Забытые пьесы 1920–1930-х годов

Зачем люди читают старые пьесы

Выпуск сборника драматических сочинений 1920-х годов в начале второго десятилетия XXI века многим должен представляться затеей по меньшей мере странной. Многим, но не всем. Автору этих строк общественные коллизии и человеческие мотивации, мысли и чувства героев этих пьес видятся не только объясняющими многие последующие события отечественной истории, но и захватывающе современными.

Книга, собравшая старые пьесы, выходит в свет вслед за нашей монографией «Рождение советских сюжетов: типология отечественной драмы 1920-х — начала 1930-х годов» (НЛО, 2008) благодаря острому интересу занимающихся Россией историков к проблематике 1920-х годов. Обсуждая книгу, они сетовали, что сами драматические тексты, на материале которых анализировалась сюжетика, практически недоступны. Именно историки увидели в сочинениях полузабытых авторов ценный источник для понимания ушедшего времени. Конечно, азы литературоведческой науки всем хорошо известны: художественное произведение не есть исторический источник, его герои — не персонажи документального исследования. И все же…

В пьесах не просто сообщались факты, даже если рассказывалось о двадцати шести бакинских комиссарах, поминалась рабочая оппозиция либо кампания по борьбе с антисемитизмом, — в них исследовались способы мышления и переживания персонажами тех или иных событий. В художественных текстах проскальзывали многие темы, на десятилетия закрытые для обсуждения в поле «чистой» истории (забастовки на заводах, бунты крестьян, дезертирство с фронтов Гражданской войны, случаи людоедства в периоды голода, свидетельства согласия с оппозиционными настроениями в партии и проч., т. е. факты, не укладывающиеся в господствующую концепцию развития историко-культурной ситуации в послеоктябрьской России), разнообразные проявления (свидетельства) нелояльности к действиям и требованиям власти, И знакомство с этим драгоценным материалом дает сегодняшнему историку возможность реконструировать «дух времени», ушедшие в прошлое человеческие типы, различные точки зрения, распространенные в 1920-х годах, и их оттенки.

Между тем непростительное легковерие и опрометчивый театроведческий снобизм способствовали тому, что несправедливо уничижительные отзывы о талантливых пьесах и поставленных по ним спектаклях[1], пользовавшихся несомненным зрительским успехом, десятилетиями перекочевывали из книги в книгу. Устоявшуюся иерархию сценических шедевров и театральных провалов начали проверять на прочность в конце 1980-х, по сути пересоздавая историю отечественного театра.

Ранее советские историки российской литературы и театра, как правило, анализировали лишь вершинные творения. Казалось, они одиноко высятся среди множества сочинений авторов полузабытых, третьестепенных. Исследователи исходили из романтической презумпции уникальности художественного произведения. Теперь, когда массив прочитанных текстов достаточно велик, можно с уверенностью сказать, что каждое из вершинных произведений имело предшественников, опиралось на сделанное другими, менее удачливыми сочинителями. Любая из известных нам пьес имела десяток, а то и больше, литературных прототекстов — сочинений схожих, написанных на близком материале, рассказывающих о тех же проблемах, типах, реакциях и поступках, — богатую историко-культурную почву. Но это, среди прочего, означает, что для тех, кто занимается российской историей, каждый отдельный текст значительно более репрезентативен, чем это представлялось.

Бум извлечения запрещенных художественных текстов из небытия конца 1980-х — начала 1990-х давно окончился, множество сочинений, в том числе и драматических, вернулось к нам и было прочитано. Но и сегодня в небрежении пребывает немало ярких произведений, а из актуальной памяти историков литературы и театра, театроведов и режиссеров по ряду причин выпали имена талантливых авторов. Количество практически неиспользуемых текстов чрезвычайно велико. Не изучена и не издана немалая часть наследия даже классических авторов, начиная от А. Н. Афиногенова и Е. Д. Зозули, заканчивая, по алфавиту, E. Л. Шварцем и В. В. Шкваркиным. Что уж говорить о ныне полузабытых А. И. Завалишине, Т. А. Майской, А. Д. Поповском, Дм. Ф. Чижевском и др.

Дело в том, что культурная история пьесы, ее репутация у современников, как правило, определяющая ее дальнейшую судьбу, зависит от двух вещей: художественной мощи (либо немощи) театра, который выводил ее в свет, и оценки печатной критики (хотя далеко не всегда ее характеристикам художественной либо историко-культурной ценности сценического феномена можно всецело доверять). Решающую роль в судьбе пьесы играет ее постановка, предъявление публике. Уверена, что без спектакля A. Я. Таирова драматург Вс. В. Вишневский не приобрел бы такой известности. Его «Оптимистической трагедии» суждено было стать классикой не столько драматургии, сколько — театра. Точно так же сделал драматургу имя нашумевший экспериментальный спектакль В. Э. Мейерхольда, осуществленный по вполне рядовой пьесе А. М. Файко «Учитель Бубус». Если бы «Турбины» не стали одним из лучших спектаклей Художественного театра, выдержавшим около 1000 представлений, кто знает, как сложилась бы дальнейшая судьба театрального писателя М. А. Булгакова.

Но пьеса начинающего драматурга редко попадала на лучшие подмостки страны, шла на менее авторитетных. Комедии B. В. Шкваркина ставились в Театре сатиры, вещи А. И. Завалишина и Дм. Ф. Чижевского — в театре МГСПС, Т. А. Майской — в Теревсате. Не на сценах МХАТа или Театра им. Евг. Вахтангова, не у В. Э. Мейерхольда или А. Я. Таирова. Тем самым шансы на признание были изначально меньше. Критики, во многих случаях нехотя признававшие, что и актерская игра превосходна, и декорации замечательны, и публика до отказа заполняет залы, вопреки всем признакам театрального успеха говорили о спектаклях по пьесам наших авторов как о «ненужных» либо даже вредных. Эти оценки на долгое время будто застыли, реакции же и оценки «неорганизованных зрителей», не выходя в публичное пространство, рассеивались в устных беседах, оставались в письмах и дневниках.

Почти все драматургические имена сборника не являются абсолютно новыми для отечественного театроведения. Пьесы, представленные в этой книге, не просто шли на театральных подмостках, но и вызывали острые споры, нередко влекущие за собой запреты спектаклей. «Россия № 2» Майской, «Константин Терехин» («Ржавчина») В. М. Киршона и А. В. Успенского, «Партбилет» Завалишина — выразительные тому примеры.

Задача сборника — вернуть эти вещи в поле актуального чтения. Тем более что многие тексты находятся в состоянии угасания, дошли до нас только в выцветшей машинописи — либо, будучи поставленными в театре, никогда не печатались и дремлют на архивных полках. Как, например, филигранный и смешной текст В. В. Шкваркина «Лира напрокат». Режиссер Э. Б. Краснянский, ставивший «Лиру» в 1920-х, спустя 40 лет писал: «К сожалению, сейчас невозможно найти эту пьесу. В театре она пропала, а у автора тоже не осталось ни одного экземпляра»[2]. Но театровед Е. Д. Уварова отыскала пьесу в фондах музея им. А. А. Бахрушина. Впервые в нашем сборнике выйдет к читателю и первая редакция «Лжи» А. Н. Афиногенова. Резко оцененная Горьким и Сталиным пьеса драматурга, рискнувшего высказаться на самые острые темы дня, появилась лишь спустя полвека после написания (в 1982 году, на страницах только что открывшегося альманаха «Современная драматургия»), но во второй, цензурированной, редакции. Ничуть не меньший, а в некоторых отношениях и больший интерес представляют пьесы малоизвестных авторов: А. И. Воиновой, А. И. Завалишина, А. Д. Поповского, И. М. Саркизова-Серазини и других.

Изучение истории пьес привело к уточнению еще одного обстоятельства. В конце 1970-х театроведы, впервые вошедшие в (полуоткрытые) архивы, узнавали, как уродовала цензура сочинения авторов крупных, с «дурной» репутацией нелояльности к советской власти: М. А. Булгакова, А. П. Платонова, М. М. Зощенко, Н. Р. Эрдмана. Но дело обстояло много интереснее. Сегодня можно с уверенностью сказать, что жестко исправляли абсолютно всех. Это объясняет суть происходящего: не годен любой живой (и уже в силу этого — уникальный, единичный) человек. Редактура выравнивала мысли и чувства, усредняя их и тем самым делая их «ничьими», т. е. не существующими нигде, кроме как в нормативных документах эпохи. Нехороши все — не только «отщепенцы» и «внутренние эмигранты», но и искренние, страстные приверженцы власти (скажем, Афиногенов или Киршон, Завалишин или А. Т. Зиновьев), и пластичные эпигоны вроде Майской, чью «Россию № 2» сняли на следующий после премьеры день. Рамки бесспорного столь узки, что в них невозможно уместиться никому, — и все торчащее, вываливающееся за края обрезалось. Индивидуальность не вписывалась в «обобщающий» контекст эпохи, в новые правила общественного действа. Субъективизм любого рода, умение размышлять и принимать самостоятельные решения подозрительны и запретны.

Внимательное рассмотрение совокупности черт и свойств, из которых формируется привлекательный для новой власти (и, наверное, единственно возможный для нее) «посредственный стиль», было задачей нашей книги о становлении советской сюжетики. С помощью текстов, представленных в данном сборнике, хотелось бы показать, насколько трудно, почти невозможно даже авторам, стремящимся согласиться с линией партии, было этот «никакой», посредственный стиль выдержать, не сорвавшись в живое чувство, острую мысль, избежать создания яркого характера.

Сохранились документы, рассказывающие о неустанной редактуре «Списка благодеяний» Ю. К. Олеши, «Дней Турбиных» и «Зойкиной квартиры» Булгакова, эрдмановского «Мандата». Но точно так же свидетельства сообщают о девяти редакциях «Партбилета» Завалишина, неоднократно перекроенной Афиногеновым «Семье Ивановых» («Лжи»), вариантах «Константина Терехина» («Ржавчины») Киршона и Успенского, существенных разночтениях между более ранним и поздним вариантами «Сочувствующего» Саркизова-Серазини, принципиальном изменении «Любови Яровой» К. А. Тренева и пр. Институт советской редактуры, появившийся в годы, когда пьесы писались сочинителями неискушенными и малограмотными, спустя десятилетие обрел устойчивость и продолжал работать. Его функции, цели при этом менялись. Если вначале имелась в виду литературная, стилистическая помощь начинающим, то позднее отыскивались и искоренялись «ошибочные тенденции».

В пьесах заявляли о себе значимые настроения общества, а осуществленные по ним спектакли (прежде всего — на столичных сценах) оказывали, в свою очередь, определенное влияние на современников. И забывчивость культуры далеко не всегда была связана с объективным фильтрующим движением времени: 1920–1930-е годы стимулировали стирание исторической памяти, за десятилетие из публичного знания уходило многое. Далеко не во всех случаях работали механизмы культуры, а не идеологической «подчистки» реальности.

Всего один пример. В 1937 году в гостинице «Москва», услышав фамилию Булгаков, к писателю подходит человек с вопросом: «А вот был когда-то такой писатель — Булгаков». — «Это я». Спрашивающий изумлен. «Но ведь вы даже не были в попутчиках! Вы были еще хуже!..»[3] В это время булгаковские «Дни Турбиных» идут на сцене МХАТа, автор не только не арестован, но и служит консультантом в Большом театре. Но так как имя его исчезло со страниц печати, этого вполне довольно: физическая жизнь не мешает общественной смерти.

Если бы не цензурно-идеологическое вмешательство, какой театр мог бы возникнуть в России 1920-х годов! И этот театр опирался бы прежде всего на комедии — Булгакова и Завалишина, Зощенко, А. А. Копкова, Эрдмана, В течение всего нескольких лет мог бы появиться театр Шкваркина — драматургом были написаны пять блестящих пьес. Но спектакли Театра сатиры критикой приняты не были. Автору ставили в вину то же, что и Булгакову (у которого к 1929 году также было пять пьес): легкомысленный смех, ничтожность тем и «пошлость» в их решении и, несколько неожиданно, — идеологическую вредоносность.

Первоначальный принцип отбора пьес в книгу был прост: наиболее яркие из наименее известных. Не менее значимым критерием стал личный читательский интерес составителя: в сборник включены пьесы, которые чем-то поразили — неожиданным и остросовременным поворотом проблемы, небывалым героем, юмором. Живые пьесы.

Хотелось показать и разноголосие авторских индивидуальностей, и разнообразие жанров: от мелодрамы до сатирической комедии, от водевиля до политической драмы, от пьесы психологической до «конструктивной» (позже их называли производственными), — те сочинения, в которых проговаривались ключевые проблемы времени. И, конечно, дать широкий тематический спектр: представить мир деревни и города, рабочие конфликты и интеллигентские вопросы, проблемы стариков и детей, любви и смерти. Увидеть тревоги и опасности общества в целом — и радости и беды отдельного, частного человека.

Самая важная задача книги — дать читателю пищу для размышлений, понимания пружин отечественной истории, помочь ощутить движение времени. Чуть больше одного десятилетия (пьесы обнимают промежуток с 1922 года по середину 1933 года) — но как изменилось все, начиная с проблематики произведений и ключевых персонажей и заканчивая запечатленным в ремарках бытом, лексикой, способом шутить, наконец. Двенадцать пьес за двенадцать лет шаг за шагом показывали, как менялась страна.

Но по техническим издательским соображениям (двенадцать пьес должны были дать книгу объемом свыше 1200 страниц) пришлось снять три поздних текста: «Интеллигенты» И. Пименова, «Нейтралитет» А. Зиновьева и «На буксир!» А. Воиновой. Это сделало наглядность ежегодных изменений менее очевидной, так как несколько важных этапов было пропущено. Каждая пьеса, вводя определенные темы года и специфических героев, наглядно демонстрировала трансформации, идущие в стране, и их, как теперь очевидно, их невероятную скорость. Путь от сентиментальной, но человечной «России № 2» (1922) к ходячим лозунгам, воплощающим «классовую борьбу», в пьесе А. Воиновой «На буксир!» (1930) и по сию пору недооцененному сочинению А. Афиногенова «Ложь» (1933) был пройден всего за десятилетие. Первая пьеса сборника — и финальная рассказывают о разных обществах.

Разительны перемены, произошедшие с персонажами интеллигентского толка. И. Пименов («Интеллигенты», 1926) еще пишет добродушно-лояльных профессоров, готовых работать на благо новой России и понимающих, что эмиграция не самый лучший исход. И хотя герои этого типа видят демагогию и насилие власти, протестуют против них, все же они не теряют надежд на то, что жизнь вот-вот начнет меняться к лучшему. Но уже в «Нейтралитете» Зиновьева (1930) специалистов-инженеров и профессуру судят как безусловных врагов, припоминая им и прежние политические симпатии (к кадетам), и то, чем они занимались до 1917 года, вынуждая либо немедленно заявить о приверженности к коммунистическим идеям, либо…

Кто же рекрутировался в 1920-е годы в театральные сочинители?

Задолго до окончания Гражданской войны власти всерьез озабочены проблемой нового репертуара, поиском («призывом») драматургов, созданием нужных пьес. Важность задачи подчеркивает специальное постановление о том, чтобы «драматической литературе, предназначенной для рабоче-крестьянского театра <…> отводилась в системе государственного издательства первая очередь наравне с агитационной литературой», а кроме того, были приняты меры к созданию нового репертуара: необходимо «как-то разбудить творчество самих рабочих и крестьянских масс, вызвать к жизни новых драматургов и авторов»[4].

Можно предположить, что инициатива сверху мало что дала бы, если бы не совпала со стремлением тысяч людей описать пережитое. Потрясения революций и войн пытаются выразить на бумаге тысячи людей. В городах уже с 1918 года организовываются районные, а с марта 1919-го — центральные теастудии. И вспухающая, как на дрожжах, покрывшая, без преувеличения, всю страну сеть крестьянских, красноармейских, в городах — рабочих самодеятельных театральных кружков вбирает в себя множество столь же самодеятельных сочинений. Семантика слова «самодеятельный» предельно точна: «сам» и «деяние», индивидуальность соединена со словесной энергией выражения. Эти выражения по большей части неуклюжи и в массе своей беспомощны, но среди них заметны и первые попытки освоить и выразить новый жизненный материал. Это безбрежное море рассеянных в пространстве сценариев (лишь часть которых, по-видимому, была записанной) создает ту словесную массу, ту питательную почву, из которой начинают пробиваться ростки полупрофессиональной, а затем и профессиональной драматургии.

Если просмотреть подряд несколько театральных журналов начала двадцатых, хорошо видно, как и из чего начинает строиться новая, актуальная драматургия.

«Рабочий зритель» уверен:

«…К созданию современного репертуара <…> — путь один. Новых рабочих литераторов, режиссеров <…> надо брать от станка, с фабрик и заводов, от дымных и чадных корпусов, оттуда, где куется коммунистическое общество. И только тогда, когда наши театральные лаборатории будут переполнены литераторами с мозолистыми руками, литераторами-самородками, которые варятся постоянно в заводских котлах, которые знают быт рабочего, мы приблизим репертуар театров к массам»[5].

Организовывается движение рабкоров, пишущих о театре, для них создаются кружки, проводятся обсуждения пьес и спектаклей и пр.

Рабкор М. А-й недоволен:

«Современная театральная литература дает рабочим очень мало ценного и интересного. Это <…> объясняется тем, что театральные писатели в большинстве своем — люди, плохо знающие пролетарскую среду, происходящие из буржуазной среды»[6].

«За работу над созданием репертуара рабочих театров взялись рабкоровские и литературно-бытовые кружки на предприятиях»[7]. Заголовок сообщает: «Сами пишем пьесы».

И уже в следующем номере журнала С. Городецкий радуется: рабочий Абрамов написал мелодраму «Герои прошлого» и «автору удалось пропитать пьесу здоровым чувством классового гнета»[8]. Дальше подобные сообщения идут одно за другим: Ив. Потемкин рассказывает о пьесе «Аристократы» «из эпохи 1905 года», написанной членом клуба Октябрьской революции Главвоенпрома Г. В. Устиновым: «Пьеса набросана в сильных тонах, представлено все омерзение аристократии того времени»[9]. Либо: «Драмкружок наш существует около 3-х лет. <…> Начали работу с готовых пьес. <…> Теперь пишем пьесы коллективно к каждому дню революционного праздника. <…> Недавно ставили пьесу, посвященную Доброхиму „Их карта будет бита“ — в 26 эпизодах»[10].

Среди документов недавно вошедшего в открытое пользование фонда ГД. Деева-Хомяковского[11] сохранен список членов и кандидатов в члены Всероссийского Общества крестьянских писателей за 1927 год. Этот перечень поражает. География пишущих в самом деле охватывает всю страну. Сибирь и Белоруссия, рабочие и студенческие общежития, железнодорожные полустанки и хутора, Страстной бульвар и Большая Ордынка, Марьина Роща и общежитие МГУ, школа курсантов и землеустроительный техникум, Камергерский переулок и город Зиновьевск, лесничество Егорьевского уезда Московской губернии и самаркандский Наркомпрос, техникум трактористов и далекие деревни… Одержимые литературой, сочинительством авторы живут повсюду. Общим числом одних только крестьянских писателей, если верить документу, насчитывается к 1927 году 554.

Большинство из них канет в Лету, а у тех, кто останется и будет известен сегодня по крайней мере одной пьесой (рассказом, стихотворением), с уверенностью можно утверждать, было написано десятикратно больше.

Итак, новые авторы активно рекрутируются из рабочих и крестьян. Кажется, что им должны принадлежать и самые популярные драматические сочинения. Но тут нас ждет новый поворот, обычно проскакиваемый в учебниках и книгах о ранней советской драматургии. При внимательном чтении журнальных статей тех лет обращают на себя внимание любопытные проговорки. Скажем, при журнале «Рабочий зритель» организовывается кружок рабкоров (и их отклики на спектакли и околотеатральные события немедленно начинают появляться на страницах издания). Можно, например, прочесть статью А. Б-на «Как помочь начинающему драматургу»[12]. Но тут же сообщается о распространенном явлении в «рабочей» критике: «Здесь часто под маркой рабочего скрываются люди, кончившие два факультета»[13].

Насколько можно судить (статистики и убедительных цифровых выкладок пока нет), в драматургию пришли отнюдь не выходцы из народа, а, скорее, образованное сословие, люди из интеллигентных семей. С не меньшей уверенностью можно утверждать, что нельзя безоговорочно полагаться на автобиографии[14]. Писавшиеся в годы переломов и переходов власти от одного к другому бесчисленные анкеты, опросные листы, автобиографии и пр. могли повлечь за собой действия властей. И многие, осознанно либо нет, «убирали» из документов одни факты собственной жизни, акцентировали другие. В бесчисленных анкетах факты «неудобного» происхождения и информация о высшем образовании могли скрываться (так, упорный слух о дворянстве «революционного братишки» Вс. Вишневского не подтвержден документально, но и не опровергнут по сию пору). Не случайно в булгаковских «Записках покойника» издатель Рудольфи на вопрос, где учился автор романа «Черный снег» Максудов, получает ответ: «Я окончил церковно-приходскую школу». Далее следует авторский комментарий: «Дело в том, что я окончил в университете два факультета и скрывал это».

Активный партиец Завалишин, в биографии которого традиционно указывались лишь вехи общественно-политической карьеры, т. е. по умолчанию полагалось, что драматург был самородком из низов, на самом деле учился в университете им. A. Л. Шанявского. Точно так же разыскания фактов реальной биографии Чижевского (всплывающего в книгах и учебниках по истории драматургии с единственной устойчивой характеристикой «бригадного комиссара», фиксирующей как основное качество лояльность литератора советской власти) убедительно показали, что всю жизнь он не прекращал самообразования (в частности, сдал экстерном экзамены за несколько классов гимназии). В одной из автобиографий драматург вспоминал: «Усидчиво корпел над Ницше, Штирнером, Толстым, евангелием и даже библией. Перешел потом на философию, историю культур и лекции по филологии и астрономии»[15]. Об определенном образовательном цензе Чижевского свидетельствуют и его поздние драматические сочинения (например, комедия «Сусанна Борисовна»), и владение правилами эпистолярного этикета, и его выступления: на Диспуте о задачах литературы и драматургии, на заседании ГАХН, на Всемирном театральном конгрессе в Париже и т. д.

В начале 1920-х на сценах театров, а до этого в литчастях, встретились драматурги разных поколений, биографий, судеб. Недавние красные конники и революционные матросы — с авторами, имевшими за плечами порой не одно, а два университетских образования, Высшие женские курсы и пр. Одному автору (как это было с Майской) приходится то и дело удалять французские фразы, которыми, как в толстовской прозе, заполнены страницы пьесы (в особенности забавное впечатление производят французские диалоги в сочинении, предназначенном для клубной сцены). Перед другими стоят иные трудности: вчерашние полуграмотные, далекие от книжности люди, обуреваемые жаждой продолжить драку за социальную справедливость, теперь переплавляют мысли, чувства, бурлящие впечатления в косноязычные реплики персонажей. Хотя и среди них с течением времени выделяются сочинители с бесспорным литературным дарованием, быстро овладевающие (традиционной) техникой драматургического письма. В первое послереволюционное десятилетие они активно формируют общественно востребованную часть реального театрального репертуара. Но время агиток быстро кончается, и к середине 1920-х годов они покидают подмостки профессиональных театров, откатываясь на периферию, в красноармейские, колхозные, рабочие кружки, на клубные сцены и пр.

По истечении десятилетий можно утверждать, что призыв рабочих «от станка» и крестьян «от сохи» себя не оправдал, и вещи, вошедшие в реальный репертуар отечественного театра 1920-х — начала 1930-х годов и в нем удержавшиеся, были созданы людьми образованными. Волна дилетантов отхлынула, сценические подмостки заняли профессионалы.

К концу 1920-х «общее количество авторов (вместе с композиторами) <…> составляет свыше 2000 человек». Но цифры заработков сообщают, кого из них можно считать профессионалом, а кого — нет.

«Из них 1900 зарабатывают менее 600 руб. в год. Это отдельные, случайные или начинающие авторы. По отдельным авторам картина такова:

Афиногенов за 9 мес. [19]30 г. заработал 35 000, за [19]31 г. 74 тыс.;

Киршон — за 9 мес. [19]30 г. — 110 000. за [19]31 г. — 72 000 р. …»[16]

Цифра заработков — неоспоримое свидетельство реальной зрительской поддержки драматурга, интереса к его сочинению. Как писал искушенный и трезво мыслящий сочинитель тех лет:

«Опытным драматургам известно, что для того, чтобы определить, имеет ли их пьеса успех у публики или нет, не следует приставать к знакомым с расспросами, хороша ли их пьеса, или читать рецензии. Есть более простой путь: нужно отправиться в кассу и спросить, каков сбор»[17].

Среди авторов сборника — выходцы из дворянских и купеческих семей, торговцы и крестьяне. Но важнее, что практически у всех за плечами было гуманитарное образование, чаще всего — тот или иной университет. Литературные, театральные, художественные контакты, знакомства, равно как и личные дружеские связи тех, кто пришел в драматургию в 1920-е годы, были обширны. Все они не только ходили в театр, смотрели спектакли Малого и Художественного, но и встречались, дружили, спрашивали совета у старейшин русского искусства, самых значительных фигур того времени: В. В. Стасова, А. И. Сумбатова-Южина, М. Н. Ермоловой, А. А. Яблочкиной, Вл. И. Немировича-Данченко, В. Э. Мейерхольда, Максимилиана Волошина, Андрея Белого, Г. И. Чулкова, В. А. Гиляровского, И. А. Новикова, Л. Я. Гуревич, П. Н. Сакулина и др.

К сожалению, кроме авторов, вошедших в так называемую обойму признанных лидеров драматургии (скажем, Афиногенова либо Киршона, о которых написаны десятки статей и книг), даже о таком ярком театральном писателе, каким бесспорно был Шкваркин, и сегодня известно недостаточно. Сведения о большинстве драматургов, чьи пьесы вошли в книгу, пришлось собирать по крупицам.

Рассказывая биографии авторов пьес, вошедших в книгу, мы не придерживались одного и того же канона (что было бы и невозможно), а стремились лишь очертить абрис человеческих и творческих судеб с той прихотливостью и порой крутыми поворотами, с какими они складывались. До определенного момента (примерно 1927 года) пестрое племя театральных сочинителей могло следовать собственным художественным пристрастиям, существовала возможность выбора: можно было стать членом «Кузницы», а можно — вступить в Союз крестьянских (или пролетарских) писателей, можно — в МОДПиК либо, вообще никуда не вступая, оставаться вольным литератором. Еще жили (доживали) частные издательства, собирались домашние литературно-художественные салоны, вспыхивали публичные диспуты по поводу спектаклей и книг.

Российская культурная традиция продолжалась в творчестве драматургов нового времени, тем более что многие из них начинали литературную деятельность до революции. Так, Воиновой в 1917 году — 40 лет, Майской — 36, Чижевскому — 32. Тем выразительнее эволюция их драматургического творчества, избираемых тем и способов их решения.

В «Акулине Петровой» Воиновой (1925) дети пока остаются детьми: тоскуют по материнской ласке, страдают, когда родители ссорятся. Спустя всего несколько лет в пьесе того же автора «На буксир!» подросток разговаривает с отцом как начальник с подчиненным: мальчик — пионер, а отец — «несознательный» рабочий. Еще более резки изменения в сочинениях Майской, от ранних пьес, шедших на сценах обеих столиц, Москвы и Санкт-Петербурга, до уверенно идеологических советских комедий конца 1920-х годов. Сочинители — кто цинически-осознанно, а кто-то и органически-переимчиво, повинуясь меняющемуся времени, писали новые конфликты и новых героев. Сегодняшний читатель может оценить поразительную трансформацию писательского сознания, стремительно совершавшуюся в десятилетие 1920-х.

«Может быть, никогда еще не было в русской театральной истории момента, когда бы проблема репертуара имела большую остроту, грозность, как именно сейчас, — писал Н. Е. Эфрос, размышляя об историко-культурной ситуации России. — Главная причина такой обостренности — не политическая, как иные думают, таится не в „давлениях“ или в подсказах политического такта и политической приспособляемости. Главная причина — психологического порядка, заключена в душе и современного „потребителя“ театрального искусства, и его „производителя“.

Даже наиболее отгораживающийся от революции, думающий, что его душевная сердцевина, его психика не захвачены революционными вихрями, не потрясены в великом сдвиге, — только еще не осознал, не дал себе отчета, как многое и как значительно изменилось в его душевном мире, до самых укромных уголков этого мира. Перестроилась психическая подпочва, изменились острота восприятия, тон чувств, реакция на впечатление. Если не сознательно, то подсознательно переоценены многие ценности, может быть, — самые крупные.

Пускай даже переоценка в разных душах шла в разных направлениях, но она шла всюду, и следы этого пролегают глубоко. Все стали иные»[18].

Подобное понимание культурных последствий революционного переустройства, предлагая более высокую точку зрения, отвергало черно-белую схематику. Но новых авторов, способных выразить сущность совершающихся перемен, почти не было. В массе своей ранние пьесы говорили о героизме и ужасе насилия, через который пришлось пройти людям. Во многих воспевалась революционная романтика, утверждался позитивный пафос потрясений (не во всех, конечно, — были и предостерегающий, страшный «Хлам» Е. Д. Зозули, и «Обезьяны идут» Л. H. Лунца). «Я перечитал несколько десятков пьес, описывающих наш современный быт и написанных коммунистами, — сообщал Луначарский. — Порою это довольно ярко, но это очень утомительно, прямо-таки невозможно на сцене. Описание зверств белогвардейцев, воспоминания о <…> жандармских насилиях <…> но ведь все это мы имеем в жизни. Лучше совсем не трогать политики, чем заставлять с подмостков произносить речи против террора или, как в „Ткачах“, изображать в мрачных красках голод в нашей голодной стране…»[19]

Уже в 1919 году Горьким был инициирован и проведен конкурс драматургических произведений. Неожиданно Горький заявляет, что нужны не исполненные революционного пафоса драмы либо героические трагедии, а мелодрамы. Пусть и нового типа, но все же мелодрама — жанр, подразумевающий близость частным событиям человеческой жизни, как правило, и определенную сентиментальность. Интуиция и опыт подсказывают писателю, что люди тоскуют по человеческим чувствам, убитому, испепеленному быту, мелочам повседневности, из которых и ткется жизнь.

Пьеса, открывающая сборник, «Россия № 2» Майской, и есть одна из этих мелодрам. Ее фабулу создают почти водевильные перипетии влюбленных: девушки «из хорошей семьи» Елены (Лолот) Аргугинской и молодого дворянина Георгия Алмазова. Недавние члены правительства, белые генералы и помещики в «парижских сценах» пьесы обрисованы автором почти как лубочные персонажи (что не отменяет порой завидной меткости характеристик, выдаваемых ими большевикам). Но звучали и темы жестокого возмездия, одобрения действий Ленина как вожделенной «сильной руки», о стране и земле говорилось как об источнике несметных богатств, в том числе — будущих состояний тех, кто сумеет в итоге взять власть. На последних страницах появлялся и крестьянин, знающий цену человеческому труду, профессиональным знаниям, а о большевистских лозунгах, созидательных способностях и пристрастии к «пению хором» отзывающийся весьма скептично. (Самих же большевиков либо рабочих в «России № 2» вовсе не было.) Но в сюжетной обертке простодушной любовной истории существовали эпизоды, в которых верхи русской эмиграции обсуждали вероятность возвращения в Россию и возможные условия сотрудничества с большевиками (обращает на себя внимание и то, что речь брата главной героини, Николая Аргутинского, изобилует русскими пословицами, что свидетельствует о безусловной его «русскости» и, по утвердившейся формуле, «близости к народу»). Этот периферийный сюжет, будто спрятанный, как в матрешке, в общую сентиментальную фабулу соединения влюбленных, испугал настолько, что пьесу сняли после первого же представления. Мысль о том, что и эмигранты могут оставаться любящими родину людьми, представлялась возмутительной и безусловно вредной.

В центре еще одной мелодраматической истории, «Акулины Петровой» Воиновой, характер русской женщины на фоне глубоких изменений в строе традиционной семьи. Мотив страстной женской любви, выписанной художественно убедительно, дан в сплетении с проблемой веры и безверия (Акулина — верующая крестьянка, ее муж — партиец). Некоторые монологи и сцены пьесы вызывают ассоциации с характерами классической русской литературы (в частности, лесковской «Леди Макбет Мценского уезда» — те же цельность натуры, накал чувств, сила страсти). Но на обочине сюжета выписаны еще и судьбы детей, хотя не слишком понимающих, что происходит в мире взрослых, но мало-помалу усваивающих формирующуюся новую мораль.

Но все же массовый поток новых сочинений составили не мелодрамы. Вначале во множестве на подмостки хлынули исторические драмы (что, по-видимому, было связано с тем, что стало возможным писать на ранее запретные темы). С окончанием Гражданской войны и оживлением не только экономической, но и общественной жизни стали сочинять комедии.

Комедия Саркизова-Серазини «Сочувствующий» переносит читателя в забытое богом и властями глухое местечко. В гротесковой сатире пьесы, кажется, слышны интонации Салтыкова-Щедрина. Драматург создает маски диковинных и страшноватых персонажей, но это и легко узнаваемые типы героев, описанных еще Островским и Гоголем: чадолюбивые матери, энергично сватающие дочерей выгодному жениху; сластолюбивые стареющие провинциальные Мессалины; привычно и безудержно ворующие чиновники; мир, закуклившийся вокруг тотальной сплетни и склоки, питающийся подглядыванием и подслушиванием. По сути, перед нами (с поправкой на обстоятельства нового времени и уступающее гоголевскому авторское дарование) драматические «Мертвые души». Не случайно фамилия одного из героев — Трупоедов. Говорящие фамилии суетящихся человекоподобных оболочек, напрочь лишенных собственно человеческого, представляют списочный состав этой большой мертвецкой, затерянной на окраине России.

Начало нэпа (1922 год) принесет расцвет бытовой комедии, комедии нравов. Примерно так же, как в конце 1990-х — начале 2000-х появились романы о бандитах и банкирах, олигархах, жизни на Рублевке и гламурных девушках, в 1920-х рассказывали об авантюристах и дамах полусвета, директорах трестов и сахариновых королях и просто самых заметных лицах времени. Так, «вся Москва» в 1925 году увлеченно обсуждала «Воздушный пирог» Б. С. Ромашова, в прототипах персонажей которого легко узнавались яркие фигуры Лили и Осипа Брик (по самоаттестации героев — «накипь»), в завалишинском «Партбилете» угадывался Луначарский (надо сказать, бывший одним из наиболее часто встречавшихся реальных персонажей, вышучиваемый порой любовно, но иногда и довольно ядовито), часто появлялся Маяковский и пр.

Театральные журналы 1923/24 годов упоминают «Сиволапинскую комедию» Чижевского, пьесы опытных авторов П. С. Романова («Землетрясение») и Тренева («Жена»), свежесочиненные «Озеро Люль» Файко и «Шелковые чулки» Зиновьева, уже появляются имена Ромашова и Афиногенова, чуть позже на сцены выйдут булгаковская «Зойкина квартира», комедии Шкваркина, эрдмановский «Мандат», «Сочувствующий» Саркизова-Серазини и «Товарищ Цацкин и Ко» Поповского.

Возможно, «Товарищ Цацкин и Ко» стал драматургической репликой раннему рассказу Арк. Аверченко «Господин Цацкин». Он еще вынырнет, этот неунывающий герой, с легкостью меняющий обличья, веселый прохвост, жулик невысокого полета, находящий в приключениях не столько наживу, сколько адреналин, кипение жизни, — и в Аметистове булгаковской «Зойкиной квартиры», и в Саше Быстром в водевиле Шкваркина «Лира напрокат», и во множестве других плутов нового времени. (Тема взаимовлияния прозы и драмы 1920-х годов, смысловые переклички рассказов Зощенко, Булгакова, А. Н. Толстого с проблематикой, персонажами и темами дня в ранней отечественной драматургии — увлекательна и малоисследованна.)

В эти годы на сценах страны вообще много смеялись. Вышучиванию подвергалось все и вся: высокие чиновные и партийные персоны, отношение к советской власти и ее новым институциям — съездам, заседаниям Совнаркома, декретам. Острые и смешные реплики героев, иронизирующих над лозунгами дня, были неотъемлемой принадлежностью не только «чистых» комедий, они могли появиться в любой пьесе. Голос народа, с его трезвым и нередко ироническим отношением к «историческим» событиям и центральным властным персонажам, их действиям и речам, звучал в лучших драматических сочинениях 1920-х.

Успех имели комедии, дающие драгоценную возможность ощутить перестраиваемую жизнь через быт, повседневность, не заслоняемую дежурным пафосом, с сильным комическим элементом. «В юморе „мнение“ перестает быть мнимым, недействительным, ненастоящим <…> взглядом на вещи, каким оно представляется сознанию <…> омассовленному, а, напротив, выступает единственно живой, единственно реальной и убедительной формой собственного (самостоятельного) постижения жизни человеком… Юмор дифференцирует, выделяет „Я“ из всех…»[20] — много позже сформулирует Л. E. Пинский в своей замечательной работе «Магистральный сюжет».

Из острых и смешных шуток героев в пьесах 1920-х годов вырисовывается образ «другого народа», не столько безусловно энтузиастического, сколько лукавого, трезво оценивающего поступки властей, способного предвидеть развитие событий и упорно помнящего о своем интересе. Юмор, шутка — проявления личностные, индивидуальные. «Жизнь пропущена в юморе через „личное усмотрение“, центробежно („эксцентрично“) уклоняясь от обычных норм поведения, от стереотипно обезличенных представлений»[21]. Герои Шкваркина и Поповского, Саркизова-Серазини и Чижевского шутили, смеялись, иронизировали, сохраняя и подчеркивая искренность и умение восхищаться чем-либо всерьез.

«Сегодняшний день был принят как день, имеющий под собой прочную бытовую основу. Отсюда возникло устремление не только к комедии, но и к сатире…»[22] — писал Ю. Р. Соболев. Критик не успел почувствовать, что время сатиры стремительно уходит. Две комедии, писавшиеся в 1927 году, «Лира напрокат» Шкваркина и «Сусанна Борисовна» Чижевского, стали, кажется, последними, в которых герои еще могли позволить себе вышучивать происходящее.

В «Лире напрокат» простодушный монтер Митя, сочинив пьесу, попадает в мир театра. Быт и нравы волшебников сцены его поражают. Драматург будто предвосхищает темы и «ходы» будущих булгаковских «Записок покойника», хотя и пишет пьесу в сугубо комедийном ключе: тут и наивное вероломство актеров, готовых безудержно льстить и кривить душой ради новой роли, и их попытки уклониться от «идеологических» докладов. Но организует фабулу вещи попытка Мити сменить специальность, которой он виртуозно владеет, на профессию драматурга. Шкваркин недвусмысленно высмеивает кампанию выдвиженцев «от станка», с легкостью готовых вступить на стезю творчества (на что незамедлительно обижается газетный рецензент). В финале герой возвращается к работе монтера, изобретательно и вдохновенно освещая не только сцену, на которой будут играться не его пьесы, но и людские пороки, материализуя метафору внесения света во тьму.

Выразительна и характерна фабула комедии Чижевского «Сусанна Борисовна», в которой героиня «из бывших», задавшись целью устроить свою жизнь привычным женским способом, т. е. выйдя замуж, без труда добивается цели. Сусанна, красивая, манкая женщина из «прежней жизни», с легкостью обольщает простодушного коммуниста Мужичкова, демонстрируя свое безусловное, в том числе и интеллектуальное, превосходство. Неожиданным становится другое: Мужичков, получив Сусанну, вдруг осознает, что его жизнь засверкала красками, обрела смысл и полноту проживания, и вовсе не желает отказываться от жены-мещанки. До «Сусанны Борисовны» Чижевский сочинил пьесу «Любовь», где любовная тема решалась в трагическом ключе. Та же тема, разработанная комедийно, легла в основу сюжета «Сусанны Борисовны». «Любовь» предварял эпиграф из Ленина:

«Если народ, который победил, культурнее народа побежденного, то он навязывает ему свою культуру, а если наоборот, то бывает так, что побежденный свою культуру навязывает завоевателю. Не вышло ли нечто подобное в столице РСФСР?..»[23]

Женщина встает в общий ряд врагов социалистического дела (кулак, нэпман — и женщина), тех, кто обладает (владеет) феноменами драгоценной приватности: «земли», «дела», любви. Образ женщины-дьявола, искусительницы, которой подвластны все, от которой не защитит ни высокая должность, ни даже «заклятие» партбилетом, нередок в драмах 1920-х годов. Вытесняемые из жизни любовные чувства мстят за себя и подчиняют любого. Примеры женских побед над легкомысленными, пусть и партийными, героями можно продолжать бесконечно.

Отвергая мир чувств, герои пьес оказываются в однокрасочном и сухом пейзаже. Течет монотонная, монохромная жизнь. Эмоциональной доминантой времени, его цветом становится серый. Серость времени видят самые разные герои. Тоскует героиня пьесы Чижевского «Сусанна Борисовна»: «Все работают, и все так буднично, серо… и люди серые, и все серое. А по вечерам на главных даже улицах в одиннадцать часов все уже замирает…» Ее подруга (в пикировке с соседом-коммунистом) иронизирует: «Ваш председатель почти всей России заявил, что белая кость должна почернеть, а черная — побелеть. А в общем — все должны посереть». «Отсталым» героиням вторит и старый большевик Сорокин (из «Партбилета» Завалишина): «…в серых буднях мы не чувствуем величия эпохи. И я первый грешник в этом… Раньше чувствовал, а вот сейчас… Бесконечный конвейер мелькающих перед глазами вещей, людей. Притом окрашенных в единый серый цвет…» Согласен с ними и персонаж из пьесы «Константин Терехин» («Ржавчина») Киршона и Успенского, поэт Лёнов: «Время теперь такое настало. Слякоть. Серая хмарь. Подлое время. Мелкое. Бездарь. Тощища. Сердце — будто пыльная тряпка».

Меняются настроения героев, с исчезновением шуток, смеха будто сереет, покрываясь пылью, драматический пейзаж.

«Константин Терехин» («Ржавчина») пишется в 1926 году, и споры героев ведутся по поводу ключевых общественных столкновений. Наступление «ржавого» (т. е. гнилого, недоброкачественного) времени идеологической «порчи» страны объяснялось резкой сменой внутреннего политического курса России — объявленным в 1922 году нэпом, уже к середине 1920-х принесшим плоды. Власть выдвигает экономические цели: разворачивать производство, учиться у буржуазных «спецов», экономить копейку. Смена задач многих сбивает с толку. Бывшие боевые командиры Гражданской, родом из крестьян либо рабочих, вынужденные превратиться в студентов, не готовы к новым задачам. Недавние лихие конники должны производить товары, считать, торговать — начинать новую жизнь. Многими это было воспринято как предательство революции, к тому же далеко не всем учеба, требовавшая иных личностных качеств, оказалась по силам.

Центральные герои «Ржавчины» — студенты (среди которых и прежний подпольщик, боевой командир, а ныне — развращенный властью комсомольский вожак Константин Терехин), «богемные» поэты персонаж, казалось бы, второстепенный — нэпман Панфилов. Но именно ему и отданы и самые выразительные монологи, и обоснование темы вещи:

«Все сейчас подлецы. В каждом подлец сидит <…> Вот, говорят мне, конец тебе, нэпману, — социализм идет. Нет, товарищи, подлость не позволит — в каждом человеке сидит. Вот на эту подлость надеюсь. Заметьте, тянет подлость каждого человека порознь, и у каждого своя. Один — на руку нечист, а другой — картишками увлекается, третий — до баб охоч, четвертый — заелся, а вместе на всех — ржавчина. <…> Вы, дорогие товарищи коммунисты, в социализм верите, а я в ржавчину верю. Вот!»

В 1927 году нэп доживал последние месяцы, свобода частного предпринимательства, вызвавшая к жизни инициативность, предприимчивость, властями уже рассматривалась как опасная. Спектакли по пьесе неизменно вызывали острые зрительские дискуссии, и пьеса вскоре была запрещена.

«Партбилет» Завалишина, задуманный как сатирическая комедия, попадает в месяцы резкого сужения пространства для свободного высказывания, когда Сталиным начата кампания по уничтожению когорты «ленинской гвардии», сопровождавшаяся ее общественной компрометацией. Центральный герой пьесы, старый большевик Сорокин, прошедший каторгу и ссылку, теперь занимает пост главы треста. Приверженец Запада, Сорокин уверен, что без иностранной помощи России не организовать собственную промышленность, настаивает на использовании заграничного сырья для фабрик и берет на работу «буржуазных спецов». Кроме того, еще и устраивает в доме салон, покровительствуя молодым музыкантам и поэтам. Но по прочтении пьесы в памяти остаются реплики и монологи не столько высокого партийца, сколько его соседа по коммунальной квартире, трагикомического Шайкина, да уморительно смешной диалог райкомовского сторожа и «кульера», затрагивающий актуальные темы (от способа похорон высокопоставленных лиц до особенностей учрежденческих сокращений). Дар комедиографа безусловен у Завалишина.

Несколько раз переписывается, меняя акценты и выводы, один из кульминационных эпизодов в пьесе — сцена производственного собрания. Намеренные бастовать рабочие (успокоить которых на фабрику приезжает партиец Глухарь) то обвиняют, с подачи Глухаря, в дезорганизации производства председателя треста Сорокина, то, напротив, принимают его сторону. Эти смысловые качели ключевого эпизода пьесы наглядно демонстрируют внутрипартийные споры конца 1920-х — начала 1930-х, выплеснувшиеся на заводы и фабрики, к рядовым коммунистам.

Завалишин рассказывал, что существовало девять вариантов текста. Они сменяли друг друга, отражая существенные изменения идеологической линии партии, происходившие в месяцы, когда Сталин освобождался от авторитетных партийцев, помнящих многое о начале его политической карьеры и не питающих к нему особого пиетета, — «старой гвардии» большевиков. Дневниковые записи Дм. Н. Орлова, сыгравшего Шайкина в спектакле Театра Революции, сообщают о специфическом (и, по-видимому, характерном для того времени) режиме работы труппы: утром идут репетиции «Партбилета», вечером в театре проходит партчистка[24]. Так продолжается до воскресенья, когда и репетиции, и чистка прерываются, чтобы в понедельник продолжилось и то и другое.

В окончательном варианте замученной поправками пьесы Сорокин из старого большевика превратился в «бывшего эсера», рабочее собрание, в первом варианте принимавшее сторону Сорокина, в позднем — его резко осуждало, да и сама пьеса из комедии трансформировалась в драму. И лишь яркий периферийный персонаж, сосед Сорокина по квартире, полуграмотный мемуарист Шайкин, остался тем же выпавшим из времени человеком, произносящим свои поразительные, вызывающие в памяти хармсовские комические ужасы монологи. «Пьесу не могут спасти <….> сатирические поползновения автора. Шайкин <…> дан Орловым в плане зощенковских героев. А ведь эта чудаковатая фигура является положительной», — замечает критик о «Партбилете»[25]. Простодушный пересмешник советской эпохи стал настоящим художественным открытием драматурга.

Инвалид Гражданской войны, психически не совсем здоровый жилец коммунальной квартиры, соседствующий с Сорокиным, проходит через всю пьесу, и ее самые яркие эпизоды связаны не столько с партийными спорами и производственными баталиями, сколько с «выходами» Шайкина да поразительно смешным (что не отменяет серьезности обсуждаемых героями тем) диалогом «кульера» и «партейного» сторожа[26]. Неписаная, но оттого ничуть не менее устойчивая иерархичность советской пьесы, где коммунист и председатель треста заведомо важнее чудаковатого пенсионера либо курьера, исподволь нарушается Завалишиным, демонстрирующим наблюдательность, чуткое ухо, «поставленный» глаз.

«Прочная бытовая основа» оказалась не такой уж прочной. Пьеса Завалишина проходит горнило бесконечных обсуждений и дискуссий, несколько утрачивая цельность в результате редактуры. Образ инвалида Шайкина, яркого шута нового времени, остается почти не замеченным критикой. Пародия, изгоняемая из актуальной отечественной литературы как самостоятельный жанр, строящаяся на иронии, т. е. сильнейшем субъективистском приеме, отыскивает себе место во второстепенных персонажах. Ко второй половине 1920-х годов все усложняются фигуры периферии, смысл произведения смещается к окраине сюжета (в частности, именно там расцветают яркие комические персонажи, старинные шуты нового времени).

Литераторы старательно выстраивают центральный сюжет, сверяя его с линией партии, с идеологическими веяниями, строго следя за ключевыми героями, а на обочине драматического сюжета расцветает неискаженная реальность, в шутках и спорах второстепенных персонажей в пьесы прорываются важные мысли. Именно периферия драмы давала представление о том, о чем на самом деле думают люди, что их радует и мучает, как относятся они к властям и их решениям.

Итак, в книге собраны пьесы, писавшиеся с 1922 по 1933 год на актуальные, даже злободневные темы. В рецензиях на ставившиеся по ним спектакли хорошо ощутима смена общественного ландшафта — и ключевых акторов в России.

Чем ближе к 1930-м, тем активнее драматургическое пространство заполняют коммунисты. Теперь им принадлежат главенствующие позиции, они организуют сюжет; возглавляют сцены (непременных) массовых рабочих собраний. Крестьяне же рисуются как слепая и косная масса либо и вовсе как враждебные элементы (кулаки). Отметим, что коммунист-руководитель, как правило, не организует производство, а ведет собрание (заседание партячейки), и отсутствие профессиональных знаний (действий) драматурги замещают при характеристике героя его всецелой отдачей «делу» (персонажи-коммунисты почти всегда полубольны, в лихорадке, ознобе, в жару и пр., но не оставляют рабочего места). Пьесы тиражируют слова-ярлыки, слова-клейма, не допускающие различных толкований: если рабочий настаивает на повышении зарплаты — он «шкурник», если на заводе происходит авария — в том повинны «вредители», крестьянин, добившийся достатка, — кулак.

При чтении пьес в хронологическом порядке хорошо видно, как безнадежно «осерьезнивается» видение мира, исчезают сатирические элементы, все жестче становится структура драмы. В финалах нарушенный в художественном произведении миропорядок восстанавливается сугубо реалистическими эпизодами вроде производственного собрания, принимающего верное решение, голосования, наконец, — ареста. Действительность дисциплинируется, хотя бы в ее словесном отображении. Смех уступает место пафосу, остроумная пародия — унылым канцеляризмам, персонажи комические — персонажам энтузиастическим. Пьесы, сочинявшиеся в годы близящегося перелома, передают эволюцию общественных умонастроений и в перемене жанра (от комедии к трагикомедии и психологической драме), и в конструкции героев (от «Ржавчины» и «Партбилета» к «Самоубийце», «Списку благодеяний» и поразительно современной афиногеновской «Лжи»), даже в пейзажах ремарок.

«Такого тревожного театрального сезона не было за все годы революции, — писал Вл. Швейцер в начале 1930 года. — Нынешний театральный сезон — сезон неудач. Эти неудачи знаменуют собой некий „кризис“ в искусстве, кризис несоответствия. Здесь простое несоответствие между театром, который робко пытается „отразить“ эпоху, и эпохой, которая неотразима в своей „театральности“»[27]. Формула «эпохи, не могущей быть претворенной театрально», интригует. Что за ней скрывалось? Возможно, принципиальная смена концепции человека. Герой отдельный, единичный, не похожий на других, наделенный ощущением соотнесенности повседневной жизни с высшими материями, задающийся вопросами смысла бытия, предназначения человека на земле, признающий не только принципиальное существование, но и практическую действенность этических принципов, уходил из пьес, уступая место персонажам типовым, гибко-прагматическим, с готовностью образующим ровный строй.

Советская повседневность во весь рост встает со страниц пьес второй половины 1920-х годов: рушится семейный быт, истаивают представления о доброте и милосердии, дети поучают родителей, объясняя тем, в чем сущность жизни, политические карьеристы оттачивают демагогические пассажи, критика коммунистов, находящихся у власти более десятилетия, становится невозможной. Публичные правила новой социальности уже усвоены обществом, и реплики персонажей о перерождении партии, привилегиях государственных сановников, нарастающем общественном цинизме неизменно купируются цензурой. Собственный моральный суд героя драмы, утверждение индивидуальной этики и права личности распоряжаться собой, оберегая от постороннего посягательства мир приватных чувств, сменяются концепцией социалистического человека-функции. И не случайно к середине 1930-х интерес зрителя к современным, клишированным и тусклым пьесам гаснет — наступает время классики, в которой человек продолжает жить во всем многообразии связей с миром и высшими ценностями, зрителя притягивают шекспировские спектакли, будто «возмещающие» отнятое.

Из театральных постановок исчезают реалии быта, интонации семейности и дружбы, их замещают декларативные споры производственных собраний и партячеек. Уходит жизнь, все заволакивает пелена недосказанности, неупоминаемости, чтобы, уже начиная с пьесы А. Воиновой «На буксир!» с ее характерным лозунговым восклицательным знаком в заголовке, заявил о себе выкристаллизовавшийся сюжет нового типа. Освобожденный от психологизма, бесконечного многообразия человеческих устремлений, мотивировок, душевных движений, «советский сюжет» предлагает схематичные фигуры вместо прежних сложно устроенных характеров. В нем нет людей — есть «рабочие» и «вредители», «энтузиасты» и «прогульщики», лица (индивидуальности) замещают типовые социальные маски.

Темы готовящихся рабочих забастовок и разложения верхушки сменяются безграничным энтузиазмом погодинских пьес, воспеванием чекистских воспитательных возможностей, нагнетанием шпионских страстей. На страницах газет и журналов побеждает утверждение «нового человека». Старые — стушевываются в реальности и покидают сцену. «Что касается интеллигентов, то хватит их раздувать до таких неслыханных размеров, как это было до сих пор. Это раздувание есть тоже неизжитая интеллигентщина, — уверен критик. — <…> Из-за внимания к старому интеллигенту остаются за бортом те герои, которые имеют преимущественное право на то, чтобы их показали: рабочие, колхозники, командиры»[28].

Рубеж 1920–1930-х отмечен гонением на «высоколобых», интеллектуалов — на профессионалов. В центр общественной жизни выдвигались дилетанты. Один и тот же процесс касался и литературы, и музыки, и живописи, и театрального искусства: «непонятное» отвергалось, изощренная форма рассматривалась как идеологический выпад. С этим связана, представляется, и кампания борьбы с формализмом, т. е. высоким профессионализмом в любой области искусства. Раскулачивание в деревне и коллективизация писателей в городах — явления, казалось бы, совершенно ничем не связанные, далеко отстоящие друг от друга, на деле были проявлением одного и того же: уничтожения капитала как основы независимости индивида от государства. В первом случае земли как капитала вещественного, реального, в другом — профессионализма как капитала символического.

В 1931 году Афиногенов пишет «Страх», спустя два года — «Ложь». Две вещи образуют дилогию о самых важных явлениях советской страны. «Ложь» начата в конце 1932 года. «Пьеса будет очень простая <…> без дымовых труб и грохота молотков… целая система лживой жизни»[29], — рассказывал Афиногенов матери. Психологическая драма «Семья Ивановых» уже заголовком сообщала о масштабности замысла: рассказать, как и чем живут те, на ком Россия держится. Пьеса о перерождении партии и разложении в ее рядах, извращении былых идей и превращении революционных энтузиастов в уставших разуверившихся людей повторила темы «Ржавчины» Киршона и Успенского, «Партбилета» Завалишина. Молодая правдолюбка Нина мучилась главными, больными темами времени, рассуждала о них вслух, становясь опасной. Вопросы, задаваемые ею о том, что есть истина, попытки разобраться в «диалектике» правды, переходящей в «нужную» ложь и наоборот, были ключевыми. И сегодня удивляет не то, что пьеса была отвергнута, а то, что она была написана да еще отослана Сталину.

Нарастающий цинизм и ложь, в которых все больше вязнет страна, связывались автором с отношением власти к народу, стремлением расположившихся «на должностях» героев к комфортному быту, с забвением ими начальных (идеальных) целей — и нежеланием признаться в этом самим себе.

Жизнь страны, уступившей право на смех, становилась беззащитной. Комедиографы серьезнели либо вовсе уходили из профессии, комедии уступали место трагикомедиям. Десятилетие завершили «Самоубийца» Эрдмана, булгаковская «Кабала святош» — о ханжестве убийц и потерянности отдельного человека — и (недооцененная) дилогия Афиногенова: «Страх» и «Ложь».

К концу 1920-х на репертуар профессиональных драматических театров начинает оказывать вполне реальное и существенное воздействие обострение политической борьбы в верхах (выслан из страны недавний покровитель искусств Л. Д. Троцкий, смещены и будут арестованы Г. Е. Зиновьев и Н. И. Бухарин, утратят влияние излишне либеральные А. И. Свидерский и А. Н. Луначарский). Энтузиастическая готовность части драматургов откликаться на все проводимые партией кампании сыграет с ними злую шутку. И чем включеннее тематика пьесы в злобу дня, чем ближе к эпицентру актуальных политических событий, тем выше шанс ее автора исчезнуть не только с театральных афиш, но и из жизни. Наиболее востребованные авторы, такие как Афиногенов, Булгаков, Киршон превращаются в неприемлемых и опальных. Афиногенов подвергнут остракизму, исключен из партийных рядов. Против Булгакова развязана кампания травли, его пьесы сняты с репертуара. Киршон арестован, расстрелян. Завалишин арестован, расстрелян.

Если в книге «Рождение советских сюжетов…» нашей задачей было, прочтя сотни пьес как единый текст, выстроить теоретическую конструкцию организации материала, показав типические особенности драмы нового времени, то цель этого сборника — сменить общий план на крупный.

Помимо представления самого литературного «исторического вещества» — драматических сочинений, насыщенных реалиями, «воздухом времени», хотелось бы рассказать о том, откуда появились новые художественные имена и как их пытались организовать в полезное власти течение (т. е. каким образом шла организация писательства в Советской России как культурного института); показать, как (неизбежно) выламывались индивидуальности из коллективистских устремлений эпохи; и, наконец, увидеть неожиданные параллели и ассоциации сегодняшнего времени с проблематикой 1920-х — начала 1930-х годов, блики исторической памяти. Оттого не менее важны для этой книги комментарии, в которых пусть пунктирно, но все же проступают человеческие судьбы пишущих людей; и культурная история пьес, их рецепция тогдашней официальной (печатной) критикой — и обычным, неангажированным зрителем.

Самая приятная часть вступления — назвать тех, кто помогал автору в работе. Традиционная (многолетняя) признательность сотрудникам научной библиотеки СТД РФ, в фондах которой хранится большая часть публикуемых пьес, а также дружелюбному и компетентному коллективу РГБИ. Моя искренняя и глубокая благодарность за моральную и практическую поддержку проекта в то время, когда я была готова от него отказаться, Ю. Г. Лидерман, доценту кафедры истории и теории культуры РГГУ. Профессорам университетов La Sapienza (Рим) Р. Джулиани, парижской Сорбонны Л. Трубецкой, кафедры славистики университета г. Ватерлоо (Канада) З. Гимпелевич и научному сотруднику Института высших гуманитарных исследований им. Е. М. Мелетинского М. С. Неклюдовой я признательна за возможность заинтересованных и компетентных обсуждений работы на международных конференциях и рабочих семинарах. Коллегам по Отделу театра Института искусствознания — Н. Р. Афанасьеву, Н. Э. Звенигородской, В. В. Иванову, М. Г. Светаевой, Е. Д. Уваровой — за высказанные ими замечания и соображения. Профессору Школы-студии МХАТ А. М. Смелянскому за его дружескую многолетнюю включенность в проблематику моих научных занятий. Безусловно, я благодарна и тем коллегам, кто не скрывал своего скепсиса по поводу полезности данной работы: их критические суждения способствовали продуманности моих умозаключений.

Наконец, моя благодарность милой Насте Ильиной — за ее добросовестный и потребовавший определенного энтузиазма компьютерный набор выцветших, трудночитаемых пьес.

Эдиционные принципы издания.

В книге публикуются как пьесы, печатавшиеся в 1920-х годах, так и не видевшие ранее читателя. К семи пьесам удалось отыскать заслуживающие внимания разночтения, связанные с цензурной правкой. Эту информацию жаль было терять. Поэтому самые яркие цензурные купюры выделены в текстах квадратными скобками. Тем самым очерчивается круг тем (часто — имен), публичного обсуждения которых стремилась избежать власть. Любопытен яркий частный случай: на страницах «Лжи» квадратными скобками выделена собственноручная выразительная правка Сталина (которому автор дважды высылал пьесу). Публикатор придерживался принципа минимального вмешательства в текст. В угловые скобки помещены слова и фамилии персонажей, пропущенные авторами и дописанные публикатором. Полужирным курсивом переданы авторские дописывания и выделения в машинописных экземплярах пьес.

Завершает сборник историко-реальный комментарий к пьесам (подлежащие комментированию реплики, цитаты, фамилии и пр. помечены звездочками[30]), история создания пьес, информация о первых постановках произведений и их рецепции современниками, сведения о творческих биографиях авторов и именной указатель.

Виолетта Гудкова

ПЬЕСЫ

Татьяна Майская

«Россия № 2»{1}

КОМЕДИЯ В ТРЕХ ДЕЙСТВИЯХ

Действующие лица:

АРГУТИНСКИЙ, Константин Павлович — председатель Союза Спасителей России.

ЛОЛОТ, Елена Константиновна — его дочь.

АРГУТИНСКИЙ КОКО, Николай Павлович — ее кузен.

АЛМАЗОВ ЖОРЖ, Георгий Дмитриевич.

ОРЛОВ, Дмитрий Иванович.

КРУТОЯРОВ, князь — почетный председатель Союза Спасителей России.

ВОСТОЧНЫЙ ЧЕЛОВЕК — жених.

ВЕЛИЧКИН, актер — жених.

ОБНОСКОВ, генерал в отставке — жених.

1-й БИРЖЕВИК.

2-й БИРЖЕВИК.

АДМИРАЛ «не у дел».

ЭТУАЛЬ, diseuse[31].

НАНЕТ де ЛАНКЛО.

ТАНЦОВЩИЦА и ее КАВАЛЕРЫ.

ЛАКЕЙ у Коко.

КОРНЕЙ — садовник.

ПРОХОР — комендант дома.

ПУБЛИКА в ресторане.

ГАРСОН в ресторане.

<МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК в ресторане.>

Действие происходит:

первое — на Ривьере, в квартире Коко;

второе — в Париже, в ресторане;

третье — в России, в деревне.

Действие первое

Кабинет у КОКО. Входная дверь в правой (от зрителей) стене, ближе к углу. В левой стене поближе к авансцене, — дверь во внутренние комнаты, большой низкий диван, покрытый шкурой белого медведя. На диване много подушечек. С правой стороны — круглый стол и стулья. С левой стороны — камин и зеркало. Кое-где столики, картины, кресла. Вазы с цветами.

Явление первое

АРГУТИНСКИЙ и КОКО

КОКО. Я-то понимаю, меня нечего убеждать. Объясните все Лолот.

АРГУТИНСКИЙ. Ты смеешься… Не могу же я, отец, о своих амур… запутанных делах говорить ей, барышне.

КОКО. «Барышне»… Анахронизм.

АРГУТИНСКИЙ. Коко.

КОКО. Русские же мы, черт возьми. Пора отделаться от обветшалой номенклатуры. «Товарищ».

АРГУТИНСКИЙ. Oh, oui alors…[32] Пойми, положение…

КОКО. …много хуже губернаторского.

АРГУТИНСКИЙ. Не понимаю, на чем основана эта поговорка. Когда я был губернатором…

КОКО. …вовсе не так уж плохо жилось. Дела помаленьку шли себе под гору, а вы быстро (Аргутинский взглядывает на него) в гору.

АРГУТИНСКИЙ (задетый). А когда ты был вице-губернатором?

КОКО. Я жил аркадским принцем{2}… А теперь…

Показывает свои пустые карманы.

АРГУТИНСКИЙ. А теперь… (Вдруг резко.) Но долго ли это еще протянется? Долго ли еще будут водить нас за нос? Врангель{3} и наши лидеры? На них взирает вся Европа и уповает вся дворянская Россия.

КОКО. А на вас все еще, по наивности, уповают французские…

АРГУТИНСКИЙ (строго). Коко.

КОКО. …тки. (Закрывает ладонью рот.)

АРГУТИНСКИЙ. Ты все смеешься, а я горю от…

КОКО. Не удивительно, когда дома горит пожар.

АРГУТИНСКИЙ. Что? Какой пожар?

КОКО. Ну, да этот «факел всемирной социалистической революции» — трудно при такой истории выйти сухим из воды.

АРГУТИНСКИЙ. А вот бабушка…

КОКО. Ей чего же волноваться? Над ней не каплет.

АРГУТИНСКИЙ. Аристократка, аристократка, а жох-баба. Вовремя и в надежненькое местечко перевела свое золото. И теперь сидит на нем…

КОКО. И бережет его для своей любимицы, для Лолот.

АРГУТИНСКИЙ. Для мужа Лолот. А где его взять такого, как она требует? Он должен быть «человек порядочный».

КОКО. Порядочный — понятие растяжимое.

АРГУТИНСКИЙ. «Человек с именем, человек расы и человек здоровый и деловой».

КОКО. Словом, аристократ с буржуазной подоплекой. Это найти можно теперь. Но и аристократ, и здоровый, и деловой — это слишком. А впрочем, человек деловой, но не у дел. Таких здесь много. Не только хоть пруд пруди, а целое море-океан.

АРГУТИНСКИЙ. Мне не до смеха, sapristi[33].

КОКО. Что же отчаиваться. Подождем, найдем.

АРГУТИНСКИЙ. Подождем… время не терпит. Надежда на скорое падение большевистской династии рухнула. Союз хиреет. Акции упали.

КОКО. Однако торговля, pardon… дела Союза шли очень бойко, акции стояли очень высоко.

АРГУТИНСКИЙ. Sapristi… раньше… Раньше все патриоты вступали в Союз. И несли часто свои последние крохи.

КОКО. Еще бы! Союз Спасителей России. Купить акцию было все равно, что богу свечку поставить.

АРГУТИНСКИЙ. Но политический горизонт темнее темного: Россия и ее богатства…

КОКО. Мертвые души, которыми вы спекулировали…

АРГУТИНСКИЙ (раздраженно). [Ах, называй это как хочешь. Они в руках врагов.] Sapristi… Для борьбы нужны средства, а денег нет. И никто больше не дает. Антанта{4} требует реальных результатов. Мелкие пайщики не верят больше в получение обратно своих имений и предприятий. (Ходит.) Вышла действительно какая-то спекуляция на патриотизме.

КОКО. Биржевикам это «все единственно-с».

АРГУТИНСКИЙ. Но я — председатель! Это к чему-нибудь обязывает… (Ходит.) И политические, и личные дела запутанны.

КОКО. Яснее ясного, обанкротились на всех фронтах.

АРГУТИНСКИЙ (горячо). Но…

Умолкает, ходит.

КОКО. Но… на то и щука в море, чтобы карась не дремал. Крупные пайщики не дадут погибнуть святому делу. Наконец, есть еще и почетный председатель, который не спит.

АРГУТИНСКИЙ. Крутояров? Только брызжет ядовитой слюной ненависти, а дело ни с места.

Вынимает из бокового кармана письмо, постукивает им о ладонь.

Мне необходимо ехать немедленно в Париж… Неотложные дела.

КОКО. Неотложные дела? Союза или?..

Проходя, понюхал конверт.

Ага, понимаю.

АРГУТИНСКИЙ (сердито отдергивая письмо). Послушай… Послушай, поговори с Лолот серьезно.

КОКО. С Лолот? Я? Серьезно?

АРГУТИНСКИЙ. «Я»? Ты!

КОКО. Cher oncle[34], если вы не убедили, если…

АРГУТИНСКИЙ. Легче верблюду…

КОКО. …если бабушкины деньги не убедили…

АРГУТИНСКИЙ. Легче верблюду пройти через игольное ушко…{5}

КОКО. Ну, священные тексты еще меньше убедят.

Стук в дверь.

Явление второе

АРГУТИНСКИЙ, КОКО и ЛОЛОТ

ЛОЛОТ (входит). Ah, cher papa…[35] (Подставляет ему щеку.)

АРГУТИНСКИЙ. Лолот, ты здесь?

ЛОЛОТ (оглядывая комнату, здоровается с Коко). Угу-гу, пахнет бурей.

АРГУТИНСКИЙ. Ты с ума сошла. Ты здесь, на холостой квартире?

ЛОЛОТ (останавливается у дивана, зовет глазами Коко). Ah, papa, c’est trap vieux jeu[36] и еще до большевистского раскрепощения женщины. (Поднимая с дивана маленькую розовую подушечку, тихо Коко.) Это ты о дамах так заботишься или дамы о тебе? (Громко.) Нужно же мне пополнить пробелы буржуазного воспитания.

АРГУТИНСКИЙ. Я хотел бы знать, родился ли уже тот человек, который обуздает твой характер.

ЛОЛОТ (тихо, Коко). Выпроводи папа. Мне нужно ваше отсутствие… на час.

АРГУТИНСКИЙ. Вот, говори с ней, убеди ее в чем-нибудь.

КОКО. Да… кузиночка…

ЛОЛОТ (смотрит на отца и на Коко). Ça y est[37], papa жаловался на меня? Так? Voyons[38], папа, вы слишком подчеркиваете, что мне давно пора замуж. Это не очень-то деликатно.

АРГУТИНСКИЙ. Вот! Дело так серьезно. Бабушка…

ЛОЛОТ. Не бабушка, а ее деньги.

АРГУТИНСКИЙ. Вот, вот… Заботься, ломай себе голову, ищи… К каждому встречному примеряешься, годится ли он в мужья…

ЛОЛОТ. Tiens, tiens…[39] Я и не подозревала, до чего вы хотите меня сбыть с рук.

АРГУТИНСКИЙ. Сбыть с рук? Неблагодарная!

ЛОЛОТ. Это я-то неблагодарная? En voilà du nouveau[40]. Совсем напротив. Вот уж верно… Какой великий человек? Ах, Наполеон! Сказал… Когда сделаешь кому-нибудь большое одолжение, в результате всегда есть один неблагодарный и девяносто девять недовольных… Для cher папа я готова выйти замуж за… (подчеркивая) за каждого встречного. (Аргутинский отворачивается.) И папа неблагодарен. И будет еще девяносто девять недовольных тем, что бабушкины миллионы пойдут одному… одному imbecile[41], а не всем ста.

Опускается на диван.

КОКО. Не можешь же ты выйти замуж за всех идиотов сразу.

ЛОЛОТ. Хотя все идиоты, вместе взятые, не составят и одного умного. (Разглядывая что-то, подзывает Коко.) Ваша прислуга плохо убирает квартиру. (Показывает головную шпильку.) Вы предпочитаете блондинок?

АРГУТИНСКИЙ (ходит озабоченный). Лолот!

КОКО (ей). Я предпочитаю ту, которая ближе ко мне.

АРГУТИНСКИЙ. Лолот.

ЛОЛОТ. Шер папа? (Коко.) Это… это очень примирительная теория.

АРГУТИНСКИЙ. Лолот. (Останавливается около нее.) Я должен поговорить с тобой серьезно.

ЛОЛОТ. Пардон, шер папа. Я слушаю.

Подходит к зеркалу у камина, снимает шляпку. АРГУТИНСКИЙ опять ходит, заложив руки за спину. ЛОЛОТ, взяв несколько черных шпилек на камине, показывает их КОКО.

Vraiment…[42] Вы прямо трогательны: это для брюнеток приготовлено. (Отцу.) Итак, шер папа, я слушаю. (Заложив руки за спину и тоном отца.) «Лолот, пора бросить эти глупости. Ты не маленькая. Наши дела из рук вон плохи».

АРГУТИНСКИЙ. Совершенно верно.

ЛОЛОТ (в том же тоне). «Ты должна понять, что миллионы не валяются на улице».

КОКО. Je te crois[43].

ЛОЛОТ (тем же тоном). «Мы накануне краха».

КОКО. Уже крахнулись. (Аргутинскому.) Сознавайтесь.

АРГУТИНСКИЙ. Я не виноват. Я мирно жил…

КОКО. …и бурно проживал…

АРГУТИНСКИЙ (раздраженно). Не я, рабоче-крестьянское правительство нас крахнуло, загнало нас…

КОКО. …в подполье, в глушь, в Саратов, в Париж…

АРГУТИНСКИЙ. …сделало из нас нищих…

КОКО. …политических страдальцев.

ЛОЛОТ (горячо). Но чем же я виновата, что этот самый, как его… маяк…

КОКО. Факел. «Факел социалистической революции».

ЛОЛОТ. …разгорелся так некстати и так однобоко, что одним светит, а другим от этого становится темно в глазах. И почему я, рассудку вопреки…

КОКО. …наперекор стихиям…

ЛОЛОТ. Да, должна выйти замуж за одного из этих дегенератов, «политических страдальцев», у которых ноги и голова дергаются, как у балаганного Петрушки на веревочке, и которые горючие слезы о потерянной России осушают шампанским трипль-сек{6}, что называется политической агитацией, на что и уйдет мое состояние.

АРГУТИНСКИЙ. С такими взглядами тебе нечего сидеть здесь. (Очень возбужденно.) Уезжай в Россию.

КОКО. В глушь, в Саратов.

АРГУТИНСКИЙ. Выходи замуж за… матроса… за мужика… за рабоче-крестьянское правительство.

ЛОЛОТ. С удовольствием. По крайней мере, я пойду в ногу с веком и… и у меня будут здоровые дети.

АРГУТИНСКИЙ (все больше возбуждаясь). Слышишь, за мужика… в смазных сапогах…

КОКО. Лучше комиссарских.

АРГУТИНСКИЙ. …в красной кумачовой рубахе…

ЛОЛОТ. Pardi[44], раз всё и все красные. (Смеется.)

АРГУТИНСКИЙ. Sapristi…[45] Только прибавь к нему графский титул.

ЛОЛОТ. Но это нужно для тебя и для бабушки.

АРГУТИНСКИЙ. Ох, Господи! (Хохочет.) Да! Хорошо писал Пушкин: «Что за комиссия, Создатель, быть взрослой дочери отцом!»{7}

ЛОЛОТ. Не Пушкин…

АРГУТИНСКИЙ. Ну Грибоедов, не все ли равно? Ты все шутишь. А наши дела…

ЛОЛОТ (опять тоном отца). «Очень плохи».

АРГУТИНСКИЙ. И бабушка…

ЛОЛОТ. …даст деньги только на мое приданое, знаю.

КОКО. Следовательно, тебе необходимо найти мужа.

ЛОЛОТ. Я и ищу, ищу… Днем со свечой, как некогда ce cher bonhomme[46] Диоген искал правду.

КОКО. И так же, как он, не найдешь.

ЛОЛОТ. Найду. И такого, что не он мне, а я ему окажу честь. И не он меня выбросит, забрав мои деньги, а я его выброшу, дав ему денег. (Тихо, Коко.) Который час?

АРГУТИНСКИЙ. Я не дам тебе уйти. Мы должны покончить с этим.

ЛОЛОТ. Je ne demande pas mieux[47].

Садится на диван.

Пожалуйста.

АРГУТИНСКИЙ. Обстоятельства так складываются… (Вытягивает письмо.) Нужно торопиться…

Вынув письмо, бросил конверт. ЛОЛОТ поймала его.

Неотложные дела зовут меня в Париж.

ЛОЛОТ (поворачивает конверт). Очень элегантный конверт. (Помахав им, вдыхает.) Великолепные духи.

АРГУТИНСКИЙ. Мне пишут из банка…

ЛОЛОТ. У этого employé[48] из банка утонченный вкус.

КОКО вырывает из ее рук конверт.

АРГУТИНСКИЙ. Слушай же. Мне пишут, что наш Союз…

ЛОЛОТ. Подальше, подальше, папа. Ах, я увидела… Подписано… Nanette de Lanclos[49]. (Зажмуривая на секунду глаза.) Ага, j’y suis[50], я понимаю.

АРГУТИНСКИЙ (комкая письмо). Что ты понимаешь? Что понимаешь?

ЛОЛОТ (с улыбкой). Что… что это — псевдоним employé из банка.

АРГУТИНСКИЙ (разрывая письмо). Вот дочь. Хорошая дочь. Мучься, воспитывай, страдай.

ЛОЛОТ. Voyons[51], papa, будьте благоразумны: родила меня мама. Воспитывала сначала маман в институте, потом grand-maman[52] в Париже. Вы же при чем?

АРГУТИНСКИЙ. Как при чем? Как?

ЛОЛОТ. Единственное, что у меня от вас, — это фамилия, которая мне очень нравится и которую я охотно сохранила бы.

КОКО. Обвенчайся «большевистским браком», и тогда это возможно.

АРГУТИНСКИЙ. Ах, пожалей мои нервы.

ЛОЛОТ. А по-моему, вы станете коммунистом. Вы только подумайте, как это удобно: «твое — мое».

КОКО. Чего лучше? Но когда «мое — их»?

АРГУТИНСКИЙ. Хоть ты не раздражай меня.

ЛОЛОТ (схватив отца за руку, ласкаясь к нему). Успокойтесь. (С комическим вздохом.) Ах, когда взрослая дочь имеет такого молодого красивого папа, это тоже нелегкая комиссия.

ЛАКЕЙ появляется из входных дверей, покашливает.

Но все устроится.

ЛАКЕЙ (покашливая. Коко оглянулся). Барин, да что мне с этой шушерой делать? Опять пришли.

ЛОЛОТ (с любопытством). Шушера? Qu’est ce done[53] «шушера»? Ah, une petite dame[54]. (Отцу.) Папа, мы лишние.

КОКО (лакею). Опять?

ЛАКЕЙ. Все спрашивают про какую-то барышню.

ЛОЛОТ, еще держа отца за руку, прислушивается.

КОКО. Гони в шею.

ЛОЛОТ дергает его за рукав.

Ясно, что кто-то подшутил над нами.

ЛОЛОТ, одной рукой выводя отца, другой — ладонью закрывает КОКО рот. Он, целуя, снимает ее руку.

Гони, говорю.

ЛАКЕЙ. Я и то стараюсь, а они показывают объявление.

ЛОЛОТ (закрыв другой рукой рот Коко. Отцу). Идите, уверяю вас, все устроится.

КОКО (сделав то же и с другой рукой Лолот). Тогда позови консьержа.

ЛОЛОТ (сердитым шепотом). Господи, где мне взять третью руку, чтобы приостановить каскад твоего остроумия? Выпроводи папа.

АРГУТИНСКИЙ (смотрит на лакея и на Коко. Подмигнув ему). Sapristi[55], мы, кажется, тебе помешали. Идем, Лолот, скорей.

ЛОЛОТ (идя за шляпой, тихо Коко). Проси, чтобы меня оставили. (Надевая шляпу.) Me v’là[56].

КОКО. Куда вы? Cher oncle[57], поезжайте по вашим делам, я провожу Лолот.

АРГУТИНСКИЙ. Еще недоставало, чтобы ее видели выходящей из холостой квартиры с молодым человеком.

КОКО. Но в холостой квартире всегда есть запасной выход для… замужних.

АРГУТИНСКИЙ. Племяша неисправим.

КОКО. Наша семейная черта, cher oncle.

АРГУТИНСКИЙ. Ну, до свиданья, тороплюсь.

ЛОЛОТ (быстро снимая шляпу). До свиданья.

АРГУТИНСКИЙ выходит во внутреннюю дверь. ЛАКЕЙ, пропустив его, выходит в переднюю.

Явление третье

КОКО и ЛОЛОТ

ЛОЛОТ (выпроваживая Коко). Твоя очередь, filez[58].

КОКО. Fichtre[59], свидание?

ЛОЛОТ делает утвердительный знак головой.

С кем?

ЛОЛОТ (смеется, из сумочки вытягивает газету). Вот.

КОКО. «Наша газета». (Заглядывая в нее.) «Врангель… Малая Антанта послала ультиматум…»{8} Извините — нет вам больше доверия нашего: с большой ничего не вышло, на малую удочку их не поймаешь.

ЛОЛОТ. Не то. Вот (показывая пальцем). Прочитай и (указывает на дверь).

КОКО (прочитав). Ничего не понимаю. (Читает вслух.) «Молодая светская барышня с состоянием, уцелевшим от большевистского нашествия…» Пусть выложит на стол чистоганчиком, а то никто в мире не поверит. (Опять читает.) «…без прошлого, но с надеждой на будущее, желает познакомиться с господином средних лет, благородной крови, с целью законного брака, на выгодных для обеих сторон условиях».

КОКО смотрит на ЛОЛОТ.

Ну и что?

ЛОЛОТ. Я найду мужа.

КОКО. Мужа? (Тычет пальцем в газету.) Это ты?

Повторяет. ЛОЛОТ подтверждает жестами.

«Молодая, светская, с состоянием…» В скобках. И такая важная статья в скобках?

ЛОЛОТ. «Без прошлого».

КОКО. А этому, будь оно в скобках или без них, все равно никто не поверит.

Читает.

ЛОЛОТ (заглянув в газету). «…благородной крови».

КОКО. В наш красный век синяя кровь годится только для кровопускания. (Бросает газету.) Так это ты… (Хохочет.) До чего, tout de même[60], доведены мы, «бедные политические страдальцы». Ищем мужа по объявлению.

ЛАКЕЙ (в дверях). Барин, мусью.

Явление четвертое

Те же и ЛАКЕЙ

ЛОЛОТ (хохочет). Я нашла выход из безвыходного положения. Гениально, вы не находите?

ЛАКЕЙ (громче). Мусью… одним словом, наша рабская российская необразованность (показывая кулаки)…помогает.

КОКО (показав ей на лакея). Очень хорошо придумала. (Лакею.) Смотри там, чтобы пальто не стянули.

ЛОЛОТ (перестала смеяться, испуганно смотрит то на Коко, то на лакея). Как, ведь тут цвет русского дворянства.

КОКО (делает жест, чтобы впустили). Вот увидишь.

ЛАКЕЙ уходит.

Явление пятое

ЛОЛОТ, КОКО и ВОСТОЧНЫЙ ЧЕЛОВЕК

ЛОЛОТ. Ой, господи, страшно.

КОКО (ее тоном). И любопытно. О, Ева, прародительница наша, зачем ты сгубила род женский.

Входит ВОСТОЧНЫЙ ЧЕЛОВЕК.

ЛОЛОТ (невольно схватив за руку Коко). О-о!

С любопытством и с некоторой опаской смотрит на вошедшего. Он высокий, сильный брюнет восточного типа, во френче цвета хаки и в высоких желтых сапогах. КОКО еле сдерживает смех, глядя на ЛОЛОТ, и с нескрываемым презрением оглядывает ВОСТОЧНОГО ЧЕЛОВЕКА. Последний с нахальной самоуверенностью осматривает ЛОЛОТ и с большим недоверием, граничащим со страхом, взглядывает на КОКО.

Пауза.

ВОСТОЧНЫЙ ЧЕЛОВЕК (откашливаясь). Пардон[61]. (Теребит газету.) Тут вот… (Указывает глазами на Коко.) Пардон, нельзя ли, так сказать…

Жестом показывает, чтобы удалили КОКО. Последний делает движение. ЛОЛОТ, думая, что он хочет уйти, схватывает его за руку и, дернув, усаживает на диван.

Пардон, но мне хотелось бы…

ЛОЛОТ (борется со смехом. Но держится холодно, с большим достоинством). Я охотно извиняю, но в чем?

ВОСТОЧНЫЙ ЧЕЛОВЕК. Я, пардон (взглянув на Коко), опоздал или не туда попал? (Указав на газету.) Однако адрес.

ЛОЛОТ. Вы не ошиблись — это здесь.

ВОСТОЧНЫЙ ЧЕЛОВЕК (оглядывая ее многозначительнее). Не ошибся, пардон. (Приосаниваясь, опять указывает глазами на Коко.) Нельзя ли наедине, пардон? Два, три слова и готово.

ЛОЛОТ (несколько растерянно). Наедине? Зачем же? Он…

ВОСТОЧНЫЙ ЧЕЛОВЕК (указывая на свое сердце, страстным шепотом). Кавказский человек как Терек, кавказская река, кипит. Пару слов, мадам.

ЛОЛОТ (теряя терпение). Послушайте… Ну-с, что вы хотели сказать?

ВОСТОЧНЫЙ ЧЕЛОВЕК. Много… три слова, но… (Опять указывает глазами на Коко.)

ЛОЛОТ. Но он (вдруг)… Он — глухонемой…

ВОСТОЧНЫЙ ЧЕЛОВЕК (сразу развязнее). A-а, глухонемой. Очень приятно. (Кланяется Коко. Последний делает движение.)

ЛОЛОТ (удерживая его и закрывая ему рот ладонью). Ничего не слышит. Не понимает, как рыба.

ВОСТОЧНЫЙ ЧЕЛОВЕК. Круглый идиот, значит. Очень, очень приятно. Пардон.

ЛОЛОТ (прыснув со смеху. Потом решительно). Послушайте.

ВОСТОЧНЫЙ ЧЕЛОВЕК (щелкнув каблуками по-военному). Слушаю, мамзель.

ЛОЛОТ (взглянув на него). Какая это у вас форма?

ВОСТОЧНЫЙ ЧЕЛОВЕК (смеясь). Для проформы.

ЛОЛОТ. Как? А кто вы, собственно?

ВОСТОЧНЫЙ ЧЕЛОВЕК. На своем родина был князь, на Азербайджан стал комиссар.

ЛОЛОТ (с особым любопытством). Alors, c’est ça un[62] большевик… Вы комиссар?

ВОСТОЧНЫЙ ЧЕЛОВЕК. Бывший, бывший.

КОКО. …закомиссарившийся.

ВОСТОЧНЫЙ ЧЕЛОВЕК (смотрит испуганно на Коко). Он понимает и даже заговорил.

ЛОЛОТ. Да нет… (Вдруг.) Это, видите ли, у него нервное, вроде как тик. То ничего, а то вдруг задергается.

КОКО. …язык и руки. И тогда удержу нет — чешутся.

Встает, усаживает ЛОЛОТ на свое место.

ВОСТОЧНЫЙ ЧЕЛОВЕК (оглядывается неуверенно, пятится к дверям). Ошибка, пардон.

КОКО. Нет. (Лолот.) Продолжай, vas-y[63]… (Восточному человеку.) Итак, заполняем анкету.

Берет лист бумаги.

ВОСТОЧНЫЙ ЧЕЛОВЕК (испуганно). Что?

КОКО. Не угодно ли зарегистрироваться. Ведь без этого теперь и плюнуть нельзя, не то что перехватить миллиончик-другой. (Оглядывая его.) Возраст, национальность, вероисповедание — вижу. Образование?

ВОСТОЧНЫЙ ЧЕЛОВЕК. Образование? (Покашливает.) Пардон.

КОКО. Высшее? Среднее? Выше среднего?

ВОСТОЧНЫЙ ЧЕЛОВЕК. Полу… полууниверситетское…

КОКО. «Полу»?.. Ага, понимаю: ваши товарищи проходили науку в университете, а вы проходили… мимо университета. Так… специальность?

ВОСТОЧНЫЙ ЧЕЛОВЕК. Специальность? Пардон… Специализировался, так сказать, на личных секретарях.

Ищет в боковом кармане, роясь в бумажнике.

КОКО (Лолот). Насчет науки вообще — слабовато. Но науку страсти нежной изучил в совершенстве. (Восточному человеку.) У кого, можно узнать?

ВОСТОЧНЫЙ ЧЕЛОВЕК (показывает бумажку, Коко ее не берет). У районного комиссара, товарища Дагни.

ЛОЛОТ. У кого? Товарища Дагни? Никогда не слышала такого мужского имени.

ВОСТОЧНЫЙ ЧЕЛОВЕК. Зачем? Это когда комиссар — он, то личный секретарь — она. А когда комиссар — она, то личный секретарь…

КОКО. Вы.

ВОСТОЧНЫЙ ЧЕЛОВЕК (улыбаясь, развязнее). Да. Была актриска никудышная, просто дрянь. (В сторону Лолот.) Пардон. А когда пришло время самоопределиться, то она…

КОКО. Самоопределилась, а вы определились к ней? Так? Итак, бывший князь, бывший секретарь у бывшей актрисы. Положение блестящее. Бывшее положение. А теперь вы что?

ВОСТОЧНЫЙ ЧЕЛОВЕК. Пострадавший за идею.

КОКО. Ага, маленькое принципиальное расхождение: вы — «мое — мое» и «твое — мое», а они — «мое — твое» и…

ВОСТОЧНЫЙ ЧЕЛОВЕК (вдруг горячо). Они… не пойдет гора к Магомету. Мир нельзя вверх тормашками, вот так вдруг. Так было, так будет. Я работал не покладая рук. Вы не понимаете, как теперь трудно работать на Россию.

КОКО. Пардон, отлично понимаю.

ВОСТОЧНЫЙ ЧЕЛОВЕК. Пардон, не понимаете.

КОКО. Пардон, понимаю. Вы работали не покладая рук и так заработались, что пришлось удирать просто от… от че-ка{9}.

ВОСТОЧНЫЙ ЧЕЛОВЕК. Так и вы пострадавший?

КОКО. И еще как!

ВОСТОЧНЫЙ ЧЕЛОВЕК. Руку, товарищ.

КОКО (уклонившись). Так, так, товарищ, пострадавший за идею.

ВОСТОЧНЫЙ ЧЕЛОВЕК. Да… (Пауза.) Чудеснейшая вещь — коммунизм.

КОКО. И очень удобная для некоторых, если бы… не че-ка.

ВОСТОЧНЫЙ ЧЕЛОВЕК. Только че-ка? А не хотите ли: вэ-че-ка, и эм-че-ка, и губ-че-ка, и у-то-че-ка…{10}

КОКО. Целая великая держава «Вечекия».

ВОСТОЧНЫЙ ЧЕЛОВЕК. И вы посмотрите-ка только, какое количество «чеков» на бедную голову одного буржуя.

КОКО. И вообще «чек» и в наше доброе старое время был премерзкой штукой. Всегда подведет. Подмахнул несколько лишних нулей или по забывчивости чужую фамилию вместо своей, и… готово.

Показывает на входную дверь, направляясь к ней.

Пардон.

ВОСТОЧНЫЙ ЧЕЛОВЕК (пользуясь этой минутой). Пардон, мадмуазель. Готов к услугам. (Указывает на газету, прижимая ее к сердцу.) Нужно в воду — пойду в воду. Нужно в огонь — пойду в огонь. Кавказский человек — горячий человек.

ЛОЛОТ. Да… но…

КОКО (открывая дверь). Вы специализировались на «личных секретарях», а мы ищем мужа.

ЛОЛОТ (хохочет). И средних лет.

ВОСТОЧНЫЙ ЧЕЛОВЕК. Не подходит? Жаль. А мадмазель — первый сорт. Пардон.

Раскланивается и с некоторой опаской проходит мимо КОКО. КОКО захлопывает за ним дверь.

Явление шестое

КОКО и ЛОЛОТ

ЛОЛОТ. C’est chic ça…[64]

КОКО. И, по-моему, блестящая находка.

ЛОЛОТ. Почему же ты его выгнал?

КОКО. Можно позвать, вернется.

Делает шаг к дверям.

Да вот и сам врывается. Нет, благодарю покорно. С меня хватит.

Убегает.

ЛОЛОТ. Коко, не уходи далеко.

Явление седьмое

ЛОЛОТ и ВЕЛИЧКИН

ВЕЛИЧКИН (в дверях). Имею честь и счастие.

Изысканно раскланивается.

ЛОЛОТ. Здравствуйте.

ВЕЛИЧКИН бледный, нервный, с остатками былой красоты. Обносился. Но как в костюме, так и в позах чувствуется художественный вкус. Осматривается.

ВЕЛИЧКИН. Гм… хорошо. Немного театр, легкий жанр, но со вкусом. Хотя диван не на месте.

Становится на колени перед пустым диваном.

О, очаровательнейшая… О, свет души моей… Мадонна… (Шепотом.) И тра-та-та и тра-ти-ти, и т. д., и т. д. Чувствуете? Есть? Все пропадет: невыгодно поставлено. (Встает. Деловым тоном.) А теперь, очаровательнейшая синьорина… dolcissima donna[65], к делу.

ЛОЛОТ. Это из той же комедии?

ВЕЛИЧКИН. Нет-с, милейшая, из трагедии. Новейшей, еще не оконченной. Кровавая быль наших дней. В Париже, в русской колонии, — безработица. На Ривьере еще водятся шальные деньги и шальные бабы. (Указывает на газету.) Вот тут — «требуется…» А черт его знает, что, собственно, требуется.

ЛОЛОТ. Там ведь написано.

ВЕЛИЧКИН. Какой идиот поверит тому, что там написано. Помилуйте. (Читает.) «Барышня светская». Во-первых, «светская». Где это вы теперь найдете ее, когда весь «свет» стал полусветом. Попутешествуйте по европейским кабакам, преобладает русская марка, и все для продажи. Во-вторых. (Читает дальше.) «Молодая, вполне обеспеченная, без „прошлого“».

ЛОЛОТ. Да.

ВЕЛИЧКИН. На кой же черт ей нужны мы? На такую пуританочку, нетронутую жемчужину, сам король Дагобер{11} прельстился, если б только в виду некоторых обстоятельств она не нашла бы брак с коронованной особой мезальянсом для себя. Так?

ЛОЛОТ. Кажется, выдумка не блестящая. Плохая шутка.

ВЕЛИЧКИН. Шутка? «Плохая шутка»? Где ж эта бессовестная?

ЛОЛОТ. Что? Бессовес…

ВЕЛИЧКИН. Именно, настаиваю. C’est le mot[66]. Какая-нибудь избалованная судьбой…

ЛОЛОТ. Верно.

ВЕЛИЧКИН. Бессердечная.

ЛОЛОТ. Нет.

ВЕЛИЧКИН. …и жестокая…

ЛОЛОТ. О нет, нет.

ВЕЛИЧКИН. Старая дура…

ЛОЛОТ. Не старая… и не дура, кажется…

ВЕЛИЧКИН. Тем хуже.

ЛОЛОТ (искренне). Как? Еще хуже?

ВЕЛИЧКИН. Да, подлая…

ЛОЛОТ. Ого-о…

ВЕЛИЧКИН. Вы думаете, я подлый, что пришел? Нет, она! Зачем ставить силки для хромающих волей? Она сеет разврат.

ЛОЛОТ встает, оглядывается.

Да. Закидывает удочку в помойную яму, в которой кишат отбросы, как я… вышибленные из строя. Был некто (сопровождает свои слова широким жестом) Величкин! Голос, манеры. Мощь, красота. Стены дрожали. Плакала тишина. Вы думаете — хвастунишка? Нет, самооценка. «Пусть будет скромен тот, кому нечем хвастать», — сказал Гете.

ЛОЛОТ (делает движение к нему). Вы были…

ВЕЛИЧКИН (смахивая слезу рукой, точно не дает ей приблизиться). Был… был. Бывший человек. (Вдруг меняя тон голоса, стуча по газете.) Но я безработный, голодный, а она?..

ЛОЛОТ быстро подходит к камину, берет свою сумочку.

Кто же подлый, я вас спрашиваю, я или она? Садизм какой-то.

ЛОЛОТ (искренне). Мне очень, очень больно. Я извиняюсь за…

ВЕЛИЧКИН. При чем тут вы? Вероятно, dame de compagnie[67], чтица, словом, раб ее власти, ее капитала. (Мотнув головой во внутренние комнаты.) Она. Так и доложите: презирая ее, плюю в душу себе.

ЛОЛОТ (совсем растерявшись). Но она… ее нет дома.

ВЕЛИЧКИН. Так. А ты, гад, приползай, извивайся.

ЛОЛОТ (быстро, показав на газету). Но там… не указан точно час.

ВЕЛИЧКИН (пыл его погас. Снова утомленный и издерганный). Знает, еще раз придет. Вы позволите?

Кладет шляпу на стол и садится.

Толстокожая буржуйка. Вы думаете, они там не правы? Буржуазия, у-ух, закваска-с, от папеньки и маменьки до седьмого коленца всходы дает. Не скоро вытравишь. Одна на свете нация есть — артист. Неустойчивая, но благородная, широкая натура. Истинный коммунист.

ЛОЛОТ. Почему же вы уехали из России?

ВЕЛИЧКИН. Почему? Почему?.. Ни бельмеса в политике не понимаю.

ЛОЛОТ. Я тоже.

ВЕЛИЧКИН. А все актеры вдруг стали политиками. И все — прачка, полотер — стали актерами. (Опять горячо.) А театр — это театр. Храм, школа. Наука. Высокое мастерство. А те «там» кричали: политическая арена. Пришлось выбирать платформу. Был царь — были «белехоньки» ужасно, пал царь — стали «куда ветер дует».

ЛОЛОТ. А вы?

ВЕЛИЧКИН. Я — Величкин! Не могу служить двум богам, либо искусство, либо Карл Маркс.

ЛОЛОТ. Кто?

ВЕЛИЧКИН. Новый бог. Из евреев, конечно. Нация с удивительным нюхом. Где бог, там и ищи еврея. Облюбовали эту карьеру с давних времен. Ну, вот заварили кашу, а ты играй. (Становится в позу.) «Я царь или не царь?..» «Я царь или не царь?..» «Ну, царь, царь. Стоит разоряться: важное кушанье теперь твой царь». Это продавец ирисок, богач последней формации, реплику подает. Хорошо? А ты продолжай, и в тоне. А то в «Ричарде» собрал всех в кулак. Держу — во как! Настроение. Потрясаю зал возгласом: «Коня, коня. Полцарства за коня!» А какой-то «товарищ» мне в ответ: «Отдай все, не торгуйся — все равно задаром отымем».

ЛОЛОТ рассмеялась.

Смешно? (Вытирает слезу.) Вы, сытые духом и желудком, вам хорошо смеяться.

ЛОЛОТ отворачивается.

ЛОЛОТ. Простите.

Пауза.

ВЕЛИЧКИН. Однако, не вернулась ли эта особа?

Приближается к внутренним дверям. ЛОЛОТ, пользуясь минутой, вынимает из своей сумочки деньги и быстро опускает их в шляпу ВЕЛИЧКИНА.

ЛОЛОТ. Нет. (Спохватившись.) Позвала бы…

ВЕЛИЧКИН. Ну, и к черту ее. Так и передайте. (Берет шляпу.) Очаровательнейшая мадемуазель.

Делает поклон. Деньги выпали из шляпы.

ЛОЛОТ. Pardon.

ВЕЛИЧКИН оглядывается.

Вы, кажется, уронили что-то.

ВЕЛИЧКИН. Я?

Оглядывается, ищет.

ЛОЛОТ. Да… Вот…

Нагибается, подымает.

Какой-то конверт. Бумаги или…

Протягивает ему.

ВЕЛИЧКИН (взглянув). Деньги? Не мои…

Делает жест, чтобы оттолкнуть их от себя, но лицо его вдруг меняется. Он становится жалким, приниженным.

Немая бумажка, а силища в ней адовая. Обронил… Сейчас в рулетке подвезло. (Берет.) Благодарю.

Быстро уходит.

Явление восьмое

ЛОЛОТ и КОКО

ЛОЛОТ стоит, задумавшись.

КОКО (заглянув в комнату). Никого? (Входит.) Что ж ты? Приди в себя.

За плечи раскачивает ее.

ЛОЛОТ. Ах, не смейся.

КОКО. Тогда заплачем.

ЛОЛОТ. Если бы ты видел. Он дрожал от голода. КОКО. Скоро, кстати, и наш черед голодать.

ЛОЛОТ (быстро оборачивается к нему). Oh, ne m’embetez pas à me faire sauter la cervelle[68]. Помню, помню и буду продолжать revue и выйду замуж за первого встречного.

КОКО. Не торопись уж так, можно и за второго или даже за третьего. Безработных изгнанничков много. (Открывает дверь.) Вот.

ЛОЛОТ. Ах, боже мой.

Садится в кресло и, скрытая его высокой спинкой, глядит на входящего.

Явление девятое

КОКО, ЛОЛОТ и ОБНОСКОВ

ОБНОСКОВ.

Входит. Он в тужурке, сильно поношенной. Плохо видит. Не всегда все слышит. Идет, натыкается на мебель.

Извините. Честь имею. (Напялив очки.) Черт, никого. (Зовет.) Человек! Человек! Доложите, послушайте.

КОКО (вскакивает). Слушаю-с, ваше превосходительство.

ОБНОСКОВ. Здесь… (Посмотрев на Коко.) Извините, я думал, человек.

КОКО. Пожалуйста.

ОБНОСКОВ (глядя в газету). Здесь…

КОКО (в сторону Лолот). …требуется чеховский генерал{12}. Цена известная — двадцать пять рублей. Романовскими.

ОБНОСКОВ. Золот?.. (Поперхнувшись.) Что?

КОКО смеется.

Ошибка? Не по тому адресу? Или это мистификация какая-то? Тут… (Опять напяливает очки, тычется в газету.) особа ищет мужа.

КОКО. Днем со свечой, ваше превосходительство.

ОБНОСКОВ. С именем, представительного.

КОКО. Так точно.

ОБНОСКОВ (глядя в газету). Гм… гм… условия?..

КОКО. На самых выгодных условиях.

ОБНОСКОВ. И за это: дать имя, титул… Выдать отдельный вид… Гм… гм. Смотреть сквозь пальцы, усыновить…

КОКО. Вы отлично изучили дело.

ОБНОСКОВ. Я все изучаю досконально. Так нельзя ли…

КОКО. Доложить?

ОБНОСКОВ. Обносков, генерал в отставке.

КОКО (в сторону Лолот). Здорово-таки обношенный и поношенный.

ОБНОСКОВ. Что? (Приосанившись, обдергивает тужурку.) Наше старое русское дворянство гордится теперь, что они…

ЛОЛОТ. Политические страдальцы.

ОБНОСКОВ (ищет ее подслеповатыми глазами. Коко). Да-с, что обношены и поношены. (С презрительной иронией.) Не подходит-с?

Направляется к дверям.

КОКО. Да, ваше превосходительство, не по тому адресу.

ОБНОСКОВ. Черт знает!.. (Натолкнулся на кресло Лолот.) Что? (Увидев Лолот.) Сударыня.

ЛОЛОТ. Ваше превосходительство.

ОБНОСКОВ (напялив очки, приосанившись, поворачивается по-военному). Сударыня.

Уходит.

ЛОЛОТ. Счастливого пути.

КОКО вслед за генералом исчезает на минуту.

Явление десятое

КОКО и ЛОЛОТ

КОКО (возвращаясь). И превосходительного претендента прокатили. Vous êtes difficile[69], однако. Разборчивая невеста.

Подходит к ней.

Лолот, откликнись.

ЛОЛОТ. И вот все такие?

КОКО. Одна шушера, пардон, ce n’est pas une petite dame[70], как видишь.

ЛОЛОТ. Отстань.

Бросается на диван.

КОКО. И третий «первый встречный» не подошел. Останемся, значит, в старых девах. Положение критическое. Политический горизонт в России так скоро не прояснится, невест вывозить на балы не придется. И что же?

ЛОЛОТ. Отстань. Вот можете же вы оставаться холостяками. И вы от этого не становитесь «старыми девами».

КОКО. Нет, мы от этого не перестаем быть мужчинами.

ЛОЛОТ (почти всхлипывая, тоном отца). «Лолот, наши дела очень плохи, Лолот, выходи замуж». (Отворачивается.)

КОКО. Лолот.

Молчание.

Лолот. (Трогает ее за плечо.)

ЛОЛОТ (несколько поворачивается к нему). Ну-у?

КОКО. Опять мы у разбитого корыта?

ЛОЛОТ. Только-то? Отстань. (Отворачивается.)

КОКО. Знаешь, что? Фамилия у меня красивая, правда?

ЛОЛОТ. Ну?

КОКО. Давай поженимся. И деньги не уйдут в чужие руки. И положение будет спасено. Хочешь?

ЛОЛОТ. Удивительно придумано. (Вся поворачивается к нему.) Сколь много неожиданных радостей сулит нам такой брак. И дети будут кретины.

КОКО. Мерси.

ЛОЛОТ. И была «ты», и осталась «ты». Никакого перехода, никакой поэзии.

КОКО. А хочешь поэзии, тогда возьми вот этого идиота.

ЛОЛОТ. Какого?

КОКО. Ну, хоть восточного человека — для проформы. Или превосходительство — безо всякой проформы.

ЛОЛОТ (хохочет). И в самом деле? Не выйти ли мне за его превосходительство в отставке?

КОКО. И ты сразу, не начав еще жить, выйдешь в отставку. Что там? (Прислушивается.) Я велел не впускать никого.

ЛОЛОТ. Опять кто-то, ой, filons[71]…

Убегает, увлекая за руку КОКО.

КОКО (приостанавливается). Я слышу знакомый голос. Да, Крутояров. Уходи скорее.

Закрывает дверь за ЛОЛОТ.

Явление одиннадцатое

КОКО и КРУТОЯРОВ

КРУТОЯРОВ (за сценой). Как ты смеешь! Совдепия. (Входя, в дверях.) Российским духом запахло: лакеи — господа, а господа — лакеи «товарищей». (Подавая руку Коко.) Здравствуйте, Николай Павлович. Врываюсь непрошеный.

КОКО. Помилуйте, князь.

КРУТОЯРОВ. Великолепно. Теперь, когда члены Союза не могут собраться, чтобы их не выследили, созвать по публикации… Отличная идея. Никому в голову не взбредет. Так сказать, публичная конспирация.

КОКО. Давно бросили эти покушения с негодными средствами.

КРУТОЯРОВ. Я отлично расшифровал ваше объявление.

КОКО (смеется). А, объявление. И вам необходимо возможно скорее поправить свой бюджет за счет вступления в законный брак?

КРУТОЯРОВ (быстро). С Россией.

КОКО. Конечно. Хоть и бедная невеста, но мезальянсом для себя не сочтете. (Приглашая сесть.) Сватовство уже стоило de la galette[72].

КРУТОЯРОВ. Союз, куда я вложил всю свою свободную наличность, разорил меня. Но идея дороже всего.

КОКО. Еще бы. Оттого наши просвещенные союзники и оценивают ее на вес золота, и плату за услуги требуют чистоганчиком и вперед.

КРУТОЯРОВ. Политика не признает сантиментальностей.

КОКО. А политиканство все еще проливает крокодиловы слезы за угнетенную Россию и ах как страдает!

КРУТОЯРОВ. Если мы, русские, смотрим, как раздирают живьем Россию, как выкачивают из нее живую кровь…

КОКО. То — мы. Нас обучали отечественной политике на ритуальных убийствах.

КРУТОЯРОВ. Мы отлично понимаем друг друга. Дворянство обагрило свои руки в крови Распутина{13} не для того, чтобы позорное пьяное властвование старца заменить абсолютистским самодержавием, а для того, чтобы очистить Россию от политических авантюристов и…

КОКО. Что ж, князь, пролетарский класс продолжает «чистить», и небезуспешно.

КРУТОЯРОВ (взбешенный). Так! Так! Христопродавцы! (Ходит, останавливается перед Коко.) И вы предаете Христа.

КОКО. Я при том не был, но уверяют, что это до меня сделали наши коллеги — контрреволюционеры. И то потому только, что Христос был революционер.

КРУТОЯРОВ. Большевик, может быть?

КОКО. Во всяком случае, сочувствующий коммунист и на советской платформе: «беднота — вперед».

КРУТОЯРОВ. Вы неисправимы, Коко. Я думал здесь найти друзей. Вопрос о судьбе России…

КОКО. Увы, опоздали, князь. Судьба России решена. И как там говорят, «всерьез и надолго»{14}.

КРУТОЯРОВ. Так, так. (Ходит, останавливается, сверкнув глазами.) Так говорят там. Но не так думаем мы, подлинная Россия.

КОКО. Но и «подлинной России» доподлинно известно о существовании на многие лета Красной России.

КРУТОЯРОВ. Одна на свете есть Россия.

КОКО. Нет, князь, две и даже нарождается третья. Давайте сосчитаем: Россия в России — красная, раз…

КРУТОЯРОВ. И раз, и два — Россия белая…

КОКО. Да, бледная немочь. Россия «невиненток»{15}, ютящаяся на задворках европейской дипломатии, — два! И третья — новая группа старой подгруппы. «Страшные» республиканцы для монархистов и еле завуалированные монархисты для республиканцев, смесь гишпанского с нижегородским, воинствующие дворяне и еврейские буржуйчики, уже позабывшие про «право жительства»{16}.

КРУТОЯРОВ. Но вы забываете, что есть еще и русская Россия, слава богу.

КОКО. Да! Сто пятьдесят миллионов сермяжников и рабочих. Конечно, это Россия, и самая что ни на есть «расейская».

КРУТОЯРОВ. Тупая стихия. Совдепия. Хамы.

КОКО. Все просвещенные мореплаватели — наши и иноземные — сошлись на этом.

КРУТОЯРОВ. Однако продолжает править нами и диктует свою волю Иван, Иван, родства не помнящий, и мальчики без штанов.

КОКО. Есть и в штанах, и из английского материала даже, ей-богу, сам видел.

КРУТОЯРОВ (ходит). И есть на свете хоть один истинно русский человек, который может с этим примириться?

КОКО. «Истинно русский человек» — нет, а просто русский человек — да.

КРУТОЯРОВ. Так, так. Вымирает боярская Русь… и вы, вы… соглашатель… Третий интернационал…{17} незаконнорожденный сын России…

КОКО. Ан нет. За добродетель папы и мамы ручаюсь больше, чем за чистоту и невинность белого интернационала. (Остановился у камина.)

КРУТОЯРОВ (ходит). Так, так. Нет-с, не по дороге нам с вами, Николай Павлович.

Останавливается около КОКО.

КОКО. Да. Не по дороге. Я хочу домой. У меня есть Родина, а вы еще долго будете ездить по гостям?

КРУТОЯРОВ. Да, пока не выметут оттуда последнего коммуниста.

КОКО. Уезжайте в кругосветное путешествие, у вас хватит времени.

Берет с камина шляпу ЛОЛОТ, вертит ее.

КРУТОЯРОВ (ходит). И поеду. И подыму весь мир. (Останавливается около него.) За нарушенное право исконной Руси и за справед… (Взглянул на шляпку.) Sapristi, у вас женщина. (Берет в руки шляпку.) И бьюсь об заклад, что это очень красивая женщина. (Смотрит на дверь.) Там?

КОКО. Да, женщина. Но, князь, на вас лежит великая миссия — вернуть Россию на стезю чистоты и невинности.

КРУТОЯРОВ. Так, так. Понимаю. Je me sauve[73]. Не буду мешать вашему… ха-ха… интернациональному совещанию.

Уходит в переднюю, а КОКО во внутреннюю комнату со шляпкой Лолот.

Явление двенадцатое

ЛАКЕЙ, ДМИТРИЙ и ЖОРЖ

За сценой слышны голоса. Входит ЛАКЕЙ спиной к зрителям, за ним двое молодых людей, очень элегантных.

ЛАКЕЙ. Не велено более принимать. Дома нет. Э-эх, Россия, необразованность наша.

ДМИТРИЙ. Попробуй, доложи.

ЛАКЕЙ. Не могу доло… (Дмитрий дает ему монету.) …жу, раз (взглянув на ладонь) господа настоящие. На меня положитесь.

Направляется в комнату.

Явление тринадцатое

ДМИТРИЙ, ЖОРЖ, потом КОКО и ЛОЛОТ

ЖОРЖ. Не уйти ли нам?

ДМИТРИЙ. А вдруг и впрямь молодая, очаровательная.

ЖОРЖ. Такая без газет найдет то, что ей нужно. Брось — ловушка. Какая-нибудь старая дура.

ДМИТРИЙ. Тебе что? Кто тебя узнает?

ЖОРЖ. Посадит тебя в лужу эта (читает по газете) «молодая светская барышня, без прошлого».

ЛОЛОТ входит с КОКО.

ЛОЛОТ. Здравствуйте.

ДМИТРИЙ и ЖОРЖ молча раскланиваются.

ЛОЛОТ. Это мой кузен, Коко.

ДМИТРИЙ и ЖОРЖ опять кланяются. Она смотрит на них и ждет.

(Тихо, Коко.) На этот раз — они глухонемые.

ЖОРЖ (тихо, Дмитрию). Это она — не «она», уверен.

ЛОЛОТ опять смотрит на них. Ждет. Они взглядывают на нее и опять кланяются. ЛОЛОТ нетерпеливо пожимает плечами.

ЛОЛОТ. Чего ж они молчат? Я буду серьезна и лаконична. (Направляясь к ним.) Вам что угод…

Взглянув ближе на ЖОРЖА, не может сдержать смеха и, стараясь подавить его, бросается к КОКО.

Ну и рыжий. Он точно в пламени.

ЖОРЖ (тихо, Дмитрию). Одно ясно: у нее кузен Коко, а кто-то будет носить украшение cocu[74].

ЛОЛОТ (еще не овладев собой, поворачивается к ним). Извините. (Ждет.)

ЖОРЖ. Извините.

ДМИТРИЙ. Извините.

КОКО (ей). Теперь только мне еще остается сказать: «Извините».

Ускользает.

ЛОЛОТ. Вы тоже члены Союза, политические страдальцы?

ЖОРЖ. О, нет.

ЛОЛОТ. И слава богу.

Оглядывается, ищет глазами КОКО.

ДМИТРИЙ. Особа решительная.

ЖОРЖ. Как бы улизнуть.

ДМИТРИЙ (откашливается). Мы, собственно, шли…

ЖОРЖ. То есть прочли и… и…

ДМИТРИЙ. …и пришли.

ЛОЛОТ. Очень приятно. Оба? Гуртом? (Смеется.)

ЖОРЖ (тихо Дмитрию). Эта девчонка издевается над нами. (Откашлянувшись.) То есть как это — гуртом?

Многозначительно переглядывается с ДМИТРИЕМ и указывает глазами другу на дверь.

ЛОЛОТ. Жениться кто хочет?

ДМИТРИЙ (указав на Жоржа). Он.

Ускользает.

Явление четырнадцатое

ЛОЛОТ и ЖОРЖ

ЖОРЖ. То есть когда-нибудь… может быть…

Пятится к дверям.

ЛОЛОТ (сердито). То есть через тысячу лет, может быть. А мне необходимо сейчас. Конечно, не сию минуту. Нужно же там какие-то формальности соблюсти.

ЖОРЖ. Да, кой-какие формальности все-таки нужны.

Пятится к дверям.

Во-первых, взглянуть хотя бы, что это за… за особа, невеста.

ЛОЛОТ. А вам как же ее еще нужно рассматривать: в микроскоп или в телескоп?

ЖОРЖ. Думаю, что это особа…

ЛОЛОТ (подступая к нему). Oh, par exemple[75], я должна вам сказать, что это не «особа», а человек. И человек настоящий.

Подойдя близко к нему и взглянув на него, заливается смехом.

Боже мой, до чего вы адски рыжий. (Пауза.) Нет. Ничего не выйдет. Наш брак не может состояться.

ЖОРЖ. Брак?.. Наш?.. То есть как это? Эта особа… этот человек… настоящий?

ЛОЛОТ (тыча себя пальцем). Я.

ЖОРЖ (смеется). Вы? Уф, точно гора с плеч свалилась.

ЛОЛОТ (тоже смеется). Я.

ЖОРЖ. Очень приятно. (Раскланивается.) А я боялся, что…

ЛОЛОТ. Представляете, и я боялась. (Поворачивается к двери.) Коко, можешь не подслушивать: я не боюсь больше.

Приглашает его сесть, садится сама.

А теперь сядем рядком и поболтаем. Голос у вас очень приятный… От души так. Знаете, я верю слуху больше, чем глазам. Закройте глаза. (Зажмурив глаза.) И слушайте: Епистимия… Божия старушка, правда? А Лолот?

ЖОРЖ. Лолот. Прелестно, точно серебряный колокольчик. Можно влюбиться в одно имя.

ЛОЛОТ. Это мое имя. Собственно, не имя, а прозвище.

ЖОРЖ. А, прозвище… жаль.

ЛОЛОТ. Садитесь же.

Удобно усаживается на диван, подкладывает подушечки, дает ему подушечку.

Ловите. Вот так будет мило и уютно. Да что же вы?

ЖОРЖ. Боюсь, слитком уютно.

ЛОЛОТ. Боитесь? Но я не волк, а вы не Красная Шапочка.

ЖОРЖ. Не волк, а страшно.

ЛОЛОТ (смеется). Страшно? Чего? Ну, как хотите. Только неуютно разговаривать стоя.

ЖОРЖ. Ничего и стоя.

ЛОЛОТ. Ну, ничего, так ничего. А я ужасно люблю забраться вот так с ногами на диван. Чтобы был полумрак, горящий камин…

Забывшись, вытягивается на диване и, подперев локтями голову, смотрит вдаль. Молчит. Потом говорит тихо, мечтательно, точно забыв о присутствии ЖОРЖА.

Смотришь, как извиваются синевато-красные змейки огня… что-то шепчут… переносят туда, домой… и грезится, что есть в жизни какая-то извечная мудрость… И справедливость. И может быть, правда, что там, в России, ее начало. И вот-вот утвердится в мире что-то неуловимо прекрасное, пленительно-таинственное… И будут милые женщины с доброй, изящной душой… мужчины, благородные…

ЖОРЖ делает движение, чтобы сорвать свою бороду, но останавливается.

…рыцари справедливости.

ЖОРЖ невольно садится невдалеке от нее.

И дети, здоровые, румяные, счастливые, наивные, как там, у нас, ландыши в поле.

ЖОРЖ (тихо, ей в тон). И прекрасные девушки, как незабудки там, у нас, на нашей родине…

ЛОЛОТ (вдруг заметив его, садится чинно. Вздыхает). Какой вы преувеличенно рыжий, я нахожу, что… le bon Dieu[76] перестарался, создавая вас. Слишком сгустил краски.

ЖОРЖ (тоже вздыхает, потом улыбается). Вот вам и красивые мужчины — рыцари, которые умеют создавать красивую жизнь.

ЛОЛОТ (сердито бросает подушечки). Да черта с два, умеют. (Опять сердито ткнув кулаком в подушку.) Даже в любви объясниться не умеют. Ну и народ. Des ramolis[77]. Или этакой дядя семи пудов веса…

ЖОРЖ. Хорошо, что с весом.

ЛОЛОТ. И нос… такой, знаете, сизой шишкой… такой показательный.

ЖОРЖ (смеется). Вы очень изобразительно говорите.

ЛОЛОТ. Или денди, с моноклем в глазу, такой тонкий, гнущийся, как… глиста. Мерзость, правда?

ЖОРЖ. Мерзость.

ЛОЛОТ. И такие вот приходят к таким женщинам.

ЖОРЖ. Куда же им идти, как не к «таким женщинам»?

ЛОЛОТ. И хотят жениться, и иметь детей.

ЖОРЖ. Не хотят ни того ни другого.

ЛОЛОТ. Ах, пожалуйста, знаю. И никогда, ни одного настоящего слова не скажут.

ЖОРЖ. Какое такое «настоящее» слово?

ЛОЛОТ. Не знаю. Но есть настоящее что-то, здоровое. Одно слово — убедительное.

ЖОРЖ. Ага, идем под венец?

ЛОЛОТ (смотрит на него). Нет, знаете, ваш голос, кажется, много лучше вас. Фи. (Сама зажмуривает глаза и зажимает ему своими пальцами веки.) Вслушайтесь, как пошло, грубо. (Снимает руки.)

ЖОРЖ. Ах, как жаль. Пока на моих веках лежали ваши пальцы, я перенесся домой, в Россию, и началась сказка. Сумрак загорелся алмазами, горящий камин…

ЛОЛОТ. А горящий камин был?

ЖОРЖ. И была милая девушка с изящной душой и переливчатыми глазами.

ЛОЛОТ закрывает глаза и вслушивается.

И ребята славные.

ЛОЛОТ. Замурзанные? Ужасно люблю замурзанных ребят с толстыми щечками и носиком пуговкой. (Открыв глаза и подождав.) И все?

ЖОРЖ. Ах вы, милая девушка.

ЛОЛОТ (очень доверчиво). И это очень мило, что вы больше не называете меня особой. (Смеется.) «Особа». Сейчас же вслед нужно прибавить, какого ранга. Правда? Ну, сядем и поговорим, надеюсь, что вам теперь уже совсем не страшно?

ЖОРЖ. Ой, страшно, и до чего еще страшно.

ЛОЛОТ (взглянув на него). Чего же?

ЖОРЖ. Так вот смотреть не надо. Глаз ваших страшно. Бесенят в них о-ой как много.

Ходит, остановившись около нее. Решительно.

Послушайте, я ничего не понимаю. Я пришел сюда… то есть, не я, он, Дми… мой товарищ шел сюда, а я остался.

ЛОЛОТ. Я вас не приглашала.

ЖОРЖ. То есть как это не приглашали? А это? (Показывает газету.)

ЛОЛОТ (спокойно). Объявление.

ЖОРЖ. Объявление, да… Знаю, вижу. Но что оно должно означать?

ЛОЛОТ. Вы читали.

ЖОРЖ. «Молодая, светская барышня желает познакомиться».

ЛОЛОТ. Вот мы и познакомились.

ЖОРЖ. А дальше что?

ЛОЛОТ. Oh, ne m’embetez pas[78]. Дальше? Вы знаете, что дальше.

ЖОРЖ. Да, конечно, я знаю, что при таких обстоятельствах бывает дальше… но… (несколько несмело) нужны некоторые формальности.

ЛОЛОТ (силясь понять). Условия? Условимся.

ЖОРЖ (смотрит на нее, озадаченный). Так просто? И вам не стыдно? В устах такой молодой, очаровательной особ… женщ… барышни. То есть убей меня бог, если я знаю, каким языком с вами разговаривать. Ведь ответственность…

ЛОЛОТ. Ответственность в современном браке? La jolie blague[79]…

ЖОРЖ. Позвольте…

ЛОЛОТ. …взял приданое, и, по соблюдении этих, как вы называете, маленьких формальностей…

ЖОРЖ. …каких?

ЛОЛОТ. Ну, не знаю. Паспорт, это? …Как это? Мне не хватает слов. (Описывает рукой круг.) Cette corvée necessaire[80], ax, венчание.

ЖОРЖ. Это вы называете маленькой формальностью?

ЛОЛОТ. Не я, вы.

ЖОРЖ. Я? Нет, извините. Под маленькими формальностями я разумел нечто другое.

ЛОЛОТ. Ах, то или другое, не все ли равно. Конец всегда один.

ЖОРЖ. Нельзя ли яснее?

ЛОЛОТ. Отчего же вы обижаетесь? Я предлагала вам — условимся.

ЖОРЖ. Послушайте… Объясните мне, Лолот.

ЛОЛОТ. Что?

ЖОРЖ. Я ошибся? То есть не я — он. (Указав на газету.) Вот это… это все неправда? Это не вы?

ЛОЛОТ. Что неправда? И как это я — не я? У вас тут (стучит ему пальцем в лоб) все в порядке?

ЖОРЖ. Не знаю… сомневаюсь. Крепче!

ЛОЛОТ. У-у, какой вы рыжий. Господи!

ЖОРЖ. Послушайте, крепче. Там все путается, горит.

ЛОЛОТ. Это пламя с ваших волос перекинулось на ваш мозг.

ЖОРЖ. И дальше — на сердце. Я ничего не понимаю.

ЛОЛОТ. Господи, опять все сначала. Сказка про белого бычка. Вы читали? (Тычет в газету.) «Цель — законный брак». Поняли? Мне необходим…

ЖОРЖ. Муж?

ЛОЛОТ (прыснув со смеху). И очень, очень скоро.

ЖОРЖ. Необходим, и очень скоро?

ЛОЛОТ. Mais ne faites pas des grands yeux…[81] не притворяйтесь. В жизни бывают случаи, когда девушке необходимо…

ЖОРЖ. Бывают, бывают.

ЛОЛОТ. Проникнитесь, именно — скоро выйти замуж.

ЖОРЖ. А сроку?

ЛОЛОТ. Вот, ça y est[82]. Понял, слава богу.

ЖОРЖ. Понял, понял. (Пауза.) Знаете, и так я к вам подхожу, и так разглядываю…

ЛОЛОТ. И в лупу, и в микроскоп.

ЖОРЖ. И ничего, то есть ничего понять не могу.

ЛОЛОТ. Вы мне надоели.

Садится, показывает ему на стул.

Слушайте в последний раз: бабушке нужен муж, мне — свобода, папа — деньги. Понятно?

ЖОРЖ. Да… нет…

ЛОЛОТ хочет встать, он удерживает ее.

Так вы хотите с аукциона купить… Какая гадость!

ЛОЛОТ. Я так и знала. Когда вы покупаете — не гадость? Когда мы хотим более или менее позаботиться о наших удобствах в будущем, то это сейчас и гадость.

Встает и ходит в волнении.

Гадость, конечно, гадость. Но где же я возьму такого мужа, который нужен бабушке и нравился бы мне!

ЖОРЖ (подходя к ней). Ах, вы бедная, милая барышня. Трудно при нынешних условиях найти жениха, когда «свет» рассеян по всему свету.

ЛОЛОТ. В сущности, я понимаю бабушку.

ЖОРЖ. Бабушка любит красивых мужчин-рыцарей, которые умеют красиво говорить о любви…

ЛОЛОТ. Вот тут мы расходимся. Бабушка любила, а я хотела бы… (Конфузливо умолкает.) А теперь она, представьте, говорит, что достаточно, чтобы это был человек хороший, здоровый и с именем. Вы понимаете, что в наше голодное, деклассированное время легко найти…

ЖОРЖ. Принца крови? Чего легче! Именно сейчас масса безработных высочеств и даже величеств не у дел.

ЛОЛОТ. О нет. Бабушка находит, что это теперь самое невыгодное помещение капитала. А меня (делает жест, точно вешают)… эта карьера тоже мало увлекает. Но гранд-маман уверена, что род Аргутинских…

ЖОРЖ. Аргутинских? О, конечно! Позвольте, в Петрограде и в Париже я встречал… такой изящный, красивый господин… в обществе элегантных…

ЛОЛОТ. Employé[83] из банка. Мой шер папа. Вы поперхнулись.

Смеется. Пауза.

ЖОРЖ (смеется). Итак, значит, единственный выход — «по объявлению».

ЛОЛОТ. Единственный. Я хочу сделать так… (ищет слова) фиктивно…

ЖОРЖ. Обвенчаться?

ЛОЛОТ. Да, а потом…

ЖОРЖ. Мне чрезвычайно интересно знать, что будет потом.

ЛОЛОТ. Он получит сумму денег, изрядную. И мы разойдемся в разные стороны, как люди, которые встретились где-нибудь на большой узловой станции железной дороги. Поболтали мило и разошлись.

ЖОРЖ. Так сразу и «в разные стороны»?

ЛОЛОТ. Конечно, не сию-сию минуту. Я поеду в Париж. Бабушка обставляет там для меня квартиру…

ЖОРЖ. Значит, все-таки не совсем «как на большой узловой станции». Будет квартира, слава богу.

ЛОЛОТ (с досадой). Как будто на одной квартире нет «разных сторон». (Показывает направо.) Моя половина будет здесь, а ваша там.

ЖОРЖ. Влево? Ни за что. Я отпрыск старинного дворянского рода. А они никогда, ни при каких обстоятельствах не идут влево.

ЛОЛОТ (сердито). Держитесь, держитесь крепко. Уж так залезли вправо, что остались без права.

ЖОРЖ (смеется). Однако какая вы… Почти кандидатка в члены эр-ка-пэ{18}.

ЛОЛОТ. Да, не такая, как вы думали…

ЖОРЖ. Да, я вижу теперь, что вы, слава богу, не такая. И вообще особа…

ЛОЛОТ. И не особа.

ЖОРЖ. Pardon, человек серьезный, положительный.

КОКО (за кулисой). И вовсе не болтливый. Лолот, отец.

ЛОЛОТ. Ой, господи. Устройте как-нибудь так, чтобы мне вас представили. (Хочет убежать.)

ЖОРЖ. Не мешало бы знать, кого вам представят.

Подает ей визитную карточку.

ЛОЛОТ (взглянув). Monsieur Алмазов. Какая сияющая фамилия, grand-maman будет в восторге. Где же ваша шляпа? (Ищет.) Если бы только вы не были такой ужасно рыжий.

ЖОРЖ в это время снял с себя парик и бороду. Остался очень красивый молодой брюнет.

Что это?

ЖОРЖ. Позвольте представиться.

ЛОЛОТ. Не понимаю, что за превращенье.

ЖОРЖ. Вы показали мне свое настоящее лицо. Noblesse oblige[84]. Позвольте и мне показать вам свою физиономию.

ЛОЛОТ (смущенная, улыбается). И очень милую.

ЖОРЖ. Так до свиданья.

Очень корректно кланяется.

ЛОЛОТ (вдруг). Постойте, я не хочу… Это может нарушить все мои планы. Вы слишком молодой, краси… корректный.

ЖОРЖ (смеется). Разве это такой недостаток?

ЛОЛОТ. И вообще такой…

ЖОРЖ улыбается, опять кланяется и быстро уходит.

Нет, нет, послушайте…

Идет за ним.

А вдруг я… по объяв…

Занавес.

Действие второе

Угол большого зала в модном ресторане. На заднем плане небольшое возвышение, эстрада (во всю ширину сцены), которая соединена с авансценой двумя широкими ступенями и отделяется от нее раздвижным занавесом. Когда занавес раздвигается, видны размещенные на эстраде столики и посетители — шикарно одетые дамы и мужчины. Снуют гарсоны, принимая и исполняя заказы. Раздаются звуки румынского оркестра, пение. На переднем плане два столика. Один — с левой стороны (от зрителя) — отделен от прохода ширмами, образующими нечто вроде отдельного кабинета. На столике два прибора, цветы. С правой стороны — такое же устройство. Вдоль окна — диван, перед ним стол, кресло.

N.B. К сведению постановщиков.

Если условия сцены позволяют, то зрительный зал непосредственно сливается с рестораном. На первом плане ложи, в которых сидят и где развертывается действие. На втором плане — ресторан: столики и посетители, завсегдатаи этого места, «ren-dez-vous» бывшего российского mond’a. Дальше эстрада, на которой проходят зрелищные программы (кабаре): жонглер, испанская танцовщица, фокстроты, в которых принимает участие и публика, посетители ресторана.

Явление первое

ЖОРЖ, ДМИТРИЙ, 1-й и 2-й БИРЖЕВИКИ

При закрытом занавесе слышен шум, возгласы, музыка. Из кулис выходит 1-й БИРЖЕВИК, поднимается в зал и вскоре спускается оттуда вместе со 2-м БИРЖЕВИКОМ. Почти одновременно с ними из кулис выходят ЖОРЖ и ДМИТРИЙ, поднимаются в зал. Видно, что разыскивают кого-то среди публики.

2-й БИРЖЕВИК. Есть новости?

1-й БИРЖЕВИК. Великолепные. Комбинация удалась как нельзя лучше. На бирже необычайное оживление.

2-й БИРЖЕВИК. Вот это хорошенькое дело. Давно пора было подхлестнуть патриотическое чувство. Акции упали ниже стоимости бумаги, на которой они отпечатаны. Точь-в-точь как государственные кредитки в Совдепии.

1-й БИРЖЕВИК. Но Госбанк позавидует финансовому гению Союза.

2-й БИРЖЕВИК (хохочет). Клюнуло. Вот это хорошенькое дело.

1-й БИРЖЕВИК (потирая руки). Сенсационная телеграмма из России подняла наши акции так, что их рвут друг у друга из рук. Ваш кредит онкольного счета{19} увеличился на несколько пар миллиончиков.

2-й БИРЖЕВИК. Минус оплата корреспондента?

1-й БИРЖЕВИК. Само собой, так сказать, организационные расходы плюс стоимость экстренного выпуска «Нашей газеты».

2-й БИРЖЕВИК (хохочет). Крутояров еще не поскакал в Россию, чтобы выставить кандидата на бармы Мономаха?..

1-й БИРЖЕВИК. Соберется, как только выйдет номер.

2-й БИРЖЕВИК. Вот это дельце. Тсс…

ЖОРЖ и ДМИТРИЙ спускаются на авансцену.

Сегодня графиня Лозово-Плазовская сильно повысит плату за гастроль.

Скрываются в зале. Музыка еще продолжается несколько времени.

Явление второе

ДМИТРИЙ, ЖОРЖ, ГАРСОН

ДМИТРИЙ. Уйдем, ее здесь нет.

ЖОРЖ (упрямо). Она придет сюда из театра. Я узнал об этом (на взгляд Дмитрия) да, от ее горничной. Я дошел до того, что собираю сведения у ее горничной.

ДМИТРИЙ. Обратись к услугам вэ-че-ка, тогда знал бы, не только что делает, но и какой сон ей приснится завтра.

ЖОРЖ. Не до твоих нравоучений. (Шарит по столу.) Дошло вот до чего, шпионю.

Заметив на столе визитную карточку, берет ее.

ДМИТРИЙ. Все-таки возьми несколько уроков в чеке, работа будет тоньше.

ЖОРЖ. Вот, М-me[85] Аргутинская. Два месяца, как мы повенчались, а она себя величает m-me Аргут…

ДМИТРИЙ, заметив другую карточку, хочет скрыть ее под салфеткой.

ЖОРЖ, вырывая ее.

Никола Аргутинский.

ДМИТРИЙ. Коко? И к нему ревнуешь? Oh, tete d’imbecile[86], — ведь кузен.

ЖОРЖ (сжав кулаки). Да, Коко, именно.

Бросает карточку, ходит в волнении.

Сам же предсказал: у нее кузен Коко, а кто-то будет… носить украшение. (Заметив гарсона.) Гарсон!

ДМИТРИЙ. Что ты хочешь делать?

ЖОРЖ. Не знаю, не знаю.

ГАРСОН. Мсье?

ДМИТРИЙ жестом освобождает его. ГАРСОН уходит.

ДМИТРИЙ (Жоржу). Подожди, не поступай как влюбленный гимназист.

[ЖОРЖ. Мне кажется, что я готов поступить как влюбленный матрос — схватить за косу и…

ДМИТРИЙ. По крайней мере, в этом не отстанешь от пролетарской культуры.

ЖОРЖ сердито взглянул на него.

ДМИТРИЙ усаживает его и сам садится.]

Что, собственно, случилось?

ЖОРЖ. Ничего, собственно, не случилось. То есть ни-че-го. Мы познакомились. Мы поженились. Ты знаешь, при каких условиях я сделал эту глупость?

ДМИТРИЙ. Врезался по уши.

ЖОРЖ. Выше — с головой.

ДМИТРИЙ. Если бы только она у тебя была. Но любовь не входила в программу?

ЖОРЖ. В ее программу. Как видно. После венца она уехала.

ДМИТРИЙ. И?..

ЖОРЖ. И…

Пауза.

ДМИТРИЙ. Так с тех пор — ничего?

ЖОРЖ. Ничего.

Вскакивает в бешенстве.

«Встретились на большой узловой станции, мило поболтали и разошлись».

ДМИТРИЙ. М-да-с… И не встречались?

ЖОРЖ. Встречаемся. С визитами, видите ли, у бабушки — pour sauver les apparences[87]. И представь, бывает очень мила и ласкова.

ДМИТРИЙ. Вы уезжаете от бабушки…

ЖОРЖ. Она опять принимает… и царственным жестом…

ДМИТРИЙ. «Царственным»… ой-ой, какая отсталая… Ну, ну… слушаю… И царственным жестом указывает тебе на дверь. Большевичка. Они тоже указывают тебе на дверь в твоей квартире и располагаются в ней как цари.

ЖОРЖ (ходит). Потом милым своим голоском, похожим на звон серебряного колокольчика, говорит: «Мерси, я вас больше не задерживаю».

ДМИТРИЙ. Фруктец! Я понимаю, что после этого можно стать большевиком и «социализнуть» ее, как это называется?.. явочным порядком, кажется? Да, стой, слава богу, мы не в Совдепии, где есть декреты и нет закона. Здесь существует еще закон, ты можешь требовать по закону выполнения формальностей, ты муж — она носит твое имя.

ЖОРЖ (показывает ее визитную карточку). Так вот же, не носит: m-me Аргутинская. Остальные формальности все выполнены. Часть состояния переведена на имя Лолот, другая — и в золотой валюте, на мое имя.

ДМИТРИЙ. Необычайно благородно. Особенно в наши массово-бумажно-производственные дни.

ЖОРЖ. Смейся, мне не смешно.

Нервно ходит, заглядывает в зал.

ДМИТРИЙ. Оплакиваешь обезденеженную и обездоленную Россию? (На взгляд Жоржа.) Ладно, больше не буду. Что ей нужно?

ЖОРЖ. От меня — ничего.

ДМИТРИЙ. Кто же или что стоит между вами? Тайна?

ЖОРЖ. Объявление.

ДМИТРИЙ. Какое объявление?.. А вот уж чисто женская логика. Дала-то его она, мы пришли.

ЖОРЖ. А остался я.

ДМИТРИЙ. На ее же зов. Эврика! Ревнует.

ЖОРЖ. Да к кому? К самой себе?

ДМИТРИЙ. О-го-го. Тончайшая, брат, женская психология.

ЖОРЖ. Психология. Кажется, вот-вот бросится в объятия и вдруг. (Голосом Лолот.) «Ах, вот вы какой, мсье, вы ходите по таким объявлениям… А много романов вы так завязали?.. И еще ни разу не любили, скажите, пожалуйста…»

ДМИТРИЙ. И так далее, и тому подобное.

Ходит, потирая руки.

Так, так, так.

ЖОРЖ. Чему ты радуешься, осел. Объявление дала она, ты сам сказал.

ДМИТРИЙ. «А какая порядочная женщина дает такое объявление» — ты ей сказал?

ЖОРЖ. Я.

ДМИТРИЙ. Вот и вкушай плоды от рук своих. (Хлопает в ладоши.) Гарсон! (Жоржу.) Ревнует, брат. Вот тут-то мы ее и подцепим. Тонкая макиавеллиевская комбинация у меня. (Вошедшему лакею.) Гарсон!

Указывает ему столик визави и что-то говорит.

ГАРСОН. C’est bien, monsieur[88].

Уходит.

ЖОРЖ. Что ты хочешь делать?

ДМИТРИЙ. Пир горой. Ослепим Лолот. Оглушим. Уходи.

ЖОРЖ. Не забудь цветов, она очень любит и…

ДМИТРИЙ. Она только будет облизываться. Цветы получит другая. Понял?

ЖОРЖ (остановился). Как? А!.. Да, и музыку. Да, и женщин. Много и очень красивых женщин.

ДМИТРИЙ. Глупость. Одну. Какой-то умный человек и большой знаток человеческой души сказал: «Легион очень красивых женщин действует меньше, чем одна просто красивая женщина». Понял? (Гарсону, вошедшему с приборами.) Нанет де Ланкло. (Продолжает тихо.)

ГАРСОН. Nanette de Lanclos? Entendu, monsieur[89].

Уходит.

ДМИТРИЙ. Выдвигается тяжелая артиллерия. Немногие устоят против такой красавицы. Ну, иди. И держись, как скала. На Лолот никакейшего внимания. Слышал? Иначе весь мой план к черту.

Выталкивает его. В зале аплодисменты, шум, возгласы: «Гарсон… Гарсон… Une fine champagne, s’il vous plaot… Un amer picon…»[90] «Браво! Браво!» Испанскую танцовщицу вызывают. Пришедшие в экстаз молодые люди со сцены на руках вносят ее в зал. ДМИТРИЙ поднимается на ступеньку, осматривает зал, потом опускается, всматривается в левую кулису. Раскланивается. ЛОЛОТ и КОКО входят в сопровождении метрдотеля и гарсона, ДМИТРИЙ указывает КОКО и ЛОЛОТ места и, сдвинув занавес в зал, уходит.

Явление третье

ДМИТРИЙ, ЛОЛОТ и КОКО

ДМИТРИЙ (еще в кулису). Как я рад, вот не ожидал. Chère madame…[91] (Отвешивает низкий поклон.)

ЛОЛОТ (обрадовавшись). Tiens, tiens[92], вы здесь.

Оглядывается, ищет глазами.

Один? Давно?

Опять становится рассеянной и грустной.

ДМИТРИЙ (здороваясь с Коко). Сегодня.

КОКО. Значит, с корабля на бал.

ДМИТРИЙ. Поистине для нас, спасающихся от кораблекрушения, мир слишком мал.

КОКО. Бросает наше разбитое корыто от Парижа до Ниццы и обратно.

ДМИТРИЙ. Где же нам и быть. Тут нас еще гостеприимно встречают.

КОКО. Пока… Пока мы разговаривали с ними на этом интернациональном языке. (Вынимает из кармана монету.) Золотой язык. Открывает все двери. (Постукивает монетой.) Звучит слаще сладчайшего тенора даже для женского сердца.

ЛОЛОТ осмотрела все кругом, оглянула соседний столик. Подходит к ним, сбрасывает манто на руку Коко.

ЛОЛОТ (Дмитрию). Вы давно в Париже?

ДМИТРИЙ. Только что изволил доложить вам, сегодня.

ЛОЛОТ. Разве? Я не расслышала, извините.

ДМИТРИЙ. Никак не надеялся встретить вас здесь. Я думал, что вы у бабушки.

ЛОЛОТ. Почему?

ДМИТРИЙ. Вижу, Жорж…

ЛОЛОТ (быстро). Где?

ДМИТРИЙ. …один, без вас, в Париже.

ЛОЛОТ (овладев собой). А… Мы не близнецы, чтобы каждый из нас вечно тащил за собой богом положенный ему груз, свою половинку. Теперь век свободы. Каждый едет, куда ему хочется!

КОКО. Да, она за ним в Париж, он за ней в Ниццу. И потому только их пути не сходятся.

ЛОЛОТ. Коко, не умничайте. C’est convenu: «Vous avez de l’esprit une fois par semaine et ce n’est pas votre jour»[93].

КОКО. Шер кузин, у вас сегодня нервы. И мы, как всамделишные супруги, устраиваем сцену на «вы».

ЛОЛОТ встала.

КОКО. Моя судьба еще ли не плачевна: я не муж и не зам. муж, а должен выносить капризы мадам.

ЛОЛОТ. Не раздражайте меня.

Подошла и сквозь приподнятый занавес оглядывает зал.

(Возвращаясь.) Ни одного знакомого лица. (Дмитрию.) Вы тоже еще не встретили ни одного компатриота?

ДМИТРИЙ. Во всяком случае, если кого и можно увидеть, то здесь, в «Золотом якоре».

КОКО. Где же нашим «безраtrie’ейным патриотам»{20} и бросать якорь, как не в «Золотом якоре». Биржа. Хотя вернее было бы звать этот кабак «Au rendez-vous des…»[94].

Раздаются звуки танго.

ЛОЛОТ (улыбаясь). …политических страдальцев. (Встает.) Посмотрим, посмотрим. Графиня Лозово-Плазовская…

КОКО. И ах, какая страдалица.

ЛОЛОТ. …танцует танго.

КОКО. Политическое танго «Красный бред». Гарсон!

ГАРСОН входит и раздвигает занавес.

Явление четвертое

КОКО, ЛОЛОТ, ДМИТРИЙ на авансцене

В глубине, среди раздвинутых столиков, пара танцующих и МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК, который поет на мотив «Под знойным небом Аргентины»{21}, и публика в зале. Весь зал в красном освещении. Женщина танцующая — бледная, в черном платье с белым цветком на груди. Ее партнер, окутанный красной тканью, постепенно обволакивает ее, завораживает и, обессиленную, душит.

МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК (во фраке, поет).

Под серым небом Петрограда,

Где стонет, злится канонада,

Где страсти пляшут танец ада.

Там «Красный бред» царит.

Крадется жуть во тьме вечерней…

Крик девушек в объятиях черни

Вонзился в мозг острее терний…

Восторг и месть горит.

Уж пламенем объята вся Россия,

Грозней бушует «красная стихия»,

Прославив мира нового мессию,

Его красой и силою пьяна.

Со страстью, разрушительней вулкана,

Чаруя, ранит сладострастный дурман,

Вдыхает Русь яд «красного обмана»

И стонет в муках белый стан.

В горниле слез, в тоске восстаний

Сгорает Русь в огне страданий…

В долине «смерти и дерзаний»

Лишь «КРАСНЫЙ БРЕД» царит.

КОКО. Мимодрама, инсценировка… Наверное, одного из наших лидеров: только они в белом бреду еще носятся с короной.

ДМИТРИЙ. Что же это?

КОКО. Трагическая фигура в трауре — Россия. Он — «красный бред».

ДМИТРИЙ. Несчастная наша Россия. (Смотрит на сцену.) Графиня танцует с огнем, но не гасит, а разжигает факел революции.

КОКО. И сама сгорит в его объятиях.

ДМИТРИЙ. Я запретил бы такую инсценировку: символика не вполне определенная.

КОКО. Дипломатическая нота: каждый толкует ее как ему выгоднее. Подальше, подальше от «красной опасности». Слишком прилипчивая болезнь. Лолот, хочешь поесть? Я пойду закажу.

Уходит.

Явление пятое

ЛОЛОТ и ДМИТРИЙ, КОКО

Неловкое молчание. ЛОЛОТ, подпевая под все еще доносящийся мотив танго, садится на свое место. Держит в руках взятую на столе визитную карточку.

ДМИТРИЙ (после паузы). Так. (Пауза.) Так вот оно как.

ЛОЛОТ взглянула на него. Умолкла. Бросила на стол визитную карточку, которую ДМИТРИЙ берет, подпевая. Музыка умолкает.

ЛОЛОТ (вдруг резко встает). Так.

В зале крики «браво», «браво», «бис», занавес закрывается проходящим гарсоном.

ДМИТРИЙ (взглянув на карточку). Мы, кажется, заняли чужой столик. (Читает.) M-me Арг… Как, Аргутинская?..

ЛОЛОТ. Вы, кажется, довольно давно знаете, что моя фамилия Аргутинская.

ДМИТРИЙ. Была. Обычно в «свете» жена носит фамилию мужа.

ЛОЛОТ. Обычно. (Вдруг, не выдержав.) Может быть, и очень обычно, чтобы шикарные светские мсье завязывали романчики по объявлению, но чтобы это кончалось законным браком, не совсем обычно.

ДМИТРИЙ. Это рискованно. По российским законам до сих пор разводиться было чрезвычайно трудно. ЛОЛОТ. А заводить романы по…

ДМИТРИЙ. По объявлению?

ЛОЛОТ (зажимая уши, зло). Да, по объявлению.

ДМИТРИЙ. Это можно себе позволить раз в жизни, и то закаешься, право. Спросите Жоржа… о, пардон!

ЛОЛОТ. Пожалуйста, пожалуйста. Спросите и меня.

Отходит в сторону.

О, какие чудесные цветы!

Вошел ГАРСОН с букетом и корзиной цветов, которыми украшает соседний стол. Он рассыпает их по столу и даже по полу.

ДМИТРИЙ. Какой-нибудь американский дядя, который не жалеет денег.

ЛОЛОТ. Почему вы думаете?

ДМИТРИЙ. Впрочем, вы правы. Вероятнее всего, влюбленный менестрель готовит встречу даме своего сердца.

ЛОЛОТ. Счастливая. (Опустила голову на стол.)

ДМИТРИЙ. Кто?

ЛОЛОТ. Ну, вон та… (показывает рукой на стол), которой рыцарь будет так красиво говорить о своей любви. (Пауза, почти со слезами.) Когда-то и я мечтала.

ДМИТРИЙ. О любви?

ЛОЛОТ. Красивой, сказочной.

ДМИТРИЙ. И искали ее по объя?..

ЛОЛОТ (быстро прерывает). О, довольно. (Встает.) Где же Коко?

Смотрит в зал.

ДМИТРИЙ. Поискать его?

Приподнимает занавес и смотрит в зал.

Вероятно, нашел каких-нибудь знакомых.

В зале шум. Снуют гарсоны.

Слышны отдельные выкрики:

— Garçon!.. Eh dites done!..

— Un bock!

— Uno momento!

— Kelner…

— Herr oberst… hipp… hipp… hipp… hourra!..

— Alla vackra flickors skal![95]

ЛОЛОТ. Слышите, на скольких языках здесь… пьют.

Отходит.

ДМИТРИЙ (берет у проходящего лакея две рюмки и бутылку, наливает ей и себе). Шведы пьют за всех хорошеньких женщин, я выпью за одну. (Чокается с ней.)

ЛОЛОТ. Мерси. (Ставит рюмку.) Что-то очень крепкое.

ДМИТРИЙ. Шведский пунш. Боитесь опьянеть?

ЛОЛОТ. О, эта атмосфера пьянит меня больше вина. Этот постоянный va-et-vien[96], этот угар. Обожаю Париж.

ДМИТРИЙ. Одни Большие бульвары (наливает ей) чего стоят.

ЛОЛОТ. А улица? Парижская улица. Сколько в ней радостного бытия. Искрометного веселья. Все торопятся. Все куда-то бегут, несутся, как вихрь. И это чувство абсолютной свободы — никому до тебя нет дела. Никто тебя не знает. Живи как хочешь.

ДМИТРИЙ. С кем хочешь. (Наливает ей.)

ЛОЛОТ (взглянув на него). Да, с кем хочешь. И это никого не интересует.

ДМИТРИЙ. Вот тот стол вас настроил на такой меланхолический лад.

ЛОЛОТ. О нет, напротив. Только французы умеют так красиво показывать женщине свою любовь. Обожаю Париж и…

КОКО (входя). Я тоже. «Нет в мире лучше края». И потом — попробуй любить сейчас Москву. Попадешь во «враги отечества».

Приглашает ЛОЛОТ и ДМИТРИЯ сесть.

Прошу. Ужин скоро будет готов. Тоска, печаль. Тут ты — революционер. Там ты — контрреволюционер. И негде тебе приклонить голову. Подзакуси пока.

Вошел ГАРСОН с подносом и напитками. Поставил, налил в бокалы и ушел.

Явление шестое

ЛОЛОТ, КОКО, ДМИТРИЙ

КОКО (дает бокалы Лолот и Дмитрию). Благородная влага.

ДМИТРИЙ. За Париж! (Чокаясь с Лолот.) Недурная марка.

КОКО. Немец выдумал обезьяну, а шампанское и женщины — это французское производство.

ЛОЛОТ следит за столом, у которого опять хлопочет лакей.

Не верите? Подтверждено документально. В русских архивах найдете. Лолот, чего ты нос повесила? Плюнь… то бишь, ешь и береги свое здоровье. (Подает ей.) [Плевать здесь не позволяется — культура.] Лолот… улыбнись. Во время одного политического банкета… (комически вздыхает) это еще было в то время, в наше старое, доброе время. Один представитель высокой власти должен был сказать речь. Очень важную.

ЛОЛОТ. Не ты ли, Коко? Ты готовился к дипломатической карьере.

КОКО. Моя первая и, увы, как будто последняя «дипломатическая» речь была к моим крестьянам: «Товарищи, попил я вашей кровушки довольно, попейте теперь вы… мое шампанское». Я отдал им ключи от моего дома и погребов. И мы расстались друзьями. Один даже, пожалев меня, дал мне свой старый «спинжак», после того как снял с меня последние… в обществе дамы неудобно сказать, что. Так вот… улыбнулась Лолоточка. Вся Европа, можно сказать, взирала и уповала на дипломата, как еще недавно мы, imbeciles que nous sommes[97] России № 2, на…

ДМИТРИЙ (строго, перебивая). Ну?

КОКО (с улыбкой). Слушаюсь, и так как до банкета здорово уже «натовосились», то всякие там центры ослабели.

ДМИТРИЙ. И наш представитель брякнул…

КОКО. Весьма торжественно: «Comme vin il n’y a que le champagne»[98].

ЛОЛОТ. Верно. (Подставляя свой бокал.)

КОКО. «Comme femme il n’y a que (делает жест в сторону входящей Нанет де Ланкло) la parisienne»[99].

ДМИТРИЙ. Что тоже верно. Какая царственная красота.

НАНЕТ ДЕ ЛАНКЛО останавливается, ЛАКЕЙ, передавая ей визитную карточку, указывает на стол, убранный цветами.

ЛОЛОТ. Так вот для кого все эти приготовления!..

ДМИТРИЙ. Разве не стоит? Нет, женщина не умеет быть беспристрастной.

ЛОЛОТ. Неправда. (Подставляет свой бокал.) За Париж… За… за эту красавицу.

Пьет.

КОКО. Шикарная женщина, черт возьми.

НАНЕТ вместе с лакеем подошла к столику. Что-то сказала ему тихо.

Он прислонил стулья спинками к столу, и оба ушли.

ДМИТРИЙ (глядя ей вслед). Гм… да… вот это женщина! (Встает.) Пардон, мадам.

КОКО. Куда вы? Ха, ха.

ДМИТРИЙ. Хочу узнать, кто она.

Уходит.

ЛОЛОТ. Скажите, как вы любознательны.

Явление седьмое

КОКО И ЛОЛОТ

КОКО (глядя в кулису, за которой скрылся Дмитрий, гадает). Да, нет. Да, нет. Да. Подошел.

ЛОЛОТ. Как? Значит?

КОКО. Значит. (Смеется.)

ЛОЛОТ. Несмотря на ее царственную осанку, она…

КОКО. …почти моя тезка.

ЛОЛОТ. «Кокот…», une petite dame[100].

КОКО. О нет, птица высокого полета.

ЛОЛОТ. И все-таки позволяет себе маленькие вольности. О-о.

Зажмурив глаза, сидит, откинувшись на спинку дивана.

Вздыхает.

Жаль… (Открыв глаза.) Как жаль. (На молчаливый вопрос Коко указывает на соседний стол.) Это могло быть так красиво.

КОКО. Лолот, слезы? Что ты? Что с тобой?

ЛОЛОТ (очень возбужденно). «Что ты, что с тобой». Ничего. Видишь, радуюсь, счастлива. Блаженствую. (Подставляет бокал.)

КОКО (отводит ее руку). Довольно. Ты свободна, независима.

ЛОЛОТ. Свободна. Но свободу чувствуешь, когда ты скована. Но когда не знаешь, куда девать свою свободу, и ломаешь себе голову над тем, как ее использовать, то становишься рабом своей свободы. И это уже не свобода, а рабство.

КОКО. Парадокс, но интересно.

ЛОЛОТ (зажимая уши). Ах! Кого волнует моя свобода? Кто-нибудь настаивает, спрашивает, почему я — m-me Аргутинская, когда должна быть мадам Алмазова?

КОКО. Да, почему? [Вероятно, из симпатии к большевистскому строю.]

ЛОЛОТ (не слушая). И почему… Ах, да ему все, все равно.

КОКО. Да кому, кому?

ЛОЛОТ (спохватившись). Кому? Папа.

КОКО. Ах, папа! Ему некогда ревновать тебя. У него достаточно дела с…

ЛОЛОТ. Да, с Нанет де Ланкло. (Бросает вилку, вдруг тоном отца.) «Лолот, мы накануне краха… Лолот, ты должна выйти замуж»… и, чтобы дать ему возможность вести антибольшевистскую агитацию…

КОКО. Среди кокоток.

ЛОЛОТ. …я дала это дурацкое объявление.

КОКО. Продолжай, продолжай. Очень полезно человеку почаще устраивать генеральный смотр своим глупостям. (Подождав.) Ну? И явились к тебе…

ЛОЛОТ. Сто идиотов.

КОКО. И сто первый из них, самый большой, — твой муж. Потому что женился на тебе. Да, ни в чем другом его упрекнуть нельзя. Корректный, выдержанный.

ЛОЛОТ. Это только для вина ценно.

Встает, ходит.

Мне это нравится — пришел с улицы: кто-то дал объявление.

КОКО. Ты.

ЛОЛОТ. Откуда он знал, что это я?

КОКО. Интуиция — гид для влюбленных.

ЛОЛОТ (не слушая). Какая порядочная женщина так, так… предлагает себя.

КОКО. Да еще с такой приплатой.

ЛОЛОТ. Вот, а он пришел ведь.

КОКО. И влюбился.

ЛОЛОТ. И я…

КОКО смеется. Она с досадой.

…думала, что он влюбился в меня. Но ничего подобного… То есть ничего. (Почти со слезами.) Вот, попробуй, докажи. Я говорю: «Едем к бабушке». Едет к бабушке. Я говорю: «Пора домой» Он радостно — «Домой». Я: «До свидания». Он — холодно, корректно и выдержанно: «До свидания». И… и… Довольно, нас слушают. (Вошедшему Дмитрию.) Узнали, как зовут вашу красавицу? А, адмирал?

Идет навстречу. Адмирал здоровается и заговаривает с Коко.

Явление восьмое

КОКО, АДМИРАЛ, ЛОЛОТ, ДМИТРИЙ, DISEUSE[101]

ПУБЛИКА в зале

ЛОЛОТ (увлекая Дмитрия). Sauve qui peut[102], он сейчас начнет nous embeter[103] со своими проектами спасения России от нашествия гуннов.

ДМИТРИЙ (предлагает руку Лолот). Идем, там выступает еще одна жертва. Княгиня, долго сидевшая в «подвале».

КОКО. И перекочевавшая в «Парижское подполье».

ЛОЛОТ. С «личным секретарем»?

С ДМИТРИЕМ проходит в зал, ЛАКЕЙ отдергивает перед ними широкий занавес. В зале крики: «Браво, браво! Elle a du chien и elle a du chic»[104]. «Красный бред», «Красный бред». Становится тихо. Музыка подает первые аккорды.

DISEUSE.

Была подругой миллионера,

Он был Зам. Пред. Гос. Сов. тогда,

Но вдруг Октябрьская «affaire»

Он угодил сейчас в че-ка.

Quel cas[105]!

ПУБЛИКА. Oh, qu’c’ est chic…[106] (2 раза.)

DISEUSE.

Последней моды крик:

Le грозный большевик.

Я ж стала тотчас ярко-красной,

Была… «искусный» commissaire

(показывая на карманы).

В делах мне помогал прекрасно

Завхоз и личный secretaire

Yes, сэр!

ПУБЛИКА. Oh, qu’ c’est chic… (2 раза.)

DISEUSE.

Последний моды крик:

Le душка большевик.

На заседаниях идейно

Решался мировой вопрос.

Брал взятки крупно, но келейно.

А дефицит все рос да рос.

Quel gosse![107]

ПУБЛИКА. Qu’ c’est done chic!.. (2 раза.)

DISEUSE.

Последний мира крик —

Спаситель большевик.

Когда же, сняв все с жизни пенки,

В Париж удрал мой секретарь,

Че-ка нашла счета… на стенке —

Коммунистический букварь.

Как встарь!

ПУБЛИКА. Qu’ c’est done chic!.. (2 раза.)

DISEUSE.

Последней схватки крик:

Мучитель большевик.

Ах, сердце женское так слабо —

За ним уехала вослед.

Он — князь… открыл цыганский табор,

Где запивают «красный бред».

ПУБЛИКА. Браво, браво, бис!

DISEUSE.

Последней моды крик:

Плутишка большевик.

АДМИРАЛ (возмущенный). Радуются своим собственным похоронам.

ПУБЛИКА. Бис, бис. В Москву! В Москву! Бис, бис!

Подпевают, аккомпанируя себе, стуча вилками о стол.

DISEUSE.

Когда ж конец? И кто же —

Берет сомненья жуть —

В Москву, в Москву, о Боже,

Откроет белым путь!

Стучат, требуя исполнения и подпевая.

DISEUSE (раскланиваясь, делает жест аккомпаниатору: на мотив «Егерского марша»{22}).

Обманывал Керенский{23},

Подвел нас всех Колчак{24},

Юденич{25}, вождь Крупенский{26},

Деникин{27} впал впросак.

Зеленый, белый, черный{28} —

Сплелися все в одно:

Петлюра{29}, пан моторный,

И парубок Махно{30}.

(Последние 2 строчки 2 раза вместе с публикой.)

Бряцают «Договором»,

Вступив с Антантой в брак,

Кричат «Опасность!» хором,

В кармане сжав… кулак.

Предсмертным стонам красных

Париж подвел баланс —

Грозит Барту{31}… Напрасно:

Ллойд Джордж{32} им шлет аванс.

(Последние 2 строчки 2 раза вместе с публикой.)

ПУБЛИКА.

И Врангель — вот опора,

Надежда — Милюков{33}…

Да сгинет красных свора!

Сорвите гнев оков!

Когда ж конец? И кто же —

Берет сомненья жуть —

В Москву, в Москву, о Боже,

Откроет белым путь?

Последние 2 строчки 2 раза вместе все. Шум, аплодисменты. DISEUSE вскакивает на стол, дирижирует, публика повторяет.

Когда ж конец? И кто же?

Берет сомненья жуть…

В Москву, в Москву, о Боже,

Откроет белым путь?

АДМИРАЛ. Пир во время чумы! Черт знает что… Над кем смеетесь? Над собой смеетесь!

Публика отвечает ему смехом. Он сердито задергивает занавес.

Явление девятое

АДМИРАЛ, КОКО

АДМИРАЛ. Безобразие. Генералы, офицеры, цвет русской армии.

КОКО. Бывшей.

АДМИРАЛ. Восторги. Крики. Барабанный бой.

КОКО. Похороны по первому разряду. Как подобает по чину.

АДМИРАЛ. И в самом деле — похороны. Где они, наши лидеры? Политические мертвецы! Колчак, Юденич, Деникин, Петлюра, Врангель. Булат{34}… Трупы… Могу удостоверить — сам был с ними.

КОКО. Что же это вас так бросало, точно в лихорадке, с севера на юг и справа налево?

АДМИРАЛ. Как?

КОКО. Pardon, ваше превосходительство. С востока на запад, я хотел сказать.

АДМИРАЛ. Не стесняйтесь, я был бы рад переброситься на крайний левый фланг.

КОКО. В Россию? Через партию? Готовы признать и «комиссародержавие»?

АДМИРАЛ. Не все ли равно, самодержавие или комиссародержавие? Была бы держава, а там как-нибудь за нее удержишься.

КОКО. Не ново — пробовали и слева зацепиться.

АДМИРАЛ. Цель оправдывает средства, молодой человек.

КОКО. Что ж, попробуйте и вы.

АДМИРАЛ. В партию?

Вскидывает на глаза монокль, осматривает КОКО с головы до ног.

Попробуйте вы, молодой человек. Вы — дипломат… бывший.

КОКО. Незачем прибавлять… мы все здесь — бывшие, ваше превосходительство.

АДМИРАЛ. [Вы тоньше, извилистее.] Попробуйте-ка теперь пролезть в партию.

КОКО смеется.

Попробуйте заполнить анкету, начиная с прародителей, от Адама.

КОКО. Баня.

АДМИРАЛ. Есть. Не просто «чистят» — скребут. Регистрация хороша. Перерегистрация — еще чище. Хуже чистилища. Вот когда наши повыскакивали, попарившись на верхней полке.

КОКО. А некоторые, для охлаждения патриотического пыла, — в подвале.

АДМИРАЛ. Вот у кого — дисциплина. Устои! Молодцы ребята! Не нашим чета. Где наша опора?

КОКО. Там поют — Врангель.

АДМИРАЛ. Врангель? Ха, ха… генерал.

КОКО. Подождите, может быть, станет генералиссимус, тогда…

АДМИРАЛ. Чепухиссимус. Из ничего ничего не выйдет. Че-пу-хис-симус. Все. Показали себя. (На пальцах, загибая их, считает.) Керенский? Фейерверк. Блеснул. Взорвался. Сказал речь — выдохся. Что осталось?

КОКО. Ничего.

АДМИРАЛ. Есть. Круглый нуль. Родзянко{35}? Нуль еще круглее. Милюков? С головой ушел в корону. Не ко времени: уже прошло время и еще не время. Антанта? Большая? Малая?

КОКО. Бряцает оружием в газетах, и за очень высокую плату.

АДМИРАЛ. Есть. Трусы. Шиш в кармане показывают. Пролетариат скажет слово — дрожат. (Оглянулся кругом.) Один на свете есть самостоятельный человек.

КОКО (шепотом). Ленин?

АДМИРАЛ. Есть. Во — голова! Заварил мировую кашу на голодном пайке — чудо.

КОКО. Еще бы не чудо. Чудо. Чудо из чудес. Христос одним хлебом накормил пять тысяч человек, и они были голодны. А он обещанным хлебом вот уже четыре года кормит сотни миллионов, и они как будто сыты.

АДМИРАЛ. И завоевывают мир. Это — гений! Вот это — опора!

Пауза. Ходит.

Если бы только…

КОКО. Если бы только?..

АДМИРАЛ (оглядывается). Мм… да…

КОКО. О, не стесняйтесь. Мы в «Золотом якоре», так сказать, «в своем отечестве с друзьями».

АДМИРАЛ. Если бы только он захотел… Приняв во внимание… бедственное положение.

КОКО. «Бедных политических страдальцев?»

АДМИРАЛ. Есть. Старое дворянство, изнывающее в тисках задолженности у Антанты, за счет будущего перево…

Закрывает ладонью рот, оглядывается.

КОКО. …пойдет немного влево, а он пошел бы вправо.

АДМИРАЛ. Есть. Это требование исторической необходимости.

КОКО (громко, как в танцах). Changez-vous places, s’il vous plaot[108]…

АДМИРАЛ. Есть… Маленький такой coup d’etat[109].

КОКО. То есть, адмирал? Если бы он захотел заделаться царем, старое дворянство посмотрело бы сквозь пальцы на этот mésalliance[110] короны с пролетарием и признало бы мужицкого царя?

АДМИРАЛ. Зачем?!.. Вовсе не нужно ни так далеко влево и ни так далеко вправо: только маленький полуоборот вправо.

КОКО. То есть, адмирал?

АДМИРАЛ. Был пролетариат слева, а теперь…

КОКО. Пролетариат справа. Так? (С поклоном.) Генералиссимус. А программа?

Из залы выходит КРУТОЯРОВ, слушает.

АДМИРАЛ. Наша, их?

КОКО. Ваша — ясна. Их.

АДМИРАЛ. Остается в неприкосновенности — диктатура пролетариата.

КОКО. Только au rebours?[111] Наоборот?

КРУТОЯРОВ уходит, зло махнув рукой.

АДМИРАЛ. Есть (потирая руки).

КОКО. Гениально… постойте. А «факел»? Кто будет гореть?

АДМИРАЛ. Факел? (Подумав.) Есть. Шагом налево марш. К соседям. В Германии уже вспыхивало не раз{36}, и не раз гасили.

КОКО. Из Германии сделаем, так сказать, филиальное отделение всемирной пожарной команды.

АДМИРАЛ. Есть. Пусть себе горит. Мы тушить не будем, нет. А мы…

КОКО. Да, а мы?..

АДМИРАЛ. Раз — вернем землицу.

КОКО (тоном адмирала, тоже загибая пальцы). Есть.

АДМИРАЛ. Чудесная землица в России-матушке. Особенно если копнуть поглубже — золото-с. Разработаем.

КОКО. …и «обработаем» (показывает на карманы).

АДМИРАЛ. Выведем Россию из разрухи — два. Три — вступаем в союз с Америкой и с Японией. И потечет к нам золото, по-те-чет.

Делает жесты, будто бы набивает карманы.

КОКО (воспроизводит те же жесты). Ах! (Пауза.) А пока текут только слюнки, адмирал. А тут (показывает на карманы) пусто у бедного дворянства. И состоим в безработных, ваше превосходительство.

Входит КРУТОЯРОВ.

Явление десятое

КОКО, АДМИРАЛ и КРУТОЯРОВ

АДМИРАЛ. Что же делать? Не хочет. Не внемлет разуму истории. Великая голова, и такой же великий упрямец.

КРУТОЯРОВ. Ленин, конечно? (Ходит.) Так, так. Золотой мостик перекинут, стоит только перешагнуть, и блудные сыны вновь в России.

АДМИРАЛ. Есть. И разлюбезное дело. Домой! В Рос-сию-матушку. Пора. Давно пора.

КРУТОЯРОВ. Так-с, адмирал, господин командующий сухопутным флотом и заморской пехотой. Вы — флот, всегда были вольнодумцами. (Ходит.) Так, так, так. (Останавливается.) На службу к Ленину?

АДМИРАЛ. Что ж? Мы долго и покорно плелись в хвосте Антанты, а сами вздыхали о самостоятельной и самодеятельной России и о крепкой власти. Твердая власть есть.

КОКО. Испытанная, можно сказать, с многолетним стажем. Немногие из министерств могут похвастаться этим.

АДМИРАЛ. Поможем России. Это наш долг.

КРУТОЯРОВ. Ленину и его армии золоторотцев? Ха-ха. «Власть!..» Мой Сенька, вчерашний раб, — законодатель, член исполкома. Умора! (Ходит.) Ять уничтожили — почему? Сокращенную китайскую тарабарщину выдумали{37} — почему? Для безграмотных законодателей. (Останавливается.) Умора! (Ходит.) Русские дворяне… Так, так… (Останавливается перед ними.) Не забудьте составить челобитную. «Каемся, мол, в прошлых грехах и заблуждениях… Бьем челом и…»

АДМИРАЛ. Есть. Каемся. Есть у нас грехи пред Россией и народом.

КРУТОЯРОВ (ходит). Перед этими хамами? Узурпаторами, обманно захватившими власть? Перед этими декрето-диктаторами, удушившими Россию, виноваты мы, дворяне? Кайтесь, кайтесь и кланяйтесь. (Останавливается пред ними.) Поклонитесь, не забудьте, и тогда, когда они возьмут вас в железо.

КОКО. Сохранилась только железная воля, во всем остальном — кризис.

КРУТОЯРОВ. Свинца еще достаточно, чтобы всадить его в наши груди. Я предпочитаю au rebours[112].

КОКО. Тоже? Какие, однако, оборотни, наши дворяне. Все «наоборот» предпочитают.

КРУТОЯРОВ. Да, наоборот. Править должны мы.

КОКО. От какого корня вы производите это, князь? «Право» или «правый»? И в какую оправу вы вправите вашу власть?

КРУТОЯРОВ. Право на власть предопределено было богом. Миропомазанник.

[КОКО. И бог записался в «товарищи»: сильно полевел.

КРУТОЯРОВ. Смешно даже.

КОКО. Кому смешно, а кто и взвыл от того.

КРУТОЯРОВ.] Право на власть за привилегированными классами. (Ходит.) И оправить сумеем ее. Оправа, достойная народа. (Останавливается.) Железо!

АДМИРАЛ. Да говорят же вам — кризис.

КРУТОЯРОВ (зловеще смеется). Железо. Железные кандалы для рабочих, железное ярмо для мужиков. Железное законодательство для инородцев.

КОКО. И все это сцементировать изрядным кровопусканием. Иноро… инакомыслящих.

КРУТОЯРОВ. Чужие — по домам! А жидочков окрестим: сгоним со всей России и… в Москва-реке есть такое местечко. Крутой поворот, а там — омут. И в крещенский мороз мы пробьем прорубь крестом.

КОКО. И во имя церкви Христовой Вселенской, так?

КРУТОЯРОВ. Под звон колоколов всех сорока сороков, торжественно (со зловещим смешком) окропим их святой водицей, и пусть поплывут к праотцам.

КОКО. И да здравствует Интернационал «революционно-преображенно-молнийно-белехонький».

КРУТОЯРОВ. И да здравствует Русь. Единая, неделимая, великодержавная!

АДМИРАЛ. И самодержавная? Есть. Все из той же области: че-пу-хис-симус! Старо. Неперебродившие вожделения оставшихся за штатом Рюриковичей. На холеные ручки дворянчики опять натянут жесткие рукавицы царизма? Довольно.

КОКО. Отчего же не помечтать?

КРУТОЯРОВ. Никакой другой политики быть не может!.. Никакого иного примирения быть не должно. Же-ле-зо! Я объявляю конкурс.

Говорит, все загораясь и не слушая других.

Железная клетка.

АДМИРАЛ (показывая пальцем на лоб). Чудак этакий. Да говорят же вам русским языком (кричит): кри-зис.

КРУТОЯРОВ. Железную клетку… чтобы пуля не взяла его. И чтобы она была ажурная…

КОКО. Игрушечка.

КРУТОЯРОВ (машинально, занятый своими мыслями). Игрушечка. На колесах. И вся изнутри обитая…

КОКО. Не бархатом, очевидно.

КРУТОЯРОВ. …острыми гвоздями. И как только мы вернем Россию русским, мы закуем в нее Ленина и Троцкого{38}… и впряжем в нее Совнарком{39}, и Совнархоз{40}, и ВЦИК{41}, и ЦИК{42}… и… и… це-ка… и че-ка… и черта, и дьявола, и весь ныне царствующий дом, и его верноподданных, антихристово племя. И повезем их по городам и селам. А по улицам зажжем факелы, по-праздничному. Живые факелы. И под барабанный бой. И с музыкой, чтобы весело было.

КОКО. У всякого барона своя манера веселиться.

КРУТОЯРОВ. И чтобы ни воды и ни хлеба… пусть грызут друг друга… Пусть сосут кровь друг друга.

АДМИРАЛ. Э-ге-ге, батенька, загнули.

КОКО. Недурная инсценировочка. А исполнители? Не разойдутся роли. Ни наши, ни иностранные миролюбцы не возьмутся за эту постановку. За исполнителями есть ведь и зрители — мировой пролетариат.

КРУТОЯРОВ. Так мы в его честь и возжжем факел «всемирной социалистической революции» — на каждом фонаре по коммунисту. Да. (Останавливается.) Исполнители кто? Мы — Россия!

АДМИРАЛ. Проснулись, батенька. Отошла та Россия.

КОКО. А заснули вы, князенька, да-авно. Над одной из страниц древней истории. Приятных сновидений и дальше.

Идет к левой кулисе.

Спокойной ночи и… новых вдохновений.

ГАРСОН в сопровождении maotre d’hotel’a[113] внес ужин, ставит на стол.

КРУТОЯРОВ (уходя). До свидания ТАМ.

КОКО (показывая на небо). ТАМ?

Под церковный напев.

И упокой, господи, душу воинствующего раба твоего.

ГАРСОН. Monsieur, c’est servi[114].

Уходит.

АДМИРАЛ (в тон Коко). И не вводи его в такие искушения.

КОКО. Аминь!.. А, Лолот… Скорей…

АДМИРАЛ (раскланивается). Мадам.

Прощается с Коко и удаляется.

Явление одиннадцатое

КОКО и ЛОЛОТ

ЛОЛОТ. Раздражает меня этот князь и адмирал «не у дел».

Садится на диван у окна.

КОКО. У дел бы он был много несноснее. (Подает ей кушанья.) Тысяча первый спаситель «гибнущей родины». А князь… Брр… Жутко. Матери, берегите своих младенцев: Чеберяки и Чеберячки не дремлют{43}. (Наливает вина.) Чего ты такая грустная? Не хандри. (Пьет.) Э-эх, пропадай моя телега, все четыре колеса. Пропиваем последнее содержание души. Что же ты не ешь, Лолот? Тут все твои любимые блюда. Во-первых, раки…

ЛОЛОТ. Ой, как вкусно. Мерси.

КОКО. «Sterleta à la russe», «Chauffroid à la большевик»[115]… Раньше было: «Без бога ни до порога», а теперь без большевика никуда. Ничего не поделаешь, надо просить пардону и ехать домой… Пора.

ЛОЛОТ (рассеянно). Что? Куда — домой?.. Опять не пришел.

КОКО. Кто?

ЛОЛОТ (придя в себя). Ну, ах… папа. Кого мне еще поджидать? Кому я нужна?

КОКО. Pauv’ petite, vas[116]. Подкидыш. (Хочет чокнуться.)

ЛОЛОТ. Я просила вас перестать. (Отворачивается.)

КОКО. На вы так на вы. Опять изобразим идеальных супругов. Он скажет слово, придирается она.

ЛОЛОТ. Она не успеет отвернуться, как он идет к другой.

КОКО. Если эта, другая, так красива, как та, что здесь была (показывает на соседний стол), то не только пойдешь, побежишь. Выпьем хоть за нее.

ЛОЛОТ (берет бокал). К счастью для семейного счастья, эта участь постигнет редкую из жен, потому что эта женщина действительно редкая краса…

Входит ЖОРЖ об руку с НАНЕТ ДЕ ЛАНКЛО.

красива… (Побледнела, бокал задрожал в руках.)

КОКО. Что с тобой? Почему ты побледнела?

Смотрит по направлению, куда устремлен взор ЛОЛОТ.

ЛОЛОТ (стараясь овладеть собой). Ничего… Поперхнулась…

Быстро встает.

КОКО. А!.. Отпей воды. (Подает ей.)

ЛОЛОТ переходит на другое место. Ставит стул так, чтобы сидеть спиной к ЖОРЖУ. Последний будто только теперь заметил ЛОЛОТ. Оба на секунду впиваются глазами друг в друга. Потом он с подчеркнутой вежливостью раскланивается с ней и с КОКО. Она отвечает быстрым кивком головы.

КОКО. Лучше?

ЛОЛОТ (делая вид, что очень занята едой). Лучше. Мерси.

КОКО. Из окна очень дуло?

ЛОЛОТ. Да, дуло.

КОКО. Не дует теперь?

ЛОЛОТ. Нет, не… Господи, чего вы пристали.

КОКО. Да я не в счет. Я — так себе. En tout cas[117], с боку припеку. На чужом пиру похмелье.

ЛОЛОТ. Еще несколько поговорок припомните. Черт знает, что за еда — раки. Все пальцы исколола: кто их выдумал.

Недовольно оглядывается на тот стол.

КОКО. Все тот же товарищ — боженька. (Пауза.) Лолот!

ЛОЛОТ молчит.

Лолот, я сделал открытие.

ЛОЛОТ молчит.

Сказать?

ЛОЛОТ взглядывает на него.

Лолот влюблена.

ЛОЛОТ. Какая Лолот?

КОКО указывает на нее.

Я? Ха, ха…

За другим столом смеются. ЛОЛОТ обрывает смех.

КОКО. Опять поперхнулась?

Оглядывается, встречается взглядом с ЖОРЖЕМ.

Я сделал еще одно открытие… Выпьем, Лолот, за мое новое открытие.

ЛОЛОТ опять оглядывается.

Лолот… Лолот… мне жаль вашей прелестной шейки. У вас может сделаться экстренное, нет, как это называется в медицине?.. Внезапное… Ах, скоропостижное искривление шейных позвонков.

ЛОЛОТ (вне себя). Если вы не перестанете, я… я вас ударю.

КОКО (подставляя щеку). Я — христианин. Жарь!

ЛОЛОТ, не выдержав, засмеялась.

Вот так лучше. Давай играть иначе. Ссорящиеся супруги — это обычно. Уж если играть в эту опасную игру, то изобразим влюбленных. Идет?

ЛОЛОТ (вдруг загоревшись). Мой милый…

Входит ДМИТРИЙ.

Явление двенадцатое

КОКО, ЛОЛОТ, ЖОРЖ, НАНЕТ, ДМИТРИЙ

ЖОРЖ. А, Дим! Как я рад. (Пододвигает ему стул.)

ЛОЛОТ (громким шепотом Коко). Mon cherbien aimé…[118]

Прислоняется к нему, боком взглянув на ЖОРЖА.

КОКО. Ты начала с верхнего «до», не дотянешь. И в любви нужна постепенность, а то сорвешься. Мадам, ручку. Один только поцелуй, умоляю.

Берет ее руку, вставляет бокал с вином и подносит ей и себе, отпивая одновременно.

ЛОЛОТ (громко, кокетливо). Может быть, и поцелую, если…

КОКО (голосом Восточного Человека). Нужно в воду — пойду в воду. Нужно в огонь — пойду в огонь.

ЖОРЖ оглядывается и опять встречается взглядом с КОКО.

ЛОЛОТ (тихо). Я хотела бы… (очень конфузится) узнать, кто эта женщина.

КОКО. Есть. (Опять отпивает из рюмки. Тихо.) Обязуюсь. (Громко.) И клянусь. (Целует ее руки.)

ЛОЛОТ (смеется. Преувеличенно громким шепотом). Довольно, довольно. Вы с ума сошли — нас могут видеть чужие.

НАНЕТ (указывает Жоржу на Лолот). Oh, elle ne perd pas son temps, la petite…[119]

ЖОРЖ. Да, они не теряют времени напрасно.

ДМИТРИЙ успокаивает его.

Я подойду к нему и скажу.

ДМИТРИЙ. Наверное, глупость. Сиди.

КОКО. Выпьем, Лолот.

ЛОЛОТ (громко, покачиваясь). Довольно. Я почти пьяна. А когда я пьяна, я теряю голову.

КОКО. Тем лучше.

ЛОЛОТ. Как! Моя голова не имеет для вас никакой цены? Вот вам!

Обвив руками его шею, дергает его за уши.

ЖОРЖ. Я не могу… Я должен прекратить эту безобразную сцену.

КОКО. Оставьте, оставьте, а то я поцелую.

ЖОРЖ. Он говорит ей «вы». Это новость. Почему «вы»?

ДМИТРИЙ. «Ты» было плохо. И «вы» — плохо.

ЖОРЖ. В этом «вы» скрывается что-то.

Встает.

ДМИТРИЙ (удерживая его). Ты хочешь скандала? Сиди. Я подойду к ним.

Идет к ЛОЛОТ.

Вы так заразительно смеетесь, что донеслось к нам.

ЛОЛОТ. О да. Страшно весело сегодня.

ДМИТРИЙ. Да, кстати. Эта красивая женщина…

ЛОЛОТ. Какая красивая женщина?

ДМИТРИЙ (указывает в сторону Нанет). Та, которая…

ЛОЛОТ (равнодушно). Ах, та…

ДМИТРИЙ. Недаром у нее такая величественная внешность. Это королева…

КОКО, будто захлебнувшись, откашливается.

ЛОЛОТ (смеется). О, о… (Делает глубокий реверанс.) Она еще сохранила свою державу?

За тем столом раздается смех. ЛОЛОТ резко обрывает, побледнев.

НАНЕТ. N’te fait pas d’bile mon lapin[120]. Наплевать.

ЛОЛОТ (на секунду закрыв глаза). А голос у нее как у прачки. Можете это ей передать.

КОКО. Лолот.

ЛОЛОТ. И еще скажите ей, что она demodée[121], теперь величества — шик второго сорта.

КОКО. Лолот.

ЛОЛОТ. Что такое «Лолот… Лолот?» Теперь, когда весь мир — «свобода, равенство и братство», можно же хоть о королевах высказывать свободно свое мнение. Она мне не нравится. Et voilà tout[122].

ДМИТРИЙ (встает). Прошу прощения.

Идет на свое место и что-то говорит ЖОРЖУ.

КОКО. Люблю свою Лолот. Особа положительная и последовательная. Отчехвостила человека. Раз, два, три — и готово. А за что?..

ЛОЛОТ (громко). Какая странная нота прозвучала в этом «люблю». (Тихо.) Оставь меня… не мучь хоть ты.

КОКО. Какая нота? (Тихо.) Не напоминай мне о политике. (Взглянув на Жоржа и возвышая голос.) Целый… оркестр, симфония. Люблю… с нижнего «до» и до верхнего… Не веришь? Вот тебе крест. Люблю.

Шлепается на колени.

ЖОРЖ. Это слишком…

НАНЕТ. Eh eh, mes enfants[123].

ЖОРЖ. Они там сошли с ума.

ЛОЛОТ (искренне смущена). Коко, Коко… Встаньте… Ты, кажется, пьян.

ЖОРЖ. Я не могу…

Вскакивает, угрожающе смотрит на КОКО. ДМИТРИЙ удерживает его.

Гарсон…

ЛОЛОТ. Встаньте же… Боже мой, что он хочет делать? ЖОРЖ (громко). Перейдем в отдельный кабинет, а то… (Глядя на Лолот и встречаясь с ней взглядом.) А то здесь слишком много любопытных глаз.

ЛОЛОТ. Что? Что он сказал?

ЖОРЖ (Нанет). Мадам…

Предлагает ей руку. ДМИТРИЙ быстро подставляет свою и уводит ее в правую кулису.

ЛОЛОТ (не отрывая глаз от Жоржа). Он уходит… Он… Коко, милый!..

КОКО (Лолот). Пора домой. Одну минуту. Я пойду уплатить по счету. (Громко, удаляясь.) И я буду к вашим услугам.

ЛОЛОТ, не заметив ухода КОКО, следит все время за движениями ЖОРЖА. Он быстро карандашом пишет что-то на визитной карточке и направляется с ней к выходу вслед за КОКО.

ЛОЛОТ. Ах, боже мой…

Бросает бокал. ЖОРЖ не останавливается.

Она сильно вскрикивает, падая на диван.

Явление тринадцатое

ЛОЛОТ и ЖОРЖ

ЖОРЖ (возмущенный, возвращается). Послушайте, Лолот… Что с вами? Дурно? (Нагибается к ней.) Выпейте.

Берет со стола бокал и подносит к ее губам.

ЛОЛОТ (глотнув). Ой, противно… извините. Так нехорошо стало вдруг… и одна. Это так ужасно, когда в таком большом городе — одна. Совсем одна. Проклятый, отвратительный Париж. Шум… гам… Вечно торопятся… бегут, несутся как угорелые. Никто тебя не знает. И знать не хочет. Никому до тебя нет дела… Никому, никому. (Рыдает.) Хоть умри. И я могу тоже так… вдруг умереть на улице… И никто не будет знать… И меня свезут в морг… и я буду одна… (невольно прижимается к нему) среди чужих., мертвецов… Страшно.

ЖОРЖ (гладит ее по голове). Такая большая и такая маленькая…

ЛОЛОТ. Нянька всегда дразнила меня: «Какое старое дите». Одна мать не любила нянек и все пела своему ребенку:

В няньки я тебе дала

Ветер, солнце и орла.

Улетел орел домой

Солнце…{44}

Ух, я, кажется, немного того. Извините. (Маленькая пауза.) «Улетел орел домой…» Солнце… домой.

Как хорошо дома, в деревне.

Привстает, протирает глаза.

А все сидят здесь. Зачем мы все здесь?

ЖОРЖ. Ах, зачем мы все здесь? Кабаки, «перегруппировки», «ориентации». Тошнит уж от всего этого. Там в каждой деревушке течет живая жизнь. А мы сидим в Париже, столице вселенной, перекраиваем судьбу России.

ЛОЛОТ. «Столица»… А по-моему — проходной двор вселенной… Видели… (Показывает в зал.) Знаете, тут нет земли. Раз мне захотелось увидеть землю, потрогать руками. Я бегала, бегала, все асфальт… культура… улицы в корсет затянуты. А там… (Хватаясь за голову.) О чем это я? Да… дома хорошо… деревня… трава… лужайки… Лес. А березки? Господи, березки… Целовать их хочется… и плакать… Березки… Когда я была маленькой, я из института ездила на лето к бабушке в деревню, и она… Можете себе представить? Она к моему приезду украшала всю мою комнату березками. Как в Троицын день. И до того это хорошо, до того хорошо! Пахнет весной. Ах, боже мой, до чего хорошо.

ЖОРЖ. Очень хорошо.

ЛОЛОТ. Вам тоже нравится? А сидите здесь. Ведь вы не белый и не красный, а так… бесцветный… политически.

ЖОРЖ. Вот скоро, может быть, скоро уеду. Я получил разрешение на эксплуатацию [моего] завода [в моем… бывшем моем имении]. (Пауза.) Когда я вижу дым фабричной трубы, работающие станки, у меня сердце сжимается от тоски. Ведь столько возможностей погибает в России и столько сил гибнет здесь без применения. Для чего-то мы учились, копили знания. И сидим, добровольные изгнанники, на чужбине. Ненужные здесь и лишние. Домой, домой!

ЛОЛОТ. Поедете в Россию? В деревню? Счастливый. Когда?

ЖОРЖ. Это зависит от… от одной дамы…

ЛОЛОТ. Ах, дамы?..

ЖОРЖ. …которую я хотел бы увезти с собой.

ЛОЛОТ (подозрительно). Она здешняя? Парижанка?

ЖОРЖ. Почти.

ЛОЛОТ. Ах… (Язвительно, не в силах сдержать себя.) Придется заказать королевский поезд, значит.

ЖОРЖ. Почему королевский? Хорошо, если не в теплушке.

ЛОЛОТ. Как же? Эта ваша королева иначе никак не может, я думаю.

ЖОРЖ. Я заказал бы для нее звездный поезд.

ЛОЛОТ. Впрягите лучи солнца, не забудьте, они необычайно быстро передвигаются.

Ходит в волнении. Выпивает вино.

ЖОРЖ (отнимает бокал). Не надо пить больше.

ЛОЛОТ. Никому я не нужна. Сегодня — тут, завтра — там. Сталкиваешься — расходишься.

ЖОРЖ. Как «на большой узловой станции железной дороги». Вот и с вами мы встречались.

ЛОЛОТ (опуская голову). Довольно-таки часто. Ницца, Монте-Карло, Париж…

ЖОРЖ. …на узловых станциях …и здорово-таки запутали узел наших отношений.

ЛОЛОТ (все тише). Встречаемся, разъезжаемся. Вот даже на тот полюс — в Россию — собираетесь.

Пауза. Оба хотят что-то сказать и не могут.

И вам ни капельки, ни чуть-чуточки не жалко… расстаться… с Парижем?

ЖОРЖ (живо). О, ничуть. Пора домой… приложить свои силы и знания.

ЛОЛОТ. А… А расстаться с друзьями… со…

Раздается смех НАНЕТ и ДМИТРИЯ.

НАНЕТ (за кулисами). Et bien dis done toi, là bas[124]!

ЛОЛОТ вздрагивает, обрывая. Отворачивается от ЖОРЖА, от досады и боли заламывает руки над головой. ЖОРЖ тоже с досадой посмотрел в ту сторону, откуда раздается смех.

ЖОРЖ (подходя к Лолот). Что вы хотели сказать?

ЛОЛОТ отходит от него. Смотрит в окно. Нервно барабанит пальцами по стеклу.

Вы хотели спросить что-то, Лолот…

ЛОЛОТ строго на него взглядывает. Он поправляется.

Елена Константиновна… (Почти умоляя.) Что же?.. Спрашивайте.

ЛОЛОТ. Ничего. Ответ был сейчас подсказан.

ЖОРЖ (умоляя). Лолот… (Подходя, горячо.) Лолот. Вы должны ответить.

ЛОЛОТ. Ах, не трогайте меня.

НАНЕТ (за сценой. Голос раздается ближе). Tu me plante là et tu t’en vas tout bonnement t’amuser avec la petite bourgeoise[125]. Русска свиниа.

ЛОЛОТ (зажимая уши). Какой отвратительный голос… (Ищет свое манто.) Я уверена, если бы эта женщина жила в России, она называлась бы Матреной.

ЖОРЖ (с досадой). Нет. Ошиблись. Она так и называлась бы: Нанет де Ланкло.

ЛОЛОТ (поражена). Нанет де Ланкло? Вот эта? Ах вот как, королева кокот… Ах, боже мой… боже мой!.. Вы… мой муж… (Спохватывается.) Такой изящный, корректный мсье. Как вы можете…

ЖОРЖ. Позвольте.

ЛОЛОТ. Ничего не «позвольте».

ЖОРЖ. Позвольте вам объяснить, Лолот. Вы сказали — мой муж.

ЛОЛОТ (не слушая). Ах, боже мой… Такие женщины…

ЖОРЖ. Какое мне до них дело? Лолот…

ЛОЛОТ (отстраняя его рукой). Вы — аристократ… брезгливый чистюлька.

ЖОРЖ. Дайте же объяснить вам.

ЛОЛОТ. Вы не возьмете книжки из библиотеки-читальни, потому… потому, что они для всех… они захватаны… [на них отпечаток чужих слюнявых пальцев.]

ЖОРЖ. Брр…

ЛОЛОТ. Вот — «брр»… А женщины чужие из… из…

ЖОРЖ (невольно улыбаясь). Из библиотеки?

ЛОЛОТ. Из… вы отлично знаете, из bureau de location[126] — как это? Из бюро напрокат… не противно? Не «брр»…

Садится, опустив голову.

ЖОРЖ. Вы, однако, страшная собственница, явная контрреволюционерка. (Подходит к ней.) Лолот, милая, выслушайте.

ЛОЛОТ. Ах, боже мой… (Не дает себе заплакать.) И вы пришли ко мне тоже с такой мыслью. Вы думали, что я тоже какая-нибудь Нанет.

ЖОРЖ. Ну да, думал!.. А теперь выслушайте!

ЛОЛОТ (зажимая уши). Не хочу… И не слушаю… (Вдруг встает, подходит к нему.) И можете ей передать, что она… на мои деньги…

ЖОРЖ. Лолот, умоляю вас…

ЛОЛОТ (вне себя, не слушая). И… что у нее отвратительный голос… и… и душа… И что она могла бы не так сорить деньгами… и не так шикарно одеваться за счет разоренной России.

ЖОРЖ. Вы потеряли рассудок. Вы забываетесь, Лолот.

ЛОЛОТ. Не Лолот. И не забываюсь. Я слишком хорошо знаю, сколько она мне стоит.

ЖОРЖ. Нет, вы забываетесь, Елена Константиновна. Прошу не забывать, хотя я и пришел на ваше объявление, но я вам не продался. Денег от вас не брал и брать не буду, и… и… Это невыносимо. Прощайте.

Убегает в правую кулису. В зале шум, еще очень сдержанный.

ЛОЛОТ. Она разорила papa. Она разорит и…

Озирается. Она одна. Спускается на диван. Беспомощно борясь со слезами.

Коко. Papa… Господи… Жорж… Жорж… Милый…

Закрывает лицо, рыдает. После маленькой паузы, еще всхлипывая, припудривается, подкрашивает губы, встает, ищет манто и, всхлипывая, быстро уходит в левую кулису. Шум в зале увеличивается.

Явление четырнадцатое

ЖОРЖ, ДМИТРИЙ и ПУБЛИКА

Потом — КРУТОЯРОВ И АДМИРАЛ

ЖОРЖ быстро входит из правой кулисы, таща за собой ДМИТРИЯ.

ДМИТРИЙ. Да объясни толком.

ЖОРЖ. Некогда объяснять. Иди за ней. Что там? (Смешивается с толпой.)

В общем зале шум, вскрики.

— Слышали?..

— Сенсационное известие.

— Не может быть!

Раздвигается занавес. Многие рвут друг у друга газету, некоторые читают, наваливаясь гурьбой у столиков. Многие повскакали с мест. Несколько человек, мужчин и дам, вбегают на ступеньки с газетой.

— Экстренный выпуск…

— Покажите…

— Покажите!

— Не мешайте…

— Да читайте.

— Читайте же!

Вскакивают на стол. Вот.

— Покушение…

— Наркомы бежали из Кремля подземным ходом…

Общее недоумение и напряженный вопрос.

— Что?

Читает дальше.

— Поезд Троцкого взорван.

Общий взрыв радости.

— Ур-ра!

Читает дальше.

— Слушайте, слушайте…

— Смертельно ранен…

Возгласы.

— Да кто же, кто?..

Читает.

— Ленин…

Всеобщий неудержимый шум и взрывы радости, и все погружаются в чтение газеты. На авансцену выбегают БИРЖЕВИКИ.

2-й БИРЖЕВИК. Перестарался, мерзавец. Все, что слишком, — плохо. Завтра на бирже будет паника. Мелкие вкладчики подымут вой. Хорошенькое дело.

1-й БИРЖЕВИК. Мелюзга не в счет.

2-й БИРЖЕВИК. Самый опасный элемент. Докопаются.

1-й БИРЖЕВИК. Ба… В истории революционного движения уже бывало, что самый смелый план бунтарей натыкался на божественное провидение. Чудесное избавление при Борках{45} — факт. Будет еще одно чудесное избавление… при Кремле.

2-й БИРЖЕВИК. Вот это хорошенькое дело!

Хохочут и уходят. АДМИРАЛ и КРУТОЯРОВ вбегают с газетой в руках.

КРУТОЯРОВ. Умер… Царство ему… тьфу! (Крестит рот, целуется со встречными.) Потрясающее известие. Карандаш, бумаги.

Из толпы угодливо подают — кто карандаш, кто убегает за чернилами.

Где Аргутинский? Необходимо разослать срочные телеграммы.

Кто-то из толпы вбегает с чернильницей, ручкой и бумагой.

Он сейчас будет составлять списки кандидатов в министерство.

Подавая КРУТОЯРОВУ письменные принадлежности с низким поклоном.

Ваше сиятельство!

КРУТОЯРОВ быстро что-то пишет.

В ТОЛПЕ. Ур-ра… Тише… Тише… Кадеты выставляют своих кандидатов… Долой…

КРУТОЯРОВ на авансцене. Встает, жестом водворяет тишину. Торжественно.

КРУТОЯРОВ. С Божьей помощью Россия спасена.

В ТОЛПЕ. Ур-ра.

Шум, смех, взвизги, музыка. КОКО появляется издали с газетой в руках.

КРУТОЯРОВ. Но раньше, чем произнести имена новых избранников, призванных Божьей волей, мы должны провозгласить «Да здравствует…».

КОКО (подойдя к авансцене и все еще не отрываясь от газеты. Взволнованно). «Советская Россия…»

Немое возмущение и недоумение.

КРУТОЯРОВ. Что?

КОКО (отрывая глаза от газеты). «…признана великими державами».

КРУТОЯРОВ (возмущенный, почти с кулаками). Что? Что?

КОКО (показав газету). Из Лондона. «В последнюю минуту. Нам телеграфируют…»

КРУТОЯРОВ. Что?

Вырывает газету. Уткнулся в нее. АДМИРАЛ через его плечо старается заглянуть в ту газету. Читают.

На эстраду выбегают ТАНЦОВЩИЦА, NANETTE DE LANCLOS, этуаль со своими Кавалерами. Этуаль, размахивая газетой, вскакивает на стол. Кричит: «À bas les большевик!.. Conspies, conspies!..[127] Долой… Долой Советы!»

В толпе новый взрыв восторга. Стуча в такт песне, кричат: «В Москву, в Москву!»

ЭТУАЛЬ поет и танцует на столе под аккомпанемент всей толпы.

И Врангель — вот опора,

Надежда — Милюков…

Погибла красных свора,

И сорван гнет оков.

Конец вопросам «Кто же?»

Долой сомненья жуть.

В Москву, в Москву, о Боже!

Открылся белым путь.

Ур-ра!..

Некоторые из публики танцуют вокруг столиков.

КРУТОЯРОВ (встает. Газета падает из его рук. Растерянно смотрит вокруг). Так… так… так… (Вдруг яростно потрясает кулаками.) Да остановитесь же… Эй, вы там, канканирующая политика, Ленин…

Падает. Его подхватывают.

Общий возглас: Жив??

Все замирают.

Занавес.

Действие третье

Гостиная в старинном барском деревянном доме. Широкая стеклянная дверь в задней стене выходит на террасу, откуда открывается вид в парк. По обеим сторонам задней двери — окна. Дверь и окна настежь раскрыты. Много света и воздуха. В правой и левой стенах на авансцене — двери во внутренние комнаты. Такие же двери симметрично расположены в глубине сцены. Тут же, у дверей, ширмочки, образующие уютные углы. По обеим сторонам входных дверей — плакаты: «Строго воспрещается курить и плевать на пол», «Просят руками не трогать». На столах, в комнате и на террасе лежат срезанные цветы и березовые ветки.

Явление первое

КОРНЕЙ, потом ПРОХОР

КОРНЕЙ то входит, то выходит, перенося мебель из одной комнаты в другую, и, устанавливая ее, обметает пыль. За сценой сначала близко, потом все удаляясь, поют хором:

Мы кузнецы, и друг наш молот,

Куем мы счастия ключи.

Вздымайся выше, наш тяжкий молот,

В стальную грудь сильней стучи, стучи, стучи (2 раза){46}.

Мы кузнецы отчизны милой,

Мы только лучшего хотим,

И мы недаром тратим силы,

Недаром молотом стучим, стучим, стучим (2 раза).

КОРНЕЙ (ворча). «Тратим силы…» Уж до чего разоряются, страсти господни. Большие и малые шляются цельный день с папироской в зубах.

За сценой:

Мы светлый путь куем народу,

Свободный труд для всех куем.

КОРНЕЙ. Охти мне, как трудятся… Лодыри! Тьфу, глаза бы не глядели.

За сценой продолжают петь.

ПРОХОР входит с двумя вазами. Подпевает.

И за желанную свободу

Мы все погибнем, все умрем! Умрем! Умрем!

КОРНЕЙ. Слобода… к слободе бы да розгу хорошую, вот тоды дело бы вышло.

ПРОХОР. Розгу, дедушка Корней, вместе с крепостным правом в год твоего рожденья схоронили.

КОРНЕЙ. Здря, поторопились!

ПРОХОР. Поторопились! Соскучился по нагайке?

КОРНЕЙ. Оттого и порядок был. Мужик без кнута, на што он годящий человек?

ПРОХОР. Э-эх, дедушка. Родился ты крепостником, и теперь ты все тот же раб. И раб добровольный. Худший из рабов. Октябрьская революция сделала тебя не только хозяином земли, но и хозяином судьбы своей. «Хозяином мира».

КОРНЕЙ (ворчит, передразнивая). «Мира…» «Судьбы…» Ой, Прошка, не гляди высоко, нос запорошишь. Слышь — один над миром хозяин есть — бог.

ПРОХОР. Бо-ог? Вот мы распорядки евойные и отменили.

КОРНЕЙ. Ну, ты, богохульник, заводская шпана, замолчи. Землю сколько хошь погань, а бога не трожь. Русский человек только верою и силен да церковью.

ПРОХОР (смеется). Что же ты за бога так заступаешься? [Аль сам за себя не постоит?] Ты ему теперь заступник, а не он тебе?

КОРНЕЙ. Бога, говорю, оставь. [Не гневи его.

ПРОХОР. А то разразит меня на месте?

КОРНЕЙ. На этом месте аль другом. А только бо-ог, он все видит да не скоро скажет.] У-у, нехристи! Стеньки Разины!{47}

ПРОХОР. Стенька Разин за народ стоял, и в лучшем виде.

КОРНЕЙ. Одно слово — большаки. Бога не боятся, отца с матерью не почитают. Только мы, крестьяне, еще о боге помним.

ПРОХОР. Как же — божьи человеки. И во имя его пресвятое голодным рабочим и детям в хлебе отказывали, зато горшки с золотом и керенками{48} в подпол замуровывали. Потом свечку в церковь поставишь — и снова чист душой, аки агнец. И дешево, и без греха.

КОРНЕЙ. А ты — немец, бусурман, интернационал… Есть ли крест на тебе? Покажи спервоначалу, а потом разговаривай.

ПРОХОР. А вы, мужички, божьи подданные, как на помещиков с дрекольями да с вилами пошли, крестики поснимали? Чего, дедушка, приумолк да мошек стал отгонять?

КОРНЕЙ. Так то за землю. Земля божья.

ПРОХОР. «Божья»? Божья-то божья, да за собой закрепить захотели — оно поверней. Тут вы и припомнили старую пословицу: «Бог-то бог, да сам не будь плох». И пошли за рабочими, божью правду и божий мир перестраивать.

КОРНЕЙ. Строители… «Мир божий перестраивать…» (Отогнав муху.) Вот насекомая, не велик зверь, а поди-кась, смастери, да чтобы весь по форме, все к месту. Мастера. А хлебушек понадобился, так в деревню понавалили. А штоб завод заработал, понадобился барин с кнутовищем: «Приходи, владей».

ПРОХОР. Дудки-с! Буржуйская твоя нация, вот что, дед. Приглашаем. Их знания на службу к себе берем. Пожалте, будьте гостями. Но хозяин над миром один — пролетариат. Есть еще порох в пороховницах! Аль, может, мужички подумывают землю барам вернуть? А, дедушка? (Смеется.)

КОРНЕЙ (почесывая затылок). Мужик на земле крестьянствует, мужик ею и владей.

ПРОХОР (смеется). То-то вот и оно. (Ходит.) Нет, пролетарское движение не задавишь. Второй раз ошибок не повторим. Обучены.

КОРНЕЙ. Барин на свою голову тебя и обучал. В люди вывел.

[ПРОХОР. Не в люди, а в «человеки». Грамотного лакея, культурного раба, для себя готовил, чтобы в Париже да в прочих заграницах не краснеть за мужицкое свинство и неряшество. Вот и пригляделся, как люди живут.

КОРНЕЙ. А ты вместо спасибо и куражишься над ним.] «Товарищ». На товарищество бумажку получил, да свово ничего не вложил.

ПРОХОР. Труд вложил.

КОРНЕЙ. Чего ж в канпанию раньше не вступал?

ПРОХОР (махнув рукой). Чего с тобой, дед, разговаривать. Деревня. Кремень-голова. (Дает ему бумажку.)

КОРНЕЙ. Неправда, што ль? Вот. (Показывает на бумажку, данную Прохором.) Без твово на то позволенья тронуть ничего нельзя. Вазы принес, расписку требуешь.

ПРОХОР. Требую.

КОРНЕЙ. На его же добро?

ПРОХОР. Не его, а государственное.

КОРНЕЙ. Фулиганы, тьфу.

ПРОХОР. Чего плюешься?

КОРНЕЙ. Не на рожу, чай, на ковер.

ПРОХОР (указывая на плакат). Непорядок.

КОРНЕЙ. Штоб в собственном дому уж и плюнуть нельзя было. Сними грамотку-то. (Указывает на плакат.)

ПРОХОР. Э-эх, все упрямится деревня. Шелки да бархаты понадевали, а в голове — затмение.

КОРНЕЙ (ему вслед). Поучатель… Рвань коричневая. Проповедник объявился. Помитинговали, будет. И штанов на это не сшить. Посмотри на себя.

ПРОХОР. Придет время, приоденемся. Не в одежде сила — в сознании. Ты, дед, в шестьдесят первом году отмечен, а я живу в двадцать первом. Это, как в книжках говорится, дистанция. Ну, пока. Как у Георгия Дмитрича расписку получишь, приволоки.

Уходит.

Явление второе

КОРНЕЙ, ЖОРЖ, ДМИТРИЙ

КОРНЕЙ (ворчит). Приволоку. В первую голову так и спрошу…

Зло передвигает диван, зовет.

Барин… Так, што ли, диван стоял?

ЖОРЖ (входя). Оставь, Корней Парфеныч, тебе не под силу. Дим, помоги.

КОРНЕЙ. Силов мне не занимать стать. Не из нынешних, чай. Вон Прошка вазы принес.

ЖОРЖ берет их и выходит на террасу.

Расписку требует.

ДМИТРИЙ. «Требует»? Власть…

КОРНЕЙ. Как же! Как в Совдепию влез, так думает, сразу сам стал кум королю.

ДМИТРИЙ. Жаль, Крутоярова нет. Он покумил бы его не с королем… а с пресвятыми великомучениками. Кожу с него живьем содрал бы и штиблеты себе сделал. Да ты всю мебель переставил, что ж ты, брат?

Показывает на плакат. Там написано: «Просят руками не трогать».

КОРНЕЙ. Нешто глазами мебель сдвинешь? (Хитро подмигнув.) Я неграмотный, с меня что взыщешь.

Уходит. Иногда входит обратно и прислушивается к разговору.

ЖОРЖ. Жаль, что белого медведя положить нельзя.

ДМИТРИЙ. Поистине влюбленные глупее сивого мерина. Во-первых, у всех вкусы меняются с временами года. А она на протяжении десяти минут то «ненавидела», то «ужасно любила» одно и то же — то Ривьеру, то…

ЖОРЖ. Россию любит. Березки, лес, деревню.

ДМИТРИЙ. …Париж.

ЖОРЖ прикрепляет к дверям комнаты направо от себя ветки березок и рассыпает в разных местах цветы.

ЖОРЖ. Немного капризная, своенравная, немного взбалмошная.

ДМИТРИЙ. Ты произносишь это так, будто этим возводишь ее в перл создания. А я скажу: своенравная, капризная, взбалмошная. Что тут хорошего? Воображаю, как она приспособится к новым условиям жизни. Школа…

ЖОРЖ. Приспособится…

ДМИТРИЙ. Еще одним предателем будет больше.

ЖОРЖ. Честный работник прибавится.

ДМИТРИЙ. Не честные работники нужны, а честные разрушители. Закончить скорей то, что они начали, и тогда воскреснет старая Россия.

ЖОРЖ. Мы любим Россию и русский народ, его великие возможности, а ты групповые амбиции ставишь выше блага народа. Лолот — умница, разберется. Она еще сохранила…

ДМИТРИЙ. Политическое равновесие.

ЖОРЖ. Равновесие души. За всем этим наносным есть что-то весьма свое — ясное…

ДМИТРИЙ взглядывает на него.

Да, душа у нее многоцветная.

ДМИТРИЙ. И глаза переливчатые — слышали.

ЖОРЖ. Эх, ты, чурбан, дерево.

КОРНЕЙ вошел, убирая, вслушивается.

Ничего-то ты в ней не понимаешь.

ДМИТРИЙ. У-ух, как плохо дело. Вместо мыслительного аппарата у тебя горящий факел неудовлетворенной любви. Смотри, брат, запустит она в твою душу эти свои бурцалы переливчатые, зачарует, заколдует и начнет из тебя веревки вить.

КОРНЕЙ, посмотрев на ЖОРЖА, покачал головой и, крестясь и ворча, вышел.

Слушай, Жорж, ухватись за нее сегодня и не выпускай. Раз прискакала в Россию, значит, любит.

ЖОРЖ. И от страстной любви хлопочет о разводе.

ДМИТРИЙ. Пути господни неисповедимы, а душа женщины и того темней. Кричит: «Развод», а думает: «Обними и не отпускай». Тактика-с.

ЖОРЖ. Какая может быть тактика, когда любишь, когда…

Ходит в волнении.

ДМИТРИЙ (вдруг). Беги… Слышишь, колокольчик?

ЖОРЖ сел.

Что же ты? Улепетывай. (Подталкивает его.)

ЖОРЖ. Неловко, ведь едут с ней Коко, отец. И куда я пойду?

ДМИТРИЙ. На завод, в лес, в поле, к черту в зубы. Вернулся и — «Ах, скажите, какая неожиданная встреча!»

ЖОРЖ. Осел. Что ты чепуху городишь: «Неожиданная встреча». Модный курорт, Париж, Монте-Карло… триста верст от большой узловой станции. Четыре пересадки. Таскается на мужицкой телеге.

ДМИТРИЙ. В хамовозах ездят только комиссары. Ты еще только кандидат.

ЖОРЖ. Остро. Умно.

ДМИТРИЙ. Остро, умно ли или глупо, а только ты ничего не знаешь об ее приезде. Коко настаивает на этом…

ЖОРЖ (указывая на комнату). А эти березки, цветы для кого?

ДМИТРИЙ. Да, черт возьми, перестарались. (Вдруг.) Для другой.

ЖОРЖ. Повторяешься… было уже это…

ДМИТРИЙ (смеется). И очень удачно.

ЖОРЖ. Надоело притворяться.

ДМИТРИЙ. Так хлопнись от радости в обморок, как кисейная барышня. Да иди ты!

Силой выталкивает его.

Явление третье

ДМИТРИЙ и КОРНЕЙ

ДМИТРИЙ (выходит на террасу, кричит в сад). Корней!

КОРНЕЙ (издали). Сейчас, барин. (Входя.) Солнышко припекает. Благодать — сено грабить. А тут што затеяли — цветы режь, березки ломай.

ДМИТРИЙ. Слушай же.

КОРНЕЙ. Я и то слушаю.

ДМИТРИЙ. Ты далеко не отлучайся. Видишь ли. Сюда… чччерт, и не придумаешь… Георгий Дмитриевич пошел на завод или… (Пауза.) Так вот, слушай и смекай.

Пауза.

КОРНЕЙ. Молчать и без смекалки можно.

ДМИТРИЙ (похлопывая его по плечу). Так вот, скоро сюда должна приехать одна барышня, барыня… Иностранка. Понимаешь?

КОРНЕЙ. Чего ж понимать? Тут и без всяких понятиев поймешь. Намедни барин ждали на завод тальянцев…

ДМИТРИЙ. Вот-вот, именно…

КОРНЕЙ. Анжинеров. Из товарищей, стало быть?

ДМИТРИЙ. Вот-вот, итальянка. Она самая и есть. Только она не «товарищ», а барышня. Понял?

КОРНЕЙ (запустив пятерню в волосы). Эге, мамзель, стало быть. Это про ее, што ли, што буркалы в душу евонную запустит, и почнет она из его кровь пить? Э-эх, грехи, настали времена антихристовы.

ДМИТРИЙ (вышел на террасу, прислушался и вернулся). Так понял?

КОРНЕЙ. Понял, што вроде ведьмы она.

ДМИТРИЙ. Для кого ведьма, а для кого — ангел. Так-то.

КОРНЕЙ. Слышь, колокольчики тренькают. Пойтить встретить.

ДМИТРИЙ. Вот. Поболтай, пока Георгий Дмитриевич вернется.

КОРНЕЙ. Чего ж. На то язык богом привешен.

Уходит на террасу, а ДМИТРИЙ в комнате. КОРНЕЙ останавливается.

Барин, а барин… Митрий Иваныч.

ДМИТРИЙ останавливается.

Как же с тальянкой-то?.. Стало, она по-нашему, по-православному, лопочет?

ДМИТРИЙ. Ни полслова.

КОРНЕЙ (энергично почесываясь). Как же?

ДМИТРИЙ. А так… ты по-своему, а она… тоже по-своему. Разберетесь. (Уходя.) А потом и мы как-нибудь разберемся.

Явление четвертое

КОРНЕЙ и АРГУТИНСКИЙ

КОРНЕЙ. Грехи… (Останавливается, смотрит на рассыпанные на полу цветы.) Тьфу. (Подбирает и кладет на ширмы.) Цветики… што глаза ангелов божьих. А она ногами погаными по им ходить будет.

Выходит на террасу и спускается в сад.

АРГУТИНСКИЙ (голос его раздается из правой кулисы). Эй, кто там, люди!

Входит. Он в серых брюках, во фраке и шапокляке{49}. Через плечо висят мешки с вещами. В руках тросточка, к которой привязаны бубенчики. Кряхтит. Хочет присесть, но не может из-за своей ноши. Оглядываясь.

Зятюшка, sapristi, хорошо встречает. О-ох… Советский рай, черт возьми.

КОРНЕЙ (с террасы). Чаво?

АРГУТИНСКИЙ (испуганно оглядывается, вещи падают). Сподобился, говорю, и я, господин товарищ, при жизни в рай попасть.

КОРНЕЙ. То-то. (Оглядывая его.) А то на земле таких што-то не видывал. (Обошел вокруг него.) Чудно. (Показывает на фрак.) Оно, правда, што по нонешнему времени сукно в большой цене, а только тут — нехватка, да зато там много лишку. Пустить бы хвост на фуражки, пол-лимона дали бы{50}.

АРГУТИНСКИЙ. Пол-лимона?.. Ага, вспомнил, Россия — страна товарообмена. Фрукты на сукно, сукно на… а у меня, пока я спал, все забрали, а взамен ничего не дали.

КОРНЕЙ. Как же ничего. (Указывает на его костюм.) А это?

АРГУТИНСКИЙ. За ненадобностью, должно быть, и подкинули… (Оглядываясь.) Однако… госпо… товарищ Алмазов дома?

КОРНЕЙ. Чего? «Товарищ»? Это кто сиволапый был, товарищ стал, а барин как был барин (показывает на него), хоть и чучелой вырядись, так барин и остался.

АРГУТИНСКИЙ. Голубчик ты мой, дай облобызаемся.

КОРНЕЙ. Я хоть и серый, а плепорцию соблюдаю, барин.

АРГУТИНСКИЙ. «Барин»… ах!

Опускается на кресло.

Так жива еще Русь.

КОРНЕЙ. Это там, вдали, на Волге, точно, што помирают с голоду{51} и баре, и наш брат. А у нас — ничего, бог грехи терпит. Не сумлевайтесь. Прокормимся, барин.

АРГУТИНСКИЙ (слезливо). Голубчик ты мой… как тебя зовут?

КОРНЕЙ. Меня, то-ись? Корнеем, звать, Парфены-чем-с.

АРГУТИНСКИЙ (смеется). Sapristi… Как? Корней Парф… Вот это — Русь. Il n’ y a pas à dire[128].

Вдруг встает, оглядывается, отводит КОРНЕЯ на авансцену.

Тихо.

А таких, как ты, здесь еще много осталось?

КОРНЕЙ смотрит на него.

Не бойся меня. Я… Ты, наверное, член Союза?

КОРНЕЙ. Как же! Тут на заводе, почитай, все, что плотник, что столяр али другой кто — все в суюзе.

АРГУТИНСКИЙ. Sapristi, да что ты? А там твердили, что наш Союз в России не популярен. Avec ça[129]! Вздор!

Обнимая его, шепотом.

Я тоже… в Союзе… Председатель…

КОРНЕЙ. Поди ж ты!.. А мы намедни делегата в город снарядили…

АРГУТИНСКИЙ. С челобитной?

КОРНЕЙ. Безобразники. Стеньки Разины.

АРГУТИНСКИЙ. Voilà[130] — Стеньки Разины.

КОРНЕЙ. Непорядок это, штобы… раз ты в коммунии, так всем поровну и подели. А они (тоже отводя его в сторону, тихо) вишь ты — преминальные — одному так, а другому энтак.

АРГУТИНСКИЙ. Поминальные?.. (Оглядывается.) Тише, тише…

Заложив руки за спину, делает несколько шагов, напевая. Снова подходит к нему. С важностью кладя кулак под мышку.

Разберем… (Весело.) Разберем, брат, поработаем.

Расправляя кулак перед носом КОРНЕЯ.

По-ра-бо-та-ем.

КОРНЕЙ шарахается в сторону.

Видал миндал? (Смеется.)

КОРНЕЙ. Поработаешь, время какое (показывает в сад), а ты цветы режь, березки ломай. (Идет к террасе.)

АРГУТИНСКИЙ. Терпение, терпение. Придет наше время: жалей, жалей березки, [а то не хватит, чтобы всех их перевешать.]

КОРНЕЙ (возвращается). Да што ж не едет? Тальянку поджидают к себе Георгий Дмитриевич, мамзель.

АРГУТИНСКИЙ (строго). Sapristi… (Забываясь.) Красивая? (Спохватившись.) Бедная дочь моя, недаром требует развода. Непристойно. Святость семейного очага — священна. Sapristi… Получи развод, и тогда… Я выскажу ему все. Вот приведу себя в порядок и… Нельзя ли позвать лакея?

КОРНЕЙ. А нынче кажный барин сам себе лакей.

АРГУТИНСКИЙ (раздраженно). Забыл… с… с… псовдепские дети.

КОРНЕЙ. А это точно — как продналог собирали, так прямо псы лютые.

АРГУТИНСКИЙ. Так ты сам помоги мне. (Осматривает себя и свои руки.) Грязный. Горячей воды… Представь себе — маникюр две недели не делал.

КОРНЕЙ. Это чаво? Самовар, что ли? Со всем бы удовольствием, да тальянка… Сами бы вы поставили. (Показывает на правую дверь.) Тут стоит.

АРГУТИНСКИЙ. Я? Ты шутишь? В Пажеском корпусе эту науку не проходили{52}.

КОРНЕЙ. Недолга наука. Приучитесь.

Вытаскивает вещи в правую дверь.

АРГУТИНСКИЙ. Sapristi, черт знает что… (Раздумывает.) Придется поставить.

Уходит в правую дверь.

Явление пятое

КОРНЕЙ, ДМИТРИЙ, потом АРГУТИНСКИЙ

ДМИТРИЙ (входя). Приехали?

КОРНЕЙ. Приехали.

ДМИТРИЙ. Где?

КОРНЕЙ. Пошли самовар ставить.

ДМИТРИЙ. Ты с ума сошел!

КОРНЕЙ. А ни-ни! Тальянку сами, чай, велели встречать.

ДМИТРИЙ. Да кто ж приехал?

КОРНЕЙ. А вот.

АРГУТИНСКИЙ входит с засученными рукавами и растопыренными грязными руками.

ДМИТРИЙ (с недоумением смотрит на него). Что это?

АРГУТИНСКИЙ (здоровается с ним, сует ему локоть вместо руки). Sapristi, вода течет, дым валом валит.

КОРНЕЙ (указывает на его цилиндр). Чего же, барин, трубу не поставили? Зря на голове болтается.

Уходит.

Явление шестое

АРГУТИНСКИЙ и ДМИТРИЙ, потом КОРНЕЙ

ДМИТРИЙ. Где Елена Константиновна и Коко?

АРГУТИНСКИЙ. Не могла влезть в теплушку, едет следующим поездом. (Садится на диван, показывает свои руки.) Рай, черт их дери. (Пауза.) В слезы ударился от умиления. Понимаете, голубчик вы мой, «дым отечества», липовые аллеи… тройки, бубенчики…

ДМИТРИЙ. Какие бубенчики?

АРГУТИНСКИЙ (взяв тросточку, помахав ею). Voilà![131] Слышите — малиновый звон. Сам купил. Трясусь на телеге, держу тросточку, на каждом ухабе бубенчики звенят… Старина оживает… (Восторженно.) Ах, жизнь… Домаша, цыганка, помните?.. (Опомнившись.) Зятюшка мог бы экипаж выслать, хоть за разводом едем.

ДМИТРИЙ. Видите ли (обводя руками комнату), у Прошки надо разрешение просить даже, чтобы плюнуть.

АРГУТИНСКИЙ. Жизнь, sapristi… (Вдруг кричит.) Не хочу! Не допущу! Мы им покажем. За нас (тише, конфиденциально)… за нас народ.

Входит КОРНЕЙ, вносит скатерть и две чашки, расставляет их.

Еще жива Русь! (Подходит к Корнею, хлопает его по плечу.) Каждый кусточек жалеет. [Дровяной голод, говорит.] Боится, что не хватит, чтобы повесить всю власть и ее сподручных.

КОРНЕЙ. Чаво? Вешать? Зачем? Власть ничего. Для рабочего человека и вовсе хороша.

АРГУТИНСКИЙ (Корнею тихо). Да ты не бойся, он свой.

ДМИТРИЙ подходит к АРГУТИНСКОМУ, дергает его за платье.

КОРНЕЙ. Оно точно, барскому нутру прошкинской власти не переварить.

ДМИТРИЙ (отвел Аргутинского в сторону). Поосторожнее.

КОРНЕЙ. А только нам противу власти идти зачем же?!.. Не резонт и нет расчету. Власть наша. Сами мы и господа. И никому мы ее не отдадим.

Направляется к выходу.

АРГУТИНСКИЙ (Дмитрию). Но он член Союза?

ДМИТРИЙ. Да, профсоюза.

АРГУТИНСКИЙ. Как, sapristi… А я-то ему все выболтал. (Опускается на стул.) Что же теперь? В че-ка, значит?

Входит КОРНЕЙ с подносом из-под самовара, ставит его на стол и выходит на террасу.

О-ох, voilà.

Хитро подмигнув, ищет что-нибудь красное, вдевает в петлицу красный цветок.

ДМИТРИЙ. Вот она, наша умирающая Россия. Пойдите, отдохните.

Уводит его налево, в дверь за ширмой.

КОРНЕЙ спускается в сад.

Явление седьмое

КОРНЕЙ, ЛОЛОТ, КОКО

Через некоторое время из правых дверей из-за ширмы входят ЛОЛОТ и КОКО.

ЛОЛОТ (подбежав к террасе). Ах, как хорошо! Какая ширь — Россия. Плакать хочется. (Оглядывается.) Как в детстве у бабушки… Боже мой, точно солнце в душу забралось. Коко! (Тормошит его.) Как прекрасно. Отсюда уехать не захочется.

КОКО. Надо бы спросить хозяев. Нежданные и непрошеные ведь приехали.

ЛОЛОТ (упавшим голосом). А очень гостеприимный дом. Все двери настежь, чего радушнее.

КОКО (осматривая кресло). Дедовское.

ЛОЛОТ. Коко. (Тормошит его.) Мы дома, в России! Там — все чужое. И мы чужие. А тут каждый кусточек — родной.

КОКО. Нет, только двоюродный. Все принадлежит государству. Всего изломало. (Усаживается.) А-ах… Хорошо живали деды, царство им небесное… (Зевает.) И какие дормезы посылались гостям{53}… шестеркой… цугом… А какое вино подавалось… какие пейзаночки прислуживали. (Солнце бьет ему в глаза.) А теперь мы в социалистическом раю, сам себе прислуживай.

Тяжело перетаскивает кресло, садится и дремлет.

ЛОЛОТ. Тсс… Идет кто-то…

Быстро оправляет костюм. У ступенек террасы показался КОРНЕЙ.

Какой-то в красной рубахе.

КОРНЕЙ остановился на террасе, кланяется. ЛОЛОТ отвечает. КОРНЕЙ опять кланяется. ЛОЛОТ отвечает. КОРНЕЙ приближается. Топчется на месте. Почесывается. Откашливается. Опять кланяется.

ЛОЛОТ (смотрит на него испуганно, тоже кланяется, дергает Коко за рукав). Он, должно быть, немой.

КОКО (вскакивает). Кто?.. Что?.. Опять немой?

ЛОЛОТ (показывая, с почтительным страхом). Он — рабоче-крестьянское правительство.

КОКО. Ну и на здоровье. (Опять усаживается.) Дай мне поспать.

КОРНЕЙ (опять кланяется, но фамильярнее). А я думал, она — тальянка. (Конфиденциально.) Должна к им приехать одна барышня.

ЛОЛОТ. Какая барышня?

КОРНЕЙ. Мамзель одна. Тальянка. По нашему ни полслова.

ЛОЛОТ. Вот как — итальянка. То была парижанка, а то… Какой интернационалист.

КОРНЕЙ. Да уж. Теперь без эстого самого интернациналу никак невозможно. Дети малые, и те орут. «Отче наш» забыли, а это орут. Как же! И меня зло берет. Возни што. Цветы режь.

ЛОЛОТ (нетерпеливо). А где ваш мсье? Хорош.

КОРНЕЙ. Молодость. Митрий-то Иваныч постарше нашего будут. И урезонивают. «Брось, грит. Не осрамись. Запустит этто она в тебя буркалы свои и почнет твою кровь пить». А ен: «Для кого, грит, ведьма, а для кого — андел». Греххи э-э-эх! Вон оно, без бога-то как.

ЛОЛОТ. Коко!

КОРНЕЙ. Пойду покличу.

Явление восьмое

ЛОЛОТ и КОКО

ЛОЛОТ (подбегает к нему). Коко… (Подождав.) Да проснись, наконец.

КОКО (протирает глаза). Ну?

ЛОЛОТ. Домой.

КОКО. Что?

ЛОЛОТ. Хо-чу до-мой. Слышишь теперь?

КОКО (вскочив). Слышу, слышу. Глухонемой услышит и заголосит. Еще «мама» закричи, ногами задрыгай.

ЛОЛОТ. Хочу домой.

КОКО. С ума сошла. Косточек поразмять не успел.

ЛОЛОТ. Знаю.

КОКО. Ехала и все ахала: «Ах, деревня… ах, воздух… Ах, березовая роща, ах, Россия… ах, хочу работать!»

ЛОЛОТ. Хорошо, знаю, домой.

КОКО. Проснулась. La belle au bois dormant[132]. Политический неуч. В социалистическом государстве нет собственности и нет «домой». Смирись. Просись к мужу. Подумай, как удобно: всегда есть под рукой, кого выругать, на ком плохое настроение выместить. И, так сказать, домашнее социальное обеспечение обеспечено. [А это при пайковой политике о-ой как важно.]

ЛОЛОТ. Ты с ума сошел.

КОКО. Не сошел, но сойду. И по твоей вине. Попробуй-ка найти квартиру. Иди в жилищно-земельный отдел. Стой, кланяйся.

ЛОЛОТ. Чтобы получить квартиру?

КОКО. Комнатку… полкомнаты… четверть комнаты.

ЛОЛОТ. Дальше дробей твои знания не идут? Потом? Не тяни.

КОКО. Потом… Что потом, нельзя сказать — цензура не позволяет. А потом тебя вселят кому-нибудь на голову. И жди развода. Я говорил тебе: обвенчайся большевистским браком… Qui n’en fait pas grand cas[133]. Венчают легко, развенчивают и того легче. А теперь — церковная волокита. А пока брось буржуазно-аристократические предрассудки, живи с мужем по-божьи, патриархально.

ЛОЛОТ взглядывает на него.

Да не на разных половинах, а в одной комнате.

ЛОЛОТ. По домострою?

КОКО. По декрету об уплотнении{54}, что одно и то же.

ЛОЛОТ. Зачем ты злишь меня?

КОКО. Я тут не при чем, видишь? (Указывает на плакат.) Места в доме мало. Дом реквизирован Комитетом по охране памятников и древностей. А пока ты еще не древность, просись к мужу… то есть на место к мужу.

ЛОЛОТ. На какую угодно службу пойду, но его просить не буду.

КОКО. Напрасно. В России классы уничтожены. Есть только «товарищи» и «спецы»{55}. Раз ты не «товарищ», то должна быть «спец». А какая у тебя специальность? Кому ты нужна? Даже в личные секретари не возьмут теперь.

ЛОЛОТ. Я отлично знаю языки.

КОКО. Не поможет.

ЛОЛОТ. На это всегда есть спрос.

КОКО. Да, но… С тех пор как за все надо расплачиваться наличными, а не ордерами, спрос и на этот труд сильно подсократился.

ЛОЛОТ (опускает голову). Я вижу, что я действительно ни на что и никому не нужна. Там, где много таких, как я… кукол… я этого не замечала, а здесь…

КОКО (поднимая ее лицо). Ну, ты плакать? Брось. Что случилось? (Оглядывает комнату.) Ты хотела застать его врасплох… Знаю, знаю. (Несколько раз прошелся по комнате, внимательно разглядывая.) Значит, ехать?

ЛОЛОТ утвердительно кивает головой.

Ну, ехать так ехать. (Застегивается, берет свою палочку.) Собирайся.

ЛОЛОТ. Собирать нечего.

КОКО. А развод?

ЛОЛОТ. Пусть папа говорит об этом. Я для него вышла замуж, пусть он и…

КОКО. И разводится? Так! А может быть, остаться?

ЛОЛОТ сурово взглянула на него.

Нет, нет, едем! Бездомные мы с тобой изгнаннички, божьи страннички. Нужно написать записку. Пиши, Лолот.

ЛОЛОТ. Avec ça![134] Только этого недоставало. Никто меня не приглашал. Никто не ждал, не ждет, и ждут здесь… (Обрывая.)

КОКО. Это твой стиль: не ждет и ждут.

ЛОЛОТ (вскочив). Да, ждут, только не меня… Коко, милый, я так… так…

Подходит к террасе, украдкой вытирает глаза.

КОКО (после маленькой паузы). Слушай, Лолот. Ради тебя я был глухонемым. И просто немым. И просто глухим. И круглым идиотом.

ЛОЛОТ начинает улыбаться.

И просто дураком.

ЛОЛОТ. Не по призванию ли?

КОКО. Злюка. Старая дева. И в ноги тебе бухнулся при всем честном народе.

ЛОЛОТ. Где? Когда?

КОКО. Когда? A chez nous à Paris[135] не в счет? И, можно сказать, подставляя под пулю свой лоб и свои бедные мозги.

ЛОЛОТ. Разыгрывали комедию.

КОКО. Так не пора ли бросить все твои женские выкрутасы?! Бухнись ему в объятия… и… благословляю вас дети мои. Плодитесь и множитесь во славу Совдепии, ведь каждый работничек ой как нужен здесь. Итак… (Оглядываясь.) Где же он, черт бы его драл.

ЛОЛОТ. Видишь ли, я…

КОКО. Ну, смелей, признавайся.

ЛОЛОТ. …я, собственно… (Пауза.) Нет. Ничего не выйдет. (Пауза.) Италия такая чудесная страна…

КОКО. При чем тут Италия? Какая Италия?

ЛОЛОТ (сердито вскочив). Одна на свете Италия. Ничего. Довольно. Развод.

КОКО. Решительно? Тогда — коротко и ясно. Развод. Черта. Точка. Довольно. И все кончено. Позову его и выложу. (Идет.) А вдруг не согласится?

ЛОЛОТ. Oh, là-là-là! Согласится. Ему очень нужна свобода.

КОКО. Очень? (Оглядывает диван.) Шпильку нашла, платочек завалился где-нибудь? (Обошел всю комнату.) Нет, тут женщиной не пахнет.

ЛОЛОТ. Не пахнет? А это? (Указав на цветы.) Одуреть можно.

КОКО смеется.

Сухой деловой кабинет, правда? Так ждут какого-нибудь соседа, байбака-помещика, судебного пристава.

КОКО. Их теперь нет.

ЛОЛОТ. Совнаркома? Зам. Пред. Рабоч. Кома? Que sais je[136], черта, дьявола. Да?

КОКО. Хорошо, хорошо — развод. Мадам Алмазова по паспорту… в действительности была мадмуазель Аргутинская, m-lle Аргутинская и осталась. Сплетни, хлопоты, возня. Бедный Жорж.

ЛОЛОТ. Он — мужчина. Что ему? Это может испортить его репутацию в Италии?

КОКО. Ни в Италии, ни в Китае. А просто жаль. Прекрасный молодой человек.

ЛОЛОТ (зажимает уши). Выдержанный.

КОКО. Скромный, благородный, благовоспитанный. Сам золото, и завод — золотое дно. И очень любит.

ЛОЛОТ (вскрикивает, почти со слезами). Кого? Королев… А я — простая смертная, и даже не итальянка.

КОКО. Чьи-то шаги.

ЛОЛОТ (невольно). Жорж!

КОКО (подчеркивая). Георгий Дмитриевич. (Удаляясь.) Так вот объясни, коротко и ясно: развод и точка. Только не многоточие, ради бога.

Убегает.

Явление девятое

ЛОЛОТ, ЖОРЖ

ЛОЛОТ в замешательстве бежит за КОКО, но останавливается, так как вошел ЖОРЖ.

ЖОРЖ. Ah, ma chère Lo…[137] (В смущении обрывает.)

ЛОЛОТ бессознательно-радостно устремляется к нему, но вдруг останавливается и, закинув руки за спину, подозрительно в него вглядывается.

ЛОЛОТ. Вы сказали?

ЖОРЖ (очень смущен). Пардон, я хотел сказать…

ЛОЛОТ. Да, что вы хотели сказать?

ЖОРЖ. Елена Константиновна.

ЛОЛОТ. Это на «Ло» очень мало походит.

ЖОРЖ (все еще не овладев собой). Правду сказать, да. (Протягивает руку.) Все-таки поздороваться можно. (Жмет руку, показывает на диван.) Прошу… Как вы здесь?

ЛОЛОТ садится. Молчит.

Какая неожиданная встреча. (В сторону, зло, отодвинув кресло.) Черт знает, как глупо. (Садится.)

ЛОЛОТ (медленно обводит глазами комнату). Да, очень неожиданная, чересчур неожиданная. Почему только вы не сказали мне этого по-итальянски?

ЖОРЖ. Не умею.

ЛОЛОТ. Как?

ЖОРЖ. Почему это вас так удивляет?

ЛОЛОТ. Знаю, что вы много путешествовали. В Италии бывали и (подчеркивает) очень любите Италию.

ЖОРЖ. Но в Италии меньше всего нужен итальянский язык: вселись в отель — все метрдотели либо немцы, либо французы.

ЛОЛОТ. Скажите, в каком избранном обществе вы там вращались. Настоящий пролетарий. Но приходилось же вам говорить с итальянцами… с итальянками… тоже?

ЖОРЖ. Конечно. (Смеется.) Но тогда объясняешься… все больше жестами.

ЛОЛОТ (встает). Ах, жестами… а они иногда бывают очень красноречивыми. Красноречивее слов. Можно, например, не знать, как по-итальянски «здравствуйте» или «как я вам рад», но достаточно вот так разукрасить свой дом, сделать из него Италию, и всякий итальянец, а особенно итальянка, поймет, что это значит: «Добро пожаловать, будьте как дома». Правда?

ЖОРЖ. Пожалуй.

ЛОЛОТ. Oh, c’est épatant, cela[138]. (Сдерживая себя.) Да, вы согласны? Это очень мило. (Встает.) Но мне некогда тратить время на пустую диалектику. Я приехала сюда по делу. Срочному и неприятному. Вы должны были, конечно, ждать.

ЖОРЖ (тоже встает). Нет, не ждал… Я сказал вам уже… Какая… какая неожиданная встреча.

ЛОЛОТ. Приятный сюрприз, не правда ли?

ЖОРЖ. Очень приятный. Я благословляю счастливый случай, который привел вас сюда.

ЛОЛОТ. Счастливый? Merci bien…[139] Вы очень гостеприимны. (Указывает на чашки.) Mais[140] очень… (Указывает на убранство комнаты.) Даже trop[141]. Сколько забот, внимания, две чашечки, и все… для неожиданных гостей. Так?

ЖОРЖ. Так.

ЛОЛОТ (вспыхнув). А, опять. C’est trop fort[142]. Это слишком.

ЖОРЖ. Ну, вот. Ну, вот… Я говорил этому ослу…

ЛОЛОТ. Этот осел к тому же слишком болтлив. И передал такие детали, о которых его никто и не просил. (Подходя к нему и не спуская с него глаз.) Так-таки никого не ждали?

ЖОРЖ (решительно). Ждал. И ждал безумно.

ЛОЛОТ. Даже «безумно». Кого? Королеву?

ЖОРЖ отворачивается.

Сказочную спящую царевну?

ЖОРЖ. Вот именно — спящая, как все мы, жившие далеко от России, проспали великие события. Но она проснется.

ЛОЛОТ (сухо). Пожелайте ей тогда доброго утра.

ЖОРЖ. Пожелаю. И еще как пожелаю.

ЛОЛОТ (запахиваясь и зло отчеканивая). Это меня очень мало интересует, вы должны знать.

ЖОРЖ. Раньше всего вам необходимо пойти переодеться, отдохнуть.

Направляется с ней к левой двери на авансцене.

ЛОЛОТ. Как вы торопитесь меня выпроводить отсюда. Но я вас не задержу… Несколько слов всего… Два, три слова… Даже одно слово — разв… (На дверях увидев ветку березки.) Разрешите?

Взяла в руки, закрыв лицо руками.

ЖОРЖ. О, прошу. (Снимает с нее пальто и шляпу.)

ЛОЛОТ (придя в себя). Березки… Вспомнилось детство. Бабушка вспомнилась. Добрая, милая и ворчливая. И мама… смутно, смутно, как сон. И я… белое платьице с голубым бантом и косичка… знаете, такая, туго-туго заплетенная беспомощным хвостиком.

ЖОРЖ. Трогательно. И зачем только растили вас на чужбине? Ведь вы так любите Россию.

ЛОЛОТ. Да. (Вдруг.) А скажите, в Италии разве есть березки?.. Господи, до чего я ее ненавижу!

ЖОРЖ. Кого? Италию?

ЛОЛОТ. Эту вашу… царевну-лягушку.

ЖОРЖ. Напрасно, если бы вы могли взглянуть на нее и видеть, как я ее вижу.

ЛОЛОТ. Что же, она у вас всегда перед глазами стоит?

ЖОРЖ. Всегда, как живая.

ЛОЛОТ. Ну так… (Хочет и не решается.) Закройте глаза… (Вдруг кладет ему руки на глаза.) Чтобы дать им отдохнуть от нее хоть на секунду.

В глубине сцены из двух противоположных дверей из-за ширм, крадучись, выглядывают КОКО и ДМИТРИЙ. Взглянув на ЛОЛОТ и ЖОРЖА, делают друг другу знаки и скрываются.

ЖОРЖ. Теперь я еще отчетливее вижу ее.

ЛОЛОТ (отрывая руки). Ах, боже мой… (Отходит от него, потом опять приближается.) Я понимаю, конечно, что вы вправе думать и даже жить, как вы хотите. Но часто мне кажется, что, несмотря ни на что, мы могли бы с вами быть хорошими товарищами, право.

ЖОРЖ качает головой.

Ей-богу.

ЖОРЖ. А бесенята? Они мешают быть товарищами.

ЛОЛОТ. Они ведь состарились, приутихли.

ЖОРЖ. О-о, это народ ненадежный — подведут.

ЛОЛОТ. И вот, как я ни стараюсь смири… подойти к вам, не могу. Хочу и не могу. Вот и сейчас… я не ревнива. Et tout d’abord[143], я не имею права ревновать… по нашему условию. И вы должны знать, что я ни капельки не любопытна, ни капельки, но…

ЖОРЖ. Но? Хи-итрая.

ЛОЛОТ. Ничего не хитрая.

Входит КОРНЕЙ.

Явление десятое

ЖОРЖ, ЛОЛОТ и КОРНЕЙ

КОРНЕЙ (зло). Вот. (Ставит около Жоржа корзинку с цветами.) Все, то-ись, до единой срезал для королевны вашей.

ЖОРЖ. Не верю… пожалел.

КОРНЕЙ. И пожалел. Тоже, для одной мамзели…

ЖОРЖ. Ну?

КОРНЕЙ. …все цветы срезать? Как бы не так. Подождет… После дождичка в четверг… подрастут дотелева.

ЖОРЖ. Пошел ворчать. Не твое дело. Иди.

КОРНЕЙ уходит.

Явление одиннадцатое

ЖОРЖ, ЛОЛОТ, потом КОКО и ДМИТРИЙ

ЛОЛОТ. Рассердились. «Мамзель» вашу задел.

ЖОРЖ. Извиняюсь за его грубость. Он не понимает, что…

ЛОЛОТ. А я его отлично, отлично понимаю. И куда столько цветов? Все вазы заполнены.

ЖОРЖ. На пол бросим, вместо ковра.

ЛОЛОТ. Ах, скажите… Чтобы ее божественные ножки не касались земли.

ЛОЛОТ украдкой взглянула на свои туфли.

ЖОРЖ. Что вы? Уронили что-нибудь?

Наклоняется.

ЛОЛОТ. Туфли очень запылились.

ЖОРЖ становится на колени, носовым платком стряхивает пыль с ее туфель. В это время в глубине сцены опять выглянули КОКО и ДМИТРИЙ и быстро скрылись.

Пришлось много пешком идти.

ЖОРЖ. Что вы?

ЛОЛОТ. Конечно, царевны, особенно пролетарские, по пыльным дорогам теперь пешком не бегают. Особенно ваша. Уж такая она у вас, неписаная и немазаная. Совершенство.

ЖОРЖ. Для меня — да. Великолепная душа в изящном теле. И глаза… единственные в мире.

ЛОЛОТ. С чем вас и поздравляю. А я думала, что она — слепая.

ЖОРЖ. Глаза… переливчатые, многотонные. Влекут и отталкивают. Ненавидят и любят.

ЛОЛОТ. Пока вижу, что они только болтливые и ничего про себя не таят. И довольно, довольно.

ЖОРЖ. Товарищ… Хорош товарищ.

ЛОЛОТ (кротко). Извините… но… (дрогнувшим голосом) вы думаете, приятно это… или интересно целый битый час слушать…

ЖОРЖ. Я одинокий, как и вы. Иногда хочется излить свою душу.

ЛОЛОТ (подошла к террасе). Что это там?

ЖОРЖ. Не сердитесь, но… позвольте мне докончить ее портрет. Мне хотелось бы вам поведать, какой прекрасной, разумной… новой жизнью мы с ней заживем.

ЛОЛОТ (настойчиво). Что там такое?

ЖОРЖ (тоже подошел). Деревня. Крестьянские избы. Там, за изгибом реки — завод. Разрушения сколько. Чем больше смотрю, тем досаднее на себя и на других. Сидят по заграницам, где мы чужие, где нас только терпят. А здесь так нужны наши знания и наши силы.

ЛОЛОТ. А вот это что?

ЖОРЖ. Школа. Вот где вам применить вашу любовь и ваши силы. Детишек много, и все «замурзанные». Вы так любите детей… Своих нет, займитесь хоть чужими. Дети несут нам новый мир и новые истины. В них чудесное завершение кровавого начала революции.

ЛОЛОТ. Что же мне, напрокат взять сразу «старое дите», как говорила няня? (Помолчав, вздыхает.) К сожалению, аисты не приносят маленьких бебе. (Опять вздыхает.) И их не находят в капусте. On ne les ramasse pas en plantant les choux[144].

Отходит в сторону, останавливается у дверей, снимает березовую ветку. ЖОРЖ распахивает перед ней дверь.

ЛОЛОТ (взглянув). Ах, боже мой… Березки. Вся комната в березках. Разве Троица сегодня?

ЖОРЖ. Нет. Но так делала бабушка для… для моей спящей царевны.

ЛОЛОТ. Для вашей?.. Ах, боже мой, Жорж. Она — это я? И эта комната в березках — моя?

ЖОРЖ. Милая моя, любимая… Мучительница моя жестокая.

ЛОЛОТ (опустив голову). Простите… простите…

ЖОРЖ. А теперь пора в разные стороны. Вот ваша, а там — моя комната. (Показывает на левую дверь.)

ЛОЛОТ. Вот там? Как вы полевели вдруг. Еще так недавно в России, и уже переменили окраску. Разве так заразительна красная опасность?

ЖОРЖ. До свиданья.

ЛОЛОТ. Одну минуту. (Приближается к нему.) Какие, сказали вы, у нее глаза?

ЖОРЖ. У моей спящей царевны?

ЛОЛОТ (на минуту закрывает глаза, протирает их). Посмотрите — проснулась! Доброе утро, Жорж.

ЖОРЖ (закрывает ее глаза рукой). Идите. Нас ждут.

Идет к себе.

ЛОЛОТ (пошла и остановилась). Да… (Жорж остановился.) У вас не будет неприятностей из-за меня? (Указывая на свою.) Муж и жена должны занимать одну комнату, а я… а мы…

ЖОРЖ. Не беспокойтесь. Никто не лишит вас вашей комнаты: местком дал.

ЛОЛОТ. Да, но я не хочу прослыть контрреволюционеркой.

ЖОРЖ хочет обнять ее.

ЛОЛОТ увертывается, убегает.

Нас ждут. До свиданья.

Дошла до своих дверей. Остановилась.

Жорж… Жорж…

ЖОРЖ (остановился). Что опять?

ЛОЛОТ (тихим шепотом, стоя у дверей). Люблю, люблю, люблю…

ЖОРЖ делает движение к ней. Она скрывается на минуту и опять показывается ЖОРЖУ, сделав два-три шага к нему.

Я ничего не понимаю в политике, но… но я, кажется, тоже, скорее, левого направления…

ЖОРЖ (направляется к ней). Моя Лолот…

Явление двенадцатое

ЛОЛОТ, ЖОРЖ, потом КОКО, ДМИТРИЙ, потом АРГУТИНСКИЙ

Во время последнего диалога в глубине сцены из-за ширм появились КОКО и ДМИТРИЙ. Тихонько подкравшись к ним, они протянули руки над головами ЛОЛОТ и ЖОРЖА.

КОКО. Да поцелуйтесь уже, черт вас возьми.

ДМИТРИЙ. Благословляем, дети мои.

ЛОЛОТ (вырываясь из объятий Жоржа). Подслушали, salles gosses![145]

КОКО. И сегодня, как и всегда, оказалась положительной особой. (Ее тоном.) «Одно слово — развод. Точка. И кончено!»

ЛОЛОТ прячет голову на его груди.

Ой, и как же трудно теперь «бедной политической изгнаннице» сделать хорошую партию.

АРГУТИНСКИЙ входит, неловко таща самовар. Под мышкой у него салфетка, под другой — книга. В петлице фрака — большой красный бант. Поставив самовар на стол, подходит к ним.

АРГУТИНСКИЙ. «Товарищи пролетарии… (взглянув на книгу) всех стран, соединяйтесь!»{56} И похороните меня с этой вот книгой на груди. Азбука без азбуки…

ДМИТРИЙ (взяв книгу). «Азбука коммунизма»{57}.

Бросает ее на стол, отряхивает руки.

АРГУТИНСКИЙ. На том свете времени много, может быть, одолею хоть несколько страниц. (Вдруг шепотом.) ЦЕКТРАН, ЦУСТРАН, ЦУС, ЧУС, ГЛАВХОЗОУПР, ГЛАВСАНУПР, ХМУ, ОБМОХУ… СЭП, НЭП…

ЛОЛОТ (испуганно). Папа.

АРГУТИНСКИЙ (салфеткой вытирает пот со лба). Изучаю русский язык. А пока запишите меня в Союз красных лакеев, потому что кто не работает, тот не ест, а есть очень хочется.

ЖОРЖ (отходя с Лолот к столу). В социалистическом общежитии такого института нет.

КОКО. А Россия № 2…

АРГУТИНСКИЙ. Ха… Только вчерашние господа, а теперь…

ДМИТРИЙ. Да, только наемные лакеи. Но, терпение. Кончится наш красный маскарад, и мы снова станем господа.

АРГУТИНСКИЙ (во время этой реплики выпрямляется, принимая вид «барина» и снимая красный бант). Et voilà tout[146]. Вот и все.

Хочет бросить бант.

За сценой мощно грянула песнь возвращающихся рабочих.

Смело мы в бой пойдем

За власть Советов

И, как один, умрем

В борьбе за это{58}.

ЛОЛОТ, растерянная, бросается на грудь ЖОРЖУ. ДМИТРИЙ опускается на стул. АРГУТИНСКИЙ, разбитый, жалкий, на авансцене весь изгибается, точно под ударом, снова протягивая руку к красному банту.

КОКО (беря под козырек). Товарищи буржуазы, стройсь! (Указывая на проход за террасой рабочих.) Хозяин идет — его величество пролетариат.

Конец.

NB. Вместо песни «Мы кузнецы» может быть исполнена «Карманьола». Рабочие приближаются с пением и подходят с рефреном:

Эй, живей, живей, живей,

На фонари буржуев вздернем.

Эй, живей, живей, живей

Хватило б только фонарей!

Занавес.

Иван Саркизов-Серазини

«Сочувствующий»{59}

КОМЕДИЯ В ЧЕТЫРЕХ ДЕЙСТВИЯХ

Действующие лица:

ВЕСТАЛКИНА МАРИЯ ПАВЛОВНА, старая дева, бывшая помещица.

ШАНТЕКЛЕРОВ НИКОЛАЙ МИХАЙЛОВИЧ, ее племянник, выдающий себя за сочувствующего.

ГРОБОЖИЛОВ КАРПИЙ СИЛИСТРОВИЧ, бывший помещик.

БОЦ-БОЦЯНСКИЙ ЭМПИДОКЛ КАЗИМИРОВИЧ, судья.

ГРУДОПЕРОВА НАСТАСЬЯ АЛЕКСЕЕВНА.

ее дочери:

ЗИНА,

КАТЯ,

ВАРЯ.

ТРУПОЕДОВ МАКАРИЙ КОЛУМБОВИЧ, бывший помещик.

ФЕНАЦЕТИНОВ ЗИНОВИЙ ПЕТРОВИЧ, врач.

ТАРАБАРИН АНТИПИЙ СЕЛИВЕРСТОВИЧ, регент.

ПЕРЫШКИНА НАТАЛЬЯ ГРИГОРЬЕВНА, его невеста, учительница.

ТЮМТЮГОВ, председатель исполкома.

ВИКТОР, его сын.

БЫСТРОВ, прокурор.

ЗАПЕКАНКИН ПЕТР ИВАНОВИЧ, б. завхоз, махновец.

О. НИКАНДР, монах.

О. ГАВРИИЛ, монах.

ПОСЛУШНИК.

1-я ПОДРУГА.

2-я ПОДРУГА.

3-я ПОДРУГА.

ДУНЬКА, прислуга Весталкиных.

ГРУППА МОЛОДЕЖИ.

ГОСТИ.

Действие происходит в наши дни, в глухом степном городишке.

Действие первое

Комната в квартире Весталкиной. Громкий стук в двери. ДУНЬКА рассерженно бежит к дверям.

ДУНЬКА. Кто там?

ГРОБОЖИЛОВ (просительно). Дунечка, открой!

ДУНЬКА. Мария Павловна настрого приказала дверей никому не открывать, Николай Михайлович почивать изволят!

БОЦ-БОЦЯНСКИЙ. Нам на одну секунду! Мы сейчас же уйдем.

ДУНЬКА. Боюсь!

ГРОБОЖИЛОВ. А ты не бойся… приоткрой одну половиночку дверей, а уж мы в нее сами пролезем. Нам письмо передать.

ДУНЬКА нерешительно открывает задвижку. Дверь под напором извне начинает подаваться внутрь. Дунька испуганно стремится вновь закрыть дверь.

ДУНЬКА. Не смейте, не смейте входить! Я кричать буду… (Кричит.) Мария Павловна! Мария Павловна!

Дверь открывается настежь. В комнату врываются ГРОБОЖИЛОВ и БОЦ-БОЦЯНСКИЙ. В противоположных дверях показывается испуганное лицо МАРИИ ПАВЛОВНЫ.

МАРИЯ ПАВЛОВНА. Что случилось? Ради бога, тише.

ГРОБОЖИЛОВ. Ругайте, браните, но выслушайте…

БОЦ-БОЦЯНСКИЙ. Выслушайте.

МАРИЯ ПАВЛОВНА. Прошу вас, тише. Коленька вернулся поздно, и я приказала, пока он спит, не пускать просителей в комнаты. Проснется, тогда начнется прием.

ГРОБОЖИЛОВ. Казните, но выслушайте…

БОЦ-БОЦЯНСКИЙ. Выслушайте, Марья Павловна, выслушайте…

ДУНЬКА (укоризненно). Я предупреждала их, что Николай Михайлович почивать изволят. (С презрением.) А еще благородные люди называетесь, а ворвались почище товарищей!

МАРИЯ ПАВЛОВНА. Говорите, зачем пришли.

БОЦ-БОЦЯНСКИЙ. Мы пришли с Карпием Силистровичем просить вас передать Николаю Михайловичу, одному из вождей про… прол… прол…

ГРОБОЖИЛОВ. …пролетарской революции…

БОЦ-БОЦЯНСКИЙ. Пролетарской революции, что когда он поедет в ком… в ком…

ГРОБОЖИЛОВ. Коминтер…

БОЦ-БОЦЯНСКИЙ. Коминтерн{60}, то пусть вспомнит, что далеко в степях живут двое рев… рев…

ГРОБОЖИЛОВ. Революционеров!

БОЦ-БОЦЯНСКИЙ (со злостью). Вы, Карпий Силистрович, мешаете мне изложить дек… дек..

ГРОБОЖИЛОВ. Декларацию…

БОЦ-БОЦЯНСКИЙ. Декларацию!

ГРОБОЖИЛОВ. А зовут этих революционеров…

БОЦ-БОЦЯНСКИЙ (поспешно). Эмпидокл Казимирович Боц-Боцянский…

ГРОБОЖИЛОВ (перебивая). Карпий Силистрович Гробожилов.

МАРИЯ ПАВЛОВНА (укоризненно). И вы из-за такой ерунды изволили ехать к нам за десять верст.

БОЦ-БОЦЯНСКИЙ (подобострастно). Да мы за сто верст пришли бы, только были бы уверены, что там, в Москве, в самом Ком… Ком…

ГРОБОЖИЛОВ. Коминтерне…

БОЦ-БОЦЯНСКИЙ (со злостью). Благодарю вас! В самом Коминтерне есть хоть один человек, для которого наши имена не простой звук.

МАРИЯ ПАВЛОВНА. Удивительные настали времена! И вы туда же, и вы революционеры!

БОЦ-БОЦЯНСКИЙ (важно). Мы всегда были ими!

МАРИЯ ПАВЛОВНА (иронически). Скажите пожалуйста, а я и не подозревала.

ГРОБОЖИЛОВ (укоризненно). Марья Павловна, неужели вы не знали, что я еще в старое время так ненавидел самодержавие, что всех животных у себя в экономии красил в различные цвета. Кошки у меня были синие, собаки зеленые, кони красные…

МАРИЯ ПАВЛОВНА. Зачем вы это делали?

ГРОБОЖИЛОВ. Из революционных побуждений. Ненавидел и черный, и белый цвет!

БОЦ-БОЦЯНСКИЙ. А я… я воды никогда не пил. Все красное вино, красный коньяк… Уже тогда боялся контрреволюционером прослыть.

Продолжительный стук в двери. МАРИЯ ПАВЛОВНА тревожно вслушивается.

МАРИЯ ПАВЛОВНА. Опять стучат. Разбудят они Колю. Дуня, открой!..

ДУНЬКА (заглядывая в окошко). Батюшки мои, а народу видимо-невидимо!

МАРИЯ ПАВЛОВНА. Все с прошениями. Второй день житья нет от просителей. Весь уезд съезжается!.. Вы и то у себя прослышали, прилетели!

БОЦ-БОЦЯНСКИЙ. Марья Павловна, благодетельница наша, все люди кушать хотят. А мы-то ели сытненько, не то что теперь, на мужицком положении. Марья Павловна, кто знает, может, и нас наверху заметят.

ГРОБОЖИЛОВ. Мы не глупее других… Нам только скажи: «Карпий Силистрович, или Эмпидокл Казимирович, придите и володейте нами»{61}, — мы все забудем, все простим. А пока там, в Москве, не знают, кто мы, здесь от зависти и обиды умрешь.

БОЦ-БОЦЯНСКИЙ. Вы уж послужите нам, Марья Павловна! Сделаюсь красным прокурором, вас не забуду! Мы тоже управляли государством.

ГРОБОЖИЛОВ. Такие люди, как мы, на улице не валяются.

МАРИЯ ПАВЛОВНА. Знаю, знаю. Не хвалитесь. Коля все может сделать. Передам.

ГРОБОЖИЛОВ. Ручку вашу, ручку, благодетельница! Что значит дворянская кровь!

БОЦ-БОЦЯНСКИЙ. Скажите, что такое революция? Тьфу, да и только в сравнении с вековой чистотой, с кровью нашей дворянской! Эх, Марья Павловна, как и благодарить вас!

МАРИЯ ПАВЛОВНА. Ну, ступайте! Да сапожищами не стучите!

БОЦ-БОЦЯНСКИЙ. Прощайте, голубушка!

ГРОБОЖИЛОВ. Прощайте.

Уходят. С черного хода входит ГРУДОПЕРОВА.

НАСТАСЬЯ АЛЕКСЕЕВНА. Не пройдешь через двор! Народу понаехало к вам!

МАРИЯ ПАВЛОВНА. Здравствуйте, Настасья Алексеевна! Все к Коле. Откуда так рано к нам пожаловать изволили?

НАСТАСЬЯ АЛЕКСЕЕВНА. Из церкви… Думала, вас встречу…

МАРИЯ ПАВЛОВНА. Никак не могла… Из Москвы…

НАСТАСЬЯ АЛЕКСЕЕВНА (поспешно). Знаю, знаю… Все местечко два дня трещит, что Николай Михайлович и…

МАРИЯ ПАВЛОВНА. И его секретарь…

НАСТАСЬЯ АЛЕКСЕЕВНА. Тоже знаю, и секретарь к нам пожаловать изволили.

МАРИЯ ПАВЛОВНА. С весьма важным поручением.

НАСТАСЬЯ АЛЕКСЕЕВНА. Я и пришла к вам, Марья Павловна, узнать, верно ли, что Коленька стал коммунистом?

МАРИЯ ПАВЛОВНА. Вы очень любопытны, Настасья Алексеевна.

НАСТАСЬЯ АЛЕКСЕЕВНА. Сами понимаете, дорогая, что этот вопрос настолько важен, не только для меня, но и для всего местечка, что не успею я шагнуть от вас шагу, не успею я вот эту ногу вынести из вашей передней, как на меня накинутся все. Свиньи и собаки и те будут удивлены, как это в наших степях — и вдруг заявился коммунист!

МАРИЯ ПАВЛОВНА (с досадой). Нечего и удивляться! Вы таким тоном говорите, точно несчастье случилось!

НАСТАСЬЯ АЛЕКСЕЕВНА (раздраженно). А по-вашему, это счастье, что в нашем тихом, спокойном, богоспасаемом местечке да вдруг заявился, и кто же? Коммунист! Да откуда же? Из самой Москвы! Да с кем же? С адъютантом! А адъютанты с кем ездят?

МАРИЯ ПАВЛОВНА. Настасья Алексеевна.

НАСТАСЬЯ АЛЕКСЕЕВНА. Я вас спрашиваю, а адъютанты с кем ездят?

МАРИЯ ПАВЛОВНА. Настасья Алексеевна, прекратите разговор!

НАСТАСЬЯ АЛЕКСЕЕВНА (крича). Нет, вы отвечайте на мой вопрос! Ах, вы не хотите? Вы обиделись? Ну, расстреляйте меня! Ну, бросьте меня в тюрьму! Ну, распните меня на столбе! У вас племянник из Москвы?

МАРИЯ ПАВЛОВНА. Я отказываюсь вас понимать. Что вам дался мой племянник?

НАСТАСЬЯ АЛЕКСЕЕВНА. Как что? А мне не обидно? Мне не досадно? У меня у самой три дуры растут! Да сын-болван!

МАРИЯ ПАВЛОВНА. Вы успокойтесь немного… Вы так взволнованны…

НАСТАСЬЯ АЛЕКСЕЕВНА. Не могу! Я еще три года тому назад собрала их всех и заявила: «Дети, мы живем в тяжелое время и должны быть ко всему готовы!» И тогда же я им сказала: «Зина, иди запишись в меньшевички! Варя, ты стань социалисткой-революционеркой! Катя, будь коммунисткой!» А Ершику за шиворот тащила в бандиты…

МАРИЯ ПАВЛОВНА. Это же чудовищно!

НАСТАСЬЯ АЛЕКСЕЕВНА. А вы думаете, послушались мать? Вот теперь как бы пригодилась Катя, если бы она была коммунисткой! А за ней, кто знает? Может, черед настал Зины, Вари, наконец, Гришки!

Из спальни слышится громкий голос: «Дунька, товарищ Дунька!»

НАСТАСЬЯ АЛЕКСЕЕВНА (испуганно). Это он?

МАРИЯ ПАВЛОВНА. Нет, секретарь!

НАСТАСЬЯ АЛЕКСЕЕВНА. Уж вы, Марья Павловна, не взыщите за откровенность! Верите ли, вот где накипело… Своих бы щенят собственными бы руками задушила! (Со вздохом.) И жила бы я в Москве комиссаршей, и ездила бы теперь в автомобилях! Шоколад коробками грызла… вот и замечталась… Много ли для счастья нужно! (Целует Марию Павловну.) Голубушка моя, не судите меня за крик моего досадливого сердца.

МАРИЯ ПАВЛОВНА. Я зла не помню. А посмеяться все мы любим.

НАСТАСЬЯ АЛЕКСЕЕВНА. Прощайте, моя милушечка, прощайте… Ишь, как шумят, все ждут: рассудит, поможет…

Отворяя дверь, вплотную сталкивается с ТРУПОЕДОВЫМ.

Что вы, очумели, Макарий Колумбович!

ТРУПОЕДОВ. Простите, подслушивал!

МАРИЯ ПАВЛОВНА. Что?

ТРУПОЕДОВ. Слушал, о чем вы изволили друг с другом говорить.

МАРИЯ ПАВЛОВНА. Макарий Колумбович, но ведь это…

ТРУПОЕДОВ. Свинство? Знаю! Но ничего с собой поделать не смею. Привычка!

НАСТАСЬЯ АЛЕКСЕЕВНА. Вам же, дорогой, немало лет! Своих бы седых волос постыдились.

ТРУПОЕДОВ. И это знаю. Считать хорошо умею. Но сами рассудите, что же я с собой могу поделать, когда тридцать четыре года я только и знал, что подслушивал!

НАСТАСЬЯ АЛЕКСЕЕВНА (укоризненно). Макарий Колумбович!!

ТРУПОЕДОВ. В детстве в гардероб любил прятаться, когда моя матушка со своим лакеем батюшке рога ставила; в гимназии фискальничал с первого же класса; в корпусе кадеты ребро свернули накануне выхода офицером; в полку боялись, не любили и, наконец, выгнали, а потом служба в тюрьме и в розыске…

МАРИЯ ПАВЛОВНА. Присядьте, Макарий Колумбович! Неисправимый вы человек, так и умрете под чужой дверью!

НАСТАСЬЯ АЛЕКСЕЕВНА. Прищемят, и не почувствуете!

ТРУПОЕДОВ. Что делать? У каждого свое достоинство. Кто хорошо поет, кто стреляет, а я, верите ли, когда началась эта революция, чуть не заболел от досады, все хотелось знать, что думают людишки, спрятавшиеся за замки своих дверей; что они говорят и шепчут наедине с собой… Вот если бы такой аппарат изобресть, повесить его, скажем, ну, хоть над нашим местечком, а самому сесть у приемника и ловить тайный вздох, полунамек, неясный шепот… Я бы умер тогда спокойно. Нет, не изобретут, теперь все больше насчет омоложения и прочих штучек…

НАСТАСЬЯ АЛЕКСЕЕВНА. Это вы правду говорите, Макарий Колумбович. Марья Павловна, прошу ко мне в субботу, моя Зинушка именинница. Жду вас непременно. Прощайте!

МАРИЯ ПАВЛОВНА. Прощайте! Дуняша, проводи! (К Трупоедову.) Ну-с, а вы зачем пожаловать изволили?

ТРУПОЕДОВ. За милостью.

МАРИЯ ПАВЛОВНА. Какой милостью?

ТРУПОЕДОВ. От Карпия Силистровича я изволил узнать, что Николай Михайлович в Москве первым из первых. Что он великий борец за свободу не только всего мира, но и его окрестностей!

МАРИЯ ПАВЛОВНА (с важностью). О да, наш Коля там вроде губернатора.

ТРУПОЕДОВ. И вот я, преисполненный чувством величайшей гордости за него как за дворянина и бывшего соседа по нашим имениям, решил ему нанести визит и быть его первым просителем.

МАРИЯ ПАВЛОВНА. О чем же вы думаете просить Коленьку?

ТРУПОЕДОВ. Вернуть мое имение.

МАРИЯ ПАВЛОВНА. Коленька никогда не пользовался вашей землей!

ТРУПОЕДОВ. Да не ваш Коленька… Я о подлецах-крестьянах говорю. Ведь все забрали, гнилого мешка не оставили!

МАРИЯ ПАВЛОВНА. Коленька все сможет сделать. Захоти он, так революция на одном месте завертится, и ни шагу тебе ни вперед, ни назад. Будет крутиться, а толку? А толку, я спрашиваю?

ТРУПОЕДОВ. Что и говорить, личность! Дантон, Марат! Предки-то французы были.

МАРИЯ ПАВЛОВНА. Французский род, старинный! Его отец в нашем уезде одной земли двадцать тысяч десятин имел, скота тысячи голов.

ТРУПОЕДОВ. Знаю, богатые помещики были… Марья Павловна, кто мог подумать, что Николай Михайлович станет коммунистом!

МАРИЯ ПАВЛОВНА. Я знала, что это будет.

ТРУПОЕДОВ. Господи, какие ты творишь чудеса! Кого только не было в роду Шантеклеровых! И генералы, и помещики, один архиерей был, жулики и прохвосты были, одна из Шантеклеровых дом терпимости в Питере имела… Разные, разные были люди, но чтобы среди них нашелся такой негод… Простите, Марья Павловна, не то хотел сказать.

ДУНЬКА (входя в комнату). Монахи пришли.

МАРИЯ ПАВЛОВНА. Какие монахи?

ДУНЬКА. Отец Никандр с послушниками.

МАРИЯ ПАВЛОВНА. Зови их сюда. Что это они там в передней стоят? Отец Никандр, милости прошу!

ОТЕЦ НИКАНДР. Благослови сей дом, пресвятая владычица!

ТРУПОЕДОВ. Благослови, отец Никандр!

ОТЕЦ НИКАНДР. Благословляю, чадо!

МАРИЯ ПАВЛОВНА. Зачем пожаловать изволили?

ОТЕЦ НИКАНДР. И было сегодняшней ночью видение старцу Иерониму, и слышал он и плач, и рыдание, и видел потоци горючих слез…

ДУНЬКА. Это неспроста, быть беде!

ОТЕЦ НИКАНДР. Не к добру, не к добру! К гонению веры Христовой!

ТРУПОЕДОВ. Не иначе как к гонению!

ОТЕЦ НИКАНДР. Пути господни неисповедимы… Отец Иероним указал перстом своим на дом сей и изрек: «Идите и толците, молитесь и просите{62}, и по молитве вашей вернется вам…»

ТРУПОЕДОВ. Отец Иероним умно придумал! Николай Михайлович все может!

[ОТЕЦ НИКАНДР. Подлинную истину глаголят твои уста, божий человек. Еще вчера вечером вся монастырская братия возликовала, что господь бог уподобил раба божьего Николая…

МАРИЯ ПАВЛОВНА (обидчиво). Коленька жив и здоров!

ОТЕЦ НИКАНДР. …уподобил стать… (обращаясь к послушнику) да не оскверню своих уст мерзким словом…

ПОСЛУШНИК. …уподобил стать коммунистом!

ОТЕЦ НИКАНДР. Слугою сатаны и ада!

МАРИЯ ПАВЛОВНА (с обидой). Что же вам нужно от слуги сатаны и ада?]

Настойчивый голос из спальни: «Товарищ Дунька! Ду-у-у-ня!»

МАРИЯ ПАВЛОВНА. Дуня, тебя же зовут!

ДУНЬКА. Боязно идти! Они пьяны!

ЗАПЕКАНКИН (за кулисами). Дунька!

МАРИЯ ПАВЛОВНА. Да иди же, вторично кличут!

ДУНЬКА уходит.

Что же вам нужно?

ОТЕЦ НИКАНДР. …вернуть братии и монастырскую землицу, и прудик, и лесочек, и мельницу, и заводы, и скот, и машину, что локомобилем зовется.

ТРУПОЕДОВ. …и садик, и пасеку, и лошадок заводских, монастырских, и погребок винный…

ОТЕЦ НИКАНДР. Святая истина глаголет твоими устами, божий человек, и погребок с вином и елеем… На то и видение было Иерониму…

С криком вбегает ДУНЬКА, за которой гонится подвыпивший ЗАПЕКАНКИН.

ДУНЬКА. Пустите, да пустите, не то барыне скажу! Пустите!

ЗАПЕКАНКИН. Стой, стой, гадюка! Выдралась. Ваш поступок, товарищ Дунька, называется саботажем! Скрытая контрреволюция! Убью, аннулирую, елки-палки! Не торопитесь, иначе за себя не ручаюсь! Могу убить! (Увидя испуганных монахов.) Это что за рожи? А? Что за рожи, я спрашиваю? Молчать! Ах, простите, товарищ мадам! Вы, кажется, тетя моего…

МАРИЯ ПАВЛОВНА. Тетя вашего шефа!

ЗАПЕКАНКИН. Шефа? Какого шефа? Тьфу, брысь под лавку! Ше-фа-а-а! (К монахам.) Послушайте, товарищи, садитесь!

ТРУПОЕДОВ. Хотя я и бывший дворянин, но постою. Разве я могу сидеть в присутствии чемпионов борьбы за свободу всего мира?

ЗАПЕКАНКИН. Ха-ха-ха! Здорово, братишка! Гм… а ты мне нравишься… Я этого не забуду… Как зовут?

ТРУПОЕДОВ. Трупоедов, Макарий Колумбович.

ЗАПЕКАНКИН. Трупоедов? Что за могильная фамилия? А? (К монахам.) Не знаете? Почему вы молчите, товарищи? Вам не нравится слово «товарищ» — буду называть отче! Мы религиозных убеждений не насилуем. Мы соединили и разъединили церковь с государством. Мы даровали свободу и попу, и архиерею, и земле, и небу! (К отцу Никандру.) Хочешь, я тебя женю? Не хочешь, ну и черт с тобой!

ТРУПОЕДОВ. Святые отцы благодарят за милость и благодеяния. (К монахам.) Что вы точно в рот воды набрали? От него, может быть, больше зависите, чем от самого… Кланяйтесь ниже!

ОТЕЦ НИКАНДР. Было видение отцу Иерониму…

ЗАПЕКАНКИН. Что? Видения? Ха, ха, ха… Видения? Черт, уморил со смеху… В видениях я плохо разбираюсь… Ты лучше скажи мне, что у вас в самогонку кладут, махорку или перец? Я вчера так нарезался, сегодня брожу, точно крыса чумная!..

ОТЕЦ НИКАНДР (сурово). Было видение отцу Иерониму…

ЗАПЕКАНКИН. Братишка, я тебя спрашиваю, что у вас в самогонку кладут? От нее, проклятой, всю ночь одни голые бабы снились. Непорядки! К стенке! Мы с Колькой сегодня обсудим. Мы с Колькой…

МАРИЯ ПАВЛОВНА (сердито). Кого это вы Колькой зовете? О ком вы говорите?

ЗАПЕКАНКИН. Известно о ком. Колька у нас один!

МАРИЯ ПАВЛОВНА. Вы всегда в отсутствие самого так непочтительно о нем выражаетесь?

ЗАПЕКАНКИН (с иронией). Всегда, мадам. Ччерт… Тьфу!

МАРИЯ ПАВЛОВНА. И он вас еще не повесил и не расстрелял?

ЗАПЕКАНКИН (в пьяном гневе). Меня расстрелять? Товарищи-братишки, слышите? Меня повесить? Меня? Махновского завхо… тьфу… чертило ей в голову! Да я его в подкову согну, соки выжму, да я же у него тачанкой ребры выдавлю…

ТРУПОЕДОВ (к монахам). А он главней. Как кричит! Спуску не дает! Кланяйтесь, истуканы монастырские!..

МАРИЯ ПАВЛОВНА. Господи, что же это такое? Святой Николай, пресвятая Богородица!..

ЗАПЕКАНКИН. Что? Религиозную пропаганду вести? А декрет знаешь? Я до Совнаркома дойду{63}, Наркомвнудел вверх ногами переверну{64}, я камня на камне не оставлю!..

ОТЕЦ НИКАНДР (испуганно). Нози сами по полу забегали… В глазах огни текучие зажглися… не уйти ли от греха?..

ТРУПОЕДОВ. Не могу! Ушел бы, да подслушивать люблю! Пусть сердце от страха на кусочки рвется, а буду стоять. Ни шагу вперед, ни шагу назад!

ЗАПЕКАНКИН. Довольно! Амба! Здесь Керзон, там Китай!{65} Здесь… Да я вас без применения амнистий к высшей мере наказания со строгой изоляцией!

Вбегает ШАНТЕКЛЕРОВ.

ШАНТЕКЛЕРОВ. Кто это кричит? Петька, ты пьян? Скандалишь? (К монахам и Трупоедову.) Убирайтесь в переднюю, я позову!

ЗАПЕКАНКИН. Авиахим…{66} Добролет…{67}

ТРУПОЕДОВ. Дозвольте…

ОТЕЦ НИКАНДР. Отцу Иерониму было видение…

ШАНТЕКЛЕРОВ. Вон! Я сказал — вон!

МОНАХИ и ТРУПОЕДОВ убегают.

МАРИЯ ПАВЛОВНА (со слезами). Коленька, расстреляй его! Он враг твой… он…

ШАНТЕКЛЕРОВ. Я расследую без вас… Уходите, тетя!

МАРИЯ ПАВЛОВНА. Иду, мой дорогой! Иду!

ШАНТЕКЛЕРОВ закрывает плотно двери.

ШАНТЕКЛЕРОВ. Петька, что ты со мной и с собой делаешь?

ЗАПЕКАНКИН. Катись колбасой! Мне твой ультиматум не нравится. Будь повежливей! Я тебе не белогвардеец какой! Я у Махно конюшней управлял{68}. Я не деникинский писаришка вроде тебя и тебе подобных…

ШАНТЕКЛЕРОВ. Пойми же, наконец, что от нас самих зависит успех дела! Благодаря тебе же нас чуть-чуть не расстреляли на Кубани, а на Волге чуть не повесили!.. И все самогонка, девки, карты…

ЗАПЕКАНКИН. Нет, нет, постой! Ты мне бузу не разводи! Взгляни на свою рожу, кто больше похож на комиссара: ты или я? Почему я должен быть секретарем? (Кричит.) Товарищи, братишки!..

ШАНТЕКЛЕРОВ. Я — сочувствующий!

ЗАПЕКАНКИН. А разве у меня на лбу написано, что я не сочувствующий? Ты Деникину, а я Махно сочувствовал{69}. Амба! Каюк! Довольно! С сегодняшнего дня твоя очередь быть секретарем, моя — комиссаром.

ШАНТЕКЛЕРОВ. Петька, да приди же в себя! Ты, мерзавец, пьян и ничего не соображаешь!

ЗАПЕКАНКИН (продолжает кричать). Товарищи, воняющий труп фашистской буржуазии слышен за версту. В окружении капиталистического кольца… Мы… А впрочем, на все тьфу! Наплевать!

ШАНТЕКЛЕРОВ. Пьян, безнадежно пьян! Ну, скажи откровенно, сколько тебе нужно?

ЗАПЕКАНКИН. Один червонец.

ШАНТЕКЛЕРОВ. Ты с ума сошел?

ЗАПЕКАНКИН. Меньше не могу.

ШАНТЕКЛЕРОВ. Бери, но помни: будешь так пить — плюну я на все и укачу в Москву. Отворяй двери! Начнем прием…

ЗАПЕКАНКИН (надевает на голову радионаушники, садится за пишущую машинку). Пожалуйте.

Входит ТРУПОЕДОВ.

Товарищ, время — деньги. Кто много говорит, тот расхищает народное достояние.

ТРУПОЕДОВ. Вором никогда в жизни не был. Кому изложить просьбу?

ЗАПЕКАНКИН. Не возражай, когда начальство говорит! (Указывает на Шантеклерова.) Самому!

ТРУПОЕДОВ идет к столу ШАНТЕКЛЕРОВА.

ТРУПОЕДОВ (радостно). Николай Михайлович, голубчик, дорогой!

ШАНТЕКЛЕРОВ. Товарищ, что вам угодно?

ТРУПОЕДОВ. Да ведь мы с вами не раз на охоту вдвоем ездили, не раз судились, а в селе Комаровке к одной попадье в гости наведывались! Вроде родственничков были!

ШАНТЕКЛЕРОВ. Товарищ, для воспоминаний у меня нет времени. Что вам угодно?

ТРУПОЕДОВ. Простите, я насчет земли…

ШАНТЕКЛЕРОВ. Карла Маркса читали? Энгельса читали? Бухарина читали?{70}

ТРУПОЕДОВ (испуганно). Что вы? Я ровно одиннадцать лет, вчера день в день исполнилось, как книг в руки не беру!

ШАНТЕКЛЕРОВ. Напрасно. Прочтите «Капитал»! Там — наша аграрная программа. Кто не работает, да не ест. Ничем помочь не могу.

ТРУПОЕДОВ. Явите божескую милость! На вас вся надежда! Если не вы, то кто же вернет мне пашенки, лесочек, луга, помните, где мы с вами зайцев травить любили?

ШАНТЕКЛЕРОВ. Товарищ, я не могу же идти вразрез идеалам, ради которых мы кровь свою на баррикадах проливали…

ТРУПОЕДОВ (таинственно). Вы мне землю, а я вам в благодарность… (Наклоняясь к нему, шепчет.) У нас неспокойно… всюду контрреволюция…

ШАНТЕКЛЕРОВ. Укажите примеры!

ТРУПОЕДОВ. Здесь, в местечке, живет отставной прапорщик, по фамилии Кинжалов. Его все знают. Каждый мальчишка на него указать сможет. Представьте себе, этот Кинжалов женился!

ШАНТЕКЛЕРОВ. Что же здесь удивительного — это естественный долг каждого из нас!

ТРУПОЕДОВ. Позвольте, он десять лет жил невенчанным, а настала революция, взял и повенчался! А возьмите отца Гавриила — никогда рюмочки в рот не брал, а запретили продавать водку — запил, да как запил! Самогонку ведрами хлещет!..

ЗАПЕКАНКИН. Черт знает что такое… И поп эту дрянь пьет ведрами?

ТРУПОЕДОВ. Ведрами! А доктора обе дочки всегда в розовых платьях ходили, теперь же признают только белый цвет! Зимой шубенки справили, так воротники из серого каракуля нашили, вроде демонстрации против советской власти!

ШАНТЕКЛЕРОВ. Любопытно!

ТРУПОЕДОВ. Там, в передней, монахи ждут. Плачутся, а у самих денежки за пазухой зашиты! А председатель исполкома — обормот!

ШАНТЕКЛЕРОВ. Обормот?

ТРУПОЕДОВ. Обормот! Говорит, беспартийный, сына же студентом воспитывает! Студенты же, известно, только и учатся в своих университетах, чтобы правительства свергать!

ШАНТЕКЛЕРОВ. Я вам очень благодарен…

ТРУПОЕДОВ. Учительница с пономарем шляется — плохой пример для будущих граждан…

ШАНТЕКЛЕРОВ. Ваша фамилия будет известна Москве.

ТРУПОЕДОВ. Здесь живет бывший судья Боц-Боцянский, так у него не только одна жена законная, но две незаконных.

ШАНТЕКЛЕРОВ. Вы замечательный человек, Трупоедов!.. Очень жаль, что я с вами так поздно познакомился!..

ТРУПОЕДОВ. Мне бы именьице вернуть!

ШАНТЕКЛЕРОВ. Не могу… За что же мы кровь., проливали… кровь… баррикады… а знаете что? Хотите быть председателем че-ка?

ТРУПОЕДОВ (радостно). Господи! Хочу ли я? Да я первым был у тюремного начальства! Меня сам Плеве отличал{71}, не раз руку жал!.. Я сплю и вижу черный автомобиль, себя в кожаной куртке… Эх, подлецы, держитесь у меня! Запорю насмерть! Все свои слезы, унижения, страхи вымещу на ваших грязных спинах… Товарищ, я согласен!

ШАНТЕКЛЕРОВ. Очень рад! Нам люди нужны! Через неделю вы получите назначение. Скажите, у вас найдется десять червонцев?

ТРУПОЕДОВ. Десять червонцев?

ШАНТЕКЛЕРОВ. Эту пустячную сумму необходимо внести сейчас же в качестве экстраординарного налога за назначение. Декрет — его не обойдешь.

ТРУПОЕДОВ. Такой суммы у меня нет.

ШАНТЕКЛЕРОВ. Внесите меньше, ну, девять, восемь… наконец, семь.

ТРУПОЕДОВ, распарывая карман.

ТРУПОЕДОВ. Два червонца… последние… Клянусь, больше не имею.

ШАНТЕКЛЕРОВ. Секретарь! Примите два червонца и напечатайте расписку. Я подпишу.

ЗАПЕКАНКИН. Готово! Деньги на стол!

ШАНТЕКЛЕРОВ (обращаясь к Трупоедову). Могу поздравить вас уже сейчас с вашим назначением… Служите заветам революции так, как служу я и мои товарищи! Товарищ, вашу руку! Секретарь, радиотелеграмму!

ЗАПЕКАНКИН. Даешь!

ТРУПОЕДОВ. Слов не хватает выразить мою благодарность. (Махнув рукой.) Клянусь вам, что я ваш, а там что будет то будет!

ШАНТЕКЛЕРОВ, проводив его до дверей, начинает хохотать вместе с ЗАПЕКАНКИНЫМ.

ШАНТЕКЛЕРОВ. Петька, ну что? Я не был прав, когда тащил тебя в эту темную трущобу? Здесь не волжане и кубанцы. Там все люди образованные, распропагандированные! Там каждый бывший учителишко, офицеришко, дворянишко в сочувствующие прет, книги читает, «Азбуку» Бухарина зубрит, а здесь? Ха… ха… ха… Ты только приглядись к этому дворянину, которому сам Плеве ручку жал! Что осталось у него от гордого имени — человек? Дай ему славы и власти!.. А уж он с тупым равнодушием будет пороть и тех, кому поклонялся, и тех, кого ненавидел. Председатель че-ка! Ха… ха… ха…

ЗАПЕКАНКИН. Ха… ха… ха… А ты его ловко! (Копируя.) Мы свою кровь на баррикадах проливали. Ха… ха… ха… Кто не работает, да не ест… ха… ха… ха… Аграрная программа… Ха… ха… ха… Чертила! Тьфу! Амба!

ШАНТЕКЛЕРОВ. Два червонца в кассе! Удачно начали. Будем продолжать…

ЗАПЕКАНКИН. Следующий! Не напирай! Не напирай, я тебе в хайло плюну! Входи! Входи смелей!

Входят МОНАХИ и робко топчутся у дверей.

ЗАПЕКАНКИН. Послушай, братва, кто много говорит, тот расхищает народное достояние… Креститься не полагается… мы соединили церковь с государством… мы…

ОТЕЦ НИКАНДР. К вашей милости…

ЗАПЕКАНКИН. Обратитесь к самому! (Стучит на машинке.)

МОНАХИ осторожно подходят к, казалось, не обращающему на них внимания ШАНТЕКЛЕРОВУ.

ОТЕЦ НИКАНДР. Было видение отцу Иерониму…

ШАНТЕКЛЕРОВ. Товарищи, чем могу быть полезен?

ОТЕЦ НИКАНДР. Толцыте и отверзется, просите и получите…

ШАНТЕКЛЕРОВ. Выражайтесь яснее, мне некогда.

ОТЕЦ НИКАНДР. Перстом своим указал он…

ШАНТЕКЛЕРОВ. Товарищи, я занят государственными делами.

ОТЕЦ НИКАНДР (к послушнику). Что говорит богомерзкий человек?

ПОСЛУШНИК. Спрашивает, что надоть?

ОТЕЦ НИКАНДР. Пришли мы, добрый человек, по делу об ограблении храмов…

ШАНТЕКЛЕРОВ (с деланой строгостью). Ну… ну… не выражайтесь. Не забудьте, что перед вами сидит представитель власти, объявившей свободу и небу, и земле!

ОТЕЦ НИКАНДР (к послушнику). В толк не возьму, о чем говорит богомерзкий человек.

ПОСЛУШНИК. Дюже серчает.

ОТЕЦ НИКАНДР. Ты не серчай, батюшка, а помоги! А уж мы всем монастырем о твоем упокоении… о здравии молиться будем!

ШАНТЕКЛЕРОВ. Я согласен помочь. Должен вас предупредить только, что по декрету вы должны уплатить чрезвычайный налог…

ОТЕЦ НИКАНДР. Все, батюшка, все налоги оплачены!

ШАНТЕКЛЕРОВ. Оплатить налог на возврат имущества. Двадцать червонцев найдется?

ОТЕЦ НИКАНДР (послушнику). Что изрек сей Вельзевул?{72}

ПОСЛУШНИК. Просит двадцать червонцев!

ОТЕЦ НИКАНДР. О господи! Двадцать червонцев!

ШАНТЕКЛЕРОВ. Двадцать. Декрет — ничего не поделаешь!

ОТЕЦ НИКАНДР. Отмени декрет, божий человек! Все в твоих руцех!

ШАНТЕКЛЕРОВ. Не могу. Декрет подписан коллективно… Моя подпись последняя… Своей волей я могу уменьшить налог наполовину, а отменить не позволяет партийная дисциплина. Секретарь, примите десять червонцев.

ЗАПЕКАНКИН. Слушаю-с! Гони монету! Живей, не задерживай!

ОТЕЦ НИКАНДР (растерянно). Господи! Владычица! Что же это такое! Одни грабить грабили, теперь последнюю рубаху и ту отдай филистимлянам!{73} (К Шантеклерову.) Совесть-то у тебя есть?.. Ты сам был помещик!..

ШАНТЕКЛЕРОВ вскакивает из-за стола и преувеличенно стучит по столу.

ШАНТЕКЛЕРОВ. Молчать! Арестую за оскорбление революции! Бриллианты в лесочке прячете, а государству, истекающему кровью в борьбе за счастье человечества, десять червонцев взаймы, только взаймы, дать не хотите?.. Прямой провод!

ЗАПЕКАНКИН. Есть! Соединил!

ОТЕЦ НИКАНДР (испуганно). Батюшка, не губи!.. помилосердуй!

ШАНТЕКЛЕРОВ. Поздно плакать. Секретарь, депешу в Москву…

ЗАПЕКАНКИН. Даешь Москву!

ОТЕЦ НИКАНДР. На колени стану… стопы твои лобзать буду.

ШАНТЕКЛЕРОВ. В Москву! Монастырь вне закона. Монахи вне закона!

ЗАПЕКАНКИН. Прими депешу. Все вне закона! А? Что?

ОТЕЦ НИКАНДР (падая на колени). Последние монастырские деньги возьми… (Достает из-за пазухи.) Последний бриллиантик из ризы Богородицы в придачу, а нас не тронь, беззащитных сирот… Пять червонцев… на хранение были сданы!

ЗАПЕКАНКИН. Даешь Москву!

ШАНТЕКЛЕРОВ (бегая по комнате). Со мной шутить нельзя! Я половину своей крови на баррикадах оставил, а другую половину никому не позволю волновать… Секретарь, примите деньги!..

ЗАПЕКАНКИН. Москва, отбой! Все благополучно! Готово. Нечего дурака валять! Развязывай чулок!

ОТЕЦ НИКАНДР. Темные мы людишки! Неразумные!.. Декретов пуще дьявола боимся!

ШАНТЕКЛЕРОВ. Другой бы вас расстрелял! Я прощаю! Могу вас уверить, что через две недели вы получите все.

ОТЕЦ НИКАНДР. И лесочек, и пахоты, и лошадок, и погреб?

ШАНТЕКЛЕРОВ. И погреб. Жму вашу руку, товарищи, от души… желаю вам записаться в нашу партию… Секретарь, проводите! Все, все! Прощайте.

ЗАПЕКАНКИН прикрывает дверь. Оба смеются.

ЗАПЕКАНКИН. Пять червонцев! Какими глазами он глядел на нас!..

ШАНТЕКЛЕРОВ. А ты знаешь, Петька, я только сейчас почувствовал у себя драматический талант. Непременно пойду на сцену. Ты слышал, как я кричал?

ЗАПЕКАНКИН. У тебя талантов много. Раньше работал по военной части. Был и белым…

ШАНТЕКЛЕРОВ. И красным. Как я кричал?! Я об этом еще подумаю.

ЗАПЕКАНКИН. А я зеленым{74}. А теперь…

ШАНТЕКЛЕРОВ. Кто следующий?

ЗАПЕКАНКИН. Следующий! Брысь от дверей! Не народ, а жеребцы степные… (Впуская учительницу.) Мадмазель, ваша очередь! Кто долго говорит, тот расхищает… Обратитесь к тому столу…

ШАНТЕКЛЕРОВ. Ах, это вы?

УЧИТЕЛЬНИЦА. Да, это я!

ШАНТЕКЛЕРОВ. А кто это вы?

УЧИТЕЛЬНИЦА. Здешняя учительница.

ШАНТЕКЛЕРОВ. А почему вы у пруда с пономарем сидите?

УЧИТЕЛЬНИЦА. Не с пономарем, а с регентом.

ШАНТЕКЛЕРОВ. Все равно. Это вы развращаете нашу молодую гвардию?

УЧИТЕЛЬНИЦА. Регент — мой жених!

ШАНТЕКЛЕРОВ. Тем более! Я и не знаю, что мне с вами делать? Отдать под суд?

УЧИТЕЛЬНИЦА. Простите меня, но я не виновата. Я люблю, и меня любят!

ШАНТЕКЛЕРОВ. Вы еще оправдываетесь? Какое дело государству, что вас любят? Государство несет великие жертвы, и оно не может позволить ни одной учительнице влюбляться в различных пономарей или регентов. Скажите, с вами есть деньги?

УЧИТЕЛЬНИЦА. Я уже год не получаю жалованья!

ШАНТЕКЛЕРОВ. Жалованье? Хорошенькой женщине можно не платить. Я даже внес проект в Наркомпрос снять с госбюджета всех красивых учительниц. Ха… ха… ха… Не правда ли, блестящая идея! Все равно замуж выйдете!

УЧИТЕЛЬНИЦА. И я, и мой жених крайне бедны.

ШАНТЕКЛЕРОВ. Н-да… это очень скверно!.. Знаете что? Как вас зовут?

УЧИТЕЛЬНИЦА. Наталья Григорьевна Перышкина.

ШАНТЕКЛЕРОВ. Наталья Григорьевна! В субботу вечером жду вас с отчетом у себя… Непременно приказываю быть. Глаза! Какие контрреволюционные глаза!..

УЧИТЕЛЬНИЦА. Мне от моих глаз одно наказание…

ШАНТЕКЛЕРОВ. Вас расстреляют!

УЧИТЕЛЬНИЦА. Я не виновата. Меня создала такой природа…

ШАНТЕКЛЕРОВ (внезапно). И природу расстрелять! Хотите? Я прикажу! Сейчас, немедленно!.. А впрочем, не нужно. В субботу после двенадцати жду. По ведомственным делам я принимаю только ночью.

УЧИТЕЛЬНИЦА. Можно идти?

ШАНТЕКЛЕРОВ. Идите! (Глядя вслед.) Какой редкий экземпляр! Хороша, чертовски хороша! В передней много народа?

ЗАПЕКАНКИН (выглядывая в дверь). Уйма! Председатель волисполкома{75}…

ШАНТЕКЛЕРОВ. Зови его! А остальных в шею! От этой голытьбы не разживешься. А председатель быстро явился. Деревенский мужик, но с рассудком. Не коммунист, а держится за них. Эх, Петька, кто кого? Или мы, или они! Но если удастся наше дело — год покойной жизни, и да здравствует Москва, рулетка, скачки!.. Впускай!

ЗАПЕКАНКИН. Товарищ председатель, пожалуйста! Эй, вы, убирайтесь! Уходи назад! Сказано, уходи! Прием кончен! Не напирай! Не напирай, сволота, в морду бить буду! Дунька, сметай всех с лестницы! Дунька, товарищ Дунька!

Продолжительный гул. Многочисленные голоса.

ГОЛОС ДУНЬКИ. Сказано, уходите! Не принимают!

ЗАПЕКАНКИН закрывает дверь. Председатель внимательно вглядывается в ШАНТЕКЛЕРОВА. Говорит раздельно.

ТЕМТЮГОВ. Здравствуйте. Как только мне сообщили, что из Москвы прибыл партейный, я почел своим долгом вернуться из уезда и придти к вам. В последний раз партейные приезжали к нам в прошлом году, и с того времени хоть бы глазом сюда взглянул!.. Не любят наши степи!

ШАНТЕКЛЕРОВ. Очень рад с вами познакомиться.

ТЕМТЮГОВ. Я-то вас знаю… Ваш батюшка первым богачом на всю губернию считался… Мы с братом у него в имении служили…

ШАНТЕКЛЕРОВ. Я, как выражаются, с отцом ничего общего не имею, кроме родства. Отцы и дети! Кстати, позвольте представиться, я член Наркомвнудела, Внешторга, ГУМа и других свободных профессий, кандидат в германский рейхстаг, почетный пионер, иногда читаю лекции у совработников о балете, а это мой секретарь. Их у меня три!

ЗАПЕКАНКИН. Очень приятно, Запеканкин!

ТЕМТЮГОВ. Зачем изволили к нам пожаловать?

ШАНТЕКЛЕРОВ. Приехали мы по поручению последнего Съезда Советов.

ТЕМТЮГОВ. Наконец-то о нас в Москве вспомнили! А я-то боялся! Отгородились мы от белого света степным морем, всеми забытые!

ШАНТЕКЛЕРОВ. Дело касается земли бывших помещиков.

ТЕМТЮГОВ. Насчет землицы будьте покойны! Зубами вцепимся, а никому не отдадим. Земля крестьянская…

ШАНТЕКЛЕРОВ. Товарищ, совершенно верно! Земля на веки вечные закреплена за крестьянами. Об отобрании ее не может быть и речи! Недаром мы за нее на баррикадах кровь проливали!

ТЕМТЮГОВ. А сколько крестьян поумерло от голода, тифа, хвороб разных, только бы не выпустить ее из своих мозолистых рук.

ШАНТЕКЛЕРОВ. Правильно… правильно, товарищ! Наша партия, учтя все это, постановила: помещичьи земли не отбирать, но их бывшим владельцам вернуть, по обоюдному соглашению с крестьянами, одну двухсотую часть стоимости отобранной земли… уплатив по червонцу за десятину.

ТЕМТЮГОВ (нерешительно). Я не совсем понимаю, что вы излагать изволите…

ШАНТЕКЛЕРОВ. Дело очень простое и весьма понятное. В вашей волости мой отец имел двадцать тысяч десятин земли…

ТЕМТЮГОВ. Положим, имел…

ШАНТЕКЛЕРОВ. Отсчитываем двухсотую часть, она будет равняться ста десятинам, за которые ваши крестьяне должны будут внести мне двести червонцев.

ТЕМТЮГОВ. Двести червонцев!

ШАНТЕКЛЕРОВ. Двести червонцев. Власть рабочих и крестьян, идя навстречу народу, нарочно обложила его такой незначительной суммой…

ТЕМТЮГОВ. Я ничего не слышал о таком постановлении.

ШАНТЕКЛЕРОВ. Охотно верю. Мы прямо из Москвы, а декреты обычно запаздывают… У нас есть копия постановления, официально заверенная в Совнаркоме. Секретарь, прочтите.

ЗАПЕКАНКИН. Готово! (Читает.) Копия резолюции XII Съезда Советов{76}, единогласно принятая при общих аплодисментах. «Принимая во внимание полезную деятельность помещиков в деле развития хлебопашества в Республике, вернуть им одну двухсотую стоимости отобранной земли, расценив червонец за десятину».

ШАНТЕКЛЕРОВ. Кажется, ясно?

ТЕМТЮГОВ. Ясно-то ясно, но не совсем понятно. А декрет подписан?

ШАНТЕКЛЕРОВ. Его при мне подписал комиссар земледелия Семашко!{77}

ТЕМТЮГОВ. Позвольте мне бумагу, товарищ. Придется собрать сход и объявить о постановлении Съезда. Очень прошу пожаловать к нам. Нам что? Прикажут Советы вернуть землю барам да кулакам — вернем… Нам что!.. Бумагу-то можно взять?

ШАНТЕКЛЕРОВ. Конечно, можно. Она и адресована в ваш исполком.

ТЕМТЮГОВ. Прощайте.

Уходит.

ШАНТЕКЛЕРОВ (провожая до двери). Ни одного лишнего слова! Осторожен! Хитер! Только глаза заблестели да руки в кулаки сжались, когда бумагу брал! Карта поставлена. Кто возьмет: они или мы? (К Запеканкину.) Петя, голубчик, не пей эти дни! Ты и скандал утром устроил, только бы я червонцем откупился! Пойми, оба погибнем! Трибунал — понятие страшное.

ЗАПЕКАНКИН (снимает с головы наушники). Ты мне надоел! Что? Что ты сказал? Нечего бузу разводить да разными антимониями заниматься! Тьфу, до сих пор самогонка брюхо мутит. Меня трибуналом не испугаете! За правду я готов вот сию минуту тебе в рожу дать. Это ты меня сюда завез, да еще секретарем сделал! Ко-мис-сар! Ха… ха… ха…

ШАНТЕКЛЕРОВ. Завхоз несчастный! Пошел вон, да помни: наши жизни на карте. А на шее у тебя Махно, бандиты и прочие штуки.

ЗАПЕКАНКИН. Ну, ну… За собой гляди! Ко-мис-сар! Ха… ха… ха…

Уходит, напевая: «Яблочко, что ты катишься…»{78}. ШАНТЕКЛЕРОВ молча глядит ему вслед. В комнату осторожно входит МАРИЯ ПАВЛОВНА.

ШАНТЕКЛЕРОВ. Подведет! Чувствую, подведет! Эх, зачем я с ним связался!..

МАРИЯ ПАВЛОВНА. Ты его не расстрелял?

ШАНТЕКЛЕРОВ. Нет! Валялся у ног, просил прощения… помиловал!

МАРИЯ ПАВЛОВНА. Слава богу, от сердца отлегло… Ну, думаю, прощай, мой сон, загубила душу.

ШАНТЕКЛЕРОВ. Все обошлось благополучно.

МАРИЯ ПАВЛОВНА. Коленька, а Коленька! Приходили Боц-Боцянский и Гробожилов и просили, чтобы ты сказал в Москве, что они революционеры и что у Боц-Боцянского все кошки были синие, а Гробожилов вместо воды красное вино пьет!

ШАНТЕКЛЕРОВ. Они не были пьяны?

МАРИЯ ПАВЛОВНА. Несло, немножко несло! Коленька, чем это ты в Москве? К тебе так и прут со всех сторон. Неужели ты и вправду коммунист?

ШАНТЕКЛЕРОВ. Я — сочувствующий!

МАРИЯ ПАВЛОВНА. Это выше или ниже?

ШАНТЕКЛЕРОВ. Тетенька, вы мешаете мне заниматься! Конечно, выше.

МАРИЯ ПАВЛОВНА. Я всегда говорила твоей покойной мамаше и покойному папаше, что ты будешь великий человек. Они не верили! Мамаша со слезами уверяла, что в дедушку пошел, а тот был шулер картежный, а отец тебя всегда звал то негодяем, то жуликом…

ШАНТЕКЛЕРОВ. Тетушка, прекратите ваши воспоминания. Вы лучше укажите невесту с деньгами. Я решил жениться!

МАРИЯ ПАВЛОВНА. Жениться?

ШАНТЕКЛЕРОВ. Да, жениться!

МАРИЯ ПАВЛОВНА. И хорошо надумал! Одна невеста для тебя у нас есть — это Зиночка Грудоперова, но у нее жених студент, сын председателя волисполкома. И сама лицом хороша, да и деньжата припрятаны. Просили в гости в субботу.

ШАНТЕКЛЕРОВ. Пойдем, обязательно пойдем. Ну а теперь, тетушка, идите к себе, я страшно устал, да и дела кое-какие заканчивать надо.

МАРИЯ ПАВЛОВНА. Иду, Коленька, иду!

Целует в голову Шантеклерова. ШАНТЕКЛЕРОВ ходит по комнате из угла в угол.

ШАНТЕКЛЕРОВ. Что можно сделать на двести червонцев? Во-первых, одеться. Английское трико, ботинки с гамашами! Комнату на Тверской! Золотые часы балерине из Большого; <себе> серебряные — от Голейзовского!{79} Ну а потом? Лихач, цветы, ампир, шампанское, красивые женщины! Замечтался, черт возьми! Голые ножки в глазах замелькали!.. А учительница хороша! Какие у нее страстные глаза. Ее бы в Москву… закружила бы всех… Придет или не придет? Конечно, придет! (Бежит к дверям.) Дуня! Дуня! (Входит Дуня.) Придет учительница, непременно сообщить! Ну а пока никого не впускать! Ступай!

ШАНТЕКЛЕРОВ садится за стол. ДУНЯ тихонько выходит из комнаты.

Занавес.

Действие второе

Гостиная в квартире Грудоперовой. Из соседней комнаты несутся звуки рояля и гитары, хохот, отдельные крики. В гостиную вначале вбегает ВИКТОР, а потом ЗИНА.

ВИКТОР. Ты приняла предложение?

ЗИНА. Ну конечно! Я как увидела Шантеклерова, все на свете забыла! Его печальные глаза, в которых залегла мировая скорбь, так и просятся в душу. Такими я себе всегда представляла революционеров!

ВИКТОР. И ты веришь, что он действительно тот, за которого себя выдает?

ЗИНА. Ну конечно, какие могут быть сомнения? Ты только послушай, как он говорит… Витя, голубчик, ты не сердишься на меня, что я отказалась быть твоей женой? Я не могла… я влюбилась.

ВИКТОР. Мне тяжело… тяжело за тебя, за твое будущее… Не лежит мое сердце к нему, да и только!

ЗИНА. Виктор, будь справедлив! Он один из немногих, чье имя благословляют миллионы несчастных!

ВИКТОР. Это покажет ближайшее будущее. По-моему, он самозванец и аферист.

ЗИНА (гневно). Виктор, я перестану говорить с тобой! Ты оскорбляешь меня…

Вбегает КАТЯ.

КАТЯ. Зиночка, куда ты скрылась? Он все время только и спрашивает тебя. До чего же смешон секретарь! Объяснился мне в любви и потребовал, чтобы я через два часа дала согласие на свадьбу! Ха… ха… ха… Что же вы оба молчите?

ВИКТОР. Я не могу смеяться! Я возмущен!

ЗИНА. Катя, как несносны мужчины, когда они ревнуют! Стоило мне согласиться стать женою Николая Михайловича, как на голову его полился ушат грязи!

КАТЯ. Виктор, вам непростительно так относиться к лучшим людям республики!

ЗИНА. Кого ты чернишь? Он своею кровью, пролитой на баррикадах, дал тебе же возможность поступить в первый крестьянский университет!

ВИКТОР. Не ему я обязан своим поступлением. А свое отвращение к этой личности я скрывать не стану.

Поспешно вбегает НАСТАСЬЯ АЛЕКСЕЕВНА.

НАСТАСЬЯ АЛЕКСЕЕВНА. Обе исчезли! Счастье, можно сказать, само в руки катится, а они со студентами якшаются! Виктор, вы простите меня, но вы не пара Зине! Она дворянка, бывшая, но дворянка, а вы — мужик!

ВИКТОР. Что же делать? Не могу я изменить свое происхождение.

НАСТАСЬЯ АЛЕКСЕЕВНА. Да вы молчите, когда говорят старшие! Чему вас только в университетах учат? Шантеклеров не только дворянин…

ВИКТОР. Дворянин!

НАСТАСЬЯ АЛЕКСЕЕВНА. Но он и комиссар, да еще коммунист! Какого еще жениха нужно дворянской девушке в теперешнее время!

Усиливающиеся крики. Звуки вальса.

НАСТАСЬЯ АЛЕКСЕЕВНА. Ну, девчонки, марш в залу! (К Виктору.) А вы, мой друг, бросьте волочиться за чужими невестами, ищите другую…

ВСЕ уходят.

ВИКТОР (один). Дворянская кровь… мужик… Я понимаю, почему сюда отказываются ехать работать… Эти степи барьером отгородились от света! Здесь все живут исключительно прошлым…

Вбегает КАТЯ.

КАТЯ. Витя, мне жаль вас. Молодежь веселится, а вы один в сторонке прячетесь! Пойдемте в зал! Не спорьте с гостями.

ВИКТОР. Катя, поймите хоть вы меня! Не могу же я молчать, когда лгут. Ведь я недавно из Москвы, из центра политической жизни страны! Мы знаем в лицо каждого из деятелей революции! Мы своими руками складываем кирпичи нового дома, что зовется республикой! Не могу я молчать, когда какой-нибудь враль вроде помещика Шантеклерова начинает говорить о несуществующих вещах!

КАТЯ. О, как вы ненавидите этого великого человека! Виктор, я понимаю вас! Ваше сердце дрожит от обиды… Любовь воспламеняет сердце и наполняет его гневом…

ВИКТОР. Катя, во мне говорит возмущение и негодование. Я питаю презрение к нему за вас. Он же смеется над вами, вашей наивностью, над вашим легковерием.

КАТЯ. Виктор, тише! Николай Михайлович идет сюда! Дайте вашу руку.

Уходят.

Слегка подвыпивший ШАНТЕКЛЕРОВ.

Очень пьяный ЗАПЕКАНКИН.

ШАНТЕКЛЕРОВ. Мне нужно объясниться! Я не могу краснеть за тебя каждую минуту!

ЗАПЕКАНКИН. Не понимаю. В чем дело?

ШАНТЕКЛЕРОВ. До сих пор в ушах звенит общий смех.

ЗАПЕКАНКИН. Нажрались самогонки, вот и хохочут.

ШАНТЕКЛЕРОВ. Я не знал, куда от стыда деться, когда ты со студентом заспорил.

ЗАПЕКАНКИН. Я защищал свое пролетарское происхождение! Этот мужик заявил, что его отец крестьянин, а я ему ответил, что моим отцом было двое рабочих!

ШАНТЕКЛЕРОВ. Замолчи, да замолчи!

ЗАПЕКАНКИН. Я ничего не вижу смешного в том, что удвоил свое пролетарское происхождение.

ШАНТЕКЛЕРОВ. Подумал бы, кто же имеет двух отцов? Ты перепил. Уезжай домой! Немедленно уезжай!

ЗАПЕКАНКИН. Не могу! Женюсь!

ШАНТЕКЛЕРОВ. Женишься!

ЗАПЕКАНКИН. Через два часа! Амба! Крышка! Готово!

ШАНТЕКЛЕРОВ. Ничего не понимаю.

ЗАПЕКАНКИН. Каюк! Иду за ответом! «Эх, да яблочко, что ты катишься!..»

Уходит.

ШАНТЕКЛЕРОВ. Связался на свою голову с негодяем.

В гостиную вбегает группа молодежи.

1-я ПОДРУГА. Наконец-то мы вас нашли!

ВАРЯ. Николай Михайлович, без вас скучно!

2-я ПОДРУГА. Николай Михайлович, останьтесь с нами!

КАТЯ. Старики просят перейти в буфет, а мы решили не уступать вас без боя!

3-я ПОДРУГА. Очаровательный Николай Михайлович! Как мы рады, как мы рады, что вы с нами!

ЗИНА. Вы не уйдете? Не правда ли? Я прошу об этом!

ШАНТЕКЛЕРОВ. Если бы я был обычный кавалер, я сказал бы: лежу у ваших ног, но как солдат революции произношу: слушаюсь!

Из буфета выбегают ФЕНАЦЕТИНОВ, НАСТАСЬЯ АЛЕКСЕЕВНА, БОЦ-БОЦЯНСКИЙ и ДРУГИЕ ГОСТИ. Все выпивши.

БОЦ-БОЦЯНСКИЙ. Ага, вот где он! Я гляжу, кого-то нет. Думаю, кого? Кого недостает? И только когда Карпий Силистрович, который слегка вздремнул у окна, начал спросонья орать: «Повесить! Расстрелять!..»

ГРОБОЖИЛОВ. Это я орал!

БОЦ-БОЦЯНСКИЙ. Мы почувствовали, что вы ушли.

ГРОБОЖИЛОВ. Без вас точно солнце без луны!

ОТЕЦ ГАВРИИЛ. Темно, темно во облацех!

БОЦ-БОЦЯНСКИЙ. В буфет! Господа, предлагаю в буфет, за луной и солнцем!

КАТЯ. Мы Николая Михайловича не отдадим вам!

1-я ПОДРУГА. Николай Михайлович!

2-я ПОДРУГА. Ваше слово!

ВАРЯ. Мы готовы к бою!

3-я ПОДРУГА. Беритесь за руки!

Девицы окружают кольцом ШАНТЕКЛЕРОВА.

ШАНТЕКЛЕРОВ. Товарищи и вы, прекрасные женщины, благодарю вас всех за дружбу… и внимание. В этой уютной гостиной я отдыхаю душой и телом!

ФЕНАЦЕТИНОВ. Что мы? Мы — бациллы! Мы передатчики не болезней, нет, а настроений! И все, что мы слышали от вас, ваши лекционные изложения, это те чудесные капли, та микстура, без которой нет в жизни радости, а значит, настроения. Понятно?

НАСТАСЬЯ АЛЕКСЕЕВНА. А по-моему, для настроения все же необходимо вино.

БОЦ-БОЦЯНСКИЙ. Настаиваю: в буфет! В буфет!!

ШАНТЕКЛЕРОВ. В этой гостиной так уютно…

НАСТАСЬЯ АЛЕКСЕЕВНА. Не остаться ли нам всем в этой комнате?

БОЦ-БОЦЯНСКИЙ. И не заключить ли здесь нашу беседу, начатую еще в буфете уважаемым Николай Михайловичем?

ГОСТИ. Согласны! Мы согласны!

ШАНТЕКЛЕРОВ. Я весьма польщен общим вниманием…

НАСТАСЬЯ АЛЕКСЕЕВНА. Карпий Силистрович, вы распорядитесь насчет вина!

ГРОБОЖИЛОВ. Слушаюсь…

ШАНТЕКЛЕРОВ. Товарищи, садитесь!

Все усаживаются вокруг Шантеклерова, ГРОБОЖИЛОВ несет бутыль с вином и начинает разливать.

ШАНТЕКЛЕРОВ. Все, о чем мы раньше беседовали, настолько обычно в полной различных превратностей судьбе ответственного работника, что уже ничему не удивляешься.

КАТЯ. Как это интересно! Точно сказочный роман развертывается перед глазами, когда слушаешь вас…

1-я ПОДРУГА. Сказка! Очаровательная сказка из «Тысяча и одной ночи»!

2-я ПОДРУГА. Я умираю от любопытства!

ВАРЯ. И вы обо всем просто говорите, как будто бы вся ваша жизнь не кровью благородного сердца была написана, а текла так же спокойно и лениво, как наша, обывательская!

3-я ПОДРУГА. Да! Ах!., ваша жизнь — один волнующий роман!..

БОЦ-БОЦЯНСКИЙ. Не угодно ли вина?

ОТЕЦ ГАВРИИЛ. Во беседе вино — причина всякой мысли. Выпьем по баночке!

ШАНТЕКЛЕРОВ (выпивая). Вы очень любезны!

КАТЯ. А скажите, Николай Михайлович, страшно на баррикадах?

ШАНТЕКЛЕРОВ. Как вам сказать? Вначале — да, ну а потом — нет! Лежишь на мостовой, качаешься на телефонной проволоке, взлетаешь на трамвайные вагоны, машешь красным знаменем и думаешь единственно о том, когда над землей взойдет солнце свободы.

ЗИНА. Как все это интересно!

3-я ПОДРУГА. Изумительно!

ШАНТЕКЛЕРОВ. Иногда идешь в атаку! Стреляешь, ты убиваешь, тебя убивают — и всюду кровь! Направо, налево сначала реки, потом озера, наконец, море крови окружает тебя, и ты, как необитаемый остров, колышешься на кровавых волнах и в руках держишь флаг…

ЗИНА. Флаг?

1-я ПОДРУГА. Атласный флаг?

ШАНТЕКЛЕРОВ. Ну да, флаг!

КАТЯ. Брр!.. Страшно!

2-я ПОДРУГА. Страшно, но красиво! Безумно красиво!

ШАНТЕКЛЕРОВ (пьянея). Страшно? Вы сказали: страшно? Ничуть! Ветер тебя носит с севера на юг, с юга на север!.. Пить захочешь — пьешь горячую, алую кровь, пьешь, как вино, как воду!

1-я ПОДРУГА. Ваши слова напоминают мне Майн Рида, Фенимора Купера!

ГРОБОЖИЛОВ. И вы изволили сами ее пить?

3-я ПОДРУГА. Как это интересно! Я не могу спокойно слушать!

ШАНТЕКЛЕРОВ. Сам! Вот как это чудесное вино!

2-я ПОДРУГА. Ужасно! Ужасно!

НАСТАСЬЯ АЛЕКСЕЕВНА. Мне страшно… я боюсь…

ШАНТЕКЛЕРОВ. Напротив, приятно! Кровь освежает!

БОЦ-БОЦЯНСКИЙ. Николай Михайлович, а правду ли говорят, что взгляд Буденного{80} не выдерживает никто?

ШАНТЕКЛЕРОВ. Правда! Роты, батальоны, полки, лошади с ног падают, когда товарищ Буденный сердито посмотрит на своих крепких здоровых ребят!

КАТЯ. Глаза у него черные?

ШАНТЕКЛЕРОВ. Черные. Помню, под Ростовом, рассердившись на неудачную атаку, он только одним глазом взглянул на корпус, и весь корпус, весь, как один человек, свалился в реку и там пролежал два дня. Взгляни двумя — никто не встал бы!

ЗИНА. Я умерла бы от разрыва сердца при одной мысли, что встречусь с ним. У меня уже сейчас затряслись ноги…

ШАНТЕКЛЕРОВ. И умирают! Не выдерживают! У нас в нашей компании один только я способен выдержать его взгляд… И мы часто уставимся друг на друга на час, на два, а иногда и на день… и сидим…

ЗИНА. Ведь это самоубийство!

БОЦ-БОЦЯНСКИЙ. Крепкий вы человек, Николай Михайлович!

ШАНТЕКЛЕРОВ. О да! Однажды два дня сидели! Это было летом. Вокруг нас спорят, шумят, кричат, а мы сидим! Кричат, шумят, спорят… а мы сидим… Опять слышу: шумят, спорят… наконец оба поднялись… Слушайте, поднялись, а глаз не спускает ни он, ни я! Шумят, спорят, кричат, кричат, спорят, шумят… Чувствую, как по спине холодный пот льется, но держусь! Слышу, Буденный и говорит: «Знаешь, Коля, — он меня Колей зовет, — когда я реорганизую Красную армию, ты будешь первый красный генерал от коня… от кавалера!» Но я отказался! Я не люблю строй, дисциплину… Меня больше тянет к чистому искусству! Я люблю театр, музыку, балет… Балет обожаю! Ах, какие в Москве балерины! Какие ножки!

1-я ПОДРУГА. Я люблю Первую студию{81}! Как я хотела бы быть артисткой!

2-я ПОДРУГА. А я — Камерный!{82} Я влюблена в Церетели!{83}

3-я ПОДРУГА. Я только поступила бы в балет к Голейзовскому! Люблю обнажение!

КАТЯ. Не вспоминайте про театр! Это моя мечта — приехать в Москву и поступить на сцену!

ШАНТЕКЛЕРОВ (воодушевленно). Я — к вашим услугам! Моя протекция — все! Я могу написать письмо! Сейчас! Сию минуту! Меня знает в Москве каждый тапер в пивнушке… (поправляясь)… каждый директор! Все пьесы, которые идут в театрах, исправляю и пишу! Кто не знает, что мы с Анатолием Васильевичем друзья{84}! Мы с ним на ты! Каждый день пьем брудершафт! (Таинственно.) Товарищи, между нами, мы все свои! Кто помог написать пьесы Луначарскому?{85} Я! Кто написал драму из американской революции «Оливье Крамского»?{86} Я! Кто «Бубуса» ставил Мейерхольду?{87} Я! «Медвежьи песни»?{88} Я! «Дон Кихота» Сервантеса? Я! Но я об этом молчу! Я скромен! Я для друга готов оперы писать!

1-я ПОДРУГА. Чем больше слушаешь вас, тем незаметнее впадаешь в розовый восторг!

ВАРЯ. Николай Михайлович, как вы скромны!

ШАНТЕКЛЕРОВ. Я страшно не люблю, чтобы обо мне кричали. Да вот недавно, на последнем съезде, ко мне подошел Михаил Иванович Калинин{89} и при депутатах, собравшихся со всей Республики, обнял по русскому обычаю, поцеловал и громко заявил: «Шантеклеров и Чичерин{90} — вот два человека, которых страна должна благодарить за ответ Керзону!{91} Не будь их, весь Союз был бы ввергнут в кровавую бойню…» Товарищ, откуда вы достали такое вино? Я начинаю передавать государственные тайны!

БОЦ-БОЦЯНСКИЙ. Не извольте беспокоиться! Мы все свои!

ГРОБОЖИЛОВ. Умрем, а слова лишнего не скажем!

ФЕНАЦЕТИНОВ. Верьте, Николай Михайлович, между могилой и нами нет разницы!

НАСТАСЬЯ АЛЕКСЕЕВНА. Наконец, мы дворяне! А дворянин знает, где можно говорить, а где молчать!

ШАНТЕКЛЕРОВ (совершенно опьяневший). О чем я? Да, насчет тайн… я все, все знаю, я все вижу… Я… Я… если захочу, завтра стану японским императором… китайским богдыханом! тибетским ламой!.. Мне стоит захотеть, товарищи, слышите, мне стоит захотеть — и я буду королем Англии… императором Германии!.. Император… Император… Он не раз просил об этом… Что вы встали? Садитесь!

БОЦ-БОЦЯНСКИЙ. Мы постоим!

ГРОБОЖИЛОВ. Мы не можем сидеть при упоминании коронованных особ…

ШАНТЕКЛЕРОВ. Садитесь. Я приказываю! Садитесь! А впрочем, помогите встать… Ноги положительно не мои!

ФЕНАЦЕТИНОВ подобострастно подставляет плечо. Все встают. БОЦ-БОЦЯНСКИЙ склоняется перед нетвердо стоящим на ногах Шантеклеровым.

ГРОБОЖИЛОВ. Осчастливьте… детям и внукам закажу… из потомства в потомство передаваться будет, что их предок удостоился чести быть рядом со столь великим человеком…

БОЦ-БОЦЯНСКИЙ. Я на четвереньках проползу… ковром текинским послужу… а целехоньким доставлю!

ШАНТЕКЛЕРОВ. Благодарю… Нам люди нужны… Не забуду! Прощайте, медам… прощайте… ах, зачем прощайте?.. до свидания… до приятного свидания!..

Сопровождаемый гостями качающийся ШАНТЕКЛЕРОВ исчезает за дверьми. В гостиной одна Зина.

ЗИНА. Какая я счастливая! Боже, какая я счастливая! Мой будущий муж — и такой великий человек! Даже страшно становится! Жаль Витю, он такой славный и он так любит меня! Да… что он пишет в своей записке, которую вложил мне в руку, уходя от нас?.. (Читает.) «Дорогая Зиночка, не думай, что у меня говорит чувство ревности к более счастливому сопернику. Я уверен, что свадьбы не будет! Не ослепляйся достоинствами самозванца и помни, что от тюрьмы ему не уйти! Телеграмма в трибунал послана…» Гадкий, гадкий, а я еще его жалела! Надо сказать Коле непременно, чтобы знал, какие на свете скверные люди.

Бежит к дверям. В дверях совершенно опьяневший ЗАПЕКАНКИН.

ЗАПЕКАНКИН. Наконец-то я тебя нашел! О, не отворачивай от меня свое хайло! Срок истек, я пришел за ответом…

ЗИНА. Каким ответом?

ЗАПЕКАНКИН. Не губи! Мне все ясно и все понятно! На остальное наплевать! Тьфу!..

ЗИНА. Я ничего не понимаю!

ЗАПЕКАНКИН. Я тоже ни черта не понимаю!.. Скребется в моем сердце, точно жеребец в конюшне. И вот хоть лопни на этом месте, а жениться надо!..

ЗИНА. О ком вы говорите?

ЗАПЕКАНКИН. О ком? Да о тебе ж, моя бороха!{92} Два часа прошло — и ты моя!

ЗИНА. Послушайте, но я же не могу стать женой и вашею, и вашего комиссара!

ЗАПЕКАНКИН. Что? Комиссара?

ЗИНА. Ну да! Николай Михайлович мне еще раньше вас сделал предложение!

ЗАПЕКАНКИН (гневно). Аннулировать!

ЗИНА. Ан-ну-ли-ро-вать?

ЗАПЕКАНКИН. В расход списать! Вычеркнуть!

ЗИНА. Кого вычеркнуть?

ЗАПЕКАНКИН. Немедленно отказать! Я ему покажу, как к чужим бабам лазать!

ЗИНА. Каким бабам? Мне с вами страшно!

ЗАПЕКАНКИН. Смирно! Тачанки вперед! Где он?

В комнату вбегает КАТЯ. Удивленный ЗАПЕКАНКИН глядит то на Зину, то на Катю.

ЗИНА. Катя, уведи меня отсюда! Мне страшно одной. Он совершенно пьян! Он требует аннулировать, а я не могу!

КАТЯ. Петр Иванович, что с вами?

ЗАПЕКАНКИН (удивленно). Где я? Что со мной? Это ты?

КАТЯ. Да! Я!

ЗАПЕКАНКИН (показывая на Зину). И это ты?

КАТЯ. Нет, это Зина!

ЗАПЕКАНКИН (падая на колени). Не может быть! А впрочем, все равно! Два часа прошло, теперь амба! Режь правду!

ЗИНА. Он только что сейчас говорил и мне эти слова!

ЗАПЕКАНКИН. Или сейчас — или никогда!

КАТЯ. Да вы сядьте!

ЗАПЕКАНКИН. Можно постоять. Мы не буржуи…

КАТЯ. Хоть немного придите в себя.

ЗАПЕКАНКИН. Или ты — или смерть!

КАТЯ. Господи! Я не знаю, что делать!

ЗАПЕКАНКИН. Аннулируй — или убью!

ЗИНА. Катя, скорей уйдем, пока никто не вошел в комнату.

КАТЯ. Но куда?

Девушки в смятении бегают по гостиной.

ЗАПЕКАНКИН. Минута на размышление, а там буду стрелять. Любовь не картошка, не бросишь в окошко.

ЗИНА. Бежим ко мне! Обойдем лестницей через спальню брата.

Они с силой открывают скрытую за ширмой дверь. Дверь широко раскрывается, и на пол, к ногам стоящего на коленях ЗАПЕКАНКИНА падает ТРУПОЕДОВ. С криком обе скрываются. ЗАПЕКАНКИН и ТРУПОЕДОВ секунду глядят друг на друга, наконец поднимаются с полу.

ЗАПЕКАНКИН. Тьфу, сволочь! Подслушивал?

ТРУПОЕДОВ. Так точно! Вступив в исполнение своих обязанностей до официального назначения, считаю своим долгом взять под надзор всех подозрительных личностей…

ЗАПЕКАНКИН. Всех подозрительных?

ТРУПОЕДОВ. Так точно. Обходя вверенный мне район вчера вечером, встретил телегу, быстрым аллюром мчащуюся за город. Нагнав ее, я узнал сидящего в ней ямщика, потребовал от него отчета в столь быстрой езде. При допросе выяснилось, что сей мужик ехал за триста верст сдать бумаги и телеграмму скорой почтой. Не имея права отнять бумагу до своего официального назначения и снявши точную копию с телеграммы, мужика отпустил, копию прилагаю.

ЗАПЕКАНКИН (важно). Ах, какая наглость! Дай-ка мне копию!

ТРУПОЕДОВ. Разрешите прочитать.

ЗАПЕКАНКИН. Читай, у меня в глазах мухи роятся и все двоится, все двоится…

ТРУПОЕДОВ. «В губ-е-р-нс-кий трибунал. Прокурору».

ЗАПЕКАНКИН. Что?

ТРУПОЕДОВ. «Прокурору. Вторично телеграфирую выезжай немедленно дело огромной важности гастролеры торопятся».

ЗАПЕКАНКИН. Прочитай, прочитай последнее слово…

ТРУПОЕДОВ. «Гастролеры…»

ЗАПЕКАНКИН. Не нужно… читай дальше! Да читай, что остановился?

ТРУПОЕДОВ. «Сочувствующий и бандит…»

ЗАПЕКАНКИН. Довольно! Дай бумагу! Дальше не нужно читать. Чья подпись?

ТРУПОЕДОВ. Подписано «Виктор», не иначе как сын председателя волисполкома.

ЗАПЕКАНКИН. А что, здесь вечером всегда душно?

ТРУПОЕДОВ. Всегда!

ЗАПЕКАНКИН. Распорядись, чтобы окна открывали, а бумагу я передам самому. Молодец, братишка.

Бежит к дверям.

ТРУПОЕДОВ. Рад стараться на пользу революции!

Смотрит вслед убегающему ЗАПЕКАНКИНУ.

Уж очень его быстро протрезвила бумага. Даже весь затрясся и вспотел. Точно его в самый нос укусило! Пьян, а держится! Лицо и брови в дугу превратились, в глазах огоньки засверкали! Что это могло значить? Впрочем, наше дело маленькое, служебное. Поди разбирайся, что думает начальство! Батюшки, час ночи! Пора в обход! Трам, там, там! На улицу мне! Так и чувствую, как силушка по жилушкам прокатывается! Мне бы Нью-Йоркской тюрьмой управлять да сыском ведать всей Европы!

Занавес.

Действие третье

Маленькая комната. Две кровати. ДУНЬКА поет, убирая постели.

ДУНЬКА. Шпилька? Да еще на подушке? Неужели с учительницей? Ха… ха… ха… Бедный регент! С ним поцелуи, а здесь…

Входит МАРИЯ ПАВЛОВНА.

МАРИЯ ПАВЛОВНА (взволнованно). Где Коленька?

ДУНЬКА. Ушел.

МАРИЯ ПАВЛОВНА. Поздно приехал?

ДУНЬКА. В два ночи, а в пять и след простыл!

МАРИЯ ПАВЛОВНА. Секретарь с ним?

ДУНЬКА. Валяется в передней! Там и ночевал! Пьян, света божьего не видит.

МАРИЯ ПАВЛОВНА. Ты бы уложила его в постель!..

ДУНЬКА. Пробовала… Не дается. Лезет руками куда не следует и кричит: «Два часа прошло, и ты моя!» Срам один! Как услышит мой-то — изобьет! Подумает, любовника нашла!

МАРИЯ ПАВЛОВНА. Сказала бы Николаю Михайловичу, вместе и перенесли бы его в спальню.

ДУНЬКА. Николай Михайлович был не один.

МАРИЯ ПАВЛОВНА. Кто же мог находиться у него поздно ночью?

ДУНЬКА. Учительница Наташка!

МАРИЯ ПАВЛОВНА (сердито). Бесстыжая девка! Думает, Коленька регент? Может, мечтает замуж за него выйти?

ДУНЬКА. А вот и шпилька — на кровати нашла!

МАРИЯ ПАВЛОВНА. Какой стыд! Ты, Дунька, язык за зубами держи! Чтобы на улицу ни одна сплетня не выползла! Вот срам! Вот позор! Не ожидала я от него такой мерзости!

Входит НАСТАСЬЯ АЛЕКСЕЕВНА, разодетая, с пунцовым бантом на груди.

НАСТАСЬЯ АЛЕКСЕЕВНА. Батюшки мои, а я уже подумала, не случилось ли несчастье? Вхожу в дом, слышу: не то с земли, не то с неба необыкновенный храп. Прошла все комнаты — хоть бы кто! Мне даже жутко стало! Такого храпа, сколько живу, не слыхивала!

ДУНЬКА. Пойти взглянуть, не задохся бы.

Уходит.

МАРИЯ ПАВЛОВНА. Настасья Алексеевна, дайте взглянуть на вас, вы сегодня какая-то необыкновенная! Бант-то, бант так и пышет!

НАСТАСЬЯ АЛЕКСЕЕВНА. Нечему удивляться! Я всегда коммунисткой была!

МАРИЯ ПАВЛОВНА. Что это, все наши дворяне коммунистами сделались? Намеднись Гробожилов с Боц-Боцянским такое несли! Как только язык поворачивался!

НАСТАСЬЯ АЛЕКСЕЕВНА. Я до глубины души возмущена вашим отрицательным отношением к моим коммунистическим наклонностям. Мне только очень хотелось бы, чтобы я более достойной матерью была вашему Коле, чем вы ему тетей!

МАРИЯ ПАВЛОВНА. Достойной матерью?

НАСТАСЬЯ АЛЕКСЕЕВНА. Вы разве не знаете, что Коля женится на Зине?

МАРИЯ ПАВЛОВНА. Я сама ему указала на Зину, но не думала о таком поспешном обороте дела.

НАСТАСЬЯ АЛЕКСЕЕВНА (копируя). «Или она — или смерть!» Как решительно бросил он свою историческую фразу. И какой трагедией запахло от его слов. Мне жутко стало… я согласилась!

МАРИЯ ПАВЛОВНА. Еще бы! У вас на очереди две дочки!

ДУНЯ в смущении останавливается в дверях.

ДУНЬКА. Марья Павловна, где брюки?

МАРИЯ ПАВЛОВНА. Что? Брюки? Какие брюки?

ДУНЬКА. Секретарские.

МАРИЯ ПАВЛОВНА. Разве я жена этого пьяницы и обязана знать, где он теряет одежду?

НАСТАСЬЯ АЛЕКСЕЕВНА. Ха… ха… ха!.. Он без брюк?

ДУНЬКА. Прикрылся рогожей…

МАРИЯ ПАВЛОВНА. Одно наказание с ним! Пьет запоем, каждый день без памяти!

Издали слышится громкий крик.

ЗАПЕКАНКИН. Товарищ Дунька, товарищ Дунька!

ДУНЬКА. Идет сюда!

НАСТАСЬЯ АЛЕКСЕЕВНА. Ах, как любопытно!

Дверь открывается. Завернувшись наполовину в рогожу, с пустой бутылкой в руках появляется ЗАПЕКАНКИН.

ЗАПЕКАНКИН. Товарищ Дунька! Не волнуйся! Почему декретов не знаешь? Стерва! (Увидя дам.) Мадам, простите и не глядите!

НАСТАСЬЯ АЛЕКСЕЕВНА. Ах напротив, это любопытно!

ЗАПЕКАНКИН. Любопытно? Что же это, хвосты коням крутят, что вам любопытно? Тьфу, похмелиться бы!

НАСТАСЬЯ АЛЕКСЕЕВНА. Фи, как это неэстетично!

ЗАПЕКАНКИН. Даешь брюки!

МАРИЯ ПАВЛОВНА. Вы бы спать пошли.

ЗАПЕКАНКИН. Спать? Ха… ха… ха!.. Смеетесь, что ли? Отменить сон! Спать нельзя! Заснешь и не встанешь. И расподлючая жизнь настала: ни самогонки, ни брюк, а тут еще над шеей веревка… «Эх, яблочко, что ты катишься…»

НАСТАСЬЯ АЛЕКСЕЕВНА. Что же вас испугало? Кажется, звонок! Вероятно, пришел Николай Михайлович. (К Запеканкину.) Прощайте. Целуйте ручку вашей будущей хозяйке… а если хотите повышения по службе, то и… понимаете… да только не в этом шутовском наряде… Ха… ха… ха!.. Идемте, Марья Павловна!

МАРИЯ ПАВЛОВНА и НАСТАСЬЯ АЛЕКСЕЕВНА уходят.

ЗАПЕКАНКИН один.

ЗАПЕКАНКИН. Я всегда говорил, что ни одна баба не выдержит против моей рожи. Даже в этом наряде проткнул женское сердце… А он, писаришко несчастный, комиссара строит!.. Девок отбивает… Черт, а голова трещит… Похмелиться бы! (Смотрит на бутылку.) Пусто! Интересно знать, кто был тот лохматый в очках, что так усердно расспрашивал меня про нашу работу? А я находился в ударе. Ну, и налил ему с три короба. Не поздоровилось бы Кольке, если приезжий оказался бы прокурором… И все телеграмма виновата! Ах ты, елки-палки! Не житье, а масленица! Сами бабы лезут, а ты без штанов! Не зайди я по дороге в трактир, и деньги были бы целы, да и брюки не пропил бы! (Мечтательно.) Если взглянуть издали, то эта мамаша недурна. (Копируя Настасью Алексеевну.) «Если хочешь повышения…» Ха… ха… ха!.. Ах, сволочь!

Быстрыми шагами вбегает взволнованный ШАНТЕКЛЕРОВ.

ШАНТЕКЛЕРОВ. Весело?

ЗАПЕКАНКИН. Очень.

ШАНТЕКЛЕРОВ. Где пропадал всю ночь?

ЗАПЕКАНКИН. В трактире!

ШАНТЕКЛЕРОВ. Пьянствовал?

ЗАПЕКАНКИН. Спускал червонец.

ШАНТЕКЛЕРОВ. Что?

ЗАПЕКАНКИН. Червонец спускал!

ШАНТЕКЛЕРОВ (с презрением). С горя или радости?

ЗАПЕКАНКИН (возмущенно). Колька, перестань шутить! Дела наши тьфу с мармеладом. Обоим каюк. С сегодняшнего дня я — честный человек. Я уезжаю.

ШАНТЕКЛЕРОВ. Куда?

ЗАПЕКАНКИН. Еду в Москву.

ШАНТЕКЛЕРОВ. Поздно, махновец, поздно! Дела складываются таким образом, что если мы не сумеем в течение двух дней придумать что-либо гениальное, то для тебя и для меня откроется одна дорога — в Бутырку! Хорошее место? А?

ЗАПЕКАНКИН. У каждого свой вкус. Кто любит худых баб, а я люблю ядреных.

ШАНТЕКЛЕРОВ. Довольно шутить! Нужно действовать. Я только что со схода. Крестьяне постановили не давать ни гроша до получения ответа на посылаемый ими запрос в ближайший город.

ЗАПЕКАНКИН. Это номер!

ШАНТЕКЛЕРОВ. Подвел студент. Он выступил с речью, в которой называл меня и тебя самозванцами, шулерами, прохвостами!

ЗАПЕКАНКИН. Как он смел, негодяй! В расход! Нечего ждать!

ШАНТЕКЛЕРОВ. Требовал мандаты… Крестьяне взволновались… Я слышал угрожающие крики! Один председатель сохранял присутствие духа. Хитрый мужик, все присматривался к бумагам…

ЗАПЕКАНКИН. Работа чистая, московская…

ШАНТЕКЛЕРОВ. Наконец, крестьяне заколебались… Боясь за себя, они по предложению председателя отложили совещание на несколько дней и по совету студента отправили человека за декретом в город!

ЗАПЕКАНКИН (испуганно). Студент и телеграмму послал прокурору! Нужно бежать! Плюнуть на все и бежать!

ШАНТЕКЛЕРОВ. В нашем распоряжении два дня. Денег в кассе семь червонцев. Я инсценирую свадьбу, это даст нам червонцев пятьдесят, и тогда…

ЗАПЕКАНКИН. Я на Кубань… а ты… В Москву, в Москву!

ШАНТЕКЛЕРОВ. Да, чуть монахов не забыл… Немедленно отправляйся в монастырь и скажи игумену, чтоб завтра приготовили еще десять червонцев! Действуй со всей строгостью… революционных законов… Говори побольше страшных слов, ну, профсоюз, интернационал, живая церковь{93}, реформация… Ступай, ступай же! Что ты за стол прячешься?

ЗАПЕКАНКИН. Не могу идти… не в состоянии!

ШАНТЕКЛЕРОВ. Опять пропил брюки?

ЗАПЕКАНКИН. Опять!

ШАНТЕКЛЕРОВ. В который раз! Ну, спустил бы рубаху, пиджак, ну, еще что-нибудь из белья, нет, норовит обязательно пропить брюки!

ЗАПЕКАНКИН. Народ пошел окаянный… дай им брюки, да и баста!

ШАНТЕКЛЕРОВ (бежит к гардеробу). Бери последние и иди! Дорогой забеги в трактир и поговори насчет лошадей. Спросят на когда, скажи на завтра! Понял? На завтра!

ЗАПЕКАНКИН. Бегу! А деньги?

ШАНТЕКЛЕРОВ. На месте заплатим! Ступай!

ДУНЯ входит в комнату.

ДУНЬКА. Студент пришел!

ШАНТЕКЛЕРОВ. Петька, не уходи. Какой студент?

ДУНЬКА. Сын-то, как его, ну, раньше старостой звали! Сын исполкома.

ШАНТЕКЛЕРОВ. Что это значит? Час тому назад он злейшим врагом выступал на сходе.

ДУНЬКА. Просит принять немедленно.

ШАНТЕКЛЕРОВ. Где он?

ДУНЬКА. В передней.

ШАНТЕКЛЕРОВ. Проведи его в зал и проси обождать.

ДУНЬКА. Слушаю!

ШАНТЕКЛЕРОВ (поспешно, Запеканкину). Спрячь рогожу под кровать! Волосы, волосы хоть рукой пригладь! Скорей садись за стол и делай вид, что пишешь!

ЗАПЕКАНКИН. Я готов.

ШАНТЕКЛЕРОВ бежит к дверям, которые слегка приоткрывает, а затем громким деланым голосом кричит.

ШАНТЕКЛЕРОВ. …исполняя задание последнего Съезда Советов, подтвержденное экстренными заседаниями Совнаркома о справедливости удовлетворения земельных претензий российских помещиков, я как член чрезвычайной тройки считаю своим долгом сообщить: постановление законодательных органов Республики крестьянством встречено восторженно…

ЗАПЕКАНКИН. …восторженно…

ШАНТЕКЛЕРОВ. Восторженно! Состоялись многочисленные демонстрации, вынесены резолюции. Все клялись как можно быстрее провести в жизнь мудрое решение Съезда и тем способствовать скорейшему разрешению аграрной программы… разрешению аграрной программы. Секретарь, распорядитесь немедленно сообщить в Москву… (Угрожающе.) Причеши же волосы, пьяница несчастный! Рубаху, рубаху поправь! (Другим тоном.) Секретарь, ступайте.

ЗАПЕКАНКИН с обиженным видом уходит.

ШАНТЕКЛЕРОВ идет к дверям.

(Виктору.) Простите, дела! Республика возложила на меня ряд обязанностей как на старого партийного работника…

ВИКТОР. Я слышал, вы диктовали депешу в Москву, и мне особенно стало стыдно за сегодняшний день!

ШАНТЕКЛЕРОВ. Молодость всегда порывиста и не всегда справедлива.

ВИКТОР. Молодость не умаляет моей вины перед вами!

ШАНТЕКЛЕРОВ. Молодость поспешна в своих решениях!

ВИКТОР. Есть предел, дальше которого и молодость не смеет возвысить свой голос!

ШАНТЕКЛЕРОВ. Прошу садиться, товарищ. Я вас слушаю.

ВИКТОР. Я пришел извиниться за резкость моих фраз на сегодняшней сходке, а также сообщить, что после вашего ухода крестьяне согласились подчиниться постановлению Съезда и готовы внести вам деньги…

ШАНТЕКЛЕРОВ. Этот поступок доказывает, что местные крестьяне — честные слуги революции!

ВИКТОР. Решение крестьян продиктовано искренней признательностью к прежним помещикам, а в частности, к вам…

ШАНТЕКЛЕРОВ. Поблагодарите крестьян и передайте им, что об их революционном поступке будет доложено в Кремле…

ВИКТОР. Крестьяне просят об одном: дать им срок в три дня, в течение которого будет собрана вся сумма.

ШАНТЕКЛЕРОВ. Охотно исполняю вашу просьбу. С вами очень приятно поближе познакомиться! Вы свердловец?{94}

ВИКТОР. Да, свердловец.

ШАНТЕКЛЕРОВ. А знаете, это сразу видно.

ВИКТОР. Позвольте еще раз принести вам свои извинения и разрешите откланяться.

ШАНТЕКЛЕРОВ. Надеюсь, мы будем друзьями.

ВИКТОР уходит. ШАНТЕКЛЕРОВ открывает дверь.

Входит НАСТАСЬЯ АЛЕКСЕЕВНА.

(Радостно.) Ну, маман, через три дня у меня в руках будут такие деньги, что клянусь, я закормлю вас шоколадом до смерти!

НАСТАСЬЯ АЛЕКСЕЕВНА (обиженно). Благодарю, не ожидала. Умирать не собираюсь!

ШАНТЕКЛЕРОВ. Маман, как скучно стало бы на свете, если бы все дураки в один прекрасный день поумирали! Ха… ха… ха!..

НАСТАСЬЯ АЛЕКСЕЕВНА. Это ты на что намекаешь?

ШАНТЕКЛЕРОВ. Маман, к завтрашнему дню необходимо достать сто червонцев. Через два дня они будут возвращены с излишком…

НАСТАСЬЯ АЛЕКСЕЕВНА. Ста червонцев у меня нет. Надо будет заложить бриллиантовую звезду покойного мужа… Он ее получил от эмира бухарского!{95}

ШАНТЕКЛЕРОВ. Заложите мужа, эмира, а деньги достаньте! Как получите червонцы, немедленно начинайте готовиться к завтрашнему дню! Ведь завтра моя с Зиночкой свадьба, а послезавтра мы с ней в Москву, в мой скромный особняк на Арбате.

НАСТАСЬЯ АЛЕКСЕЕВНА. Как это приятно! Как это радостно! Николя, а, Николя! А что, в Москве у меня будет автомобиль?

ШАНТЕКЛЕРОВ. Маман, что за наивные вопросы! У нас в столице никто в автомобиле и не ездит, больше на аэропланах да на воздушных шарах летают.

НАСТАСЬЯ АЛЕКСЕЕВНА. Николя, а страшно на шарах?

ШАНТЕКЛЕРОВ. Маман, вы торопитесь! Нужно успеть заложить бриллианты, разослать приглашения, сервировать стол…

НАСТАСЬЯ АЛЕКСЕЕВНА. Иду, Николя, иду! А что ты мне купишь, аэроплан или шар?

ШАНТЕКЛЕРОВ. Маман, вы опоздаете!

НАСТАСЬЯ АЛЕКСЕЕВНА. Николя, ты вечно торопишься! Не хочешь и поговорить о таких серьезных вещах… Ну, не сердись, бегу! Со всех ног бегу!

Бежит к дверям. В быстро открывшуюся дверь падает ТРУПОЕДОВ, больно ударившись, трет спину.

ШАНТЕКЛЕРОВ (удивленно). Каким образом вы к нам попали?

НАСТАСЬЯ АЛЕКСЕЕВНА. Опять подслушивали?

ТРУПОЕДОВ. Подслушивал! Привычка! Могила исправит… Ой, больно!

ШАНТЕКЛЕРОВ. Отвечайте, как вы вошли в дом, в котором все двери на запоре?

ТРУПОЕДОВ. Влез в окно!

НАСТАСЬЯ АЛЕКСЕЕВНА. Батюшки мои! И это бывший дворянин!

ТРУПОЕДОВ (наклоняясь к Шантеклерову). Нельзя было ждать ни минуты! Разрешите, товарищ комиссар, изложить сущность дела.

НАСТАСЬЯ АЛЕКСЕЕВНА. Это очень любопытно!

ШАНТЕКЛЕРОВ. Маман, торопитесь с бриллиантами!

НАСТАСЬЯ АЛЕКСЕЕВНА. Но это так интересно!

ШАНТЕКЛЕРОВ. Маман, я теряю терпение!

НАСТАСЬЯ АЛЕКСЕЕВНА. Разве я теперь не комиссарша?

ШАНТЕКЛЕРОВ. Маман…

НАСТАСЬЯ АЛЕКСЕЕВНА. Иду, иду!

Уходит.

ШАНТЕКЛЕРОВ. Расскажите, что случилось? Прошу присесть!

ТРУПОЕДОВ. Благодарю… я постою! Со вчерашнего вечера, находясь при исполнении своих преждевременных обязанностей, я усилил свой надзор как за людьми, замеченными в антиреволюционных поступках, так и за вами… Ох, поясница ноет!

ШАНТЕКЛЕРОВ. И за мной?

ТРУПОЕДОВ. Так и за вами как за объектом различных антиобщественных вожделений!

ШАНТЕКЛЕРОВ. Выражайтесь яснее, товарищ Трупоедов.

ТРУПОЕДОВ. Разрешите по порядку! Возвращаясь ночью мимо вашего дома и заметив свет вот в этой самой комнате, я, движимый чувством обычной любознательности и беспокойства, посмел заглянуть в неплотно прикрытые ставни…

ШАНТЕКЛЕРОВ. Кто вас просил заглядывать в окна?

ТРУПОЕДОВ. Увидев одиночную фигуру врага республики, учительницу Наталью Григорьевну Перышкину, о которой в свое время имел честь вам докладывать, я решил проследить дальнейший ход событий как со стороны сей контрреволюционерки, так и со стороны вас, к тому времени подсевшего к ней близко и начавшего снимать с нее белую блузку…

ШАНТЕКЛЕРОВ (возмущенно). Послушайте, Трупоедов, вы отдаете себе отчет в ваших словах или нет? Ведь вы черт знает что говорите!

ТРУПОЕДОВ. Когда оная блузка была снята и за ней последовали другие части женского туалета, в моей голове блеснула мысль, не таятся ли в поступке этой мерзкой женщины различные антибольшевистские и контрреволюционные вожделения…

ШАНТЕКЛЕРОВ. Час от часу не легче!

ТРУПОЕДОВ. Решив накрыть ее с поличным, а таковым мог быть только регент…

ШАНТЕКЛЕРОВ. Да вы с ума сошли, негодяй!

ТРУПОЕДОВ. Я незамедлительно кинулся в трактир, обычное местопребывание сего мужа…

ШАНТЕКЛЕРОВ. Срам на весь городишко. Прощай, свадьба, деньги!

ТРУПОЕДОВ. И там нашел не только жениха, но и увидел прелюбопытное зрелище!

ШАНТЕКЛЕРОВ. Не испытывайте моего терпения, сумасшедший! Вы все рассказали регенту?

ТРУПОЕДОВ. Все!

ШАНТЕКЛЕРОВ. Что же теперь мне делать?

ТРУПОЕДОВ. Но так как регент, как и ваш секретарь, были пьяны до бесчувствия и оба валялись под столом, я, боясь за вашу особу, оставленную в объятиях ужасной женщины, решил самолично простоять у окна, чтобы утром арестовать ее…

ШАНТЕКЛЕРОВ. Нет, довольно! Замолчите! Срамить себя я не позволю!

ТРУПОЕДОВ. Не извольте волноваться. Как только в моем мозгу возникло это решение, как только я поднял вот эту ногу, чтобы переступить за порог, меня окликнул чей-то голос… В углу трактира сидел какой-то человек с длинными волосами, в синих очках. Подойдя к нему и отрекомендовавшись будущим начальником че-ка, я, в свою очередь, спросил, с кем имею честь разговаривать? — «Прокурор», — ответил он.

ШАНТЕКЛЕРОВ (испуганно). Прокурор?

ТРУПОЕДОВ. «Прокурор», — отрекомендовался человек в очках и больше не проронил ни слова.

ШАНТЕКЛЕРОВ. Прокурор! Прокурор!

ТРУПОЕДОВ. Тайно последовав за ним, утверждаю, что данный человек поселился у председателя волисполкома. Доводя все изложенное до вашего сведения, испрашиваю разрешения на дальнейшее расследование.

ШАНТЕКЛЕРОВ (бегая по комнате с расстроенным видом). Действовать и дальше в том же духе! Трупоедов, в этот час, в этот момент на вас глядят века, тысячелетия!

ТРУПОЕДОВ. Я чувствую, и мне страшно.

ШАНТЕКЛЕРОВ. История запишет ваше имя рядом с именем египетских мамелюков!{96}

ТРУПОЕДОВ. Я не заслужил такого счастья.

ШАНТЕКЛЕРОВ. Умрите за наши идеи!

ТРУПОЕДОВ. Смерть или победа!

ШАНТЕКЛЕРОВ. Трупоедов, день и ночь не спускайте глаз с окон исполкомовского дома! Лезьте в окно, в трубу! Проломайте пол, стену, но завтра к вечеру сообщите мне все, что услышите. Этого требует борьба труда с капиталом! Ступайте!

ТРУПОЕДОВ. Честь имею кланяться!

ШАНТЕКЛЕРОВ. Стойте, стойте! А впрочем, идите! Стойте! Ни звука регенту про окно! Поняли?

ТРУПОЕДОВ. Понял!

ШАНТЕКЛЕРОВ. Не только регенту, но и другим! Да вы меня понимаете?

ТРУПОЕДОВ. Понимаю.

ШАНТЕКЛЕРОВ. Ступайте!

ТРУПОЕДОВ. Честь имею кланяться!

Уходит.

ШАНТЕКЛЕРОВ (несколько раз пробегает по комнате). Фу, рубаха стала мокрая от пота! Прокурор! Трибунал! Ну, хорошо еще Бутырки, а если высшая мера… Брр!! Какие мысли в голову лезут! Что же делать? Бежать? Потерять столько червонцев? А что, если это был не прокурор, а какой-нибудь шутник, забравшийся в трактир! Трупоедов, положительно, сумасшедший человек! Он себя действительно воображает начальником мифического че-ка!

МАРИЯ ПАВЛОВНА (входя в комнату с высоко поднятой головой). Коленька, я на минутку!

ШАНТЕКЛЕРОВ. Что вам, тетушка, нужно?

МАРИЯ ПАВЛОВНА. Прости меня, но я должна быть суровой. Я не затем прожила старой девой пятьдесят два года, чтобы в моем доме… язык не поворачивается сказать… Вот следы преступления!

МАРИЯ ПАВЛОВНА с брезгливой миной несет роговую шпильку и кладет ее на стол перед удивленными взорами Шантеклерова.

Затем поворачивается и так же важно выходит.

ШАНТЕКЛЕРОВ (в бешенстве хватает шпильку и бросает на пол). Точно сговорились оба! О, проклятая трущоба! Где даже великое таинство любви опошляется нескромными взорами Трупоедовых и назиданием полусумасшедших тетушек! Нет, нужно бежать! В Москву! В Москву!

Занавес.

Действие четвертое

Декорация второго действия. Звуки оркестра, рукоплескания, крики. Через комнату часто пробегают танцующие.

ОТЕЦ ГАВРИИЛ под руку с БОЦ-БОЦЯНСКИМ.

БОЦ-БОЦЯНСКИЙ. Оно конечно, осетрина рыба благородная, наша, дворянская, но подай ее без хрена, без подливы, а главное, без водочки, по-пролетарски, и вся ее рыбья важность ни к чему!

ОТЕЦ ГАВРИИЛ. А по-моему, Эмпидокл Казимирович, ежели есть перцовочка, наливочка из вишенок или других ягодок, то и бог с ней, с осетринкой! Теперь революция, можно закусить и селедочкой, а то лучком!

БОЦ-БОЦЯНСКИЙ. Не согласен… Нет, нет, нет!..

ОТЕЦ ГАВРИИЛ. После лучка жжет внутри! Выпьешь еще одну, другую и чувствуешь, как это по всему телу благодать разливается, и так на душе делается легко-легко, точно тебя невидимые крылья на воздух поднимают.

БОЦ-БОЦЯНСКИЙ. Отец Гавриил, для того разве мы и революцию делали, подумайте: страдания, кровь, — чтобы лучком водочку закусывать? Вы отстали от жизни! Да, впрочем, вы кле-ри-кал! Зачем, отче, красный бант на рясу нацепили?

ОТЕЦ ГАВРИИЛ (возмущенно). Эмпидокл Казимирович! Не ожидал от вас… Да, я больше соц… соц… соц…

БОЦ-БОЦЯНСКИЙ. Не спорьте… С первого же слова видно, кто чем дышит. (Увидя Гробожилова, изрядно пьяного.) Карпий Силистрович, Карпий Силистрович, разрешите конфликт власти с церковью.

ОТЕЦ ГАВРИИЛ. Кто это власть? Уж не вы ли?

БОЦ-БОЦЯНСКИЙ. Да! Если не сейчас, то буду скоро! Мне (подчеркивая) сам сказал: «Боц-Боцянский, приеду в Москву, сейчас же выпишу вас! Вы назначаетесь прокурором. Красным прокурором!» Я даже налог оплатил на прокурора, три червонца!

ГРОБОЖИЛОВ. Три червонца!

БОЦ-БОЦЯНСКИЙ. Три! И мне не жаль! Мне только власть в руки взять, и верну я их с прибавочкой, с процентиком!

ГРОБОЖИЛОВ. А мне — мне ничего не нужно! Я горд, что в Москве, подумайте! — в Москве — живет и дышит мой лучший друг, в самом Кремле, слышите ли вы, друг — Николай Михайлович Шантеклеров! Для меня нет большего счастья, как прийти в любой дом и сказать: «Мы с Николаем Михайловичем друзья, и я внес налог… за службу… за дружбу…» Червонец! Он как друг не взял бы — декрет, ничего не поделаешь!

Крики усиливаются. Музыка играет туш.

ОТЕЦ ГАВРИИЛ. Чада! Обносят! Поспешим яко алчущие и жаждущие!

БОЦ-БОЦЯНСКИЙ. Товарищи, идемте. Необходимо быть у него на глазах. Пусть знает, какие мы революционеры!

ГРОБОЖИЛОВ. Пойдемте, иначе мой друг Шантеклеров обидится.

Поспешно уходят. В комнату вбегают ВИКТОР и БЫСТРОВ.

ВИКТОР. Ну и типы! Кто бы мог подумать, что в Республике, в период величайшей революции, сохранились люди, мимо которых совершенно незамеченным промчался социальный вихрь!

БЫСТРОВ. Я не удивлен! Ах, как много их по необъятному Союзу великих республик, за курганами, степями, среди болот и лесов, прячущихся от жизни, живущих прошлым, без надежды в будущем…

ВИКТОР (указывая в открытую дверь). Ты взгляни: фраки, визитки, воротнички и резкий запах нафталина и камфары. Ха… ха… ха!.. Они, как их деды, прадеды, отцы, надевают фраки, жеманно кланяются и живут мечтами о прошлом.

БЫСТРОВ. А банты?.. Красные, пунцовые… (Иронически.) Куда мы попали? Собрание? Доклад? Хотя и отдают дань времени. Ты заметил, у всех на груди красные банты!..

ВИКТОР. Нет, ты полюбуйся этой парочкой: Боц-Боцянский, матерый зубр с красной розеткой поверх Владимирской ленточки{97}, и батя, отец Гавриил… Ха… ха… ха!.. Оба танцуют… Свобода!.. Ха… ха… ха!..

БЫСТРОВ. Их можно принять за сочувствующих! Ха-ха-ха!

ВИКТОР. Или кандидатов в партию! Ха… ха… ха!..

БЫСТРОВ. Виктор, ты обратил внимание, как побледнел Шантеклеров при нашей встрече?

ВИКТОР. Я глаз не спускал с его лица, когда, представляя тебя, подчеркнуто сказал: «Прокуроров!»

БЫСТРОВ. Его улыбка, его радостные взоры и сейчас перед моими глазами. Его заплетающийся, захлебывающийся голос, произносящий: «Так, значит, вы не прокурор, а Прокуроров — ваша фамилия?» — звучал с неподдельным удивлением.

ВИКТОР. Чувствует зверь, что за ним следят! Чтоб задержать его на несколько дней, мне вчера пришлось с визитом пойти и убеждать остаться!.. Хотя бы не опоздали наши!.. Миша, ты меня прости, я сегодня утром, во время твоего отсутствия, взял бланк с печатью трибунала и разослал по трактирам приказ — никому не давать лошадей до завтрашнего дня.

БЫСТРОВ. Я об этом думал, возвращаясь после допроса из монастыря.

ВИКТОР. Какое впечатление произвели твои разоблачения?

БЫСТРОВ. Вначале монахи не поверили, потом пришли в ярость… В интересах следствия я упросил отца Никандра прийти на свадьбу и принести деньги.

ВИКТОР. Представляю себе гнев отцов, их проклятия… Кто-то идет сюда, смотри!

Через комнату озабоченно пробегает ЗАПЕКАНКИН.

БЫСТРОВ. Это он?

ВИКТОР. Секретарь Шантеклерова.

БЫСТРОВ. Я вчера встретил его в трактире. Он держал копию, по-видимому, твоей второй телеграммы, которую я не застал в городе из-за моего приезда сюда.

ВИКТОР. Как же она могла попасть к нему?

БЫСТРОВ. Не знаю. Будучи пьян, он излил мне свою наболевшую душу! Плакал вот в этот самый жилет и рассказывал прошлую жизнь не только свою, но и Шантеклерова. Одна уголовная хроника!

ВИКТОР. Он возвращается с Шантеклеровым. Не хочется с ними встречаться… Уйдем отсюда!..

Уходят.

ШАНТЕКЛЕРОВ (озабоченно). Бьет десятый час вечера. Ровно в четыре утра мы должны бежать! Немедленно отправляйся в трактир и вели коней держать наготове! Монахи не обманут?

ЗАПЕКАНКИН. Отец Никандр обещал вечером принести.

ШАНТЕКЛЕРОВ. Ступай, и чтоб во рту у тебя не было ни капли водки!.. Я сам не пью!

ЗАПЕКАНКИН. Держусь, за дальнейшее не ручаюсь!

Уходит. Слышен голос ЗИНЫ.

ЗИНА. Коля, ты здесь?

ШАНТЕКЛЕРОВ (целуя ее). Мой ангел, прости! Эти нудные партийные дела не дают мне возможности полностью отдаться своему счастью.

ЗИНА. Ты действительно счастлив?

ШАНТЕКЛЕРОВ. Я от радости готов кричать на весь мир и повторять только одну фразу: «Ты моя, ты моя!»

ЗИНА (целуя). Я тоже счастлива!

ШАНТЕКЛЕРОВ. Зиночка, зачем ты пригласила студента?

ЗИНА. Я не приглашала. Это сделала Катя.

ШАНТЕКЛЕРОВ. Ах, какая с ним противная личность! Длинные волосы, очки и фамилия Про-ку-ро-ров!

ЗИНА. Я их сегодня не видела.

ШАНТЕКЛЕРОВ. Сидят в буфете… Им бы на даровщинку водки напиться.

НАСТАСЬЯ АЛЕКСЕЕВНА, одетая в голубое платье, с обнаженными руками, полуоткрытой грудью и с пунцовым бантом на груди.

НАСТАСЬЯ АЛЕКСЕЕВНА. Дети мои, я плачу! Я плачу от счастья! Господь бог услышал мои молитвы. Наконец я буду комиссаршей! (Прикладывает платок к глазам.)

ЗИНА. Мамочка, ты наливку пила?

НАСТАСЬЯ АЛЕКСЕЕВНА. Пила, Зиночка, от радости пила. Ведь мечта моей жизни исполнилась! Ты только подумай: Москва, автомобиль, театры, а почет, почет! Кто поехал? Это комиссарша, мать жены Шантеклерова. Со всех сторон любопытные глаза и шепот, шепот… Я рыдаю. О, владычица!..

ШАНТЕКЛЕРОВ. Я очень рад, маман, что мог вам доставить такое удовольствие.

НАСТАСЬЯ АЛЕКСЕЕВНА. У меня сердце слабое, боюсь умереть. Дети, я пришла за вами. Гости желают вас видеть… Слышите, кричат «урра!» — это в честь молодых!

ШАНТЕКЛЕРОВ. Маман, идите, мы сейчас!

НАСТАСЬЯ АЛЕКСЕЕВНА. Без вас ни за что! А вот и они…

В гостиную врываются с бокалами в руках ПРИГЛАШЕННЫЕ.

ФЕНАЦЕТИНОВ. Как микробы, прячутся они в клетках жизни, но не скрыться вам от микроскопа любопытства.

БОЦ-БОЦЯНСКИЙ. Господа… товарищи… подымите выше ваши бокалы и закричите так «ура!», чтобы капитал умер от неожиданности! Урра!

Гости кричат «ура», чокаются друг с другом.

ОТЕЦ ГАВРИИЛ. Братие, внимание! (Торжественно.) Благочестивейшему… самодерж… творц… Николаю Алекс… Николаю Михайловичу многие лета… а… а…

Гости поют «Многие лета», качают Шантеклерова, кричат «ура!».

ОТЕЦ ГАВРИИЛ. Осиротело стадо без тебя, вождь земли и неба… и мечется без пастыря, как в гибель Содома и Гоморры!

ШАНТЕКЛЕРОВ. Благодарю, благодарю… Я… я… волнуюсь… Я тронут до глубины моей пролетарской… моей души… мне хотелось бы, чтобы никто из вас не обращал на меня с Зиночкой никакого внимания и чтобы все вы проводили в жизни принципы коммунизма…

1-я ПОДРУГА. Очаровательно!

2-я ПОДРУГА. Я в розовом восторге!

ГРОБОЖИЛОВ. Э!.. Э!.. Как это можно? Что вы говорите? У нас в полку еще в старое доброе время был командиром некий такой генерал, фамилия его была Гнилокишкин…

3-я ПОДРУГА. Гнилокишкин! Прелестно!

ГРОБОЖИЛОВ. …так вот, у этого Гнилокишкина были две дочери, тоже Гнилокишкины, так вот эти Гнилокишкины…

ФЕНАЦЕТИНОВ (нетерпеливо). Карпий Силистрович, [не] до Гнилокишкиных сейчас…

ШАНТЕКЛЕРОВ. Напротив, я слушаю… это же очень интересно, не правда ли? Продолжайте, товарищ Гроб… Гроб…

ГРОБОЖИЛОВ. Гробожилов! Фамилия сия тянется с того времени, когда всемилостивейшая императрица, ее императорское высочество, матушка Екатерина Вторая, в путешествии своем по Запорожью…

ФЕНАЦЕТИНОВ. Товарищи, я настаиваю на своем… Нужно сделать поворот на ножку, как говорят акушеры, и просто в буфет…

ГРОБОЖИЛОВ (раздраженно). Я протестую, мне слова не дают сказать.

БОЦ-БОЦЯНСКИЙ. Да вы, Карпий Силистрович, когда пьяны, способны говорить всю ночь, а время сейчас — деньги. Вы вот двадцать лет в городе не бывали, а там теперь везде и всюду написано: «Не расхищайте народного достояния!» Время-то — народное достояние! Я как прочитал сие, еще в двадцатом году, боюсь и в город теперь ездить — долго ли до тюрьмы?

ГРОБОЖИЛОВ. Эмпидокл Казимирович, что вы хотели сказать этими словами?

БОЦ-БОЦЯНСКИЙ. Сами понимаете.

ГРОБОЖИЛОВ. Вы хотите сказать, что я вор?

БОЦ-БОЦЯНСКИЙ. Я же не называю вас вором!

ГРОБОЖИЛОВ. Но вы нарочно подчеркнули последнюю фразу!

БОЦ-БОЦЯНСКИЙ. Вы ошибаетесь!

НАСТАСЬЯ АЛЕКСЕЕВНА. Господа, в буфет! Карпий Силистрович, Эмпидокл Казимирович, в приют примирения! Николя, твою руку! Зиновий Петрович, руку! Зина…

ФЕНАЦЕТИНОВ. Я же говорил, поворот на ножку…

ОТЕЦ ГАВРИИЛ. В буфет! В буфет! «Многие лета… многие лета…»

ГОСТИ шумно уходят из гостиной. Усиленные звуки музыки. В гостиную возвращаются ШАНТЕКЛЕРОВ и НАСТАСЬЯ АЛЕКСЕЕВНА.

ШАНТЕКЛЕРОВ. Простите, маман… но мне необходимо серьезно и срочно переговорить с вами.

НАСТАСЬЯ АЛЕКСЕЕВНА. Николя, какие могут быть извинения? (Кокетливо.) Не правда ли, мне идет этот пунцовый бант? Он особенно оттеняет мои голубые глаза и мой профиль.

ШАНТЕКЛЕРОВ. Да… да… он удивительно гармонирует с голубым цветом вашего платья.

НАСТАСЬЯ АЛЕКСЕЕВНА. Ты неправ, Николя! А профиль? Мне всегда говорили, что у меня профиль мексиканский…

ШАНТЕКЛЕРОВ. Какой?

НАСТАСЬЯ АЛЕКСЕЕВНА. Мексиканский! А в Мексике живут брюнеты… а ты, Николя, брюнет…

ШАНТЕКЛЕРОВ. Маман, мне нужно поговорить о деле…

НАСТАСЬЯ АЛЕКСЕЕВНА. Напрасно ты споришь со мной!.. Что касается моих глаз и моего профиля…

ШАНТЕКЛЕРОВ. Маман, позвольте мне изложить суть дела…

НАСТАСЬЯ АЛЕКСЕЕВНА. Николя… ты не даешь мне возможности доказать тебе, как ты неправ! Хорошо, я согласна с тобой, что голубой цвет платья играет определенную роль во всей той красочной гамме оттенков, какую представляю я вот в этом наряде…

ШАНТЕКЛЕРОВ. Маман!..

НАСТАСЬЯ АЛЕКСЕЕВНА. Николя, ты не сердись и не думай, что я глупая женщина! Какая женщина может похвалиться, что у нее был мексиканец! Я с пеленок коммунистка! Для меня интернационал — родная земля!

ШАНТЕКЛЕРОВ (нетерпеливо). Маман, я уйду… я не могу!

НАСТАСЬЯ АЛЕКСЕЕВНА. Я и сейчас бы могла иметь несколько мексиканцев, несмотря на то что у меня дочери невесты! У меня темперамента на всю Испанию хватит! Меня одень в шелк, посади в автомобиль, да я за пояс заткну любую Кавальери…{98}

ШАНТЕКЛЕРОВ. Маман, мне остается покинуть вас…

НАСТАСЬЯ АЛЕКСЕЕВНА. Но ты же сам споришь! Согласись, что красный цвет моего банта углубляет мои голубые глаза, оттеняет мой мексиканский профиль, и я готова простить твою ошибку! На, целуй ручку! Да не здесь, а выше… еще выше… еще…

ШАНТЕКЛЕРОВ. Маман, беру свои слова обратно! Вы очаровательная женщина!

НАСТАСЬЯ АЛЕКСЕЕВНА. Я говорила… целуй еще… выше… выше!..

ШАНТЕКЛЕРОВ. Маман, за сколько вы заложили бриллианты?

НАСТАСЬЯ АЛЕКСЕЕВНА. О чем ты, Николя? О деньгах? Как это скучно!

ШАНТЕКЛЕРОВ. Мне нужно точно знать сумму остатка, чтобы завтра утром я мог вернуть вам все до копейки!

НАСТАСЬЯ АЛЕКСЕЕВНА. Завтра и поговорили бы!

ШАНТЕКЛЕРОВ. Мне надо знать сегодня!

НАСТАСЬЯ АЛЕКСЕЕВНА (раздраженно). Если тебе необходимо сейчас, подчеркиваю, сейчас, считать противные деньги, то делай это сам!.. В этом ридикюле остатки!..

Бросает ШАНТЕКЛЕРОВУ ридикюль, тот поспешно считает.

Николя, а правда, у меня мягкие и нежные ручки?

ШАНТЕКЛЕРОВ (считая). Правда…

НАСТАСЬЯ АЛЕКСЕЕВНА. Николя, не называй меня маман!

ШАНТЕКЛЕРОВ (считая). Как же мне звать вас?

НАСТАСЬЯ АЛЕКСЕЕВНА. Как хочешь, но только не маман! Я для маман слишком молода! Не правда ли, Николя?

ШАНТЕКЛЕРОВ. О, конечно… вы… вы…

НАСТАСЬЯ АЛЕКСЕЕВНА (с нетерпением). Я жду, Николя, что ты скажешь? Ну, говори же, говори смелей!

ШАНТЕКЛЕРОВ. Осталось тридцать червонцев… остальные съело ваше стадо.

НАСТАСЬЯ АЛЕКСЕЕВНА. Николя, ты жестокий человек!

ШАНТЕКЛЕРОВ (целуя руку Настасье Алексеевне и пряча деньги себе в карман). О нет, я не жестокий человек! Вашу пухленькую с ямочками ручку… другую…

НАСТАСЬЯ АЛЕКСЕЕВНА. Николя… выше… еще выше…

Входит КАТЯ и, удивленная, секунду глядит на ШАНТЕКЛЕРОВА и мать.

КАТЯ. Николай Михайлович, пришли монахи и просят их немедленно принять.

ШАНТЕКЛЕРОВ. Где они?

КАТЯ. Я провела их в свою комнату.

ШАНТЕКЛЕРОВ (бежит к дверям). Простите, я сейчас.

НАСТАСЬЯ АЛЕКСЕЕВНА (раздраженно). Вскочила, точно пожар увидела! Монахи пришли? Подумаешь, господа какие! Обождать на кухне не могут?

КАТЯ. Просили немедленно сообщить о своем приходе.

НАСТАСЬЯ АЛЕКСЕЕВНА. Не спорь со мной! Нарочно за матерью бегаете, так и следите за каждым ее шагом!

КАТЯ. Мамочка, я и не думала застать вас с Николаем Михайловичем!

НАСТАСЬЯ АЛЕКСЕЕВНА. Застать? Это что за выражение? Ступай в зал, я не посмотрю, что и ты невеста!

КАТЯ. Мамочка, не сердись! Тебе же вредно. (Смотрит на нее.) Боже, твое лицо покрывается пятнами!

Убегает.

НАСТАСЬЯ АЛЕКСЕЕВНА (испуганно). Пятнами? Да! Вот пятнышко… вот другое! Какой ужас! (Хватает ридикюль.) Зеркальце, пудра, платок, помада… Где же деньги? И здесь нет… Здесь тоже нет… спрошу Николя… Тридцать червонцев… я чувствую, как мое лицо покрывается не пятнами, а пузырями!

Уходит. В комнату вбегают БЫСТРОВ и ВИКТОР.

ВИКТОР. Двенадцатый час ночи! Наши задержались. Придется действовать самим!

БЫСТРОВ. Обождем до часу. Веселье в разгаре! Слышишь, поют! Хотели «Интернационал» спеть, никто не умеет… Затянули «Ветку акации» и стонут весь вечер!

ВИКТОР. Ты обратил внимание, что Шантеклеров не пьян?

БЫСТРОВ. Он очень встревожен.

ВИКТОР. Ты прав! Среди гостей нет Трупоедова, местного дворянина, безусловного маниака, вообразившего себя начальником че-ка!

БЫСТРОВ. Я имел несчастье познакомиться с ним в трактире.

ВИКТОР. Этот господин служит для Шантеклерова осведомителем по части различных сплетен и слепо верит ему как представителю высшей власти.

БЫСТРОВ. Представь себе, он хотел арестовать меня. И когда я ему заявил, что являюсь прокурором, то он быстро исчез из трактира.

ВИКТОР. Миша, перейдем в тот темный угол, кто-то идет…

Через темную комнату, направляясь в зал, идет ОТЕЦ НИКАНДР с ПОСЛУШНИКОМ.

ОТЕЦ НИКАНДР. Где Вельзевул, исчадие ада, проклятие бога?

ПОСЛУШНИК. Прямо, отче, прямо!

ОТЕЦ НИКАНДР. Бесовскими песнями ублажают слух свой, окаянные…

ПОСЛУШНИК. Прямо, отче, прямо…

Скрываются.

БЫСТРОВ (поспешно). Монахи пришли. Нужно приступать к делу! Беги к отцу, возьми крестьян, оцепи дом! Я останусь здесь… Если подъедут из города наши, немедленно направь сюда! Ступай же, а я пойду в зал…

ВИКТОР. Да, уже пора!.. Скоро начнут расходиться.

ВИКТОР быстро уходит из гостиной. БЫСТРОВ направляется в зал.

Следом за ним в гостиную вваливаются, обнявшись, совершенно пьяные ТРУПОЕДОВ, ЗАПЕКАНКИН и регент ТАРАБАРИН.

ЗАПЕКАНКИН. Чер-р-ти! Поют! А говорит: «Не пей!» Как собака на сене. Ни себе, ни другим. Нет!.. Кончено! Амба! В первый раз в жизни стало страшно… Трибуналом понесло… «Эх, яблочко, что ты катишься…»

ТРУПОЕДОВ. И мне страшно! Когда я увидел приказ с печатью: «По постановлению прокурора предлагается не давать лошадей…» и тому подобное, у меня внезапно зашевелились мозги. Чувствую, хлопают они вот здесь, как парусина! И я начал потеть, потеть — признак усиленной деятельности моих мыслей…

ТАРАБАРИН. О, замолчите, не волнуйте мою душу! И мне стало страшно, когда я встретил Наташу у пруда жалкой, опозоренной, плачущей… Мы ни слова не сказали друг другу… мы молчали!.. В этом молчании была трагедия проклятой ночи, трагедия разбитой жизни, трагедия молодой души… И я поклялся отомстить, кровью стереть ее слезы…

ЗАПЕКАНКИН. Товарищи, я открываю собрание! Братишки, нам всем наплевать на интервенцию, если бы не Керзон и не Китай! А так как наши дела дрянь и скоро всем нам табак, то кто хочет высказаться по вопросу?

ТАРАБАРИН. К черту слова! Все ясно, все понятно!

ЗАПЕКАНКИН. Товарищи, братва! Без резолюции нельзя… Ни воняющий труп буржуазии, ни гнет капитала, ничто не спасет нас от трибунала. Сказывай резолюцию! Товарищ, время не ждет. Мы должны на что-нибудь решиться! Власти могут нагрянуть с часу на час, и тогда пропала головушка!

ТРУПОЕДОВ. Я предлагаю ворваться в зал и арестовать…

ЗАПЕКАНКИН. Аннулировать! Конкретней!

ТАРАБАРИН. Я хочу крови! Смерть за позор!

ТРУПОЕДОВ. Меня не удовлетворяет такая постановка вопроса!

ТАРАБАРИН. Ждать больше нельзя… слезы требуют мщения!

К крику в гостиной примешивается сильный гул из залы. Слышится истерический крик ШАНТЕКЛЕРОВА, МОНАХОВ.

ЗАПЕКАНКИН. Братишки! Тише!

Слышны крики: «Братва, спасайся! Карьером взад! Погибла головушка!»

ТРУПОЕДОВ. Они? Трибунал?

Все трое бегут к дверям. Навстречу им идут встревоженные гости, окружившие ШАНТЕКЛЕРОВА и МОНАХОВ.

ОТЕЦ НИКАНДР (стуча палкой об пол). О, порождение ада! О, друг сатаны и Вельзевула! О, соблазнитель и искуситель сердец! Верни мне монастырские деньги!

ШАНТЕКЛЕРОВ. Твоя наглость возмутительна!

ОТЕЦ НИКАНДР. Верни деньги, разбойник Варрава{99}, и кайся перед миром христианским!

ШАНТЕКЛЕРОВ. Уходи отсюда!

ОТЕЦ НИКАНДР. В последний раз прошу деньги, богомерзкий человек!

ШАНТЕКЛЕРОВ. Я теряю терпение…

ОТЕЦ НИКАНДР. Деньги и бриллиант верни, душегуб и разбойник!

ЗИНА. Мамочка, да что это такое? Почему вы молчите, почему позволяете оскорблять Николая Михайловича?

НАСТАСЬЯ АЛЕКСЕЕВНА. Послушай, отец, ты пьян?

ОТЕЦ НИКАНДР. Не я пьян, ослепшая душа! Пьяны вы, принявшие козла за овна! Тать и прощелыга стоит перед вами…

ШАНТЕКЛЕРОВ. Я его сейчас задушу!

ГРОБОЖИЛОВ. Монах с ума сошел!

БОЦ-БОЦЯНСКИЙ. Эй, отец, осторожней!

ОТЕЦ ГАВРИИЛ. Не кричи, монах!

ОТЕЦ НИКАНДР. О, кричать буду! Рыдать буду! Трубой иерихонской гудеть буду — верни деньги монастырские!

ШАНТЕКЛЕРОВ в бешенстве кидается на МОНАХОВ.

ШАНТЕКЛЕРОВ. Молчи, монастырская крыса! Мои враги не дремлют, они скоро узнают, как шутить со мной!

Общее замешательство. МОНАХОВ оттаскивают в угол. Поднявшаяся рука повисла над стоящим перед ШАНТЕКЛЕРОВЫМ ТРУПОЕДОВЫМ.

ТРУПОЕДОВ. Опустите вашу руку! Не ожидал и я от вас такого свинства! Взять деньги, и у кого же? У приятеля, с которым к одной же попадье ездили!.. Денежки-то мои целы?

ШАНТЕКЛЕРОВ. Трупоедов!

ТРУПОЕДОВ. Я больше не че-ка! Че-ка едет! Они едут! Колокольчики звенят! Динь, динь, динь… ближе… ближе…

ЗИНА. Мамочка, мне страшно!

НАСТАСЬЯ АЛЕКСЕЕВНА. Я ничего не понимаю.

ТРУПОЕДОВ. А нам не страшно… Тарабарин, нам не страшно?

ТАРАБАРИН (трагично). Страшно!.. (К Шантеклерову.) Верни мою невесту!

ШАНТЕКЛЕРОВ. Господа, товарищи… дамы, успокойтесь!

2-я ПОДРУГА. Какая трагедия!

ТАРАБАРИН. Нет, кричать, кричать на весь мир о позоре молодого, неопытного сердца, кричать о разбитой душе! Ты сгубил мое счастье, ты погубил Наташу!

1 — я ПОДРУГА. Ах, какой роман! Какой роман!

ЗИНА (падая на руки подруг, плача). Неужели все это правда?

ТРУПОЕДОВ. Правда! Я сам наблюдал сие, граждане!

ЗИНУ, громко рыдающую, уводят.

ЗАПЕКАНКИН. Амба, амба, черт возьми!

НАСТАСЬЯ АЛЕКСЕЕВНА. Ах, дура! Какая же я дура!.. Комиссарша! В Москву! Автомобили! Воздушный шар, шоколад с золотым ярлыком! Как девчонку, обошли льстивыми словами!

ШАНТЕКЛЕРОВ. Маман!

НАСТАСЬЯ АЛЕКСЕЕВНА. Молчать! Взгляни на гостей! Они смеются! Смейтесь, смейтесь над позором моей досадливой души… Я вся перед вами! За коммуниста дочь хотела отдать! За почетом погналась!.. Обманули, ограбили…

ШАНТЕКЛЕРОВ. Маман, я приказываю!

НАСТАСЬЯ АЛЕКСЕЕВНА. О нет! Приказать молчать мне никто не смеет! Кричать о собственной глупости никто не запретит!

ШАНТЕКЛЕРОВ. Маман, еще одно слово, и я уйду!

НАСТАСЬЯ АЛЕКСЕЕВНА. Нет, нет, не уйдешь! Ты не уйдешь, пока не скажешь перед всеми: кто ты?

ШАНТЕКЛЕРОВ. Я вижу, все против меня! Все поверили интригам… наглым наговорам… Мне остается уйти с разбитым сердцем, уйти из дома, где оставил свою душу, свою любовь… (Увидев Запеканкина.) Что же делать? Пойдем, Запеканкин… Они еще пожалеют о нас… Пойдем!

ЗАПЕКАНКИН. Катись на легком ветре, а я остаюсь!.. Ступай один. Комиссар!.. Тьфу!

ШАНТЕКЛЕРОВ (не веря себе). И ты?!

ЗАПЕКАНКИН. И я! Я — пролетарий, а ты — буржуй! Не по дороге!

Под окном слышатся многочисленные крики, колокольчики приближающихся лошадей.

ШАНТЕКЛЕРОВ кидается к дверям. В дверях появляется БЫСТРОВ.

БЫСТРОВ. Остановитесь! Дверь снаружи закрыта!

ШАНТЕКЛЕРОВ. Я телеграфирую в Москву… в Кремль… Я… Как вы смеете…

БЫСТРОВ. Все кончено! Смотрите, как прячутся красные банты, как блестят разочарованные глаза, в какое бешенство приходят эти люди! Имейте же мужество сказать всем правду: кто вы?

НАСТАСЬЯ АЛЕКСЕЕВНА. Что же ты молчишь?

БОЦ-БОЦЯНСКИЙ. Я же говорил всем, что он прохвост!

ГРОБОЖИЛОВ. А я кричал об этом на каждом углу!

Комната заполняется прибывшими ВЛАСТЯМИ. Наклонив голову, стоит ШАНТЕКЛЕРОВ перед смущенной толпой.

БЫСТРОВ. Гражданин Шантеклеров, вы арестованы. Ваше прошлое деникинского офицера, ваше настоящее, полное уголовщины, заставляет власть немедленно взять вас под стражу. (К красноармейцам.) Арестуйте его!

ШАНТЕКЛЕРОВ. Я подчиняюсь силе. (Оглядывая всех.) В Москве это возмутительное недоразумение будет, безусловно, исправлено! Господа, до скорого свидания!

ОТЕЦ ГАВРИИЛ. С миром изыде!

ФЕНАЦЕТИНОВ. Какой наглец!

БОЦ-БОЦЯНСКИЙ. А вдруг вернется?

ГРОБОЖИЛОВ. Тогда нам смерть!

БЫСТРОВ. Граждане, тише! По распоряжению трибунала арестовывается бывший завхоз Махно бандит Запеканкин…

ЗАПЕКАНКИН. Три-бу-на-ла? Ей-богу, никогда не был бандитом! Зря языком трепать не буду! Да вот пусть они скажут… Вместе самогонку жрали!..

Уводят его под конвоем красноармейцев.

Братва! Да что же это? Тьфу, ну и засыпался!..

НАТАЛЬЯ АЛЕКСЕЕВНА. Час от часу не легче… Бандит… шантажист… да что со мной!.. Глаза!.. Где были мои глаза? Позор! Стыд! Насмеялись… натешились… О боже, боже!..

БЫСТРОВ. Граждане, не волнуйтесь. Случилось то, что должно было случиться. Проснитесь и взгляните на окружающую жизнь, прислушайтесь к несущимся звукам бодрой песни и вместе с необъятной армией незаметных кузнецов стройте радостное настоящее, не оглядываясь на прошлое… И тогда… тогда не страшны будут Шантеклеровы, не страшны Запеканкины! Граждане, не будьте доверчивы к проходимцам, а станьте честными рабочими великого Союза! Прощайте…

БЫСТРОВ вместе с прибывшими медленно проходит через толпу ошеломленных гостей. НАСТАСЬЯ АЛЕКСЕЕВНА рыдает. При полном молчании стоящих гостей выводят арестованных.

Занавес тихо падает.

Конец.

Александра Воинова (Сант-Элли)

«Акулина Петрова»

КОМЕДИЯ В ЧЕТЫРЕХ ДЕЙСТВИЯХ

Действующие лица:

СЕРГЕЙ ВАСИЛЬЕВИЧ ПЕТРОВ, квалифицированный рабочий, коммунист.

АКУЛИНА МЕФОДЬЕВНА, его жена, беспартийная.

СЕНЯ и МИША, их дети, 14 и 12 лет.

ЯКОВЛЕВНА, приятельница Акулины.

ОЛЬГА ИВАНОВНА БРЮХАЧЕВА, служащая, секретарша завкома, коммунистка.

ДМИТРИЙ ПАВЛОВИЧ БРЮХАЧЕВ, ее муж, демобилизованный конноармеец, беспартийный.

коммунисты-рабочие:

ЕГОР БОРЗУХИН.

СИДОР ПУШКАРЕВ.

КОСТЫЛЯНКИН, старик-сектант, бывший муж Яковлевны.

КУЗЬМИЧ, лавочник.

1-й РАБОЧИЙ.

2-й РАБОЧИЙ.

3-й РАБОЧИЙ.

4-й РАБОЧИЙ.

РАБОТНИЦА.

1-я РАБОТНИЦА.

2-я РАБОТНИЦА.

Действие первое

Вечер субботы, накануне пасхи. Квартира Петрова из двух небольших комнат, обращенных к сцене и перегороженных деревянной перегородкой с дверью. Комнаты чистенькие, уютно убранные, с цветами на окнах. Первая — спальня: кровати с взбитыми подушками, белыми одеялами и круглый стол, накрытый белой скатертью; вторая — служит за кухню; в ней печка, обеденный стол, стулья и небольшой деревянный столик возле стенки с книжками, газетами, журналами. В углах как первой, так и второй комнаты громадные старинные киоты с иконами. Акулина, красивая молодая женщина, убирает комнаты к празднику. Когда открывается занавес, она на табуретке перед окнами развешивает занавески. Сумерки.

АКУЛИНА (одна, громко). Матушки! Хоть бы убраться до утрени!

Спрыгивает с табуретки.

Самовар не успела почистить; делов-то еще сколько, а уж седьмой час.

Подходит к иконам, крестится, поднимается, зажигает лампаду.

Убиралась, убиралась, а до киоту так и не добралась. Вот суета наша земная: мыкаешься, мыкаешься, и о душе некогда подумать. Ох, простите, святые угодники, вот, видно, к Троице уберу и вас, как следует!

Обтирает иконы чистым полотенцем, смотрит умильно, крестится.

Вот как помоешь вас, почистишь, так и блестите, голубчики! Уж хороши иконки! Взглянешь на вас, инда душа радуется!

Крестится. Стук.

Ох, не Сергей ли? Завозилась с уборкой и об обеде позабыла.

Входит ЯКОВЛЕВНА, худая, пожилая женщина, одетая в ватное старое пальто и укутанная шалью; лицо у нее остренькое, умное и наблюдательное.

ЯКОВЛЕВНА. С наступающим праздником! Со светлым Христовым Воскресением! (Крестится на иконы.) Лампадку засветила, хорошо! Ходи, сударка, за иконами: ты их будешь помнить, и они тебя в жизни не забудут.

АКУЛ И НА (вздыхает). Хожу да дрожу: больно мой Сергей ругается. «Надо мной, говорит, весь завком смеется!» И грозится поснимать иконы-то.

ЯКОВЛЕВНА. А ты не давай, стой за веру православную! Они вон, нехристи, везде иконы посшибали; а ты, молодец, еще держишься!

АКУЛИНА. Ругаться начала с Сергеем-то. Пятнадцать лет жили тихо, смирно, а теперь баламутить начал из-за этих самых икон. Какой смирена да тихоня был, а теперь ругается почем зря.

ЯКОВЛЕВНА. Это что правда, то правда! Жили всем на загляденье. А только мне думается, милка, что это не из-за икон.

АКУЛИНА. Что? Ругаться-то начал?!

ЯКОВЛЕВНА. Да, да! Я вот пришла к тебе слушок подать. Ты губ-то не трепи. Слыхать, что Сергей спутался с этой заводской девкой.

АКУЛИНА. Это что к нам-то ходит? Ольга Ивановна?

ЯКОВЛЕВНА. Она самая. Девка с подходцем, шустрая, разбитная; голову кому хочешь замутит.

АКУЛИНА. Да она партийная.

ЯКОВЛЕВНА. Вот то-то и беда, что партийная. Ты что же думаешь, партийные-то не бабы?

АКУЛИНА (растерянно). Да они все разговоры разговаривают.

ЯКОВЛЕВНА (живо). Вот, вот! У них, у партийных, всегда все с разговоров начинается. Ты — что? Баба. О чем ему с тобой говорить? Скушно! А она, как же, своя — партийная. У них все общее. Им друг с дружкой весело! Вот они и балакают. А ты, значит, стой в сторонке и смотри на них. Ан, смотришь, до чего-нибудь и добалакались!

АКУЛИНА. Да что в ней? Ни кожи ни рожи! На что там смотреть-то?!

ЯКОВЛЕВНА. Они такие-то, милка, больно заядлы. Я примечала: тощие бабы до мужчин дюже падки. Ты вон кровь с молоком, с лица поглядишь, точно картинка, а сидишь глыба глыбой. Кровь в тебе не волнуется.

АКУЛИНА (задумчиво). А с чего ей взыграться? Слава богу, с Сергеем живем ладно, да и он-то сам до баб не охотник. Ему бы только книжки читать, а сам дюжа смирный.

ЯКОВЛЕВНА. Не скажи! Небось давеча их встретила на улице: друг к дружке прижимаются; она к нему бочком, бочком, да и он-то, видно, не отодвигается; глазки-то у него играют, сама видела!

АКУЛИНА (вспыхивая). Ох, не говори лучше! Не мути мою душу!

ЯКОВЛЕВНА. Как не говорить-то? Это, милка, такое дело, что наперед все знать надо. Я сама замужем была, я мужиков знаю. Им подавай, чтоб кровь играла! А для твоего тела еще закон не пришел. Время придет, сама к мужику лезть будешь!

АКУЛИНА. Мне, окромя Сергея, никого не нужно.

ЯКОВЛЕВНА. Ну, а чего же девку эту допускаешь? Пущай, дескать, гуляет?

АКУЛИНА (горячо). А что же мне делать-то?! Они вон здесь иной раз сидят до полночи разговаривают, а по мне что же? Гнать их, что ли?

ЯКОВЛЕВНА. Гнать нельзя. Прямиком пойдешь — все дело погубишь.

АКУЛИНА. Ты вон говоришь, кровь во мне холодная, а у меня как загорится внутри — сама себя не помню: ровно как пьяная становлюсь.

Встает, идет к печке, смотрит в духовку.

Взбаламутила ты мою душу, лучше б не говорила.

Открывается дверь, входят МАЛЬЧИКИ с ранцами.

АКУЛИНА. Чтой-то вы запропали?

Суетится, накрывает на стол, но, видимо, взволнованна.

СЕНЯ. На собрании были; по случаю завтрашнего праздника антирелигиозная беседа была.

АКУЛИНА. Вон на том свете гореть будете.

МИША (насмешливо). А где это тот свет, ты видела?

ЯКОВЛЕВНА. Ишь, над матерью насмехается! Небось, в пионерах?

АКУЛИНА. Как же? Отец их в партию готовит.

ЯКОВЛЕВНА. Ну, говори: пропали ангельские душки! Зря теперь только бабы рожают да антихристову породу размножают. Вишь, на царство сели, ни отца, ни матери не почитают, ни в церковь не ходят, их, как тараканов, и передавить не жалко.

ДЕТИ смеются.

АКУЛИНА (с сердцем). Чего смеетесь? К старому человеку надо с почтением, а вы оскаляетесь. Чему вас там учат в школе?

ЯКОВЛЕВНА. Пусть оскаляются! Слыхала, что на земле-то делается? Пишут, будто все моря из своих берегов вышли и будто усемирная потопия ожидается.

ДЕТИ смеются.

МИША. Мы, бабушка, скоро на Луну полетим! Хочешь, и тебя возьмем с собой.

ЯКОВЛЕВНА. Хоть бы вас леший унес на Луну, а то вон народ говорит: от этих нехристей теперича земля трясется каждый год; а она потрясется, потрясется да и провалится; вон сват приехал из деревни, рассказывает, будто червяки появились, бесшерстые, смотреть ужатко! И видимо-невидимо этих самых червяков, весь хлеб поели, так мужики говорят: не миновать — они до людей доберутся, вроде как в старину змеи-драконы появлялись и людей пожирали.

ДЕТИ хохочут.

СЕНЯ. Ха-ха! Вот ты смешная, бабушка!

АКУЛИНА дает им второе.

МИША. Ты у нас в школе посиди. Там тебе расскажут про этих самых червяков.

ЯКОВЛЕВНА. Я, слава богу, свой век прожила. Мне что? Помру, небось, закопаете, а вы-то занеслись дюжа высоко: бога нету, а сами заместо царей стали; ровно как хозяева усей землей распоряжаетесь. Ан, еще не известно, чем дело кончится.

МИША (важно). Это богом-то пугали, когда науки не было, а теперь, небось, нас не запугаешь. Тебя, бабка, нужно в комиссию по ликвидации неграмотности записать: обучат грамоте, газеты будешь читать.

ЯКОВЛЕВНА (крестясь). Избави, господи, от лихого лиходея! Чтоб вам подеялось с этой вашей грамотностью.

СЕНЯ (хохочет). А мы тебя, бабушка, запишем.

Встают, собираются идти.

АКУЛИНА. Вы куда?!

ЯКОВЛЕВНА. Небось, пойдут комсомольскую пасху встречать{100}.

АКУЛИНА. Куда?

СЕНЯ. Мы в клуб.

АКУЛИНА. Со мной к заутрене пойдете, ни в какой клуб не пущу.

МИША. Отец велел приходить.

АКУЛИНА. Я с отцом сама поговорю. Ступайте в спальню и книжки читайте.

МИША. Нет, мы пойдем. Наши все соберутся. Отец велел!

АКУЛИНА (вспыхивая). Что ты мне тыкаешь все: отец да отец! Сама знаю, что отец. Волю взяли! Как поесть да попить, так ко мне лезете, а то все — отец да отец!

СЕНЯ. Отец велел.

АКУЛИНА. А я кто? Так, вон с улицы прохожая баба? Мать я али нет? Ну, пошли в спальню! Живо! Чтоб у меня не пикнули!

ДЕТИ уходят за перегородку.

ЯКОВЛЕВНА. Ну, детки растут!

АКУЛИНА (взволнованно). Ох, чтой-то сердце у меня расходилось! Ох!

Ходит по комнате.

Ох, перед праздником чуть-чуть было не отлупила!

ЯКОВЛЕВНА. Одно слово — нехристи!

АКУЛИНА. Своя кровь — жалко. Тоже сказать, они чем виноваты? Отец учит; у них своего ума нету. Что с них взять? Что кругом слышат, то и говорят.

ЯКОВЛЕВНА. Это-то верно.

АКУЛИНА. Что в них жизни-то? Дитенки! Смысла нету. А отец направляет на свою линию. Я — что? У меня языка нету. А отец — с языком… (Вздыхает.) Ох! Пошла у меня голова кругом! Как бы перед праздником беды не было. И Сергея нету… Неужто это он все со своей девкой кружится?

Стук. Входит старик КОСТЫЛЯНКИН, с бородой, циник, держится бодро.

КОСТЫЛЯНКИН. Бабочки, здравствуйте! (Кивая в сторону Яковлевны.) Ну, старая борона, зубья еще не все обломала?

ЯКОВЛЕВНА (сердито). Ишь, черт лешего нанес!

АКУЛИНА. Что надо?

КОСТЫЛЯНКИН. Ишь, светило возжгла, пес с ним, точно попадья! Не грызись, не зря пришел, вот сяду да потолкуем!

АКУЛИНА. Нечего растабарывать! Вишь, некогда, праздник, убираться надо, а с тобой свяжешься, только язык опоганишь.

ЯКОВЛЕВНА (отходит от него и садится в угол). Тол-ковать-то с ним — похабство одно. Весь храм божий охаял, над иконами надругался, тебе бы только с бабами возиться! Одно слово — хлыст{101}, тьфу! (Плюется.)

КОСТЫЛЯНКИН (ехидно). Вишь, немазаная телега, пес с ней, скрипит, что? Небось, без мужика заскучала?!

ЯКОВЛЕВНА (сердито). По такому лешему, как ты, заскучаешь! И денно и нощно царицу небесную благодарю, что с таким псом развязала! (К Акулине, указывая на Костылянкина.) Да разве это человек? Бывало, как с ним жила, ни одного дня покойного не видела. Только и знал, что баб менял; а домой придет — на иконы плюется, бывало, проколет глаза святым угодникам да вместо глаз солому вставит да насмехается! Вот как выгнала тебя из избы, другая жизнь пошла.

КОСТЫЛЯНКИН. Хе-хе-хе, другая жизнь, пес с ней, пошла! Богоугодными делами занимаешься, молодых баб с парнями сводишь! Хе-хе-хе! Подсохла, баба, подсохла, вишь, пес с тобой, точно печеное яблоко стала.

АКУЛИНА. Ты у меня не охальничай! Я, знаешь, много разговаривать не люблю; праздник, лампада горит, язык-то свой поганый не больно распускай, а то живо вон вышвырну!

КОСТЫЛЯНКИН (с ехидством). Вот-вот, насчет праздничка, пес с ним, и пришел! Как же, порадоваться светлому дню! Вишь, у тебя иконы, пес с ними, точно в монастыре!

АКУЛИНА. Ну и пусть иконы! А тебе какое дело?

ЯКОВЛЕВНА. А как черт ладана, не выносит!

КОСТЫЛЯНКИН (смеется). Больно ты, бабочка, хе-хе-хе, благочестива! Пес с ними, кадило раздуй, да кади перед ними! Тебе бы попом быть, а не бабой.

ЯКОВЛЕВНА. И как тебя святая земля носит!

АКУЛИНА (строго). С чем пришел, говори? Сидеть зря нечего.

КОСТЫЛЯНКИН. Вишь, грозная царица, с чем пришел? Не для тебя, а для твоих иконочек, пес с ними, пришел; до них есть дело.

ЯКОВЛЕВНА. Тебе что за дело?

КОСТЫЛЯНКИН. Ишь, гнилой зуб, пес с ним, так и мозжит! (К Акулине.) Ну, преподобная мати Акулина, хе-хе-хе, попрощевайся со своими иконочками, пес с ними, посшибаем для праздника!

АКУЛИНА (бледнея). Ты что, леший, говоришь?

ЯКОВЛЕВНА. Кощунник, богохульник! Руки и ноги у тебя отсохни!

КОСТЫЛЯНКИН (хохочет). Ишь, разошлась, пес с ней, старуха! Хе-хе-хе, ходу тебе нету, а дай ходу, хе-хе-хе! Что? Небось, кровь-то по жилочкам переливается? Ох, тоскуешь, старуха, по греху, хе-хе-хе! Видно, грех-то по тебе плачет.

ЯКОВЛЕВНА. Тьфу! (Плюется.) И нечего с паскудником разговаривать.

АКУЛИНА (грозно). Ну, говори, зачем пришел? Вон кочерга! (Указывает на угол.) Не постесняюсь, огрею.

КОСТЫЛЯНКИН (серьезно). Вон Сергей придет, при нем скажу, а то, пес с тобой, кричать будешь.

АКУЛИНА (тихо). Аль что случилось?

КОСТЫЛЯНКИН. Вот, пес с ним, узнаешь.

ЯКОВЛЕВНА (встает, к Акулине). Пойдем-ка сюда!

Уходит с ней за перегородку.

АКУЛИНА (взволнованно). Ты что?

ЯКОВЛЕВНА (тихо). Не миновать, иконы пришел снимать! А ты стой, не поддавайся!

АКУЛИНА. Да что ты?!

ЯКОВЛЕВНА. Он по такому делу завсегда вперед ходит. Мечется вокруг партии, ладит, чтоб его в партию записали, ну, значит, и к иконному делу примазался. По всей нашей слободе рыскал, где еще иконы не сняты. Первый доносчик, предатель!

АКУЛИНА (бледнея). Матушка, царица небесная, да что же мне теперь делать?!

ЯКОВЛЕВНА. Держись крепко! Ослабнешь — все дело погубишь. А главное, напирай на Сергея.

АКУЛИНА. Ох, Сергей мне заручки не даст! Ох, пропала моя головушка! (Волнуясь.) Под праздник пришел, окаянный! Нет, не дам в обиду угодничков! Кто же за них постоит, ежели им никто отпора давать не будет? (К детям.) Мишутка! Ты не уходи, вишь, иконы грозят у нас снять!

МИША. На папаньку и так нападают, зачем иконы в доме держит.

ЯКОВЛЕВНА. Ну и держит!

МИША. И держать их нечего. Выкрашенные доски, что это за боги? Это раньше такого Перуна держали{102} да кланялись ему, а теперь даже о них и разговаривать стыдно.

ЯКОВЛЕВНА. Батюшки! Как ругается-то! (К Акулине.) Слыхала? Перун, говорит, твои иконы-то! А?!.. Ну, матушка, заперункали, не миновать конца света! Махонький, а так выражается!

АКУЛИНА (к Мише). Ты что ж это, против бога пошел?

МИША. Я про бога ничего не говорю, а насчет икон все говорят, что идолов себе поставили и молятся.

ЯКОВЛЕВНА. Идолов?!

АКУЛИНА (волнуясь). Ты что ж это, постреленок? А? Откуда таких слов понабрался?

СЕНЯ (в защиту). Папанька говорит. Папанька все знает.

Входит СЕРГЕЙ с ОЛЬГОЙ ИВАНОВНОЙ.

АКУЛИНА (к детям). Собственными руками изобью, жалеть не буду!

ЯКОВЛЕВНА. Шш… ш!.. Обожди! Пришел твой кавалер-то, с дамой.

АКУЛИНА (хочет идти). Сергея кормить надо.

ЯКОВЛЕВНА (придерживает ее за руку). Постой! Посидим-ка здесь и послушаем.

Машет рукой на детей.

Отойдите!

ДЕТИ отходят.

СЕРГЕЙ — молодой, крепкий рабочий с симпатичным, умным лицом. Вдумчив, серьезен, слов много не любит тратить, но критически во всем разбирается, иногда с иронией, иногда пытливо и дощупываясь до главного.

ОЛЬГА ИВАНОВНА — невысокая, худенькая, подвижная, одета просто, но производит интеллигентное впечатление. Видимо, они о чем-то оживленно говорили с Сергеем.

ОЛЬГА ИВАНОВНА. Костылянкин, здравствуйте!

СЕРГЕЙ (к нему, сурово). По какому делу? Опять с кляузой?!

КОСТЫЛЯНКИН (обидчиво). С кляузой? Вот, пес с ней, узнаешь, какая кляуза — о тебе, брат, забочусь.

СЕРГЕЙ. Обо мне заботиться нечего. У меня самого есть голова на плечах.

ОЛЬГА ИВАНОВНА (продолжая разговор). По-моему, Сергей, мы взяли правильную линию. Все эти карнавалы, шумные выступления — ни к чему. Религиозные предрассудки так скоро не изживаются. Тут нужна долгая, упорная работа.

ЯКОВЛЕВНА (Акулине). Слыхала? Ишь, куда заворачивает!

АКУЛИНА. Не говори! Руки, ноги захолодали.

СЕРГЕЙ. Правильно! Нам надо теперь начинать не снизу, а сверху. Это самое понятье — бог — надо всем из головы вышибить. Поп — что? Его прогнать можно, да что толку? Это все равно, что по-прежнему: урядников били, а царь сидел себе наверху и командовал. Самое главное дело в богах. (Громко.) Акулина!

АКУЛИНА. Мать, пресвятая богородица!

Хочет вставать, идти.

ЯКОВЛЕВНА. Сиди!

КОСТЫЛЯНКИН. Э, брат, как поп — что? Ты попов, пес с ними, посшибай, а иконки сами собой полетят. Это у тебя, брат, видно, того, коробочка-то дюже полная, через край переливается. До бога добрался!

ОЛЬГА ИВАНОВНА. Мы не сектанты. Для нас самая религия — дурман, а вам бы только ругаться с попами, а, небось, сами за религию держитесь.

ЯКОВЛЕВНА. Слышь, как моего-то отшила? Ну, язычная девка!

СЕРГЕЙ. Акулина!

ЯКОВЛЕВНА. Ишь, зовет! Будут вместе обедать! Какая кухарка для них нашлася!

АКУЛИНА. Ох, Яковлевна, шибко сердце забилось! Инда вся кровь в голову бросилась!

ЯКОВЛЕВНА. Виду не подавай, стой крепко!

СЕРГЕЙ (с досадой). Акулина, где ты?

Идет к перегородке.

АКУЛИНА (к нему навстречу). Иду! Приспичило, что ли? Нельзя посидеть, отдохнуть.

СЕРГЕЙ. Давай обедать. Надо идти в клуб.

ОЛЬГА ИВАНОВНА. Здравствуйте, товарищ Акулина!

АКУЛИНА. Какая я вам товарищ? Я не партийная.

ОЛЬГА ИВАНОВНА (быстро). Ого! Какая вы сегодня сердитая! (К Сергею.) Я сама просматривала все пьесы — прошлогоднюю чертовщину ставить не будем.

СЕРГЕЙ (оживленно). Я сколько книг перечитал, день и ночь готовился, даже самому интересно было.

АКУЛИНА (молча накрывает на стол и вынимает обед из духовки). Простыл обед-то! Ты бы гулял больше.

СЕРГЕЙ. Я гулял по делу, а не без дела.

ЯКОВЛЕВНА (выходит, поджав губы). Здравствуйте, барышня!

ОЛЬГА ИВАНОВНА. Какая я барышня?! (К Сергею.) Как живучи эти предрассудки! Одеваешься по-городски — и уже барышня. (К Яковлевне.) Мы все трудящиеся, и у нас барышень нет.

АКУЛИНА подает обед. Они начинают есть.

ЯКОВЛЕВНА (ядовито). Знамо, все трудящиеся. У нас-то, как говорится, ноги да руки — вот наши муки, а у вас, знамо, работа на язычке. Мал язык, да всем телом владеет.

АКУЛИНА (угрюмо). Скоромного ничего не готовила, постное кушайте.

ОЛЬГА ИВАНОВНА (к Сергею). А я здорово проголодалась! Представьте, с утра на работе, беготни было много, то в завком, то в райком, в совет посылали, масса дел!

СЕРГЕЙ. А ко мне все с расспросами обращаются. Вчера всю ночь работал, выписки сделал. (Улыбаясь.) Теперь могу с любым попом сражаться, целую батарею приготовил.

ЯКОВЛЕВНА. Ох, грехи наши тяжкие!

АКУЛИНА. Попы живут, вас не трогают. На ваши собранья не бегают, а вы прилипли к попам, ровно пчелы к меду.

ОЛЬГА ИВАНОВНА (к Акулине). Видите, Акулина… (Останавливается.) Не знаю, как вас дальше величать: Акулина?..

ЯКОВЛЕВНА. Мефодьевна, ее по батюшке величают: Мефодьевна.

ОЛЬГА ИВАНОВНА. Подождите, Акулина Мефодьевна, вы что думаете, я-то не верила раньше? Тоже верила, тоже готова была на дыбы встать, если кто-нибудь, бывало, что-нибудь говорил про религию. Только жизнь-то нам показала, что там-то (показывает наверх)… там, кроме нашей фантазии, ничего нету. Это вас жизнь еще не учила, а вот поучит, и вы верить перестанете.

СЕРГЕЙ (с усмешкой). Ей за моим горбом сидеть не страшно, авось никто не укусит. (Акулине.) Давай второе!

АКУЛИНА. Чтой-то ты сегодня раскомандовался: давай да давай! Дай послушать, что барышня говорит.

СЕРГЕЙ. Слушай да делай.

АКУЛИНА (вспыльчиво). Я и без твоей указки все делаю.

Несет второе.

ОЛЬГА ИВАНОВНА (примирительно). Какая вы горячка! Вы все забываете, что у вас муж коммунист, а у коммунистов всегда время горит. Ему нужно пример подавать, а вы должны быть ему верной помощницей.

СЕРГЕЙ (с усмешкой). Как же, помощница! От такой помощницы караул закричишь! (Указывает на иконы.) Вот кому она скоропослушница. Завтра, небось, попа позовет, три молебна отслужит, да не как-нибудь, а с акафистами, честь по чести; иконы поднимает — плакали мои денежки.

АКУЛИНА (растерянно). А кого я обидела? Сама для себя служу, а не для вас.

КОСТЫЛЯНКИН. Хе-хе-хе! Пес с ней, богоноска! Хе-хе-хе! Живой на небо взлетишь, смотри, пророк Илья колесницу пришлет{103}.

АКУЛИНА (вспыльчиво). Замолчи, леший!

СЕРГЕЙ (к Ольге Ивановне). Вот так-то вот и поживи! Сам выступаю с антирелигиозным докладом, работаю в ячейке по антирелигиозной пропаганде, а у самого в доме иконы. Срамота!

ОЛЬГА ИВАНОВНА. Да неужели же вы, Сергей, не беседовали с нею?

СЕРГЕЙ (с горечью). Не беседовал?! Попробуйте-ка, поговорите с нею. Только, бывало, рот раскроешь, так куда там: «Про божественное, говорит, не цыкни. Это, говорит, дьявольское наваждение. А будешь говорить — уйду». Бился, бился, а потом замолчал.

ОЛЬГА ИВАНОВНА (живо). Я за вас примусь, Акулина Мефодьевна! Вот что, пойдемте сегодня в клуб, послушайте, что будут рассказывать товарищи, и у вас всякая охота пропадет ходить в церковь.

АКУЛИНА (с ужасом). В клуб?!

ЯКОВЛЕВНА (крестится). Спаси тебя, господи, и помилуй!

СЕРГЕЙ. Как же — пошла!

КОСТЫЛЯНКИН (ехидно). Вон, слышно, пес с ними, постановили иконы снять у тебя. Егора Борзухина встретил, к тебе собирается.

СЕРГЕЙ (насмешливо). А тебя что, в помощники пригласили?

КОСТЫЛЯНКИН. Хе-хе-хе! Я сам, своей охотой пришел.

ОЛЬГА ИВАНОВНА. Толковая вы женщина, Акулина Мефодьевна, а Сергея под укор подводите. Ну зачем вы иконы в доме держите?

АКУЛИНА. Да, держу!

ОЛЬГА ИВАНОВНА. Зачем?

АКУЛИНА. Затем держу, чтоб о душе помнить. Вы зачем свои портреты-то в клубе развесили?

ОЛЬГА ИВАНОВНА. Неужели вы не понимаете разницы, Акулина Мефодьевна, ведь мы же не верим в них, как в богов, это наши учителя, товарищи, а вы почитаете свои иконы, как богов.

СЕРГЕЙ (строго). Ребята где? В клубе?

АКУЛИНА (растерянно). Нет, дома.

СЕРГЕЙ. Я их посылал в клуб. (Зовет.) Сеня, Миша!

ДЕТИ входят.

Почему не в клубе?

ДЕТИ переглядываются.

СЕНЯ. Маманька не пустила.

СЕРГЕЙ (к Акулине). Это что за новости! Почему не пустила?

АКУЛИНА. Пускай со мной в церковь пойдут, хоть лоб перекрестят.

ОЛЬГА ИВАНОВНА. В церковь? Детей?! Сергей! (Берет его за руку.) Нет, вы до этого не должны допускать!

АКУЛИНА. А почему не в церковь?! Я мать! Разве я не могу своими детьми распоряжаться?!

СЕРГЕЙ. Нет, детьми распоряжаться я тебе не дам! Сама хоть лоб прошибай в церкви, а детей не пущу! Я буду в клубе, и они пусть будут со мной.

ОЛЬГА ИВАНОВНА (быстро, к детям). Ну, ребята, скажите, верите вы во всю эту чепуху?

Указывает на иконы.

МИША (уверенно). Нет, я в комсомолы перехожу, а потом пойду в партию.

ОЛЬГА ИВАНОВНА (весело). Вот это молодец!

СЕРГЕЙ (к Ольге Ивановне). Он у меня стоит на дороге.

ОЛЬГА ИВАНОВНА (возбужденно). Вот что значит ученье — свет! Смотрите: дети уж понимают, что это ерунда, а вы попов приглашаете, молебны служите и доскам молитесь.

ЯКОВЛЕВНА. Ай, ай, барышня, что вы говорите! Да рази можно так про мать говорить?! Небось, она их рожала, выхаживала, до ночи-ноченьские не спала с ними, а вы обучаете их против матери идти?

АКУЛИНА. В клуб не пущу. Пускай в церковь идут. (К Сергею.) Детей нечего совращать, чтоб они у вас там за чертями гонялись.

СЕРГЕЙ. Это не твое дело. (К детям.) Ну, шапки в охапки, и марш в клуб!

АКУЛИНА (детям). А что? Матери больше нету? А? Говорю, в церковь со мной пойдете!

ДЕТИ мнутся.

СЕРГЕЙ (сдерживаясь, к Акулине). Брось! Ты мне это дело не порть, а то плохо будет! (К детям.) Идите!

АКУЛИНА (грозно). Не сметь ходить!

ЯКОВЛЕВНА. Господи-батюшка! Вот грех-то!

СЕРГЕЙ (отстраняя ее). Не дури! В таком деле не уступлю. Собой распоряжайся, как знаешь, а над детьми не командуй!

Делает знак детям, ДЕТИ уходят.

АКУЛИНА. Так вот как ты для праздника заговорил! Воли у меня больше нету? Своими детьми не могу распоряжаться? На бесово игрище посылаешь, а в церковь со мной не пускаешь?

СЕРГЕЙ. Довольно! Поговорили — и ладно.

Отходит, взволнованный, к столу.

ОЛЬГА ИВАНОВНА (к Акулине). Не цените вы Сергея! Смотрите, как человек работает, а вы идете ему наперекор! Если б вы его любили, так вы бы любили его работу, а вам, видно, попы дороже Сергея.

АКУЛИНА (горячо). Вы чего попрекаете меня любо-вью-то? Небось, как что плохо, так Акулина. Сдохну, а его не выдам. Я при нем неотлучно, вроде как нянька, сидела. Да! В сердце-то у меня никто не был. А то, вишь, как упрекаете! Не люблю! А кто при этом деле был-то? Промеж мужа с женой путаться нечего.

ЯКОВЛЕВНА (ядовито). Оно конечно, как с чужой женщиной погуляешь, и своя баба не мила.

СЕРГЕЙ. Да! Вижу твою любовь-то! Это, как говорится: люблю, как душу, а трясу, как грушу. Напала на смирного человека и думаешь: обломаю! Нашла себе сивку-бурку и командуешь ею. Нет, матушка, откомандовалась! Выходит дело, что тебя жалел, себя губил, ну а теперь, значит, на поворот наехал! Будет! Не я по твоей, а ты по моей воле поживи!

АКУЛИНА. Так ты взаправду, Сергей, такие слова говоришь, меня укоряешь да нашу жизнь с тобой помоями поливаешь?!

СЕРГЕЙ. Не помоями поливаю, а в помойное ведро бросаю.

АКУЛИНА. Так ты, значит, меня на барышню променял?

СЕРГЕЙ. Тьфу! С дурой и говорить нечего.

ОЛЬГА ИВАНОВНА (морщась). Ах, какое мещанство!

АКУЛИНА (дрожа). Так, значит, надоела?!

СЕРГЕЙ (досадливо). Отвяжись! Была бабой, бабой и осталась.

АКУЛИНА. А то кто ж я?! Известно — баба! Сам знал, когда брал, меня никто не учил; небось, меня грамоте не обучал — детей рожала да на кухне сидела. Ты много обо мне думал-то?! Небось, с барышней ночи просиживал, а со мной что? Один разговор: давай обедать да ужинать, да что купить на базаре. Ты меня не попрекай! Много ль ты со мной разговаривал-то? Молчком придешь, молчком уйдешь! Да! А теперь на меня всю вину перекладываешь, да! Говори, зазноба у тебя появилась, да? Нечего тыкать в жену!

СЕРГЕЙ. Небось, учил, да слушать не хотела! Вон твоя учительша! (Указывает на Яковлевну.) Все с ней якшалась, все ее советов слушалась. Небось (указывает на Ольгу Ивановну), вон человек сам до всего добрался, училась на медные копейки, а ты за моей спиной сидела, как барыня!

Входят ЕГОР БОРЗУХИН и СИДОР ПУШКАРЕВ, здороваются.

АКУЛИНА (Яковлевне). Дрожмя дрожу, Яковлевна!

ЕГОР И СИДОР (вместе). Здорово, товарищи!

ЯКОВЛЕВНА. А ты не пужайся! Стой за веру православную!

СЕРГЕЙ. Здорово! Ну, что скажете?!

ЕГОР (усмехаясь). Не к тебе, а вот до твоей игуменьи есть дело.

СИДОР. Неладно, брат, у тебя. Передовой человек, в ячейке с докладами выступаешь, а икон снять не можешь.

СЕРГЕЙ. А что мне делать? Из дома гнать ее, что ли? Оттого и с докладами выступаю, дома не слушает, ну, думаю, хоть в клуб придет да послушает.

КОСТЫЛЯНКИН. Супротивная баба, пес с ней! Лихоманка ее раздери.

ЕГОР. А нам что, большой разговор заводить с ней? Ты только разреши, мы это дело быстро обделаем.

СИДОР. Слышно, попы к тебе ходят. Иконы сними, и попам ходить будет не к чему.

СЕРГЕЙ (к Акулине). Срам на весь завод! Честью просил — не послушалась.

ЕГОР (Акулине). Ну, вот что, баба! Черед дошел до тебя! Снимай-ка свои доски, а мы подсоблять будем.

АКУЛИНА (грозно). До икон не допущу!

ЕГОР. Ишь, целый иконостас развела! Моя баба сняла, а ты чего кочевряжишься? Добром не снимешь — силой снимем, а малого до позора доводить нечего.

Ставит табуретку.

АКУЛИНА. Поди прочь, окаянный!

ЕГОР (хватает ее за руки). Э, дюжа востра баба!

АКУЛИНА. Прочь от святого места! Умру, а до икон не допущу!

ЕГОР. Тьфу, черт! Путаться я с тобой буду!

Отходит.

СЕРГЕЙ (с усмешкой). То-то! Поди-ка справься, впору хоть бросай дом да уходи.

СИДОР. Как не справиться, справиться можно, а только с бабой связываться неохота.

АКУЛИНА (яростно). Куда пришли? В честной христианский дом! Я вам покажу иконы! (К Сергею.) Ну, чего стоишь, смотришь? Аль душа твоя радуется?

СЕРГЕЙ. Какую грызню затеяла! (К Егору.) Бросьте! Авось, все равно ее не переперечите.

КОСТЫЛЯНКИН. Давайте я подсоблю. Иконки, пес с ними, снять надо.

АКУЛИНА. Только подойди, леший! (К Егору, который хочет вскочить на табуретку.) А! Знали, что муж не заступится, напали на бабу! (Отпихивает его от икон.)

ЯКОВЛЕВНА (причитая). Напали, воронья проклятые, о… о… о!.. Да они тебя убьют! Мученический венец прими за веру православную! Ой, батюшки! Убьют!

ЕГОР. Молчи, сводня!

ОЛЬГА ИВАНОВНА. Вот ужас! Вот кошмар! До чего доводит невежество!

АКУЛИНА (подступая к Егору). Ну, чего стоите? Креста на вас нету! Отходи от икон! Ну?

ЯКОВЛЕВНА (причитая). Пострадай за веру православную! Ишь, нехристи! Хоть бы земля расступилась да их поглотила! Господь сподобил к мученическому лику приобщиться.

СЕРГЕЙ (к Егору). Пусти! Вишь, царство небесное хотят на нас заработать! (К Яковлевне.) Пошла прочь! И чтоб твоего духу здесь не было!

АКУЛИНА. Чего гонишь? Ко мне пришла, а не к тебе. Аль от жены отрекся?

СЕРГЕЙ. Отрекся?! Вишь, до какого скандала довела! Что же, сиди с попами! (Повышая голос.) Только вот перед всеми говорю. Жила как хотела, своя рука владыка, со мной не посчиталась, честь мою не поберегла, ну да и я с тобой тоже считаться не буду. (Указывает на иконы.) Не уберешь — не вернусь. Попов приведешь — почитай, что для тебя Сергей умер. В клубе проживу, а домой не вернусь!

АКУЛИНА (бледнея). Сергей! Так, значит, больше жить со мной не хочешь?

СЕРГЕЙ. Не с тобой (указывает на иконы), а вот с этими самыми досками! Сколько крови из-за них на земле было пролито да сколько народу голову морочили! Хочешь жить — живи, а только чтоб иконы вон и чтоб поповским духом у меня здесь не пахло!

ЕГОР. Вот это ладно!

СИДОР. Бабе волю дать — не унять!

ЯКОВЛЕВНА. Ой, держись, баба! Ой, держись! Времена пришли лютые!

АКУЛИНА (Сергею). А если я от икон не отрекуся?

СЕРГЕЙ (отворачивается, хочет идти). Тогда с дурой и разговаривать нечего.

КОСТЫЛЯНКИН сбоку подходит к иконам, хочет снять.

АКУЛИНА сшибает его с ног.

АКУЛИНА. Чтоб ты издох, окаянный!

ОЛЬГА ИВАНОВНА. Вы убили его?!

Бросается к КОСТЫЛЯНКИНУ.

СЕРГЕЙ. Аль рехнулась? Что, белены объелась, что ли?!

АКУЛИНА. Что зарычал? Небось, меня не пожалел, за меня не заступился, вишь, ногой меня отшвырнул, а его, лешего, жалеешь!

СЕРГЕЙ (к Егору и Сидору). Идемте!

АКУЛИНА (громко). Иконы снимешь, жить в поганом месте не буду.

СЕРГЕЙ. Твое дело! А только заранее говорю, угла не очистишь, поминай меня как звали.

СЕРГЕЙ, ОЛЬГА ИВАНОВНА, ЕГОР и СИДОР уходят.

КОСТЫЛЯНКИН (охая). Ох-ох-ох! Расшибла, проклятая!

Испуганно оглядывается, уходит.

АКУЛИНА (мечется по комнате). Матушка! Царица Небесная! Да что же мне теперь делать-то?

ЯКОВЛЕВНА. С отступниками и говорить нечего. Пойдем ко мне! Вишь, их царство, что хотят, то и делают.

АКУЛИНА. Да куда же я теперь пойду-то?! Ох! Да куда ж я теперь денуся?

ЯКОВЛЕВНА. Знамо, ко мне пойдешь! Вишь, это все девка орудует, по всему видать, твоего забрала в руки. А ты не поддавайся! Иконы-то ко мне перенесем, чтоб надругательства не было, да проучи свово малого-то. Посидишь у меня денька три, авось сам явится на поклон. Их, милка, учить надо.

АКУЛИНА (в слезах). Да как же я теперь жить-то буду? Ох, матушки, ох, тошно мне! Да как же я с иконами-то расстануся? Да как же мне жить-то без родительского благословения, без матушки царицы небесной? (Плачет.)

ЯКОВЛЕВНА (решительно). Иконы-то укрыть надо. Вишь, басурманы проклятые! Тоже и твой-то сбился с пути праведного! Пред праздником-то что заварил! Ни в жисть это твому не простится!

АКУЛИНА (мечется). Надругались над моей душенькой, ох! Где детушки? Где мои ненаглядные? Да кто ж надо мной сжалится? Ох, душно мне! Да что же мне теперь делать-то? Да где ж Сергей-то? Матушки! Да куда ж он ушел-то? Слышала, сказал: не вернется?

ЯКОВЛЕВНА. Знамо, на своем настоит! Вишь, одна шайка! Ну, баба, дремать нечего, принимайся за работу! До утрени чтоб иконы ко мне перетаскать, батюшку к себе позовем. Пускай-ка твой посидит всухомятку.

АКУЛИНА. Ох, грудь мою захватило! Ох, смерть моя пришла! Рука-то у меня не наляжет: как снимать иконы-то буду? Ох, Яковлевна, подожди! Замелося у меня точно метелицей в голове! Подожди, дай передохнуть!

ЯКОВЛЕВНА. Ждать некогда. Того гляди соколики явятся. Держи, баба, ухо востро! Промашки давать нечего!

АКУЛИНА. Ох, дыхнуть не могу! Ужатко! (Рвет воротник кофты.) Земля кружится под ногами.

ЯКОВЛЕВНА. Господи, благослови!

Подходит к иконам.

Занавес.

Действие второе

Картина первая

В завкоме. За столом СЕРГЕЙ. Рядом с ним ЕГОР, СИДОР. Кругом толкутся РАБОЧИЕ. Все расходятся после работы, толкотня, шум.

2-й РАБОЧИЙ. Товарищ Петров, разбери дело!

Крики. Товарищ Петров, товарищ Петров!

СЕРГЕЙ. Не гамите! Что надо, говорите поодиночке! 2-й РАБОЧИЙ. Насчет сдельщины поговорить. Шумели, шумели, а теперь, вишь, работы не хватает. Друг у дружки рвут, а это разве дело? Одни, вон, понабрались, справиться не могут, а мы без ничего остались. Кто смел, видно, тот два съел!

1-й РАБОЧИЙ. Да, понабрались! А что толку-то? Ты выпускай продукцию-то хорошую, а то браком завалили. На кой черт ваша работа, ежели товару хорошего нету?

2-й РАБОЧИЙ. Брак? А мы чем виноваты? Вон у меня, к примеру, станок никуда не годится, а при чем я тут? Я свое дело делаю, а получается брак.

1-й РАБОЧИЙ. То-то вот, станок никуда не годится! Где станок, а где и сам охулки на руки не положишь. Понятия нет, что дело общественное, государство, дескать, мое, а не чужое, ан нет! Все по-старому. Вам бы только сбыть с рук работу!

СЕРГЕЙ (вмешиваясь в разговор). Подождите, товарищи! Греха таить нечего. Машины у нас износились. Он прав. (Указывает на второго рабочего.) С плохим станком далеко не уедешь. Вот вся беда в том, капиталов у нас мало, приходится перебиваться, а машины менять надо.

3-й РАБОЧИЙ. Товарищ Петров! Почему жену сократили? Раз семейный, значит, работать не нужно? Их вон пять ртов, всех накормить надо!

Крики: «Товарищ Петров, товарищ Петров!»

ЕГОР. Горланить нечего! Не разорваться же ему на части.

1-я РАБОТНИЦА. Товарищ Петров, в политкружке сегодня занятия будут?

СЕРГЕЙ. Обратитесь к Брюхачевой, она ведет политграмоту.

4-й РАБОЧИЙ (протискиваясь к Сергею). Постанови, сделай милость, чтоб мое дело разобрали в завкоме. По судам таскаться неохота. Пострел с ней, сама того не стоит, сколько из-за нее хлопот будет.

СЕРГЕЙ. Какое дело?

4-й РАБОЧИЙ. Постанови, чтоб баба дома сидела. Справы с ней никакой нету. Дитенков бросила, хозяйство прахом пошло, а она, вишь, общественской работой занимается. Одних убытков не оберешься!

СЕРГЕЙ. А я что? Судья, что ли?

4-й РАБОЧИЙ. Пощуняй ее, чтоб дома сидела. Небось, тебя все слушаются. Житья никакого нету, хотел в разводку подать — детей жалко. От рук отбилась, никаких разговоров не слушает.

РАБОЧИЕ (вместе). Бабы доняли! Насчет семейного вопроса — дюжа скверно!

1-й РАБОЧИЙ. Что верно, ребята, то верно. Всю державу кверху тормашками перекувырнули, завтра хоть на всемирную революцию пойдем, а дома с одной бабой справиться не можем.

РАБОЧИЕ. Что правда, то правда!

1-й РАБОЧИЙ. Одно спасение — в пивнушку! Там дома — галда доняла, а пошел в пивную — одно удовольствие!

РАБОЧИЕ. Что верно, то верно!

1-й РАБОЧИЙ. Чебурахнешь по стаканчику, крышка!

2-й РАБОЧИЙ. А что дома-то? Заботы да хлопоты! Да разве это жизнь, в доме? Разговору никакого нету. Намаешься на фабрике, норовишь отдохнуть, а она галду поднимает. Плюнешь, выругаешься, да в пивную.

1-й РАБОЧИЙ. А что с бабой толковать-то? Не зря сказано: курица не птица, а баба не человек.

2-я РАБОТНИЦА (огрызаясь). Да, в пивную вас носит! Опились, все денежки там пропиваете? Да! Разговоров никаких нету! О чем же с вами толковать-то? Вам только надрызгаться, да и ладно. Вон он (указывает на 4-го рабочего) пришел жаловаться, что жена его общественскими делами занимается, разводки просит, а вы жалуетесь, что у вас дома разговоров никаких нету! Привыкли шляться по пивным, небось, в клуб не ходите, подавай вам там пиво, а на жену жалуетесь.

1-й РАБОЧИЙ. Бабьи разговоры хорошо знаем. Где черт не сладит, туда бабу пошлет.

СЕРГЕЙ (строго). Другая баба умней мужика. Тоже понапрасну говорить нечего.

2-я РАБОТНИЦА. Да вот, о новой жизни толкуем, а ну-ка, устрой с ними новую жизнь!

1-й РАБОЧИЙ. А отчего не устроить? Мы что? Мы всей душой, а только в семье одцохи никакой нету.

2-й РАБОЧИЙ. Мы что? Мы люди темные! А вон он (указывает на Сергея) — передовик! А дома-то, того, Акулина командует! Третьего дня сам видел, из церкви шла, с попом разговаривала. Говорить все можно.

РАБОЧИЕ. Верное слово!

2-й РАБОЧИЙ. То-то и дело! Видать человека! Во всем первый. Ячейка без него не дыхнет, для нас верный помощник, куда ни ткни — везде товарищ Петров, а дома вон, люди сказывают, лампадка горит, и весь дом по старинке! Так-то, товарищи! Ее, домашнюю жизнь, вожжами не скрутишь!

СЕРГЕЙ (сурово). Был грех; а только конец этому. Ломать ее, старую жизнь, не хотелось, а пришел час — и сломал!

РАБОЧИЕ. Сломал?

2-й РАБОЧИЙ. Неужто баба сдалась?!

ЕГОР. Акулина-то? Вот диво!

СЕРГЕЙ (глухо). Ушла!

РАБОЧИЕ. Ушла?! Ловко!

СИДОР. Добром аль неволей?

СЕРГЕЙ. А так, значит, постановил свою волю. Хочешь жить, живи по-новому, а не хочешь — вольная дорога! Держать не буду!

РАБОЧИЕ. Ловко!

2-й РАБОЧИЙ. Ну, это, брат, не того! Не такая баба! Ты ей свою волю, а она — свою. Акулина, брат, не уступит!

1-й РАБОЧИЙ. Самоуправная баба! Акулину-то мы все знаем!

2-й РАБОЧИЙ. Нет, не вернется!

СЕРГЕЙ. Не вернется — ее дело. Я ее не гнал, а уступать ей в таком деле тоже не уступлю.

РАБОЧИЕ (одобрительно). Знамо дело! Уступать бабе зазорно.

СЕРГЕЙ. В правом деле уступать не зазорно. Разве я ее корю? Чем моя баба плоха? Лучше бабы не найдешь! По семье обмирает, хозяйка, сами знаете, умная баба.

РАБОЧИЕ. Истинная правда!

СЕРГЕЙ (возвышая голос). А вот вы меня попрекаете — передовик, а с женой справиться не мог, дом по старине! Да! А что было делать-то? К чему придраться? За что гнать-то было? Рука не налегала. Что, глаз у меня не было? Сам видел, в одной паре едем, да кони мы разные. Я ее правлю влево, а она, значит, на дыбы да вправо. Что поделаешь? Баба с норовом; будь бы полегче, сговорились, а эта помрет, а от своего не отступит.

РАБОЧИЕ. Что верно, то верно!

СЕРГЕЙ (повышенным голосом). Вы что думаете, жену-то бросить легко?! Вы вон со своими грызетесь, а мы жили, сами знаете, лучше не надо. А что получается? Где она, новая жизнь-то? Старый уклон! Я вон зарок дал служить партии, вроде как присягу принял; да! А баба, значит, тянет назад. Тут-то кричим: новая жизнь, новая жизнь, а как домой пришли: гав, гав да за печку! Нет, братцы, так не годится!

РАБОЧИЕ. Что говорить. Слаб народ! Духу в нас мало.

СЕРГЕЙ. Нет, братцы, кругом-то все разломали. А как до себя дошло — тпру! Чужое, дескать, ломай, а своего не трогай? Да! Вот так-то и порешил, братцы, как ни трудно, а значит, обрезал постромки да скинул домашнюю упряжку! В старый свой хлев возвращаться не буду!

РАБОТНИЦА (громко). Молодец!

РАБОЧИЕ. Нам тебя не учить.

СЕРГЕЙ. Взялся за гуж, не говори, что не дюж. Крышка! Раз что сказал, то и сделаю.

1-й РАБОЧИЙ (почесывая в затылке). Ну и черт! И как жить — не придумаешь. Небось, жалко бабу-то?

СЕРГЕЙ. А то не жалко?! Я, вон, ночи не сплю, а все думаю. Чистку нам у себя дома нужно произвести. Раз освобождаться, то в первую очередь от домашнего сору нам надо освобождаться.

РАБОЧИЕ. Что верно, то верно.

2-й РАБОЧИЙ. Вот что, ребята, пора расходиться! С того дела — ахнем в пивную.

1-й РАБОЧИЙ. А слаб человек! Мы — что? По совести говорю, осопатились!

СЕРГЕЙ. Храбрости нету. А что, у человека силы нету? Силы сколько хочешь, а распоряжаться ею, скажи, не умеем.

2-й РАБОЧИЙ. Эх, дома — тоска! Не дом, а провальная яма!

Расходятся.

1-й РАБОЧИЙ. По уму далеко видишь, а вот у себя дома точно куриная слепота нападает.

РАБОТНИЦА (воодушевленно). Товарищ Петров! На вас вся наша надежда! У вас слово не расходится с делом. А это разве люди? Тараканы!

Машет рукой, уходит.

РАБОЧИЕ. Тараканы?! А какая наша жизнь? Что мы понимаем-то? Вот сюда придешь, потолкуешь, то и есть! А дома окромя забот — ничего!

Уходят.

СИДОР (к Сергею). Идешь, что ли?

СЕРГЕЙ (угрюмо). Нет, здесь останусь, заниматься буду.

СИДОР уходит. Остается один ЕГОР. Тишина. СЕРГЕЙ просматривает заявления.

Пауза.

СЕРГЕЙ (поднимая голову). А ты что нейдешь?

ЕГОР (раздумчиво). Идти, так идти вместе. А то чего один сидеть будешь?

СЕРГЕЙ. А куда идти-то? Дети, небось, убегли к матери, дома никого нету, а одному сидеть, сам знаешь, веселья-то мало.

ЕГОР (тихо). Как это ты давеча сказал, что Акулина ушла, так ровно кто кувалдой меня по голове пристукнул. Неужто из-за этих самых икон?

СЕРГЕЙ. А черт ее знает. Иконы-то все перетаскала к старухе, и с того самого вечера, как ушла, не вернулась.

ЕГОР. Что говоришь? Дивное дело! И весточки не подала?

СЕРГЕЙ (тихо). Не подала.

ЕГОР. Поди ж ты! Значит, дюжа обиделась.

СЕРГЕЙ. Нравная баба! Как козел упрется, не сопрешь.

ЕГОР. Замириться бы.

СЕРГЕЙ (волнуясь). А как замириться-то? Слышал, что сказала? «В поганом месте, говорит, жить не буду». Значит, опять веду эту канитель с попами? А ребята как? Она, вон, их с собой в церковь таскает. Мишка-то побольше, не слушается, а Сенюшка-то от ее юбки не отстает.

ЕГОР. А на мой взгляд — замириться. Черт с ней, пусть бы возилась с иконами, это мы прошлый раз, брат, погорячились.

СЕРГЕЙ (уклончиво). Что вышло, то вышло.

ЕГОР. А ежели не вернется?

СЕРГЕЙ (встает). Там видно будет.

ЕГОР. Аль мне сходить, поговорить с нею?

СЕРГЕЙ (раздраженно). О чем говорить-то? Что, дескать, я пред ней извиняюсь и прошу ее пожаловать во святой угол? Она тебе на шею сядет. Эта проклятая старуха у меня все пороги обила.

ЕГОР. Ну а что ж будешь делать-то?

СЕРГЕЙ (сурово). Подожду. А не вернется, попугаю разводкой. Авось посмирней будет.

ЕГОР (сочувственно). Попугать надо.

Показывается ОЛЬГА ИВАНОВНА.

ОЛЬГА ИВАНОВНА (беспокойно). А я тебя искала, искала, Сергей, домой сбегала, ну что? Опять не обедал?

ЕГОР. Ну а я, значит, до дому.

Уходит.

СЕРГЕЙ. Детей не видела?

ОЛЬГА ИВАНОВНА. Нет. Пойдем в столовку.

СЕРГЕЙ. Да есть не хочется!

Пауза.

ОЛЬГА ИВАНОВНА (озабоченно). Так нельзя, Сергей! Тоска тоскою, а у тебя работа, себя беречь надо.

СЕРГЕЙ. Эх! (Отвертывается.) Тут тебя спрашивали работницы, заниматься будешь?

ОЛЬГА ИВАНОВНА. Буду, конечно. (Пауза.) Сергей! Я с тобой поговорить хотела.

СЕРГЕЙ. Говори.

ОЛЬГА ИВАНОВНА (волнуясь). Ты вот не знаешь, и никто не знает, а я ведь замужняя.

СЕРГЕЙ (удивленно). Замужняя? А где муж-то?

ОЛЬГА ИВАНОВНА (принужденно улыбаясь). Вот не хуже твоей Акулины бросил да уехал. Скверно жили. Он — бывший солдат, фронтовик, ну, во время Гражданской войны сошлись, раненый был, выходила, ну, сначала-то ничего было, а потом придираться стал, что партийная, требовал, значит, чтоб я бросила партийную работу и поехала бы с ним в деревню. В деревне-то у него домишко, хозяйство — ну, его и тянуло к земле. Ему хозяйка была нужна, а я служила, ну, значит, так и разошлись. Крутой человек, собственник, трудно было жить с ним.

СЕРГЕЙ. А детей не было?

ОЛЬГА ИВАНОВНА. Не было. Последнее время он все ругал партию, потом сразу поднялся, уехал в деревню, а я взяла командировку и — сюда.

СЕРГЕЙ. Может, вернешься к нему?

ОЛЬГА ИВАНОВНА (горячо). Ни за что! Да разве это жизнь с ним? Стремлений никаких! Мещанство!

СЕРГЕЙ (с горечью). А я кто? Тоже мещанин! Какая моя жизнь-то была? Похвалиться нечем.

ОЛЬГА ИВАНОВНА. Нет, это неправда! Ты, правда, жил в мещанской обстановке, но мещанство тебя не касалось.

СЕРГЕЙ. Как не касалось? По самое горло залез в болото. Греха таить нечего. И не я один, все так-то.

ОЛЬГА ИВАНОВНА. А кто работал? Кто всем помогал? Куда ни глянешь — всюду Сергей. Один за всех всю работу делал.

СЕРГЕЙ (с усмешкой). Хорошо делал? А за плечами-то что стояло? Что я, сам-то не понимаю? Все мысли опутала. И сейчас никак от нее отвязаться не могу.

ОЛЬГА ИВАНОВНА. Хочешь, я тебе помогу? Вот ты за детей беспокоишься, скучно тебе одному, хочешь — я у тебя в доме поживу, с детьми позанимаюсь. Миша у тебя славный мальчик, все тебе веселее будет.

СЕРГЕЙ. А что люди скажут?

ОЛЬГА ИВАНОВНА. А чего нам бояться людей? Не плохое делаем. Другое дело, Акулина. Может быть, опять вместе жить будете?

СЕРГЕЙ (глухо). Не вернется.

ОЛЬГА ИВАНОВНА. А ты бы попробовал, сходил бы к ней.

СЕРГЕЙ. Подожду, там видно будет.

Входит КОСТЫЛЯНКИН.

СЕРГЕЙ (сердито). Что надо?

КОСТЫЛЯНКИН. Здорово! Вишь, какой сердитый стал! Чего же, пес с ней, с бабой не миришься?

СЕРГЕЙ. А тебе какое дело? Тебя не спросился?

КОСТЫЛЯНКИН. За ней, брат, лавочник увивается. Ты, тово, бабу-то не проморгай! Баба, пес с ней, хозяйка!

СЕРГЕЙ. Сплетни переносить нечего. Ишь, миротворец нашелся!

ОЛЬГА ИВАНОВНА (живо). Вы видели ее?

КОСТЫЛЯНКИН. Видел. Она у моей старухи живет. Каждый день, пес с ней, лавочник шляется.

ОЛЬГА ИВАНОВНА. Что ж, она думает вернуться к Сергею?

КОСТЫЛЯНКИН. Пес с ней, что она думает! Старуха сказывала (к Сергею), тебя, вишь, она дожидается.

СЕРГЕЙ. А чего дожидаться-то?! Небось, захотела бы, сама пришла, дорогу к дому авось не забыла.

КОСТЫЛЯНКИН. Ну, сама-то она, пес с ней, не пойдет. Не того ветра баба, чтоб кланяться.

СЕРГЕЙ (встает). Вот что, старик, уходи! (К Ольге Ивановне.) Пойдем! Больше сидеть не могу. Сходим в столовую.

ОЛЬГА ИВАНОВНА. Пойдем!

КОСТЫЛЯНКИН. Хе-хе-хе! Заартачился! Нос-то, брат, не задирай, еще поклониться придется!

СЕРГЕЙ. Ну? Уходи, поговорил и — ладно!

КОСТЫЛЯНКИН. Хе-хе-хе! Что, брат, того, забрало? Поди-ка лучше, поговори с нею.

СЕРГЕЙ. За мной вины нету. Бить челом ей не буду.

КОСТЫЛЯНКИН. Хе-хе-хе, не такие, брат, как ты, головы гнули. Без жены-то, того, не проживешь!

СЕРГЕЙ (уходя). Проживу. Для этого дела храбрости хватит!

Занавес.

Картина вторая

Вечер. Квартира Яковлевны, где приютилась Акулина. Небольшая комната с печкой, сундуки вместо кровати, в углу иконы, горит лампада. Около печки поставлен самовар. Бедно, но чисто. АКУЛИНА сидит на постели, подперев голову руками.

ЯКОВЛЕВНА сидит возле стола. Разговаривают.

ЯКОВЛЕВНА. Что ж, касатка, лампу зажигать надо, посумерничали и ладно.

АКУЛИНА (надрывным голосом). Уж посидим, Яковлевна, так! В темноте как будто сердце отходит. На свет божий глядеть тошно.

ЯКОВЛЕВНА. А ты себя не томи. Нет ничего хуже, как человек себя томить начнет. Ты думку гони от себя прочь. Живешь, и слава тебе господи!

АКУЛИНА. Ах, и заела тоска мою душу! Жизнь мне не в жизнь!

ЯКОВЛЕВНА. Какая тебе тоска, прости господи? Баба ты молодая, здоровая, кровь с молоком, смотри, что мужики про тебя говорят. Эдакая баба, говорят, да зря пропадает. Тебе о деле нужно думать, как свою жисть устроить, а она — тоска! Он-то, небось, по тебе не тоскует.

АКУЛИНА. И снится он мне, Яковлевна, каждую ночь! И будто живой стоит он, голубчик мой, предо мной! И будто приходит с работы, а глаза-то у самого будто плачут. «Накрой, говорит, Акулюшка, на стол, и давай будем обедать» — и таким истомным голосом говорит, как будто у него слезы в горле застряли. И так мне тошно становится, Яковлевна, так тошно, что взяла бы веревку да и удавилась! (Плачет.) И все я жду его, моего голубчика, вот, думаю, придет, вот спокается, да скажет: «Ну, Акуля, приходи ко мне жить. Пятнадцать лет жили вместе, давай, видно, и помирать вместе будем».

ЯКОВЛЕВНА. Так и жди! Как же — спокается! По-завчерась видела его с этой девкой на заводе: идут, ровно в обнимку, он таким козырем, ровно будто помолодел с нею.

АКУЛИНА (почти не слушая ее). А я его, моего голубчика, все вспоминаю. То будто привидится, как еще женихом с невестой были, глаза-то у него были ласковые, сам-то вальяжный, только, бывалчи, тихонечко ухмыляется, слов много не ронял, а какое скажет, западает в душу; то будто на заводе вместе гуляем, а он, бывалчи, скажет: «Вот дома-то за печкой, Акулюшка, я тебя не примечаю, а на народе погляжу — нет красивей моей бабы». (Сморкается.) Как жили-то, Яковлевна, как жили! Ласковый он, мой голубчик, тихоня, никого словом не обидит, и все, бывало, сидит да работает! Как голубки жили: все друг возле дружки! Всем на диву.

ЯКОВЛЕВНА. Что говорить? Хорошо жили, все завидовали! Не подвернись эта шлюшка, так бы и век свой свековали.

АКУЛИНА. Вот так-то ночку-ноченьскую все лежу да придумываю, да неужели это мы на веки вечные с Сергеем расстались-то?! И сосет сердце, и сосет, и гложет тоска, и гложет; хоронить не хоронила, а вроде как похоронила! Матушка, царица небесная, думаю, да дай ты мне одним глазком поглядеть на него, как он, мой голубчик, весел аль скучен, похудел, может, да кто за ним приглядит-то, кто накормит да за ним поухаживает.

ЯКОВЛЕВНА. Небось, на заводе обедает. Нашла о чем думать! Ты бы лучше вот в церковь сходила да с батюшкой поговорила: глядишь, все бы полегчало.

АКУЛИНА. Ох, Яковлевна, не молится. Надорвала мне сердце тоска! Плачу, плачу, все царицу небесную вспоминаю, а душеньке все не легче. И с батюшкой говорила, он все одно твердит: «Богохульник твой Сергей, над иконами надругатель, не простится ему ни на этом свете, ни в будущем. Благодари бога, что он отвел его от тебя, а только ему, обидчику, будет наказанье».

ЯКОВЛЕВНА (живо). И я тож говорю! Кощунник! И это тебе грех, что ты о нем плачешь.

АКУЛИНА. Ох, Яковлевна, простила я ему все! Позови он меня — соколом быстрым к нему бы полетела.

ЯКОВЛЕВНА. Вот то-то и плохо, что ты царицу небесную не почитаешь, тебе жребий пал за веру православную постоять да против супостатов сражаться, а ты, ничего не глядя, обиду забыла, готова к богохульнику лететь и о святых иконах не думать.

АКУЛИНА (плача). Ох, тяжко мне, Яковлевна, тоска мою душу заела! Нет мне ничего на свете милее Сергея. Ни одной ноченьки глаз не сомкнула, и душенька у меня раздвоилась. Не изменница я, не предательница; приди, позови Сергей — в поганую избу его не пойду и жить по-новому, без икон, не стану, а только если бы сюда пришел, приласкала бы его, моего голубчика, накормила, ночку бы с ним поспала, и тоска бы у меня от души отпала.

ЯКОВЛЕВНА. Непорядок у тебя в голове, баба! Так мысли бегут, как бисер рассыпаются, а толку никакого. Ты бы лучше о детях подумала. (Встает.) Будет сумерничать, вставай! Угольков в самовар подложу, чайку попьем — все будет веселее.

Зажигает лампу и подкладывает угли в самовар.

АКУЛИНА (тем же голосом). И царицу небесную мне жалко, и без икон, без церкви жить не могу, и без Сергея мне легче удавиться, чем при живом муже вдовою быть.

ЯКОВЛЕВНА. Слезай, будет реветь-то! Поревела — и ладно. Ты бы вот лучше внимание обратила на Кузьмича! Малый сохнет по тебе, и в лавочке у него забираем, душа человек, и каждое воскресенье в церковь ходит. Пристроилась бы к нему, жила бы так, умирать не надо.

Стук в дверь. АКУЛИНА спрыгивает с сундука.

ЯКОВЛЕВНА. Что? Ждешь все Сергея? Не придет — девка не пустит.

Отворяет дверь, входят ДЕТИ.

АКУЛИНА (бросаясь к ним). Детушки вы мои ненаглядные! Сенюшка, Мишенька! Да живы ли вы, мои деточки?!

СЕНЯ и МИША (вместе). Живы, здоровы.

АКУЛИНА (обнимая их поочередно). Садитесь, деточки, небось, есть хочется?

МИША. Страсть проголодались! С утра не евши!

АКУЛИНА начинает хлопотливо бегать по избе. Она вся оживилась и напоминает прежнюю энергичную Акулину.

ЯКОВЛЕВНА. Ну, как поживаете? Отец-то, слышно, не собирается к нам?

МИША (протяжно). Нет.

АКУЛИНА (все ставит на стол, кормит их. Волнуясь). Ну, как Сергей-то? В завкоме?

СЕНЯ. В завкоме.

АКУЛИНА. Да где же он обедает-то?

МИША. Кое-как пробавляется. В клуб ходит — насчет еды скучно.

АКУЛИНА. Господи! Да пришел бы ко мне, я б его накормила.

ЯКОВЛЕВНА. Дюжа богатая стала. Самой есть нечего.

АКУЛИНА. Ну, как отец-то… один?

ЯКОВЛЕВНА. Эта-то, завкомская, шляется к вам?

МИША. Каждый вечер сидит у нас.

АКУЛИНА (подскакивая). Сидит?!

СЕНЯ. До полночи. Как ни проснешься, они все сидят, разговаривают.

АКУЛИНА. Каждый вечер?

МИША. Ни одного дня не пропустила.

ЯКОВЛЕВНА (к Акулине). Что, говорила я тебе? А ты нюни распустила! Сергей да Сереженька.

АКУЛИНА. Господи, батюшка! (Вздрагивает.) Царица небесная!

ЯКОВЛЕВНА. Ну как? Не слышно, в дом-то к вам не собирается?

СЕНЯ. Все о новой жизни толкуют, как новую жизнь будут строить!

АКУЛИНА. Новую жизнь?

ЯКОВЛЕВНА. Знаем мы эту новую жизнь! Накобеляются — и ладно. (К Акулине.) Губы-то трепала зря — девку и в дом было пускать нечего.

МИША. Вчерась вечером всю квартиру осматривала, все указывала отцу, где что поставить нужно.

АКУЛИНА. Осматривала? Матушка, царица небесная!

ЯКОВЛЕВНА. Ну, а отец-то ничего не говорил насчет матери? Не говорил, чтоб домой-то вернулась?

МИША (решительно). Нет!

СЕНЯ. Завкомская-то говорила, чтоб к матери нас не пускать: «Им, говорит, необходимо коммунистическое воспитание».

АКУЛИНА (вспыхивая). Что?! К матери не пускать! Так и сказала?

МИША. Так и сказала. (Встает.) А мы все равно бегать будем.

СЕНЯ. Пусть ее брешет! (Тоже встает, ищет шапку.)

ЯКОВЛЕВНА. Ну и шлюха!

АКУЛИНА. Вы куда ж?

МИША. Домой побежим, а то отец заругается.

АКУЛИНА (крестит их, сквозь слезы). Деточки вы мои!

СЕНЯ. Завтра придем!

АКУЛИНА быстро роется в ящике, завертывает что-то в бумагу, дает СЕНЕ.

АКУЛИНА. Сенюшка! Ты отдай отцу, а то он, небось, не евши, а как к вечеру придет, ты ему подложи, не говори, что от матери, а то есть не станет, а скажи, что в булочной купили. На!

Сует ему в руки.

СЕНЯ. Хорошо!

АКУЛИНА. Сенюшка, Мишенька!

Плачет, обнимает их, ДЕТИ уходят.

ЯКОВЛЕВНА (подходит к самовару, дует). Ну, вот и самовар поспел! Накрывай на стол-то! Хоть бы Кузьмич заглянул. Не твоему чета, человек обходительный, и домишко есть, и рухлядишко. Будь я на твоем месте, так я бы нос утерла Сергею.

АКУЛИНА (отрывисто). Мне на мужиков и глядеть-то противно.

ЯКОВЛЕВНА (заваривая чай). Еще нужды не видела, оттого и противно. Хорошо, пока работенка есть, а тоже и с работой уходишься. Не такие годы, чтоб по людям мытариться.

Стук. АКУЛИНА нервно оборачивается.

АКУЛИНА. Ой, батюшки!

ЯКОВЛЕВНА. Так и пришел! Жди больше!

Подходит к двери, отпирает, входит КУЗЬМИЧ в куртке, в сапогах, франтоватый, с жизнерадостным, веселым лицом.

КУЗЬМИЧ (весело). Мое вам почтение! Чай изволите попивать? Гостя не прогоните?

Снимает фуражку, здоровается.

ЯКОВЛЕВНА (оживляясь). Хорошему человеку завсегда рады!

КУЗЬМИЧ. Акулине Мефодьевне конфеток прихватил: она у нас теперь вроде как вдовствующая царица.

ЯКОВЛЕВНА. Мы и так, Кузьмич, тебе много обязаны. Без зазрения совести у тебя в лавке забираем, а когда отдадим — неизвестно!

КУЗЬМИЧ. Можете и не отдавать совсем. От ваших денег, все равно что от трудов праведных, не наживешь палат каменных.

Все садятся за стол; Акулина с задумчивым, но мягким лицом; КУЗЬМИЧ с эффектом сначала раскрывает коробку конфект, кладет на стол, потом вскрывает коробку с печеньем, затем вынимает из кармана яблоки и под радостно-удивленные возгласы ЯКОВЛЕВНЫ выкладывает все на стол.

ЯКОВЛЕВНА (радостно). И… и… Да что ж это, батюшка! Целый магазин! Точно на именины!

КУЗЬМИЧ. Я к Акулине Мефодьевне всегда иду как на именины. (Всматривается в нее.) Никак опять плакали, Акулина Мефодьевна? Вот сестра милосердия! Вам бы только, Акулина Мефодьевна, ходить по покойникам! Дорогие бы вам деньги платили, ежели бы каждого покойничка так оплакивали! И охота вам дорогие слезки задаром проливать?

ЯКОВЛЕВНА. Дура, оттого и плачет. Я об ней думала как об умной бабе, а выходит, что у нее в голове ума мало.

КУЗЬМИЧ. Это вы все о муже убиваетесь? Поверьте моему слову, Акулина Мефодьевна, — раз он партийный человек, это не человек для жизни! Чувствий у них никаких, только одна дума: как партия? Я так полагаю, что у них вместо души известка образовалась.

АКУЛИНА. Мой Сергей не такой.

КУЗЬМИЧ (с увлечением). Не беспокойтесь, такой же, как все! Партия у них идет за все: и за жену, и за мать, и за семью. Мертвые люди! Вы к ним всей душой, а у них мозги шиворот-навыворот все выворочены. Плачьте не плачьте, хоть вдрызг лопните, жалости у них никакой нету.

ЯКОВЛЕВНА. Ну, право слово! Умного человека приятно послушать.

АКУЛИНА. Пятнадцать лет прожили вместе, какой был Сергей сердечный да ласковый!

КУЗЬМИЧ. Ну, значит, на линию не взошел. А вот как теперь от семьи отшился, помяните мое слово — никакого сочувствия не найдете. Считайте, что помер человек — и ладно.

АКУЛИНА (сквозь слезы). Мне похоронить Сергея — легче самой умереть.

КУЗЬМИЧ. Совершенно напрасно! Эх, Акулина Мефодьевна, и охота вам в такое глубокомыслие вдаваться! Жизнь наша сейчас — одна фантазия! Тут нужно петь тру-ля-ля (напевает), а вы вроде как схиму на себя приняли.

ЯКОВЛЕВНА. Что верно, то верно! О чем горевать?

Наливает всем чаю.

КУЗЬМИЧ. Возьмите, к примеру, меня: никогда не унываю. Сегодня явились ко мне наши велосипедисты: «Пожалуйте налог уплатить», у меня, простите за выражение, чуть брюки не спустились от испуга, а я галантно улыбаюсь и говорю: «Вы что ж это, беспризорной воблой гулять меня по тумбочкам посылаете? Я ведь не по своей, а по вашей воле красным купцом сделался». Смеются. Нам, говорят, вас теперь больше не нужно. Теперь новая политика: купцов вон, а чтоб одна кооперация была! Жизнь наша, Акулина Мефодьевна, не жизнь, а одно землетрясение.

ЯКОВЛЕВНА (наставительно). А фасон не теряй! Главное, чтоб не поддаваться.

КУЗЬМИЧ. Я и не поддаюсь. Главное, Яковлевна, мы, купцы, как комсомолки, нам терять нечего. Бывало, девица жеманится, торгуется: я, дескать, невинна, подороже стою, а нынешняя стоит руки в боки, глаза в потолоки, товару у ней никакого нет, торговать нечем, а только видимость одна, что девица. То же и мы.

Ни кола ни двора, зипун — весь пожиток!

Эй, живи, не тужи! Умрешь — не убыток!

АКУЛИНА улыбается.

Ну, наконец-то и вы, Акулина Мефодьевна, улыбнулись!

АКУЛИНА (со слабой улыбкой). Вы хоть мертвого рассмешите!

ЯКОВЛЕВНА (с удовольствием). Живой человек! Не то что ты, прости господи, колода!

АКУЛИНА. И я была весела. Горе заело!

КУЗЬМИЧ. Ну какое может быть горе, Акулина Мефодьевна, в наше время? Собственности никакой, значит, без заботы, что украдут или пропадет, делов никаких, значит, живи без ответственности; «червонец» выкурил, да и ладно! Чувствий никаких, потому — какие чувствия, когда каждая баба, простите за выражение, за одно лето десять штанов сменяет! Ну, скажите, пожалуйста, какое горе! Живем, как я полагаю, всей Западной Европе на удивленье! У нас теперь по улицам пройти — одно удовольствие: в живом виде увидишь, как Аполлон с Венерой гуляют.

ЯКОВЛЕВНА (крестится). Мать царица небесна! Кака-така Венера?

КУЗЬМИЧ. Примерно, я, Яковлевна, сниму с себя всякое одеяние, повешу ленточку «Долой стыд!»{104} и в чем мать родила айда на улицу! Вон вам и Аполлон! А с другой стороны, вот, например, Акулина Мефодьевна, вздумала бы наподобие нашей прародительницы Евы в раю погулять, повесила листочки возле пояса — и марш на улицу! Вот вам и Венера!

ЯКОВЛЕВНА (вместе с Акулиной). Вот стыд-то!!

КУЗЬМИЧ (весело). Какой стыд? Это один предрассудок, Акулина Мефодьевна! Это наши родители нас, дураков, обучали, что будто мужчина не то что женщина и что нужно на мужчину глядеть со стыдом. В пролетарском государстве что мужчина, что женщина — одно и то же. Никакой разницы нет, потому один класс!

АКУЛИНА. Ну, это вы зря болтаете.

КУЗЬМИЧ. Как, зря болтаю? Честное слово, по искреннему убеждению! Пролетарский класс — что мужчина, что женщина — одно и то же!

ЯКОВЛЕВНА. Это они, безбожники, охаяли женский пол! Прощенья им на том свете не будет.

АКУЛИНА. Нет, мой Сергей, бывало, на женщин глядеть стыдился.

КУЗЬМИЧ. Это он с вами такой красной девицей жил! Женщин не знал и к одной жене был привязан, а как начнет менять жен, всякий стыд потеряет.

Пауза. АКУЛИНА вздыхает. Пьют чай.

ЯКОВЛЕВНА (кашляет). Кх… кх… кх…

КУЗЬМИЧ. Аль поперхнулась, Яковлевна?

ЯКОВЛЕВНА. Кх… кх… кх… ох, грехи наши тяжкие!

Пауза.

КУЗЬМИЧ. Лихой бабой, Яковлевна, должно быть, вы были в молодости?

ЯКОВЛЕВНА. Да, дурой не была, золотое время даром не тратила!

КУЗЬМИЧ (догадливо). Это вы намек делаете? Уж не по моему ли адресу?

ЯКОВЛЕВНА. Не по твоему, я вот на эту дуру намекаю. (Указывает на Акулину.) Ну, чего убивается? Хоть бы, говорю, погуляла с кем-нибудь — все легче было.

КУЗЬМИЧ (весело). Это я поддерживаю со всем удовольствием! Это — что дело, то дело! На вашем месте, Акулина Мефодьевна, разве плакать надо? Ну нет! Будь я бабой — такие бы дела я разделал в отместку, загулял бы так, что вся слобода обо мне говорила! Да чтоб стерпеть такую обиду?! Ну нет! Да чтоб так убиваться, как вы убиваетесь! Сохрани бог! Гуляй, душа! Чтоб небо с овчинку показалось!

ЯКОВЛЕВНА (радостно). Вот так Кузьмич! Молодец!

АКУЛИНА. Я не гуляшшая! По рукам ходить не желаю. Одного мужа — жена.

ЯКОВЛЕВНА (передразнивает ее). Одного мужа жена! Да он-то не одной жены муж! На кой ляд он тебе нужен?!

КУЗЬМИЧ (подхватывая). Это верное слово! К чему вы соблюдать себя будете? Кто вас оценит? Чтоб эта похабная девка смеялась над вами?

АКУЛИНА. С чего мне гулять-то? С какой радости? Мне в монастырь идти, богу молиться, а они — гулять. С кем гулять-то?!

ЯКОВЛЕВНА (плюется). Тьфу! Ну и дура!

КУЗЬМИЧ. Я вам предлагал, Акулина Мефодьевна! Со всем удовольствием! Полное содержание! То есть будете жить без всякого огорчения! Я пред вами в откровенную. Насчет брака не могу предложить, во-первых, потому, сами знаете, я для жены вроде костыля — хворая, девать некуда; а второе, четверо ребятишек, это, значит, полное мозговое отравление: визг, драки и все прочие удовольствия. Человек я безобидный, сами знаете, скорей меня козявка укусит, чем я ее раздавлю. Словом, можете на меня положиться!

АКУЛИНА. Даром слов не тратьте: на такое дело я не пойду.

ЯКОВЛЕВНА (сердито). Ну, с дурой сговоришь разве?

КУЗЬМИЧ (весело). Вы для меня, Акулина Мефодьевна, вроде как ананас: запах чую, будто за тысячу верст несется, а в руки не дается. Терпение да труд, как говорится, все перетрут.

Стук. АКУЛИНА вскакивает.

ЯКОВЛЕВНА. Кого это черт несет?

Входит КОСТЫЛЯНКИН.

КОСТЫЛЯНКИН. Бабочки, здравствуйте! Пес с вами, зашел вас проведать, как поживаете?

ЯКОВЛЕВНА. Нечего было старому черту таскаться сюда.

АКУЛИНА (хмуро). Зачем пришел?

КУЗЬМИЧ (насмешливо). Тоже красную звезду налепил на себя! Ты сколько располагаешь жить на этой планете-то?

КОСТЫЛЯНКИН (поглаживая бороду). Годочков с десяток, пес с ними, поживу, а может, и больше!

КУЗЬМИЧ (свистит). Фью! Плакали наши иконки! Ну как, иконоборец, дровец-то из наших досок много заготовил?

КОСТЫЛЯНКИН. Да разве их, пес с ними, везде посшибаешь? По одной слободе походил, а скандалу не оберешься!

АКУЛИНА. Жалко, что тогда тебя, лешего, не убила! Чего ходишь по дворам? Только зря народ баламутишь!

КОСТЫЛЯНКИН (смотря на стол). Ишь яства-то, пес с ними, наготовили! (К Акулине.) Хе-хе-хе! Аль блудом занялась? Дело, пес с ним, прибыльное!

ЯКОВЛЕВНА. А тебе какое дело?

АКУЛИНА. Пошел прочь! Избу нашу не погань!

КОСТЫЛЯНКИН. Хе-хе! А муженек-то, тово… пес с ним, к девке примазался!

АКУЛИНА. Что пришел? Измываться? (Наступая на него.) Вон отсюда!

КУЗЬМИЧ. Охота вам гневаться, Акулина Мефодьевна, разве это человек? Гнида!

ЯКОВЛЕВНА. Пошел вон!

Стук.

АКУЛИНА (нервно). Сергей!

Хватается за стол.

КУЗЬМИЧ (сочувственно). Да вы не волнуйтесь, Акулина Мефодьевна!

Входит СЕРГЕЙ, осунувшийся, сильно изменившийся.

КОСТЫЛЯНКИН. Ну, теперь я присяду.

Садится к столу и берет печенье. ЯКОВЛЕВНА отодвигает от него коробки.

АКУЛИНА (бледнея). Сергей!

КУЗЬМИЧ (весело). Сергей Васильевич, добро пожаловать!

ЯКОВЛЕВНА (ядовито). Милости просим! Давно ждали! Вот-вот, думаем, и заглянет!

СЕРГЕЙ (коротко и сухо). Здорово! (К Костылянкину.) А ты чего тут пороги обиваешь?

КОСТЫЛЯНКИН. Да я ничего, я к своей бабе зашел, я сейчас, пес с ними, уйду.

Поворачивается и садится в угол.

АКУЛИНА (взволнованно, к Сергею). Что ж стоишь? Присядь! Авось не чужой человек, свой!

СЕРГЕЙ. Некогда, я по делу. (Искоса смотрит на Кузьмича.)

ЯКОВЛЕВНА. Что ж, брезгаешь нашим хлебом-со-лью?! Присядь, чайку налью.

СЕРГЕЙ. Не хочу, дома пил.

КУЗЬМИЧ. Ну как, Сергей Васильевич, у нас на международном фронте? Как будто наша держава поднимается?

СЕРГЕЙ. Ступайте в клуб и послушайте!

АКУЛИНА (просительно). Да ты сядь! Чего ты сто-ишь-то?

КУЗЬМИЧ. Конечно, вы как вожди земного шара обо всем судите в европейском масштабе, ну я человек маленький, для моей головы и наша слободка велика, а только слышно, что нашу Немчиновку огораживать будут и за вход на гулянье, значит, будут брать плату. Так как же так, Сергей Васильевич, было, значит, народное достояние, гуляли себе с утра до ночи без всякой помехи, а тут, поди-ка, плати тридцать копеек, да всякие заграждения: туда не ходи, там не плюй, тут не кури, на траве не лежи; а полежал, значит, сдерут полтинник, а полтинника нет — значит, заместо гулянья в отделенье; ну, скажите, пожалуйста, Сергей Васильевич, лето придет — куда рабочему люду деваться? Это, по-моему, чистое разоренье!

СЕРГЕЙ (сухо). Ну, положим, вы больше думаете о себе, чем о рабочем. А если с вас деньги возьмут, так это, во всяком случае, пойдет в пользу рабочим. (К Акулине.) У меня есть к тебе дело.

ЯКОВЛЕВНА (оживленно). Баба-то с тоски совсем извелась! Аль мириться вздумал?

КОСТЫЛЯНКИН (Яковлевне). Налей чаю!

ЯКОВЛЕВНА машет рукой.

Вишь, пес с ними, на мировую идут.

АКУЛИНА (волнуясь). Сергей! Аль взаправду мириться пришел?!

СЕРГЕЙ. Что ж, ждала, значит, на поклон к твоей милости явлюся? Смилуйся, дескать, грозная царица! Больно, значит, виноват пред тобой?!

АКУЛИНА (тихо). Ждала я тебя. Вот, думаю, придет, вот спокается да скажет: «Ну, иди, Акуля, домой, давай жить по-прежнему».

СЕРГЕЙ (с усмешкой). Спокается? Еще неизвестно, кому из нас надо каяться. (Смотрит на Кузьмича.) Время-то, я вижу, весело проводила.

АКУЛИНА. Зачем говорить-то так? Сам знаешь, думушкой-то лётом летела к тебе, оконушки все проглядела, боялась выйти-то, ровно как в клетке сидела, все ждала, вот, думаю, придет да домой позовет меня.

СЕРГЕЙ. Захотела бы — сама пришла, вишь, спеси набрала сколько, ждала, значит, чтоб с повинной явился? Не захотела жить в поганом месте, ушла, твоя воля была — не моя, а для меня, может, это поганое место лучше святого.

ЯКОВЛЕВНА. Освятить можно. Дашь соизволенье, батюшку позовем, святой водой окропим, лишь бы замирились!

АКУЛИНА (к Сергею). Да как же мне было не уйти-то? Аль забыл, что проделал? Да как же ты меня для святого праздника обидел? Лучше бы ты меня убил, чем иконами так распорядился! Для светлого дня не велел позвать батюшку; небось, забыл, что сказал: лучше, говоришь, в клубе ночую, чем домой в помойную яму явлюся. А как ушла-то, через детей не позвал, не подумал, что, может, здесь с голоду подохну.

СЕРГЕЙ. Зачем подыхать? Вишь, лавочка под боком (насмешливо указывает на Кузьмича) — забирай что хочешь, авось не откажет.

КУЗЬМИЧ. Зачем отказывать?! Для Акулины Мефодьевны не только лавочку, сам себя готов заложить, лишь бы только не отказала да пользовалась.

СЕРГЕЙ. Вишь, покровитель нашелся! Не мне чета! И насчет церкви большой почитатель, не то что я, богохульник, и насчет икон — первый радельщик. О чем горевать-то? Сокол, как говорится, с места — ворона на место! (Отрывисто.) Ну да ладно! Мне эта канитель надоела. Что было, то, видно, прошло, о том поминать нечего. Приходи-ка завтра в суд, раз на то дело пошло, давай мне разводную.

ВСЕ. В суд?

АКУЛИНА (потрясенная). Разводную?!

СЕРГЕЙ (твердо). Да, разводную!

КУЗЬМИЧ (потирая руки). Вот так дело! Значит, жениться задумали? Поздравляю, Сергей Васильевич! Ну, Акулина Мефодьевна, пробил наш час!

АКУЛИНА. Жениться?! (Дрожа.) Жениться?!

СЕРГЕЙ. Жениться не жениться, это мое дело. Там видно будет. (Вспыльчиво.) А что ж мне тебя караулить? Небось не подумала, как мне одному-то в четырех стенах сидеть, куда какое веселье! Ты вот тут с кавалерами прохлаждаешься, а у меня, небось, в доме никого нету — сиди один-одинешенек.

АКУЛИНА (дрожа). На ком жениться-то? На той девке?

СЕРГЕЙ (раздраженно). Хоть на козе женюсь, да тебя не спрошусь. Завтра приходи в суд, и чтоб вся эта волынка, наконец, кончилась.

АКУЛИНА (задыхаясь). Помру, в суд не пойду, разводкой не буду! Как хочешь, так и живи со своей девкой.

СЕРГЕЙ. Не придешь — без тебя обойдусь. Тебе будет хуже.

АКУЛИНА. Как хуже? Да что ж ты думаешь, ступа я деревянная, что ли? Да чтоб мне в суд идти да стерпеть такую обиду? (Наступает на него.) Ты что ж это делаешь-то? Законную жену бросаешь?

КУЗЬМИЧ. Что вы, Акулина Мефодьевна, а я-то на что?! Первый ваш защитник и покровитель!

СЕРГЕЙ. Завела кавалеров, живи с кавалерами! Скучать не будешь!

АКУЛИНА. А, так ты вот как? «Живи с кавалерами»! Мерзавец! Да что я с тобой-то жила, гуляла, что ли?!

СЕРГЕЙ (вспыльчиво). Молчи! (Схватывает ее за руку.) Ругаться не смей! Чтоб у меня больше такого разговору не было!

АКУЛИНА (вне себя). А теперь вот как дело обернулось! Жена опостылела, жену — вон, завел себе потаскушку и меня же попрекаешь?!

СЕРГЕЙ. Не бреши! Никого не заводил себе! Не выдумывай!

АКУЛИНА. А разводка зачем? Небось девка при тебе околачивается! (Яростно.) Сколько я из-за тебя, проклятого, слез пролила! Вон, Яковлевна свидетельница, душу свою сгноила, мириться хотела, а ты в разводку! Вон, спроси его (указывает на Кузьмича), предлагал идти в полюбовницы, да разве я пошла на это? Сколько ходит за мной, да все упрашивает да умаливает, а я честь твою мужнину берегла!

СЕРГЕЙ. Если ты из-за чести, то и беречь ее нечего было. Ты мою честь давно похоронила.

АКУЛИНА. Как похоронила?

СЕРГЕЙ. Да так! (Вызывающе.) Ты вон не слышала, что рабочие говорят?! Ну поди, послушай! О чести моей тебе говорить нечего.

АКУЛИНА. А! Так ты вот как! Честь твою похоронила?! (Задыхаясь.) Так вот на ж тебе! Была честной женщиной, блюла себя, ну а теперь кончено! (К Кузьмичу.) Кузьмич! Иди сюда! Ну, бери руку! Согласна, бери в полюбовницы!

КОСТЫЛЯНКИН. Ну и хороша баба! Пес с нею, не баба — кулич!

СЕРГЕЙ (сдерживаясь). Ты что? Не в уме?

АКУЛИНА. Нет, в уме! В трезвой памяти! Что ж? Ты загулял, а мне отчего не гулять? Будет! Жила по-честному, а теперь заживу по-собачьему! Так загуляю — будешь меня помнить!

СЕРГЕЙ (забываясь). Я тебя выучу уму-разуму! Гулять собралась?!

Схватывает ее за руку.

Ты у меня будешь гулять!! За тобой пришел, а ты вот как? Гулять!

АКУЛИНА (истерически). Ха-ха-ха! Что, думаешь, сломил? Как же! Справляй свою собачью свадьбу!

СЕРГЕЙ (приходя в себя, отрывисто). Прощай! (Грозно.) Да чтоб на глаза мне не попадалась больше!

Хлопает дверью, уходит.

ЯКОВЛЕВНА. Наконец-то в порядок пришла! Давно бы так, чем зря убиваться!

КУЗЬМИЧ (радостно). Ну и герой вы, Акулина Мефодьевна, можно сказать, навек осчастливили!

КОСТЫЛЯНКИН (встает). Хе-хе-хе! Пес с вами, гуляйте, ну а я ухожу!

ЯКОВЛЕВНА. Черт тебя носит!

АКУЛИНА. В пивную! Гулять так гулять! Ох, пропала моя головушка!

Всплескивает руками, рыдая, падает на сундук.

Занавес.

Действие третье

Прежняя квартира СЕРГЕЯ ПЕТРОВА. Все переставлено по-иному. На стенах портреты вождей революции. Раньше где стоял обеденный стол, теперь письменный стол; на нем книги, журналы, брошюры, газеты. Этажерка с книгами. На стене много плакатов с лозунгами. Переставлены постели, стулья, столы. В углу, около печки, валяются немытые кастрюли, сковородки, много мусору, корок, очисток. Опрокинута помойка с выкинутым из нее сором. На лавке примус.

Когда открывается занавес, в комнате пусто. Тишина. Сначала стук, потом через несколько минут открывается форточка. СЕНЯ протягивает руку, открывает окно, влезает, осматривается.

СЕНЯ. Ушла. Никого нету. (Шарит по столу.) Ничего не оставила, пигалица окаянная! (Подходит к печке.) Вон, навозу сколько! Небось при маменьке того не было. (Отшвыривает ногой сковородки.) Вечером придет, пристанет (передразнивает): «Сеня, помой посуду!..» Как же, стал мыть! Нашла дарового работника!

Натыкается на сумку ОЛЬГИ ИВАНОВНЫ, обшаривает ее, вынимает деньги. В это время открывается окно, влезает МИША.

МИША. Ты что тут делаешь?

СЕНЯ. Ничего!

Бросает сумку.

МИША. Покажи-ка руки. Что зажмал кулак-то? Я, брат, все вижу.

СЕНЯ. Ничего.

МИША. Дурака не ломай, показывай!

СЕНЯ. Деньги нашел.

Разжимает руку, показывает рублевку.

МИША. Клюква! Говори, слямзил?

СЕНЯ (огрызаясь). А что, по-честному, что ль, заработал? Вон, на полу валялись, нашел. Небось, обронила конопатая ведьма!

МИША (с иронией). Обронила?! А чего сумочку в руках держал? Меня, брат, не проведешь.

СЕНЯ. И проводить нечего. В животе свиристит, с утра не евши, тебе хорошо, а мне, небось, терпеть тошно.

МИША. Отец придет, поедим.

СЕНЯ. Я к маменьке пойду.

МИША. Тебе туда ходить нечего!

СЕНЯ. Небось сам ходишь!

МИША. Я большой. У меня свой смысл в голове, а ты ничего не понимаешь.

СЕНЯ. Хы! Большой?! На два года старше меня, а вырос в большого!

МИША. Ну, не разговаривай. Клади деньги обратно, а то придет, хватится, поднимет крик, что украли.

СЕНЯ. Черт с ней, все равно ко мне придирается.

МИША. Потому и придирается, что ты огрызаешься.

СЕНЯ. А ты чего подлизываться стал? Что она тебе, мать, что ли? Вишь, папанька маманьку обидел, ты не заступаешься, а тут форсу напустил: не смей ее деньги брать. Коли есть хочется, возьмешь, а подлизываться нечего.

МИША. Я не подлизываюсь.

СЕНЯ. Да, не подлизываешься, небось, она тебе книжки дает, тоже как со взрослым разговаривает, небось я не поддаюсь, сама со мной заговаривает, так я нос деру, а ты норовишь ей угодить, и к матери бегаешь, и тут под ее дудку пляшешь. Нет, я, брат, не таковский! Мне нипочем «Сеня да Сеня!». Меня книжками не укупишь. Под собачий хвост ей эти книжки!

МИША (с иронией). За полтинник продашься! Тебе только дай деньги — что ж, думаешь, не знаю, как к матери потихоньку бегаешь да деньги выклянчиваешь, да на ириски и колбасу просаживаешь. Вон, видишь, кражей стал заниматься.

СЕНЯ. Ну и пусть! Книжками, брат, сыт не будешь. Какая это жизнь! Ни поешь, ни попьешь — обо мне заботиться некому.

МИША. Ишь, панихиду запел! Пионер должен сам о себе заботиться, а хныкать нечего.

Щелкает ключ, входит СЕРГЕЙ, нагруженный свертками.

СЕРГЕЙ. Что вы тут делаете?

СЕНЯ (виновато). Да ничего!

МИША. Хорошими делами занимаемся.

СЕРГЕЙ. А что?

СЕНЯ (делает знаки Мише). Ничего, книжки читали.

СЕРГЕЙ (Мише). Ну, зажигай примус!

Кладет все на стол. СЕНЯ хватается за хлеб.

МИША (сердито). Не бери зря! А то пхну — будешь знать порядок!

СЕНЯ (жалобно). Чего пихаешься? Есть хочется.

МИША. Оголодал, что ли? Отходи!

Зажигает примус. СЕРГЕЙ вынимает мясо. СЕНЯ рвет хлеб, ест.

МИША его отпихивает.

СЕНЯ (ревет). Чего бьешься? Я тебе покажу!

МИША. Ну, заткни глотку! Порядка не знаешь — поди подсобляй.

СЕРГЕЙ. Ну, не ругайтесь!

СЕНЯ (ревет). Он меня обижает. (Грозя Мише.) Вот я отцу скажу, да, скажу! (К Сергею.) Он к матери бегает. Да! Я видел!

СЕРГЕЙ (к Мише). Ты что, ходишь туда?

МИША (смущенно). Раза два-три заходил. (Указывает на Сеню.) И он туда бегает.

СЕРГЕЙ. Он-то еще мал, а ты зачем ходишь?

МИША. С матерью повидаться.

СЕРГЕЙ. Ты знаешь, какими она делами занимается? Считай, что у тебя матери нет. Нечего тебе там делать!

МИША. Мать жалко.

СЕРГЕЙ. Что жалко? Что она, трудом занимается, бедствует, что ли? По пивным шляется. То в церковь таскалась и с попами канючила, а теперь вон по какой дороге пошла! Вам там нечего делать.

МИША. Она тебя сильно ругает, что ты ее обидел.

СЕРГЕЙ. Где я ее обидел? Сколько я из-за нее позора взял на свою душу, чуть было из партии из-за нее не вычистили, да разве я с ней мог так жить, как теперь живу? Мне нужна сознательная жизнь, а ты сам видел, как мы жили. Так свиньи в хлеву живут, как мы жили. Ели, пили и богу молились, вот и вся наша жизнь была.

МИША (нерешительно). Так-то так, а только сильно она убивается, все соседи ее жалеют.

СЕРГЕЙ (горячо). Ну что ж мне с ней теперь делать? Разве я гнал ее? Небось сам ходил к ней, скандал подняла: зачем ее попов обидел? Слушать ничего не хотела, а теперь я виноват?! Что ж мне, кланяться перед нею да попа звать, дом освящать? Небось если б к дому привычка была, то вернулась, а видно было мило, пока не простыло.

СЕНЯ. А ты бы с ней помирился.

СЕРГЕЙ. Мириться?!

Берет миску, полошет холодной водой, отрывисто. Поздно теперь мириться.

Поздно теперь мириться.

Ставит суп на примус.

МИША. А наше дело какое? Не ходить — жалко: все зовет да плачет, чтоб приходили, а придешь — ругается на тебя да на свою жизнь плачется. Не знаешь, на чью сторону перекинуться.

СЕНЯ (решительно). Мать жалче.

МИША. Ты молчи! Знаю, денег тебе сунет, а ты рассыпаешься. Купленная душа!

СЕРГЕЙ (тихо). А что ж, без матери вам жить плохо? (К Мише.) Вишь, она с тобой занимается, книжки читаете — при матери того не было.

СЕНЯ. Без матери хуже, небось при маменьке всего было вволю, а теперь целый день не евши!

МИША. Молчи! Нажрался — и ладно.

Входит ОЛЬГА ИВАНОВНА.

ОЛЬГА ИВАНОВНА. Ну, я только на минутку забежала. Опять надо идти в завком. (К Сергею.) Ну а ты уж готовишь обед?

СЕРГЕЙ. Да, у меня выпало свободное время, а часа через два надо идти на собрание. (К Мише, дает деньги.) Сбегай в лавку, купи сахару, чаю. Спешил — и забыл купить.

ДЕТИ уходят.

ОЛЬГА ИВАНОВНА. Посиди со мной, Сергей! Мне еще поговорить с тобой надо.

СЕРГЕЙ (садится). Чем я кормить-то тебя сегодня буду? Плохой я повар!

ОЛЬГА ИВАНОВНА. Разве это так важно, Сергей? Вот подожди, откроется у нас при заводе столовая, перейдем туда, и дома этой возни не будет.

СЕРГЕЙ. Бабы кричат, что у них на стряпню много времени уходит, а я вот теперь нарочно проверяю их работу. Ерунда! Одни только разговоры, что их домашняя работа заела. В час можно обед приготовить.

ОЛЬГА ИВАНОВНА. А я терпеть не могу кухни. Знаешь, если бы не ты, я на колбасе да на селедке сидела, а стряпать ни за что бы не стала. Вот это, по-моему, самый отвратительный труд!

СЕРГЕЙ. А я внимания не обращаю. Поставлю все и читаю. Важно только, чтобы время зря не пропадало.

ОЛЬГА ИВАНОВНА (тихо). А ты невеселый, Сергей. Совсем другой стал, чем раньше был, точно гложет тебя какая-то дума.

СЕРГЕЙ (отрывисто). Веселого мало. Э, да ничего, пройдет! Вот, посылают меня из ячейки в командировку, хочу поехать, а ты пока побудешь с детьми.

ОЛЬГА ИВАНОВНА (беспокойно). Поезжай! Сергей! Что я хотела сказать тебе? (Останавливается.)

СЕРГЕЙ. Говори.

ОЛЬГА ИВАНОВНА. Не надо бы детей пускать к Акулине. Посмотри, что она делает! Весь завод подняла дыбом. Пьянствует. Таскается по пивным с кавалерами. Какой пример детям?!

СЕРГЕЙ (отрывисто). Сам знаю. А как не пускать? Приказал вон им не ходить, а они потихоньку бегают.

ОЛЬГА ИВАНОВНА (горячо). Я буду с ними заниматься. Вон Мишу перетянула на свою сторону, он меня слушается, только Сеня кобенится.

СЕРГЕЙ. Они любят мать.

ОЛЬГА ИВАНОВНА. Тем хуже. Будут к матери бегать — она их сделает твоими врагами. Детей потеряешь.

СЕРГЕЙ (тихо). Я зарок дал детей коммунистами сделать. Детей никак не уступлю ей.

ОЛЬГА ИВАНОВНА. Ну вот, как же быть-то? Дети дороже всего. Наша смена, надо беречь их, а она их исковеркает.

СЕРГЕЙ (встает). Ну что тут сделаешь?! Что ей попричтилось?

ОЛЬГА ИВАНОВНА (тихо). Должно быть, она сильно тебя любит, Сергей!

СЕРГЕЙ (хмуро). И кой черт выдумал эту самую любовь-то? Это вот барам любить можно было, делать нечего, с жиру бесись да бабами занимайся, а нам на работу времени не хватает. Вон надо обо всем думать, того гляди, опять попадем в окружение, а тут любовь! Тьфу! (Плюется.) Скверно об этом даже подумать.

ОЛЬГА ИВАНОВНА. Ну нет, Сергей, отчего? А вот я к тебе привязалась — это тоже, значит, плохо?

СЕРГЕЙ. Привязалась, да на шее не виснешь. Этим делом нам некогда заниматься. (С ожесточением.) Я бы эту самую любовь насквозь уничтожил. Одно слово — дурман! Вон эту самую религию по боку съездили, раз опиум — вон ее! Ну и на любовь эту самую тоже нужно крышку поставить. Черт с ней, с этой самой любовью, кроме как в голове муть, нет от нее никакой пользы.

ОЛЬГА ИВАНОВНА (улыбаясь). Так, значит, Сергей, любовь тоже дурман?

СЕРГЕЙ (решительно). Дурман!

ОЛЬГА ИВАНОВНА. Какой ты стал, Сергей, строгий! Раньше я смотрела на тебя да все думала: какой он добрый, а теперь погляжу, как начнешь резать, так пощады никому нету.

СЕРГЕЙ. Я прежде всего сам себя режу.

Подходит к примусу, энергично.

Ну, поговорили и ладно! Авось не ребята, чтоб в коняшки играть, этой самой любовью заниматься. Бабья потеха!

ОЛЬГА ИВАНОВНА. Ты меня-то не режь, Сергей, честное слово! Я к тебе так привыкла, что ты мне дороже всех. Чем больше живу с тобой, тем больше жить хочется.

СЕРГЕЙ. Ты — другое дело, ты — товарищ! Вместе работаем, от тебя помощь, ты мне не мешаешь.

ОЛЬГА ИВАНОВНА. А Акулина мешает?

СЕРГЕЙ (раздраженно). Конечно, мешает. Иной раз, кажется, не вытерпел бы, пошел бы побил ее, лишь бы убралась с дороги и не мешала.

ОЛЬГА ИВАНОВНА (с удивлением). Побить ее? Сергей, и это ты говоришь? Женщину побить?

СЕРГЕЙ (с ожесточением). Побить!!! Рука бы не дрогнула! Живо бы дурь из нее выбил!

ОЛЬГА ИВАНОВНА. Ты просто болен, Сергей! Подумай, что ты говоришь?

СЕРГЕЙ (отрывисто). Знаю, что говорю!

ОЛЬГА ИВАНОВНА. Так вот до чего дело дошло!

СЕРГЕЙ (меняя тон). Письма от мужа не получала?

ОЛЬГА ИВАНОВНА (тихо). Нет! Да он едва ли напишет.

СЕРГЕЙ. Это дело оформить надо. Раз в доме живешь — порядок нужен.

ОЛЬГА ИВАНОВНА (тихо). Ты что же, хочешь вконец все разрубить?!

СЕРГЕЙ. Вконец!

ОЛЬГА ИВАНОВНА. А если вернется?

СЕРГЕЙ. Не вернется. А если и вернется, не приму.

ОЛЬГА ИВАНОВНА. Ты еще сам себя не знаешь. Видишь, ты о ней все думаешь. Нет, Сергей, спешить некуда.

СЕРГЕЙ. Ну, если не хочешь, как хочешь.

ОЛЬГА ИВАНОВНА (быстро подходит к нему). Что ты, Сергей?! Да я готова… да разве ты не знаешь? (Берет его за руку.) Да я, Сергей… да я за твою ласку все отдам!

СЕРГЕЙ (быстро). Ну и ладно! Сговорились, значит, и откладывать нечего!

ОЛЬГА ИВАНОВНА (в волненьи). Ох, Сергей! Болит у меня душа за тебя; с мужем расставалась, не болела, а за тебя вот сейчас болит. Ох, боюсь, плохо кончится!

СЕРГЕЙ. Что плохо?

ОЛЬГА ИВАНОВНА. Ни за что она тебя не уступит. Смертным боем будет за тебя биться, а не уступит.

СЕРГЕЙ (с усмешкой). Пусть бьется. Я, авось, не овечка, а она не волк, не зарежет.

ОЛЬГА ИВАНОВНА. Ох, да еще как зарежет, Сергей!

СЕРГЕЙ (раздраженно). Чтоб разговору о ней больше не было!

Стук. Входит ЕГОР.

ЕГОР. Здорово!

СЕРГЕЙ. Здорово!

ОЛЬГА ИВАНОВНА взволнованно идет к столу, ищет бумагу.

ЕГОР. Что? Стряпаешь?

СЕРГЕЙ. Да. (К Ольге Ивановне.) Ты что? Уходишь? Скоро вернешься? Через полчаса все будет готово.

ОЛЬГА ИВАНОВНА. Я только в завком, я скоро, Сергей, вернусь…

Возбужденная, уходит. Пауза. ЕГОР смотрит на СЕРГЕЯ, замечает его волнение.

ЕГОР. Ты точно не в себе.

СЕРГЕЙ (коротко). Уморился.

ЕГОР. Это точно, так. А вечером иди на собрание.

Пауза.

СЕРГЕЙ. Ты зачем пришел-то? Вечером все равно свидимся.

ЕГОР. Да что, брат, дома нелады, и дома не сидится. Одна грызня надоела.

СЕРГЕЙ. Да кто грызется-то?

ЕГОР. Жена загрызла. Будто о доме мало забочусь, шалды-балды, говорит, бью. А ты видишь, какие у меня шалды-балды, дыхнуть некогда.

СЕРГЕЙ. Беспартийная?

ЕГОР. Беспартийная. (Пауза.) Ну а ты как со своей-то живешь?

СЕРГЕЙ. Живу хорошо. Сам видишь, человек с головой.

ЕГОР (убежденно). Что говорить! Женщина башковитая. У нас ее все слушаются. Мигом все разберет, сладит. Жаловаться нечего. (Пауза — потом тихо.) Про жену-то слыхал?

СЕРГЕЙ. Про кого?!

ЕГОР. Про Акулину-то? Шибко загуляла!

СЕРГЕЙ (раздражаясь). Ну и черт с ней! Пусть себе гуляет!

ЕГОР. Не говори! Скандал большой! На всех перекрестках тебя чистит.

СЕРГЕЙ. Ну и пусть чистит!

Берет сковороду и очищает ее ножом.

ЕГОР. Соблазну от нее много: наша братия тоже к ней бегает.

СЕРГЕЙ (с раздражением). Ну и черт с ними! Пусть бегают!

ЕГОР. Не говори! Ей до коммунистов, видно, большая охота. Все норовит кого-нибудь к себе переманить. Смотри, наш директор ее обхаживает, говорят, в прислуги к себе приглашает. Ты ее не видал?

СЕРГЕЙ. Не видал. Мне и говорить-то о ней неохота.

ЕГОР. Ты погляди! В шелковых платьях ходит, не узнаешь. Была баба как баба, а теперь… точно дьявол на нее накатил.

СЕРГЕЙ. Ты что заладил про нее? Аль тоже к ней бегаешь?

ЕГОР (смущенно). Я что? У меня своя баба.

СЕРГЕЙ. Озорничать-то все ловкачи. Не гуляла бы баба, кабы охотников не было.

ЕГОР. Я что же? Я ничего. А потому говорю, что все бабу жалеют, домаха была, а теперь сбилась с толку.

СЕРГЕЙ. А кто виноват?

ЕГОР. Разбери, кто виноват. А только вышло, брат, скверное дело!

СЕРГЕЙ. Сам знаешь, ходил к ней, хотел попугать, ан вон что вышло.

ЕГОР. Вот тебе, брат, и попугал! Вишь — из искры пожар загорелся.

Входят КОСТЫЛЯНКИН, за ним МИША и СЕНЯ.

СЕРГЕЙ (к детям). Что пропали? (К Костылянкину.) Ну, чего шляешься? И без тебя докука, аль своего угла нету?

КОСТЫЛЯНКИН. Знамо, нету! Где он, пес с ним, угол-то? Одному, брат, того, дома скушно.

СЕРГЕЙ. Надоел! Пошел бы к своей старухе и сидел бы с нею.

КОСТЫЛЯНКИН. Да ты, тово, пес с ней, не шуми, посижу и уйду.

СЕРГЕЙ (ребятам). Садитесь, ешьте!

Наливает им суп. Дети садятся, едят. Сергей стряпает яичницу.

КОСТЫЛЯНКИН. Слыхал, брат?

СЕРГЕЙ (раздраженно). Ничего не слыхал.

КОСТЫЛЯНКИН. Ну, пошла, брат, твоя баба гулять! Пес с ней, всех перемутила.

СЕРГЕЙ. Держи язык за зубами. (Указывает на детей.) Не столько она гуляет, сколько вы о ней шум поднимаете.

КОСТЫЛЯНКИН (смотря на Сергея). Что, брат, аль не в духах?

ЕГОР. Оно, как я вижу, покойней об одной жене быть, а как завел чехарду в доме — говори, пропал человек!

СЕРГЕЙ (детям). Ешьте скорее да в клуб. Дома сидеть нечего.

СЕНЯ. Мы еще забежим на площадку, в футбол поиграем.

СЕРГЕЙ. Ключ с собой возьмите, а по окнам нечего прыгать. К десяти чтоб дома были.

Стук. Входит АКУЛИНА, сильно изменившаяся. Она щегольски одета, похорошела, но сильно похудела и не похожа на прежнюю, здоровую бабу. На голове кружевной шарф. Она улыбается, и голос у нее измененный, мягкий, певучий, вкрадчивый.

АКУЛИНА (вкрадчиво). Здравствуйте!

Быстро оглядывается, подходит к детям.

Детушки, здравствуйте! (Обнимает детей.) Сенюшка! Мишечка!

СЕРГЕЙ меняется в лице, отходит к окну, как бы не замечает ее.

ЕГОР (смущенно). Акулина!

СЕРГЕЙ (нервно, к детям). Ну? Поели? Уходите!

АКУЛИНА (певуче). Дай мне на деточек наглядеться!

Ласкает их, потом быстро вынимает из кармана конфекты, дает СЕНЕ.

МИША стыдливо отказывается.

КОСТЫЛЯНКИН (потирая руки). Хе-хе-хе! Бабочка, ишь, пес с ней, разрядилась! Занятное дело!

ДЕТИ выходят из-за стола.

АКУЛИНА. Да вы ко мне, детушки, приходите! Вишь, как поздно обедаете, а вы как из школы идете, ко мне забежите, покормлю вас, сладеньким угощу.

Целует их.

СЕРГЕЙ (к детям). Ну? Уходите!

ДЕТИ уходят. К АКУЛИНЕ, сдерживаясь.

Что надо?!

КОСТЫЛЯНКИН (потирая руки). Хе-хе-хе! Ишь, красоту завела, пес с ней, на городской манер, приглядница какая!

СЕРГЕЙ. Ну?! С каким делом пришла?

АКУЛИНА (нараспев). Неприветливо чтой-то ты меня встречаешь, Сергей Васильевич! Давай поздоровкаемся! (Подходит к нему.) Авось не первый раз на улице встретились — пятнадцать лет знакомы друг с дружкой, чай погневался — и довольно!

СЕРГЕЙ. Мне гневаться нечего. Каким был, таким и остался.

АКУЛИНА (быстро, хозяйским оком все осматривая). Ну как, Сергей Васильевич, поживаешь? Вишь, как квартира по-модному убрана! Чай, молодая жена угождает? Ухаживает, поит, кормит?

Останавливает взгляд на примусе.

Аль, может, ласками да разговорами сыты?

СЕРГЕЙ. Ну, об этом разговаривать нечего! Не твое дело!

АКУЛИНА. Ох, уморилась, до тебя идучи. Что ж, Сергей Васильевич, может, на новоселье чайком угостишь? Дозволишь сесть-то?

ЕГОР дает ей стул, садится.

СЕРГЕЙ. Больно-то не рассаживайся! Пришла по делу, говори, что надо?

АКУЛИНА (певуче). Скажу, скажу, Сергей Васильевич! Чего торопиться-то? Дай мне посмотреть, дуре, как ты новую жизнь-то устроил, вишь, икон нету, все по программе, место к месту прилажено, небось, теперь твоя душенька довольна?

СЕРГЕЙ. Тебе до моей душеньки дела нету.

Опускает глаза под ее взглядом.

АКУЛИНА (к Егору, играя глазами). Уж какие теперь мужья грозные пошли! Не потрафишь! Вы-то, Егор Семеныч, по первой жене аль по второй?!

ЕГОР (смущенно). По первой.

КОСТЫЛЯНКИН (поглаживая бороду). Хе-хе-хе! Что, бабочка, с иконок, пес с ними, пошла по дорожке! Видно родительское благословение, хе-хе-хе, пошло на пользу.

АКУЛИНА (прежним, старым голосом). Замолчи, леший!

СЕРГЕЙ. Мне некогда. Ухожу на завод. (Смотрит на фуражку.)

АКУЛИНА (меняя тон, певуче). Ты бы, Сергей Васильевич, зашел ко мне в гости, проведал жену-то, копеечкой от тебя не попользовалась, а живу в хоромах заместо барыни, вечерок бы побыл со мной, не поскучал бы…

КОСТЫЛЯНКИН. Хе-хе-хе, бабочка зазывает!

СЕРГЕЙ (с усмешкой). Гульбой занялась, что же? Доходное дело!

АКУЛИНА (вкрадчиво). Гульба гульбе рознь; иные гуляют с радости, а я, как тебе известно, с радости не гуляла.

СЕРГЕЙ. Ежели бы охоты гулять не было, и теперь бы не загуляла.

АКУЛИНА. Аль, Сергей Васильевич, опорочить меня хочешь? Ну, по всему видно, умным человеком стал, ха-ха-ха!

Хохочет искусственным, напряженным смехом.

Ха-ха-ха! Да где ж это, мой голубчик, охота-то была, когда денно и нощно при детях сидела? Ха-ха-ха! Глаза-то у тебя, Сергей Васильевич, слава богу, спереди были, а не на затылке посажены!

КОСТЫЛЯНКИН. Хе-хе-хе!

АКУЛИНА (грозно к нему). Уходи, старый черт!

КОСТЫЛЯНКИН встает, обращаясь к ЕГОРУ.

КОСТЫЛЯНКИН. Ну, кавалер, уходи! На досуге как-нибудь встретимся.

Оба уходят.

СЕРГЕЙ (нервно). Мне тоже с тобой разговаривать некогда. И нечего было приходить сюда. Разговоры наши с тобой кончены.

АКУЛИНА. Нет, Сергей Васильевич, не кончены! Чего спешить-то? Сядь, видишь, никого нету, честь по чести с тобой потолкуем.

Берет его за руку.

СЕРГЕЙ. Пусти! Хочешь говорить — говори, а руки брось! Привыкла с кавалерами баловаться!

АКУЛИНА (опять дотрагиваясь до его руки). Сереженька!

СЕРГЕЙ (отдергивая руку, раздраженно). Пошла к черту!

АКУЛИНА. Ха-ха-ха! Я и так, Сергей Васильевич, с твоей легкой руки с чертом связалась! На самых рогах у него сижу, ха-ха-ха-ха!

Хохочет искусственным, звонко-переливчатым смехом.

Где ж мне теперь быть, как не у черта?

СЕРГЕЙ (вспыльчиво). Замолчи! Хочешь говорить — говори дело, а не хочешь — уходи!

АКУЛИНА (тихо). Скучаю по тебе, Сергей Васильевич, больно скучаю! Голову мне приклонить некуда, времечко свое не знаю, куда девать; сердце-то истомилось, все к тебе просится, вот так и стучит, окаянное, и день и ночь: «Сереженька, а, Сереженька!» — все аукается с тобой да перекликивается, песню свою заводит, а Сереженька-то и не откликается! Забыл меня, Сереженька, а? (Наклоняется к нему.) Забыл? Что ж молчишь, Сереженька?

СЕРГЕЙ (тихо). Говорить мне нечего.

АКУЛИНА берет его за руку.

АКУЛИНА (певуче). Аль запрет на свое сердце наложил? Молчи, дескать, проклятое, а? А ему, сердцу-то, не запретишь, вольное оно, норовит все по-своему, а сердцу-то никак не прикажешь.

СЕРГЕЙ (глухо). Приказал!

АКУЛИНА. Приказал? Сереженька, аль разлюбил?

СЕРГЕЙ (стараясь владеть собой). Дурману мне не наводи!

Отодвигается от нее.

АКУЛИНА (тихо). Да ты не бойся! Чего бояться-то? Авось свои люди, не чужие. Сереженька!

Наклоняется к нему. СЕРГЕЙ вскакивает.

СЕРГЕЙ (глухо). Отходи! Видишь, невмоготу человеку!

Трет голову.

Тьфу! Всю голову замутила!

АКУЛИНА (встает). А может, назад вернешься? А? Сереженька! Может, к старой жизни воротишься?

Пауза.

СЕРГЕЙ (отходит к окну, глухо). Нет! Возврату мне нету!

АКУЛИНА. Нет?

Закрывает лицо руками. Тишина. Чуть слышно.

Нет?!

СЕРГЕЙ (от окна). Нет!

АКУЛИНА (ломая руки). Сереженька, а как же с детьми-то быть? Деточки мои ненаглядные! Как они жить будут?

СЕРГЕЙ. Вот так и проживут. Где я, там и они.

АКУЛИНА. Да как же без матери? Без своей кровушки, да как же без матерней ласки?

СЕРГЕЙ (глухо). Они выросли, о них что толковать! Пойдут в партию.

АКУЛИНА (подходит к нему). Отдай мне детушек, дай мне для деток пожить, жизнь свою горемычную скрасить!

СЕРГЕЙ (раздражаясь). Куда я отдам? Кому? Чтоб они видели, как мать гуляет? (Резко.) Живи честно, другое дело, а раз загуляла, детей не пущу!

АКУЛИНА. Не пустишь? А?

СЕРГЕЙ. Не пущу!

АКУЛИНА. Что ж? Значит, к гулящей матери не пускаешь?

СЕРГЕЙ. Замолчи!

АКУЛИНА (хохочет истерически, напряженно). Ха-ха-ха! Так вот как, Сергей Васильевич, в праведники записался? А? Может, в церковь пойдешь? Ха-ха-ха! Вот так угодник сыскался! Ха-ха-ха! (Меняя тон.) Что думаешь, у самого рожа-то чистая?

СЕРГЕЙ. До моей рожи тебе нет дела, а детей не пущу!

АКУЛИНА (подступая к нему, грозно). А по чьей вине я загуляла? Да, гуляю и буду гулять — потому ты, подлец, меня бросил! Да, бросил! А теперь камни в меня швыряешь, детей не пускаешь? Дескать, гулящая стала! Давно ли в угодники-то записался да о чужих грехах заботиться начал? Да! Меня на улицу вышвырнул, а сам честь по чести женой обзавелся, новую жизнь устроил? А где ж она, правда-то? Где ж правда-то?

СЕРГЕЙ (возмущенно). Какая жена-то? Мелешь, чего не знаешь.

АКУЛИНА. Правду-то забыл? А небось, сам чему учил? Живи, говорит, по правде.

СЕРГЕЙ (едва сдерживаясь). Раз не понимаешь, уходи! А не уйдешь, сам уйду!

Хватает фуражку, дрожа.

Тьфу! Голова кружится! (Вспыльчиво.) Уйдешь, что ли?

АКУЛИНА (меняя тон, улыбаясь нежно и ласково). Обожди, Сереженька, обожди! Сейчас уйду! Сказать-то тебе нужно два слова!

СЕРГЕЙ (отрывисто). Ну, говори!

АКУЛИНА. Ну, подойди! Чего бегаешь? Не трону! Что думаешь — гулящая хуже стала? Ха-ха-ха.

СЕРГЕЙ. Будешь ты меня изводить!

Бросается к двери, АКУЛИНА хватает его за руку, быстро обнимает его.

АКУЛИНА. Сереженька!

СЕРГЕЙ. пусти!

Отпихивает ее от себя.

АКУЛИНА (держит его). Что? Истомился весь? А? (Певуче.) Дай я тебя приласкаю, Сереженька! Сокол ты мой ясный!

СЕРГЕЙ (борется с ней, ожесточенно). Побью!

АКУЛИНА (вкрадчиво). Ну, что же не бьешь? А? Сереженька, что не бьешь? Что? Забыл свою Акулю? Забыл, как раньше-то ласкал меня, миловал, рученьки, ноженьки целовал мне, забыл, а? (Тихо.) Что ж? Коль не бьешь меня, так поцелуй! Ну, Сереженька, поцелуй!

Наклоняется к нему, хочет поцеловать его.

СЕРГЕЙ (бешено). Пусти, дьявол!

Вырывает свои руки, бросается к двери.

АКУЛИНА. Ха-ха-ха! Дьяволом стала! Ха-ха-ха.

Исчезает. СЕРГЕЙ один, опускается на стул, потом, качаясь, идет к окну.

СЕРГЕЙ. Все мысли перепутала! Вот умаяла баба, всю душу насквозь выворотила, альни мурашки по телу запрыгали. (Садится, опускает голову.) Точно веретено в голове жужжит и жужжит! Пристала, как банный лист… «Сереженька да Сереженька!..» Фу, черт! (Вздрагивает.) Ровно стал бабой! В голове туман, и глаза застилает!

Долгая пауза. Старается справиться с собой. Молчит, потом тихо.

Где Ольга-то пропала? Хоть бы скорей шла, мочи нет сидеть одному. Теперь, как придет, нипочем не пущу в дом, заладила свое «Сереженька да Сереженька», да еще целовать захотела. (Встает.) Ровно муть какая напала, и в ногах слабость.

Отходит к столу и берется за книжки, тихо.

Совладать с собой надо. Ясное дело, что трудно, а совладать надо, слюней распускать нечего, потому разве я один? Всем трудно. Все бьются за новую жизнь, а если я поверну оглобли назад, то и все за мной. (Пауза.) Нет, Сергей, стой крепко! Как ты — авангард, о себе нечего думать, а рассуждай, как лучше для пролетарского класса. Она гнет назад, к старой жизни — вишь, как за свое стоит крепко, а я что? Расслюнявился! На бабьи слезы пошел! А кто я? Единица, человек только, а за мной стоит класс. Разве я должен жить для себя? Нет, брат, не туда поехал! Считай так, что тебя нету, а делай то, что полезно для партии. (Выпрямляется, твердо.) Да, на посту должен стоять, умирать будешь, а с поста не сходи! Таких-то лизоблюдов-изменников не сочтешь, сластоешек развелось много, все думают, как бы свою жизнь устроить. А ты что? Авангард! Держи знамя высоко!

Овладевает собой, в это время стук в дверь, входит БРЮХАЧЕВ — военный в шинели, красивый, статный мужчина.

СЕРГЕЙ. Что вам угодно?

БРЮХАЧЕВ. Ольга Ивановна Брюхачева здесь проживает?

СЕРГЕЙ. Здесь.

БРЮХАЧЕВ. Повидать бы ее было желательно.

СЕРГЕЙ. Она в завкоме, сходите туда.

БРЮХАЧЕВ. Я туда заходил, сказали, что она домой пошла.

СЕРГЕЙ. Ну, значит, сейчас придет.

Опять ставит миску на примус.

БРЮХАЧЕВ. Присесть можно?

СЕРГЕЙ (рассеянно). Садитесь, обождите.

Пауза. БРЮХАЧЕВ осматривается кругом, заглядывает за перегородку.

БРЮХАЧЕВ. А где же, собственно говоря, она помещается?

СЕРГЕЙ. Да здесь и помещается.

БРЮХАЧЕВ. Так, так…

СЕРГЕЙ. А вы, собственно, к ней по какому делу?

БРЮХАЧЕВ (неопределенно). По личному. Дело есть маленькое.

Пауза. БРЮХАЧЕВ смотрит на СЕРГЕЯ, потом на комнаты.

Так, так! Значит, в этих самых комнатах размещаетесь?

СЕРГЕЙ (рассеянно). В этих самых.

БРЮХАЧЕВ (с любопытством). И окромя вас в этой квартире еще никто не проживает?

СЕРГЕЙ. Кому ж еще проживать? И так тесно, двое детей, насилу и так размещаемся.

БРЮХАЧЕВ (принужденно кашляет). Кх-кх-кх! Так, так!

Пауза. Смотрит на СЕРГЕЯ. СЕРГЕЙ начинает обедать.

Так, так! А кем же вы, значит, ей приходитесь?

СЕРГЕЙ. А вы почему этим делом интересуетесь?

БРЮХАЧЕВ (обидчиво). А как же мне этим не интересоваться? Думаю, свой человек, не чужой!

СЕРГЕЙ. Вы что — ее родственник?

БРЮХАЧЕВ (кашляет). Кх-кх-кх! Да, родственник. (Пауза. К Сергею.) И давно она здесь проживает?

СЕРГЕЙ (с досадой). Вы что, из провинции, что ли, приехали?

БРЮХАЧЕВ. Из деревни приехал. А что?

СЕРГЕЙ. Да то, что пристали так, все расспрашиваете.

БРЮХАЧЕВ (меняя тон на более грубый). Не расспросишь — не узнаешь. Ее, бабу, тоже в кулаке держать надо. Она что? С вами заместо жены проживает?

СЕРГЕЙ (уклончиво). Как проживает, так проживает.

БРЮХАЧЕВ. Тут и скрывать нечего. В одной квартире вместе живете, известно, что муж с женой. (Злобно.) А еще писала, бобы разводила, чтоб я ей разводную выслал. Стрикулистка!

СЕРГЕЙ. Так вы ее муж?

БРЮХАЧЕВ (озлобляясь). Знамо, что муж. Теперь таких дураков, как я, много шляется. Одно званье, что муж, говорить стыдно.

СЕРГЕЙ (серьезно). Ну, муж — это другое дело! Мы с ней в закон хотели вступить, она вам писала об этом?

БРЮХАЧЕВ. Писала, как же — писала! Я ее в деревне, дурак, дожидался, а она, значит, здесь сидела, рыбу ловила. Баба — ухач, свое не упустит! (К Сергею.) Вы-то партийный?

СЕРГЕЙ. Партийный.

БРЮХАЧЕВ. Ну, ясное дело, к партийному перекинулась. По-вашему-то, по-партийному, жен считать — не устать, а по-нашему, беспартийному, — задрать ей юбку да выдрать, чтоб во веки веков заказала такими срамными делами заниматься!

СЕРГЕЙ. Какое такое срамное дело? Мы с ней как товарищи живем, вместе работаем, а что она от вас ушла, на то законы не писаны. С кем хочет человек, с тем пусть и живет.

БРЮХАЧЕВ. Да! Распустили баб, каждая баба норовит по дюжине мужиков иметь, а у меня разговор короткий: отстегал плеткой, да и ладно!

СЕРГЕЙ. Битьем делу не поможешь; надо, чтоб каждый в понятье вошел, как ему поступать надо, и чтоб не для своего, а для общего дела старался.

БРЮХАЧЕВ. Видать, расстаралась! Как была вертихвосткой, так и осталась. Без мужиков дыхнуть не могла, так к мужскому полу и льнула.

Отворачивается сердито и смотрит за перегородку. Отворяется дверь, входит ОЛЬГА ИВАНОВНА, оживленная и веселая.

ОЛЬГА ИВАНОВНА. Представляешь, запоздала! Ты знаешь, что, оказывается, вчера было на заседании? Только все и кричали: выбрать Петрова! Оказывается, это у нас только на бумажке производительность на двадцать процентов повышена, ревизию назначили, такой тарарам, что немедленно велели тебя посылать. Ступай, пожалуйста, поговори с ними. Директора видела, говорит, пришлите Петрова, словом, страшное возбужденье! Ну, я очень довольна! Помнишь, я говорила: надо подтянуться. Это безобразие, что у нас делается на заводе.

СЕРГЕЙ (тихо). А вон гость сидит, тебя дожидается.

ОЛЬГА ИВАНОВНА (удивленно). Гость? Где? Кто такое?

Идет к БРЮХАЧЕВУ.

БРЮХАЧЕВ (оборачивается). Вот гость-то! Я самый! Поди, небось, не узнала?

ОЛЬГА ИВАНОВНА. Димитрий! Как ты попал сюда?

БРЮХАЧЕВ. Так вот и попал! На поезде, матушка. Приехал! На еропланах еще не летаю; как все едут, так и я приехал.

ОЛЬГА ИВАНОВНА (улыбаясь). Ты что, из деревни?

БРЮХАЧЕВ. А то откуда ж? Не из дворца свалился. На твои дела полюбоваться приехал, писульки твои получил, решил собственноручно во всем удостовериться.

ОЛЬГА ИВАНОВНА (шутливо). Удостоверяйся! Ну, пока подожди, Митя! Я пообедаю и поговорю с тобою.

БРЮХАЧЕВ. Слышу, слышу! Тараторишь по-прежнему. Баки забила! Одним дураком больше стало.

ОЛЬГА ИВАНОВНА садится с СЕРГЕЕМ, обедает.

ОЛЬГА ИВАНОВНА. Ну, я очень рада, что ты приехал; выясним все лично — и кончено.

БРЮХАЧЕВ. Что выяснять-то?

ОЛЬГА ИВАНОВНА. Как что? Я тебе писала. Дай мне разводную.

БРЮХАЧЕВ. Разводную? Как бы не так! Растопыривай карман шире!

СЕРГЕЙ (встает). Я ухожу в завком. (К Ольге Ивановне.) Ты скоро придешь?

ОЛЬГА ИВАНОВНА. Через полчаса, я вот с ним только поговорю и приду.

СЕРГЕЙ (к Брюхачеву). Прощайте!

Уходит. Пауза.

ОЛЬГА ИВАНОВНА быстро собирает посуду и ставит на лавку.

ОЛЬГА ИВАНОВНА. Так вот, Митя, раз ты приехал, сходим завтра вместе и разведемся.

БРЮХАЧЕВ (злобно). Как раз для того и приехал! За сотню верст мчался, чтоб с тобой разводиться.

ОЛЬГА ИВАНОВНА (удивленно). А зачем же ты приехал?

БРЮХАЧЕВ. Зачем приехал? Нечего, матушка, шаромыжничать! Складывай, что у тебя есть, мне твоих манаток не нужно! Поедем в деревню.

ОЛЬГА ИВАНОВНА. В деревню! Зачем?

БРЮХАЧЕВ. Как зачем? По хозяйству будешь работать. Что мне, новую бабу, что ль, заводить? Хозяйки в доме нету, а ты тут зря околачиваешься.

ОЛЬГА ИВАНОВНА (изумленно). Ты что, в градусе, Митя?

БРЮХАЧЕВ. Прямо с поезда, в каком градусе? Задаром, что ль, разъезжать буду?

ОЛЬГА ИВАНОВНА. Ты, значит, за мной приехал?

БРЮХАЧЕВ. А то за кем же? Со своим обедом не ходить по соседям. Жили, и опять жить будем.

ОЛЬГА ИВАНОВНА. Я тебе писала. Чудак! Неужели ты не понял? Ну какая я хозяйка? У нас с тобой разные интересы, ты хочешь жить по-своему, я — по-своему; а с Сергеем у меня общее дело, он человек партийный, мы вместе работаем.

БРЮХАЧЕВ (озлобляясь). Ты что с ним, на постели партийную программу обсуждаешь, что ли? Спят-то люди вместе не для партийных делов, глаза ты мне не замазывай.

ОЛЬГА ИВАНОВНА (пожимая плечами). Ну вот, видишь, мы с тобой разные люди! У тебя на уме домик, хозяйство, а у меня — общественная работа. Женись на беспартийной, обзаведись детками, и все хорошо будет.

БРЮХАЧЕВ. Ишь, как заговорила! Ишь, как посыпала! Точно горох.

Передразнивает.

Тю-тю-тю! Женись на беспартийной, обзаведись детками! Вот поедем в деревню, я тебе покажу, как обзавестись детками.

ОЛЬГА ИВАНОВНА (холодно). Никуда я не поеду. Как был ты мещанин, так мещанином и остался.

БРЮХАЧЕВ. Ишь, какая благородная фря отыскалась! Мещанин! Я тебе, матушка, не мещанин, а мужик! Да, мужик! Ты у меня мужицкую кашу узнаешь!

ОЛЬГА ИВАНОВНА. Я хотела с тобой по-человечески, Митя, поговорить. Скандалов я не хочу, и ехать с тобой я тоже не поеду, а только напрасно ты всю эту кутерьму затеваешь!

БРЮХАЧЕВ. Как, не поедешь? Что у меня, правов на тебя нету? Законная ты мне жена аль нет? Нет, матушка, свяжу да повезу с собой, а тут тебе нечего с кобелями вертеться.

ОЛЬГА ИВАНОВНА (холодно). Ну, я ухожу на заседание.

Собирает бумаги.

Ты обдумайся, Митя, потом приходи. Только помни, жить с тобой я не буду, а останусь здесь и буду работать с Сергеем.

БРЮХАЧЕВ (яростно). Хорошо спела, да куда-то села! Я с тобой, матушка, разделаюсь по-своему, по-мужицкому. Нашла олуха — мудрить-то надо мной. Я тебе голову сверчу, сука проклятая!

ОЛЬГА ИВАНОВНА (надевая жакет). Ну, идем! Я запру двери.

БРЮХАЧЕВ (в ярости). Пошел! Как же, пошел!

Схватывает ее за руку, трясет.

Ишь, замудрила! Где муж, там и жена! Я тебе покажу, как на чужие штаны лезть!

ОЛЬГА ИВАНОВНА (вырываясь). Димитрий, ты с ума сошел!

БРЮХАЧЕВ (ожесточенно трясет ее). Я тебя законопачу, шлюшка, в деревне запру, заставлю за свиньями ходить, ты у меня мужа уважать будешь. Да! Навозные кучи вычищать будешь!

ОЛЬГА ИВАНОВНА (кричит). Ай-ай-ай!

Борется с ним. Входит СЕРГЕЙ.

БРЮХАЧЕВ (выпуская ее). Черт бы подрал! Ну, твое счастье!

Хватает фуражку.

СЕРГЕЙ (удивленно). Аль что случилось?

БРЮХАЧЕВ (сердито). Ничего. Муж жену учил, других не спросил. А только чтобы мужнину указку помнила!

ОЛЬГА ИВАНОВНА (задыхаясь). И тебе не стыдно?

БРЮХАЧЕВ. А чего? Руку приложил, печать прилепил. Жена без мужа — чего хуже? Авось своя, а не чужая. (В дверях.) До скорого свиданья.

СЕРГЕЙ (с усмешкой). Аль побил?

ОЛЬГА ИВАНОВНА. Чуть не задушил!

СЕРГЕЙ. Ну, значит, любит. Мужику не бить — значит не любить. Мужчина, по всему видать, храбрый!

ОЛЬГА ИВАНОВНА. Сергей! Ну как же мне теперь быть? Вот положенье!

СЕРГЕЙ. Не говори! Я сам сегодня ровно пьяный. Земля кружится под ногами, видишь — на собранье пошел, бумаги забыл, обратно вернулся, так вот и пляшу туда-сюда, ровно планета вокруг солнца верчуся.

ОЛЬГА ИВАНОВНА. Ты смеешься, Сергей? Что с тобой?

СЕРГЕЙ (с усмешкой). Огонь силу взял. Как говорится, сила силу ломит.

ОЛЬГА ИВАНОВНА. И ты тоже?!

СЕРГЕЙ (машет рукой). Э, да ничего! Через великую силу совладал, а все-таки не сдался.

Уходят.

Занавес.

Действие четвертое

Рабочий клуб при завкоме. Две комнаты. В первой — уголок Ленина. Портреты, киоски с книжками; во второй проходят заседания, собрания; туда идет народ. Когда открывается занавес, ЯКОВЛЕВНА стоит, разговаривает с ЕГОРОМ. На ней пестрое новое платье, пестрый платок, она обшилась и приоделась.

ЯКОВЛЕВНА. Христом богом прошу, ты хоть в нашего бога-то не веруешь, так хоть ради своего-то бога сделай, поговори с Сергеем! Жалко бабу-то; ну что ж, милый человек, ни за што ни про што руки на себя наложит, Сергею же потом совестно будет.

ЕГОР. Я говорил. Вряд ли толк выйдет. И говорить нечего.

ЯКОВЛЕВНА. Ну сам посуди, милый человек, баба — король! Смотри, что у нас в доме-то делается, — ералаш! Там что народу за ней бегает, не приведи бог! Лавочник семью бросил, готов хоть завтра жениться, а она ни к чему! Точно отворотило ее от всего, сама свою жизнь губит, пьянствует да ревет. Ты погляди на бабу! Откуда что взялось! Сама смотрю на нее, дивуюсь. И такая краля зря пропадает.

ЕГОР. Да разве их помиришь? Да потом и то сказать: неподходящая она для Сергея. Вишь, как они с Ольгой Ивановной работают, одно слово — пара! Ну а у Акулины в голове ветер.

ЯКОВЛЕВНА. Напрасно бабу хаешь! Поймали лису за хвост, да говорят — беги; знамо дело, хвост оторвешь, побежишь, а все-таки без хвоста-то нескладно. Так-то и Акулина. А ты, милый человек, пожалей бабу! Как вы в одной партии с Сергеем, покалякай с ним, авось, своего человека послушает.

ЕГОР. Не берусь за это дело. У нас Сергей впереди всех, не мне его учить, а самому у него учиться.

ЯКОВЛЕВНА (вздыхает). Иде ж это справедливость на земле стала? Вот так-то люди друг дружку обижают, а бог правду видит, да не скоро скажет.

ЕГОР (усмехаясь). Если б видел, то сказал бы, а скажи, что ничего не видит.

ЯКОВЛЕВНА. Да! Говорят люди: «Городское теля поумней деревенского пономаря»; замудровали высоко — ни бога, ни черта, оно, глядишь, сколько не мудри, а свету божьего не перемудришь.

В это время показывается ОЛЬГА ИВАНОВНА с МИШЕЙ.

В руках у нее книжка.

ЕГОР. И дети вишь как поставлены! При матери, бывало, шлындают да хулиганят, а теперь людей из них сделала.

ЯКОВЛЕВНА. Эх, милый человек, что нам и золото, коли нет солнушка, а дети без матери как травка без солнушка; расти-то растут, а кровь-то в них будет хилая. (Вздыхает.) Ну, если что случится, бери ответ на свою душу.

Отходит.

ОЛЬГА ИВАНОВНА (подходя). Товарищ Борзухин, здравствуйте!

ЕГОР (добродушно). Занимаетесь?

ОЛЬГА ИВАНОВНА. Вот, час времени остался до собрания — с Мишей занимаюсь по политграмоте. А вы тоже на собрание?

ЕГОР. Ну, как же! Тянет на собрание. Да вот поймала эта старуха, все жаловалась насчет…

Смотрит на МИШУ, осекается.

ОЛЬГА ИВАНОВНА (вопросительно). Насчет чего?

ЕГОР. Да так… хм… хм… так, кое о чем говорили.

ОЛЬГА ИВАНОВНА. А Миша у меня молодец! (К Мише.) Ну, хорошо усвоили разницу между социальной и буржуазной революцией? Вы понимаете, что значит диктатура пролетариата?

МИША. Да, у нас теперь больше нет никаких классов, у нас только остались рабочие да крестьяне.

Садятся.

ОЛЬГА ИВАНОВНА. Нет, у нас еще есть промежуточные группы: а городское мещанство, а кулаки, а остатки буржуазии?

В это время показывается АКУЛИНА, нарядная, но еще более похудевшая, за ней идет ЯКОВЛЕВНА.

ЕГОР (испуганно). Акулина!

Отходит.

АКУЛИНА. Миша!

Бросается к сыну, обнимает его.

МИША (растерянно). Маманька!

АКУЛИНА (со слезами). Митенька! Что ж к матери не показываешься? Аль забыл мать? (К Ольге Ивановне.) Здравствуйте! Давно мы с вами не видались! (К Мише.) Мишечка! Ты бы зашел ко мне!

МИША (оглядывается на Ольгу Ивановну). Зайду!

АКУЛИНА. А Сенюшка где?

МИША. На футболе сражается.

ЯКОВЛЕВНА подходит ближе.

ЯКОВЛЕВНА (к Ольге Ивановне). Здравствуйте!

МИША встает.

АКУЛИНА (тоскливо). Мишечка, что ж уходишь?

МИША. Да я сейчас, книжки возьму.

Уходит.

АКУЛИНА (Яковлевне). Отойди, Яковлевна, вон там посиди, обожди меня.

ЯКОВЛЕВНА отходит.

ОЛЬГА ИВАНОВНА. Мне некогда, я спешу.

Хочет встать. АКУЛИНА ее придерживает за руку.

АКУЛИНА. Посидите со мной, барышня, не побрезгуйте! Давно вас ждала! Все случая не выходило, а вот теперь нечаянно встретились, а как я поджидала-то вас, все караулила, вот, думаю, барышню встречу на улице.

ОЛЬГА ИВАНОВНА (с досадой). И что вы меня величаете барышней? Терпеть не могу этого названья, и, кроме того, я не барышня, а замужняя женщина.

АКУЛИНА. На барышню похожи: худенькая, тоненькая, точь-в-точь барышня! Ну, это точно, вы правду сказали: «замужняя женщина». (С болью.) Ну, как с Сергеем Васильевичем поживаете?

ОЛЬГА ИВАНОВНА. Вы, вероятно, слышали, как живем.

АКУЛИНА. Слышать-то слышала, да из ваших уст хочу словечко услышать, что Сереженька-то счастлив. Я хоть и неровня вам, а все как будто в родстве с вами: жены от одного мужа.

ОЛЬГА ИВАНОВНА. Сергей развелся с вами; какой же он вам муж?

АКУЛИНА (со смехом). Это вы Писания, барышня, не знаете! В Писании-то сказано: «Что Бог сочетал, того человек да не разлучает»{105}. Я ему и разводную не давала. Как была Петровой, так и значусь Петровой.

ОЛЬГА ИВАНОВНА (сочувственно). Тяжело вам? Сильно вы, должно быть, Сергея-то любите?

АКУЛИНА (истерически). И… и… да как же мне его не любить-то? Всю жизнь свою с Сереженькой вместе прожили, горе, радость вместе делили; вроде как слепились друг с дружкой, ниточка по ниточке жизнь-то свою ткали, рука в руку жили, а теперь, значит, ровно чужие друг другу стали. (Надрывно.) Да разве мне теперь жить можно? Ох, барышня, люта разлука, вроде как с телом своим разлучаюся.

ОЛЬГА ИВАНОВНА. Займитесь работой, на работе всегда легче.

АКУЛИНА. А для чего мне работать-то? Для нутра своего? Для жратвы окаянной? Для кого мне работать-то? Кто есть у меня, сиротинушки? За кем мне ухаживать?

ОЛЬГА ИВАНОВНА. А вы думаете, Сергею-то легко? Вы, вон, весь завод подняли против него; ваши-то гулянки ему дорого достались.

АКУЛИНА. Небось не зайдет ко мне, не проведает! Пощунял бы меня, и то легче стало, а то ровно как в воду канул.

ОЛЬГА ИВАНОВНА. Ну, я не судья между вами.

Встает, хочет идти.

Я спешу, мне уходить нужно.

АКУЛИНА. Ха-ха-ха! Не пущу, барышня, не пущу! Дай мне наглядеться-то на вас! Небось, дюжа вас милует Сереженька? А? (Смотрит на ее туфли.) Ботиночки новые купил! Ради молодой жены не поскупился! Ну, как живете-то — дружно, все ласкаетесь да милуетесь?

ОЛЬГА ИВАНОВНА. Ну, пустите! Вам это интересно, а мне совсем неинтересно.

АКУЛИНА. Да уж вы от меня, барышня, не скрывайте, я к вам с душой пришла, тоску свою несусветную выложить; куда мне обратиться-то? Да кто ж меня выслушает? Уж как вас Сереженька полюбил, душу дьяволу продал, так мне хоть наглядеться на вас! Хозяюшка вы ведь в моем доме! Сереженькой распоряжаетесь! Ха-ха-ха! А я вон с чужими кавалерами шляюсь, а вы при моих деточках да при Сереженьке сидите барыня барыней.

ОЛЬГА ИВАНОВНА. Ничего вы не знаете! Мы с Сергеем товарищи; вы бы посмотрели, как мы живем, а вы забрали дурь в голову и его мучаете, и сами мучаетесь. Выходите-ка лучше замуж.

АКУЛИНА (с болью). Замуж выйти? Да чтой-то вы сказали? Да как же мне замуж выйти, да как же мне от своих детушек да от Сереженьки новую семью заводить? Да мне эти самые мужики поперек горла стали. А что гуляю-то — с обиды, с горя гуляю. Ох, горька мне обида! Ох и солоны мои слезушки! Правду скажу, сижу с вами, а думушка одна ненасытная так и гложет меня! Ведь это она, разлучница, сидит на моем месте, спит с Сереженькой, заместо мачехи моим детушкам, эх!

До боли стискивает руку ОЛЬГИ ИВАНОВНЫ.

Эх! Взять грех на душу, а только не жить нам с тобой вместе, не стерпеть мне обиды лютой, тоски моей кромешной!

Незаметно вынимает нож и заносит его в спину ОЛЬГЕ ИВАНОВНЕ.

ОЛЬГА ИВАНОВНА. Больно, пустите руку!

АКУЛИНА. Ох! Ждала я этого часу, истомилась я, ох! Либо тебе, либо мне жить!

Хочет нанести удар, в это время к ним подходит БРЮХАЧЕВ.

ОЛЬГА ИВАНОВНА нервно вскакивает. АКУЛИНА быстро прячет в платье нож.

ОЛЬГА ИВАНОВНА (вскрикивает). Димитрий! Как я испугалась! Я думала, она убьет меня.

БРЮХАЧЕВ (угрюмо). Здорово! (Смотрит на Акулину.) С чего ей убивать-то тебя?

АКУЛИНА (смеется). Ха-ха-ха! Да что вы, барышня, убить? Да что это вам померещилось? Ха-ха-ха! Не убить, барышня, а поцеловать вас хотела. Ну, думаю, поцелую, а она мой поцелуй Сереженьке передаст! Ха-ха-ха! Поцеловать хотела!

БРЮХАЧЕВ (заинтересованно). Это кто ж такое «Сереженька»? Аль нового успела завести?

АКУЛИНА (словоохотливо). Это, милый человек, мой муж — Сереженька-то! Барышня вон отбила да замуж за него вышла, ну я, значит, любопытствую, как они живут-то между собой, складно ли? Насчет дитенков тоже; дитенки-то при них остались! Ну а у матери-то сердце болит, дитенков жалко: дитенки без матери.

БРЮХАЧЕВ (внимательно смотрит на Акулину). Так это она вашего мужа-то подцепила? С чего-то он сменял вас на эту выдру?

АКУЛИНА (проникаясь доверием). Я-то, вишь, неученая, беспартийная, а она партийная. Что ж, меня и обидеть не жалко!

БРЮХАЧЕВ. Вишь, целый огород мужьев развела! (Передразнивает.) Тут: «Митя, Митя», а там: «Сережа, Сережа!» Смотри не обознайся да во сне вместо Сережи Митей не назови, а то тебя Сережа да по роже!

АКУЛИНА (изумленно, к Брюхачеву). Так вы — муж барышни-то?

БРЮХАЧЕВ. То-то и дело, что муж! Уехал в деревню, домой, а она, значит, к вашему прицепилась! Черт бы ее драл! Брамапудра проклятая!{106}

АКУЛИНА (звонко хохочет). Вот так барышня! Ха-ха-ха! Так ты, значит, замужняя? Ха-ха-ха! А мой-то Сереженька, дурак, тоже губы развесил! Замужем ты, значит?

Останавливается, ей, видимо, пришла в голову какая-то мысль. К БРЮХАЧЕВУ, вкрадчиво.

Как вас, милый человек, звать-то?

БРЮХАЧЕВ (польщенный, солидно). Димитрий Палыч.

АКУЛИНА (певуче). Димитрий Палыч! (Думает. Тихо.) Димитрий Палыч! Ну, как вы теперь со своей судьбой полагаете?

Указывает на ОЛЬГУ ИВАНОВНУ.

С ней жить-то будете?

БРЮХАЧЕВ (солидно). Я так полагаю, что завтра уезжаю. Там дома, в деревне, небось, ждут меня. Дом хозяином держится. (К Ольге Ивановне.) Едешь ты со мной или нет?

АКУЛИНА (встрепенувшись). Димитрий Палыч! Увезите вы ее от греха подальше! Христом богом молю! Человек-то, я вижу, вы нашенский.

БРЮХАЧЕВ. Бегает от дома, как черт от грома. Лажу с ней, да никак не слажу.

АКУЛИНА. Дайте подсоблю вам. Вы не горячитесь, оно, авось, дело-то обойдется.

БРЮХАЧЕВ (к Ольге Ивановне). Едешь, что ли? Чего молчишь-то? Аль язык съела? Небось, лопотала-то, как сорока, а теперь, видно, не та собака кусает, что лается, а та, что молчит да хвостом виляет.

ОЛЬГА ИВАНОВНА. Каким мне языком с тобой говорить? Что ни скажу, ты все шиворот-навыворот переворачиваешь.

БРЮХАЧЕВ (яростно). Муж я тебе? А?

Бьет себя в грудь.

Муж аль нет?

ОЛЬГА ИВАНОВНА (тихо). Успокойся! Ну, муж! Разве я от тебя отказывалась?

АКУЛИНА (отводя Брюхачева). Обожди, Димитрий Палыч, не горячись! Дай я с ней потолкую. (К Ольге Ивановне.) Вишь, он тебя любит, а у него сердце горит от обиды. Ты его приласкай, он обиду забудет; вишь, какой мужчина! Мягкий да обходительный. С таким мужем жить — одна радость!

БРЮХАЧЕВ (видимо, польщенный похвалой Акулины). Черт бы ее драл, ишь, невидаль! Таких-то много вон под кустами валяется!

АКУЛИНА (умоляющим голосом). Уезжай, от греха уезжай! Измаялась я! Нету мне жизни на этом свете! Ровно птичка горюю я над своим гнездышком! Ох, душу свою погубила, с грехом спозналась, вином проклятым тоску свою заливала, а нет мне радости, нет мне покою! Ослобони мою душу, уезжай, заводи детушек, свей себе гнездышко, уезжай Христа ради!

ОЛЬГА ИВАНОВНА (в отчаяньи). Ну что мне делать? (К Акулине.) Ну куда я поеду? Куда?!

БРЮХАЧЕВ (в волненьи). Да ты не плачь, баба! Я сердца на нее не имею. Пускай ее остается!

АКУЛИНА (с рыданием в голосе). Не погуби ты меня!

Падает перед ней на колени.

Ножки твои поцелую! Ступай к своему мужу! Оставь ты мне Сереженьку!

ОЛЬГА ИВАНОВНА хочет встать. АКУЛИНА хватает ее за платье.

ОЛЬГА ИВАНОВНА (вырываясь). Я вас прошу, пустите меня! Я все сделаю, пустите, пожалуйста!

АКУЛИНА. Следочки твои целовать буду, ничего не пожалею! Вот придешь, скажешь: «Умри, Акулина!» — умру, отдай мне только Сереженьку.

ОЛЬГА ИВАНОВНА (в волненьи). Встаньте! (Поднимает ее за руки.) Что я — разлучница, что ли? Сами вы натравили Сергея против себя. Что жила у вас в доме, так ему помогала; один был, жалко было, а товарищем я ему была, не женой.

АКУЛИНА (вне себя). Не женой?

БРЮХАЧЕВ (растерянно). Пустая мельница без ветру мелет. Мели, Емеля, твоя неделя.

ОЛЬГА ИВАНОВНА. Мне лгать нечего, спросите у Сергея. (К Акулине.) Вы что думаете, вы гуляли и Сергей гулял? Вы посмотрели бы только, как он мучился, да! Я была при нем, я все видела.

Хочет уходить.

АКУЛИНА (пораженная). Так ты говоришь, не жила ты с Сергеем? Господи, батюшка! Неужто правда?

БРЮХАЧЕВ. Черт с этими бабами разберется!

Идет СЕРГЕЙ. ОЛЬГА ИВАНОВНА бросается к нему навстречу.

АКУЛИНА. Сергей!

БРЮХАЧЕВ (сочувственно). Шибко мужа-то любишь?

АКУЛИНА. Ох, дюжа шибко! Ох! Димитрий Палыч, кровь во мне загорелася! Ушли!

СЕРГЕЙ с ОЛЬГОЙ ИВАНОВНОЙ отходят.

БРЮХАЧЕВ (снисходительно). Пущай поговорят. Вишь, сказывают, товарищи, а ты остынь, не беги!

АКУЛИНА. Ох, рученьки, ноженьки все трясутся! Ох, пропала моя головушка! (Хватается за сердце.) Ох, Димитрий Палыч, как жить-то мне теперь? Вся-то я, окаянная, в болоте да в грязи извалялась. Да куда ж мне деться теперь? (Кричит.) Сергей!

БРЮХАЧЕВ. Да ты остепенись! Чего сердце зря надрываешь?!

СЕРГЕЙ подходит с ОЛЬГОЙ ИВАНОВНОЙ.

АКУЛИНА. Ох, Димитрий Палыч, на смерть иду, не могу, пусти меня! (Вскакивает.) Сергей!

Бросается к СЕРГЕЮ.

СЕРГЕЙ (сухо). Что надо? Опять пришла?

АКУЛИНА (пересохшим голосом). Прощай, Сергей!

СЕРГЕЙ отворачивается, хочет уходить.

Куда уходишь-то? Вишь, прощаюсь с тобой.

СЕРГЕЙ. Коли хочешь, прощайся, а я уж довольно напрощался.

АКУЛИНА. Не попрощался! На веки вечные слова прощального не сказал мне!.. Прощай, Сергей! Мне жизни не жалко! С кем венчалася, с тем и кончаюся! Вот, на! Смотри! Жила Акулина, и нет ее.

Выхватывает нож, СЕРГЕЙ бросается к ней, борется, отнимая нож.

АКУЛИНА не поддается.

СЕРГЕЙ. Ну, брось! Говорю, брось!

АКУЛИНА (в беспамятстве). Не дам! Нету мне жизни! Пусти! Дай помереть!

СЕРГЕЙ вырывает нож, спешно подходит ЯКОВЛЕВНА.

ЯКОВЛЕВНА. Царица небесная! Никак, баба-то руки на себя наложила!

АКУЛИНА. Забыла меня царица небесная.

ЯКОВЛЕВНА. Не она тебя забыла, а ты от нее отступилась. Вишь, какое дело затеяла.

АКУЛИНА (исступленно). Да! Отступилась! Где же она, вера-то? Маялась, никто не помог! (К Сергею, вырываясь из его рук.) Говорю, отдай нож!

Падает, судорожно рыдает.

ОЛЬГА ИВАНОВНА (наклоняется к ней). Ее увести надо.

АКУЛИНА (бьется на полу). Мать сыра-земля, расступися, прими мою душу грешную! Где же он, бог-то? Вся душа надорвалася!

СЕРГЕЙ (подходит к ней). Акулина!

Поднимает ее, держит.

ЯКОВЛЕВНА. Ну, конец бабе пришел. Вишь, и от веры своей отреклася.

АКУЛИНА (кричит). Да! Отреклася! Нету больше моей веры-то!..

БРЮХАЧЕВ (вытирая пот со лба). Вот черт! И какой только черт этих баб выдумал?

СЕРГЕЙ (держит Акулину). Что? Аль сильно ослабла?

АКУЛИНА. Ох… ох!

Падает ему на руки.

Силушка-то моя вся уходилась.

СЕРГЕЙ (смущенно). Ну, вот что! Ладно. Иди-ка домой. Да чтоб мне этого баловства больше не было. А эту ведьму (указывает на Яковлевну) в три шеи! Чтоб и порога дома моего не знала!

АКУЛИНА (пораженная). Домой?

ЯКОВЛЕВНА (растерянно). Я что ж! Ради ее же добра старалась. А раз на то пошло, ну и слава богу! Погуляла да и опять к дому приткнулась.

СЕРГЕЙ (сердито). Чтоб мне об этом помина больше не было! (К Яковлевне.) Убирайся к черту!

АКУЛИНА (приходя в себя). Сереженька! Домой? Да неужели ты меня принимаешь?

Входят ДЕТИ. АКУЛИНА, рыдая, бросается к ним.

СЕРГЕЙ (детям). Отведите-ка мать домой.

АКУЛИНА. Сенюшка! Мишечка! Господи! Неужели ты меня помилуешь?

СЕНЯ. Замирились?

Радостно прыгает, к МИШЕ.

На! Выкуси!

ЯКОВЛЕВНА (к Акулине). Добром-то своим гулевым пользоваться будешь?

АКУЛИНА. Не поминай о грехе. Нищим раздай, что осталось.

ЯКОВЛЕВНА (деловито). Сама распоряжусь, как знаю. Деньжонки-то на черный день пригодятся.

Уходит.

АКУЛИНА (к Сергею, низко кланяясь). Прости ты меня, окаянную! Век твоей воле буду покорна!

СЕРГЕЙ (к Ольге Ивановне). Ну, видно, баба сломилась, пришлось распорядиться по-иному.

ОЛЬГА ИВАНОВНА (протягивает ему руку). Ну что ж, Сергей, как работали вместе, так и будем работать! (К Мише.) А ты, Миша, приходи заниматься!

БРЮХАЧЕВ (к Ольге Ивановне). Ну что ж, аль поедешь со мной?

ОЛЬГА ИВАНОВНА. Не до того мне сейчас! Прощай, Димитрий!

Проходят рабочие на собрание.

Голоса из следующей комнаты: «Товарищ Петров! Товарищ Петров!»

1-й РАБОЧИЙ (выходя). Товарищ Петров! Идем, а то начнут расходиться.

2-й РАБОЧИЙ. Эх! Видно, с бабой никак не управишься?

СЕРГЕЙ. Управился! Иду!

Уходит с ОЛЬГОЙ ИВАНОВНОЙ.

АКУЛИНА (обнимая детей). Деточки вы мои ненаглядные! Ничего-то у меня, кроме вас, не осталось!

Слышен голос СЕРГЕЯ из той комнаты.

СЕРГЕЙ. Вот, братцы, перейдем к делу! Завод наш с каждым днем расширяется, переоборудовали мастерские, а вот работать у нас некому. Квалифицированных рабочих у нас нету, видно, поступайте в учебу да становитесь на твердую ногу! Вот как нужно знать свою работу, чтоб через нее богатство и силу иметь и быть кузнецами своего счастья!

Занавес.

Александр Поповский

«Товарищ Цацкин и Ко»

КОМЕДИЯ ИЗ ЖИЗНИ СОВРЕМЕННОГО ЕВРЕЙСКОГО МЕСТЕЧКА

(Пьеса в шести актах)

Действующие лица:

ФАЛИК, бывший староста, хозяин постоялого двора.

ТРИ ПОСТОЯЛЬЦА.

ЕВРЕЙ.

ЕФИМ ЦАЦКИН, авантюрист.

ЛЕЙБ ГЕР, местный богач, хозяин мельницы.

ИОСИФ, сын Лейба Гера.

ГИТЛЯ, мать Иосифа.

АБРАША, пионер, сын Гера.

ЭЛЕОНОРА, дочь Лейба Гера.

АДЕЛЬ, сестра ее.

РЕБ ЙОСЛ, бухгалтер Гера.

УШЕР, управляющий мельницей.

ЛИПА, рабочий, рабкор.

РАБОЧИЙ.

БЕЙЛА, сестра Липы, комсомолка.

ДИНА, дочь Гера.

МЕЛЬНИК.

САЛИМАН ИСАЕВИЧ — местечковый шалопай.

ИВАНОВ, предсельсовета.

РЕБ ХАИМ, кустарь, отец Липы и Бейлы.

МОИШКЕ, мальчик.

ДЕВУШКА.

ГИНДЫЧКА, жена реб Хаима.

УПРАВЛЯЮЩИЙ ВИНТРЕСТА.

РАЙТЕХНИК.

СУДЬЯ.

ФИНИНСПЕКТОР КОЗЛИК.

СЛЕДОВАТЕЛЬ.

МОЙШЕ, рабочий.

МАЛЬЧИК, посыльный.

Акт первый

Постоялый двор. Небольшая комната. Несколько кроватей стоят, почти касаясь друг друга. На кроватях и за столом сидят три ПОСТОЯЛЬЦА. Двое уже сняли пиджаки и ботинки, готовые ложиться спать.

Входит ХОЗЯИН.

ХОЗЯИН. Вы уже спать ложитесь? Не рано ли?

1-й ПОСТОЯЛЕЦ. Пора. Впереди шестьдесят верст.

ХОЗЯИН. По-нашему это называется: «День да ночь, сутки прочь, ближе смерть и меньше службы». (Смеется. Усаживается.) Эх, эх, эх, плохая жизнь. Не такой была она раньше.

2-й ПОСТОЯЛЕЦ. Сладко ели и тепло спали?

ХОЗЯИН. Разные были времена: и царю прослужил я двадцать пять лет. Голодал, страдал, чуть не умер, но, видно, на роду у меня было написано, что я должен еще содержать постоялый двор и иметь много радостей.

1-й ПОСТОЯЛЕЦ. Я сам чуть не открыл в этом году постоялый двор.

ХОЗЯИН. А если бы вы открыли постоялый двор, так постояльцы бы сразу примчались к вам?

1-й ПОСТОЯЛЕЦ. Не сразу, постепенно.

ХОЗЯИН. Публика не любит, чтоб постояльщик был дураком. Она ищет человека.

1-й ПОСТОЯЛЕЦ. А почему вы думаете, что я дурак?..

ХОЗЯИН (не смущаясь). Я говорю вообще.

2-й ПОСТОЯЛЕЦ. Вы думаете, что мы у вас остановились только потому, что вы очень умный человек?..

ХОЗЯИН. А скажите, пожалуйста, откровенно, не потому?

3-й ПОСТОЯЛЕЦ. Эх, реб Фалик, на старости вы немного съехали.

ХОЗЯИН. Я съехал. А если вы станете головой вниз, то разве достигнете моего положения? (Пауза.) Как вы видите меня, так я пробыл двадцать пять лет старостою местечка. Обо мне мог бы вам рассказать и губернатор, и исправник, и урядник… Вы не смотрите, что я старый, потрепанный еврей, у которого при душе нет копейки. За время керенщины{107} местечко внесло мне две тысячи рублей керенками, чтобы я занял прежний пост старосты, но я не согласился. Га, простой постояльщик? Зачем мне эта шапка, чтобы меня убили? Думаете, что я не люблю чести. Где это слыхано, чтобы еврей не любил чести, но я добился достаточно большой чести. Меня знают всюду. Меня знает Варшава, Киев, Одесса, Петербург. Мало того, меня знают за границей… Когда германцы и австрийцы заняли местечко, где стояли все главные офицеры? Не у Фалика-старосты? А ваша власть не останавливается поныне у меня? Ой, ой, ой.

1-й ПОСТОЯЛЕЦ. Почему это наша власть?.. Пусть она будет вашей.

2-й ПОСТОЯЛЕЦ. Смелость еврея: он нам говорит, наша власть, будто бы мы коммунисты или, прости господи, бандиты.

ХОЗЯИН. Ша, чем вам так не нравится власть? Что вы докладываете? Наследство вашего деда к ней?..

1-й ПОСТОЯЛЕЦ. Ша, ша, что вы раскачались, разве вы сдали койку с шумом? Дайте спать, явился защитник.

ХОЗЯИН (уходя). Это вовсе не евреи, а бог знает что. (За кулисами.) Ты с ними по-человечески разговариваешь, а они тебя съесть хотят. Тьфу!

Уходит.

2-й ПОСТОЯЛЕЦ. Нашел чем гордиться, берлинские и нью-йоркские собаки его знают, шутка ли, такая персона.

Входит ЕВРЕЙ.

ЕВРЕЙ (громко). Янов — это Пиков, а Пиков — это Ярмолинец{108}, а Ярмолинец — не лучше, чем Городок. Одно и тоже. Там грабители, и то же самое здесь. Вы только подумайте, мне, живущему сорок лет в местечке, они больше двадцати рублей не дают. Мне… Вы только подумайте, кому.

1-й ПОСТОЯЛЕЦ. Кто не дает?

ЕВРЕЙ. Я знаю, кто не дает, все они жулики.

2-й ПОСТОЯЛЕЦ. О ком же вы говорите?

ЕВРЕЙ. Я ведь говорю вам, что не знаю. Я им говорю, грабители. У меня ведь хозяйство на сто — двести рублей. Вы всегда сумеете с меня взыскать, а они в один голос: нельзя. Жить чтобы им нельзя было, этим трефным рожам{109}.

3-й ПОСТОЯЛЕЦ. Что, вы здешний?

ЕВРЕЙ. А вы что думаете, я с неба свалился?

3-й ПОСТОЯЛЕЦ. Кем же вы так недовольны?

ЕВРЕЙ. Разве я вам не говорил — кем?

1-й ПОСТОЯЛЕЦ. Что же это, ваши друзья?

ЕВРЕЙ. Какие друзья — враги!..

1-й ПОСТОЯЛЕЦ (улыбаясь). От врагов нельзя ведь ждать добра.

ЕВРЕЙ. Зачем же я их избирал?

3-й ПОСТОЯЛЕЦ. Куда вы их избирали?

ЕВРЕЙ. Вы притворяетесь? Что значит куда… в ссудо-сберегательную… (Все смеются.) Смейтесь, вам весело. Пожили бы у нас в местечке, скоро бы перестали хохотать. Не местечко, а дыра… Бани нет, ссудо-сберегательная состоит из одних бандитов, настоящие еврейские петлюровцы. В синагоге беспорядки, раввин умирает с голоду, резники режут трефную птицу{110}, даже кантор{111} — и тот, скорее, годится в бондари… Голос у него, как у… простите за выражение… (Машет рукой.)

Входит ХОЗЯИН с ЕФИМОМ ЦАЦКИНЫМ.

ХОЗЯИН (указывая на свободную кровать). Здесь можете лечь. Постель чистая, и клопов нет. У меня на этой самой кровати сам Пелихов спал. Слышали об известном фабриканте Пелихове. Га?

ЦАЦКИН. Слышал. У вас и поужинать можно?

ХОЗЯИН. Что за вопрос. Что угодно, кроме птичьего молока. Я вам принесу такой ужин, что вы пальчики облизывать будете. (Подсаживаясь.) Понимаете, я сам исключительный повар. Вы еще не лакомились моими блюдами? Когда я служил в сто тридцать втором пехотном Бендерском полку тридцать третьей дивизии{112}, то я столовался у сахарозаводчика Лазаря Бродского…{113} Теперь вы понимаете, почему у меня хороший нюх в кухонном деле? Я вам еще вот что скажу…

ЦАЦКИН. Может быть, вы раньше принесете поесть?

ХОЗЯИН. Сейчас, сейчас, одну минуту.

Уходит. Все внимательно рассматривают ЦАЦКИНА.

ЦАЦКИН (ко всем). Что у вас нового?

ЕВРЕЙ. Нового в этой, простите за выражение… Вы знаете, как это говорится: бог высок, пан далек, а пидпанки что хотят, то роблют.

1-й ПОСТОЯЛЕЦ. Вы приехали из большого города, вот у вас, верно, новости.

ЦАЦКИН (неохотно). Да, я приехал из Москвы.

ВСЕ (в один голос). Из самой Москвы?

ЦАЦКИН (пренебрежительно). Я сам тамошний, все время живу на Покровке, 12, рядом с Кремлем.

ЕВРЕЙ. Вы знаете, верно, Троцкого{114} и Зиновьева{115}?

ЦАЦКИН. Важность. Я вижу ежедневно Пшибышевского, Тургенева, Мережковского, Уриэль Акосту{116}. Они рядом со мной живут.

1-й ПОСТОЯЛЕЦ. Что мы, провинциалы, знаем. Скажите, правда, что Троцкому строят такой же мавзолей, как Ленину?

ЦАЦКИН. Нет. По московским декретам раньше умирают, а потом строят мавзолей.

2-й ПОСТОЯЛЕЦ. А Каменева{117} вы тоже видели?

ЦАЦКИН. Важность. Я даже знаком с его женой, Ольгой Давыдовной{118}.

2-й ПОСТОЯЛЕЦ. Так это правда, что Каменев и Троцкий родственники?

ЦАЦКИН. В Кремле все родственники, не родственников нет, выселили.

3-й ПОСТОЯЛЕЦ. Йом-кипур{119} вы молились в Москве?

ЦАЦКИН. Да. В Москве старая башня, ее переделали в синагогу{120}, исключительно для почтенных евреев. Вы, может быть, слышали про Сухаревку? Так это она и есть.

ЕВРЕЙ. Так Сухаревка просто синагога?

ЦАЦКИН. А что вы думаете, Иерусалимский храм{121}? Расскажите лучше, что у вас нового в местечке?

2-й ПОСТОЯЛЕЦ. Фе, вы смеетесь, что может быть у нас нового? Интересно послушать московского кантора, вот, должно быть, голос…

ЦАЦКИН. Московский кантор молится один раз в году. Он свой голос оберегает, но когда раскрывает свою глотку, то на Арбате слышно. В Москве на каждом квартале синагога, а в каждом доме церковь.

1-й ПОСТОЯЛЕЦ. Значит, все-таки церквей больше?

ЦАЦКИН. Да, немного больше.

3-й ПОСТОЯЛЕЦ. А чем это объяснить?

ЦАЦКИН. Политика такая Совнацмена…{122} расширяют и поощряют права национальностей.

ХОЗЯИН (входит с ужином в руках). Можете отведать. Фалик-староста плохим ужином вас не накормит.

ЦАЦКИН. Такой человек (указывает на хозяина) у нас в Москве считается героем труда, и ему одевают медаль.

ХОЗЯИН (восторженно). Что вы?..

ЦАЦКИН. А таких, как вы (указывает на еврея), признают инвалидами труда и тоже награждают медалями.

Все восхищенно переглядываются.

ХОЗЯИН. А вы думаете, что у меня нет своей медали… Посмотрите.

Убегает.

1-й ПОСТОЯЛЕЦ. Но ведь мы торговцы.

ЦАЦКИН. Неважно. Торговцы теперь в почете. Торговцы теперь называются «Красные торговцы» и состоят членами Союза красных торговых пролетариев.

ХОЗЯИН (входит, гордо показывает медали). Видели? Тоже в помойной яме же не найдешь.

ЦАЦКИН. Разве это медали? Московские медали содержат каждая не менее десяти фунтов чистого золота девяносто шестой пробы.

ЕВРЕЙ. Какие же нужны документы, чтобы получить медаль?

ЦАЦКИН (пренебрежительно). Ерунда, для инвалидов труда достаточно удостоверения врача, что он не болен венерической болезнью и что ему привита своевременно оспа.

ЕВРЕЙ. Тогда ведь все получат медали.

ЦАЦКИН. А вы думаете, что в Москве дураки сидят? Не захотят — не дадут, и жаловаться некому. Теперь вы мне расскажите о вашем местечке.

1-й ПОСТОЯЛЕЦ. Нашел о чем интересоваться. Есть у нас раввин, резник, кантор, богач: прохвост, сын прохвоста, мошенник, сын мошенника, одним словом, собака и больше ничего.

2-й ПОСТОЯЛЕЦ. У этого богача есть дочка, которая орудует делами отца и вертит всем начальством.

3-й ПОСТОЯЛЕЦ. Имеется у нас местечковый сумасшедший.

ЦАЦКИН. Подождите, не все сразу. Чем же занимается ваш богач?

ВСЕ (перебивая друг друга). Он мельник, сукновальщик, хочет открыть табачную фабрику.

ЦАЦКИН. С вами не столкуешься. Дайте я уж раньше доем.

Ест. Пауза.

ХОЗЯИН (подсаживаясь к ужинающему Цацкину). А вы думаете, что я не герой. Можете поверить, я не из таких. Если вы послушали бы мою географию. Я говорил с царем с глазу на глаз, так как с вами разговариваю, и знаете когда?.. Ой, ой, ой, давно. Служил я тогда в сто тридцать втором пехотном Бендерском полку тридцать третьей дивизии…

1-й ПОСТОЯЛЕЦ. Реб Фалик, я хочу спать, может быть, вы замолчите.

2-й ПОСТОЯЛЕЦ. Мы знаем, что вы герой.

ХОЗЯИН (к Цацкину). Я вам, пане, тоже надоел?

ЦАЦКИН (коротко). Да.

ХОЗЯИН (смущенно). Людям не угодишь.

Медленно уходит, манит с собой еврея. Все ложатся спать. Свет гаснет.

2-й ПОСТОЯЛЕЦ (шепотом). Слышишь, Йося, а что, если посоветоваться с этим насчет Гера?

1-й ПОСТОЯЛЕЦ. Что он ему сделает?

2-й ПОСТОЯЛЕЦ. Неважно. Мы ему расскажем, что Гер незаконно владеет мельницей, что благодаря дочке он вертит всем в районе. Может быть, он шишка в Кремле и сумеет нам помочь.

ЦАЦКИН прислушивается.

Нужно ему рассказать, что финагент и райтехник служат не власти, а Геру. Что фининспектор накладывает на конкурентов Гера такие налоги, что они погибают. Что значит — молчать, ведь мы пострадавшие.

ЦАЦКИН слезает с кровати и подслушивает.

1-й ПОСТОЯЛЕЦ. А может быть, это его шпион?

2-й ПОСТОЯЛЕЦ. Что ты, с ума сошел?

1-й ПОСТОЯЛЕЦ. Хорошо, тогда утром.

Укладываются. ЦАЦКИН храпит. Светает.

ЦАЦКИН (истерически вскрикивает). Ой, ой, ой!

Все схватываются.

1-й ПОСТОЯЛЕЦ. Что случилось?

ЦАЦКИН. Тьфу ты, черт. Нехороший сон приснился мне. (Три раза сплевывает.) Тьфу, тьфу, тьфу. Нет, больше спать не буду. Еще один такой сон, и я получу разрыв сердца.

1-й ПОСТОЯЛЕЦ. Нужно одеваться, впереди шестьдесят верст.

2-й ПОСТОЯЛЕЦ (к первому, тихо). Как ты думаешь, поговорить с ним?

ЦАЦКИН напевает под нос мотив.

1-й ПОСТОЯЛЕЦ. Я с ним заговорю, ты поддержишь меня.

2-й ПОСТОЯЛЕЦ одобрительно качает головой.

1-й ПОСТОЯЛЕЦ (к Цацкину). Гм… пане еврей…

ЦАЦКИН, притворяясь увлеченным рассветом.

2-й ПОСТОЯЛЕЦ (озираясь, ко второму, мимикой спрашивает, как быть). Вы слышите, реб еврей?

ЦАЦКИН (холодно). Вы меня зовете?

1-й ПОСТОЯЛЕЦ. Да.

ЦАЦКИН. Меня зовут Ефим Степанович Цацкин.

1-й ПОСТОЯЛЕЦ. Очень приятно, у нас к вам небольшое дело…

Немая сцена. 2-й ПОСТОЯЛЕЦ недоволен подходом 1-го ПОСТОЯЛЬЦА и хочет сам заговорить.

ЦАЦКИН. Не лучше ли один из вас?

1-й ПОСТОЯЛЕЦ (ко второму). Ты ведь шепелявишь.

2-й ПОСТОЯЛЕЦ (к первому). Я, врагам моим болячка, это ты сопишь, как собака.

1-й ПОСТОЯЛЕЦ (к Цацкину). Выслушайте меня.

ЦАЦКИН (гордо). Если вы не столкуетесь, я не приму вас и не выслушаю.

Немая сцена. Евреи столковываются.

1-й ПОСТОЯЛЕЦ. Мы, пане, мельники здесь, недалеко, на Буге.

2-й ПОСТОЯЛЕЦ одобрительно качает головой.

В пяти верстах отсюда содержит мельницу богач Лейб Гер. Хотя он еврей, но душа у него трефная. Он нас больше притесняет, чем власть.

2-й ПОСТОЯЛЕЦ. Вы понимаете, мы ему конкуренты.

1-й ПОСТОЯЛЕЦ. Он нас облагает такими налогами, что остается только броситься в Буг.

ЦАЦКИН. Как он может облагать вас налогами?

ОБА. Как?

1-й ПОСТОЯЛЕЦ. Он все может. У него и финагент, и райтехник, и даже судья, все свои…

2-й ПОСТОЯЛЕЦ. А если нужно пойти выше, так он посылает свою дочку-красавицу, а она уж все сделает.

ЦАЦКИН. Он занимается только мельничным делом?

ОБА. Что?

2-й ПОСТОЯЛЕЦ. Он и мельник, и сукновальщик, торговец малясом{123}, главный самогонщик, процентщик.

1-й ПОСТОЯЛЕЦ. А теперь он еще пустит табачную фабрику…

ЦАЦКИН. Что же вы хотите?

1-й ПОСТОЯЛЕЦ. Чтобы вы нам посоветовали…

2-й ПОСТОЯЛЕЦ. Еврей должен помочь еврею…

ЦАЦКИН (пренебрежительно). Что ж, его можно отправить в тюрьму, в два счета.

1-й и 2-й ПОСТОЯЛЬЦЫ. Нет, нет, только не это… Мы не должны этого делать…

ЦАЦКИН. Тогда есть другой способ. (Выпрямляется и тычет себе пальцем в грудь.) Я с ним поговорю с глазу на глаз.

1-й и 2-й ПОСТОЯЛЬЦЫ восторженно смотрят на него.

ЦАЦКИН. Я у вас за труды ничего не возьму. Дайте мне ваши извещения о подоходном и уравнительном сборе и патенты для доказательства, что я вами послан.

1-й ПОСТОЯЛЕЦ. С удовольствием.

2-й ПОСТОЯЛЕЦ. Очевидно, бог вас послал.

ЦАЦКИН. Дайте документы, я сейчас же еду.

Минуту оба колеблются. Быстро собирают документы и передают ему.

1-й ПОСТОЯЛЕЦ. Где же мы вас увидим?

ЦАЦКИН (многозначительно). Цацкина знает весь мир. Итак, прощайте.

Жмет им руки с видом, исполненным самодовольства.

1-й ПОСТОЯЛЕЦ. Так мы на вас полагаемся, как на твердую скалу.

2-й ПОСТОЯЛЕЦ. Вы наш Мессия.

ЦАЦКИН (громко). Мы еще с вами увидимся, и вы узнаете, кто такой Ефим Степанович Цацкин.

Уходит. Евреи в восторге провожают его глазами.

Занавес.

Акт второй

Богато убранная комната в квартире Лейба Гера.

ИОСИФ (вбегая в костюме физкультурника, сталкивается с входящей из противоположной двери матерью. Вскрикивает от неожиданности). У, у, у…

МАТЬ. Ты что, с ума сошел, людей не видишь? Парень без штанов, голый, срам какой, убирайся, я тебя видеть не хочу.

ИОСИФ (смеется). В порядке футбольной дисциплины вам, матушка, предлагается впредь не оскорблять руководителя футбольной команды… Эх, матушка, успехи у меня…

МАТЬ (недоверчиво). Какие?

ИОСИФ. Какие, известно какие. Во-первых, мы забили пять голов второй команде, во-вторых, я уже выжимаю полтора пуда, в-третьих, я блестящий гимнаст, в-четвертых, я назначен инструктором физкультуры.

МАТЬ (обрывая его). Лучше бы ты был назначен инструктором местхоза и ведал мельницами.

ИОСИФ. Тоже — карьера. У нас более широкие горизонты.

МАТЬ. Что же ты думаешь — министром быть?

ИОСИФ (отвечает, упражняясь). Зачем… через месяц… я уеду в Харьков, а там состязания, спорт.

МАТЬ (с беспокойством). Какие истязания, какой порт. Я хотела бы только знать, о чем думает такой парень, как ты.

ИОСИФ. Мама, такой парень, как я, вовсе не способен думать…

МАТЬ. Но тебе ведь уже исполнилось восемнадцать лет, доколе…

ИОСИФ. Начинается старая песня: доколе… доколе… Ты разве не видишь, что я делаю карьеру?

МАТЬ. Тоже карьера, всем моим врагам желаю такую карьеру. (Дразнит.) Пишкультурник. У других родителей дети обучаются, кончают на доктора или присяжного поверенного, у меня несчастье. Он вовсе не думает о цели, о деньгах…

ИОСИФ. Мама, физкультура — залог здоровья, а здоровье выше денег.

МАТЬ. Но какая же будет цель из этого? Боже мой, у бедных родителей вырастают дети — одно удовольствие, а у нас — одно несчастье.

ИОСИФ. Почему тебе так нравится доктор и не нравится… (Гордо чеканя каждый звук.) Ин… струк… тор… физ… куль… туры…

МАТЬ. Пусть будет инструктор, ну а потом?

ИОСИФ. Потом — зав. окружным отделом физкультуры.

МАТЬ. А потом?

ИОСИФ. Член це-ка физкультуры.

МАТЬ. А потом?

ИОСИФ (злобно). А потом… просто физкультура.

МАТЬ. Я так и знала, что физкультурой это начнется и физкультурой кончится.

За сценой раздается детский голос: «Не нужно нам раввинов, не нужно нам попов…»{124}

МАТЬ (иронически). Может быть, ты его с собой возьмешь?

ИОСИФ. Молод еще, пусть подрастет, а впрочем, пути у нас разные, я беспартийный, а он метит далеко…

Вбегает АБРАША, увидев брата, поднимает руку по-пионерски.

АБРАША. Будь готов!

ИОСИФ. Всегда готов дать гол!

АБРАША. Мама, меня назначили вожатым.

МАТЬ. Обрадуешь бабушку свою.

Уходит.

ИОСИФ. Ты был на площадке?

АБРАША. Был, в два часа соревнования по бегу.

ИОСИФ (нервно). Верно.

АБРАША. Там уже собираются.

ИОСИФ (тревожно). Бегу…

Убегает. За ним уходит АБРАША.

Входит АДЕЛЬ. Подходит к зеркалу и кокетничает.

ЭЛЕОНОРА (входя). Аделичка, милая, скажи…

АДЕЛЬ. Я не могу говорить, душа моя гаснет. Я дала клятву.

ЭЛЕОНОРА. Мне скажи… на ухо… тихо, тихо.

АДЕЛЬ. Я тебе не назову его, но обрисую.

ЭЛЕОНОРА (подпрыгивая от радости). Говори.

АДЕЛЬ. Начнем с головы. Волосы черные, как смола, густые, как сапожная щетка…

ЭЛЕОНОРА (нетерпеливо). Дальше…

АДЕЛЬ. Ноги…

ЭЛЕОНОРА. Ты ведь с головы начала…

АДЕЛЬ. Да… Лоб низкий, низкий и… словом, обычный… а глаза… (Вздыхая.) Ах, глаза!.. (Закатывает глаза.)

ЭЛЕОНОРА. Голубые?

АДЕЛЬ (мечтательно). Нет.

ЭЛЕОНОРА. Черные?

АДЕЛЬ. Нет.

ЭЛЕОНОРА. Серые?

АДЕЛЬ. Нет.

ЭЛЕОНОРА. Какие же?

АДЕЛЬ (очнувшись). Бесцветные… не то красные, не то обычные… Нос у него турецкий…

ЭЛЕОНОРА. Турецкий?

АДЕЛЬ. Да. Длинный, опущенный книзу, с горбинкой. Такой нос свидетельствует о неизмеримом темпераменте, о страсти.

ЭЛЕОНОРА (нетерпеливо). Дальше.

АДЕЛЬ. Губы… (мечтательно) словно пуховые подушечки. Подбородок, как у этого… ну… Мефистофеля… такой острый. Грудь колесом, ноги… стройные, длинные… Ах, не мучь меня воспоминаниями.

Быстро подбегает к зеркалу и тщательно пудрится.

ЭЛЕОНОРА. Что же он, просил у тебя руки?

АДЕЛЬ. Почти. Он, как джентльмен, начал с погоды и, крепко сжимая мне руки, шептал: «Какая погода!.. Какая очаровательная…»

ЭЛЕОНОРА. А ты?

АДЕЛЬ. Я… ему тоже сжимала руку и повторяла: «Какая восхитительная погода!..»

ЭЛЕОНОРА. А потом?

АДЕЛЬ. Затем были разговоры пустые… он спрашивал, сколько за тобой приданого.

ЭЛЕОНОРА. За мной?

АДЕЛЬ. Он жалел, что я младшая сестра.

ЭЛЕОНОРА. Он меня знает?

АДЕЛЬ. Тебе зачем это знать?

ЭЛЕОНОРА. Он меня тоже интересует.

АДЕЛЬ. Если он тебя интересует, то побеги к нему.

ЭЛЕОНОРА. Зачем? Он может ко мне прийти.

АДЕЛЬ. Очень ты ему нужна. (Злобно.) Обезьяна…

ЭЛЕОНОРА. Кто обезьяна?

АДЕЛЬ (твердо). Ты.

Отходит, пятясь, к двери.

ЭЛЕОНОРА. Он сказал, что я обезьяна?

АДЕЛЬ. Да, и я это подтвердила.

Убегает.

ЭЛЕОНОРА (бежит за ней). Сейчас посмотрим, кто скривится, как обезьяна.

За сценой раздаются крики. Входит ЭЛЕОНОРА, крепко держа АДЕЛЬ за косы.

АДЕЛЬ. Ой-ой-ой… ты мне прическу испортишь…

ЭЛЕОНОРА. Говори, кокетка. (Гримасничает.) Кто из нас обезьяна?

Молчание.

Молчишь? (Крепко стягивает ей косы.) А теперь?

АДЕЛЬ. Ой, ой, ой… отпусти…

ЭЛЕОНОРА (рассматривает ее). Вот же обезьяна…

Входят БУХГАЛТЕР и ЛЕЙБ ГЕР. ЭЛЕОНОРА освобождает косы АДЕЛЬ.

Обе уходят.

ЛЕЙБ ГЕР. Садитесь, реб Йосл. Расскажите новости.

БУХГАЛТЕР (улыбаясь). Что может рассказать бухгалтер? Ничего. Сальдо столько-то, доходов столько-то, и все.

ЛЕЙБ ГЕР (явно расположен к беседе). Ну а вообще как ваши дела?

БУХГАЛТЕР. Что вам ответить? Нехорошо. Для полного довольствия нам мешает частица «не». Ой, ой, ой, реб Лейб, не любят нас, евреев, не терпят, а поэтому нам нехорошо.

ЛЕЙБ ГЕР. Вы опять завели шарманку о евреях, это скучно.

БУХГАЛТЕР (немного возбужденно). Но что же делать, когда кругом петлюровцы, кругом враги наши. Разве нам легче оттого, что они называют себя украинцами? Все равно. Наоборот, может быть, вы мне докажете, что они любят нас? (Все более возбуждаясь.) Нет, нет. Скажите мне, почему власть под вашим боком переделала лесопилку в мельницу? Га. Нет, ответьте. Ага, вы молчите. Вот почему. Сидит еврей — Лейб Гер и зарабатывает кусок хлеба, нет, так им болячка, взяли и устроили ему назло конкуренцию. Они только думают о том, как бы выжить еврея.

Входит УШЕР.

У ШЕР. Вы меня звали, реб Лейб?

ЛЕЙБ ГЕР (иронически). Да, и очень соскучился за вами. А вы за мной не скучали?

УШЕР (смущенно улыбаясь). Мне почти некогда скучать.

ЛЕЙБ ГЕР (иронически). Работаете? Хороша работа. Что у вас было на мельнице после смены?

УШЕР. Собрание. Липа о чем-то беседовал с рабочими.

ЛЕЙБ ГЕР. Значит, под вашим носом проходят митинги, а вы не знаете, о чем говорят рабочие, разве это ваше дело…

УШЕР пытается заговорить.

ЛЕЙБ ГЕР (громко). Молчите, слушайте, когда с вами говорят. Скажите мне: кто хозяин мельницы… когда меня здесь нет? Га. Вы. Почему же вы не знаете, что творится в вашем хозяйстве? Скажите, пожалуйста, неужели только оттого, что ваша сестра моя жена, а отец ваш — раввин, следует, что я обязан вас терпеть? Теперь отвечайте…

УШЕР. Я вам хотел ответить. Липа вчера уговорил рабочих подать коллективную жалобу в Союз на отсутствие пылесосателя, шкафа для одежды, рукомойника, комнаты для собрания и на допущение труда несовершеннолетних.

ЛЕЙБ ГЕР (спокойно). Сегодня же установить умывальник, дать им комнату, место для одежды. Пылесосатель я им не поставлю ни за что. Они хотят, чтобы я платил соцстрах и не болеть? Шалишь, плачу соцстрах, так болейте. Затем, какие они несовершеннолетние? Им ведь всем по семнадцать лет.

УШЕР (улыбаясь). Липа не верит, он говорит, что липовые семнадцать лет…

ЛЕЙБ ГЕР. Наконец, они все на моем иждивении… Я еще поговорю с Липой. Можете идти. (Возвращает его.) Да, скажите, Блиндер прислал пшеницу?

УШЕР. Да. Двести пятьдесят пудов.

Уходит.

ЛЕЙБ ГЕР. Видели? Я не могу иначе. Я должен приказывать, кричать. Короче, я люблю быть хозяином. Я ведь знаю, что вы мне ответите… Вы мне скажете, что придет Петлюра{125} и все заберет, что взбунтовавшиеся крестьяне меня ограбят. Этого я не боюсь. Мою мельницу и мой дом охраняет Красная армия, гэ-пэ-у, уголовный розыск, милиция. Что, плохая стража? Ой, ой, ой. Я им больше доверяю, чем вашему Бальфуру{126}, Жаботинскому и его еврейским легионам{127}.

БУХГАЛТЕР. Ваши кости уже не болят. Вы уже выздоровели. Давно вас лупили. Вас охраняет Красная армия, гэ-пэ-у?..{128} Ой, они вас охраняют! Поверьте, они больше думают о себе, нежели о вас. Ой, реб Лейб, они выдумают новейшую экономическую политику, и жил-был Лейб Гер со своей мельницей — пишите пропало. Они этой самой Красной армией, гэ-пэ-у и милицией вас выгонят отсюда, и судитесь с ними.

ЛЕЙБ ГЕР. Зачем мне, реб Йосл, Палестина, когда я уже в Палестине? Что я там буду делать? Камни носить, с арабами воевать? Еврейский царь мне нужен, зачем? Я рад, что избавился от него здесь…

БУХГАЛТЕР. Но как же здесь жить, когда тебя окружает ин… тер… нацио… онал…

ЛЕЙБ ГЕР. А разве в Палестине не интернационал? Что, по-вашему, Лига Наций{129} не интернационал? Нет, пока Палестина будет колонизована{130}, я остаюсь здесь, а вы, мой дорогой реб Йосл, уважаемый член Союза совработников с тысяча девятьсот семнадцатого года, профбилет номер двести двадцать два, останетесь около меня. Согласны?

БУХГАЛТЕР. Фе. Вы уже стали настоящим коммунистом.

ЛЕЙБ ГЕР. Это уже, реб Йосл, поклеп. Я хорошо знаю, что все эти шишки просто комедиантщики. Ленинизм — это теория, которую понимает только Троцкий, но, увы… он один. А какая у них деятельность? Хлебэкспорт{131}? Но ведь мы знаем, что такое «Хлебопродукт»{132}. Советской власти хочется чести, она и торгует, конкурирует с Румынией, Америкой и докладывает голову. Это тоже не власть, но раз она охраняет мою мельницу и я могу с ней делать, что угодно мне, то я обязан быть ею доволен…

БУХГАЛТЕР. Но вы, реб Лейб, забыли стыд. Вы променяли на чечевичную похлебку еврейство… Где наша культура, где мы, где наш «Гашулоях»{133}, где наша «Гацфира»{134}, где краса и гордость еврейского народа? А? (Дразнит.) «Эмес»{135}, «Штерн»{136}. Какая разница между «Новым временем»{137} и этими газетами? Разве эти редакторы не Суворины{138}, они что, не оскорбляют нас, ведь они занимаются шпионажем. Разве можно спокойно жить, когда под боком у вас сидит Липочка, «шпион»? (Презрительно.) Раб… кор…{139} Они еще называют его почетным именем…

ЛЕЙБ ГЕР. Нет, реб Йосл, мне Палестина не нужна. Вам земли хочется? Ша, зачем вам земля где-то на востоке, когда я сейчас топчу мою землю? Когда вы ночью спали, она становилась моей. До сих пор она была казенной, но после того, как этой ночью я «случайно» проиграл кому следует в карты пятьсот рублей, столбики лесных границ сами передвинулись, и земля эта, по которой вы ходите, уже моя. Что, плохо? Скажите, не бойтесь. Петлюровцы ее не заберут.

Входит ЖЕНА ГЕРА.

ГИТЛЯ. Там тебя спрашивает незнакомый человек.

ЛЕЙБ ГЕР. В чем же дело, зови его сюда.

ГИТЛЯ уходит.

БУХГАЛТЕР. Я пойду, реб Лейб.

ЛЕЙБ ГЕР. Разве вы чужой здесь? Что значит, вы уйдете? Посидите.

Входит ЦАЦКИН.

ЦАЦКИН. Разрешите отрекомендоваться — Ефим Степанович Цацкин.

ЛЕЙБ ГЕР (протягивает руку). Очень приятно. Знакомьтесь. Мой бухгалтер.

ЦАЦКИН (неохотно подавая ему руку). О… чень приятно… (Усаживаясь.) Я к вам, господин Гер, пришел по важному делу.

ЛЕЙБ ГЕР. Очень приятно. Но какой я господин… я только арендатор… Но ничего, продолжайте.

ЦАЦКИН. Я хотел бы с вами поговорить наедине.

ЛЕЙБ ГЕР. Зачем, мой бухгалтер у меня всё. (С ударением на слове «всё».)

ЦАЦКИН. Очень приятно. Вы не находите, что сегодня прекрасная погода?

ЛЕЙБ ГЕР (слегка смущенно). Да… погода хорошая.

ЦАЦКИН. Здесь, около Буга, природа так хороша.

ЛЕЙБ ГЕР (подавляя свое нетерпение). Да, здесь недурно.

ЦАЦКИН. Что стоит этот лесок, который спускается вниз к реке, как будто на водопой, что, не красиво?

ЛЕЙБ ГЕР (улыбаясь). Вы поэт.

ЦАЦКИН. Какой я поэт, я просто люблю природу.

ЛЕЙБ ГЕР (с явным намерением переменить разговор). Вы из местных учреждений или из округа?

ЦАЦКИН. Зачем, я вне партий и учреждений.

ЛЕЙБ ГЕР (обрадованно). Значит, вы коммерсант.

ЦАЦКИН. Я бы не сказал. (Бросает взор за окно.) Какая у вас здесь красота, один восторг.

ЛЕЙБ ГЕР. Вы к нам случайно?

ЦАЦКИН. Нет, нет, понимаете, я не могу разговаривать о черствых вещах в таком очаровательном месте.

БУХГАЛТЕР. Мы уже привыкли, поэтому нам здесь все кажется обычным.

ЦАЦКИН. В Москве такой красоты не увидишь.

ЛЕЙБ ГЕР. Вы из Москвы?

ЦАЦКИН. Да, я москвич.

ЛЕЙБ ГЕР. И вы из Москвы приехали в нашу глушь?

ЦАЦКИН. Что делать, любопытство. Я не могу спокойно жить. Я должен ездить, томиться, волноваться, такой уж я человек.

ЛЕЙБ ГЕР (восторженно). И я. Я больной, ненормальный человек. Я не могу жить без головной боли, страхов и волнения. Я должен строить, работать и еще раз строить без конца.

ЦАЦКИН. Не будь у вас этих качеств, разве я пришел бы к вам?

ЛЕЙБ ГЕР. Значит, вы меня знаете.

ЦАЦКИН. Зачем вы спрашиваете? Ваше имя достаточно известно в Одессе, Виннице, Киеве и даже в Москве…

ЛЕЙБ ГЕР (недоверчиво). Я, положим, не считаю себя таким известным.

ЦАЦКИН. А вот в Москве знают, что вы хотите открыть табачную фабрику.

ЛЕЙБ ГЕР (приподнявшись, хватает инстинктивно за руку Цацкина). Кто вам об этом сказал?

ЦАЦКИН. Зачем вам все знать. Известно, что вы хотите стать фабрикантом, и я приехал вам помочь…

ЛЕЙБ ГЕР привстает, за ним и бухгалтер.

ЛЕЙБ ГЕР. Почему же вы молчали?

ЦАЦКИН (многозначительно). У меня природа на первом плане.

ЛЕЙБ ГЕР (стучит вошедшей жене). Принеси сюда вина и пришли сюда Элеонору.

ГИТЛЯ уходит.

БУХГАЛТЕР. Вы табачник-специалист?

ЦАЦКИН. Нет, я табачным делом никогда не занимался, но у меня имеются исключительные предложения.

ЛЕЙБ ГЕР. Вы мне простите, но я вас принял за представителя мельничного отдела Совнархоза{140}, и мне показалось, что вот-вот, и я мельник без мельницы.

БУХГАЛТЕР. Ох уж этот Совнархоз.

ЦАЦКИН. Я, представьте себе, большой приверженец Соввласти…

Вносят вино.

ЛЕЙБ ГЕР (к бухгалтеру). Что, я не был прав? Нам нужно поднять тост, и большой тост, за процветание рабоче-крестьянской власти, давшей нам новую экономическую политику.

ЦАЦКИН. Ура!.. (Пьет.)

БУХГАЛТЕР. Я могу только выпить за ее скорейшую гибель.

ЦАЦКИН. Это контрреволюция. В Москве это признак плохого тона. Купечество сейчас, как некогда с Мининым и Пожарским, слилось с Соввластью. Наконец, чем вы поможете, если будете ее ругать? Когда патриарх Тихон{141} и все раввины мира не прокляли ее, что сделаете вы? Эх, чувствуется, что вы не коммерсант. Нет у вас дипломатического подхода…

ЛЕЙБ ГЕР. Ефим Степанович, вы умница. Я то же самое говорю ему уже восемь лет. Он убежденный сионист.

ЦАЦКИН (брезгливо). Сионизм. Бальфур. Англия. Чемберлен{142}, интервенция, падение червонца… Это для нас, коммерсантов, не дело… Такой бухгалтер.

БУХГАЛТЕР (иронически). Вам не нравится.

ЦАЦКИН. Нет, не то, должен исправиться.

ЛЕЙБ ГЕР. Ай, вы дипломат…

Входит ЭЛЕОНОРА ЛЕЙБОВНА.

Знакомьтесь, Ефим Степанович, с моей дочерью.

ЦАЦКИН. Очень приятно. Ефим Степанович Цацкин. (Припомнив.) Да. Природа у вас, нет слов, хороша, но люди… (морщится) неприятные. Возьмем, к примеру, ваших конкурентов. Всю ночь мучили они меня, умоляли на вас повлиять. Что поделаешь с такими торгашами? Набросали мне документов целый карман, не угодно ли любоваться.

Выкладывает на стол патенты и извещения.

ЛЕЙБ ГЕР (удивленно). Это ведь патенты и…

ЦАЦКИН. Спрячьте их у себя, эти идиоты мне надоели.

БУХГАЛТЕР. Каким же образом они вас узнали?

ЦАЦКИН. Со мной приехал из центра товарищ — он сейчас служит (пренебрежительно) в ВСНХ{143}, ну, из нашего разговора они меня приняли за… дипломата… я знаю, за кого они меня приняли.

ЛЕЙБ ГЕР. Да, насчет дипломатии… я считаю, что быть дипломатом значит быть купцом, не так ли? Ленин всегда говорил: «Учитесь торговать и торговаться»{144}. Везде нужен подход, как говорят коммунисты, классовый подход. Если вы видели бы, как я угождаю крестьянам, вы подумали бы, что я действительно стал лицом к деревне{145}. Не сомневайтесь, я стал лицом к карманам деревни. Они мне за все платят во сто крат, но они этого не чувствуют. Послушайте, на что способен дипломат. Как только из центра раздался клич «Лицом к селу», я понял, что на этом деле можно заработать, и хорошо. Я созвал крестьян и сказал им: «Требуйте от местхоза мельницу, а я вас буду даром обслуживать». Я послал десять — пятнадцать бутылок лучшего самогону в деревню, и через неделю село кричало в истерике: «Даешь мельницу!» Я нажал и там, и тут, и крестьяне стали хозяевами. Теперь я обслуживаю сто дворов бесплатно и таким образом экономлю втрое арендную плату. Они мною довольны, а я от них в восторге.

ЦАЦКИН (вставая, к Элеоноре Лейбовне). Разрешите вас попросить к окну.

ЭЛЕОНОРА (кокетничая). Охотно.

ЦАЦКИН (беря ее руку, ведет к окну). Восхитительное место.

БУХГАЛТЕР и ГЕР переговариваются мимически. Мимика Гера говорит: «Как он вам нравится?» Мимика бухгалтера: «Солидный человек». Мимика Гера: «Что солидный. Исключительный делец!» Мимика бухгалтера: «Да, да, я согласен». Мимика Гера: «У него ума палата». Мимика бухгалтера: «Еще пока нельзя всего знать».

ЭЛЕОНОРА. У вас поэтический талант.

ЦАЦКИН. Вы меня вдохновляете.

Мимика Гера: «Как вам нравится эта пара?»

Бухгалтер: «Ничего, весьма интересная».

ЛЕЙБ ГЕР. Ефим Степанович, вы нас совершенно позабыли.

ЦАЦКИН (многозначительно). Не всех ведь…

ЛЕЙБ ГЕР наклоняется к БУХГАЛТЕРУ и что-то шепчет.

БУХГАЛТЕР с мимикой качает головой. Поднимается.

БУХГАЛТЕР. Я пойду. До свидания.

ЦАЦКИН. Что вы, я вас не пушу, нам нужно еще о деле говорить.

БУХГАЛТЕР (явно польщен). Я буду здесь через час.

ЦАЦКИН. Тогда без вас я нем как рыба.

Проводит его со слащавой улыбкой. БУХГАЛТЕР уходит.

ЭЛЕОНОРА. А я пойду похлопотать по хозяйству, приготовлю вам закуску и…

ЦАЦКИН. … уют. Не возражаю.

ЭЛЕОНОРА, кокетничая, уходит.

ЛЕЙБ ГЕР. А теперь мы поговорим о деле.

ЦАЦКИН. Хорошо. Я предлагаю вам, реб Гер, открыть табачную фабрику на Буге. Рекой мы ее приводим в движение и будем вместе работать. Я обязуюсь: первое (понизив голос), никто в округе не посмеет открыть такое же предприятие и, второе, я раздобуду дешевые бандероли…{146} Будьте спокойны, ответственность падет целиком на меня, так как фабрика будет на мое имя; наконец, я вам гарантирую пятьсот процентов заработка. Вознаграждение после первых успехов. Согласны?

ЛЕЙБ ГЕР (вынимая из кармана пробу пшеницы и играя с зерном). Ваше предложение, понятно, заманчиво, но нужно его обмозговать.

ЦАЦКИН. Понятно, понятно. Вы этот вопрос пока обдумывайте, а я с дочерью вашей буду обозревать природу.

ЭЛЕОНОРА ЛЕЙБОВНА у дверей.

ЭЛЕОНОРА. Прошу к столу.

ЦАЦКИН (слегка обнимая Гера, направляется к двери). Вы обдумайте, взвесьте положение, а я буду любоваться природой. (У самой двери, громко.) Я безгранично люблю природу.

Занавес.

Акт третий

Обстановка второго акта. Входит ЛЕЙБ ГЕР с пробой муки в руках. Садится, берет на язык пробу, долго жует, выкладывает на палец и разглядывает ее. Вытирает палец. Напевая, ходит по комнате, громко позвякивая монетами в кармане. Входит ЦАЦКИН.

ЛЕЙБ ГЕР. О, вы уже встали.

ЦАЦКИН. Я живу по Мюллеру{147}. Встаю вовремя, принимаю ванну, занимаюсь гимнастикой.

ЛЕЙБ ГЕР. Вы самый настоящий москвич.

ЦАЦКИН. Простите, не только москвич, но и культурный человек вообще.

ЛЕЙБ ГЕР. Пусть будет так. Как вам спалось?

ЦАЦКИН. Кубатура комнаты недостаточна для человека. Зелень расположена далеко от окна. Подушки слишком мягки. Наконец, пол устлан коврами, для сна это вредно. Вы понимаете, в этих коврах немало пыли…

ЛЕЙБ ГЕР (смеясь). Мы не знали, что вы такой требовательный. К следующей ночи все будет сделано по вашему Люллеру.

ЦАЦКИН. Не Люллер, а Мюллер.

ЛЕЙБ ГЕР. Хорошо, пусть будет даже Бюллер.

ЦАЦКИН. Да, кстати, эта дорога, которая ведет к мельнице, арендована вами?

ЛЕЙБ ГЕР. Вчера она еще не была арендована, а сегодня… она уже моя.

ЦАЦКИН (развязно). Сегодня я, а завтра ты{148}.

ЛЕЙБ ГЕР (весело). Пока райтехники существуют, мы обеспечены.

ЦАЦКИН. Ваш райтехник просто берет?

ЛЕЙБ ГЕР. Что значит — берет? Не только руками, но и ногами, а кто не берет? Га.

ЦАЦКИН (смеясь). Вы шутник.

ЛЕЙБ ГЕР. О, вы меня, Ефим Степанович, еще не знаете, я дипломат.

ЦАЦКИН. Оптик — втираете очки.

ЛЕЙБ ГЕР (смеясь). Да, да, и хорошо втираю. Ай, я вас начинаю любить. Вы умница.

Входит ЛИПА.

ЛИПА. Здравствуйте, реб Лейб.

ЛЕЙБ ГЕР. Здравствуй, здравствуй. Знакомься с приехавшим из центра товарищем.

ЛИПА (сухо кланяясь). Очень приятно.

ЦАЦКИН (слащаво). С сознательным рабочим познакомиться всегда приятно.

ЛИПА (не обращая внимания на Цацкина). Реб Лейб, я должен с вами говорить.

ЛЕЙБ ГЕР. Садись, что за официальность. Первый год ты меня знаешь.

ЛИПА. Разговор очень серьезный.

ЛЕЙБ ГЕР. Садись прежде всего. (Стучит вошедшей жене.) Подай нам три стакана кофе.

ЛИПА. Я пришел к вам не кофе пить.

ЛЕЙБ ГЕР (улыбаясь). А, чтоб тебя придушило, кормилец мой, садись и говори.

ЛИПА. Рабочие выдвигают требование, чтобы Элеонора Лейбовна прекратила свое вмешательство в дело мельницы.

ЛЕЙБ ГЕР (к Цацкину). Вы слышите?

ЦАЦКИН. Это требование вполне законно.

ЛЕЙБ ГЕР (слегка недовольным тоном). Откуда вы знаете, что требование рабочих законно? Моя дочь понимает в мельничном деле больше, чем все рабочие, вместе взятые.

ЦАЦКИН. Я в данном случае на стороне рабочих.

ЛИПА. Нам нужна…

ЛЕЙБ ГЕР (обрывая его). Комната, место для одежды, мыло, полотенце, все это вы еще сегодня получите. (Многозначительно смотря на Цацкина.) В данном случае я тоже на стороне рабочих.

ЛИПА. А пылесосатель?

ЛЕЙБ ГЕР. Он тебе очень нужен?

ЛИПА. По закону полагается.

ЛЕЙБ ГЕР. Что ты мне суешь свои законы? Из-за ваших законов я имел сто протоколов и тысячу штрафов, все равно я не могу выполнить все сто девяносто один пункт Трудового кодекса{149}. Вы меня арестуйте, посадите, делайте, что хотите, сто девяносто один пункт я не выполню. (К Цацкину.) Вы понимаете, им не нравится один пункт шестнадцатый в гарантийном договоре Лиги Наций{150}, так они буржуазии уже голову отгрызли. А мне они суют сто девяносто один пункт…

ЦАЦКИН (смеясь). Ай, вы политик…

Входит РАБОЧИЙ в мельничном костюме.

РАБОЧИЙ. Реб Лейб, можно к вам?

ЛЕЙБ ГЕР. Что за вопрос? Разве я не принимаю вас когда угодно?

РАБОЧИЙ (тихо). У меня жена больна, мне нужны деньги.

ЛЕЙБ ГЕР. Сколько?

РАБОЧИЙ. Пять рублей.

ЛЕЙБ ГЕР. Скажи кассиру, чтобы он тебе выдал их. Скажи мне, Янкель, тебе тоже нужен пылесосатель?

РАБОЧИЙ. Э… мы уже привыкли и так.

ЛЕЙБ ГЕР. Значит, ты можешь без него обойтись. Что же ты стоишь, садись. (Подает ему стул.)

РАБОЧИЙ. Спасибо, я оставил вальцы без присмотра…

ЦАЦКИН (к рабочему). У вас много накопляется пыли?

РАБОЧИЙ. Что говорить о пыли, от нее не умрешь.

ЛИПА (громко). Что ты лепечешь, Янкель, у тебя ведь туберкулез горла от этой пыли.

РАБОЧИЙ. Я знаю, от чего у меня туберкулез горла? От пыли или от горя? Раньше или позже все умрем.

ЛИПА. Почему же ты вчера настаивал на собрании, чтобы реб Лейб поставил пылесосатель?

РАБОЧИЙ (смущенно). Я… не могу… здесь стоять, там вальцы.

Убегает.

ЛЕЙБ ГЕР (к Липе). Ты слышал… я пылесосатель не поставлю. Пусть соцстрах или собес вам ставит. (К Цацкину.) Вы понимаете, что я для моих рабочих не готов делать? Все. Приходит рабочий за деньгами — получай. Справку, что он раньше заболел, — извольте — разве мне жалко, если человек получит из соцстраха лишний рубль? Это такие неблагодарные, что готовы утопить тебя в ложке воды.

ЛИПА. А вы думаете, реб Лейб, что вас станут уважать за подложную справку…

ЛЕЙБ ГЕР. Липа, перестань дурака валять, что вы дали рабочему? Я даю, а не вы. Вы его можете накормить Трудовым кодексом? Дайте рабочему кусок масла величиною в Кодекс, и он его променяет. Липа, я закрою мельницу, и вы все умрете с голоду, будете грызть охрану труда и закусывать спецодеждой.

ЛИПА. Вы, реб Лейб, хозяин и можете что угодно делать, но никто не разрешает вам нарушать закон.

ЛЕЙБ ГЕР (смеется). А кто соблюдает закон? (Презрительно.) Коммунисты?.. Идея… Да, идея хорошая вещь, потому что у тебя нет семьи, а появится семья, ты забудешь идею. Ты умный человек и дураком быть не захочешь. Все берут, ты тоже брал бы, но тебе не дают. (Громко.) Есть коммунисты, которые не берут, но это не идейные, а трусы… Товарищ Цацкин, я прав?..

ЦАЦКИН. Я опять на стороне рабочего. Пылесосатель нужно поставить. Затем я не согласен с тем, что нет честных коммунистов. Мои друзья в ци-ке{151}, це-ка, вэ-сэ-эн-ха и Наркомфине{152} весьма уважаемые люди, и я не посмел бы о них что-нибудь плохое сказать.

ЛИПА. Я не хочу спорить с вами, реб Лейб, я беспартийный рабочий.

ЛЕЙБ ГЕР. Ты очень хорошо поступаешь, что не состоишь в партии. Разве они идут к коммунизму? Они ведь не дошли еще даже до культуры царизма… Поверь мне, что американским рабочим живется лучше вас, и капиталистам там тоже неплохо…

ЛИПА. Я ухожу, в спор с вами я вступать не намерен, вы хозяин, а я рабочий, слишком мало у нас общего…

ЛЕЙБ ГЕР. Почему мало, может быть много. Это от тебя зависит. Нужно выбрать себе здоровую цель. Мой сын пионер, потому что он коммунист, нет, это цель.

ЛИПА. Оставьте меня в покое, у вас достаточно шпионов на мельнице, кроме меня. Прощайте.

ЛЕЙБ ГЕР. Подожди, запомни, что твое поведение на мельнице стало невозможным. Умерь себя, иначе будет очень плохо… Слышишь, совсем плохо, и не тебе одному…

ЛИПА (презрительно). Вы вздумали меня пугать, наплевать я хотел на ваши угрозы. Не забудьте, что вы в советской стране живете.

Уходит.

ЛЕЙБ ГЕР (уходящему). Не забудь ты, что мы живем в советской стране. (К Цацкину.) Живете и работаете среди таких разбойников. Почему я люблю сукновалку. Там нет рабочих, никто меня не корит. Когда я пересчитываю червонец, я знаю, что он мой.

ЦАЦКИН. Перейдемте к нашим делам… Разрешите открыть форточку… здесь воздух стал невозможным.

ЛЕЙБ ГЕР. Значит, через неделю наша фабрика будет пущена в ход.

ЦАЦКИН. И станет приносить нам прибыль пятьсот процентов — недурное дельце.

ЛЕЙБ ГЕР. Главное, устроить ее так, чтобы рабочих в ней было поменьше.

Входит АДЕЛЬ ЛЕЙБОВНА.

АДЕЛЬ (кокетничая). О, вы, я вижу, здесь секретничаете.

ЦАЦКИН (вставая). Что вы, какие могут быть от вас секреты.

Подходит к ней и целует ее руку.

АДЕЛЬ (усаживаясь). Продолжайте.

ЦАЦКИН. Я выезжаю в Винницу за бандеролями и обеспечениями, а через неделю…

АДЕЛЬ. В вас энергии ровно столько, сколько в тысяче местечковых коммерсантов.

ЦАЦКИН (скромно). Это вам кажется.

ЛЕЙБ ГЕР. Я все еще боюсь этих бандеролей, мало ли что может случиться.

ЦАЦКИН. Будьте спокойны. Легче отличить каплю в море, нежели фальшивую бандероль от настоящей.

ЛЕЙБ ГЕР. А патент?

ЦАЦКИН. Патент на мое имя. У меня друзья, кредиты, одним словом, все. (К Адели.) Ваш папаша боится, чтобы я не присвоил себе фабрику.

ЛЕЙБ ГЕР (улыбаясь). Как вам не стыдно, Ефим Степанович.

АДЕЛЬ. Я ручаюсь за вас, Ефим Степанович.

ЛЕЙБ ГЕР. Значит, завтра вы выезжаете.

ЦАЦКИН. Обязательно.

ЛЕЙБ ГЕР. Простите меня, я вас оставлю с Амуром наедине, у меня много работы…

Уходит, многозначительно улыбаясь обоим. Входит ЭЛЕОНОРА.

Увидев сестру в обществе Цацкина, бросает на нее многозначительные взоры. АДЕЛЬ неохотно уходит.

ЭЛЕОНОРА. Вам не скучно?

ЦАЦКИН (с деланым смущением). Нет, не скучно, я имею кое-что сообщить вам.

ЭЛЕОНОРА. Пожалуйста.

ЦАЦКИН. Я вас люблю…

ЭЛЕОНОРА (искусственно). Господи, так скоро. Может быть, вы не меня, а Адель любите, она так часто в вашем обществе.

ЦАЦКИН. Не Адель, а вас люблю я…

ЭЛЕОНОРА (задумчиво). Что же… я вам… (смотрит ему в глаза) верю.

ЦАЦКИН. Этого мало. Я жду взаимности.

ЭЛЕОНОРА. Меня нужно завоевать. Воюйте…

ЦАЦКИН. Я начинаю воевать.

Уходит, эффектно кланяясь. Элеонора сидит задумчиво. Входит АДЕЛЬ.

АДЕЛЬ. Ты одна, Элеонора?

ЭЛЕОНОРА притворяется задумчивой.

(Громче.) Где папа, Элеонора?

ЭЛЕОНОРА (слегка вскрикивая). Ах… я думала, что это… Ах, Адель, как я счастлива: он объяснился мне в любви.

АДЕЛЬ (возбужденно). Кто?

ЭЛЕОНОРА. Ефим Степанович.

АДЕЛЬ (еле скрывая свое неудовольствие). Ты переговоришь с отцом?

ЭЛЕОНОРА. Зачем? Пусть он сам просит моей руки у отца.

АДЕЛЬ. Странно. Не слишком ли быстро… может быть, он пошутил.

ЭЛЕОНОРА. Какой он красивый, умный, интересный. Ты знаешь, он живет по Мюллеру…

АДЕЛЬ. А кто такой Мюллер?

ЭЛЕОНОРА. Наверное, какой-то вциковец или совнаркомщик… а какие у него манеры… настоящий москвич… он положительно влюблен в природу и гигиену.

Входят ДИНА и БЕЙЛА.

АДЕЛЬ (бросая презрительные взоры в сторону Бейлы). Пойдем, Элеонора…

ЭЛЕОНОРА (важно). Пойдем…

Уходят, брезгливо смотря на БЕЙЛУ.

БЕЙЛА. Твои сестрицы по-прежнему не любят меня.

ДИНА. Не обижайся, Бейлочка, они ведь помешаны на женихах. Теперь они обе охотятся за Ефимом Степановичем…

БЕЙЛА. Вчера у нас был вечер вопросов и ответов. Клуб положительно был переполнен… А какие вопросы задавали…

ДИНА. Я вчера не могла прийти… Папа мне категорически запретил посещать клуб… что делать.

БЕЙЛА. Ну, это уже безобразие. Ты должна его либо переубедить, либо… не послушаться. Ведь клуб — это единственный жизненный нерв нашего местечка, без него мы трупы.

ДИНА. Его настроила против меня мама, она говорит, что посещение клуба дурно отразится на моих брачных перспективах. Папа уже отложил стакан пятерок{153} для моего приданого.

БЕЙЛА. А ты…

ДИНА. А я хочу стать комсомолкой.

Входит МАТЬ.

ГИТЛЯ. Комсомолкой хочешь стать?

ДИНА. Да, и стану.

ГИТЛЯ (обрывая ее). Чернорабочей… или прислугой. Тебе болячка у отца. Плохо кормят, одевают.

БЕЙЛА. В этом не вся жизнь…

ГИТЛЯ. Философка с драной юбкой нашлась. (Дразнит ее.) Это не все… а что же все… быть портнихой и сидеть всю жизнь с иголкой?..

БЕЙЛА. Вовсе не так уж плохо быть портнихой.

ГИТЛЯ. А мои дочери не будут портнихами и хам… со… молками.

ДИНА. Мама, ты не смеешь ругаться…

ГИТЛЯ. Что такое — я выгоню твоих подруг, хорошенько подергаю косы, и все уладится… (К Бейле.) Если тебе нечего делать, то бейся головой об стенку, но не порть мою дочку.

Входит АДЕЛЬ.

АДЕЛЬ. Ах, это агитаторша появилась…

БЕЙЛА. Я вам не нравлюсь.

ГИТЛЯ. Вся пошла в брата, Липочку… такой же язычок на винтиках.

ДИНА. Я прошу ее не оскорблять… она пришла ко мне в гости.

АДЕЛЬ (морщась и кривляясь). В гости. Не прикажете ли вам подать закуску?..

БЕЙЛА. Пойдем, Дина. (У двери.) Когда попадаешь в свору злых собак, единственный путь спасения — бежать от них…

Быстро уходит.

ГИТЛЯ. Слышала?.. Какая паршивка…

АДЕЛЬ. Негодяйка… (Громко вслед.) Мерзавка. Тьфу!

Плюется. Уходит.

ГИТЛЯ. И в кого эти дети удались, я не знаю. Реб Хаим — бондарь, человек добрый, покорный, жена его, Гиндочка, тоже славная еврейка, а дети… боже мой, сохрани меня от таких детей… сын-рабкор — шпион, а дочь… подумайте, какая важность — портниха. Тьфу.

Уходит.

Входят ЛЕЙБ ГЕР и МЕЛЬНИК.

МЕЛЬНИК. Я им: хозяин говорил, не бунтуйте, плюньте на Липу, я ведь тоже рабочий, слушайте меня. Вот двадцать пять лет я работаю, мною хозяева довольны, и я ими. Слушайтесь, подчиняйтесь, реб Лейб вас не даст в обиду, а они будто взбеленились. Так и льнут к нему. Трудно стало с рабочими ладить.

Входит ДИНА.

ЛЕЙБ ГЕР. Его нужно удалить с мельницы.

МЕЛЬНИК. Да, но он профуполномоченный.

ЛЕЙБ ГЕР. Неважно. Сообщите мне официально, что он не соответствует своему назначению, и я его выгоню.

МЕЛЬНИК. Это невозможно. Он примерный работник, и рабочие станут за него горой.

ЛЕЙБ ГЕР (понизив голос). Но вы… сумеете, если захотите…

МЕЛЬНИК. Он уже восстановил рабочих против меня.

ЛЕЙБ ГЕР. Пусть не тянется в мельники.

МЕЛЬНИК (вскипев). Неужели?

ЛЕЙБ ГЕР. Он сам этого не скрывает.

МЕЛЬНИК (многозначительно). Хорошо.

ЛЕЙБ ГЕР. Я, Василь Иванович, на вас надеюсь.

МЕЛЬНИК. Будьте спокойны…

Многозначительно смотрят друг другу в глаза.

ЛЕЙБ ГЕР. С богом.

МЕЛЬНИК уходит.

ДИНА (к отцу). Я хочу с тобой поговорить, отец.

ЛЕЙБ ГЕР (оглядывается, видит дочь). Я и не слышал, когда ты вошла.

ДИНА. Я здесь все время.

ЛЕЙБ ГЕР. Подслушивала нас?

ДИНА. А меня твоя беседа не интересовала.

Входит БУХГАЛТЕР.

БУХГАЛТЕР (усаживаясь). У вас здесь происходит какой-то разговор?

ЛЕЙБ ГЕР. Нет, нет, моя дочь только хочет со мной поговорить.

ДИНА (серьезно). Я пришла спросить, почему ты не разрешаешь мне посещать клуб.

ЛЕЙБ ГЕР. Ты что, требуешь у меня отчета?

ДИНА. Я взрослый человек и имею право на это.

ЛЕЙБ ГЕР. Как ты смеешь со мной так разговаривать!

ДИНА. Я прошу объяснения.

ЛЕЙБ ГЕР. Объяснения… (К бухгалтеру.) Вам нравится, реб Йосл, этот номер?

БУХГАЛТЕР. Нынешние дети, что поделаешь. Там у нас будут другие дети.

ЛЕЙБ ГЕР (талмудистским распевом). Если бы ты была мальчиком — с удовольствием, не только в клуб, но даже в комсомол. Комсомолец — это ведь цель. Он со временем становится коммунистом, попадает в вуз или рабфак и выходит из него человеком. Наконец, кто посмел бы меня упрекнуть, отца комсомольца, — в чем дело? Пионерский отряд — тоже хорошая вещь. Приходит праздник, ребенок с красным галстухом идет со мной в синагогу, из пионера он превратится в комсомольца. Но тебе этого не нужно. Тебя ждет приданое, жених. Я хочу, чтобы моя дочь была еврейкой, чтобы я был уверен в том, что она не выйдет замуж за русского, что мой внук будет подвергнут обрезанию. Что значит, девушка будет заниматься политикой? Зачем?.. Мне нужно, чтоб в местечке тыкали пальцами, что моя дочь гуляет с русскими парнями?

ДИНА. Ты боишься испортить мою карьеру? Знай же, отец, что я клуб посещать буду…

ОТЕЦ. И может быть, в комсомол поступишь?

ДИНА. Если примут — вступлю.

ОТЕЦ. Только через мой труп ты вступишь в комсомол, а если я узнаю, что ты была в клубе, то выгоню тебя, как собаку… У кого она учится всей этой премудрости, интересно знать?.. Га. Твои старшие сестры тоже ходят в клуб? Скажи мне. Почему ты не учишься у Элеоноры…

ДИНА. Чему учиться?.. Не у кого.

Быстро уходит.

ЛЕЙБ ГЕР. Слышали? Га, дети.

БУХГАЛТЕР. В Советском Союзе нет детей, есть октябрята.

ЛЕЙБ ГЕР. Чертята, вы хотели сказать… Ничего, переволнуется… уладится… Что вы скажете относительно нашей сделки с Ефимом Степановичем?

БУХГАЛТЕР (усиленно жестикулируя). Человек он дельный и способный. Деньги ему доверить можно. Понятно, я очень рад, что вы перестанете мне морочить голову табачной фабрикой. Работайте, и бог вам поможет.

ЛЕЙБ ГЕР. Ну а бандероли?

БУХГАЛТЕР. Что значит — бандероли? Какая разница между бандеролями и ночными передвижениями столбиков по лесной границе или деятельностью финагента — все трефное… Даже сама жизнь наша трефная. Здесь мы уже отгрешим, а там…

ЛЕЙБ ГЕР. Патент будет на его имя…

БУХГАЛТЕР. Ерунда… В добрый час… Да, я забыл вам сказать, что лопнул камень на мельнице.

ЛЕЙБ ГЕР (встревоженно). Лопнул? (Уходя.) Новое несчастье…

Входит АДЕЛЬ, читая книжку. Медленно ходит по комнате из угла в угол, притворяясь увлеченной чтением. Изредка бросает взоры позади себя. Крадучись, на цыпочках, входит САЛИМАН ИСАЕВИЧ.

САЛИМАН ИСАЕВИЧ (крепко прижимая руки к сердцу). Адель Лейбовна, зачем вы меня пытаете? Прикажите мне сейчас броситься в море, и я брошусь. Я на все готов для вас.

АДЕЛЬ. На все?

САЛИМАН ИСАЕВИЧ (твердо). На все.

АДЕЛЬ. Тогда оставьте меня в покое.

САЛИМАН ИСАЕВИЧ. Только не на это.

АДЕЛЬ. Вы говорили: на все.

Ходит из угла в угол с книгой.

САЛИМАН ИСАЕВИЧ. Я знаю, почему вы перестали меня любить.

АДЕЛЬ. Я вас и не любила, а только флиртовала.

САЛИМАН ИСАЕВИЧ. С тех пор, как явился Ефим Степанович.

АДЕЛЬ. Как вы смеете выдумывать.

САЛИМАН ИСАЕВИЧ. А я вам говорю, что он влюблен в Элеонору.

АДЕЛЬ (иронически). Что, он вам рассказывал?

САЛИМАН ИСАЕВИЧ. Меня не подведешь, я все вижу. (Молчание.) А если я вас поцелую?

АДЕЛЬ. Не смейте.

САЛИМАН ИСАЕВИЧ (приближаясь). Нет, смею.

АДЕЛЬ. Я буду кричать. (Жеманно.) Вы пользуетесь моей беззащитностью.

Салиман Исаевич быстро хватает ее и целует.

Дверь открывается, и входят ЭЛЕОНОРА и ЕФИМ СТЕПАНОВИЧ.

АДЕЛЬ и САЛИМАН ИСАЕВИЧ исчезают в разные двери.

ЦАЦКИН (входя). Я восторгаюсь вами — вы коммерсант, и толковый коммерсант.

ЭЛЕОНОРА (польщена). Если бы не я, мой отец давно вылетел бы уже в трубу… благодаря мне многое делается.

ЦАЦКИН (улыбаясь). Ничего не поделаешь. Приходится иногда выслушивать неприятный комплимент и даже поцелуй. В Москве это считается bon ton[147], если девушка умеет дела ворочать. Теперь наивность и невинность товар не ходкий… теперь нужнее дело…

ЭЛЕОНОРА. А у нас в местечке, когда меня видят с предриком{154} или с зав. местхоза об руку или замечают, что я к ним захожу на квартиру, меня чуть не съедают. Папа говорит, что это ерунда. (Смеется.) Что два стакана золотых пятерок приданого любую прореху заполнят.

ЦАЦКИН. Ваш папа дипломат и умный человек. Вы должны его слушаться.

ЭЛЕОНОРА. Если бы не я, папа эту мельницу не получил бы.

ЦАЦКИН. Пришлось расплачиваться объятиями?..

ЭЛЕОНОРА. Ну, вы просто нетактичны…

Конфузясь, кокетливо смотрит в глаза Цацкину.

ЦАЦКИН. Такая жена мне нужна. Хотите быть моей женой?

Из дверей высовываются восторженная голова САЛИМАНА и печальная — АДЕЛИ.

ЭЛЕОНОРА. Экспромтом?

ЦАЦКИН. О, у нас в Москве это делается еще проще. Берут телефонную трубку и заговаривают с телефонисткой и если у нее голос энергичный и свидетельствует о том, что ей не место на телефонной станции, то назначают ей свидание… а вечером просят руки.

ЭЛЕОНОРА. А любовь?

ЦАЦКИН. В Советской России сокращена по штатам.

ЭЛЕОНОРА. Вы шутник.

ЦАЦКИН. Итак, вы согласны?

ЭЛЕОНОРА. Вы, наверное, знаете, что любовь теперь не модна?

ЦАЦКИН (смеясь). Даже болтуны-писатели о ней уже не пишут. Значит, согласны. В добрый час. (Целует ее лоб.) Кстати, в губы целовать негигиенично. Помните, и никого в губы не целуйте, даже меня.

ЭЛЕОНОРА (с деланым смущением). А я люблю, когда меня целуют в губы, долго и крепко.

Снова из дверей показываются головы.

ЦАЦКИН. Вам придется с этой привычкой на время расстаться. Не забудьте, я живу по Мюллеру.

ЭЛЕОНОРА. А вы знакомы с Мюллером? Кто он? Верно, высокая персона.

ЦАЦКИН. Да, да, высокая… во ВЦИКе… мой двоюродный брат…

ЭЛЕОНОРА. Кто — Мюллер?

ЦАЦКИН (слегка смущенный). Нет… нет, мой двоюродный брат работает с ним в Совнаркоме.

ЭЛЕОНОРА. Вы ведь говорили, во ВЦИКе.

ЦАЦКИН. Что же удивительного — по совместительству он работает в обоих местах. Вы знаете, сколько мест занимает Зиновьев? Пятнадцать, и все по совместительству. Вы думаете, Коминтерн{155} — это его главный пост? Ничего подобного, он в высшем Совнархозе, ленинградском соцбезе, московском РИКе, замсовнаркома, начальник ЦИКа и т. д. — без конца. И как вы думаете, работает он…

Входит ЛЕЙБ ГЕР. Увидев Цацкина и дочь, радостно улыбается.

ЛЕЙБ ГЕР. Я вам не помешал?..

ЦАЦКИН. Нет, теперь вы нам нужны.

ЛЕЙБ ГЕР. Я очень рад…

ЦАЦКИН. Ваша дочь согласна стать моей женой.

ЛЕЙБ ГЕР. Значит, вы просите у меня ее руки?

ЦАЦКИН. Фи!.. Это провинциально. Во-первых, что за выражение «просить руки», а во-вторых, если даже руку вашей дочери можно просить, то почему у вас, а не у нее?.. Нет, вы невозможные провинциалы… В культурном мире родители узнают о браке своих детей только с появлением внуков, и то не всегда.

ЛЕЙБ ГЕР. Значит, я вас не понял…

ЦАЦКИН. Нет, поняли. Я и ваша дочь ставим вас в известность, что мы решили стать мужем и женой.

Входит МАТЬ.

ЛЕЙБ ГЕР. Слушай, Гитля, Ефим Степанович просит… не то… заявляет, что он просит… не то… ну, руку… он берет Элеонору.

ГИТЛЯ. Я тебя не понимаю, какую руку?

ЦАЦКИН. Я женюсь на вашей дочери.

ГИТЛЯ (растаяв). Вы женитесь… Вы окончательно решили?..

ЦАЦКИН. Да.

ГИТЛЯ (плачет). Какое счастье… Ты сжалился надо мной, Бог…

ЦАЦКИН. Итак, согласно Кодексу Законов об актах гражданского состояния, Элеонора Лейбовна Гер стала Элеонорой Лейбовной Цацкиной.

АДЕЛЬ и САЛИМАН входят — один восторженный, а другая исполнена печали.

Акт четвертый

Дом кустаря. Бедная комната. На стенах развешаны портреты: барона Гирша{156}, Ротшильда{157}, хасидов{158}, Мизрах{159}, картина разрушения Иерусалима. Две кровати стоят по углам, прикрытые рваными одеялами. Стол без скатерти, на котором стоят немытые стаканы. На столе крошки хлеба. Посреди комнаты стоит бондарский стул, на котором сидит РЕБ ХАИМ и стругом обчищает дубовую клепку. Во время работы напевает синагогальный мотив. В стороне стоит ПОМОЩНИК его, мальчик, и скубилкой{160} обтачивает бочонок. На полу много щепок.

РЕБ ХАИМ (сам с собой говорит, произнося слова нараспев, по-синагогальному). А теперь, реб Хаим, возьмем рубанок и не оставим кочки на этой клепке. (Встает, берет рубанок и стругает.) Так, так, так, так, так…

МОИШКЕ. Реб Хаим, я уже кончил.

РЕБ ХАИМ. Задери ноги к небу и плюнь на потолок.

МОИШКЕ. Я уже бочку обстругал.

РЕБ ХАИМ. Сиди, тебе некогда? (Поет.) Так, так, так… (Громко.) Моишке, дай мне бард.

МОИШКЕ (подает бард). Возьмите.

РЕБ ХАИМ. Тебе опять некогда. Подожди немного…

Входит ДЕВУШКА.

ДЕВУШКА. Здравствуйте, реб Хаим.

ХАИМ. Здравствуй, моя красавица. Ты за щепками?

ДЕВУШКА. Да.

ХАИМ. Сегодня я тебе не пожалею, бери.

ДЕВУШКА радостно расстилает тряпку и набирает щепок.

ДЕВУШКА. Вы сегодня, реб Хаим, очень веселы, отчего это?

ХАИМ. Когда веселится бедняк? Когда он находит то, что он потерял. Я сегодня возвратил финотделу патент и получил обратно свои деньги, как же мне не веселиться.

ДЕВУШКА. Говорят, что кустари будут теперь в большем почете{161}, чем торговцы и даже сам раввин.

ХАИМ (с гордостью). Чем мы не пролетарии? Давно пора. При царе нам, кустарям, было плохо. Но теперь ведь власть пролетарская. (А Моишке.) Учись, Моишке, тебя ждет почет. (Напевает веселый мотив.)

ДЕВУШКА (перестала собирать щепки и уселась на тряпке). Реб Хаим, я вас хочу кое о чем спросить… Мне сейчас сватают торговца… Правда, не стоит за него замуж выходить?..

ХАИМ. Денег у него много?..

ДЕВУШКА. Он разносит чулки, одеколон…

ХАИМ (серьезно). Не стоит, это дело гибельное.

ДЕВУШКА. А вдруг я другого жениха не найду?

ХАИМ. Тогда будет очень плохо.

ДЕВУШКА. Но я могу выйти замуж за торговца, а потом случится кустарь.

ХАИМ. Тогда подожди.

ДЕВУШКА. Пока я буду ждать, торговец женится на другой.

ХАИМ. Ну, чем я могу тебе помочь? Достать тебе кустаря-жениха я не могу, сам я тебе в женихи не гожусь, так как у меня, к сожалению, первая жена не умерла. Тебе тяжело, но и мне не легче. (Громко, к Моишке.) Что ты стоишь, не можешь помочь ей собрать щепки, ты не видишь, что у нее большое горе.

МОИШКЕ помогает набрать щепок и взваливает ей узел на плечи. ДЕВУШКА оборачивается и смотрит на ХАИМА печальными вопросительными глазами. РЕБ ХАИМ мимикой показывает, что не в силах помочь ей. Она уходит.

ХАИМ (стругая, говорит нараспев). Эх, реб Хаим, реб Хаим, искушение твое слишком велико. О чем ты думал, ты хотел, чтобы твоя Гиндычка умерла. Ай, ай, тебя за такие вещи будут хлестать на том свете.

Входит ГИНДЫЧКА с кошелкой.

ГИНДЫЧКА. Не базар, а пожар, все горит… Десять копеек фунт цибули, двадцать две копейки фунт мяса, боже мой, от таких цен можно ведь умереть…

ХАИМ. А почем редька?..

ГИНДЫЧКА. Редька ему нужна…

ХАИМ. Что может быть вкуснее редьки, приправленной подсолнечным маслом, цибулькой и чесноком, ай, это блюдо…

ГИНДЫЧКА. Ой, у меня душа выйдет вон…

ХАИМ. Гиндычка, не волнуйся, пожалей себя, у тебя ведь камни в печени. Зачем ты бога искушаешь?..

ГИНДЫЧКА. Лучше умереть, чем так мучиться. Отчего ты так весел?..

ХАИМ. Я не понимаю, неужели бедняк должен всю свою жизнь проплакать, скажи, это поможет?.. Если мы при царе были бедняками, при Петлюре были бедняками, теперь бедняки, и такими умрем.

ГИНДЫЧКА. Ты смеешься, а у меня желчь изливается.

ХАИМ (громко). Моишке, дай мне бард.

Берет бард и устраивает на пне. МОИШКЕ стучит по барду, и пень колется на части. Входит ЛИПА, грустный, ничего не замечая, проходит в следующую комнату. ХАИМ замечает опечаленное лицо сына и следует за ним. У дверей, ЛИПЕ.

Липа, иди сюда.

Подходит ЛИПА. ХАИМ его серьезно осматривает, взглядывает в его глаза.

Что с тобой? Что случилось? Несчастье?..

ЛИПА (со вздохом). Не спрашивай, отец… Я должен оставить работу на мельнице, иначе…

ХАИМ. Боже мой, не нравится тебе мельница, уходи…

ЛИПА. Я не могу… Там издеваются над товарищами, эксплуатируют, не могу их бросить, но что делать, он смеется над законом.

ХАИМ. Почему же ты должен страдать больше других? Им нравится, так и пусть.

ЛИПА. Это ужасно. Двенадцатилетние мальчики выдаются за семнадцатилетних. Он обирает рабочих.

Входит БЕЙЛА. БЕЙЛА замечает настроение ЛИПЫ и тихо приближается к говорящим.

БЕЙЛА. Следует ли поэтому малодушничать и хныкать? (Насмешливо.) Про… ле… та… рий.

ЛИПА. Бейла, я не в силах терпеть эти издевательства… Меня, квалифицированного работника, мельник уже пятый день заставляет носить мешки с верхнего этажа вниз и вверх.

БЕЙЛА. Но ты ведь получаешь ставку квалифицированного работника.

ЛИПА. Дело не в работе, а в том, что со мною сводят счеты. Он хочет меня принудить к тому, чтобы я ушел…

БЕЙЛА. Напиши об этом в газету.

ЛИПА. О, это рабкорство мне дорого стоит, ведь все гонения на меня из-за этого.

БЕЙЛА. Напиши непременно обо всем в газету, одновременно попытайся добиться изменения своего положения через Ефима Степановича, но, ради бога, не хнычь…

ХАИМ. Что же мне делать?..

ЛИПА. Делать нечего, он неуязвим… Я стою на его пути…

ХАИМ (в страхе). Боже мой! Уезжай отсюда, уезжай, спаси себя, он на все способен.

БЕЙЛА. Уехать и оставить рабочих на произвол мельника?

ХАИМ. Мне выдадут из ссудо-сберегательной деньги, я отдам их тебе, только уезжай.

Входит ПРЕДСЕЛЬСОВЕТА.

БЕЙЛА (оживляясь). Хорошо, что ты пришел, Иванов. Садись, рассказывай, что нового. Липа стал невыносим, хнычет, словно смерть пришла.

ИВАНОВ (после некоторого грустного молчания). Был в районе, жаловался, волновался и ничего не сделал. Теперь Геру раздолье.

ЛИПА. Слушай, в твое отсутствие вернулся Ефим Степанович, занял еще большее положение в доме и странно ведет себя с рабочими… Он всюду выгораживает их, добился того, что Гер поставил пылесосатель и всячески подбирается ко мне. Я ему не верю. Рожа у него провокатора.

БЕЙЛА. Одним словом, продолжают великое дело Зубатова…{162}

ИВАНОВ. Любопытно.

ЛИПА. Оборудовал табачную фабрику, обслуживаемую четырьмя подростками, и управляет ею. Загадочный субъект.

За сценой голос Гиндычки: «Бейла!»

БЕЙЛА. Иду.

Быстро уходит.

ИВАНОВ. С ним нужно познакомиться.

Входит МАЛЬЧИК.

МАЛЬЧИК. Реб Хаим, вам из ссудо-сберегательной бумажка, распишитесь.

ХАИМ подписывается, а ЛИПА читает.

ЛИПА. Тебе, отец, ссудо-сберегательная отказала в кредите. Это рука Лейба. Эх, отец, ты честный человек, но сын у тебя непокладистый.

ХАИМ (с горечью). Но ведь он не состоит в ссудо-сберегательной…

ЛИПА. Он нигде не состоит и вездесущ. (К Иванову.) Видишь, как Лейб умеет мстить…

ИВАНОВ. Нужно быть ко всему готовым.

ХАИМ. Рибойно шел ойлом!{163} За что?..

Уходит в глубокой печали. Молчание. Каждый углублен в свои думы.

ИВАНОВ. Я был на фронтах, сражался с Деникиным{164}, Врангелем{165}, Колчаком{166}, и нигде не чувствовал себя таким слабым, как сейчас. Я должен призвать всю свою стойкость, чтобы не пасть духом.

Входит УПРАВЛЯЮЩИЙ ВИНТРЕСТА.

УПРАВЛЯЮЩИЙ. Реб Хаим дома?

ЛИПА. Папа, папа…

Входит РЕБ ХАИМ.

ХАИМ. Что вы хотели, товарищ управляющий?

УПРАВЛЯЮЩИЙ. Вот что, реб Хаим, правление Вин-треста аннулирует свой заказ на бочки…

ХАИМ (испуганно). Почему? Вы, кажется, все время были довольны?

УПРАВЛЯЮЩИЙ. Трест находит качество бочек неудовлетворительным.

ХАИМ. Боже мой, новая напасть.

ЛИПА (к управляющему винтреста). Почему вы аннулируете заказ?..

УПРАВЛЯЮЩИЙ (нагло). А тебе какое дело, в газете пропечатаешь? Рабкор!..

ЛИПА (исступленно). Говори, негодяй, говори… го… во… ри!

Хватает за горло и душит.

Говори, подлец.

УПРАВЛЯЮЩИЙ вырывается и с силой отшвыривает ЛИПУ на кучу стружек. Стремительно уходит. СТАРИК в замешательстве. Вбегают ГИНДЫЧКА и БЕЙЛА.

ГИНДЫЧКА И БЕЙЛА. Что случилось?..

ЛИПА (подымаясь, Иванову). Ты слышал? Это работа Гера, он мстит. (Стремительно.) Пойдем.

ХАИМ. Липа, остановись.

БЕЙЛА (громко). Иди, Липа.

ГИНДЫЧКА (плача). Липа…

ЛИПА и ИВАНОВ уходят.

БЕЙЛА. Иди…

На время остается в застывшей позе, с протянутой рукой.

ХАИМ. Рибойно шел ойлом, сорок пять лет был я честным бондарем, а теперь никто не доверяет.

Акт пятый

Квартира Лейба Гера. Обширная комната — гостиная. Богатая мебель. На стенах развешаны картины. Пол устлан коврами. В комнате сидит БУХГАЛТЕР. ДИНА и БЕЙЛА вешают портреты Ленина и Дзержинского{167}.

БУХГАЛТЕР (громко). Давно их пора повесить.

ДИНА. Папаша и теперь будет недоволен.

БУХГАЛТЕР. Нет, не портреты, а их самих. (Тычет пальцами в портреты.) Пора повесить.

ДИНА. Почему же вы не вступили в банды Колчака и Деникина?

БУХГАЛТЕР. Я — еврей. Ненавижу одинаково обоих. Лучше бы вы повесили портрет Герцля{168}, это был человек, по крайней мере… он крови не проливал.

За сценой голос Гера.

ЛЕЙБ ГЕР. Реб Йосл.

БУХГАЛТЕР уходит.

ДИНА (поправляя портреты). Мне кажется, что так будет лучше.

БЕЙЛА (смеясь). Было бы недурно повесить здесь рядом Трудовой кодекс, чтобы твой папаша не забывал его содержание.

Смеются. Уходят. На мгновение сцена пуста.

Входят ЛЕЙБ ГЕР и ЦАЦКИН.

ЛЕЙБ ГЕР. Если вы настаиваете, я согласен. Сейчас же пришлю сюда Липу, и вы с ним поговорите.

ЦАЦКИН. Мы погибнем, если вздумаем бороться с рабочими. Мы пленники. Ничего не поделаешь. Рабочее государство. Я недавно был на польской границе и слышал своими ушами, как мельник с польской стороны дразнил нашего мельника: «Что, Янкель, соцстрах… профсоюз… спецодежда…» Больно, но что делать… Нужно быть тактичным. Когда ко мне приходит финагент и подает мне повестку на двести рублей, я ему жму руку и говорю спасибо. Мало того, я начинаю хвастать, что заработал миллиард, пусть у него разливается желчь, а не у меня. Все равно горю не поможешь.

Оба смеются.

ЛЕЙБ ГЕР. Он будет сейчас здесь.

Уходит. ЦАЦКИН быстро уходит в следующую дверь и возвращается одетым в косоворотку с расстегнутым воротником, подпоясанным лакированным кушаком. Смотрит в зеркало.

ЦАЦКИН (сам себе). Так и ему, и мне будет приятно. Эх, если бы еще немного похудеть… Пролетариат не любит сытых физиономий.

Входит ЛИПА. ЦАЦКИН как бы не видит его.

ЛИПА. Здравствуйте, Ефим Степанович.

ЦАЦКИН (искусственно вздрогнув). Ах, Липа, здравствуйте. Садитесь. Что нового?

ЛИПА (пожимая руку). С тех пор как вы сюда явились, Ефим Степанович, и жить стало приятней.

ЦАЦКИН. Я хочу внести культурное начало между трудом и капиталом. Вы знаете, у меня денег нет. Я такой же рабочий, как и вы, и поэтому никогда не допущу, чтобы мои братья эксплуатировались. Реб Лейб этим недоволен, но ведь я зять. Он не может со мной не считаться…

ЛИПА. У вас благородная душа, но я не скрою от вас, что я все же вам не верю…

ЦАЦКИН. А если я вам скажу, что я социалист?

ЛИПА. Социалисты у нас обанкротились, мы им не верим, они нередко играют роль провокаторов.

ЦАЦКИН. Не то, вы не поняли меня, я хотел сказать, что я старый социалист, что рабочий класс мне близок.

ЛИПА. А что вы думаете предпринять в области труда несовершеннолетних?

ЦАЦКИН. Завтра будут все дети выброшены с мельницы…

ЛИПА (обрывая его). Простите, мы не заинтересованы в том, чтобы мальчики погибли, пусть они работают, но их рабочий день нужно сократить, и значительно…

ЦАЦКИН. Я согласен, а я все равно что Гер.

ЛИПА. Нет, знаете, до сих пор безобразия Лейба были нестерпимы.

ЦАЦКИН. Какие безобразия… нарушение Кодекса законов о труде… ерунда!..

ЛИПА. О, вы не знаете реб Лейба…

ЦАЦКИН. Не будем об этом говорить. Кто из нас… (Как бы припомнив.) Кстати. Вы, кажется, друг Иванова… Вы не познакомите меня с ним?..

ЛИПА. Вас… с удовольствием.

ЦАЦКИН. Я буду очень рад, если вы его сегодня же пришлете.

ЛИПА. Хорошо. Завтра у нас собрание рабочих, приходите. Послушайте, чем живет и как рассуждает наш рабочий.

ЦАЦКИН. Вы пришлете сегодня Иванова, а я завтра буду на мельнице.

Обмениваются рукопожатиями. ЛИПА уходит. ЦАЦКИН некоторое время смотрит на себя в зеркало, не замечая вошедшего ГЕРА.

ЛЕЙБ ГЕР (хохочет, с трудом успокаивается). Что такое?

ЦАЦКИН. Пролетарии всех стран, соединяйтесь…{169} Вы понимаете, я пролетарий — и они пролетарии, вот мы и соединяемся.

ЛЕЙБ ГЕР (смеется). Ах, у меня живота нет… уж от смеха…

ЦАЦКИН. Живота у вас нет, а смех у вас животный.

ЛЕЙБ ГЕР. Я забыл вам сказать, что сейчас у меня будут важные персоны.

ЦАЦКИН. Кто?

ЛЕЙБ ГЕР. Райтехник, нарсудья, человек с образованием коминститута и фининспектор.

ЦАЦКИН. Судья — коммунист?

ЛЕЙБ ГЕР. Почему вы так думаете?

ЦАЦКИН. Он ведь окончил, вы говорите, коммунистический институт?

ЛЕЙБ ГЕР. Вы не поняли. Коммерческий институт… Как вы не привыкли к нашим сокращениям.

ЦАЦКИН. По какому случаю эти уважаемые люди собираются сегодня?

ЛЕЙБ ГЕР. Совершенно случайно. Они разнюхали, что у мета появилось вино.

ЦАЦКИН (внезапно). Вы слышали, о чем я говорил с Липой?

ЛЕЙБ ГЕР (с удивлением, смешанным со смущением). Почему вы думаете, что я подслушивал?

ЦАЦКИН. Я слышал шорох за дверью и догадался. (Смотрит в упор на Гера.) Значит, я не ошибся?

ЛЕЙБ ГЕР (смущенно). Меня… интересовало…

ЦАЦКИН. Милости просим, но учтите, что у Ефима Степановича все пять чувств в порядке, потому что он живет по Мюллеру.

Неловкое молчание. Входит РАЙТЕХНИК.

ЛЕЙБ ГЕР. Почет и уважение Петру Константиновичу.

РАЙТЕХНИК. Здравствуйте, дорогой реб Лейб, как живете?

ЛЕЙБ ГЕР. Знакомьтесь: мой зять — Ефим Степанович Цацкин.

РАЙТЕХНИК. Очень и очень приятно.

ЛЕЙБ ГЕР (усаживает гостя). Дайте сюда из первого транспорта…

ЦАЦКИН. Наркомспирта или Наркомвина?

ЛЕЙБ ГЕР. Нет, нет, без наркомов.

Вносят вино и пиво. Стол уставляется закусками.

ЦАЦКИН. Простите, вы инженер-строитель или путеец?

РАЙТЕХНИК. Я инженер-строитель.

ЦАЦКИН. Обучались в Ленинграде?

РАЙТЕХНИК. Нет, в Киеве.

ЦАЦКИН. Самый красивый город в мире.

РАЙТЕХНИК. Да, город недурной.

ЦАЦКИН (азартно). Как можете вы говорить так о Киеве! Разве вы найдете в мире еще один Крещатик, Печерскую лавру, Аскольдову могилу, на гору вверх, с горы вниз…

РАЙТЕХНИК. Но в московском Кремле…

ЦАЦКИН. Что Москва! Кривая ведьма, немазаная красавица. Узкие переулки, безносые улицы, беззубые дома. Нет, вы…

Входят ФИНИНСПЕКТОР и НАРСУДЬЯ.

ЛЕЙБ ГЕР. Ай-ай, кого я вижу. Почет и уважение.

НАРСУДЬЯ. Здравствуйте.

ЦАЦКИН. Разрешите представиться — Ефим Степанович Цацкин. (Наклоняет эффектно голову.)

ФИНИНСПЕКТОР. Степан Аполлинариевич Козлик.

НАРСУДЬЯ. Леонид Варфоломеевич Ногов.

ЛЕЙБ ГЕР. Садитесь и приступайте к делу.

Все усаживаются.

ФИНИНСПЕКТОР (развязно). Товарищ инженер, отмерьте мне шкалик спиртотрестского.

РАЙТЕХНИК (морщась). Выпьем, товарищ Ногов.

НАРСУДЬЯ. С удовольствием.

ЛЕЙБ ГЕР наливает бокалы.

ЦАЦКИН. Друзья, я предлагаю выпить за тех, которые живут и дают другим жить.

ЛЕЙБ ГЕР. Ура!..

Пьют.

ФИНИНСПЕКТОР (к Цацкину). Вы наивно говорите.

ЦАЦКИН. Анонимно.

ФИНИНСПЕКТОР. Анаивно, аноимно, как там по-вашему.

ЛЕЙБ ГЕР. Я предлагаю второй раз за тех же.

РАЙТЕХНИК. Идет. Кто против?

НАРСУДЬЯ. Ура! Пьем!..

Все пьют.

ФИНИНСПЕКТОР (косясь на Ногова). Выпьем за того, кто мне обещал припаять бумажку.

РАЙТЕХНИК (к Цацкину). Ваше слово, Ефим Степанович.

ЦАЦКИН. Я за лозунг: меньше слов и больше дела. (Пьет.)

ЛЕЙБ ГЕР (к фининспектору). Вы читали мое заявление?

ФИНИНСПЕКТОР (тихо). Реб Лейб, напишите мне заявление в широком масштабе.

ЛЕЙБ ГЕР. Жить стало невозможно. За все плати, за миллиграмм воздуха плати.

ФИНИНСПЕКТОР. Будьте спокойны, главное — это я.

СУДЬЯ. Вы уж не слишком забывайтесь, Степан Аполлинарьевич, над вами имеется еще власть повыше.

ФИНИНСПЕКТОР. Это насчет вашей должности судьи? Чихать я на вашу должность хотел. Я был военкомом дивизии, корпуса, армии! Я в революции потерял три пальца, а вы что потеряли? Ну, что вы сделаете мне? Составил я протокол на него (указав пальцем на Гера) — и каюк, присох, нет его. Судить будете, накось выкуси. (Сует ему шиш под нос.) Сплетник этакой.

СУДЬЯ. Как вы, реб Лейб, таких хамов пускаете в дом?..

ЦАЦКИН. Не забудьте, что Хам был сыном Ноя… и что после Вавилонского столпотворения все народы настолько смешались, что трудно стало отличить хама от семита и яфетида{170}.

РАЙТЕХНИК. Браво, Ефим Степанович, гениально.

ЦАЦКИН. Выпьем за братство Хама с Симом и Яфетом!

СУДЬЯ. Ни за что.

ЦАЦКИН. Тогда выпьем за всех членов профсоюза.

РАЙТЕХНИК. Браво.

Пьют.

ФИНИНСПЕКТОР. Что мы сделали, друзья, ведь рабкоры тоже члены союза.

РАЙТЕХНИК. Верно.

СУДЬЯ. Пусть здравствуют, но глупостей не пишут.

ЦАЦКИН. А если напишут, то пусть не пеняют, что придется не здравствовать.

Смеются.

РАЙТЕХНИК. Нет, знаете, это такие проныры, всюду пролезут. Целую неделю икал, одолела икота, думаю, не к добру. Так и было: читаю «Правду», и что думаете?.. Там меня Липа вспоминает…

ЛЕЙБ ГЕР. Жаль, что вы по-еврейски не читаете, он и в «Штерне» вспомнил о вас.

РАЙТЕХНИК. Ведь страшно подумать, где уверенность в том, что наша дружеская выпивка не будет завтра расписана как величайшее преступление.

Входит ПРЕДСЕЛЬСОВЕТА, останавливается у дверей.

ЛЕЙБ ГЕР. А… товарищ Иванов, милости просим.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ. Меня сюда пригласил ваш зять.

ЛЕЙБ ГЕР. Да, да, он здесь, сядьте за стол.

ЦАЦКИН (выходя из-за стола). Разрешите познакомиться.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ (сдержанно). Вы мою фамилию уже слышали. Зачем вы пригласили меня сюда, для участия в выпивке?

ЛЕЙБ ГЕР. Да, да, у меня очень дорогой гость.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ. Мне здесь делать нечего.

ЦАЦКИН. Лейб Гер, вы вмешиваетесь в мои дела. (Председателю.) Я вас вызвал для личных переговоров, выпивка оказалась случайной.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ (иронически). Случайной… (Круто отворачивается.)

ЛЕЙБ ГЕР (подбегая к Иванову). Товарищ, почему вы меня избегаете, почему вы против меня, прошу вас, не омрачайте же моего веселья, выпейте с нами.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ. Нет, я у вас, реб Лейб, пить не стану, пусть пьют остальные, это дело их.

РАЙТЕХНИК, ФИНИНСПЕКТОР и СУДЬЯ через другую дверь уходят.

ЦАЦКИН (к Геру). Человек пришел ко мне, зачем вы не даете ему пройти…

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ. Это подло… заманить меня на выпивку.

ЦАЦКИН. Уверяю вас, что это случайно…

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ. Пьянствуйте сами.

Быстро уходит.

ЛЕЙБ ГЕР (возбужденно). Будем пьянствовать… А тебе что? Болячка.

ЦАЦКИН (громко). Реб Лейб…

ЛЕЙБ ГЕР. Я вас не спрашиваю, как разговаривать с такой сволочью… (У дверей кричит вслед уходящему Иванову.) Не хочешь покориться, покоришься. Они тебя избрали хозяином, а я тебе заявляю, что место хозяина занято, теперь можешь со мной воевать. (Еще громче.) И свидетелей у тебя нет, и судья мой. Наплевать на тебя, козий помет.

ЦАЦКИН (возбужденно). Что вы сделали? Вы совершили сейчас безобразный поступок. Все планы мои рухнули. Зачем вы устроили выпивку?

ЛЕЙБ ГЕР. Вам не нравится? Можете взять свою жену и уйти туда, откуда пришли.

ЦАЦКИН (с трудом сдерживаясь). Эта фраза будет вам дорого стоить.

Быстро уходит. ЛЕЙБ ГЕР, подходя к столу, выпивает залпом три рюмки вина. Мгновение думает.

ЛЕЙБ ГЕР. За эту смелость я ему язык отрежу.

Уходит.

Входит ИОСИФ, неся с собой гири.

ИОСИФ. Наконец-то я сумею позаниматься.

Упражняется. Через комнату проходит АДЕЛЬ, увлеченная чтением книжки. Вслед за ней проходит САЛИМАН, прижав руки к груди. Не замечая ИОСИФА, уходят.

ИОСИФ (презрительно). Дурак… Раз, два, раз, два…

Упражняется. Из следующей двери входит АДЕЛЬ, все еще углубленная в чтение, спотыкается о гири и падает. САЛИМАН спешит ее поднять и роняет притворившуюся без сознания Адель.

САЛИМАН. Врача скорей.

ИОСИФ (не прекращая упражнения). Бросьте притворяться: она здорова, как верблюд.

САЛИМАН. Вежливей, молодой человек.

ИОСИФ. Вежливей? Ну, как лошадь.

САЛИМАН. Дурак!

АДЕЛЬ стонет.

ИОСИФ (смеясь). Ай, актриса, ее бы в театр.

АДЕЛЬ (вспрыгивая). Босяк, шалопай, вон отсюда!

ИОСИФ. Убирайтесь, если вам угодно.

САЛИМАН. Уйдемте, ведь это хам.

Оба стремительно уходят.

ИОСИФ. Раз, два, раз, два.

Радостно вбегает АБРАША.

АБРАША. Иосиф, нас отправляют в лагери.

ИОСИФ. Счастливого пути.

АБРАША. А ты?

ИОСИФ. А я уже выжимаю два пуда.

АБРАША. Не пойдешь с нами?

ИОСИФ. Некогда. Я перехожу к изучению бокса и затем поеду в Англию, там, говорят, боксеры очень нужны.

АБРАША. А нас через год переведут в комсомол.

Быстро вбегает ДИНА, а за ней МАТЬ.

ДИНА. Как вам угодно, но по стопам Элеоноры и Адель я не пойду.

МАТЬ. Пойдешь, а если не пойдешь, то тебя понесут. (К Иосифу.) Где отец?

ИОСИФ, упражняясь, не отвечает.

Что же ты молчишь, моя дорогая физкультура?..

ИОСИФ. Ты уже оставила Дину в покое и придираешься ко мне.

ДИНА. Подожди, Иосиф, и до меня очередь дойдет…

МАТЬ. Ты еще говоришь. (Бросается к Дине.) Я тебе сейчас ни одного волоска на голове не оставлю…

ИОСИФ (становясь на ее пути и выставляя вперед гири). Осторожно, матушка, я ее защищаю.

АБРАША. Родители не вправе бить своих детей.

МАТЬ. Боже мой, это дом петлюровцев, не дети, а бандиты.

ДИНА (к матери). У меня свой путь, и я его не изменю… Я буду посещать клуб, встречаться с Бейлой, а с будущей недели начну обучаться портняжному делу. Я хочу и освобожусь от вашей опеки.

АБРАША и ИОСИФ рукоплещут.

МАТЬ (плача). Боже мой, боже мой, это петлюровцы!..

Входят ЦАЦКИН и ЛЕЙБ ГЕР, все уходят.

ЛЕЙБ ГЕР. Я его выгоню, а если он будет возмущать рабочих, то еще в тюрьму усажу.

ЦАЦКИН (смеясь). Скажите так, по душам, кому место в тюрьме: ему или вам?

ЛЕЙБ ГЕР. Я вам не обязан давать отчета.

ЦАЦКИН. За такие некультурные поступки можно далеко попасть.

ЛЕЙБ ГЕР. Некультурные так некультурные.

ЦАЦКИН. Не скромничайте, реб Лейб, вы хорошо знаете себя.

ЛЕЙБ ГЕР. А вас я тоже знаю…

ЦАЦКИН. Меня? Гм…

ЛЕЙБ ГЕР. О, я вас понимаю, товарищ Цацкин.

ЦАЦКИН (в тон). О, я вас чувствую, реб Лейб.

ЛЕЙБ ГЕР (сквозь зубы). Цацкин, не дрыгайте задними ногами…

ЦАЦКИН. Если я задрыгаю, то многим станет тошно…

ЛЕЙБ ГЕР. Вы уже перестали обозревать природу и занялись агитпрофработой среди рабочих.

ЦАЦКИН. Мне наплевать на рабочих, я их так же эксплуатирую, как и вы, но мне претят эти азиатские меры. Я культурный человек, я выжму из рабочего все соки, и он не почувствует, а у вас это получается отвратительно…

ЛЕЙБ ГЕР. Вы мне очки не втирайте. Я знаю, зачем вы подмигиваете рабочим: вы ищете союзника против меня.

ЦАЦКИН. Против вас нужны союзники? Вы слышите, стоит мне мигнуть только, и вам света божьего не видать… Га, что, поняли, с кем имеете дело?..

ЛЕЙБ ГЕР. Это тоже по Мюллеру?

ЦАЦКИН. Вы не забудьте, что я хозяин табачной фабрики, что судьба ваша в моих руках. На мельнице вы больше не хозяин, а вздумаете мешаться, я вас сотру в порошок. Можете мне поверить, сил у меня хватит, вот… (Засучивает рукав.) Пощупайте мои мускулы.

ЛЕЙБ ГЕР. Подлец…

ЦАЦКИН. Не оскорбляйте честного человека, потому что я уголовный кодекс не признаю. Я вас изобью до потери сознания, и свидетелей не будет…

ЛЕЙБ ГЕР. Тьфу на тебя, вор, мошенник, свин…

ЦАЦКИН подходит к зеркалу, поправляет свой костюм и, самодовольно улыбаясь, уходит.

Входит БУХГАЛТЕР.

ЛЕЙБ ГЕР. Реб Йосл, нам предстоит большой разговор.

БУХГАЛТЕР. Большому кораблю большое плавание.

ЛЕЙБ ГЕР. Вы все знаете… Что делать?

БУХГАЛТЕР. Нужно помириться.

ЛЕЙБ ГЕР. Он мне грозит тюрьмой. Он меня обманул и ограбил… Он оказался авантюристом.

БУХГАЛТЕР. Как вы решили поступить?

ЛЕЙБ ГЕР шепчет на ухо БУХГАЛТЕРУ.

Ой, это опасно!

ЛЕЙБ ГЕР. Ничего, я заткну все прорехи, но его утоплю. Вы, реб Йосл, должны мне только помочь. БУХГАЛТЕР. Нужно это проделать осторожно.

ЛЕЙБ ГЕР. Утром мы отправимся в уголовный розыск, и пусть он расхлебывает кашу, которую сам заварил.

Входит МАЛЬЧИК.

МАЛЬЧИК. Вас зовут, реб Лейб, на мельницу.

ЛЕЙБ ГЕР. Иду. (Бухгалтеру.) Я сейчас вернусь.

У двери сталкивается с ЦАЦКИНЫМ, на миг останавливается, вознаграждает ЦАЦКИНА презрительным взглядом. ЦАЦКИН улыбается, подходит вплотную к бухгалтеру и упорно смотрит на него. БУХГАЛТЕР поправляет свой воротник, пытаясь ускользнуть от взора ЦАЦКИНА.

БУХГАЛТЕР. М-да…

ЦАЦКИН. Реб Йосл, я вас проглотил. Вы уже перевариваетесь в моем желудке.

БУХГАЛТЕР (смущенно). Что вы хотите?

ЦАЦКИН (в упор). Я хочу, чтобы вы повторили то, что вам здесь произнес реб Лейб.

БУХГАЛТЕР (сбитый с толку). О чем говорил со мной реб Лейб?.. Странно…

ЦАЦКИН (подымая дрожащего бухгалтера со стула, не спускает глаз с него). Говорите, о чем?

БУХГАЛТЕР. Ефим Степанович… что вы придрались… я ничего не знаю…

ЦАЦКИН. Я все слышал… Будет плохо, реб Йосл.

БУХГАЛТЕР. Я вас не понимаю, они дерутся между собой, а я должен отвечать…

ЦАЦКИН. Слушайте же, если вы не хотите обозревать природу с высоты Винницкой тюрьмы, то отвечайте. (Вкрадчиво.) Если вы хотите сухим выйти из воды, то слушайтесь Ефима Степановича.

БУХГАЛТЕР. Что вы хотите от несчастного старика?

ЦАЦКИН. Я хочу, чтобы вы были счастливы.

БУХГАЛТЕР. Друг на друга кляузничают, засыпают розыск заявлениями и вмешивают меня…

ЦАЦКИН (смущенно). Кто подал заявление в розыск?..

БУХГАЛТЕР. Успокойтесь, не подано пока еще.

ЦАЦКИН. Значит, Лейб собирается меня запереть?

БУХГАЛТЕР. Что же вы меня спрашиваете, ведь вы слышали?..

ЦАЦКИН. Когда я слышал?

БУХГАЛТЕР. Только что.

ЦАЦКИН (догадавшись). Ага. А, я слышал, но не совсем. Он собирается что-то сделать?

БУХГАЛТЕР. Ну, что еще сделать. Подать заявление в розыск, указав на ваше дело.

ЦАЦКИН. Это я слышал. Но когда собирается что-то сделать?

БУХГАЛТЕР. Слышал и не слышал, его не разберешь. Бросьте, Ефим Степанович, этот спор. Помиритесь. Он завтра утром на вас донесет, а вы послезавтра на него… Чем это кончится?

ЦАЦКИН (вкрадчиво). Вы правы, реб Йосл, и я собираюсь вас просить, чтобы вы меня помирили с реб Лейбом.

БУХГАЛТЕР. А если не удастся?

ЦАЦКИН. Если не удастся, то хотя бы день-два оттянуть.

БУХГАЛТЕР. Вот это я люблю. Завтра я ни за что не пущу его в розыск кляузничать на зятя и добьюсь во что бы то ни стало мира между вами.

ЦАЦКИН (обрадованный). Спасибо, реб Йосл. (Внезапно.) Да… он хотел донести… о бандеролях?..

БУХГАЛТЕР. Э… о чем бы то ни было… миритесь.

ЦАЦКИН. Миримся, миримся, решено… Но все-таки оставьте мне…

БУХГАЛТЕР. Ну, понятно, об этих проклятых бандеролях. (Уходя.) Я сейчас же вас помирю…

Вбегает АДЕЛЬ.

ЦАЦКИН. Где отец, Адель?

АДЕЛЬ. Уехал к Блиндеру.

ЦАЦКИН. Ты хорошо знаешь, что он поехал к Блиндеру, а не в город?

АДЕЛЬ. Отлично знаю, он обещался к обеду быть.

ЦАЦКИН пытается уйти. АДЕЛЬ взором его останавливает.

ЦАЦКИН (мимически). Я вам нужен?

АДЕЛЬ. Да, я должна с вами поговорить.

ЦАЦКИН. Со мной — когда угодно.

АДЕЛЬ. Разговор будет серьезный.

ЦАЦКИН. Лишь бы не пахло уголовным розыском.

АДЕЛЬ. Не шутите и не играйте чужими чувствами.

ЦАЦКИН. Зачем… я предпочитаю играть чужими деньгами…

АДЕЛЬ. Вы разбили мое сердце.

ЦАЦКИН. Сердце… важность… Тут мне реб Лейб ломает голову, а впрочем… вы не первая и не последняя.

АДЕЛЬ. Прежде чем отдать свою руку другому, я пришла с вами поговорить в последний раз.

ЦАЦКИН. В последний раз, слава богу.

АДЕЛЬ. Скажите правду, неужели вы меня никогда не любили?..

ЦАЦКИН. Сказать вам правду?

АДЕЛЬ. Да.

ЦАЦКИН. Я до сих пор не понимаю, что такое любовь…

АДЕЛЬ. Вы черствый человек.

ЦАЦКИН. А разве черствые люди любят так природу, как я люблю?..

АДЕЛЬ. Значит, я напрасно вас люблю?

ЦАЦКИН. Почему напрасно? Если вам приятно любить, то я не возражаю…

АДЕЛЬ. Прощайте. Я выйду замуж за человека, к которому ничего не питаю… Я буду всю жизнь страдать и думать только о вас.

ЦАЦКИН (насмешливо закатывает глаза и хватается за сердце). Ах, как это романтично! Здесь пахнет рецептом Татьяны, но нет трагедии Онегина. Впрочем, я вам почти ничем помочь не могу.

Многозначительно смотря на нее, уходит. АДЕЛЬ садится за стол, прячет голову в руках. Входит САЛИМАН.

САЛИМАН (подходя на цыпочках). Адель Лейбовна.

АДЕЛЬ (как бы испугавшись). Ах…

САЛИМАН. Вы задумались…

АДЕЛЬ. Да, думала и решила.

САЛИМАН. Что решили?

АДЕЛЬ. Выйти за вас замуж…

САЛИМАН (отступая на шаг). Вы решили… Но я ведь еще не совсем решил…

АДЕЛЬ. Не разговаривайте. У меня трагедия, и я решила немедленно выйти замуж…

САЛИМАН. Но вы ведь не любите меня.

АДЕЛЬ. В том-то и состоит моя месть, что я буду всю жизнь верна нелюбимому человеку.

САЛИМАН (обрадовавшись своей мысли). А вдруг ваш отец не согласится?

АДЕЛЬ. Не беспокойтесь, согласится.

САЛИМАН. А вдруг мои родители не согласятся?

АДЕЛЬ. Тогда бежать… В Америку… Архипелаг. Остров Святой Елены, мыс Святой Надежды…{171}

САЛИМАН. Я хотел бы еще подождать… хотя бы год…

АДЕЛЬ. Ни минуты… Завтра конец…

САЛИМАН. Я не могу так скоро…

АДЕЛЬ. Ага, вы меня сбили с пути, разбили мое сердце, а теперь, как подлец, бежите. Вы слышите, я оболью вас серной кислотой, под суд… никаких разговоров!..

САЛИМАН (испуганно). Я разве говорил… что не согласен… я… со… гласен… Я побегу приготовиться…

Уходит, боязливо озираясь.

АДЕЛЬ (одна, приняв искусственную позу). Боже мой! Как трудно честной девушке выйти замуж.

Занавес.

Акт шестой

Контора при мельнице на третьем этаже. ЦАЦКИН в мельничном костюме перебирает бумаги.

ЦАЦКИН. Что вы скажете о нашем фининспекторе? Га!.. Он мне стоял как кость в глотке. Я все испробовал: не берет, не пьет, не курит. Пробовал его свести с женой — кой черт! Женщин не любит. Я уже отчаялся. Вдруг он мне заявляет, что увлекается археологией. Это значит, что он любит рыться в земле. Я обрадовался. Две недели рыскал я кругом и нашел ему древнейшие раскопки… Он успокоился в земле, а я на земле.

БУХГАЛТЕР (открывая окно). Ефим Степанович, не правда ли, отсюда открывается хороший вид…

ЦАЦКИН. Наша тюрьма выше, оттуда Лейб видит большие горизонты.

БУХГАЛТЕР. Эх, Ефим Степанович, что вы сделали со мной и реб Лейбом.

ЦАЦКИН. Вас я осчастливил своей дружбой, а реб Лейба я обеспечил постоянной квартирой в Допре{172}.

БУХГАЛТЕР. И для того чтобы сделать Гера несчастным, зачем вы меня вмешали… Ведь Лейб мне этого никогда не простит…

ЦАЦКИН. А если я этого вам никогда не простил бы, вам было бы легче?..

БУХГАЛТЕР. Лейб пишет из Допра такие письма… Он называет меня мошенником и думает, что я нарочно вас помирил, с тем чтобы отсрочить время и дать вам возможность донести на него…

ЦАЦКИН. Бросьте хныкать, реб Йосл, скажите, не правда ли, я гениальный человек?..

БУХГАЛТЕР. Гениальный… Чтобы похоронить Лейба в тюрьме, вовсе не нужна гениальность…

ЦАЦКИН. Но патент… патент на мое имя, а за преступление отвечает он, га! Не гениальность!..

БУХГАЛТЕР. Подождите, это еще не все… Вы им заявили, что реб Лейб нанял вас с условием, что фабрика будет на ваше имя, а он скажет наоборот.

ЦАЦКИН (быстро, упорно смотря на бухгалтера). А как вы ответите, если вас спросят, кто был хозяином?..

БУХГАЛТЕР (смущенно). Я знаю?.. Я сам не знаю…

ЦАЦКИН. Реб Йосл, не крутите задом, вы уже все равно потеряли доверие реб Лейба, будьте же благоразумны и держитесь крепко за меня… Будьте человеком… Иначе… Не дай бог… В тюрьму можете угодить и вы. Вы понимаете, я не люблю одиночества, в тюрьму или в могилу — я всюду вас за собой потащу. Но оставим этот разговор. Помните, что реб Лейб (упорно смотрит на него) пал жертвой ложного доноса неизвестного лица.

БУХГАЛТЕР. Я-то помню, только Элеонора Лейбовна и Гитля не совсем…

ЦАЦКИН. Достаточно, чтобы вы держали язык за зубами…

БУХГАЛТЕР. Каково самочувствие Элеоноры Лейбовны?

ЦАЦКИН. Блестяще, она вся пошла в отца… С нее как с гуся вода. Она вчера так упорно ухаживала за рай-техником, как будто от него зависело, чтобы я выиграл сто тысяч.

БУХГАЛТЕР. Она дельный человек, у нее мужская голова.

Входит МЕЛЬНИК.

ЦАЦКИН. Василий Иванович, доброе утро.

МЕЛЬНИК (весело улыбаясь). Доброе утро, Ефим Степанович.

ЦАЦКИН. Садитесь. (Подвигает ему стул.)

МЕЛЬНИК. Что будете сегодня молоть?

ЦАЦКИН. Необходимо перемолоть все запасы пшеницы и жита. У меня срочный покупатель на двадцать вагонов муки…

МЕЛЬНИК. А заказы?

ЦАЦКИН. К черту их. Нужно молоть и продавать.

МЕЛЬНИК (подозрительно). До сих пор мы выдавали муку крестьянам в обмен на пшеницу, но если вы всю муку продадите, прекратится обмен.

ЦАЦКИН (смеясь). Успокойтесь, Василий Иванович, Цацкин найдет выход. Кстати… (Вынимает из кармана коробку конфет.) Я получил сегодня подарок, не откажите попробовать. (Подает ему открытую коробку.)

МЕЛЬНИК (беря шоколад). Вы нас, Ефим Степанович, так избалуете, что, когда реб Лейб вернется, он нас не узнает…

ЦАЦКИН. Справедливость прежде всего. Вы понимаете, это у меня в крови… У меня наследственная справедливость, я не могу видеть…

Входит МАЛЬЧИК.

МАЛЬЧИК (Цацкину). Вы меня звали?

ЦАЦКИН. Да, попросите сюда Йосла. (К мельнику.) Как поживают рабочие?..

МАЛЬЧИК уходит.

МЕЛЬНИК. Шепчутся, их не поймешь… К нам относятся плохо…

ЦАЦКИН. Всем не угодишь. Итак, я надеюсь завтра иметь двадцать вагонов муки…

МЕЛЬНИК. Постараюсь…

Уходит.

ЦАЦКИН. Скажите, реб Йосл, как обстоят наши дела и касса?..

БУХГАЛТЕР. Табачной фабрики?

ЦАЦКИН. Нет, мельницы…

БУХГАЛТЕР. По-разному…

ЦАЦКИН. Вы все еще не поняли, что я хозяин мельницы…

БУХГАЛТЕР. Мне все равно, но Лейб…

ЦАЦКИН. Реб Йосл, вы опять задрали хвост.

БУХГАЛТЕР. Я нанялся к реб Лейбу и должен перед ним отчитаться… Дайте мне бумажку или записку от Лейба, и я вам всю мельницу отдам.

ЦАЦКИН. А если я плюну и выгоню вас?

БУХГАЛТЕР. Я уйду и захвачу с собой материал.

ЦАЦКИН. Завтра я продам два вагона муки…

БУХГАЛТЕР. Пожалуйста, но меня не вмешивайте в ваши дела… Придет Лейб, и я скажу, что в продаже я не участвовал…

ЦАЦКИН. Реб Йосл, а если… (Смотрит на него многозначительно.)

БУХГАЛТЕР. Я… никогда!..

ЦАЦКИН. А если бы вам, реб Йосл, отсыпать… нет, нет, не в заднюю часть, а в карман.

БУХГАЛТЕР. Я человек непродажный. Вы зять и можете поступить как вам угодно, а я…

ЦАЦКИН. А вы закроете глаза…

БУХГАЛТЕР (улыбаясь). Я разве могу все видеть…

ЦАЦКИН. О, об этом ведь трактует параграф. Значит, по рукам, реб Йосл…

БУХГАЛТЕР. Что вы со мной делаете, Ефим Степанович…

ЦАЦКИН. Я вам уже говорил, что поставил своей целью сделать вас счастливым… Сколько у вас сейчас муки?..

БУХГАЛТЕР. Вагона три…

ЦАЦКИН. Вычеркните их из книг. Проданы.

БУХГАЛТЕР. Когда?

ЦАЦКИН (улыбаясь). Вот денежки. (Хлопает ладонью по боковому карману.) А это вам за вашу гениальность!.. (Кладет на стол деньги.)

БУХГАЛТЕР (беря деньги). Смотрите, Ефим Степанович, грех на вашу душу…

ЦАЦКИН. Если бы моя душа вздумала носиться со всеми моими грехами, то мне пришлось бы нанять ей носильщика… Кстати, скажите, как обстоят дела с нашими должниками?

БУХГАЛТЕР. Завтра истекает срок платежа по двум векселям, в общей сумме на пятьсот рублей.

ЦАЦКИН. Нужно их получить. Дальше.

Входит ЭЛЕОНОРА. ЦАЦКИН спешит ей навстречу, долго целует ей руки и лоб и смотрит нежно в глаза.

Ах, как я истомился сегодня!

ЭЛЕОНОРА. Не ждал меня?

ЦАЦКИН (целуя ей руку). Не ждал и очень рад.

ЭЛЕОНОРА. Есть интересная новость: следователь согласился отпустить отца под залог.

ЦАЦКИН (подавляя смущение). Когда он его освободит?..

ЭЛЕОНОРА. Как только будет внесен залог…

ЦАЦКИН. Придется подождать, сейчас денег нет.

ЭЛЕОНОРА. Я уже деньги раздобыла. И завтра утром папа будет дома… я была на свиданье у него и, представь себе, он обвиняет тебя в доносе… Я, понятно, его разубеждала, но тщетно… Печально. Отец вернется из тюрьмы и застанет дом пустой. Дина, Абраша, Иосиф уже прислали письмо из Москвы.

ЦАЦКИН. Залоговые деньги при тебе?

ЭЛЕОНОРА. Да.

ЦАЦКИН. Дай их мне, и я все сам уже проделаю.

ЭЛЕОНОРА (передавая ему деньги). Смотри не задерживайся. Завтра готовлю обед и для него.

ЦАЦКИН (целуя ей руку). Можешь быть совершенно спокойна.

ЭЛЕОНОРА уходит. После некоторого раздумья ЦАЦКИН уходит в дверь, ведущую в мельницу. Входит РАБОЧИЙ, озирается, собирается уйти.

Входит ЛИПА.

ЛИПА. Здравствуй, Мойше, как живете? Никого нет.

РАБОЧИЙ (восторженно). А, Липа! Здравствуй. (Долго трясет его руку.)

ЛИПА. Ну, что нового на мельнице? Где Ефим Степанович?

РАБОЧИЙ. Сейчас войдет. Он здесь.

ЛИПА (открывая дверь). Иванов, он здесь. Ты поспеши, а я здесь его задержу.

РАБОЧИЙ. Новый хозяин… мелем, мелем, продаем, по-прежнему живем. Сегодня мельница работает двадцать четыре часа. Весь запас пшеницы будем перемалывать.

ЛИПА. Почему вдруг?

РАБОЧИЙ. Явился оптовый покупатель.

ЛИПА. Ага, понимаю, спешит реализовать. Тогда и мы поспешим. Как нравится тебе реб Лейб?

РАБОЧИЙ. Сел, и прочно сел. Говорят, что зять донес на него.

ЛИПА. Это не секрет.

РАБОЧИЙ. Говорят, что его могут за эти штуки на двадцать лет отправить на каторжные работы. Фальшивые бандероли, подделка бухгалтерских книг…

ЦАЦКИН (входя, мягко). Здравствуй, Липа.

ЛИПА. Здравствуйте, я пришел за расчетом.

ЦАЦКИН. Садись. Почему ты отказываешься работать дальше?

ЛИПА. Странно. Зачем вам держать бунтарей на мельнице?

ЦАЦКИН. Я вас считаю честным и преданным человеком.

ЛИПА. Ой ли?

ЦАЦКИН. Дорогой Липа, разве вы не знаете о том, что я поспорил из-за вас с реб Лейбом?

ЛИПА. Знаю.

ЦАЦКИН. Почему же вы мне не верите? Будьте же откровенны.

ЛИПА. Вы не внушаете мне доверия. По-моему, вы авантюрист.

ЦАЦКИН. Вы меня оскорбляете.

ЛИПА. Вы хотели откровенности.

ЦАЦКИН. Я всячески улучшаю положение рабочих.

ЛИПА. Для того чтобы их закабалить по-своему, еще более ужасным образом.

ЦАЦКИН. Что вы еще скажете обо мне?

ЛИПА. О вас будут говорить другие.

ЦАЦКИН (с тревогой). Кто?

Входят ИВАНОВ и СЛЕДОВАТЕЛЬ.

ЛИПА. Они.

ЦАЦКИН (испуганно, с деланой улыбкой). Чем могу быть вам полезным?

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Я объявляю вас арестованным.

ЦАЦКИН (дрогнувшим голосом). Садитесь.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Нам некогда. Вы не один у нас.

ЦАЦКИН. Я никогда не любил одиночества.

СЛЕДОВАТЕЛЬ (улыбаясь). Будете вместе с женой, мельником и бухгалтером.

ЦАЦКИН. В чем меня обвиняют, разрешите узнать?

СЛЕДОВАТЕЛЬ. В мелочах: побеге из московской тюрьмы, в подделке червонцев в Киеве, растратах в Одессе, мошенничествах в Харькове и других городах Союза.

ЦАЦКИН. И больше ничего?

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Мы подробнее с вами потолкуем в тюрьме.

ЦАЦКИН. Значит, вы меня приглашаете для более подробной беседы?

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Понятно.

ЦАЦКИН. Тогда с удовольствием.

Быстро одевается. Смотрит в упор на следователя.

Вы мне кажетесь знакомым, товарищ следователь.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Не узнали старого знакомого, харьковского следователя?

ЦАЦКИН (печально). Узнал. Лучше бы я вас первым узнал.

В контору милиционеры вводят ЭЛЕОНОРУ, БУХГАЛТЕРА и МЕЛЬНИКА.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Вперед.

ЦАЦКИН (бухгалтеру, Элеоноре и мельнику). Вперед, товарищи, тесней ряды сомкнем, как говорят у нас в Москве: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»

Занавес.

Владимир Киршон и Андрей Успенский

«Константин Терехин»

(«Ржавчина»)

В ОДИННАДЦАТИ ЭПИЗОДАХ

Действующие лица:

ТЕРЕХИН, КОНСТАНТИН, рабочий. [Член партии.] Высок, силен. Лицо грубое, резко очерченное. 27 лет. Носит военную гимнастерку, брюки галифе и высокие сапоги. Говорит грубовато, иногда в речи его чувствуется поддельный пафос. Однако часто, когда он увлекается, сам искренне верит в то, что говорит.

ВЕРГАНСКАЯ, НИНА, интеллигентка. 22 года. Одета аккуратно. Говорит тихо.

ПЕРЦЕВ, ВАСИЛИЙ, рабочий. Резок и прям. 24 года.

ФЕДОРОВ, ФЕДОР, интеллигент. 23 года. Чрезвычайно нервен. Часто ворошит рукой волосы.

ГРАКОВА, ЛИЗА, 20 лет. [Комсомолка.] Вульгарна. Криклива. Смазлива.

ПТИЧКИНА, ВАРЯ, работница. 24 года. Боевая баба.

ГИНДИНА, ФЕНЯ, интеллигентка. 22 года. Красива.

ЛЮТИКОВ, ДМИТРИЙ, рабочий. 21 год.

ВОЗНЕСЕНСКИЙ, АЛЕКСЕЙ, интеллигент. 20 лет.

ЛЯМИН, ПЕТР, рабочий. 24 года. Худ. Очень усталый вид. Часто неподвижно останавливает глаза. Иногда забывает, о чем говорит. Часто растерянно проводит рукой по лицу.

БЕЗБОРОДОВ, НИКОЛАЙ, интеллигент. Сонен, вял, глуп. 28 лет.

ПЕТРОСЯН, ГУРГЕН, интеллигент. 22 года. Говорит с легким акцентом.

КРУГЛИКОВ, АРТЕМИЙ, интеллигент. Беспартийный. 24 года.

ГРУЗДЕВ, ИВАН (ПРЫЩ), интеллигент. 20 лет. Пенсне. Угреватое лицо. Держится играя и кривляясь.

ЛЁНОВ, ДМИТРИЙ, интеллигент. Член партии. 22 года. Поэт. Почти всегда полупьян.

АНДРЕЙ, рабочий. 21 год. Всегда весел. Острит, смеется. Ярко рыж.

БЕСЕДА, ВЛАДИМИР, крестьянин. 25 лет. Рассудителен, четок. Говорит медленно и с весом.

МАНЯ, 19 лет. Красива, робка. В компании чувствует себя неловко.

ПАНФИЛОВ, нэпман. Хорошо одет. Быстр в движениях. Много жестикулирует. Играет. Говорит шутовски, кривляясь; так усвоил этот тон, что подчас не разгадаешь, шутит ли он или говорит серьезно. Смеется по-разному: то раскатисто-громко, то визгливым, шипящим смешком. Часто щурится.

САЗОНОВ, секретарь ячейки. 26 лет.

ОЛЬГА, жена Терехина. Крестьянка.

писатели:

ЗОТОВ,

ЗАВЬЯЛОВ,

СИЛИН.

члены Контрольной комиссии:

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ,

АНДРЕИЧ,

НИКОЛАИ НИКОЛАЕВИЧ.

<МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК.

ДЕВИЦА.

МОССЕЛЬПРОМЩИК.

ЮМ, ЛИДОЧКА, поэтесса.

ЛЕРО, поэт.

ОТЕЦ Прыща.

МУЖЧИНА.

СЕКРЕТАРЬ ЯЧЕЙКИ.

КОМЕНДАНТ.

ОФИЦИАНТ.

ПЕРВЫЙ из толпы.

ВТОРОЙ из толпы.

ПЕРВАЯ СТАРУХА.

ВТОРАЯ СТАРУХА.

КРЕСТЬЯНИН.

ДОКТОР>

Участники эпизодических сцен — студенты, студентки, литераторы, толпа на площади.

Эпизод первый

«МОЯ ХАТА С КРАЮ»

На сцене совершенно темно. В разных углах вспыхивают папиросы. То усиливаясь, то умолкая, в отдалении наигрывают на балалайке и тихо напевают «Сирень цветет»{173}. Пауза. Вдруг кто-то протяжно мяукает.

ЛЮТИКОВ. Брось, кто это?

АНДРЕЙ. Это я, кот профессора Николаева. Пришел справиться, подготовлено ли студенчество к зачетам?

ВОЗНЕСЕНСКИЙ. Товарищи! Уберите кота: воняет.

АНДРЕЙ. Это не кот. Это около тебя Прыщ сидит.

ПРЫЩ. Обычная пошлость. Глупо.

БЕСЕДА. Ну что же, мы до завтрашнего дня сидеть будем? Заниматься надо. Какая неорганизованность, ей-богу! Когда этот чертов комендант придет?

Открывается дверь, кто-то входит.

АНДРЕЙ. Наконец-то! Ты, что ли?

КРУГЛИКОВ. Я.

ВОЗНЕСЕНСКИЙ. Ну, ввертывай.

КРУГЛИКОВ. Что ввертывать? Вы что, очумели?

БЕСЕДА. Да кто это?

КРУГЛИКОВ. Я, Кругликов. Какого черта вы в темноте сидите?

АНДРЕЙ. Тьфу ты, я думал, комендант. Да лампочка опять перегорела.

КРУГЛИКОВ. Опять? Ох, черт, устал же я. (Садится.)

ЛЮТИКОВ (кричит). Куда ты сел, подлец? Чертеж!

КРУГЛИКОВ (вскакивает). Да нет здесь чертежа, что ты орешь!

ВОЗНЕСЕНСКИЙ. Где ты шатался?

КРУГЛИКОВ. Даже сказать неловко.

АНДРЕЙ. Это любопытно! Говори, говори. Посторонних никого.

КРУГЛИКОВ. Под Москву ездил, комнату искал.

АНДРЕЙ. Тю…

КРУГЛИКОВ. Осточертело с вами жить. Три года! Веселое удовольствие! За все время ни разу в комнате меньше восьми не было — это еще благодать, а в прошлом году с двадцатью жил. Голова не варит, и спать не могу. Общесмертие, а не общежитие… Потом, ребята, я… жениться решил…

ВОЗНЕСЕНСКИЙ. Что?

АНДРЕЙ. Кто же эта несчастная?

КРУГЛИКОВ. Брось дурака валять! Это всерьез. Феня.

АНДРЕЙ. Так-с! Ой, горе, горе! Граждане, предлагаю почтить память несчастной девушки вставанием.

ПЕТРОСЯН. Ты вот смеешься, а я на самом деле не понимаю, как это не боятся жениться?

ЛЮТИКОВ. То есть что это ты хочешь сказать?

ПЕТРОСЯН. Как, говорю, люди не боятся друг на друге жениться, как у них смелости хватает!

КРУГЛИКОВ. Чего же бояться-то?

ПЕТРОСЯН. Я знаю, чего. Я, брат, опыт имел, до сих пор помню. В печенках сидит. Сам больше не буду и другим очень не советую.

КРУГЛИКОВ. Да объясни толком, баранья голова.

ПЕТРОСЯН. Что тут объяснять, объяснять нечего. Конечно, любовь, конечно, вместе жить, комнатка под Москвой, жена тебе товарищ и друг — все это хорошо; «хорошо, отлично», красиво, как в книжке. Но это только в книжке. А в жизни совсем другое. Жизнь, брат, по стишкам и романсам не строится.

ЛЮТИКОВ. Да ты не пой. Яснее говори, что у тебя там за опыт.

ПЕТРОСЯН. Сделай одолжение. Ты что будешь делать, когда твоя жена тебе надоест? Скажи, бывает так? Ну, Феня, конечно, девка хорошая. Но это одно. А ты вот с ней поживи несколько месяцев — это другое. Все это мне знакомо, как десять пальцев. Робкие взгляды, первые встречи, лунные ночи и прочее. А вот если каждый день, и утром, и за обедом, и вечером, одну и ту же морду видеть, из-за мелочей ругаться, в волосы вцепляться? Что тогда запоешь?

ЛЮТИКОВ. Белиберда какая. Да ведь не цепями связаны — разойтись можно.

АНДРЕЙ. Нет, он прав, ребята, вот я сам не могу долго жить с одной бабой. И любишь ее, но какую-то связанность чувствуешь, как спеленутый ребенок в люльке. Цепочка какая-то есть, и, когда я с одной связываюсь, мне другие в сто раз милее становятся. Видно, уж так господом богом устроено.

ЛЮТИКОВ. Это, видно, ты так господом богом устроен.

ПЕТРОСЯН. Ты говоришь, разойтись. Нет, дорогой, это потом не так-то легко. Особенно, если последствия есть.

БЕЗБОРОДОВ громко и протяжно зевает.

КРУГЛИКОВ. Что с тобой?

БЕЗБОРОДОВ. Это у меня нервное.

ЛЮТИКОВ. Пошел ты к черту! Что же ты предлагаешь, Петросян?

ПЕТРОСЯН. Ничего я не предлагаю. Я только знаю: свободно надо жить! Себя не связывать. Вот вчера Терехин говорил…

ЛЮТИКОВ. Ну, Терехин. Терехин тебе наскажет.

ПЕТРОСЯН. А ты что предлагаешь?

ВОЗНЕСЕНСКИЙ. Ничего он не предлагает. Такой это вопрос. Одно слово — половая проблема. А болит этот вопрос, действительно. Хуже зуба.

АНДРЕЙ. Как у кого. У кого болит, у кого нет.

ЛЮТИКОВ. Брось ты пошлятину.

БЕСЕДА. И как это не надоест людям рассусоливать?

ВОЗНЕСЕНСКИЙ. Да неужели это тебя не интересует? Что же, для тебя все вопросы решены?

БЕСЕДА. Не интересует. Меня другое интересует. Я учиться приехал, а вы мешаете.

АНДРЕЙ. Да ты влюблялся ли когда-нибудь? Скопец ты этакий! Машинка для зубренья!

БЕСЕДА. Любил, конечно. Но только болтать об этом — не болтал, а вы трещите без умолку. С безделья беситесь.

ВОЗНЕСЕНСКИЙ. Это мы-то с безделья? Ах ты, жлоб! Тут круглые сутки крутишься, как сукин сын, — безделье? Ночами сидишь — безделье? Да тебе за это…

БЕСЕДА. Сидим-то мы много, да не такая это работа, мозги только трещат. От этого всякая дрянь в голову лезет. «Проблема пола…» В деревне, как от зари до зари помашешь косой или побросаешь на стога, так, придя домой, так спишь, что [хоть тебе эту самую проблему мыши отгрызли — ничего не почувствуешь.] А сюда я учиться приехал. И буду учиться, хоть кровь с носа! И к черту ваши проблемы! Проблема, пускай, проблемой, а у меня завтра зачет, и послезавтра, и через неделю зачет.

ЛЮТИКОВ. Ну, это ты, брат, не прав. Вопрос этот выпирает, чего же отмахиваться? От того, что от него спрячешься, сам он не разрешится, а дряни в этой области много.

За стеной играют все сильнее и сильнее. Поют уже несколько голосов, топот чечетки заглушает все остальные звуки.

ВОЗНЕСЕНСКИЙ. Да постучите им, вот развозит чертей!

Стучит в стену, шум утихает.

БЕСЕДА. Ерунда все это. «Выпирает…» А я говорю, живете вы ненормально, от этого и дискуссии заводите.

АНДРЕЙ. У кого болит, тот и говорит, я же сказал.

ЛЮТИКОВ. Брось ты! Значит, есть причины, по которым говорят об этом!

БЕСЕДА. Да рассусоливать не надо. Болтать об этом все время не надо. Это у кого настоящего дела нет, те половым делом и занялись. «Половая проблема…» Все рады, конечно, почему не поболтать? Даешь дискуссию! А я считаю, заниматься надо. А у кого с этим делом плохо, пусть сам распутывает и другим не мешает.

ЛЮТИКОВ. Ну это, знаешь, «моя хата с краю».

БЕСЕДА. Верно, с краю! Чужими болезнями болеть не намерен.

Входит КОМЕНДАНТ.

КОМЕНДАНТ. Ну, где у вас тут? Ох, черт!

Опрокидывает стул. Влезает на стол, пристраивает лампочку. Все время ворчит.

Шутки шутками, а я вам, товарищи, больше лампочек не дам, не напасусь. У меня своего треста нету. Непорядок это — что такое? Лампочка горит всю ночь. Так порядочные люди не занимаются. Одни сидят до двух, потом других будят, а эти с двух до утра, где же тут достать лампочек?

ПЕТРОСЯН. Ну, ну, не бухти, комендант, зажигай скорей!

Свет. Студенты встают с постелей, закрывая глаза руками от света, идут к столу.

Занавес.

Эпизод второй

«ЭХ, РЕБЯТКИ, В ДЕВЯТНАДЦАТОМ ГОДУ»

Спортивная комната. На стенах — оружие, труба, барабан, знамя. Группа студентов упражняется на аппаратах. Двое боксируют. Около них собралась группа «подзадоривающих». Группа студентов прыгает через «кобылу».

ПЕРВЫЙ. А ну, Вася!

ВТОРОЙ перепрыгивает.

ТРЕТИЙ. Я, пожалуй, не перепрыгну.

ВТОРОЙ. Да не дрейфь, я же прыгнул.

ТРЕТИЙ. Да, тебе легко.

ПЕРВЫЙ. А у тебя свинец, что ли, сзади?

Голоса: «Прыгай, черт, не задерживай».

ТРЕТИЙ (прыгает и падает). Ну вот, я говорил!

Один за другим прыгают. НИНА ВЕРГАНСКАЯ стоит сбоку, смотрит. Входит ВАРЯ ПТИЧКИНА, обращается к одному из студентов.

ВАРЯ. Слушай, парень! Не видел тут товарища Сенькина?

НИНА (повернув голову). Варька!..

ВАРЯ. Нинка, откуда?

НИНА. Ты в Москве? Сколько не виделись! Ведь как ты уехала из Брянска, так с тех пор…

ВАРЯ. Да, кажись, не виделись больше. Ты что тут — учишься?

НИНА. На втором курсе. А ты в Москве?

ВАРЯ. Тоже учусь, милая. [Я на Бухаринском{174}.] Путевку в этом году вырвала. Не хотели пускать. Я к секретарю пришла: «Товарищ Власов, я у вас три года работала?» — «Работала, — говорит, — и хорошо работала». — «А правда, что вы вчера постановили не пускать меня в учебу?» — «Правда, — говорит. — Знаешь, работников нет, бедность». А я ему: «Ну, товарищ Власов, я пришла тебе сказать, что у меня столбняк начался». — «Как?» — «А очень просто. Вот, посмотри!» — и пошла перед ним вот эдак.

Идет вытянувшись, механически передвигая ногами. НИНА смеется.

«Видал? Ну, вот тебе мое коммунистическое слово, пока у вас буду, столбняк не сойдет. Вы, говорю, бабу заморить хотите. Двадцать три года — учиться не пускаете». Отпустили!

ОДИН ИЗ СПОРТСМЕНОВ (подходит к ним). А ну-ка, девоньки, отойдите в сторонку, мы тут прыгаем.

ВАРЯ. А ты через нас прыгай.

СПОРТСМЕН. Да, через тебя перепрыгнешь.

Смеются. Прыгают через веревку. ВАРЯ и НИНА некоторое время смотрят.

ВАРЯ. А ты как?

НИНА. Мне легче было. Сами откомандировали.

ВАРЯ. А где работала?

НИНА. В Чернигове [женотделила.]{175}

ВАРЯ. Как же отпустили? Склока?

НИНА. Нет, просто хорошо относились.

ВАРЯ. А родители как твои? Отец все по-прежнему зубы дергает?

НИНА. По-прежнему! Все беспокоятся, как питаюсь я.

ВАРЯ. Ну а бузишь все так же? Помнишь, как в Брянске шебаршили?

НИНА. Еще бы! Помнишь, секретарь боялся, когда мы закатывались вместе?

ВАРЯ (смеется). А помнишь, как моего парня на собрании отбрила? Я до сих пор, как вспомню…

НИНА. А где Ванюшка? Я и забыла спросить.

ВАРЯ. Ванька? Разошлась я с ним.

НИНА. Разошлась? Почему? Ванька хороший парень.

ВАРЯ. И умный. Умнее меня. Потому и разошлась.

НИНА. Как это?

ВАРЯ. Видишь, Нинка, ты не замужем, тебе не понять этого. Ну вот, понимаешь: и хороший, и умный. А было у него такое, отчего ушла. Забивал он меня.

НИНА. Забивал?

ВАРЯ. Да не кулаками, дура! Умом забивал. Я с ним глупела как-то и его умом жила. Черт его знает, почему! Всегда, понимаешь, выходило так, что он прав. И в самом деле прав бывал. И от этого я сама как-то не думала, а он никогда ко мне за советом не обращался. «Варя, Варюша, Варенька…» А если дело какое, идет к ребятам, меня не спрашивает — все равно я скажу так, как он. Учуяла я, что становлюсь баба бабой. Не сумел он мне от ума своего дать что-нибудь. Поговорила с ним, потолковала. И опять, выходит, он прав. Плюнула и ушла.

НИНА. А теперь как?

ВАРЯ. Да вот так, на холостом ходу.

НИНА. А я замужем, Варька.

ВАРЯ. Ты? Нинка-пичужечка! Ты — замужем? О-хо-хо-хо! Ну, рассказывай, что за парень.

НИНА. Терехин, Костя.

ВАРЯ. Да кто такой, рассказывай.

НИНА. Да что рассказывать. [Конечно, член партии. С семнадцатого. Рабочий. На фронте был много. У нас в бюро ячейки выбран.]

ВАРЯ. Довольна? Хорошо у вас с ним?

НИНА (после некоторой паузы). Хорошо… Ну а ты как учишься, Варька? Как у вас занятия поставлены?

ВАРЯ. Хорошо… Да что же ты мне не рассказываешь, как у тебя с парнем твоим?

НИНА. Что же рассказывать… Да вот он идет.

В дверь входит ТЕРЕХИН.

Костя!

ТЕРЕХИН. Я. А, это ты! Что?

НИНА. Вот Варя. Помнишь, о которой я тебе говорила?

ТЕРЕХИН. Варя? Пускай будет Варя. Ну, здорово, Варя, коли не померла.

ВАРЯ. Здравствуй, парень. (Нине.) Вот какой муж у тебя!

ТЕРЕХИН. Муж. Ну, это ты, тетя, зря. [Никогда мужем не был и не буду.] Тошнит меня от этого словечка. Интеллигентщина!

ВАРЯ. А как же — сожитель? Или еще как?

ТЕРЕХИН. А никак. Живем — и баста! А ты что, не из загса ли будешь — регистрировать пришла?

НИНА. Костя!

ТЕРЕХИН. Крестили Костей. Ну, пока! Желаю здравствовать.

ВАРЯ (смотрит ему вслед). Грубоват паренек твой.

НИНА. Что это тебе нежностей китайских захотелось? Рабочий парень…

ВАРЯ. Да… Но…

Уходят, разговаривая. ТЕРЕХИН идет к кольцам, упражняется.

ТЕРЕХИН. Эх, черт, стар стал! Раньше вот я выкомаривал!

ПЕТРОСЯН. А «лягушку» сделаешь?

ТЕРЕХИН. Я-то сделаю, а вот ты сделай.

ПЕТРОСЯН. Ты сначала.

ТЕРЕХИН. Ну-ну.

ТЕРЕХИН делает «лягушку».

Теперь ты, Петросян Петросяныч.

ПЕТРОСЯН. Что ты, я не умею.

ТЕРЕХИН. Нет, душа с тебя вон! Взялся — делай!

ПЕТРОСЯН хочет бежать. Его не пускают. Смеясь, тащат к кольцам.

ПЕТРОСЯН. Товарищи, я себе спинной позвонок сломаю.

ИВАН. Ничего. Мы тебе новый вставим.

ПЕТРОСЯН хватается за кольца, выгибается, пытаясь сделать «лягушку», одна нога у него выскальзывает, и он раскачивается, уцепившись за одно кольцо руками и ногой.

ПЕТРОСЯН. Ой, остановите эту проклятую фигуру, товарищи, больше летать не могу! (Кричит.)

Его снимают, смеясь. ТЕРЕХИН идет к другой группе. Там ПРЫЩ, БЕЗБОРОДОВ, ПЕТР ЛЯМИН, ВОЗНЕСЕНСКИЙ, ЛЮТИКОВ, БЕСЕДА, АНДРЕЙ.

ТЕРЕХИН. Здорово, ребята! О чем речь?

ВОЗНЕСЕНСКИЙ. Да вот между Андреем и Безбородовым спор.

ТЕРЕХИН. О чем спор?

БЕЗБОРОДОВ. Да вот, понимаешь, привязался он ко мне, будто я на прошлой неделе ему сказал, что коммунизм — это советская власть плюс электрификация{176}. Я вспоминаю, действительно, что-то подобное я говорил.

ТЕРЕХИН. Ты это сказал.

БЕЗБОРОДОВ. Да, сказал, ну…

АНДРЕЙ. Ну а теперь он отрекается. Говорит, что не подумав сказал.

Общий смех.

БЕЗБОРОДОВ. Ну вот, хохочут. Скажешь какую-нибудь глупость, пошутишь с ними, а они придираются.

Смех.

АНДРЕЙ. Так ты, значит, не подумав сказал?

БЕЗБОРОДОВ. Ну конечно.

АНДРЕЙ. Вот оно что! А я-то думал, что Ленин эту твою фразу использовал.

БЕЗБОРОДОВ. Какую фразу?

АНДРЕЙ. Да эту же. Вот, читай.

Показывает ему заранее приготовленный том Ленина.

Видишь: «Коммунизм — это советская власть плюс электрификация».

Общий смех.

БЕЗБОРОДОВ. Ну вас ко всем чертям! Мерзавцы!

ПЕТР. Зачем разыгрывать его? Глупо!

ВОЗНЕСЕНСКИЙ. Пусть занимается! Ни черта не делает. Дрыхнет целыми днями.

ПЕТР. А нужно ли заниматься?

БЕСЕДА. Ну вот, сейчас заведет шарманку, что все равно, сколько ни познавай, познать все достоверно нельзя, значит, знания — нуль.

ПЕТР. Доказывать тебе я ничего не буду. Ты мужик. Ты тут выучишься, как в твою телегу гвоздь вколачивать, и поедешь довольный. Чего тебе еще надо?

БЕСЕДА. Ничего и не надо. Лишнего ничего не надо. А что я мужик, так это правильно. И для мужика учусь. А мужику твоих философий не надо. (Насмешливо.) А к чему на земле жизнь? А что к чему привешено: человек к носу или нос к человеку?

ПЕТР. Дурак!

БЕСЕДА. Где нам до вас.

ТЕРЕХИН. Бросьте, ребята! Трудности, конечно, есть — бороться надо. Вы лучше послушайте. Кругликов Феньку обходил. [Спариваются.]

ВОЗНЕСЕНСКИЙ. Знаем, знаем! Говорил уже. Квартирку подыскивает.

ТЕРЕХИН. Не дурак парень. Фенька — девочка смак. Только одно — интеллигенточка.

ЛЮТИКОВ. А у тебя-то?

ТЕРЕХИН. У меня…

В дверь входит ЛЁНОВ. Андрей кричит во всю глотку.

АНДРЕЙ. Ребята! Лёнов пришел! Пушкин наш, Александр Сергеевич! Товарищ Лермонтов, Михаил Юрьевич! Присядьте, пожалуйста. Мы вам сейчас пьедестальчик приготовим.

С притворной торжественностью ставит его на стол.

ЛЁНОВ. Все шуткуешь, Андрюшка? Здорово, ребята!

С ним здороваются.

ТЕРЕХИН. Что это у тебя на ряшке синее?

ЛЁНОВ. Били вчера.

ЛЮТИКОВ. Опять?

ЛЁНОВ. Ну да. Выпили здорово. Федька Кукин начал английских консерваторов ловить. Ловит — и в бутылку. Поймал тринадцать. Ну, говорит, господи, благослови. К заведующему. «Вы заведующий пивной?» — «Я». — «А почему у вас английские консерваторы в бутылках?» — «Нет, — говорит, — молодой человек, это вы спьяну». — «Ах, спьяну? Ну, погоди!» Бац ему бутылкой. Ну, конечно, начали им землю утрамбовывать. Я вступился. И мне перепало.

АНДРЕЙ. Ну!

ЛЁНОВ. Что — ну?

АНДРЕЙ. Консерваторы-то вылетели?

ЛЁНОВ. Вылетели… Мы из пивной вылетели.

Смех.

ВОЗНЕСЕНСКИЙ. А я думал, это тебе в вашей литературной драке подбили.

ЛЁНОВ. Ну, эти драки меня не касаются. Это «пролетарские». Я в придворные поэты не лезу. Я пишу…

ФЕДОР. И пьешь.

ЛЁНОВ. И пью. А ты думаешь, поэт может не пить? Есенин какой поэт был{177} — пил. Старые поэты — пили. В этом вдохновение, брат. Без этого ничего не напишешь. Какой настоящий поэт не пьет, особенно теперь?

БЕСЕДА. А что ж теперь особенного?

ЛЁНОВ. Теперь? А время теперь такое настало. Слякоть, серая хмарь. [Подлое время], мелкое время. Бездарь. Тощища. Нэп, одним словом! Сердце будто пыльная тряпка. Эх, ребята! Заедает нас эта нэповская эпоха. Вошью лезет. Жирной, толстой. Выбиваешься, карабкаешься на свет, а она наваливается — липкая, скользкая, в рот пихает лапы. Тошнит… Тоска у меня, ребята… Ну, и пьешь.

ПЕТР. Верно, Лёнов!

ФЕДОР. Пьяный бред. Пьешь много и бездельничаешь.

ТЕРЕХИН. А ты не лезь с моралью, Христос! Морали читать легко.

ФЕДОР. Ну, как кому.

ТЕРЕХИН (повернувшись к нему, в упор). Что это хочешь сказать? А, да ну тебя… Лёныч, прочти что-нибудь нашенское.

ЛЁНОВ. Не хочется, ребята.

Голоса. — Читай!

— Прочти! Прочти!

- Не кобенься!

Ну ладно — последнее.

Читает нараспев.

Говорят, покой для сердца нужен

И вокруг меня — работа и покой.

Отчего же, отчего ж так дружен

Мой покой с мучительной тоской?

Помнишь, трепетные пели пули.

Ты готов ударить и убить.

Ах, могу ли я, могу ли

Эти радостные дни забыть?

Мы на бой ходили очень рано,

Боевой горнист трубил поход.

Солнце красное и рваное, как рана,

Заливало кровью небосвод.

Шел на бой в безудержном разгуле,

Шашки сталь блестела у лица.

И шальные пробивали пули

Оголтелые сердца.

В эти дни не знали мы печали.

С сердцем не знакомилась тоска.

Ах, куда же вы, куда же вы умчали,

Переходы, наступления, войска?

Если б только снова загремели

Боевые трубы трубачей,

Радостные песни бы запели

Мы, изъеденные ржавчиной ночей.

Не пою я больше — завываю —

Говорят об этом. Ну и пусть!

Я вином и водкой заливаю

Накипающую в сердце грусть.

ТЕРЕХИН. Д-да… Здорово нацарапано. Бередит сердце.

ФЕДОР. Такое это дрянное нытье упадочное, просто слушать тошно!

ПЕТР. А что это — не кровью написано? Что это — не верно? Разве мы сейчас живем? Лёнов молодец! Это у меня все время на сердце. Он только стихами выразил. Я как вспомню восемнадцатый — девятнадцатый годы… Полной грудью дышали!

ТЕРЕХИН. Эх, ребятки! Девятнадцатый! Я тогда на деникинском полком командовал. У меня бражка подобралась. Зверь к зверю. Лошади — степнячки казацкие, мохнатки. Ножками так это семенят — топа-топа-топа, а летят — на машине не догонишь! Вот помню: «Товарищ Терехин, вам поручается очистить Орел». Собираю полк, солнца еще нету. Сыро, [туды его мать.] Холодно. Братва моя ежится. «Товарищи, — ору, — нам выпала великая честь — очистить Орел. Как, шашки блестят или чистить надо?» Ребята сейчас шашки вон… «Накося — зеркалов не надо!» Тогда кричу: «В карьер!» Стали подлетать к городу. Я, полк — лавой. Летим. Тут уж все забываешь: и кто ты, и что ты, [только орешь, как пьяный. А, сволочи, мать вашу так и вашу в бога мать!] На лошадках шерсть дыбом. Шашки свистят. С пулеметов хотят остановить нас. Куда тут! Летим. Сволота белая бежит. Скачешь за ними и только (размахивает рукой, как бы ударяя шашкой) раз, раз, раз… А наутро парад. Солнце наяривает. Народу!.. Девчонки в белых платьях. Цветы. Поют все. Музыка. Подымешься на стременах… (Командует очень громко и протяжно.) «Полк, смирно! К церемониальному маршу, справа по шесть, на две лошади дистанцию, рысью ма-а-арш!..»

В этот момент двое студентов во время команды Терехина, тихо сняв со стены трубу и барабан, играют. Один дает на трубе боевой сигнал «поход», другой отбивает дробь. Делают это комически серьезно. Общий смех.

ВОЗНЕСЕНСКИЙ. Ну и рассказал! Действительно, как живое встает.

ТЕРЕХИН. Да, было времечко… Революция была!

ФЕДОР. А сейчас?

ТЕРЕХИН. А сейчас для таких, как ты, революция. На бумажке резолюции писать, и чтобы мама кофе готовила.

ФЕДОР. Ты трепаться брось! Я на фронте был не меньше тебя.

ТЕРЕХИН. Не знаю. Не видал. Только не думаю.

ФЕДОР. Что — не думаешь?

ТЕРЕХИН. А что на фронте вот ты был. А может, и был. Кашеваром — кашу варил. А я, паря, на командных был. Рубал. На политработу не шел. [Хотя в партии с семнадцатого, и комиссаром дивизии не раз предлагали.]

ФЕДОР. А я рассказывать тебе, что я делал, не намерен. Ты вот орешь все время об интеллигентщине, а твое нытье о девятнадцатом годе — худшая интеллигентщина!

ТЕРЕХИН. Интеллигентщина? У меня — интеллигентщина? [Сопля неутертая!] Ты — и мне лезешь морали читать! Ты думаешь, я не слышал твоих теорий? Революционер, видите ли, тот, кто сейчас в нашей обстановке не сдаст и кто бороться будет не хуже, чем на фронте! Извольте — вот и теория готова. Что же сейчас делать партийцу-рабочему? Мы дрались, из нас жилы дергали, а теперь они пришли на готовенькое — «подлинные революционеры»! Повылезали всюду, как погань после дождя, а рабочий-фронтовик у вас не у дел. Лёнов пишет: «Водкой заливаю накипающую в сердце грусть». И я не боюсь сказать: «Беги в контрольку{178}, жалуйся — пью». Накипело. Как посмотрю, что кругом делается!.. Вот взял бы, да… Эх, хоть бы в самом деле фронт, что ли!

ВОЗНЕСЕНСКИЙ. Ну, это ты, Терехин, перебарщиваешь, право! Конечно, противна нэповщина, но мы ведь вперед шагаем!

ПЕТР. Брось ты, Вознесенский, дешевка это! Ты не на митинге. «Вперед шагаем». Мы идем на шаг, а частный капитал — на десять.

ПРЫЩ. Костя прав. Собрать бы все силы — и на Польшу. На Запад. Победить или умереть! «Безумству храбрых поем мы славу!»{179}

АНДРЕЙ. А ты, Прыщенька, в бой пойдешь?

ПРЫЩ. И я пойду, а что ты думаешь?

АНДРЕЙ. Нет, я ничего. Только смотри, [бумажки возьми побольше.]

Смех.

ЛЁНОВ. Смейтесь, смейтесь. А я вот на партийные собрания больше не хожу. Противно! Приходят торговцы, приказчики, агенты, маклеры. «А, Константин Иваныч! У меня три тысячи чистых прибыли. Оборот увеличиваю». — «А у меня, Иван Иванович, машинку изобрели для утилизации отбросов — восемнадцать копеек в день выгоняю». Копейки, копейки, копейки везде! Революция стала копеечной. Еще кричим, что копейка для революции, а на самом деле поглядишь кругом — революцию для копейки делали. Посмотришь на это разложение — и… пьешь.

ВАСИЛИЙ. Ох и тошно же вас, ребята слушать. (Терехину.) Ты вот кричишь о рабочих, а у рабочих ты за эти годы бывал? Ты вот пойди к ним и скажи: «Ребята, давай бросим все, что за это время сколачивали, пойдем снова воевать». Да тебя так болтом шваркнут, что не уйдешь. Фронтовик! Раскис, как баба: «Пью»… Среди бутылок храбрость показываешь. А ты, храбрец, поезжай в деревню! Да против кулаков новую деревню строй, да селькором сделайся!{180} Это тебе не фронт? Нэпман, говоришь, прет? Это тебе не фронт? А когда партия затрубила: режим экономии, сокращай расходы, береги деньги — это не боевой призыв? Выходит, мы только рубкой сильны. На выдержку нас не хватит. Слякоть-то нытье это ваше, слякоть! А за такие стихи, как у тебя, Лёнов, морду надо бить!

ПРЫЩ. Позвольте! Это не доказательство…

ВАСИЛИЙ. А ты, зануда, молчи, а то я тебе такие доказательства представлю, на фронт не надо будет ехать.

Смех.

ФЕДОР. А я вот что скажу, ребята: я на очередном собрании Терехина буду отводить. Ему в бюро не место. А то, что он с семнадцатого года, так это…

ТЕРЕХИН. Ты отводить будешь? Ты? Кишка тонка! Я знаю, тебе, карьеристику, давно в бюро хочется.

ФЕДОР. Я карьерист?!

ЛЮТИКОВ. Бросьте, ребята!

ФЕДОР. Ну, этого я так не оставлю!

ВОЗНЕСЕНСКИЙ. Оставьте, ребята! Ну, можно ли так?

ТЕРЕХИН. Всякая мразь меня будет учить! Где ты был, когда я подпольные кружки организовывал? Ты на папенькины деньги в гимназиях обучался, а меня в участках били. Сволочь!

Дергается. С ним что-то вроде припадка. Стонет.

БЕСЕДА. Ну, что ты, Костя! Возьмите его, ребята! Пойдем.

Уводят ТЕРЕХИНА.

ПЕТР. Зачем ты довел его?.. Знаешь прекрасно, парень истрепанный…

ВАСИЛИЙ. Знаем, какой он истрепанный! А тебе я скажу, Петька: в этой компании быть не стоит.

ПЕТР. Ну, это позволь мне самому думать, Вася.

ВАСИЛИЙ. Думай, думай, только противно мне это.

ПЕТР. Противно — не смотри.

ПЕТР уходит. ВАСИЛИЙ и ФЕДОР остаются одни.

ВАСИЛИЙ. Правда отводить будешь?

ФЕДОР. Обязательно.

ВАСИЛИЙ. Я поддержу. Ну, пойду читать. Вечером зайди. Пойдем пошляться.

ФЕДОР. Зайду.

Ходит один.

ТЕРЕХИН (входит в дверь, подходит к Федору). Слушай, ты это дело брось. Я ведь знаю.

ФЕДОР. Что знаешь?

ТЕРЕХИН. Да вот почему ты цепляешь меня всегда, почему отводить хочешь, почему обо мне всякие сплетни плетешь. Нинка моя тебе по вкусу пришлась. Шляешься с ней, отбить хочешь. Попросту говорю, по-рабочему, без фокусов. Смотри, Федор! Рожу разобью — мать не узнает!

Уходит. ФЕДОР молча смотрит ему вслед.

Занавес.

Эпизод третий

«ХОЧЕТСЯ ВЫТЬ!»

Столовка Дома писателей. За столиком сидят литераторы и писательницы, поэты и поэтессы, гости со стороны. Оживленно. Временами прорывается смех. За сценой, то усиливаясь, то ослабевая, слышится фокстрот — в соседнем зале танцуют. Иногда на сцену оттуда выскальзывают пары. За столиком в углу группа студентов: ЛЁНОВ, ЛИЗА, ПРЫЩ, ПЕТР. За столиком посередине: ПАНФИЛОВ, ЗОТОВ и ЗАВЬЯЛОВ.

Сцена у стола студентов.

ЛИЗА. Что же вашего Терехина нету?

ПРЫЩ. Да что тебе не терпится? Сиди, смотри и слушай, не в пивнушке сидишь: Парнас — цвет культуры вокруг. Вот видишь — это писатель Зотов. А рядом — Завьялов, поэт. Помнишь, у него:

Женщина, телом своим

Торгуй с публичного торга…

Неоклассик. А это вот — Мариетта Оссиз, она с самим Трубниковым живет. Это вот Лидочка Юм, она на конкурсе поэтов первую премию получила, а потом оказалось, что стихи-то пушкинские! Скандал! А вон там, видишь, вон, где из-за бутылок никого не видно, — это группа «Плевок». Талантливейшие ребята — пьют… А вон, видишь, с бородой — этого я не знаю. Одним словом, Лизанька, ты в центре культуры, как сказал поэт…

Слышен шум, ругань, выкрики. Чей-то пьяный голос, неистово возвышаясь, покрывает все остальные голоса.

ЛИЗА. Что это?

ЛЁНОВ. Да пьяный кто-то пришел, не пускают.

ЛИЗА. А пьяных не пускают?

ЛЁНОВ. Нет, тут можно пить, а приходить пьяным нельзя.

ЛИЗА. Значит, Прыщ, это все настоящие писатели?

ПРЫЩ. Как тебе сказать… Не вполне… Дело, видишь ли, в том, что настоящие тут часов до десяти — одиннадцати сидят. А потом вот эти приходят. Эти, конечно, тоже настоящие, только…

ЛИЗА. Что только?

ПРЫЩ. Подожди.

Бежит навстречу вошедшей девице.

Сцена у среднего стола.

ЗОТОВ (читает). «Литература всемирна и надчеловечна. Красота — камень самоцветный, только солнце заставляет его сверкать…»

ПАНФИЛОВ. И электричество.

ЗОТОВ. Что?.. Ну хорошо, пускай «и электричество». «В темноте не искрятся затаенные лучи; в темноте тусклым блеском горит самоцвет. И нет в нем отличия от стекла».

ПАНФИЛОВ. И фаянса.

ЗОТОВ. Что?

ПАНФИЛОВ. Фаянса, говорю.

ЗОТОВ. «Талант — птица свободная, взмахнет крылом и летит в поднебесье, где парит безраздельно. Он — один».

ПАНФИЛОВ. И двигатели внутреннего сгорания.

ЗОТОВ. Как?

ПАНФИЛОВ. Двигатели, говорю, внутреннего сгорания. Аэропланы.

ЗОТОВ. При чем тут двигатели? Ты, Петр Лукич, слушать не хочешь?

ПАНФИЛОВ. Не хочу, прямо говорю. Слышал все это, читал все это. Мура!

ЗАВЬЯЛОВ. Что-о?

ПАНФИЛОВ. Мура! Это, изволите ли видеть, на нашем плебейском наречии — дребедень, белиберда, чушь. Ежели это, господа хорошие, литература, то псу ее под хвост, вот что! Такая литература, господа, нам ни к чему, потребности не имеем.

ЗОТОВ. Но, Петр…

ПАНФИЛОВ. Брось, брось! Что ты там написал: «Камни самоцветные только от лучей солнца сверкают». А у меня вот, Иван Никанорович, господин Зотов, камни самоцветные в одном местечке пять лет лежат. В темноте лежат, и я их, извольте видеть, в темноте больше люблю. Им на солнце сверкать нельзя, Иван Никанорович. На солнце их, Иван Никанорович, опишут. Не надо нам солнечного света. Не надо.

ЗОТОВ. Да ведь это, Петр Лукич, образ.

ПАНФИЛОВ. Ты думаешь, не понимаю я? Думаешь, я так, по глупости придрался? Купец, дурак… В литературе ни уха ни рыла. Нет, господа писатели, я это к тому, что нечему нам у вас учиться. Нечему-с! Потому что я, господа писатели, науку прошел, которой вам и во сне не снилось. Вы носик вот этак отворачивали, а я шкурой своей, а я рожей, [а я задницей] своей науку эту прошел. Я каждую вещь насквозь вижу, а вы мне об этой вещи книги пишете, какая она снаружи. На что же мне, господа писатели, такая книга? На что?

ЗАВЬЯЛОВ. Ну, это, Петр Лукич, вы просто выпили лишнее. У писателей человечество учится. Да вот, даже если и вас, коммерсантов, брать, крупнейшие из них и самые умные с литераторами были в дружбе. Савва Морозов{181}, например, у Горького учился.

ПАНФИЛОВ. Это я-то выпил? Лишку? Извини меня, Завьялов, ты хоть и поэт, однако щенок, и запомни себе, что Панфилов по надобности пьет. Когда нужно — ведро выхлещет, а то от рюмочки пьян и ничегошеньки не понимает.

ЗАВЬЯЛОВ. Это верно…

ПАНФИЛОВ. Подожди ты! Савва, говоришь, Морозов учился? Так ему же, этому самому Савве, надо было учиться. Его Горький ваш научить мог, потому что Горький жизнь нюхал, а Савва супы нюхал, потому что Горького били, а Савва сам бил да в кабинете сидел, а твои самоцветы на всех двадцати пальцах выставлял. А я вам не Савва, меня учить нечего, сам кого хочешь научу. Савва Морозов! Ты еще скажи: Рябушинский{182}, или Нобель{183} или, может, Рокфеллер{184} какой-нибудь… Да они против меня, Панфилова, — сопляки и мальчишки… Смеетесь, писатели…

ЗОТОВ. Нет, Петр Лукич, ты, право…

Сцена у стола в глубине.

ПЕРВЫЙ ЮНОША. Врешь ты, мерзавец!

ВТОРОЙ (заикаясь). Н-нет, т-ты м-мерзавец и з-за-д-дрыга. Отт-дай деньги!

ПЕРВЫЙ. А трешку кто взял?

ВТОРОЙ. С-с-сволочь т-ты, я т-тебе с-с-сейчас п-по-кажу т-трешку!

ПЕРВЫЙ. Ванечка, да ты не говори, а пой, тебе легче будет.

ВТОРОЙ. Вот он сейчас у меня запоет.

ОФИЦИАНТ (подоспевший на шум). Граждане, нельзя же так, ведь вы литераторы… так не полагается… пожалуйста!

ПЕРВЫЙ ЮНОША. Какой он, к черту, литератор!

ВТОРОЙ. Ах ты, к-к-кобелева д-д-дочь, д-да я тебя…

ПЕРВЫЙ. Да ты пой, Ванечка! Пой!

ВТОРОЙ. Ид-ди ты… С-сейчас ш-шт-таны сн-ниму и тут-т же с аук-к-кциона за т-трешку продам.

Драка. Обоих соединенными усилиями официанты выбрасывают.

Сцена у стола студентов.

ЛЁНОВ. Вот так сидишь и вдохновляешься, жизнь тут наблюдать можно, кипит жизнь. Сережка Есенин, так тот, бывало, в столовых…

ЛИЗА. Смотри, Прыщенька, а вот эта девочка, у которой руки голые целуют, тоже поэтесса?

ПРЫЩ. Нет, эта только стажируется.

Сцена у среднего стола.

ПАНФИЛОВ. Понять надо, господа хорошие, понять надо! Все, понимаете ли, для него, все за него. И жил он, сукин сын, хозяином положения: «Сторонись, рассыпайся, Любим Торцов идет»{185}. Тройки, «Яры», «Стрельны»{186} — стекол одних били больше всей советской продукции. И кругом почет, кругом уважение. Рассердился Савва твой — полицмейстера к себе вызовет, за бороду его да по морде — хлясть! «Ты почему же это, так да разэдак, того-то и того-то не сделал? За это тебе деньги платят?» А у того коленки трясутся. «В-в-ваше-ство», а Савва к губернатору: «Гнать такого-то полицмейстера по шеям» — и гонят. Я спрашиваю: что это — хитрость? Что же я, Панфилов, не сумел бы по морде бить или глядеть, как кругом меня холуи ходят? Нет, господа писатели, это, извините, не фокус, а вот влез бы Савва в мою шкуру, вот тогда что бы спел, я бы посмотрел! В цирке были? Вот там укротители — зверей укрощают. Ходит этакий человечек, а вокруг него: ррр-гррр-хрр… А он, господа писатели, с голыми руками в клеточку заходит — и бежать некуда. Весело! Но только, заметьте, рычать-то они рычат, но укротитель — он, а милые зверечки у-кро-ща-е-мы-е. А теперь сфантазируйте, господа писатели, вы на это дело мастера, наоборот… Представьте себе его положеньице, когда укрощаемым был бы он, а эти самые львы да тигры — укротителями. Так вот, я этот самый ук-ро-ща-емый. Наррр-комфин{187} против тебя, эррр-ка-пэ против тебя, эррр-ка-и{188} против тебя! Пр-р-рофсоюз против тебя, ррабкорр против тебя, а у тебя, Панфилова, ручки голые и… бежать некуда. И вот тут вертись, вот тут сумей проскользнуть, увернуться, нырнуть, где надо, где надо — вынырнуть, схватить, спрятать, каждую минутку учесть, каждое дело знать. Жить сумей, жить сумей в этой клетке!

ЗОТОВ. Как же ты, Петр Лукич, выкручиваешься?

ПАНФИЛОВ. Как? Ты же писатель, ну вот и поучи!

ЗАВЬЯЛОВ. Удачей берете?

ПАНФИЛОВ. Удачей? Эх вы, поэты, поэты, книжные все понятия в головке вашей поэтической! Фортуна еще скажи! Фортуна! Вот удача. (Показывает ладонь.) Схватил — удача, промахнулся — нету. Спрашиваешь, как… Видишь, вот среди вас сижу, костюмчик сто сорок аршин, сшито получше, чем у вас, господа писатели. Часы, видишь, Мозер на руке ношу{189}. А завтра утром ко мне зайди — в чем я буду? В поддевке, а на голове — картуз, а на сапогах — грязь, а на цепочке, через пузо — часики луковицей, а на луковице — брелочки железные. Это я на базар пойду. В час ко мне зайди, я в финотдел иду. Пальтишко на мне подержанное, а фуражка красноармейская. «Откуда у вас?» — «Да с фронта осталась. Привык, не хочется расставаться». В два часа пойдем со мной в трест, подряд буду брать. Одет хорошо, на голове фуражка — инженер. «Вы что — инженер?» — «Нет, не окончил». — «А, интеллигентный человек, все-таки лучше». Вы, конечно, господа писатели, догадались, что я образу тут немножко подпустил, но мысль вам понятна. Нет меня — личности нет. Савва, так тот у всех на виду был. Едет на тысячных рысаках, кругом шепоты-шепоточки: «Сссссавва Морозов, Ссссавва Морозов!» А Панфилов где? Кто панфиловское лицо знает? Никто! Панфилов с вами — одно, с тем — другое, с третьим — чем тому хочется, и со всем соглашается Панфилов, со всем Панфилов согласен. «Все правильно, товарищи, все правильно, ничего неправильного нет». И вот жив, живу. В че-ке сидел — не расстреляли, у петлюровцев по снабжению работал{190}, а махновцы пришли{191} — бегал на складах замки ломать, при Деникине{192} — поставщиком был, и сейчас два магазина имею, подряды, поставки и склад. Бит я, господа писатели, плеткой, шомполами, ручкой револьверной, ножнами, палкою, а кулаками безмерно и без всякого счета. Мешки на себе носил, на буферах мерз, с крыши падал, вшей кормил, двумя тифами болел, и пуля вот тут сидит. Вот он я, вон она, школа моя! Высшее учебное заведение — Оксфордский университет. А вы мне Саввой тычете! Щенок он против меня, теленок, ваш Савва.

ЗОТОВ. Хочешь, Петр Лукич, повесть сделаю, тебя опишу?

ПАНФИЛОВ. Повесть? Честь велика, господин писатель, уж лучше найдите себе другую тему, а меня оставьте.

ЗОТОВ. Нет, я серьезно говорю, Петр Лукич.

ПАНФИЛОВ. Серьезно? Так слушай, Иван Никанорович, хочешь мне услугу оказать? Хочешь, чтоб я, Панфилов, жил? Молчи обо мне! Молчи. Нет меня! В природе меня нет. Где я, кто я, что я — никому не известно, Савву вашего в любой толпе видать, а мне в толпе надо быть, среди всех, со всеми. Люди бегут, торопятся — и я бегу, остановились — и я стою. «Все в Авиахим»{193} — и я в Авиахим. «Все на беспризорность» — и я на беспризорность. Писать про меня не надо, ты напишешь, он напишет, глядишь, в толпе на меня глаза скосят: «Эге, да ведь это тот самый, который… А-а-а…» И отодвинутся, и вокруг меня пространство, и каждый уже приглядывается: что же этот растреклятый нэпман Панфилов делает? Нет, не пиши, Зотов, меня и без тебя опишут. Вот опять Савву вашего взять; раньше ты разверни «Копейку»{194} там или «Биржевку»{195}: «Савва сказал», «Савва сделал», «Савва подумал», «Савва, извините, сморкнулся», — вся газета о Саввах. А теперь развернешь газету и глядишь, не появится ли о тебе заметочка петитом, а если появится, заметьте, обязательно: «Хозяйчик распоясался». Да почему распоясался, будьте вы трижды прокляты! Почему распоясался? Вон он я — опоясан. Вот! И опишут, а на другой день тебя фининспектор опишет. Нет, Зотов, погоди повесть писать, может быть, когда-нибудь. А теперь не надо.

Сцена у стола с поэтессами.

Группа, хлопая в ладоши и целуя руки ЛИДОЧКИ ЮМ, требует чтения ее стихов. Она жеманится, потом встает и читает. Ей лет девятнадцать, она тонка, мала ростом, читает визгливо и нараспев.

ЛИДОЧКА.

Повяжу я ремнем рубаху

И за пояс заткну наган.

Если встречу — ограблю с маху,

Оттого что я хулиган.

Со свинцовой клепкой дубина,

По лицу кровоточный шрам.

Или финкою в сердце двину,

Или гирькою по зубам.

Я люблю свое дело блатное,

Чтобы выпить и драться всласть,

Я со всею московской шпаною

Объявляю теперь свою власть.

Пусть несут на меня газеты

Возмущения ураган —

Я останусь такой же отпетый,

Нераскаянный хулиган.

Голоса:

— Браво!

— Браво!

— Лидочка, замечательно!

— Теперь Леро, просим Леро!

МУЖЧИНА (заросший рыжей гривой, высокого роста, читает тяжелым басом).

Если солнце хороводит —

это день,

Если спутник с тобой ходит —

это тень,

Если бог росинку бросит —

то звезда.

Если милый тебя спросит,

ответь — да.

Если бог росинку бросит —

то звезда.

Если спутник с тобой ходит —

это тень.

Если солнце хороводит —

это день.

Сцена у среднего стола.

ПАНФИЛОВ. А по-моему, все это тень на плетень. Ерунда, плохо вы, господа, пишете, раньше, заметьте, торжественность была. Мальчишкой учил, а помню: «Скажи-ка, дядя, ведь недаром…»

СИЛИН (подходя и хлопая его по плечу). Не даром, дядя, не даром. Сидишь тут, так ставь пиво…

ПАНФИЛОВ. Это можно, это можно. Эй, пивка еще дюжину!

ЗОТОВ. Тебя, Игнаша, покрыли сегодня здорово, читал?

СИЛИН. Читал. Критика, извините за выражение! Обратите внимание, какая критика!

ПАНФИЛОВ. Какая же?

СИЛИН. Еврейская критика, Петр Лукич, еврейская! Литература русская, а критика еврейская, вот и пиши.

ПАНФИЛОВ. Донимают?

СИЛИН. И не говори! А тебя, Петр Лукич, еврейство не донимает?

ПАНФИЛОВ. Нет, господин писатель, евреи — первые мои друзья.

ЗОТОВ. Ну и врешь же ты сегодня, Петр Лукич!

ПАНФИЛОВ. Я вру? Эх, Зотов, слушал ты, слушал, что я сегодня тебе говорил, а никак не можешь связать, что к чему. Мне, я говорю, евреи — друзья. Почему? Вот вам, господа писатели, рассказик. Можете использовать. Девятнадцатый год. Заключает Панфилов контрактик с неким иудеем Лифшицем. Едут в Харьков, везут товар. Заплачено поровну. Станция Яма. Остановка. Махновцы. Подавай им жидов и комиссаров! Лифшица, раба божия, берут и записывают его в приходо-расход. Где его вещи? Тут уже я вступаю: «Да у жида ничего не было, налегке ехал!» — «А ты кто?» — «Я так, проезжающий, Панфилов». Заметьте, господа писатели, фамилия чисто русская, славянская, новгородская — Панфилов. Ну вот, и Лифшица нет, и товара у меня вдвое. Это рассказик. Ну а вот теперь напротив меня торговля Шеломовича; так вот, зайдет покупатель в лавку. «Дорого, — скажет, — хозяин, дорого». — «Дорого-то, дорого, — говорю, — да ведь вот, — показываю напротив, — цены-то кто поднимает!» Поглядит мой покупатель: «Ах ты, жидовская морда, нэпманье проклятое». Я ему, конечное дело, поддакну. «Правильно, товарищ, правильно. Действительно. Кругом засели. Русскому человеку деваться некуда». Так вот, заметьте, денежки получу и сочувствие получу. Шеломовичу не спрятаться. Шеломович на виду, а Панфилов в сторонке. Вот хотя бы в театры пойти. Кого там показывают: Семен Рак — еврей{196}; в парикмахерской пьесе, в «Евграфе»{197}, нэпман — еврей. На «Зойкиной квартире» — еврей{198}. Как нэпман — еврей, как еврей — так нэпман. Люблю евреев.

СИЛИН. Ты меня извини, Петр Лукич, но и подлец же ты!

ПАНФИЛОВ. Не обижаюсь. Правильно, подлец. А ты не подлец?

СИЛИН. Почему?

ПАНФИЛОВ. Да как же, дрянь написал какую-то, выругали тебя, а ты сейчас: «Критика еврейская».

СИЛИН. Так ведь то…

ПАНФИЛОВ. Брось, брат, все сейчас подлецы. В каждом подлец сидит, и скажу я вам, господа писатели, вот в эту самую подлость человеческую верую — в ржавчину.

ЗОТОВ. Как это?

ПАНФИЛОВ. Вот, говорят мне, конец тебе, Панфилов, конец тебе, нэпману: социализм идет. Нет, товарищи, подлость не позволит — в каждом человеке сидит. Вот на эту подлость надеюсь. Заметьте, тянет подлость каждого человека порознь, и у каждого своя. Один на руку нечист, а другой картишками увлекается, третий до баб охоч, четвертый заелся, а вместе на всех — ржавчина. [И ржавчины стереть нельзя.] Вот во что я, нэпман треклятый, верую! Вы, дорогие товарищи коммунисты, в социализм верите, а я в ржавчину верю. Вот! Да ну вас, впрочем, к черту! Господа писатели, надоели вы мне.

Сцена у стола студентов.

Входит ТЕРЕХИН.

ПРЫЩ. Наконец! Мы уж думали, что ты не придешь. Час сидим.

ТЕРЕХИН. Задержался. Заседание было. Работы до черта. Здорово, Лёнов!

ЛЁНОВ. Здорово, Костя! Знакомься, это Лиза, моя… э… э… мы с ней… она… э… ээ…

ЛИЗА. Мэ… мэ… Лиза Гракова, и все тут. (Жмет руку Терехину.)

ТЕРЕХИН. Лиза так Лиза. (Кричит официанту.) Коля, дай-ка пивка дважды три. (Пьет.) Петя, чего нос книзу держишь? Равняйся по мне.

ПЕТР (наклонившись к столу, плачет). Тяжело… Тоска.

ПРЫЩ. Ну, Петя, фу, ей-богу! Ну, чего ты ноешь? Музыка, пиво (в сторону Лизы), прекрасные женщины, а ты ревешь. Итак, «Слезами залит мир безбрежный»{199} — брось. Сегодня «Так весело россам»{200}.

ПЕТР. А мне не весело. Ничего у меня в жизни нет. Идти некуда.

ПРЫЩ. А ты не иди.

ЛИЗА. Не понимаю я. Чего плакать? Жизнь хороша! Ах, как хороша!.. А я пьяна немножко, кажется.

ТЕРЕХИН. Петька! Не реви! Трудности, брат, есть, бороться надо. Выпьем. Помню, в подполье тяжело было. Явки провалены. Все наши засыпались. Зайдешь куда-нибудь и напьешься.

Напевает.

ЛИЗА. А вы работали в подполье?

ТЕРЕХИН. Работал. В партии, правда, не числился. Ну, у нас тогда с этим не считались. Это теперь только билетики да дела личные. Канцелярщина. Тогда грудью брали. Работой. Каторгой.

ЛИЗА. А вы были на каторге?

ТЕРЕХИН. На каторге был… Приговорен был, но удрал.

ПЕТР. Сволочи!

ЛИЗА. Кто сволочи?

ПЕТР. Да так это я… ничего.

ПРЫЩ (Панфилову). Петр им доказывает: у Ленина это просто агитационный лозунг: социализма в одной стране мы не построим{201}. Ругательства. Костя говорит им: «Сейчас кругом подхалимы». Ругательства. Лёнов читает стихи, а этот… Василий… «За такие стихи морду бить». Я спрашиваю, что это такое?

ЛЁНОВ. Что это ты — о стихах, Прыщик?

ПРЫЩ. О стихах… да вот, я говорю, что около тебя бумажка лежит со стихами, прочти-ка.

ТЕРЕХИН. Ну-ка, ну-ка, Лёныч, жарь!

ЛЁНОВ. Да вот Сережку вспомнил. Ему посвящаю. Дайте пивка стаканчик!

Ах, стихи, стихи мои больные.

В вас моя отрава и любовь.

Поцелуи не заменят мне хмельные

Строчки, на которых моя кровь.

Лишь тебя зову. Приди ко мне, приди!

Где бы ни был ты, в аду или под райской сенью.

Дай прижать тебя к разорванной груди.

Руку мне подай, Сергей Есенин.

Панфилов во время чтения подходит и слушает, восхищенно разводит руками. Хватает протянутую руку Лёнова и трясет ее.

ПАНФИЛОВ. Браво, Лёнов! Вот это талантливо! Это талантливо. (Декламирует.) «Где бы ты ни был — или в рае, или в аде, иди сюда». Это надо уметь так рифмовать строчки!

ТЕРЕХИН. Это еще что за тип?

ЛЁНОВ. А это, товарищи, нэпман Панфилов. Но это ничего. Это свой нэпман. Мы у него и дома бываем, и пьем у него, это… пролетарский нэпман. Панфилов, иди сюда! Садись.

ПАНФИЛОВ. Если уважаемые товарищи позволят. Я сяду. (Садится.) И позволю себе заказать (улыбаясь Терехину, кричит) дважды шесть. То есть до чего же я люблю поговорить с молодежью! Ваше здоровье, товарищ Терехин.

ТЕРЕХИН. А меня-то ты откуда знаешь?

ПАНФИЛОВ. Я? Я все знаю, всех знаю. Приходится знать.

ЛИЗА. Вы что, торгуете?

ПАНФИЛОВ. Я делаю все, что нужно для нашего государства и нашей власти. Дай ей бог здоровья. Бог, вы, конечно, понимаете, в каком смысле: так, для присказки.

ПЕТР. Шут гороховый!

ПАНФИЛОВ. Ах, молодой человек, молодой человек! Вот вы меня обижаете. Конечно, вы меня можете обидеть. Это вам даже в заслугу поставится. Кто я? Буржуазный парий. Кто вы? Комсомол, а может, и начальство какое. А за что вы меня обидели? Кто я? Вы думаете, я Савва Морозов или Нобель, или я хочу возвращения Николая?{202} Он мне нужен, этот Николай, как мертвому, извините, клизма. Я гражданин СССР, и что, я — бесполезен? Оборот нам нужен? Я оборачиваюсь. Товары нужны? Я изобретаю товары. Почему же я не такой, как все? Почему я буржуй? Когда видит бог — бог, вы понимаете, в каком смысле, живот свой готов на алтарь отечества положить.

ТЕРЕХИН. Чего врешь, брат?! На себя работаешь. Денежки, небось, себе в карман кладешь.

ПАНФИЛОВ. В карман? Ах, товарищ Терехин, ты бы видел мою семью! Ведь это целый Северо-Американский соединенный штат. Больше — это советское учреждение. Кто их будет кормить? Ну, пускай завтра социализм будет, тогда все будут есть в нарпите. Но ведь сегодня, как говорят дорогие вожди, социализма еще нет. А мне-то с семьей жить надо именно сегодня.

ИВАН. Этак тебя послушать, выходит, что и ты за социализм.

ПАНФИЛОВ. Я? А почему мне быть против, по-че-му?

ЛЁНОВ. Ты расскажи им, почему ты за.

ПАНФИЛОВ. Извольте. Сказать вам правду, я… слегка маловер. Я немножко опасаюсь, как оно выйдет. Однако, молодой человек, надеюсь привыкнуть. Тут все от срока зависит. Если мне скажут: социализм вводится завтра, я скажу: «Позвольте несчастному нэпману полчаса подумать». Если скажут: через пятьдесят лет — я за. Я голосую за пятьдесят лет обеими руками. Да здравствует социализм, к которому мы все идем! И выпьем за социализм…

ТЕРЕХИН. Выпить-то выпьем, дойдем ли?

ПАНФИЛОВ. Товарищ Терехин, зачем пессимизм! Пессимизм сейчас карается. Дойдем. Я, Панфилов, говорю вам: дойдем. Мы идем на всех парах.

ПРЫЩ. Шутки шутками, а Костя прав. Сомнений даже у меня все больше и больше.

ПАНФИЛОВ. Брось сомневаться.

ЛИЗА. Да что вы завели этот разговор? Веселей надо! Жизнь ведь!

ПАНФИЛОВ. Золотые слова. Правильно! Именно жизнь. Товарищи! Этот тост я предлагаю за жизнь и за нашу молодежь, которая эту жизнь будет строить. С такой молодежью мы не пропадем. Эта молодежь — наша надежда. За нашу молодежь! Товарищ Терехин, чокнемся. (Чокаются.) Эх, Лёнов, и жена же у тебя!.. Если бы я был молодым!

ЛИЗА. Какая я ему жена? Я не жена.

ТЕРЕХИН. Правильно, Лиза, крой его!

ЛИЗА. Какая пошлость! Это, знаете ли, мещанские девицы создают себе уютные уголки, квартирки. Я свободна от всей этой дряни. Я к мужчине прежде всего отношусь как к товарищу. А с кем я жить буду — для меня это роли не играет. Сегодня один понравится как мужчина, завтра — другой. Я не самка, чтобы на этом строить отношения к товарищам.

ПРЫЩ. Вот это теория, Лизочка. За твое здоровье! За здоровье подлинно наших баб! Как говорит Володя Маяковский.

Мне надоели конфеты и сласти{203},

Дайте мне хлебище жрать ржаной,

Мне надоели бумажные страсти,

Дайте мне жить с живою женой.

ТЕРЕХИН (Лёнову, тихо). Это по-нашему, Лёнов. Вот это баба!

ЛЁНОВ. Баба на ять, Костя. Ничего не признает.

ТЕРЕХИН. А ведь я ее отобью у тебя, Лёнов!

ЛЁНОВ. Нет, Костенька, накося (показывает ему фигу), у меня не отобьешь.

ТЕРЕХИН. Я не отобью? Сегодня со мной спать будет.

ЛЁНОВ. Сегодня? Ха… ха… ха! Три ха-ха.

ЛИЗА. Что вы?

ТЕРЕХИН. Да так, анекдотик. (Тихо, Лёнову.) Смеешься? Ну, вот пари на дюжину, что сегодня Лизка будет со мной. Что, струсил?

ЛЁНОВ. Я струсил? Идет! Поставишь дюжину!

ТЕРЕХИН. Кто поставит, увидим!

ПРЫЩ, который беседовал о чем-то с нэпманом, теперь целуется с ним. ТЕРЕХИН поворачивается и видит это.

(Кричит.) Сволочь! Ты с кем целуешься? Ты при мне, при рабочем, с нэпманом целуешься! За моим столиком! Мразь! А ты, как тебя… Вавилов… Хапилов. Вон отсюда! Рожа твоя опротивела.

ПРЫЩ отшатывается. ПАНФИЛОВ хватает шляпу. Пятится к соседнему столику.

ЛЁНОВ (наклоняется к Терехину, говорит тихо). Подожди. Что ж ты гонишь? А платить кто будет?

ТЕРЕХИН. Платить… Да, платить… Ну ладно. Эй, как тебя, слушай, товарищ Платилов. Погоди. Иди сюда. Это я так. Бывает это у меня, после фронта. Нервы.

ПАНФИЛОВ. Ничего. Я понимаю. Сам нервный. Тоже иногда, как в анекдоте…

Рассказывает студентам. Они, слушая его, смеются.

ТЕРЕХИН (подсаживается и говорит Лизе). А со многими ты живешь, Лиза?

ЛИЗА. Не считала. А тебе что?

ТЕРЕХИН. Ничего. Молодец. А вот у меня баба — мещанка, слякоть. Начнешь говорить с ней в общежитии об этих вещах. Сейчас: т… ш… шш. Боится слово громкое сказать, чтобы не услышали. Мне шагу не дает ступить. Ревность. В собственность меня приобрела.

ЛИЗА. Ненавижу такое бабье. Да разве человек может жить с одним? В тебе есть одно, что мне нравится. В нем — другое, в том — третье. Зачем же стеснять себя? Ведь живем раз.

ТЕРЕХИН. Правильно, Лизка, раз.

ЛИЗА. Весна. Кровь во мне бурлит. Выпью пива — губы вспухают… и… кусаться хочется… Дай пива!

ТЕРЕХИН (совсем тихо). Лизка, пойдем со мною… к тебе.

ЛИЗА (так же). А Нина твоя?

ТЕРЕХИН. Да ну ее!.. Ну пойдем…

ЛИЗА (после паузы). Пойдем… Погоди только, я Лёнова отошью. Что бы ему сказать такое? (Идет к Лёнову, напевая.) «Прощай ты, новая деревня, прощай, быть может, навсегда»{204}.

ПЕТР. Выть хочется по-волчьи. Выть и зубы оскалить на все это, проклятое… проклятое…

ПРЫЩ. Пей… Петя!

ЛИЗА (Лёнову). Митя, я к тебе не пойду сегодня. Ко мне тетка приехала. Буду дома.

ЛЁНОВ. Тетка приехала? Ну да! А Терехин тебя провожать пойдет?.. К тетке…

ТЕРЕХИН (прислушиваясь). А тебе что? Может, не позволишь… жене…

Смеется.

ЛЁНОВ. Нет… я… Ну что же, отправляйся. (Тихо.) Какая же ты сволочь… Какая гадина…

ЛИЗА идет. ТЕРЕХИН встает. Туго берет ее под руку. Они уходят. На пороге ТЕРЕХИН оборачивается. Кричит громко ЛЁНОВУ, который, стоя, провожает их глазами.

ТЕРЕХИН. Дюжина… ха… ха…

ПАНФИЛОВ. Дюжина… ха… хха… (Глупо хохочет.) Дюжина!

ЛЁНОВ оборачивается и дико смотрит на него.

Лицо ПАНФИЛОВА меняется. Он удивленно смотрит на ЛЁНОВА, потом торопливо и угодливо.

Дюжина… хе… хе… А нам мало дюжины… А мы еще хотим. (Кричит.) Эй, Коля, дюжину!

Несут пиво.

Занавес.

Эпизод четвертый

«ТЕРЕХИНУ ТОПЧУТ ЖИЗНЬ»

Комната Терехина в общежитии. Две кровати: одна хорошая, другая сделана из досок, сундука и стульев. Сидит НИНА. Пишет что-то.

ТЕРЕХИН (входит тихонько, подходит к Нине, читает через плечо). Так-с. Так и запишем.

НИНА (испуганно закрывает то, что писала). Подсматриваешь?

ТЕРЕХИН. Глупости. Всю эту мазню я читал.

НИНА. Неправда!

ТЕРЕХИН. Ну вот, неправда! Тебя не было — доставал и читал. Не все тетрадки, правда, успел. Интересные местечки попадаются. Особенно по поводу меня, в начале. А вообще — мещанство.

НИНА. Что мещанство?

ТЕРЕХИН. Мазня твоя. Зубоврачебное воспитание чувствуется. Да и дневник вести — мещанство.

НИНА. Вообще ведь все, что я делаю, мещанство.

ТЕРЕХИН. Ты, кажется, собираешься очередную сцену устроить? (Роется в углу.) Рубашка мне есть чистая?

НИНА. Нет. Не постирали еще.

ТЕРЕХИН. А почему не постирали?

НИНА. Не успела отдать прачке.

ТЕРЕХИН. Постоянная история. Мелочи не можешь сделать. Ну на что ты годна?

НИНА. Я тебе говорю: отдать не успела.

ТЕРЕХИН. Тише. Не ори… Когда тебе надо с Федором шататься — находишь время.

НИНА. Это еще что? Ты с ума сошел.

ТЕРЕХИН. Брось! Я прекрасно вижу твои штучки. Тут она льет притворные слезы: «Она меня любит, а я ее нет», а сама подготавливает себе парня, чтобы потом…

НИНА. Что, тебе удовольствие доставляет меня мучить? Ведь это же пытка.

Плачет.

ТЕРЕХИН. Тише. Да тише же, Нина! Ну, Нина, Нинка. Перестань! Ну, будет! Ну, не надо же. Ребята услышат — неудобно.

НИНА. Зачем ты всегда… так?

ТЕРЕХИН. Ну ладно, Нинка, успокойся. (Целует ее.) Ну, вот видишь — опять ссора, и черт его знает, из-за каких пустяков.

НИНА. Не в пустяках дело, Костя. Ты со мной совсем не считаешься. Я издергалась. Ты меня превратил черт знает в кого. Откуда-то робость появилась. Что бы ни сказала, все кажется, что не так… не то…

ТЕРЕХИН. Ну, я тут ни при чем.

НИНА. При чем, Костя! Ты груб со мной. Уже и ребята замечают.

ТЕРЕХИН. Замечают потому, что ты болтаешь об этом. Ходишь зареванная. Орешь в комнате. Ведешь себя как баба.

НИНА. Ну, вот видишь — опять.

ТЕРЕХИН. Что опять? Осточертело мне все это! Не любишь правду слушать. Тебе нежности китайские нужны, а я к нежностям не привык. Всегда все в глаза скажу.

НИНА. Да что правда-то? Ты можешь меня обвинить, что я рассказываю, как мы живем?

ТЕРЕХИН. Уверен в этом. И Варьке своей, наверное, наболтала. И христосику этому, Федору. И пойдет по общежитию: «Терехин плохо обращается с Ниной». А нашей сволочи только дай тему, пойдут трепать языками. Пойдут сочувствовать, подслушивать, подсматривать… Как будто бы им неожиданно понадобилось в комнату…

Дверь неожиданно открывается, влетает ПРЫЩ.

ПРЫЩ. Костя, там к тебе…

ТЕРЕХИН (бежит к нему навстречу). Чего тебе? Чего ты без спросу влезаешь?

ПРЫЩ. Прости, Костя, я думал, ты один, но там, понимаешь, к тебе.

Оглядывается на НИНУ, говорит ТЕРЕХИНУ тихо.

Женщина какая-то пришла с ребенком, говорит — жена. Добивается тебя.

ТЕРЕХИН. Ох, черт! Кто-нибудь ее видел?

ПРЫЩ. Нет, на счастье, я услышал, как она со швейцаром разговаривала, перенял.

ТЕРЕХИН. Где же она? Вот привалило! Будь ты проклято!

ПРЫЩ. В швейцарской. Я швейцару целковый дал, чтобы молчал, а ей сказал, что ты ушел, а как придешь, так я ее проведу.

ТЕРЕХИН. Ну, беги туда! Гляди, чтобы она никуда не вышла. Ведь она скандал может устроить. Вот черт! Я Нинку спроважу отсюда минут через десять — ту приведешь. Ну и ну… Беги!

ПРЫЩ. Не беспокойся.

Убегает.

НИНА. Что такое?

ТЕРЕХИН. Заседание бюро вечером. Сазонов прислал сказать.

Молчание. ТЕРЕХИН ходит по комнате, напевая, НИНА сидит молча.

Нина… Нина… Да что ты, оглохла, что ли?

НИНА. Я задумалась. Что ты?

ТЕРЕХИН. Я хочу поработать до ячейки, ты не пойдешь на часок погулять?

НИНА. Пойду, если хочешь. Только…

ТЕРЕХИН. Что?

НИНА. Я тебе должна сказать одну вещь.

ТЕРЕХИН. Что такое?

НИНА. Я… опять беременна, Костя.

ТЕРЕХИН. Вот черт! Все сразу!

НИНА. Что ты говоришь?

ТЕРЕХИН. Да ничего… это так. Опять, значит…

НИНА. Опять! (Пауза.) Что же, делать четвертый аборт?

ТЕРЕХИН. Как хочешь. Я не могу советовать.

НИНА. Как не можешь советовать? Но ребенок-то твой! Ведь ты отец!

ТЕРЕХИН. Не кричи ты, ради бога! Какого черта ты кричишь? Ребенка еще нет.

НИНА. Да не могу я больше так. Да! Ты опять начнешь говорить, что «ребенок нас свяжет, ребенок помешает моему развитию, нам надо учиться», но ведь нельзя же, чтобы меня резали каждый месяц. И потом, Костя, милый, я хочу ребенка. Да разве ты сам не хочешь иметь мальчишку — здорового… и у него будут такие глаза, как у тебя… Мы будем носить его и…

Плачет.

ТЕРЕХИН. Ой, будь ты проклято… Да пойми же ты, я не говорю тебе: делай аборт — делай как хочешь! Если ты считаешь возможным в теперешней обстановке иметь ребенка, поступай как хочешь!

НИНА. Как ты отвратителен!.. Как ты подл! Как ты… Костя, милый, да ведь пойми, если ты не хочешь, как же я могу рожать? Ведь это наш ребенок, и если ты его не хочешь, как же я… как же я могу нелюбимого, нежеланного.

После паузы, твердо. Нервно.

Ну что ж! Сделаю… Как отвратительно все это, и если б только можно было…

Идет к двери.

Открывается дверь. Входит ПРЫЩ. Видит Нину. Быстро отскакивает назад, захлопывает дверь, но дверь с силой открывается. Входит ЖЕНА Терехина, ведя за руку четырехлетнего СЫНА.

ОЛЬГА. Костя!

НИНА. Кто это?

ТЕРЕХИН. Это ко мне… сестра. Ты иди, Нина, иди!

Толкает ее к двери.

ОЛЬГА. Сестра? Это я-то…

Прыщ делает ей страшные глаза и прикладывает руку ко рту. НИНА смотрит на нее, потом на Терехина. Выходит. ПРЫЩ пятится задом тоже.

Это что же за евреечка?

ТЕРЕХИН. Тише, Оля, тише, говорю. Не труби! Глотка у тебя здоровая, а тут кругом ребята занимаются. (Прыщу, тихо.) Иди в соседнюю комнату, кричи там, шуми или уведи братву. Скандал ведь будет.

ОЛЬГА. А поздороваться с женой и сыном забыл? Или каждый день видаемся?

ТЕРЕХИН. Здравствуй, Оля. (Целует ее.) Здорово, бутуз, а отца помнишь? (Поднимает мальчишку. В сторону.) Ох, будь ты проклято! (Ольге.) Что приехала, Оля?

ОЛЬГА. К тебе, Костя, на жительство. Жить нечем. Дедушка Федор Иванович приказали долго жить, а бабка Алена говорит: «Довольно, у меня и без тебя внучья есть. У тебя законный муж, к нему и поезжай. Пущай он тебя кормит и ребенка своего». Едва доехали, Костя. А как попала я с Колькой на улицы ваши, глаза разбежались, я и говорю Кольке: «Как же это мы папу найдем… А он…»

ТЕРЕХИН. Так… так… Ну, вот что, Оля. Тебе жить со мной нельзя. Уезжать надо. А денег — ты не беспокойся. Я, как стипендию получу, все тебе. Живи!

ОЛЬГА. То есть как нельзя? Это почему же?

ТЕРЕХИН. Да потому, что… да потому, что у нас здесь жить женщинам нельзя. Запрещают с женами.

ОЛЬГА. А почему у тебя две кровати? А почему платье бабье висит? С женой нельзя, а со шлюхами можно? Ты думаешь, я не рассмотрела сразу, что нечисто тут? Ты с ею живешь, что вышла! [Жидовку взял!]

ТЕРЕХИН. Если ты будешь кричать, я не буду говорить совсем. Что ты, баба необразованная, что ли? Не ори!

ОЛЬГА. Жена одна мучайся. Ребенка корми, одевай. Жди его, проклятого, а он тут шлюх заводит. Мне и так по городу прохода нет. Бабы смеются: «Что же, пропал комиссарик твой? Как жил тут, так нужна была, а как уехал, в Москве себе других завел. В Москве-то бабы послаще». Вот никуда я не уйду. Мы в загсе венчаны. Меня не имеешь права гнать, я законная. Колька, раздевайся, спать лягать будешь.

Раздевает мальчишку. Ведет к постели.

ТЕРЕХИН. Вот что, Оля. Ты это брось! Таких законов в советской стране нет, чтоб заставить жить насильно. Не лезь, говорю! Будешь лезть — разведусь! На это у нас законы написаны. Ты что, забыла, кто братец у тебя? Белый. А где он? За границей! Да ты знаешь, что за это по советским законам ты в тюрьме сгниешь.

ОЛЬГА. Что же, я ответчица за брата?

ТЕРЕХИН. А кто же ответчик? Семья-то одна или нет? Мне только крикнуть стоит — арестуют в два счета. Смотри, Ольга! Не хочешь меня послушать? Быть тебе в тюрьме. А мальчишку в колонию.

ОЛЬГА. В колонию?

ТЕРЕХИН. Обязательно…

ОЛЬГА. За что же, Костя? Ждала, ждала, надеялась, а теперь — в тюрьму? Господи… как же теперь… (Плачет.) И жить нечем…

ТЕРЕХИН. Да чего ты ревешь? Бросаю я тебя? Нет. Денег не даю? Если не посылал раньше, так ты же у бабки Алены жила, теперь пошлю. А когда кончу, инженером заделаюсь, прямо к тебе — и заживем. А сейчас нельзя.

ОЛЬГА. Да почему нельзя? Почему с той можно, а с законной нельзя?

ТЕРЕХИН. Вот какая ты, Оля! Кричишь, а не знаешь, как все обстоит на самом деле, почему я с этой… сошелся. Думаешь, по любви? Все время только о тебе думаю.

ОЛЬГА. Здорово думаешь. Хоть бы раз письмо написал.

ТЕРЕХИН. Не в письмах дело. Да. Так думаешь, по любви? Нет, товарищ она мне. Друг. Работаю я с ней вместе. Занимались. Я ей как за старшего брата. А потом влюбилась она в меня. Если, говорит, не будешь со мной жить — застрелюсь. Ну, и сошелся. А теперь, подумай, Оля, если сейчас ее прогнать, ведь она жизни решится, а мы с тобой будем виноваты. Я ее жалею, Оля. Я ей слова ни разу грубого не сказал. А теперь вдруг прогнать. Оля, нельзя этого. Сама подумай.

ОЛЬГА. Меня прогоняешь, заарестовать грозишься, а ее нельзя?

ТЕРЕХИН. Нельзя, Оля. Болеет она. Организм слабый. Я ей про тебя все рассказывал и про Кольку. (Берет мальчишку на руки.) Ну что, отца помнишь, бутуз?

ОЛЬГА. Отчего ж ты сказал — сестра?

ТЕРЕХИН. А чтоб не напугать ее. Чтоб она не знала, что это ты. Ну, подумай, скажу — жена. Она решит: «Ну вот, приехала отнимать. Пойду утоплюсь… застрелюсь». Я и так боюсь. Тсс… погоди.

Приседает и испуганно прислушивается.

ОЛЬГА хватается руками за грудь. Пауза.

Нет… послышалось…

ОЛЬГА. Ой, напугалась я! Ну что ж, пойду я, Костя. Раз гонишь, грозишься — надоть уходить. Только как же это выходит, Константин Мироныч… разводимся мы с вами?

ТЕРЕХИН. Да нет, что ты. Вот погоди… Летом к тебе прикачу, и денег пришлю, и Кольке пришлю гостинчик. Ах ты, бутуз, отца-то помнишь?..

ОЛЬГА. Вот, Костя, еще… нет ли сейчас деньжат у тебя, а то мало у меня. Еле-еле на дорогу станет.

ТЕРЕХИН. Эх ты, вот досада! Сейчас-то нету. Погоди-ка. (Роется в карманах.) Тут нет. Ах, будь ты проклято… Вот, постой… три, пять, десять… вот, Оля, восемнадцать копеек только. На! Да ты не беспокойся, я, как только стипендию… Ах ты, черт! Как же выпустить тебя? Неудобно же нам вместе идти.

Открывает дверь и ударяет по голове подслушивающего ПРЫЩА.

Ты что, мразь, подслушиваешь? В морду хочешь… Ну, да все равно. Проводи эту женщину к трамваю… Только… Двором проведи. (К жене.) Ну, до свиданья, Оля, скоро увидимся. Колька, прощай, прохвост, отца помни. Ну, идите, идите!

Они уходят. Он смотрит им вслед. Прикрывает дверь. Подходит к авансцене, говорит в публику.

Заела! Личная жизнь заела… Как закабаленный, все одно. Ну почему нельзя так жить, как хочется, чтоб никаких законов, никаких моралей проклятых, никаких выдумок буржуазных! Как сговорились все! Собрались и травят. Жизнь топчут. А что я сделал? Чем я хуже других?

Занавес.

Эпизод пятый

«ГОВОРИТ МОСКВА»

Площадь. Возле громкоговорителя. Толпа слушает, стоя и сидя около памятника. Вечер. По радио исполняют музыкальные номера. В толпе разговаривают.

ПЕРВЫЙ. Здорово запузыривают! Как граммофон.

ВТОРОЙ. Ну, хватили — граммофон. Лучше! Поверить трудно: труба, и такие звуки.

[ПЕРВЫЙ. Я вот Нежданову{205} слушал. Знаете, лучше, чем [на концерте. И главное — дешевле.

ВТОРОЙ. Ну, это как кому. Говорят, она к радиопередаче иск предъявила.]

ТРЕТИЙ. Тише! Не мешайте!

ПЕРВЫЙ. Почему это тише? Не заседание здесь, а улица. Вы думаете, как с портфелем, так уж распоряжаться можно?

ТРЕТИЙ. Да тише, говорят вам!

ПЕРВЫЙ. Сиди у себя в комнате, наушники заведи, тогда и командуй «тише». Господи, сколько командующих развелось!

ТРЕТИЙ уходит.

ВТОРОЙ. Вскочило это радио мне в копеечку.

ПЕРВЫЙ. Громкоговоритель поставили?

ВТОРОЙ. Нет. Петька мой по всему учреждению телефонные трубки пообрезал, на приемники. Выдрать я его выдрал, а платить пришлось.]

ПЕРВЫЙ. Тише, тише! Кажется, из оперетты начали.

Входит ФЕДОР. Садится на скамейку.

БЕСПРИЗОРНЫЙ (идет и поет). Граждане, подайте копеечку на кусочек хлеба.

НЭПМАН. Проходи, проходи! В колонию газеты «Правда» иди — отстроили.

К стоящей студентке подходит ВОЗНЕСЕНСКИЙ.

ВОЗНЕСЕНСКИЙ. Отдыхаешь?

СТУДЕНТКА. Да, гулять вышла.

ВОЗНЕСЕНСКИЙ. Место нашла, нечего сказать.

СТУДЕНТКА. А куда же идти?

ВОЗНЕСЕНСКИЙ. Верно, некуда. Погляди-ка. (Показывает на обнявшуюся пару.) Это наши. С нашего отделения. Смотри, как облапил. Вот тебе и тихоня. Что значит весна! Щепка на щепку лезет.

СТУДЕНТКА. Брось ты, это его жена.

ВОЗНЕСЕНСКИЙ. Жена? Почему же я ее не знаю?

СТУДЕНТКА. Живут раздельно. В общежитии. Он в мужской комнате, а она в женской.

ВОЗНЕСЕНСКИЙ. Весело!

СТУДЕНТКА. Зимой по утрам на лестнице встречаются, примус разжигают, весны ждут. А весной, видишь, на бульваре. Вот и счастье семейное.

ВОЗНЕСЕНСКИЙ. Хорошие шутки! Я бы не выдержал.

СТУДЕНТКА. А что бы ты сделал, любопытно?

[Вбегают две старушки.

ПЕРВАЯ СТАРУХА. Марья Ивановна, Марья Ивановна… да куда вы? Не могу я, ох, сердце…

ВТОРАЯ. И я не могу, Агриппина Сергеевна, и я не могу. Моченьки моей больше нет. Чувствую, что не выдержу.

ПЕРВАЯ. Да в чем дело, Марья Ивановна? В чем дело?

ВТОРАЯ. От радия этого помираю. Не могу, Агриппина Сергеевна. Больше не могу. Живу я в доме тридцать шесть лет. А теперь вдруг над моим окном эту радию поставили. День и ночь, день и ночь гудет, проклятая… Господи, прости! Верите ли, Агриппина Сергеевна, аппетита лишилась, по ночам ворочаться стала. Кот мой, Васенька, от лекций сбежал. День и ночь, день и ночь…

ПЕРВАЯ. Да вы успокойтесь, Марья Ивановна.

ВТОРАЯ. Да где там успокоиться, Агриппина Сергеевна! Вчера целый день лекцию по половому вопросу слушала. Это меня-то половым сношениям обучают! Господи, ну это ли не надругательство! Только кончил, ну, думаю, слава тебе господи, подавился. Чайник поставила. Хотела богородице помолиться — как зашипит радия эта, как загундосит, и мне вместо молитвы господней — лекцию о свиноводстве. Не могу я больше, Агриппина Сергеевна, не могу!..

ПЕРВАЯ. Да вы не волнуйтесь, Марья Ивановна, не волнуйтесь.

ВТОРАЯ. Сказано в Писании: «Загремит труба, и настанет суд праведный»{206} — вот она, загремела, только суда на нее нет, проклятую…

Проходят.

КРЕСТЬЯНИН (хорошо одетому гражданину). Здорово поет. Видно, у яво глотка здоровая, на всю площадь. Ах, волк-те заешь! У нас в деревне тоже есть. Даже случай был. Из Москвы оратор докладывал. О посевах говорил. Верно говорил, все, что мы знаем, выкладывал. Говорил, говорил, а потом как захрипит, как засверлит… Мы испугались, потом письмо посылали, чё, дескать, захрипел. Не заболел ли? Ничего, отвечают. Здоров.

ПЕРВЫЙ. А радио сделать — ерунда. Я пробовал. Телефонную трубку взять, ведро железное, проволоку. Намотать, поставить как следует. Великолепно получается. Я за один вечер все сделал. До сих пор в комнате стоит.

ВТОРОЙ. И хорошо разговаривает?

ПЕРВЫЙ. Пока не разговаривает.]

Проходит ПРЫЩ с хорошо одетым МУЖЧИНОЙ.

МУЖЧИНА. А ты не сорвешься?

ПРЫЩ. Будьте покойны. Заметано. Никаких случайностей. Ячейка утвердит. Терехин — член бюро. Еще недели две — и я комсомолец. Сын ваш, Александр Венедиктович, комсомолец.

МУЖЧИНА. Смотри, осторожно действуй. Повторяю: для меня это очень важно.

ПРЫЩ. Не беспокойтесь, родитель. Мой путь через комсомол в вэ-ка-пэ-бэ. «Хочу быть дерзким, хочу быть смелым»{207}.

МУЖЧИНА. Ну… ну… ты у меня далеко пойдешь!

ПРЫЩ. Естественно. Не от вас первого слышу. Ты думаешь, даром я от тебя в общежитие перешел? Кто, спрашивают, ваш отец? Инженер из рабочих.

МУЖЧИНА. Это я-то из рабочих?

ПРЫЩ. Ты, папаша. А чем, говорят, вы до вуза занимались? На производстве работал.

МУЖЧИНА. Это на каком же?

ПРЫЩ. Делопроизводителем был. Дела производил. В нарсуде слушались. В общем, папаша, заживем. Партийные ребята мне все знакомы. А Терехин по плечу хлопнул. Действуй, говорит, нам в комсомоле культурные силы нужны. Некоторые возражают, правда.

МУЖЧИНА. Возражают?

ПРЫЩ. Но это так, мелочь. Костя их в порошок сотрет.

МУЖЧИНА. Хоть бы уладилось. Ой, Ванька, как мне это поможет. Сын в комсомоле… Да ведь это козырь какой!

ПРЫЩ. Не беспокойся. Да, папаша, дай-ка мне пару десяточек, а то, знаешь, трудности есть — бороться надо. (Берет.) Ну, пока!

К ДЕВИЦЕ, сидящей одиноко на скамейке, подсаживается аккуратненько одетый МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК. Поглядывает на нее. Придвигается. Она отодвигается от него.

МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК. У вас платьице замаралось.

ДЕВИЦА (оправляет). Спасибо.

МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК. А вы за городом были?

ДЕВИЦА. Я с незнакомыми не разговариваю. Довольно стыдно.

МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК. Позвольте познакомиться, барышня, Петр Николаевич Плюхин.

ДЕВИЦА. Очень приятно. Нина Александровна Ревякина. А вы на автобусе ехали или поездом?

МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК. Мы на автобусе, потому что там интеллигентнее, а в поезде всякая публика, знаете.

ДЕВИЦА. А мы вот в воскресенье в кино ходили, за город не ездили.

МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК. В кино очень интересно. Только заграничные фильмы. Из хорошей жизни показывают. А что русские показывают, так это и без картин противно.

ДЕВИЦА. Русские — скучно. Вот «Медвежья свадьба»{208} еще ничего, из графского быта, а «Броненосец „Потемкин“»{209}… писали, будто Фербенкс{210} похвалил, я и пошла сдуру.

Машет рукой.

МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК. А на самом деле?

ДЕВИЦА. Скука ужасная, одни пушки высовываются, и потом матросы голые, прямо неудобно сидеть. Я люблю, когда про красивую любовь.

МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК. Про любовь приятно. Мы уж и папашу к кино приучали, но они пошли и с непривычки все три сеанса просидели. Приходят домой. Это, говорят, большевистские фокусы, все одно и то же показывают. Неинтересно. И больше не ходят.

ДЕВИЦА смеется, прикрыв рот платочком.

Только публика у нас в кино неинтеллигентная. Заводских много, комсомольцы. Одно слово — пролетариат.

ДЕВИЦА. А комсомольцы интересные бывают. У моей подруги есть два знакомых комсомольца — они ее на концерт водили.

МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК. Подумаешь!

ДЕВИЦА. А потом — на лекции. Это уже скучнее.

МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК. Не люблю я комсомольцев.

ДЕВИЦА. Ревнуете?

МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК. Нет, не ревную. Мне ревновать нечего, а так. Не люблю. Они против бога идут, против совести.

ДЕВИЦА. Нет, среди них есть совестливые. Намедни в нашем учреждении, где папаша делами управляет, управделом, один комсомолец начал кричать: «Вы рабочих эксп… эксплотирите. Вы им жалованье не выдаете. Я, — говорит, — вас в печати припечатаю». Ну, папаша мигом его к себе, обедом угостили. Специально коньяку купили. Он усовестился.

МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК. Не написал?

ДЕВИЦА. Нет.

МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК. Ну, таких мало. Их хлебом не корми, только дай в газету написать, донести на кого-нибудь. А со мной, я вам расскажу, что было. Позвали меня папаша и говорят: «Слушай, Федя, супротив рожна не попрешь [и власти этой, будь она трижды проклята, ты подчиняйся], но ежели придет случай напакостить, не упущай. Помни, сынок, все у нас скрадено».

ДЕВИЦА. Ах, боже мой!

МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК. Все ухнуло, ровно и не было ничего… Только две лавки и остались.

ДЕВИЦА. Ах, как обидно!

МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК. И так на меня слова эти подействовали, сказать не могу. Сразу все понял. Пошел я от него, и на сердце у меня прямо кипит. В тот же вечер накрыли мы с ребятами одного комсомольца.

ДЕВИЦА. Ну?

МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК. А вы никому не скажете?

ДЕВИЦА. Что вы, как можно!

МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК. Накрыли мы его в нашем переулке и так обработали — до сих пор в больнице отлеживается. Двух ребер недостает.

ДЕВИЦА. Смелость какая! А за что вы его?

МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК. А вот за это самое, за комсомол! А еще был случай… Пашу Новикову знаете?

ДЕВИЦА. Нет, не слыхала. Это которая из корсетного магазина?

МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК. Нет, мачеха ее портниха. По домам шьет. Тоже на нашей улице живет. Эта самая Паша с комсомольцем вертеться стала, гулять ходила. Раз как-то она пошла к нему на квартиру, до одиннадцати часов просидела. А сосед комсомольцев у папаши товар берет. Он нам рассказал.

ДЕВИЦА. Ну, и что же вы?

МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК. Ах, думаем, ты так — с комсомольцами. Поймали ее вечером. Юбку тюльпаном поверху головы завязали и пустили.

ДЕВИЦА (хохочет). Тюльпаном! Вот ведь какие вы выдумщики. А она что?

МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК. Идет на другой день по улице, а мы за ней. Хохочем: «Ну, как с комсомольцами?» Мальчишек за ней пустили. Бежат за ней. Кричат. Смеху было!

ДЕВИЦА. Правда, очень смешно.

МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК. Опасно только. Комсомольцы обещали, если еще что будет, с револьверов пострелять.

Идет, читая книгу, БЕСЕДА. Подходит к СТУДЕНТУ-МОССЕЛЬПРОМЩИКУ{211}, читающему за своим лотком с папиросами.

БЕСЕДА. Здорово, Вася!

МОССЕЛЬПРОМЩИК. Здоровеньки булы.

БЕСЕДА. Все читаешь?

МОССЕЛЬПРОМЩИК. Дочитываю. Я бы давно кончил. Шумно очень, и отрывают. Подойдет какой-нибудь. Начнет копаться. «„Ява“ есть?» — «Есть». — «А „Ира“ есть?» — «И „ИраТ“ есть», — говорю. «А „Красная Звезда“ есть?» — «Есть». — «Ну, дайте „Нашу марку“». Смотришь на него и думаешь: «Ах, хай тоби грец. Я бы за это время пять страниц отчекрыжил».

БЕСЕДА. Вместе, может, почитаем?

МОССЕЛЬПРОМЩИК. Садись!

Беседа подсаживается к нему читать.

ДЕВИЦА (смотрит вслед прошедшей даме). Шелковые чулки теперь не модно. Теперь фильдеперсовые носят, с носочками сверху. А я с вами насчет комсомольцев не согласна. Среди них есть интересные и даже красивые.

МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК. Пусть они по нашему переулку ночью пройдут, еще красивей будут. А главное, нет чистоты в отношениях к женскому полу. Живут не венчавшись. Ведь это прямо обидно! Тебе это нельзя, а им можно. Ты как честный человек должен в церковь отправляться, чтобы божье благословение получить, а они вокруг кустика обкрутятся, и все. И еще заведено: женились, скажем, если не понравилось, можешь разводиться. Так вот думаешь, мне бы так. Так я бы двести жен имел. Но, как честный человек и интеллигентный, я на это не имею права. Срам какой! Вот когда маменька за папашу выходили, рассказывают, что их чуть не силком вели. Не хотели маменька за папашу идти. На другой день папаша сняли ремень. Ах, говорит, сукина ты дочь, так ты меня не любишь? И давай маменьку к любви приучать. Так вот учили, учили, привыкли маменька и стали папеньку любить. Так и живут, и большие капиталы нажили. Вот это любовь!

ДЕВИЦА. Очень интересно вы рассказываете. Пойдемте к автомату. Знаете, гривенник бросите, иногда шоколадка выскакивает, как в лотерее все равно.

МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК. Сделайте одолжение.

Идет медленно НИНА. ФЕДОР вскакивает ей навстречу.

ФЕДОР. Нина!

НИНА. Ах… Федор. Здравствуй!

ФЕДОР. Откуда ты? Что тебя не видно нигде третий день?

НИНА. Я… была… у подруги одной жила.

ФЕДОР. А… а. Вид у тебя паршивый. Бледная очень.

НИНА. Устала. Заниматься много приходится.

ФЕДОР. По-моему, ты не от занятий устала, Нина.

НИНА. От чего же?

ФЕДОР. От собачьей жизни. От мужа своего.

НИНА. Что ты глупости говоришь. Оставь!

ФЕДОР. Нет, не оставлю! Я его разговоры с тобой слышал. Ведь это сплошное издевательство. Он обращается с тобой как с собакой.

НИНА. Глупости! Неправда! Просто резок он. И потом — не твое дело вмешиваться, Федор. Следи за своей жизнью!

ФЕДОР. Нина! Брось его! Ведь я знаю, как тебе плохо. Ты говоришь, резок он. Не резок, просто сволочь он…

НИНА. Если ты не перестанешь, я уйду сейчас же.

ФЕДОР. Не буду, Нина. Но пойми же, не могу я. Ты ведь знаешь, я люблю тебя. То, что он с тобою делает, меня иногда до сумасшествия доводит.

НИНА вдруг пошатывается и почти падает. ФЕДОР подхватывает ее.

Что с тобой?

НИНА. Ничего… пройдет… голова кружится. Сейчас из больницы я… после аборта.

ФЕДОР. После аборта? А Терехин где? Что же он, не мог проводить тебя? За тобою зайти?

НИНА. Не знаю. Занят он, наверное.

ФЕДОР. Нина, ну что же это будет? Ну, прошу тебя, брось этот стыд нелепый! Поговорим хоть один раз прямо. Почему ты не уйдешь от него?

НИНА. Не знаю… Я уйду… только не сейчас. Да и куда уйти?

ФЕДОР. Как куда?

НИНА. Некуда! Ну, уйду. Ты думаешь, лучше будет? Ни с кем я уже больше не буду. Полюбить не смогу… Слишком наболело — вот! А одной тоскливо. Мне страшно сейчас одной оставаться.

ФЕДОР. А я? Ведь друг я! Не оставлю тебя. Вместе будем.

НИНА. Брось, Федор! Ты любишь меня. Тебе кажется, что ты друг, что сможешь остаться другом. А на самом деле будешь ждать большего. А у меня нет к тебе чувства другого, кроме дружбы. Будет у тебя неудовлетворенность. Или отойдешь, или… нехорошо будет.

ФЕДОР. Неправда!

НИНА. Нет, правда. А если и сумеешь выдержать, так тебе тяжело будет. А я не хочу этого. Пускай уж я одна.

ФЕДОР. Но ведь… Терехин заедает тебя. Ты становишься плохой коммунисткой.

НИНА. И он мне все время говорит, что я плохая коммунистка. Понимаешь, Федор, самое ужасное, что я никогда не уверена. Может быть, и в самом деле у меня много мещанского. Он ругает меня и говорит мне такие вещи, которые действительно правильны. О них все говорят. О них пишут. Но говорит он в их защиту, на мой взгляд, много неправильного, и так все переплетается, что я не могу разобраться, путаюсь… и мучаюсь. Может, он и прав, что вместе вообще жить нельзя, мещанство получается. Я почти никого не знаю, у кого хорошо бы было, а если так, что же уходить? Ну, он грубее других, и только… А я люблю его…

ФЕДОР. Неправда, многие живут хорошо. Только они не кричат о себе. Они скромны. А вот гниль — она криклива. Нагла. Прет в глаза. Все заслоняет. На самом деле здорового у нас больше, оно сильнее. Несчастье наше в том, что молчим. А гнили отпор нужно дать. Пора!

НИНА. Не сделать вам ничего. В самих вас это сидит. Ну почему так бывает, скажи, Федор? Вот есть прекрасные ребята, коммунисты подлинные, честные, хорошие. На работе — наши целиком, а в личной жизни мелочны, грубы, с женами обращаются по-хамски.

ФЕДОР. Тут, Нинка, груз. От прошлого осталось. Мещанство заедает. Вот тут и надо поход трубить, и на таких, как Терехин, в первую очередь.

НИНА. В личную жизнь полезешь?

ФЕДОР. Полезу. Вот если бы не мое положение, я бы вопрос о тебе и Терехине давно бы поднял.

НИНА. Ты с ума сошел. Я бы с тобой слова больше не сказала. Какое же у тебя положение?

ФЕДОР. Положение… Да видишь… он догадывается, что я люблю тебя. Кричит везде об этом. И мне сказал. Начну я против него дело, скажут, что это я на личной почве… Противно.

НИНА. И не смей… Я сама как-нибудь. Вот только разберусь немного. Иногда мне кажется, что он все-таки любит меня, а сама я во многом виновата.

Сзади к ним подходит ТЕРЕХИН. Останавливается. Слушает.

А иногда он так отвратителен, так груб… что думаю, лучше пулю в лоб, чем так дальше.

ФЕДОР. Уже и до этого дошло?

НИНА. Я часто думаю о самоубийстве. Как подумаешь, что стоит только нажать курок, и не будет ни унижения этого, ни грубости, ни стыда перед другими и самой собой больше всего…

ТЕРЕХИН. Так! Значит, говоришь, никому не рассказываешь? Не сплетничаешь?

ФЕДОР (встает). Ты?!

ТЕРЕХИН. Убирайся! С тобой я потом поговорю.

ФЕДОР. Терехин, я предупреждаю тебя, если ты по отношению к Нине позволишь себе…

ТЕРЕХИН. Ты сюда лезть вздумал? Как собаку пристрелю! Погань!

ФЕДОР (хватает его за грудь). Ах, ты…

НИНА хватает ФЕДОРА за руку. Становится между ними.

НИНА. Уйди! Немедленно уходи! Если ты еще хоть слово скажешь, кончено. Уйди, Федя! Прошу тебя!

ФЕДОР (после внутренней борьбы). Хорошо. Но смотри, Терехин!

ТЕРЕХИН. Иди, иди, щенок! Под ногами не вертись больше! По углам тявкай! Это твое занятие. Дрянь!

ФЕДОР уходит.

Это что же, как тебя назвать после этого?

НИНА. Я не хотела…

ТЕРЕХИН. Брешешь еще! Вы с ним условились тут встретиться. Душу ему отводишь. Сволочь ты после этого!

НИНА. Костя!

ТЕРЕХИН. Да что — Костя! Не могу я больше. Жизнь портишь. Надоело мне. Противно. Кончать надо, наконец, всю эту музыку. А с Федором я тебе крутить не позволю. О чистоте кричишь, а сама, как последняя шлюха, тайком.

НИНА. Костя, перестань, наконец. Ну что ты кричишь? Ты сам всегда говоришь, нельзя кричать.

ТЕРЕХИН (оглядывается). Тут никого нет, никто нас не знает. Не важно. Я тебе вот что скажу: если еще раз тебя с щенком этим увижу, я на нем ряшки не оставлю.

НИНА. Ты же знаешь, что у меня с ним ничего нет. Зачем все это тебе нужно? А если бы и было что-нибудь… Ты ведь сам живешь с Лизой и не скрываешь…

ТЕРЕХИН. И не скрываю. Живу. И получше, чем ты, баба. Не ноет. А когда ночью спать ложимся, так… НИНА. Оставь же, наконец…

ТЕРЕХИН. А тебе не позволю. Чистой представляешься, так не блудуй. Я тебя насквозь вижу. Все вы моралями прикрываетесь. Святоши! А внутри — самка. Похоть прежде всего.

НИНА. Замолчи же, наконец. Хоть сегодня замолчи! Ведь из больницы я только… после аборта…

ТЕРЕХИН. Ну и черт с тобой! «После аборта»! Теперь будешь тыкать абортами, а мне плевать на твои аборты. Не знаю я, от кого они. Почему ты ко мне с ними приходишь? Может, тебе к интеллигентку с этим надо идти, к Федору.

Плюет и уходит.

Нина закрывает лицо руками. Сидит. В трубе крикливо, вульгарно и хрипло: «Ах, да без женщин жить нельзя совсем»{212}. Останавливаются и подпевают, подтанцовывая, два молодых человека, по-шутовски одетых, с дамой. У дамы на руках собачка.

Занавес.

Эпизод шестой

«КАК МЫШЬ С КОРАБЛЯ»

Комната студентов в общежитии. Большой стол. Висячая лампа над ним. У стен восемь кроватей. За столом сидят, читают, пишут и чертят: ВОЗНЕСЕНСКИЙ, ПЕТРОСЯН, ПРЫЩ, ЛЮТИКОВ, АНДРЕЙ, БЕСЕДА, БЕЗБОРОДОВ.

ВОЗНЕСЕНСКИЙ (наклоняясь к Безбородову). Эта линия должна идти вот сюда. Осторожней, не смажь рукавом. Тогда углы «А» и «Б» будут равны. Понял?

БЕЗБОРОДОВ. Нет.

ВОЗНЕСЕНСКИЙ. Ну, смотри сюда. (Наклоняется над чертежом.)

ПЕТРОСЯН (Лютикову). Митя, у тебя нет линейки?

ЛЮТИКОВ. На стенке висит.

ПЕТРОСЯН идет за линейкой. Пауза.

ПЕТРОСЯН. Ой!

ВОЗНЕСЕНСКИЙ. Что такое?

ПЕТРОСЯН. Кляксу посадил. На самое главное место! Снова придется чертить.

ВОЗНЕСЕНСКИЙ (тихо). Ничего, это тебе полезно.

ПЕТРОСЯН. Что ты говоришь?

ВОЗНЕСЕНСКИЙ. Жалко, говорю. Жалею тебя.

Пауза. За кулисами раздаются звуки балалайки.

Тихо напевают: «Сирень цветет…»

АНДРЕЙ. Ну, ребята, перерыв. Было условлено: каждые два часа, а мы четвертый сидим.

БЕСЕДА. Брось, хочешь перерыва, иди в коридор балбесничать.

ВОЗНЕСЕНСКИЙ. Нет, дудки! Отдыхать — так всем, а ты, уважаемый Беседа, не заставляй нас силы выматывать.

ЛЮТИКОВ. А в самом деле, ребята, зажариваем мы много, мотаем силы.

БЕСЕДА. Именно мотаем! С занятиями нашими грех один. Время уходит до черта. Сидим много — толку мало. Время использовать, организовать его — вот на столечко не умеем! Самое рабочее время — вдруг какой-нибудь обалдуй начинает на балалайке что-нибудь отмачивать. Приходится уходить. Ночи сидим, а дни спим часто.

АНДРЕЙ. Правильно! По НОТу не умеем работать. Вот в Америке студенчество — механическим путем за восемь дней все занятия вставляются в организм.

БЕСЕДА. Да ну тебя! Да… Или вот с партработой. Ну, какого черта нас нагружают? Приехали учиться. Занятий пропасть. Не знаем мы ни черта. Некультурны. А тут тебе ячейки, собрания, кружки. Ну, как сочетать?

ПРЫЩ. Да, действительно, «в одну телегу впрячь не можно коня и трепетную лань»{213}.

БЕСЕДА. Что?!

ПРЫЩ. В одну телегу, говорю, не можно впрячь коня и трепетную лань.

БЕСЕДА. А при чем тут телега?

ПРЫЩ. Да вот, ты говоришь, партработа и учеба не сочетаются. Ну, я вот стихи — для ясности.

БЕСЕДА. Совсем помешался парень на стихах! Да и не лезь вообще! Тебя-то партнагрузка не касается.

ПРЫЩ. Ничего, скоро будет касаться.

ВОЗНЕСЕНСКИЙ. Ну, я надеюсь, мы не доживем до этого.

ПРЫЩ. Ну, ты-то молчи, беспартийный интеллигент!

АНДРЕЙ. Ну, знаешь, он хоть беспартийный и интеллигент, а не то что ты.

ПРЫЩ. А что же я?

АНДРЕЙ. А ты — «гнида интеллигентского вида».

ПРЫЩ. Ну и дурак, ну и осел…

БЕСЕДА. Погодите, вы опять завели. Нет, правда, правда, ведь мы когда учимся, от этого для партии польза. Зачем же отрывать?

ВОЗНЕСЕНСКИЙ. Много ты захотел, парень! Подавай тебе учение без партработы. А работать кто будет?

БЕСЕДА. Да вся организация. Мало коммунистов в Москве? Просто не могут учесть. Нагрузить не могут как следует.

ЛЮТИКОВ. А я, ребята, не так к этому вопросу подхожу. Допустим, есть кому работать. Ну а ты-то сам, что же, на шесть лет от жизни уйдешь?

БЕСЕДА. А это не жизнь? (Показывает книгу.) Что же, лучше, если я недоучкой в жизнь выйду?

ЛЮТИКОВ. Недоучкой не выйдешь: не так уж много отрывают, а отрывать тебя надо. Как бы это разъяснить получше? Ну, вот хотя бы тебя взять. Ты вот мужик. Не обижайся, в тебе мужицкое есть. Это не в вину тебе, это факт. И в учебе в тебе мужик чувствуется. Ты вот сидишь, зубришь и набираешь. Набираешь для себя. А что знания твои, которые тебе тут даются, не для тебя, это от тебя уплывает, уходит на задний план; учеба для тебя становится не средством, а целью.

БЕСЕДА. Глупости!

ЛЮТИКОВ. Нет, брат, не глупости! И начинает, понимаешь, расти из тебя специалист. Может, и хороший специалист, но не наш, не коммунистический. Особенно из тебя, мужика, хоть ты и коммунист.

АНДРЕЙ. Да ты не обижайся. Это тебе не в вину, это факт.

БЕСЕДА. [Пошел ты к собачьей матери!..]

ЛЮТИКОВ. Да ведь правда же! Ты вот от кружка отбоярился. С собрания уходишь. Когда пленум, на котором оппозицию крыли{214}, проходил, мы все занятия бросили, не до занятий было. А ты сидел, корпел. Выйдешь из вуза инженером, а жизнь вперед ушла на пять лет. Поневоле общественником не будешь. А партия — она мудрая. «Ага, товарищ Беседа, за механикой сидишь? Хорошо! А ну-ка, оторвись-ка на часок-другой. Вали-кось на ячейку, на фабрику, погляди, какая там механика». Нет, браточек, это мудро устроено.

БЕСЕДА. Так убедил ты меня, что решил я… плюнуть на бесплодные твои разговоры… и сесть заниматься…

ВОЗНЕСЕНСКИЙ. Учись, учись, мужичок! Кулаком будешь.

БЕСЕДА. А ты учись не учись, дураком останешься.

АНДРЕЙ. Вот это отбрил!

БЕСЕДА уходит.

ПЕТР. Поверхностно ты берешь, Лютиков. Вопрос тут гораздо глубже.

ЛЮТИКОВ. В чем же дело?

ПЕТР. А во всей системе. Коммунистами остаться мы при любых условиях не сможем.

ВОЗНЕСЕНСКИЙ. Хо… хо! Это почему же?

ПЕТР. Да потому что несовместимо это вообще. Революционер-коммунист может быть только на общественной работе. А когда ее нет, когда она не основное, тогда его общественности конец. Ты посмотри на наших спецов-хозяйственников. Они превратились в хозяйчиков. От партии оторвались. Сталкиваются только с нэпманами. Только о выгоде своего предприятия думают.

ЛЮТИКОВ. Те-те-те… Эти речи мы уже слышали.

ПЕТР. Брось! Будь ты на минуту самим собой! Подумай! Кругом нас буржуазия растет. Влияние громадное. Я выхожу из вуза, делаюсь специалистом. И незаметно для себя перерождаюсь. А с другой стороны, нельзя, чтобы мы не делались специалистами. Если отдадим хозяйство не нашим спецам, это конец. Ну, и первое не лучше.

ЛЮТИКОВ. Что же, выходит, мы обреченные? Выхода нет, и всему конец?

ПЕТР. Не знаю я, что выходит… Ничего не выходит.

ВОЗНЕСЕНСКИЙ. Ну, знаешь, у тебя куда ни кинь — везде клин. Все одно, как богатырю на перепутье. Какой дорогой ни поедешь, головы не сносить. С такими теориями лучше не жить.

ПЕТР. Правда? (С усмешкой.) И я так думаю… Это ты верно сказал.

БЕЗБОРОДОВ (зевает). А-а-о-о-а.

АНДРЕЙ. Ох, чтоб ты пропал!

БЕЗБОРОДОВ. Это у меня нервное.

ПЕТР выходит из комнаты.

АНДРЕЙ. Слушай, «нервное»! Ты вот мне позавчера заявил, что мы должны поднять учителя на такую высоту{215}, на которой он никогда не стоял в буржуазном обществе. Ты что же, теперь отказываешься от этой фразы?

БЕЗБОРОДОВ. Оставь, неостроумно уже. Я знаю, что это Ленин сказал. Не беспокойся!

Смех.

АНДРЕЙ. Я не беспокоюсь. Единственное, что меня беспокоит, так это твои нервы. Боюсь, что ты себе челюсть свихнешь.

Смех.

БЕЗБОРОДОВ. И неостроумно.

Уходит.

ФЕДОР (входит). Петр тут?

ВОЗНЕСЕНСКИЙ. Тут Петр! Погляди, не заснул ли на кровати. Нет? Значит, вышел.

ФЕДОР. У него книжка моя. (Роется в книгах.) Куда он ее задевал, шут его знает.

Уходит.

АНДРЕЙ. А с Петром что-то вообще неладно, ребята. Ходит один. Глаза ушли в живот. Такие теории развивает… Слушать страшно.

ВОЗНЕСЕНСКИЙ. В самом деле, с парнем что-то делается. Раскис он до крайности. Я вчера сплю, слышу, рядом хлюпает что-то он. Ревет. Я сделал вид, что не заметил. Ужасно паршиво сделалось.

ЛЮТИКОВ. Сволочи мы все-таки! С парнем делается что-то. Мгла у человека на душе, а никто не подойдет, просто по-товарищески. Переживай сам.

ПРЫЩ. И мне его фразочка, знаете ли, не понравилась.

ВОЗНЕСЕНСКИЙ. Какая фразочка?

ПРЫЩ. А вот ты сказал, что с такими теориями лучше не жить, а он говорит: «И я так думаю».

ЛЮТИКОВ. А ведь верно. А если он и в самом деле?..

АНДРЕЙ. Ну, уж ты — и в самом деле!

ЛЮТИКОВ. А я пойду все-таки, ребята. Разыщу его. Беспокойно мне чего-то стало.

Идет к двери. Выходит и оставляет ее открытой.

Все напряженно провожают его глазами и смотрят в открытую дверь, как бы ожидая чего-то. В комнате тихо. Только ВОЗНЕСЕНСКИЙ нервно насвистывает. Пауза. Из коридора слышны шаги…

Нервный выкрик. Все вскакивают. Шаги приближаются. Входит БЕЗБОРОДОВ. Напряжение пропадает. Некоторые облегченно вздыхают. Некоторые плюют. Смеются.

ВОЗНЕСЕНСКИЙ. Вот, будь ты неладен! А мы думали, что это… Дай-ка папироску, Прыщ.

ПРЫЩ. Пожалуйста. Ох и перепугался же я!

БЕЗБОРОДОВ. «Вечерку» купил. Фельетон о студенчестве.

АНДРЕЙ. А ну-ка, давай.

Все бегут к столу. Наклоняются над газетой.

Читай вслух кто-нибудь!

ВОЗНЕСЕНСКИЙ. Внимание! Слушайте! «Ратуйте, граждане! В этом году вновь прибывают две тысячи студентов. Если исходить из того, что на каждого студента достаточно одного квадратного вершка, то для всех прибывающих таким образом потребуется…»

В комнату ФЕДОР, ВАСИЛИЙ и ЛЮТИКОВ вносят лицом вниз ПЕТРА. ФЕДОР кричит: «Ребята!» Не поднимая головы, ему отвечают: «В чем дело? Что?» Вдруг Вознесенский видит Петра.

Вскакивает, за ним остальные. Стоят неподвижно, ошеломленные, кроме ПРЫЩА, который, закрыв лицо руками, выбежал из комнаты.

ФЕДОР. Вознесенский! Беги к доктору, к этому… через дорогу. Чтоб сейчас же был. Лютиков, сходи за Ниной. Васька, что же делать пока?

ВАСИЛИЙ. Надо искусственное дыхание. Возьми руки.

Наклонившись к ПЕТРУ, подымают и опускают его руки, как это делают с утопленниками. Входит быстро НИНА.

НИНА. Что с ним?

ФЕДОР. Повесился. Мы сняли. Жив.

НИНА. Повесился?.. А… о… доктор!

ФЕДОР. Сейчас будет. У тебя есть нашатырь или еще что-нибудь в этом роде?

НИНА. Одеколон есть. Сейчас принесу.

Входят, запыхавшись, ВОЗНЕСЕНСКИЙ и ДОКТОР. ДОКТОР наклоняется над ПЕТРОМ.

ДОКТОР. Ага, жив! Так. Выйдите все из комнаты. Вот вы двое останьтесь.

Показывает на ФЕДОРА и на ВАСИЛИЯ.

И женщина. Так.

ФЕДОР (выходящим студентам). Тихо, ребята! Никому ни слова. Если начнут болтать, подумайте, каково ему будет!

СТУДЕНТЫ уходят.

ДОКТОР. Ничего. Готово. Так. Теперь покой несколько часов, и все отлично. У меня был случай, пациент провисел семь минут — выжил. Очень ненадежный способ. Яд лучше. Особенно сильнодействующий. Так. Посидите около него. Это нужно. Ну, я ухожу. Так. Если что случится — пришлете. Так.

ФЕДОР говорит с ним тихо. ДОКТОР уходит. ФЕДОР, НИНА, ВАСИЛИЙ сидят на кровати. Тихо. Снова, как в первом эпизоде, за стеной тренькает балалайка «Сирень цветет».

НИНА. Да, ужасно. До сих пор не могу прийти в себя. Как в тумане сижу.

ФЕДОР. Он все время катился вниз.

ВАСИЛИЙ. Я не думал, что дело дойдет до этого.

НИНА. И мучился один. Мне несколько раз хотелось подойти, а потом думаешь, стоит ли навязываться, лезть в чужую душу.

ФЕДОР. Что это делается, ребята, а?

ВАСИЛИЙ. Обстановочка довела.

ФЕДОР. А ведь какой парень хороший!

НИНА. Тяжело ему было. Хотел, чтобы стало легко. Может, и вправду так лучше.

ВАСИЛИЙ. Вот погоди. Придет он в себя. Я ему скажу, как лучше… Я ему скажу.

ПЕТР (тихо, невнятно). Что же ты скажешь, Вася?

Все вздрагивают. Смотрят на него молча.

ВАСИЛИЙ. Ладно. Потом. Тебе сейчас покой нужен.

ПЕТР. Нет, говори сейчас, какой там, к черту, покой!

ВАСИЛИЙ. Хочешь сейчас? Ну что ж, я скажу.

НИНА. Вася!

ВАСИЛИЙ. Оставь. Вы только, ребята, в наш разговор не встревайте. У нас с Петькой… старые счеты.

ПЕТР. Говори.

ВАСИЛИЙ. Сволочь ты и подлец. И такую подлость сделал, что, если бы не был тебе нужен покой, я бы плюнул в твою поганую харю. Что же ты, сука, сделал? Ты думаешь, с собой покончить — твое личное дело? Думаешь, ты над собой волен? Имеешь право уходить? А те, кто с нами рядом на фронте попадал, за них кто будет отвечать? Ну пусть, хорошо, пусть ты, Петя, так раскис, что веру потерял. Додумался до того, что революция гибнет, все пропало. Так надо, как мышь с корабля, от опасности бежать, пускай другие расхлебывают? Трус. Дезертир. Тряпка… Верно, не все радужно. И сволочи много развелось вроде той, с которой ты якшаешься, так поэтому нужно все бросать — и на попятный? С революцией плохо, по-твоему, значит, бежать надо, вешаться? Скотина ты! Да за это пулю тебе в лоб мало. И подумать только: с этой гнидой я вместе на фронте был. (Пауза.) А когда меня подо Льговом ранили, помнишь, ты меня на плечах тащил, а сзади кавалерия. Я кричу: «Брось, беги, все равно порубают. Брось меня!» Ты помнишь, что ты сказал?

ПЕТР. Помню.

ВАСИЛИЙ. Ты сказал: «До конца не брошу». А сейчас ты кого в опасности бросил, а? Всех нас. Всю революцию! Ведь ежели все так побегут, как ты, тогда что? Нам, конечно, повеситься не трудно. Петля эта самая не раз на шее была. Не страшно. Привычка есть. Храбрость невелика.

ПЕТР. Сил не было. Веру потерял. Как жить, Вася, когда ни на что не годен.

ВАСИЛИЙ. Дурак ты, Петя! Подумай! Разве мы все без сомнений? Мы твердо уверены в основном — победим. Но во время борьбы разве есть такие, что на все сто процентов во всем уверены? Если найдется такой, скажет тебе: «Ни в чем не сомневаюсь», — не верь ему. Или подхалим, или просто подлец. Не дорого ему ни наше дело, ни наша партия. Все мы болеем, когда решаем что-нибудь. Ответственность на каждом велика больно. Но разве оттого, что сомнения возникают, надо предателем делаться? [Убегать надо, Петька? Вспомни, мы вместе с тобой читали Бухарина об Ильиче{216}. Одно место запомнилось мне крепко. Помнишь, дело происходило, когда выяснилось, что Малиновский{217} — провокатор. Бухарин приехал к Ильичу. Лег спать. Не спит и слышит, как внизу вышел на террасу Ленин. Заваривает крепкий чай и ходит. Так всю ночь. Ильич думает, мучается сомнениями, не спит. Наутро Бухарин спускается вниз, Ильич как ни в чем не бывало: «Чаю хотите? Хлеба хотите? Гулять пойдем». Весело смеется, а лицо желтое, под глазами круги. Ночь была мучительнейшая, а Ильич ни на минуту не раскис, не выдал сомнений, по-прежнему тверд и бодр. Вот, Петька… А ты что ж?]

ПЕТР. Плохо у меня, Вася. Гнилое все. Ржавчина поела.

ВАСИЛИЙ. Встряхнуться надо. На мир иначе поглядеть. Тебя мразь окружила. Ноют, воют. Слизью текут. А ты только на них и смотрел. Да ты посмотри кругом, как жизнь шагает! Каких мы делов большущих наделали! А ты на брюхе ползаешь, и, конечно, тебе, кроме грязных подошв, ничего не видать. Ты ведь по Терехину о партии судишь. В пивных новый быт ищешь. Ячейку забросил. Эх ты! Если бы не Нинка здесь, я бы тебе еще сказал.

ПЕТР. Так все навалилось… Сил и не хватило. Знаешь, Васька, учеба мне впрок не пошла. Понимаешь ты, вот когда почти ничего не знаешь, тогда все хорошо. Во все веришь, бодро идешь. Когда много знаешь, тоже хорошо, наверное, тогда все осознать можно. А вот когда посерединке: кое-чего ухватил, кое-чего понял, — тогда плохо. Сомнения забирают. Вот оппозиционные теории… Не смог я их знанием опровергнуть. А тут еще обстановка эта вся. Так соединилось вместе, и действительно кажется — конец всему.

ВАСИЛИЙ. Эх, Петька, Петька! Опозорил ты себя.

ПЕТР. Знаю. Уйду из вуза. Пойду на завод, к станку опять.

ВАСИЛИЙ. Ну вот. Опять бежать, опять прятаться. Нет, Петька, не будет этого: до конца пойдем. Выпрямись. Возьми-ка Петра Лямина в собственные руки. Всю эту сволочь брось. Университет кончи. Или уж ты совсем не человеком стал?

ПЕТР. Не знаю… Попробую… Только вот…

ВАСИЛИЙ. Что?

ПЕТР (голос его дрожит). Не бросайте меня, ребята, первое время… Трудно мне и… стыдно. (Всхлипывает.)

Занавес.

Эпизод седьмой

«КОРОЛЕВА ИЗВОЛИЛА ОТБЫТЬ»

Комната первого эпизода. Занимаются: ВОЗНЕСЕНСКИЙ, ЛЮТИКОВ, ПЕТРОСЯН, АНДРЕЙ, БЕЗБОРОДОВ, БЕСЕДА.

ВОЗНЕСЕНСКИЙ (заглядывая в книгу к Лютикову). Много осталось?

ЛЮТИКОВ. Хватит еще.

ВОЗНЕСЕНСКИЙ. Скоро думаешь кончить?

ПЕТРОСЯН. Ты тише не можешь?

Пауза.

ВОЗНЕСЕНСКИЙ. Дай карандаш. А Лёнов после истории с Петром не появляется.

ЛЮТИКОВ. А ежели и появится, я первый его отсюда налажу.

ПЕТРОСЯН. Да прекратите, ну вас к черту!

Пауза. Раскрывается дверь, появляются КРУГЛИКОВ, ФЕНЯ, МАНЯ и ПРЫЩ.

КРУГЛИКОВ (неожиданно громко). Здорово!

Все вздрагивают. Возгласы: «Ой, вот черт!» БЕЗБОРОДОВ, дремавший над книгой, вскакивает.

ЛЮТИКОВ. Вы что, с ума сошли?

АНДРЕЙ. Вид у них как будто только с зачета. Обалделый вид.

БЕСЕДА. Убирайтесь к черту! Не мешайте работать. Надо же когда-нибудь дело делать.

ПРЫЩ. Товарищи, тише. Я узнал только что, что эти граждане о вас же заботятся.

ПЕТРОСЯН. Пускай потом заботятся. А пока очистите помещение.

КРУГЛИКОВ. Дорогие товарищи, в связи с некоторыми обстоятельствами я прошу вас повременить с занятиями и организовать здесь небольшую вечериночку…

ПРЫЩ. Со спиртными напиточками.

АНДРЕЙ. Вот это дело! А деньги где?

ЛЮТИКОВ. С чего это вдруг?

БЕСЕДА. Заниматься надо.

АНДРЕЙ. Брось ты, Беседа. Какие тут занятия! Тут о деле говорят, а ты — заниматься.

ПЕТРОСЯН. Вы дадите работать или нет?

ФЕНЯ. Какая там работа, мы уже все принесли.

ПЕТРОСЯН. Принесли?

Начинает убирать книги со стола.

Это все-таки безобразие. Приходят и не дают работать. Ну, что у вас там, давайте!

БЕСЕДА. А я все-таки уйду. Работать буду.

АНДРЕЙ. Послушай, сделай мне одолжение.

БЕСЕДА. Ну?

АНДРЕЙ. Не будь дураком.

БЕСЕДА поворачивается и уходит.

КРУГЛИКОВ. Ну-ка, Феня, давай кулек.

ФЕНЯ вносит пакет. Ребята вынимают оттуда водку и закуски.

ЛЮТИКОВ. Так все-таки по какому поводу?

ПРЫЩ. По случаю торжественного сочетания Артемия Семеновича Кругликова и Фени… как твоя фамилия?

ФЕНЯ. Ладно, без фамилии сойдет.

ПРЫЩ. Нет, как же, без фамилии нельзя. И Фени, по фамилии… Ладно. Музыка, туш! Как сказано у поэта:

Пою в помпезной эпиталаме.

О, злато-лира, воспламеней!{218}

Пою безумство твое и пламя,

Бог новобрачных, бог Гименей.

ПЕТРОСЯН. Тьфу! И откуда он выкапывает?

ЛЮТИКОВ. Все-таки в общежитии неудобно, друзья.

КРУГЛИКОВ. Дело, видишь ли, в том, что я от вас переезжаю в отдельную комнату.

ВОЗНЕСЕНСКИЙ. Вот чудеса, нашел-таки!

АНДРЕЙ. Да тебя нужно за деньги показывать. Во всяком случае — поздравляем. И вас поздравляем, и себя поздравляем.

КРУГЛИКОВ. Так вот, выходит, еще одно торжество прибавляется. Решили мы справить новоселье, а так как комната моя в Малаховке, а вас туда не затащишь, значит, свое новоселье у вас справим. Ну, новоселье мое, значит, ничего, что в общежитии… Ну вот… сейчас вернусь.

ЛЮТИКОВ. Объяснил! Да постой ты.

КРУГЛИКОВ. Я за пивом. Не смог забрать сразу… В два счета. Вы пока тут устраивайтесь.

ВОЗНЕСЕНСКИЙ (глядя на Маню). А это кто?

ФЕНЯ. А это с Покровского рабфака{219}, Маня, подруга моя.

Здороваются.

ПРЫЩ. Я побегу за ребятами. Лизу надо позвать, Терехина с Ниной, Федора.

ЛЮТИКОВ. Ну, если Терехин с Федором встретятся, хорошего ничего не будет.

ПРЫЩ. Ничего, как-нибудь. Ну, я побежал.

Убегает.

Идет уборка стола. Через минуту входит ЛИЗА.

ЛИЗА. Здорово, ребята! (Подходит к Фене.) Значит, Феня, правда? Всерьез обкрутилась? И надолго?

ФЕНЯ. То есть как это — «надолго»? Совсем.

ЛИЗА. Не завидую.

ФЕНЯ. Чему это не завидуешь?

ЛИЗА. Ни тебе не завидую, ни Кругликову. Обоим вам. Связываетесь зря.

ФЕНЯ. Ну!

ЛИЗА. Не по-нашему это. Нужно свободно жить, а не опутывать себя. Это, по-моему…

ФЕНЯ. Не стесняйся, говори.

ЛИЗА. Да я никогда не стесняюсь. Мещанство это.

ФЕНЯ. Так! Ну, валяй сперва ты, а потом я скажу.

ЛИЗА. Что же тебе сказать?

ФЕНЯ. Что скажу, а вот что: мерзость все то, что ты болтаешь. Слушать противно.

ЛИЗА. Ну, знаешь, вам всем правду слушать противно. А ты мне вот что скажи. Ты сейчас своего хахаля любишь?

БЕЗБОРОДОВ громко зевает. Все вздрагивают.

МАНЯ. Что это с вами?

БЕЗБОРОДОВ. Это у меня нервное.

ЛИЗА. Любишь ты его?

ФЕНЯ. Конечно, люблю. Не любила бы — не сошлась. Можешь быть спокойна. Темка прекрасный товарищ: заживем с ним очень хорошо.

ЛИЗА. А если завтра ты его разлюбишь?

МАНЯ. Разлюбит, так уйдет.

ФЕНЯ. Верно.

ЛИЗА. А если не уйдешь, не вздумается? Так, значит, и будешь с ним целый век жить?

ФЕНЯ. Буду.

ЛИЗА. Вот это и есть мещанство. Рамки себе создаешь. Закабаляешься. Рабская психология женщины-самки.

ЛЮТИКОВ. Ну, это ты, милая, все у Кости переняла. Мещанство да мещанство. Терехинская работа.

ЛИЗА. При чем тут Терехин? А если у нас одни взгляды на это, тем лучше. Что важно? Удовлетворить половую потребность, а вы цепляетесь за мужчину, как за вещь: «Ах, муженек! Ах, любимый! Ах, бесценный!» Пошлость! От этого и сцены, и драмы, гадость вообще.

ФЕНЯ. Это правильно. Пошлость! Вот то, что ты проповедуешь, — пошлость. Смотрю я на тебя: где ты всего этого набралась?

ЛИЗА. Погоди, Феня, ты не ругайся. Ну, подумай! Месяц ты живешь с одним фраером, ну два, а дальше? Ведь нельзя же все время пить из одного стакана{220}. Приедается.

ФЕНЯ. «Из одного стакана! А ты чем же хочешь быть, со своим крылатым Эросом{221}», который с кровати на кровать перелетает, кружкой для всех?

ЛЮТИКОВ. Здорово сказано!

ФЕНЯ. Ведь когда ты этак расфуфыришься, а за тобой целый хвост — и Терехин, и Лёнов, и Прыщ, и Абрамов, и Данильский, и еще десяток, как их там, — знаешь, что это мне напоминает?

ЛИЗА. Ну что?

ФЕНЯ. Собачью свадьбу, вот что.

МАНЯ. Бросьте, ребята, что вы, право.

ФЕНЯ. Нет уж, теперь мне не мешайте. Мне вот такие, как она, поперек горла стоят. Я знаю, к чему ведут разговорчики эти. Если я хочу жить с парнем по-хорошему, вместе учиться, вместе работать…

ЛИЗА. Пацанов плодить.

ФЕНЯ. Да, пацанов плодить и из этих пацанов людей делать. Если я хочу подойти к парню не только как к самцу, а как к товарищу и к другу, так обязательно появляется вот этакая… комсомольская львица.

ЛЮТИКОВ. Ох-о-хо, львица! Вот это влепила! Комсомольская львица! Ох-о-хо!

ФЕНЯ. И начинает тут рассусоливать: мещанство, обывательщина… И ведь находятся дуры, которые верят этому. Меня на это не возьмешь. Ты что хочешь, чтобы баба проезжей дорогой была?

ЛЮТИКОВ. Верно, Феня. А на проезжей дороге трава не растет. Ну, амба, девочки. Водой вас разливать некому.

Входит КРУГЛИКОВ, нагруженный пивом.

КРУГЛИКОВ. Во! А где же ребята?

ЛЮТИКОВ. Сейчас соберутся. Ну, должен тебе сказать, что тебе с Феней скучать не придется. Берегись за жизнь.

ЛИЗА. Ругань не доказательство.

ФЕНЯ. А какие тебе доказательства нужны? Да и нужны ли тебе доказательства вообще? Ты знаешь, как [в партии] некоторые мужчины смотрят. Баба, мол, что с нее взять. А все из-за таких, как ты. Ну, действительно, что с тебя взять, кроме… ну, да ладно.

Входят ТЕРЕХИН, НИНА, ПРЫЩ.

ТЕРЕХИН (Нине). Ну, иди же!

НИНА. Иду.

ВОЗНЕСЕНСКИЙ. Наконец-то! А я под аккомпанемент сцепившихся девиц задачку тут успел докончить.

АНДРЕЙ. Ну, ребята, «что делаешь, делай скорей»{222}. Прошу садиться!

ПРЫЩ. А Федора не нашел.

ТЕРЕХИН. И хорошо сделал… Здорово, братва. (Мане.) Ага, новое лицо. Здорово, коли не померла. Ну, как вы тут? Веселиться вздумали?

ПРЫЩ. Празднуем заклание непорочной… гм… гм… девы Аграфены в жертву богине любви.

ФЕНЯ. Ой, Прыщ, Прыщ. Выдавить тебя пора.

ТЕРЕХИН. Ну что же, пить так пить. (Наливает.) За здоровье… и так далее… Может, кто тост хочет говорить?

ВОЗНЕСЕНСКИЙ. Мы и без тоста дернем.

ТЕРЕХИН. Ну ладно. Так, значит, желаем и тому подобное. (Нине.) А ты что не пьешь?

НИНА. Не хочу.

ТЕРЕХИН. Мало ли что не хочешь. Все пьют, и ты пей! Компанию не разбивай! Обязательно надо что-нибудь выкинуть.

Втискивает ей в руки рюмку.

Итак…

АНДРЕЙ. Лехаим{223}, бояре…

БЕЗБОРОДОВ зевает.

МАНЯ. Ой. (Испугалась.)

ВОЗНЕСЕНСКИЙ. Не беспокойтесь, это у него нервное. А хорошо бы, ребятки, спеть, в самый раз.

НИНА. Давайте тягучее что-нибудь.

ТЕРЕХИН. Тягучее? Почему тягучее? Что мы, ныть собрались? Кому невесело — может уходить.

ЛЮТИКОВ. Да брось ты!

ТЕРЕХИН. Какого черта, в самом деле?

ФЕНЯ. Оставьте, ребята. Споем лучше. Дай-ка я затяну.

Запевает «Перевоз Дуня держала»{224}.

Ей подыгрывают на балалайке. Припев поют все.

ТЕРЕХИН. Вот это здорово! Давайте-ка, братишечки, ерша выпьем. Замечательная штука — ерш. Вот перед самым вузом законопатили меня из-за склоки в Вятской губернии уездный городишко — комиссаром. Тоска! На сто верст кругом из своих ребят — никого. Кругом мещанство. Бабье такое, плюнешь дома, а это уже по всему городу известно. Возился сначала с красноармейцами. Здорово. Не помогает. Все одно — тоска. Составилась компания небольшая: учитель — чистописание преподавал, секретарь исполкома и бухгалтер из уздрава. Пили здорово. Особенно бухгалтер. Однако на ерше я первый был. Никто перепить не мог. Богатейшая, ребята, штука — ерш. Вот так смешаешь горькую с пивом, за душу берет. (Смешивает.) Ну-ка, ребята! Неужели я один пить буду?

ВОЗНЕСЕНСКИЙ. Нам жизнь дорога.

ЛЮТИКОВ. Напиваться вообще не стоит.

ТЕРЕХИН. Шляпы! (Мане.) А ты чего молчишь?

Обнимает ее. МАНЯ высвобождается.

За столом разговаривают, тихо поют.

А ты мне нравишься. Хороша дивчина, ей-богу! Еще повидаемся с тобой?

МАНЯ. Не знаю… Почему же нет?

ТЕРЕХИН (наливает ей). Ну-ка, за наше знакомство! Сразу только.

ПРЫЩ (Лизе). Посмотри-ка на Костю, Лизанька. Кажется, еще один входящий номер. А тебя, видно, Лизочка, в исходящие.

ЛИЗА. Это мы еще посмотрим! Ты на Нинку, на Нинку погляди. Нина! Нина, что это ты Костьке позволяешь у себя на глазах?

НИНА. Оставь ерунду!

ЛИЗА. Да ты только посмотри, какими глазами он на нее глядит. Неужели допускаешь?

НИНА. Оставь меня! Глупо ведь.

ТЕРЕХИН. Обязательно тебе надо сцены закатывать. Лизка шутит. Зачем голос повышать?

МАНЯ (берет Терехина за руку). Перестань!

В дверях показывается ЛЁНОВ.

ЛЁНОВ. Привет!

ЛЮТИКОВ. Я его сейчас выкину!

ВОЗНЕСЕНСКИЙ. Брось! Охота связываться.

ЛЁНОВ проходит, садится у конца стола. Пьет.

Что это ты так мрачно настроен?

ЛЁНОВ. Не лезь. О судьбах русской литературы думаю.

КРУГЛИКОВ. Совсем скапутился ты, брат. Вид паршивый. Дрянь, видно, дела.

ЛЁНОВ. Да ну их к черту! Стихи не берут. Подавай им подлинную жизнь. А когда я подлинную пишу — пессимизм, говорят. Раньше хоть старик Коробов у себя в журнале печатал, а теперь и он не берет. Я бы, говорит, взял. По-моему, хорошо, да ругать меня будут. Публика-то ведь наша известно какая. Сколько из-за этого всего поэтов гибнет.

НИНА. А по-моему, Лёнов, не из-за этого гибнут. Несчастье в том, что у нас, как написал парень двенадцать строк, так уже и поэтом себя мнит. Все бросает: работу, ячейку. А когда от жизни уходит, конечно, ничего не дает. Только по пивным шатается…

ТЕРЕХИН. Ишь ты, целая речь! Что это тебя развезло? Выпила, что ли? Ты, Лёныч, не слушай, знаешь, собака лает, ветер носит. Пиши! Выпьем вот лучше за поэзию.

ЛИЗА. Что это ты, Прыщенька, призадумался?

ПРЫЩ. Да так как-то. Одиноко одному одинокому. Мечтаю.

ЛИЗА. О чем же мечтаешь?

ПРЫЩ. Поцеловать тебя хочу, да боюсь, Терехин увидит.

ЛИЗА. Ничего, Прыщенька, ты не бойся. Ну!

ПРЫЩ наклоняется к ней, целует. В этот момент ТЕРЕХИН громко кричит: «Прыщ!» Тот теряет равновесие и падает вместе со стулом. Смех.

ТЕРЕХИН. Что это ты, Чирий?

ПРЫЩ. Это я поцеловался.

ТЕРЕХИН. Не целуйся другой раз. Да и вообще, куда тебе?

ПРЫЩ. То есть что это значит: «куда тебе?»

ТЕРЕХИН. Да вот то и значит: не умеешь ты. Женщина подхода требует, опыта. А ты лезешь прямо. Щенок еще. Всякая баба, будь она партийная или беспартийная…

ФЕНЯ. Терехин!

ТЕРЕХИН. Девица или не девица — требует техники. (Фене.) Чего тебе?

ФЕНЯ. Брось!

ТЕРЕХИН. Это почему?

ФЕНЯ. Да так, брось! Лучше будет.

ТЕРЕХИН. Ну, будет. Пьем!

НИНА (Фене). Обстановка эта мне историю с Петром напоминает. Знаешь, я после этого спать не могу. Нервы издерганы. Все время он перед глазами… и… Ой, кто это?

В дверях стоит ПЕТР.

ЛЮТИКОВ. Петр.

ПРЫЩ. Как ты себя чувствуешь, Петя?

ЛЮТИКОВ (Прыщу). Молчи, дурак!

ПЕТР. Василий тут не был?

ТЕРЕХИН. Не водится тут. Садись: видишь, выпиваем.

ПЕТР. Нет, спасибо. У меня дело есть.

Уходит.

ТЕРЕХИН. Чуждается. Как повесился, так ходит, точно выходец с того света. В глаза не смотрит и разговаривать избегает.

НИНА. Напугал он меня.

ТЕРЕХИН. Ты же у нас храбрец. Коммунистка! Выпьем, ребятки, за баб, которые не мещанки, и за скорое освобождение кое-кого из нас. Ура! И споем что-нибудь.

ФЕНЯ. От Маньки потребуйте, чтобы частушки спела. Она на вятский мотив. Новые знает.

МАНЯ. Ладно. Только много петь не буду. Голова немножко кружится.

Встает, поет.

У меня колечко есть

Золотое, с пробою.

Поздравляю милого

С новою зазнобою.

ЛИЗА (Терехину). И я поздравляю.

ТЕРЕХИН. Покорно благодарим. Ох и дура ты.

МАНЯ.

Неужели в самом деле,

Травушка шелковая,

Неужели тебя брошу,

Дура бестолковая?

ТЕРЕХИН. Вот видишь, да конца слушать надо.

ЛИЗА. Ну, смотри, а то у меня недолго, знаешь.

МАНЯ.

Печку письмами нагрела,

Не подкладывала дров.

Антиресно, как горела

Моя первая любовь.

НИНА (Фене). Ах, Фенька! Горит моя первая любовь. Горит…

ТЕРЕХИН. Подходящие частушки. Не в бровь…

НИНА. Да, правда. Некоторые очень подходят.

ТЕРЕХИН. Хоть раз согласилась. Садись, Маня!

Снова хочет ее обнять. МАНЯ освобождается.

НИНА смотрит на эту сцену, потом на ТЕРЕХИНА, встает из-за стола, отходит.

МАНЯ. Ну, мне пора.

ТЕРЕХИН удерживает ее.

ТЕРЕХИН. Куда ты? Да погоди!

МАНЯ. Нет, пойду. Меня ждут.

ТЕРЕХИН. Да брось ты! Посиди!

МАНЯ. Не могу.

ТЕРЕХИН. Я знаю, чего ты уходишь. (Смотрит на Нину.) Ну да ладно, ладно. Пока, значит.

МАНЯ уходит.

ЛЮТИКОВ. Куда это она?

ТЕРЕХИН. Э! (Машет рукой, потом, глядя на Нину.) Знаешь, ты, брат, что такое стерва? Не знаешь, ну и не надо. Давайте-ка спляшем, черт возьми.

ВОЗНЕСЕНСКИЙ. Вот это дело! Выходи! (Играет на балалайке.)

ТЕРЕХИН танцует с ФЕНЕЙ.

ЛИЗА. Нина, кажется, хорошо танцует.

ЛЮТИКОВ. Ну-ка, Нинка, ты!

НИНА. Не хочется мне, Митя.

ТЕРЕХИН. Что значит, не хочется? Танцуй, когда просят.

НИНА. Не буду. Сказала — не хочу.

ТЕРЕХИН. Нет, будешь!

ЛЮТИКОВ. Костя, брось. Вот черт меня дернул.

ТЕРЕХИН. Нет, пусть она танцует. Танцуй! Ты что же, и здесь назло, как дома? Вечер портишь. Интеллигентщину показываешь. Сволочь ты!

ФЕНЯ. Терехин, прекрати немедленно.

НИНА выходит из комнаты.

ТЕРЕХИН (кричит). Сволочь!

ЛИЗА. Королева изволила отбыть.

ФЕНЯ. Молчи хоть ты!

ЛЮТИКОВ. Что ты, Терехин, в самом деле?

ТЕРЕХИН. Ничего. Пускай не доводит.

Выходит вслед за Ниной.

КРУГЛИКОВ. Ну… Терехин этот!..

ЛЮТИКОВ. Развинченный парень.

ФЕНЯ. Нинке тяжело.

ВОЗНЕСЕНСКИЙ. Влезать в эти дела не стоит.

ПРЫЩ. Я вам, ребята, по этому поводу анекдотик расскажу…

Отводит в сторону АНДРЕЯ, ПЕТРОСЯНА, ВОЗНЕСЕНСКОГО, говорит шепотом, иногда выделяются громко отдельные фразы: «Она и говорит… РАБИНОВИЧ вынимает деньги… Боже мой…» Студенты смеются, потом снова подходят к столу.

АНДРЕЙ. Да, чуть не забыл! (Безбородову.) Слушай, дружочек, помнишь, как ты мне неделю тому назад сказал, что давно пора буржуазии политическую власть отдать.

БЕЗБОРОДОВ. Брось, неостроумно это. Я знаю, что это Ленин сказал.

Страшный хохот. АНДРЕЙ, хватаясь руками за живот, корчится и кричит.

АНДРЕЙ. Ой, не могу! Ой, убил! Ленин сказал!

Все хохочут. Неожиданно резко раздается выстрел. Все застывают, каждый в своей позе. Пауза. Издалека слышен приближающийся топот шагов. Все, толпясь, выбегают из комнаты. Из противоположной двери бежит ФЕДОР, подбегает к двери, в которую все убежали, почти сталкивается с ФЕНЕЙ. Смотрит на нее напряженно.

ФЕДОР. Что?..

ФЕНЯ. Нина… застрелилась!..

ФЕДОР. Застрелилась…

Садится, сжимает голову руками.

Занавес.

Эпизод восьмой

«ИДЕМ В ПОХОД!»

Шум до открытия занавеса. Сцена изображает зал собраний. Собрание еще не началось. Группы студентов разговаривают. Стол президиума стоит на авансцене таким образом, что председатель стоит лицом к публике.

Разговор первой группы.

ФЕНЯ. Того, что мы ставим вопрос этот здесь, мало. По-моему, дело надо в суд передать.

ВОЗНЕСЕНСКИЙ. Ну, таких законов нет. Не предусмотрено.

ФЕНЯ. Как это не предусмотрено? Тебя могут загрызть, до самоубийства довести — и не предусмотрено!

ИВАН. Ты, милая, бузишь прежде времени зря. Откуда ты знаешь, что Терехин виноват?

ФЕНЯ. А кто же?

ИВАН. А кто ее знает? Сама!

АНДРЕЙ. От хорошей жизни, скажи, застрелилась?

ИВАН. Настоящий коммунист не застрелится.

Разговор второй группы.

ПЕТРОСЯН. Главное, совершенно неожиданно.

ЛЮТИКОВ. Ну, это ты врешь, положим. Не на Марсе жил. Отлично знал, что относится он к Нине по-хамски.

ПЕТРОСЯН. Ну, знать-то мы знали, но не настолько. А потом, что же, ты пойдешь к ним и будешь учить, как жить? Неужели так плохо было, что она из-за этого?..

ЛЮТИКОВ. Чего же особенного? Довести не трудно.

ПРЫЩ. Во всяком случае, мне кажется, коммунистка не застрелилась бы.

ЛЮТИКОВ. Ты, Прыщ, уйди! С тобой я об этом разговаривать не желаю.

ПРЫЩ обиженно уходит.

Я, конечно, не оправдываю ее, но он-то какой подлец!

Разговор третьей группы.

ЛИЗА. Во всей этой истории я презираю только ее. Какая гнусность — отравить парню всю жизнь и потом еще нарочно застрелиться, чтобы у него после этого неприятности были! Гадость!

СТУДЕНТКА. Ты это серьезно говоришь?

ЛИЗА. Я думаю!

СТУДЕНТКА. Так я тебя заставлю это сказать на собрании.

ЛИЗА. И скажу! А ты что воображаешь? Испугалась!

Разговор четвертой группы.

ВАРЯ. Такую девку загубил! Ты знаешь, Федор, до того у меня зло на этого человека, что вот сейчас взяла бы револьвер и прикончила его тут же. Ах, ребята, ребята, что вы с девками делаете! Только вот когда пулю себе пустишь в лоб, тогда вы спохватываетесь. Нинка! Огонь раньше была девочка, радостная, играет вся. Сказать ребятам, которые с нами работали: «Нинка застрелилась» — не поверят.

ФЕДОР. И я не могу поверить. Я с ней после истории с Петром говорил. Она очень тверда была. О самоубийстве решила не думать. И как это так получилось? Представить себе не могу! Черт его знает.

ВАСИЛИЙ. Все-таки застрелилась она зря. Выходит, личное у нее на первом плане…

ВАРЯ. Личное, личное… Да пойми ты, что сначала девку всеми силами отбивают от общественной работы, превращают только в жену, а потом — «личное на первом плане». Эх, жизнь собачья! И главное, все втихомолку, все тишком да молчком. И никому дела нет. Никого не касается.

ФЕДОР. А если иногда нельзя вмешаться?

ВАРЯ. Как это — нельзя?

ФЕДОР. Бывают такие обстоятельства.

СЕКРЕТАРЬ ячейки звонит. Студенты рассаживаются. ТЕРЕХИН сидит с ЛЁНОВЫМ, ПРЫЩОМ, ИВАНОМ, ПЕТРОСЯНОМ и ЛИЗОЙ.

СЕКРЕТАРЬ. Товарищи, наше экстренное собрание ячейки, совместное с беспартийными, созвано в связи с историей, которую вы все знаете. Застрелилась Нина Верганская. Кажется, что же обсуждать? Однако дело в том, что в этом самоубийстве группа товарищей обвиняет ее мужа, Терехина. Товарищи, вопрос, который нам придется сейчас обсуждать, очень необычен. Однако бюро решило все же его обсудить. Бюро предлагает следующий порядок. Президиума не выбирать, собрание поручить вести бюро. Первое слово дать от группы подавших заявление. Кто по этому поводу?

ТЕРЕХИН. Дайте мне.

СЕКРЕТАРЬ. Пожалуйста.

ТЕРЕХИН. Вот что: для всякого обывателя, будь он беспартийный или с билетом, скандал вроде как кинематограф. Его хлебом не корми, дай ему какую-нибудь сплетню или драку. Сегодня тут с ведома бюро — я еще об этом поговорю в эм-ка — собралась уютная компания, чтобы копаться в моем грязном белье. К черту! Не позволю! Я заявляю, что обсуждать мою личную жизнь, да еще на вузовской ячейке, где коммунисты — липа…

Шум. Выкрики. СЕКРЕТАРЬ звонит.

…да еще в присутствии беспартийных, я не дам. А если нашлись субчики, которые написали заявление, так пусть они подают заявление в эм-ка-ка{225} или це-ка-ка и подпишутся, чтобы [и Сольц{226}, и Ярославский{227}] знали фамилии этих адвокатов. А здесь я требую вопрос снять.

СЕКРЕТАРЬ. Так! Товарищи, считает ли кто-нибудь нужным высказаться по этому поводу?

Голоса: «Нет, не надо… Голосовать.»

ПРЫЩ. Позвольте мне!

Все на него смотрят. Он смущается.

Я хочу сказать… что… говорить не надо.

Смех.

СЕКРЕТАРЬ. Кто поддерживает предложение Терехина, прошу поднять руки.

Поднимают руки ТЕРЕХИН, ЛЁНОВ, ЛИЗА и еще двое студентов.

ПРЫЩ держит руку, едва приподняв.

Кто против?

Поднимаются все руки.

Итак, вопрос решен. Переходим…

ТЕРЕХИН. Я прошу занести в протокол мое заявление. Я протестую против этого безобразия! Плевал я на ваше решение. Болтайте тут без меня. Я ухожу.

СЕКРЕТАРЬ. Хорошо, это будет принято к сведению. Ступай, если хочешь.

ТЕРЕХИН идет решительно. Однако не уходит, а стоит у двери.

Первое слово имеет товарищ Федоров.

ТЕРЕХИН. Ну конечно. Кому же, как не ему!

Голоса: «Не мешай, молчи!»

ФЕДОР. Товарищи, я первый подписал заявление, в котором мы требуем исключения Терехина из партии.

ТЕРЕХИН. Руки коротки! Молод еще! Нос не дорос!

СЕКРЕТАРЬ. Товарищ Терехин, не мешай собранию. Ты же хотел уйти!

ТЕРЕХИН. Меня тут официально нет. Я ушел.

ФЕДОР. Товарищи, мне трудно говорить в такой обстановке, поэтому, может быть, буду говорить несвязно. Первое — как я отношусь к самоубийству Нины. Я заявляю, что она не должна была кончать с собой ни при каких обстоятельствах. Она должна была уйти от Терехина…

ТЕРЕХИН. К тебе!

ФЕДОР. Я убежден, что в нормальном состоянии она застрелиться не могла. Лишь под влиянием нервного расстройства она могла пустить себе пулю в лоб. Если так, то кто возьмется обвинять ее? Но вопрос сейчас не о ней, а о том, кто довел ее до самоубийства…

ТЕРЕХИН. Призовите к порядку этого мальчишку!

СЕКРЕТАРЬ. Терехин, еще раз прошу тебя…

ТЕРЕХИН. А его ты не останавливаешь, когда он тут клеветой занимается! Я знаю, в чем тут дело! Я еще выведу кой-кого на чистую воду!

ФЕДОР. Нет, ты уж позволь тебя сначала вывести на чистую воду. Товарищи, он систематически травил Верганскую.

ТЕРЕХИН. Врешь!

ФЕДОР. Нет, не вру! Она сама говорила. Да, наконец, всем известно. Ты что же, думаешь, мы не видели, что ли?

ТЕРЕХИН. Я знаю, что в щелки подсматривали.

ФЕДОР. И тут, товарищи, наша большая вина. Мы знали и молчали. Я первый прошу вынести мне порицание. Из-за мелочных соображений я поступил подло, по-обывательски. Дрянно. Я должен был давно поставить этот вопрос на ячейке.

ИВАН. Ячейка не может залезать в личную жизнь!

ФЕДОР. Ложь! Преступник тот, кто знает и молчит. Тот, кто молчит, помогает вот таким делишкам. Товарищи, нэповщина разлагает нас поодиночке. В одиночку выдержать нелегко. Нам надо держаться всем вместе. Не обосабливаться. Нечего замазывать: у некоторых из нас, которые раньше с жаром и пылом работали, появилось теперь нытье. Врозь полезли. Мертвечинкой запахло.

ТЕРЕХИН. Интеллигентщиной смердит.

ФЕДОР. Среди нас есть такие, что опаснее врага. У них хватает наглости крыть. Они кроют все здоровое почем зря.

ЛИЗА. Это ты-то здоровое?

ФЕДОР. У некоторых из нас есть заслуги в прошлом. К ним прислушиваются. За старое их уважают. А нынешние их теории грузом висят на всем здоровом и тянут назад: эх, теперь все пропало! А раз так, нечего стесняться, все можно. Живи как хочется. А ребята наши, у которых распущенность и так есть, такие теории ловят с восторгом.

ПЕТРОСЯН. Не вали на всех!

ЛЮТИКОВ. Правильно, Федя!

СЕКРЕТАРЬ. Тише, товарищи!

ФЕДОР. Отпор таким! Терехин среди них первый, я предлагаю исключить его из партии.

Аплодисменты. Крики:

— Правильно!

— Верно!

— Исключить!

— Глупости предлагаешь!

ПРЫЩ (про себя). Выступать или не выступать? Черт его знает, что лучше…

ИВАН. Дайте мне слово.

СЕКРЕТАРЬ. Пожалуйста.

ИВАН. Ораторствовать тут нечего. Мы не на митинге, и барышень тут нет. О чем речь? Застрелилась студентка. Хорошо. Она была коммунистка. Очень хорошо! Я спрашиваю партийную ячейку: хорошо, когда коммунист стреляется? Нет. Если стреляется, значит, плохой коммунист. Таким не место в нашей партии.

ВАРЯ. [Не позволяйте ему языком трепать!]

Шум.

ИВАН. А кто вам сказал, что Терехин виноват? Если она стреляется, то, выходит, что она плохая коммунистка. И почему хороший коммунист, фронтовик, каким является товарищ Терехин, виноват в ее угроблении? Ссоры у него были — это верно… Эй, мужья, которые тут сидят, а вы не ссоритесь? Вы все к своим бабам хорошо относитесь? Вам что, жертву захотелось? На одном выехать хотите? И еще вот что: если мы из-за каждой самоубившейся девчонки будем партийцев выкидать, прокидаемся, товарищи! Партии не хватит.

Несколько человек ему хлопают. Шум. Выкрики.

ВАРЯ. Я беру слово. Я не вашей ячейки, но с Нинкой Верганской несколько лет работала, из комсомола вместе в партию перешли. (К Ивану.) Сволочь ты после этого!

ИВАН. Что это такое? Призовите ее к порядку!

Шум. Смех.

ВАРЯ. «Партийцев из-за девчонки выкидать». А она не партиец? Да она партиец в тысячу раз лучше твоего Те-рехина!

Крики: «Правильно!»

ТЕРЕХИН. Попала! Ковыряй дальше!

ВАРЯ. Как въелось в вас это проклятое!.. Как девка становится вашей женой, так уж она баба, а не партиец. Я Нинку знала. Что он из нее сделал? Я ее спрашивала: «Как тебе с ним?» Молчит. Хорошо, говорит. Дура! И среди нас сотни таких дур. Молчим. Стесняемся. Сору из избы не выносим. Федор вот говорил, все должны обсуждать личные вопросы, а я вот что заявляю. Не знаю, как дальше пойдет, но пока что среди вас, мужчин, коммунистов да комсомольцев, настоящих товарищей маловато, видать. Девкам надо взяться да дать вам, сволочам, отпор. Дружно взяться, чтобы не забивали, чтобы на шею не садились, не заезжали.

Голос: «А что же, вы будете ездить?»

Смех.

Смеетесь! Бросьте смеяться, смешного ничего нет. Плакать нужно. Здесь вы все возмущены и этого мерзавца, который мою Нинку загубил, выкинете! А придете домой, Маня или Катя там: «Ты почему мне пуговицу к подштанникам не пришила?»

Смех.

Смеетесь?.. А что касается Терехина, то что там долго говорить. Гнать надо!

Хлопают. Женские голоса: «Правильно, Варька, крой их!»

СЕКРЕТАРЬ. Товарищ Гракова.

ЛИЗА. Товарищи, я знаю товарища Терехина хорошо…

Смех.

То есть я не то хотела сказать…

Еще больший смех.

Если вы меня будете перебивать, то я могу не говорить.

Голоса: «Можешь!»

Это настоящий член партии. И если хотите, ему эта самая Нина портила жизнь.

Смех: «Хо… хо… Здорово!»

Он тащил ее к себе, что ли, жить? Нет, не тащил! А потом, если вообще увидела, что охладел к ней парень, уйди, не навязывайся. Она, как мещанка, повисла на нем, не давала шагу ступить. Она ему личную жизнь испортила. А вы его обвиняете! Застрелилась. Да я бы никогда не застрелилась.

Смех. Голоса: «Ты нет! Ты не застрелишься!»

Потому что стреляться — это интеллигентщина. А Терехин — рабочий. На фронтах был. На таких, как он, держится партия.

Шум. Выкрики: «Плохая подпорка!»

А вы хотите его исключить. [Все равно у меня есть в це-ка комсомола ребята, я это дело там подниму.] Комсомол не должен позволить, чтобы буржуазная мораль нашу молодежь давила. Мы должны бороться за новый быт молодежи, за товарищеские отношения, за свободную любовь.

Крик. Шум. ЛИЗЕ не дают говорить. Она садится на место.

СЕКРЕТАРЬ. Феня Гиндина.

ТЕРЕХИН. Что вы обо мне, как о покойнике, разговор ведете? Дайте сказать. Председатель!

СЕКРЕТАРЬ. Говори! Но ведь ты ушел. Я бы тебе давно дал.

ТЕРЕХИН. Товарищи, слушаю я. Дело тут серьезное. Ну ладно, исключите вы меня по глупости. [Все равно меня восстановят. За это из нашей партии не исключают.] В чем дело? Личная жизнь. Как наша партия на это смотрит? Твое личное дело, живи как хочешь. На партию хорошо работай, а остальное никого не касается. Вот как партия смотрит! Иначе смотреть нельзя. Не дело партии в моих тряпках копаться. У партии другие задачи. Это усвоить надо [молодым членам партии].

Его группа аплодирует. Шум.

Вы вот вытащили сюда мою историю с Верганской. Я уже говорил на бюро, могу и здесь говорить. Хотите тряпки грязные нюхать — нюхайте. Сплетен хотите — кушайте.

ЛЮТИКОВ. Говори дело!

Шум. Выкрики.

ТЕРЕХИН. Вот как дело было: мне с этой Верганской была не жизнь, а каторга. Я не мог заниматься, не мог вести партийную работу. Это была не коммунистка, а мещанка.

Шум. Голоса: «Врешь ты! Сам мещанин!»

Я девять лет в партии и не врал еще. Я прошу председателя остановить выкрики. Она мне столько мелочности внесла в жизнь, что хоть на Сахалин командировку бери.

Голос: «Ну и взял бы.»

Проходу не было от буржуазной ревности. Шагу не мог ступить: «Как ты на эту посмотрел», «Что ты этой сказал?» «Почему поздно домой пришел?» Чуть что — истерика: «Ты разбил мою жизнь». Из-за каждого пустяка ссоры. Она орала на меня, как торговка на базаре, не стесняясь людей. Воспитание ее в мещанской семье целиком подействовало. Перевоспитать хотел — не смог. Мои чувства уходили, это я признаю. В каждой бабе мещанство есть. От него задохнешься.

Шум. Крики:

— Ложь!

— Брешешь ты.

Теперь — история с абортами. Товарищи, всему есть границы, ведь у нас с ней каждый раз скандал был, и неудивительно, что ребята замечали неладное. Насчет абортов у нас были прямо противоположные взгляды. Я говорю: «Рожай, воспитывай ребенка-коммуниста». Она говорит: «Не хочу себя связывать. Не хочу мучиться…»

ФЕДОР. Это подлая ложь! Неслыханное вранье! Он заставлял ее делать аборты.

ТЕРЕХИН. Товарищ председатель, я не могу ручаться, что я из-за этих выкриков не сделаю чего-нибудь, у меня все издергано, кипит все.

СЕКРЕТАРЬ. Товарищ Федоров!

ФЕДОР. Это негодяй, каких мало! Он лжет.

ТЕРЕХИН. Молчи, гад! Я знаю, почему ты стараешься…

Бросается к Федору.

СЕКРЕТАРЬ. Товарищи, ведь это партийное собрание.

ТЕРЕХИН. Товарищи, в партию к нам поналазили мещане, интеллигенты. Они для нас правила устанавливают, буржуазные рамки. Вот где опасность! Вот с чем бороться надо!

ЛИЗА. Правильно! Правильно!

СТУДЕНТКА. Пусть Гракова молчит.

ТЕРЕХИН. Да что говорить насчет Нинки! Не любил я ее уж давно. Она давно говорила о самоубийстве. Все время это у нее на уме было. Поэтому не бросал ее. Но она знала, что все равно я уйду… Вот… и застрелилась. А что она застрелилась, так мне похуже вас всех. (Дрожащим голосом.) Да что…

Садится, закрывает лицо руками. Дергается.

СЕКРЕТАРЬ. Теперь ты, Феня.

ФЕНЯ. Товарищи! Терехин хотел здесь протащить теорийку, что мы, бабы, мещанки, что с нами в одной комнате жить нельзя, что «настоящие коммунисты» из-за нас обывателями становятся. А ты что же, хочешь ничем себя не связывать, обязанностей не иметь? Врешь ты насчет абортов! Не верю, что ты ребенка хотел от Нины. Не любят такие, как ты, себя ребятами связывать. Такие любят налегке гулять. И врешь ты, что нельзя жить вдвоем, чтобы не было мещанства. Если парень и девка оба не мещане, если поставят они дело так, что не только кровать в основе, мещанства не будет.

Голоса: «Правильно. Верно!»

Не слушайте Терехиных! Они кричат: «Буржуазная мораль, мещанство», а на самом деле буржуазная муть через них-то и прет! Они к бесплатной проституции тянут, и вот, как Лизка Гракова, «свободой любви» прикрываются. ЛИЗА. Призовите ее к порядку! При чем здесь я? ФЕНЯ. И это сидит во многих. Терехина надо исключить — это одно, а другое — из наших девок и ребят «терехинщину» надо выгнать.

Аплодисменты. Крики: «Правильно!»

Шум.

СЕКРЕТАРЬ. Слово имеет товарищ Груздев.

ПРЫЩ. Я… Нет, я не просил… или нет… Кажется, что просил… Я хочу сказать… Я не могу говорить, но лучше я скажу все-таки. Вот я, правда, беспартийный пока еще. Но я понимаю, что, конечно, так нельзя. Я считаю, что новый быт прежде всего. Однако, товарищи, вот наш комсомольский поэт Жаров пишет:

Нам, безусым,

Минуса от плюса

Иногда не отличить{228}.

Поэтому действительно не знаешь, что же сказать про какую-нибудь вещь: плохая она или хорошая.

Выкрики: «Ближе к делу.»

Хорошо, я буду ближе. Вот товарищ Терехин. Я, конечно, ничего не могу про него сказать плохого… что же еще скажешь к тому, что здесь говорили… Однако я понимаю, что так, конечно, нельзя. (Неожиданно громко, с пафосом.) Таким товарищам не место в моей будущей партии.

ТЕРЕХИН. Ты что, с ума сошел, паскуда?

Смех.

ПРЫЩ. Раз большинство ячейки против, я не могу его поддерживать. Отношения между молодежью должны быть здоровыми. Товарищ Ленин сказал…

Шум. Голоса:

— Пошел вон! Не давайте ему говорить!

— Товарищ Ленин сказал…

Шум, стук ногами. Крики: «Я хочу сказать…»

ВОЗНЕСЕНСКИЙ. Пошел вон!

ПРЫЩ. Товарищи, оттого что я беспартийный, так мне не дают сказать…

Крики: «Вон, долой его!»

ПРЫЩ разводит руками и уходит на свое место.

ЛЮТИКОВ. Вот сволочь! Действительно пойдет брехать, что не слушают его, что он беспартийный.

СЕКРЕТАРЬ. Слово Перцеву Василию.

ВАСИЛИЙ. Что же, почти все сказано. Терехина надо исключить. И надо было давно исключить. Схватились поздно.

ТЕРЕХИН. Ничего, я за вас не опоздаю взяться.

ВАСИЛИЙ. Такие, как он, больше всего кричат о разложении, а сами пьют, развратничают, разлагают других. И, став на этот путь, они катятся все дальше и дальше.

ЛЁНОВ. Надоели чужие речи, свое что-нибудь.

ВАСИЛИЙ. Свое? Ладно. Вот вам Лёнов. Комсомолец, поэт. Читали его стихи? В толстых журналах печатают… А вы его разговоры послушайте: «Революцию продали», «Нэпманы кругом», «Плакать надо». А вы знаете, что этот самый Лёнов с неким нэпманом дружбу ведет, и у этого нэпмана пьет, и к этому нэпману на дачу ездит? Первые друзья с ним.

ЛЁНОВ. Ложь!

ПЕТР (тихо, но отчетливо). Нет, не ложь.

ЛЁНОВ. Ты насплетничал?

ПЕТР. Да, это я сказал.

ВАСИЛИЙ. На партию клевещешь, а сам с нэповщиной якшаешься.

ПРЫЩ. Правильно!

ВАСИЛИЙ. Или вот Прыщ. Подхалим, подлиза, лизоблюд. Обезьяна бесхвостая. Он тоже, как и ты, ноет: «Не верят», а сам ничтожество свое, полную безграмотность, дрянь свою внутреннюю за стишки прячет.

ТЕРЕХИН. Правильно!

ВАСИЛИЙ. Вот видите, и Терехин кричит: «Правильно», когда эта паскуда против него выступила. А раньше его первый друг был.

Смех.

ПРЫЩ. Не был он моим другом.

Смех.

ВАСИЛИЙ. Нет, голубчики! Не позволим вам, не дадим, не пустим!

ТЕРЕХИН. Вы рабочих не пустите?

ВАСИЛИЙ. Рабочих? Терехин все время кричит: «Рабочий я, пролетарий я, почет мне». Я, ребята, тут читать лекцию о том, что рабочий при прочих равных условиях обычно покрепче интеллигента, не буду, это все знают. [Однако по поводу терехинского бахвальства я вам историю расскажу. Я, вы знаете, люблю к случаю что-нибудь рассказать. Мне так кажется — понятней выходит. Долго не задержу. Я в двадцать первом году в Свердловке был, на краткосрочном{229}. Кто был в Москве, должен помнить. К весне очень туго стало. В Хамовниках началась волынка. Гознак забастовал, за ним другие. Почти во всем районе фабрики стали. Эм-ка нас послал в Хамовники — бывать на митингах, с рабочими говорить. Пошли мы к сборному пункту строем. Идем по площади. И вот… как сейчас помню, подходят бабы — жены рабочих с детишками, бледные, одни глаза на лице. Одна берет меня за рукав, говорит, а голос у нее хрипит: «Товарищи, вы не стреляйте в рабочих. С голоду они… Ведь есть нечего». Мы, конечно, успокоили бабу. Но у меня сердце захолонуло. А что, если забастовка не прекратится и дело вдруг дойдет до восстания? Я, рабочий, буду ли стрелять в рабочих? Могу ли стрелять?.. Что же, вы думаете, не стрелял бы? Если бы часть рабочих пошла свое собственное дело губить, я бы твердой рукой… Я знаю, за мной все.] И если передо мной разложившийся парень, если он для партии опасен, я не посмотрю, что он рабочий. Смету его с нашего пути беспощадно. Я предлагаю, когда будет ставиться вопрос об исключении Терехина, не смущаться его выкриками. Мы крикам и фразам цену знаем. А дело Терехина на виду. Вот и все.

Садится.

Аплодисменты. Шум.

СЕКРЕТАРЬ. Товарищ Петросян.

ПЕТРОСЯН. Товарищи! Мне, конечно, трудно говорить после Василия. Он все равно как гвозди в гроб заколачивает. Однако я должен несколько слов сказать. Товарищи, мне кажется, мы перегибаем палку: «Терехин — враг», «Терехина надо сметать с пути», «Терехин — язва». А до сегодняшнего дня Терехин был свой парень, хороший партиец. У нас все так. На сто восемьдесят градусов курс меняем. Я сомневаюсь, нужно ли исключать Терехина из партии. Я не уверен в том, что в истории с Ниной он совсем не виноват. Но в его словах много правды. А насчет его теорий о любви, тут можно поспорить. Этот вопрос партией не решен. И, во всяком случае, за это не исключают. Товарищи, не разгорелись ли у нас, как это часто бывает, страсти?

ПЕТР. Позвольте мне. Нет, Петросян, страсти не разгорелись. А то, что ребята горячатся, хорошо. Мне сейчас наше собрание кажется телом, в которое попала зараза, а все мы, кровяные шарики, бросаемся к зараженному месту, вытесняем болезнь из себя.

ТЕРЕХИН. И ты разговорился? Висельник!

Пауза. В зале очень тихо.

ПЕТР. Да, я висельник. Что ж, это так. Я вешался. Однако, когда я вешался, веревку мылил ты, Терехин.

ТЕРЕХИН. Плохо, видно, намылил.

ПЕТР. Не с тобою ли я пил? Не тебя ли слушал? Не с тобою ли вместе время проводил? Разница между нами в том, что я, когда почувствовал, что ненужным стал и вредным, я повесился, а такие, как ты, не повесятся. Я не знаю, что лучше. Хочу несколько слов сказать по вопросу о личной жизни. [Говорят, партия не должна вмешиваться в личную жизнь. Неправда! Не так это. А мы-то кто? Не партия? Не часть ее?] А ведь мы живем все вместе, один подле другого. Так разве мы не обязаны помочь, если с кем-нибудь неладно? Я вот вешался. А как вы думаете, если бы вы взяли меня в работу да дали бы все трепку, не отошел бы я от всего этого? Отошел бы! Не полез бы в петлю. Ведь разложение как сумасшествие. Когда сходишь с ума, сам не замечаешь. Нужно, чтоб другие схватились и начали лечить. Так и тут. Вот это я хотел сказать.

СЕКРЕТАРЬ. Товарищи, поступило предложение закрыть прения. Нет против? Нет. Теперь какие есть предложения…

ТЕРЕХИН. Внеочередное заявление. Я вот теперь действительно уйду, то, что вы решите, меня не касается. Только, товарищи, я вас предупреждаю, не такие еще ячейки за партийные ошибки разгонялись! Я ушел. СЕКРЕТАРЬ. Бюро предлагает Терехина исключить. ЛИЗА. А мы предлагаем оставить.

СЕКРЕТАРЬ. Товарищи, кто за предложение бюро? Голосуют только члены партии.

Почти все руки.

Кто против?

Несколько голосов. Секретарь считает.

Всеми голосами, против трех и четырех воздержавшихся, Терехин исключается из партии.

Аплодисменты. Шум. Выкрики: «Правильно! Недопустимо!»

Занавес.

Эпизод девятый

«ВОТ ЭТО Я НАЗЫВАЮ ЗАМАЗЫВАНИЕМ»

Занавес открывается наполовину с левой стороны. Комната в помещении Контрольной комиссии для свидетелей. В соседней комнате идет заседание КК. В комнате группами ходят и разговаривают ТЕРЕХИН, ПРЫЩ, ПЕТРОСЯН, ЛИЗА, ЛЮТИКОВ, ВАРЯ, АНДРЕЙ, БЕСЕДА. Беседа читает.

ЛИЗА (Прыщу). Тебя разве тоже вызвали?

ПРЫЩ. Нет, вызывать не вызывали. Сам пришел. Меня это дело до смерти интересует. Оправдают его или нет. Вот в чем дело. Если оправдают — дурак я, если не оправдают, значит, сыграл правильно.

ЛИЗА. Где сыграл?

ПРЫЩ. Да ничего… Это я так, мысли свои:

Паду ли я, стрелой пронзенный,

Иль мимо пролетит она.

Неожиданно поет высоко и протяжно.

Иль ми-и-и-мо пролетит она-а-а.

Все оборачиваются.

ПЕТРОСЯН (Прыщу). Ты что, офонарел, что ли?

АНДРЕЙ. Да какого черта он пришел сюда?

ПРЫЩ. Ну ладно, ладно, тише! Уже начинают шум поднимать.

Садится в углу на стул.

ЛЮТИКОВ (Беседе). Все читаешь? Что за книга? (Смотрит.) «Атмосферное давление». Вот, черт тебя дери! Ничего на тебя, дьявола, не действует.

БЕСЕДА. Нет, действует.

ЛЮТИКОВ. Что?

БЕСЕДА. Да вот «Атмосферное давление».

ЛЮТИКОВ. Тьфу!

БЕСЕДА. Еще действует, что от занятий отрывают. Вот, сидеть приходится.

ЛЮТИКОВ. Ну, знаешь, после этого я с тобой и разговаривать не хочу.

БЕСЕДА. Так я тебя только и прошу об этом. По крайней мере, мешать не будешь.

Входит МАНЯ. ТЕРЕХИН идет к ней навстречу.

ТЕРЕХИН. И тебя вызвали?

МАНЯ. Да. Ну что?

ТЕРЕХИН. Сейчас решат. Давно не видел я тебя.

МАНЯ. Мне такого наговорили, что я с тобой и встречаться не хотела.

ТЕРЕХИН. Это кто же наговорил?

МАНЯ. Не все равно, кто…

ТЕРЕХИН. Теперь они все говорят. Раздули дело. Подговорили наших коммунистиков липовых и валят.

МАНЯ. Почему же это, Костя?

ТЕРЕХИН. Говорят, я ее заел. А на меня кто-нибудь взглянул? Кто-нибудь догадался подумать, как мне жилось? Заел… Да если б кто знал…

МАНЯ. Расскажи мне.

ТЕРЕХИН. Тебе, Маня, я всю правду выложу. Ты поймешь. Ты не такая, как те. Тянет меня к тебе. Плохо я жил с Верганской. Склочная баба она была.

МАНЯ. «Была». Странно как-то! Несколько дней назад я с нею разговаривала, а теперь…

ТЕРЕХИН. А у меня, знаешь, нервы… Я ведь в Особом отделе работал{230}. Фронты тоже нелегко даются. Ну, бывало, повздорим… Кто без этого живет? Поссорились — помирились. Однако нет. Она меня, как паутиной, оплела. По рукам и ногам связала. А я этого не переношу. Я коммунист. Я свободу люблю. Терпел, все сносил. Думаю, грубостью не возьмешь. Иногда спорил, правда, резко, но для ее же пользы. Мещанство ее вскрывал. Правду говорил. Ничего не вышло. Мещанкой и осталась. А раз так, у меня к ней любовь пропала. Она увидела, вот и… смерть эта. Для меня эта смерть как обухом по затылку.

МАНЯ. А все тебя в этой смерти винят.

ТЕРЕХИН. Конечно, меня. А почему именно меня? Почему не Федора, с которым она все время вертела, который теперь меня обвинить старается?

МАНЯ. Тебя ячейка исключила.

ТЕРЕХИН. Ячейка постановила, но это мы еще посмотрим. Еще кто кого выкинет! Там разве ячейка? Мальчишки — сопляки. Вот увидишь, восстановят. В случае чего я до Политбюро дойду. Маня…

МАНЯ. Что, Костя?

ТЕРЕХИН. Тяжело мне… Грустно. Никогда не говорил я этого слова. У стенки стоял — молчал, а вот сейчас… говорю… Все против меня, как с цепи сорвались. Рады. Чему? Что у нас с Нинкой не все как по книжке было… Да знают ли они, например, что за птица Федор? Я уже сколько времени знал, что Нинка с ним крутит… А я хоть слово сказал… Так вот, иногда думаю: где я? Наша ли это власть? Коммунисту жить не дают! Под одеяло заглядывают. Так ли с женой живешь, как полагается… Ты пойми меня, Маня, за то, что я один с мещанством на борьбу вышел, все мещане на меня ополчились! А я, как волк в облаву, попал. Один. А свора эта думает: «Ага, он нас разоблачает; он на нашу мерзость пальцем показывает; он нам опасен. Прикончим его, пока не поздно!» Эх, да будь проклято все! Не лучше ли туда… за Нинкой.

МАНЯ. Брось, Костя!.. Что ты!

ТЕРЕХИН. [Я знаю, меня из партии не выкинуть. Контрольная комиссия восстановит, но все это действует на меня сильно…] Раньше, сволочи, за мной бегали, а теперь даже Прыщ, гнилой интеллигентишка, и тот против. Ты-то веришь мне, что я не виноват, Маня?

МАНЯ. Знаешь, Костя, я не могу еще твердо сказать, но тому, что говоришь, кажется, верю. Мало я еще тебя знаю.

ТЕРЕХИН. А ты узнай… Я весь как на ладони. Не лгу, не таюсь. Главное, верить нужно человеку… Спасибо тебе.

МАНЯ. Ну, я к Варьке пойду, Костя.

ТЕРЕХИН. Постой! Знаешь, Маня, когда я вечером остаюсь один… вокруг никого… Зайди ко мне сегодня.

МАНЯ. Не знаю, Костя, нужно ли…

ТЕРЕХИН. Нужно… Зайди.

МАНЯ молчит.

Зайдешь?

МАНЯ. Зайду, если нужно.

Отходит от него.

ПРЫЩ (встает со стула, смотрит вслед. Выходит один на авансцену). Слышали? Вот это я понимаю! Чистая работа. Американская техника! Тут неделю, месяц мучаешься, пока обкрутишь, а он за десять минут. Человека из партии выкинули, а ему хоть бы хны! Рядом вопрос о нем решают, а он девку обхаживает. А здорово завинтил. Запомнить надо. (Становится в позу.) «Когда я вечером остаюсь один… и вокруг никого… зайди ко мне сегодня…» Вот это парень! Это я понимаю! Вот кому подражать надо! Вот у кого учиться!

Закрывается левая половина сцены, и открывается правая. Кабинет районной Контрольной комиссии. За столом три члена КК: ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ, НИКОЛАЙ НИКОЛАЕВИЧ, АНДРЕИЧ — беседуют с ФЕДОРОМ.

НИКОЛАЙ НИКОЛАЕВИЧ. Так, значит, ты говоришь, что не можешь понять, как это произошло?

ФЕДОР. Не могу. Я твердо уверен, что сознательно покончить с собой она не могла.

АНДРЕИЧ. Так. Ну, достаточно, пожалуй. Пойди посиди в комнате, там рядом.

ФЕДОР уходит.

НИКОЛАЙ НИКОЛАЕВИЧ. Теперь — последний раз с Терехиным. (Секретарю.) Попросите его.

ТЕРЕХИН входит.

Товарищ Терехин, мы хотим еще раз побеседовать с тобой в связи с опросом всех товарищей. Кое-что нам не ясно.

ТЕРЕХИН. Давай потолкуем.

НИКОЛАЙ НИКОЛАЕВИЧ. Вот говорили, что ты утверждал, будто ты работал в подполье и даже к каторге был приговорен. Нам ты, видно, забыл это сказать. Где ты работал?

ТЕРЕХИН. Видишь, Николай Николаевич, я, собственно, не работал продолжительно. Или, вернее, я работал, только мало кто знал.

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Ну, как мало… Ты до семнадцатого работал на «Гужоне»{231}. Я всех гужонцев-подпольщиков знаю. Как же ты работал, а никто не знал?.. Ну а каторга как же?

ТЕРЕХИН. Насчет каторги — это обычная сплетня. Я говорил, жизнь была каторга, а они, конечно, наговорили, что я хвастался каторгой.

АНДРЕИЧ. Так! А вот что скажи: правда ли, что у тебя жена есть с ребенком?

ТЕРЕХИН. Ребенок у нее не от меня… Я уверен.

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Значит, есть все-таки! Как же ты на Верганской женился?

ТЕРЕХИН. Я и не собирался жениться. Я думал так сойтись. А она сама настояла, чтобы жили вместе. Что ж я мог сделать?

НИКОЛАЙ НИКОЛАЕВИЧ. Выходит, ты беззащитен был? Хорошо. А скажи, пожалуйста, что это значит: «так» сойтись?

ТЕРЕХИН. Ну, что значит… Что ты, не знаешь? Как же жить без этого? Жены нет, а я человек здоровый.

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. А ты считаешь возможным иметь жену, жениться на Верганской, жить с Граковой?

ТЕРЕХИН. Я удовлетворял необходимую потребность. А если бы не удовлетворял, я бы работал плохо. В результате работа бы страдала, партия.

АНДРЕИЧ. А ты не находишь, что потребность у тебя расширенная уж слишком?

ТЕРЕХИН. У всякого свой организм.

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Так… Вот еще что: тут некоторые товарищи говорят, что ты вошел в комнату во время этой самой вечеринки до выстрела, а ты сказал, что после. Как же было?

ТЕРЕХИН. А вот как: вошел я после выстрела; когда я вошел в комнату, она уже лежала. Револьвер лежал на полу. Я подбежал, она еще вздохнула, а потом подвернула руку…

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Ну, это ты все говорил. Важно то, что ты после выстрела зашел.

ТЕРЕХИН. Это все видели.

НИКОЛАЙ НИКОЛАЕВИЧ. А правду говорят, что будто ты и ребята, с которыми ты дело имеешь, ударились в пессимизм?

ТЕРЕХИН. Это кто сказал?

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Да это не важно, кто. Ты скажи, так это или нет?

ТЕРЕХИН. Нет, это важно для меня. Потому что я знаю, что это Федор, маменькин сыночек, сказал. Товарищи, посмотрите ячейки в вузах, я и в це-ка и в эм-ка писал об этом. Нельзя так! Задыхаешься! Василий Лукич, ты меня знаешь. Ну, что я — в пессимизм впаду? Да я, когда из-под Орла уходили, к Туле шли, в пессимизм не впал, а вдруг теперь впаду? Сволочи! При них скажешь что-нибудь: «Трудно это сделать, ребята, трудности есть, бороться надо», а они сейчас: «Ага, трудности, ты разложился, не веришь!» Эх, будь я на вашем месте, метлой бы я чистил партию от такой публики! Сейчас, когда нэповщина кругом, разложение в наших рядах самое опасное. Уничтожать надо. Сметать с пути.

АНДРЕИЧ. Это верно.

ТЕРЕХИН. Конечно, верно, а еще вот что, товарищи: клевещет на меня больше всех Федор. Я вам заявляю, больше я бы этого нигде не сказал, а в Ка-ка скрывать не буду. Вся эта травля, поднятая против меня, его рук дело. Почему? Этот парень влюбился в Верганскую, а она ко мне ушла. Со мной жила. Простить не может. И все время ищет повода подкопаться.

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Это нужно проверить.

НИКОЛАЙ НИКОЛАЕВИЧ. Проверим. (Секретарю.) Попроси Федора.

Секретарь зовет Федора. ФЕДОР входит.

Товарищ Федоров, правда, что у тебя помимо товарищеских чувств к Верганской были и другие?

ФЕДОР. Да, правда, я любил ее.

НИКОЛАЙ НИКОЛАЕВИЧ. Отчего же ты нам не сказал этого?

ФЕДОР. Я считал, что это не имеет отношения к делу.

НИКОЛАЙ НИКОЛАЕВИЧ. Так. Ну, достаточно. Я думаю, мы теперь их отпустим.

Остальные соглашаются.

Ступайте в ту комнату, подождите.

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Ну что же, друзья, давайте решать.

НИКОЛАЙ НИКОЛАЕВИЧ. Что же решать? По-моему, вопрос ясен.

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. И по-моему, ясен, тогда что же говорить. (Секретарю.) Пиши: решение ячейки утвердить, исключить…

НИКОЛАЙ НИКОЛАЕВИЧ. Исключить? Ты что, Василий Лукич, шутишь?

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Ты же сказал: вопрос ясен.

НИКОЛАЙ НИКОЛАЕВИЧ. Ну да, ясен. Постановление надо отменить. Ну, выговор вынести с предупреждением. Но исключать — это ты, Василий Лукич, в молодость ударился. Вместе с молодежью горячишься.

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Нет, Николай Николаевич, в молодость я не впал. Стариком себя чувствую, и вот потому, что старик, ответственность на мне.

АНДРЕИЧ. Правильно, что ответственность. Так вот поэтому и нельзя у них к партии легкое отношение поощрять. Семейная драма, личная склока, споткнулся кто-нибудь — сейчас долой его, вон из партии. Это мальчишество, не больше.

НИКОЛАЙ НИКОЛАЕВИЧ. Выправится парень. Предположим, мы его выкинем, ведь всякие пути отрежем, что это за воспитание?

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Не этого воспитывать надо, Николай Николаевич! Его уже поздно воспитывать. Надо о других подумать. Его, как палец гниющий, отсечь надо.

АНДРЕИЧ. Не понимаю, что страшного особенно нашел? Выпивает? Не один он выпивает. [Пессимизм? Ну, Василий Лукич, тогда нам надо повыше начать выкидывать.] Девица застрелилась? Говорят, будто он довел. Это еще не доказано. Вот видишь, и с Федором не совсем хорошая история получается. Оказывается, сам влюблен был, естественно, многое на личной почве разыгрывается. Потом, согласитесь, товарищи, если мы его обвиним, мы, значит, ее оправдаем. Самоубийство покроем… Да потом и вообще… Не следует особенно в личные склоки влезать.

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Вот не ждал я! Да что вы, слепые, что ли, ей-богу, ведь нельзя же так! А ты, Николай Николаевич?! Что же это ты такое сказал? В личных делах не надо нам разбираться?

НИКОЛАЙ НИКОЛАЕВИЧ. Разбираться, конечно, нужно. Но не слишком. Не копаться же нам в любовных неурядицах. Девицу парень разлюбил, так мы, выходит, его в партийном порядке осуждать должны? Мы и в прошлом этим делом не занимались, и в подполье, не понимаю я, почему нам Терехина исключать.

Закрывается правая сторона, и открывается левая.

ТЕРЕХИН (кричит). Интеллигентишка, когда ты еще на горшке сидел, Терехин уже у станка стоял!

ФЕДОР. Хулиган ты — вот кто!

ТЕРЕХИН. Вот за это ты получишь!

Хочет ударить ФЕДОРА. Его удерживают.

ВАРЯ. Меня сначала ударь. Меня попробуй, я тебе всю физию исцарапаю!

ЛИЗА. А ты не вмешивайся, у них свои счеты.

ПЕТРОСЯН. Товарищи, товарищи, что вы, в цирке, что ли?

ТЕРЕХИН (толкает удерживающих его). Пусти ты, пусти!

ФЕДОР. Иди, иди…

ЛЮТИКОВ. Ребята, ведь вы же в партийном комитете, черти!

СЕКРЕТАРЬ (входит). Товарищи, члены Контрольной комиссии просят потише.

Снова закрывается левая сторона и открывается правая.

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Слышал? Вот он весь — Терехин. Нужно его ударить, чтобы другие почувствовали.

НИКОЛАЙ НИКОЛАЕВИЧ. Показательный процесс? Терехина на заклание для воспитания других?

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Неверно, Николай Николаевич! Показательный, если хочешь, но не инсценированный «для воспитания». Это было бы эсеровщиной какой-то{232}. Терехина надо исключить потому, что он разлагает молодежь.

НИКОЛАЙ НИКОЛАЕВИЧ. Горячкой дело не исправишь. Нужна длительная воспитательная работа. Насчет жен у него, конечно, нехорошо, но ведь мы ему за это выговор закатим. Василий Лукич, согласись, он не один.

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Я, Николай Николаевич, это называю замазыванием. Да ты подумай, какое это впечатление произведет. Они сами всей ячейкой выкинули, а мы восстанавливаем. Да ведь терехины восторжествуют: «Вот, мол, как относятся к таким делам старые большевики. Они, мол, за этими делами не следят. Живи как живешь». Поймите, наше решение для них — это мнение партии; мы покрываем Терехина, еще раз прошу вас, не будем ошибки делать. Именно потому, что по этому вопросу уставов нет, наше решение особенно ответственно.

НИКОЛАЙ НИКОЛАЕВИЧ. Не убедил ты меня, Василий Лукич. Из-за впечатления, которое на молодежь произведет наше постановление, я за неправильное решение голосовать не буду. Знаменем всяческой мерзости ты этого парня напрасно делаешь. Рабочий парень, фронтовик, попал в новую обстановку, раскис. Подтянуть надо, но исключать… извини. Бороться с этим нужно иначе, на исключении одного не выедешь. Сейчас вот позовем членов бюро, всех свидетелей наших, разъясним. Специальное собрание нужно устроить.

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Ну что ж, делайте так, как считаете нужным.

НИКОЛАЙ НИКОЛАЕВИЧ (секретарю). Ну, вот и пиши: «Терехин, Константин. Рабочий — [член партии с семнадцатого года.] Был на фронтах. Обвиняется в разложении и…» вот, видишь, и написать-то точно нельзя, в чем виноват… «…и в некоммунистическом отношении к женщинам. Оставить в партии, вынести строгий выговор с занесением в личное дело».

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Вот что, товарищи, этого у нас никогда не случалось, но я должен вам заявить: я буду протестовать на бюро и обжалую в эм-ка-ка. Вы приняли сейчас непартийное решение.

АНДРЕИЧ. Обжалуй, если считаешь нужным. (Секретарю.) Просите всех войти сюда.

СЕКРЕТАРЬ идет к двери.

Занавес.

Эпизод десятый

«НЕ МОГУ ОСТАВАТЬСЯ ОДНА»

Комната Терехина. МАНЯ ходит одна, напевает. Мотив как в эпизоде седьмом.

Шла я, шла дорогою,

Ах, боже мой, какая даль!

Мне дорога прошептала:

«Свое сердце не печаль».

ТЕРЕХИН (входит). Ты дома?

МАНЯ. Дома, Костя. Как ты долго!

ТЕРЕХИН. Задержался, Манька. Здравствуй! (Целует ее.) Соскучилась? А меня прямо зло взяло на занятия, к тебе хотелось скорей. Однако ведь работа на первом месте.

МАНЯ. А я сорок страниц прочла. Смотри, Костя!

ТЕРЕХИН. Ты у меня молодец! Сейчас бы с тобой почитал. Жалко только, в клуб бежать придется.

МАНЯ. Опять?

ТЕРЕХИН. Заседание шефкомиссии. Оттуда только и забыли исключить меня. Надо быть, а то эта сволочь прицепится… Да! Сказали мне, заявление твое бюро утвердило. Теперь на общем собрании проведут, наверное. Может быть, только эта публика будет трепаться, мне в пику. Только не пройдет это, недели через две комсомолкой будешь.

МАНЯ. Наконец-то!

ТЕРЕХИН. Теперь, Маня, придется серьезно над собой поработать. Нужно из себя настоящую коммунистку сделать — выдержанную, стойкую. Чтобы нэповщине не поддалась. Мещанство кругом засасывает.

МАНЯ. Я знаю, Костя.

ТЕРЕХИН. Ну вот! А начинаешь ты плохо. Не нравятся мне очень твои разговоры с этой публикой. С Васькой, с Федором. Федор просто интеллигентишка, а Васька рабочий, правда, но совершенно разложившийся. Такие нам больше всего опасны.

МАНЯ. Мне кажется, что это не так…

ТЕРЕХИН. Ну, это я получше тебя знаю. Мало того, что это абсолютно не коммунисты, это еще негодяи. Они угробить меня хотят. А ты моя… первый друг… товарищ. Тебе водиться с моими врагами не следует. Ты вот позавчера в клубе весь вечер с Васькой болтала.

МАНЯ. Не знаю, Костя. По-моему, Василий неплохой парень.

ТЕРЕХИН. Неплохой? Да ведь они с Федором только и делают, что ребят на меня натравливают. Не успокоились! Снова гадят.

МАНЯ. Ведь тебя же восстановили?

ТЕРЕХИН. Восстановили! Еще бы не восстановить! Но выговор ведь остался. Из личного дела его не выбросишь. Клеймо, значит, есть из-за сволочей этих. А грязью обливали сколько! А теперь разве рты им замажешь? Хоть им на Контрольной комиссии попало здорово.

МАНЯ. Разве они снова поднимают против тебя дело?

ТЕРЕХИН. А ты думаешь, успокоились? В эм-ка-ка подали. Требуют пересмотра. Видишь, какая публика! Вот мы с тобой уже четыре дня живем. Что, плохо?

МАНЯ. Нет, хорошо, Костя.

ТЕРЕХИН. Ты меня узнала, вот он я. Что же, веришь теперь, что я с Верганской груб был? До смерти довел! Что из-за меня она…

МАНЯ. Нет, не верю.

ТЕРЕХИН. Ну вот. Боюсь опоздать… Я скоро вернусь. Да, знаешь, я сделал то, что просила, — сказал коменданту, чтобы комнату другую. Тут правда паршиво… Разная дрянь в голову лезет. Ну, пока!

Целует ее. Уходит. Возвращается.

Если увидишь кого из них, не забудь сказать, что живем мы с тобой хорошо. Это важно. (Уходит.)

МАНЯ (ходит. Подходит к этажерке). Хоть бы зашел кто! Никто не зайдет, пожалуй. К Косте никто не заходит, а я не знаю никого.

Роется в книгах.

Каутский. «Этюды»{233}. Все равно как в музыке… [Бухарина «Три речи»{234}.] Верганской книги.

На пол падает тетрадка.

Не падай.

Поднимает, рассматривает.

Дневник Нины… Нехорошо читать. (Читает.) Нельзя…

Садится и читает. Наклоняется над дневником.

Не может быть! Да как же это? (Читает вслух.) «Сегодня я ему сказала, что, если так будет продолжаться, я застрелюсь. Он сказал: „Хоть бы на самом деле застрелилась. Пожалуйста“. А когда уходил, я видела, нарочно оставил револьвер, как будто забыл вместе с поясом…» Ужасно! Ведь это же страшно!

Читает вслух.

«Сегодня он впервые ударил меня. Не ударил, толкнул сильно, но я упала на кровать и ударилась головой о спинку… Получила письмо от матери. Она спрашивает: „Ниночка, есть ли у тебя сорочки? Если нет, я пришлю…“ Мамочка, если б ты знала, как тяжело твоей Ниночке… Как ей хочется умереть…» Боже, неужели это так было! Вот последняя страница.

Читает вслух.

«Это решено твердо. Сегодня я уйду. После того, что говорил Василий Петру, когда его сняли с петли, так продолжать нельзя. Моя жизнь с Костей — гадость. Мысль о самоубийстве — преступление. Я не имею права застрелиться ни при каких обстоятельствах».

А как же?.. Как это все сразу!.. Не могу я одна… Федору скажу…

Сует дневник обратно на этажерку, убегает.

ТЕРЕХИН (входит). Манька! Забыл папиросы. Да где ты? Убежала уже. Где это я мог их оставить?

Подходит к этажерке, ищет.

Нет! И тут нет.

Находит дневник.

Черт! Нинкин дневник! Я и забыл! Хорошо, что никому не попался. Вот влип бы…

Хочет порвать дневник.

ИВАН (входит). Костя…

ТЕРЕХИН (вздрагивает, быстро прячет дневник за спину). Что ты без спросу входишь? Что это тебе, пивная, что ли? Стучать надо! Катись отсюда! Я занят.

ИВАН (растерянно). Ты в клуб скоро пойдешь?

ТЕРЕХИН. Ступай, ступай. Скоро приду… Иди! (Смотрит ему вслед несколько секунд. Разрывает дневник.)

ФЕДОР (вбегает в дверь). Ты что? Рвешь? Дневник рвешь? Улики прячешь? Не смей!

Хватает ТЕРЕХИНА за руку.

ТЕРЕХИН. Подглядывать? Ну, постой…

ФЕДОР. Отдай дневник!

Борются. ТЕРЕХИН сбивает ФЕДОРА с ног.

Бьет лежащего. Потом бьет ногой.

ТЕРЕХИН. Будешь? Сволочь! Будешь подглядывать? Шпионить? Гадина!

Отходит. Дышит тяжело.

Получил?

Смотрит на Федора. Трогает его ногой. ФЕДОР не шевелится.

Ну, нечего прикидываться! Вставай… Федька… Федор! Вставай! Федя, что ты? Вот черт, неужели прихлопнул? Будь ты проклят!

Бежит к столу, наливает из чайника воду в кружку. Подбегает к ФЕДОРУ. Хочет его обрызгать. Взгляд его падает на дневник. Ставит кружку на грудь ФЕДОРУ. Рвет на клочки дневник. Прячет обрывки в карман. Брызжет на ФЕДОРА водой.

Федя! Федор! Вставай!

ФЕДОР (шевелится). A-а… Ох!

ТЕРЕХИН. А, жив, сволочь! Вставай!

ФЕДОР подымается.

Вон отсюда!

ФЕДОР (встает, пошатываясь, идет к двери. Поворачивается и говорит Терехину). Постой, подлец! Это не пройдет тебе даром.

ТЕРЕХИН. Иди, иди! [Герой кверху дырой.] Сопляк! Чтоб духом твоим не пахло!

Ходит по комнате, подходит к зеркалу.

Царапина. Вот сволочь! А как он пронюхал? Подсматривал? (Рвет.) Ну, теперь кончено… А будет рассказывать — доказательства где? Нету, товарищи, доказательств. Сказать все можно… А улики где?.. Нету улик. Что, взяли?! (Показывает фигу.)

Занавес.

Эпизод одиннадцатый

«МАНЕЧКА, МЕНЯ НЕЛЬЗЯ ВЫДАВАТЬ»

Комната Терехина. Полумрак. ТЕРЕХИН и МАНЯ лежат на кроватях. ТЕРЕХИН ворочается и тяжело стонет. МАНЯ поднимается на кровати. Садится.

МАНЯ. Ну, нужно начать. Страшно как-то… А все-таки нужно сделать. Нужно доказать Федору, что эта мысль нелепая, дикая… А вдруг правда… дневник так ужасен… Руки дрожат, голова болит. В висках стучит, как будто острым молотком… Может, не делать этого, а утром сказать Федору, что не смогла… Нет, что же я — тряпка? Ну… господи…

ТЕРЕХИН стонет. МАНЯ наклоняется. Трясет его за плечо, толкает.

Костя! Костя, проснись… Костя!

ТЕРЕХИН. Мм-м… Что такое?

Быстро вскакивает.

Кто это? Что надо?

МАНЯ. Это я, Костя, я очень боюсь, ты во сне говорил… Ты сказал, что Нина не застрелилась… а… что Нину убил ты…

ТЕРЕХИН отшатывается. Тяжело дышит. Долго смотрит на МАНЮ и ничего не может сказать.

ТЕРЕХИН. Я… убил Нину? Кто сказал? (Быстро.) Неправда, неправда… Она сама застрелилась… Когда я вошел в комнату, она уже лежала. Револьвер лежал на полу, я подбежал, она еще вздохнула, а потом подвернула руку…

МАНЯ. Костя! Неправда! У тебя лицо белое… Я чувствую, что ты лжешь!

ТЕРЕХИН. Нет, не лгу. Не убивал… Она сама… Потом, все равно нет доказательств. Тебе не поверят. Ложь все. Во сне сказал — не улика. Улик нет.

МАНЯ. Теперь понятно все… и этот дневник…

ТЕРЕХИН. Читала?! Ага… донесешь?! И ты, значит. До конца затравить хотите… Что ж, иди!

МАНЯ. Это опыт. Федор сказал, что я должна это сделать… Обмануть тебя, будто во сне ты сказал. Я не верила, а ты — убийца.

ТЕРЕХИН (встает). Куда? Доносить? Выдать? Сволочь! Выдать бежишь? (Хватает ее.) Маня! Манечка! Не уходи! Нельзя же так. Выслушай.

МАНЯ. Мне страшно с тобой… Пусти!

ТЕРЕХИН. Манечка! Родная, любимая! Ты не уйдешь, не выслушав. Нельзя же так.

МАНЯ. Пусти!

Вырывается.

ТЕРЕХИН. Манечка! Смотри, на коленях прошу. Ну, выслушай. Ты не можешь обвинять меня. Пойми, она не давала мне жить. Она грозила мне. Я задыхался. А тогда, в комнате, во время вечера… Помнишь, ты ушла из-за нее… У меня гнев вскипел. Знаешь, ведь издерган я. Не выдержал…

МАНЯ. И убил?!

ТЕРЕХИН. И… выстрелил… Видишь, я говорю тебе. Я не боюсь тебе сказать, потому что люблю тебя. Знаю, что не предашь. Ведь у меня только ты… Все остальные как волка травят, загрызть хотят, а сами, если среди них покопаться… Думаешь, они все чистые, беленькие? Лгут. Сами такие! Притворяются, подличают. А я открыт… Вот он я — весь. Я не скрываюсь. Я не боюсь… Так вали все на меня. Вот он — Терехин. А я… один… один…

Валится на пол, плачет.

МАНЯ. Костя! Ну, Костя! Не надо. (Наклоняется. Берет его голову. Потом отшатывается.) Нет, не верю. Все ложь. И любовь твоя — ложь. И слезы — ложь… все ложь… Пусти меня!

ТЕРЕХИН. Манечка, не уходи! Подумай, если ты скажешь, тогда мне одно — пуля. Тогда по всем углам вой поднимут. Вот он… Терехин — убийца. Терехин — развратник. Из партии выкинут. И пойдут! Терехин… Терехин… «терехинщина»… А все эти чистенькие за меня скроются. Пакость свою затаят. Ату… ату, трави его, Терехина, все преступления он совершил! Пусть он отвечает, а мы ни при чем. Это он с тремя жил, а мы — никогда. Это он жену травил, а мы ангелы. Это он разложился, а мы из гранита. Манечка, меня нельзя выдавать одного, не хочу отвечать один. Пускай все, всех тогда…

МАНЯ. Оставь меня! Пусти! Я боюсь тебя… Я буду кричать!

ТЕРЕХИН. Манечка! Неужели выдашь? На револьвер. Вот он. На, убей. Стреляй в меня! От твоей руки умру, если и ты со всеми.

МАНЯ. И это ложь… играешь. Я чувствую… все это неправда. Все это отвратительная игра.

ТЕРЕХИН. Ну, иди сюда! Сядь. (Сажает ее на кровать.)

МАНЯ. Пусти…

ТЕРЕХИН. Не пущу, пока не поймешь, что тебе нельзя идти туда.

МАНЯ. Пусти. Я… закричу.

Вырывается. ТЕРЕХИН не пускает ее. Она кричит.

Пусти… а… Федор!..

ТЕРЕХИН. Ах, Федор! Опять Федор… Значит, с ними! Сволочь! Гадина!

Вырываясь, МАНЯ кричит.

(Душит ее.) Нет, не скажешь… Я заткну тебе глотку… Я…

В дверь ломятся.

ТЕРЕХИН борется с МАНЕЙ. Слетает дверь, сорванная с петель.

В комнату вбегают ФЕДОР, ВАСИЛИЙ, ЛЮТИКОВ, ВОЗНЕСЕНСКИЙ, АНДРЕЙ. Бросаются к ТЕРЕХИНУ. Оттаскивают его, держат.

МАНЯ медленно поднимается с кровати. Проводит рукой по лицу.

ТЕРЕХИН (пристально и долго на нее смотрит). Скажешь?

МАНЯ. Скажу.

Занавес.

Василий Шкваркин

«Лира напрокат»

ВОДЕВИЛЬ В ТРЕХ ДЕЙСТВИЯХ, ШЕСТИ КАРТИНАХ С ИНТЕРМЕДИЯМИ

Действующие лица:

МИТЯ СИЗОВ, монтер и драматург.

ЛЮБА, его жена.

АННА ПЕТРОВНА БЛАГОВИДОВА — мать Любы.

ГНОМОВ, управдом.

САТУРН ИВАНОВИЧ, директор театра.

ЮНОНА АНТОНОВНА, актриса, жена директора.

ГРААЛЬ-ГАРЕМНАЯ, молодая актриса.

ГАЛУНОВ, швейцар и член художественной комиссии в театре.

САША БЫСТРЫЙ, заведующий литературной частью и журналист.

ТРАГИК.

КОМИК.

ЛЮБОВНИК.

СТАРАЯ АКТРИСА.

ПОМОЩНИК РЕЖИССЕРА.

АГЕНТ ФИНИНСПЕКТОРА.

АВТОРЫ (в интермедии).

АКТЕРЫ, АКТРИСЫ и РАБОЧИЕ В ТЕАТРЕ.

СОСЕДИ СИЗОВА ПО КВАРТИРЕ.

<ДЕВУШКА ИЗ МАСТЕРСКОЙ.

БАЛЕТОМАН.>

Пролог

Отживших и живущих маски

Свел вместе этот водевиль.

Отсюда — часто неувязки,

И много раз нарушен стиль:

От старого у нас — кулисы,

Интрига, ревности костер,

Любовник, трагик, две актрисы;

От современности — монтер.

Его зовут Сизовым Митей,

Он жил, работал и любил,

Но ряд трагических событий

Чуть-чуть его не погубил.

Как перестал он быть монтером —

Я б рассказать, конечно, мог…

Но лучше слово дать актерам,

А я… я только лишь пролог.

Действие первое

КАРТИНА ПЕРВАЯ

Комната Сизовых. Стол, кушетка. Около одной из двух дверей — большой шкаф. Несколько подставок. На них — дамские шляпы. МИТЯ у стола, пишет. АННА ПЕТРОВНА, примеривая, надевает на ЛЮБУ то одну, то другую шляпу.

АННА ПЕТРОВНА (оглядываясь на Митю. Громко). Смотрю я, Люба, на твоего мужа, и так мне тебя жалко становится…

ЛЮБА. Опять вы, мамочка…

АННА ПЕТРОВНА. Не разговаривай: эта шляпка молчаливой неприступности требует. [Больно несчастные у нас в родне бывали, один даже в партии состоял, но от писателей бог миловал.]

Примеривает другую шляпку.

Люба, улыбнись в пандан[148] ленточке.

ЛЮБА. Во время неприятностей я улыбаться не могу.

АННА ПЕТРОВНА. Слышите, до чего жену довели. (Молчание.) Молчит, сидит, пьесы сочиняет… Писатель… На писателя человек с колыбели учиться должен, а вы на монтера раньше готовились.

МИТЯ. «Раньше…» Спросите у самого Льва Толстого, чем он раньше занимался. На кавказском фронте золотопогонником был. Да знаете ли вы, что даже великий Ломоносов до двадцати лет на пляже Белого моря беспризорником бегал.

АННА ПЕТРОВНА. «Ломоносов» — одна кличка чего стоит… Вы бы еще каких бандитов назвали.

ЛЮБА. Вы хотите, чтобы Митя все бросил и у вас в шляпном магазине двери открывал.

АННА ПЕТРОВНА. Зачем двери? Вот у меня до прошлого года компаньоном был Саша Чернявский. Помнишь? Так он, бывало, и материал закупал, и отделку подбирал… Будь у меня сейчас такой помощник…

ЛЮБА. Оставьте, мамочка. Может быть, у Мити на литературу мировые способности есть.

АННА ПЕТРОВНА. С мировыми способностями люди до ста рублей в месяц зарабатывают, а он что получил? Из каждого театра по одному отказу.

Входит ГНОМОВ, разбирая почту.

ГНОМОВ. Соседям почтение. Где-то здесь на ваш адрес письмо было.

АННА ПЕТРОВНА. Гражданин Гномов, хоть бы вы на Дмитрия Николаевича повлияли.

ГНОМОВ. Пьет?

АННА ПЕТРОВНА. Хуже: пьесы сочиняет.

ГНОМОВ. Вы в домовой книге монтером прописаны, а сами потихоньку пьесы сочиняете. А разрешение на сочинительство имеете? Как. Где. Про кого пишете.

МИТЯ. А вам что? [Поэтический порыв взять на учет невозможно.

ГНОМОВ. Нет, можно-с. Вот в первый номер, например, одна барышня переехала. Я, говорит, поэтесса-беспредметница. И действительно, в комнате хоть шаром покати. Хорошо. Только познакомилась она с инженером из восьмой квартиры, а дня через два, гляжу, ей полную обстановку привезли. Я не вытерпел. Иду. Какая же, говорю, вы после этого беспредметница? — А кто же я, по-вашему? — Иждивенка, вот вы кто, говорю.]

МИТЯ. Какое же отношение это имеет ко мне?

ГНОМОВ. А такое, что в доме ни писать, ни сочинять частным лицам не разрешается.

МИТЯ (уходя). Люба, когда он уйдет, ты меня позови.

ЛЮБА. Товарищ Гномов, зачем вы вмешиваетесь в гущу семейной жизни.

ГНОМОВ. Любовь Ивановна, я при вашей мамаше скажу: ваша забота — моя забота, ваш интерес — мой интерес, ваш супруг — мой супруг, но когда вы в нем разочаруетесь, постучите только мне в стенку. Понятно. А пока — почту примите.

Передает письмо и уходит.

ЛЮБА (в дверь). Митя, Митя, тебе письмо.

Входит МИТЯ, берет письмо.

МИТЯ. Из театра… (Вскрывает.) «Ваша пьеса…» Люба, ущипни меня. Крепче.

АННА ПЕТРОВНА подходит и щиплет.

АННА ПЕТРОВНА. Целый год замужем, и того не умеет.

МИТЯ. «Ваша пьеса принята к постановке… Сегодня в пять часов зайду к вам для личных переговоров. Заведующий литературной частью — Саша Быстрый». Читайте, Люба, Анна Петровна…

АННА ПЕТРОВНА. Может, почтальон адресом ошибся?

ЛЮБА (беря конверт). «Драматургу Дмитрию Николаевичу Сизову…»

МИТЯ. Драматургу…

Открывает одну за другой обе двери и кричит.

Драма-тургу. Дра-ма-тургу.

АННА ПЕТРОВНА. Что ж это будет?

МИТЯ. А то, что я теперь исключительно искусственным трудом заниматься стану и про каждое темное явление жизни немедленно сочиню какую-нибудь гадость в пяти актах.

АННА ПЕТРОВНА. Неужто и родственников не пожалеете?

МИТЯ. Другой бы на моем месте вас первую вывел на сцену, сорвал бы с вас мещанские покровы и бичевал на глазах у всех трудящихся, но я снисходителен. Убрать отсюда обывательские головные уборы!

АННА ПЕТРОВНА крестится и, захватив шляпы, уходит.

Люба, наша жизнь кончилась, и началась биография. Сейчас сюда придет высококультурная личность, верхушка интеллигенции, можешь ли ты вести с ним театральный разговор?

ЛЮБА. Конечно, могу. Я сама чуть было городское не кончила, только по географии провалилась: не могла на карте тиранию в Афинах показать.

МИТЯ. И вообще держись так, как будто родилась женой писателя.

ЛЮБА (садясь). Так?

МИТЯ. Э, нет… Ты должна сидеть не физически, а… (достает из кармана книжечку и смотрит) психически. (Показывает.) Вот так, чтобы душа проглядывала…

ЛЮБА. А ты разве уйдешь?

МИТЯ (захватывая клетчатую куртку). Я сейчас, только литературную внешность надену. Да, не вздумай ему сказать, что я монтер, пусть считает, что я такой же театральный деятель, как и он. [Я недаром все интеллигентные слова выучил.]

Уходит.

Из двери — голова Гномова.

ГНОМОВ. Вас из театра спрашивают.

Скрывается.

ЛЮБА. Сейчас, сейчас…

Хватает шарф и убегает.

Входит САША БЫСТРЫЙ.

САША.

Всегда в работе театральной

Неудержимо быстрый бег,

И нужен здесь универсальный,

Универсальный человек.

Работник я по всякой части,

Не пропускаю ничего.

Я на все руки скорый мастер

Во всем, для всех и для всего.

Давать советы режиссеру,

Сейчас быть здесь, а после там,

К электротехнику, к монтеру,

К директору и сторожам.

Советник по делам культуры,

В искусстве форменный мудрец,

Но в области литературы

Я самый изощренный спец.

Всегда в работе театральной

Неудержимо быстрый бег,

И нужен здесь универсальный,

Универсальный человек.

Входит ЛЮБА, задрапирована шарфом.

САША (кланяясь). Здравствуйте.

ЛЮБА. Здравствуйте.

Оба всматриваются друг в друга.

САША. Если мне не изменяет зрение, вы — Люба Благовидова.

ЛЮБА. Саша… Чернявский… Господи… Мама еще сегодня вспоминала, как вы ей приклад на шляпы поставляли.

САША. Я вас тоже вспоминал. Но скажите, как вы попали в квартиру драматурга Сизова?

ЛЮБА. Я — драматургова жена, а квартира эта — мамина.

САША. Вы. Жена драматурга. Даже не верится.

ЛЮБА. Сами увидите. К нам сейчас из театра заведующий литературной частью — Саша Быстрый придет.

САША. Он уже пришел.

ЛЮБА (оглядываясь). Где?

САША. Вы не туда смотрите. Саша — это я, а Быстрый — мой псевдоним.

ЛЮБА. А что такое псевдоним?

САША. Псевдоним?.. Это вроде фальшивого паспорта. Любочка, только не передавайте супругу, что вы меня еще по магазину знали, пускай думает, что я такой же интеллигент, как и он. Кстати, ваш муж давно занимается литературной деятельностью?

ЛЮБА. Очень давно, с самой осени.

САША. В какой же форме он больше пишет?

ЛЮБА. Он просто в пиджаке работает. Саша, вы лучше про себя расскажите. Как это вы из шляпного магазина прямо в театр шагнули?

САША. Вовсе не прямо: сначала я занимался мануфактурой, потом был немножко ювелиром, здесь из-за пробы на часах в моей карьере наступил перерыв… на три месяца… но передачи допускали, и уже после перерыва — театр.

ЛЮБА. Удивительно.

САША. Ничего удивительного нет. Я зашел предложить свои услуги по костюмерной части, но по костюмерной части все занято, зато по литературной части — свободно. Почему же мне не занять это место? Я, слава богу, не интеллигент, с литературой ничего общего не имею, и вот я одной ногой устроился в театре.

ЛЮБА. А где же вы другой ногой?

САША. Другой ногой — я работаю в газете. (Вынимает газету.) Вот моя статья о пробеге вокруг Москвы. Я здесь доказываю, что каждый гражданин должен уметь бегать на случай войны. Кроме того, скажу по секрету, я уже пьесу сочиняю.

ЛЮБА. Революционную?

САША. До того революционную, что, когда пишу, даже сам краснею.

ЛЮБА. Расскажите, пожалуйста.

САША. Почему нет? Первое действие начинается так… За сценой, конечно, стреляют, а на сцене — комната.

ЛЮБА. С отоплением?

САША. В моей пьесе тепло. Зритель видит, как в открытое окошко льется дивный аромат…

ЛЮБА. Ах, публике это должно понравиться!

САША. Правда, захватывающий сюжет? Дальше будет еще интереснее. Молодая женщина сидит на кушетке и молча колеблется… принять революцию или не стоит.

[ЛЮБА. Сразу видно, что вы самородок.]

САША. Вдруг — входит положительный тип и несет на своем лице следы войны и разрухи. Он берет ее за руку… (берет Любу за руку) и говорит: милая… Он вообще долго и красиво говорит. А дальше я еще не придумал.

Входит МИТЯ. Одет в новую куртку. Смотрит на Любу и Сашу.

Люба отодвигается.

САША. Саша Быстрый. Вероятно, слыхали?

МИТЯ. Нет, извините, не слыхал.

САША. Что ж вы сконфузились, мне так все отвечают.

Берет со столика дамскую шляпу.

Родная стихия… Ваша драма принята к нам в театр, [но требуют кое-каких изменений.] Каркас пьесы сделан хорошо. Только надо (поворачивает шляпу) кое-где прибавить отделки, немножко оттенить, осветить…

МИТЯ. Осветить? Ну нет, насчет освещения у меня все правильно.

САША. Одним словом, я готов вам помочь.

Ах, пьесу писать так приятно!

ЛЮБА. Мечтой унесемся мы ввысь!

МИТЯ. Мне что-то совсем непонятно,

Зачем они вместе сошлись?

САША. Трудиться мы будем все трое.

Успех обеспечен делам.

ЛЮБА. Мы с Сашею пьесу устроим.

МИТЯ. Не надо — попробую сам.

САША. Я буду соавтор (Любе), вы — муза.

ЛЮБА. Мы сразу привыкнем к труду.

МИТЯ. Соавтор в работе обуза,

а пьесу я сам проведу.

САША. Значит, я буду к вам заходить по вечерам, ваша супруга нам тоже поможет.

МИТЯ (отводя Любу в сторону). Уже. (Саше.) Моя супруга нам помогать не может.

САША. Но почему?

МИТЯ. У нее по вечерам… голова болит.

ЛЮБА. У меня голова не болит.

МИТЯ. Мне лучше знать. А кроме того, я привык работать один.

САША. Не забывайте, что все великие люди писали вдвоем: Мамин работал с Сибиряком{235}, Мельников с Печерским{236}, Щепкина с Куперником{237}… а Достоевский… [Он тоже был за коллектив и даже] сочинял всё во множественном числе: «Братья Карамазовы», «Бесы», «Идиоты»… Ой, целый роман из жизни идиотов!

ЛЮБА. Интересно?

САША. Мне одна барышня рассказывала, так я хохотал…

ЛЮБА. Может быть, и у тебя с Сашей выйдет что-нибудь веселенького.

МИТЯ. Веселенькое… Но почему тебе хочется, чтобы мы работали вместе, и вообще… (Саше.) Не подумайте, что я ревную.

САША. Пожалуйста, работайте один. Последний вопрос. Где вы получили образование?

МИТЯ (вспоминая с трудом). Сначала — в мужской классической гимназии…

САША. Где, где?.. Ах да, слышал. (Записывает.) А потом где учились?

МИТЯ. На фи-зи-оло-ги-ческом факультете.

САША. На фи… (передавая блокнот) запишите, пожалуйста, сами.

МИТЯ берет блокнот и думает.

МИТЯ. Я просто напишу: учился на альма матер.

САША. Спасибо. До свидания в театре. Виноват, а детки у вас есть?

МИТЯ (сердито). Нету, нету.

САША. Не надо отчаиваться: у моих родителей тоже долго не было детей, зато когда я появился — вот была радость.

МИТЯ. Я думаю.

САША ушел.

ЛЮБА. Почему ты с ним был так нелюбезен?

МИТЯ. Зато ты с ним была слишком любезна. О чем вы с ним разговаривали?

ЛЮБА. Сначала он про комнату на сцене рассказывал.

МИТЯ. Значит, комнатой соблазнял. Дальше.

ЛЮБА. А дальше — взял меня за руку и действительно сказал одно неприличное слово.

МИТЯ. Какое слово?

ЛЮБА. Вы, говорит, милая.

МИТЯ. А потом?

ЛЮБА. А потом он вообще долго и красиво говорил. Митя, неужели ты меня к Саше ревнуешь?

МИТЯ. Люба, не вступай на эту страшную дорогу. Сначала он предоставит тебе роскошную комнату. Потом эта комната наполнится элегантными самцами, готовыми исполнить малейший твой каприз, и тебе никогда не придется больше работать. Понимаешь, какой это ужас?

ЛЮБА. Понимаю. Расскажи мне еще об этом ужасе.

МИТЯ. На сегодня ты и так достаточно напугана. Мне в театр пора.

ЛЮБА. Погоди, я на твое счастье загадаю. Ты сам строчку назови.

МИТЯ. Я, конечно, не верю… Ну, вторая сверху.

ЛЮБА (открывает, читает). «В таком случае человек лишается возможности принимать пищу и его ждет голодная смерть». Неужели мы умрем с голоду?

МИТЯ. Среди писателей это самая модная смерть. Ну, кто тебя просил! (Передразнивая.) «Загадаю… на твое счастье…» (Хочет идти.)

ЛЮБА. Нет, нет, еще раз. (Открывает, читает.) «При воспалении брюшины…»

МИТЯ. Стой! Как эта книга называется?

ЛЮБА (смотрит). «Домашний лечебник».

МИТЯ. Ты бы мне еще на Уголовном кодексе загадала.

Входят ГНОМОВ, АННА ПЕТРОВНА и СОСЕДИ по квартире.

Выход жильцов.

СОСЕД. Куда, куда вы?

БАРЫШНЯ. Подождите.

ГНОМОВ. Стой, драматург, без лишних слов.

МИТЯ. Но я же занят…

БАРЫШНЯ. Митя. Митя!..

МИТЯ. Ну что ж, я слушать вас готов.

СТАРУХА. Для вас забыла стирку, варку.

БАРЫШНЯ. Мечтаю я о вас одном…

ГНОМОВ. Митюша, друг мой… контрамарку…

БАРЫШНЯ. Черкните, Митя, мне в альбом.

СТАРУХА. Желаю счастья.

БАРЫШНЯ. Многолетья.

ЛЮБА. Гул похвалы.

СТАРУХА. Приветствий гром.

ГНОМОВ. Так не забудь же про билеты.

БАРЫШНЯ. И напишите мне в альбом.

ХОР. Друг наш Митюша, все мы к тебе.

Радости нашей не скроем.

Звонок. МИТЯ берет трубку.

ГОЛОС (из телефона).

Братья-писатели! В вашей судьбе

Что-то лежит роковое{238}.

ИНТЕРМЕДИЯ ПЕРВАЯ

ГАЛУНОВ, входит МИТЯ.

МИТЯ. Здравствуйте.

ГАЛУНОВ. Вы от кого?

МИТЯ. Я ни от кого. Я сам — драматург, автор.

ГАЛУНОВ (заглядывая). А где же остальные?

МИТЯ. Кто остальные?

ГАЛУНОВ. Авторы. Теперь они меньше как по трое с одной пьесой не ходят.

МИТЯ. Это почему же?

ГАЛУНОВ. Да уж не знаю. Жутко им, что ли, поодиночке либо стыдно, только они, чтобы пьесу сочинить, в шайки собираются.

МИТЯ. Ну нет, я один сочиняю.

ГАЛУНОВ. Конечно, если совесть позволяет, можно и одному.

МИТЯ хочет пройти.

Вы куда?

МИТЯ. Мне надо директора театра видеть.

ГАЛУНОВ. Придется обождать.

МИТЯ. Разве его нету?

ГАЛУНОВ. Зачем нету, здесь.

МИТЯ. Занят?

ГАЛУНОВ. Зачем занят, свободен.

МИТЯ. Ну?

ГАЛУНОВ. Я и говорю, обождать придется.

МИТЯ. Зачем же я буду ждать?

ГАЛУНОВ. А для порядку. Который драматург опытный, он приучен: ни слова не говоря, прямо ждать садится. Вы верно, новичок, а я двадцать пять лет искусством занимаюсь.

МИТЯ. Значит, по старинке живете.

ГАЛУНОВ. Слава богу, наш театр, не в пример другим, кое-как еще держится. Да и то… Разве можно с прежним сравнить. И публика нынче пошла. Вчера один зритель прибежал, на нем и одежи всего — кепка. Кепку на вешалке оставил, номер взял, а после спектакля и пальто, и калоши себе требует: я, говорит, раздевался. А прежде, бывало, в каких мехах в театр ездили… Примешь такие соболя, снег отряхнешь, повесишь, да шубе-то еще поклонишься… Сунулся я раз к одному купцу с номерком, а он номера не взял и обиделся: ты, говорит, мою шубу должен в лицо знать. Правильно. Глянешь, бывало, на вешалку — и видишь: одежи разные, как люди, между собой разговаривают. Здесь шуба с дамским пальтом под ручку взялись. Здесь — другая к ротонде склонилась{239}: нашептывает. Вот редингот{240} у каракулевого сака{241} ручку целует, а там шинель гусарская подбоченилась, над бобрами голову закинула и ничего на свете не признает. Тьфу. Даже, как духами пахло, вспомнил… А теперь что. Одежонка серая, смрадная… пхаешь ее на гвоздь безо всякого уважения и сидишь сам, как на барахолке. Нет. Погибло искусство.

КАРТИНА ВТОРАЯ

САТУРН ИВАНОВИЧ и САША БЫСТРЫЙ.

САТУРН. Где же художественная комиссия?

САША. Я здесь.

САТУРН. А остальные?

Звонит. Входит ГАЛУНОВ.

Попроси сюда членов комиссии.

ГАЛУНОВ. Они больные.

САТУРН. Зови кандидатов.

ГАЛУНОВ. Кандидаты мы.

САТУРН. А ты грамотный?

ГАЛУНОВ. Меня еще в позапрошлом годе ликвидировали.

САТУРН. Ну хорошо. Садись.

ГАЛУНОВ. Ничего, мы постоим.

САША. Стоя заседать нельзя.

Усаживает ГАЛУНОВА.

САТУРН. Автор приходил?

ГАЛУНОВ. Там вас один спрашивал, только я ему велел у вешалки дожидаться. Мужчина какой-то.

САТУРН. Неужели вы не можете автора от мужчины отличить? Зовите его сюда.

ГАЛУНОВ (подходя к кулисе). Цсс… цссс…

Машет рукой. Входит МИТЯ.

Ноги вытирайте.

САША (рекомендует). Драматург Сизов. Сатурн Иванович, наш директор. Товарищ Галунов… культурник — вообще.

САТУРН (приглашая жестом садиться). Мы ставим вашу пьесу, но давайте говорить без дураков.

ГАЛУНОВ (вставая). Мне уйти?

САША. Это про других дураков.

САТУРН. Скажу прямо: ваша пьеса требует маленьких изменений. (Перелистывая экземпляр.) В начале… в середине… ну, и в конце. Начнем с названия: «Наше горе». Ну, кто пойдет смотреть на ваше горе, когда у публики и своего хоть отбавляй. Вот висит афиша на заборе. Какие на ней должны быть слова?

ГАЛУНОВ. И слова должны быть заборные.

САША. Название должно поражать и очаровывать. Например: «Святая ночь, или В когтях архиерея».

ГАЛУНОВ. Историческая тоже у нас шла: «Гризетка Святополка Окаянного».

МИТЯ растерянно поворачивается к каждому говорящему.

САТУРН (перелистывая). Дальше. У вас выведен отрицательный тип. Он грабит свою тетку и скрывается. Этого мало. Уступая вкусам публики, мне бы хотелось эту тетку, например, убить, изнасиловать…

МИТЯ. Уж очень… все сразу.

ГАЛУНОВ. Зачем сразу. Изнасиловать можно во втором акте, а убить в четвертом.

МИТЯ. Хорошо, попробую.

САТУРН (к членам комиссии). Может быть, есть еще замечания?

САША. Было бы желательно вывести побольше типов, родственных нам самим, например шантажистов…

МИТЯ. Зачем же?

САША. Это имеет воспитательное значение.

Из-за кулис выглядывают актрисы и актеры.

САТУРН. Пройдите в буфет, сейчас у нас урок ритмической гимнастики.

МИТЯ, САША и ГАЛУНОВ уходят.

На сцене появляются АКТРИСЫ и АКТЕРЫ, одетые для урока ритмики.

Среди них ГРААЛЬ-ГАРЕМНАЯ. Занимают места. Сатурн здоровается с Грааль.

ГРААЛЬ. Вы опять будете на нашем уроке?

САТУРН. Роднуша… голубонька… (Преподавателю.) Сегодня я сам хочу принять участие.

ПРЕПОДАВАТЕЛЬ. Пожалуйста. Прошу занять место.

САТУРН встает позади ГРААЛЬ-ГАРЕМНОЙ. Урок начинается.

Музыка. САТУРН проделывает упражнения с большим трудом, не спуская глаз с ГРААЛЬ-ГАРЕМНОЙ. В каждом его движении заметно стремление к ней. Урок кончается.

Участники под марш уходят со сцены. САТУРН и ГРААЛЬ идут последними. Сатурн останавливает ее.

САТУРН. Роднуша… Голубонька… Ручку… Плечико… Что же вы про новую пьесу не спросите?

ГРААЛЬ. Что же про нее спрашивать. Наверное, опять на сцене мужики с выстрелами.

САТУРН. Ни одного мужика, и один только выстрел.

ГРААЛЬ. И для меня роль есть?

САТУРН. Главная. Вы будете играть племянницу аристократки, хищницу девятнадцати лет. Идея пьесы заключается в том…

ГРААЛЬ. А действие летом или зимой?

САТУРН. И летом, и зимой… Идея пьесы заключается…

ГРААЛЬ. А танцы есть?

САТУРН. Весь четвертый акт на танце держится. И для ваших ножек такие выигрышные места есть… Идея пьесы…

ГРААЛЬ. А костюмы?

САТУРН. Роскошный вечерний — раз… Для эксцентрического танца — два, и дома купальный халатик — три.

ГРААЛЬ. Не хочу халатик: он не обрисовывает.

САТУРН. Халатик на психологической подкладке, совсем распахнуться может. Я эту пьесу только для вас и взял.

ГРААЛЬ. Ну, мерси, мерси.

САТУРН. Ручку… Плечико.

ГРААЛЬ. А ваша супруга в этом спектакле занята?

САТУРН. Как это вы одним словом человека расхолодить умеете. Она будет вашу тетку играть.

За сценой голос ЮНОНЫ АНТОНОВНЫ.

Голос ЮНОНЫ. Сатурн Иванович. Турочка.

САТУРН. Накликали.

ГРААЛЬ-ГАРЕМНАЯ убегает. Входит ЮНОНА АНТОНОВНА.

ЮНОНА. Турочка, я должна тебя поблагодарить.

САТУРН (оправдываясь). Кажется, не за что.

ЮНОНА. Наконец-то ты нашел пьесу, о которой я мечтала.

САТУРН. Ах да, да, это верно.

ЮНОНА. Я сегодня утром просмотрела, там одна роль как будто специально для меня написана.

САТУРН. Это какая роль?

ЮНОНА. Конечно, племянницы.

САТУРН. Бог с тобой, Юночка, ты не вчиталась. Тебе надо тетку играть. Ты прирожденная тетка.

ЮНОНА. Нет, тетка меня не греет.

САТУРН. Начни репетировать, и ты прямо загоришься теткой.

ЮНОНА. Я буду играть племянницу.

[САТУРН. Юночка, но у тебя для племянницы и данных нет. У автора сказано: «изломанная хищница девятнадцати лет». Похоже это на тебя?

ЮНОНА. Я отлично хищницей загримируюсь.]

САТУРН. Пойми, наконец: ты подростков играть не можешь.

ЮНОНА. Двадцать лет играла, а теперь не могу.

САТУРН. Юночка…

ЮНОНА. Я играю племянницу.

САТУРН. В таком случае знай: роль племянницы я уже отдал.

ЮНОНА. Отдал?

Подходит.

САТУРН. Зачем ты подходишь, я и оттуда слышу.

Отходит.

ЮНОНА. Кому отдал?

САТУРН. Это не важно.

ЮНОНА. Кому отдал, я спрашиваю.

САТУРН. Ну, Грааль-Гаремной.

ЮНОНА. Теперь мне все ясно. Я давно замечаю… Гаремная для вас и изломанная, и хищница, и подросток… Говорите лучше прямо: любовница.

САТУРН. Юночка, уверяю тебя…

ЮНОНА. Пока роль племянницы не будет у меня в руках, я ничему не поверю.

САТУРН. Не могу же я отнять у актрисы роль и передать собственной жене.

ЮНОНА. Чужой жене можно, а собственной нельзя? Я требую.

САТУРН. В таком случае обратимся к художественной комиссии. Пусть она скажет — кто из вас тетка, кто племянница.

Звонит.

ЮНОНА (после паузы). Я согласна.

Входит ГАЛУНОВ.

САТУРН. Попросите сюда комиссию и актрису Грааль-Гаремную.

ГАЛУНОВ уходит.

А ты не боишься, что над тобой громко улыбаться станут?

ЮНОНА. Посмотрим.

Входят САША, ГАЛУНОВ и ГРААЛЬ-ГАРЕМНАЯ.

САТУРН. Товарищи. Роль племянницы в новой пьесе я передал Грааль-Гаремной, но моя жена тоже претендует на эту роль, итак, явились две кандидатки: с одной стороны, Грааль-Гаремная, а с другой — моя жена, и наша проблема…

ГАЛУНОВ. Виноват. Значит, выходит не две, а три кандидатки.

САША. Ну, где же вы набрали три?

ГАЛУНОВ (считая по пальцам). Грааль-Гаремная — раз, ихова супруга — два, и наша проблема — три.

САША. Вы думаете, проблема — тоже актриса? Проблема — это… Одним словом… Ну, я вам потом объясню. Товарищ директор, ввиду огромной разницы в интеллектах членов комиссии прошу выражаться прозрачнее.

САТУРН. Главная роль — одна. А кандидаток две: моя жена и моя… Грааль-Гаремная.

САША (Годунову). Чего же вам еще прозрачнее?

САТУРН. Прошу выбрать достойнейшую, отнюдь не считаясь с родственными отношениями. Так как роль племянницы наполовину построена на танце, я предлагаю конкуренткам исполнить какой-нибудь хореографический номер.

ГРААЛЬ. Я согласна.

ЮНОНА. Я тоже не боюсь, но я устала: целый день на каблуках.

ГРААЛЬ. Моя мама тоже от высоких каблуков утомляется.

ЮНОНА. Ваша мама вообще, вероятно, не привыкла к обуви.

ГРААЛЬ. Что-о?..

САША. Мадам, мадам, не будем к чистому искусству примешивать мамашины башмаки. Кто начинает?

ГРААЛЬ (уступая место Юноне). По старшинству.

ЮНОНА. Девчонка.

ГРААЛЬ. К сожалению, не могу вам ответить тем же.

САТУРН (хлопая в ладоши). Юночка, мы ждем.

Музыка. ЮНОНА начинает танец. Танцует она тяжело.

ГАЛУНОВ смотрит исподлобья и иногда почесывает затылок.

ГРААЛЬ пожимает плечами и отворачивается.

ЮНОНА окончила танец и, тяжело дыша, падает в кресло.

Молчание.

ГАЛУНОВ. Испить не угодно ли?

ЮНОНА (задыхаясь от усталости). Я ничуть, ничуть не устала.

ГРААЛЬ. Вы позволите?

САТУРН. Просим, просим.

Музыка. ГРААЛЬ танцует легко и изящно. Явно лучше Юноны. САТУРН смотрит влюбленно. САША что-то торопливо записывает. ГАЛУНОВУ танец тоже нравится.

ГРААЛЬ обрывает танец эффектной позой и отходит, свысока глядя на ЮНОНУ.

ГАЛУНОВ аплодирует. САША останавливает ГАЛУНОВА.

ГАЛУНОВ. Что здорово, то…

САША дергает его за рукав.

САТУРН (очень довольный). Дабы не стеснять суждения художественной комиссии, участницы конкурса и я удаляемся. Помните, мы ждем от вас только справедливости.

САША. Не беспокойтесь, я все понимаю.

САТУРН, ГРААЛЬ и ЮНОНА уходят.

САША (Годунову). Что же вы об этом думаете?

ГАЛУНОВ. Тут и думать нечего, все ясно.

САША. Я бы хотел знать, что именно для вас ясно. Что вы хотите сказать дирекции.

ГАЛУНОВ. Так и сказать: Грааль-Гаремная чище пляшет.

САША. Ну, так после этого вы сами еще чище запляшете. У вас никакой подготовки к общественной деятельности.

ГАЛУНОВ. Я в комиссию не просился, меня дирекция выдвинула.

САША. Вчера она вас выдвинула в комиссию, а завтра она вас выдвинет на улицу. На кого вы подымаете голос? На жену самой дирекции. Вы — храбрец. Вы, вероятно, сражались на фронтах.

ГАЛУНОВ. Сатурн Иванович сами сказали: «Не считаясь с родственными отношениями».

САША. А по-вашему, он должен был сказать: назначьте мою жену, да? Шевельните вашим интеллектом: роль племянницы уже была отдана Гаремной. Так?..

ГАЛУНОВ. Так.

САША. Зачем же тогда понадобились мы? Ясно: чтобы отнять роль у Гаремной и передать директорской жене.

ГАЛУНОВ. Сатурн Иванович сами велели, чтобы «по совести».

САША. Да. В частной жизни вы можете поступать по совести, но в общественной — никогда.

ГАЛУНОВ. Как же я. Чуть директорскую жену не обидел. Вы уж, товарищ Быстрый, не рассказывайте. Я тоже за Юнону Антоновну. Сейчас объявим.

Идет к двери.

САША. Что вы хотите объявить?

ГАЛУНОВ. Как что? Решение комиссии.

САША. Где оно? Нет, вас надо посадить на первую ступень.

Кладет на стол лист бумаги.

Вот, перепишите, я уже набросал. Может быть, вы даже не знаете, что такое протокол?

ГАЛУНОВ. Когда я на вешалке служил, на меня из-за калош два раза составляли.

САША. Вешалка… Галоши… Выкиньте эти галоши из головы раз и навсегда. Переписывайте: слушали налево и постановили направо.

ГАЛУНОВ, поплевав на перо, вытирает его о волосы.

Ой, вы, по-видимому, с гигиеной даже не ночевали.

ГАЛУНОВ. С гигиеной? Не приходилось.

САША. Вас совершенно не задело Октябрем.

ГАЛУНОВ. Бог миловал.

САША. Довольно. Ваш язык уже повис над пропастью. Зовите. Я прочту по черновику.

ГАЛУНОВ подходит к правой кулисе и зовет.

ГАЛУНОВ. Пожалуйте.

Затем скрывается за левой кулисой.

Входят ГРААЛЬ и САТУРН.

САТУРН (Грааль). Удивительно, жена так легко согласилась на конкурс, но что с ней будет, когда она услышит решение комиссии.

Входят ЮНОНА и ГАЛУНОВ. САТУРН отходит от ГРААЛЬ.

САША встает с протоколом в руках.

САША. Протокол заседания художественной комиссии. (Читает.) Заслушав исполнение танцев, комиссия была подавлена достижениями супруги директора, которая воплотила в себе всю безыскусственность нашей новой деревни. Напряжение, с которым маститая актриса двигалась по сцене, близко и понятно всем трудящимся, так же в поте лица добывающим свой хлеб.

САТУРН. Позвольте, кому же вы отдаете предпочтение?

САША. Успокойтесь, вашей супруге.

САТУРН падает в кресло и в отчаянии смотрит кругом.

ГРААЛЬ (Сатурну). Вы что же, издеваетесь надо мной? Не посмели ослушаться жены. Кого вы хотели обмануть? Зачем собрали эту идиотскую комиссию?

САША (Годунову). Это про вас.

ГРААЛЬ. Чтобы заставить меня плясать под ее дудку?.. (Указывая на Юнону.) Никогда. Пусть она играет племянницу, пусть публика увидит, какие ноги танцуют на сцене по директорской протекции. А я — я знаю, что мне делать.

Гневно уходит.

ЮНОНА (выждав, пока Грааль не скрылась, подходит к кулисе). Вон, и ни слова больше.

САША. Поздравляю вас, Юнона Антоновна. Не угодно ли, я вас познакомлю с автором?

ЮНОНА. Он здесь?

ГАЛУНОВ. В буфете дожидается. Позвать?

ЮНОНА. Нет, нет, я сама.

Уходит.

САША (Сатурну). Вас тоже можно поздравить.

САТУРН. Вот я сейчас тебя поздравлю… Вы что?.. Взятку с жены взяли? Чем вас Юнона подкупила?

САША. Если бы я не был самим собой, я бы обиделся.

САТУРН. Вон из театра. Галунов, чем вам Грааль-Гаремная не понравилась?

ГАЛУНОВ. Оченно понравилась, только мы… для вашей супруги старались.

САТУРН. Я от вас правды, правды ждал.

Уходит, за ним ГАЛУНОВ и САША.

САША. Правды? От нас? Не может быть.

Входит ЮНОНА под руку с МИТЕЙ.

ЮНОНА. Присядем здесь. (Садится.) Вы слышали, я в вашей пьесе играю племянницу.

МИТЯ встает.

МИТЯ. Вы? Племянницу?

ЮНОНА. Не благодарите. Сначала я категорически отказывалась, но собрали целую комиссию, просили, и в порядке товарищеской дисциплины я согласилась.

МИТЯ. Если вы племянница, то какая же у вас тетка будет?

ЮНОНА. Поговорим о моей роли. Мне хочется ее поднять, осерьезить. Я вижу эту племянницу молодой, но уже поблекшей… Ее преследует нужда.

МИТЯ. Какая же нужда, если она богата?

ЮНОНА. Пускай она разорится. Теперь это так просто.

МИТЯ. Зачем же ей разоряться?

ЮНОНА. Но это сценично. Слушайте: ее жизнь трагична… она, всеми покинутая, ходит по улицам Москвы в поисках чего-то недостижимого, например, высшей правды или комнаты.

МИТЯ. На что ей комната, когда у нее своих четыре.

ЮНОНА. Но это мне нужно.

МИТЯ. Если вам комната нужна, ищите сами.

Хочет уйти.

ЮНОНА. Не забывайте, что Сатурн Иванович мой муж и принял вашу пьесу специально для меня.

МИТЯ. Так бы и говорили.

ЮНОНА. И еще, самое главное: мне не нравится, что племянница так легкомысленно одета. Закройте ей ноги.

МИТЯ. Как — закрыть ноги?

ЮНОНА. Сочините ей другое платье, другую обувь, на то вы и драматург.

МИТЯ (выходя за Юноной). Хорошо, закрою.

Из-за другой кулисы входит ГРААЛЬ, за ней САТУРН.

САТУРН. Зиночка… Граальчик…

ГРААЛЬ. Не смейте меня так называть.

САТУРН. Зинаида Львовна, что вы задумали?

ГРААЛЬ протягивает лист.

ГРААЛЬ. Вот, прочтите.

САТУРН. Вы… уходите из театра?

ГРААЛЬ. И немедленно.

САТУРН. Это недопустимо, да и куда же вы в разгар сезона пойдете?

ГРААЛЬ. Дождусь лета, а там вам назло на открытую сцену нереидой поступлю.

САТУРН. Как, нереидой?

ГРААЛЬ. А так… За три рубля в вечер буду в стеклянном ящике под водой лежать. Потом выплывать буду и «Кирпичики»{242} петь. Стыдно, холодно, публика смеется, мальчишки гадости кричат.

САТУРН. Ах, сволочи — мальчишки.

ГРААЛЬ. Вы сами добивались этого.

САТУРН. Зиночка, я люблю тебя. Без тебя я сгорю, как тонкая свеча.

ГРААЛЬ. Горите как угодно.

САТУРН. Я не пущу тебя, я докажу… Хочешь, я сейчас для тебя в окно выпрыгну.

ГРААЛЬ. Не трудитесь, мы в первом этаже.

САТУРН. Приказывай. Я все сделаю.

ГРААЛЬ. Хорошо. Выбирайте: или вы видите меня в последний раз, или сегодня же заявляете о разводе с женой.

САТУРН. Я десять лет мечтаю о разводе, но все как-то не соберусь ей сказать… ну, просто некогда.

ГРААЛЬ (звонит). Сейчас вы скажете.

САТУРН. Зачем же сейчас? Ее надо подготовить, она такая слабенькая…

Входит ГАЛУНОВ.

ГРААЛЬ. Попросите сюда Юнону Антоновну.

ГАЛУНОВ. Слушаю.

Уходит.

САТУРН. Граальчик, ты ей лучше сама скажи, а я из-за кулисы послушаю.

ГРААЛЬ. Или вы сейчас исполните свое обещание, или…

Входит ЮНОНА.

САТУРН. Вот и ты, Юночка…

ГРААЛЬ. Не тяните.

САТУРН. В жизни каждого человека… а я тоже до некоторой степени человек…

ГРААЛЬ. Вы — тряпка.

ЮНОНА. Кто вам дал право так разговаривать с моим мужем?

ГРААЛЬ. С вашим бывшим мужем, вы хотите сказать.

ЮНОНА. С бывшим? Сатурн, ты бывший? Почему ты молчишь? Ах, ты боишься…

САТУРН отходит к кулисам и делает знаки.

САТУРН. Я ничего не боюсь, я при всей труппе готов сказать.

ЮНОНА. Нет, ты мне одной скажи.

Наступает.

Входят ГАЛУНОВ, САША, АКТЕРЫ и АКТРИСЫ.

САТУРН (прячась за актеров). И скажу. Дорогие друзья, я…

ГРААЛЬ. Дальше.

САТУРН. Я смело свергаю многолетний гнет этой женщины и вступаю в брак с Зинаидой Львовной Грааль-Гаремной.

ВСЕ. Поздравляем, поздравляем!

ЮНОНА. Этого быть не может. Это ошибка, недоразумение. Дайте мне к нему подойти.

САТУРН. Не давайте, товарищи.

Актеры преграждают путь ЮНОНЕ.

ЮНОНА. Турочка, возьми свои слова обратно, или я сяду в это кресло, и через пять минут меня не станет. Сознание покидает меня.

Падает в кресло и остается неподвижной. Актеры и актрисы по очереди поздравляют ГРААЛЬ и САТУРНА. САША стоит в стороне. ГАЛУНОВ подходит к нему.

ГАЛУНОВ. Товарищ Быстрый, протокол у вас? САША. Какой протокол?

ГАЛУНОВ. Да вот нашей дурацкой комиссии.

САША. Во-первых (указав на Галунова), комиссия была дурацкой только наполовину, а во-вторых, что вы хотите делать с протоколом?

ГАЛУНОВ. Аннулировать его помельче.

Показывает, как рвут бумагу.

САША. Никогда. Постановление комиссии должно остаться в силе.

ГАЛУНОВ. Да ведь у дирекции семейный переворот, а мы роль Юноне Антоновне отдали. Что теперь нам за это будет?

САША. А вот сейчас увидите.

Подходит к ГРААЛЬ.

Зинаида Львовна, позвольте и мне принести свои посильные поздравления.

ГРААЛЬ (отворачивается). Не хочу ваших поздравлений, вы в угоду Юноне Антоновне отняли у меня роль.

САША. Кто же это вам сказал?

ГРААЛЬ. Вы сами читали протокол, там сказано, что племянницу играет Юнона Антоновна.

САША (показывая протокол). Виноват, о Юноне Антоновне здесь даже не упоминается.

ГРААЛЬ (берет протокол). А это что?

Читает.

«Комиссия была подавлена достижениями супруги директора».

САША. Да, «супруги директора» — так это про вас.

ЮНОНА (вскакивая). Ну нет, этого я не позволю. Вы тогда еще не знали, что Сатурн на ней женится.

САША. Я? Не знал? Кроме вас, это все знали. Граждане, неужели среди вас есть хоть один невинный идиот, который этого не знал?

Молчание.

Вот видите — все знали.

ЮНОНА. В таком случае читайте протокол дальше.

САША. Пожалуйста.

САТУРН (читает), «…супруги директора, которая воплотила в себе всю безыскусственность нашей новой деревни».

ЮНОНА. «Нашей новой деревни» — это уж обо мне.

САША. Виноват, про вас я бы написал: «Нашей старой деревни».

ЮНОНА. Вот какую змею я пригрела на своей груди.

САША. На вашей груди? Вы меня с кем-нибудь путаете.

ГРААЛЬ протягивает руку для поцелуя.

ГРААЛЬ. Я всегда считала вас способным человеком.

САША. О нет, я просто талантливый.

САТУРН (пожимая руку). Спасибо, Саша. Не забудь же автору передать, что роль племянницы играет Зинаида Львовна.

САША. Непременно позвоню.

САТУРН. Приятно ваше мне старанье.

ГРААЛЬ. Мы с ним уверены в друзьях.

1-й ГОЛОС. Да что здесь?

2-й ГОЛОС. Бракосочетанье.

3-й ГОЛОС. Не может быть!

4-й ГОЛОС. Серьезно?

1-й ГОЛОС. Ах!

2-й ГОЛОС. Навеки вышли вы из мрака.

3-й ГОЛОС. Споем мы вам без всяких врак.

ХОР.

В товаре нужно меньше брака.

В семейном деле нужен брак.

Ну, молодец же ты, однако,

Директор,

Друг

И человек.

Мы славим вас с законным браком.

Вы забракованы навек.

Действие второе

КАРТИНА ТРЕТЬЯ

Комната Сизовых, ЛЮБА. Входит МИТЯ с рукописью.

ЛЮБА. Как ты долго. Ну, что тебе сказали в театре?

МИТЯ. Мне нужно в одну ночь племянницу скомпрометировать, тетку изнасиловать и ноги закрыть.

ЛЮБА со страхом отступает, бежит к телефону.

ЛЮБА. Дайте скорую помощь… Врача-психиатра…

МИТЯ отнимает и вешает трубку.

МИТЯ. Да нет, я это в пьесе, в пьесе должен сделать.

ЛЮБА. Значит, твоя пьеса им не понравилась, тебя не хвалили?

МИТЯ. Понравилась, хвалили, только надо все переделать наоборот.

ЛЮБА (разочарованно отходит). Писал, писал, а теперь переделывать.

МИТЯ. Ты не дуться на меня должна, а быть моей музой. А муза что делает? Вдохновляет, помогает, чай разогревает.

ЛЮБА. Тебе предлагали помощь, ты сам отказался.

МИТЯ. Кто это мне предлагал?

ЛЮБА. Саша Быстрый.

МИТЯ. Опять Саша. Понимаю, вы бы хотели встречаться с ним здесь, в нашей комнате, но это вам не удастся.

[ЛЮБА. Неужели ты думаешь, что я могу променять тебя.

Высоко подымает руку.

МИТЯ. Повыше.

ЛЮБА. На какого-то Сашу.

Показывает на аршин от пола.

МИТЯ. Это ты хорошо показала.]

ЛЮБА. Довольно, довольно. Ну, что у тебя не выходит? Давай думать вместе.

МИТЯ. Племянница не выходит. Ее директорская жена играть будет, и велела ноги закрыть. Не хочу, говорит, чтобы публика к моим ногам несерьезно относилась. А как я их спрячу?

[ЛЮБА. Постой, я придумала. Нельзя ли сделать, чтобы на сцене была ночь, совсем темно, тогда ног не будет видно.

МИТЯ. Это можно. Спасибо. Только тогда вообще на сцене ничего не будет видно.

ЛЮБА. Правда. Я об этом не подумала.]

МИТЯ. С этими ногами прямо с ног сбился.

Садится на диван.

ЛЮБА. Ты мало спишь. Тебе надо отдохнуть. Ложись, пожалуйста.

МИТЯ (ложась). Разбуди меня половина…

ЛЮБА. Когда? Уже уснул.

Отходит. Телефонный звонок. ЛЮБА машет руками на аппарат. Снимает трубку.

Кто говорит? Саша Быстрый? Что? Плохо слышно.

Кричит.

Я не могу кричать.

Закрывает рот рукой.

Вы хотите прийти к нам? Ни в каком случае, он и так ревнует. Важное дело? Не верю. Сочиняете, я по глазам вижу. (Вешает трубку.) Хорошо, что Митя не слышал: он, кажется, прав, Саша за мной ухаживает. Я сейчас ему напишу, чтобы не смел. (Пишет.) «Милый Саша, ввиду моей любви к мужу, прошу к нам не ходить». Так. А марки нет.

Тихонько стучит в стену. Входит ГНОМОВ.

ГНОМОВ (готовясь обнять Любу). Стучали?

ЛЮБА. Нет, нет… Товарищ Гномов, нет ли у вас марки: мне надо отправить письмо в театр…

ГНОМОВ (беря конверт). Гражданину Быстрому. А зачем вам марка? Я сейчас мимо пойду и передам.

ЛЮБА. Пожалуйста. Это письмо деловое.

ГНОМОВ. Деловое… Чувствую. Интересно, что ваш супруг во сне видит?

ЛЮБА. Вы, кажется, думаете…

ГНОМОВ. Не беспокойтесь, Гномов умеет хранить тайну. [Гномов все знает.]

Ушел.

ЛЮБА. Этот тоже подозревает.

МИТЯ (во сне кричит). Режут, режут!..

ЛЮБА. Тебе бандиты приснились.

МИТЯ садится.

Кто тебя режет?

МИТЯ. Не меня, пьесу режут. (Думает.) Что, бишь, я должен сделать? Да, ноги закрыть.

ЛЮБА. Митя, ты думай про другое или газету почитай. Тебе развлечься надо, тогда ноги сами собой закроются.

МИТЯ. Что же в газете веселого?

ЛЮБА. Там вся жизнь, как в зеркале, наоборот отражена.

МИТЯ. Сейчас сбегаю за газетой.

Уходит. В другую дверь входит САША БЫСТРЫЙ…

ЛЮБА. Вы? Я вам сказала, что нельзя приходить. Я даже письмо вам написала.

САША. Не получал… Я пришел вас предупредить… Если бы вы видели, что я пережил в театре… Если бы вы знали силу любви.

ЛЮБА. Так и есть.

САША. Если бы вы знали, на что способен мужчина, ослепленный страстью.

ЛЮБА. Боже мой! Если бы Митя это слышал.

САША. Не беспокойтесь, я ему все расскажу, мне сам директор посоветовал.

ЛЮБА. Вы хотите об этом говорить с мужем?

САША. Это любовь касается одинаково нас обоих, и я, как честный человек, должен предупредить, что роли изменились. Та, которую он считал женой, уже не жена.

ЛЮБА. Как не жена? Молчите. И мужу не смейте говорить.

САША. Но почему?

ЛЮБА. Потому что он и так меня подозревает, а если застанет здесь… он убьет вас.

САША. Не понимаю, за что.

ЛЮБА. Уходите.

Прислушивается.

САША. В таком случае передайте ему сами, что роли…

ЛЮБА. Он идет. Бегите. Бегите скорей.

САША бежит к двери.

Не туда.

САША бежит в другую сторону. Открывает дверцу шкафа, скрывается за ней.

Не туда.

САША хочет выйти. ЛЮБА прислоняется к дверце.

Поздно.

Входит МИТЯ с развернутой газетой в руках.

МИТЯ. И здесь Саша Быстрый.

Шкаф начинает дрожать.

ЛЮБА. Почему ты догадался?

МИТЯ. Зачем догадываться, когда статья подписана его полным именем.

ЛЮБА. Ах, статья…

МИТЯ. Прочти вслух. Интересно, что мог написать этот идиот.

ЛЮБА кашляет.

ЛЮБА. Может быть, что-нибудь другое? Слушай, как интересно: «Наши достижения»… «Заминка с мукой»… «Снижение цен на пуговицы»…

МИТЯ. Если не хочешь, я сам прочту. (Берет газету.) «Новый фактор нашей культуры, или Баня в рассрочку». Вот болван…

ЛЮБА. Пожалуйста, не критикуй, а то дойдет до автора, неудобно.

МИТЯ. Как же он об этом узнает?

ЛЮБА. Как-нибудь стороной.

МИТЯ. От такой статьи можно в шкаф спрятаться.

ЛЮБА. Только не в шкаф. Садись, пожалуйста, к столу, тебе писать надо.

МИТЯ. Да, да, совсем забыл: в театре еще просили бытовых типов описать. Кого бы такое поотрицательнее?

ЛЮБА. А я знаю. На днях к маме в магазин из налогового отдела агент приходил. Уж такой тип, такой отрицательный… даже вещи на дому хотел описать.

МИТЯ. Чем же он отрицательный?

ЛЮБА. Пальто рыжее. С усами и маленького роста… Опиши его самыми что ни на есть черными красками.

МИТЯ. Прежде чем описывать, я должен его себе представить, вообразить… (Закрывая глаза.) Пальто рыжее… с усами… Сейчас опишу.

В дверь стучат. Входит АГЕНТ с усами и в рыжем пальто.

Люба, я его вижу, как живого.

АГЕНТ. Виноват, я должен описать обстановку, принадлежащую Анне Петровне Благовидовой.

МИТЯ. Ты не поверишь, я даже его голос слышу.

ЛЮБА. Я тоже слышу.

МИТЯ. Вот что значит сила фантазии! Но я и представить не мог такого скверного лица.

АГЕНТ. Гражданин, я при исполнении служебных обязанностей и прошу мое лицо не затрагивать.

ЛЮБА. Мне кажется, он всамделишный. Брось в него чем-нибудь.

МИТЯ бросает в агента коробок спичек.

АГЕНТ. Гражданин, я приглашу милицию, это хулиганство.

МИТЯ. Значит, живой. Вы, товарищ, простите: я драматург и, подчиняясь вдохновению, хотел вас описать.

АГЕНТ. А я агент и, подчиняясь фининспектору, хочу вас описать.

МИТЯ. Это да… Товарищ, я передумал, я не буду вас описывать.

АГЕНТ. Ну а я вас все-таки опишу. Гражданка Благовидова вам родственница?

ЛЮБА. Это моя мамаша.

АГЕНТ. Какие вещи здесь принадлежат ей?

МИТЯ. Здесь все вещи мои, за исключением этого шкафа.

АГЕНТ. А что в нем находится?

МИТЯ. Шкаф пустой.

АГЕНТ. Разрешите взглянуть.

ЛЮБА (подходя). Уверяю вас, там ничегошеньки нет.

МИТЯ. Люба, открой шкаф.

ЛЮБА. Нет, нет, у меня предчувствие.

МИТЯ. Какое предчувствие?

ЛЮБА. Если ты откроешь шкаф, мы так поругаемся, так…

МИТЯ (отводя Любу). Я не верю приметам.

ЛЮБА. Вот увидишь.

МИТЯ. Открывайте, товарищ.

АГЕНТ слегка приоткрывает шкаф. Сейчас же ему на руки падает пальто Саши Быстрого.

АГЕНТ. Однако, вещи сыплются сами. По-видимому, шкаф переполнен.

МИТЯ. Там… ничего… не было.

АГЕНТ снова приоткрывает дверцу. На руки ему падает пиджак Саши.

АГЕНТ (вынимая из кармана пиджака часы). Странно. Иметь такие часы и уклоняться от налога…

МИТЯ. Товарищ, а вы не фокусник?

АГЕНТ. Я-то не фокусник, а вот шкаф у вас волшебный.

МИТЯ. На свете чудес не бывает.

Распахивает шкаф. САША выходит без пиджака, закрывая лицо шляпой.

САША. Иногда бывают.

Все отступают.

АГЕНТ. Кто? Кто вы такой?

САША. Я бы хотел остаться инкогнито.

МИТЯ вырывает у САШИ шляпу.

САША берет у агента пиджак и пальто, одевается.

МИТЯ (агенту). Что ж вы стоите? Любовника жены описать собираетесь?..

АГЕНТ. Вещи вашей жены по инструкции описи не подлежат. До свидания.

Уходит.

МИТЯ (глядя на Любу и Сашу). Какая грязь.

САША (чистит пальто). Да, немножко пыльно.

МИТЯ. Вы знаете, чем это смывается!

САША. Не беспокойтесь, отойдет в простой воде.

МИТЯ. Зачем вы залезли в шкаф?

САША. По делу.

МИТЯ. Вы что же, меня за идиота считаете?

САША. Немножко да.

МИТЯ. Вон отсюда.

САША. Это становится невежливо.

МИТЯ. Убирайтесь — раз…

САША. Но я должен вас предупредить, в театре большие перемены.

МИТЯ. Убирайтесь — два.

САША. Я хочу сказать, что жена ди…

МИТЯ. Ни слова о жене!

САША ушел. МИТЯ останавливается перед ЛЮБОЙ.

Ну?..

ЛЮБА. Я так и знала, что мы поссоримся.

МИТЯ. Вы давно с ним близки?

ЛЮБА. Митя, дорогой, ну вот честное-расчестное…

МИТЯ. Не лгите перед смертью…

ЛЮБА. Перед чьей смертью?

МИТЯ. Перед вашей.

ЛЮБА. Хорошо, я все скажу… Когда ты ушел за газетой, он прибежал и скоро-наскоро объяснился мне в любви… и все. Честное-расчестное…

МИТЯ. Довольно.

Хватает нож и замахивается на Любу. Она заслоняется газетой. Митя всматривается в газетный лист, опускает нож, наклоняется, читает, вырезывает интересовавшую его статью, хлопает себя по лбу и отходит с вырезкой. «Заготовка валеных сапог». Заготовка валеных сапог!.. Бежит к столу.

Ура! Моя пьеса спасена. Теперь я знаю, как закрыть ноги племянницы. Я ее в валенки одену.

Хватает рукопись.

ЛЮБА (глядя сквозь прорезь в газете). Митя, ты когда меня убивать будешь?

МИТЯ. Неужели нельзя подождать.

ИНТЕРМЕДИЯ ВТОРАЯ

За столом САША БЫСТРЫЙ.

Над столом надпись: «Литературная часть».

ГАЛУНОВ (входя). Там до вас писатели с пьесами пришли.

САША. Впускай [по паре.

ГАЛУНОВ уходит.

Входят два АВТОРА: МУЖЧИНА и ДАМА.

Ну и что?

1-й АВТОР. Вот, пьесу принес.

Подает САШЕ экземпляр.

САША (читает). Драма? Не пойдет: нам нужна комедия.

1-й АВТОР. Извольте. Пускай называется комедия.

САША. А конец бодрый? (Заглядывает в конец рукописи.)

1-й АВТОР. Очень бодрый.

САША. А как же у вас написано, что герой погибает?

1-й АВТОР. Не обращайте внимания, он погибает бодро, без всякого самоанализа погибает… Публика даже смеяться будет.

САША (возвращая рукопись). Это все равно, погибать нельзя: у нас не заграница. (Второму автору — даме.)

А у вас что?]

ДАМА (бойко). Мелодрама в пяти актах из жизни самоедов с северным сиянием, психологией и танцами.

САША. Ну и что?

ДАМА. На далекий приморский берег, где предрассудки и темнота освещаются одним северным сиянием, выбросило бурею…

САША. Русского революционера Гаврилу.

ДАМА. Откуда вы знаете?

САША (как урок, выученный наизусть). Он разоблачает шамана, старики хотят его убить, Гаврилу спасает молодая самоедка… Они бегут на оленях… На них нападают белые медведи… Гаврила говорит им речь, и медведи из белых становятся красными.

ДАМА (удивленно). Совершенно верно…

САША. Ну, так это у нас уже шло.

ДАМА отходит в сторону, входит 2-й АВТОР.

АВТОР. Мне надо видеть заведующего литературной частью.

ГАЛУНОВ. Они над репертуаром бьются. В очередь.

АВТОР. Но, позвольте, я тоже…

ГАЛУНОВ (беря 2-го автора за шиворот). Говорят — нельзя.

САША. Зачем же так грубо?

ГАЛУНОВ (уходя). Ничего, это автор.

САША. Если вы уже здесь, я вас слушаю.

АВТОР (передавая рукопись). Я написал сатиру.

САША. Сатиру? В таком случае вам придется посидеть.

АВТОР. Помилуйте, за что же?

САША (указывая на стул). Вы меня не поняли. Садитесь.

АВТОР садится. САША рассматривает рукопись.

Обстановка: скромная комната. Это уже не идет. Наша публика привыкла видеть на сцене что-нибудь экзотическое, праздничное: зубоврачебный кабинет, баню или камеру нарсуда… А у вас — «скромная комната…» Не обижайтесь, но это какой-то Анатолий Чехов.

АВТОР. Антон.

САША. Антон. Пожалуйста. Из-за мелочей я не спорю.

АВТОР. Но когда вы ознакомитесь с моей сатирой…

САША. Я уже ознакомился: пьеса не пойдет.

Возвращает рукопись. АВТОР отходит к ДАМЕ.

АВТОР. Тоже?

Указывает на рукопись.

ДАМА. Тоже.

АВТОР. А это у вас что?

ДАМА (подавая потрепанную книжку). «Ревизор».

АВТОР. Одолжите на минутку. (Берет «Ревизора» и подходит к Саше.) Не откажите дать отзыв еще об одной пьесе.

САША. Сейчас посмотрим. (Перелистывает книжку.) [ «Казенного жалования не хватает даже на чай и сахар…» Это мещанское зубоскальство над нашими ставками. Посмотрим дальше… «Верно, уж какая-нибудь брюнетка сделала вам загвоздочку». Что значит — загвоздочку? Это же порнография. (Перелистывает.) А это что? «…ты строил мост и написал дерева на двадцать тысяч, тогда как его и на сто рублей не было». На что вы здесь намекаете? И это в расцвет нашего строительства. (Перелистывает.) Что ни страница, то какой-нибудь уклон. Вот, пожалуйста: «Ничего не вижу: вижу какие-то свиные рыла вместо лиц…» Это же идеалистическое мировоззрение. Это же мистика.] Что вы думали, когда писали?..

АВТОР. Это не я писал.

САША. Значит, какая-нибудь другая бездарность.

АВТОР. Это Гоголь написал.

САША. Гоголь?

Долгая пауза.

Никогда бы этого про него не подумал.

КАРТИНА ЧЕТВЕРТАЯ

Театральный буфет. АКТЕРЫ, АКТРИСЫ.

С видом мученицы входит ЮНОНА АНТОНОВНА.

КОМИК. Юнона Антоновна, мама моя дорогая, нельзя же так страдать.

ЮНОНА. Не утешайте, я все равно не перенесу… Я так слаба, так слаба…

СТАРАЯ АКТРИСА. И это из-за мужчины. Да если бы все мужчины вокруг меня на колени встали, я бы только гордо и презрительно отвернулась.

ЮНОНА АНТОНОВНА. Ах, нет, я любила Сатурна. Я о своем муже заботилась: прежде чем из дома отпустить, я все у него выспрашивала: куда, зачем, к кому, а потом еще по телефону позвоню, проверю — там ли Сатурн Иванович. Я во все мелочи входила. Письма его распечатывала, деньги в его бумажнике сама пересчитывала.

КОМИК. Вам подкрепиться надо. Покушать не угодно ли? Поросеночка, а. Ну, хоть полпорции, а?..

ЮНОНА АНТОНОВНА (слабо). Целую.

КОМИК подает тарелку, ЮНОНА с аппетитом ест.

ТРАГИК. Юнона Антоновна, вы должны кушать не для себя, а во имя искусства.

ЮНОНА АНТОНОВНА. Искусства… но у меня отнимают роли. Дирекция забыла, как я на этих слабых плечах весь революционный репертуар держала. Как еще в девятнадцатом году я первая роль атеистки играла. Играла искренно, убежденно, даже молилась: «Господи, помоги мне атеистку сыграть». Теперь все кончено.

Отодвигает тарелку.

Дайте мне слабых умирающих звуков, таких же, как я сама.

Берет гитару и поет.

[Душевный смерч и тяжкий гнет

Сжимают бедненькую крошку.

Не в силах больше сделать взлет

Моя игрушечная ножка.]

В душе моей теперь туман,

Слеза в душе и слезы в небе.

Сгибает горе стройный стан,

Я вся тонка, как будто лебедь.

Не сбросить сердцу тяжких пут,

Былое счастье вспоминая,

Я вся из блесток и минут,

Я не такая — вся иная.

В снегах потерян жизни след,

За счастьем следует расплата,

Меня покинул мой Альфред,

И плачет, плачет Травиата.

Вбегает САША БЫСТРЫЙ с листком в руке.

САША. Предлагается подписка на подарок Грааль-Гаремной.

ЮНОНА. Этого только не хватало.

ЛЮБОВНИК. Виноват, по какому же случаю?

САША. Во-первых, потому, что она невеста Сатурна Ивановича…

ЛЮБОВНИК. Виноват. Подарки должен делать жених, а не труппа. Насколько я понимаю, Сатурн Иванович вступает в брак единолично.

САША. А вы бы хотели, подписавши по рублю, вступить в брак все? Но вы меня не дослушали. Во-вторых, Грааль-Гаремная справляет двухлетний юбилей своей театральной деятельности.

ТРАГИК. Двухлетний юбилей!.. Где мы живем?.. Господи, сделай меня итальянцем. Я подпишу этот лист, только перешагнувши через свой собственный труп.

СТАРАЯ АКТРИСА. Чествование, подарок… И кому? Грааль-Гаремной.

Входит САТУРН и останавливается позади актрисы.

Этой… (актриса оглядывается) талантливой актрисе, нашей гордости, да я первая подпишу.

Идет и подписывает.

САТУРН. Что это за подписка?

САША. На подарок Зинаиде Львовне по вашему распоряжению и по инициативе труппы.

САТУРН. Очень мило. Но я боюсь, что мое присутствие стеснит. Может быть, здесь есть нежелающие подписывать.

ТРАГИК (подходя подписывать). Что вы, Сатурн Иванович, я скорее перешагну через свой собственный труп, чем откажусь от подписки.

САТУРН. Сейчас я приглашу сюда Зинаиду Львовну, ей будет приятно видеть ваши подписи.

Уходит, САША за ним.

ЮНОНА. Ха-ха. И я верила в вашу дружбу.

КОМИК. Вы что же, товарищи? (Юноне.)

ТРАГИК (указывает на старуху). Это она виновата: «Этой талантливой, нашей гордости»…

СТАРАЯ АКТРИСА. А вы, батюшка, два раза подряд через свой собственный труп переступили.

ТРАГИК. Я запрещаю вам касаться моего трупа.

[ЛЮБОВНИК. Господа, дело можно поправить. Сплотимся вокруг Юноны Антоновны и встретим Грааль-Гаремную демонстративно холодно.

ВСЕ. Правильно. Правильно.

Окружают ЮНОНУ, комик берет гитару и напевает.

Входит САТУРН под руку с ГРААЛЬ, садятся за отдельный столик.

ГРААЛЬ. Однако почему мы сидим одни? Кажется, нас бойкотируют.

САТУРН. Нас? Бойкотируют? (Громко, любовнику.) Валентин Степаныч!

ЛЮБОВНИК (с места). Что?

САТУРН. Рисунок для новой роли у вас намечается.

ЛЮБОВНИК (оборачивается, внимательно). Для какой роли, Сатурн Иванович?

САТУРН. Вот чудак. Кто же, как не вы, в новой пьесе играет главную роль.

ЛЮБОВНИК. Я? Главную роль?

Подходит.

ГРААЛЬ. Садитесь сюда. Хотите чаю?..

Любовник целует руку ГРААЛЬ, садится.

ТРАГИК. Негодяй.

САТУРН (Трагику). Терентий Лукич.

ТРАГИК (неохотно, свысока). Слушаю.

САТУРН. Хочу вас к постановке привлечь.

ТРАГИК подходит.

ТРАГИК (подходя). Ну что же… я всегда…

Целует ручку ГРААЛЬ.

СТАРАЯ АКТРИСА. Как это подло.

САТУРН манит пальцем старую актрису. Та подбегает.

САТУРН. Садись. Тетку дублировать будешь.

СТАРАЯ АКТРИСА. Зинаида Львовна… Сатурн Иванович…

КОМИК. Ах, мерзавцы, мерзавцы…

ЮНОНА. Вы — один истинный друг.

КОМИК. Верно, мамочка, верно, только и мне пора…

Рысцой бежит к столику ГРААЛЬ.

Зинаида Львовна. Зиночка… Целует руку. Граальчик… Гаремчик… Ведь я вас вот какой знал, на руках носил… Господи… В доме у вас бывал… Лестница в таких коврах, что с самого верха идешь, и не больно… Батюшка ваш выйдет, бывало, генерал… Весь дом — на широкую барскую ногу… Шампанское рекой…

ГРААЛЬ. Вы что-то путаете. Мой отец — пролетарий.

КОМИК. Я так и говорю: папенька ваш, бывало, слесарь, выбежит на босую пролетарскую ногу… Самогонка рекой…

ЮНОНА. Терентий Лукич… Валентин Степанович.

ЛЮБОВНИК. Виноват, я занят.]

Актеры и актрисы окружают ГРААЛЬ и САТУРНА.

СТАРАЯ АКТРИСА (целуя Грааль). Подумать только: Юнона Антоновна вашу роль играть хотела.

ГРААЛЬ. Не знаю, что нашли в этой роли. Я даже пьесы еще не читала.

САТУРН. Роль замечательная, а если у актрисы красивые ноги, прямо клад. Ноги в этой пьесе — главное действующее лицо.

Входит МИТЯ.

Вот и автор. Вы не знакомы? Автор «Нашего горя».

ГРААЛЬ (здороваясь). Грааль-Гаремная.

САТУРН. Ну, как? Переделали?

МИТЯ. Готово.

САТУРН (беря у Мити рукопись). Вот, Зиночка… [роль завтра же для тебя будет переписана.] Какая роль… Изящество, гибкость, нравственное падение, фокстрот…

ГРААЛЬ. Я хочу сейчас посмотреть.

САТУРН. Постой, я сам прочту одно место… Вот, начало второго акта, прямо для тебя… (Развертывает рукопись, читает.) М… м… м… «Осенний вечер. У освещенного подъезда ресторана стоит племянница с лотком в руках…» Странно. «Она изнурена, плохо одета и часто переступает озябшими ногами в валенках»… Что за черт. (Мите.) Может быть, это у вас тетка зябнет?

МИТЯ. Нет, это племянница.

САТУРН. Как, племянница?

ГРААЛЬ. Покажите мне.

Выхватывает рукопись, отгибает первую страницу.

Действующие лица: Анна Петровна Зарудная, женщина сорока пяти лет. Ксения Дмитриевна, ее племянница, молода, но выглядит старше своих лет, бедно одета и на протяжении всей пьесы в валенках… (Тихо.) Это я? (Молчание.) Я вас спрашиваю: в валенках, старше своих лет — это я?

САТУРН. Да как же вы смели племянницу в валенки втиснуть?

МИТЯ. Она сама просила.

ГРААЛЬ. Я? Просила?

МИТЯ (указывая на Юнону). Нет, жена директора. Я для нее писал.

ГРААЛЬ. Я жена директора, я. А если вы писали для этой особы — ваша бездарная пьеса не пойдет. Вот. Вот. Вот.

Рвет рукопись и бросает.

МИТЯ. Единственный экземпляр.

Собирает листки.

ЮНОНА. Ха-ха-ха… Конечно, автор писал для настоящей актрисы, а не для какой-нибудь Гаремной.

ГРААЛЬ. Понимаю, здесь интрига, меня затравили.

САТУРН. Граальчик…

ГРААЛЬ. Вы обманули меня. Вы хотите, чтобы я на сцене танцевала в валенках.

САТУРН. Я сам эти валенки впервые вижу.

ГРААЛЬ (срывая туфлю и бросая ею в Сатурна). Я валенок не надену.

ЮНОНА (уходя). Сатурн, вспомни, я тебя при посторонних никогда не била.

ГРААЛЬ. Оставьте меня.

Падает на кушетку и закрывает лицо.

САТУРН. Зиночка, мы все исправим.

ГРААЛЬ. Уходите, все уходите.

САТУРН, АКТЕРЫ и АКТРИСЫ уходят.

МИТЯ (рассматривая рукопись). Сцену в кафе разорвали, монолог тетки сладким чаем облили, а на идеологический момент кто-то ногой наступил.

Подходит к ГРААЛЬ.

Послушайте… Неужели из-за каких-то валеных сапог вы меня погубить хотите?

ГРААЛЬ. Уходите.

МИТЯ (становясь на колени). Мне идти некуда.

Из-за кулис выглядывает САША.

САША. И это ревнивый муж…

Снимает телефонную трубку.

Пять — пятнадцать — шестьдесят. Любочка? Что поделываете? Дожидаетесь супруга? Не дождетесь. Он в театре заболел. Чем? У него с сердцем нехорошо.

МИТЯ кладет голову на кушетку.

Он даже голову не может приподнять. Приезжайте скорей.

Вешает трубку, уходит.

ГРААЛЬ. Вы еще не ушли?

МИТЯ. Нет, не ушел.

ГРААЛЬ. Я в вашей пьесе все равно играть не буду.

МИТЯ. Товарищ Грааль-Гаремная, бросьте (заглядывает в словарик) ретроспективный взгляд на будущее. Когда историки станут сочинять мою автобиографию, [они упомянут о сегодняшнем дне,] они расскажут, как вы камнем преткновения лежали на диване, преграждая путь подающему надежды гениальному писателю. Пройдет много лет, но и тогда при одном воспоминании ваше старческое лицо вспыхнет краской раскаяния.

ГРААЛЬ. Не смейте говорить гадостей о моем лице.

МИТЯ (другим тоном). Товарищ Грааль-Гаремная, если моя пьеса не пойдет, я все потеряю. Пожалейте человека, пьесу я переделаю, все что хотите напишу.

ГРААЛЬ. В таком случае уберите тетку на задний план, а мне вместо валенок сделайте серебряные туфельки, кроме того, припишите в первом действии танец, во втором романс, а в третьем… в третьем и танец, и романс.

МИТЯ. Какой же романс написать? Современный?

ГРААЛЬ. Нет, пожалуйста, хороший. Что-нибудь вроде этого.

Берет гитару и поет, в чувствительных местах наклоняясь к МИТЕ.

С последним аккордом входят ЛЮБА и САША.

ГРААЛЬ (поет).

Ах, дайте, дайте мне простора.

Ах, опусти скорее штору…

Целуй сильней, целуй сильней…

Ах, плечи, ах, встречи,

Ах, речи, ах, вечер,

Огонь в груди,

Ах, уходи,

Ах, подойди,

Огонь в груди…

САША. Посмотрите, здесь целая оргия.

ЛЮБА (Мите). Вот почему вы пропадаете в театре! Что вы здесь делаете?

МИТЯ. Мы… вот неожиданность… Мы здесь репетируем.

САША (Любе, тихо). Не верьте, репетируют днем.

ГРААЛЬ. Это кто?

МИТЯ. Позвольте вас познакомить: это моя жена, а это актриса Грааль-Гаремная.

ГРААЛЬ протягивает руку. ЛЮБА не подает своей.

ЛЮБА (Грааль). Он вам сказал, по крайней мере, что он нищий и женатый? Что вы в нем нашли?

ГРААЛЬ (смеется). Ах, вот вы о чем… Я нашла в вашем муже много интересного,

Берет МИТЮ и поворачивает.

Посмотрите, какой у него профиль… А темперамент! Он сейчас так страстно говорил…

МИТЯ. Зинаида Львовна, она и правда подумает… Люба, не верь, никакого профиля у меня нету.

ГРААЛЬ. Разве вы не стояли передо мной на коленях?

МИТЯ. Я в другом смысле на коленях стоял. Люба, она шутит. (Грааль.) Это даже нечестно.

ЛЮБА. Подумать только: я ждала его, из-за него волновалась. Зато теперь вы меня подождете.

О господи, как я несчастна…

Так вот чем артистки сильны…

Стараетесь, вижу я ясно,

Вы мужа отнять у жены…

Ах, эти интриги, кулисы.

В них счастья конец моего…

ГРААЛЬ. Ну где вам понять, что актрисе Искусство важнее всего…

Уходит.

МИТЯ (Любе). Кривишь ты презрительно губы…

ЛЮБА. С тобой не пробуду и дня.

МИТЯ. Постой же, жена моя, Люба…

ЛЮБА. Вы больше не муж для меня.

МИТЯ. Но, Люба, ведь это ужасно…

ЛЮБА. Ни слова я вам не скажу! (Саше.)

Меня проводить вы согласны?

САША. Конечно, я вас провожу.

МИТЯ. Ах, пью я страдания чашу!

ЛЮБА и САША. Вы жалкий, пустой человек!

МИТЯ. Все Саша, опять этот Саша,

Погиб я, мальчишка, навек!

Действие третье

КАРТИНА ПЯТАЯ

Продолжение того же вечера. Комната Сизовых.

Вбегает МИТЯ с рукописью в руках. Озирается.

МИТЯ. «Теперь вы меня подождете…» Так и есть: домой она не возвращалась. Боже мой, она пошла с Сашей… Куда? Но я бежал… Может быть, я обогнал их…

Стучит в стенку.

Товарищ Гномов, товарищ Гномов.

Входит ГНОМОВ.

ГНОМОВ. Стучали?

МИТЯ. Скажите, моя жена не возвращалась? Я очень беспокоюсь.

ГНОМОВ. Напрасно беспокоитесь.

МИТЯ. Как это — напрасно?

ГНОМОВ. Что же об ней, об такой, беспокоиться?

МИТЯ. Как вы смеете?

ГНОМОВ. А так и смею. Должен я вам глаза открыть или нет? Гномов все знает.

МИТЯ. Что вы знаете?

ГНОМОВ. Я за общественной жизнью слежу. Я знаю, чья жена с кем путается. (Вынимая Любино письмо.) Вот-с, как честный человек для вас приберег.

МИТЯ. Что это?

ГНОМОВ. Это ваша супруга своему писала, а я снести взялся.

МИТЯ берет письмо и хватает ГНОМОВА за горло.

МИТЯ. Почему же не снес, негодяй?! Прочь отсюда. Стой. Помни, что бы ни произошло — моя жена не виновата. Ни в чем не виновата.

ГНОМОВ (из-за прикрытой двери). А что здесь будет происходить?

МИТЯ захлопывает дверь и рассматривает письмо.

МИТЯ. «Саше Быстрому». Значит, она меня все время обманывала… Что ж она ему пишет.

Хочет разорвать конверт, осматривается.

Нет, останусь до конца (смотрит в словарь)… джентельменом.

Кладет письмо на стол.

Господи. До чего я благородный. Но кому теперь это нужно? Ничего у меня не осталось. Пьесу исковеркали, а я ведь над ней два месяца работал. Так сказать, труд всей моей жизни… Жена ушла… Сейчас она с этим… Нет, не могу. Довольно.

Снимает веревку, на которой сушатся носовые платки, забрасывает ее на крюк. Делает петлю. Платки свалились на пол. Митя подставляет стул. Хочет встать на него. Стул качается.

На этом стуле можно ногу сломать.

Слезает и приколачивает ножку. Вновь влезает.

Почему люди цепляются за жизнь? Ну, что у меня, например, было хорошего? Только и делал, что в чужие потолки лампочки ввинчивал. Да, это я умел. Бывало, только спросишь: где желаете свет? Здесь. — Горит. Тут. — Горит. Там? — Горит. Всюду горит.

В указанных МИТЕЙ местах зажигаются лампочки.

А теперь — потемки. Пока я людей освещал — выходило, а как начал просвещать — ни черта не получается… Эх… (Берется за петлю.) Забыл. Посмертную записку забыл написать.

Слезает, идет к столу, пишет.

Прошу в моей смерти никого не винить… Кроме Саши Быстрого, Гномова, моей тещи и других. (Идет к петле.) Скажут, драматург, а умер так (смотрит в словарь) шаблонно. Умер… Что только завтра будет?.. В обществе писателей переполох… Жалко. Я у них авансом всего десятку взял… Ага, не уберегли таланта. Теперь получай с кого хочешь. Потом вынос моего тела… В Дом печати, пожалуй, не понесут: мало написал. Зато разговоров, разговоров… «Кто это умер, какой хорошенький!» «Известный драматург Сизов». Скажут «известный» или нет? Про покойника, пожалуй, скажут. «Вы не знаете причины смерти?» — «Обыкновенная история, нечем жить и цензура». Вокруг меня народу, народу!.. Человек… двадцать. И вот сквозь толпу пробирается Люба… Убитая, полная раскаяния…

В комнату входит ЛЮБА и останавливается позади МИТИ.

Она подходит ко мне и виновато шепчет…

ЛЮБА (негромко). Негодяй.

МИТЯ. Она даже перед мертвым ругается.

Оборачивается.

ЛЮБА. Кто мертвый?

МИТЯ. Я. Завтра надо мной вся грамотная интеллигенция плакать будет.

ЛЮБА (видя веревку). Ой, веревка. Помогите! Здесь самоубийство.

Вбегают АННА ПЕТРОВНА и ГНОМОВ.

ГНОМОВ. Где самоубийство?

ЛЮБА. Митя повесился.

АННА ПЕТРОВНА. На моей жилплощади? Так-то вы о жене заботитесь. Разве не знаете, что Люба покойников боится? А платки где? Батюшки, на полу. Значит, опять перестирывать.

ГНОМОВ. Позвольте внести ясность. (Мите.) Вы покончили с собой или нет?

МИТЯ. Отчасти покончил.

ГНОМОВ (Любе). Причины вам известны?

ЛЮБА. Он в театре с актрисой целовался, а я застала.

МИТЯ. Говорите лучше о себе. Вы клялись, что Саша Быстрый больше для вас не существует.

ЛЮБА. Да, клялась.

МИТЯ (вынимая письмо). А это что?

ЛЮБА. Мое письмо. Как оно к тебе попало?

МИТЯ. Не беспокойтесь, я его не читал.

ЛЮБА. Напрасно. Ты должен знать о моих с ним отношениях.

МИТЯ. Теперь вы этих отношений даже не скрываете? Это называется… сейчас… (Смотрит в словарь.) Бесстыжий цинизм.

АННА ПЕТРОВНА. Люба, ты не так с ним разговариваешь. (Мите.) Кто вы такой? Вы муж моей дочери без отдельной площади. Что же вы себе позволяете? С актрисами, как маленький, целуетесь. Самоубийствами занимаетесь. Стираные платки на пол шваркаете. Товарищ Гномов, прошу выписать этого гражданина.

МИТЯ. Как? Значит, пожитки собирать?

АННА ПЕТРОВНА. Собирайте.

ЛЮБА. Мамочка…

АННА ПЕТРОВНА. И ты еще за него заступаешься.

МИТЯ. Люба… (Пряча письмо.) Вот все, что от тебя осталось.

ЛЮБА. Митя, прочти письмо.

МИТЯ. Я прочту, когда тебя забуду. А сейчас у меня в сердце короткое замыкание.

ЛЮБА. Митя, Митя…

АННА ПЕТРОВНА. Люба, не унижайся. Без мужа мы не останемся. Правда, гражданин Гномов?

ГНОМОВ. Не знаю-с.

АННА ПЕТРОВНА. То есть как — не знаете? Вы же сами намекали относительно ваших брачных стремлений в Любину сторону.

ГНОМОВ. Извините, наивен был. Не знал, что она мужу с посторонним мужчиной изменяет.

ЛЮБА. Гражданин Гномов, это клевета.

ГНОМОВ. Виноват-с. У меня доказательства есть. Я сам был преступным почтовым голубем и ваши любовные письма переносил.

ЛЮБА. Молчите. Как вы могли думать, что после Мити я за этого гнома выйду.

ГНОМОВ. Я тоже свой половой вопрос с вами решать не могу.

Уходит, за ним АННА ПЕТРОВНА.

Зажигаются все лампочки. В дальнейшем они гаснут постепенно.

С последней строчкой куплета становится почти темно.

ЛЮБА (поет).

Мы жили вместе. И тогда я

Такой счастливою была…

Теперь я только вспоминаю,

Как жизнь моя была светла…

Иную он избрал дорогу,

Она влекла его сильней.

И погасает понемногу

Вся радость милых прежних дней.

И он ушел. Теперь одна я,

Навек одна. Всегда одна.

Последний свет мой угасает,

В душе ненастье, в сердце тьма.

Последний свет мой угасает,

В душе ненастье, в сердце тьма.

МИТЯ (входит). Хорошо. (Свет загорается.) Я уйду. Но когда в театре сыграют мою пьесу, вы обо мне вспомните. Я еще знаменит буду.

Входит АННА ПЕТРОВНА.

Настанет время, когда Гномов прибьет на фасаде этого дома мраморную доску: «Здесь страдал и боролся с темнотой великий Митя Сизов». А рассказ о том, как вы, Анна Петровна, выгнали меня из дома, войдет во все хрестоматии, и, когда учитель грядущих поколений спросит, кто такая Анна Петровна Благовидова, школьники ответят: «Она была… (ищет в словаре, не найдя, закрывает) …стерьва».

ИНТЕРМЕДИЯ ТРЕТЬЯ

САТУРН, ГАЛУНОВ, ЮНОНА, ГРААЛЬ, ПОМОЩНИК РЕЖИССЕРА, АКТРИСЫ, АКТЕРЫ.

Стол, скамья.

САТУРН (с бумагой в руках). Вот. Получен запрос. (Читает.) «Ведутся ли в театре собеседования на темы общественного значения и вообще культурно-просветительные работы». Не желая краснеть за вашу неграмотность, я до прихода инструктора хочу лично приступить к просветительной работе.

СТАРАЯ АКТРИСА. Я по возрасту от принудительных работ освобождена.

САТУРН. Здесь не принудительные работы, а просветительные, без замены штрафом.

ГРААЛЬ, которая пытается идти.

А вы куда?

ГРААЛЬ. Я не могу остаться. У меня эпидемия гриппа.

САТУРН. В порядке товарищеской дисциплины всякие эпидемии запрещены.

ПОМРЕЖ. Стыдитесь, товарищи. Я со своей стороны предлагаю, не откладывая в долгий ящик, назначить собеседование минута в минуту через полтора месяца и всех уклоняющихся…

Идет к выходу.

САТУРН. Стой, стой. Мы сегодня беседовать будем. Ну, куда ты бежишь? В буфет? А в красном уголке посидеть не можешь.

ПОМРЕЖ. Сатурн Иванович, не красна изба углами, а красна пирогами.

САТУРН. Милый, не будь мещанином, оставь пироги буржуазии. Итак, приступим.

АКТРИСА. Сатурн Иваныч.

САТУРН. Ну, что еще?

АКТРИСА. Ко мне воры залезли.

САТУРН. Где воры?

АКТРИСА. Дома у меня, на квартире. Залезли и грабят. Я пойду.

САТУРН. Откуда же вы знаете? Что вы, в контакте с ними, что ли? Сидите.

ПОМРЕЖ (как бы глядя в окно, медленно). А вот и пожарные поехали… (Сатурну.) В ваши края заворачивают.

САТУРН бежит было, но останавливается и плюет.

САТУРН. Что значит какой-то личный индивидуальный пожар в сравнении с пламенной эпохой, стоящей сегодня на повестке дня. Я говорю о французской революции. Это прекрасная тема, по поводу которой я предлагаю обменяться мнениями.

ТРАГИК. Против французской революции я ничего не имею.

ЮНОНА. Не понимаю, о чем здесь говорить. Я и так все наизусть знаю.

САТУРН. Знаете? Ничего вы не знаете. Назовите мне деятелей французской революции.

ЮНОНА. Какая невидаль. Пожалуйста. Мадам Сан-Жен, Две сиротки, Орленок{243}, Жанна д’Арк.

САТУРН. Стой, Жанна д’Арк… Жанна д’Арк была святая, а разве святая будет такими делами заниматься? Стыдитесь. Нет, уж лучше я сам сначала доклад сделаю.

СТАРАЯ АКТРИСА поднимает руку.

Ну?

СТАРАЯ АКТРИСА. Предлагаю ограничить время докладчика тремя минутами.

ВСЕ. Правильно. Правильно.

САТУРН. Тише. Приступаю к докладу. Итак, французская революция — это великое и радостное событие — стряслась… во Франции… В один прекрасный день… вечером. Ну, вот, значит, так. Тамошний народ купал тамошних спекулянтов в этой… в тамошней Неве. Ну, вот… Я вам лучше по книжке прочитаю.

Отворачивается в сторону и листает книгу. АКТЕР, сидящий сзади всех, толкает соседа и тихонько уходит. Сосед делает то же.

Один за другим уходят все. Остается один ГАЛУНОВ. САТУРН поворачивается с книгой в руках.

Ну, вот я вам прочту… Куда же все девались?

ГАЛУНОВ. Мы здесь.

САТУРН. А остальные где?

ГАЛУНОВ озирается, заглядывает под лавку.

ГАЛУНОВ. Должно, отлучились.

САТУРН. Отлучились. А ты чего смотрел? Видишь, я культработу веду. Неужто не догадался двери запереть.

Садится в отчаянии. Входит САША БЫСТРЫЙ со счетами в руках.

САША. Здравствуйте, Сатурн Иванович. Что у вас? Горе?

САТУРН. Только было просветительное собеседование наладил — разбежались.

САНТА. Ну и что?

САТУРН. Как — что? Мальчишки-статисты в театре все общественники, все знают: и Чемберлен{244}, Чан Кай-ши{245}, и Алехин{246}, а основной актерский кадр или в буфете, или в пинг-понг зажаривает.

САША. Ну и что?

САТУРН. А то, что не могу их собрать, да и только. САША. Собрать? Сюда? Это же одна минута. (Щелкает на счетах, громко спрашивает.) Уже выдают? За все три месяца? [Впускайте по одному, а то давку устроят. ТРАГИК (вбегая). Выдают?

САША. Артельщик за деньгами пошел.]

ТРАГИК. Моя первая очередь.

АКТРИСА (вбегая). Я за вами.

САТУРН. А как же воры в квартире?

АКТРИСА. Ничего, как-нибудь без меня ограбят.

Вбегают ОСТАЛЬНЫЕ, толкаясь и ссорясь, занимают места.

САТУРН. Все?

ГАЛУНОВ. Все.

САТУРН. Запирай двери.

ГАЛУНОВ запирает.

(Беря книгу.) Итак, французская революция, это великое и радостное событие, стряслась во Франции…

КАРТИНА ШЕСТАЯ

Театр. Сцена разделена на две части: «сцена» и «закулисы». На стене большая афиша «Наше горе» и т. д. Рабочие и помощник режиссера меняют на сцене обстановку. Ими руководит САТУРН. МИТЯ, очень взволнованный, мечется по сцене.

МИТЯ. Сатурн Иваныч, уже второе действие кончилось, а они не аплодируют. Неужели моя пьеса провалилась?

САТУРН. Вы не театральный человек. Второй акт кончается трагически: на сцене четыре трупа, а вы хотите, чтобы аплодировали. Просто публика затаила дыхание и переживает.

МИТЯ (прислушивается). А почему они смеются? САТУРН. Смеются? Это они так, друг на друга смеются. Да вы не волнуйтесь. [Я лично спектакль веду. Все в порядке. (Рабочим.) Ты зачем в аристократический дом самовар из Островского тащишь?

Рабочий поворачивает. МИТЕ.]

Не беспокойтесь. В третьем акте среди действия хлопать будут: вращающаяся сцена, монолог Юноны Антоновны, танец Зинаиды Львовны… еще автора вызовут. (Помощнику режиссера.) Второй звонок.

ПОМОЩНИК РЕЖИССЕРА убегает за кулисы. Звонок.

МИТЯ (глядя в отверстие занавеса). И Анна Петровна… и Люба здесь… а остальные шестнадцать человек незнакомые.

САТУРН. Сейчас начинаем.

МИТЯ уходит за кулисы, вбегает ГРААЛЬ-ГАРЕМНАЯ.

ГРААЛЬ. Сатурн, это возмутительно. Через четверть часа я должна танцевать на сцене, а серебряные туфли до сих пор не принесли.

САТУРН. Галунов.

Входит ГАЛУНОВ.

Беги в мастерскую, чтобы немедленно туфли прислали.

ГАЛУНОВ. Слушаю.

Уходит.

ГРААЛЬ. Вы что же, мсье автор. Обещали у Юноны Антоновны все монологи вымарать, а сами оставили.

МИТЯ. Один… Я всего-навсего один монолог со свечой оставил.

ГРААЛЬ. Сатурн, я не хочу, чтобы она монолог читала.

САТУРН. Зиночка, теперь об этом говорить поздно.

ГРААЛЬ. Юнону и так публика принимает.

МИТЯ. Позвольте мне как автору…

САТУРН. Ну, что вы все мешаете… (Подталкивает Митю за кулисы.) Придержите, пожалуйста, автора в буфете.

МИТЯ ушел. Входит ЮНОНА.

Юнона Антоновна, ты не находишь, что монолог затягивает картину?

ЮНОНА. Ну нет. Мне и так от всей роли только «Ах, ах!» оставили. Лучше бы прямо в программах указали, что я глухонемую играю. Монолог я прочту.

ГРААЛЬ. В таком случае…

САТУРН. Некогда, некогда. Прошу на сцену. Третий звонок.

ГРААЛЬ. Хорошо. Я вам устрою монолог со свечою.

Звонок. Грааль и Юнона идут на сцену и становятся, отвернувшись друг от друга. Из-за кулис выходит ТРАГИК в гриме «бывшего аристократа», но с очень пестрым галстухом.

САТУРН. Терентий Лукич, ну кто вам сказал, что аристократы такие галстухи носили.

ТРАГИК. Извиняюсь, я — сам аристократ.

Идет на сцену.

САТУРН. Гонг.

ПОМРЕЖ ударяет в гонг.

Рабочие открывают занавес.

На сцене ГРААЛЬ подходит к ЮНОНЕ. Нежный поцелуй.

ГРААЛЬ. Бонжур, тетя. (К Трагику.) Бонжур, дядя. Хорошо ли вы спали?

ТРАГИК. Какой же сон, моя дорогая племянница, возможен при этой скверной советской власти.

САТУРН. Правдиво играет.

ТРАГИК. Десять лет ворочаюсь я с боку на бок, не смыкая глаз.

ЮНОНА. Ах, ах.

ГРААЛЬ. Дядя, не хотите ли чаю?

ТРАГИК. Нет, по утрам я привык пить рабоче-крестьянскую кровь.

ЮНОНА. Ах, ах.

ГРААЛЬ. Дядя, не могу ли я помочь вам?

ТРАГИК. Да, можешь.

ЮНОНА. Ах, ах.

ТРАГИК хватает за руки ЮНОНУ и ГРААЛЬ и, озираясь, как заговорщик, ведет дальнейшую сцену, перебегая из угла в угол.

ТРАГИК. Слушай, твоего знакомого общественника посылают в деревню, чтобы он электрифицировал мужиков.

ЮНОНА. Ах, ах.

ТРАГИК. Я не могу допустить этого.

ГРААЛЬ. Что я должна сделать?

ТРАГИК. Ты должна увлекать его до тех пор, пока он не разложится в твоих объятиях.

ГРААЛЬ. Дядя, мне противно.

ТРАГИК. Стыдись.

Указывает на портрет Жуковского.

На тебя смотрит наш древний предок — предводитель дворянства, прославившийся усмирениями еще в тысяча восемьсот… девятьсот пятом году.

ГРААЛЬ. Ты убедил меня, я согласна.

ЮНОНА. Ах, ах.

ТРАГИК. Тише…

САТУРН за сценой нажимает автомобильный рожок.

Это пролетарий приехал.

САТУРН (Любовнику). Ваш выход.

ТРАГИК. Мы спрячемся здесь.

Увлекает ЮНОНУ.

ЮНОНА. Ах, ах.

Прячутся. Входит ЛЮБОВНИК, исполняющий роль пролетария.

ГРААЛЬ. Вы уезжаете в деревню?

ЛЮБОВНИК (бодро). Да, еду строить новую жизнь.

ГРААЛЬ. Что же вы будете делать?

ЛЮБОВНИК. Прежде всего я наметил сломать колокольню, и вообще предстоит большая стройка.

ГРААЛЬ. И вам не жаль расставаться с Москвой?

ЛЮБОВНИК. Нет, в деревне я буду окружен деревьями, здоровыми людьми, животными, я постараюсь найти с ними общий язык.

ГРААЛЬ. Неужели вам мало работы в Москве? Здесь еще есть колокольни. (Завлекая.) Останьтесь.

ЛЮБОВНИК. Зачем?

ГРААЛЬ (страстно). Для меня.

Объятия.

ЛЮБОВНИК. Я не могу понять, где в тебе кончается женщина и начинается классовый враг.

ГРААЛЬ. Забудь врагов. Я принесу из нашего родового погреба бутылку столетнего портвейна номер одиннадцать, я буду с тобой… близко, близко, только повернись спиной к деревне.

ЛЮБОВНИК. Я разлагаюсь.

Объятия.

САТУРН. Барабан.

Помощник режиссера бьет в барабан дробь.

САТУРН играет на трубе.

ЛЮБОВНИК (вырываясь из объятий). Слышишь, идут пионеры, а я… что я делаю?..

Хватается за голову, играет.

САТУРН. Психологические моменты у него хороши.

ГРААЛЬ. Неужели любить — преступление?

ЛЮБОВНИК. Пока в деревне не проведено электричество, мы не имеем права целоваться.

ГРААЛЬ (обнимая). Милый, ты ошибаешься, можно и без электричества.

Поцелуи.

САТУРН. Давай гудок.

ПОМОЩНИК РЕЖИССЕРА гудит.

ЛЮБОВНИК (вскакивая). Фабричный гудок! Он зовет нас отчитаться перед обществом в наших поцелуях. Я должен идти.

ГРААЛЬ. А я?

ЛЮБОВНИК. Идем вместе.

ГРААЛЬ. Но что скажет мой дядя?

ЛЮБОВНИК. Смело шагай через своего прогнившего дядю.

ГРААЛЬ. А тетя?

ЛЮБОВНИК. Тетя — выдумка хилой интеллигенции.

ГРААЛЬ. Ты заразил меня своей бодростью. Идем.

ТРАГИК (выходя). Нет, ты не уйдешь отсюда, несчастный.

Направляет на ЛЮБОВНИКА револьвер.

ГРААЛЬ становится перед дулом. Из-за кулис выходит ЮНОНА.

ЮНОНА. Ах, ах.

ГРААЛЬ. Убей тогда и меня.

ТРАГИК. Молчи, отступница. Подумай, что скажут портреты предков.

ГРААЛЬ. Я раскаиваюсь в аристократических предках и надеюсь личным трудом завоевать себе пролетарское происхождение.

ЮНОНА. Ах, ах.

ТРАГИК. Этого я не переживу. (Приставляя дуло к виску.) Одно движение, и фамильный револьвер избавит меня от позора.

САТУРН. Стреляй.

ПОМОЩНИК РЕЖИССЕРА хлопает доской по стулу. ГРААЛЬ зажигает свечу и ставит ее умышленно наклонно на маленький столик в головах Трагика.

ЛЮБОВНИК. Уйдем отсюда. (Вместе с Грааль уходит за кулисы.)

ЮНОНА одна около «трупа».

ГРААЛЬ жадно следит за ней из-за кулис.

ГРААЛЬ (злорадно). Послушаем «монолог со свечой».

Свеча капает на лицо ТРАГИКА, он пытается тихонько отодвинуться, но спинка дивана ему мешает.

ЮНОНА (ломая руки). Зачем, зачем ты ушел. Один… без меня… Кто позаботится о тебе на том свете.

ТРАГИК ежится и слегка покашливает.

САТУРН. Батюшки, свечка!

ГРААЛЬ смеется. Вбегает МИТЯ. Все столпились за кулисами.

МИТЯ. Ну? Как?

САТУРН. Идите вы… (Шепотом Юноне.) Свечку, свечку поправьте.

ЮНОНА (не слыша). Случилось непоправимое. Мои слова не разбудят тебя…

ТРАГИК тихонько прикрывает лицо рукой.

САТУРН. Терентий Лукич, потерпи, родной.

МИТЯ. Что же это? Что же это? Товарищи!

САТУРН. Гоните автора.

МИТЮ уводят.

ЮНОНА. Никакие силы не заставят тебя подняться.

ТРАГИК приподнимается, задувает свечку и снова ложится.

[МИТЯ (высовывается, удерживаемый актерами). Что? Что случилось?]

САТУРН. Занавес. Занавес.

Рабочие закрывают занавес.

ЮНОНА (хватаясь за занавес). Дайте же монолог дочитать. (Торопливо продолжает монолог, придерживая занавес.) Помнишь, как мы оба были молоды и прекрасны…

САТУРН. Поворачивай сцену.

Все налегают на рычаг, и сцена (самодельная вертушка) поворачивается.

ЮНОНА (скороговоркой). Помнишь ли ты…

ЮНОНУ повернули вместе со сценой.

ГРААЛЬ. А мы приготовились монолог ваш слушать.

ЮНОНА. Ах вы, сволочи.

Садится и плачет.

САТУРН (вбегая на сцену, Трагику). Что же вы теперь-то лежите? Лежать надо было раньше. Неужели потерпеть не могли?

ТРАГИК. Извиняюсь. Здесь не старый режим, чтобы актеров горячим стеарином поливать. Я еще в местком пойду, пускай двенадцать сверхурочных пятен на моем трудовом лице зафиксируют.

САТУРН. У вас, извините, не лицо, а харя.

ТРАГИК. В советской стране всякую харю уважать должны.

Гордо уходит.

ГРААЛЬ. Турочка, туфли принесли?

САТУРН. Какие туфли?

ГРААЛЬ. Для танца, серебряные.

САТУРН. Господи. Монолог. Стеарин. Местком. Туфли. Черти. Дьяволы… Не видал я твоих туфель. Устанавливайте последнюю картину.

Убегает. ГРААЛЬ за ним. Вбегает запыхавшаяся ДЕВУШКА.

ДЕВУШКА. Вот… Туфли из мастерской… для артистки Грааль-Гаремной. (Юноне.) Это вы будете?

ЮНОНА. Да, я. Спасибо, милая.

Берет коробку. ДЕВУШКА уходит.

Серебряные туфли…

Достает их из коробки.

Прекрасно. Вы их поищете.

Прячет туфли и на их место в коробку кладет свечу. Входит ПОМОЩНИК РЕЖИССЕРА. Устраивает на сцене стол с вином. Входит САТУРН.

САТУРН. Предка не забудь переменить.

ПОМОЩНИК РЕЖИССЕРА вешает другой портрет.

(Юноне.) Обидели тебя сегодня, Юночка.

ЮНОНА. А тебя, я думаю, каждый день обижают.

САТУРН. Трудно, трудно… (Громко.) Прошу на сцену.

Выходят и идут на сцену ГРААЛЬ и ЛЮБОВНИК, за ними ЮНОНА.

ГРААЛЬ (видя коробку). Туфли принесли!

Хочет посмотреть.

САТУРН. Некогда, некогда. Гонг.

ПОМРЕЖ ударяет в гонг.

Занавес.

На сцене ГРААЛЬ, ЛЮБОВНИК и ЮНОНА.

ГРААЛЬ. Товарищ муж, почему сегодня у нас такой буржуазный стол?

ЛЮБОВНИК. Я расскажу, но твоя тетка не выдаст нас?

ЮНОНА. Ах, ах.

ГРААЛЬ. Нет, она тоже прозрела и сквозь труп своего мужа увидела светлое будущее.

ЛЮБОВНИК. В таком случае — слушай. (Таинственно.) Сегодня. На улице. Я встретил хорошо одетого человека и нечаянно толкнул его. (Изумленно.) Вдруг он приподнимает шляпу и извиняется на чистейшем русском языке. Кто это был, по-твоему?

ГРААЛЬ. Конечно, иностранец.

ЛЮБОВНИК. Он мне тоже показался подозрительным. Мы разговорились, он выдал себя за любителя балета, тогда я назвал наш адрес и прибавил, что здесь живет известная балерина. Завлеки его разлагающим танцем и заставь проболтаться.

САТУРН гудит за кулисами.

Вот, он приехал. Помни, на тебя смотрит мой красный предок, предводитель крестьянства еще в тысяча семьсот девятьсот пятом году.

Скрывается.

ЮНОНА. Ах, ах.

ГРААЛЬ (Юноне). Тетя, займите гостя. (Убегает за кулисы.) Платье. Скорей.

САТУРН (актеру, играющему роль Балетомана). Ваш выход.

БАЛЕТОМАН идет на сцену.

ЮНОНА. Ах, здравствуйте, здравствуйте.

БАЛЕТОМАН. Могу ли я видеть балерину Завзятову?

ЮНОНА. Это моя племянница, она сейчас выйдет, прошу садиться. Не угодно ли стакан вина?

БАЛЕТОМАН. Мерси, я не пью.

ЮНОНА. Как странно… А вот и она — моя племянница. (Указывает на вход.)

ГРААЛЬ выбегает за кулисы в золотистом платье, «каскадно» смеется.

ГРААЛЬ. О-ля-ля, ля-ля-ля. Да, это я. (Тихо.) Туфли, туфли скорей.

Садится и протягивает ноги САТУРНУ. Сатурн встает на колени, открывает коробку и вынимает свечу.

САТУРН. Свечка…

ПОМРЕЖ (чиркая спичкой и зажигая свечу). Действительно, свечка.

ГРААЛЬ. А туфли?

САТУРН (шаря со свечкой). A-а туфель нет.

ГРААЛЬ. Это Юнона. За монолог. Их спрятала Юнона. Ищите, ищите скорей.

Выходят АКТЕРЫ, АКТРИСЫ, РАБОЧИЕ, ГАЛУНОВ, МИТЯ. Все ползают, ищут. Галунов хватает за ноги актрису, одетую в светлые туфли и стоящую за одной из кулис.

ГАЛУНОВ. Нашел.

АКТРИСА взвизгивает и убегает.

ГРААЛЬ. Где они?

ГАЛУНОВ. Убегли.

САТУРН. Батюшки. На сцене две минуты молчат…

Из-за кулисы.

Юночка, солнышко, поговори от себя, родная.

ЮНОНА. Ах, ах.

МИТЯ. Юнона Антоновна, мамаша, не погуби…

САТУРН. Куда вы лезете… Сами напишут, а потом… Вертите сцену.

Рабочие вращают сцену.

(Грааль.) Давай голос.

ГРААЛЬ (плачущим голосом). О-ля-ля. О-ля-ля-ля. Да это я, да это я… Я убью ее.

Бежит к сцене. САТУРН и ПОМРЕЖ удерживают ее.

Рабочие прекращают вращать сцену.

САТУРН. Зиночка. Стой, стой…

ПОМРЕЖ. Я придумал. Вы выйдете на сцену, как будто по пьесе так полагается, и спросите у Юноны Антоновны, где ваши туфли. Может быть, она сжалится.

ГРААЛЬ. Шаль!

На нее набрасывают шаль. Она бежит на сцену.

(Балетоману.) Не смотрите на меня. Тетя, милая, не видали ли вы моих новых туфель?

ЮНОНА (наслаждаясь). Дорогая племянница, прежде всего надо здороваться.

ГРААЛЬ. Бонжур, тетя.

ЮНОНА (протягивая руку). Здравствуй, милая.

ГРААЛЬ пожимает ей руку.

В хороших домах принято старым теткам ручку целовать.

ГРААЛЬ злобно фыркает, но целует руку.

ГРААЛЬ. Тетя, где мои туфли?

ЮНОНА. Ах, ах, какая ты неряха. Поди, поищи, [как следует,] посмотри, свечечку зажги.

ГРААЛЬ (топая ногами). Где мои туфли, я спрашиваю?

ЮНОНА. Ах, ах.

ГРААЛЬ (окончательно выходя из роли). Юнона Антоновна, это подло.

ЮНОНА. Что-о-о?

САТУРН. Батюшки! Сейчас подерутся.

За кулисами общее движение.

МИТЯ. В моей пьесе драки нет… я не писал про драку.

САТУРН. Уберите автора!

ГРААЛЬ. Где мои туфли?

ЮНОНА. А монолог мой где?

САТУРН. Занавес. Занавес!

Занавес опускается, но ГРААЛЬ придерживает его.

ГРААЛЬ (к публике). Граждане зрители! Я сейчас должна танцевать перед вами, я была готова положить свои ноги на алтарь революционного искусства, но эта реакционная тварь помешала мне. Сегодня она спрятала мои туфли, завтра спрячет платье, я останусь голая… и наша общественность должна это видеть.

САТУРН и другие уводят ГРААЛЬ за занавес.

Вы… Юнона Антоновна… Вы…

ЮНОНА (уверенно, угрожающе). Подойди, подойди, милая.

Направляет на ГРААЛЬ театральный револьвер.

САТУРН. Зиночка…

ГРААЛЬ (оборачиваясь). Ах, это вы, вы, вы во всем виноваты!..

Бежит к САТУРНУ, он прячется то за одного, то за другого актера. Они сторонятся.

САТУРН. Меня-то, меня-то за что? (Прячется за Юнону.) Юночка, спаси.

ЮНОНА. Я постороннего человека спасать не могу.

САТУРН. Юночка, разве ты не видишь — я к тебе вернулся. Я стучусь в твои двери.

Продолжая прятаться, тянется к руке ЮНОНЫ и целует.

ЮНОНА. А она?

САТУРН. Это было мое юношеское заблуждение.

ГРААЛЬ. Дайте мне серной кислоты.

ЮНОНА. Не бойся, Турочка, со мной тебя никто не тронет.

ГРААЛЬ. И это мужчина! Как я могла его целовать…

ПОМРЕЖ. Не знаем.

ГРААЛЬ. И вообще мне, молодняку, здесь душно. Меня давят филистерские традиции. Я ухожу и сумею найти театр, во главе которого стоит директор-гражданин, человек общественный, активный и холостой.

Гордо уходит.

САТУРН. Ну, публика разошлась. Давай занавес.

Рабочий поднимает занавес.

ЮНОНА (актерам). Может быть, вам тоже душно?

АКТЕРЫ. Нет… Что вы, Юнона Антоновна… Нам здесь ужасно хорошо…

ЮНОНА (Любовнику). Вы что же, Зинаиду Львовну не проводите? (Трагику.) А вы, Терентий Лукич? Для Грааль через собственный труп шагали?

ТРАГИК. Разок шагнул.

ЮНОНА. [(Помрежу.) А ты?

ПОМРЕЖ. А что я, Юнона Антоновна?

ЮНОНА. Зиночку такой (показывает) помнишь?

ПОМРЕЖ. Помню.

ЮНОНА. На руках носил?

ПОМРЕЖ. Не отрекаюсь, носил. Таскаешь ее, бывало, а она или интригует, или на чужих мужчин бросается.]

САТУРН. Не вспоминайте о ней. Теперь все пойдет по-прежнему.

АКТЕРЫ (подходя к Юноне). По-прежнему, по-прежнему.

ЮНОНА. Нет, дорогие товарищи, я теперь к одиночеству привыкла и без вашей дружбы как-нибудь проживу.

Идет за кулисы, за ней все остальные, кроме МИТИ, вереницей.

КАЖДЫЙ. Юнона Антоновна, мы не виноваты. Юнона Антоновна.

Один за другим скрываются за кулисами. Обошли сцену и выходят с другой стороны в том же порядке. Юнона впереди, горделива и неумолима.

Юнона Антоновна, мы не виноваты.

Бия себя в грудь, скрываются.

МИТЯ (подходит к кулисе, снимает афишу). «Наше горе» Дмитрия Сизова… Писатель… Заниматься бы мне честным трудом… Теперь в нашем переулке лучше не показывайся… Засмеют. Если бы я деньги растратил или кражу совершил — все легче: дело обыкновенное, а то я дра-ма-тур-гию совершил. Прославился.

ЛЮБА (осторожно пробираясь). Митя. Здравствуй, Митя.

МИТЯ. Поглумиться пришли. Что же одни? Вам бы Сашу, Гномова, мамашу с собой захватить.

ЛЮБА. Мама у подъезда дожидается.

МИТЯ. Зовите сюда. Срамите в два голоса — все равно… в душе все пробки перегорели.

Садится.

ЛЮБА. Я по другому делу пришла.

Садится рядом, МИТЯ отодвигается. ЛЮБА садится ближе.

Митя, пойдем домой.

МИТЯ. Нет, я человек погибший… одно слово — драматург.

ЛЮБА. Ничего, и драматурга любить можно.

МИТЯ. Любить? (Вынимает письмо.) Нет, после этого всякая любовь (как бы поворачивая штепсель) выключается.

ЛЮБА. Митя, прочти, пожалуйста. В этом письме ни одного эротического слова нету.

МИТЯ. Эх!..

Разрывает конверт, читает.

«Милый Саша…» А это не эротическое?

ЛЮБА. Это только сначала.

МИТЯ. «…ввиду моей любви к мужу прошу больше не приходить». Может, ты меня только так… (указывая на письмо), письменно любишь?

ЛЮБА. И письменно, и устно.

Поцелуй.

МИТЯ. Люба… Люба ты моя… полуваттная.

Объятия.

У меня к тебе тоже постоянный ток высокого напряжения.

ЛЮБА. Погоди, я маму сюда позову.

Убегает.

Выходит, опять в обратном порядке, вереница уговаривающих ЮНОНУ и она сама.

КАЖДЫЙ. Юнона Антоновна, мы не виноваты.

САТУРН. Юночка, они не виноваты.

ЮНОНА. Кто же виноват?

ТРАГИК. Вот настоящий виновник!

Указывает на МИТЮ.

СТАРАЯ АКТРИСА. Конечно, автор во всем виноват.

ГАЛУНОВ. Авторов в театр пущать нельзя.

САТУРН. Правильно. Хорошая пьеса должна идти без всяких ног, а он ноги на сцену вывел, потом валенки натащил, потом туфли…

ПОМРЕЖ. Товарищ, может быть, это ваша профессия…

МИТЯ. Нет, профессия у меня другая, и я ваш театр кое в чем поучить могу.

САТУРН. Например.

МИТЯ. Как у вас сцена освещается? Включил софит — и ладно. Разве так в порядочной природе бывает? В освещение надо душу вкладывать.

Освещает сцену. Соответствующая музыка.

ВСЕ. Очень хорошо.

МИТЯ. Я даже всякие пороки могу освещать. Угодно видеть подхалимство людское? Пожалуйте.

Прожектор скользит по лицам актеров, останавливаясь на каждом.

Хотите — человеческую глупость покажу?

ГАЛУНОВ (поворачиваясь и отходя). Лучше что-нибудь другое.

МИТЯ. Угодно…

Смотрит в зал.

САТУРН. Нет, больше не надо.

ЮНОНА. Нам бы в театр такого электрика.

САТУРН (восхищенно). Вам бы не драматургом, а монтером быть.

МИТЯ. Я монтер и есть.

САТУРН. Дорогой мой, полтораста целковых в месяц. Угодно? [(Вырывает листик из блокнота и пишет. Передает Мите.)] Завтра в контору пожалуйте.

[МИТЯ. Ладно. Только вы не подумайте, что монтер не может хорошую пьесу сочинить. У меня не вышло, у другого выйдет.]

ГАЛУНОВ. Сатурн Иванович, нельзя уж и мне какое художественное назначение получить?

САТУРН. Ты будешь в театре заведовать… акустикой.

Вбегает САША БЫСТРЫЙ с букетом в руках.

САША. Спектакль уже кончился. Неужели я опоздал? А где Зинаида Львовна? Я первый хочу ее поздравить. Много ей хлопали?

ПОМРЕЖ. Да, хлопали порядочно.

САША озирается. ЮНОНА стоит, опираясь на руку САТУРНА.

САТУРН. Сегодня весь успех выпал на долю моей жены, Юноны Антоновны.

САША. Значит, опять шанже[149] ваших дам.

ЮНОНА. Да, и нам с вами придется поговорить.

САША. Одну минуточку. (Бежит к телефону.) Цветочный магазин? Не можете ли принять обратно малоподержанный букет? Но я его почти не нюхал. Нет? (Вешает трубку.) Теперь я вас слушаю.

САТУРН. Вам в театре была поручена литературная часть, а вы что делали? Подтачивали мою неокрепшую нравственность.

ЮНОНА. Нет, пока он в театре, я не могу дышать полной грудью.

САША. Из всего сказанного верно только то, что у вас полная грудь. Я подтачивал его нравственность! Когда он сам по три раза жен сменяет. Сменовеховец!{247}

ГАЛУНОВ подает САШЕ пальто и галоши.

Это намек? Пожалуйста. (Надевает пальто.) А вы, товарищ драматург, смеетесь? Сияете, как на похоронах цензуры. Когда же, наконец, театр изживет авторов?!

ПОМРЕЖ. Куда же вы теперь, Саша?

САША. Куда? Вы думаете, что вы меня раздавили? Что меня сейчас повезут в клинику Склифосовского? Ничего подобного. Передо мной все дороги открыты. Я еще, например, композитором не был.

Надевает калоши.

Входят ЛЮБА и АННА ПЕТРОВНА.

МИТЯ (потрясая запиской). Люба, Анна Петровна, я больше не писатель, я опять человеком стал.

САША. Анна Петровна.

АННА ПЕТРОВНА. Саша Чернявский. Компаньон! У меня без вас все шляпы прахом пошли.

САША. Ничего, наладим.

АННА ПЕТРОВНА. Голубчик, разве вы не заняты?

САША. Я только что кончил работу в театре, все наладил и теперь могу перейти к вам. (Подает Анне Петровне букет.) Видели? Я уже работаю (указывает на Анну Петровну) в крупной, почти заграничной фирме.

Актеры смеются.

Вам смешно. [Вы еще о себе в газетах прочитаете. У меня давно перо чешется.] Подождите, на вас еще свалится новая декорация, как красный снег на голову. Вот тогда вы запоете.

ВСЕ (поют).

Мы отыграли акт финальный,

Уходим пестрою толпой.

И вот уж занавес прощальный

Шумит над нашей головой.

Конец.

Дмитрий Чижевский

«Сусанна Борисовна»

КОМЕДИЯ В ТРЕХ АКТАХ, ВОСЬМИ КАРТИНАХ

Участвующие:

СУСАННА БОРИСОВНА.

МУЖИЧКОВ.

ВАРЬКА.

МИША.

МУХОДОЕВ.

ПРУТКИС.

НОНА.

КАЗИМИР ФРАНЦЕВИЧ.

ПРАСКОВЬЯ ПЕТРОВНА.

СУПОНЬКИН.

ЕГО СИЯТЕЛЬСТВО (консул).

ШУША КАРАПЕТОВНА.

СЛУЖАЩАЯ.

ПРОХОДЯЩИЕ.

Акт первый

КАРТИНА ПЕРВАЯ

Комната, телефон, на стуле зубной порошок, мыло, на полу таз с грязной водой, в углу половая щетка, под кроватью какое-то грязное белье.

НОНА. Ах, Сусанна, ты еще не одета?

СУСАННА БОРИСОВНА. Зачем же дома одеваться? Я несколько дней уже не выхожу. Я, знаешь, в таком отчаянии, в таком отчаянии…

НОНА. Что, окончательно со своим разошлась?

СУСАННА БОРИСОВНА. Хуже… (Швыряя вещи.) У-у-у…

НОНА. Неужели это самое… ну, ребенок?

СУСАННА БОРИСОВНА. Хуже, хуже…

НОНА (в недоумении). Не понимаю, что может быть хуже?

СУСАННА БОРИСОВНА. Знаешь, на днях я была в кино и вот, в фойе… свет так с потолка. А я подошла к зеркалу, взглянула и вдруг… что бы ты думала… Ах, это ужасно! Вдруг я заметила, вот, морщинку… Это начало старости, понимаешь? Ведь в морщинке для женщины все… это так ужасно…

НОНА. Ах, Сусанна, что морщинка! Когда они делают все так, чтобы даже не ели те, которые не работают{248}. Но они такие глупые… им нравятся благородные лица, а не понимают, что от труда и забот лица грубеют. Мне так долго пришлось убеждать моего Казимира, пока он…

СУСАННА БОРИСОВНА. Не понял?

НОНА. Нет, пока он не начал понимать. Но Казимир хоть как-нибудь воспитан.

СУСАННА БОРИСОВНА. Разве он тоже из общества? Ответственный — и граф или князь? Это так интересно, и ты скрывала?!

НОНА. Нет… он так… вообще был у нас…

СУСАННА БОРИСОВНА. Как, был у вас?

НОНА. Так… лакеем. Только, пожалуйста, не надо об этом… мне это очень неприятно.

СУСАННА БОРИСОВНА. Но ведь это же невероятно! Ты — известная княжна, и замужем за собственным лакеем? Игра революции!

НОНА. Что же делать? Он сделался ответственным, с положением, за него любая из общества с радостью пойдет. А меня в нашу дворницкую переселили. Почему же мне опять наверх не перебраться? Впрочем… (Оглядывается.) Слушай… у тебя, Сусанна, нет ли водки?

СУСАННА БОРИСОВНА. Как, водки? Выпить хочешь? Не надо, нехорошо, и заметно будет.

НОНА. Ничего, я у тебя побуду. Мне только полстакана. Хоть немножечко, чтобы радостнее было. Так, понимаешь, скучно! Все работают, и все так буднично, серо… и люди серые, и все серое… а по вечерам на главных даже улицах в одиннадцать часов все уже замирает, как в большой деревне… или в фабричной слободе, и это — в большом городе России! До чего дожили. Эх… если есть, дай хлопну…

СУСАННА БОРИСОВНА. Нет у меня, нет. Подумай только, что бы сказали твои родители, предки… их внучка… княжна и… хлопает водку? Не одной тебе скучно… я тоже… все думаю… Неужели из-за нас никогда больше не будут драться мужчины на дуэлях, турнирах? А мы с милым взглядом, ласковой улыбкой не будем так… (Наступает на таз, который опрокидывается, вода проливается.) Ай-яй!.. На стул, Ноночка, ноги подбирай, на стул.

Обе с ногами усаживаются на стульях.

НОНА. Надо бы убрать.

СУСАННА БОРИСОВНА. Ничего, кто-нибудь уберет.

НОНА. Кто же?

СУСАННА БОРИСОВНА. Кто-нибудь. Не будет же так. (Звонок телефона.) Ах!.. (Мечется на стуле, к телефону.) Сейчас… сейчас… (Перелезает на стол, хватает трубку.) Да, да. (Кладет трубку.) Никого. (Садится на столе.)

НОНА. Смотри, ты на что-то садишься.

СУСАННА БОРИСОВНА (смотрит на стол). A-а… это его… критические очерки какие-то… (Садится.)

НОНА. Эх… грусть… (Начинает петь.) «И тоска безысходная… сердце уныло поет… (тихонько поет)… и никто эту грусть, грусть глубокую никогда ни за что не поймет…»{249}

СУСАННА БОРИСОВНА (стоя на столе). Не надо, Ноночка, не надо… и так тоскливо… Это старит. А нас, которые еще не опустились как женщины, и так мало осталось. Быть теперь привлекательной и красивой так трудно.

НОНА (вдруг, оживленно). А знаешь… Говорят, теперь все — профессия. И у нас профессия — быть красивыми. (Смеется.)

СУСАННА БОРИСОВНА. А я так думаю, так думаю (зевает), если и будет опять хорошо, то когда? А у нас уж морщинки. (Вскакивает на колени.) Ты понимаешь, что значит для нас старость? Это так возмутительно… Мы можем состариться и не воспользоваться жизнью, ни хорошей, ни этой, потому надо пользоваться хоть тем, что есть. Я так… (натирает ногти) решила… (вытянув руку и рассматривая со всех сторон блеск ногтей) разойтись с этим…

НОНА. Как, почему?

СУСАННА БОРИСОВНА. И беспартийный, и не спец. Раз теперь партия — все, я решила тоже с партийным сойтись.

НОНА. А с кем, не секрет?

СУСАННА БОРИСОВНА. С соседом хочу…

НОНА. А как он?

СУСАННА БОРИСОВНА. К сожалению, не ответственный. Но приходится пользоваться тем, что под руками. Потом он сделается ответственным.

НОНА. Нет, я говорю, он тоже согласен?

СУСАННА БОРИСОВНА. Наоборот, он ничего не знает. И мы даже не знакомы друг с другом.

НОНА. Как же так, ничего не понимаю…

СУСАННА БОРИСОВНА. Очень просто. Познакомлюсь и женю.

КАЗИМИР ФРАНЦЕВИЧ (являясь, к Сусанне Борисовне). А, почтение… Хотя, извините, вы в неглиже? Я вас не видел…

НОНА. Ничего, иди… (Выставляя щеку.) Целуй…

КАЗИМИР ФРАНЦЕВИЧ (рассматривая пол). Как же я пойду? Тут вода какая-то. Я за тобой, Ноночка, там машина ждет.

НОНА (встает на стуле). Но как же я могу, Казимир? Могут промокнуть туфли и испортиться. Прочисть как-нибудь. Вон щетка стоит.

КАЗИМИР ФРАНЦЕВИЧ. Тут щеткой ничего не сделаешь. Тряпка нужна. (Осматривается.)

СУСАННА БОРИСОВНА. Вместо тряпки возьмите вон там, под кроватью, его белье валяется.

КАЗИМИР ФРАНЦЕВИЧ наматывает на щетку кальсоны.

НОНА. А ты сейчас откуда?

КАЗИМИР ФРАНЦЕВИЧ. Из Госплана, с заседания… (Протирает пол.)

СУПОНЬКИН (являясь, в недоумении). Что такое?

КАЗИМИР ФРАНЦЕВИЧ. Ну, теперь можно. Пока, Сусанна Борисовна. (К Супонькину.) Всего… Идем, Ноночка, идем.

Уходят.

СУПОНЬКИН. Где это? Тут на столе мои критические очерки оставались…

СУСАННА БОРИСОВНА (вынимая из-под себя). Вот, возьми, кому они нужны?

СУПОНЬКИН. Как? Ты на моей рукописи позволяешь себе сидеть? Это черт знает что такое… Хорошо, что я спокойный человек. Отсутствие всякого уважения к чужому труду.

СУСАННА БОРИСОВНА. Какое уважение? Я понимаю уважать труд, когда от него тысячи…

СУПОНЬКИН. Это опять ты, опять заводишь? Тебе так скучно, да?

СУСАННА БОРИСОВНА. Нет, весело… (Зевнув.) Ха-ха…

СУПОНЬКИН. Вот ты и заводишь всегда ссору от скуки, для развлечения…

СУСАННА БОРИСОВНА. С тобой развлечешься, когда ты такой спокойный человек… (Вытягивается на столе.) Конечно, ты… как это говорят… пыжишься, а у тебя ничего не выходит. Ты, например, в члены Цекубу{250} по какому-то художественному списку, а тебя оттуда по носу… (Смеется.)

СУПОНЬКИН. Не ваше дело! Это нахальство с вашей стороны! Отсутствие всякой совести. Пыжусь я или нет, а вы от этого живете. И это моя профессия.

СУСАННА БОРИСОВНА. Какая профессия?

СУПОНЬКИН. Как какая? Кажется, всем известно, даже печатают, вот, вот читайте… (Водит пальцем по журналу.) «Такой талантливый рецензент, как товарищ Супонькин…» Слышите, это я, я… Вы только этого знать не хотите…

СУСАННА БОРИСОВНА. Это вы сами друг о друге пишете. Подумаешь, какая талантливость — ругаться. Это и фокстерьер тогда критик — он тоже лается.

СУПОНЬКИН. Что-о? Это… я даже не знаю, как сказать… Я хоть и спокойный человек, но это наглость! Вы хуже злейшего врага. Нам невозможно жить вместе. Я давно вам говорю, мы разойтись должны. Вы только увиливаете.

СУСАННА БОРИСОВНА (лежа на столе). Конечно, интересная не по вас. Как это говорят… Шапка не по Сеньке. Я теперь тоже думаю разойтись…

СУПОНЬКИН. Тем лучше, наконец!

Пробует в одном месте присесть, в другом, в третьем, но везде мешают вещи, разбросанные Сусанной Борисовной.

Черт знает что! Безобразие! (Неожиданно к Сусанне Борисовне.) Только поскорее… Присесть даже негде, везде ваши вещи валяются. (Выбирает, где встать.) И даже встать невозможно и постоять… (Лавирует среди луж.) Вот до чего дошло. Но теперь — будет. Немедленно прошу освободить меня.

СУСАННА БОРИСОВНА (лежит на столе животом, задрав ноги и болтая ими). Куда же я денусь? (Будто клюет рукой из коробки мелкие конфеты.)

СУПОНЬКИН. Меня это не касается. Теперь нет Дульциней, и я вам не Рыцарь печального образа. Из-за того, что вам деваться некуда, вы опять хотите остаться, потом помиритесь и опять это безобразие? А я не хочу больше — ни отнюдь… слышите? Или дойдет, что я нервничать начну, и тогда плохо будет, предупреждаю, я за себя не ручаюсь.

СУСАННА БОРИСОВНА (вставая). А почему это я вас должна оставить, а не вы меня?

СУПОНЬКИН. То есть как? Вы же въехали ко мне, а не я к вам! И теперь из моей же комнаты и я уйти должен? Это невероятно!.. Наглость неслыханная… Вы… фу… вы… мерзавка!..

СУСАННА БОРИСОВНА (совершенно спокойно). Это вы мерзавец. На этой жилплощади мы прописаны одинаково.

СУПОНЬКИН. Ох, не могу… Я очень спокойный человек, но я не могу больше… (Валится на стул.) Очень спокойный… очень… (Дергает глазом.)

Перемена.

КАРТИНА ВТОРАЯ

Прямо во всю стену окно из цветных стекол, на которых играет солнце. Справа и слева двери в квартиры.

ВАРЬКА (идет с ларьком через плечо, поет). «Мы незаметные герои все…»{251}

Выскакивает МУХОДОЕВ с трубками радио на ушах.

ВАРЬКА (цепляясь). Провода какие-то?

МУХОДОЕВ. А это мой шнур от радио.

ВАРЬКА. Что же вы его с собой таскаете? Пройти нельзя…

МУХОДОЕВ. Очень просто. Я где нахожусь, там и отстраиваюсь. Не могу без радио. Культура, как ученые говорят. Я даже в ванной бываю и в других местах тоже под «Колокольчики» Неждановой{252}. Но что «Колокольчики», даже Неждановой. Когда я слышу ваш голосок, Варечка, так я — не я. Черт-те что… Все бросаю и бегу к вам.

ВАРЬКА. Ну, это старо… (Идет. Насмешливо.) Тоже — черт-те что.

МУХОДОЕВ. Э, стойте, стойте… (Хитро.) А нет ли у вас самых дорогих?

ВАРЬКА. Дорогих? Есть, конечно…

Задерживается, начинает искать в одном месте, в другом.

МУХОДОЕВ. Это, видно, вы уже пошабашили?

ВАРЬКА. Ну, с нашей торговлей не расшабашишься. На подножном — от ларька живу… за товаром заскочила…

МУХОДОЕВ. Эх, как это приятно от вас именно слышать: «С нашей торговлей…» «За товаром…» Вот как был бы этим доволен, будь жив, наш покойный Ленин…

ВАРЬКА (оторопела). Как ваш Ленин?

МУХОДОЕВ. Конечно. Он у меня в магазине даже за кассой стоит, на фотографии. Как можно без Ленина? Я тоже за революцию. Без революции невозможно даже подумать, чтобы я вот, Муходоев, и из мешочников в обмотках и попер так вверх, и стал на самой верхушке, на самой точке торговли.

ВАРЬКА (растерянно). Где же это они у меня? (Вспомнив.) А, в портфеле. (Вытряхивает из портфеля.) Вот, вот…

МУХОДОЕВ. Позвольте, а это что?

ВАРЬКА. Это так… человеческие кости…

МУХОДОЕВ (отступая). Как, человеческие кости?

ВАРЬКА. Очень просто. У меня по карманам везде тоже. Вот… вот… я ведь теперь с рабфака на медфак перешла, вот и отрабатываю, пока покупателя нет…

МУХОДОЕВ. И охота же вам, Варечка, с этой дрянью, человеком, возиться, коль вы могли бы быть совсем иначе.

За сценой голос: «Кузечка, куда ты ушел? Простынут блиночки».

МУХОДОЕВ (за дверью). Я тут, Шушочка, с товарищем. О социализме разговариваю… (К Варьке.) В одной, конечно, стране{253}. Это, видите, моя Шуша Карапетовна, редкостная, знаете, женщина. Сама армянка, а ярославские блины делае-е-ет… Черт-те что… Только что даже блины, коль на вашей головке я вижу этот красный платочек! (Варька укладывает что куда.) Это просто… я не могу его видеть… Все мое сердце пташечкой так, пташечкой… К этим красным платочкам, и вообще к красному, я неравнодушен — припадочен, припадочен…

ВАРЬКА. Ну, это вы зря. Давайте деньги. Придется вам катиться колбаской.

МУХОДОЕВ. Фу, Варечка, какие слова, даже в ухо забуравило… Как это, по-вашему… по-революционному, сказать… Мировая вы моя революция, Варечка… Раньше монашки ходили в черном, а теперь вы ходите в красном. Раньше тянуло к монашкам, а теперь тянет к вам. Это раз…

Прищелкивает на карманных счетах, вынутых из бокового кармана.

[ШУША КАРАПЕТОВНА (в дверях). Что такое? Это ты так разговариваешь о социализме? Я так и знала: раз социализм — значит, какая-нибудь гадость.

МУХОДОЕВ. Тише, Шушочка, молчи. Видишь, я со счетами? Значит, тут дело, и я в соображении. Может быть, это (подчеркивая) для диалектического подхода, как ученые говорят, поняла?

ШУША КАРАПЕТОВНА. А это еще что за диалектика?

МУХОДОЕВ. Диалектика-то? О, это штука. Как бы тебе сказать… Диалектика — это вроде дышла, куда повернул, туда и вышло. Вот. Идем, Шушочка, идем. Простынут блины…]

ВАРЬКА (считая деньги). Полно-ка волынить. Идите лучше, блины остынут.

МУХОДОЕВ. Да, да, что же… Таков ответ на мой привет, как говорят ученые…

Скрывается.

ВАРЬКА (напевая, тоже идет). «О том, как в ночи ясные, о том, как в дни ненастные…»{254}

ПРУТКИС (выскакивая из-за двери). Варька, на минутку…

ВАРЬКА (останавливаясь). Ну? Что уж это? Не дадут пройти. Тебе тоже самых дорогих?

ПРУТКИС. Нет, я так… смотри, как в окне цветные стекла играют. Хе, а ты, оказывается, даже частнику позволяешь говорить любезности! Я все слышал. И мотылек в окно, смотри, смотри, как замечательно…

ВАРЬКА. Что-то ты тоже мотыляешь. Какое тебе дело, если я и позволяю?

ПРУТКИС. Как какое? Конечно… да… Это тебе хочется, чтоб мне было все равно, я знаю… А мне совсем не все равно. Давай я подержу тебе ларек. Неужели, Варечка, человеку безразлично, какие к нему чувства питает другой?

ВАРЬКА. Вот именно, очень даже небезразлично. Надоел ты мне — страсть. Как встретил, так и полез с любовью. Как только тебе это не надоест? Кругом, смотри, все светится, играет… пахнет маем… Солнце будто б цветок, и от него не свет, а пахучая пыль… Хорошо… А ты все по-старому: любовь… Даже гнилью отдает…

ПРУТКИС. Это все равно, как ни скажи… любовь там или что…

ВАРЬКА. Конечно все равно. Только чувству не прикажешь…

ПРУТКИС. Хе, чувству… А ты знаешь… ландыши вот… это тебе, на… (Подавая ландыши.) Никакого социализма не наступит, пока не будет уничтожена любовь.

ВАРЬКА (выпуская ландыши). Как, уничтожена?

ПРУТКИС. Очень просто. Все должно быть социализировано и по-товарищески. Потому у нас и к старому все идет, что мы все уничтожили, а любовь оставили. От нее и гниет все…

ВАРЬКА. А как же это любовь по-товарищески?

ПРУТКИС. А так, по-правильному. Раз у тебя имеется что, а товарищ нуждается в нем, ты обязана делиться…

ВАРЬКА. Что-о? Как делиться? Может быть, еще взаймы давать, скажешь? Ох и чудак же!.. (Хохочет.) Знаешь, когда ты говоришь о чем-нибудь другом, так кажешься даже умным. А как только заговоришь о любви, так дурак дураком, даже слушать тошно.

ПРУТКИС. Конечно, конечно… Надо мной смеяться только можно. (Хихикает.) Ты еще как-нибудь изругай… Я ведь урод… урод. Не хожу, а каракатицей ползаю, вот, вот… (Ходит.) И безо всякого положения. А тебе нравится Мишка, красивый и зав. Эх, женщины!.. Все вы, видно, одинаковы. Красавицы и родовитые аристократки за честь считают отдаться сапожнику-исполкомщику, потому что он на положении губернатора. Вот какие вы, отдаетесь власти и деньгам, продажные!

ВАРЬКА. Ну, ну, мужчина… Полегче, дурак!

Скрывается.

МИША (являясь с портфелем). Что тут такое?

ПРУТКИС. Это так… Впрочем… (Хитро.) Знаете, это я за вас тут совестил Варьку. Даже мне со стороны обидно. Как же… Вы, можно сказать, краса эпохи — комсомольский активист, а она вас… (Оглядывается.) Даже сказать неудобно…

МИША. Ну? Что же такое? (За одну из дверей.) Мамаша, шамать!.. Некогда.

ПРУТКИС (тихо). С вами она, как говорится, по-пролетарски, а без вас — по-буржуазски. (Смеется.) Только что я ее тут застал с этой рожей, которая за всеми кобелирует. Конечно, я не видел, чтоб они целовались и прочее такое…

МИША. Что? Не может быть? Хотя… у нас не должно быть никаких ревностей.

ПРУТКИС. Все-таки. Ясно, она вас за нос водит. (Смеется.) Будь я на вашем месте — я давно бы ее бросил. Какая-то там моссельпромщица{255}, что с ней связываться? Да с вами любая красавица сойдется…

МИША (холодно). Я не интересуюсь, где и кто с кем целуется. (Поворачивается уйти.)

ПРУТКИС. О-о, конечно… Что для вас поцелуи? Пошлость. У вас — экономика. Только к чему она, ваша экономика, зачем?

МИША. Как зачем? Это дураку даже ясно.

ПРУТКИС. Дураку-то, может быть, и ясно, а мне нет. И нет вот. И даже очень. (Смеется.) Не только экономика, а даже вся земля ледышкой будет. А вы с экономикой. Вроде человека, которому на виселицу идти, а он заботится, как ему быть потолще. (Хохочет.) Что, а? (Суетясь.) Берет, берет… Боитесь проклятых вопросов, боитесь! (Вдруг как наскакивая.) А я вот возьму еще и вроде бомбочку, а? И вся ваша надменность к черту разлетится. (Смеется.) Партии вот выгодно, чтобы вы к рабочим и крестьянским чулкам, а вы к буржуазным, шелковым, что, а? Страсть сильнее вас. (Хохочет.)

МИША. А знаете что? Вас из партии выкинули, то же с вами надо и из вуза. Возмутительно только. Сволочь вы! Находились в партии и не верили в эту же партию.

ПРУТКИС (подхихикивая). А вы верите?

МИША. Да, я верю — сильнее партии ничего нет.

ПРУТКИС. Эх, блажен, кто верует. Я тоже верил в справедливость. А выходит, даже при социализме в любви будет несправедливость и страдания. Вы вот красивый, а я с горбом, хе-хе. А вы — партия, революция, завоевания. А что завоевали? Не одну ли только экономику? А все остальное — как было. Никакой революции. Революция еще не начиналась. Жизнь как была. А бытие определяет сознание. Значит, что же? Хе-хе. Легче несколько раз перезабыть и разучить Маркса, чем в любви разобраться. Почему вот, например, ответственным нравится больше нога в шелке?{256} И не голая или в другом чулке, а именно в шелке? Впрочем… кто поймет?.. Надменному — от смешного…

Делая ручкой, скрывается. МИША тоже вдет.

ВАРЬКА (с ларьком через плечо). Мишка, слушай!

МИША. Что?

ВАРЬКА. Я так, ничего…

МИША. Ничего, а ловишь меня и по коридорам, и везде…

ВАРЬКА. Ну да, очень ты мне нужен! Я так… Разговариваю вот, а ты даже не глядишь.

МИША. Мне некогда… (Показывая часы.) Я и так из времени вышел. Давай в другой раз… рационализм вот… (Показывает блокнот.) Или я тоже болтать только буду о рационализме, как и другие. А я решил примером быть. Все рационализировать, понимаешь? Что такое вот штаны, воротнички, галстучки?

ВАРЬКА. Почему же раньше у тебя не было этой рационализации?

МИША. Ой-ей-ей… Это пойдут еще за упреками слезы, настроения и всякая чепуха.

ВАРЬКА. Да, теперь чепуха, когда наблудил…

МИША. Брось. Я предупреждал, что у меня никаких любовных отношений. Тоже рационализм. Одинаково, как пища: мужчине нужна женщина, а женщине — мужчина. А по-товарищески я жить могу и с мужчиной, а не почему-то должен непременно с женщиной.

ВАРЬКА. А если вдруг у меня… (Не замечая того, костью скелета ковыряет обои стенки.) Ребенок будет? Как тогда? И учиться надо, и ларька бросить нельзя, и сама не совсем еще взрослая…

МИША. От последствий я ни от каких не отказываюсь. Было бы бесчестно. Будь покойна, я всегда готов. Если, конечно, будет доказано, что он… ребенок… мой…

ВАРЬКА. Как доказано?

МИША. Обыкновенно. Говорят… со мной ты по-пролетарски, а с другими по-буржуазски. А я, если так, тоже в долгу не желаю быть.

СУСАННА БОРИСОВНА (с примусом и кастрюлькой). А, Мишенька…

ВАРЬКА (пристально смотрит то на Мишу, то на Сусанну Борисовну. К Мише). Потому тебе и доказательства потребовались… дрянь ты… Я даже разговаривать с тобой не желаю!

Скрывается.

СУСАННА БОРИСОВНА. Что это значит?

МИША. Так просто, нервы.

СУСАННА БОРИСОВНА. А вы, Миша, мне страшно нужны… [Нет ли сыновей наркомов или членов це-ка…] Между прочим, знаете…

На подоконнике разжигает примус и ставит кастрюльку.

…у старых, говорят, коммунистов дети гораздо приятнее, чем они сами. Жаль лишь, что вы так молоды, Миша. С вами можно только забавляться.

МИША. Извините, я по расписанию, мне некогда. Рационализм. Даже обед пропал.

Бежит к двери.

Мамаша, давай там булку с чем-нибудь!

Скрывается в дверях.

МУХОДОЕВ (все с трубками). Мое почтение. Хозяйствовать изволите? (Оглядывается.) Ну как, не решили еще? Не подумайте только, что я с вами шуры-муры хочу. А очень бы вам это сходно. Комната — бутоньерочка, как говорят ученые. И платить буду я. Но чтобы никто… ни-ни. Вы — хозяйка. Мне только не часто так… Вы вечерком в театр уйдете, а я в это время к вам бы с кем-нибудь… Только и всего. Очень, видите, сходно. Соглашайтесь, а?

СУСАННА БОРИСОВНА. Пока не знаю, подумаю.

МУХОДОЕВ (скрываясь). Хорошо, хорошо, подумайте….

СУПОНЬКИН (невидимый). Слушайте, это уж чудовищно, вы слышите?

СУСАННА БОРИСОВНА. Я занята.

СУПОНЬКИН. Как занята? Жизнь решается…

СУСАННА БОРИСОВНА. Что же делать, у меня молоко кипятится, уйти может.

К МИШЕ, который выбегает с булкой в руках и на бегу ест.

Ах, Мишенька, милый… (Бросая молоко, осматриваясь, тихо.) Вы знаете, я так хочу познакомиться с партийной средой. Пожалуйста, познакомьте меня хотя бы с вашим папашей.

МИША. Не могу, не могу. Рационализм. Потом, потом.

Убегает.

СУПОНЬКИН (являясь в одной руке с гранками, в другой с карандашом, не дослышав). Куда, куда, чтоб я пошел? Ко всем чертям меня посылаете?

СУСАННА БОРИСОВНА. Тише… Все слышать могут. В какое вы ставите меня положение…

СУПОНЬКИН. Плевать мне теперь на всякие положения! Я предупреждал вас: не доводите меня до последней черты. Я нервничать буду, и тогда берегитесь, я за себя не ручаюсь. И вот… я нервничаю!.. (Ковыряет в ухе карандашом.) Убирайтесь сейчас же, и ни отнюдь…

СУСАННА БОРИСОВНА. А я вам сказала: убирайтесь вы, а не я. Зарубите это себе на носу.

СУПОНЬКИН. А, так? Хорошо. Раз вы не понимаете моей деликатности и сами не хотите уходить, то я вынужден вам помочь. Пожалуйста!.. (Выставляя из-за двери вещи.) Вот… вот ваши вещи… вот…

СУСАННА БОРИСОВНА. Не смейте трогать моих вещей, не смейте! (Топает ногами.) Дурак вы, идиот!

Выглядывают ПРАСКОВЬЯ ПЕТРОВНА, МУХОДОЕВ и другие.

СУПОНЬКИН (запирает дверь на висячий замок). Всего…

Уходит.

ПРАСКОВЬЯ ПЕТРОВНА (подходя). Что это?

СУСАННА БОРИСОВНА. Ничего.

ПРАСКОВЬЯ ПЕТРОВНА. Как, ничего? А вещи?

СУСАННА БОРИСОВНА. Это так, впрочем… видите, я такая несчастная, одинокая… (Мнет платок у глаз.) И плачу, плачу…

ПРАСКОВЬЯ ПЕТРОВНА. Чего уж… Дело женское. Помощь нужна… Я бы вот с удовольствием, да что могу?!

СУСАННА БОРИСОВНА (сразу улыбаясь). Вы и можете, Прасковья Петровна, можете… У вас муж партиец, поговорите с ним, познакомьте меня, очень прошу, пожалуйста…

ПРАСКОВЬЯ ПЕТРОВНА (махнув рукой). Ну, что он может… если и партиец?

СУСАННА БОРИСОВНА (хватая ее за руку). Может, может, голубушка…

МУХОДОЕВ. Конечно. Я тут слышал: его в самые трудные места посылают. Тоже, небось, герой какой-нибудь, орел, можно сказать. Или это самое… поршень строительства, как ученые говорят.

ПРАСКОВЬЯ ПЕТРОВНА. Хорошо, я поговорю. Зайдите как-нибудь к нам и отчаиваться бросьте. Разве знаешь, где твоя гибель? Кажется, там — и кидаешься от гибели, а как раз к ней и придешь…

СУСАННА БОРИСОВНА (стараясь как можно жалостнее). Да… Но это все потом. А сейчас куда мне? Родных и знакомых никого — все в Лондоне и Париже. Хоть на бульвар. Но там тоже — недавно около бань, уткнувшись в кучу снега, нашли одну княжну мертвой. Если бы хоть как-нибудь здесь у кого… (К Прасковье Петровне.) Хоть на несколько дней, в уголочек так… и то на ночь, только на ночь!

ПРАСКОВЬЯ ПЕТРОВНА. Я и рада бы, милая, да негде, верьте слову.

СУСАННА БОРИСОВНА. Я верю, верю. Вы такая добрая, Прасковья Петровна, и я вас так люблю, так люблю. Вам, кажется, нравится моя сковородка, та, особенная?..

ПРАСКОВЬЯ ПЕТРОВНА. Да, уж насчет сковородок слаба я, грешница, слаба.

СУСАННА БОРИСОВНА. Позвольте мне тогда ее вам оставить. Куда она мне теперь? И вещички тоже… хоть куда-нибудь поставить… Мне лишь бы так — хоть чуть-чуть…

ПРАСКОВЬЯ ПЕТРОВНА. Ох, и с вещичками тоже — негде просто, негде…

СУСАННА БОРИСОВНА (скучающе). Да?.. (Спохватясь.) Впрочем, извините, я совсем забыла, сковородка у меня в вещах заложена, я ее потом вам принесу. (К Муходоеву.) Что же? Я надумала — согласна.

Перемена.

КАРТИНА ТРЕТЬЯ

Высокая комната. Слева, у атласной, с золотой резной отделкой стены, койка в белых чехольчиках. Справа, у мраморного камина с зеркалом, кустарный стул, табуретка. На дубовом окне с зеркальным стеклом занавесочка и небольшая геранька. За окнами — нагромождение домов в виде скал и ущелий, испещренных окнами.

СУСАННА БОРИСОВНА (являясь). Здрасте, что Прасковья Петровна дома, нет?

МИША. Дома, дома.

СУСАННА БОРИСОВНА входит.

Она там… с бельем.

СУСАННА БОРИСОВНА. Что это, Миша, вы и дома занимаетесь?

МИША. Да, работаю. Рационализм. (Заглядывая в блокнот.) Сейчас, например, у меня должно быть сорок минут по философии.

СУСАННА БОРИСОВНА. Ах, как это скучно! Неужели вы, такой молодой, и живете по расписанию?

МИША. Ничего не поделаешь, хочется сделать много, а времени мало. Вот и приходится его учитывать.

СУСАННА БОРИСОВНА. Это очень жаль. Раньше бывало, в ваши годы корнет какой-нибудь только бы с букетами и летал около своей дамы сердца.

МИША. То-то они и пролетали все. Я сейчас мамаше скажу.

Выбегает. СУСАННА БОРИСОВНА смотрится в зеркальце, пудрится, прихорашивается и садится поживописнее. Входит МИША.

СУСАННА БОРИСОВНА. Слушайте, Миша, скажите: я вам нравлюсь или нет?

МИША. Странный вопрос…

СУСАННА БОРИСОВНА. Значит, нравлюсь. А что вы комсомольский активист, а я буржуйка, это ничего? Вам разрешается склонность иметь к ажурам разным и пудре?

МИША. А кто же этой ерундой будет интересоваться: с напудренной я буду целоваться или нет?

СУСАННА БОРИСОВНА. А сильно я нравлюсь, а? Мне кажется, я вам должна сильно нравиться.

МИША. Гм… как сказать… Рационализм. (Метнувшись в сторону.) Вот пристала…

СУСАННА БОРИСОВНА. Что? Что? Вы, оказывается, такой застенчивый, невинный, даже краснеете? Вот не ожидала. Впрочем, с вами, молоденькими, и сама делаешься наивной. Сейчас я вам даже глупостей наболтала. Жаль, что вы такой молодой и без всякого положения.

МИША. Как, без положения?

СУСАННА БОРИСОВНА. Конечно, разве это положение? Сегодня вы ответственный, а завтра вы какой-нибудь избач{257} или домач. Воспитывать же себя как женщину — необходима гарантия в завтрашнем дне. Поневоле захочешь выйти за должность.

МИША. Как, за должность?

СУСАННА БОРИСОВНА. Очень просто. Выходят, например, за какого-нибудь директора, а когда директора меняются, то со старым расходятся, а с новым сходятся. Так и живут с должностью.

ПРАСКОВЬЯ ПЕТРОВНА. А вот и я, наконец! Фу! Только управилась…

Стук в дверь.

СУПОНЬКИН (являясь). Извиняюсь. Мне сказали, что Сусанна Борисовна здесь. (К Сусанне.) Я лишь сказал, что хотел бы поговорить с вами насчет моего сукна, которое вы захватили с собой.

СУСАННА БОРИСОВНА. Какого сукна?

СУПОНЬКИН. Которое мне когда-то было выдано в Цекубу.

СУСАННА БОРИСОВНА. Но вы же его мне подарили, а не захватила я.

СУПОНЬКИН. Подарил как жене. А вы в настоящее время находитесь со мной не в состоянии сожительства. Поэтому сукно принадлежит не вам, а по положению — жене.

ПРАСКОВЬЯ ПЕТРОВНА. Знаете что, Петр Кузьмич. Вы меня извините, я женщина простая, скажу прямо: не понимаю, как это так — жили, жили и вдруг разошлись ни с того ни с сего? Нехорошо так, нехорошо…

СУПОНЬКИН. А я не понимаю, зачем обязательно мужчина и женщина должны жить вместе? Свободнее жить одному. Я могу ложиться в восемь утра и вставать в двенадцать ночи. И ни отнюдь…

ПРАСКОВЬЯ ПЕТРОВНА. Оно, конечно, может быть, это и умно, только, кроме ума, все-таки должны быть и доброта, и совесть…

СУПОНЬКИН. Извиняюсь. Что такое совесть? Провинциализм. А доброта — идеализм. Очевидная идеологическая невыдержанность. А у меня миропонимание с точки зрения материализма, капитализма, так сказать, денег, рубля… все от рубля… И странно слышать о какой-то совести… (Хихикает.)

МИША. А вы партиец?

СУПОНЬКИН (вздыхая). К сожалению, нет.

МИША. Какое же вам дело до идеологии?

СУПОНЬКИН. То есть как — какое? Надо же чем-нибудь жить. Впрочем, что значит партийный? Я без билета, а коммунистичнее самих коммунистов. Я даже коммунистам указываю, что у них отсутствует стопроцентная идеология. И меня все боятся… (Наступая.) Вы слышите?

МИША. А знаете, если раньше Скалозубы были военные{258}, то теперь вы Скалозуб идеологии…

СУПОНЬКИН. А вы?

МИША. Вы ушиблены из-за угла идеологией.

СУПОНЬКИН. А вы?

МИША. Усердный дурак вреднее врага. От вашего усердия получается не материализм, а уродство. Идеология, выходит, не привлекает, а отталкивает. А это что? Искажение! Контрреволюция. Таких, как вы, хоть будь вы партийные или беспартийные, расстреливать надо.

СУПОНЬКИН. А вас?

МИША. А что меня? Что вы все выкаете? Впрочем… А ну вас всех тут…

Хватает портфель, убегает.

СУПОНЬКИН. Я тоже очень занят. (В сторону Прасковьи Петровны.) Пока… (В сторону Сусанны Борисовны.) Так я прошу… Ни отнюдь… всего…

Скрывается.

ПРАСКОВЬЯ ПЕТРОВНА. Ну а как вы с квартирой?

СУСАННА БОРИСОВНА (вздыхая). Так, знаете, вообще… А у вас что это, Прасковья Петровна, стены атласные с золотом, а кровать совсем простая и на окне геранька?

ПРАСКОВЬЯ ПЕТРОВНА. Это наше, а в комнату вселились по рабочему фонду. Конечно, за воспитание свое вы не виноваты, но к самостоятельной жизни вы не способны. Вам лучше бы при муже…

СУСАННА БОРИСОВНА. Ах, я бы тоже этого хотела, Прасковья Петровна, но как?

ПРАСКОВЬЯ ПЕТРОВНА. Очень просто. Выбрать кого-нибудь и сойтись.

СУСАННА БОРИСОВНА. Легко сказать. А если он семейный и семью разрушишь?

ПРАСКОВЬЯ ПЕТРОВНА. Конечно, семью разрушать нехорошо, но вам-то что? В одном месте вас обидели, в другом вы обидите. Круговая. (Смеется.)

МУЖИЧКОВ (с большой папкой, как с чемоданом, вбегает, никого не замечая). Тринадцать сорок четыре, тринадцать сорок четыре… (Подбегает к одному месту, потом к подоконнику.) Тринадцать сорок четыре…

ПРАСКОВЬЯ ПЕТРОВНА. Что такое?

МУЖИЧКОВ (развязывает папку). Тринадцать сорок четыре…

Что-то записывает. Снова складывает папку.

Телефон тут по дороге нужный…

ПРАСКОВЬЯ ПЕТРОВНА (к Сусанне Борисовне). Вы не удивляйтесь, милая… Андрей Иванович зарабатывается так, что себя не узнает.

МУЖИЧКОВ (отходя). Фу!.. Я сегодня с пятнадцатого учреждения. Рекорд побил. Да надо еще в обоз. Ты, мать, поскорее.

Замечает СУСАННУ БОРИСОВНУ, смотрит на нее в недоумении.

ПРАСКОВЬЯ ПЕТРОВНА. А это вот Сусанна Борисовна, о которой я тебе говорила. (К Сусанне Борисовне.) Не угодно ли?.. Присаживайтесь-ка обедать.

СУСАННА БОРИСОВНА. Очень вам благодарна, Прасковья Петровна. Меня только что знакомые кормили.

МУЖИЧКОВ (быстро обедая). А-а-а… А я думаю, кто бы это такой у нас. Все же я не понимаю, что я могу для вас? Дело у меня маленькое и такое, что совсем не тово… Вдруг вы, такая вот, и у нас в обозе…

Переглядывается с ПРАСКОВЬЕЙ ПЕТРОВНОЙ. Хохочут.

СУСАННА БОРИСОВНА. В каком обозе? МУЖИЧКОВ. В ассенизаторском.

СУСАННА БОРИСОВНА от удивления не знает даже, что сказать.

Я, видите, заведую ассенизационным обозом{259}. Какую же я вам могу там службу дать?

СУСАННА БОРИСОВНА. Ах, в другом месте где-нибудь. Я в таком положении, в таком… Вы партиец, Андрей

Иванович, из рабочих. А если что захочет партиец, он все может…

МУЖИЧКОВ. А вы когда-нибудь служили, нет?

СУСАННА БОРИСОВНА. Да, личным секретарем. Работала не за страх, а за… совесть. Даже и на ночные занятия могу. Последнее время служила у бывшего моего мужа, пока с ним не сошлась…

МУЖИЧКОВ. Ну вот… Видите, какая вы работница. Вместо дела вышла любовь. (Смеется.) Потеха. (К Прасковье Петровне.) А знаешь, теперь вот производственный пятилетний план составляем. Требуется учесть. А как ты учтешь такое дело? (К Сусанне Борисовне.) Планируй вот…

СУСАННА БОРИСОВНА. А что ж плохого, Андрей Иванович, в любви? Вы говорите, вместо дела вышла любовь.

МУЖИЧКОВ. Эх, забыл… Смотри, Паша, не забудь, если спросят меня, скажешь, что я в райкоме на приеме новых членов. Пусть туда звонят. (К Сусанне Борисовне.) Да, да, я слушаю…

СУСАННА БОРИСОВНА. Конечно, я понимаю, мне рассказывали, что на партсобраниях у вас все равно что у нас на богослужениях — неудобно говорить о поцелуях и прочем. На ячейках, например, у вас говорят о тех, которые хорошо одеты: «Помилуйте, она в ажурах, какая же она партийщица?» А выйдете вы за ворота и стреляете, где красивые ножки мелькают, и говорите другое: «На партийщице жениться? Помилуйте, какая же партийщица жена?» (Хохочет.)

МУЖИЧКОВ. Ну, это вы зря. Мы тоже не меньше вашего разбираемся в красивом. Вот, к примеру… нога ваша и ее рядом… у нее в черном вылинявшем чулке, а у вас в шелковом. Конечно, ваша с виду красивее…

ПРАСКОВЬЯ ПЕТРОВНА. Вот уж этого я от тебя не ожидала, Андрюша. Всю жизнь я только и забочусь, чтобы поменьше на себя истратить и тебе было бы легче. А ты вдруг оскорбляешь. А разве бы я тоже не могла потребовать от тебя теперешних нарядов и быть не хуже других?

МУЖИЧКОВ. Ну, старушка, что ж тут оскорбительного. Я это так… для сравнения.

Кончив обедать, опять хватается за папку.

ПРАСКОВЬЯ ПЕТРОВНА. Знаю я эти сравнения. И какая я тебе старушка? Сам ты старичок. (К Сусанне Борисовне.) Я сейчас, самовар только поставлю.

Выходит с самоваром.

МУЖИЧКОВ (раскладывая папку). Эх, наказанье вы, женщины…

СУСАННА БОРИСОВНА. А я думаю, почему вам нравятся только ноги? Кроме ног, имеется еще и кое-что другое… (Смеется.)

МУЖИЧКОВ. Ну-ну… вы так говорите…

СУСАННА БОРИСОВНА. Вульгарно, да? А вы хотите, чтобы мы, после того как были секретарями в кожаных куртках и сапогах, отдавались за фунт хлеба с отрубями, остались бы еще и нежными?

МУЖИЧКОВ. Вот, вот… ассенизационный обоз… кажется, вот отвратительное дело, а без него не обойдешься. Общественная функция. А, да, виноват, вы насчет любви. Куда уж нам?.. (Вдруг.) Ах ты ж сукина дочь…

СУСАННА БОРИСОВНА поражена.

(Спохватывается.) Ах, виноват, виноват… Это я тут о кобыле. Породистая, понимаете, а скинула жеребенка. Видите, нам даже думать некогда о любви, не то что ею заниматься… Да и вид наш… (Осматривая себя.) Не очень того…

СУСАННА БОРИСОВНА. Ах, это пустяки, вам побриться лишь, постричься да галстук… Но вы и так мужчина…

МУЖИЧКОВ. В самом деле? Это мы знаем, займись только этим и пойдет: чем дальше в лес, тем больше дров. И в конце концов выйдет разложение.

СУСАННА БОРИСОВНА. А вы что же думаете, вечно у вас будет партия и вы не разложитесь? Конечно, должны разложиться.

МУЖИЧКОВ. Что-что?

Даже встал, поверх очков посмотрел на нее сначала с боков, потом сверху вниз и обратно.

СУСАННА БОРИСОВНА. Ваш даже сам председатель… как это?., почти всей России, заявил, что белая кость должна почернеть, а черная — побелеть. А в общем, все должны посереть. Вот и разложение. Или знаете? Когда-то были гунны такие… тоже ворвались они в культурный мир и скоро стали в нем тоже культурными людьми, а как гунны — исчезли. Так и вы. Гуннами ворвались в нашу культуру{260}. Но теперь вы тоже делаетесь культурными и, как гунны, значит, исчезаете, разлагаетесь…

МУЖИЧКОВ. Ну, это какое же разложение? Это внеклассовое общество. Вы, оказывается, политически — совсем двухлетняя. (Смеется.)

СУСАННА БОРИСОВНА (обрадованно). Тогда я не пони маю, какое может быть разложение от бритья, галстука, шелкового чулка или даже поцелуя? (Смеется.) Смешно…

МУЖИЧКОВ. Вот, вот, поцелуй. А там от поцелуя с одной захочется к другой, третьей. Потом за поцелуи потребуются во всяких видах алименты, начнешь гоняться за рублем и покатишься. Впрочем, все это чепуха. (Хватаясь за бумаги.) Кажется, в тридцать первой бочке клепки попрели.

СУСАННА БОРИСОВНА. Позвольте, как это так — чепуха? А вдруг нашлась бы такая молодая, красивая и так взглянула бы на вас глазами, как маслинами, и поманила бы вас… хохотком так?..

Смеется с хохотком. Друг другу заглядывают в глаза.

МУЖИЧКОВ (вскакивая). Что… что такое? Я ничего не могу вам сделать. Вот, вот… И вообще, что это за устраивания? Есть профсоюз. Какая вы работница? И кто вы, я совсем не знаю.

СУСАННА БОРИСОВНА. Так узнайте, пожалуйста… Как это, чтобы вы узнали?.. Я вся вот, вся, пожалуйста… Ради советской власти я все могу, все. И для партии тоже… Коммунисты мне очень нравятся. Вы, например, такой изумительный… прямой, изумительно честный… А может быть, рекомендации нужны? Или как я живу? Тогда пожалуйста, хоть даже сами ко мне заходите, пожалуйста…

Антракт.

Акт второй

КАРТИНА ЧЕТВЕРТАЯ

Скамейка, деревца. МИША и ВАРЬКА.

ВАРЬКА. А что это ты вырядился так? Вроде в матросское, воротник только не морской. А вместо штанов — трусики какие-то до колен, и в чулках…

МИША. Это рационализм, а не так себе. Это большого труда стоит, но все на разумных основаниях и в согласовании с врачом и художником. Я бы и в квартире все согласовал, да живу не один. Здорово, а? (Старается посмотреть на себя сзади, отчего вертится.) Вот так мы и одеваться должны, а не к фракам каким-нибудь идиотским с брюками тянуться. Революция!.. Некоторые идиоты говорят, что революции нет, и скучают, а в быту вот революция не началась еще. Непочатый мир. И я вот первый, понимаешь? Первый революционер! Впереди.

СУСАННА БОРИСОВНА (являясь). А, Мишенька, вы страшно мне нужны, ради бога, на минутку…

Садится на скамейку, прихорашивается.

ВАРЬКА (к Мише). Не ходи.

МИША. А, не ходи? Опять ты насчет сердечных дел. А я думал, мы теперь просто товарищами. Насчет буржуя ты ведь даже слушать не захотела. А раз так, то почему и мне не пойти? Ты к буржую, а я к буржуйке. Вот смотри, смотри… (Идет к Сусанне Борисовне.)

ВАРЬКА. Дурак! Рационалист несчастный…

Уходит.

СУСАННА БОРИСОВНА. Кажется, ваш папаша здесь ходит домой?

МИША. Не знаю, может быть.

СУСАННА БОРИСОВНА. А скажите, почему вам нравятся больше красивые? А красивые не в партии и умеют нравиться, а в партии почему-то некрасивые, и они не умеют нравиться.

МИША. Очень просто. В партии трудящиеся. А у трудящихся на лицах, конечно, забота и труд. Не то что у вас. Вас веками сотни рабынь холили, фабриковали, можно сказать, красивыми. Только чего тут красивого, не понимаю? Никакой рационализации. Вот эта красивость — условность сплошная. Раньше, например, было модным — зубы черные, а теперь — белые. Но раз все условно, тогда почему не переставить? Раньше считались красивыми лица нетрудовые, а теперь должны считаться красивыми трудовые. Очень даже рационально.

СУСАННА БОРИСОВНА. Ах, я политически совсем двухлетняя и не понимаю, о чем вы говорите. Я тоже очень трудовое лицо. И знаете, от этой самой нэповской современности меня тошнит, просто ужасно, ужасно. Хочется, знаете, по-тургеневски так… чтобы и липы были, и он милым бы таким был, наивным и обаятельным юношей… и шепоты, и вздохи, и украдкой нежный его поцелуй… Ах… правда, это так хорошо! Совсем по-трудовому: поля, леса… Или вам и этот жанр не нравится?

МИША. Мне кажется нерациональным ни с черемухой, ни, как говорят, по-собачьи{261}. Любовь, по-моему, должна быть делом общественным.

СУСАННА БОРИСОВНА. Что это, как?

МИША. Очень просто. Каждый человек…

СУСАННА БОРИСОВНА. А какого пола ваш человек? Человек без пола не представляется. (Хохочет.)

МИША. Это все равно. Только не будь любви, не было бы и детей. А не будь детей, к чему тогда буза всякая? Поэтому любить надо не так, что плюнул — и готово… Или это личное удовольствие. А рационально надо, с сознанием, что это общественное дело, продолжение рода человеческого.

СУСАННА БОРИСОВНА (перебивая). Ой-ой! До чего же это дойдет? У вашего папаши общественное дело — это… ассенизационный обоз… А у вас — любовь… как это скучно! У вас даже в любви и в поцелуях международное положение. (Смеется.) А сами вы как любите — тоже с общественностью?

МИША. К сожалению, не всегда. Срываюсь иногда. Молодость, что ли… Вот не надо было к вам подходить, а дернуло…

СУСАННА БОРИСОВНА. Почему же не надо? Ведь я же вам нравлюсь?

МИША. Мне? Как вам сказать? Старее меня мне не нравятся…

СУСАННА БОРИСОВНА. Что-о? То есть я старая, по-вашему?

Вскакивает и даже открыла рот так, что вот-вот скажет: «мерзавец» или «негодяй».

Впрочем… (Меняя злость на улыбку.) Мне так вы нужны. Знаете, у меня к одному коммунисту дело есть. Но у меня ничего не выходит. Я никак его понять не могу. Скажите, ради бога, что за люди коммунисты? Ну вот хоть вы, например, и ваш папаша?

МИША. Гм… А вы как думаете?

СУСАННА БОРИСОВНА. Мне кажется, коммунисты такие же люди, как и все.

МИША. Ну, тогда вы не верьте своим глазам. Часто пишут о коммунистах и из кожи лезут коммуниста сделать как можно обыкновеннее. Или, как теперь говорят, живым человеком, гармоничным. А коммунист — совсем необыкновенный человек.

СУСАННА БОРИСОВНА. Как, необыкновенный? Неужели у вас ни любви, ни страсти?

МИША. Наоборот. Как раз все настоящие коммунисты со страстью. Очень даже рационально. Только у нас страсть к делу. А любовь так… между прочим…

СУСАННА БОРИСОВНА. Какая же тогда это страсть? Если любовь между прочим, а страсть… может быть даже к обозу… (Хохочет.)

МИША. А вы не смейтесь. Разве страсть только в любви? Была же страсть и к власти, хоть, например, у того же Макбета? Вот мы и есть Макбеты{262}. Только он стремился к личной власти, а мы — классом.

СУСАННА БОРИСОВНА. Да… тогда действительно… во всяком случае, мерси, благодарю… (Смотрит на часы.) Извините, я должна здесь сейчас встретиться.

МИША. Мне тоже… давно (заглядывая в блокнот)… надо работать, а я волынюсь. Вот тебе и рационализация… Всего…

Уходит.

Сусанна Борисовна все на себе оправляет, принимает печальный вид одинокой на скамейке. Идет МУЖИЧКОВ.

СУСАННА БОРИСОВНА. Ах, Андрей Иванович, здрасте! Простите, на одну минутку…

МУЖИЧКОВ. A-а, это вы? Давно что-то не заходили, устроились, видно, со службой?

СУСАННА БОРИСОВНА. Нет, так… У вас там все дела, даже заходить неловко, не только… Я узнала, что вы Здесь со службы домой ходите, и решила здесь вас просить.

МУЖИЧКОВ (осматриваясь). Позвольте, какие же здесь справки?

СУСАННА БОРИСОВНА. Да, конечно. Я это так… чтобы спросить… между прочим. В действительности, может быть, гораздо важнее…

Вздыхает.

МУЖИЧКОВ. Что важнее? В самом деле, что вы тут в пустынном месте одна сидите и вроде в горе?

СУСАННА БОРИСОВНА. Да, да, я в таком отчаянии, в таком… ужасно. Впрочем, вы же знаете, в каком я безвыходном положении. Меня уж, как самоубийцу, сюда тянет, в одиночество. А здесь мне кажется все страшное. Я, вероятно, повешусь. Вот, например, вы здесь ничего не замечаете?

МУЖИЧКОВ. Нет, а что? (Привстав и оглядываясь.) Площадь как площадь, тихая и безлюдная…

СУСАННА БОРИСОВНА. А знаете, если я так вот прикрою глаза… мне кажется…

МУЖИЧКОВ (отступая). Ну-у, кажется? Вот беда… (Спохватываясь.) Эк… не показалось ли и мне только, что я отчет захватил… (Хватается за карманы.) Привычка, понимаете, на ночь раздеться, это, лечь в кровать и ведомости рассматривать… хоть маленькое удовольствие.

СУСАННА БОРИСОВНА (громче обыкновенного). Мне и сейчас кажется… Кажется… вот, вот, будто б здесь бушуют татарские орды, дикие, со свистом и гиканьем…

Мужичков ищет в папке, раскрытой на коленях, и, хитро подмигивая, про себя.

МУЖИЧКОВ. Ну, это какие же страхи? Такие страхи и мне казаться могут. (Посмеивается.) Вот, например, лобное место…

СУСАННА БОРИСОВНА. Да, да… и на плахе, кажется, шею вытянул несчастный. А возле него дьяки да подьячие с указами. И вокруг народ, народ… А из ворот по досчатому помосту царь выходит…

МУЖИЧКОВ (находит отчет). А, есть, оказывается. Тоже вот хоть бочки, фу-фу… А вот как пойдут эти бочки на газовый завод, да свет пущу — вот тогда и фу-фу, расфуфу…

СУСАННА БОРИСОВНА. Ах, вы не слушаете меня… Это невозможно… Я вся дрожу, дрожу… мне кажется вот-вот Петр Первый, без мундира, с засученными рукавами стрельцам головы рубит… забрызганный кровью… ах… ах… (Касается его руки.)

МУЖИЧКОВ. Позвольте, позвольте…

СУСАННА БОРИСОВНА (мученически). Фу… Неужели действительно вы Макбет?

МУЖИЧКОВ. Чего, чего?

СУСАННА БОРИСОВНА. Это мне тоже кажется. И вообще, я уж не знаю что… (С раздражением.) Потом поляки здесь, Минин с дружинами, французы, и по стене там император в треуголке… А в семнадцатом вы… и все брали стену, вот на ней и мох, потому что кровь там… и везде кровь, везде… кошмар, кошмар!..

Жмется к нему.

МУЖИЧКОВ. Да уж, полегло тут наших… лежат, вот они теперь, миляги, под стеной… И хорошо у них: цветы на могилах, деревца качаются и тихо…

Бой часов на Спасской башне.

И на Спасской башне… часы выбивают «Интернационал»… свое… родное…

Бой стихает.

Даже того… (Вытирает глаза.) Все ж идти надо…

Встает.

СУСАННА БОРИСОВНА. Как, вы уходите? Я действительно… Ах, я не знаю что… я потрясена… мне плохо… дурно… Пожалуйста, Андрей Иванович, проводите меня!..

МУЖИЧКОВ. Не могу, не могу, я даже не обедал еще…

СУСАННА БОРИСОВНА. Тогда я по дороге свалиться могу, потеряю сознание, и на меня извозчики, автомобили, трамваи… А вы такой простой, честный, необыкновенный. Не можете же вы не помочь своей знакомой, беззащитной, одинокой, если она шатается, теряет сознание, падает…

МУЖИЧКОВ. А знаете, я вот бываю в Контрольной комиссии, так часто вижу… тоже вроде вот начинаются фигли-мигли…

Смотрит на нее.

СУСАННА БОРИСОВНА. Ах, что вы, что вы, Андрей Иванович, у меня даже в мыслях этого не было… вы такой старый!

МУЖИЧКОВ. Я старый?!

СУСАННА БОРИСОВНА. Да, вы.

МУЖИЧКОВ. Оно конечно, как сказать. А помните, тогда, в первый раз, когда вы посмотрели мне в глаза… Конечно, когда вы ушли, оно думалось… и лицо ваше красивое, и улыбка греховная, и ваш этот хохоток… Кажется, кто-то сказал, что помани она этим хохотком, и погиб человек. Или это у Достоевского?.. Только совсем не хохотком, а изгибом… Впрочем, на все эти штуки я так насмотрелся. Меня не возьмешь. Чепуха все это. Идемте, уж доведу, а то некогда.

СУСАННА БОРИСОВНА. Благодарю. (Берет его под руку.) Мне лишь бы дойти. А там я, может быть, сейчас же оправлюсь и чай еще вам устрою и закуску. Идемте… (Прижимается.) Я так рада… Вы необыкновенный!.. необыкновенный…

Перемена.

КАРТИНА ПЯТАЯ

В глубине широкая лестница. Вверх и вниз ходит публика. Когда появляются вверху, то показываются сначала ботинки, затем брюки и т. д. Внизу наоборот: сначала одни головы и лица, затем пиджаки и т. д.

По сторонам витрины.

Гудки автобусов, автомобилей, звонки и гул трамваев.

Слева выступают столики кафе.

Справа — ВАРЬКА с ларьком. На ларьке раскрытая книга, в которую она заглядывает, рассматривая кости.

Выкрики среди проходящих:

— Научный секрет от беременности!

— Тайны дома Романовых!

— Парижские духи!

МУХОДОЕВ. Извиняюсь, Варечка… папирос…

ВАРЬКА. Самых дорогих, что ли? Тоже — люди по названиям покупают, а вы по дороговизне. Для предлога, видно.

Дает папиросы.

МУХОДОЕВ. Эх, Варечка, если я частный капитал, то я, выходит, и папиросы даже не так покупаю. Форменная я дрянь и страдать должен. Но я вас спрошу: какой теперь капитал не страдает? Все денежки плачут.

ВАРЬКА. Все плачут или нет, а вот ваши плачут. Вы, видно, только ходите да все дурака ломаете, как только вам не стыдно?

МУХОДОЕВ. А что такое стыд, я вас спрошу, кто понимает марксизм?

ВАРЬКА. Ладно, ладно, купили и не чальтесь. Или я милиционера позову.

МУХОДОЕВ. Виноват, в чем дело? А кто слышал, что я к вам приставал? Я папиросы покупаю. И не можете вы их мне не продать — убыток будет государству. Мне самых…

ВАРЬКА молча дает ему папиросы.

Нет-с, извините, самых дешевых-с…

ВАРЬКА. Ну, что ж, тогда я могу вас и не замечать, наплевать мне, болтайте тут…

МУХОДОЕВ. Эх, Варечка, вот вы плюетесь, а я к вам с предложением, как честный человек, хотите верьте, хотите нет.

ВАРЬКА. С каким еще предложением?

Снимает красный платочек.

МУХОДОЕВ. О, вы сняли свой платочек.

ВАРЬКА. Ну, ну?

МУХОДОЕВ. Что вы нукаете? Когда вы без этого платочка, то вроде вы без партбилета. И я уже — я. И не понимаю, что такое, в чем дело? Почему у меня для вас должно быть предложение?

ВАРЬКА. Я тоже не понимаю, в чем дело.

Друг на друга в недоумении смотрят. ВАРЬКА снова повязывается платком.

МУХОДОЕВ. О, Варечка, вы опять в платочке? Э-хе-хе… Все думают, что если я торгую, то я сволочь. Даже в глаза это мне как-то раз сказал один коммунист. Но я не будь дураком, и в суд, и говорю: «Граждане судьи, в какой мы стране? В красной или белой? Вы торговлю допустили? Допустили. А что такое — допустили? Мы вам нужны. Но вы себе регулируете? Регулируете. А я закон выполняю, который к социализму? Выполняю. Значит, я тоже двигаю колесо к социализму. Так почему же он меня оскорбляет? Меня, красного купца, потому что теперь в России все красное. Прошу наказания». Вот что такое Муходоев.

ВАРЬКА. Что же вы хотите, мне предложить торговать у вас, что ли?

МУХОДОЕВ. Оно конечно, у меня. Только не торговать, а быть хозяйкой сердца моего, как говорят ученые.

ВАРЬКА. То есть вы предлагаете зарегистрироваться?

МУХОДОЕВ. Нет, зачем. Это нужно с моей Шушой Карапетовной расходиться, а она так готовит блины, что я их видеть не могу. Черт-те что! Всегда потом неделю желудком болею. Лучше уж мы так, чтобы Шушочка не знала… Купим себе квартиру…

ВАРЬКА. Я даже не знаю, что вам на это сказать. Я же комсомолка, а вы частник. Это никак вместе не держится — жена партийка, муж частник. Ведь они же враги.

Отставляет ларек влево.

А знаете что? Отойдите-ка, покупателей заслоняете…

МУХОДОЕВ. Что покупатели? Хотите, я весь ларек куплю? И все для вас, Варечка, могу, что вам в голову взбредет, верьте слову, все! Тоже будете тут, как говорят эти… блистать. А это так заманчиво, Варечка. Такой хорошенькой, как вы, малине просто, и быть еще, как в оправе, среди такой вот публики. Смотрите, смотрите… самой лучшей во всей России. И где, Варечка? Мы только не замечаем. А это место — вроде выставки советского шика. Отсюда, Варечка, по всему эс-эс-эру красная мода так и идет, так и идет… и вы бы тут, Варечка, были, как говорят ученые, в фокусе. И с вас бы обязательно моду брали. Разве это не заманчиво, канальство?

ВАРЬКА. Нет, уж это вы врете. Никакая тут не выставка. Ведь этот ваш шик — нарыв на нашем теле. И публика эта ваша совсем не лучшая, а гной.

МУХОДОЕВ. Как? Гной? Я не понимаю, что вы такое? Как это, чтобы хорошенькой девушке и не нравилось котиковое манто, фильдеперсовые чулки и модная прическа?

ВАРЬКА. Ваше манто и фраки мы тоже скоро к чертовой матери… уж там готовят… к черту всю эту вашу сволочь… тьфу! Вывел проклятый… (Подымая ларек.) Уйти лучше…

Скрывается.

МУХОДОЕВ смотрит ей вслед, разочарованно выпускает из пальцев сигарету, тоже скрывается.

Голоса проходящих:

— Госплан…

— Комиссия предложений, распоряжений…

[— Выступление Троцкого…{263}]

— Я вас люблю, как честный человек…

— С полпредством еду…

СУПОНЬКИН (с одной стороны, Сусанна Борисовна — с другой). A-а, Сусанна Борисовна… Простите, вы не сердитесь?

СУСАННА БОРИСОВНА. Что же мне сердиться — я ничего не потеряла…

СУПОНЬКИН. Слышал, слышал, как вы теперь живете… Я не нахожу слов для извинений… А что же вы не спросите, как мои дела?

СУСАННА БОРИСОВНА. А действительно, как ваши дела?

СУПОНЬКИН. Теперь готово. Ни отнюдь…

СУСАННА БОРИСОВНА. Что готово?

СУПОНЬКИН. По всем правилам — спецкритик. А между прочим, это ничего, что мы стоим?

СУСАННА БОРИСОВНА. Я вас не понимаю. (Осматриваясь.) А что же мы, сидеть здесь должны, на тротуаре?

СУПОНЬКИН. Нет, я о том, что вдруг оказалось — Супонькин, критик стопроцентной идеологии, а на улице стоит с женщиной. Конечно, это меня нисколько не беспокоит, поскольку я вообще очень спокоен.

СУСАННА БОРИСОВНА. Слушайте, как вам не надоест все об этой идеологии? Расскажите лучше о чем-нибудь другом.

СУПОНЬКИН. Легко сказать, о другом. Из беспартийного сделаться критиком таким, чтоб даже партийные трепетали, — это не баран начихал.

НОНА (с мужчиной в котелке, к Сусанне Борисовне). Ах, Сусанна, знакомься. Его сиятельство…

СУСАННА БОРИСОВНА (испуганно). Что ты, что ты?

СУПОНЬКИН в страхе, оглядываясь, задом отступает и зайцем скрывается.

ЕГО СИЯТЕЛЬСТВО. Ничего, ничего, не бойтесь… Но упразднение у вас званий на нас не распространяется. Я английский подданный, поэтому прошу называть меня тем, кто я есть. (Смеется.)

СУСАННА БОРИСОВНА. Конечно, но согласитесь… так вот… на советской улице… среди публики и вдруг… «ваше сиятельство», даже без бывшего… Странно!

НОНА. Сюзи и граф, идемте, я кофе хочу.

Подходят к столикам, садятся.

СУСАННА БОРИСОВНА (к его сиятельству). А скажите — вы скоро нас завоевывать будете?

ЕГО СИЯТЕЛЬСТВО. Н-но… зачем же воевать?

СУСАННА БОРИСОВНА. Как, зачем? Неужели они так и останутся на всю жизнь?

ЕГО СИЯТЕЛЬСТВО. О-о, нет. Мы ждем, что вы их покорите.

СУСАННА БОРИСОВНА. Мы?

ЕГО СИЯТЕЛЬСТВО. Да, вы. Видите… когда-то был варвар Олоферн и была великая Юдифь{264}. Теперь же — они Олоферны, а вы… н-но… Юдифь. Теперь лишь Олоферн не один, а тысячи, целая партия. И вы тоже не одна Юдифь, а все вы наши Юдифи в шелковых чулках… (Смеется.)

НОНА. К сожалению, мы не можем только этому Олоферну мечом голову снять.

ЕГО СИЯТЕЛЬСТВО. И не надо. Боже сохрани. Ваше орудие — культура. Правда, в семнадцатом году они все смахнули. И эти вот витрины были ободраны, пусты, валялись лишь дохлые мухи и пыль. Н-но… потом, как и вообще в организме, лишь бы одному попасть микробу. Сначала появилась здесь вот эта серенькая рубашка с отложным воротничком, помните? Как видите, мы не фокстротом занимаемся, как они нас изображают, а добросовестно изучаем противника. Затем пошли, конечно, воротнички, галстуки. А теперь уж видите? И котелки, и фраки… Даже звучит парадоксом, н-но… в большевистской стране, а модой, вкусами управляют Лондон и Париж. (Хохочет.) Вот это н-но… и меч ваш. И мы ждем, когда вы этим мечом убьете в них варваров и сделаете их нашими людьми, которые занимались бы разговорами о международном положении. Сидели бы в учреждениях и издавали бы приказы о социализме. А за стенами бы учреждений… н-но… наша жизнь. Тогда, может быть, и мы, как ваша интеллигенция, признаем их. И даже больше — насаждать будем коммунизм.

СУСАННА БОРИСОВНА. Коммунизм? Вы?

ЕГО СИЯТЕЛЬСТВО. Да. История повторяется. Когда-то Рим, пока не владел христианством, кидал львам тех, кто был за христианство, а когда овладел христианством, он стал кидать львам тех, кто против христианства. (Хохочет.)

СУСАННА БОРИСОВНА. Это все очень хорошо, граф. Плохо лишь, что они не Олоферны. Мне кажется, они, скорее, эти… Макбеты. И мы бессильны. Кстати, Ноночка, мне страшно необходимо с тобой поговорить. Знаешь, мой разговаривает лишь о каком-то газе.

ЕГО СИЯТЕЛЬСТВО. Н-но… о газе? Каком газе?

СУСАННА БОРИСОВНА. Очевидно, завод, что ли, хочет устроить.

ЕГО СИЯТЕЛЬСТВО. Газовый завод? (Записывая на манжете.) А где, где, когда?

СУСАННА БОРИСОВНА. Я не знаю.

ЕГО СИЯТЕЛЬСТВО. Очень жаль, очень… Н-но… ничего. Пожалуйста, прошу на ближайший ко мне вечер. (Поднимаясь, к Ноне.) Вас тоже, княжна, позвольте надеяться еще видеть у себя?

НОНА. Хорошо, мы вместе с Сюзи будем.

ЕГО СИЯТЕЛЬСТВО. А, чудесно. (Раскланиваясь.) Буду рад. (Скрывается.)

Голоса проходящих:

— В заседаниях Коминтерна…{265}

— Ах, это не панталоны, а пена…

— Восстановление…

— Все как было, чуть-чуть только хуже…

СУСАННА БОРИСОВНА. Как это неожиданно и замечательно. И ты, оказывается, там бываешь?

НОНА. А что же особенного? Там многие бывают.

СУСАННА БОРИСОВНА. И как же там, совсем как за границей?

НОНА. Да, бывают вечера. Он только немного странный. Надоедает всякими расспросами, кто что делает, где, как. Впрочем, мне тоже… так знаешь, досадно. Вчера была у одних знакомых, и там так перепились, дальше некуда. Помню только, что я в какой-то комнате на ковре развалилась… а потом меня… кажется, брали…

СУСАННА БОРИСОВНА. Ах, что ты, что ты? Вот видишь, Ноночка, видишь, я тебе говорила, возьми себя в руки. Дойти до такого положения, чтобы развалиться и… брали! Кошмар!..

НОНА. Пустяки. А вот кто брал? Такая досада, вспомнить не могу… Ну а у тебя как?

СУСАННА БОРИСОВНА. Ах, у меня скверно. Я так расстроена, так расстроена. Представь себе, у меня с моим ничего не выходит — я бессильна. Кажется, все испробовала. Заманила даже его к себе, делала совершенно все… Но я ему бантики на подвязках, а он мне о своих бочках…

НОНА. Каких бочках?

СУСАННА БОРИСОВНА. Ну, вот этих самых… Это кошмар…

НОНА. А ты пробовала быть с ним недоступной, издеваться над ним? Им это нравится.

СУСАННА БОРИСОВНА. Пробовала, тоже ничего. Возмутительно, он совершенно не замечает во мне женщины, для него я тоже товарищ, подумай…

НОНА. Что ж, тогда ты с ним по-товарищески.

СУСАННА БОРИСОВНА. По-товарищески? А действительно… Как я этого не подумала?

НОНА. Конечно. И если он говорит только о бочках, ты тоже… говори о бочках…

СУСАННА БОРИСОВНА. Но где с ним видеться? Как? Разве… Ноночка, я прошу, умоляю: устрой, пусть твой Казимир познакомится с ним, у партийцев это просто… а потом привозит его иногда к вам на дачу.

НОНА. Хорошо. Я устрою.

СУСАННА БОРИСОВНА. Ах, я не знаю, как тебя благодарить. Я так рада. И в это же время, знаешь, даже страшно. Кажется, это последнее, в этом все. Или гибель. Или я тоже устроюсь…

Перемена.

КАРТИНА ШЕСТАЯ

Справа терраса. Слева цветы и дощатый заборчик. В перспективе лес, луна. Оранжево-зеленый свет. На террасе СУСАННА БОРИСОВНА и НОНА.

СУСАННА БОРИСОВНА. А знаешь, Ноночка, я все книжные магазины исходила, многих спрашивала, и никто ничего не знает.

НОНА. О чем не знает?

СУСАННА БОРИСОВНА. Как о чем? Об ассенизационных бочках.

НОНА (удивленно). Что такое?

СУСАННА БОРИСОВНА. Или как это говорится… об ассенизационном деле. Ты же сама советовала мне разговаривать с ним о бочках. Но как я буду разговаривать, если я ничего о них не знаю. (Смотрит на часы.) Ай, яй, кошмар, они скоро будут, а я не готова. Как ты думаешь, Но-ночка, мне лучше всего в чем быть?

Показывает себя со всех сторон.

НОНА. Мне кажется, ты сейчас эффектна.

СУСАННА БОРИСОВНА. Что ты, что ты! У меня платье, когда иду, видишь? (Идет.) Даже за колена и выше. Я думаю, мне лучше под партийку одеться. Но вот как они по-настоящему ходят?

НОНА. Очень просто. Тоже всегда в модном, только года за три назад. Если теперь вот юбки короткие, то носить они их будут, когда мода будет на длинные. (Смеется.)

СУСАННА БОРИСОВНА. Ты шутишь, Ноночка, а мне в этой встрече — все. Как говорит пословица: пропал или пан. Даже страшно, честное слово. Впрочем… прическу, пожалуй, лучше растрепать. (Треплет.) Я видела еще, партийщицы тоже по-модному стригутся, но ходят растрепанными.

НОНА. А ногти на вот, потри хоть водкой. Они ногти так красят, чтобы и крашеные были, и были бы незаметные. (Смеется.)

СУСАННА БОРИСОВНА. Да, да, а чулки хоть и шелковые, но такие растянутые и в сборках… замечательно. Но какой будет ужас, если я не все захватила…

НОНА. Мое возьми… Маша!.. Дайте там Сусанне Борисовне, что потребуется, да прогуляйте Зиську…

СУСАННА БОРИСОВНА. Мерси, милая, я сейчас, сейчас…

Скрывается.

НОНА. Зиська, ступай отсюда, ну? Целый день лежишь, сбесишься еще от жиру…

Слева в калитку входят МУЖИЧКОВ и КАЗИМИР ФРАНЦЕВИЧ.

МУЖИЧКОВ. Эх, вот понимаете, как вспомню, так и досада берет… Фу, передохнем давайте хоть, что ли. (Присаживается на скамейку.) Да воздухом подышим. (Дышит.) Хорошо… Куды тебе вот духи всякие… Тоже вот удовольствие — в постели перед сном производственный план рассматривать. Хотя и тут — и цветы (нюхает) пахнут… и луна это… и соловей, слышите, слышите?.. Только вот бы еще о деле в такую благодать, насчет бочек.

КАЗИМИР ФРАНЦЕВИЧ. Насчет каких бочек?

МУЖИЧКОВ. А как же? Можно сказать, вы меня тем и соблазнили, что обещали рассказать, как из отбросов делают чудеса.

КАЗИМИР ФРАНЦЕВИЧ. A-а, вы насчет отбросов. Действительно, да, да, чудеса.

На террасе из-за цветка видно лицо НОНЫ.

МУЖИЧКОВ. Ну что ж такое, а?

КАЗИМИР ФРАНЦЕВИЧ. Не поверите.

МУЖИЧКОВ. О, уж я тогда и не знаю.

КАЗИМИР ФРАНЦЕВИЧ. Винный спирт.

МУЖИЧКОВ. Да что вы? Вот-вот, я же говорю, что отбросы — капитал. Только что же спирт? Я уж газовый завод лучше. Понимаете, жив буду, а освещу город. Докажу, что отбросы — ценнейший продукт.

КАЗИМИР ФРАНЦЕВИЧ. Вы энтузиаст, Андрей Иванович. Как это… поэт. Даже из отбросов, из навоза вы хотите строительство извлечь.

МУЖИЧКОВ. О-о, милый мой, навоз — великое дело. На навозе наш хлеб. А хлеб — все. Да и вообще, никакое дело без навоза не растет. Хотя… ладно это… все-таки досада у меня. Сегодня, понимаете, в райкоме в партию принимали. И случись вот — все интеллигенты. Ребята, правда, хорошие. И не принять их больно. И принять всех нельзя — интеллигентов выйдет больше рабочих.

[КАЗИМИР ФРАНЦЕВИЧ. Так вы и в райкоме работаете? Вероятно, теперь больше всего работы по оппозиции?{266} Я не понимаю только, что с ними так церемонятся? Когда они осмеливаются большинству заявлять, что партия перерождается. Это подумать только! Контрреволюция.

МУЖИЧКОВ. Контрреволюция?

КАЗИМИР ФРАНЦЕВИЧ. Форменная! И как обнаглели! Подрывают веру в строительство, понимаете? Занимаются обличениями, разоблачениями насчет всяких дачек… Да за это расстреливать мало!

МУЖИЧКОВ. Расстреливать?

КАЗИМИР ФРАНЦЕВИЧ. Расстреливать. Они хуже белогвардейцев всяких.

МУЖИЧКОВ. А дачка-то ваша?

КАЗИМИР ФРАНЦЕВИЧ. Моя.

На террасе незаметно подслушивают НОНА и СУСАННА БОРИСОВНА.

Утверждать даже, что революции мы еще не начинали и захватить одну экономику не значит завоевать все. Потому что кроме экономики у нас, по их, все как было. Ничего нового, а как ничего? Когда мы вот…

МУЖИЧКОВ. А что-то вы очень уж против оппозиции…

КАЗИМИР ФРАНЦЕВИЧ. О-о, еще бы! Я целиком и полностью очень за линию це-ка!

МУЖИЧКОВ. А как это — «очень»? Вероятно, больше по рабочей оппозиции?]{267}

КАЗИМИР ФРАНЦЕВИЧ. Она теперь, проклятая, требует даже в семью вторгаться, любовь регулировать. Потеха… (Смеется.) Махаевщина{268}. Любить не ту, которая люба, а которую партия велит.

МУЖИЧКОВ. Ага, а вы как думаете? Вот бы вам к моему Мишке. Ох и шельмец, сукин сын… Понимаете, что удумал? Объявил революцию в быту.

КАЗИМИР ФРАНЦЕВИЧ. Вот именно. Утверждают, что контрреволюция в быту, в любви. А любовь, как смерть, сильнее нас. Часто сознание или партия, как ни назови, — сюда, а чувства — туда. И сознаешь это, а… любишь, и все. Трагедия. Вера Засулич{269} еще сказала, что при наличии социализма в любви долгие и долгие годы будут страдания.

МУЖИЧКОВ. Угму… А если та, которую любишь, нетрудовой элемент?

КАЗИМИР ФРАНЦЕВИЧ. Что же, от любви не уйдешь. И сердцу не прикажешь.

МУЖИЧКОВ. Так, так, любопытно. Только ежели она не трудится, значит, за нее кто-то работает, а таких мы искоренять должны. А по-вашему, они у нас в женах должны быть. То есть выходит, мы будем поддерживать Венер и рабынь?

КАЗИМИР ФРАНЦЕВИЧ. К сожалению, раз физиологический подбор — при чем тут классовость?

МУЖИЧКОВ. Что-о? Как, при чем классовость? Ну, понимаете… (Подымаясь) Нет уж, я лучше того… у меня дела там…

Встает.

КАЗИМИР ФРАНЦЕВИЧ. Нет, нет, что вы, Андрей Иванович, разве можно, попьем чайку, посмотрите, как живу.

МУЖИЧКОВ. Как живете? Пожалуй… это любопытно, любопытно.

НОНА (с Сусанной Борисовной). А вы, оказывается, уже здесь?

КАЗИМИР ФРАНЦЕВИЧ. Знакомьтесь, Андрей Иванович: это моя жена, а это Сусанна Борисовна…

НОНА. Казик, идем. Поможешь на стол накрыть. (К Мужичкову и Сусанне Борисовне.) А вы здесь подышите воздухом.

Смеется. Уходят.

МУЖИЧКОВ (к Сусанне Борисовне). А мы с вами знакомы уж. Только что-то вы, будто б, одеты не так… не в своем?

СУСАННА БОРИСОВНА. Ничего подобного. Наоборот, сейчас именно я в своем. А раньше я была не в своем.

МУЖИЧКОВ (рассматривая). И ходите будто бы не по-своему, враскорячку…

СУСАННА БОРИСОВНА. Походка тоже сейчас настоящая, а раньше так… чтобы быть красивее. Я старалась ходить как эти… нетрудовые ходят…

МУЖИЧКОВ. Как же вы тут?

СУСАННА БОРИСОВНА. А что? Нона моя подруга.

МУЖИЧКОВ. А кто это — Нона?

СУСАННА БОРИСОВНА. Как? Разве вы не знаете? Такая известная фамилия. Она, кажется, от Рюрика еще род ведет…{270}

МУЖИЧКОВ. О! Она, значит, родовитая княжна.

СУСАННА БОРИСОВНА. Да, конечно.

МУЖИЧКОВ (хватаясь за карман). Любопытно, любопытно… (Записывает в записную книжку.) А он, по-вашему, настоящий коммунист?

СУСАННА БОРИСОВНА. Я думаю. Позвольте, зачем же вы об этом записываете?

МУЖИЧКОВ. Нет, нет, это так. Чтобы не забыть. Любопытно, любопытно. А что у вас общего? Вы вот такая… А она — родовитая княжна.

СУСАННА БОРИСОВНА. Мы порядочные женщины. А пол — выше классов. Впрочем, нет, нет, класс выше пола, класс… А скажите, Андрей Иванович, меня вот товарищ Супонькин, вы его знаете, ваш сосед, учил, что по марксизму материализм — деньги — все! Все!.. То есть и люди тоже… А в общем и… целом… как он говорил? Жизнь личности, помноженная, как это… на ее ценность, равна этому самому… сумме стоимости личности…

МУЖИЧКОВ. Гм… да… оно, конечно. Должно быть, очень умно. (Озадаченно.) Только я не понимаю.

СУСАННА БОРИСОВНА. А что луна, вот, смотрите, смотрите… как обнаженная и целомудренная… и соловей, слышите? Опьяняет… и так пахнет страстной ночью… Неужели вам ничего?

Делает движение придвинуться к нему.

МУЖИЧКОВ (откидываясь в противоположную от нее сторону). А чего же?

СУСАННА БОРИСОВНА. Мне тоже ничего.

МУЖИЧКОВ. А вот луна — это, понимаете, вроде как фонарь, а только бы поближе ей, пониже… как бы хорошо тогда… не пришлось бы ночью освещаться. А то что она теперь? Бесполезная вещь. А кобыла у меня породистая опять зажеребилась. Рысачок еще будет.

СУСАННА БОРИСОВНА. Ах да… ваше ассенизационное дело…

МУЖИЧКОВ. О! Вы — и так говорите: ассенизационное дело. Любопытно, любопытно…

СУСАННА БОРИСОВНА. Напрасно вы думаете, что я какая-то… нетрудовой элемент… фигли-мигли… Я очень даже трудовой элемент. Вот вы, например, газовый завод хотите строить, а вы понятия не имеете, что такое ассенизационное дело.

МУЖИЧКОВ (удивленно). Ну-у?

СУСАННА БОРИСОВНА. А вы думали?.. В Германии, например, поля орошения — это что?

МУЖИЧКОВ (придвигаясь к ней ближе). Ну-ну?

СУСАННА БОРИСОВНА. Весь Берлин кормят.

МУЖИЧКОВ (пораженный). Да ну? Вот-вот, я говорил.

СУСАННА БОРИСОВНА. И какие на этих полях чудесные пруды, а в прудах, можете себе представить, что? Форель даже водится!

МУЖИЧКОВ (придвигаясь ближе). А еще, еще? И откуда это вы знаете? Вот, оказывается, какая вы деловая, поди ты… (Как бы толкнув ее в руку.) Здорово…

СУСАННА БОРИСОВНА. Позвольте… (Косится на него.) Пожалуйста, подальше… подальше… Я очень деловая, очень, кошмар… гм… (Закашливается.)

МУЖИЧКОВ. Любопытно, любопытно…

СУСАННА БОРИСОВНА. И луна эта ваша…

МУЖИЧКОВ. Моя?

СУСАННА БОРИСОВНА. Конечно. И соловей, и тургеневские липы, и все это для бездельников. Никакой любви нет. И любовь, и обоз — общественная… как это? Функция…

МУЖИЧКОВ. Что-о?

СУСАННА БОРИСОВНА. Да, да, с общечеловеческим… или как… с международным положением.

МУЖИЧКОВ. Ничего не понимаю. Целоваться с международным положением?

СУСАННА БОРИСОВНА. А что, так нельзя? Это очень просто. Между мужчиной и женщиной всякие отношения должны быть деловыми, товарищескими.

МУЖИЧКОВ. Как, деловыми?

СУСАННА БОРИСОВНА. Конечно. Нужен мужчина — приняла его, как порошок, и все. Никаких настроений, что? И я не признаю полов, да, да… У меня все товарищи. Больше. Мне, например, совершенно все равно, что конторщицу взять за талию, что вас… Да, да, не верите? (Обнимая.) Вот!

МУЖИЧКОВ (отодвигаясь). Позвольте, позвольте…

СУСАННА БОРИСОВНА. Ах, пожалуйста, пожалуйста… Кому вы нужны? Вы как мужчина даже не порошок. Старый, безобразный, отвратительный.

МУЖИЧКОВ. Ну, уж это…

СУСАННА БОРИСОВНА. Но по-товарищески я даже вас могу, вот… (Целует.)

МУЖИЧКОВ (от неожиданности растерян, хитро). По-товарищески?

СУСАННА БОРИСОВНА. Конечно. А вы не верите? Пожалуйста…

Без всякого чувства опять целует.

У Мужичкова руки оживают и с колебаниями и борьбой постепенно обнимают ее, и он ее целует.

Акт третий

КАРТИНА СЕДЬМАЯ

Просторное помещение. Справа и слева другие комнаты. В комнате слева слышно веселье.

МУХОДОЕВ (к Сусанне Борисовне). О, у вас уже не комната, а целая квартира?!

СУСАННА БОРИСОВНА. A-а, это я соседей пригласила, вот они и уступили свои на вечер. А моя по-прежнему эта. Ее, надеюсь, вы достаточно знаете?

МУХОДОЕВ. Извиняюсь, как это достаточно? Что вы этим хотите сказать? Мне теперь она не нужна, даже когда в театр уйдете. Да и я вам, видно, не нужен. Вон вы какой стали? (Осматривает ее.) Черт-те что… Просто без пяти минут партийная…

СУСАННА БОРИСОВНА. Это так… как говорит русская пословица: жизнь — борьба… А один знакомый из школы маскировки даже говорит: всякое существо имеет свой защитный цвет.

МУХОДОЕВ. Все равно. Как-никак, а (смеется) у вас теперь красная фуражечка, а у меня красный платочек. И знаете? Совсем этот красный платочек мне голову задурил. Ножом он у меня в сердце встал, и ни туда ни сюда… черт-те что. Одним словом, не до шуров-муров мне теперь. Поэтому я за вашу комнату больше платить не буду.

СУСАННА БОРИСОВНА. Как, не будете? Вы губите меня, Кузьма Захарыч… Вы же знаете, что у меня, кроме себя, ничего…

МУХОДОЕВ. Э, вы… вы не красный платочек. У меня теперь к коммунизму тяготение. Впрочем, зачем вам платить? У вас теперь имеется, как это по-советски назвать?

СУСАННА БОРИСОВНА. Ах, это невозможно. Он так подозрителен, так подозрителен, кошмарно. Даже намек его может оттолкнуть.

МУХОДОЕВ (надевает на уши трубки радио). Извините, не могу без радио, культура… заграничный теперь достал… могу слушать даже на извозчике. Красота, кто это понимает. Что ж, тогда устройте так, чтобы он мне кое-что сделал.

СУСАННА БОРИСОВНА. Ах, Кузьма Захарыч, это так банально, пошло… Эти ваши «кое-что» давно во всех революционных спектаклях есть.

МУХОДОЕВ. А, не хотите, «пошло»? А как было бы, спрошу я вас, если бы он узнал наши с вами счеты и расчеты? Вроде как о вашей комнатке для моих свиданий. (Вынимая карманные счеты.) А я могу это удовольствие вам сделать… (Хохочет.) Могу. Это раз. (Прищелкивает на счетах.) И он сейчас же вас бросит. Это два. (Тоже прищелкивает на счетах.)

СУСАННА БОРИСОВНА. Это шантаж. Невозможно. Я же погибну. Разве вы этого не понимаете? Все раскроется, и я могу в Гепеу попасть, в черный автомобиль{271}. Кошмар… Потом в суд… и даже в исправдом… А там женщины гибнут. Всех женщин они делают трудовыми. Это подумать только, какой ужас!.. Вдруг я сделаюсь не я, даже вот такая… а трудовая…

МУХОДОЕВ. Ну, это вы зря. Думаете, на самом деле у меня шахры-махры? Мне только личную рекомендацию в случае чего. Было время, когда Муходоев помогал безработным. А теперь, может быть, нужна помощь Муходоеву безработному.

СУСАННА БОРИСОВНА. Как? Уже? Закрываетесь?

МУХОДОЕВ. Эх, Сусанна Борисовна, Сусанна Борисовна… оба мы с вами ущемленные… Так вроде взяли меня за хвост и тово-с… К чему торговать? Столько труда, а все собаке под хвост…

СУСАННА БОРИСОВНА. Кузьма Захарыч, какие выражения, я оглохну.

МУХОДОЕВ. Очень уж обидно. Прибыль твою заграбастает фининспектор. А ты, раз частник, то не имеешь никаких прав, и в жизни ты как холера или тиф. Все против тебя законы. И с тобой даже не разговаривают красные платочки. Просто черт-те что… Только если так, то не выгоднее ли Муходоеву-частнику кончиться, а начаться Муходоеву — советскому ответственному? Пусть попробуют без частника. Муходоев побастует. У Муходоева это, может быть, последний аккорд, как говорят ученые. Только без Муходоева-частника не обойдутся. Придут к Муходоеву. И тогда Муходоеву потребуется права поднести на подносике и с поклончиком-с… (Смеется.)

СУСАННА БОРИСОВНА. Гм… вы смеетесь? А я думала, вы расплачетесь. Я за все вам очень благодарна, Кузьма Захарыч. Все же я не ручаюсь даже за личную рекомендацию. А средств я попробую немедленно достать и ваши счеты и расчеты ликвидировать, если они имеются.

НОНА (являясь). Ну, я благодарю, Сусанна. Мы с Казимиром собрались уходить.

МУХОДОЕВ незаметно скрывается.

СУСАННА БОРИСОВНА. Ах, Ноночка, у меня так все неудачно. Знаешь, мой, оказывается, даже и не думает о разводе. А мне ему говорить… он такой подозрительный… должно быть, все старые подозрительные.

НОНА. Что же ты думаешь?

СУСАННА БОРИСОВНА. Я под предлогом именин пригласила вот всю квартиру и ее… чтобы все видели его у меня. А она бы даже застала меня с ним. Тогда, само собой, с женой он вынужден будет разойтись, а со мной сойтись. Тяжело лишь, Ноночка. Я так устала ходить вот в этом… так устала… безумно хочется одеться прилично.

НОНА. Так ты и оденься.

СУСАННА БОРИСОВНА. Нельзя. Надо, чтобы он одевался лучше меня, тогда и мне можно. Я уж хочу просить твоего Казимира…

КАЗИМИР ФРАНЦЕВИЧ (являясь). Ну, Нона, нам пора.

СУСАННА БОРИСОВНА. А я как раз хочу вас, Казимир Францевич, попросить, и Ноночка тоже… Ноночка, ты тоже?

НОНА. Да, я тоже.

КАЗИМИР ФРАНЦЕВИЧ. О чем же? Что такое?

СУСАННА БОРИСОВНА. Поговорите, пожалуйста, с товарищем Мужичковым. Как партийца вас он, может быть, послушает. По-товарищески ему скажите или как там… по-партийному…

КАЗИМИР ФРАНЦЕВИЧ. А что именно сказать?

СУСАННА БОРИСОВНА. Что нехорошо так… он со мной живет, а даже не зарегистрировался. Это, как там говорят… полное попрание человека в женщине. Не ком… не комэтично. Да, да, какая-нибудь советчица давно бы в женотдел заявила.

НОНА и КАЗИМИР ФРАНЦЕВИЧ (вместе). Да, да. Действительно…

СУСАННА БОРИСОВНА. А потом, чтобы он жил так, как вы. И одевался бы лучше. И все остальное. Пожалуйста, очень прошу, очень…

КАЗИМИР ФРАНЦЕВИЧ. Так, понимаю. Только с ним страшно трудно разговаривать. Потом, вы, кажется, говорили, что он что-то записывал?

СУСАННА БОРИСОВНА. Да, да…

КАЗИМИР ФРАНЦЕВИЧ. Может быть, меня поэтому и спрашивали кое о чем. А о Поликарпыче вы ничего не слышали?

СУСАННА БОРИСОВНА. Поликарпыч? Это, кажется, его товарищ.

КАЗИМИР ФРАНЦЕВИЧ. Так. Тогда все понятно. Но для вас… (Играя.) Ноночка, не слушай, пожалуйста, когда я ухаживаю. Для вас… я устрою… Будьте покойны. Всего.

Целует ей руку. Скрывается.

МУЖИЧКОВ (являясь). А, здравствуй, здравствуй… Я ненадолго. Зашел перед поездом. На полтора дня в командировку.

СУСАННА БОРИСОВНА. Как, перед поездом?

МУЖИЧКОВ. А план, понимаешь! Прошел. Теперь скоро. Вот, брат, закрутим…

СУСАННА БОРИСОВНА (зевнув, без всякого выражения). Ах, ах, я так рада… Но, по-моему, ты непременно должен быть здесь. Совершенно невозможно, чтобы ты уехал.

МУЖИЧКОВ. А я, наоборот, даже заходить не хотел. У тебя здесь, оказывается, вся наша квартира. Я хотел уж назад, да заметили…

СУСАННА БОРИСОВНА. Что ж особенного, если квартира?

МУЖИЧКОВ. Неудобно, понимаешь. Станут говорить. Может узнать Прасковья Петровна, будет мучиться. А я не хочу, чтобы она страдала.

СУСАННА БОРИСОВНА. А если я тоже страдаю? И так страдаю, так страдаю… (Вытирает глаза.) Значит, ты допускаешь, чтобы я страдала, лишь бы она была покойна? Тебе она, очевидно, дороже, да?

МУЖИЧКОВ. Ну что ты, как можно? Я даже не понимаю теперь, как я это столько лет с ней жил. Честное слово. И чувствовал себя уже с одышкой… а случилось вот и, оказывается… просто от тебя во мне как зажглось все. Любопытно, любопытно. Куда девалась всякая усталость? Понимаешь, как наново жизнь увидел, честное слово! И жить хочется, вот как!.. Так бы вот, кажется, всю жизнь сгреб под себя и вроде поглотил бы ее всю… хотя, может быть, это нехорошо. Только тогда пусть осудит меня тот, кому за сорок во… И в его жизни не осень, и в последний раз у него не вспыхнуло любить — понимаешь, в последний раз и навсегда! Эх!.. Вот именно… Вот как, брат, кипит во мне… Тут не только один газовый, а кажется, всю бы жизнь перестроил. Любопытно, брат, любопытно. Просто ты лучше всякого эликсира. Хоть входи с проектом о выгодном для государства изобретении: всем уставшим — влюбиться… (Смеется.)

СУСАННА БОРИСОВНА. Я тоже, тоже… Ты такой необыкновенный, исключительный, и я так… так… (смеется с хохотком), но… все должно кончиться… Я вынуждена перебраться куда-нибудь в глушь.

МУЖИЧКОВ. Как, перебраться? Почему вынуждена?

СУСАННА БОРИСОВНА (невинно). Денежными обстоятельствами.

МУЖИЧКОВ. Что ж ты молчала? Может быть, я могу помочь?

СУСАННА БОРИСОВНА. Что? Никогда. За кого ты меня принимаешь? Я порядочная женщина. Или как это?.. (С жестом.) Свободная женщина, и не могу допустить, чтоб ты со мной сошелся и у тебя были бы от этого денежные последствия.

МУЖИЧКОВ. Тогда я настаиваю.

СУСАННА БОРИСОВНА. Нет, нет, ни за что.

МУЖИЧКОВ. Гм… вот чудачка… а если мне гораздо дороже тебя потерять? Ты вот говоришь, что все для дела. А для дела как раз и выгоднее, чтобы ты тут осталась.

СУСАННА БОРИСОВНА. A-а… раз для дела выгоднее и ты настаиваешь… Ты же знаешь, раз для дела и ты хочешь, я все могу, решительно все.

МУЖИЧКОВ. Ага, ну вот и ладно. Только мы займемся этим потом. Мне на поезд… (С часами.) Опоздаю…

СУСАННА БОРИСОВНА. Успеешь… хоть несколько еще минут… Я так давно тебя не видела! Ах, ах… А знаешь, почему бы всем обозным кобылам, даже клячам, не родить рысачков?

МУЖИЧКОВ (садясь). А и в самом деле.

СУСАННА БОРИСОВНА (обрадованно). Да, да… (Украдкой следит за своими часами.) А между прочим, скажи, пожалуйста, почему у тебя до сих пор рубашки из серенького? Гораздо приятнее и не дороже белые. И костюм тоже — дешевый носить могут только богачи. Это так понятно.

МУЖИЧКОВ. Э, было бы чисто, и ладно. Это делом не требуется. Конечно, все это первая необходимость культурного обихода и прочее, и так далее. Только лиха беда начало. Или, как говорится, коготок увяз, всей птичке пропасть. Вместе с ростом культурных запросов потребуется и жалованья больше.

СУСАННА БОРИСОВНА. А разве это плохо? Получают же другие партмаксимум{272}, почему же тебе этого нельзя?

МУЖИЧКОВ. Ну, это полезь только. Мне кажется, потребуется и карьеризм, и выслуживание, и чиновничество, и шкурничество. А впрочем, я пошел, пошел…

СУСАННА БОРИСОВНА. А насчет полей орошения знаешь что?

МУЖИЧКОВ. Да, да?

СУСАННА БОРИСОВНА. Почему бы не устроить смешанного предприятия? И с полями орошения, и с утилизационным заводом.

МУЖИЧКОВ. Это любопытно, любопытно. Надо подумать.

СУСАННА БОРИСОВНА (смотрит на часы и прячет их назад, чтобы не видел Мужичков). Все же странно. Казимир Ноны получает тоже партмаксимум, и почему-то ничего. Наоборот. Нона говорит, что Казимир делает все так, как делают другие. А если это делают все — значит, так следует. Зачем же тебе быть исключением? Идти против большинства. И поэтому… как это?.. Уклон{273}. А мне это далеко не безразлично. (Важно.) Поскольку интеллигенция идет теперь в вэ-ка-пэ{274}, а в том числе, значит, и я…

МУЖИЧКОВ. Ну, я пошел. Или опоздаю. Придется всю ночь канителиться и утром ехать.

СУСАННА БОРИСОВНА. А что ж, действительно, тебе гораздо лучше ехать утром. А это время побыть со мной. А? Мне так хочется, чтобы ты побыл со мной… пожалуйста, останься… милый…

МУЖИЧКОВ (хмурясь). Я не люблю, чтобы дело страдало. Дело — прежде всего.

СУСАННА БОРИСОВНА. Хорошо, хорошо… (Следит за часами.) Зайдем лишь сюда, идем… (Смеется с хохотком.) Идем… милый, милый…

Скрываются направо.

ПРУТКИС (следом за Варей). Слушай, я не понимаю, почему ты здесь?

ВАРЬКА. А ты?

ПРУТКИС. Я? Ну, я!.. Я, потому что ты.

ВАРЬКА. А я потому… узнала, что Мишка тут, и я вот…

ПРУТКИС. Эх, опять Мишка!.. Я же тебе говорил, плюнь ты на него. Ты ему надоела. Он теперь здесь пропадает.

ВАРЬКА. А ты почем знаешь?

ПРУТКИС. Как почем? А может быть, я даже видел… (Смеется.)

ВАРЬКА. Что видел? Что?

ПРУТКИС. А хотя бы… как они целовались.

ВАРЬКА (опускаясь). Не может быть!

ПРУТКИС. Тебе проучить его надо. Обязательно ты должна на него в Контрольную комиссию. Там вставят ему удила…

ВАРЬКА (ничего не замечая). Как же так? Неужели у него никакой жалости?

ПРУТКИС. Эх, Варечка, так же и я могу тебе сказать. Неужели у тебя тоже ко мне никакой жалости? Я все надеюсь, Варечка. Или к чему тогда жить?

ВАРЬКА. Как, к чему? Не в любви же только жизнь?

ПРУТКИС. А если в ней только? Все родится, чтобы процвести, дать плод и умереть. Но где же мой цвет и плод? Разве я виноват, что я урод, а Мишка красивый? Чувства-то ведь у нас одинаковые, одинаковые! Почему же ему все, а мне ничего? Какое же это равенство, если я люблю тебя, а ты другого, а другой третью? Сплошное мучение… Эх… видишь, незачем жить. И так больно. Я повешусь, честное слово, повешусь. Конечно, глупо даже рассчитывать на твои чувства.

ВАРЬКА. А знаешь, что я тебе скажу? Не разводи, брат, демагогии.

МУХОДОЕВ (являясь с бокалом). А, Варечка… (К Пруткису.) Извиняюсь, мне кое-что сказать Варечке.

ПРУТКИС, хмурясь, отходит, потом ехидно выходит.

Может быть, передумали, Варечка, в последний раз? И у частника Муходоева будет это последним аккордом. Или вы, может быть, думаете, что частник Муходоев не человек даже? Но тогда пусть кто другой развернет грудь и покажет, что он больше страдает. О… вам смешно, что у Муходоева тут не грудь, а рана сплошная и море слез, оттого что жить нечем, поверьте совести. К чему теперь капитал? Когда у жизни, извините за выражение, интерес выхолощен… Одним словом, не жизнь, а черт-те что. Пересадка желез социализма. Кроме партийности — ничего. Вот мне и хочется хоть кусочек самоутешения. И вам польза. Обоюдный марксизм. Купили бы мы себе квартирку. Только вместо ковров всяких и цветов мне чтоб была ваша головка в красном платочке, и все было бы как в ячейке. И я бы к вам приходил, как секретарь, без всяких шуров-муров, поверьте слову. А вы бы пришли это с собрания, и я бы вам: «А знаешь, Чемберлен{275} так-то и так-то, а мы должны так-то и эдак-то». Хорошо! Выходило бы, что я вроде как через вас тоже бы управлял в партии… (Смеется.)

ВАРЬКА. Убирайтесь-ка вы ко всем, поняли?

МУХОДОЕВ. Понял. Точка. Кончено. Аккорд прозвучал, как говорят ученые. Решено и подписано. Был Муходоев и нет Муходоева, конец…

Бросает бокал, быстро выходит.

МИШКА (заглядывая). Ты одна? А мне сказали, что ты тут кое с кем…

ВАРЬКА. Я-то ни с кем, а ты-то тут с кем? Нам, выходит, нельзя пудриться, и к нам можно ходить по необходимости, а к напудренным по влечению… И за напудренными вы ухаживаете, а с нами вам сойтись, все равно что щей похлебать. Эх, ты… лучше, значит, не та, которая в партии, а у которой рожа смазливая?

МИША. Что ж, бывает и так. Иная хороший товарищ, а целоваться с ней не хотят. Не рационально.

ВАРЬКА. Что? Как же это так? Выходит, чувства наши — такая же стихия, как тысячу лет назад.

МИША. Хуже. Вся контрреволюция теперь в быт сползлась. Особенно в эту любовь дурацкую. А бороться приходится в одиночку. Жуткая штука. Понимаешь? (Оглядывается, тише.) Мне уж кажется… а что если, пока настанет международная революция, сюртучки и галстуки нас разложат? [И выйдет: мы победим и кончимся, а они останутся… (Еще тише, в страхе.) Или это откуда-то во мне оппозиция, а? Я уж боюсь… очень нерационально.

ВАРЬКА. Что же ты раньше мне этого не говорил? А когда до дела дошло, ты в оппозицию полез. Эх, ты… как обидно, досадно…] кричать хочется… бить все, и себя, себя… Я оказываюсь такая дура… Поверила тебе. А теперь ты сюда ходишь.

МИША. Я тут по делу.

ВАРЬКА. Как, по делу?

МИША. Очень просто. Отец тут…

ВАРЬКА. Ну?

МИША. Ну, вот и ну…

ВАРЬКА. А тебе что?

МИША. Как, что? Мать узнает — мучиться будет. Да и сам он обалдел, старый, новорожденным ходит. Вот я думал, думал и придумал, понимаешь, очень. Подстроить так, что будто бы я тут. Не станет же он, старый хрен, отбивать у сына, а? Здорово?

ВАРЬКА. Так, так. Ври больше. Втирай очки. И старуху-мать даже приплел. Только я больше не дура. Выходит, ты целуешься тут тоже по делу? Я все знаю. Мне говорили и видели, что ты тут целуешься. Только тебе это так не пройдет.

МИША. А что же ты, кислотой обливать будешь или стрелять?

ВАРЬКА. А ты этим бы отделаться хотел? Нет, я в ячейку, все выложу и объясню. Там не допустят, чтобы товарищ, молодой еще, дурной, и по неопытности был в расплате, а другой бы в это время с новой наслаждался. Дрянь ты, сволочь!

МИША. Совсем ты сдурела!

ВАРЬКА. Сам ты сдурел! Хуже всякого частника ты. Никакой ты не комсомолец…

МИША. Что? Личные отношения между нами могут быть всякие, но как партийцы мы должны быть товарищами. И ты еще в таком месте позволяешь себе говорить о ячейке. Я призываю тебя к порядку!

СУСАННА БОРИСОВНА (входя). Что за шум?

ВАРЬКА (к Мише). Ладно, я тебя тоже призову к порядку. Только в Контрольной комиссии.

МИША. Ну и дура, что больше сказать.

Уходит.

СУСАННА БОРИСОВНА (к Варьке). Ах, милочка, успокойтесь, неудобно так шуметь.

Не обращая внимания на Варьку, пудрит нос, смотрится в зеркало.

ВАРЬКА разглядывает ее кругом.

ВАРЬКА. А зачем это вы чужих парней отбиваете?

СУСАННА БОРИСОВНА. Я? Парней?

ВАРЬКА. Ну да, Мишку вот. Вам он для развлечения, а мне от этого плохо.

СУСАННА БОРИСОВНА. Ах, вот что? Я не понимаю, как это — отбивать? Это, может быть, по-вашему, женщины отбивают мужчин и берут их? А по-нашему, мужчина должен ухаживать за женщиной. И вообще странно. Вы — партийные, и вдруг среди партийных появляется беспартийная, даже буржуйка, и начинает распоряжаться горем и радостью партийцев… смешно… (Смеется.)

ВАРЬКА. Не смейтесь… Я не позволю! Вы над всеми нами смеетесь.

СУСАННА БОРИСОВНА. Ах, милочка, вы совсем дитя. Что значит — над нами? Мужчины остались мужчинами. А если они вам говорят иначе, не верьте этому, врут. Видите, мне следовало бы с вами быть врагом. Вы ведь хотите уничтожить женщину, то есть меня уничтожить, меня?.. Но я не злая. Хотите, я дам вам даже совет! Прежде всего, милочка, хоть это и банально, и пошло, но и раньше и теперь мужчинам нужна пикантная рожица и шикарные ноги. А все остальное… так… материя, модный журнал и приятный разговор.

ВАРЬКА. Неправда! Это проституция! Неужели же кругом все так? Что же это такое? Где мы находимся? В какой стране? Я не верю. И слушать не хочу, не хочу!

Выскакивает, хлопнув дверью.

ПРУТКИС (являясь). Кто это Варьку здесь обидел, что она выскочила так?

МИША (в дверях). А вам какое дело?

ПРУТКИС. А такое, что если вы будете с Варькой разговаривать, то я сумею с вами справиться, и… (в сторону Сусанны Борисовны). Чик… (Раскланивается.)

СУСАННА БОРИСОВНА. Как, что такое? Сам вы чик. Вас пригласили как порядочного человека, а вы хамите.

ПРУТКИС. Это так… по-советски. А по-русски — честь имею кланяться… чик… (Скрывается.)

СУСАННА БОРИСОВНА (хохочет). Очень недурно. Кажется, все разошлись. (Ложится на диван.) Вы меня извините, Мишенька… я полежу, а вы расскажите, чем вы живете, как?

МИША. Ну, это… дела партийные, не к месту…

СУСАННА БОРИСОВНА. Ах, так?.. Тогда и я могу сказать: ваши ухаживания тоже не к месту.

МИША. Я комсомолец — и все понятно.

[СУСАННА БОРИСОВНА. Вы так говорите: «я комсомолец», как в старое время говорили: «Я дворянин». Или: «Я патриций!»

МИША. Конечно, у всякого времени свои патриции. Вы только думаете, что всякому времени нравитесь.

СУСАННА БОРИСОВНА. Что-о?]

МИША. А что это отец показался у вас, и не видно?

СУСАННА БОРИСОВНА. Он на вокзал уехал, но опоздает, вероятно, к поезду. И, кстати, имейте в виду, он скоро должен быть здесь.

МИША. Да ну? Очень рад. Это хорошо.

СУСАННА БОРИСОВНА. Хорошо? Не понимаю?

МИША. Очень хорошо. Вы такая… это… всякому времени нравитесь.

СУСАННА БОРИСОВНА. Да? А скажите, что сильнее, партия или любовь?

МИША. Странный вопрос. Я уж говорил… любовь — общественное отправление.

СУСАННА БОРИСОВНА. Значит, вы ходите к нам лишь делать свои общественные отправления?

МИША. Конечно, рационально.

СУСАННА БОРИСОВНА. Врете, врете. Из-за любви вы делитесь и на классы. Вам, например, нужно любить Варьку, а вы ко мне. Чувству не прикажешь… (Хохочет.) Выбирайте вот: если партия сильнее — убирайтесь… а любовь — можете остаться.

МИША. Я… нельзя так ставить вопроса.

СУСАННА БОРИСОВНА. Любовь или партия?

МИША. Что вам сказать? Когда целуются, тогда говорят, что на язык лезет. А потом смеются и забывают.

СУСАННА БОРИСОВНА. Да, вы правы. Вы — партия, а я — любовь. Ступайте сюда… застегните мне туфлю…

МУЖИЧКОВ (в дверях с часами в руках). Опоздал!

МИША, будто бы не заметив его, кидается к СУСАННЕ БОРИСОВНЕ.

МИША. Э, что там туфлю… (Хватая за ногу.) Ногу, вот… ногу…

СУСАННА БОРИСОВНА (кричит). Ай!..

МУЖИЧКОВ. Что такое? Любопытно, любопытно.

МИША (вскрикивая). А, что? В чем дело?

СУСАННА БОРИСОВНА. Это он… он меня… нахал!..

МУЖИЧКОВ (к Мише). Не смей ты со мной так разговаривать. И вообще… я запрещаю… вот что.

МИША. Что запрещаешь? Я равноправный с тобой гражданин. Почему же ты мне можешь запрещать, а не я тебе?

МУЖИЧКОВ. Потому что… ну, и все…

МИША. Я знаю.

МУЖИЧКОВ. Как? Ты знаешь, и все-таки?.. Я же твой отец, а она, выходит, мать.

МИША. Брось трепаться, какая там мать? Я принадлежу обществу. Отец и мать для меня как и все граждане. Я могу их и не знать.

МУЖИЧКОВ. А ты понимаешь, что ты говоришь? Это все равно, если бы маленьким ты сосал грудь матери, а когда вырос, ту же грудь целовал бы. Мне даже стыдно…

МИША. Ну, это предрассудки, обывательщина…

МУЖИЧКОВ. Это я обыватель? Любопытно… Все-таки как бы то ни было, а ты должен уйти.

МИША. Почему же я, а не ты?

МУЖИЧКОВ. Потому… мне некогда, а ты отвлекаешь. Во всяком случае, я не допущу, чтобы тут другой был… вот, брат, уйди… я глупостей наделаю. Заявлю, где следует, что ты пристаешь к женщине, которая мне жена.

МИША. Заяви, заяви. А там спросят, как же это так: и эта жена, и мать тоже?

МУЖИЧКОВ. А если мать узнает, ты будешь негодяем.

МИША. Я не интересуюсь любовными историями. Но где следует, ты заявишь или нет, а я заявлю…

МУЖИЧКОВ. Хорошо…

МИША. Очень хорошо.

Уходит.

СУСАННА БОРИСОВНА. Ах, наконец ушел…

МУЖИЧКОВ. Ну?

СУСАННА БОРИСОВНА. Это так… Он сам ко мне, честное слово…

МУЖИЧКОВ. Ну, понимаешь? Каков работник, такая и бочка. Я ничего, не тово… с женщиной, которая отца нет — с сыном, сына нет — с отцом… всего…

Идет к двери.

СУСАННА БОРИСОВНА. Обождите. Что же это такое? Я не виновата! Хочешь, я даже на Евангелии поклянусь, или как это… на «Капитале» Карла Маркса? Неужели и теперь женщине не верят? Какое же, как это… равноправие? Где справедливость? Когда ты входил, ты же видел, при тебе он бросился ко мне, что ничего не было. И я кричала. А раньше тем более ничего не могло быть. В чем же дело? Я так тебя люблю…

МУЖИЧКОВ. Как люблю? Вы же говорили, что любви не признаете и у вас все по-товарищески.

СУСАННА БОРИСОВНА. Это раньше. А теперь ты сам виноват. Я так тебя полюбила… так и ничего от тебя не хочу, понимаешь? Как же может быть другой? Я даже не понимаю. Как ты мог подумать это? И о ком? Обо мне! О, я оскорблена в благо… в самых лучших своих чувствах, вместо защиты — я же обижена. А я вас таким считала честным, таким добрым. Но, вероятно, я ошиблась. Такая я несчастная, беззащитная… все меня обижают. (Вытирает глаза.)

МУЖИЧКОВ. В самом деле, я, пожалуй, погорячился… тут надо заняться этим, разобраться, а мне некогда… Действительно, ничего ведь не было, и ты кричала. Как только это я так? Извини меня… я тово… виноват… Давай помиримся… посидим вот так. (Присаживается.) Вот… помечтаем… (Обнимает.) А ты расскажи-ка, как в Германии, милая…

Целуются.

ПРАСКОВЬЯ ПЕТРОВНА (являясь). А?.. Что это?

МУЖИЧКОВ. Паша, ты?

ПРАСКОВЬЯ ПЕТРОВНА. Я, так, Андрюша… так… (Улыбается.) Пришла вот… пришла. (К Сусанне Борисовне.) Вот не ожидала… за этим вы и приглашали? Я вам доброе, а вы мне так?

СУСАННА БОРИСОВНА. Ах, что вы, Прасковья Петровна? Вы мне страшно нравитесь. Я вас так ждала, так ждала. Но раз Андрей Иваныч желает, я все могу, все… Пусть как он хочет. Я даже уйду, пожалуйста…

Выходит.

МУЖИЧКОВ. Эх, как все это, тово!..

ПРАСКОВЬЯ ПЕТРОВНА. А мне, мне как? Как теперь жить? Я отдала тебе молодость, переносила с тобой голод и холод, жила твоими заботами, а теперь?

МУЖИЧКОВ. Что ж, ты мне отдала молодость, а я тебе. Жертвы одинаковые.

ПРАСКОВЬЯ ПЕТРОВНА. Как же одинаковые? Ты сходишься с молодой, красивой, а может быть, еще и женишься на восемнадцатилетней. Мужчине что! А мне вот как, сорокалетней? А жить ведь хочется и мне, как тебе. Чувства одинаковые. Почему же это так? Где справедливость? (Идет.)

МУЖИЧКОВ. Стой… действительно, жили, жили… Я тебя понимаю. Мне очень больно. Тут тоже разобраться надо, а некогда.

ПРАСКОВЬЯ ПЕТРОВНА. Хорошо, я не видела, что здесь было. А если тебе хочется, могу даже не замечать, что делается.

МУЖИЧКОВ. Ты, Паша, добрая, как мать. Ты уж, брат, тово… прости…

СУСАННА БОРИСОВНА (будто бы неожиданно войдя). Ах, извините, я думала, вас нет. Вы, Прасковья Петровна, такая добрая, чудная… святая… Я не понимаю, почему думают, что любви не может быть без поцелуев. Я, например, вас, Прасковья Петровна, очень люблю, страшно. И Андрей Иваныч тоже…

ПРАСКОВЬЯ ПЕТРОВНА (к Мужичкову). Идем…

МУЖИЧКОВ. Эх! Вот дело. А на самом деле, Паша, оставайся с нами другом, товарищем. Мы тебя, брат, любим, право слово. Неужели действительно без поцелуев жить нельзя? Да и какие там, к черту, между нами поцелуи. Все равно что к вещи прикладываемся друг к другу. Верно ведь, а? (Смеется.)

ПРАСКОВЬЯ ПЕТРОВНА. Молчи, лучше молчи. Я женщина. Конечно, мои губы как подошва. До свидания.

Быстро уходит.

СУСАННА БОРИСОВНА. Что же, теперь, я думаю, ты совсем останешься, а? Со мной… (Смеется с хохотком.) Со мной…

МУЖИЧКОВ. Эх, мать честная… Когда я слышу твой хохоток, я просто делаюсь как тетерев на току… дурак дураком… хоть любуйся… А ты себе вроде тоже тетерочкой сидишь, так и подманиваешь хохотком… подзываешь… или все это оттого, что мальчишкой мне казалось, будто бы вы, барышни, совсем другой вы жизни, вроде райской… А теперь вот ты, райская эта птица, вдруг у меня в руках… вот… вот… Теперь уж нам не помешают насчет Германии… катай…

Перемена.

КАРТИНА ВОСЬМАЯ

Кабинет. За столом МУЖИЧКОВ с карандашом и ручкой за ушами.

Считает на счетах. Телефонный звонок.

МУЖИЧКОВ (в трубку). Заключение по жалобе вузовки на комсомольца. (Ищет на столе.) А… оно сейчас у меня. Я уж ознакомился. А вы заинтересованных послали ко мне? Посылаете? Ладно. (Кладет трубку.)

В дверях показывается в красных бантиках собачка на цепочке, потом СУСАННА БОРИСОВНА.

СУСАННА БОРИСОВНА. Ах, знаешь, у меня такая неожиданность…

МУЖИЧКОВ. Некогда, некогда… Пятилетний производственный план… Учти вот, сколько за пять лет будет бочек. (Считая.) Дома…

СУСАННА БОРИСОВНА. Как же дома, когда ты здесь и днем и ночью.

МУЖИЧКОВ. Стой, стой, не мешай, любопытно. Весь план тут приходится строить на брюхе города…

СУСАННА БОРИСОВНА. А я зашла посоветоваться: снимать мне мерку платья или нет.

МУЖИЧКОВ. Ага, снимай там… Если в город ввозится пищевых продуктов… Снимай там, говорю, платье…

СУСАННА БОРИСОВНА. Как, платье? Мерку…

МУЖИЧКОВ. Ага, мерку… То в один день будет в животе города вагонов…

СЛУЖАЩАЯ (в дверях). Андрей Иванович, у вас должен находиться билет Доброхима…{276}

МУЖИЧКОВ (считает). А в один год будет… любопытно, любопытно…

Считает, к служащей.

Я же говорю: снимай там платье, снимай…

Служащая в недоумении.

СУСАННА БОРИСОВНА. Ах, что ты говоришь, кому?

МУЖИЧКОВ (отрываясь, к служащей). А что?

СЛУЖАЩАЯ. Ваш билет Доброхима.

МУЖИЧКОВ, не отрываясь, показывает на свои карманы, служащая ищет у него в карманах.

МУЖИЧКОВ. А в один год будет…

СЛУЖАЩАЯ (вынимая из кармана билеты, рассматривает их). Профсоюзный, воздухофлота, ликвидации неграмотности, друга детей, Общества устройства памятника погибшим, почетный пионер, воинский, трудкнижка, Общества борьбы с беспризорностью, грудных детей, МОПРа{277}, член районного клуба, Общества охраны старины, Общества комбыта, член межрайонного клуба, член партклуба… а, вот…

Кладет билеты обратно ему в карманы, из которых потом они виднеются разноцветными бумажками.

МУЖИЧКОВ (не отрываясь, к Сусанне Борисовне). Что мне тебе советовать? Значит, в день выйдет бочек… У нас же разделение труда… Я тут, ты там…

СУСАННА БОРИСОВНА. Да, но мне немного не хватает.

МУЖИЧКОВ. Угму… Да прирост населения. Сколько же не хватает?

СУСАННА БОРИСОВНА. Так… пустяки… тридцати семи…

МУЖИЧКОВ. Семнадцать тысяч прироста… а все сколько?

СУСАННА БОРИСОВНА. Все? Тоже так… очень недорого: сорок один.

МУЖИЧКОВ. Да, да, очень немного. А за пять лет… Кажется, сначала купила чулки, потом к цвету чулок потребовались туфли. Теперь к туфлям и чулкам требуется платье, потом шляпка… Кошка за Жучку, Жучка за внучку, и пошло…

СУСАННА БОРИСОВНА. Конечно, мне оно не нужно. Мне так не хочется его заказывать и надевать. Я могу и в старом быть. Ты придешь домой, а я в старом, грязном, и тебе будет неприятно. Вместо отдыха — раздражение. А от этого упадок сил и, как это… работоспособности, что страшно невыгодно государству и даже партии, да, да, да…

МУЖИЧКОВ. Вот, вот… Ну-ка, теперь присаживайся, насчет полей орошения будем…

СУСАННА БОРИСОВНА. Ах, я так устала, очень трудно ходить пешком.

МУЖИЧКОВ. Трудно? А как же ты служить хотела?

СУСАННА БОРИСОВНА. О, служба! Разве можно сравнить. Быть на положении домашней хозяйки, прислугой у мужа, кухаркой, горничной… как это… полное закабаление женщины. Но раз для тебя и для дела — я все могу, решительно все.

МУЖИЧКОВ (по-прежнему считая). Угму, для дела…

СУСАННА БОРИСОВНА. Разумеется, еще бы…

МУЖИЧКОВ. Лошадей сдохнет — по пол-лошади в месяц…

СУСАННА БОРИСОВНА. Теперь ты приходишь домой, и тебе заботы, ласки, отдых. А если б я служила, ты пришел бы, а на окнах черствые корки, дохлые мухи, все не прибрано, грязно, пыльно. А потом и я бы пришла со службы, уставшая, злая, волосы растрепанные, губы позеленевшие, кошмар…

МУЖИЧКОВ (вскакивая). Эх… (Бегая.) Стой!.. Стой!

СУСАННА БОРИСОВНА (в тревоге). Что такое? Кому ты говоришь?

МУЖИЧКОВ. Вдруг голод, эпидемия?.. (Наступает на нее.) Это под суд… вон…

СУСАННА БОРИСОВНА (в страхе). Как под суд? Кого?

МУЖИЧКОВ. И жеребеночка ни одного… Вот и не проверь… Самому все надо… Пожалуйста, не мешай, иди себе, иди…

СУСАННА БОРИСОВНА. Как, иди? Я еще хотела купить мебель, потом, мне так хочется, чтобы ты был в заграничных ботинках, ну, и себе тоже… кое-чего, так…

МУЖИЧКОВ. Это все деньги… деньги…

СУСАННА БОРИСОВНА. Я в рассрочку.

МУЖИЧКОВ. А в рассрочку разве не надо платить?

СУСАННА БОРИСОВНА. Я не понимаю, кажется, я хозяйство веду. И я достаточно деловой человек. И раз говорю можно — значит, можно.

МУЖИЧКОВ. Может быть, может быть. Это надо разбираться, а мне некогда.

СУСАННА БОРИСОВНА. В крайнем случае я на себя возьму. Это абсолютно необходимо для тебя. Ты придешь, а дома так… диваны, кресла и вообще мягкость, во всем мягкость. Полный отдых и покой. Или знаешь, без отдыха гибнут раньше времени. А это невозможно допустить, чтобы ответственные гибли раньше времени. Так они могут совсем вымереть, и что тогда произойдет? Переворот, царизм, да?

МУЖИЧКОВ. А что, понимаешь, если на полях неурожай? Надо как-нибудь гарантировать.

СУСАННА БОРИСОВНА. Потом, кстати: я дачу хочу еще. И почему у тебя нет автомобиля? У Казимира Ноны даже заграничный.

МУЖИЧКОВ. Ну, мне некогда, и я против…

СУСАННА БОРИСОВНА. Как, против? Я справлялась, и мне сказали, что кто против дач и автомобилей, тот, как это — рабочая оппозиция, да, будь покоен. И я не так глупа, как ты думаешь. Я ни в каком случае не допущу никакого преступления, если бы ты даже и хотел. Себе дороже… Гораздо выгоднее жить по закону и как это… целиком и полностью поддерживать коммунизм.

МУЖИЧКОВ. Вот, вот… поддерживай, только денег и прочего не того… хотя стой… где-то у меня были… (ищет)… ты на трамвай мне дала, а они остались… на…

Дает. СУСАННА БОРИСОВНА пожимает плечами, будто бы произнося: «Какая дичь».

Копейки, брат, тоже надо беречь… жалования и так не хватает…

СУСАННА БОРИСОВНА. А кому его хватает? Я узнавала, как живут другие, и знаешь? Тебе обязательно надо заняться еще литературой, совмещениями, командировками.

МУЖИЧКОВ. Это какой же я литератор? (Хохочет.) Да и не специалист, чтобы требовался по совместительству. Обыкновенный работник, середняк.

СУСАННА БОРИСОВНА. Пустяки. Казимир Ноны говорит: надо за все браться. Если б ему даже предложили на скрипке играть, он бы тоже взялся. Он говорит, по политике можно писать. И как-нибудь, понимаешь…

Я потом выправлю. И специалист ты тоже… да. В Германии на ассенизационном деле очень большие инженеры. Ты тоже очень… Не знаешь лишь, как говорит русская пословица, себе цены и скрываешь себя. Но разве можно скрывать, что обществу полезно? Это преступление. И вообще: мы живем очень плохо. Я решила… определенно тебе надо сделаться ответственным.

МУЖИЧКОВ. Ну, ну… я знаю, ради меня ты на все готова. Только давай об этом дома, дома. Я обязательно выберу время, и мы все личные дела разберем.

СУСАННА БОРИСОВНА (недовольно). Хорошо. (Вставая.) Скажи лишь, чтобы приготовили мне удостоверение. Я зайду.

МУЖИЧКОВ. Какое удостоверение?

СУСАННА БОРИСОВНА. Как какое? Что я твоя жена.

МУЖИЧКОВ. Что ты, теряешь их, что ли? Почти каждый день берешь. Ладно, иди, иди…

СУСАННА БОРИСОВНА выходит.

МУЖИЧКОВ (в задумчивости). А если вдруг…

Останавливается перед пустой стеной, о чем-то думает.

МИША (стеснительно входит, замечает отца, смотрит на него, на стенку). Что ты в стенку уставился?

МУЖИЧКОВ. А? Ты? Что тебе?

МИША. Меня из райкома прислали. Только тут нет, видно… (Осматривается.) Кто будет давать заключение.

МУЖИЧКОВ. Значит, ты тот самый комсомолец?

МИША. Я, а что? Не ты ли уж как раз и ведешь это следствие?

МУЖИЧКОВ. Да, вот… возись теперь с тобой, а у меня… (Хлопая по бумагам.) Вот… общее дело… бочки. Откладывай теперь, раз партийное.

Одни бумаги откладывает в сторону, другие придвигает.

Райкому не дело, конечно, знать, кто кому какой родственник, а я не обратил внимания на официальную часть, где фамилии, вот оно и вышло… дышло…

МИША. Тогда что же волыниться? Откажись. Какой же судья отец сыну? Буза одна, никакой рациональности.

МУЖИЧКОВ. Пожалуй… только того… теперь поздно. Кто-нибудь потом ткнуть может. Мужичкова осилило, дескать, родительское чувство, и он отказался. А я, если на то пошло… матери его черт…

МИША. Все равно. Сам ты не откажешься, я заявляю отвод.

МУЖИЧКОВ жалостно растерян.

В тебе, знаешь… хуже даже родственного должно быть чувство.

МУЖИЧКОВ. Это у меня-то?

МИША. А ты думал? Последняя-то наша встреча, что?

МУЖИЧКОВ. Ну, ну, без намеканий.

МИША. Какие тут намекания. Совсем я тебе был не сын, а настоящий соперник.

МУЖИЧКОВ. Ну, это ты брось, брат.

МИША. Конечно, я тут виноват. Только мне тоже объяснять теперь поздно… Выйдет, вроде я выкручиваюсь…

МУЖИЧКОВ. Гм… любопытно, любопытно. А я знаешь что тебе скажу? В общем и целом, по совести, так…

МИША. Ну?

МУЖИЧКОВ. Дурак ты. Ради дела у меня нет никаких родственников, вот что…

МИША. Что ж, допрашивай…

МУЖИЧКОВ. Это уж тово… мое дело. Я считаю, тут и допрашивать нечего, все и так ясно.

МИША. Что ясно?

МУЖИЧКОВ. Обидел девушку, чего там.

МИША. А я не признаю себя виновным. У меня все согласовано и увязано в ажур по социализму. Это вы только, гнилые пни, увязли в болоте семьи, любви и всякой достоевщины.

МУЖИЧКОВ. Оно конечно, социализм — пряник вкусный. Только мы пока не на пряниках, а на огурцах и картошке.

МИША. Тогда и мне тоже «все и так ясно». Заключение у тебя против… Только смотри, я не виноват, рационально, вот. А если выкинут из партии, тут я не знаю… как это… есть вот я, а то вдруг нет меня… Тогда лучше не жить… Я самоликвидируюсь…

МУЖИЧКОВ (разводит руками). Ну вот, пойми кто хочешь… То боялся, как бы даже не показалось, что ты выкручиваешься, то сам же вдруг запугиваешь. Эх, ты… Кругом шестнадцать… рациональный… Совсем, брат, ты молодой еще и тово… дурачок… И один вот… мне все еще ты кажешься мальчишкой… Оглянуться не успели, как десять лет минуло. Кажется, вчера вот только ты мальчишкой приносил мне в узелке обед на завод. А дома все старался быть как я… даже ходить… вот так… потешный… А на самом деле хороший ты парень… (Подходит к Мише.) Добрый… вихревой только. Конечно, кого теперь винить? Я должен был отвечать за тебя, а мне некогда… Производственный план вот, бочки… Ты уж прости меня… если я виноват… прости. (Кладет руку Мише на голову.) Эх, миляга ты мой… (Гладит его по голове.) Бедняга… (Вытирает глаза.)

МИША (тоже в волнении). Ты тоже… ничего… Жаль только, что ты в дурацком положении.

МУЖИЧКОВ. Как — в дурацком?

МИША. Очень просто. Она… доступная бабенка, а вертит тобой.

МУЖИЧКОВ. Как доступная?

МИША. Конечно, халда.

МУЖИЧКОВ. Ну-ну, ты это брось… не смей, что? Она очень преданный человек.

МИША. Мне, конечно, наплевать. Мать только жаль. Тоскует. Посмотрит, другие по-прежнему для своих мужей хлопочут, а она вроде ни при чем… и кастрюльки ее и сковородки так лежат… И она, бывает, сядет к столу, соберет свои кастрюльки и обнимает их, и плачет… (Тоже плачет.) И… пла… чет…

МУЖИЧКОВ. Э-э… вот тебе и болото быта. Выходит, тово… рационализм тоже — над кастрюлями плачет… Оно жалостно, конечно. Только что ж теперь делать? Любовь совсем дело темное. Плохо мы в ней разбираемся.

МИША. Вот ты и откажись от заключения, раз плохо. Как раз тут любовная канитель. И никак не увязывается, чтоб отец посылал сына на смерть.

МУЖИЧКОВ. Да, на самом деле. А мы все-таки надеемся остаться в поколениях. Оно конечно… очень тово… все равно что с собой кончать…

Садится. Молчат.

МИША. Что ж, я могу выметаться?

Идет.

МУЖИЧКОВ. Нет… да… стой… положи билет. Билет может выдать Контрольная комиссия после разбора дела.

МИША (как пришибленный). Что же теперь?

Вынимает из кармана билет, разворачивает его.

Эх… [Мой…

Прижимает билет к губам, чуть опустив левую руку, прижимает билет к сердцу, из глаз текут слезы.

Родной…

Медленно начинает опускать левую руку на стол, а правой вынимает из кармана револьвер.]

МУЖИЧКОВ. Что ж, сам требовал объективности. Вот и тово… Для дела у меня нет даже самого себя…

[Миша выпускает билет из левой руки, правой подносит к виску револьвер, с напряжением зажмуривается.]

МУЖИЧКОВ. А, постой-ка, постой… А ты ее любишь? Или, как это сказать? Она тебе нравится?

МИША. Нравится.

МУЖИЧКОВ. Ага, ну-ка позови ее. Она там должна быть. А сам посиди-ка тут на диване.

МИША выбегает за дверь.

Ну, так… (Снова придвигая счеты.) А вдруг, говорю, неурожай на полях орошения?

Входят ВАРЬКА и МИША. Варька, сильно смущаясь, подходит к столу.

МИША отходит к дивану.

ВАРЬКА (тихо). Это я…

МУЖИЧКОВ. Ага… Очень хорошо… Садитесь-ка, садитесь, не стесняйтесь… У меня просто. Жеребеночков вы любите? Маленьких таких, нескладных и чистеньких, хоть целуй, ей-бо… очень занятно… А по вашему делу все ясно. Все-таки как — он вас обидел?

ВАРЬКА. Видите, такая вещь… Я теперь много думаю и вижу, что Мишка, пожалуй, не виноват. Тут такая вещь… Все такие. Не то чтобы обыкновенные, а даже партийцы друг с другом, вполне по Дарвину, звери. Только где же тогда человек? Кругом волки да собаки. И такая вещь. О любви человеческой друг к другу нам даже говорить неловко, вроде стыдно…

МУЖИЧКОВ. Ну-у? На самом деле… действительно, пожалуй. Некогда все, понимаете, работа. Обоз вот, бочки… Значит, он, по-вашему, не виноват? Условия… А он вам нравится?

ВАРЬКА. Мне?

МУЖИЧКОВ. Да.

ВАРЬКА. Не… не знаю… нравится…

МУЖИЧКОВ (к обоим). Так какого же вы черта бузу затираете? Убирайтесь вон. Работать только мешаете.

МИША. Это она на словах только ко мне, а на деле к буржую.

ВАРЬКА. А ты к буржуйке…

МУЖИЧКОВ. Стой, стой, не шебурши. (К Мише.) Ты откуда же знаешь, что она к буржую?

МИША. Мне Пруткис говорил.

МУЖИЧКОВ (к Варьке). А ты?

ВАРЬКА. Мне тоже Пруткис.

МУЖИЧКОВ. Ну а Пруткис откуда?

ВАРЬКА и МИША (вместе). Кто его знает… Неизвестно…

МУЖИЧКОВ. Э, как же вы, ребята, не выяснив, и друг на друга тово?..

МИША. На самом деле… (К Варьке.) Как это мы так?

ВАРЬКА. Тут такая вещь… это ты виноват…

МИША. Никакой увязки… (К Мужичкову.) Теперь мы уж сами согласуемся. (К Варьке.) Идем.

МУЖИЧКОВ. Вот, вот, катитесь… А то производственный план лежит, а с вами тут свахой будь, тьфу…

Снова придвигает счеты. МИША и ВАРЬКА выходят.

Значит, вдруг, говорю, на полях неурожай… (Стук в дверь.) Или, скажем, канализация. Эх, мать честная… (Снова стук, бежит к двери.) Занят, занят, к черту всякие частные дела… Вон!..

В дверях появляется ПРАСКОВЬЯ ПЕТРОВНА.

О, Паша и ты еще?.. Что уж это? Нашествие какое-то, право…

ПРАСКОВЬЯ ПЕТРОВНА (склоняясь к притолоке). Извини уж… Неудобно же мне заходить к тебе туда… или теперь уж так, что нам, простым, и разговаривать нельзя. Барынькам только можно с собачками.

МУЖИЧКОВ. Ну-у? Неужели ты заметила?

ПРАСКОВЬЯ ПЕТРОВНА. Как же не заметить.

МУЖИЧКОВ. А ты о ком, собственно?

ПРАСКОВЬЯ ПЕТРОВНА. О барыньке.

МУЖИЧКОВ. Тьфу!.. А я о собачке… Оказывается, не заметил ее, чтоб она сдохла… Ну, проходи, ладно уж… (Снова садясь за стол.) А вот ты не знаешь, какие в Берлине поля орошения? Великое, брат, дело — образование.

ПРАСКОВЬЯ ПЕТРОВНА (садясь). Я на несколько минут. Видишь… Я, как говорится, по-товарищески к тебе… Все-таки как бы ни было, а в жизни у меня больше тебя ничего нет. Ты, может быть, и забыл уж меня, и с другой… а я все думаю о тебе… (Вытирает кончиком платка глаза.)

МУЖИЧКОВ. Угму… Так, так… Что-нибудь, должно быть, плохое, раз ты так?

ПРАСКОВЬЯ ПЕТРОВНА. Видишь… как сказать… Хотя ты со мной и не будешь, а и с ней тебе тоже не надо…

МУЖИЧКОВ (исподлобья, поверх очков). Чево-о? Это как же? А если она мне нравится? Чувству, брат, не прикажешь…

ПРАСКОВЬЯ ПЕТРОВНА. Чувство-то чувство, только смотри, дай чувству волю — заведет в неволю.

МУЖИЧКОВ. Почему же это меня именно заведет? Другие тоже переженились, и даже на восемнадцатилетних, и на графинях, и на княгинях, и им ничего, а меня «заведет».

ПРАСКОВЬЯ ПЕТРОВНА. Что другие… А вот у тебя как это… Сколько лет жили, и вдруг… Я, конечно, это так… между прочим… только болит же это у меня, сердце разрывается. Я с тобой ни разу об этом не говорила. А имею же право я хоть знать.

МУЖИЧКОВ. Как же, как же… Я думаю, понимаешь, тут тово… Одним словом: любовь…

ПРАСКОВЬЯ ПЕТРОВНА. Как любовь? Что такое любовь?

МУЖИЧКОВ. Вот именно, что такое любовь?

ПРАСКОВЬЯ ПЕТРОВНА. Я тебя спрашиваю.

МУЖИЧКОВ. А я тебя… Черт его знает… Любовь — это когда так… Ну, вот так… любовь и все… А какой, брат, у меня производственный план, ой-е-ей, с полями орошения. А в Германии, понимаешь, из бочек… пруды! И в прудах форель, понимаешь? Форель…

ПРАСКОВЬЯ ПЕТРОВНА. Что ж тут… раньше ты у меня был все, а у тебя дело все. А теперь выходит — она у тебя главное, раз любовь.

МУЖИЧКОВ. Ну-у… У меня то и другое…

ПРАСКОВЬЯ ПЕТРОВНА. Как другое? Любить можно только одно. Нельзя же враз хотеть и то, и другое, и пятое-десятое. Вроде догнать враз нескольких зайцев. Хотя… что тут говорить… ты лучше моего все должен знать…

МУЖИЧКОВ. Вот-вот, а то напустилась. Я, брат, тоже, матери его черт, могу узоры всякие разводить…

ПРАСКОВЬЯ ПЕТРОВНА. Ладно, я с другим пришла. Видишь, зашла я тут к Филипповне, а как раз Поликарпыч пришел из Контрольной комиссии своей.

МУЖИЧКОВ. Угму, пришел? (За бумагами.) А опять же, если канализация…

ПРАСКОВЬЯ ПЕТРОВНА. Он тоже начал о ней.

МУЖИЧКОВ. О ком, о собачке?

ПРАСКОВЬЯ ПЕТРОВНА. Нет, о твоей… Говорит, что с этой собачкой совсем у нее контрреволюционный вид получается.

МУЖИЧКОВ. Глупость он говорит. Нельзя же, чтобы у жены даже вид был и она одевалась бы так, как муж хочет. Это полное порабощение.

ПРАСКОВЬЯ ПЕТРОВНА. А он говорит: чье, слышь, порабощение? Своих мы раскрепощаем.

МУЖИЧКОВ. А не свои, выходит, рабынями должны быть?

ПРАСКОВЬЯ ПЕТРОВНА. А не своих, он говорит, с нами не должно быть. Она или должна помогать нам, или ты должен разойтись.

МУЖИЧКОВ. Ну, это он хватил. Да и что это ты все: «Он, он»? Откуда он мог знать, что я сейчас скажу. Не может же так — вроде по распоряжению или по приказу: такому-то сойтись с такой-то. В кровати ведь по приказу с бабой не побудешь, голова… (Отмахивается.) И вообще ты не тово, не тово, мешаешь только… отвлекаешь, а у меня план вот, работа… Наоборот, как раз она помогает мне… Очень преданная женщина. Настоящая, как это говорят, попутчица…{278}

ПРАСКОВЬЯ ПЕТРОВНА. Вот-вот, попутчица тебя опутывать…

МУЖИЧКОВ. Что? Меня опутывать? Брось, пожалуйста. Я на следствиях насмотрелся, как это бывают всякие фигли-мигли. Меня не опутаешь… Я насквозь, брат, все вижу… Очень она честная и преданная женщина.

ПРАСКОВЬЯ ПЕТРОВНА. А Поликарпыч говорит, что ты совсем ослеп. И действительно… ты уж и вид имеешь… и галстучки носишь…

МУЖИЧКОВ. Ну? (Хватаясь за галстук.) В самом деле… как это он у меня?.. Это я очень был занят балансом, а она, кажется, и нацепила. Хотя… Что ж тут такого? Товарищ Калинин{279} знаешь что говорит? Совсем, говорит, не так плохо, если наши рабочие имеют костюмчики и галстуки.

ПРАСКОВЬЯ ПЕТРОВНА. Там как хочешь, только Поликарпыч говорит, что обязательно это кончится Контрольной комиссией, понимаешь? Протри глаза, Андрюша… тресни себя по затылку… Жаль ведь тебя… Все-таки хоть не видишь тебя, а знаешь, что где-то ты есть… (Вытирает глаза.)

МУЖИЧКОВ (стукнув кулаком). Эх, я тебе тоже знаешь что скажу? (Слабо.) Что ты пристала, право. Раньше вот я работал с одышкой, а теперь чувствую себя помолодевшим и ворочаю, как буйвол. А ты с Поликарпычем. Поликарпычу тоже надо бы вспрыснуть этой самой любовной штуки. (Смеется.)

ПРАСКОВЬЯ ПЕТРОВНА. Безнадежный ты, видно. (Привставая, строго.) Тогда я тебе вот что скажу. О Казимире Францевиче каком-то говорил ты Поликарпычу?

МУЖИЧКОВ. Ну?

ПРАСКОВЬЯ ПЕТРОВНА. Тогда же он занялся этим самым Казимиром, и оказалось знаешь что?

МУЖИЧКОВ. Что?

ПРАСКОВЬЯ ПЕТРОВНА. Целое дело.

МУЖИЧКОВ. Да что ты?

ПРАСКОВЬЯ ПЕТРОВНА. Да. Через жену, оказывается, бывшую княжну, этот самый Казимир тоже был в знакомстве с консулом. Бывала у консула и твоя тоже…

МУЖИЧКОВ. О-о? Ах ты ж…

ПРАСКОВЬЯ ПЕТРОВНА. А у консула этого оказались широкие знакомства во всяких кругах. И из простых вот, обыкновенных разговоров со знакомыми, и даже на улице, этим консулом собирались разные сведения…

МУЖИЧКОВ. Скажи пожалуйста… из обыкновенных разговоров?

ПРАСКОВЬЯ ПЕТРОВНА. Да. Вот ты собираешься только газовый завод строить, а там уже известно…

МУЖИЧКОВ. Ой, ой… будь ты неладен…

ПРАСКОВЬЯ ПЕТРОВНА. И знаешь, кто консулу сообщил? Твоя же…

МУЖИЧКОВ. Ах, стерва! (Хватаясь за рот, закашливаясь.)

ПРАСКОВЬЯ ПЕТРОВНА. Мало этого. К ней еще в комнату приходили на свидания. А по твоим удостоверениям, что она твоя жена, она как-то устраивает кредиты, а с некоторыми товарищами завела знакомства и хочет знаешь что?

МУЖИЧКОВ. Свидания, да? Ах, паскуда, я же ей…

ПРАСКОВЬЯ ПЕТРОВНА (перебивая). Хуже… Подстраивает так, чтобы повысили тебя.

МУЖИЧКОВ. Эх, вот так дело. Только что ж Поликарпыч мне ничего не сказал?

ПРАСКОВЬЯ ПЕТРОВНА. Как же тебе говорить, когда тебя, может быть, вызывать придется.

МУЖИЧКОВ. Ну? Да, да, пожалуй… А знаешь, в самом деле, когда в руках у меня вот нет дела, мне тоже кажется она такой… ну, что-то так неладной… И раньше тоже, я уж несколько раз замечал… надо бы, понимаешь, заняться этим, да все некогда. План ведь у меня пятилетний, план…

ПРАСКОВЬЯ ПЕТРОВНА. Ну, там как хочешь. Я только предупредила тебя на всякий случай.

МУЖИЧКОВ. Все-таки как же так? А вдруг неверно? На самом деле — преданная она женщина. И для меня, и для дела она все может. (Подражая Сусанне Борисовне.) Решительно все.

ПРАСКОВЬЯ ПЕТРОВНА (в отчаянии). Ну вот… Уж тогда я не знаю… что с тобой делать… Нужен ведь ты ей для положения. А попробуй скажи ты ей… что тебя назначили, ну, хоть избачом в деревню, — и увидишь…

СУСАННА БОРИСОВНА (являясь, за дверь). Ну, иди, Мими, Мими…

Втаскивает собачку.

Ах, Андрей, застегни мне, пожалуйста, туфлю, я не могу…

ПРАСКОВЬЯ ПЕТРОВНА. Я пошла…

Уходит.

СУСАННА БОРИСОВНА. Фи… Какая эта твоя ужасная… в платке…

МУЖИЧКОВ. Что? А ты же говорила, что она хорошая.

СУСАННА БОРИСОВНА. Ах да, да, она такая святая, такая… А что, удостоверение готово, нет?

МУЖИЧКОВ. Ага, ты за удостоверением как раз. Ну-ка, брат, садись, я тебя по пунктам буду. (Смеется.) От пунктов, брат, не отвертишься. Отвечай: по удостоверениям ты кредит делала?

СУСАННА БОРИСОВНА. Конечно. Я же тебе говорила. Что за вопрос? И если я делаю, значит, я знаю, что делаю. У меня все рассчитано.

МУЖИЧКОВ. У консула была?

СУСАННА БОРИСОВНА. Да. Что же здесь особенного? Бывают же у послов даже наркомы.

МУЖИЧКОВ. А о заводе консулу говорила?

СУСАННА БОРИСОВНА. А разве когда с консулом разговариваешь, то нельзя говорить, какая у мужа служба?

МУЖИЧКОВ. Действительно, тово… А знакомства заводила и говорила, чтобы меня повысили?

СУСАННА БОРИСОВНА. Еще бы… Я всем и всегда говорю, что ты очень деловой человек и по твоим способностям ты должен быть гораздо на большей должности…

МУЖИЧКОВ. Ну вот, я так и знал, что что-нибудь тут не так.

СУСАННА БОРИСОВНА. А что такое?

МУЖИЧКОВ. Стой, последнее, насчет положения. Видишь ты… как тут сказать… я теперь без всякого положения…

СУСАННА БОРИСОВНА. Как?

МУЖИЧКОВ. Да так… готово… назначили в это самое… в деревню избачом…

СУСАННА БОРИСОВНА. Ах!.. Какой кошмар!

МУЖИЧКОВ. Ничего, как-нибудь… С милым рай и в шалаше, как говорится.

СУСАННА БОРИСОВНА. Что? (Тихо.) Вы негодяй!.. Почему же раньше мне не сказали? В каком теперь я останусь положении?

МУЖИЧКОВ. Зачем же тебе оставаться? Поедем вместе. Хорошо будет. Поселимся где-нибудь в избе. Я тебе заведу курочек, поросеночка… красота…

СУСАННА БОРИСОВНА. Вы или мерзавец, что издеваетесь, или просто… не умный… Порядочной женщине предлагается крестьянкой быть… Кошмар!

МУЖИЧКОВ. Ничего не понимаю. Что с тобой? Ты на себя не похожа. И «вы» говоришь, и так ругаешься… Конечно, оно, деревня, тово… но ты же говорила, что ради меня ты на все готова, решительно на все.

СУСАННА БОРИСОВНА. Я и делала, несчастная… решительно все. Даже себя отдала. Но это когда вы были вами, а не когда вы — совсем не вы.

МУЖИЧКОВ. Как не я?

СУСАННА БОРИСОВНА. Конечно, я сходилась с вами, с ответственным, заведующим, а домача вас — я не знаю, да. И не смейте мне говорить «ты»!

МУЖИЧКОВ. A-а, значит, на самом деле вы жили не со мной, а с положением, с должностью?! Вот, значит, когда вы настоящая. А раньше так — фигли-мигли… Обманывали, и кого? Меня, даже меня!.. А я и не заметил, как на мне уж галстучек… невинненький вот галстучек… Только галстучек за воротничок, воротничок за пиджачок… кошка за Жучку, Жучка за внучку, и потянули к гибели… Эх, старый!.. Споткнулся, сдал, сукин сын! Да за это меня, вон, под арест, туда… (Хватаясь за телефон.) Эй, Поликарпыч!.. Посади меня… (Бросая трубку.) Хотя что сажать? По черепу меня надо, в рыло, в самую сопатку… У-у, балда старая, кляча безногая, в лошачьем восторге!.. Вот тебе и наново жизнь увидели, и любовь-эликсир. Ты с любовью, а тебе манекен, дерево… А я так старый (сквозь слезы) корявый пень думал… что вот она в моих руках… особенная, как райская птица… а оказалась в руках у меня не райская птица, а щепка… (Тихо текут у него слезы.)

СУСАННА БОРИСОВНА. Да, конечно, я была груба, погорячилась… все-таки я думаю, мы будем друзьями… Скажите, вы не знаете, кто будет вместо вас?

МУЖИЧКОВ. Вот именно, вместо меня — теперь буду я. И прошу, раз уж на то пошло, матери его черт, оставьте меня в покое. (Начинает заниматься.)

СУСАННА БОРИСОВНА (поражена). Как? Ничего не понимаю. Значит, вы меня разыграли? Очень хорошо… (Начинает смеяться.) А знаешь, я тебя тоже разыграла…

МУЖИЧКОВ. А консул, кредиты? И вообще… Конец этому раз и навсегда. Пожалуйста, дайте мне заниматься… у меня план.

СУСАННА БОРИСОВНА. Это невозможно! Как же я буду? У меня уж и здесь морщинка. А жить, может быть, придется еще хуже. Лучше, знаешь, ты — такой добрый, исключительный, изумительный — я согласна, честное слово… даже, как это… домачихой или избачихой быть… Вот, смотри.

Снимает красное кашне и повязывает им голову.

Здорово, а?

Красуясь, показывается и смеется с хохотком.

МУЖИЧКОВ (вскакивая и бросая бумаги). Нет, уж тут и план…

Бежит от стола.

…будь ты неладна!..

Кидается к двери и скрывается.

СУСАННА БОРИСОВНА (вслед Мужичкову, сокрушенно). Вот и покори такого Олоферна…

Занавес.

Александр Завалишин

«Партбилет»

«Невзирая на лица…»

ПЬЕСА В ПЯТИ ДЕЙСТВИЯХ

Действующие лица:

СОРОКИН НИКОЛАЙ АЛЕКСЕЕВИЧ, председатель треста, 57 лет.

ТАНЯ, вторая жена его, 22 лет.

ШАЙКИН, сосед Сорокина по квартире, инвалид, беспартийный.

ШУРКА НИТОЧКИН, член партии, 27 лет.

ВОРОНИН, временный заместитель Сорокина.

КРЫМОВ, директор фабрики, из рабочих.

КРЫМОВА, его жена, партийная, из работниц.

ГАРСКИЙ, коммерческий директор.

АВДОТЬЯ ИВАНОВНА, бывшая жена Сорокина, 50 лет.

ГЛУХАРЬ, председатель Районной контрольной комиссии ВКП(б).

ЛАРЕЧКИН, рабочий, секретарь фабричного партколлектива.

ЛИЧНЫЙ СЕКРЕТАРЬ СОРОКИНА, интеллигентный молодой человек.

КУРЬЕР советского учреждения.

МАНИКЮРША.

<ПОРТНИХА.

КАССИР.>

РЕПОРТЕР.

СТОРОЖ РАЙОННОЙ КОНТРОЛЬНОЙ КОМИССИИ ВКП(б).

1-й РАБОЧИЙ.

2-й РАБОЧИЙ.

КОМСОМОЛКА.

ЛЕТЧИК.

БОРТМЕХАНИК.

1-й ПАССАЖИР, толстый.

2-й ПАССАЖИР, тонкий.

3-й ПАССАЖИР, дипкурьер.

ПОЭТ.

<ДЕЛЕГАТ от собрания беспартийных рабочих.>

МУЗЫКАНТЫ, РАБОЧИЕ, РАБОТНИЦЫ.

Действие первое

Квартира Сорокина.

ШУРКА, ТАНЯ и МАНИКЮРША, которая занимается ногтями Тани.

ШУРКА (Тане). Значит, послезавтра в шесть уезжаете?

ТАНЯ. Не уезжаем, Шура, а улетаем на аэроплане.

ШУРКА. Прямо до Берлина?

ТАНЯ. Да…

ШУРКА (вздыхает). Здорово.

ТАНЯ. Почему — здорово?

ШУРКА. Так…

ТАНЯ. То есть как — так?

ШУРКА. Очень просто.

ТАНЯ. О чем я так страстно мечтала, наконец сбывается…

МАНИКЮРША. Да, по теперешним временам трудно мечтать о загранице…

ШУРКА. А я, например, не мечтал и не мечтаю… Буржуазное окружение…

МАНИКЮРША многозначительно смотрит на ШУРКУ и переглядывается с ТАНЕЙ.

ТАНЯ. Не видевши Европы, трудно быть объективным в суждениях, Шура…

ШУРКА. Капитализм не обязательно видеть, нужно только знать его.

ТАНЯ. А я, представь, еду с наслаждением. Я волнуюсь и дрожу от одной мысли…

ШУРКА. Кого тянет — другое дело…

ТАНЯ. Я глубоко интересуюсь Западом. Мне хочется своими глазами увидеть другой мир… Я всегда не успокаиваюсь до тех пор, пока сама не испробую глазами, руками, чувством…

ШУРКА. Будто наш Кавказ, Крым, Кисловодск и разные Ессентуки хуже капиталистических курортов…

ТАНЯ. Ха-ха-ха! Мой дедушка был таким же патриотом, как ты. Мама мне рассказывала: как начнут собираться в Ниццу — дедушка бузить… Но ведь он был старым генералом, а ты, Шурка, интернационалист!

ШУРКА. Та-ак!..

МАНИКЮРША заканчивает работу над ногтями ТАНИ, молча получает деньги, складывает инструменты в шкатулку.

МАНИКЮРША. Счастливого вам пути!

ТАНЯ. Благодарю вас.

МАНИКЮРША уходит. ТАНЯ любуется ногтями.

Вы сегодня странный, Шура: загадочно «такаете»…

ШУРКА. «Затакаешь», когда… выходит не по-твоему…

ТАНЯ (резко). Бросьте глупости! Я вовсе не желаю быть вашей любовницей…

ШУРКА. Но он же вам противен!

ТАНЯ. Я прошу личности Сорокина не касаться. Вам он — старший партийный товарищ, а мне — муж… Я пошутила, а вы вообразили… Я улетаю с мужем заграницу и прошу забыть о наших шалостях.

ШУРКА (хочет что-то сказать, но, махнув рукой, смотрит на часы, сверяет с ручными). Ну, я рванусь в райком…

ТАНЯ (примирительно). Какой вы эгоист, Шура!.. Николай Алексеевич берет меня заграницу… А я…

ШУРКА. Но ведь я люблю вас, черт возьми, и жду полгода…

ТАНЯ. Мне какое дело до вашей любви? Когда я была машинисткой, никто не обращал внимания на меня. [Теперь я езжу в мужнином салон-вагоне, и вы липнете ко мне, как мухи…]

ШУРКА (гневно). Но вы к Сорокину пошли не по любви, а из расчета!.. Вы можете любить только спецов!{280}

ТАНЯ (грозно). А вам какое дело?! (Спохватывается, нежно.) Какой ты честный, но наивный коммунист, Шура… Да. Я Сорокина иногда не выношу… до безумия!.. Особенно в постели, по ночам, когда он на кровати по газетам ползает. И шуршит, шуршит, шуршит… Ах, боже мой, как он шуршит!..

ШУРКА (резко). Ну, до свиданья!

ТАНЯ. Шура!..

ШУРКА. Мне некогда.

ТАНЯ. Одну минуту…

ШУРКА. Я должен быть в пять в райкоме на совещании, в шесть — в эм-ка-ка{281}, в семь МОПР{282}, в восемь — шефбюро, в девять — редколлегия, в десять — безбожник{283}, в одиннадцать (достает памятную книжку, перелистывает)… внезапная проверка тут.

ТАНЯ. Верю, верю!.. Девять совещаний…

ШУРКА. Значит, я вернусь домой не раньше часу.

ТАНЯ (притворно нежно). Верю, милый!.. Прощай! Будь здоров! Когда вернусь… буду вся твоя!

Подходит к ШУРКЕ, порывисто обнимает его, тот опускает портфель на пол.

ШУРКА (удивленно). Таня!.. Милая!.. Любишь?

ТАНЯ (целует прерывисто). И в Берлине, и в Париже, и в Чехословакии я буду думать только о тебе! Ты не можешь себе представить, как мне хочется… взглянуть одним глазком… почувствовать…

Входит ШАЙКИН.

ШАЙКИН (тревожно). Кто из вас ходил в уборную, товарищи?

ТАНЯ и ШУРКА отскакивают друг от друга.

ТАНЯ (растерянно). Не знаю… А что случилось?

ШАЙКИН (строго). Надо свет тушить в уборной. МОГЭС, вы знаете, за это гайку как накручивает?

ТАНЯ. Я не знаю, кто ходил…

ШАЙКИН. С вашей стороны ходили…

ТАНЯ. Почему вы думаете, с нашей?

ШАЙКИН. С нашей стороны я узнаю всех по шагам…

ТАНЯ. Может быть, соседка?

ШАЙКИН. Я спрошу… МОГЭС не шутит с этим… Строжайший режим экономии.

Уходит. Слышен настойчивый стук.

ШУРКА. Кажется, заметил, как мы?..

ТАНЯ. Ну и черт с ним… Но возмутительно: до сих пор не может человек расстаться с привычками военного коммунизма… врывается без стука…

Звонит телефон.

Вероятно, Сорокин.

ШУРКА (берет трубку телефона). Алё!.. (Важно.) А кто его спрашивает? С фабрики?.. На доклад?.. Товарища Сорокина сейчас нет дома.

ТАНЯ. Скажи: мы улетаем за границу, и никаких докладов делать он не будет…

ШУРКА (в телефон). Неизвестно, товарищ, когда он вернется… Я не могу на себя взять такую ответственность… А вдруг он не приедет вовремя…

ТАНЯ. Дайте трубку. (В телефон, важно.) Алло!.. Кто спрашивает Николая Алексеевича? Ну, кто говорит со мной? Товарищ, это мне интересно… Потому что я жена товарища Сорокина. Я должна знать, кто его спрашивает. Секретарь ячейки? Так вот что, товарищ: Николай Алексеевич выступать с докладами не может… Очень просто… Послезавтра мы летим заграницу… (Кладет трубку на стол.) Бесконечные съезды, конференции, заседания и совещания! Как это однообразно…

Входит ШАЙКИН с бумагой.

ШАЙКИН. Извиняюсь! (К Тане.) Вы действительно не виноваты… Соседка свет не погасила… я ей гайку навернул… (Оглядывая Шурку.) Разве товарищ Сорокин махнул уже заграницу?

ТАНЯ (строго). Товарищ Шайкин! Я вам тысячу раз говорила: сначала нужно постучать, потом уже входить.

ШАЙКИН (удивленно). А что, у вас секреты?

ТАНЯ. Не ваше дело…

ШАЙКИН. Извиняюсь, Татьяна Константиновна… Но я заметил у вас товарища Ниточкина. Он к вам часто ходит. Мне хочется его спросить: на каком фронте он боролся в Гражданскую войну…

ШУРКА (смущенно). Я… в Сибири…

ШАЙКИН (Шурке). А я, понимаешь, присутствовал на всех боях и сражениях… (Берет Шурку за пуговицу.) И вот, понимаешь, спим однажды в хате… вдруг трах-тарарах… понимаешь, у самого окошка… Вот я тут, в воспоминаниях, слегка коснулся, понимаешь, и отметил, как наша красная дивизия вся сполошилась… Вот… (Читает.) «Ночь была мрачная, недремлющий враг подползал к нам, как гидра контрреволюции, чтоб задушить в своей пасти капитализма наши рабоче-крестьянские ряды стальных бойцов…» «Стальных бойцов…» Тут я сам не могу разобрать, что наворочал… Подожди… «Стальных бойцов…»

ТАНЯ. Товарищ Шайкин… Ему некогда вас слушать, он торопится…

ШУРКА. Да, мне надо лыжи навострить…

ШАЙКИН. Стоп! Стоп! Стоп! Подожди, товарищ! Разобрал. Я только коснусь в общих чертах, как наша красная дивизия подходила к колодцу на водопой…

ТАНЯ. Ой, какой ужас! Вы надоели со своей дивизией… Целый год вы про одну и ту же дивизию читаете.

ШУРКА. В другой раз, товарищ Шайкин…

ШАЙКИН (сердито, к Тане). Как так — надоел? Кому надоел?! У меня вот легкое просквожено — раз! Вот память Одессы — два! (Показывает шрам на голове.) Вот здесь Армавир — три! (Поднимает подол рубахи.) А вот тут Врангель{284}…

ТАНЯ. Как вам не стыдно?

ШАЙКИН. А он, гад, стыдился, когда бил нас? Вы не присутствовали на всех боях… Последнюю юбчонку там оставили бы…

ТАНЯ. Я слышала про это… сотни раз…

ШАЙКИН. Сейчас идет строительный сезон социализьма, а еще придется вам послушать язык пушек.

ШУРКА. Брось, товарищ Шайкин… не бузи!..

ШАЙКИН. Я не бузю! Но ее родители из буржуев. И все время делали затмение массовым глазам пролетариата. Острием своим вонзали ядовитую жалу в сердце мужика!.. [Вы не сердитесь, Татьяна Константиновна! Но мы с вами классовые враги, хотя и в одном доме проживаем…] Вы гнушаетесь моих воспоминаний! И товарища Сорокина заставляете. Он голосует с вами…

ТАНЯ. Товарищ Шайкин! Я вас, честное слово, люблю, но вы — чудак…

ШУРКА. Ну ладно, иди, иди, товарищ!

ШАЙКИН уходит.

Ну и мухомор, язви его в душу!

В дверь просовывается голова ШАЙКИНА.

ШАЙКИН. Осторожность!.. Товарищ Сорокин прибыл…

Скрывается. Входит СОРОКИН с портфелем, утомленный.

СОРОКИН. Фу, наконец-то вырвался!.. Прорва всяких поручений, писем… Будто, кроме меня, никто больше не поедет заграницу…

ТАНЯ (вскрикивает). Летим?!..

Кидается в объятия СОРОКИНА, целует его, тормошит.

СОРОКИН. Ну, голубушка, довольно! Завтра еще нужно разрешение це-ка, тогда уже всё! Со служащими распрощался. Здравствуй, Шура! (Здоровается.)

ШУРКА. Трест свой сдал Воронину?

СОРОКИН. Да… Но полжизни надобно отдать на всякие формальности, бумажки и печати… ужас!.. Такой космический бюрократизм у нас! Я секретаришку своего буквально загонял… Поскакал сейчас в райком.

ШУРКА. А почему ты держишь беспартийного секретаря, Алексеич?

СОРОКИН. Меньше хлопот. С партийным — канитель. (К Тане.) Принесли лекарства из кремлевской аптеки?

ТАНЯ. Принесли…

СОРОКИН. Надо принять… Каждый год я перед заграницей развинчиваюсь, как не знаю что…

ТАНЯ (треплет по щекам). Ника, милый, ты устал? Ну, улыбнись немножечко! Добраться бы до Виши… Там ты отдохнешь…

СОРОКИН. Подогрей, пожалуйста, чайник… И нельзя ли что-нибудь подзакусить нам с Шурой?

ШУРКА. Я уж нахлестался, Алексеич… Тороплюсь на заседание.

ТАНЯ с чайником уходит.

СОРОКИН. Подожди. Мне еще необходимо передать тебе одно «пренеприятное известие»…

ШУРКА (тревожно). Какое?

СОРОКИН. Сию секунду. (Наливает в стакан капли, считает громко.) Семь, восемь, девять, десять. Стоп!.. Вот что, дорогой товарищ… Я еду за границу на три месяца, не меньше…

ШУРКА. Знаю… С Таней.

СОРОКИН. Нет, один…

ШУРКА (удивленно). Как? Разве она не едет?..

СОРОКИН. Нет.

ШУРКА (растерянно). А… она… собирается…

СОРОКИН. Я ее подготовлю к разочарованию. [Мне сейчас дали понять в верхах — неудобно вывозить ее заграницу.] Так вот, голубчик… Заходи сюда почаще… В театр, на концерты води… А через месяц помоги ей выбраться на Кавказ… Пусть отдохнет…

ШУРКА. Я не понимаю… Она…

СОРОКИН. Словом, оставляю на тебя, Шурка…

ШУРКА. Ты смеешься?

СОРОКИН. Над кем?

ШУРКА. Надо мной…

Входит ТАНЯ.

СОРОКИН. Моя бывшая супруга не заходила?

ТАНЯ. Нет. (Берет спички со стола.) Опять с какой-нибудь гадостью?

СОРОКИН. Нет… Звонила по телефону в трест.

ТАНЯ уходит.

Желает повидаться…

ШУРКА. Неужели тебе не надоело каждый год по заграницам ездить? Поехали бы лучше с Таней на Кавказ.

СОРОКИН. На Кавказ?..

ШУРКА. Да…

СОРОКИН. Я имею дерзость считать себя культурным человеком. И без заграничных впечатлений я, товарищ, не жилец.

ШУРКА (удивленно). Как это понять?

СОРОКИН. Очень просто. Хотя и не совсем… Для тебя «Запад» — пустой звук… Ты поймешь совсем не то, что я имею в виду. На Западе колоссальная техника. Последнее слово технической красоты… А здесь… Ну, как тебе попроще объяснить? Здесь я чувствую… давление громадной ответственности… А заграницей совершенно другая обстановка: я отвлекаюсь от серых будней наших, отдыхаю…

ШУРКА удивленно смотрит на СОРОКИНА и пятится.

Да, ба-тень-ка! Я таким вот… (показывает рукой) начал революционную карьеру… Когда реальное окончил, я уж был партийным дядей… Вы, молокососы, на готовенькое сели. А сами не знаете, в чем ужас самодержавия. Как мы с ним боролись. Ну, вот скажи мне: как типографский шрифт хранится в ножках стола? (Увлекается.) Или вот был случай… Однажды к нам нагрянул обыск. Я спокойненько печатал прокламации на гектографе… Слышу — рвутся. И что ж? Пришлось мне скушать весь гектограф, вместо студня!..

ШУРКА (в раздумье). Ты хочешь противопоставить культуру Запада нашему строительству? Так, что ли?

СОРОКИН (устало). Ничего я не хочу противопоставлять. Давай позавтракаем. (Декламирует.) «Вырастешь, Саша, узнаешь…»{285}

ШУРКА. Я тороплюсь… на заседание…

СОРОКИН. Ну, торопись, голубчик… Ты еще молод… Тебе можно торопиться. Когда я был в твоих годах, я тоже торопился и не знал, за что взяться. Все было прекрасно! Какие необъятные заманчивые перспективы рисовались! Юношеский пыл окрашивал все в яркие цвета! Я чувствовал беззаветную любовь к хорошему и жгучую ненависть к дурному! А теперь? Мне торопиться уже некуда. Беззубый лев!

ШУРКА. Ты омоложенье, кажется, попробовал?{286} Разве не подействовало?

СОРОКИН. Да, но после незначительной вспышки энергии наступило резкое и окончательное угасание… Да что об этом говорить! Жизнь есть комплекс бесчисленных и сложных законов, ухватить которые за хвост пока что трудновато. (Пауза.) Ты говоришь, сейчас в райком?

ШУРКА. Да.

СОРОКИН. Поторопи там, кого нужно, с принятием моего членского взноса… Я с секретарем послал…

ШУРКА. Я сейчас туда…

В дверь стучат.

СОРОКИН. Войдите… Да-а… A-а! Воронин? Входи!

Входит ВОРОНИН. ШУРКА уходит.

С актом о сдаче и приеме?

ВОРОНИН. Нет… Я решил поговорить с тобой начистоту, Алексеич.

СОРОКИН. Ого?! Тогда садись поудобнее… Давай поговорим начистоту…

ВОРОНИН. Я приехал доложить тебе, Алексеич, что без ревизии эр-ка-и{287} я принимать от тебя трест затрудняюсь… Откровенно сказать: решил не принимать…

СОРОКИН. То есть?

ВОРОНИН. Ты не отсрочишь свой отъезд, помочь мне разобраться, согласовать, указать? Хотя бы в основном… Сегодня ясно стало, что с сырьем дело обстоит неважно… Необходимо внести оживление, заострить внимание…

СОРОКИН. Чепуха! Это твое личное мнение, товарищ Воронин…

ВОРОНИН. Ничего подобного! Вот данные… Придется консервировать несколько фабрик… У тебя установка была на заграничное сырье…

СОРОКИН. Дорогой Воронин! Если бы мне развязали руки… я бы к чертовой матери смел наше российское барахло! Я заменил бы все до винтика западным оборудованием… Я поставил бы гигантов… Мой коммерческий директор Гарский ежегодно ездит по заграницам… Но не одного его… я разослал бы по Европе, по Америке целиком и полностью моих спецов изучать, перенимать, закупать, ввозить западную технику… Без Запада мы чепуха! Не вылезем…

ВОРОНИН. Все это хорошо, но… на фабриках готовятся забастовки… Ты не можешь остаться на недельку?

СОРОКИН. Ни в коем случае… У меня уже билеты на руках…

ВОРОНИН. Тогда дело может… осложниться…

СОРОКИН. Как же я, товарищ, управлял три года, и не было никаких осложнений? Ты кончил институт народного хозяйства, а боишься на три месяца остаться за меня?.. Что за чепуха?! Я даю тебе гениальнейшего коммерческого директора, Гарского. Используй его, как тебе заблагорассудится… Это удивительнейший и честнейший спец западной закалки…

ВОРОНИН. Все это так, товарищ Сорокин, но мне не хочется три тысячи рабочих выкидывать на биржу труда!

СОРОКИН (резко). Что же ты хочешь от меня?

ВОРОНИН (резко). Акта о приеме треста я не подпишу, пока мы не выясним… Нужно переменить установку, тогда…

СОРОКИН. Ах, вот ка-ак?.. С этого и начинал бы, дорогой товарищ. Вышло бы по-большевистски… В лоб… Шах королю…

ВОРОНИН. Я доведу до сведения Контрольной комиссии… А там уж мы увидим…

СОРОКИН. Ха-ха-ха! Вы, молодой человек, хотите напугать меня? Я — старый большевик…

ВОРОНИН. И я не молодой.

СОРОКИН. Отказываться от приема треста, когда все целиком и полностью согласовано, называется по меньшей мере… мальчишеством… Это — мальчишество!.. Чепуха! Несерьезное отношение к делу, вы не умеете увязывать программы вуза с действительностью.

ВОРОНИН. Тогда — всего хорошего.

СОРОКИН. Всего наилучшего… Но я советую вам по-товарищески не делать глупостей… Поверьте: ничего из вашего наскока не получится… Вы же не отвечаете за мое управление, так в чем же дело?

ВОРОНИН. Я доведу до сведения контрольных органов, в каком виде застал трест…

СОРОКИН. Пожалуйста. Но это пахнет самомнением… Вас оставляют временно… Только на три месяца… Правильнее было бы вам с этой точки зрения и смотреть на дело…

ВОРОНИН. Товарищ Сорокин! Трестовские недостатки настолько значительны, что ты меня не поучал бы, если не можешь помочь…

СОРОКИН. Помощь иным бывает просто бесполезна. Вы отказываетесь — я найду другого… Только и делов… Сейчас позвоню и согласую этот вопрос.

ВОРОНИН уходит.

Какая дрянь! Он изволит понимать свое временное заместительство как постоянное… Молод еще, голубчик! (Пауза.) Что она там с завтраком? Жрать неимоверно хочется.

Выходит. Начинается радиоконцерт: «Яблочко» из балета «Красный мак»{288}. Через минуту возвращается, возбужденный.

Что еще за новость? Не понимаю! Это же чистейшей воды безобразие!..

Входит ТАНЯ с чайником и со сковородкой.

СОРОКИН. Что это значит, Таня?!

ТАНЯ. Именно?..

СОРОКИН. Почему Шурка так бесцеремонно с тобой обходится?

ТАНЯ. Как, бесцеремонно?

СОРОКИН (визгливо). Что вы, товарищ, не понимаете, о чем я говорю?..

Прекращает радиоконцерт.

ТАНЯ. Не понимаю…

СОРОКИН. Значит, он не вас обнимал на кухне, как пожарный кухарку?..

ТАНЯ (волнуясь). Он шутя, Николай Алексеич!

СОРОКИН. Такие шутники — любовниками раньше назывались!..

ТАНЯ. Но он так прощался со мной…

СОРОКИН (не слушая). Я предупреждал вас, дорогой товарищ, я стар, но буду любить вас, насколько я, что ли, способен… Но с оговорочкой, однако: при первом же вашем поползновении к другому вы механически выбываете, товарищ!..

ТАНЯ. Честное слово, он по невежеству позволил лишнее…

СОРОКИН. Ты лжешь! Я видел все!.. (Пауза.) После такой новости, конечно, ты со мной заграницу не поедешь!..

ТАНЯ. Как?! Коля! Что ты делаешь со мной? Я не виновата!..

СОРОКИН (ходит возбужденно). Безобразие!..

ТАНЯ. Неужели можно ревновать к близкому товарищу?

СОРОКИН. Какой он мне близкий товарищ?.. Мальчишка! Сын моего хозяина по ссылке! Когда он не родился, я уж в партии был!..

Входит ШАЙКИН с чертежной бумагой, завернутой в трубочку.

ШАЙКИН. Вот я, товарищ Сорокин, перед вашим отъездом принес карту показать…

СОРОКИН (сдерживая себя). Какую карту?

ШАЙКИН. Карту военных действий… (Развертывает.) Я сам ее составил. Здесь вот обозначены красными птичками те места, где я бывал на фронтах… И в империалистическую, и в Гражданскую войну. Взгляните: вся карта усеяна красными точками… От Архангельска до Одессы, потом идет к Владивостоку…

СОРОКИН. Дорогой товарищ… Нельзя ли в другой раз? Я занят…

ШАЙКИН. Я хотел спросить вашего совета… Можно ее приложить к моим воспоминаниям, для ясности? Чтоб поверили, где я бывал… Вот, например, возьмем Барановичи…

СОРОКИН (еле сдерживая себя). Товарищ Шайкин!

ШАЙКИН. Только надо прикнопить ее к стене… Я нарочно кнопки приобрел для этого… чтобы удобнее смотреть…

СОРОКИН. Товарищ Шайкин, оставьте меня… Мне очень некогда сейчас…

ШАЙКИН. Потом войти?

СОРОКИН. Нет уж: обождите с вашей картой, пока я не уеду заграницу!

ШАЙКИН растерянно смотрит на СОРОКИНА, потом уходит. СОРОКИН подходит к шкафчику, берет флакон с лекарством, наливает в стакан и пьет.

ТАНЯ. Значит, ты чувствуешь, что твоей любви недостаточно для супружеской жизни?

СОРОКИН. Почему я должен так именно чувствовать?..

ТАНЯ. Ревнуешь. Но в то же время оставляешь меня здесь одну…

СОРОКИН. Я не султан турецкий, чтобы запирать тебя в гарем…

ТАНЯ. Почему же тогда ревнуешь, как султан?..

СОРОКИН. Если я тебе напоминаю о первом пункте нашего договора, это не значит — я ревную…

ТАНЯ. А ты помнишь второй пункт нашего договора?

СОРОКИН. Конечно, помню…

ТАНЯ. Почему же до сих пор нет у меня ребенка?

СОРОКИН (запальчиво). Для чего тебе понадобился ребенок? Что может дать тебе ребенок? Алименты? Персональную пенсию после моей смерти? Ты лучше бы продолжала образование, раз вылезла из машинисток!.. Мне стыдно было хлопотать за… за… тебя!

ТАНЯ. У меня сейчас каникулы… Я собралась с вами заграницу…

СОРОКИН. А я не могу взять…

ТАНЯ. Ты злой! Ты знаешь, что это для меня так важно… И ты мучаешь…

СОРОКИН. Для чего вы год назад изъявили согласие быть моей женой? Для чего вы… (Обрывается.)

ТАНЯ. Я поняла теперь, что я ошиблась… Я с вами растеряла всех своих близких друзей… Сейчас мне открыто льстят, а тайно ненавидят… Мне невыносимо от этого ложного положения…

СОРОКИН. Лжете!.. Я ошибся, а не вы… Вы не ошиблись, голубушка! Такие, как вы, не ошибаются! Вы… для чего вы выбрали именно меня, а не молодого человека?

ТАНЯ (иронически). Конечно, со шкурными целями. Я хотела иметь от вас талантливого «пролетарского» ребенка. Я хотела пользоваться вашим положением…

СОРОКИН. Вот именно… «положением»…

ТАНЯ. Но вы не только ничего мне не дали, но и разрушили во мне прежнее уважение к старым большевикам. До замужества я представляла вас, Сорокина, в ореоле революционного величия. А сейчас убедилась: вы обычный серенький человечек… Скажите, в чем ваше величие и достоинства?

СОРОКИН (свирепо). Замолчи, девчонка!.. Я — старый заслуженный революционер! Ты не смеешь меня судить! [Меня будет судить история!]

Стучат в дверь.

ТАНЯ (с иронией). Вы — историческая личность, да, но если б вы были также личностью физической…

В дверь стучат.

Да… войдите…

ТАНЯ уходит во вторую дверь. Входит КАССИР.

КАССИР. Извиняюсь, товарищ Сорокин, кассир издательства…

СОРОКИН (ласково). A-а! Здравствуйте, товарищ! Проходите, садитесь. (Подает руку.)

КАССИР (почтительно). Я принес ваш гонорар, товарищ Сорокин. Причитается всего три тысячи пятьдесят рублей. Ваши статьи о перспективах — девятьсот рублей, седьмое издание «В ссылке» — тысяча рублей, книга «Западные впечатления» — пятьсот, сборник статей по «Семейному праву» — триста рублей и за семнадцать предисловий — триста пятьдесят… Потрудитесь получить…

СОРОКИН (просматривает ведомости). А почему так мало за предисловия?

КАССИР. Не могу сказать, товарищ Сорокин. Так выписано бухгалтерией… Вероятно, очень коротенькие предисловия…

Входит ПОРТНИХА с коробкой. Сорокин направляет ее к жене. Через минуту та выходит и перед трюмо примеряет новое платье.

СОРОКИН. Да, правильно, коротенькие: в десять-пятнадцать строк… Издательству нужно было мое имя, а не самые предисловия…

КАССИР. Потрудитесь, товарищ Сорокин, расписаться вот здесь, здесь и здесь…

СОРОКИН. У меня на этот случай штемпелек имеется. (Вынимает штемпель и прикладывает к ведомости.) Все, кажется?

КАССИР. Да, да… (Вынимает деньги.) Потрудитесь сосчитать, товарищ Сорокин…

СОРОКИН (считает). Да, да, верно… Совершенно верно: три тысячи пятьдесят. Благодарю вас, товарищ!..

КАССИР. Разрешите пожелать вам, товарищ Сорокин, счастливого пути и благополучного возвращения из заграницы!..

СОРОКИН. Спасибо, дорогой! Спасибо. (Дает руку.) Следующий гонорар мой я прошу прислать туда мне, заграницу. (Подходит к столу.) Вот вам адресок… (Дает бумажку.)

Входит ТАНЯ.

ТАНЯ. Портнихе нужно пятьдесят рублей.

СОРОКИН. Бери…

ТАНЯ расплачивается с портнихой. КАССИР берет бумажку и уходит. Входит рабочий ЛАРЕЧКИН.

ЛАРЕЧКИН (у дверей). Можно?

СОРОКИН (недовольно). Кто там? По какому делу, товарищ?

ЛАРЕЧКИН. Я с фабрики, секретарь ячейки Ларечкин…

СОРОКИН. A-а! Здравствуй, товарищ Ларечкин… (Подает руку.) Проходи, садись…

ПОРТНИХА уходит.

ЛАРЕЧКИН. Я за вами, товарищ Сорокин. Рабочие ждут.

СОРОКИН. Вы по телефону бы звякнули.

ЛАРЕЧКИН. Мы звонили, но супруга ваша…

СОРОКИН. Да, видите ли, я сейчас внезапно вызван на чрезвычайно экстренное заседание… Как быть, голубчик?

ЛАРЕЧКИН. У нас большие неполадки, товарищ Сорокин… Вы нужны — вот до зарезу…

СОРОКИН. Я это отлично понимаю. Везде я нужен до зарезу. Но, понимаете, вызван на… (берет со стола бумагу) вот, на экстренное заседание особой Коллегии высшего контроля по земельным делам… (Начинает одеваться.)

ЛАРЕЧКИН. Значит, рабочие нас разнесут!

СОРОКИН. Почему разнесут?

ЛАРЕЧКИН. Дальше невозможно с неполадками… Сырье, угроза сокращения, жилищный вопрос… Только вы…

СОРОКИН. Голубчик! Я с сегодняшнего дня уже в командировке… но у меня вечером будет ваш директор Крымов. Я заслушаю его доклад и дам необходимые директивы…

ЛАРЕЧКИН. Крымову рабочие не доверяют… Парень выпивает.

СОРОКИН. А я по ссылке его знаю — преданный член партии, рабочий от станка.

ЛАРЕЧКИН. Был рабочим, а теперь хуже чиновника.

СОРОКИН. Ну, товарищ, представьте вашу резолюцию в трест Воронину. Он там с коммерческим директором Гарским детально разберется.

ЛАРЕЧКИН (настойчиво). Рабочим нужны вы, а не Воронин и не Гарский. Если вы к нам не поедете, я скажу прямо: будет нехорошо… Там ждут вас как высшего руководителя. Вы можете успокоить, разобраться, выслушать, снять Крымова…

СОРОКИН (раздраженно). Я не могу, голубчик! У меня до сорока фабрик, и если я везде буду успокаивать рабочих увольнением директоров…

ЛАРЕЧКИН (иронически). Тогда счастливо оставаться…

ЛАРЕЧКИН уходит. Сорокин раздевается.

СОРОКИН. Ай-ай-ай! Как они любят к месту и не к месту демагогию пускать… С такими социализм строить…

Входит СЕКРЕТАРЬ.

СЕКРЕТАРЬ. Николай Алексеич…

СОРОКИН. Ну как, уплатил?

СЕКРЕТАРЬ. Нет, Николай Алексеич… вышло маленькое недоразумение…

СОРОКИН. Что — потерял мой партбилет?

СЕКРЕТАРЬ. Нет, в райкоме отобрали…

СОРОКИН. Как, отобрали? Кто отобрал?

СЕКРЕТАРЬ. Председатель Контрольной комиссии Глухарь…

СОРОКИН. Что за ерунда? Как он смел?! Глухарь?!

СЕКРЕТАРЬ. Да…

СОРОКИН. Это же безобразие!

СЕКРЕТАРЬ. Он говорит, если за целый год не уплачены членские взносы, партбилет недействителен.

СОРОКИН (взволнован). Но почему ты не звонил сюда?

СЕКРЕТАРЬ. Я звонил, Николай Алексеич… но трубка, видите, снята…

СОРОКИН. Час от часу не легче… Как же ты, такой сообразительный, товарищ Зернов, не мог догадаться, что партбилета никому нельзя отдавать?

СЕКРЕТАРЬ. Я не отдавал, Николай Алексеич. Партбилет лежал на столе, а этот взял его…

СОРОКИН (раздраженно). Ну, это не оправдание, товарищ Зернов.

СЕКРЕТАРЬ. Я употребил все, чтоб вырвать… Поднял там чуть не скандал…

СОРОКИН. Ты мне больше не нужен…

СЕКРЕТАРЬ. То есть как, Николай Алексеич?

СОРОКИН. Таких разгильдяев я иметь не желаю!

СЕКРЕТАРЬ. Но я не виноват, Николай Алексеич!

СОРОКИН (вне себя). Я, что ли, всучил Глухарю свой партбилет?! Можете уйти!

Пауза.

СЕКРЕТАРЬ (нерешительно). Я в местком обращусь, Николай Алексеевич.

СОРОКИН (твердо, но спокойно). Молодой человек! Я принял вас без всяких месткомов как родственника Тани. И уволю так же. «В местком…» За местком я боролся десятки лет… и меньше всего думал, что такие молодые человеки… будут грозить мне самому месткомом. Всего хорошего…

СЕКРЕТАРЬ уходит. Из второй двери выходит одетая ТАНЯ.

ТАНЯ (вслед секретарю). Коля! Подожди!

Проходит мимо СОРОКИНА. Тот задерживает ее.

СОРОКИН. Таня, ты куда?

ТАНЯ. А вам какое дело? (Хочет уйти.)

СОРОКИН. Танюша! Брось глупости!.. Ты нетактично поступила, я понервничал… вот и все…

ТАНЯ. Я с вами жить не буду…

СОРОКИН. Почему?

ТАНЯ. Я ухожу к Шурке.

СОРОКИН (пораженный). К Шурке?

ТАНЯ. Да…

СОРОКИН. К Ниточкину?

ТАНЯ. Да. Вы меня довели до этого позора! Я сейчас беспомощна как никогда. Вы оторвали меня от моей маленькой работы, превратили в куклу для забавы дряхлого ребенка! А сейчас толкаете на улицу или в объятия партийного недоросля. Ну что ж. Так мне и надо. Я из чуждой для вас среды. Вы — коммунист из потомственных дворян, а я — дворянка беспартийная. Вы — вождь, а я — вошь. До свиданья. (Уходя.) До свиданья!..

СОРОКИН. Что это за чепуха?! (Вскрикивает.) Таня!.. Таня!.. Два слова…

ТАНЯ возвращается.

Тогда я попрошу тебя о последнем одолжении. Будь сегодня вечером хозяйкой при гостях… Чтоб никто пока не знал о нашем этом…

[ТАНЯ. Вы скажите честно: почему вы не берете меня заграницу?

СОРОКИН. Я имею… директиву… Я…

ТАНЯ. Ну, тогда все ясно!..]

ТАНЯ уходит.

СОРОКИН (подозрительно оглядывает комнаты). Таня! Таня! Черт возьми, опять один! Один… В молодости некогда было любить, а теперь уж поздно… Теперь бы в одиночку мне!.. Как все было ясно! (Вскрикивает.) Подполье, конспирацию, кличку мою! Кротовую работу… Подрывать, подкапывать старый строй!.. (Пауза. Шепотом.) Да. А партбилет?! Нужно вырвать!.. (Торопливо одевается, хочет бежать.)

Звонок телефона. СОРОКИН колеблется, затем берет трубку.

Занавес.

Действие второе

Комната районной Контрольной комиссии. Два письменных стола. На одном — телефон. СТОРОЖ подметает пол, разговаривает с КУРЬЕРОМ.

КУРЬЕР. Революция-то, брат, революцией, а жить-то все-таки надо… Я вот девятого сокращения со дня на день ожидаю.

СТОРОЖ. И правильно. Ленин как ставил вопрос? Ленин ставил вопрос так, что штаты должны сокращаться. Чтоб припугивать вашего брата, советского чиновника… «Лучше меньше, да лучше…»{289}

КУРЬЕР. Да какой же я советский чиновник? Я — кульер Упрнаргостурбаза по гончарному сектору и сухой перегонке дерева.

СТОРОЖ (закуривает). А Ленин ставил вопрос так: чтоб двигаться к социализму, нужно тактику иметь. Как вон на охоте к уткам подкрадываешься… и пригнешься, и ляжешь, и на карачках, по колено иной раз в воде приходится… Так и в нашем партейном деле…

КУРЬЕР. Значит, ты тоже партейный стал?

СТОРОЖ. Кандидат… Плачу им столько же, сколько настоящий член партии.

КУРЬЕР. Твои старые кости тоже на сожжение должны пойти?

СТОРОЖ. А как же?

КУРЬЕР. Чтоб и духу не осталось?

СТОРОЖ. Духу не останется, а пепел получай.

КУРЬЕР. Вон ка-ак?! Через этот пепел, бог с ним, я раз пострадал… Дает мне управделами срочную бумагу, говорит: «Немедля, Ложкин, доставь пакет к ответственному на Тверской. Чрез полчаса, грит, уезжает на вокзал». Я доехал до Тверской, смотрю, кругом мильтоны, оцепление. И так и сяк — пробиться не могу. «Что такое?» — спрашиваю. «Пепел, говорят, везут на красной колеснице в маленьком горшочке с музыкой и флагами». — «Чей же пепел, — спрашиваю, — дослужился до такого почету?» Мне отвечают: «Ответственного товарища Григорьева, который очень много пользы сделал для трудящихся…» Я, конечно, снял шапчонку и окстился. Но мне объясняют: «Рано креститься, — грит, — пепел-то еще и на вокзал не прибыл…»

СТОРОЖ. Правильно!..

КУРЬЕР. А я-то пострадал!

СТОРОЖ. За что?

КУРЬЕР. Пакет-то срочный был. А я из-за оцепления не мог доставить ответственному. Тот уехал без пакета. На другой день по индустриализации страны ввиду режима экономии и охраны труда со страхкассой кульера Ложкина постановили сократить в седьмой раз… Будь бы я ответственный — меня…

СТОРОЖ. И ответственного нынче шандарахнут, если оторвется от масс… Теперь строго…

КУРЬЕР. Это означается больше по газетам — строгость. А так навряд ли. Высший сан партейный больше переводят на другое место… Чтоб с глаз долой… А вот кульерский сан — прямо в шею… Останешься без всякого места. Нет тебе места нигде… Хоть полезай в дупло, как дятел…

СТОРОЖ (угрюмо). Ну ладно, поспешай…

КУРЬЕР. Да, заболтался я, Егор Васильевич… Надо бежать. Ваше дело — заседать, а наше — разносить пакеты!..

СТОРОЖ. Поспешай, поспешай!

КУРЬЕР. До свидания!

СТОРОЖ. Вались!

КУРЬЕР уходит.

Чисто беспартийный обыватель! Никакой в нем тактики и марксистского анализа. Как был кульером в империалистической судебной палате, так и в том развитии остался до двенадцатой годовщины. А ведь раньше мы, кульеры всей палаты, уважали его, считали умным человеком… (Уходит.)

Звонит телефон. Входит КОМСОМОЛКА, берет трубку.

КОМСОМОЛКА. Алло! Рай-ка-ка! Из ячейки МОПРа? Товарища Ниточкина сейчас нет… Я передам ему… Здесь только председатель рай-ка-ка товарищ Глухарь. Да. До свиданья!

Вешает трубку и тихонько запевает песню.

Высоко в небе ясном

Вьется алый стяг,

Мы мчимся на конях

Туда, где виден враг.

И в битве упоительной

Лавиною стремительной

Даешь Варшаву, даешь Берлин.

Мы врезалися в Крым.

Входит ШУРКА.

Веди, Буденный, нас смелее в бой,

Пусть гром гремит…{290}

ШУРКА (поет).

Земля трясется,

Поп на курице несется,

Попадья бежит пешком,

Чешет косы гребешком{291}.

Мы беззаветные геро-ои все.

И вся-то наша жизнь есть борь-ба-а-а!

борь-ба-а-а!

КОМСОМОЛКА (хохочет от неожиданности, потом, успокоившись). Где ты был, когда мозги раздавали?

ШУРКА. Заседаю, Муся, заседаю!..

КОМСОМОЛКА. Сейчас на тебя жаловались…

Входит ГЛУХАРЬ в накинутом пальто, с папкой под мышкой, ежится.

ГЛУХАРЬ. Что вы ржете, молодежь?.. Трепануло бы вас, как меня, небось бы скрючились…

КОМСОМОЛКА. Лихорадка?

ГЛУХАРЬ. Да…

КОМСОМОЛКА. Ехал бы домой…

ГЛУХАРЬ. Вот докончу сорокинский материал. А партбилет его запри-ка в стол…

КОМСОМОЛКА берет партбилет и кладет на стол. ГЛУХАРЬ уходит.

КОМСОМОЛКА (Шурке). Почему ты ни на каких заседаниях не бываешь? Звонят и жалуются…

ШУРКА. Не разорваться мне. Двадцать совещаний в день, не знаешь, на которое попасть… Сейчас только кончился МОПР… Запарился…

КОМСОМОЛКА. А оттуда только что звонили, спрашивали тебя…

ШУРКА. Это… к следующему заседанию… Надо лыжи навострить к безбожникам…

КОМСОМОЛКА. У безбожников уже кончилось…

ШУРКА. Как кончилось? (Смотрит в книжку.) Верно, черт возьми!.. Надо ползти в шефбюро…

Входит ГЛУХАРЬ.

ГЛУХАРЬ (комсомолке). Черкни-ка повесточку Сорокину к десяти часам утра послезавтра…

ШУРКА. Я сегодня буду у него. Могу передать.

Входит ЛАРЕЧКИН.

КОМСОМОЛКА (Шурке). Пойдем, напишу.

ШУРКА и КОМСОМОЛКА уходят.

ЛАРЕЧКИН. Здравствуй, Глухарь.

ГЛУХАРЬ. Здорово, Ларечкин. Ты что напетушился, как…

ЛАРЕЧКИН. У вас ответственные к чертовой матери оторвались от масс… Так нельзя, товарищи…

ГЛУХАРЬ. Есть такой грех, да не у всех… А в чем суть?

ЛАРЕЧКИН. Вот какая категория, Глухарек. У нас сию минуту открывается общее фабричное собрание. С бузой… нас будут крыть. По случаю нехватки сырья рабочие требуют управляющего трестом Сорокина. Неполадок пропасть: об деталях для ткацкой, об жилищном вопросе, об покупке водогрейных труб у частной фирмы, об директоре Крымове. Такая категория получается: не приди он — острые вопросы, взятки и всякая такая категория может вылиться… Да… Но Сорокин отказался. Что это за отрыв такой от массы? Что это за вилянье?.. У нас за полгода семь авариев на фабрике.

ГЛУХАРЬ. Но он же едет заграницу… И дела уже сдал…

ЛАРЕЧКИН. Раз требуют рабочие, то ты явись и объясни. Потом вались хоть на все четыре стороны…

ГЛУХАРЬ. Воронин может сделать доклад.

ЛАРЕЧКИН. Воронин — новый человек… А Сорокин скажет — точка.

ГЛУХАРЬ. Надо бы раньше звякнуть сюда…

ЛАРЕЧКИН. Он обещал. Мы ждали… Позвонили, а его супруга с нами разговаривать не желает…

ГЛУХАРЬ. Ого! Ты хочешь, чтобы чуждый элемент с тобой в обнимку… был?

ЛАРЕЧКИН. Дальше и мы не будем смотреть из-под ручки на него… Давай его по партейной линии…

ГЛУХАРЬ звонит. Входит КОМСОМОЛКА.

ГЛУХАРЬ (комсомолке). Машенька! Позвони, пожалуйста, Сорокину.

ЛАРЕЧКИН. Его и дома нет… При мне собрался уезжать на экстренное заседание…

КОМСОМОЛКА. Я сейчас проверю… (Ищет в книжке адрес и звонит.) Пять восемьдесят один ноль один… Благодарю вас… Алло! Товарищ Сорокин? С вами будет говорить председатель рай-ка-ка товарищ Глухарь…

Передает трубку ГЛУХАРЮ.

ЛАРЕЧКИН (удивленно). Как же он дома-то оказался?

ГЛУХАРЬ. Здравствуй, отец! Я с тобой ругаться. Что ж ты: на фабрику пообещал приехать и сдрейфил? Ждут ведь ребята. Пришли жаловаться… Что? Как, как? С партбилетом потом… Нет, давай-ка, Алексеич, съезди сперва на фабрику… Потом уж на экстренное заседание… Подожди ты с партбилетом! Это пустяки… Не можешь? Знаю, что ты в командировке…

Входит ВОРОНИН.

Но… ты бы на недельку остался… Воронин — новый человек, пока не в курсе… Да и делишки есть кое-какие по контрольной линии… Так вот, Алексеич, в порядке парт-дисциплины давай-ка сыпь на фабрику. А послезавтра к нам приедешь — потолкуем о делах и о партбилете… Нет, нет. Никаких отговорок, товарищ. Вали! Дело не терпит. Пока. (Кладет трубку.)

ВОРОНИН. Сорокин не желает оставаться на неделю.

ГЛУХАРЬ. Останется…

ВОРОНИН. Вот еще к той пачке документов, которые я передал тебе. Трест наш накануне краха… Принимать его в таком виде я не буду…

ЛАРЕЧКИН. Видал, какая категория получается?

ГЛУХАРЬ (резко). Как так — не буду? С коих пор это вы, товарищи, научились говорить: «Не буду»? Партия не спрашивает, посылает. Что это такое: «Не буду», «Не желаю»?

ЛАРЕЧКИН. Это правильно. Партия посылает — значит, иди…

ВОРОНИН. Андрей Васильевич! Без ревизии я треста принимать не буду… С фабрикой «Красная Заря» дело обстоит катастрофически…

ГЛУХАРЬ. Что значит — катастрофически?

ВОРОНИН. Сырья нет.

ЛАРЕЧКИН. Сырья нет… Аварии все время. Пьяница-директор.

ГЛУХАРЬ. А почему нет сырья?

ВОРОНИН (развертывает бумаги). Изволь сегодняшнюю сводку… Сырья только на один месяц… А потом что я буду делать?

ЛАРЕЧКИН. И бюро ячейки что будет делать?

ГЛУХАРЬ. Что за ерунду городите?

ВОРОНИН. Не ерунду, а то, что есть… (Указывает на бумагу.) Вот, придется консервировать… Рабочие почуяли.

ЛАРЕЧКИН. Не почуяли, а досконально знают все! От них не скроешься…

ГЛУХАРЬ (смотрит в бумаги). Ах ты, холера, холера! Выходит, тут хужее дело…

ВОРОНИН. Сорокин привык держать курс на заграничное сырьецо. Спецы ему очки втирают, а особенно пройдоха Гарский. А старик все утверждает… Теперь в Наркомторге дело сорвалось с валютой…{292} В результате… вот… тебе — картинка… Акта о приемке я не подпишу.

ГЛУХАРЬ. Подпишешь. Мы срочно разберемся в этом… Фу, холера, голова кружится…

Садится и берется за голову.

КОМСОМОЛКА (подбегает). Езжай, Андрей Василич… Ты еле на ногах стоишь…

ЛАРЕЧКИН. Да, ты что-то не в себе, парень…

ГЛУХАРЬ (Воронину). Если б не трепанула лихорадка, я сейчас с вами метнулся бы на фабрику.

ЛАРЕЧКИН. Тебя-то не нужно там…

ВОРОНИН. Но дело очень скверное…

ЛАРЕЧКИН. Нас сегодня разнесут.

ГЛУХАРЬ (Воронину). Давай, вали туда, добейся перелома, успокой рабочих. Завтра мы этот вопрос поставим… Дело тут, оказывается, хужее…

ВОРОНИН (отдает материал). Хорошо. Пока…

Уходит вместе с ЛАРЕЧКИНЫМ.

ГЛУХАРЬ. Ну, я, товарищи, в баню… Веничком немного покомандую.

КОМСОМОЛКА. Ха-ха-ха! Что ты, старик, что ли?

ГЛУХАРЬ. С веничком-то? Обязательно. Я попариться любитель… Рос в деревне, Машенька…

КОМСОМОЛКА. Ха-ха-ха!

ГЛУХАРЬ. Запри сорокинский билет…

ШУРКА берет билет и смотрит, перелистывая.

Надо двигаться. (Одевается.) Еле ноги волоку…

Звонок телефонный.

КОМСОМОЛКА (берет трубку). Алло! Рай-ка-ка! С фабрики «Красная Заря»?.. Товарищ Ларечкин был здесь, но уже уехал… Товарищ Глухарь здесь… (Глухарю.) Андрей Василич, тебя.

ГЛУХАРЬ. Кто опять?

КОМСОМОЛКА. С фабрики…

ГЛУХАРЬ (берет трубку). Слушаю… Как? Бузят?.. Сорокин будет, и Воронин поехал к вам… Вы там сами, ячеешные, плохо пошевеливаетесь… С прохладцей больно… да… Вас бы потрясти самих немного… Что? Забастовку организуют? Здрасьте, я вас по соплям узнал… Этого срама еще не хватало! (Кладет трубку, комсомолке.) Придется самому туда поехать.

КОМСОМОЛКА. Что ты, смеешься?

и (одновременно)

ШУРКА. Куда тебя, такого, понесет?

ГЛУХАРЬ. Поеду сам взгляну…

Входит АВДОТЬЯ ИВАНОВНА.

АВДОТЬЯ ИВАНОВНА. Здравствуй, Андрей!

ГЛУХАРЬ. Здравствуй, Авдотья Ивановна!

АВДОТЬЯ ИВАНОВНА. (Шурке). Здравствуй, Шуряк!..

ШУРКА. Здравствуй, Авдотья Ивановна!..

АВДОТЬЯ ИВАНОВНА. (Глухарю). Ну как, Андрюша, материалы подтверждают?

ГЛУХАРЬ. Материал тяжелый, Авдотья Ивановна! Придется высадить Сорокина из тарелки…

АВДОТЬЯ ИВАНОВНА. Даже так?

ГЛУХАРЬ. Да. Жалко старика, но вертится на холостом ходу и разлагается. Связь с бескостным элементом. Кругом густая сволота… Не провернешь… А на производстве полный развал…

АВДОТЬЯ ИВАНОВНА. Неужели исключат, Андрюша?

ГЛУХАРЬ. Вроде этого…

АВДОТЬЯ ИВАНОВНА. Быть может, как-нибудь можно еще поддержать?.. Не болен ли он?

ГЛУХАРЬ. Авдотья Ивановна! Раздумье у него и раньше бывало… в ссылке; где нужно дело делать, вдруг он размечтается… Черную работу Сорокин всегда недолюбливал. От массы оторвался и не верит ей, не уважает… Слабовольный стал. Я боюсь, он улетит с своей особой, тогда партии краснеть придется.

АВДОТЬЯ ИВАНОВНА. Я поеду в це-ка-ка. Попрошу внимательнее отнестись к нему… Может быть…

ГЛУХАРЬ. Безнадежно! (Показывает партбилет.) И партбилет уж отобрали…

АВДОТЬЯ ИВАНОВНА. Позор! Какой позор! Ну, чем он объяснит все это? (Пауза.) Кто б подумал!

ГЛУХАРЬ (вздыхает). В ссылке учил нас с Крымовым марксизму, а теперь хоть самого учи…

АВДОТЬЯ ИВАНОВНА. Помню, помню…

ГЛУХАРЬ. Ну, я тороплюсь… На фабрике неладное… (Собирается уйти.)

АВДОТЬЯ ИВАНОВНА. Мне больше ничего не нужно… Я только спросить…

ГЛУХАРЬ (за ней). Ты бы сама еще попробовала по-товарищески… Поговорила бы как близкий человек… Может быть…

АВДОТЬЯ ИВАНОВНА. Не пойду… С ним ведь говорить мне тяжело, Андрюша!..

Входит СОРОКИН.

ГЛУХАРЬ. Ах, вот кстати! Едем вместе, Алексеич! Я — на фабрику…

СОРОКИН (возбужденно). Что за неуместные шуточки, товарищ Глухарь?

ГЛУХАРЬ. Какие шуточки?

СОРОКИН. Я должен отвезти сейчас в це-ка свой партбилет, а вы тут шуточки выстраиваете?

ГЛУХАРЬ. Мы не шутим, Алексеич. Членских взносов за год не вносил ты — раз…

СОРОКИН. Я двадцать пять лет жизни отдал революции — это что?.. Не членский взнос?

ГЛУХАРЬ. С беспартийным секретарем гнать партбилет сюда — не дело тоже…

СОРОКИН. Ты, вы издеваться надо мной? Ловить на мелочах?.. Подсиживаете?

ГЛУХАРЬ. Ты не волнуйся, Алексеич. Послезавтра мы рассмотрим дело и вернем твой партбилет…

СОРОКИН. Какое дело?

ГЛУХАРЬ. Мы поставили вопрос о тресте, фабрике «Красная Заря»… и о тебе…

СОРОКИН. И обо мне?

ГЛУХАРЬ. Да, о тебе…

СОРОКИН. Остроумно… Но сейчас мне некогда, товарищ: я прошу вернуть мой партбилет. Я — сейчас в це-ка…

ГЛУХАРЬ. Хоть в це-ка-ка{293}, но партбилета не верну. Рассмотрим…

СОРОКИН (саркастически). Ну, товарищи! Надо разогнать ленинскую гвардию, если мы до такого позора докатились… Какое тут строительство социализма?! Лотерея какая-то!..

ГЛУХАРЬ. Поне-ес!

АВДОТЬЯ ИВАНОВНА. Николай! Неужели у тебя осталась с партией одна связь — партбилет?!

СОРОКИН (Авдотье Ивановне). Я не желаю с вами разговаривать!..

ГЛУХАРЬ (резко Сорокину). На фабрике обтяпывают забастовку, а ты с личным самолюбием не знаешь, куда деваться?! Вот это позор для старого партийца… Едешь или нет на фабрику?..

СОРОКИН. Я еду в це-ка… Я разоблачу все это безобразие… Ловить на пустяках, на каких-то членских взносах — это неслыханное издевательство над старой гвардией!..{294}

ГЛУХАРЬ. Ну, дело твое… Я тороплюсь…

Уходит с АВДОТЬЕЙ ИВАНОВНОЙ.

СОРОКИН (вслед). Я тебя проучу за эти штучки, держиморда!..

Уходит.

ШУРКА (смотрит на партбилет). Член партии с тысяча девятьсот пятого года!..

Входит КОМСОМОЛКА, собирает со стола бумаги.

КОМСОМОЛКА. Это бывшая жена Сорокина? Замечательный человек!

ШУРКА. Да. Но они женились через тюремные свидания, а в ссылке жили у нас на квартире… Я был маленьким, Сорокин любил ходить с моим отцом на охоту, на рыбалку. Я еще тогда знал всех теперешних вождей… Иван Никитича, Якова Михайловича, Александра Петровича…

КОМСОМОЛКА. И теперь с ними видишься?

ШУРКА. Чай пить хожу, по телефону разговариваю… На днях снимался вместе на вечере ссыльных… Сидел рядом с Георгием Иванычем…

КОМСОМОЛКА. С Петровым?

ШУРКА. Да. Спрашивает: «Ну как, Шурка, растешь?» — «Расту, Георгий Иваныч!» — «Учишься в вузе?» — «Нет, говорю, Георгий Иваныч, в вузах и без меня хвосты: и в столовых, и в уборных, и в библиотеках…» (Смеется.)

КОМСОМОЛКА. А почему, серьезно, ты не учишься?

ШУРКА. Как, не учусь? Я назубок знаю все международное положение. До семи потов прорабатываю каждую резолюцию конгресса, съезда, конференции и пленумов…

КОМСОМОЛКА. Дай-ка сюда партбилет…

ШУРКА (заигрывает). А если не отдам?..

КОМСОМОЛКА. Ну, не дури! (Кидается к Шурке, вырывает билет.) Давай, черт! Фу, как духами воняет от тебя… На свиданье, что ли, собрался?..

ШУРКА. Муська! Ежели бы ты была член партии с тысяча девятьсот пятого года, что бы ты стала делать?..

КОМСОМОЛКА. Дурак! Сидела бы да смотрела на партбилет…

ШУРКА. Ты не треплись!.. Я говорю серьезно… что бы ты стала делать?..

КОМСОМОЛКА. А ты что стал бы делать?

ШУРКА. Я бы женился на тебе и…

КОМСОМОЛКА. Ха-ха-ха!..

ШУРКА. И катнули бы мы с тобой… полпредами в Париж… или в другое место…

КОМСОМОЛКА. Ха-ха-ха!.. Ну где ты был, когда мозги раздавали, а?! Ну, я пошла…

ШУРКА. И я попер… У меня сегодня девять заседаний… (Позевывает.) Надо позвонить… собрались ли безбожники…

КОМСОМОЛКА уходит. Входит СТОРОЖ.

ШУРКА (в трубку). Дайте два ноль шесть четырнадцать.

СТОРОЖ (входящему Шайкину). Все уж разошлись… Или вот ему передай.

ШУРКА (удивленно). В чем дело, товарищ? (Вешает трубку.)

СТОРОЖ. С заявлением к товарищу Глухарю…

ШУРКА. Какое заявление?..

СТОРОЖ уходит.

ШАЙКИН. Секретное…

ШУРКА. А о чем у тебя заявление?..

ШАЙКИН. Об одном ответственном работнике…

ШУРКА. О каком?

ШАЙКИН. А самого товарища Глухаря нет?

ШУРКА. Нет… но я могу передать товарищу Глухарю…

ШАЙКИН. Мне хотелось лично ему… Ну ладно, получи… Только дай расписку… (Отдает.)

ШУРКА (берет). Дадим… (Пишет и подает Шайкину расписку, потом читает заявление. Вскакивает.) Это… заявление на Сорокина?

ШАЙКИН. Да, на товарища Сорокина…

ШУРКА. А почему ты подаешь?

ШАЙКИН. Я хочу, чтобы революция шла правильно, товарищ… Когда я присутствовал на всех фронтах…

ШУРКА (читает). Неужели все это правда?

ШАЙКИН. На все сто процентов… Сам видел…

ШУРКА. И это правда?

ШАЙКИН. На все сто процентов! Сам слышал…

ШУРКА. Коммерческий директор Гарский…

ШАЙКИН. Да…

ШУРКА (читает). Как? Жена Сорокина с ним?

ШАЙКИН. На все сто процентов…

ШУРКА. Этого не может быть… Ты разводишь склоку, товарищ! Я ручаюсь, что она не живет ни с кем, кроме Сорокина…

ШАЙКИН. Кроме Сорокина — живет с Гарским…

ШУРКА. Но я же знаю ее, товарищ, лучше тебя…

ШАЙКИН. А я знаю обоих вас лучше… Читай…

ШУРКА (вскакивает). А про меня ты зачем?..

ШАЙКИН. Как, зачем? Правда на все сто процентов!

ШУРКА. Товарищ! Это же будет сплетня, а не заявление… Ну для чего такие мелочи?.. (Читает.) «Ночевал у нее…»

ШАЙКИН. А как же? Сколько раз мне приходилось запирать за тобою дверь.

ШУРКА. Это к делу не относится.

ШАЙКИН. Нет, относится!..

ШУРКА. Кому это нужно?..

ШАЙКИН. Контрольной комиссии… Она должна знать, как вы все вокруг короткой юбки Татьяны Константиновны хороводом, хороводом…

Пауза.

ШУРКА. Вот что, товарищ Шайкин…

ШАЙКИН. Что?

ШУРКА. Ты про меня… зачеркни.

ШАЙКИН. Что-о?

ШУРКА. Зачеркни про меня в заявлении… Я тебя прошу серьезно, товарищ Шайкин… Ты обольешь меня грязью совершенно зря…

ШАЙКИН. Тут никакого обливанья нет, а прямо сказано, что ты ходил к ней ночевать…

ШУРКА. Мало ли кто к кому ходит.

ШАЙКИН. Кто к кому, а ты все к ней.

ШУРКА. Товарищ Шайкин, я тебе плохого ничего не сделал…

ШАЙКИН. Если тебе стыдно самому лично читать про себя, верни заявление — я передам товарищу Глухарю.

ШУРКА. Вот что, товарищ Шайкин. У тебя есть свободное времечко сейчас?

ШАЙКИН. Есть… а что?

ШУРКА. Ты не смог бы прочитать мне кое-что из своих воспоминаний?

ШАЙКИН. Как так — прочитать?

ШУРКА. Вслух…

ШАЙКИН (удивленно). Но я же давеча тебе хотел… Ты отказался…

ШУРКА (мрачно). Я был сильно занят, а сейчас охотно бы послушал…

ШАЙКИН. Я с удовольствием!.. Но сначала я скажу подробное предисловие, чтоб яснее понять — с чего и как все началось… То есть моя жизнь с самого с детства по этой вот карте. (Развертывает карту.) С трех лет я жил уж вот здесь (показывает на карту) в батраках у толстопузого кулака… И то и дело меня этот кулак бил. Утром бил, в обед бил, к вечеру опять бил… Бывало, и ночью проснется — почешет свое толстопузое брюхо и снова начинает бить мое детское пролетарское тело…

ШУРКА. Для чего ты это врешь?..

ШАЙКИН (не слушая). Бьет и приговаривает: «Я выпью из тебя всю твою кровь до капельки…»

ШУРКА. Товарищ!

ШАЙКИН. Я…

ШУРКА. А ты выбросишь из своего заявления то место, где написано про меня?

ШАЙКИН. Нет, а что?

ШУРКА. Не зачеркнешь?

ШАЙКИН. Нет.

ШУРКА. Ну тогда читай дальше…

ШАЙКИН. А ты не перебивай! Я вот забыл, на каком месте остановился… На чем я остановился?

ШУРКА. Я не слышал…

ШАЙКИН. Как же ты не слышал, когда я читал тебе вслух?

ШУРКА. Честное слово, не слышал!

ШАЙКИН. Ну хорошо!.. Я тогда опять начну сначала… (Медленно.) С трех лет я жил уж вот здесь (показывает на карту) в батраках у толстопузого кулака…

Занавес.

Действие третье

Квартира Сорокина. СОРОКИН и ШАЙКИН накрывают на стол, расставляют вина, закуски, открывают банки консервов.

ШАЙКИН. А мне все-таки хотелось бы вам показать географическую карту военных действий, товарищ Сорокин…

СОРОКИН. Какую опять карту?

ШАЙКИН. Приложение к моим воспоминаниям… о фронтах…

СОРОКИН (ласково). Я чувствую, что вы прекрасный человек, товарищ Шайкин, честный, искренний. Но все-таки смешной… У вас сердце на виду болтается… Так нельзя, голубчик… Оторвут или харкнут… Бросьте свои разговоры о фронтах… Над вами все смеются…

ШАЙКИН. Как? Бросить о фронтах? С фронтов и началось все! Вся Октябрьская революция с фронтов ведь началась. И фронтами кончится все… Я жду: вот-вот опять откроются фронта… Тогда я снова… оживу…

СОРОКИН. Вы всю Гражданскую войну пробыли на фронте?..

ШАЙКИН. И империалистическую, и Гражданскую, с начала до конца.

СОРОКИН. А почему же ордена Красного Знамени не имеете?

ШАЙКИН. Мы тогда отказывались… Стыдились брать награды. Думали — сама революция — есть высшая награда на все сто процентов.

СОРОКИН (удивленно). И сознательно не хотели наград?

ШАЙКИН. А как же? Георгиев у меня было три штуки{295}. Я их выбросил в помойку. Эх, товарищ Сорокин, я сейчас инвалид, а когда-то был героем… И буду еще, подождите…

СОРОКИН. Ну, вот и готово всё… Можно и гостей ждать…

ШАЙКИН. Татьяна Константиновна удивится — придет…

СОРОКИН (задумчиво). Она, вероятно, задержится… Хотите попробовать коньяку? (Наливает две рюмки.)

ШАИКИН. Мне пить нельзя… Нутро все исковеркано… Как выпью — одежду рву на себе и плачу, с визгом, как грудной младенец…

СОРОКИН. Ну, тогда вам пить вредно. (Выпивает рюмку.)

В это время слышен автомобильный рожок.

ШАЙКИН. Пролетариат подкашливает за окном…

СОРОКИН. Машина?

ШАЙКИН. Да… Когда я отнял шапку у бандита Махно{296} и через это в плен попал, то вся наша красная дивизия подумала: «Нет больше Шайкина на свете». А я бежал… Был раненый, а уполз. Подползаю это я к своим и лег под тачанку… Сам Котовский{297} подходит ко мне и спрашивает: «Неужели это ты, товарищ Шайкин? Так оброс волосами?» — «Я, говорю, товарищ Котовский, — смертельно раненный…» Тогда он мобилизовал по всей дивизии у сестер милосердия подушки, дал свой личный экипаж и приказал везти меня по шоссе в город осторожнее. Двадцать пять верст везли меня шагом. Личный вестовой Котовского впереди едет и вот так нагайкой подает сигналы кучеру, дескать, камень на шоссе или выбоина, осторожнее, не побеспокойте раненого…

Входит ГАРСКИЙ с цветами, предварительно постучав.

СОРОКИН. Да, войдите! A-а! Мосье Гарский! Здравствуй, дорогой. Входи… Ну, зачем же эту ерунду? (Указывает на цветы. Шайкину.) Большое спасибо вам, товарищ… Вы мне помогли приготовить стол… Берите апельсин…

ШАЙКИН берет и уходит.

ГАРСКИЙ (косится на Шайкина). А Татьяна Константиновна?..

СОРОКИН. Она задержится… вероятно, в университете… У нее сегодня семинарий… Или что-то в этом роде.

ГАРСКИЙ (ставит цветы на стол). Музыкантов я пригласил. Сейчас будут… Я еду к вам, Николай Алексе-ич, а в голове такая уйма планов и проектов… Мы, оказывается, не чувствуем величия эпохи… Эпоха величайшего героизма, пафоса строительства! А мы на это смотрим как-то… спустя рукава…

СОРОКИН. Эпоха небывалая…

ГАРСКИЙ. Неповторимая… Ежесекундно рождаются ослепительнейшие идеи самых грандиознейших начинаний!..

СОРОКИН. Но в серых буднях мы не чувствуем величия эпохи. И я первый грешник в этом… Раньше чувствовал, а вот сейчас… Бесконечный конвейер мелькающих перед глазами вещей, людей. Притом окрашенных в единый серый цвет…

ГАРСКИЙ. А я привез на ваше утверждение оригинальнейший план, Николай Алексеич!.. Но не ругайте… Я хочу к вашему приезду из-за границы приготовить генеральную реорганизацию всех наших предприятий…

СОРОКИН. Давайте, давайте… Вы один меня радуете неиссякаемым энтузиазмом…

ГАРСКИЙ. Я хочу покончить с этой российской инквизицией… Или мы в самом деле передовая страна рабочих и крестьян, или российские кустари от стали и соломы…{298}

СОРОКИН. Ха-ха… Да-да… (Смотрит в план.) Это остроумно!..

ГАРСКИЙ. Труд должен быть радостью, удовольствием, а не страданием… Ритм труда, музыка работы…

СОРОКИН (смеется). Но останется Воронин за меня, и он в три дня расшибет вдребезги всю твою поэзию труда, хе-хе-хе…

ГАРСКИЙ (гордо). Едва ли… Я, знаете, человек определенный. Либо мне верят, и я подчиняю всех интересам производства… либо мне не доверяют, и я плюю… Я немедленно уйду, если Воронин будет нервировать…

СОРОКИН. Прошу не делать глупостей… Ты работаешь пока с Сорокиным, а не с Ворониным…

ГАРСКИЙ. Он — кустарь… Он будет тыкать нос во все мелочи, нервировать фельдфебельским отношением. В пределах швейной мастерской он был бы неплохим хозяином, но в тресте…

СОРОКИН. Да. Искусство управлять не всякому дается, батенька… (Читает план.) Так, значит, план твой утвердить? (Подписывает план.)

ГАРСКИЙ. Воронин вчера ночью забрал бухгалтерские книги на квартиру, нанял подпольных бухгалтеров и выяснял правильность ведения дела…

СОРОКИН. Не может быть!

ГАРСКИЙ. Да, да, да… С утра сегодня задает мне самые неожиданные, с его точки зрения, вопросы…

СОРОКИН. Разве?

ГАРСКИЙ. Да, да… Я помню, когда учился в берлинском институте, был у нас профессор…

СОРОКИН. О-о-о-о! Если он в самом деле будет здесь чудить, вы немедля, батенька, черкните мне. Я совсем не желаю возвращаться в разоренное гнездо…

ГАРСКИЙ. Вот еще, Николай Алексеич, чек на предварительные расходы по реорганизации…

СОРОКИН. Подмахнуть? (Подмахивает чек.)

ГАРСКИЙ. А вы не сможете сейчас по партлинии согласовать вопрос так, чтоб не Воронин был у нас, а, например, Трубкин?..

СОРОКИН. Но он же заграницей?..

ГАРСКИЙ. Только что вернулся… утром…

СОРОКИН. Великолепно!

ГАРСКИЙ. Трубкин сочетает в себе твердокаменнейшего большевика и крупного специалиста… А искусству управления и Воронин может поучиться у него…

СОРОКИН. Правильно! Великолепно!.. Я утром же это согласую по партийной линии. Чудесно! Лучшего желать нельзя…

Уходят. Слышны звуки рояля. Входит в правую дверь ТАНЯ.

Навстречу ей СОРОКИН.

ТАНЯ. Я пришла по вашей просьбе…

СОРОКИН. Таня! Ты едешь со мной заграницу! Какие бы силы не препятствовали этому, я тебя беру с собою!

ТАНЯ (радостно). Да?

СОРОКИН. Да! Меня мучают, жалят со всех сторон! Ты не понимаешь, мое счастье, чтó ты для меня! (Обнимает.)

ТАНЯ. И я так настрадалась за эти часы! Прости, я наговорила дерзостей тебе.

СОРОКИН. Полно, полно, голубочек мой! (Смотрит на нее, любуется, потом обнимает.) Капризка ты моя маленькая!

В дверь стучат.

Войдите!

Входит РЕПОРТЕР.

РЕПОРТЕР (почтительно). Здравствуйте, Николай Алексеям! Я — сотрудник газеты, за интервью…

СОРОКИН. А, здравствуйте, дорогой… Очень рад! Проходите… Там сидит мой коммерческий директор… (К Тане) Таня! Приготавливай тут… А мы пока займемся…

Уходят в следующую комнату, закрывая за собой дверь.

ТАНЯ (прыгает). Лечу! Лечу! Лечу!

Звонит телефон. ТАНЯ берет трубку.

Алло! Да, квартира Сорокина… Он очень устал, и послезавтра мы едем заграницу… Товарищ, мне некогда с вами разговаривать!.. Его я беспокоить не буду… Давайте кончим разговор… (Кладет трубку.)

Входят ГАРСКИЙ и РЕПОРТЕР.

ГАРСКИЙ (репортеру). Словом, товарищ, пишите так: перспективы нашей промышленности в следующем квартале блестящие… Снижение себестоимости будет достигнуто до пятидесяти процентов… Качество продукции будет увеличено до ста процентов… Рационализация проводится усиленным темпом, борьба с прогулами беспощадная, в результате мы имеем только четверть процента прогулов. И те по уважительным причинам…

РЕПОРТЕР. Нам, газетчикам, это особенно приятно… Крупным шрифтом в три колонки пустим… С подзаголовком… (В дверь.) Николай Алексеич!.. Можно вас на минуточку?..

СОРОКИН входит, удивленный.

РЕПОРТЕР останавливает его и открывает наружную дверь.

Происходит вспышка магния.

СОРОКИН (вздрагивает). Что это такое?..

РЕПОРТЕР. У меня там фотограф… Ваш портрет будет помещен завтра в газете с интервью… Всего хорошего.

Уходит.

ГАРСКИЙ (Тане). Татьяна Константиновна! Как я соскучился по вас… (Целует руку, подает цветы.)

Входят КРЫМОВ и КРЫМОВА.

СОРОКИН. Ах, вот и они! Проходите, товарищи!

ГАРСКИЙ. Ну как, закончилось фабричное собрание, товарищ Крымов?

КРЫМОВ. Кончилось, всадить бы им все семь патронов, гугенотам!{299} Во какую резолюцию вынесли! Сам Глухарь секретно там присутствовал… Сейчас уехал… болен.

СОРОКИН. Глухарь все-таки был…

КРЫМОВ. Такой гугенот да не будет? А Воронин распинался!.. Ну, сплошная демагогия… Посмотрите, дескать, какой я молодой да ранний… Кончил институт народного хозяйства… Пятилетка, план, рационализация, реконструкция… А мы будто дураки… Ничего не понимаем и работать не умеем… (Здоровается с Таней.) Татьяне Константиновне мой пламенный привет! Поцеловал бы ручку, но боюсь своей старухи, всадить бы ей все семь патронов!..

ТАНЯ. Здравствуйте, товарищ Крымов. Руку целовать не обязательно.

КРЫМОВ. А о другом и не мечтаем, ввиду нашего пролетарского происхождения… Хе-хе-хе!

КРЫМОВА. Здравствуйте, товарищ…

ТАНЯ. Здравствуйте, товарищ Крымова. Присаживайтесь. Простите, я на кухню… Прислугу мы вчера уже уволили. Приходится самой…

СОРОКИН. Да, да… А я помогу.

СОРОКИН и ТАНЯ уходят в первую дверь, ГАРСКИЙ во вторую, играет на рояле.

КРЫМОВА (вслед Тане). Ну как не стыдно старому дураку с такой цацей возиться? (Передразнивает.) «Прислугу мы уволили»… Самое бы тебя в прислуги…

КРЫМОВ. Ну, брось! Оставь! Надоело… Умнейшая женщина. Он поднимает ее общественное самосознание, перевоспитывает… и будет наша… Такими швыряться…

КРЫМОВА. Перевоспитаешь эту финтифлюшку… Скорей она его с ума сведет! Да уж свела…

КРЫМОВ (раздраженно). Закрой плевательницу! Сорокин столько дал для революции… Ты… ты ведь что? Разве ты понимаешь таких людей? Он заряжает себя, омолаживается через Татьяну Константиновну, всадить бы тебе все семь патронов!

КРЫМОВА. А о чем старый член партии может говорить с этой вертихвосткой? О ссылке, о Гражданской войне? После Авдотьи Ивановны ходить сюда противно…

КРЫМОВ. И не ходи…

КРЫМОВА. Я пришла встретиться здесь с Авдотьей Ивановной…

Входят с закусками ТАНЯ и ВОРОНИН.

ВОРОНИН (к Тане). А товарищ Сорокин?

ТАНЯ. Он сию минуту будет… На кухне. Мы уволили прислугу, и теперь приходится самим… Присаживайтесь, товарищи!

КРЫМОВА (Воронину, здороваясь). Сколько лет, сколько зим… Посадили, говоришь, на место Сорокина?

ВОРОНИН. Именно, посадили…

КРЫМОВ (Воронину). Пустяки! Ты напрасно горячишься, Воронин… Я сам из рабочих, и на пушку брать меня трудненько. Я их знаю, гугенотов…

ВОРОНИН. Но вести хозяйство так нельзя. У вас Гарские ворочают, а вы поддакиваете да утверждаете… Управлять одним бюрократическим рулем — ерунда… Ни контроля, ни участия масс. Все покрывается личным авторитетом и нажимом.

КРЫМОВ. Это ты напрасно… Это с ветру тебе кажется. Уляжется, и все пойдет по-хорошему. Знаю я их, гугенотов. Было, есть и будет… Я сам от станка, нам подай, а с нас — погоди. Я измучился с прогулами, пьянкой. А тут еще подковыривают в газетах, всадить бы им все семь патронов… Писать о всем не против я… А инженер Гарский замечательный работник.

ВОРОНИН. А он наш?

КРЫМОВ. Не наш. Но в чем его идеология? В старой форменной фуражке!..{300} Надо, товарищи, критиковать, но надо понимать. Теперь идет строительный сезон социализма, в разгаре, можно сказать, а Ларечкин и бюро развернули о сырье!.. Подогревают сами в беспартийных недовольство… О сырье можно разговаривать полсотню лет… Сырье — больное место, жилищный вопрос тоже… Но ежели каждый гугенот меня будет останавливать средь улицы и забастовкой угрожать, то я, всадить бы тебе все семь патронов… лучше уйду на другой пост, чем терпеть позор! Да ну их к черту! (Воронину.) Я прошу тебя, Воронин, перебрось меня на другую фабрику. Больше у меня дыханья никакого не осталось, всадить бы им все семь патронов!

Входит ГАРСКИЙ.

ГАРСКИЙ (смутившись, Воронину). И вы здесь, товарищ Воронин?

ВОРОНИН. Да, и я здесь, гражданин Гарский… Я проверил ваши вчерашние данные, и они оказались, гражданин Гарский, по меньшей мере… преувеличенными…

ГАРСКИЙ. Как? Это самые точные сведения…

ВОРОНИН. Сомневаюсь… Вообще я во многом вынужден сомневаться…

ГАРСКИЙ. Пока не ознакомитесь, это вполне естественно…

ТАНЯ. Садитесь, товарищи!

КРЫМОВЫ садятся.

ГАРСКИЙ (Воронину). Но вы окончательно остаетесь заместителем товарища Сорокина?

ВОРОНИН. Пока еще нет…

ГАРСКИЙ. По партлинии не согласовано?

ВОРОНИН. Да…

ГАРСКИЙ едва скрывает торжество на физиономии.

ТАНЯ. Садитесь, товарищ Воронин…

ВОРОНИН. Я хотел по телефону говорить с товарищем Сорокиным, но вы почему-то не разрешили мне… я вынужден был приехать на пять минут…

ТАНЯ. Разве я с вами говорила сейчас?

ВОРОНИН. Со мной…

ТАНЯ. Извините, ради бога, я не знала… (К Гарскому.) А вы почему не садитесь, Юрий Николаич?

ГАРСКИЙ. Благодарю вас. Я только на секундочку. Тороплюсь к товарищу Трубкину.

ТАНЯ. Разве он вернулся из заграницы?

ГАРСКИЙ. Сегодня утром…

ТАНЯ. Почему же вы не захватили его с собой?

ГАРСКИЙ. Я сейчас за ним…

Уходит.

СОРОКИН с холодным поросенком.

ШАЙКИН открывает ему дверь, торжественно.

ШАЙКИН. Вот вам свинью с поросенком!..

КРЫМОВ (Сорокину). Ну как? Получил разрешение це-ка на выезд?

СОРОКИН. Завтра будет все готово.

Входят СКРИПАЧ, ВИОЛОНЧЕЛИСТ, ПИАНИСТ и ПОЭТ.

A-а! Весьма, весьма приятно!

Здороваются. ТАНЯ представляет музыкантов и поэта гостям.

ТАНЯ. Садитесь, товарищи!.. Угощайтесь. Кушайте и пейте то, что нравится. Без всяких просьб. На основе самодеятельности…

Музыканты и поэт садятся, жадно пьют и закусывают.

ВОРОНИН (Сорокину). Ну, Николай Алексеич! Разреши передать тебе грозную резолюцию общего собрания рабочих… Нам нужно окончательно договориться…

СОРОКИН. О чем нам договариваться? (Уклончиво.) Завтра договоримся обо всем… Я одно скажу: если ты останешься, без меня здесь никаких принципиальных вопросов не решать. (Воронин хочет протестовать, но Сорокин перебивает.) Обо всем более или менее важном я прошу тебя сообщать туда, заграницу… Посылать важнейший материал. (Трет лоб.) Ну-с, затем, что же я хотел еще вспомнить?.. (Оглядывается.) Да! Ты что же, батенька, бухгалтерию-то трестовскую на квартиру возишь по ночам? Каких-то подпольных бухгалтеров нашел…

ВОРОНИН (удивленно). А кто это тебе сказал?

СОРОКИН. Я получил сведения из надежных источников…

ВОРОНИН (смущенно). Я обращался к бухгалтерам — экспертам из НКРКИ{301}. Они все проверили. И я узнал правду…

Уходит в соседнюю комнату.

ТАНЯ. Ну, товарищи, откроем концертное отделение…

ПОЭТ. Просим Татьяну Константиновну продекламировать.

ВСЕ. Просим, просим!

Таня декламирует стихи.

Музыканты исполняют один музыкальный номер. Во время исполнения осторожно входит ШАЙКИН. Таня делает ему знак, чтоб он вышел, но Шайкин внимательно слушает музыку, а после аплодисментов подходит к музыкантам.

ШАЙКИН. А вы не можете сыграть вот этот марш? (Губами играет.)

Тпру-ту-ту-ту,

Тпру-ту-ту-ту!..

Общий хохот.

ТАНЯ. Товарищ Шайкин, это камерная музыка, а не духовой оркестр…

ШАЙКИН. А когда наша дивизия вступала в город Екатеринослав, оркестр вдруг ка-ак резнет…

Тпру-ту-ту…

Входят СОРОКИН и ВОРОНИН.

СОРОКИН (раздраженно, Воронину). Словом, такое положение: споткнись Сорокин — разорвут в клочья, смешают с грязью… Это меня начинает страшить… В подполье я себя куда спокойнее чувствовал…

КРЫМОВ. О подполье вспомнил? Э-э! Забудь, брат, про подполье… Хорошее было время… Главное, молодые были, силу-матушку девать было некуда… Все нипочем, бывало…

ВОРОНИН. До свиданья!

СОРОКИН (сухо). Всего хорошего…

ВОРОНИН уходит.

ТАНЯ. Теперь послушаем молодого поэта… (К поэту.) Новенькое принесли?

ПОЭТ. Да… Татьяна Константиновна! В издательстве принимают сборник моих стихотворений…

СОРОКИН. Нуте-с, послушаем. Интересно…

ТАНЯ (к гостям). Это один из талантливых молодых поэтов…

СОРОКИН. И я в молодости грешил стихами…

ТАНЯ. Внимание!

СОРОКИН. Я весь превратился в слух…

ПОЭТ (нахохлившись). Я прочту отрывок из поэмы «Стальная рожь».

(Декламирует.)

Я в мир пришел не посторонним,

Посеял я стальную рожь.

Кто за станком стучит сегодня,

Руками голыми не трожь…

Я — чистокровный пролетарий,

В овине мама родила…

Нужда, работа и так дале,

Октябрь схватил за удила.

И, тайну сущности понявши,

Кую я будущее с ней,

[Когда сижу вдвоем, обнявшись,

Между вагранок и грудей!..]

Аплодируют все, кроме СОРОКИНА.

ТАНЯ. Браво, браво! Прелесть! «Октябрь схватил за удила!..» Как звучно и величественно!

СОРОКИН (хитро улыбается). Пафосок имеется, несмотря на некоторую… я бы сказал, незрелость и разбросанность мысли… Но талант несомненен…

ПОЭТ. Есть талант?

СОРОКИН. Талант несомненен…

ПОЭТ. Я очень просил бы вас, если возможно, Николай Алексеич, будьте добры черкнуть два-три слова предисловия… к сборнику…

СОРОКИН. Ну нет, голубчик… Я сейчас уж в отпуску… увольте от всяких предисловий…

ПОЭТ. Издательство поставило условием: если я добуду предисловие, то издадут, а если нет…

ТАНЯ (Сорокину). Но ты же сам сказал, что в нем сквозит талант?.. По-моему, стихотворение очень бодрое, полное оптимизма, веры в творческие силы пролетариата…

КРЫМОВ (поэту). Мне понравились стихи, всадить бы тебе семь патронов!.. Должно быть, ты из рабочих, гугенот…

ПОЭТ. Не из рабочих, но… У моего отца были рабочие…

СОРОКИН. Ну хорошо!.. Я черкну две-три строчки… А больше — извиняюсь…

ПОЭТ. Только две строчки, Николай Алексеич…

СОРОКИН (берет тетрадь у Поэта и пишет, потом читает вслух). «Предлагаемый сборничек стихов принадлежит, несомненно, даровитому, но еще юному поэту. Стихи найдут своего читателя, и он их оценит. Я же надеюсь, что первым успехом автор воспользуется для более углубленной работы над собой. Н. Сорокин».

ПОЭТ. Благодарю, благодарю вас… Счастливого пути вам!

Уходит.

КРЫМОВ (Сорокину). Ну, теперь, пожалуй, в преферансик?

СОРОКИН. В преферансик? Можно… А Воронин троянского коня изображает.

КРЫМОВ. Какого коня?

СОРОКИН. Склочник! Я ему не прощу этого… Я укажу границы…

Берет под руку ГАРСКОГО и отводит в соседнюю комнату.

За ними ТАНЯ. КРЫМОВА отводит в сторону мужа.

КРЫМОВА. Я не могу этого выносить… Полное безобразие!

КРЫМОВ. Ты знаешь, что такое для меня Сорокин? Кто меня вытащил в Москву из секретарей укома?{302}

КРЫМОВА. Он разлагается, а вы ему кадите! Не по-товарищески это…

КРЫМОВ (пьет). Плюнь! Береги нервы. Все ходим под це-кой…

КРЫМОВА. Едешь домой?

КРЫМОВ. Нет…

Входит СОРОКИН.

КРЫМОВА. До свиданья, Сорокин…

Уходит. КРЫМОВ, уговаривая ее, скрывается, потом возвращается, махнув рукой. Звонит телефон.

СОРОКИН (берет трубку). Алло! Я… Товарищ Иванов? Собираюсь, да, Иван Васильевич… Послезавтра. Письмо передать в Берлин? Слушаюсь… Но, может быть, я к тебе лучше приеду? Ах, ты по пути на вокзал?.. Ну хорошо. Я буду ждать…

Входят ТАНЯ и ГАРСКИЙ.

Вот видите! Иванов через несколько минут сюда приедет… Какое-то еще очень важное поручение мне заграницу… (Осматривает стол.) А выпивку оставить на столе? Или лучше убрать?

ТАНЯ. Разве он не знает, что коммунисты тоже пьют? Не надо унижаться…

СОРОКИН. Нет, все-таки неудобно…

ТАНЯ. Ну, тогда закуску оставить, а вина убрать. И все мы перейдем в ту комнату…

ГАРСКИЙ. Вот с Ивановым вы и согласуйте назначение Трубкина.

Уходит.

СОРОКИН. Правильно… Вообще переговорю… обо всем…

Все, кроме СОРОКИНА и ТАНИ, уходят в другую комнату.

ТАНЯ. Крымова определенно фыркает… Ей у нас не нравится… Она может весело сидеть, вероятно, только в обществе политкаторжан…

СОРОКИН (задумчиво). Все это ерунда… Каждый воображает себя большим, чем он есть… Но Воронин… Меня возмущает это ходячее эр-ка-и, этот пылесос!

В дверь стучат.

Войдите! Да!

Входит АВДОТЬЯ ИВАНОВНА, у которой часто спадает с носа пенснэ на черном шнурке. ТАНЯ быстро уходит в соседнюю комнату.

АВДОТЬЯ ИВАНОВНА. Можно, Николай?

СОРОКИН. Чем могу служить?

АВДОТЬЯ ИВАНОВНА. Я пришла поговорить с тобой…

СОРОКИН. Видишь ли, я сейчас занят… Ожидаю гостей. Может быть, ты освободишь меня от своей беседы до… более благоприятного времени?

АВДОТЬЯ ИВАНОВНА. Партбилет твой не вернулся?

СОРОКИН. К чему этот разговор?

АВДОТЬЯ ИВАНОВНА. Я тебя в последний раз прошу, как товарищ, опомнись!

СОРОКИН (улыбается). Пока не поздно?

АВДОТЬЯ ИВАНОВНА. Да, пока не поздно. Ты взгляни: обычный мещанин, в служебной обстановке — летающий по заседаниям сановник, в товарищеской среде — высокомерный эгоист… Ты всех товарищей оскорбляешь, характеризуешь только с плохой стороны…

СОРОКИН (умоляюще). Товарищ!..

АВДОТЬЯ ИВАНОВНА. Вертишься шестой уж год на холостом ходу!..

СОРОКИН (резко). Учить меня морали поздно и смешно, товарищ…

АВДОТЬЯ ИВАНОВНА. Не ломайся, Николай! Как бывшая жена я не имею права говорить, но семь лет ссылки вместе… Николай… Ты оторвался от всего, что есть живого… Неужели ты забыл, как мы страдали и боролись?

СОРОКИН (перебивая). А я теперь устал!.. Понятно?

АВДОТЬЯ ИВАНОВНА. Как — устал? От чего ты устал?

СОРОКИН. Устал я от борьбы и от победы!

АВДОТЬЯ ИВАНОВНА (пауза). Не понимаю…

СОРОКИН (вспыхнув). Вы боитесь это понимать!.. Для вас милей оптический обман, чем яркая действительность!

АВДОТЬЯ ИВАНОВНА. Ты не ломайся… Я ведь не девчонка…

СОРОКИН (возбужденно). Вам и нужно было непременно упомянуть «девчонку»… Остальное — предисловие… Подлое, иезуитское предисловие… Вы подкрадываетесь ко мне то в образе партдемона, то в виде цековской схимницы. Но цель у вас всегда одна. Ужалить воспоминанием о прошлом… Закатив глаза, спросить: «А не одумался ли?» Не воображайте себя совестью нашей партии, не ищите грешника во мне… Я устал и от борьбы, и от победы… Я бояться стал нашей победы… Победили, а что дальше?

АВДОТЬЯ ИВАНОВНА. Как — что дальше?

СОРОКИН. Что вот мне, Сорокину, осталось впереди?! Крематорий, похоронный марш, венки и пошлые ненужные газетные статьи?! Больше ничего уж не будет!

АВДОТЬЯ ИВАНОВНА. Ах, какое безобразие! Ты, значит, поэтому и мыкаешься нюхать вонь капиталистической Европы?..

СОРОКИН (иронически). Товарищ! Убедите меня в том, что через пять лет мы построим социализм без вонючей Европы или произойдет международная революция, тогда я…

АВДОТЬЯ ИВАНОВНА. Это идиотская теория трусов и ренегатов.

СОРОКИН. Я идиот и трус, который хочет жить. Но вы хотите превратить меня в труп гения… (Опомнившись.) Хотя зачем все это я вам говорю?

АВДОТЬЯ ИВАНОВНА. Это напрасно.

СОРОКИН. Вы ортодоксальная ханжа. Ну разве вы поймете простые человечьи слова? Вам нужно обязательно ссылку на резолюцию, на пункт…

АВДОТЬЯ ИВАНОВНА. До свиданья…

Идет к двери.

СОРОКИН. Всего наилучшего… Передайте Глухарю, что его поведение с моим партбилетом я считаю гнуснейшим оскорблением моих революционных заслуг. Даже этот факт говорит о многом… Когда я находился в одиночке, я никак не представлял, что в будущем я увижу вокруг себя оскалившихся шакалов вместо… Ну, впрочем, это…

АВДОТЬЯ ИВАНОВНА (возвращаясь и подавая руку). Может быть, ты болен, Николай?.. Ты лучше подлечился бы, чем ездить…

СОРОКИН. Вам выгоднее изобразить меня сумасшедшим… Так распространяйте слухи, что я с нарезов съехал…

АВДОТЬЯ ИВАНОВНА уходит. Появляется Таня.

ТАНЯ. Боже мой, какой кошмар ты должен был испытывать всю жизнь от этой женщины!

СОРОКИН (раздраженно). Она была в свое время не хуже вас…

ТАНЯ. Что это значит?

СОРОКИН. Это значит… неудобно ругать Плеханова{303}, не читавши его…

ТАНЯ. Может быть, я напрасно вернулась? Я могу уйти…

СОРОКИН (вскрикивая). Можешь уйти! (Опомнившись.) Что ты мучаешь меня глупыми угрозами! Идет вопрос о моей революционной чести, а ты…

ТАНЯ. Прости. Ты прав, Коля. Я ничего не понимаю в политике. Я обывательница, мещанка, жена советского вельможи… Прости…

Уходит в следующую комнату.

СОРОКИН. Я не позволю издеваться над собой!

Входит ШАЙКИН.

ШАЙКИН. Вас спрашивает товарищ Иванов в передней.

СОРОКИН. Разве? (Суетится.) Таня! Что ж ты не убрала со стола…

Входит ТАНЯ.

ТАНЯ. Мне неудобно было встречаться с вашей женой…

СОРОКИН (выходя в дверь). Милости прошу, Иван Васильевич! Проходите! Я извиняюсь.

Слышен голос ИВАНОВА: «Я на секунду… Заходить не буду. Вот письмо…»

СОРОКИН прикрывает дверь.

Пауза.

ТАНЯ. Мама, мама. Среди каких отвратительных пауков я живу…

Входит СОРОКИН.

Ты сказал Иванову о партбилете?

СОРОКИН. Сейчас скажу о Трубкине и о партбилете. (Одевается.)

ТАНЯ. Ты куда?

СОРОКИН. С Ивановым на вокзал… Вот, он передал письмо к Григорию Григорьевичу в Берлин. В собственные руки… Сам уезжает на неделю. Я провожу его и переговорю обо всем. Письмо спрячь, очень важное.

Уходит. ТАНЯ разглядывает письмо.

Звонит телефон. ТАНЯ подходит.

ТАНЯ. Алло!.. Директора фабрики Крымова? (В дверь, Крымову.) Вас спрашивают… Сказать: «здесь» или нет?

Входит КРЫМОВ.

КРЫМОВ. Дайте, я сам… Але… Кто говорит? Ларечкин? Что-что?.. Не может быть! Вот вам трудовая дисциплина! Опять авария на фабрике! Храпанули у котла, всадить бы им все семь патронов!

ТАНЯ. Что такое, товарищ Крымов?

КРЫМОВ. Взрыв котла у нас на фабрике! (Слушает в трубку.) От трудовой дисциплины взрываются котлы у нас…

ТАНЯ. Пострадали люди?

КРЫМОВ. Конечно, не без этого… Ах, всадить бы им все семь патронов!

КРЫМОВ спешно собирается и, не прощаясь, уходит.

МУЗЫКАНТЫ тоже уходят. Входит ГАРСКИЙ.

ТАНЯ. Юрий! (Закрывает наружную дверь на ключ.) Я перестаю понимать: вырвусь заграницу или нет…

ГАРСКИЙ. В этой стране чудес возможны неожиданности: и отъявленного негодяя могут проморгать, и такую скромную особу (указывает пальцем на Таню) могут задержать… Но это ерундистика. Бывает и наоборот. Вот что я хочу сказать: люблю Сорокина.

ТАНЯ. То есть?

ГАРСКИЙ (смотрит на стенной портрет Сорокина). Привык. И жаль расставаться. Это широчайшая натура. Он не связывает творческой инициативы, он умеет стимулировать ее, дает простор, развязывает руки… О, если бы я был советским человеком — «нашим»… Его можно увлечь грандиозными небылицами, и он всему поверит… Большевистский барин-меценат. Я дал ему задание: Трубкина оставить заместителем, и он исполнит все. Он перекроет всех тяжестью своего авторитета.

ТАНЯ. Но он же ничегошеньки не делает!..

ГАРСКИЙ. В том и ценность его: он вдохновляет, одобряет, доверяет, но сам ничего не умеет делать. Ну, я представляю ему коммерческий проект, он похлопает вот так глазами, покряхтит, два-три вопросика задаст и… утверждает…

ТАНЯ. Ни капельки не понимая?

ГАРСКИЙ. Ни гугу!.. Воронин — полная противоположность. Тот заставляет, не доверяет и все хочет делать сам. Воронин — ходячее эр-ка-и, пылесос… Ну, любимая, прощай…

ТАНЯ (робко). А ты не можешь, Юрий, после нашего отъезда…

ГАРСКИЙ. Нет. Внезапное вторжение Воронина в наш трест обязывает сматываться в ночь, сегодня же… Или я попал…

ТАНЯ. Я бояться стала, Юрий. Всякое терпение истощается.

ГАРСКИЙ. Напрасно. О нашей близости никто не знает… Следовательно… Ну, милая, прощай!.. (Обнимает и целует.)

ТАНЯ. Милый… Возле дряхлого Сорокина мне снятся захватывающие улицы Парижа, блеск ресторанов, авто и театры…

ГАРСКИЙ. Увидимся…

Целует и видит на столе пакет.

Что это такое?

ТАНЯ. Это Иванов передал Сорокину какой-то важный пакет…

ГАРСКИЙ (внимательно осматривает пакет). О-о! Это что-то чрезвычайно важное! Знаешь что?

ТАНЯ. Что?

ГАРСКИЙ. Я его возьму…

ТАНЯ (испуганно). А я… погибну?

ГАРСКИЙ (подумав). Тогда бежим сейчас же! Этот пакет колоссальной важности…

ТАНЯ. Я не могу бежать…

ГАРСКИЙ. Тогда я… (Хочет уйти.)

ТАНЯ (испуганно). Юрий! Отдай, иначе я закричу!

Входит ШАЙКИН.

ТАНЯ (вскрикивает). Ах, боже мой!

ШАЙКИН. Извиняюсь… Я хотел спросить, Татьяна Константиновна, скоро вернется товарищ Сорокин?

ТАНЯ. Я же вас просила не входить без предупреждения.

ШАЙКИН. А что — у вас секреты?

ТАНЯ. Вам какое дело?! Это безобразие… Я пожалуюсь коменданту…

ШАЙКИН. Вы не сердитесь, Татьяна Константиновна, я хотел записать у товарища Сорокина заграничный адрес… Я вам напишу туда письмо. Нужно будет ремонт делать в вашей квартире или нет…

ТАНЯ. Об этом пустяке вы могли потом спросить…

Стучат.

Войдите…

Входит ШУРКА, злобно оглядывает ГАРСКОГО, а ШАЙКИН хитро смотрит на ШУРКУ.

ГАРСКИЙ (расшаркиваясь, подходит к Тане, целует руку). Я тороплюсь, Татьяна Константиновна! А на аэродром я приеду проводить вас. Этот пакет передайте Николаю Алексеевичу. Всего наилучшего…

ТАНЯ. Будьте здоровы…

ШАЙКИН уходит, за ним ГАРСКИЙ. Шурка мнется.

ТАНЯ (смущенно). Николая Алексеича… нет дома…

ШУРКА. Это к чему?

ТАНЯ. Вы к нему?

ШУРКА. Нет, я к вам…

ТАНЯ. Что угодно?..

ШУРКА. Таня! Зачем такой тон? Я пришел сказать, что Сорокин, вероятно, не поедет заграницу…

ТАНЯ (гордо). И что же?

ШУРКА. Не лучше ли нам объявить ему, что мы любим друг друга и…

ТАНЯ. Товарищ Ниточкин! Сорокин стар, но он… фигура… имя… вывеска… а вы? Прошу оставить меня в покое… Я не комсомолка в красненьком платочке…

ШУРКА (мрачно). Тогда я… застрелюсь…

ТАНЯ (дает револьвер). Пожалуйста, стреляйтесь…

ШУРКА. Ах, вы так? Пусть Тарские стреляются, а мы еще нужны для партии…

ТАНЯ. При чем тут Тарские?

ШУРКА. Я знаю все, Татьяна Константиновна… Вы хотите вокруг юбочки крутить всех? Не удастся… Имейте в виду, товарищ, заграницу вы не поедете!..

ТАНЯ (испуганно). Как, не поеду? Кто вам сказал?..

ШУРКА. Товарищ Сорокин, ваш официальный муж…

ТАНЯ (успокоившись, притворно). Значит, буду жить своим трудом в Москве… Сяду за машинку…

Входит СОРОКИН.

СОРОКИН (возбужденно к Тане). Пакет у тебя?

ТАНЯ. Вот он… (Отдает.)

СОРОКИН (кладет в портфель). Нужно беречь его как зеницу ока… (К Шурке, резко.) Уважаемый дон-Жуан! Я тебя вытащил в Москву из благодарности к твоему отцу. Он многим устраивал побеги в ссылке. Я и хотел воспитать достойную смену. А ты… Вызубрил одну книжку политграмоты и за чужими женами волочишься?

ШУРКА (растерянно). Как, за чужими? Я… я…

СОРОКИН. Больше здесь не сметь показываться! Марш!

ШУРКА уходит.

ТАНЯ (кидается в объятия Сорокина). Любимый мой! Тебя нервируют здесь все… Уедем поскорей отсюда… Там ты отдохнешь…

СОРОКИН (отстраняя). Дела неважны… Тарского предложено немедленно убрать… Какого ценного работника лишаемся. Воронин действует быстрее, чем я ожидал. Теперь все созданное мною рушится… пойдет все прахом… Так у нас во всем… Одно не кончив, мы хватаемся за новое… А концов не видно никогда… И особенно не видно никакого конца…

ТАНЯ (нежно гладит). Ты устал, милый…

СОРОКИН. Да, Таня, устал… Невыразимо сильно устал…

Занавес.

Действие четвертое

Ткацкое отделение фабрики. При открытии занавеса шум, выкрики, готовится экстренное собрание партийного коллектива.

ЛАРЕЧКИН (вставая). Товарищи! Экстренное собрание фабричного партколлектива считаю открытым. Товарищи! На паросиловых установках за полгода семь авариев! Сегодня ночью шандарахнула восьмая… От разрыва водогрейных труб нижнего ряда… взрыв котла. Вопрос обследован, и вот какая получается тут категория: хоть дисциплинка у нас и слаба, но рабочие не виноваты в аварии. Сознательной контрреволюции и вредительства со стороны наших спецов тоже не предвидится. Корень зла опять в тресте. Кто-то там пошаливает… Трест купил эти трубы у частника. Это полбеды, но кто-то их в тресте испытывал, кто-то принимал, а у нас какой-то дурак поверил тресту. И вот трубы лопаются и лопаются… Пока лопалась мелочь, мы думали — случайные аварии. Но вот сегодня… полфабрики остановилось, а остальные, беспартийные рабочие, поддаются на удочку, хотят устроить забастовку…

ГОЛОСА. Позор! Гнать в шею, кто до этого доводит!..

КРЫМОВ. Я дам разъяснения!

ГОЛОС. Довольно, мы наслушались! Это тебе не пройдет!.. Бюрократ! Подхалим сорокинский!

2-й РАБОЧИЙ. Вызвать трестовиков! Сорокина подать сюда! Шахтинцы там у них сидят!..{304}

ЛАРЕЧКИН. К порядку! Я даю слово для подробной информации директору Крымову…

КРЫМОВ. Товарищи! Я хочу сказать, прежде всего поменьше демагогии и уклончиков! Я, всадить бы мне все семь патронов, тоже слесарь! Брать меня на пушку не дело, товарищи! Это прежде всего отмечу. Теперь насчет происшествия и угрозы забастовкой… Я должен заявить категорически, целиком и полностью: ни я, директор фабрики, ни фабком, ни техперсонал не виноваты в этих трубах. Вот документы! Трубы приняты трестом, трест произвел испытание, трест уплатил за них сорок тысяч!

ГОЛОСА. А вы их проверяли?

КРЫМОВ. Трест их проверял, а директор фабрики Крымов здесь ни при чем. Вы, пожалуйста, с уклончиками здесь не распространяйтесь! Забастовку делать я вам не позволю…

Шум. Появляются ГЛУХАРЬ, СОРОКИН и ВОРОНИН.

ЛАРЕЧКИН. К порядку, товарищи!

ГЛУХАРЬ разговаривает шепотом с ЛАРЕЧКИНЫМ.

Товарищи! Слово имеет товарищ Глухарь, председатель рай-ка-ка.

ГЛУХАРЬ. Давайте, товарищи, поговорим начистоту. Дело текстильного треста разбухало и разбухает ежедневно. Из разных источников все больше и глубже вскрывается гниль трестовского аппарата, который мы должны безжалостно прочистить… железной скребницей… Вот, например, сегодняшний номер газеты. (Показывает.) Он для нас тоже материал… В газете вы видите портрет товарища Сорокина. Под портретом интервью. Что же оно гласит, это самое, с позволения сказать, интервью? А вот что. (Читает.) «Завтра улетаю заграницу… Перспективы нашей текстильной промышленности в следующем квартале блестящи…» Ну как тут не поверишь, когда в органе печати даются такие заявления ответственного товарища? Заплачешь, а поверишь… А на деле оказывается: нет сырья для нашей фабрики… На деле через месяц доведется лавочку закрыть с тремя тысячами рабочих, а сейчас организуется, я слышал, забастовочка…

Тишина и возгласы: «Позор!»

Шум.

Каемся, товарищи! Мы в этом тоже малость виноваты. Мы — рай-ка-ка. Пустить три тысячи рабочих на биржу не блестящая перспектива, товарищ Сорокин! (Возбужденно.) Втереть очки партии блестящими перспективами, а назавтра сказать: «Ах, извиняемся, ошиблись, просчитались, контрольные цифры с потолка и т. д.» Это, дорогой товарищ, палка о двух концах. Сегодня ты ударишь производство, а назавтра партия тебя за это так звезданет, что в башке замутится! Я и приехал, товарищи, сюда поговорить на партколлективе о непосредственных виновниках трестовских безобразий!.. Нам нечего скрывать, товарищи. И этого дела теперь не скроешь. Аппарат треста прогнил, начиная с головки. Рвачество, подхалимство, кумовство, разгильдяйство — вот какой воздух в аппарате треста!.. Кто рвал крупные взятки за негодные трубы, от которых происходят у вас аварии?.. Коммерческий директор Гарский…

Шум.

СОРОКИН. Клевета! Сплетня! Гарский — честнейший, культурнейший специалист… Немецкой выучки! Где факты?..

ГЛУХАРЬ. Факты? Показания самого Гарского…

СОРОКИН. Какие показания? Разве он арестован?

ГЛУХАРЬ. К вашему огорчению, да, товарищ Сорокин, арестован у вашего подъезда… Гарский, оказывается, совсем и не был спецом! Он был просто жуликом и аферистом! Ловким Хлестаковым… Только к Сорокину такой негодяй мог въехать прямо в рот, с калошами вместе. (К Сорокину.) У тебя партийной ноздри не стало. Ты перестал чувствовать, кто друг, кто враг!.. (Сорокин протестует.) Около тебя вонючее окружение прохвостов, подхалимов!.. Вот ассигновка в двадцать три тысячи на покупку квартиры… Кому столь дорогая квартирка потребовалась? Высококвалифицированному аферисту Гарскому…

СОРОКИН. Клевета!..

ГЛУХАРЬ (подает бумагу). Тогда посмотри: может быть, твой штемпель кто-нибудь подделал?

СОРОКИН (смотрит). Это штемпель мой… Но в то время всем специалистам мы покупали квартиры…

ГОЛОСА. Аферистам, а не специалистам!

ГЛУХАРЬ. А ты видел квартиры других специалистов: Миронова, Вульфа, Сахарова?

СОРОКИН. Такими пустяками заниматься?..

ГЛУХАРЬ. Почему же у Гарского хватало времени бывать?..

СОРОКИН. Что ж тут особенного?..

ГЛУХАРЬ. Нарочито банкетики устраивались для тебя? Усыпляли, убаюкивали…

СОРОКИН. Не для меня, а обычно, как и все мы устраиваем, ради отдыха…

ГЛУХАРЬ. С выпивкой и с заграничными командировочками? Потом никто в них не отчитывается? Даже паршивенький секретаришка Сорокина оказался вредителем. В течение целого года бросал важные пакеты треста в шкаф! И для чего, вы думаете? Для того, чтобы марки слизывать с них. Около трехсот пакетов найдено в шкафу. Все не отправлены по назначению. Это что такое?

Среди рабочих шум.

СОРОКИН. Я сам выгнал секретаря и прошу демагогией не заниматься.

ГЛУХАРЬ. Демагогия! Хорошо, бросим демагогию… Начнем с серьезного. Чья это записка? (Читает.) «Ваше назначение принципиально Колей одобрено. Нужно вам попросить его личного секретаря Зернова устроить две-три аудиенции у Коли, и все будет оформлено. А к нам заходите само собой, я ему буду напоминать… Таня».

СОРОКИН (вскрикивает). Откуда эти гадости раскапываете? Я не в Контрольной комиссии! Прошу допросов не учинять! Я — хозяин треста и приехал сюда выслушать доклад о происшествии…

ГЛУХАРЬ. У тебя запор мысли и понос слов. Ты довел рабочих до забастовки, а теперь приехал «выслушать доклад»!.. Поздно, товарищ, выслушивать доклады. Нужно пресечь немедля ваши безобразия, выяснить рабочим подлинных виновников и сказать: «Товарищи, забастовку делать вы вправе, но нужно делать ее, только использовав все средства…» Я и заявляю здесь партийным и беспартийным рабочим: трестовское гнилье мы сметем… Мобилизуем все средства к восстановлению нормальной работы фабрики… А таких руководителей, как Сорокин, притянем к партийной ответственности…

СОРОКИН. Я отдал всю жизнь рабочему классу! И не позволю издеваться над собой… Вы хотите обвинить меня в каких-то преступлениях? Не удастся, товарищи! Я — чист. Сплетни о буржуазном окружении можно возвести вокруг всякого ответственного работника! Но это только сплетни…

ГЛУХАРЬ. Ты каждый год мотаешься по заграницам отдыхать.

СОРОКИН. Но разве я не заслужил перед революцией этого права?!

ГОЛОСА. Ага! Вексель предъявлять революции?

СОРОКИН. Никаких векселей я не предъявляю, но раздувать это дело могут только такие демагоги, как Глухарь!.. (Кричит.) Они некультурны и безграмотны. И гордятся этим. Они думают: мы без Европы все построим сами! Они щеголяют российским бескультурьем! Я боролся всю жизнь за идеи социализма, товарищ Глухарь, за коммунизм! И неужели я не имею права сказать «устал» и ехать заграницу?

ЛАРЕЧКИН. Устал?! Вздремнуть хочется?

1-й РАБОЧИЙ. А возле тебя царского городового поставить?

2-й РАБОЧИЙ. Чтоб покараулил пока!

ГОЛОСА. А мы не устаем! Все устали!

ЛАРЕЧКИН. Ты не устал, а разжирел! Если бы ты помнил, чем был раньше наш рабочий класс и чем стал теперь…

ГЛУХАРЬ. Он на холостом ходу работает… Оторвался и от масс, и от партии… Связь с бесхребетным элементом!..

СОРОКИН. Здесь пытаются инсценировать суд рабочего класса надо мной. Но я, товарищи, заявляю: приехал я сюда выслушать доклад о происшествии. И если мне не удастся достигнуть этого, я… вынужден уехать…

Хочет уйти, но его задерживают.

1-й РАБОЧИЙ. Товарищи! Мы ответственных видим только на Октябрьских торжествах! А Сорокина и тогда не бывает.

2-й РАБОЧИЙ. Убрать директора Крымова.

Входит делегация беспартийных рабочих.

ДЕЛЕГАТ. Рабочие требуют сейчас же дать полное разъяснение по всем больным вопросам!..

ГОЛОСА. Сырье! Жилищный вопрос… О сырье давай!

СОРОКИН (останавливается). Я поручаю заместителю, товарищу Воронину, дать исчерпывающие объяснения, а мне некогда…

ВОРОНИН. Я сделаю доклад, но зачем же ты бежишь? Потребуются твои разъяснения.

СОРОКИН. Я не бегу. (К Глухарю.) Но подсудимым у тебя быть не желаю и не буду… Как не стыдно взвинчивать рабочих гнусной демагогией?! (Кричит.) Это — травля! (К Глухарю.) Я еду в це-ка-ка! Там поговорим.

Уходит.

Шум. Крики.

— Куда, куда?!

— О сырье!..

— Не выпускать!..

ГЛУХАРЬ (к делегации). Сейчас я выйду. Поговорим о всех больных вопросах…

ЛАРЕЧКИН. К порядку!

1-й РАБОЧИЙ. Товарищи! Мы должны поставить вопрос перед рай-ка-ка о снятии с работы Крымова!

ГОЛОСА. Правильно! И Сорокина!

2-й РАБОЧИЙ. Заслушать доклад о сырье!..

ГЛУХАРЬ. По этому вопросу мы сегодня вынесем свое жесткое постановление… У кого имеется добавочный материал, гоните срочно мне.

1-й РАБОЧИЙ. О Сорокине и Крымове поставить вопрос! Нужны они партии или нет?

ГОЛОСА. Правильно!

ГЛУХАРЬ. Сегодня мы и поставим!

С делегацией и ВОРОНИНЫМ уходит.

КРЫМОВ (1-му рабочему). Вопрос: кто больше нужен партии. Ты или я?..

ЛАРЕЧКИН. Товарищи! Бюро партколлектива предлагает принять такую резолюцию. (Читает.) «Партколлектив фабрики „Красная Заря“ предлагает соответствующим парторганизациям председателя треста Сорокина и директора фабрики Крымова с работы снять и передать материал об них в це-ка-ка».

ГОЛОСА. Правильно! Нет, неправильно! Мы не можем ставить вопроса о Сорокине! Нет, можем!

КРЫМОВ просит слова у ЛАРЕЧКИНА, тот отказывает.

ЛАРЕЧКИН. Ну хорошо. Наговорился ты… Я голосую… Кто за предложенную резолюцию, прошу поднять руки. Кто против? Раз, два, три… десять… Кто воздержался? Пятеро! Принято!

ВСЕ. Правильно!

КРЫМОВ (просит слова у Ларечкина). Я протестую против Ларечкина! Слова не дал перед голосованием… Я хочу сказать важное…

ЛАРЕЧКИН (Крымову). Не о чем тебе говорить… (К собранию.) Товарищи! Просит слова Крымов.

Шум.

ГОЛОСА. Довольно! Пусть выйдет к беспартийным. Они зажимщику покажут… Дать слово!..

ЛАРЕЧКИН. Ну, пусть скажет. Только покороче!

Собрание затихает.

КРЫМОВ (вкрадчиво). Так травить нашу старую гвардию, старых партийцев, которых можно сосчитать по пальцам, не дело, товарищи. (Кричит.) Это не самокритика, а травля, всадить бы вам все семь патронов! О себе не говорю я. Может быть, я заслужил. Я не хочу увиливать! (К Воронину.) Во многом виноват… И я уйду отсюда сам… Осточертело… Но с товарищем Сорокиным так обращаться (вскрикивает) партия вам не позволит!

ГОЛОСА. Опять зажим! Рот затыкаешь?

КРЫМОВ. Охлестывать старую гвардию помоями на потеху обывателя могут только контрреволюционеры! Тут не самокритика, а самооплевывание!

ЛАРЕЧКИН. Товарищ! Не грози, пожалуйста! Говори по существу.

КРЫМОВ. По существу: сейчас поеду в це-ка-ка. И обо всем там заявлю. Но вас спрошу, товарищи: а где же были Глухари и Ларечкины до сегодняшнего дня? Что они смотрели? Разве Глухарь не знал, что в тресте гниль? А ежели не знал, то кто же должен знать? Кто гадил в тресте?! Ясно: не Сорокин — аппарат. (К Ларечкину.) Что же вы теперь всё хотите валить на голову Сорокина? Что, он воровал? Брал взятки? Растрачивал? Ни одного факта нет! Он чист как хрусталь. А за что позорим мы его?! За что издеваемся?! Глухарь — ежовый человек, но так отыгрываться на голове старого партийца… (Волнуется.) Их мало осталось, товарищи! Мы дорожить ими должны, а не губить. Чем может кончиться вся эта музыка? (Волнуется сильно.) Сорокин этого не выдержит! Я знаю его честную натуру, знаю прежнего «Луку», учителя и друга. И вам прямо заявляю: вы заставите его покончить жизнь! (К Ларечкину.) Этого вам нужно с Глухарем?! Тогда у вас все по-хорошему пойдет?!

Шум. Происходит перелом в настроении собрания.

ГОЛОСА. Переголосовать! Вычеркнуть Сорокина из резолюции! Сорокин не виноват! Окружение! Аппарат разогнать… Переголосовать!

Входит ГЛУХАРЬ.

ГЛУХАРЬ. Товарищи, внимание! Из це-ка-ка мне позвонили, чтобы я весь материал о тресте сейчас же представил туда. Я вынужден, товарищи, уехать… А вы идите к беспартийным, дайте полную, правдивую информацию… Невзирая на лица… Настроение рабочих переломилось…

ЛАРЕЧКИН (Глухарю). И у нас тут переламывается!..

ГЛУХАРЬ. Сорокин бой дает!.. Предъявил в це-ка-ка письмо Иванова за границу… Вот дипломат!.. Надо ехать.

ЛАРЕЧКИН. И в це-ка-ка не пощадят! Сидят там люди из одного же с нами теста!

КРЫМОВ (вызывающе). Посмотрим, дорогой товарищ!

Занавес.

Действие пятое

Аэродром. В глубине сцены ангар, из которого РАБОЧИЕ выкатывают на авансцену аэроплан «Юнкере» и поворачивают боком к публике. ЛЕТЧИК и БОРТМЕХАНИК делают последние приготовления к полету. Вокруг пассажиры: ТОЛСТЫЙ, ТОНКИЙ и ДИПКУРЬЕР, окруженные ПРОВОЖАЮЩИМИ и с багажом. Тут же стоят весы.

ЛЕТЧИК. Граждане! Прошу взвеситься… Кто первый? Становитесь…

ДИПКУРЬЕР. Я — по дипкурьерской привычке… (Становится на весы.)

ЛЕТЧИК (записав). Шестьдесят четыре кило. Багаж?

ДИПКУРЬЕР кладет сумку на весы.

Двадцать килограмм… Следующий.

Становится на весы 2-й ПАССАЖИР.

Пятьдесят кило… Багаж?.. Восемнадцать кило! Следующий!..

1-й ПАССАЖИР. Я… (Становится на весы.)

ЛЕТЧИК (взвешивает). О-о!.. Сто двадцать восемь килограмм!

Все смеются.

Багаж?

1-й ПАССАЖИР. Вот.

Взвешивает багаж.

ЛЕТЧИК. Ого! Пятьдесят кило! Это, гражданин, очень много… Ваш вес за двух человек да багаж пятьдесят кило… А багажу допускается не больше двадцати кило…

1-й ПАССАЖИР. Как же мне быть?

2-й ПАССАЖИР. Сбавить вес с себя и с багажа!

Смех.

ЛЕТЧИК. Сходите в контору, выясните, как вам быть…

1-й ПАССАЖИР уходит. Появляются ТАНЯ и СЕКРЕТАРЬ.

ТАНЯ (ко всем, весело). Здравствуйте, товарищи!

2-й и 3-й ПАССАЖИР (вместе). Здравствуйте!..

ТАНЯ. Кто с нами летит, разрешите спросить?

2-й ПАССАЖИР. Я… Разрешите познакомиться… Тверинский. (Здоровается за руку.)

ТАНЯ. Сорокина…

ДИПКУРЬЕР. И я… дипкурьер. (Кланяется.)

ТАНЯ. Сколько осталось до… полета или, как сказать, до вылета?

ЛЕТЧИК. Восемь минут…

ТАНЯ (к летчику). Можно, товарищ, сесть?

ЛЕТЧИК. Можете совсем усаживаться… Ваш билет?

ТАНЯ отдает билет.

Но только нужно взвеситься.

ТАНЯ взвешивается.

Пятьдесят пять кило.

СЕКРЕТАРЬ кладет вещи.

Девятнадцать кило.

ТАНЯ. Ну, Коля, до свиданья! Пиши…

СЕКРЕТАРЬ (целует руку). Мне страшно хочется за границу… Но не удастся, вероятно, никогда…

ТАНЯ. Успеешь… Ты еще молод. Все у тебя впереди…

Быстро подходит 1-й ПАССАЖИР.

1-й ПАССАЖИР (тревожно). Уже? Посадка? Я все устроил. Вот бумажка. Деньги уплатил.

ЛЕТЧИК. Тогда разрешите получить ваш багаж.

Берет багаж и устраивает.

1-й ПАССАЖИР. Хорошо, хорошо… Все будет устроено…

ТАНЯ. Коля! Иди сюда к нам… Попробуй! Посиди! Такая прелесть!

СЕКРЕТАРЬ. Не стоит… Скоро Николай Алексеевич будет…

ТАНЯ. Посмотри, как я великолепно устроилась! Подойди же, не бойся…

СЕКРЕТАРЬ, оглядываясь, входит в кабинку.

БОРТМЕХАНИК (летчику). Контакт!

ЛЕТЧИК. Есть контакт!

Пропеллер ревет. Испуганный секретарь выпрыгивает из кабинки. Общий смех. Пропеллер умолкает.

Подходит торопливо ШАЙКИН.

ШАЙКИН (запыхавшись). Здравствуйте, товарищи! Не улетели еще? А я торопился! Если бы трамвай не наскочил на извозчика, я давно уж был бы здесь… А товарищ Сорокин не прибыл еще?..

ТАНЯ (смотрит на часы). Сию минуту будет…

ШАЙКИН. Благополучно кончилось дело в це-ка-ка?

ТАНЯ. Разумеется… Сейчас Сорокин звонил.

СЕКРЕТАРЬ. Сколько шуму из-за пустяков…

ТАНЯ. Воронин эту гадость подстроил, а Глухарь раздул.

СЕКРЕТАРЬ. Наоборот: Глухарь подстроил, а потом уже раздул Воронин.

ТАНЯ. Коля, сбегайте, пожалуйста, к телефону… Выехал он или нет?

СЕКРЕТАРЬ. Сию минуту!

Убегает.

ЛЕТЧИК. Садитесь, граждане!

ТАНЯ. Я не знаю, мне одной садиться или дождаться товарища Сорокина?..

ЛЕТЧИК. Конечно, садитесь… Вас ремнями или без?

ТАНЯ (боязливо). А разве нужно?

ЛЕТЧИК. Как желаете…

ТАНЯ. Тогда с ремнями…

ЛЕТЧИК (бортмеханику). Бак проверен?..

БОРТМЕХАНИК. Проверен.

ШАЙКИН (прощается с Таней). Вы мне, Татьяна Константиновна, привезите какой-нибудь заграничный подарочек… А я здесь без вас окончу свои воспоминания. Потом вам прочитаю вслух…

ТАНЯ. Великолепно… А что вам нужно в подарок?

Садится в кабинку.

ШАЙКИН. Заграничную ручку с самопишущим пером.

Прибегает СЕКРЕТАРЬ.

СЕКРЕТАРЬ. Выехали с Крымовым на аэродром…

ЛЕТЧИК. Мы уже опаздываем на две минуты…

СЕКРЕТАРЬ (летчику). Едут, товарищ! Сию минуту будут…

ЛЕТЧИК и БОРТМЕХАНИК садятся на свои места.

Подбегает КРЫМОВ.

СЕКРЕТАРЬ. Вон Крымов и Воронин.

ТАНЯ (к Крымову). А где Николай Алексеич?

КРЫМОВ (нехотя подходит к Тане). Там…

ТАНЯ. В це-ка-ка остался?!

КРЫМОВ. Да… задержался малость…

ТАНЯ. Почему?

КРЫМОВ (притворно спокойно, оглядываясь). Затянулось дело… в партколлегии голоса разделились: большинство за строгий выговор, меньшинство — за исключение… Перенесли на секретариат…

ТАНЯ (вскрикивает). Даже за исключение были голоса?

КРЫМОВ. Да, да… Мне строгий выговор с предупреждением.

Появляется ВОРОНИН с письмом.

ТАНЯ. Товарищ Воронин! Что случилось с Николаем Алексеичем?

ВОРОНИН. Ничего особенного…

КРЫМОВ (Воронину). Вот тот дипкурьер…

ТАНЯ. Развяжите ремни! Товарищ летчик!.. (Вылезает из кабинки.)

КРЫМОВ заискивающе вертится около ВОРОНИНА.

ВОРОНИН (к дипкурьеру). Вы, товарищ, дипкурьер?

ДИПКУРЬЕР. Да… я…

ВОРОНИН. Вот важный пакет от товарища Иванова за границу… (Разговаривает с дипкурьером.)

ТАНЯ (Воронину). Что случилось с Сорокиным? Этот пакет я видела у него.

ВОРОНИН. Сорокина исключили из партии.

ТАНЯ. Как исключили?!! Надолго?

ВОРОНИН. Окончательно…

Все окружают ТАНЮ.

ШАЙКИН. Исключили?..

СЕКРЕТАРЬ. Исключили?! Это же безобразие!

ТАНЯ. Боже мой! Что я теперь буду делать? (К Воронину.) А он будет здесь или нет?!

ВОРОНИН. Не знаю…

КРЫМОВ. Он просил вас вернуться обратно…

ТАНЯ. Как, просил вернуться?

КРЫМОВ. Да…

ТАНЯ. Но я должна ехать заграницу!

КРЫМОВ. Тогда другое дело…

ШАЙКИН. А деньги и документы у вас есть?

ТАНЯ. Все есть… У меня отдельный заграничный паспорт.

ЛЕТЧИК (Тане). Гражданка, не задерживайте! Идете вы или нет?.. Опоздали уже на шесть минут!

ТАНЯ садится.

БОРТМЕХАНИК. Запускаем! (Поворачивает пропеллер.)

ЛЕТЧИК. Есть контакт!..

Мотор заревел. Рабочие со смехом и криком: «Гоп! Взяли!» — поворачивают аэроплан и катят его в глубину сцены.

Появляется без шляпы СОРОКИН.

СОРОКИН (издали кричит). Стойте! Стойте! Подождите!..

КРЫМОВ. Ты зачем?

СОРОКИН (пробегая мимо Крымова за аэропланом). Таня! Таня! Подожди!

КРЫМОВ. Поздно!

Глядит вслед СОРОКИНУ, идя за ВОРОНИНЫМ.

ТАНЯ. В чем дело?

СОРОКИН. Прошу, я умоляю… На день… на два… Выяснить… И разобраться… Неожиданность… Ты — понимаешь?..

ТАНЯ. Мне нужно лететь…

СОРОКИН. Но я же — видишь ли…

ТАНЯ. Ты исключен, и я должна лететь…

СОРОКИН. Прошу отсрочить — на день… Я сейчас… Мне трудно… Нужно кое-что тебе… Ты понимаешь?

ЛЕТЧИК. Запускаем.

БОРТМЕХАНИК. Контакт?

ЛЕТЧИК. Есть контакт!

СОРОКИН. Таня! Танюша! Умоляю! Капельку сочувствия!

Хочет встать на колени.

ТАНЯ (отвертывается). Прощайте, Николай Алексеевич! Деньги я вам пришлю… Сейчас зашиты… далеко!..

СОРОКИН. Какое безобразие! Какой ужас!..

ШАЙКИН. Успокойтесь, товарищ Сорокин. Бывает… Когда я попал в плен к Махно…

СОРОКИН (вырываясь). Опять один! Отстал от жизни, от борьбы, от миллионов!.. (Ревет.) Десятки лет борьбы стерты росчерком пера! А кто судьи?! Кто вырвал партбилет? (Щупает карман боковой.) Где мой партбилет?..

ШАЙКИН. Успокойтесь, товарищ Сорокин… Пойдем…

СОРОКИН. Где Крымов? Крымов! Крымов!

ШАЙКИН. Крымов ушел с товарищем Ворониным…

СОРОКИН. С Ворониным?

ШАЙКИН. Да… А где ваша шляпа?..

СОРОКИН. Не все ли равно: голова или шляпа?! Где Сорокин — вот вопрос!.. Нет больше Сорокина! Был, и вдруг не стало… (Кричит.) Дайте мне Сорокина!! Дайте!

Занавес.

Александр Афиногенов

«Ложь»

ДРАМА В ЧЕТЫРЕХ АКТАХ

Действующие лица:

НИНА МИХАЙЛОВНА КОВАЛЕВА, работница проволочно-гвоздильного завода. Очень молода. Она даже выглядит моложе своих 23 лет, чему способствует, вероятно, тонкая, невысокая ее фигура, быстрые движения, звонкий, чуть певучий голос и буйные, не слушающиеся гребешка волосы. Когда она говорит, всегда смотрит в глаза собеседнику, за исключением моментов лирической задумчивости, когда, внезапно забыв об окружающих, она может отдаться течению собственных мыслей и настроений.

ВИКТОР ИВАНОВ, ее муж. Директор завода. Рослый, широкоплечий парень лет 29, веселое, добродушное лицо с хитрецой и упрямым лукавством в быстрых глазах. Полотняная летняя рубашка, расстегнутый ворот, чисто выбрит.

ПЕТР НИКИТОВИЧ, отец Виктора, рабочий того же завода. Маленький, сухонький старичок, значительно ниже и Виктора, и своей жены. Желтоватое, подернутое морщинами лицо, торопливые движения небольших рук, жестикуляция, когда он хочет придать своим мыслям большую выразительность, и ясные, дальнозоркие видимо, глаза. Говорит он неторопливо, не обижается, если его перебьют, а когда молчит, все время присматривается к окружающим, оценивает, взвешивает и мысленно принимает самое деятельное участие в беседе, поддакивая головой, хлопая себя по коленкам или беззвучно и искренне смеясь.

ЕЛИЗАВЕТА СЕМЕНОВНА, мать Виктора. Грузная, тяжелая женщина лет 56, одетая в какие-то просторные юбки, кофты с засученными рукавами. Волосы с густой проседью. Лицо хмурое, усталое от трудностей в прошлой жизни и забот в настоящей. Взгляд ее смягчается только при разговоре с сыном или Горчаковой. Голос демонстративно-резкий, слегка даже крикливый.

ВЕРА, сестра Виктора, работает на другой фабрике. Высокая, под стать Виктору, девушка лет 20, с большими смелыми глазами, загорелая, мускулистая, веселая и немножко тормошливая.

ПАВЕЛ СЕРОШТАНОВ, секретарь ячейки завода. Отличается тем, что на редкость нескладно сложен. Нелепые уши, длинные угловатые руки, скуластое лицо с неожиданно круглыми глазами и хрипловатый, скептический голос. Одевается он очень чисто, с претензией на изящество. Но никакой костюм не скроет недостатков его тела и лица. Смотрит он чуть-чуть исподлобья и, только сказав какую-либо едкую фразу, внезапно вскидывает глаза на собеседника, желая знать, как тот ее воспримет. Он ровесник Кулика, но выглядит старше и даже хочет казаться человеком пожившим и пережившим многое. Это хоть немного оправдывает его уродство.

ГОРЧАКОВА МАРИЯ АЛЕКСЕЕВНА, член бюро ячейки. Высокая, худая, одетая очень строго женщина лет 33–35. Взгляд ее неподвижен и тяжел, движения рассчитанно-неторопливы, словно бы она боится выдать свое волнение или заинтересованность. Она почти не улыбается, и даже в минуты больших волнений странное ее лицо еле реагирует.

КУЛИК ДИМИТРИЙ, шофер завода, выдвинут в фабком. Коренастый силач лет 27 с грубым раскатистым голосом и размашистыми движениями. Говорит уверенно, веско, как кувалдой бьет, и следит искоса за эффектом произносимых слов.

НАКАТОВ ВАСИЛИЙ ЕФИМОВИЧ, заместитель директора завода. Пожилой большевик лет 50, и лицом, и осанкой, и манерой держаться резко выделяется из окружающих. Он молчит, много и внимательно слушает, иногда чуть усмехается своим мыслям в уголок усов, заложив руки за спину или скрестив их, он как бы отгораживает себя от происходящего и старается всему дать свою особую, выработанную долгими годами общения с людьми оценку.

РЯДОВОЙ АЛЕКСАНДР МИХАЙЛОВИЧ, замнаркома. Среднего роста, плотный мужчина лет 48–49. Какой-то хитроватый, иронический взгляд настороженного человека не покидает его все время. Говорит он не особенно гладко, часто подбирая слова, спотыкаясь на междометиях и заканчивая фразы неожиданными остановками. Впрочем, это касается только того, что связано с личной его жизнью, с тем, что он считает несущественным и мало кому, кроме него, интересным.

Действие — в наши дни в большом столичном городе.

Акт первый

Столовая в доме Ивановых за городом — недалеко от их завода. Дом — одно-, двухквартирный коттедж. Много света, просторно, высоко. Из столовой — ход на летнюю веранду, на которой, когда открывается дверь, виден по-праздничному накрытый стол. Из столовой есть еще дверь внутрь квартиры и другой вход в дом — с улицы.

На стенах столовой картины и фотографии, среди них фотопортрет Нины.

Вечер. Июль. За окнами загородная тишина.

1

В столовой — ВИКТОР, КУЛИК, ГОРЧАКОВА и НАКАТОВ.

КУЛИК (Виктору). Я — низовой активист, а ты — директор завода. Но я всем в глаза говорю правду. И повторяю: главная опасность на данном этапе — твоя жена.

ВИКТОР. А я повторяю: ерунда.

КУЛИК. У меня документы есть на все ее проделки. Она члена бюро компрометирует. Она Горчакову Цыцей прозывает. От слова «цыц»!

ГОРЧАКОВА. Это мелочь, Димитрий, мелочь.

КУЛИК. Не зажимай мне рта, Марья Алексеевна. Я знаю, ты женщина тихая — все снесешь. Но через тебя она на партию клевещет. К машинам, говорит, у нас лучше относятся, чем к людям. Все кругом бюрократизмом заросло — не продохнуть. У меня документы есть.

ГОРЧАКОВА. Вот это уже серьезно. А? Виктор?

ВИКТОР. Нине двадцать три года. Горячая она. Своенравная немножко. Надо же и характер учитывать.

КУЛИК. Нас характеры не интересуют — мы словами интересуемся.

НАКАТОВ. Нельзя каждое слово гвоздем вколачивать.

КУЛИК. Я либералом никогда не был. Я в правом болоте не сидел{305}, как некоторые, которые здесь.

ГОРЧАКОВА. Я вынуждена тебя поправить, Димитрий. Действительно товарищ Накатов был в оппозиции…

КУЛИК. За это с больших вождей снят.

ГОРЧАКОВА. Но он направлен на наш проволочно-гвоздильный завод заместителем директора. И в течение этих двух лет Василий Ефимыч ведет себя образцово. И я прошу тебя воздерживаться.

НАКАТОВ. Ничего — я привык.

ГОРЧАКОВА. Но мы отвлеклись. (Виктору.) Дорогой друг, Ковалева не просто работница! Ковалева — жена директора!..

НАКАТОВ. Нина — лучшая автоматчица-бригадир. У нее за весь год ни одного прогула.

ГОРЧАКОВА. Да-да, разумеется… Но, пользуясь своим положением, ей легче влиять на массы. Я знаю это — я методист-массовик… Она уже оторвала от нас секретаря ячейки. Сероштанов — неузнаваем. И при его прямом попустительстве она скатилась на антипартийные позиции!

ВИКТОР. Ну, это ты чересчур.

ГОРЧАКОВА. Увы, дорогой друг! Кулик был свидетелем ее вчерашнего выступления в марксистском кружке.

КУЛИК. Встала она в сверхъестественную позу и брякнула: «Я хочу не верить в социализм!» Я, конечно, с места закричал, что это ей так не пройдет, а она меня обидным словом квалифицировала, и Пашка Сероштанов загоготал. Я и его разоблачу — дай срок.

НАКАТОВ. «Я хочу не верить в социализм»? Пустяки. Перепутали что-нибудь.

КУЛИК. Я — низовой активист! Я обманывать не привык, как некоторые, которые…

ГОРЧАКОВА. Успокойся, Димитрий, успокойся.

КУЛИК. Ты, Горчакова, примиренчеством занимаешься{306}. Я сейчас ему протокол принесу — пусть убедится документально!

Выходит.

2

ГОРЧАКОВА. Слышали, я уже примиренка. И это голос массы. Я не в силах сдерживать Кулика. Дорогие друзья, заставьте Ковалеву разоружиться{307} немедленно и открыто. Ибо иначе я дам ей бой на ближайшем партийном собрании, и тогда, милый Виктор, кто знает, не заденет ли и тебя волна самокритики… Я знаю, нелегко решиться на этот шаг… Но будь стоек, Виктор… Посмотри на Кулика — он никогда не колеблется. С головой в общественной работе. Прост и целен, как кусок металла.

ВИКТОР. Кулик за Веркой ухаживает.

ГОРЧАКОВА. За кем?

ВИКТОР. За сестрой моей, Верой. Жениться хотел.

ГОРЧАКОВА. Хм… Я и не предполагала. И давно?

ВИКТОР. Около года канителится.

ГОРЧАКОВА. Так долго? Странно… Что ж, Вера — достойная комсомолка.

ВИКТОР. Но Верки ему не видать. Она себе жениха подцепила всесоюзного значения. Квартира — особняк, машина — кадиллак, а нашему форду — в морду. Замнарком ухаживает. Товарищ Рядовой.

ГОРЧАКОВА. И часто они встречались?

ВИКТОР. На Кавказе встретились, в отпуску. Да она привезет его сегодня показать.

ГОРЧАКОВА. Нет, я о Кулике… и Вере…

ВИКТОР. А-а-а… Нередко.

НАКАТОВ. Вере — двадцать, Рядовому — сорок девять. Нелегкая разница…

Входит МАТЬ, проходя на веранду. Несет пирог.

3

ГОРЧАКОВА. По какому случаю пирог, Елизавета Семеновна?

МАТЬ. Ниночкины затеи. У нас ведь в доме так заведено: что Ниночка пожелает, то ей и подносят…

ВИКТОР. Мать…

МАТЬ. Я тебе тридцать лет мать, Витенька. И если бы не твой прямой приказ — не видать бы ей пирога.

Уходит на веранду.

ВИКТОР. Беда!

ГОРЧАКОВА. Увы! Ковалева даже семью раскалывает.

ВИКТОР. У них обоих характеры как кремень.

ГОРЧАКОВА. Ах, Виктор, бедный Виктор! Ну, если б мать тянула тебя назад… Но ведь она растет, растет на глазах… Я выдвинула ее в комитет по постройке фабрики-кухни и горжусь этим. Елизавета Семеновна — лучшая комитетчица. Это ее первый общественный шаг за пятьдесят шесть лет. И ты вместо поддержки готов пожертвовать ею… ради той… ради той, которая…

Входит НИНА с большой корзиной цветов. За ней СЕРОШТАНОВ с еще большей. Сзади ОТЕЦ.

Навстречу с веранды выходит МАТЬ, наблюдает.

4

НИНА (увидела Накатова, едва не выронила цветы). Ой, помогите, падаю! (Подошедшему Виктору, тихо.) Он ничего не знает?

ВИКТОР. Ничего — успокойся.

НИНА. Уф!.. Паша — ставь сюда. На стол, на стол… Василий Ефимыч, здравствуйте… Привет вам от мирового пролетариата. Одобряете выбор?

НАКАТОВ. Как всегда.

СЕРОШТАНОВ. Кому не нравится — подымите руку. Таковых налицо не оказалось, астры утверждаются единогласно.

МАТЬ. Денег небось потратили — не сосчитать. А завтра подсохнут цветы — и выбросим. Лучше бы что-нибудь существенное приобрести.

ОТЕЦ. Я их завтра в землю пересажу.

НИНА. Нет, Никитыч, у этих цветов другая судьба.

МАТЬ. Разве она позволит!

НИНА (схватила гитару).

Лиза, Лиза, Лизавета,

я люблю цветы за это,

и за это и за то —

во — и больше ничего!

Витя, надо корзины установить покрасивее!

Устанавливает с ВИКТОРОМ цветы.

МАТЬ, вздыхая, уходит на веранду.

ВИКТОР. Ты зря обижаешь старуху, Нина…

НИНА. Нет, я сегодня вежливая…

ГОРЧАКОВА. Как дела, секретарь ячейки? Как жизнь?

СЕРОШТАНОВ. Жизнь как астры. И астры завтра повянут и уничтожатся.

ОТЕЦ. Материя неуничтожаема, Паша. Она только перемещается в пространстве.

СЕРОШТАНОВ. А у меня сперли материю. Получил на костюм, и сперли. Она, конечно, не исчезла, она к другому переместилась, но, если б я его встретил, я бы ему челюсть переместил, как бог свят.

ОТЕЦ. Философия, Паша, не по твоим мозгам.

СЕРОШТАНОВ (вынул карманное зеркальце). Вот она — философия. (Отцу.) Ты, допустим, прогульщик, но у тебя — лицо. Гладкое. А я — первый ударник, и у меня — рожа. В буграх. Ты девушек лапаешь — они курлыкают, а меня они лопоухим зовут, хоть будь я самый деликатный филантроп. (Горчаковой.) Где здесь классовый подход? Что мне как ударнику сапоги дали? Ты мне физиономию дай, чтоб я девушку привлекал.

НИНА (прикалывает ему астру). Зато у Паши душа как цветок.

СЕРОШТАНОВ. Нет, я прошу эту мою вековую обиду обсудить немедленно.

ГОРЧАКОВА. Увы, милый, здесь начинается дарвинизм… Я сама…

НИНА. Она сама дамочка не из красивых. Страдает от этого и на нас, хорошеньких девушек, сердится.

ГОРЧАКОВА. Ты сегодня не в духе.

НИНА. Наоборот, не хочу портить хорошего настроения.

ВИКТОР. Большую корзину лучше поставить вниз. А эту, розовую, над ней.

Входит МАТЬ.

МАТЬ. Витя, взгляни, как я стол убрала.

ГОРЧАКОВА. Вот-вот… Мы вместе посмотрим.

МАТЬ. И пирожка попробуете. Недорог он, а посытней цветов.

ВИКТОР, ГОРЧАКОВА и МАТЬ уходят.

5

ОТЕЦ. Э!.. Скоро в республике классов не будет, а у нас в семье вражда хуже классовой… Нет мира в нашей семье.

СЕРОШТАНОВ. И от каких причин люди злятся?

ОТЕЦ. Теории не хватает. Высоты человеческого размышления.

НИНА. Ты вот не злой.

ОТЕЦ. Старуха моя за двоих нас сердится. А теории и мне не хватает. Э! Если б теория была — совсем не то из меня получилось бы. (Показывает книгу.) Сегодня много прочел. Три страницы.

СЕРОШТАНОВ. А понял сколько?

ОТЕЦ. Все понял. Вот, гляди. (Читает.) «Даже во внешне неподвижных телах происходит непрестанное движение молекул». До чего тонко подмечено!

СЕРОШТАНОВ. Лежит на столе кусок черного хлеба, а внутри хлеба движение молекул… Возьмешь в рот, а они и во рту ползают. Подумать, какую гадость люди едят.

НАКАТОВ. У тебя, Паша, ползучий эмпиризм…

СЕРОШТАНОВ. Меня отец-сапожник до тринадцати лет колодкой по голове лупил, пока сам не околел. Вот какой был эмпирик! Я в беспризорные подался. Потом в Красную армию. Теперь я командир запаса. Два кубика. Секретарь ячейки. А как вспомню о колодке — злой делаюсь. Не могу я на нее взглянуть теоретически.

НИНА. А я не могу на Цыцу глядеть спокойно. Так и тянет крикнуть ей самое обидное, чтобы в глазах у ней побелело.

СЕРОШТАНОВ. Да, сверхъестественная баба. Всех мужиков под себя кладет. Двух секретарей съела, под меня третьего год землю копает. И откуда в ней сила такая? Как холеры ее боятся.

НАКАТОВ. А ты борись, как она, с отрывом, отходом, откатом, отставанием, забеганием, загниванием, паникерством, примиренчеством, с уклоном в срастание… И будешь силен. Вылавливай в каждом оттеночки, и каждый будет тебя бояться… Говорят, Цыца работает над десятичной классификацией партийных преступлений. Вполне допускаю, что она собрала более тысячи видов и типов. Во всяком случае, Нина уже классифицирована, и на ближайшем собрании Цыца начинает бой. Помирись, Нина, пока не поздно.

ОТЕЦ. Помирись, Нинушка, нехорошо нам, беспартийным, на вашу партийную драку смотреть.

НИНА. Никогда! Я ведь знаю, она ячейкой руководить хочет, подхалимов подбирает, сплетников. Хороший был коллектив, а теперь склоки пошли, группировки, никто слова в простоте не скажет. Все за цитатами прячутся да за резолюциями. Только таким, как Кулик, и житье. Если я замолчу, она еще сильней станет. Чего доброго, Сероштанова сбросит. И будем мы у ней на ладони, как божьи коровки. А сожмет ладонь — мы в кулаке.

СЕРОШТАНОВ. В Кулике мы. А Кулик силен до первого случая. И случай этот — Нина.

НИНА. Я?

СЕРОШТАНОВ. Принимай бой, товарищ, не страшись. Цыца думает: массы с ней, а я знаю, о чем думают массы. Ее, как прыщ, сковырнут, едва она тебя тронет.

НАКАТОВ. В марксистском кружке Нина о социализме что-то…

СЕРОШТАНОВ. Знаю, отобьем.

НИНА. Отобьем, Паша!

НАКАТОВ. Да, хорошо быть молодым и сильным… Но, конечно, Цыц этих тысячи, и бороться с каждой в отдельности — значит разменивать силу на медяки.

СЕРОШТАНОВ. Если Цыца — медяк, то кто ж будет гривенник?

НАКАТОВ. Какая-нибудь чертова перечница. (Нине.) Сорви эти нелепые ленты — они как кандалы на цветах… Да… А мне сегодня исполнилось пятьдесят лет. Старость. И годы тоже как кандалы…

НИНА. Нет, нет, жизнь у вас была такой красоты, что навек вас молодым оставила… И все мы… нет, это — потом, после…

ОТЕЦ. А по-моему, лучше вам помириться.

СЕРОШТАНОВ. Кстати, о чертовой перечнице. У меня интересный вопрос возникает. Сейчас Виктор новый цех воздвиг. Громадина, и крыша стеклянная. К этому цеху впору другой завод пристраивать. А смета на всю реконструкцию — миллион. Спрашиваю его: уложишься? Сомнения, говорит, отвергаю. А по моим сомнениям — тут размах миллиона на три… Вот я докапываюсь: где здесь чертова перечница?

НАКАТОВ. Она глубоко зарыта, Павел. И зарыта она не на нашем дворе.

СЕРОШТАНОВ. Где же, спрашивается?

НАКАТОВ. Копай, копай…

Вбегает КУЛИК.

6

КУЛИК. Шестиместный кадиллак кофейного цвета. Я их у калитки обогнал!

Бежит на веранду.

Приехали!

С веранды торопливо входят МАТЬ, ВИКТОР и ГОРЧАКОВА.

МАТЬ (Нине). Ты почему не встречаешь?

НИНА. Сами дорогу найдут.

Мать хотела что-то сказать, но сдержалась и прошла навстречу гостям вместе с Виктором. Они возвращаются вместе с РЯДОВЫМ и ВЕРОЙ.

КУЛИК. Без паники, мать, без паники. Встретим организованно, как подобает. Марья Алексеевна, доверяешь мне? Кончено! Товарищ Рядовой! Приветствую вас как представителя рабоче-крестьянского правительства от имени коллектива проволочно-гвоздильного. Выполняя пятилетний план, мы…

РЯДОВОЙ. Добрый вечер. Здравствуйте.

ВЕРА. Это Митя Кулик. Он везде активность свою показывает.

КУЛИК. Да, на многих бюрократах поставил я знак вопроса.

ВИКТОР. Это — Нина, моя жена.

НИНА. У меня еще и другая профессия есть.

НАКАТОВ. Нина… вот он — тот самый Саша, которого ты знаешь по моим рассказам.

НИНА. Товарищ ваш? С которым из ссылки бежали, да?

РЯДОВОЙ. Он, он.

ВИКТОР. Ты с Александром Михайловичем лично знаком?

НАКАТОВ. Полжизни прошагал рядом.

ГОРЧАКОВА (не сдержавшись). И в оппозиции были рядом?

НАКАТОВ. Нет… Но теперь мы опять вместе.

ВИКТОР. Хорош, имеет такого друга и молчит в тряпочку. Да мы бы с тобой!..

Спохватился и умолк.

НИНА. Как же вы… Что же… А я и не знала… Вы почему не сказали, Василий Ефимыч? Так-то вы мне доверяете?

РЯДОВОЙ. Ага, испугалась? Пальцы дрожат!

НИНА. Нет, очень все неожиданно.

ВЕРА. Она меня ругала, думала, я на квартиру с автомобилем прельстилась… А я вон кого выбрала.

РЯДОВОЙ. Ругала? Гм… Вот… В самом деле…

Заминка.

СЕРОШТАНОВ. Позвольте спросить, строим мы новый цех и не знаем…

ВИКТОР. После, Павел, после… Вот здесь мы и живем. От города на трамвае — двадцать минут, а тут парк, трава, река недалеко, и завод напротив.

РЯДОВОЙ. Воздух здесь легкий.

СЕРОШТАНОВ (смотря на Виктора). А люди тяжелые.

РЯДОВОЙ. Ну, люди всегда тяжелей воздуха, говорят.

ВЕРА (Нине). Ты что притихла, Нинка? Смотри, он мне ракетку подарил — красота!.. По очереди играть станем, ладно?

НИНА кивает.

А он тебе нравится?.. Ох и любит он меня — ужас! Как мальчишка бегает. И шофер у него лихой: мчались по улицам, милиционер два раза свистел. А завтра в театр поедем… Хочешь, вместе поедем? А?

МАТЬ. Пожалуйте закусить…

НИНА (очнулась). А? Нет, нет… Сначала я… Подождите, весь план перепутаете… Паша, скорей со мной!

Убегает на веранду с СЕРОШТАНОВЫМ.

МАТЬ (отцу). Что ни скажу — всегда поперек.

ОТЕЦ. А ты помирись, помирись, старуха…

МАТЬ. Отстань, праведник…

НИНА возвращается с рюмками на подносе.

За ней СЕРОШТАНОВ с бутылкой вина.

НИНА. Наливай, Паша, всем наливай!

Обходят и раздают рюмки.

ГОРЧАКОВА (когда остановились перед ней). Алкоголь для моего здоровья вреден.

НИНА (Рядовому). Окажите честь.

РЯДОВОЙ (тихо). Вы что задумали? Не поздравлять ли?

НИНА. Ага, испугались… Возьмите рюмочку — не бойтесь, она смирная. А последние — нам с Пашей… Вот. Теперь слушайте, я речь скажу… Товарищи. Сегодняшний вечер… и пирог, и цветы эти… и все… мы посвящаем одному человеку… Старому большевику…

РЯДОВОЙ (тихо Накатову). Ей-ей, я уйду.

НАКАТОВ. Терпи, коли полюбил… стой.

НИНА. Человек этот много сделал для революции и для тех, кто теперь отвернулся и забыл его… Но мы его не забыли, не забудем и хотим, чтобы жил он вместе с нами долго-долго и дожил до полного расцвета хорошей жизни!.. Василию Ефимычу Накатову за его пятьдесят лет — урра!..

Крики «Ура!». С НАКАТОВЫМ чокаются.

ВЕРА. Я думала — это нам цветы!

РЯДОВОЙ (обнял Накатова). А доживем мы с тобой, Василий, до расцвета? Такое вот у меня чувство есть: лет через пятнадцать ликвидируют смерть, и мы доживем…

СЕРОШТАНОВ (чокаясь). Только бы под автобус не попасть.

РЯДОВОЙ. Справедливо подмечено.

КУЛИК (хлопает Накатова по плечу). С такими кадрами не подкачаем… Как полагаешь, Павел?..

СЕРОШТАНОВ. Я полагаю, тебя уже укачало.

НАКАТОВ. Друзья мои… Никак я не ожидал, что кто-то вспомнит о моем дне рождения… Оказывается, есть еще сердца, умеющие ценить и понимать внимание и дружескую ласку… Я не знаю, как мне ответить вам, мы уже отвыкли от простых человеческих слов… Нина… (Целует ее.) Спасибо, товарищи…

ВЕРА. А мне есть хочется.

МАТЬ. Пожалуйте к столу, пожалуйте…

Все идут на веранду.

ГОРЧАКОВА. Димитрий…

КУЛИК обернулся.

Ты мне нужен, Димитрий, останься.

ГОРЧАКОВА и КУЛИК остаются.

7

ГОРЧАКОВА. Принес?

КУЛИК. Вот, тут все записано про нее. (Вынимает бумаги.) К водочке бы не опоздать. Марья Алексеевна, под твоим руководством мы ее разоблачим. А потом и Пашу Сероштанова шлепнем — он дышать не дает, он мне грязные руки в глотку сует… «Укачался»… Я первый его укачаю! Секретарь… Директоровой жене цветы таскает! Нашел! (Читает.) «Я хочу не только верить в социализм, я хочу еще знать, почему мы его строим и за что боремся…» Вот что она сказала!

ГОРЧАКОВА. Это Нина сказала?

КУЛИК. Никто иначе.

ГОРЧАКОВА (перечитывая). «Я хочу не только верить…» «Я хочу еще знать…» Но ты передавал, что Ковалева хочет не верить в социализм.

КУЛИК. Так и есть.

ГОРЧАКОВА. Но тут неувязка. Она хочет не только верить.

КУЛИК. Один туман виляющей оппортунистки. Только не верить или вообще не верить — я низовой активист и разницы тут не вижу!

ГОРЧАКОВА. Ты думаешь?

КУЛИК. Категорически!

ГОРЧАКОВА. Она хочет еще знать, почему мы его строим.

КУЛИК. А… Она еще не знает, для чего мы социализм строим, еще только хочет знать… Вот в чем соль!

ГОРЧАКОВА. Ты уверен?

КУЛИК. Абсолютно… Протокол кто составлял? Сероштанов. Он ее мысли пригладил, а ты их разгладь, ты выяви не то, что она сказала, а то, что она хотела сказать.

ГОРЧАКОВА. Ты настаиваешь?

КУЛИК. Категорически и абсолютно.

ГОРЧАКОВА. Положим, если ты ее понял так, остальные могли понять ее так же.

КУЛИК. И никак иначе.

ГОРЧАКОВА (пишет в свою книжку). «Я хочу не верить…» или лучше… «Я не хочу верить в социализм, я не знаю, почему мы его строим и за что боремся…» Так. Другого смысла не может быть. Но ты поддержишь меня как свидетель…

КУЛИК. Выступлю и разоблачу Пашкины махинации с протоколом.

Шум на веранде.

Ой, пьют!.. Только ты, когда секретарем будешь, выдвигай меня поскорей. Обидно — обгоняют сопляки. Покончали вузы и в директора прут, а я, кровный пролетарий, — так сижу.

ГОРЧАКОВА. Димитрий, а ясен ли тебе смысл борьбы с Ковалевой?

КУЛИК. Насквозь! Через нее мы Сероштанова свалим… Он ее примется защищать, а мы его за примиренчество и кокнем… И ты — секретарь!

ГОРЧАКОВА. Ах, это не основное, Димитрий… Она сомневается, и сомневается вслух… Вот в чем суть! Она стоит живым соблазном перед теми, кто сомневается про себя…

КУЛИК. Меня она не соблазнит… Ты мне только намек давай, а я уж намек разовью в директиву без всякого сомнения…

ГОРЧАКОВА. Откуда в тебе такая цельность?

КУЛИК. От отца. Отец мой был грузчик, а потом — борец-профессионал. От него я унаследовал непримиримость свою.

ГОРЧАКОВА. Дай мне руку, Димитрий, у тебя я буду учиться силе воли, я ведь не пролетарка, и мне это не так легко… Но что ты нашел в этой развинченной комсомолке?

КУЛИК. Марья Алексеевна. Всё выпьют — пойдем.

ГОРЧАКОВА. Не разбрасывайся, Димитрий… Найди себе женщину, но женщину-друга…

КУЛИК. Да разве женщина для дружбы нужна? С ней спать надо.

ГОРЧАКОВА. Но вот со мной ты не спишь… А тем не менее — я твой друг.

КУЛИК. Ты, Марья Алексеевна, для меня не женщина, ты — руководитель.

Входит МАТЬ с пустым блюдом.

КУЛИК. Опоздал! Съели!

Убегает.

8

МАТЬ. Она, подлая, сына от меня уводит.

ГОРЧАКОВА. А?

МАТЬ. Год назад в одном платьишке пришла, тихонькая. А теперь за столом слова никому вставить не дает. Я, говорит, против семейной жизни, мы с Виктором скоро на другую квартиру переедем — будем самостоятельно жить. А Витенька, как слепой, уставился на нее и рад.

ГОРЧАКОВА. Опять она…

МАТЬ. Гипнозом берет, не иначе. Я всей душой мириться расположилась, а она… Она давно хотела домашнюю работницу взять, чтоб свободней распоряжаться, — я уж тогда поняла, уперлась и все сама делаю: и в очереди стою, и обед варю, и в комитет бегаю, связалась, прости господи, на дню два заседания. Главного бюрократа ищу, а дом забросила. Но дома своего я ей не уступлю. И сына не отдам. Не отдам сына!

ГОРЧАКОВА. Она не только в семью. Она в социализм не верит. Она даже не знает, зачем мы его строим.

МАТЬ. Ах, негодяйка!

ГОРЧАКОВА. Мы вырвем Виктора из ее цепких рук.

МАТЬ. Помоги, голубушка. Завистливая она, как ведьма. Витеньки ей мало — у Верки жениха отбивает, с ним одним беседует. Верка, дура, со злости за Куликом ухаживает, он, болван, радехонек, а жених, старый черт, ничего не видит…

ГОРЧАКОВА. Да? В таком случае… Вызови мне Нину… Одну. Я попробую еще раз. Последний.

МАТЬ. Одна ты меня понимаешь, Марья Алексеевна.

Уходит.

9

ГОРЧАКОВА (перед портретом Нины). «Я хочу не верить в социализм». Какие слова! «Я не знаю, зачем мы его строим…» Ты не знаешь! Не знаешь? Почему? А я? О чем я? О Димитрии, да-да, о Димитрии… Он еще далек от меня, ах, как далек!.. «Ты для меня не женщина…» Странно… (Перед зеркалом.) И лицо усталое, и я уже не молода. «Дамочка не из красивых»… И… в сущности, я совершенно одна… Пустота…

Входит НИНА.

ГОРЧАКОВА (стремительно). Зачем?.. Зачем, вместо того чтобы подавлять в себе сомнения, наступать на горло колебаниям и раздумью, ты вытаскиваешь все это наружу? Зачем? Ты бередишь раны у тех, кто еще не излечился. Ты говоришь на запретные темы, и тебя слушают… слушают и молчат. Молчат, но думают! А когда человек думает молча… О-о-о! Кто может знать — о чем он думает!..

НИНА. Пусть не молчат, пусть говорят правду!

ГОРЧАКОВА. Массы должны доверять нам, не спрашивая, правда это или нет.

НИНА (схватила газету). А зачем тогда пишут «Правда»?

ГОРЧАКОВА. Это историческая традиция…

Входит РЯДОВОЙ.

10

НИНА. Не традиция, а правда! И такую правду я буду говорить всем. И тебе, и ему, и Центральному Комитету!

ГОРЧАКОВА. С меня довольно! Центральному Комитету! Но Центральный Комитет поможет нам отбить твой воробьиный наскок.

НИНА. А мы справимся с тобой и без помощи Центрального Комитета…

ГОРЧАКОВА. Ага, уже не «я», а «мы». Дополнительный материал. Не пройдет и недели, как тебя не будет в наших рядах. Довольно!

Выходит.

НИНА. Видели?.. Твердокаменная! В области она работала — не ужилась, в райкоме работала — не ужилась, к нам прислали, вежливо этак — массовую работу укрепить. Три года с ней маемся. А попробуй правду сказать по существу, сейчас: цыц! Уклонистка! Раздавить до самого корешка…

РЯДОВОЙ. Кто в вас это правдолюбие воспитал?

НИНА. Не знаю. Время наше такое. Я в партии всего полтора года, а до нее в комсомоле, в пионерии, в октябрятах — вся жизнь на одной линии. С семи лет большевичка… Ну, и с Накатовым много разговаривали, [он помог.]

РЯДОВОЙ. Вы очень дружны с Накатовым?

НИНА. Очень. Одинокий он. Все молчит — смотрит вокруг на жизнь и про себя думает… Но со мной он совсем другой, сколько вечеров просидели вместе, какие книги он давал… через него я [революцию поняла по-новому.] И о вас многое узнала через него… Что вы умный и простой, и сердце у вас большое…

РЯДОВОЙ. Ну-ну… Это он больше себя оправдывал. Дескать, жизнь спас не дураку.

НИНА. Он вам жизнь спас?

РЯДОВОЙ. Из ссылки мы с ним вместе бежали — через тайгу шли, а я заболел в тайге и идти не мог. Неделю он со мной возился, выхаживал, на спине нес… не бросил товарища. А теперь — заперся Василий, крепко заперся. Одиночеством болен.

НИНА. Он и меня все молчать учит — никому, говорит, наша правда не интересна. А я молчать не умею, спорю с ним.

СЕРОШТАНОВ высунул голову из двери, делает знаки.

СЕРОШТАНОВ. Нина!

НИНА (запихнула его обратно). Ждут нас… Да! Спорю с ним и дневник каждый вечер пишу — все откровенно записываю. Цель жизни определяю. Не общей, конечно, жизни, а своей, маленькой… Но для меня она не маленькая… Я вот старухой скоро стану — волос седой вчера выдернула, не смейтесь. Жизнь моя идет и проходит, а я все еще не знаю, как нужно для социализма жить. Ну, конечно, ударничество, соревнование, а еще что? Думала, думала и решила. В газетах ведь написано, чтоб не врали перед партией, вот и я буду искренно выполнять, что в газетах написано и о чем в книжках прочла. Потому что, по-моему, первое качество пролетария — быть правдивым перед своим классом. А когда классов не будет — перед людьми.

РЯДОВОЙ. На словах все мы за правду — до первой лжи.

НИНА. А я хочу, чтоб у меня слово с делом не расходилось.

РЯДОВОЙ. Врагов наживете, с друзьями поссоритесь, с любимым разойдетесь. С ложью теплее жить.

НИНА. Никогда!

РЯДОВОЙ (вынул книжку, записал). Десятого июля записано слово «никогда». Когда-нибудь вам эта книжка напомнит.

НИНА. Никогда.

РЯДОВОЙ. Большая сила нужна для этого, Нина. Сколько в русском языке слов на обман… ложь, клевета, вранье, подлог, фальшь, выдумка, сплетня, вздор, притворство, небылица… э-эх, богатое наследство… Но есть тут и другая сторона. В Америке в школьных книжках крупными буквами напечатано: «Джордж Вашингтон никогда не врал». Это их первый президент был. Дескать, будь как Джордж… Честность эта вроде иконы или зубочистки для капиталистов. А на деле они друг другу глотки рвут и обманывают кругом, потому что зубы у них гнилые. Зубочистка не помогает. А мы на правду не молимся и в зубах ею не ковыряем.

МАТЬ вошла с веранды.

МАТЬ. Без вас нам невесело.

РЯДОВОЙ. А? Нет, вы, пожалуйста, там как-нибудь без нас, без нас…

МАТЬ уходит.

Так вот вы какая… Ну-ну… А скажите по честности, что вы думаете обо мне и о Вере? Стар я для нее?

НИНА. Ха! Знать правду хотите? Давай руку.

РЯДОВОЙ машинально дает.

А ты, хороший, свою судьбу знаешь — у меня гадаешь. Ты дорогу видишь, куда-то пойдешь, кого-то встретишь, чего-то скажешь. А что скажешь, то и подумаешь, что подумаешь, то и сделаешь, а что сделаешь, то и будет. Все! (Закрыла его ладонь.) Верка у нас артисткой мечтает стать — она трамовка{308}, вы с ней в театры почаще ходите… Лучше я вам спою. (Взяла гитару.) Вы думаете, Виктор в меня влюбился как в комсомолку? Фу… За гитару мою. Спела я ему романсик, он и притих. Эх, жизнь! (Взяла аккорд.)

Не встречать с тобою нам рассвет

После нашей ноченьки вчера,

Последней нашей ночки…

С шумом распахивается дверь веранды — через комнату проходит ВЕРА, тянет за руку КУЛИКА. За ними МАТЬ, ВИКТОР, НАКАТОВ.

11

МАТЬ. Ну, куда вас понесло? В полночь — гулять!

КУЛИК. Тихо, мать, тихо! С этой головы ни один волос не упадет. Я — шофер и любой грузовик остановить могу.

ВЕРА. Если кой-кому со мной неинтересно, то кой-кому совсем наоборот.

ВЕРА и КУЛИК уходят. МАТЬ за ними.

ВИКТОР. Ушли…

НИНА. Жарко здесь.

Отворяет второе окно.

Дождь будет.

РЯДОВОЙ. Да, будет дождь. И мне пора. Поедем ко мне, Василий. Обязательно!

НАКАТОВ. Поедем. (Тихо, Нине.) Свел я вас на свою голову. Но ничего — молодец, ласточка…

НИНА. Цветы мы вам принесем завтра на квартиру…

ВИКТОР. Александр Михайлович, так я вам позвоню…

РЯДОВОЙ. Ну-ну… (Нине.) И вы — тоже. Вы непременно позвоните. Встретимся. И вы споете мне.

НИНА (прощаясь). Будет дождь.

ВИКТОР, НАКАТОВ, РЯДОВОЙ уходят.

Входят СЕРОШТАНОВ И ОТЕЦ, обнявшись.

12

СЕРОШТАНОВ. Цыца о смерти так рассуждает: «Здесь, мол, марксизм кончается».

ОТЕЦ. Это правильно — раз человек кончается, что ж о марксизме говорить? Но помирать придется тем не менее — не доживем мы до полного расцвета хорошей жизни. А надо бы такой закон издать: ударникам дольше на земле жить. А то ударяемся, как оглашенные, а брак на мертвой точке нахождения. Одиннадцать процентов браку даем. Заплакать можно, Паша.

СЕРОШТАНОВ. Не плачь, старик, до всего докопаемся. И до сметы докопаемся. Нам Нина поможет.

ОТЕЦ. Нинушка! Не обижай Веру, Нинушка. Вера дочь мне. Дай я тебя поцелую, единственная моя.

СЕРОШТАНОВ. И я, Нина, и я. Платонически. (Смотрит в зеркало.) У! Утешься, Павел! Ты лицом страшен, а Цыца сердцем! К ней мужик подойдет и увянет. Вот поставлю это на повестку бюро ячейки. Испугается небось, горчичница!

Входит МАТЬ.

13

МАТЬ. Вы бы ее еще на перине понесли! Ударнички божьи! Наударялись в донышко и спать идите. Иди, не простаивай половиц.

ОТЕЦ. Мне, старуха, помирать никак невозможно. Прямо скажу: некогда мне помирать. Одиннадцать процентов.

СЕРОШТАНОВ. Не хочу активистом быть, хочу быть красавцем.

ОТЕЦ и СЕРОШТАНОВ уходят.

МАТЬ. Молчишь? Опять молчишь, мраморная. Лучше б тебе не родиться, чем при живом муже такое хулиганство устраивать.

Входит ВИКТОР.

14

ВИКТОР. Оставь, мать. Ступай к себе. Я сам с ней поговорю.

МАТЬ. К себе! А кто убирать будет? Ниночка?

Уходит на веранду.

НИНА. Уедем отсюда, Витя… Не могу я ссориться каждый день. Она старая — не понимает.

ВИКТОР. Я молодой, но понимаю не больше. Мать совершенно права: твоя игра с Рядовым уже родила скандальчик. Мать боится за Верину любовь — и справедливо. Ты дразнишь девчонку, подмигиваешь Рядовому. Кому это нужно?

НИНА. Мать нашептала?

ВИКТОР. Оставь старуху в покое. Она, по крайней мере, любит меня.

МАТЬ появляется в дверях.

МАТЬ. Заволокла и прельщает. Гитару взяла. Моя бы воля!

Роняет и разбивает тарелку.

Вот! Все через нее! Все!

Вновь скрывается на веранду.

ВИКТОР. Ты меня вот ни на столько не любишь. За куклу меня считаешь, за петрушку… Пользуешься положением жены директора и болтаешь в цехах всякий вздор о правде, открыто ругаешь Цыцу — и все уверены, что у жены на языке, то у мужа на уме. А я отнюдь не расположен воевать с этой ведьмой. Я сейчас новый цех строю, изо всех сил выкручиваюсь, об землю могу грохнуться. А она сегодня прямо заявила: или ты замолчишь, или она обоих нас заметет.

МАТЬ появляется вновь.

МАТЬ. А он, как судак, раскиселился: «Без нас, без нас». (Роняет тарелку.) Вот! Не пойду я больше в комитет — волоком волоките, не пойду!

Уходит.

ВИКТОР. Аллах с ней… Словом, Нина, ты должна обещать мне…

НИНА. Замолчи, или я уйду.

ВИКТОР. Что? Не хочешь разговаривать?

НИНА. Да!

ВИКТОР. Значит, отказ. Спасибо, жена, за поддержку. Премного вам благодарен… А может, мне вас покинуть?

НИНА. Да…

ВИКТОР. Тронут вашей любезностью. Спокойной ночи!

Уходит.

НИНА. Дождь… Летний дождь. Горячий…

Идет к столу, вынимает тетрадь, садится, пишет. Останавливается.

«И он сказал: врагов наживете, с друзьями поссоритесь, с любимым разойдетесь». И записал мое слово «никогда».

Входит ВЕРА.

ВЕРА (после паузы). Дневник пишешь?

НИНА (не оборачиваясь). Дневник пишу.

ВЕРА. Я читала какую-то повесть какого-то писателя, там он такую, как ты, описывает. У лучшей подруги любимого отбила, а самой ни к чему. А подруга пошла — и в воду!

НИНА. Ты, Вера, не топись — я с ним просто так сидела. (Вынула из стола коробку.) Вот возьми мои духи — в знак дружбы. (Вынула флакон из коробки.) Пустой?!

ВЕРА. Пустой. Это я. Вижу, без дела лежит, и брала понемножку. Сама себя наказала.

Обе смеются.

А Кулик меня уговаривал к нему пойти. Говорит, это очень интересно. Ты как думаешь, стоит попробовать!

НИНА. Дура! Ты же замуж выходишь.

ВЕРА. Фу! Выхожу, да не вышла, я еще пока сама своя. Да и выйду — чужой не стану… Только не тянет меня на это. Мне муж мой будущий ключ от квартиры дал — вот… Когда захочешь, говорит, приходи. А я все не иду: у нас теннисные состязания, устаю очень.

НИНА. А его-то ты любишь?

ВЕРА. Не знаю, может, месяц поживу да брошу.

НИНА. Не любишь ты его, Верка!

ВЕРА. Какая твоя забота? Тебе с ним не жить.

НИНА. Нет, я его обманывать не дам…

ВЕРА. Ты, Нина, в мою жизнь не вмешивайся. Захочу обмануть — с тобой не посоветуюсь. Я вот с Куликом в парке целовалась — никого не спросила.

НИНА. А я ему расскажу…

ВЕРА. Ах ты… посмей, посмей… Да я… Бери свои духи — не желаю дружить со сплетницей. Завидно — самой не досталось, отбить хочешь, жадюка, посмей только.

Убегает.

НИНА сидит задумчиво, вслушиваясь в тишину. Далеко — гудок поезда, песня еле слышна с реки, неясные ночные шумы и голоса.

НИНА. Ну вот… Со всеми поссорилась…

Занавес.

Акт второй

Веранда дома Ивановых. С веранды лестница в небольшой палисадник, обсаженный сиренью. Второй ход в дом слева. В палисаднике, под старой березой, скамейка и дорожка в парк. На веранде стол, самовар, посуда.

Шесть часов вечера. ОТЕЦ сидит за столом, забыв о чае. Он читает толстую книгу, губами, пришептывая, вздыхая. МАТЬ быстро входит, бросает на стол папку для бумаг и садится.

1

ОТЕЦ. Вот, мать: «Ничто от некоторого нечто — есть определенное ничто»{309}.

МАТЬ. Заговариваться начал.

ОТЕЦ. Это Гегель писал. Да. Само собой, на то и философия, чтоб не все понимать сразу.

МАТЬ. Эк, вас чему учат теперь.

ОТЕЦ. Теперь у меня столкновение в мыслях о больших вещах, а прежде была одна ять с фитой да забота о медном пятаке.

МАТЬ. Прежде за пятак тарелку щей давали, а хлеба не в счет.

ОТЕЦ. Что ж не стала ты добрая с этих щей.

МАТЬ. Пятнадцать лет в подвале, как каторжная, у корыта отстояла. Витюшу там выкормила, как не помер, удивляюсь. Добрая! Будешь добрая, когда цельный вагон алебастру сперли. Звери!

ОТЕЦ. Ты на что намекаешь, мать?

МАТЬ. Я не намекаю… (Роется в папке.) Положен мне по плану вагон алебастру? Читай… Не мне, а кухне нашей, фабрике, то есть кухне, чтоб достроить. Положен… Приходим это мы за алебастром, а нам в ответ: нет вам ни шиша. Как так, говорим, нет, раз по плану? «По плану есть, а по факту нет. Ваш алебастр чужому дяде отдали». Как так? — Атак сяк. Подождите, говорят, квартал. Хороши квартальные! Теперь по городу как очумелая бегаю, алебастр ищу — а дом стоит.

ОТЕЦ. Э, старуха моя ненаглядная. Ты алебастр найди, дом не пропадет.

МАТЬ. Я уж к чужой гадалке ходила — три рубля дала. Ищите, говорит, ваш алебастр в казенном доме у высокого брюнета. А теперь все дома казенные, разве найдешь? Где я этого подлого вредителя разыщу. Цельный вагон — ты подумай!

Входят КУЛИК, ВИКТОР, НИНА.

2

КУЛИК. Уф! Что было! Товарищи мои, что было!

ВИКТОР. Налей, мать, чайку — в горле сухо от заседания.

МАТЬ. Да что было?!

КУЛИК. Все. Кончилась ваша Цыца. Разъяснили ее в пух и прах.

ОТЕЦ. Ваша? С каких пор она твоей перестала быть?

КУЛИК. Я первый ее разоблачил, первый!

МАТЬ. Да как у тебя, охальника, рука поднялась? Ты сам всегда…

КУЛИК. Что сам, что сам? Я сам только то делал, на что она намекала… Разве мне Нина враг?

НИНА. Уж и со мной сдружился!

КУЛИК. Я тебя, Нина Михайловна, уважаю как личность…

НИНА. Спа-асибо.

КУЛИК. Но Цыца намекала, я и развивал кампанию… Ей, бюрократке, приятно, а я по ночам слезой исходил… Не веришь? А желаешь — сейчас заплачу. Воображу и заплачу.

НИНА. Слезы твои из крокодиловой кожи.

ОТЕЦ. Расскажи лучше, как ты решился.

КУЛИК. Не могу. Хочу и не могу. Собрание было закрытое. Тайн партийных я никому не выдаю… И чтобы дальше этого места — могила!

Вскочил.

Как начала она зондировать почву на Нине в масштабе СССР — государства, как пошла лозунгами подхлестывать, как рассыпалась цитатами — все притихли, глаза в рукава — ну, думаем, исключат обязательно. И голос у ней как похоронный марш.

ВИКТОР. И тут подошла она к протоколу.

КУЛИК. Витя, молю, не отбивай смака! Да… Разъясняет она протокол, а Сероштанов — он председательствовал — встает в благородную позу и — рраз! Это, говорит, совсем надо понимать не так… Она его глазами прокалывает, а с места ей — рраз, рраз… Не так, говорят, не так… И закипело! Все повскакали, руками машут, орут, шумят. Я вижу: дело — дрянь, и с места: «Это, мол, ей так не пройдет!» Слышу: бурные аплодисменты — это мне!

НИНА. Десять человек хлопало.

КУЛИК. Больше, Нина, ей-ей, больше. Сам считал… Тут я лезу на сцену и признаюсь в ошибке — своевременно, мол, не реагировал на затыкание рта! И все собрание кинулось в овацию… Ей-ей, Нина…

НИНА. Сам подсчитывал?..

МАТЬ. Ну, дальше, дальше.

КУЛИК. Там еще часа три говорили, но несущественно. Приняли резолюцию. А Паша Сероштанов у нас замечательный секретарь. Я теперь курсирую на Сероштанова.

ОТЕЦ. А я, пожалуй, понял.

КУЛИК. Что понял?

ОТЕЦ. Гегеля. «Ничто от некоторого нечто — есть определенное ничто».

КУЛИК. Так и есть.

ОТЕЦ. А за тебя, Нинушка, я рад… правда свое взяла.

МАТЬ. Погоди радоваться. Покорительница ваша за эти дни приутихла было, а теперь, жди, опять на старое повернет.

ВИКТОР. Вот что, мать. Ты свои нападки на Нину брось… Много раз я с ней ссорился из-за тебя — и больше не намерен. Мы сегодня договорились, все причины выяснили, помирились… и будет…

МАТЬ. Кто она есть, чтобы я перед ней на колени стала?

ВИКТОР. Жена моя.

МАТЬ. У тебя еще сто жен будет, а мать одна.

ОТЕЦ. Мать ему судьбой определена, а жену он выбирает по желанию. А что сам выбрал, то и любишь крепче…

МАТЬ. А мать за порог, да и вон!

ВИКТОР. Живи спокойно, но нам не мешай. У нас с ней жизнь своя.

МАТЬ. Выстрадала, иссохла, а ты со мной поделиться сердцем не можешь… Врозь пошел: «Своя жизнь», а я для чего на свете живу, обглоданная? Уходят от нас молодые, старик, не нужны мы им… За что, господи? (Плачет.)

ВИКТОР. Ну что ты, мать, право… зачем так… Не надо, не случилось еще ничего.

МАТЬ. Вспомнишь о матери, сынок.

ОТЕЦ. Э, старуха моя ненаглядная. Дети у нас воспитаны в будущем духе, в гору идут… Не виси у них на ногах… Сама на гору подымайся, на свою…

МАТЬ. В комитете на дню два заседания — вот и вся гора.

ОТЕЦ. Что ж, мы теперь хозяева — нам и в комитетах заседать.

КУЛИК (после раздумья). А здорово я речь сказанул — удивляюсь даже…

На веранду входит ВЕРА.

3

ВЕРА, резко отстранив КУЛИКА, поднявшегося навстречу, молча прошла к столу, села.

КУЛИК. Эх, Вера, пролетаешь ты мимо меня светлой точкой без остановки.

ВЕРА. Отстань.

НИНА. Чаю налить?

ВЕРА. Пей сама.

НИНА. Оса укусила?

ВЕРА. Да. (Пауза.) Ты зачем с Рядовым два раза без меня встречалась? Обо мне разговаривали… Насплетничала, что книг я читать не люблю… развития не хватает… легковесная… Отбить намерена? Все узнала, не скроешься. Да-да, весь твой дневник прочла… самое сокровенное.

НИНА. Дневник прочла? Тогда и объяснять нечего, там все ясно написано.

ВЕРА. Ясней некуда! (Виктору.) Ей с Рядовым говорить интереснее, чем с тобой… Да-с, Витенька, очень ты мыслишь неоригинально. О постельных делах много думаешь… И мать вдобавок плохо влияет. То-то Рядовой ко мне холоднее стал. Неинтересно ему со мной, когда рядом умница появилась… Глядишь, и до любви недолго…

НИНА. Полюблю — первая тебе скажу. Без секрета.

МАТЬ. Ах, негодная — признается.

ВЕРА. Рядовой сегодня приедет — все выложу. Пусть выбирает, не нищенка — упрашивать не стану, сама уйду, не больно дорог… да, не больно… (Заплакала.)

МАТЬ. Плачь, доченька, плачь… Не ты одна от нее, подлой, плачешь… (Всхлипнула.) В могилу нас загоняют раньше времени…

ВИКТОР. Ну, полно, полно… Не надо так резко, Нина.

НИНА. Не могу я иначе…

Встала и ушла в дом.

ОТЕЦ. Э!.. Нет мира в нашей семье. Нет!

В дверях веранды появилась ГОРЧАКОВА.

ГОРЧАКОВА. Нет и не будет.

КУЛИК. А?

Обернулся на голос — увидел ГОРЧАКОВУ. Медленно поднялся со стула… Она пристально смотрит на КУЛИКА. Тот повертелся, хмыкнул, набрал воздуху в грудь и вышел, громко напевая: «Мы красная кавалерия, тара-там-там…»{310}

4

ГОРЧАКОВА. Ты удивлен, дорогой друг. А я пришла. Ты аплодировал резолюции, где меня назвали бюрократкой — пусть. Я стремилась выявить скрытую мысль, а мне приписали пристрастность… Я подчиняюсь, признаю ошибку с протоколом и подчиняюсь… Нас рассудит история…

МАТЬ. Чайку, голубушка?

ГОРЧАКОВА. Да. Я еще не ела с утра. Следующей жертвой Ковалевой будешь ты, Виктор, дорогой!

МАТЬ. Вот оно, вот оно…

ВИКТОР. С какой радости?

ГОРЧАКОВА. По ее логике борьбы с неправдой. Сероштанов усиленно собирает материалы. Что-то там о строительстве нового цеха. О перерасходах… Он неоднократно выспрашивал меня — он и сейчас сидит за вычислениями.

ВИКТОР. Но то — Сероштанов.

ГОРЧАКОВА. Ты же знаешь, как он тесно связан с Ниной. Боюсь, чересчур тесно…

ВИКТОР. Ерунда… С такой физиономией. Вера, она о Сероштанове пишет?

ВЕРА. Пишет. «Лицом он не вышел, а душа у него как цветок».

МАТЬ. Ну, не змея она после этого?

ВИКТОР. Так-так… Ерунда… Я ж ей муж все-таки.

МАТЬ. Сто мужей будет, сынок. Одна мать останется.

ОТЕЦ. Что вы, как волки, насели. Смотри, потеряешь Нинушку, Виктор.

МАТЬ. Невелика потеря.

ОТЕЦ. Нинушка жизнь по-своему создает, без обмана, без скрытностей. Мы к этакой жизни не привыкли, мы за ее простотой двойной обман ищем.

МАТЬ. Так и есть.

ОТЕЦ. Нет этого! Слыхала? Полюбит кого — первая скажет, без утайки.

ВИКТОР. Ну, мне от этого не легче.

ВЕРА. Шиш, она отобьет… Не на такую напала! Видали ножку в шелковом чулочке? А выше еще интересней.

МАТЬ. Опусти подол, срамница.

ОТЕЦ. Он сам уйдет, если ты на обман закрутишь. Я есть мастер своего дела, которому республика доверяет, и это есть первая гордость жизни моей. Большое слово — доверие, мы теперь хозяева, мы не можем на обмане дело вести, и Нинушка это лучше вас понимает… Держись за нее, Виктор, не поддавайся.

МАТЬ. Ах ты, правдолюбец божий, сиротский защитник. Да я… погоди, я тебе скажу истину, думала, до смерти не покаюсь, а теперь скажу, без обмана чтобы. Помнишь, тому годов тридцать, хаживал к нам плечистый такой парень, кудрявый… Колотилов Семен, его потом на войну угнали — помнишь? Так я с ним крутила. Потихоньку от тебя крутила. Вот тебе — доверие. Тридцать лет молчала — спокойно жили — стало тебе теперь веселее, правдолюбец? А?

ОТЕЦ (встал). Эх, Лиза… (Пошел к двери.) Я двадцать пять лет об этом знаю да молчу…

Ушел в дом.

МАТЬ. Двадцать пять лет… А? Вот какой у меня старик… Ушел. Эх, с сердца зря сорвалось!

ГОРЧАКОВА (Виктору). Ты медлишь, колеблешься… пусть. Когда убедишься сам — позови. Я вернусь и протяну тебе руку.

Сходит с матерью в палисадник.

Мы должны обнаружить то, чего не смогли найти в протоколе. Скрытые мысли, письма, записки, разговоры по душам — все ищи, собирай, слушай и приноси мне. Мы схватим ее с той стороны, с какой она меньше всего нас ждет… Должно же где-нибудь прорваться.

МАТЬ. Знаю, Марья Алексеевна… Знаю, что тебе требуется…

В палисадник входят СЕРОШТАНОВ и КУЛИК.

5

КУЛИК (громко). Паша, друг, она ж нам грязные руки совала в глотку. Дышать не давала. Сегодня у нас какое число? Восемнадцатое? Мы до восемнадцатого июля как мертвые жили. А теперь нам смеяться можно…

ГОРЧАКОВА. Не пришлось бы скоро заплакать.

КУЛИК. Разучился… В последний раз плакал, когда мать с печки уронила… Ха-ха-ха…

ГОРЧАКОВА. Я еще скажу свое слово, грязный двурушник!

Хотела пройти в парк, но раздумала и быстро повернула к дому. МАТЬ за ней. Ушли.

КУЛИК. Хм!..

ВЕРА (Кулику). Идем! Идем встречать Рядового. Пусть правду знает! Ну? (Схватила за руку.) Нет, сиди… Я одна.

Ушла.

КУЛИК (вслед). Опять, значит, страдать без проблеска жизни впереди. Эх… изобресть бы что-нибудь такое, сверхъестественное, чтобы всех разом удивить. Чтобы в «Правде» на первой странице портрет… и она получает газеты, открывает — и ах! «Кого я, дура, отвергла!»

Садится на скамью под верандой, невидимый сверху. Мечтает. На веранду вошла НИНА.

6

НИНА. Ты как знаешь, а я отсюда уеду.

ВИКТОР. Отстроят новые дома — переедем вместе. Не могу я вас мирить ежедневно.

Подошел к ней.

Неужто у нас все разговоры о постели, как в дневнике записано? Неправда это, Нина, несправедливо.

НИНА. Больше года живем — а ни разу о жизни не поговорили.

ВИКТОР. Ну, что говорить, раз мы оба коммунисты и о жизни думаем одинаково.

НИНА. Одинаково ли?

ВИКТОР. Бытовые трещины не в счет.

НИНА. А история с Цыцей?

ВИКТОР. Ну, признаю — ты была права.

СЕРОШТАНОВ. А вопрос о новом цехе?

ВИКТОР. Что, новый цех? Какие тут могут быть разногласия?

СЕРОШТАНОВ. Разногласия в сумме двух миллионов против сметы.

ВИКТОР. Моя забота. Выкручусь как-нибудь.

СЕРОШТАНОВ. Должно быть, выкрутишься, если все заранее рассчитано. С самого первого кирпича.

ВИКТОР. Кто это тебе наболтал?

СЕРОШТАНОВ. Эмпирически постиг. Природным соображением. Вот и выкладки на руках. Доказать?

ВИКТОР. Брось, грязное дело… Ну да, был расчет. Ты парень свой и меня поймешь… Видишь ли, просил я три миллиона — дали один. Смету кто урезал? Чиновники и бюрократы. А цех стране нужен? До зарезу. Невелика штука гвоздь, а без него социализма не выстроишь. И решил я строить назло бюрократам по неурезанной смете. Выстроил одну треть, а теперь прибеднюсь и скажу: просчитался малость, не сообразил, выкладывайте еще два на станки и оборудование… Они выложат, Паша! Покряхтят, а выложат, ну, выговор вынесут для проформы, но цех у нас будет мировой!

СЕРОШТАНОВ. Значит, обманом строишь?

ВИКТОР. Бюрократов надо обманывать, Паша, а то они тебя с кашей съедят. Я тридцать раз совру, пока лишнюю бочку цемента достану — но достану.

СЕРОШТАНОВ. Как же тогда нам по плану жить?

ВИКТОР. Э! Хорошие стишки наш технорук знает. Постой — вот…

Социализм — учет народного кармана,

Учет и план последнего гроша…

Но плановая жизнь тогда лишь хороша,

Когда ты сам снабжаешься вне плана…

НИНА. Это же издевательские стихи.

ВИКТОР. Я их не на собрании читаю.

НИНА. Они от этого не лучше.

ВИКТОР. Что сегодня с тобой?

НИНА. А ты всерьез полагаешь, что врать и обманывать мы и теперь должны?

ВИКТОР. Ты правду ищешь, а я заводом руковожу. Я для себя гроша медного не украл — а для завода целыми поездами краду, не стесняюсь. У меня специальные агенты ищут, где что плохо лежит. У нас, Нина, фронт. А на фронте нужен рывок, риск, обман — да, милая моя, обман!

НИНА. Как же ты, Витя, сегодня на собрании резолюцию предлагал: «Беспощадно разоблачать обманщиков и бюрократов»? Прочел под аплодисменты, гордый такой, и не поперхнулся.

ВИКТОР. Резолюция есть резолюция. Бумага. А на бумаге слова.

НИНА. Но ты за эти слова голосовал.

ВИКТОР. Велика трудность — руку поднять.

НИНА. И здесь, выходит, обман? И думаешь ты не так, как голосуешь.

ВИКТОР. Я не думаю, а цех строю. Последний раз я думал… дай бог памяти, да, когда нэп стали сворачивать, к колхозам переходить. Тут я задумался, а потом прошло. Не мое дело мировые проблемы решать. Мое дело — завод. И философия ваша мне как лошади собачий хвост.

СЕРОШТАНОВ. Да… Я тоже рассуждать умею только о своем лице — тут я полный философ. А так — я низовой член партии. Но одно я знаю: ты, Иванов, на эту тему в ячейке помалкивал. А теперь ты выйдешь на сцену и скажешь… и повторишь все, о чем нам здесь говорил. И мы тебе ответим по существу.

ВИКТОР (показывает кукиш). Выкуси!.. Я пошутил, а ты на удочку поддел.

СЕРОШТАНОВ. Не крути, Виктор, не поможет.

ВИКТОР. Я пошутил, и свидетелей нет. Выкуси!

СЕРОШТАНОВ. Есть свидетели.

Показывает на НИНУ.

ВИКТОР. Нина скажет, что пошутил. Да?

НИНА. Нет, Витя, ты говорил серьезно.

ВИКТОР. Как? Ты Пашкин донос подтвердишь?

НИНА. Я, Витя, врать не стану.

ВИКТОР. Ага! В ловушку загоняете! Расположили на откровенность, чтобы легче сладить… Анекдот! Жена!.. Ха-ха-ха… Жена. Ну, ставь мужа на позор, ставь… Понимаю все ваши замыслы, понимаю… сам виноват, мокрая тряпка, доверился, как друзьям, мать предупреждала — не слушал. И Горчакова была права…

Входит НАКАТОВ.

Ну, дорогая женка, еще раз спасибо. (Сероштанову.) Иванов — орешек потверже Горчаковой… Иванов — пролетарий и за себя постоит. Счастливо вам оставаться…

Идет в дом, сталкиваясь с выходящей ГОРЧАКОВОЙ.

Не уходи, посоветоваться надо.

Уводит ее с собой.

7

КУЛИК. Вот какая пошла детализация… Да! Важнее всего — учесть обстоятельства…

Встает и с невинным видом пробирается в дом с заднего крыльца.

На веранде молчание. НАКАТОВ присел на перила. НИНА смотрит на приближающийся закат. СЕРОШТАНОВ наливает себе чаю.

СЕРОШТАНОВ. Стакан лопнул… Вот. В Америке банки лопаются{311}, а у нас стаканы. (Молчание.) Была у меня жена да бросила — страшóн. С бюрократом ушла… Теперь мечтаю бюрократизм ликвидировать — нечего будет бюрократу делать, зачахнет он, и она с ним. Страшная месть. (Накатову.) Ты знаешь, какую Виктор махинацию заворотил.

НАКАТОВ. Знаю.

СЕРОШТАНОВ. То есть как, знаешь?

НАКАТОВ. Знаю. Виктор хищничает, плутует, как мелкий кулак, и уверен, что он большевик настоящий.

СЕРОШТАНОВ. Но мы ему предложим тему для выступления.

НАКАТОВ. Стоит ли? Не так уж он виноват.

СЕРОШТАНОВ. Что значит, не виноват?

НИНА. Кто ж тогда?

НАКАТОВ. Чертова перечница.

СЕРОШТАНОВ. Расшифруй свои междометия, Василий Ефимович.

НАКАТОВ. Читать надо больше, Сероштанов. И читать не одни лозунги.

СЕРОШТАНОВ. Что — лозунги? Папа римский, небось, сто тысяч книг прочел и все в бога верит. А я ставлю один наш лозунг «Религия — опиум для народа» против всей папиной библиотеки, и посмотрим, кто кого… Впрочем, и смотреть нечего, вопрос «кто кого» решен в пользу социализма категорически… До завтра, Нина… Не очень на меня гневайся — не мог я иначе поступить.

Идет в палисадник.

Одолею я твою шараду, Василий Ефимович.

Ушел.

8

НИНА (после паузы). Завертела я карусель — у самой голова кружится… Василий Ефимович, откройте душу: скажите, почему Виктор не виноват?

[НАКАТОВ. А солнце садится в облака… Да. Мы становились большевиками в непрестанной борьбе с могучими противниками. Для того чтобы выбрать путь, надо было одолеть целую библиотеку чужих мыслей. Папскую библиотеку… А вы растете на готовых лозунгах. Вам предложено либо верить на слово, либо молчать. Единственным вашим багажом становятся истины, усвоенные в порядке директивы… Предписано считать их правдой. А что, если это не так? Что, если «правда», которой ты веришь, есть ложь в основании своем? И ты споришь тут с Виктором и Горчаковой о копеечной неправде, не видя того, что вся страна лжет и обманывает — ибо сама она обманута.

НИНА. Как, обманута?] (Накатов молчит.) Вот, вы опять молчите. Нельзя так, Василий Ефимович — старый партиец, и все молчит. Вы нам, молодым, объяснить должны. С кем нам бороться…

НАКАТОВ. Есть люди, которые уже борются…

НИНА. Кто они?

НАКАТОВ. Их не так легко увидать…

НИНА. Почему? Разве они что-нибудь тайное делают? Против партии? Это же преступление…

НАКАТОВ. Вот и ты говоришь лозунгами.

НИНА. Я этот лозунг в вашем письме прочла, в газетах, когда вы в партию возвращались, что «бороться против партии — преступление».

НАКАТОВ. Когда-нибудь ты все поймешь…

В палисадник входят РЯДОВОЙ и ВЕРА.

9

ВЕРА (увидев Нину с Накатовым на веранде). Сядем здесь. Чай все равно остыл…

РЯДОВОЙ. Сядем… Василий, Нина, пожалуйте в компанию!

НАКАТОВ (спускаясь по лесенке). А они все поют и поют там… на реке.

ВЕРА. Я тоже, когда устану, песни пою. Когда поешь — думать перестаешь.

НАКАТОВ. Им думать нечего — все у них продумано.

РЯДОВОЙ (здороваясь с Ниной). А вы чего задумались?

НАКАТОВ. Вечереет… Свежо.

ВЕРА. Вот в театре играли вчера — дивно. Про старых помещиков. Все деньги в Париже пропили, а потом вишневый сад продали… Но какие были эксплуататоры — взяли и старика-лакея в доме заперли одного… Вот бюрократы. Тот всю жизнь работал на них. Живой, а они его заперли. Забыли… Эта пьеса очень сильно против помещиков агитирует{312}. Мы долго после спектакля спорили… В этом имении теперь колхоз, наверно, либо школа. Там еще немка фокусы показывала, смешная.

РЯДОВОЙ. Смешная немочка… Ты, Вера, книжку, которую я дал, прочла?

ВЕРА. Это вашего сочинения? Семь раз перелистывала и бросила. Ну зачем мне изучать, где какие уклоны лежат? Я и без того знаю, что все уклоны неправильные.

РЯДОВОЙ. Иногда и поразмышлять не вредно.

ВЕРА. Не могу я размышлять про неинтересное. Мысли в голове не держатся — тают, как облака. Вот по спорту я все нормы на значок сдала — обогнала Нинку, она только плавает лучше, зато по теннису я на первом месте. На состязания поеду.

НИНА. Александр Михайлович, говорят, я завлекаю вас. У Веры отбить хочу.

ВЕРА. Нинка!

НИНА. И сплетничаю вам зря. (Вере.) Так?

ВЕРА. Нинка, замолчи!..

НИНА. Сейчас он нам разъяснит, и ты увидишь.

ВЕРА. Ничего я не увижу (вскочила) и разъяснений твоих не желаю. Сама спрошу, если потребуется.

НИНА. Но ты меня обвиняла…

ВЕРА. Ну, и оправдывайся одна.

Повернулась и быстро пошла к дому.

РЯДОВОЙ. Куда ты?

НИНА. Я ворочу ее… Вера!

Ушла вслед.

10

НАКАТОВ. Не выйдет у вас с Верой проку, Саша. Не жена она тебе.

РЯДОВОЙ. Гм-гм… Вот… Действительно, все как-то кувырком у нас. Дал я ей книжку свою… Зачем? Нелепо и смешно… Вот.

НАКАТОВ. Нина тебе нужна. Вот кто. И ты для нее очень подходишь — для всей ее сущности.

РЯДОВОЙ. А? Ну-ну, собственно, это несколько неожиданный вывод. Пустяки, не стоит и говорить… А я о тебе думал много, Василий. Совсем ты замкнулся, нелюдимым стал, на собраниях актива я тебя с год не видел.

НАКАТОВ. Там лица новые и речи новые, не знают меня, и я никому не интересен. Там сегодняшним днем живут.

РЯДОВОЙ. Вчерашним жить трудно.

НАКАТОВ. Но забывать вчерашнего дня нельзя… А меня бросили сюда мотать проволоку, забыли и не зовут.

РЯДОВОЙ. За старые ошибки не позовут… Сам пойди.

НАКАТОВ. Не в моем обычае.

РЯДОВОЙ. Надо рвать обычаи, Вася, раз ты уже порвал с оппозицией.

НАКАТОВ. Все разорвано. Поздно. Седеем мы.

РЯДОВОЙ. Да, густо белый волос пошел. Неужели поздно? Поверить не могу.

Входит НИНА, неся гитару.

11

НАКАТОВ. Не веришь — так вот тебе вместо Веры. (Показывает на гитару.)

НИНА. Не идет девочка… Попробуем песней выманить… Испугается, что обволакиваю вас, и прибежит.

РЯДОВОЙ. Превосходная идея.

НИНА. Что спеть-то? Веселые песни я на демонстрациях пою… А так я больше люблю задумчивые… Эх, жизнь!.. Ну, слушайте — про молодость вам спою…

Растет страна ступеньками,

растут года-товарищи!

Мы сами по строительству

ровняем жизни срок —

Но молодость, товарищи,

уходит вниз по лестнице —

и на прощанье дарит мне

седеющий висок!

К другим идет веселая,

а мне еще не верится,

что молодость, как ласточку,

нельзя зажать в руке,

что каждый день не считанный,

не думанный, потерянный,

что этот день, товарищи,

как волос на виске.

Прощай, товарищ Молодость!

На этом перекресточке

расстанемся, любимая,

по-дружески с тобой.

Друзья мои, товарищи,

еще мы очень молоды,

еще мы будем счастливы —

Но все ж висок седой!

Во время пения НАКАТОВ тихо удаляется.

НИНА кончила. Молчание.

РЯДОВОЙ. А песня, Василий, как раз о седом волосе. (Оглянулся.) Вася?

НИНА. Как растаял. Да. Говорили мы с ним о многом, только после его слов я как пьяная. Мысли путаются, и в голове невесело.

РЯДОВОЙ. Чем это он вас напоил?

НИНА. Он мне жизнь вывертывает наизнанку, как варежку. И вижу я, что подкладка у жизни совсем не та.

РЯДОВОЙ. Какая же подкладка? Жесткая? Нежные ручки дерет?

НИНА. Не знаю… Не та… Не пришла Вера… Всерьез обиделась девушка.

РЯДОВОЙ. Не хотите про подкладку? Ну-ну… Давайте про Веру… Стемнело, я не вижу вашего лица. Впрочем, это неплохо — могу говорить без стеснения. В ерундовом я положении, Нина. Ужасно ерундовом… И мне нужен совет. Ваш совет… Сюда идут?

НИНА. Должно быть, ветка упала.

РЯДОВОЙ. Ну-ну… Все это неприятно и нелепо. Ужасно нелепо, но… Веру я не люблю и любить не буду… Вот. Ужасная чепуха. Да, это, собственно, в основном все… Почему молчите? Ругайте меня или лучше отлупите старого волокиту палкой. Ну?.. Да. Встретились мы на Кавказе. Больше всего я люблю ходить пешком по своей стране… Нет другой такой страны на земле. И Вера тоже любит бродить… Стали мы путешествовать вместе, появились общие интересы, а тут еще море, солнце, горы — романтика… Вернулись сюда — до сих пор горами живем, так как больше и говорить нам не о чем. То ей, то мне неинтересно. Вот. И все чертовски сложно и глупо.

НИНА. Эх, Сашенька!

Обняла и поцеловала его. На веранде зажигается свет.

РЯДОВОЙ (кашляет). Гм… Вот-вот… Ну? Сюда идут…

НИНА. Вы Вере скажите все — не откладывайте…

Уводит его в парк.

На веранду вышли МАТЬ и ГОРЧАКОВА.

12

ГОРЧАКОВА (берет из рук матери тетрадь). Да-да, Елизавета Семеновна, как раз то, что нам необходимо… Наверняка откопаем материал… Передайте Виктору: завтра в час мы продолжим беседу. Я придумала двадцать один вариант нашей тактики.

МАТЬ. Действуй, голубушка, а я старика утешать пойду… Что-то он замыслил неладное.

Уходит.

ГОРЧАКОВА (быстро подходит к свету, раскрывает тетрадь). «Дневник и мысли Нины Ковалевой»… Наконец! Скорей, скорей…

Быстро читает, лихорадочно перелистывая страницы.

Ага!.. «Нежность! Забыли мы это слово, потеряли по дороге к социализму… Теперь нежность слюнтяйством зовут, мелкобуржуазным пережитком… а во мне нежности много, и гибнет она, как сухостой, гниет…» Да-да, именно так, именно… Какие слова!.. Как я их чувствую… Ну, еще — где еще?.. А! «…Коллективизация у нас только в деревце, а в личной жизни мы одинокими живем, друг перед другом прихорашиваемся, а на лицах у всех маски… И для всякого собственная его жизнь — самое Главное…» (Остановилась.) О! Это же правда, правда, именно: маски, у всех маски… Теперь верить нельзя никому, теперь уклоны у всех внутри, иногда мне кажется, что вся партия в уклонах, — я узнаю себя в ее дневнике… Вот оно, вот оно, возмездие. Это написано ее рукой, долой все варианты — вот единственный вариант! Я прочту это громко, перед всеми, и буду говорить! О, это будет блестящая речь! Последний бой сомнениям, которые я считала заглохшими… Они еще живы, они говорят с этих страниц, они переселились в Ковалеву! Я уничтожу ее в зародыше, раздавлю, сомну — я должна это сделать, чтобы победить себя, чтобы не колебаться… (Закрывает дневник.) Я не буду выписывать цитат, я стану цитировать наизусть, как стихотворение!..

Идет через палисадник.

Опять я не засну до утра — ничего, отосплюсь после… После моей победы.

На веранду вошел КУЛИК.

КУЛИК (выступая вперед). Марья Алексеевна! Что касается моего выступления на собрании — это вопрос давно изжитых дней…

ГОРЧАКОВА. Димитрий? Уйди! Уйди немедленно!..

Отстраняя его, быстро уходит.

КУЛИК (идет за ней). Теперь я всецело курсирую за тобой, Марья Алексеевна. За тобой.

Уходит вслед.

Тишина. На веранду выходит ОТЕЦ. За ним МАТЬ. ОТЕЦ идет через палисадник.

13

МАТЬ. Тридцать пять годов вместе прожили. Прости меня, глупую, коли так…

ОТЕЦ. Оставь меня, Лиза, одного. О старом я не горюю — смешно… Как дети живут, для которых революции делали. Вот я о чем горюю… И должен я один с высоты на все вещи взглянуть.

МАТЬ. Ну, гляди, гляди… Я сбоку посижу. Я молчать буду. Только не уходи ты от меня…

Сидят под березой, вздыхают. Далеко — гудок поезда, неясные ночные голоса, еле слышится песня.

МАТЬ (подсаживается ближе). Скажи мне, Петя, где я свой алебастр найду, где?

Занавес.

Акт третий

Кабинет Рядового в его квартире.

Просторно, много книг, большие кожаные кресла, громадный письменный стол. Поздний вечер.

1

В кабинете ОТЕЦ и РЯДОВОЙ. Отец, сидя на краешке дивана, прихлебывает чай, следя за рядовым, который ходит по комнате, внимательно прислушиваясь ко всему, что говорит отец, но думая о своем.

ОТЕЦ. Энгельс вот пишет: «Без относительного покоя нет развития»{313}. А где у меня хоть самый относительный покой, когда дома полное беспокойство. Где тут самому развиваться? Со старухой мы до сих пор врозь. Я ей Нинушкиного дневника простить не могу… Лизавета моя с ног сбилась с фабрикой своей, алебастр ищет. Ее, слышь, в районный совет избирать хотят — активная… Вчера в оперу пошел — «Царская невеста». Ну, думал, послушаю с горя, как у царя невеста поет. Но засела у меня Нинушка в голове, не дала покою. Так и ушел, как не слышал… Сегодня опять у них собрание, опять Нинушку к ответу тянут. Похудела она с этих ответов… Вот скажи-ответь, детей я своих воспитывал в духе понимания классовой принадлежности. А они — как к Нинушке подходят, они ее понять не желают. За каждым словом заднего смысла ищут, как будто ее раскулачивать надо… Она, пожалуй, от Виктора уйдет. Они уж и не говорят между собой… И Вера ходит надутая, глаза красные. (Понижая голос.) «Отбила, говорит, Нинка». Это про вас. А как можно человека отбить? Человек сам определяет, с кем ему быть надо. И выбирает сам… Налей еще стаканчик, коли не жалко.

РЯДОВОЙ. Да, сердится на меня Вера. Я ей письмо напишу. А тебя, Петр Никитыч, я вот зачем позвал. Собирайся в дорогу — поедешь автоматы принимать.

ОТЕЦ. Это можно. Далеко ехать-то?

РЯДОВОЙ. Не дальше земли. В Америку.

ОТЕЦ. О-ох… Да. Что ж… Нам и в Америку ездить. Только как изъясняться там — пальцами?

РЯДОВОЙ. Найдем способ. Пятерых мастеров отправляем. И одну молодую нашу автоматчицу, чтобы тебе не скучать…

ОТЕЦ. Нинушку? Э, Александр Михайлыч, вот спасибо, вот спасибо!

РЯДОВОЙ слушает телефон, кладет трубку.

У Нинушки на автоматы высшие способности есть — она на них как на рояли играет. Первая ученица у меня, а я к автоматам строгий — не подходи. Налей еще стаканчик за Нинушку.

Входит СЕРОШТАНОВ.

2

СЕРОШТАНОВ. Александр Михайлыч, Нину из партии исключили.

ОТЕЦ. Как это возможно?

РЯДОВОЙ. За что?

СЕРОШТАНОВ. Фу! (Сел, вскочил.) Цыца ее дневник на общем собрании читала, с комментариями. Ну, правда, были там недисциплинированные слова… Но и только. Ей бы сидеть спокойно, а она не выдержала и говорит: «Если рады вы тому, что стою я перед вами раздетая и дрожу, а вы хихикаете, боитесь, чтобы самих не раздели, так я презираю вас. И знаю, что партийцы вы никудышные…» Тут уж все зашумели, а она ушла. И мы ее исключили заочно.

ОТЕЦ. Вот тебе и Америка.

РЯДОВОЙ. Безобразие. Сущее безобразие. Читать дневник на собрании. Вы-то где были?

СЕРОШТАНОВ. Я был в меньшинстве. Постановили меня переизбрать за примиренчество… Цыцу выдвигают секретарем.

РЯДОВОЙ. А Накатов?

СЕРОШТАНОВ. Молчал. Он всегда молчит.

РЯДОВОЙ. Не узнаю Василия.

СЕРОШТАНОВ. О нем вопрос стоит на другом ребре. Он, конечно, ваш друг до гроба, но и мы ему предложим тему для выступления… О чертовой перечнице.

РЯДОВОЙ. Где Нина?

СЕРОШТАНОВ. Она на моей квартире меня ожидала. Сидит, картинки рассматривает, чертежи, книжки. И ни словечка. Я было завел волынку — утешать. «Не надо, говорит, Паша, я сама утешусь». И ушла.

ОТЕЦ. Позвонить бы домой. Узнать. Неровен час — она девчонка горячая.

РЯДОВОЙ (вздрогнул). Д-да. Обязательно. Немедленно.

Набирает номер.

Вот история с географией. Кто это? Вера? Да. А Нина дома? Нет… А ты… не желает продолжать. (Кладет трубку.) Ну-ну…

Звонок. Берет трубку.

Ждем!

СЕРОШТАНОВ. А у Цыцы с Виктором дружба — не разольешь! (Вскочил.) Я этой партийной рецидивистке своими руками жизнь укорочу.

РЯДОВОЙ. Только не сейчас. Они пришли.

Входят ГОРЧАКОВА, ВИКТОР и КУЛИК.

3

ГОРЧАКОВА (Виктору.) Сероштанов уже здесь.

ВИКТОР (Горчаковой). Прибежал новости передать? (Громко.) А жена у меня теперь беспартийная — слышали? Легче будет жить, надеюсь. Ссор меньше и внимания к мужу больше. А то за последнее время посторонние интересы заели. Вам, Паша, надеюсь, докладывал?

РЯДОВОЙ. Это что — имеет отношение к строительству цеха?

ВИКТОР. Прямого отношения не имеет, но…

РЯДОВОЙ. А кривыми займемся на досуге.

ВИКТОР (Горчаковой). Задело его! (Вслух.) Вас цех интересует? Пожалуйста.

Вынимает и раскладывает материалы. Горчакова шепчет ему — он кивает утвердительно головой.

ГОРЧАКОВА. Прошу слова для заявления. Здесь присутствуют беспартийные. И мы не можем начать, пока…

ОТЕЦ. Я уйду, уйду. Где кепка моя? Спасибо за компанию. (Тихо, Рядовому.) Я Василь Ефимычу позвоню — вдруг Нина там.

Идет к двери. Вынул гвоздь. ВИКТОРУ.

Беспартийный отец привел тебя в партию. Гвоздильный мастер. А теперь ты боишься, чтобы этот гвоздик партийного твоего билета не проколол. Я уйду, Витя, я уйду, а гвоздик тут ляжет — и он меня оболгать не даст.

Кладет гвоздь, уходит.

4

ВИКТОР. Юродствует старичок.

РЯДОВОЙ (Кулику). Я вас не вызывал.

ГОРЧАКОВА. Это — будущий председатель фабкома…

РЯДОВОЙ. Когда он будет председателем — позовем… Если будет.

КУЛИК. Гм…

Выходит.

РЯДОВОЙ. Так, приступим.

ВИКТОР. Прежде чем перейти к строительному плану, я…

РЯДОВОЙ. У вас на много часов доклад?

ВИКТОР. Нет. В полчаса уложусь. Я длинно не говорю.

РЯДОВОЙ. Три минуты.

ГОРЧАКОВА. На что три минуты?

РЯДОВОЙ. На все. Если дело правое — хватит. А если надо выкручиваться — тогда и часу мало.

ВИКТОР и ГОРЧАКОВА шепчутся.

Говорите правду: просчитались на два миллиона или сознательно рассчитали?

СЕРОШТАНОВ. Еще как рассчитали.

ГОРЧАКОВА. В таком случае буду говорить я. Товарищи! Что происходит на нашем заводе? Товарищ Иванов, героически борясь за ускорение темпов реконструкции, выдвинул против бюрократов Наркомфина и Наркомата свой встречный строительный план в три миллиона рублей, одобренный партийной организацией.

ВИКТОР. Правильно!

СЕРОШТАНОВ. Кем одобренный? Когда?

ГОРЧАКОВА. Вчера. На заседании бюро. Тебя не было, но Накатов был. В нашей борьбе за этот встречный план мы натолкнулись на гигантское сопротивление классово-враждебных сил.

ВИКТОР. Верно!

СЕРОШТАНОВ. Ты лучше про товарообмен расскажи…

ГОРЧАКОВА. Да! Мы меняли бракованные гвозди на цемент. Но это не товарообмен, а умелый хозрасчет.

ВИКТОР. Молодец, Цыца!

СЕРОШТАНОВ. Поэтому и браку одиннадцать процентов. Сортовые гвозди в брак списывают. Выгодно.

ГОРЧАКОВА. Клевета! Мы боремся за высокое качество!

СЕРОШТАНОВ (схватил гвоздь отца). Этот гвоздь Петр Никитыч в браке нашел.

ГОРЧАКОВА. Как можно верить словам беспартийного?

РЯДОВОЙ. [А почему не надо верить? Все мы были когда-то беспартийными.] Не надо беспартийных обижать — они нас чистить будут{314}.

СЕРОШТАНОВ. Смету до копейки истратили, а станков и оборудования нет. А Виктор теорию подо все подводит: не обманешь — не построишь! Я ставил на бюро, чтобы он высказался, а она мне рот кашей замазала, ты, кричит, опасность видишь не там, ты Ковалеву не замечаешь…

ГОРЧАКОВА. Да… Потому что оппортунисты всех мастей во главе с исключенной из партии Ковалевой…

СЕРОШТАНОВ. И еще не исключенным Сероштановым…

ГОРЧАКОВА. Да-да… Они пытались извратить исторический смысл строительства, заявляя, что Виктор якобы обманывал нас. Жалкая клевета. Месть за то, что он мужественно отмежевывался от Ковалевой. Нет, мы доведем начатое Виктором дело до победною конца, и пусть нас рассудит история.

СЕРОШТАНОВ. Сначала нас це-ка-ка{315} рассудит, а потом уж история.

ГОРЧАКОВА. Ты выйдешь из це-ка-ка без партбилета.

СЕРОШТАНОВ. А ты совсем оттуда не выйдешь!

Вскочил.

РЯДОВОЙ. Ну-ну, спокойно, товарищи. Сядь, Сероштанов, сядь.

СЕРОШТАНОВ. Дайте мне слово. Я громить буду. Надо потоньше заглянуть в заискивающие их отношения. Они друг с другом теперь облизываются, скатились до последней блокировки. Но все это лицемерное зачатие! Я все их доводы по пальцам зафиксировал.

РЯДОВОЙ. Вот что… По-моему, ясен вопрос.

СЕРОШТАНОВ. Как, ясен? Может, я выражаюсь закостенело — это у меня от большого волнения… Это пройдет сейчас. Сейчас я буду лучше говорить.

ГОРЧАКОВА. Незачем! Ясен вопрос..: Абсолютно ясен.

ВИКТОР. Как стеклышко.

СЕРОШТАНОВ. Они вас опутали!

РЯДОВОЙ (Горчаковой). Вы на биллиарде играете?

ГОРЧАКОВА. Нет. Но при чем здесь биллиард?

РЯДОВОЙ. Жаль-жаль… А то бы вы знали разницу между биллиардным шаром и мной…

Ходит.

Большие слова в оборот взяли. Хорошие слова. Испортили их, изгадили, думали, спасут вас большие слова. Не спасут. Потому что мы слов не боимся. Вот… Цех мы законсервируем. Денег на его достройку в этом году не дадим. Вопрос о руководстве завода решим в ближайшие дни. Ясно? Все.

ВИКТОР. Та-ак!

ГОРЧАКОВА. Нет, это еще не все! Теперь мне многое понятно. Ваше предложение консервировать цех и дневник Ковалевой, где все разговоры с вами записаны. Все это очень легко увязать в одну линию.

РЯДОВОЙ. Ну-ну?

ГОРЧАКОВА. В линию законченного оппортунизма. Удивляюсь, почему вы не были в оппозиции вместе с Накатовым. Удивляюсь…

ВИКТОР. Ничего, срубали головы и повыше… Будем драться, товарищ Рядовой. А цех я послезавтра открою своей властью, с музыкой открою. И тогда — попробуйте консервировать!

ГОРЧАКОВА. Молодец, Виктор!

РЯДОВОЙ. Ну-ну! На сегодня, собственно, довольно.

ВИКТОР. До скорого свидания! Пошли!

ГОРЧАКОВА и ВИКТОР выходят.

5

СЕРОШТАНОВ. И кто с этой бабой спать решается? Сверхъестественно!

РЯДОВОЙ. Ну-ну… С завтрашнего дня к тебе начнут преподаватели ходить на дом. Ты им дверь отпирай.

СЕРОШТАНОВ. На какой предмет?

РЯДОВОЙ. Главное — учись лучше. Вот. И Нину мне найди, обязательно найди.

СЕРОШТАНОВ. Будет исполнено, товарищ начальник!

Уходит.

РЯДОВОЙ (один). Ну-ну…

Ходит крупными шагами по комнате, набирает номер телефона.

Не спишь? Запиши на завтра: о консервации на проволочно-гвоздильном заводе… О руководстве завода… Еще как. Включи в список персонально обучаемых директоров Сероштанова… Серо… Серые штаны. Павел… Не знаю. Из группы посылаемых нами в Америку фамилию Ковалевой вычеркни… Или нет, возьми пока в скобки… Все.

Кладет трубку. Ходит. У зеркала.

«Еще мы будем счастливы, но уж висок седой…» Седой, седой. Седина в борову, а бес в ребро. Любви все возрасты…. Я вас люблю — любовь еще быть может… Быть может — может быть. Быть или не быть — вот в чем вопрос. Вопрос поставлен на другое ребро. Ах, Василий, Василий. И Нина… Что Нина? Ничего. Ну, так что? Так просто… То-то же!

Садится к столу, пишет.

«Милая Вера. Давно А хотел тебе написать…»

Рвет.

И до сих пор не удосужился… (Пишет вновь.) «Не сердись, Вера, на меня за эти неприятные строки…»

Рвет.

Пятачок стоит! (Пишет вновь.) «Вера, принимая во внимание все обстоятельства…»

Рвет, пишет вновь.

«Милая Нина!» Опять Нина?

Рвет.

Ничего не получается. Надо спать. Спать тебе надо, старик.

Звонок телефона. Слушает.

Да-да… Обязательно, скорей!

Кладет трубку, перекладывает книги на столе.

Входит НИНА.

6

РЯДОВОЙ. Вот. Это очень хорошо, что вы пришли… Я, собственно, надеялся и даже беспокоился. Садитесь. Сейчас будет чай, и все. Домработница моя спит — я принесу сам. Ну-ну…

Вышел. Нина осматривается, вынимает из кармана летнего пальто револьвер. Взвешивает на руке: «Карман оборвет». Кладет на полку около книг. Входит РЯДОВОЙ с подносом, на котором чай и печенье.

РЯДОВОЙ. Совершенно как в ресторане. Куда вам удобнее? Вот кресло большущее, философское кресло. Поесть хотите?

НИНА. Нет — я не голодная… Хорошая у вас квартира. (Глотнула чай и отставила.) Сначала я поледенела, не знала, куда глаза деть, куда руки спрятать, очень они дрожали, а потом, когда Цыца заговорила, все провалилось куда-то, только в ушах звенит… Все молчат, на меня не смотрят, дескать, сама тони, нас за собой не тяни. Вот…

Пауза.

[У нас пыль по всей стране от известки и цемента. Строим. А пыль эта застилает глаза от жизни, не видим мы, что люди растут уродами, безъязыкими, равнодушными ко всему. Разве когда трамвай задавит женщину — выругаемся, вот, опять задержка движения. Двойная жизнь. И сами мы себя успокаиваем: такая, мол, жизнь и нужна нам, мы — новые, мы — хорошие, хвалим себя, красивые слова пишем, портреты, ордена даем — и все напоказ, для вывески. И все это знают, все к этому привыкли, как к бумажному рублю, на котором надпись: «Обязателен к приему по золотому курсу». Никто этот рубль в Торгсин не несет{316}. Так и все наши лозунги — на собраниях им аплодируют, а дома свою оценку дают, другую. Оттого и не стало теперь крепких убеждений — вчера был вождь, все перед ним кадили, а завтра сняли его, и никто ему руки не подает… Прежние большевики за каждое слово своего убеждения шли в тюрьмы, сидели на каторге, а теперешние, как их чуть затронули, сейчас письма писать и ото всей жизни отрекутся. А о нас, молодых, и говорить нечего — мы вообще не знаем, что такое стойкость убеждений. Мы даже смеяться стали над стариками — ну-ка, кто сегодня еще отмежуется… А это не смех, этак мы растем, не думая, не чувствуя, мы ходим на демонстрации сколько лет и вам верим много лет, но все это непрочно. И продадим мы вас так же легко, как возносим, потому что воспитаны мы так. Нам сравнивать не с кем, да и не дают нам сравнивать, и не знаем мы, что будет завтра генеральной линией: сегодня линия, завтра уклон{317}. И в газетах всей правды не пишут. А я устала так жить, я хотела сама во всем разобраться и так понять, чтобы, если навалятся на меня мучители революции, я бы в пытках говорила о своем, оставалась тверда… А теперь мы на глиняных ногах, оттого что твердым сейчас быть легко, раз партия в стране одна, и партия эта — железная сила. За ее спиной мы и прячемся, а в одиночку мы слабы и хилы и тычемся, как слепые щенята, не знаем куда… А врем мы, и обманываем, и подличаем, и друг друга ненавидим, как сто лет назад, а может быть, даже хуже, я прежней жизни не знаю.] Я ведь в комсомольской коммуне воспитывалась. Отец мой в шахтах работал, его белые живым в шахту сбросили, а нас у матери шестеро осталось, трудно, меня и взяли в коммуну. Эх, вот где мы жили дружно. И учились, и горевали, и веселились вместе. А пошли по разным дорогам — кто в техники, кто в доктора, кто в писатели — все настоящими людьми сделались. Один даже, профессор, книжку написал про Фихте{318} — это философ такой, он глупости доказывал, что вы, например, не вы, а так — фантазия моя. А убью я себя, и вы исчезнете, и всего мира не будет… Чепуховый он был философ. Я вот сегодня на собрании очень хотела, чтобы все это было воображением, даже руку укусила, — нет, больно… И все это было… Было… И никто, кроме Паши, не поддержал меня.

РЯДОВОЙ. Накатов, Накатов почему молчал?

НИНА. Мы с ним вместе вышли, он к себе повел и все объяснял, что ему говорить нельзя либо надо присоединяться… Я его просила к вам как-нибудь прийти, чтобы и вам все объяснить. Насилу уговорила. Да… У него на квартире люди были, спорили, шумели, а я все искала тишину… и голова моя гудела, как колокол… И сейчас еще… Я от Накатова к Сероштанову пошла. Ах, если бы мне твердость такую, как Пашина. Накатов думает, Паша по лозунгам живет, а я знаю, Паша каждый лозунг партии с кровью выносил, лозунг для него — живая мысль, он умеет их по-глубокому понимать. И все учится, учится и работает за пятерых. Не как я — росла на готовеньком, все легко давалось, и выросла капризная, все не по мне, со всех требую, а сама ничего не сделала, чтобы люди не врали так. Я только говорю, а нужно каждого вруна за хвост ловить, и за уши, и за ноги, и бить, пока не скажет, кто его врать научил, — так по цепочке и добираться. Вон Елизавета ищет, кто алебастр украл, уж она доберется, она не отстанет, а я только хныкать умею… И решила я, что жизнь моя цены не имеет. Украла у Сероштанова револьвер и пошла к реке. Стою и думаю: а вдруг Фихте правду сказал: застрелюсь я, и весь мир исчезнет, и так мы и не узнаем, чем все наше дело кончилось и как мы победим во всем мире. Смешно даже стало… Чай мой совсем остыл, нет, нет, не хочу, я холодного выпью… не ходите, я одна оставаться не могу. Можно вас попросить — сядьте ко мне поближе. Так… Вы на меня не сердитесь, это я не про вас думала, когда говорила, что нынешние большевики стойкости не имеют. Конечно, есть люди, которые собой торгуют и своими убеждениями. Но можно иногда в ночь, в час один новые требования понять, и тут нужно большое мужество — не держаться за прошлое, как нищенка за старые тряпки, а сразу концы обрубить и начинать все заново, с азбуки, может быть… Потому что линия у нас одна — железная линия, а задачи каждый день новые. И те, кто старых концов не обрубит, трескаются, как гороховые стручки. Какие же из них большевики. По-моему, у настоящего большевика должна быть такая твердость линии, чтобы он противника в кашу измалывал до конца, как жернов, только тогда и победить можно… И быть в то же время чутким, уметь людей слушать — вот как вы сидите, а мне говорить хочется без стеснения: я знаю, вы поймете и во зло не истолкуете. Вы думаете, почему я так говорю про все!.. Моя это земля. Мы другого мира не знаем, не можем мы в другом мире жить. Задохнемся, как без воздуха. И люблю я свою страну — по-женски, до боли в сердце. Но только плохое у нас огорчает меня больше, чем радует хорошее, потому что все мы устали от плохого, и хотим жить лучше и легче и, главное, поскорее все, поскорей… Вот почему о хорошем надо больше писать, чем о плохом, чтобы подбодрять нас, чтоб все знали, какие у нас есть люди и какие они делают чудеса. А то вот отцу Виктора за работу премию дали, и все. Десяти строк о нем не напишут — некогда. Бюрократизмом заняты… А главное, не бойтесь вы нам правду говорить в глаза, самую жесткую, и с нас ее требуйте. И тогда мы вырастем стойкими, не хуже вас. А то я разгорячилась, черт знает чего наговорила на собрании про партию, а разве партия виновата… Конечно, если б это не Цыца, если б меня белые палачи пытали: «Скажи, где у вас заводы для Красной армии?» — тут я бы все пытки перенесла, не пикнула.

РЯДОВОЙ. Правду скрыла бы?

НИНА. Чудной вы. Это не правда была бы, а самый большой обман. Расскажи я им все, я бы обманула тех, кто борется за настоящую правду на земле — за освобождение людей. Это есть наша правда, и о ней весь мир знает. И ложью будет все, что мешает этой нашей борьбе.

РЯДОВОЙ. Вот, вот… именно так, именно.

Звонок телефона. Рядовой подходит и говорит писклявым бабьим голосом.

А? Домработница! Нет ево, нет, и не знаю, ничего не знаю…

Кладет трубку.

Ложью будет все, что мешает нашей беседе…

НИНА (улыбаясь). Что-то мне легко как! Как будто не случилось ничего.

РЯДОВОЙ. Вы все наболевшее выговорили, и теперь вы совсем легкая, пустая… и усталая.

НИНА. Да — усталая.

РЯДОВОЙ. А у меня чудесное радио есть. Самоновейшей конструкции. Вот мы поймаем Европу и отдохнем… (Настраивает.) Вот… Берлин — там тоже говорят… мимо… Лондон… Слышите, в ресторане вилки-тарелки стучат… (Заиграли.) Вот он, другой-то мир. Отдыхайте, девочка.

Пауза. Слушают.

НИНА. А помните, как я поцеловала вас? Сама не знаю, как так вышло.

РЯДОВОЙ. Еще бы!

НИНА. Нет, я знаю. Это потому, что я люблю вас, Сашенька. Вот я какая дерзкая, полюбила — первая об этом говорю. По-особому как-то люблю, потому что верю вам, как самой себе, даже больше, себе-то я не всегда верю.

РЯДОВОЙ. Нина…

НИНА. Что, Сашенька?.. Только вы не трогайте меня сейчас, давай так посидим. Я ведь к тебе пришла, не прогонишь? Ночевать мне негде, я домой идти не хочу. Я тут, на диванчике.

РЯДОВОЙ. Вот… Ну зачем так говорить. Ты знаешь — вот, вся квартира. Нина…

НИНА. Вы смешной, Сашенька. Хотите сказать и не можете, неловко…

РЯДОВОЙ. Да… У меня всегда… все ужасно нескладно… кувырком…

НИНА. Все сейчас от меня далеко-далеко… В зале до нашего собрания хоровой кружок занимался. На доске начертили ноты и слова. «На горе стоит верба, а под той вербой молодой царевич с паньей в гусли играют». И я, чтобы успокоиться, все эти слова читала без конца. Царевич, панья, гусли… верба… а меня вот исключили… Ты, Сашенька… Когда Накатов придет, с ним ласково поговори, у меня сердце болит за него, он ведь до вас был мне самый близкий человек… И я хочу, чтобы ему тоже хорошо было. Он идти боялся, не хотел, а я смеялась: кого боитесь? Разве первого друга можно бояться.

РЯДОВОЙ. Да он шутил с тобой.

НИНА. Нет, видишь ли, Сашенька, по-моему, у них группа организовалась какая-то.

РЯДОВОЙ. Группа?

НИНА. Ну да. Гусев с военного завода, потом Хруста-лев — такой рыжий, худой. Семеновский. Они все вас хорошо знают… Но они мне ничего о себе не рассказывали… С вами Накатов придет разговаривать обо всем. Только смотрите не проболтайтесь, как будто все невзначай вышло и вы ничего от меня не знаете. Хорошо?

РЯДОВОЙ. Хорошо. Но тут, Нина…

Встал, зашагал.

…ты должна знать…

Звонок телефона, слушает.

Да… Накатов здесь. (В трубку.) Пусть пройдет… Ну?

НИНА. Я… Я в другую комнату уйду, чтобы вам не мешать. Ты поласковее с ним, Сашенька.

Уходит.

7

НАКАТОВ (входит, здоровается). Прости, Саша, за поздний час. Один?

РЯДОВОЙ. Один. Садись, Василий, будем говорить.

НАКАТОВ. Печенье? Это хорошо. Я люблю печенье. (Ест.) Историю с Ниной, разумеется, знаешь.

РЯДОВОЙ. Знаю. И больше всего удивлен твоим молчанием.

НАКАТОВ. Так нужно… Я молчу, как Наполеон на острове Святой Елены.

РЯДОВОЙ. Думаешь бежать с острова?

НАКАТОВ. Если и бежать, то не на сто дней…{319} Ты — последовательный сторонник генеральной линии, я — раскаявшийся отщепенец… Но славное прошлое связало нас дружбой, и я хочу говорить откровенно. Можно?

РЯДОВОЙ. Нужно.

НАКАТОВ (встал, бросил печенье). Слишком много вот тут… До каких пор молчаливо ждать?

РЯДОВОЙ. Перемен?

НАКАТОВ. Встряски. Такой встряски, которая повернет массы.

РЯДОВОЙ. Гордый ты, очень гордый… А может, лучше самому повернуться?

НАКАТОВ. К подхалимам и хамелеонам? К системе [магометанского] социализма? Что они делают с молодежью, те, которые сейчас наверху? Они воспитывают янычар, готовых броситься на любого, кто усумнится в правильностях линии.

РЯДОВОЙ. Враги всегда обвиняли Владимира Ильича{320} в непримиримости…

НАКАТОВ. «Я мыслю — следовательно, существую…»{321} Ха! Но они же разучились мыслить — эти непримиримые. Стало быть, они не существуют. Так и есть. Они движутся инерцией громадного, как земной шар, исторического движения… Но все это до первой войны. Война разрушит инерцию, кровь прояснит мозги.

РЯДОВОЙ. Добавь — война, в которой нас разгромили бы. Ибо победоносная война еще сильнее сплотит массы вокруг нашей теперешней линии. Стране Советов ты желаешь поражения?

НАКАТОВ. А если не война, то борьба внутри. Активная и тайная борьба…

РЯДОВОЙ. Против кого? Против партии, в которую ты вернулся, признав на бумаге ошибки? Против нее, но вместе с теми, кто давно мечтает эту борьбу начать, — вместе с буржуазными интервентами… Так?.. От каторги и ссылки за революцию — до рукопожатия контрреволюции… Ты выбираешь эту дорогу?

НАКАТОВ. Я был и остался революционером… Мое прошлое…

РЯДОВОЙ. Твое прошлое тебе не принадлежит! Если хочешь быть памятником — умри вовремя… Но если остался жить — иди в ногу с жизнью.

НАКАТОВ. Чьей жизнью?

РЯДОВОЙ. Жизнью миллионов. Вся страна учится владеть землей, мыслить и управлять. Миллионы подняты. Они склонились над книгами, прильнули к микроскопам, рулям, механизмам… Они прошлых авторитетов не признают и вчерашних заслуг не вспомнят, если ты сегодня не с ними…

НАКАТОВ. Но те, кто ими руководит!

РЯДОВОЙ. Те поняли, что движемся мы не инерцией, а волей этих миллионов, те эту волю организовали и направили на борьбу с инерцией, заткнув рот болтунам и паникерам…

НАКАТОВ. О ком ты говоришь?

РЯДОВОЙ. Я говорю о нашем Центральном Комитете… [Я говорю о вожде,] который ведет нас, сорвав маски со многих высокообразованных лидеров, имевших неограниченные возможности и обанкротившихся. Я говорю о [человеке,] сила которого создана гранитным доверием сотен миллионов. [Имя его] на всех языках мира звучит как символ крепости большевистского дела. И [вождь этот] непобедим, потому что непобедима наша революция. Ты знаешь, о ком я говорю…

НАКАТОВ. Значит, наверху все благополучно? Значит, враги только внизу?

РЯДОВОЙ. Нет, враги были и в Центральном Комитете. Вышибли.

НАКАТОВ. Враги?

РЯДОВОЙ. Предатели.

НАКАТОВ. Были.

РЯДОВОЙ. А если остались — добьем!

НАКАТОВ. Так…

Встал. Молчание.

Что ж, Наполеон… Иные ему изменили и продали шпагу свою. Иные…{322} Я всю жизнь ошибался в людях — и вот еще один, надеюсь, последний раз. Прощай! (Усмехнулся.) Но счастлив я на этот раз, что не сказал большего.

РЯДОВОЙ. И на этот раз счастье тебе изменило. Я знаю все, что мне нужно знать.

НАКАТОВ. Что именно?

РЯДОВОЙ. Хрусталев. Семеновский. Гусев… И кто еще? Конспиративная группа для борьбы с Центральным Комитетом.

НАКАТОВ. Кто?.. Кто?.. Нина?.. Нина тебе сказала?

РЯДОВОЙ. Она.

НАКАТОВ. Предашь?

РЯДОВОЙ. Нет, не предам…

НАКАТОВ. Саша!..

РЯДОВОЙ. Я не предам партию. Я расскажу ей обо всем.

НАКАТОВ. А!

Схватил голову руками, сел на крайний стул.

Вбежала НИНА.

8

НИНА. Нет, нет, он не расскажет, нет…

НАКАТОВ. Ты здесь? У него?

НИНА. Я поговорю с ним, я знаю — он меня послушает, это ведь я, все я.

НАКАТОВ. Ты мало его знаешь, Нина.

НИНА. Я знаю его лучше вас! Я его сердце знаю!

РЯДОВОЙ. Ты мало знаешь мое сердце, Нина!

НАКАТОВ. Вот! Слышала? Это — ответ. Ответ на все. Прощай, милая ласточка. Ты не виновата. Это — моя глупая вера в людей. Я думал, что дружба, скрепленная жизнью, стоит большего, и только сейчас понял все до конца. Я слишком слабо ненавидел врагов и чересчур сильно доверял друзьям. (Рядовому.) Если есть еще на свете сила проклятия — я проклинаю тебя [как человек и революционер.] Пиши, пиши обо мне — я этого не прочту. Но выстрел мой ты услышишь. Прощай!

Уходит.

9

НИНА. Александр Михайлович, вы же мне обещали… Обещали не говорить. Вы не скажете, вы, конечно, не скажете, Сашенька? Вы слышали — он убьет себя.

РЯДОВОЙ. Нина, выслушай…

НИНА. Нет, нет, я знаю — вы скажете, что сама, мол, о правде говорила, что Виктора не побоялась, — это мелкое, совсем другое, Виктору это на пользу, а Накатов застрелится. Пусть ложь, пусть обман, но один-единственный раз прошу: промолчите!

РЯДОВОЙ. Именно тот самый раз, когда нужно сказать не мелкую житейскую правдишку, а большую правду… (Вынул записную книжку.) «Никогда!»

НИНА. Все помню, все. Не надо, родной мой, я знаю — но это я все наделала. Я его уговорила прийти, за вас ему поручилась, все рассказала вам, он ведь ни одной фамилии не называл, за что же вы меня так…

РЯДОВОЙ. Пойми, Нина…

НИНА. Я понимаю. Я твои слова слыхала, знаю — Накатов неправ; но по-человечески пожалей…

РЯДОВОЙ. Нет во мне жалости.

НИНА. Ну, я на колени стану, вот, стала — одинокий он…

РЯДОВОЙ. С ним — группа.

НИНА. Он ее распустит, ничего не будет делать.

РЯДОВОЙ. Он ответит за то, что уже сделал… Встань, Нина.

НИНА. Он вам жизнь спас…

РЯДОВОЙ. За мое спасение я не подписывал векселей…

НИНА. Где же ваше большое сердце?

РЯДОВОЙ. Ты не знаешь моего сердца, Нина.

НИНА. Глаза у вас далекие, холодные. Как будто ты видишь меня первый раз…

РЯДОВОЙ. Ты действительно еще девочка. Встань, встань, Нина. Мне неудобно. Это, собственно говоря, смешно, при чем здесь коленные чашечки.

НИНА (опустилась с колен на пол). Смешно? А вы хохочите, если смешно. Музыку заведите. Берлинский ресторан. Или, может, вам на гитаре сыграть? А когда Накатов застрелится, выпьем…

РЯДОВОЙ. Нина!..

НИНА. Да, не знала я вашего сердца. Ошиблась. [Оно у вас стариковское, трусливое.] Отвыкло оно за людей болеть. Лишь бы самому тепло было. А здесь квартира хорошая, и автомобиль, и положение. И девушки молодые! А донесете на друга — повышение получите.

РЯДОВОЙ. Нина!

НИНА. Ага! Закричал! В больное место попала. Друзьями торгуешь. Да-да! Ты почему меня не остановил, когда я фамилии называть начала? Все выслушал тихонько, как паук, а потом и паутину сплел. Все теперь поняла, все.

РЯДОВОЙ. Ты… ты мне… ты не смеешь так…

НИНА. Смею! Все смею! Ничего мне теперь не страшно! Тебя полюбила, а и ты оказался не тот. В последний раз прошу: промолчите.

РЯДОВОЙ. Я ухожу, Нина.

НИНА. Не уйдешь, пока не ответишь. Стой! Скажи что-нибудь.

РЯДОВОЙ. Прощай!

[НИНА (хватает револьвер). Так на! Прощай! Уходи теперь, уходи совсем…

Стреляет.

РЯДОВОЙ коротко стонет и, зажав плечо, опускается в кресло.

НИНА выронила револьвер, ахнула. Пауза.

НИНА. Ну, что же это… Что же это со мной сделалось… Саша, Сашенька.

Подбегает к РЯДОВОМУ.

Больно? Очень больно? Ну, о чем я спрашиваю. Сашенька, что сделать? Скажи мне, что сделать, я умру сейчас.

РЯДОВОЙ. Не надо, не надо умирать… В плечо. Ты воды принеси теплой, в тазике, и бинты. Они там… Пройдет, пустяки.

НИНА. Саша, только не умри, я сейчас… Ну, где же дверь тут?!..

Убегает. РЯДОВОЙ сидит молча, тяжело дыша.

Вбегает СЕРОШТАНОВ, за ним ВЕРА.

10

СЕРОШТАНОВ. Александр Михайлович!

Трясет его за плечи, РЯДОВОЙ стонет от боли.

Александр Михайлович!.. Нина… У меня браунинг украла… Ушла… Нет нигде… Вот, мы с Верой к вам… Искать надо.

В дверях появляется НИНА с бинтами.

Ты здесь! Жива? Фу-у-у…

РЯДОВОЙ. У нас тут, того… Я револьвер чистил и вот нечаянно в плечо… Пустяки! Снимите пиджак с меня. Жарко.

СЕРОШТАНОВ. В плечо? Выстрелил? Как так?

Поднимает револьвер с пола, рассматривает.

ВЕРА подбегает к РЯДОВОМУ, берется за пиджак.

ВЕРА. Что вы стоите, как мертвые? Помогите же! (Рядовому.) Не бойтесь — нас учили, как перевязывать…

СЕРОШТАНОВ. И зачем вам понадобилось чужой револьвер чистить? А?

НИНА, РЯДОВОЙ, СЕРОШТАНОВ смотрят друг на друга. НИНА роняет бинты.]

Занавес.

Акт четвертый

Ночь. Летняя раскатистая гроза.

Ветер хлопает растворенным окном.

Молнии освещают столовую первого акта.

Стук в наружную дверь. Повторный. Окрик.

Молчание. Входит МАТЬ в плаще, мокром от дождя.

Зажигает свет.

1

МАТЬ. Пусто. Весь дом пустой до полуночи.

Ветер хлопнул окном.

Окна запереть некому. Лезь-тащи. Весь пол залило…

Уходит, приносит тряпку, вытирает.

Все врозь пошло. Врозь.

Села, задумалась.

Три войны прожила, сына берегла, для кого берегла? Повою, пока одна.

Всхлипнула протяжно.

На горе себе правду узнала, на горе…

Входит торопливо ВЕРА, сбрасывая на ходу плащ.

ВЕРА. Ух, заливает… Наши не приходили еще?

МАТЬ. Опять собрание. Весь завод там… До утра, гляди, просидят, точно дел других нет. На поезд не опоздай.

ВЕРА (смотрит на ручные часы). Времени много…

Уходит, возвращается с чемоданом, ракеткой, вещами, укладывается.

До одиннадцати часов в больнице торчала. Не пустили меня к Рядовому. Плохо ему, мама, очень плохо… Пулю из легкого вынули десять дней, а он до сих пор кровью захлебывается… Они меня утешали, а я видела: кислородные подушки несут, лед, у докторов лица хмурые — сиделка одна шепнула мне, что сегодняшняя ночь решающая… Не хочу я ехать на состязания… не могу… Вдруг он тут, без меня…

МАТЬ. А и останешься — не спасешь.

ВЕРА. Ты что невеселая, мама? Может, из больницы звонили?

МАТЬ. Не знаю. Не слыхала.

ВЕРА. Об Александре Михайловиче грустишь?

МАТЬ. Он мне чужой — а я о своем горюю.

ВЕРА. Чудная ты, мама. Он и мне не свой — он Нину любит, и пусть… Пусть любит, лишь бы выжил. Он мне записочку переслал: «Не сердись, Вера, на старого дурака»… а разве я сержусь? Я ревности свои выкинула за порог, все равно ничего бы из нашей любви не получилось… Я больше потому куксилась, что девчата дразнили, да и вы тоже — лови, лови, мол, его за хвост, Нинка отбивает… Мне бы с ним скучно было… Вот Нина — другое дело…

МАТЬ. Не показывается Нина к нам. У Сероштанова квартирует. Гордая.

ВЕРА. Хорошая она, мама… Ты бы на ее лицо посмотрела, как она в десять дней переменилась. Никогда я не думала, что можно так страдать за любимого человека.

МАТЬ. Каждый по-своему за любимого страдает. Я в лице не меняюсь — у меня все тело болит, будто кто кирпичами забросал.

ВЕРА. Да о ком ты?

МАТЬ. О сыне… О Викторе…

ВЕРА. Случилось с ним что-нибудь?

МАТЬ. С ним, может, и ничего не случилось, да со мной горе произошло.

Вбегает НИНА.

2

НИНА (Вере). Ты еще здесь… Что с ним? Как кровотечение? Что доктора говорят? Нет опасности?

ВЕРА. Все благополучно… Кровь, конечно, идет немножко… А ты почему не приехала?

НИНА. Не могла. Собрание только что кончилось… Меня в партии восстановили — дали выговор за речь по поводу дневника и восстановили… Я чуть не разревелась там… А потом сюда по дождю летела, боялась — уедешь… Видела ты его? Как он выглядит? Ему лучше? Лучше ведь?

ВЕРА. В палату меня не пустили. Поздно. Не волнуйся, Нина. Доктора говорят — он поправится.

НИНА. Я без них знаю, что поправится, но когда? Что они думают?

ВЕРА. Завтра сама навестишь…

НИНА. До завтра еще ночь да утро…

ВЕРА. Они позвонят сюда, сообщат, как и что…

НИНА. Я сама позвоню… (Набирает номер.) Елизавета Семеновна, здравствуйте. Простите невнимание мое, очень волнуюсь сейчас… Первая больница? Говорит Ковалева. Да, она самая… надоедливая… Скажите, как он себя чувствует? Да? (Слушает.) Я позднее позвоню — вы не гневайтесь… (Положила трубку.) «Без перемен». Это как, Вера, «без перемен»?..

ВЕРА. Неплохо… Не поеду я на состязания.

НИНА. Что ты, Верушка, операция прошла, все благополучно — поезжай…

ВЕРА. Ливень, гроза… в такую погоду ехать.

НИНА. Я бы сейчас к нему пешком пошла… Гроза! А после грозы — тишина и воздух совсем другой… Ты, Вера, всех непременно обыграй. И вернись чемпионкой.

ВЕРА. Тут от него письмо.

Ищет в пальто.

НИНА. Письмо? Ну, какая ты! Где оно, где?

ВЕРА дает.

Ему лучше — он писать может… (Надрывает конверт, останавливается.) Нет! Нельзя все так сразу, надо приготовиться… не торопясь, не проглатывать… по буковке… Письмо! (Встретив взгляд матери.) Вы не бойтесь, Елизавета Семеновна, я ночевать не останусь, дождусь Сероштанова и уйду…

МАТЬ. Верушкина комната свободная… живи… нашито скоро явятся?

НИНА. Ваши? Кто? Ах, да-да… Бессердечная. Обо всех забыла, кроме себя… (Слегка растеряна.) Да, они придут… Петр Никитыч и Виктор тоже… Собрание было длинное, комиссия докладывала выводы…

ВЕРА. Ну — дадут Вите денег для цеха?

НИНА. Нет… строительство остановили на год…

ВЕРА. Опечалился он, небось?

НИНА. Да… он печальный. Очень печальный.

МАТЬ. А что мать через него печальная — ему невдомек.

Входит ГОРЧАКОВА. Вся фигура ее, и лицо, и походка — полная противоположность третьему акту. Она идет, не видя и не глядя перед собой.

3

ГОРЧАКОВА. Я не могу оставаться одна в такую ночь… Не расспрашивайте меня ни о чем. Дайте мне отдохнуть и прийти в себя.

Садится в угол.

Не обращайте на меня внимания.

МАТЬ. Отдыхай, Марья Алексеевна, молчи…

НИНА (Вере, тихо). Ее, вероятно, из партии исключат… И так просто… Думала, что с горой борюсь, с гидрой, а гидра оказалась лягушкой…

ВЕРА. Исключат? А Витю? Что с Витей? Тоже… из партии?

НИНА. Пойдем, расскажу.

ВЕРА и НИНА уходят.

МАТЬ (Горчаковой). Чем это тебя пришибло?

Та не отвечает. МАТЬ сидит молча, изредка грузно вздыхая.

И меня вот пришибло… Все протоколы читала — не допущу. Мы теперь хозяева. На своем поставлю, он мой нрав знает, вот, прости господи, незадача…

Входят ВИКТОР и ОТЕЦ.

ВИКТОР старается сохранить наружную бодрость, двигается излишне развязно, машет руками, но молчит и отдувается, как после тяжелой работы. ОТЕЦ серьезнее обычного.

4

МАТЬ увидела ВИКТОРА, сорвалась со стула, подошла, тяжело раскачиваясь, как готовясь броситься в воду.

МАТЬ. Отдай мне мой вагон алебастру, Витя. Ты его своровал, ты его и верни… До всего я дошла, до самой последней точки распутала — это ты и есть, кого я всеми злыми словами именовала… Сын мой единственный… завтра мне докладывать надо — фамилию главного бюрократа называть — отдай мне мой вагон, Витя… Слезами изойду, сердце иссушу со стыда, а назову, коли не отдашь, при всем пленуме назову… У самой у меня руки слабые, материнские, а другие руки куда как крепко бьют… Отдай, сынок, не вводи меня в искушение!

ВИКТОР. Поздно, мать, поздно!.. У нового директора проси. У Сероштанова. А сын твой с директоров снят и идет под суд. На скамейку сяду, старуха… э-эх…

Крякнул, опустился на стул.

МАТЬ. О-ох!

Пауза.

Витя, Витенька… Доработался…

ОТЕЦ. Не ругай его, Лиза, он весь изруганный. Сознает…

МАТЬ. Господи! Браниться с тобой хотела — не могу. А утешить — слова не подберу. Как мне тебя утешать, если знаю, что сам ты кругом виноват?

ВИКТОР. И ты, мать? Спасибо.

МАТЬ. Горько мне и обидно, и жалко, и дорог ты мне, а слезы в груди застряли и не идут. И зачем я с алебастром спуталась?

ОТЕЦ. Э, Лиза… может, твой-то алебастр к нему случайно попал. Но случайность есть частный случай необходимости{323}. Так выходит по марксизму. Потому и случилось все… Азарт тебя губит, Витя. Мальчишкой ты мой картуз в три листика проиграл, и строительство для тебя как скачки: кто кому по носу набьет, кто вперед доскачет — герой… А сверху, с высоты страны, ты глядеть разучился.

ВИКТОР. Я себе ни копейки не взял — все стране… Но чего-то я недопонял… А чего, и сам не пойму… Мне бы в Арктику — через льды ледокол вести, с медведями воевать, на ура крошить… не умею я рассчитывать на каждый день…

МАТЬ. А кем ты теперь будешь, Витя?

ВИКТОР. Трактористом… Либо колхозным конюхом. А Горчакова — коров доить. Так, Марья Алексеевна?

ГОРЧАКОВА молчит.

ОТЕЦ. Не трожь ее — она в мыслях на десятом этаже была, нелегко с этакой высоты вниз грохнуться… Но колхозного коня я бы тебе не доверил — ты его скачками заморишь.

ВИКТОР. Да ну!.. Нина сюда не заходила?

МАТЬ. С Веркой сидят — письмо читают от Рядового. Ох, не выживет он.

ОТЕЦ. Пустое, пустое, старуха… Не может такой человек помереть зря.

МАТЬ. Нина от тревоги с лица спала.

ВИКТОР. Эх, двенадцать дней мы врозь — и с каждым днем она мне дороже. Вот кого надо было слушаться… (Матери.) Ты меня увела от Нины, ты ее из дому выжила — сроду не прощу!

МАТЬ. Меня прощать не за что, сам ты этого захотел.

ВИКТОР. Я? Из ума выжила!

МАТЬ. Кто мне на нее жаловался?

ВИКТОР. А кто ко мне приставал: «Выгони, выгони!»?

МАТЬ. А кто с Горчаковой сговаривался — так сделать, чтоб ее словам про тебя не поверили?

ВИКТОР. А кто ее дневник отдал? Ведьма!

МАТЬ. Ну, коли мне глаза, коли!

Быстро вышла.

ОТЕЦ. Э, в Америку бы поскорей!

МАТЬ возвращается с НИНОЙ и ВЕРОЙ.

5

МАТЬ (Нине). По злобе я твой дневник отдала. За сына страдала. Не стоил он страдания моего.

НИНА. Я думала — из больницы звонили… До дневников ли теперь, товарищи… Так не звонили? Ну — я сама…

Подходит, набирает номер.

МАТЬ (Виктору). Вот, гляди! Она и то забыла, один ты о старом кричишь!

Входят СЕРОШТАНОВ и КУЛИК.

6

КУЛИК (не замечая Горчаковой). Она же нам грязные руки совала в глотку! Она ж меня к сожительству принуждала! За что ж меня из активистов в шоферы?

СЕРОШТАНОВ. Отвык ты машину водить — дергаешь… скорости хрустят… придется тебя на грузовую пересадить.

КУЛИК. Паша, друг! Павел Иваныч! Да я! Как можно! С моего форда ни один волос не упадет!

ВЕРА. Теперь, значит, Паша машиной распоряжается? Мне на вокзал, Паша, можно?

СЕРОШТАНОВ. Приятно директором быть, черт возьми. Красивые девушки улыбаются, форд под окном гудит… вези ее к поезду, Кулик, и руль обеими руками держи!

КУЛИК. Не плати мне сверхурочных за этот проезд! Везу я Веру по собственному желанию!

ВЕРА (дает ему чемодан). Оценила!.. Ну, прощайте все! (Виктору.) Ты, Витя, не горюй… Вон одного нашего инженера на десять лет сослали, а три года прошло — встретила его в трамвае: выпустили за хорошее поведение. Потому что у нас свое государство — сами сажаем, сами выпускаем… Ты еще молодой, если тебя на десять лет посадят, а выпустят через три — будет тебе тридцать два — еще таких дел наворочаешь — держись! А если из партии исключат — ты работай хорошо, и опять примут. (Целует его.) Не горюй, братишка!

ВИКТОР. Утешила!

ВЕРА (Нине). Ну как?

НИНА. Опять «без перемен».

ВЕРА. Главное — успокойся ты… Нельзя так сильно любить. Страдаешь, как будто сама во всем виновата… (Целует.) И губы как лед…

НИНА. Идем, я провожу…

ВЕРА. Родители, надеюсь, тоже дочку проводят? А ты покрасивел, Паша, на новом месте! Вернусь — замуж выйду.

СЕРОШТАНОВ. В очередь запишись. Я теперь такую красотку выберу!.. (Смотрит в зеркало.) Ух!

КУЛИК. Не пренебрегай шофером, Вера! У шофера машина всегда, а директора снимут — он пешочком пойдет!

КУЛИК, ВЕРА, МАТЬ, ОТЕЦ, НИНА выходят. Остаются ГОРЧАКОВА, безучастная ко всему, ВИКТОР и СЕРОШТАНОВ.

7

ВИКТОР. Веселая сестричка. Десять лет со скидкой!

СЕРОШТАНОВ. А лицо мое как будто действительно выглядит благороднее. Этакая деловитость между бровей, и даже уши торчат не слишком. Но в жены я себе девушку возьму, которая другого не знала, чтобы она меня ни с кем сравнивать не могла… Да… А цех твой я решил оборудовать и пустить.

ВИКТОР. Консервированный цех?

СЕРОШТАНОВ. Что ж в нем, тир открывать, что ли? Я так рассуждаю: цех мне в наследство достался, тебя за него сняли, под суд отдают, но я в этом деле, как барашек, чист… И за два миллиона начну биться с начала. Без обману, конечно, без шуры-муры, напрямик, но до крови буду биться. И добьюсь!..

ВИКТОР. Эх!

Подошел к нему, вынул записную книжку.

Возьми! Нет у меня злобы к тебе, Павел, возьми! Тут все адреса и телефоны полезных людей! Что ни потребуется для цеха — все устроишь. Тут, брат, все тайные выдаватели записаны. Бери… И не ходи через парадную дверь!

СЕРОШТАНОВ (берет книжку). Загляну на досуге, в порядке приема дел. А у меня интересный вопрос возникает. С кем я работать начну — куда твой заместитель пропал? Неделю Накатова на заводе нет.

ВИКТОР. Прислал записку: «Уезжаю по делам… с дороги напишу», и с тех пор ни слова. Звонил на дом — телефон молчит.

СЕРОШТАНОВ. Безуважительный прогул. Нынче за это не хвалят.

ВИКТОР. Может быть, Нина знает?

СЕРОШТАНОВ. Не спрашивал. А сама она не говорит.

ВИКТОР. Эх, протекла она через меня, как ручей сквозь пальцы, не удержал… Да ну… И Нина уверена, что с Рядовым несчастный случай?

СЕРОШТАНОВ. Конечно, случай… Что еще?

ВИКТОР. Нет, Павел, тут история глубже.

СЕРОШТАНОВ. Басни!.. (Показывает на Горчакову.) И что она торчит, как пень?

ВИКТОР. Она нас не слышит. Здесь, Павел, вот какое дело, по-моему…

Входят НИНА, МАТЬ и ОТЕЦ.

8

ОТЕЦ. Уехали. Скоро и мы с Нинушкой покатим. В Америку.

МАТЬ. Совсем я одна останусь. Куда тебе две недели морем трястись — помрешь от качки по дороге либо волнами захлестнет… Не езди, Петя, далеко так… Господи.

ОТЕЦ. Мы теперь хозяева, нам на одном месте сидеть невозможно. Все надо видеть и знать, и все самим делать надо.

МАТЬ. Ты ж там заблудишься, с голоду помрешь — кто за тобой присмотрит?

НИНА. Не бойтесь, Елизавета Семеновна, я с него глаз не спущу…

МАТЬ. Ты — надежа моя. Не оставляй старика одного. Давно хотела тебя просить, да не показываешься ты к нам. Обижена. На меня обижена. Много я людям крови испортила характером своим подлым, каялась сколько раз — не помогает.

ОТЕЦ. А ты того… помирись… помирись, старуха. Нинушка? А? Ну, не сжились вы, разъехались… делить вам теперь нечего, можно без злости, как полагается… и все вообще…

МАТЬ. Да я что ж… Я как Нина…

НИНА протягивает ей руку. МАТЬ отвечает на пожатие.

ВИКТОР. А мне ты протянешь руку?

НИНА протягивает.

Так…

ОТЕЦ. Вот теперь ощущаю я всю полноту всевозможных переживаний…

Поспешно достает из буфета графинчик. Наливает рюмку.

МАТЬ. Петя…

ОТЕЦ. Молчи, мать… я уже философски охватил весь вред алкоголизма, но еще практически не изжил предпоследней рюмочки… Нинушка!

Пьет, наливает еще.

Старуха!

Пьет, наливает.

Виктор!

Пьет.

Эх, приезжай к нам, Нинушка… В Верину комнату. Мы теперь хозяева, нам надо в мире жить.

ВИКТОР. Знай, Нина, где бы ты ни была, только кликни. Дай знак… и я…

НИНА. Не надо, Виктор…

ВИКТОР. Другого любишь?

НИНА. Да. Не молодой он и не красивый, но так я его люблю, так люблю, что сердце порой не справляется — перебои дает.

ВИКТОР. За что?

НИНА. За силу его, за стальную твердость, за мужество и ласку, за ясный ум… За то, что он меня на краю оврага удержал и в жизнь как большевичку вернул… из мусора вынул он мое зерно, заботливо, а казалось, на что ему мелкое зернышко, когда в нашей республике отборные семена урожай дают. И я расту… и хочу вырасти ему под стать… А это и называется: любовь… Лишь бы поправился он поскорей, уедет к морю — там его вылечат, и будет он здоровей нас всех… Должен быть.

ОТЕЦ. Люби, люби, Нинушка! Будь счастлива… И как он мог в себя угодить — удивительно.

СЕРОШТАНОВ. Хм… Мог! Как командир запаса удостоверяю — мог!

ВИКТОР. Нет. Не он в себя угодил, а в него угодили.

НИНА едва не вскрикнула.

МАТЬ. Кто?

ВИКТОР. Ты, Нина, когда пришла к Рядовому в тот вечер?

НИНА (очень тихо). Не знаю.

ВИКТОР. До выстрела или после?

НИНА. Не знаю.

ВИКТОР. А Накатов был до тебя?

НИНА. Да.

ВИКТОР. Накатов его и ранил.

СЕРОШТАНОВ, НИНА. Накатов?

ВИКТОР. Поэтому Накатов и уехал. От расспросов скрылся. Что между ними было, не скажу, но одно ясно: Рядовой на себя вину Накатова взял, чтобы друга выгородить.

СЕРОШТАНОВ. А если б даже и взял — какое нам дело?

ОТЕЦ. Верно, Паша! Они сами себя рассудили, а мы сами себя рассудим… И ты, Лиза, меня не осуждай за рюмочку. Это во мне, это, так сказать, вещь в себе{324}.

МАТЬ. Спать тебе пора… утро на носу, а в семь вставать на работу… (На Горчакову.) Эк ее пришибло — не шелохнется. Марья Алексеевна… (Трогает ее за плечо.) Спать пора…

ГОРЧАКОВА (смотрит на нее). Не знаю.

МАТЬ. А я говорю — пора. (Нине.) Сегодня хоть переночуй, я тебе постелю… А ты, Паша, здесь ложись, на диване… Пойдем, Петя, молодых не пересидишь…

ОТЕЦ. Третью часть жизни спим… А надо бы пилюли такие давать — глотнул, и снова огурчиком… И пилюли выдавать преимущественно ударникам. (Наливает.) Не казни меня, Лиза, — последняя…

МАТЬ. А там — окончательно последняя, а там бесповоротно последняя, а там еще одна-единственная…

ОТЕЦ. «Истинная бесконечность не зависит от размеров и величины…»{325}.

МАТЬ и ОТЕЦ уходят.

9

ГОРЧАКОВА (встает, медленно подходит к Нине). Всю жизнь бороться с уклонами, чтоб самой оказаться уклонисткой. Существует ли после этого справедливость? Ты была права, когда сомневалась во всем…

НИНА. Я не сомневалась, я только…

ГОРЧАКОВА. Нет, не отказывайся от своего прошлого, я помню каждое твое слово… «Где правда? Кто прав? Или правды вообще нет? Мы носим маски… двойная жизнь… утеряна нежность… мы устали верить…» Я всю жизнь колебалась… Я недоумевала, когда переходили к нэпу, я сомневалась, когда разоблачали Троцкого, я металась, когда боролись с правыми, — но все это про себя, внутри… Никто никогда не мог меня ни в чем заподозрить, но никто и не вознаградил меня за эту отчаянную борьбу… И я не знаю, как дальше жить… не знаю…

Уходит.

НИНА. Она верит в мои слова… Лучше б я их не произносила совсем, чем в этаком зеркале увидать.

ВИКТОР. И вся ее твердокаменность кончилась… Эх, сколько мне еще в жизни понимать надо…

СЕРОШТАНОВ. Если б не революция, она бы монашкой сделалась. Игуменьей. Либо богородицей у хлыстов{326}. Впрочем, здесь начинается дарвинизм…

ВИКТОР. Поди, ляг, Нина, ты на ногах не держишься…

НИНА. Пойду. Спи, Паша, спокойно.

НИНА и ВИКТОР уходят.

10

СЕРОШТАНОВ погасил верхний свет. Полоса рассвета смешалась с темнотой комнаты… Прошелся, заглянул в окно, дождь утих. Вынул книжку Виктора, перелистал.

СЕРОШТАНОВ. Так по одному и будем вылавливать… Тайные выдаватели… Ха!

Спрятал книжку, подошел к дивану, прицелился и с размаху повалился спать. Вошла НИНА.

НИНА. Спишь?

СЕРОШТАНОВ (быстро поднялся). Не начал еще… А ты опять?

НИНА. Опять.

СЕРОШТАНОВ. Стыдно.

НИНА. Не могу.

СЕРОШТАНОВ. Девчонка.

НИНА. Знаю.

СЕРОШТАНОВ. Трусиха.

НИНА. Нет.

СЕРОШТАНОВ. Кого испугалась? Виктор случайно намекнул про Накатова, а ты…

НИНА. Тяжело скрывать правду.

СЕРОШТАНОВ. Александр Михайлович разряжал мой браунинг и нечаянно ранил сам себя. Вот — правда… А что случайно не он, а ты нажала на курок — это не интересно никому…

НИНА. Ты говоришь так потому, что многого не знаешь.

СЕРОШТАНОВ. Я знаю, что это была тяжелая личная ошибка. А не преступление. За ошибку эту ты наказана сильнее даже, чем по закону. Любимый человек страдает… И довольно рассусоливаться по этому поводу…

НИНА. Ошибка ли, Паша? Я ведь Накатова защищала.

СЕРОШТАНОВ. Василия Ефимыча? От Рядового?.. Что за басни. Постой… Почему Накатова в городе нет?.. Молчи, дай подумать… Защищала. Накатова. Друга. Значит, он ему больше не друг… Враг он ему. С каких пор? «Не узнаю Василия…» Так, так… Значит, до того вечера он еще не знал… Значит, в тот вечер Накатов ему раскрылся… Говорили? О чем?.. О чертовой перечнице говорили, и Рядовой… да-да… ты молчи, я сейчас поймаю… почему ж он с ним говорил, а со мной шарадами… верил ему… ну, да, Накатов же в оппозиции был… осторожный… А-а-а! Разгадал, разгадал я твою шараду, Василий Ефимыч… (Нине.) Он снова хотел начать? Да?

НИНА. Он уже начал. Подпольную группу организовал.

СЕРОШТАНОВ. Вот где чертова перечница закопана! Пока мы тут мух давили, он карасей ловил! Как щука в пруду, блаженствовал! Куда ж он удрал?

НИНА. Он покончил с собой, Паша.

СЕРОШТАНОВ. А?.. То есть как, покончил с собой?

НИНА. Он еще тогда заявил Рядовому. А мне записку прислал. Прощальную. Пишет, что любит меня, как дочь…

СЕРОШТАНОВ. По-благородному, значит, — пулю в лоб. Ха! «Читать надо больше, Сероштанов…» Правильно!.. Если б читал больше, я бы все его междометия раньше расшифровал… Ах, досада, из невода ушел… Как мне учиться охота, кто бы знал… (Нине.) Ну, если его и в живых нет — вопрос ликвидирован окончательно.

НИНА. Рядовой выдал друга, который ему жизнь спас. Я за это ему все мерзкие слова в лицо бросила, убить хотела, а он, не моргнув, солгал, будто сам он, нечаянно… Тут я всем сердцем поняла… Вот… на, прочти лучше его письмо, прочти вслух — мне от него спокойнее…

СЕРОШТАНОВ (берет письмо). Почерк как будто бы женский. Под диктовку, наверное… Так и есть…

Читает.

«Милая Нина. Диктую тебе письмо, а сестра сердится, не велит говорить много — и поэтому всего, что хотелось бы, написать не могу. Доктора — злейшие бюрократы на свете, — это мое застарелое убеждение, — они не позволяют видеть тебя, лежи и считай мух, которых, кстати, одна-две и обчелся. Но ты будь весела и, главное, успокойся. Я — всего-навсего жертва собственной неосторожности… И ты не сделаешь ничего, не посоветовавшись прежде со мной. Не прибавляй к старым твоим ошибкам новых несуразностей, помни: ты нужна партии как хорошая большевичка. И ты будешь ей, Нина, не тогда, когда начнешь умиляться собственной праведности, а когда сольешь мысли и поступки в одно, когда идеи и воля партии будут для тебя не веригами ради умерщвления плоти, а плотью и кровью своей… А со своей кровью я никак не могу справиться — течет и течет, негодная… Это не значит не видеть жизнь. Это значит — повернуть жизнь так, как это нужно для дела твоего класса, и в каждом факте и мысли находить этому делу подтверждение… Береги, Нина, доверие партии, не обманывай ее, но и не лезь к ней с истерикой, не дергай, найди в себе мужество решать вопросы так, чтобы сохранять и умножать силу партии — ты ведь одна из частиц этой силы…

Ну вот… устал. А мне еще нужно продиктовать другое письмо — о Накатове. И завещание мое вышло длинное и суровое. А я хотел лишь подбодрить тебя, чтобы ты заулыбалась по-прежнему и спела мне песню о молодости, которой мне, увы, не хватает… И старческие ткани не хотят срастаться, и солнце не веселит, а раздражает, и хочется поучать людей.

Что же еще? Будь здорова, расти большая, вспоминай изредка обо мне и радуйся молодой своей жизни в чудесное наше время. Крепко тебя целую, дорогая, прощай!..»

Кончил. Пауза. НИНА сидит, машинально вытирая слезы. Она их и не замечает. СЕРОШТАНОВ сложил письмо, поглядел на НИНУ и погладил ее по голове.

Сидят молча.

Через дверь веранды тихо входит постаревший, осунувшийся НАКАТОВ.

11

НАКАТОВ. Могу я поговорить с тобой, Нина?

НИНА (откинулась назад, силясь понять). А?.. Вы?.. Здесь?.. Вы живы?..

НАКАТОВ. Второй день я ищу тебя. Ты не живешь здесь больше… Могу я поговорить с тобой… только с тобой, Нина?

НИНА. Со мной?.. Вы… зачем?

НАКАТОВ (усмехнулся). С мертвыми не разговаривают… Но я еще не мертвец.

НИНА. Да-да… Пожалуйста… Идемте.

СЕРОШТАНОВ. Оставайтесь здесь.

Выходит.

12

НАКАТОВ. Невесело являться в дом, где ты считаешься похороненным, а люди продолжают есть, спать, работать и волноваться… Дико. Всего семь дней отсутствовал, а ты уже немножко боишься меня. Так?

НИНА. Зачем вы пришли?

НАКАТОВ. Поцеловать тебе руку. (Берет руку Нины, целует.) Руку, спасшую жизнь… Не бойся, ласточка, это я… я твой друг. В тебе расцвела моя молодость, в тебе я черпаю силы для дальнейшей борьбы… в тебе и с тобой, надеюсь… Проснись, проснись же, смотри: уже утро и солнце скоро взойдет… Гроза прошла. Ну?

НИНА. Откуда вы?

НАКАТОВ. Я никуда не уезжал. Сидел дома.

НИНА. А почему вы…

НАКАТОВ. Почему не покончил с собой? Потому что ты спасла меня, Нина.

НИНА. Я?

НАКАТОВ. Я приготовился умереть. Сжег бумаги, разослал письма, назначил день… [Но в этот день я услышал, что Рядовой в больнице. Он ранил себя, разряжая револьвер. О, я-то знаю, кто разрядил револьвер!..] До сих пор у меня в сердце горят твои слова: «Нет, нет, он не расскажет, нет!..» И глаза. Этих глаз не забыть до настоящей смерти!.. [Ты стреляла в него, ласточка, ты?

НИНА (тихо). Я.]

НАКАТОВ. Я чувствовал это… и ждал. Шли дни… Мне не присылали повесток, за мной не приходили… значит, ты понимаешь, значит, он ничего не успел сообщить, [остановленный твоей рукой…]

НИНА. А?

[НАКАТОВ (не замечая). Сегодня я был в больнице, справлялся… Он очень плох. Безнадежен. Скоро он уж никогда ничего не напишет. Подождем!..

НИНА. Вы… Вы его смерти ждете?

НАКАТОВ. Так же, как он ждал моей.

НИНА. А! (Сдержалась. И очень медленно.) Он будет жить. Я его вылечу. Он напишет. Он все расскажет.

НАКАТОВ. Нина.]

НИНА. Зачем вы не застрелились?

НАКАТОВ. Нина, опомнись…

НИНА. Нет, это хорошо, что вы не застрелились. [Ведь я же вашей ученицей была, послушной девчонкой. Вы к ней пришли.] Но только не семь дней с тех пор прошло и не десять… Года протекли… А вы все еще надеетесь… и умирать не хотите. Но ведь вы уже не живете, вы же политический мертвец. Оболочка. Вы только на то и способны, чтобы отравлять, спаивать. Трижды был прав Рядовой, что хотел написать немедленно! И он напишет.

НАКАТОВ. Не успеет.

НИНА. Я… я сама напишу про вас!

НАКАТОВ. Так… Пиши. Не забудь только: там, где Рядовому поверят на слово, от тебя потребуют доказательств. Какие факты можешь ты предъявить, кроме простой болтовни один на один? Никаких! Я старый конспиратор!

НИНА. Факты? У меня есть [мой выстрел!] Я расскажу, как я защищала изменника партии, и мне поверят, меня поймут и вас тоже поймут до конца! [Прощайте!]

НАКАТОВ. Да… это конец.

Медленно, устало уходит.

[НИНА (вслед). Но смерти его вам не дождаться!]

Входит СЕРОШТАНОВ.

13

СЕРОШТАНОВ. Чего ж он не застрелился?

НИНА. Такие не стреляются. Паша, милый, все ясно… Я напишу Александру Михайловичу… Как просто все сразу стало, и тяжести нет… Я большое письмо сочиню, и он поправится, он увидит, что иначе поступить невозможно, молчанье мое врагу партии на руку… И сам бы он так поступил… Мы обсудим вместе и расскажем все. Ведь это же наша партия… [Утро. Дышать легко! Сейчас напишем, немедленно… Я принесу бумаги.

СЕРОШТАНОВ. Неси.

НИНА выбежала.

СЕРОШТАНОВ подошел к портрету Нины, снял, поцеловал. Хотел повесить обратно, но вдруг звонок телефона. СЕРОШТАНОВ быстро берет трубку, слушает.

Из больницы?.. Ну как?.. Как?..

Пауза. СЕРОШТАНОВ растерянно оглянулся. Медленно-медленно кладет трубку и тяжело садится, опустив голову на стол. Вбегает НИНА.]

НИНА. Утро, Паша!.. Утро встает!..

Распахивает окно.

И на душе у меня утро!

Занавес.

История создания пьес и их рецепция современниками

(Информация о первых постановках)

Майская Т.

«Россия № 2», 1922

Публикуется впервые — по машинописи б.в.д., хранящейся в фонде Научной библиотеки СТД РФ. «С вымарками, сделанными по цензурному экземпляру» — надпись красными чернилами в верхнем правом углу первого листа машинописи. При публикации эти вымарки обозначены квадратными скобками. Полужирным курсивом переданы реплики и фрагменты текста, вписанные чернилами автором. Авторская правка уточнена по экземпляру: РГАЛИ. Ф. 656. Оп. 1. Ед. хр. 1830. 21 января 1927.

История создания пьесы неизвестна. Имеются три экземпляра машинописи: два, переплетенные, в фондах Научной библиотеки СТД РФ, датированные годом смерти Майской (1940); третий — в фонде Главреперткома в РГАЛИ. Последний экземпляр сохранился в связи с позднейшим обращением автора в ГРК (РГАЛИ. Ф. 656. Оп. 1. Ед. хр. 1830). Как оказалось, пьеса, снятая в Москве сразу после премьерного показа, шла по провинции — такова была практика тех лет. Но в 1927 г. ее вновь запретили, и автор, пытаясь возвратить пьесу на сцену, обращается в Главрепертком с заявлением:

«Узнав о том, что моя пьеса „Россия № 2“, комедия-буфф в 3-х действиях, впервые поставленная в Москве в театре Революционной Сатиры в 1922 г. и шедшая с тех пор во многих городах РСФСР, теперь запрещена к представлению на сцене, прошу вновь рассмотреть этот вопрос, тем более что в Репертуарном комитете не имеется ни одного экземпляра пьесы, а запрещение ее последовало по впечатлению от постановки (1922 г.), что не всегда отвечает замыслам автора.

Предлагаю экземпляр пьесы, разрешенной к постановке Военно-Политической цензурой и Политконтролем ГПУ от 16/ VI-22 г. и 21/VI 22 г. и от 25/VII 1922 г. за № 759 и соответствующими печатями и подписями.

К вышеизложенному должно прибавить, что после снятия пьесы „Россия № 2“ с репертуара Художественным отделом МОНО был назначен закрытый просмотр пьесы в присутствии Театрального совета и представителей Губполитпросвета, ОГПУ и других заинтересованных организаций, после чего пьеса была вновь разрешена к постановке (без всяких изъятий — безусловно) и, как значится на постановлении: „К постановке в театрах может быть допущена и даже желательна“ (выделено автором. — В. Г.).

Ввиду вышеизложенных обстоятельств прошу вновь рассмотреть пьесу и разрешить ее к постановке».

Татьяна Майская.

(Ф. ГРК. Ф. 656. Оп. 1. Ед. хр. 1830. Л. 1. Пришло из: Архив НКП. «Россия № 2». Д. 11. Оп. 1. № 1607. 1927 г.)

На л. 6-м документа приведена резолюция: «Разрешена военно-политической цензурой МГ ОГПУ и к постановке в театрах может быть допущена и даже желательна. 16.VI.22 года. [А. Луначарский]», а также отзыв замначполитконтроля ГПУ Медведева от 25 июля 1922 г.: «К представлению пьеса „Россия № 2“ Т. Майской разрешается, и препятствий к тому со стороны Политконтроля ГПУ не встречается».

Но в 1927 г. прежнее решение не представляется верным, и, истребовав с автора плату «за просмотр и гербовый сбор», полит-редактор ГРК пишет:

«Почти все показанные в пьесе герои <…> мечтают о России, презирают эмигрантов с их политическими планами монархической реставрации. Наконец, они направляются в Россию. Муж арендует завод, а все прочие приезжают к нему в гости. При этом эмигранты эти из породы „ничему не научившихся“. Как только они попадают в Россию, так начинается брюзжание на новые порядки, обывательское зубоскальство по поводу бытовых особенностей советского строя. <…> Все они ничего не умеют делать. Понять Россию не могут. Перемениться — тоже. По приезде в Россию — они остаются теми же парижскими хлыщами.

Единственный мотив, который их влечет в Россию, — это березки, „каких нет в Италии“ да воспоминание о туго заплетенной косичке девочки „в деревне у бабушки“. А политическое отношение по-прежнему одно и то же. Мотивы притяжения к России оправдывают этих героев „по человечеству“ и оставляют тем самым действенным и их недовольство, и их зубоскальство по адресу сов. власти и сов. общественности.

Кроме этого, и сами герои, и автор глубоко убеждены, что Россия нуждается в каждом лишнем работнике, человеке, даже таком, как они. Едут они в Россию с полной уверенностью в то, что они здесь нужны, что Россия без них не обойдется. Это интеллигентское хамочванство (так! — В. Г.) и устранение из пьесы мотива раскаяния эмигрантов — решительно бросается в глаза как вывод. <…> Никаких оснований тащить на сцену эту смесь булгаковской идеологии („ошибка хороших людей“) с изобразительными средствами Лидии Чарской <…> — нет».

(РГАЛИ. Ф. 656. Оп. 1. Ед. хр. 1830. Л. 2–2 об. Отзыв без подписи и даты).

Далее следует лаконичное резюме политредактора ГРК: «Пьеса сменовеховская. Запретить» (л. 3).

Мелодраматические перипетии пьесы и впрямь происходили с субъективно искренними, любящими Родину «хорошими людьми». Елена Аргутинская (Лолот), ее кузен Николай (Коко) и жених Георгий Алмазов иронизировали по поводу остающихся в Париже генералов и промышленников, мечтали работать в новой России. Не случайно речь одного из персонажей, Николая, изобилует пословицами и поговорками — автор акцентировал бесспорную «русскость» героев, их органическую близость родине. В фабуле «России № 2» причудливо соединялись элементы любовной мелодрамы ушедшего века с остро актуальной идеей примирения эмиграции и новой России, неприемлемой большевистским верхам.

Пьеса была поставлена в московском Театре революционной сатиры (Теревсате) режиссером Е. О. Любимовым-Ланским в 1922 г. Премьеру увидели 1335 зрителей (см.: Репертуарные списки московских драмтеатров за сезоны 1919/20 — 1926/27 гг., составленные А. И. Могилевским и В. А. Филипповым на основе материалов Московского статистического отдела // Театры Москвы. 1917–1927. Статьи и материалы. М.: ГАХН, 1928. Театральная секция. Вып. 4. С. 183). На следующий же день спектакль был снят, а сам театр закрыт. Но пьеса много шла по стране — в драматических театрах Баку, Екатеринбурга, Казани, в Театре музыкальной комедии Петрограда и пр.

Рецензии на премьеру в московском Теревсате появились в «Правде», «Известиях ВЦИК», «Рабочей Москве», «Вечерних известиях».

Рецензент «Правды» писал:

«„Россия № 2“, поставленная в театре революционной сатиры, произвела на меня впечатление не революционное. Ее политический пафос <…> „от лукавого“, от сменовеховства. Ее политический лейтмотив: „Ленин поправеет, мы (белая эмиграция) — полевеем“. И эта идеология возведена здесь в перл создания. <…> А „самый умный“ (из героев. — В. Г.) развязно балансирует на ходулях некоего „скепсиса“ — и по адресу белых, и по адресу красных, хорошо знакомая претенциозная поза обанкротившегося интеллигента.

В результате крайне соблазнительно, чтобы не сказать, контрреволюционно, звучали обильно рассыпанные в пьесе шуточки, остроты и „бонмоты“ на темы революции и революционного быта.

Пьеса безусловно не наша. Пьеса — Нэпмана: характерно, что среди персонажей нет ни одного представителя промышленного капитала: буржуазию автор как будто намеренно „щадит“».

(Выделено автором. — В. Г.)

Но даже этот строгий критик констатировал: «Пьеса имела совершенно исключительный успех — с требованиями „Автора на сцену!“, с криками „Спасибо!“, с речью автора. И так принимала пьесу публика высокой революционной квалификации — едва ли не ползала, заполнившие зал военные курсанты и комсомольцы. <…> Политический Совет Теревсата был совершенно прав, сняв эту „чужую“ пьесу с репертуара. <…> Но почему „кстати“ закрыт и Теревсат — непонятно. Почему сразу „высшая мера наказания“?» (Садко. «Россия № 2» в Теревсате // Правда. 1922. 24 мая.

«В сатире Т. Майской проходят типы выродившейся буржуазии, проживающей свои последние гроши в парижских кабачках, растерявшей весь свой политический багаж. Эти старые „бравые генералы“ мечтают о бочках с гвоздями, в которые посадят Ленина и Троцкого», — сообщала «Рабочая Москва» (1922, май).

Самым щедрым на похвалы оказался критик «Известий ВЦИК»:

«Сюжет анекдотичен, — отмечал он. — Но анекдот дал возможность автору нарисовать уголок эмигрантской жизни. <…> В пьесе много от сменовеховства, от милюковщины, от Бурцева.

<…> Было не скучно, а все виды искусства хороши, кроме скучного. <…> У подавляющего большинства пьеса имела безусловный успех. Надо отдать справедливость автору: некоторые роли написаны — в том числе роль главной героини — очень удачно. Старые театралы знают, что хорошо написанные роли — хорошая пенсия автору. Хорошая роль — это долгий век пьесе. В этом смысле надо с уверенностью предсказать и пьесе Т. Майской долгую жизнь. Один Восточный человек чего стоит! Не роль, а пуля.

Автора дружно вызывали и кричали „Спасибо!“».

Безоговорочно хвалебный отзыв внезапно обрывается постскриптумом: «По распоряжению политсовета, последовавшему сегодня, пьеса Т. Майской снимается с репертуара и театр Теревсат закрывается. Жаль!» (Фальковский Ф. Теревсат. «Россия № 2» — новая пьеса Т. Майской // Известия ВЦИК. 1922. 21 мая).

«Милюковщина» пьесы, по формуле рецензента, отсылающая к позиции П. Н. Милюкова, одного из недавних министров Временного правительства, и упоминание имени еще одного известного эмигранта, яркого публициста B. Л. Бурцева, уточняли причины отторжения властями, казалось бы, безобидной пьесы Т. А. Майской. Оба политика, и Милюков, и Бурцев, не скрывая морального неприятия большевизма, призывали соотечественников «убить в себе психологию Гражданской войны» (см. об этом: Бирман М. А. М. М. Карпович и «Новый журнал» // Отечественная история. 1999. № 5. С. 126). Подобные призывы оказались в 1922 г. преждевременными и чересчур дерзкими, и театральным успехом власти не то что с легкостью пренебрегли, скорее, именно этот безоговорочный успех и подтолкнул к решительному шагу. «Теревсат неожиданно подхватывал тему о бессмыслице „братоубийственной смуты“, т. е. Гражданской войны, осуждал гордыню, вражду, мстительные чувства», — писал исследователь позднего времени (Золотницкий Д. И. Зори Театрального Октября. Л.: Искусство. 1976. С. 218). В спектакле пробивались мотивы будущей «Белой гвардии» М. А. Булгакова с ее поразительной фразой, обращенной и к белым, и к красным: «Все вы у меня в поле брани убиенные».

В 1929 г. Майская, предлагая свою комедию («Случай, законом не предвиденный») режиссеру Н. В. Петрову, писала: «Мы давно не виделись. В последний раз, при прочтении Вами моей пьесы „Россия № 2“, которую, как Вы мне тогда сказали, Вы нашли очень интересной, но по фактическим причинам тогда неприемлемой к постановке (а она обошла все города С.С.С.Р. и была переведена на иностранные языки)…» (см.: Письма Майской Т. А. Петрову Н. В. 2 февр. — 20 марта 1929 г. // РГАЛИ. Ф. 2358. Оп. 1. Ед. хр. 645. Л. 2–2 об.).

Саркизов-Серазини И.

«Сочувствующий», 1925

Публикуется впервые — по машинописи б.в.д., хранящейся в фонде Научной библиотеки СТД РФ.

История создания пьесы неизвестна. Сохранились два машинописных варианта текста: один более ранний, судя по всему, театральный, с карандашными пометками распределения ролей, где образы псевдосочувствующего коммунистам Шантеклерова и его «секретаря» Запеканкина решены жестко: Шантеклеров — бывший деникинец, Запеканкин — недавний бандит-махновец. Во втором, более позднем, характеристики героев смягчены: теперь Запеканкин — журналист, не чуждый образованию: в его репликах не раз и не два звучат шекспировские ассоциации (он упоминает Дездемону, Гамлета, Лира, Макбета); Шантеклеров же не деникинец, а лишь «бывший помещик и дворянин». Есть и еще изменения: теперь Трупоедову обещают должность не председателя ЧК, а начальника угрозыска, действие пьесы происходит не в «местечке», а в «городишке».

К публикации избран первый вариант пьесы как обладавший актуальной театральной действенностью. Цензурные вымарки отмечены квадратными скобками.

Премьера прошла 10 ноября 1925 г. в Театре им. МГСПС (постановка Е. О. Любимова-Ланского). Пьеса оставалась в репертуаре еще два сезона, 1926/27 гг. и 1928/29 гг. (см.: Репертуар Театра МГСПС // Советский театр. 1921–1926. Документы и материалы. Л.: Искусство. 1975. С. 262). За это время прошло 25 спектаклей, которые увидели 17 850 зрителей (см.: Репертуарные списки московских драмтеатров… С. 186). Декорации конструктора [Б. И.] Волкова, из актеров отмечены В. А. Владиславский и И. Р. Пельтцер.

Шел «Сочувствующий» и в московском театре «Эрмитаж». П. А. Марков, еще не мэтр и крупный театральный исследователь, а энергичный и вездесущий рецензент 1920-х гг., писал в связи со спектаклем «летнего» «Эрмитажа»:

«Пьеса относится к числу тех многочисленных произведений, в которых с тканью гоголевской комедии, гоголевских образов и гоголевских положений сплетен современный анекдот. <…> Во многих деталях этой современной примеси Саркизов-Серазини вполне остроумен».

(Правда. 1925. 7 июля). Републиковано: Марков П. А. Дневник театрального критика // Марков П. А. О театре. М.: Искусство: В 4 т. 1974–1976. Т. 3. 1976. С. 293.

Отметив, что театр отнесся к постановке тщательно, добросовестно, с выдумкой, еще один критик писал:

«Единственно острый и современный момент в спектакле — роль Запеканкина — секретаря героя пьесы в исполнении Владиславского. Этот „братишка“ — уголовник, усвоивший революционную фразеологию, из тех, кто в годы революции по нескольку раз переходил от красных к белым — было бы где пограбить, — страшноватый, несмотря на свое кажущееся добродушие, — одна из немногих удачных жанровых зарисовок революционного времени, созданных на нашей сцене».

(Алперс Б. «Сочувствующий» в Эрмитаже // Новый зритель. 1925. № 28. С. 9)

Воинова А. (Сант-Элли).

«Акулина Петрова», 1925

Републикуется по изд.: Воинова А. (Сант-Элли). Акулина Петрова. Моск. театральное изд-во. 1926.

История создания пьесы неизвестна.

Поставлена в сезоне 1925/1926 гг. в московском Театре Революции. Премьера 2 мая 1926, режиссер М. А. Терешкович (Советский театр. Документы и материалы. 1921–1926. Л.: Искусство. 1975. С. 234). Прошло всего два спектакля, которые посмотрело 2409 зрителей (см.: Репертуарные списки московских драмтеатров… С. 162). Это была премьера молодых — Мастерской Театра Революции («Мастер»). Заглавную роль исполняла Н. М. Тер-Осипян (см.: Золотницкий Д. И. Будни и праздники театрального Октября. Л.: Искусство. 1978. С. 129). В 1928 г. «Акулина Петрова» шла и в московском Рабочем театре (см.: Ильин Мих. Московский Рабочий театр // Новый зритель. 1928. № 42. С. 8) в постановке режиссера Ив. Ростовцева (см.: Золотницкий Д. И. Закат Театрального Октября. Л.: РИИ. 2006. С. 259).

«На сцене страдает муж — от ревности к жене, страдает жена — от тоски по мужу, страдают дети — от голода. Еще страдает одна сознательная общественная работница. <…> Тема, положенная в основу пьесы, разлад в семье коммуниста, могла бы быть развита <…> только в форме комедии, но отнюдь не чувствительной мелодрамы», — полагал критик (Лоренцо. Московский Рабочий театр. «Акулина Петрова» // Веч. Москва. 1926. 20 октября).

Поповский А.

«Товарищ Цацкин и Ко», 1926

Републикуется по изд.: Поповский А. Товарищ Цацкин и Ко.

Моск. театр, изд-во. 1926.

История создания пьесы неизвестна.

Рецензент Н. Семенова писала о «Цацкине…»:

«Сюжетно пьеса проста, происходит все из того же ряда „Ревизоров“, но построено (так! — В. Г.) в высшей степени сценично, с быстрым развертыванием действия, с яркостью и остроумием диалогов».

(Репертуарный бюллетень Худ. отдела Главполитпросвета. 1927. № 2. С. 31).

В сезоне 1925/26 гг. комедия «Товарищ Цацкин и Ко» шла в Саратовском драматическом театре им. Н. Г. Чернышевского в постановке режиссера А. И. Канина. В роли Цацкина выступил засл. артист РСФСР И. А. Слонов (см.: Поповский А. Тов. Цацкин и Ко. М.: Моск. театр, изд-во. 1926). Над постановкой «Цацкина…» в сезоне 1926/27 гг. работал московский Зимний театр «Эрмитажа». В информации о будущей премьере сообщалось: «Готовится к постановке новая современная пьеса — комедия Поповского („Тов. Цацкин и Ко“). Пьеса рисует борьбу классовых групп в местечке бывшей черты оседлости» (Программы Государственных Академических театров. 1926. № 43–44. С. 15). Сведений о том, что спектакль вышел к публике, не отыскалось.

Киршон В. и Успенский А.

«Константин Терехин» («Ржавчина»), 1926

Републикуется по изданию: Киршон В. и Успенский А. «Константин Терехин» («Ржавчина»). M.-Л.: Госиздат, 1927.

До реабилитации автора (1956) пьеса оставалась в спецхране. Была вновь напечатана спустя 30 лет, тиражом всего 50 экземпляров (вероятно, в связи с упоминаниями в тексте все еще запрещенных имен Бухарина и Троцкого): Стеклограф. М.: ВУОАП. 1956. Разр. № III-12850 от 15/X-1956 г.

В стеклографированном издании осуществлены цензурные купюры. Они отмечены при публикации квадратными скобками (были сняты имена Бухарина, Сольца, Троцкого, Ярославского, изъяты характеристики некоторых героев как «члена партии» и «комсомолки», купирован ряд сцен и отдельных вульгаризмов и т. п.).

Известно, что было две существенно различающиеся редакции.

В первой редакции пьесы, носившей название «Кореньковщина», нэпмана звали Соломон Рубин, герой говорил о себе: «Меня зачеркнуть нелегко. Я как бородавка — прижигают ляписом в одном месте, я выскакиваю в другом» (Киршон В., Успенский А. Кореньковщина // Молодая гвардия. М., 1926. № 10, Октябрь. С. 43).

В доработанном варианте пьесы, теперь называющейся «Константин Терехин» («Ржавчина»), нэпман-еврей Соломон Рубин превратился в русского нэпмана-антисемита Петра Лукича Панфилова, чьи циничные речи объясняли причины ненависти обывателя к ни в чем не повинным евреям.

Сохранились специальные предложения авторов по возможному сокращению пьесы:

«Авторы считают, учитывая опыт постановки этой пьесы в театре МГСПС, что при постановке ее необходимы сокращения. Однако особенности условий постановки и актерского состава в каждом театре, где будет ставиться пьеса, не позволяют авторам точно указать необходимые сокращения. Авторы рекомендуют купюры, наиболее безболезненные для пьесы и приемлемые для них:

1) Опустить весь первый эпизод, за исключением начала и конца (сцена с лампочкой), перенеся эту сцену в начало эпизода седьмого „Королева изволила отбыть“.

2) Опустить разговоры у стола студентов до прихода Терехина в третьем эпизоде „Хочется выть!“.

3) В том же эпизоде сократить вдвое или втрое разговоры Панфилова.

4) Выкинуть эпизод пятый (сцена на бульваре), оставив лишь разговор Нины и Федора, а затем с Терехиным, перенести этот разговор в эпизод шестой („Как мышь с корабля“), однако провести его или перед закрытым занавесом, или при другой декорации, установке.

5) Сократить в шестом эпизоде („Как мышь с корабля“) разговор Василия с Петром Ляминым.

6) Сократить в восьмом эпизоде („Идем в поход!“) речь Терехина, опустив речь Петросяна».

(цит. по: Киршон В., Успенский А. Константин Терехин. Ржавчина. М.: ВУОАП, 1956).

Заметим, что предложенные авторами сокращения резко сужали смысловое пространство пьесы, сводя ее лишь к изобличению скверного семьянина, «разложенца» Терехина. Снимался весь проблемный актуальный общественно-политический контекст. Скорее всего, авторская инициатива по сокращению текста была связана с обстоятельствами работы над постановкой пьесы в театре им. МГСПС.

Фабула пьесы передавала реальные события дня: нашумевшее дело студента Горной академии Коренькова, обвиненного в том, что он довел до самоубийства жену, закончившееся громким судебным процессом. Сокурсник и сожитель Ривы Кореньков оскорблял и избивал молодую женщину, имел нескольких любовниц, травил жену еще и как еврейку, т. е. был антисемитом. О самоубийстве студентки Горной академии Ривы Давидсон писали газеты, в связи с происшедшим проходили диспуты, в «Правде» по этому поводу выступил видный партийный деятель А. А. Сольц. Тема «партийца-разложенца» и шире — «упаднических настроений» — была остра и актуальна. В советской прессе тех лет энергичные обсуждения проблем пола, формы семьи, брака, воспитания детей и прочих важных сторон частной жизни связывались с темой идеологического кризиса, разочарования в идеях революции.

Третьего марта 1927 г. пьеса «Константин Терехин» («Ржавчина») была представлена в рабкоровском кружке «Рабочей газеты» и вызвала бурные споры среди присутствующих. Спустя полтора месяца, 15 апреля 1927 г., состоялась премьера в театре им. МГСПС, где «Ржавчину» ставил Е. О. Любимов-Ланской. (Он же и сыграл нэпмана Панфилова, сохранилось фото Любимова-Ланского в роли.) Художниками были Н. А. Меньшутин и П. И. Жуков.

За первый сезон 1927/28 гг. в Москве прошло 20 представлений, «Ржавчину» посмотрели свыше 5175 зрителей (см.: Репертуарные списки московских драмтеатров… С. 183).

Авторы «в центре действия поставили бывшего рабочего завода „Гужон“, бывшего комиссара конного полка <…> в настоящем вузовца <…>. Раньше условия войны позволяли его опасную энергию переключать в социально-полезный результат, а когда наступил мир, эта энергия нашла себе выход в преступности <…> бандитизме». Крамов в роли Терехина «создает образ хитрого, умного, вкрадчивого, жестокого и лицемерного героя» (Волков Н. «Константин Терехин» (театр им. МГСПС) // Известия. 1927. 28 апреля).

Пьеса привлекла внимание множества театров страны. В частности, в том же сезоне 1927/28 гг. спектакль был выпущен в казанском театре Русской драмы, где роль Петра Лямина играл М. И. Царев. В 1927 г. она была поставлена в Бакинском рабочем театре (режиссер А. А. Иванов, художник И. Я. Шлепянов).

Пьеса ставилась и на сценах других стран — в Америке, Англии, Германии и Франции. 22 ноября 1929 г. «Ржавчина» вышла к зрителям в парижском театре Авеню (постановка Н. Н. Евреинова. Перевод Вл. Л. Бинштока и Ф. Нозьера), собрав обширную прессу. Нину Верганскую играла хозяйка театра, актриса Р. Фальконетти (о спектакле см. подробнее в нашей ст.: «К истории рецепции советской драматургии в Париже в 1920–1930-е гг.» («Ржавчина» В. Киршона и А. Успенского на сцене театра Авеню) // От текста — к сцене: Российско-французские театральные взаимодействия XIX–XX веков. М.: ОГИ. 2006; а также — в ст. Балаховской Е. И. «Спектакль о советской жизни: французские критики о постановке „Ржавчины“ в театре мадемуазель Фальконетти» в том же издании).

Шкваркин В.

«Лира напрокат», 1927

Публикуется впервые — по машинописному экземпляру, хранящемуся в личном архиве Е. Д. Уваровой. Сверено по машинописи из фонда В. В. Шкваркина в РО ГЦТМ им. А. А. Бахрушина: Ф. 480. Оп. 2. Ед. хр. 12.

На Л. 1 — штамп ГРК от 10 февраля 1928 г.

Куплеты в пьесе, кроме пролога и финала, написаны не самим Шкваркиным, о чем сообщает помета драматурга на машинописи.

Цензурные вымарки, в том числе три, сделанные Главреперткомом (РГАЛИ. Ф. 656. Оп. 1. Ед. хр. 3136. Л. 7, 8, 10), отмечены квадратными скобками.

Пьеса под названием «Водевиль» была представлена в Мосгублит (московское отделение Главреперткома) 23 декабря 1927 г. Отзыв (похоже, писавшийся очень торопливо) заканчивался так: «Только если рассматривать весь этот театр с его идиотической художественной комиссией как явление нарицательного порядка, пьеса имеет сатирическую значимость и смысл. И когда идиот-редактор заявляет автору, что раз выводится белогвардеец и аристократ, то они должны быть скомпрометированы на все сто процентов, что пьес без революции сейчас ставить нельзя и что можно повесить портрет Жуковского, когда нужно показать кровопийца, потому что Жуковский носит белую манишку и имеет ордена, — ясно, что нужно гораздо шире раздвинуть рамки, тогда станет понятно, что здесь выпады и против цензуры, и против советской общественности.

В целом, если особенно ядовитые стрелы у автора убрать, пьесу можно разрешить под литерой „Б“». 2 января 1928 г. (РГАЛИ. Ф. Главреперткома. Ф. 656. оп. 1. Ед. хр. 3136. Л. 6–6 об.). Литера «Б» реперткомовского перечня означала «произведение, вполне идеологически приемлемое и допускаемое беспрепятственно к повсеместному исполнению».

Через несколько дней, 11 января 1928 г., из Мосгублита в ГРК отправлена служебная записка № 32648: «…Вам на согласование добавления к 4-ой картине пьесы „Водевиль“ для московского театра Сатиры. Просьба срочно дать заключение (в субботу просмотр)» (РГАЛИ. Ф. 656. Оп. 1. Ед. хр. 3136. Л. 5).

«Общий отзыв о содержании и направлении произведения» появляется на следующий же день: «Приемлемо, но два момента звучат неприятно: на стр. 1-й диалог о бодрых пьесах (намек на цензуру, требующую якобы всегда обязательно бодрый конец) и на стр. 3-й — место, где завлитчастью в театре забраковывает „Ревизора“, не зная, что он читает его. Реплики о „зубоскальстве“, об „уклонах“, „мистике“ и т. п. опять-таки звучат иронией по адресу цензуры. Высказываюсь за разрешение дополнительного текста, но с купюрами на с. 1 и 3».

(Ф. 656. Оп. 1. Ед. хр. 3136. Л. 2 об.).

Купюры театром были осуществлены.

После премьеры критик писал: «У автора — дешевые и затасканные приемы дореволюционного водевиля» (Загорский М. «Лира напрокат». Театр Сатиры // Современный театр. 1928. № 5. (31 января). Рецензент был возмущен «терпким неуважением [автора] к советскому современному театру <…> Неужели есть у нас такие театры, такие актеры, директора и завлиты? <…> Мы лучшего мнения о нашем театре». Еще один критик, ставя в пример пьесу В. Н. Билль-Белоцерковского «Луна слева», сообщал: «…смех Билль-Белоцерковского — смех организованный, а не беспорядочный, случайный и приперченный недостойным недоброжелательством, как у В. Шкваркина. <…> Нередко монтер оказывается более отличным (так! — В. Г.) драматургом, нежели присяжный театральный сочинитель. Иные советские театры ставят — и ставят с успехом — пьесы полотеров, токарей, стекломоев и даже гончаров. Таково уж наше удивительное время, и смеяться над монтером-драматургом едва ли пристойно». Вывод был суров: «Глаз у Шкваркина дурной. Он крив, он смотрит со стороны — обывательский, косой взгляд» (Ильин М. «Лира напрокат» // Новый зритель. 1928. № 5. С. 8–9). Автор одной из рецензий даже переходил к политическим обвинениям: «Лира напрокат» «противоречит ленинскому тезису о том, что каждая кухарка может управлять государством» (Жизнь искусства. 1928. № 6). Сдержанно отозвался о пьесе и спектакле Марков. Отметив, что, хотя «Лира…» намного художественно «вкуснее» прежних вещей драматурга, все же его предшественники «не труднодостижимые Гоголь и Щедрин, а скромные водевилисты Кони и Писарев…», он констатировал, что «зритель победил театр. <…> Образы <…> превратились в постоянные маски» (Марков П. А. Очерки театральной жизни. Театр о мещанстве или мещанский театр // Марков П. А. О театре: В 4 т. М.: Искусство. 1974–1976. Т. 3. 1976. С. 506–508).

Чижевский Дм.

«Сусанна Борисовна», 1928

Републикуется по изд.: Чижевский Дм. Сусанна Борисовна. М.: Теакинопечать. 1930. Сверено по экз.: РГАЛИ. Ф. 656. Оп. 1. Ед. хр. 3021. 63 л. Выявившиеся в результате сверки цензурные вымарки обозначены квадратными скобками.

История создания пьесы неизвестна.

Пьеса была принята ГРК и обозначена литерой «Б».

«Под знаком любви развертывается вся пьеса. <…> Комедия написана легко и в своей интриге <…> дает напряжение, обеспечивающее внимание зрителя до конца спектакля», — сообщает доброжелательный П. Урбанович в 1929 году (Репертуарный бюллетень. 1929. № 2. С. 7–8).

«Сусанна Борисовна» была принята к постановке в Театре сатиры.

В протоколе № 7 от 14 июня 1929 г. заседания художественно-репертуарной комиссии Театра сатиры отмечалось:

«Пьеса <…> по теме свежа и интересна. <…> Язык крепкий, колоритный. Большинство ролей сделано ярко, сценически выпукло. <…> Пьеса в целом является несомненной сатирой».

(РГАЛИ. Фонд Д. Ф. Чижевского. Ф. 2599. Оп. 1. Ед. хр. 75. Л. 21).

Рецензий на спектакль не отыскалось.

А спустя два года появляется новый отзыв о пьесе.

Если принять на веру слова его автора, рецензента ГРК, сообщающего, что в финале пьесы центральный герой, коммунист Мужичков разрывает с соблазнительницей-мещанкой Сусанной и возвращается к своей первой жене, «прошедшей с ним тяжелый жизненный путь в условиях старого режима», то это означает, что создана вторая редакция пьесы. Но, скорее, рецензент оказался не слишком внимательным читателем и желаемым образом интерпретировал открытый финал пьесы, наводящий на мысль, что победа останется за Сусанной. Интересно, что теперь возмущение рецензента вызывает сама должность героя (начальник ассенизационного обоза): то, что коммунист Мужичков предается во всеуслышание «самозабвенному пересчету вонючих показателей своей пятилетки». Приговор критика: «Пьеса не может быть рекомендована ни профессиональному, ни самодеятельному театру» (см.: Репертуарно-инструктивные письма. 1931. № 1. С. 19–20). Меняется литературный вкус эпохи, и популярные, более того, вызывавшие восхищение шутки (вроде олешинской фразы, который начинается «Зависть»: «Он поет по утрам в клозете»), связанные, как позднее сформулирует исследователь, с темой «телесного низа», теперь представляются непристойными и шокируют. В пьесах конца 1920-х гг. герой освобождается от каких-либо «материальных», органических (физиологических) свойств, в обрисовке персонажей верх берут стерильные формулировочные клише.

Завалишин А.

«Партбилет», 1928

Данная редакция пьесы публикуется впервые — по машинописному экземпляру РГАЛИ (Ф. Завалишина А. И. Ф. 2228. Оп. 1. Ед. хр. 1). В машинописи сохранены запись жены драматурга, А. Н. Сосуновой-Завалишиной: «Пьеса Завалишина Александра Ивановича „Партбилет“ была поставлена в Театре Революции в Москве в 1929 г. на правах рукописи. В печати не публиковалась» и помета ГРК: «Разрешается Главреперткомом по литере „Б“ за № 4446 от 11.X-1929 г.».

Цензурные вымарки отмечены квадратными скобками.

Цензурованный вариант пьесы «Партбилет» (из личного архива Н. Р. Афанасьева), сверенный по: РГАЛИ. Ф. Главреперткома. Ф. 656. Оп. 1. Ед. хр. 1160), напечатан: Современная драматургия. 2012. № 1. С. 223–245.

Выступая на диспуте в Клубе металлистов им. Загорского, автор рассказывал:

«Пьеса задумана давно. Тему я взял из речи т. Сталина на Пленуме МК — то место, где он говорил о „разложившихся коммунистах“, являющихся балластом в партии. Типы, подобные Сорокину, наблюдаю с 1923 года. Чистка показала много таких Сорокиных, и пьеса в 1928 г. была мной написана в течение трех месяцев. Но гораздо больше понадобилось на отделку ее. Сначала это была сатирическая, бытовая комедия. В процессе творчества я не удовлетворился своей работой — разложившемуся Сорокину противопоставлял ветерана гражданской войны Шайкина. <…> Так мною были написаны девять вариантов».

(ЭЛИ. Рабочий зритель о «Партбилете» // Лит. газ. 1930. 7 апреля).

Завалишин запаздывает с пьесой — партийная кампания ужесточается. Теперь сложно задуманная фигура центрального героя, «уставшего» старого большевика, директора фабрики Сорокина, должна превратиться в однозначно отрицательную фигуру бывшего меньшевика. Сталинская линия на оттеснение с ключевых постов, а затем — и на физическое уничтожение старой гвардии, людей, вступивших в партию до революции, с опытом подпольной и революционной работы, более не может быть подана на сцене как дискутируемая проблема. Точно так же не может идти речь и о бастующих рабочих: согласно официальной концепции страна объята энтузиазмом первой пятилетки. Поэтому основная правка в пьесе сосредоточивается на изменении образа Сорокина и на сцене рабочего собрания, где настроения участников, в разных вариантах одного и того же эпизода, меняются полярным образом: от поддержки Сорокина до его безоговорочного осуждения.

Энергичные и торопливые переделки пьесы уже во время совместной с театром работы приводят к неувязкам в сюжете, но окончательно выправить идеологию вещи не могут.

«Партбилет» взяли в репертуар множество театров.

В Москве, в Театре Революции, пьесу репетировал В. Ф. Федоров (художником спектакля был И. Я. Шлепянов, музыкальное оформление создавал Н. Н. Попов. Роли исполняли: Сорокин — К. А. Зубов, Глухарь — М. Е. Лишин, Шайкин — Д. Н. Орлов, Ниточкин — В. В. Белокуров, Крымов — В. И. Гнедочкин, Крымова — Н. М. Тер-Осипян, Авдотья Ивановна — А. В. Васильева, Таня — А. Г. Шереметьева и др.).

Спустя годы дочь режиссера Федорова свидетельствовала:

«Отец сделал все от него зависящее, чтобы приглушить основную тенденцию пьесы, а главную роль жены-мещанки намеренно дал очень слабой актрисе, которая честно выполнила свою задачу: она играла так невыразительно, что являла собой в спектакле абсолютно пустое место (тоже своего рода „искусство режиссера“)».

(Федорова Е. В. Повесть о счастливом человеке. М.: Ключ, 1997. С. 141–142).

В Ленинграде премьера в Театре государственного Народного дома (Госнардом) была назначена на 19 декабря 1929 г., спектакль ставил режиссер В. В. Люце, ученик Мейерхольда; в нем были заняты М. Ф. Астангов, Э. П. Гарин. Но буквально накануне выпуска разразился громкий скандал. Спектакль запретили.

«Пьеса Завалишина снята как „от начала до конца тенденциозная и классово-враждебная по существу“. О чем она говорит? О том, как якобы сбываются меньшевистские пророчества касательно перерождения партийного руководства» (Адамович О. Почему снят «Партбилет»? Меньшевистская клевета на ленинскую гвардию // Лен. правда. 1929. 19 декабря. № 2940). Ту же мысль высказал и А. Пиотровский: «Пьеса произвела впечатление клеветы и оказалась объективным проводником меньшевистской контрреволюционной философии. <…> Художественный метод, которым пользовались автор и театр, метод психологического реализма и догматической фабулы, оказался неспособным поставить отдельные явления „разложения“ в правильную закономерную связь с общей тенденцией социалистического роста» (Тематика реконструктивного периода // Жизнь искусства. 1929. № 52. С. 2–3).

В Москве, в Театре Революции, спектакль все-таки дошел до премьеры, но был единодушно обруган критикой. «Если принять всерьез грустную историю разложения старого партийца <…> в поведении которого в конце концов проявляет себя меньшевистское нутро, то из этого можно сделать два вывода: либо мы имеем дело с явлением типическим в рядах старой гвардии, и тогда пьеса является совершенно нелепой, клеветнической и бессмысленной; либо перед нами авантюрист, меньшевик, карьерист <…> и тогда перед нами явление случайное, единичное, не типическое и, следовательно, недостойное обобщения, не стоящее того, чтобы ему посвящать пьесу и спектакль», — «диалектически» рассуждал рецензент (Розенцвейг Б. «Партбилет». Театр Революции // Коме, правда. 1930. 5 марта).

Автор пытался опубликовать свое сочинение. Сохранился нетривиальный отзыв Б. В. Алперса, получившего пьесу для заключения: «Тема, так как ее ставит автор, звучала в определенных условиях лет пять тому назад, сейчас же она политически неверна, и пьеса могла бы принести вред, если бы она была поставлена. По этим соображениям считаю, что пьесу печатать не следует», — читаем на 11-й странице документа. Если же перевернуть страницу, то на следующей перед читателем предстанет противоположный вывод: «при <…> недостатках пьеса все же представляет собой хорошее по качеству литературное сценическое произведение. Ее следует принять к печати» (Алперс Б. Отзыв на пьесу А. И. Завалишина «Партбилет» // Отзывы на произведения А. И. Завалишина. 4 окт. 1929 — 13 февр. 1933. РГАПИ. Издательство Федерация. Ф. 625. Оп. 1. Ед. хр. 109. Л. 11–12).

В результате пьеса напечатана не была.

Афиногенов А.

«Ложь», 1933

Данная редакция пьесы печатается впервые.

В РГАПИ хранится пять машинописных перепечаток пьесы, отличающихся существенными разночтениями. К публикации избрана первая, нецензурованная редакция пьесы 1933 г. — авторизованный машинописный экземпляр с правкой И. В. Сталина: РГАЛИ. Ф. Афиногенова А. Н. Ф. 2172. Оп. 3. Ед. хр. 10. 124 л. (Вторая, цензурованная редакция пьесы напечатана в изд.: Современная драматургия, 1982. № 1. С. 190–223).

Афиногенов начал работу над пьесой в конце ноября 1932 г. в Гаграх, и уже в начале 1933 г. первый вариант «Семьи Ивановых» был закончен. Читка пьесы во МХАТе 2-м прошла 28 марта 1933 г. (Афиногенов А. Н. Письма, дневники: В 2 т. Т. 2. М.: Искусство, 1977. С. 593). 2 апреля 1933 г. автор отправляет ее Сталину: «Дорогой Иосиф Виссарионович! Посылаю вам пьесу „Ложь“, о которой пять месяцев тому назад я писал Вам и говорил с Вами. Буду счастлив каждому Вашему указанию, каждой пометке на полях, если Вы найдете ее заслуживающей внимания. В Москве пьесу хотят ставить МХТ 1-й и МХТ 2-й — параллельно. Хотелось бы услышать Ваше мнение и по этому поводу. С коммунистическим приветом! А. Афиногенов» (РГАЛИ. Ф. 2172. Оп. 3. Ед. хр. 10. Л. 1). А спустя четыре дня, 6 апреля, пишет Горькому в Сорренто: «С трепетом и страхом посылаю Вам свою пьесу. <…> Страшновато мне потому, что пьеса эта для меня является откликом на многие и многие вопросы моей жизни как писателя. <…> Вопросы эти не дают мне покоя…» (Афиногенов А. Н. Письма, дневники… С. 47).

Оба отзыва были отрицательны. Реакция литературного патриарха сурова: «Партийца Вы наделили фамилией Сероштанов. <…> Да и все фигуры пьесы сероваты. Все — устали, ни в одном из них не звучит пафос бойцов за социализм. <…> Партийно мыслящих Вы показали как примитивно мыслящих» (Горький А. М. — Афиногенову А. Н. // Горький и советские писатели. Неизданная переписка // Литературное наследство. Т. 70. М.: Наука. 1963. С. 32).

Сталин высказывается еще резче, его интонации выдают едва ли не личную задетость: «Почему-то все партийцы у Вас уродами вышли, физическими, нравственными, политич<ескими> уродами (Горчакова, Виктор, Кулик, Сероштанов). Даже Рядовой выглядит местами каким-то незавершенным, почти недоноском» (Сталин И. Записка на полях пьесы «Ложь» // РГАЛИ. Ф. 2172. Оп. 3. Ед. хр. 10. Л. 118). Тем не менее он не просто внимательно читает пьесу, но и работает с текстом как редактор.

Основная сталинская правка сосредоточена на коррекции образа старого большевика Накатова, недавнего сторонника «правой оппозиции», теперь вроде бы вернувшегося на верный путь. Сталин усиливает «враждебность» и коварство бывшего друга. Наибольший же протест вождя вызывают два ключевых события пьесы: эпизод с выстрелом Нины и смерть Рядового. (Что вполне объяснимо: Сталин был легко угадываемым прототипом героя.) Эти сцены Сталин вычеркивает практически целиком, не пытаясь редактировать частности. До первого эпизода (монолог Нины у Рядового) видно, что влиятельный читатель готов принять пьесу, почистив ее. После него отношение Сталина к тексту меняется. Но все же он не отвергает гипотетической возможности его переделки, предлагая Афиногенову «поговорить»:

«Тов. Афиногенов!

Идея пьесы богатая, но оформление вышло небогатое. <…> Единственный человек, который ведет последовательную и до конца продуманную линию (двурушничества) — это Накатов. Он наиболее „цельный“.

Для чего понадобился выстрел Нины? Он только запутывает дело и портит всю музыку.

Кулику надо бы противопоставить другого, честного, беспорочного и беззаветно преданного делу рабочего (откройте глаза и увидите, что в партии есть у нас такие рабочие).

Надо бы дать в пьесе собрание рабочих, где разоблачают Виктора, опрокидывают Горчакову и восстанавливают правду.

Это тем более необходимо, что у Вас нет вообще в пьесе действий, есть только разговоры (если не считать выстрела Нины, бессмысленного и ненужного).

Удались Вам, по-моему, типы Отца, Матери, Нины. Но они не доработаны до конца, не вполне скульптурны.

Почти у каждого героя имеется свой стиль (разговорный). Но стили эти недоработаны, ходульны, неряшливо переданы. Видно, торопились с окончанием пьесы.

Почему Сероштанов выведен физическим уродом? Не думаете ли, что только физические уроды могут быть преданными членами партии?

Пускать пьесу в этом виде нельзя.

Давайте поговорим, если хотите.

Привет!

И. Сталин.

P. S. Зря распространяетесь о „вожде“. Это нехорошо и, пожалуй, неприлично. Не в „вожде“ дело, а в коллективном руководителе — в ЦК партии. И. Ст.»

(Записка на полях пьесы «Ложь» // РГАЛИ. Ф. 2172. Оп. 3. Ед. хр. 10. Л. 118–119). (Выделено автором. — В. Г.)

Драматург сел переделывать пьесу, по-видимому, не оценив в должной мере рискованность своего сочинения. В письме к Н. В. Петрову: «Работаю часов восемь ежедневно, и дело идет столь успешно, что завтра, 1-го, думаю уже садиться за текст. Я женил, разводил, убивал и воскрешал вновь. Исписал гору бумаги, пока не поймал мучительным путем ползучего эмпиризма основные положения пьесы» (Афиногенов А. Н. Письма, дневники… С. 49). «Кончил два акта, сажусь за третий, — пишет Афиногенов матери 28 июля. — К 15 августа пьесу сдам наверняка». (Цит. изд. С. 48–49.) Уже летом и МХАТ, и МХАТ 2-й получили исправленный текст, причем для двух театров драматург сделал два, несколько отличающихся один от другого, варианта пьесы.

Во МХАТе 2-м репетировал И. Н. Берсенев, были заняты два состава артистов, декорации готовил В. А. Фаворский. «Это были скорее намеки на места действия, чем изображения их. И конструктивный принцип был един <…> Загородный дом Ивановых, заводской парк, кабинет руководящего лица решались поставленными углом двумя стенками, похожими на раскрытую книгу, на которых была написана мебель, плакаты, портреты, часть пола и т. п. Столь же легко, „набросочно“ сделан пейзажный задник. И лишь силуэты тонких стволов деревьев на первом плане (аппликация черным бархатом) строили ритм и вносили некую тревожную ноту» (Михайлова А. В. А. Фаворский // МХАТ Второй: Опыт восстановления биографии. М.: Моск. Худ. театр. 2010. С. 515).

Центральный «угол», перпендикулярно поставленные плоскости, и был содержательной метафорой сценического воплощения пьесы, где в жарких семейных спорах решалась правота и неправота мужа и жены, свекрови и невестки, партийки и ее любовника-карьериста. Производственные же и партийные собрания были уведены автором за сцену.

Начались репетиции пьесы и в Харькове. Режиссер Н. В. Петров, приглашенный в создаваемый в Харькове Театр русской драмы, вспоминал: «1-я читка пьесы состоялась в Сочи (были Таиров, Коонен, Судаков, Степанова, П. Марков). 320 театров объявили перед началом сезона пьесу в репертуаре. Театр русской драмы должен был открыться этой пьесой. Художником был Н. П. Акимов. Молодых играли молодые… „Ложь“ должна была идти ежедневно в течение месяца. Но афиши не вывешивали, анонс придерживали…» (Петров Н. В. Я буду режиссером: театральная жизнь, режиссура. Из неопубликованного. М.: ВТО, 1969. С. 359).

Легкомысленный автор разрешил репетиции, не показав исправленный вариант пьесы Сталину. 16 сентября 1933 г. Афиногенов писал Петрову: «У МХТ 1-го своя редакция, у МХТ 2-го — своя… (хотя оба театра отправляются от того последнего варианта, который у Вас на руках) <…> второй вариант еще неизвестен тому, от решения которого все будет зависеть» (Афиногенов А. Н. Письма, дневники… С. 51).

Перед открытием театрального сезона пресса сообщала: МХАТ 2-й готовит к годовщине Октябрьской революции новую пьесу А. Н. Афиногенова «Семья Ивановых». Роль партийной активистки Цыцы была отдана С. Г. Бирман. Позже актриса рассказывала, что предложила иной вариант поведения героини в драматической сцене роли, который и был принят автором (Бирман С. То было утро наших встреч // Бирман С. Судьбой дарованные встречи. М.: Искусство, 1971. С. 131–132).

11 июля начались репетиции во МХАТе. Вл. И. Немировичу-Данченко пьеса нравилась. Репетиции вел И. Я. Судаков. Декорации создавал П. В. Вильямс. Заняты были: Н. П. Хмелев, Н. П. Баталов, Б. Н. Ливанов, М. М. Тарханов, Б. Г. Добронравов, О. Н. Андровская, К. Н. Еланская.

В июле 1933 г. Немирович-Данченко писал Судакову:

«О пьесе Афиногенова. Написать, что я мог бы сказать о ней, да еще с такой ответственной целью, как переделка пьесы, — невозможно. Даже — опрометчиво и рискованно. <…> Здесь столько оттенков. И в письме так легко быть неверно понятым. А в этой сложной, в смысле идеологии, пьесе задача становится еще рискованнее. <…> Разве Вы не чувствуете, что в Вашем обращении ко мне есть какая-то нетактичность. <…> Узнаю Вас, Илья Яковлевич, узнаю Вашу ничем не стесняющуюся стремительность» (выделено автором — В. Г.).

(Немирович-Данченко Вл. И. Творческое наследие: В 4 т. М.: Моск. Худ. театр, 2003. Т. 3. С. 392).

Афиногенов отсылает новый вариант пьесы Сталину лишь 9 ноября 1933 г., когда выпуск спектаклей уже близок. Помимо мелких частных исправлений кардинальным образом изменен финал пьесы. В первой редакции молодая партийка-правдо-искательница Нина в отчаянии стреляла в Рядового, чтобы воспрепятствовать его доносу на старого большевика Накатова. В финале Рядовой умирал. Во второй редакции, напротив, Нина сама пыталась покончить жизнь самоубийством, а Рядового ранила случайно, и он оставался жив.

Отрицательная реакция Сталина доходит до автора в передаче В. М. Киршона. Но Афиногенов все еще надеется на благополучный исход: «Уважаемый Иосиф Виссарионович! Т<овартц> Киршон передал мне, что Вы остались недовольны вторым вариантом пьесы „Семья Ивановых“ („Ложь“). Прежде чем снять пьесу — хотелось бы показать Вам результаты работы над ней театров МХТ I-ого и II-го (в первых числах декабря). Если же Вы находите это излишним — я немедленно сам сниму пьесу. Прошу Вас сообщить мне Ваше мнение по данному вопросу. С коммунистическим приветом! А. Афиногенов» (РГАЛИ. Ф. 2172. Оп. 3. Ед. хр. 10. Л. 122).

Ответ вождя последовал незамедлительно (на следующий же день) и был краток: «Пьесу во втором варианте считаю неудачной. 10.XI-33. И. Сталин» (РГАЛИ. Ф. 2172. Оп. 3. Ед. хр. 10. Л. 121).

Тем временем в Харькове спектакль успевают выпустить. «Премьера имела огромный успех. Такого успеха в своей жизни я не видел никогда, — вспоминал Петров. — После окончания спектакля зрители толпились у рампы, протягивали руки актерам, благодарили их. Ошеломленные таким успехом, актеры нарушили обычные формы поклонов — подходили к самому краю сцены и отвечали зрителям крепкими рукопожатиями» (Петров Н. В. Цит. соч. С. 362). «Простой, безыскусственный <…> без эксцентризма <…> спектакль произвел <…> глубокое впечатление внутренней собранностью, нравственностью, этической напряженностью». (Там же). Несколько раз спектакль прошел с оглушительным успехом. Телеграмма автора «Лжи» пришла через две недели: «Пьесу снимаю. Александр Афиногенов». Театру пришлось отложить открытие — спешно бросились репетировать «Ревизора». (Там же. С. 233.)

И. Н. Берсенев вспоминал (3 января 1934 г.): «Мы совершенно подготовили „Семью Ивановых“ и должны были снять этот спектакль. (КС, № 13927.) Выпуск был остановлен приказом по театру 26 ноября» (цит. по: Соловьева И. «Двенадцатая ночь» // МХАТ Второй: Опыт восстановления биографии. С. 230).

Во МХАТе работу довели до монтировочных репетиций. В феврале 1934 г. Немирович-Данченко раздраженно писал Станиславскому:

«…„Ложь“ была с работы снята. После этого мы выхлопотали разрешение продолжать работу, и все-таки снова сняли. Виноват сам Афиногенов. Со своей жадностью разбрасываться, он поставил пьесу в Харькове, где, конечно, приготовились очень быстро. Там пьеса произвела идеологически отрицательное впечатление. Если были такие вещи, которые мы только что начали исправлять, то оттуда посыпались письма, и нам пьесу сняли. Я смотрел уже два акта. Пьеса очень хорошо расходилась».

(Немирович-Данченко Вл. И. Указ. изд. Т. 3. С. 402).

Таким образом, московские постановки не были осуществлены.

Виолетта Гудкова

К творческим биографиям авторов

МАЙСКАЯ Татьяна Александровна (наст. фамилия Майзель, 1881–1940) начинала как поэт, затем перешла на драматургическую стезю. Автор полутора десятков пьес, среди которых «Злая сила», «Над землей», «Сон», «Полустанки», «С улицы», «Россия № 2», «Легенда», «Случай, законом не предвиденный (Чудеса техники)», «Микробы» и др.

«Злая сила» шла в сезоне 1905/06 г. в Александринском театре, в спектакле были заняты сильные артисты: П. Д. Ленский, Р. Б. Аполлонский и др. А. Р. Кугель, которому сюжет пьесы показался неубедительным и полным натяжек, тем не менее с несколько удивленной интонацией отозвался о ней так: «Пьеса не лишена поверхностной сценичности» и «местами не глупого и живого диалога», так что «г-жу Майскую вызывали, и относительно пьеса имела успех» (Homo novus. Александринский театр // Театр и искусство. 1905. № 50. С. 771).

Ко времени образования ТЕО Наркомпроса (1919) Майская — известный в театральных кругах литератор.

Она была знакома с В. В. Стасовым, А. И. Сумбатовым-Южиным, А. В. Луначарским и В. Э. Мейерхольдом, принимала деятельное участие в судьбе юного С. Я. Маршака. Правда, порой известные люди обращали внимание на сочинения Майской лишь с тем, чтобы сказать, как они нехороши (М. Н. Ермолова, А. Р. Кугель, А. А. Блок, В. Э. Мейерхольд). Но было и немало приверженцев ее дарования. Отравляя Сумбатову-Южину пьесу «Легенда», Майская прилагает к письму два весьма лестных отзыва о сочинении (тщательно вымарывая подписи и регалии рецензентов, чтобы не оказать давления на мнение самого Сумбатова-Южина). Приведем несколько строк одного из них:

«С громадным интересом я прочел пьесу… Считаю долгом отметить то впечатление, которое она на меня произвела. На всем своем протяжении она с каждым словом все больше разжигает интерес, доводя его до апогея к последнему акту. Необычайная и вместе с тем простая по произношению и восприятию сила слога, глубокий смысл, выдержанная художественная сторона. <…> Пьеса безусловно заслуживает большого внимания и может быть горячо рекомендована для постановки перед широкими массами».

(РГАЛИ. Ф. А. И. Сумбатова-Южина. Ф. 878. Оп. 1. Ед. хр. 1406. Л. 2)

Автором предисловия к другой ее пьесе, «Полустанки», был Луначарский, который горячо рекомендовал пьесу к печатанию: «…это талантливая вещь. Ей даже можно поставить в вину излишний блеск диалога, излишнюю „нарядность“ и виртуозность. <…> Это — глубоко интеллигентская драма. Драма интеллигентских исканий» (см. изд.: Майская Т. А. Полустанки. Трагедия единых. Изд. Петроградского Совета Рабочих и Крестьянских депутатов. 1918. С. 3–5).

Драматург, заявивший о себе еще в 1910-е гг., не снижает активности и в послереволюционные десятилетия.

Так, на Диспуте о задачах литературы и драматургии, прошедшем в Москве 26 мая 1924 г. в Малом театре, где выступали А. В. Луначарский, П. Н. Сакулин, А. Я. Таиров, Дм. Ф. Чижевский, В. В. Маяковский и др., Майская — в числе ораторов. Она говорит о том, что современная критика не выражает мнения зрителя: то, что высоко оценивается критикой, не собирает залов, и наоборот, то, что привлекает публику, не находит поддержки рецензентов; акцентирует роль зрителя в театре, призывая прислушаться к его предпочтениям, и предлагает критикам стать участниками создания спектакля, помогая выявить «душу пьесы», справедливо заметив, что после премьеры в спектакле уже мало что возможно изменить (Вопросы литературы и драматургии. Л.: Academia, 1924. С. 44–51).

Драматург стремится актуализировать темы своих сочинений, пытается отвечать веяниям времени — в комедии «Случай, законом не предвиденный (Чудеса техники)» либо в пьесе «Микробы».

Единственный из известных нам прозаический опыт Майской, «Фабрика ангелов» (1930) о драматической судьбе детей еврейского местечка по воле случая угодил в центр политической борьбы. Повесть была написана во время официально объявленной кампании по борьбе с антисемитизмом и высоко оценена рецензентами. Был подписан договор с издательством, которым руководил известный поэт и влиятельный коммунист Вл. И. Нарбут, после чего повесть отослали на отзыв секретарю Краснопресненского райкома партии М. Н. Рютину (вскоре возглавившему группу политических противников Сталина). Со снятием Нарбута и Рютина с партийных постов (оба были арестованы и погибли) из издательских планов слетела и повесть. Автору же спустя несколько месяцев сообщили, что вещь никуда не годится и даже идеологически вредна. Но производственная издательская инерция стала причиной того, что уже запрещенная повесть оказалась опубликована: Майская Т. Фабрика ангелов. Кн. 1. Золотое детство. М.: Федерация, 1930. На книге сохранен штамп: «Не выдается». (Подробнее об истории создания повести и ее запрещения см. в нашей ст.: Тема антисемитизма в творчестве Т. А. Майской // Национальный театр в контексте многонациональной культуры. Седьмые Международные Михоэлсовские чтения. М.: Три квадрата. 2012. С. 138–149.)

Весной 1937 г. Майская отправляет одну из своих старых пьес, «Легенду», на отзыв в Комитет по делам искусств (документы переданы в РГАЛИ из Центрального государственного литературного архива МВД СССР). Но за прошедшие полтора десятилетия произошла резкая смена литературного вкуса, и теперь рецензент В. Л. Дайреджинов безапелляционен в своей оценке: «Произведение Майской стоит вне плана социалистического реализма. Это дурной сентиментальный символизм примерно периода 1914 года. <…> Черты общей ходульности стиля бесконечно усиливаются [абсолютной] (слово в квадратных скобках вычеркнуто. — В. Г.) бездарностью автора» (РГАЛИ. Ф. Комитета по делам искусств. Ф. 962. Оп. 1. Ед. хр. 591 // Рецензии, переписка о пьесах Майской Т. А. 21 июня 1937 г. — 8 октября 1937 г.).

Хотя и по поводу этого сочинения драматурга высказывались различные мнения. Так, восхищенно отозвавшись о постановке «Зорь» в театре Мейерхольда, критик писал: «Театрализуйте сегодня текст пьес <…> Татьяны Майской <…> как вчера вы это сделали с текстом Верхарна, вложите его в найденную в данном случае сценическую форму, и завтра же перед зрителями театра РСФСР предстанет тот же удивительнейший спектакль со всеми его особенностями и эмоциями (курсив автора. — В. Г.). Да, все также будет необычайно, торжественно и выразительно» (Загорский М. «Зори». Этюд // Вестник театра. 1920. 20 ноября. № 74. С. 5).

Не будучи первооткрывателем, литературным новатором, приверженцем авангардистских веяний, Майская обладала чрезвычайно важными для драматурга качествами: чувством времени и чутким ухом, слышащим живую речь. И эти ее свойства не раз и не два приводили, казалось бы, не самого яркого автора к острым цензурным столкновениям как до революции (запрещались пьесы «Над землей» и «Полустанки»), так и после, во все десятилетия ее работы. Пьеса «Россия № 2», написанная в раннесоветские годы, осталась одним из самых характерных сочинений Т. А. Майской.

САРКИЗОВ-СЕРАЗИНИ Иван Михайлович (1887–1964). Первой ниточкой к разысканию биографии драматурга стало упоминание в мемуарах второй жены М. А. Булгакова, Л. Е. Белозерской-Булгаковой (О, мед воспоминаний. Анн-Арбор. Ардис, 1979), о путеводителе по Крыму, принадлежащем перу некоего Серазини, честно описывавшего довольно-таки неуютное пространство Крыма. Но между комедией «Сочувствующий» и справочником краеведа не просматривалось ничего общего. Тем не менее оказалось, что широко известный исследователь Крыма, один из основоположников лечебной физкультуры и спортивной медицины, автор знаменитого некогда путеводителя по Крыму и книги «Воспоминания о Феодосии», профессор И. М. Саркизов-Серазини был и литератором. Выяснилось, что его перу принадлежит десяток пьес, что он дружил и переписывался с А. И. Сумбатовым-Южиным и М. А. Волошиным, был знаком с М. Н. Ермоловой, А. А. Яблочкиной, Андреем Белым, В. А. Гиляровским, Г. И. Чулковым и множеством выдающихся людей литературы и театра.

Его биография необычна. Родившись на юге и рано оставшись без отца, человека беспечного, даже авантюриста, несколько лет он плавал юнгой на шхуне. «Писал вначале стихи, потом небольшие рассказы. Однажды после перевозки турецких солдат из Салоник в Константинополь я заразился трахомой», — вспоминал Саркизов-Серазини в автобиографии, сохранившейся в документах личного фонда хозяйки литературного салона Е. Ф. Никитиной (см.: Саркизов-Серазини Иван Михайлович. Автобиография // Автобиографии и биографии писателей Сабурова С. Ф., Саркизова-Серазини И. М… и др. 1929 и б.д. РГАЛИ. Ф. Никитиной Е. Ф. Ф. 341. Оп. 1. Ед. хр. 286. 16 л. Машинопись. Л. 12–14). Вылечившись под солнцем Крыма, служил в газетах и одновременно — в аптеке, стремясь обрести профессию надежнее, чем зыбкий путь литератора. Начав с заметок в ялтинском «Крымском курьере» (1905–1906 гг.), позже «печатал статьи, заметки, рассказы в различных провинциальных газетах. В 1910 г. переехал в Харьков, потом в Ростов н/Дону. В 1911 г. жил в дер. Лапшево <нрзб> губернии, накануне своего ареста, предупрежденный крестьянами, бежал на Дон. Полиция арестовала мою жену, но как иностранную подданную выпустили. С Дона в 1913 г. направился в Москву, где после различных мытарств, в борьбе за существование, выдержав на аттестат зрелости, окончил Московский У[ниверсите]т по медицинскому факультету».

Профессию практикующего врача он не оставлял до конца жизни и известность приобрел именно в связи со своими по тем временам новаторскими идеями лечения солнцем. Саркизов-Серазини обладал характером истинного врача — был добросовестен, заботлив и ответственен. То и дело в письмах Сумбатова-Южина либо Волошина встречаются просьбы выслать то или иное лекарство (Саркизов-Серазини не только был сведущ в снадобьях, но и из-за работы в аптеке имел доступ и к традиционным, и к новым, в том числе заграничным, средствам) — и затем благодарности за не только лекарственные, но и книжные, а порой и продовольственные посылки. (Напомню, что в 1920-е гг. даже в Москве сложно было достать простой порошок от головной боли вроде фенацетина.)

Но не менее важной была для него и литературная стезя. Саркизов-Серазини написал несколько пьес, получивших положительные отклики Сумбатова-Южина, В. Н. Давыдова, Ермоловой, и ряд прозаических сочинений.

В одном из писем к Сумбатову-Южину 1921 г. драматург писал о меняющихся нравах и физиономиях «деятелей искусств» нового вида: «Добрейший Александр Иванович, Вы с ними встречаетесь всюду, и в театре, и на диспуте, и в журналах, Вы с ними часто спорите, Вы им доказываете, что небо есть небо, земля есть земля, и с тяжелым осадком на душе расходитесь после каждой с ними встречи. Эти представители чистого искусства новейшей формации, которым приходится своими монархическими, кадетскими и пр. ногами плясать по советской мостовой, — самый распространенный в наше время тип. Они всюду! Их фамилиями пестрят все заборы, и обыватель со значительной миной произносит их имена, не замечая, конечно, что за раздутой внешностью скрывается пошлая обыденщина, холодный расчет, болезненное честолюбие. Повторяю, они ждут Гоголя, Щедрина и, надеюсь, дождутся!» (Письма Саркизова-Серазини И. М. Сумбатову-Южину А. И. 4 авг. 1923 — б/д. 1927 // РГАЛИ. Ф. / А. И. Сумбатова-Южина. Ф. 878. Оп. 1. Ед. хр. 2434. Л. 5). А спустя несколько лет, предлагая тому же адресату прочесть новую свою пьесу, Саркизов-Серазини с горечью констатировал, что «постановка пьес „Федька эсаул“, „Лево руля“, „Брат наркома“, „Глухое царствование“ производства Смолина убедительно говорят одно, что если эти пьесы увидели свет рампы, то только благодаря различным случайностям, а не их удельному весу. Пока у меня не было этого убеждения, я искренно верил в различные тормозящие причины личного свойства (отсутствие таланта, незнание сцены и пр.), но внимательный взгляд на современную театральную жизнь (опыт дался при постановке драматическим театром моей пьесы „Сочувствующий“) быстро показал мое заблуждение» (Письма Саркизова-Серазини И. М. Южину А. И. 4 авг. 1923 — б/д. 1927 // РГАЛИ. Ф. / А. И. Сумбатова-Южина. Ф. 878. Оп. 1. Ед. хр. 2434. Л. 12–12 об.).

В архивах сохранились яркие литературно-художественные документы: очерк Саркизова-Серазини, посвященный юбилейному вечеру 1922 г. Сумбатова-Южина в Малом театре, автобиография 1925 г., переписка с Сумбатовым-Южиным и Волошиным и пр. Со страниц этих документов встает образ деятельного врача, заботящегося о пациентах, со временем превратившихся в друзей, и внимательного наблюдателя общественно-культурной жизни, не скрывающего оценок происходящих в ней трансформаций.

ВОИНОВА Александра Ивановна, в замужестве Дандурова (1877 (?) — после 1965), пишущая под псевдонимом Сант-Элли, происхождения которого разыскать не удалось, — прозаик, мемуарист, драматург. Родилась в селе Воскресенском Тульской губернии в дворянской семье. Рано потеряла родителей. Окончив Тульскую женскую гимназию, поступила на историко-филологический факультет Высших женских курсов, где ее профессором был П. Н. Сакулин.

Ее первая крупная вещь — прозаические мемуарные «Записки курсистки», ставшие известными как «энциклопедия безвременья». Продвигая «Записки…» в печать, Воинова обратилась за помощью к влиятельному тогда Сакулину. Лексика и интонации ее письма (октябрь 1908 г.) принадлежат веку XIX: «…искони веков ведется обычай среди начинающих свою литературную карьеру: с глубокой верой ищут человечище-руководителя, который мог бы понять…» Спрашивая, может ли быть ее первая беллетристическая вещь напечатана, тут же сообщает адресату, что облегчит ему задачу определить, есть ли у нее талант либо нет, следующим пассажем: «У меня есть жажда писательства, и эту жажду (или иначе я называю — призвание) я должна утолять…» (Выделено автором. — В. Г.) Уже в это время у молодой женщины явственна уверенность в собственных писательских потенциях. Из этого же письма мы узнаем, что начинающий литератор хрупка здоровьем, болезненна (Воинова-Дандурова А. И. Письма Сакулину П. Н. 1908–1925 // РГАЛИ. Ф. Сакулина. Ф. 444. Оп. 1. Ед. хр. 203. Л. 1 об.).

Второе письмо пишется через три года, 2 ноября 1911 г. Писательница вылечилась «от телесных недугов», учительствует в Москве и намерена «легализоваться на литературном поприще», для чего просит Сакулина ввести ее в Художественно-литературный кружок, собирающийся по средам, когда «бывают собрания начинающих авторов, при чем происходит чтение новых рассказов». И уже 15 ноября она благодарит профессора за его любезность — введение нового члена в кружок произошло. Но результат оказался неожиданным. Она пришла на среды, ходила в кружок целый год, так и не произнеся вслух ни единого слова. «И ушла навсегда оттуда и поклялась, что никогда между мною и ими не будет никакой связи!» Потому что у начинающей писательницы «святое отношение к слову», а там «нет этой святыни» (Л. 9 об.).

В 1913 г., вновь привлекая к издательским хлопотам Сакулина, Воинова издает, наконец, «Записки курсистки». А спустя два года выходит замуж и переезжает в г. Борисоглебск Тамбовской губернии, где изучает положение крестьянства и продолжает писать. Роман «Ника» выходит в 1916 г.

После 1917 г. Воинова в Москве. Здесь она сотрудничает с издательством «Молодая гвардия», Театральным издательством, «ЗиФ» и др., одну за другой пишет пьесы («Совбарышня Нина», «Золотое дно», «Акулина Петрова», «На буксир!»).

К концу 1920-х перед нами опытный литератор: Воиновой уже за пятьдесят, за плечами — двадцать лет литературной работы. С 1931 г. она входит в Союз революционных драматургов (вместе с Б. С. Ромашовым, Ю. Л. Слезкиным, А. М. Файко, В. В. Шкваркиным), который позднее в полном составе перейдет во Всероскомдрам (см.: Список членов Союза революционных драматургов. РГАЛИ. Ф. 645. Оп. 1. Ед. хр. 402. Л. 19, 23 об.). В 1930-е гг. она тяготеет к литераторам старшего (своего) поколения, в частности, дружит с театральным писателем Л. Я Гуревич, посещает вечера известного московского литературного салона Е. Ф. Никитиной. Листки блокнота сохранили пометы и краткие записи Воиновой, свидетельствующие о том, что современность она оценивает грустно и не без иронии: «Бешеная печальная поэма жизни. <…> Деньги. Да разве они сейчас достаются службой? Деньги — это итог изворотливости, уменья втереть очки, заскочить вперед, чтоб обогнать раскачивающийся советский аппарат. „Полная увязка монеты с идеологией“ — звонкое советское имя плюс идеология с установочкой». И тут же, как некий итог наблюдениям: «Неосмысленные сердца…» (Письма Воиновой А. И. Никитиной Е. Ф. 1931–1933 // РГАЛИ. Ф. 341. Оп. 1. Ед. хр. 44. Л. 10, 15).

В 1935 г., заполняя анкету члена Всесоюзного объединенного кооперативного издательского товарищества «Советский писатель», в графе «социальное происхождение» Воинова укажет: «дочь народного учителя», образование — «высшее (2-й Московский государственный университет)», а о трудах сообщит: «Пьесы, рассказы, роман „Самоцветы“ („ЗиФ“)». Ни сделавшие ей некогда имя «Записки курсистки», ни романы «Ника» и «Тайна бытия» упомянуты не будут.

Теперь бывшая курсистка, некогда писавшая о «святом отношении к слову», сочиняет пьесы о конфликте верующей жены и партийного мужа («Акулина Петрова»), о работе партячейки и производственном прорыве («На буксир!»), послушно не раз и не два переделывая пьесу по указаниям политических редакторов.

На какое-то время писательница в связи с болезнью переезжает в Цхалтубо, затем вновь возвращается в Москву и работает в музеях и Библиотеке им. В. И. Ленина, собирая материалы по Востоку (ее консультирует муж, знаток древней истории Востока Д. С. Дандуров).

В 1965 г. официально отмечалось восьмидесятилетие писательницы, из чего следует, что год ее рождения 1885-й, хотя в анкете, заполненной ею в 1935 г., она указывала год 1877-й. Данные же, приведенные в Списке членов Союза революционных драматургов 1932 г., сообщают, что Воиновой 42 года, т. е. год ее рождения — 1890-й. Весомых аргументов в пользу какой-то из этих, существенно расходящихся, версий у нас нет.

ПОПОВСКИЙ Александр Данилович (1897–1982) родился в бедной еврейской семье в городке Б. Токмак Днепропетровской области. Отец был портным, и в одиннадцать лет сына отдали в ученики в цирюльню. Подросток брил и стриг, ставил банки и пиявки — и волей-неволей слушал беседы посетителей, наблюдал колоритные сценки. Поэтому быт еврейского местечка (ранее входившего в черту оседлости), типажи будущих героев комедии «Товарищ Цацкин и Ко», выразительные их диалоги Поповский знал досконально. Стремясь вырваться из скудного и убогого быта, юноша уезжает сначала в Одессу, затем в Кременчуг. Оканчивает трехгодичные вечерние общеобразовательные курсы.

Сын драматурга М. А. Поповский (1922–2004), ставший историком науки, автором книг о судьбах ученых и их открытий в СССР, писал позже, что его родители «кинулись в революцию».

Симпатии будущего драматурга безраздельно отданы большевикам, в годы Гражданской войны Поповский — боец 2-й Конной армии. Благодаря своей грамотности он «проходит службу в качестве следователя Революционного военного трибунала, затем — как агитатор, позднее становится командиром боевого отряда» (см.: Дарманов И. Предисловие к изд.: Поповский А. Д. Избранные произведения: В 2 т. Т. 1. М.: Худ. лит., 1980).

Возможно, осознав необходимость профессиональной подготовки, а может быть, используя «профильную» рекомендацию, после окончания Гражданской войны Поповский поступает в Одесский институт народного хозяйства и в 1923 г. оканчивает экономический факультет с юридическим уклоном. Начав с должности следователя при Запорожском губернском суде, вскоре он становится членом Коллегии адвокатов в Одессе. Но уже в середине 1920-х гг. Поповский оставляет юриспруденцию. Следует переезд в Москву, работа в журналистике и не только: в течение двух лет Поповский пишет несколько пьес (среди них «Канун революции», «Заговор равных», «Товарищ Цацкин и Ко», «Враги»), вступает в Революционный союз драматургов.

В анкете, заполненной 24 апреля 1935 г. (РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 29. Ед. хр. 17. Л. 34), Поповский сообщал о себе:

«Род творчества — прозаик, драматург.

Партийность — б/п, бывший член РКП.

Член профсоюза Рабочего полиграфического производства.

Член группкома „Советский писатель“.

Образование — высшее, окончил экономический и юридический факультеты.

Романы: „Буревестник“ („ЗиФ“. 1927), „Три дня“ („Недра“), восемь пьес [напечатано] в ГИЗе, театральных издательствах в 1925–1926 гг.».

В 1926/27 гг. пьесы Поповского появляются на сценах театров, в том числе московских, но сколько-нибудь заметного успеха не имеют. Не складывается у него и репутация лояльного литератора.

Вступивший по убеждению в ряды РКП(б), теперь Поповский то ли «вычищен» из партии, то ли сам оставил ее. В 1934 г. фамилия Поповского упоминается в специальной «Справке секретно-политического отдела ГУГБ НКВД СССР „Об отношении писателей к прошедшему съезду писателей и к новому руководству Союза советских писателей“». Поповский говорит: «Щербаков, Каменев, Иванов, Сидоров — что это может изменить? Меня так же, как и прежде, не будут печатать. А больше или меньше будет чиновников над литературой — это безразлично» (Власть и художественная интеллигенция. Документы. 1917–1953. М.: РОССПЭН, 1999. С. 244).

В 1936 г. появляется разгромная статья о драматурге, он назван «проходимцем, дискредитирующим и пятнающим высокое звание советского писателя» (Так называемый писатель Поповский // Коме, правда. 1936. 29 марта). Судя по сохранившемуся письму одного из партийных функционеров, Поповского намерены «разоблачить и, может быть, даже исключить из Союза» (Ставский В. П. — Островскому Н. А. 13 июля 1936 г. // Между молотом и наковальней. ССП СССР. Документы и комментарии. Т. 1. М.: РОССПЭН, 2010. С. 521).

За десятилетие 1926–1936 гг. общественно-политическое устройство страны, а с ним и судьбы множества литераторов резко переменилось. Комедиографы уходят из профессии, писать «в стол» способен не каждый. Оставив драматургические опыты, Поповский пробует себя в прозе. Первая его повесть посвящена ткачихе («Анна Колымова»). С середины 1930-х и до конца жизни Поповский сочиняет прозаические вещи, посвященные темам науки и ее творцам. После очерков о физиологе И. П. Павлове (1937) выходит повесть о Т. Д. Лысенко («Законы рождения». 1941), затем «Повесть о несодеянном преступлении» и др. Его повести и романы не имеют ничего общего с ранней, смешной и талантливой пьесой о предприимчивом еврее-авантюристе нэповского времени. Это сочинения о безусловности русского приоритета в различных областях науки, начиная от М. В. Ломоносова и кончая «гениальным преобразователем природы» Лысенко. Перемены общественного климата в стране вынуждали к трансформациям и мимикрии человека, в ней живущего. Драматург, некогда сменивший пост следователя революционного трибунала на должность члена коллегии адвокатов, из одаренного комедиографа превратился в конъюнктурного беллетриста.

КИРШОН Владимир Михайлович (1902–1938) родился в Нальчике. Отец его был известным в Петербурге адвокатом, специалистом по так называемым рабочим делам, успешно выступал на процессах революционеров. Мать, происходящая из крестьян, окончила Бестужевские высшие женские курсы, работала фельдшерицей. Юноша, выросший в семье, симпатизирующей большевикам, уже восемнадцатилетним вступил в РКП(б) и вскоре был командирован в Москву, на учебу в Коммунистический университет им. Я. М. Свердлова. После его окончания преподает в Совпартшколе в Ростове-на-Дону. Общественный темперамент и организационные способности Киршона приводят к тому, что, когда в 1923 г. в Ростове была создана РАПП (пока что — Ростовская Ассоциация Пролетарских Писателей), он ее возглавил. Логичным стал и его переход в Отдел агитации и пропаганды Донецкого комитета РКП(б).

Начинал Киршон традиционно — как поэт, но сразу же пришло и увлечение театром (ранние его сочинения в духе времени были сатирическими агитками). В 1925 г., возвратившись в Москву, работает как журналист. Болезнь заставляет молодого человека уехать в Кисловодск. Здесь, вместе со школьным товарищем, студентом-медиком А. В. Успенским, он сочиняет пьесу, принесшую ему известность, — «Константин Терехин» («Ржавчина»). Пьеса шла и за рубежом — во Франции, в Германии, Англии и Америке.

Один из деятельных руководителей РАПП (теперь уже — Российской Ассоциации Пролетарских Писателей), активный деятель Реперткома, Киршон стал влиятельным гонителем «попутчиков» и успешным автором, Появились пьесы «Суд», «Хлеб», «Рельсы гудят», «Чудесный сплав» и др., которые широко шли по стране. Но линия партии сделала еще один поворот, и гонения обрушились уже на самого Киршона. В 1937 г. на общем Собрании драматургов ленинградского отделения ССП, когда развернулась травля Афиногенова и Киршона, Н. Ф. Погодин говорил: «Я могу рассказать, как я начал писать. Шел как-то вечером, смотрю, афиша — „Рельсы гудят“ Киршона. Я знал его по Ростову. Думаю, что если такой дурак, как Киршон, написал, то и я напишу. <…> Я пошел и написал „Темп“, лучше или хуже, вы видели» (РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 2. Ед. хр. 256. Л. 193–194).

Спустя еще три десятилетия Киршон обрел новую известность как один из активных идеологических противников М. А. Булгакова. Судьба его самого оказалась не менее трагичной. В 1937 г. Киршон обвинен в троцкизме, арестован и в 1938 г. расстрелян. Все его сочинения запрещены. Пьеса «Константин Терехин» («Ржавчина)» осталась самой яркой вещью драматурга.

УСПЕНСКИЙ Андрей Васильевич (1902–1978) — еще один литератор в ряду тех, кто оставил врачебную карьеру для литературной. Родился в Маньчжурии, затем семья вернулась в Россию. Среднюю школу окончил в Кисловодске. «В 1919 году при белых вел среди молодежи пропаганду советской власти, дважды был арестован контрразведкой», — сообщал Успенский в автобиографических заметках (1934). Поступив в 1921 г. в Харьковский медицинский институт, одновременно ежедневно печатал фельетоны в газете «Харьковский пролетарий». Пьеса «Константин Терехин» («Ржавчина») (1926), написанная Успенским вместе со школьным товарищем В. М. Киршоном, стала его первой крупной драматургической вещью, ее театральный успех определил дальнейший путь молодого человека. В 1927 г., на волне общественного резонанса, вызванного «Ржавчиной», Успенский переезжает в Москву.

Следующей пьесой литератора стала комедия «Поединок» (1930), за которой последовали «Молодой человек», «Жили три друга», «Наследники» (совместно с А. Я. Бруштейн), «Анка», «Навстречу жизни», инсценировка тургеневского романа «Дворянское гнездо» (в соавторстве с И. В. Штоком) и др., но даже самое популярное из сочинений Успенского, комедия «Девушка с веснушками», прошедшая на сценах 120 театров страны, заметного следа в отечественной драматургии не оставила. Человек средних литературных способностей, но, по-видимому, с практической сметкой, Успенский прожил неяркую союз-писательскую жизнь — с готовностью включиться в очередную тематическую кампанию с непременным отдыхом в Малеевке и Дубултах, хлопотами о путевках, пайках и льготах, но тем не менее репутацию не запятнал.

Был дружен с Афиногеновым (в драматургическом семинаре которого занимался) и Киршоном, вместе с ними участвовал в организации Союза советских писателей (секции драматургов). «…Я знаю среди своих знакомых три-четыре человека подлинно мне интересных как человеческие образцы — и среди них двое драматургов — ты и Киршон», — писал Успенский 24 мая 1934 г. Афиногенову (РГАЛИ. Ф. 2172. Оп. 1. Ед. хр. 210. Л. 5). Спустя три года за дружбу с Афиногеновым и Киршоном Успенскому пришлось оправдываться на собрании московских драматургов, где обличали обоих недавних лидеров. На фоне выступлений прочих участников (таких, например, как Б. В. Алперс) речь Успенского выглядит сдержанно-корректной. «Афиногенов предложил собираться, чтобы вести исследования по драматургии классиков и для того, чтобы коллективно писать пьесу — обсуждать сюжет, различные вариации его, обдумывать методы обрисовки характеров <…> вырабатывать точный и четкий сценический язык и т. д. <…> Мы написали первый акт коллективной пьесы, а дальше работа наскучила. <…> Все мы порядком друг другу надоели. <…> Я пришел к Афиногенову и заявил, что я ухожу. <…> Семинар распался и больше не собирался», — рассказывал Успенский (цит. по: Стенограмма собрания московских драматургов 3 мая 1937 г. // РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 2. Ед. хр. 223. Л. 48). Что же до отношений с Киршоном, то Успенский сообщил, что они были «товарищи по детству, учились в одной школе. <…> После постановки пьесы („Константин Тере-хин“. — В. Г.) в Москве я переехал в Москву, но совместной литературной работы у нас больше не было и личная связь тоже сразу ослабела. <…> Это произошло потому, что у меня были некоторые личные обиды на Киршона, а также потому, что в нем стало замечаться равнодушие и пренебрежение к старым товарищам…» (РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 2. Ед. хр. 223. Л. 46). Сам Успенский травли и репрессий, по всей видимости, избежал.

Сохранившиеся реплики драматурга свидетельствуют о том, что порой он понимал, на что уходит жизнь.

«Я оглянулся на <…> пройденный путь и вдруг увидел: сколько на нем было мелкой литературной суеты, литературной поденщины. И стало ясно, что писать нужно так <…> чтобы назвал меня своим другом какой-нибудь <…> читатель, никогда не видевший меня в глаза. Не знаю, удастся ли мне это когда-нибудь…»

(Из письма К. А. Треневу 7 июня 1938 г. // РГАЛИ. Ф. 1398. Оп. 2. Ед. хр. 512. Л. 1 об.)

ШКВАРКИН Василий Васильевич (1894–1967) родился в обеспеченной дворянской семье. Известно, что юношей он увлекался историей (не случайно его драматургическим дебютом стала пьеса «В глухое царствование, или Предательство Дегаева», получившая вторую премию на конкурсе исторических пьес 1925 г.). Год учился на филологическом факультете Московского университета. Перед революцией он — вольноопределяющийся уланского Волынского полка в Кирсанове. Сохранилось удостоверение, выданное Правлением суконных фабрик Симбирского группового объединения Республики в том, что молодой человек «состоял на службе Правления с 18-го ноября 1919 г. по 10 июня 1920 г. в должности старшего делопроизводителя, а с 10-го июня по 22-е августа 1920-го г. в должности И. О. Управляющего делами, и возложенные на него обязанности исполнял аккуратно, с полным знанием порученного ему дела».

Справка заканчивается сообщением: «Мобилизован в ряды Красной Армии» (ГЦТМ им. А. А. Бахрушина. Ф. 480. Оп. 2. Ед. хр. 128. Л. 1. 19.XI.1920 г.). Дальше были чтение лекций на Курсах красных офицеров, работа в Отделе по ликвидации неграмотности в Симбирске, служба в Госбанке. Похоже, что в эти годы выбирать молодому человеку не приходилось. «Сомнительное» социальное происхождение определило немало в судьбе будущего драматурга.

Время расцвета его таланта комедиографа — вторая половина 1920-х. Одну за другой он пишет лучшие свои пьесы: «Вокруг света на самом себе», «Вредный элемент», «Шулер», «Лира напрокат». Все они идут в театрах, имеют успех у публики, но получают снисходительно-высокомерные — в лучшем случае, упрекающие в неверной идеологии — в худшем — отклики прессы.

Не получив поддержки в литературно-театральной критике, Шкваркин на несколько лет замолчал. Следующая его пьеса, вновь победившая зрителя («Чужой ребенок»), появилась лишь в 1933 г. Но, как и десятилетием раньше, его вещи не вписываются в «правильное» идеологическое русло. К концу 1930-х пьесы комедиографа запрещены и сняты с репертуара. И хотя и в 1940-е, и в 1950-е гг. драматург пытался продолжать работу, оправиться от потрясений 1930-х гг. он не сумел. «Последние десять лет жизни Шкваркин тяжело болел», — сухо сообщает современное издание (Русские писатели 20 века. Биографич. словарь. М.: Больш. рос. энц. Рандеву AM. 2000. С. 774).

Первый сборник его пьес вышел лишь в знаковом 1954 г., после смерти Сталина. Две его комедии 1920-х не изданы и сегодня. Сколько-нибудь полного издания пьес Шкваркина (которых, по некоторым сведениям, более двух десятков) до сих пор нет.

ЧИЖЕВСКИЙ Дмитрий Федотович (1885–1951) родился в селе Максимовка Гадячского уезда Полтавской губернии в семье крестьянина. В автобиографии 1924 г. Чижевский вспоминал: «С восьми лет ходил на поденную в экономию за восемь копеек в день на своих харчах. По зимам ходил в церковно-приходскую школу, которую окончил лет в двенадцать. Лет до восемнадцати был в мальчиках при конторе в экономии. Около этого времени любопытства ради жена конторщика дала мне как-то раз прочитать книгу. Попался Гоголь. Впечатление было громадное» (РГАЛИ. Ф. 2599. Оп. 1. Ед. хр. 12. Л. 1). Выпросив денег у отца, юноша отправился учиться в Москву, правда, на Коммерческие курсы. И здесь впервые попал в театр, что и определило его дальнейшую судьбу.

Вместо изучения финансовых и бухгалтерских тонкостей «усидчиво корпел над Ницше, Штирнером, Толстым, евангелием и даже библией. Перешел потом на философию, историю культур и лекции по филологии и астрономии. Увлекся сильно Андреевым. Начал писать трагедию „Восставший раб“. Когда закончил, послал ее Горькому. Он забраковал. Снова переделал и послал. То же. Так, кажется, раза три. Теперь она лежит в упокоении. Тогда же организовал драматический кружок из сослуживцев» (РГАЛИ. Ф. 2599. Оп. 1. Ед. хр. 12. Л. 1).

Уже следующее сочинение — «Жизнь шести конторщиков» — было поставлено на сценах Нижнего Новгорода и Сормова в 1910–1911 гг.

В 1911–1915 гг. Чижевский сотрудничает с газетой «Кубанский курьер» в Екатеринодаре. Самообразования Чижевский не оставлял и в 1915 году, уже тридцатилетним, сдал экстерном экзамены за 4 класса гимназии. В 1915 г. его мобилизуют, он командируется в школу прапорщиков. Воюет, получает ранение и контузии. В Февральскую революцию Чижевский командует ротой и избирается в Первый Батумский Совет рабочих и солдатских депутатов. В 1917 г., используя возможности полковой канцелярии, за свой счет печатает пьесу «Его величество Трифон». В том же году возвращается в Екатеринодар и в марте 1918 г., когда в городе устанавливается советская власть, вступает в члены РКП(б). Тридцатитрехлетний грамотный коммунист быстро продвигается по службе: сначала его назначают комиссаром милиции, затем — интендантом Красной гвардии Кубанской автономной Советской Республики. В 1918–1921 гг. Чижевский уже комбриг, комиссар продовольствия, заведующий административно-хозяйственным отделом ЦК РКП (б). В 1921 г. отправлен в Пермскую область для сбора продналога.

Но как только Гражданская война заканчивается, Чижевский немедленно возвращается к тому, что привлекает его больше всего: к литературным и театральным занятиям. Он становится секретарем Всероссийского литературного общества «Кузница» (где до образования ВАППа собирались так называемые пролетарские писатели), из которого выходит в 1924 г. Чижевский очень энергичен как организатор: он — один из создателей Союза революционных драматургов, состоит во Всероссийском обществе крестьянских писателей, заведует Театральным отделом Главполитпросвета. Тогда же, в начале 1920-х, организовывает «Пролетарский показательный театр», сотрудничает с театром «Красный быт».

В 1923 г. появляется «Сиволапинская комедия», написанная «под Островского», на материале крестьянского быта начала нэпа. Пьесу замечают, о ней хорошо отзываются А. В. Луначарский, В. В. Вишневский, Ф. В. Гладков, Вс. В. Иванов и др. (см.: РГАЛИ. Ф. 2599. Оп. 1. Предисловие). Но не все так гладко. В 1924 г. Чижевский пишет Л. Б. Каменеву, ища у него защиты: «Уважаемый товарищ Лев Борисович. Некоторые критики наших газет в оценке [рецензиях] „Сиволапинской комедии“ упрекают меня и в детской болезни левизны, и в демагогии, и в контрреволюции слева. И все за председателя. У меня же одна была задача: дать такого коммуниста, который бы и твердым был, и привлек бы на себя симпатии зрителя. И в театре это достигается. За что же снимать „Сиволапинскую“ с репертуара, что, кто-то в „Известиях“ указывает Главреперткому?» (РГАЛИ. Ф. 2599. Оп. 1. Ед. хр. 28. Л. 1–1 об.).

Драматургическую известность Чижевский приобрел как автор пьес о крестьянской жизни («Его величество Трифон», «Сиволапинская комедия»), затем последовали «Голгофа», «Лобное место», «Сусанна Борисовна» и др.

Хотя пьесы драматурга идут в театрах, отношение к его вещам у критики неоднозначное.

Мейерхольд начинает работу над «Голгофой» и даже вводит Чижевского в список писательской группы журнала «Жизнь искусства», но позднее вычеркивает его фамилию, вероятно, из-за несогласия автора с режиссерской трактовкой пьесы. Примерно в эти же месяцы 1924 г., выступая на Диспуте о задачах литературы и драматургии в Москве, Чижевский говорит о зависимости провинциальных театров от столичных подмостков: если пьеса не поставлена в центре, она не идет нигде. Поэтому предлагает создать новый театр для новой драматургии.

Вл. И. Немирович-Данченко с его художественной интуицией к Чижевскому благосклонен (см.: Письма О. С. Бокшанской Вл. И. Немировичу-Данченко. М.: Моск. Худ. театр., 2005. Т. 1. С. 560, письмо от 21 января 1927 г.), но МХАТ его вещи отвергает (ср.: «Берсенев: Один автор настойчиво стучится в двери театра, но мы его до сих пор в репертуар не принимали — это Чижевский (раздаются одобрительные возгласы). Но мы надеемся, что Художественный совет нас одобрит»), (Советский театр. Документы и материалы. Л.: Искусство. 1982. Часть 1. 1926–1932. С. 202).

Выразительная запись, характеризующая не только Чижевского, но и атмосферу тех лет, отыскивается в дневниках B. П. Полонского <1925>: «Жарит пьесу за пьесой — и хотя его не хвалят, но он в упоении. Час доказывал мне, что он не может исполнять партийные обязанности, так как занимается более полезным делом: творит. Он хочет добиться, чтобы ЦК вынесло постановление: зачислять литературную работу как партийную. Шумит, грозит: „Вот только ‘Голгофу’ кончу — иначе поговорю: ультиматум поставлю“. Просто парень ищет случая выбраться из партии без сраму. В коммунизм его не верится. Он вообразил себя драматургом и полагает, что проживет и без партии». Интонация редактора литературного журнала передает с трудом сдерживаемое возмущение тем, что кто-то может всерьез полагать, будто литературная работа важнее партийной. Через две страницы читаем: «В партии — среди широких масс — сервилизм, угодничество, боязнь старших. Откуда? Почему вдруг такой шкурнический страх делает недостойными людей, вчера еще достойных? Психоз?» (Полонский Вяч. Моя борьба на литературном фронте. Дневники. Май 1920 — январь 1932 / Публ. C. В. Шумихина // Новый мир. 2008. № 1. С. 146).

Судя по документам, «шкурнический страх» у Чижевского отсутствовал напрочь. Двигало же им убеждение в правоте или неправоте суждений и поступков любого. Так, несмотря на свой конфликт с Мейерхольдом, на важной дискуссии, состоявшейся в ГАХН 13 ноября 1930 г. после установочного доклада В. А. Павлова «Творческая методология театра им. Вс. Мейерхольда», обвинившего режиссера в формализме, Чижевский решительно выступил в его защиту (см.: РГАЛИ. Ф. 963. Оп. 1. Ед. хр. 51. Л. 61 об. — 65). Драматург говорил о современной задаче утверждения нового типа писателя, нового типа режиссера и актера (между прочим, объяснив, что мейерхольдовская «биомеханика» была не чем иным, как сугубо производственной необходимостью обучения «сырых», физически не готовых к сценической работе актеров азам профессионального мастерства). На Всемирном театральном конгрессе в Париже (1928) именно Чижевский выступит с докладом «О театральном положении» (Советский театр. Документы и материалы. 1921–1926. Л.: Искусство, 1975. С. 386–387). Помимо бойцовского характера, выступления свидетельствуют и о сценической компетентности драматурга.

В 1929 г. отмечалось двадцатилетие творческой деятельности Чижевского. Критик писал, что пьесам этого автора свойственна «тщательная обработка языка, выделяющая Дм. Чижевского в ряду наших драматургов» (Клейнер Ис. К двадцатилетию творческой деятельности // Новый зритель. 1929. № 19. С. 2). Спустя несколько лет по инициативе ячейки писателей организуются творческие вечера драматургов, выпавших из «обоймы». На вечере Чижевского доклад читает Р. В. Пикель, который говорит, что не может пройти мимо «идеологических изъянов его драматургической продукции». Прочие выступавшие (Б. В. Алперс, Б. А. Вакс и др.), назвав среди литературных учителей Чижевского таких разных авторов, как Л. Андреев, Горький, Чехов, Гольдони, отмечают и обретение драматургом своего собственного почерка (Я. Э. Путь драматурга // Лит. газ. 1933. № 49. 23 октября. С. 4). «Беспокойная, мятежная натура, Чижевский начинает сходить в писательской среде за некоего „чудака“ лишь за то, что не хочет следовать линии наименьшего сопротивления <…> пользоваться готовыми рецептами, капитулировать перед литературными канонами. За эти свои особенности, так же как и за свою резкую прямолинейность в личном общении т. Чижевский награжден <…> длительным молчанием критики» (Эй-н Як. Лит. газета. 1933. 23 сентября. № 44. С. 3).

В 1930-е гг. Чижевский продолжает сочинять комедии (некоторые из них запрещаются), активно выступает на разнообразные театральные и общественные темы. В архиве сохранились черновики его писем конца 1930-х — начала 1940-х гг. к Н. И. Бухарину, Л. Б. Каменеву, Л. П. Берии. Обращения к Бухарину и Каменеву связаны с мыслями Чижевского по поводу гонений на сатиру, он полемизирует с «установочной» статьей В. И. Блюма, в которой утверждается невозможность самого существования сатирического жанра в стране победившего социализма. В письме к Берии Чижевский просит о поддержке пьесы о Сталине, сочиненной в 1936 г. Тогда она была отвергнута В. М. Киршоном и Я. Б. Гамарником. Теперь недруги попали в опалу, и Чижевский вновь пробует провести пьесу на сцену.

В 1942 г. драматург пытается добиться отправки на фронт, но, по-видимому, хлопоты успехом не увенчиваются (ему уже 57 лет). В 1948 г. выходит на пенсию.

ЗАВАЛИШИН Александр Иванович (1891–1939) родился в бедной мордовско-казачьей семье близ Челябинска, в поселке Кулевчинском Николаевской станицы Оренбургского казачьего войска. С двенадцати лет батрачил, затем выполнял разную конторскую работу. Скитаясь в поисках заработка, Завалишин в канун революции попадает в Москву, где устраивается на работу и одновременно в качестве вольнослушателя поступает в университет им. А. Л. Шанявского (окончить курс ему не удается).

В 1918 г. Завалишин в Оренбурге, сражается с бандами атамана Дутова, а после их разгрома возвращается на родину. Земляки выдвигают его в Совет народных депутатов. В конце 1919 г. вступает в РКП(б) и через год на 2-м Челябинском губернском съезде Советов Завалишина избирают членом губисполкома и одновременно — делегатом на VIII Всероссийский съезд Советов.

С того же времени в местной прессе начинают появляться его фельетоны, корреспонденции, театральные рецензии, статьи. Молодой автор сочиняет и юмористические рассказы, и одноактные пьесы для сельской художественной самодеятельности. В драматургии Завалишин пробует свои силы уже с начала 1920-х. Сохранилось его письмо к Мейерхольду 1921 г., в котором он пытается выяснить судьбу своей пьесы «Бывшие», переданной в ТЕО (где в то время служил Мейерхольд). «Она в Томске ставилась уж с рукописи и имела успех», — сообщает начинающий драматург (РГАЛИ. Ф. 998. Оп. 1. Ед. хр. 1570. Л. 1).

В июле 1921 г. Завалишин знакомится с Горьким, который в беседе с молодым литератором-мордвином рассказывает, что по материнской линии он тоже из мордвы. В следующем году молодого, активного и грамотного коммуниста отзывают в Москву — на работу в редакции газеты «Беднота», где он выступает в качестве фельетониста и очеркиста до начала 1930-х гг.

Первые сочинения Завалишина отданы пережитому во время Гражданской войны. Ранние пьесы: «Таежные гудки» — Сибирь, красное подполье времен колчаковщины; «Третий жених» — партизаны в Сибири, тоже во время Колчака; «Сплетня» — развал крестьянской семьи, борьба за новые отношения в семье. В архиве сохранились договор и переписка Госиздата с Завалишиным по поводу его пьес «Частное дело» (старая и новая семейная мораль в деревне) и «Перед концом». Последнюю автор оценивает как «исторический, идеологический и литературно-художественный ответ двум пьесам — „Бронепоезду 14–69“ Вс. Иванова и „Дни Турбиных“ М. Булгакова» (РГАЛИ. Ф. 611. Оп. 2. Ед. хр. 103. Л. 4,11–12. 12 дек. 1925 — 31 дек. 1929).

К середине 1920-х Завалишин вхож в столичные литературные круги, он член Общества крестьянских писателей (1927), а также — месткома писателей и московского Общества драматических писателей и композиторов (МОДПиК). На чистке писателей (осенью 1933 г.) сообщается:

«Начав писать, Завалишин неожиданно почувствовал тяжесть партийной дисциплины, его тянуло к пьесе, литературе, а партия бросала его на административную работу… <…> И тогда <…> чтобы иметь возможность писать, он вышел из партии. Ему казалось, что он может быть коммунистом, не будучи в партии. Завалишин ошибся. Скоро он почувствовал, что могучий источник его прежней силы, уверенности и ориентировки пропал <…> В результате — „Партбилет“, политически ошибочная пьеса. <…> И Завалишин сделал единственно правильный вывод: он вновь подал в партию. Писательская ячейка приняла его и — думается — не ошиблась».

(Острогорский Н., Абольников С. Дневник чистки // Лит. газ. 1933. 5 сент. № 41. С. 1)

«Партбилет», ставший вехой в литературной и человеческой судьбе драматурга, написан в 1928 г. Пьеса задумывалась как сатирическая бытовая комедия во время расцвета нэпа, а спектакль вышел к публике в месяцы великого перелома. В процессе многократных переделок «Партбилет» сменил жанр, превратившись в «трагикомедию». Комизм всячески приглушался, мотивировки поступков центрального героя, его предысторию (старый большевик — или эсер) автор переписывал на ходу, ломая логику характера. В центр пьесы вышел второстепенный персонаж, инвалид Гражданской войны и доморощенный мемуарист Шайкин. В критике промелькнуло сравнение персонажа Завалишина с зощенковскими героями, параллель, многое объясняющая в дальнейшей судьбе драматурга.

После снятия «Партбилета» Завалишин пишет производственную пьесу «Стройфронт!», посвященную строительству Магнитки, не оставляет дальнейших театральных планов. Пробует свои силы как прозаик и даже как литературовед — готовит к изданию сочинения Некрасова и Салтыкова-Щедрина для «Литературного наследства». Продолжает дружить с актером Дм. Орловым, воплотившим его Шайкина. В одном из писем к нему 30 июня 1934 г. из Коктебеля сообщает, что не живет, а только дышит, но надеется, что «блеск и синева моря пробудят <…> мои прежние искристые, засохшие теперь источники веселья, жизнерадостности» (Письма Завалишина А. И. Орлову Д. Н. // РГАЛИ. Ф. 2228. Оп. 1. Ед. хр. 3. Л. 1 об.).

До ареста Завалишину остается пять лет. «Умер в тюрьме», — сообщает современное издание (Между молотом и наковальней: Союз советских писателей СССР. Документы и материалы. М.: Росспэн. 2010. С. 252). Посмертно реабилитирован.

АФИНОГЕНОВ Александр Николаевич (1904–1941). Родился в г. Скопине в семье интеллигентов (отец — инженер, ж/д служащий, впоследствии ставший беллетристом, печатавшимся под псевдонимом Н. Степной, мать — учительница). Литература и театр привлекали будущего драматурга с юных лет. Начинал же он традиционным образом — со стихотворных опусов. Первые два сборника стихов были выпущены уже в 1920 г. (под псевдонимом Александр Дерзнувший).

В 1921 г. Афиногенов переезжает в Москву и поступает учиться в московский Институт журналистики, который оканчивает в 1924 г. Еще студентом пишет первую свою пьесу — «Роберт Тим» — на совершенно неизвестном ему зарубежном материале. Ее быстро издают, окрыленный юноша сочиняет еще две пьесы, тоже «из иностранной жизни», они также печатаются. Но первую же пьесу, написанную о новой, советской современности (комедию «Товарищ Яншин»), не принимают.

Энергичный, образованный, в восемнадцать лет вступивший в РКП(б) молодой человек работает в газетах, а с 1927 по 1929 гг. — заведует литчастью 1-го московского Рабочего театра Пролеткульта. Написанная в 1929 г. пьеса «Чудак» делает его имя известным, и не только в театральных кругах. Выступая на дискуссии о формализме 23 марта 1936 г., Афиногенов с гордостью напоминает присутствующим, что «тов. Сталин был на „Чудаке“ три раза. Пожав мне руку, тов. Сталин сказал: „Хорошая пьеса, хороший спектакль“» (Далекое… К шестидесятилетию дискуссии о формализме в искусстве // Независимая газета. 1996. 5 декабря. С. 5. Публ. Г. С. Файмана). Пьеса «Страх», с успехом прошедшая по сценам более трехсот театров страны, закрепила успех литератора. В начале 1930-х — он один из руководителей РАПП, секретарь театральной секции, влиятельный редактор журнала «Театр и драматургия». В 1934 г. Афиногенов избран членом президиума правления СП.

Но то, что он пишет, препятствует успешной карьере функционера от литературы. После рискованного «Страха» появляется «Ложь», пьеса, резко раскритикованная Сталиным. В 1937 г. начата травля Афиногенова. Его исключают из партии, он ждет ареста. В дневниках остается набросок странной, сюрреалистической пьесы, писавшейся на грани помешательства: горячечная исповедь на допросе. Записи этих месяцев были купированы при публикации упоминавшегося выше двухтомника (Афиногенов А. Н. Письма, дневники…) и увидели свет значительно позже, на страницах альманаха «Современная драматургия» (1993. № 3/4).

По неизвестным до сих пор причинам через несколько месяцев Афиногенову возвращают партийный билет. Восстановленный в партии и не утративший, по всей видимости, поразительного простодушия, драматург пытается вернуть на сцену дважды отвергнутую Сталиным пьесу. В РГАЛИ сохранены и письмо драматурга Сталину 1939 г., и сухой ответ вождя. Затея ничем не кончается. Но Афиногенов продолжает работать. В архиве остаются пьеса «Москва, Кремль» и дневники писателя.

В 1941 г. Афиногенов гибнет под бомбежкой, не успев или не захотев оставить Москву. В «Воспоминаниях об А. Н. Афиногенове», датированных августом 1945 г., Л. H. Сейфуллина написала об искренности драматурга, которого знала со студенческих лет, о том, что он «не боялся остроты и противоречий в действительности — но был укреплен своим органическим „социальным оптимизмом“» (РГАЛИ. Ф. 2172. Оп. 2. Ед. хр. 85. Л. 9). Но и в 1945 г., напомнив о «Чудаке» и «Страхе», название пьесы «Ложь» не упомянула.

Виолетта Гудкова

Именной указатель

А-й М. 13, 33.

Абольников С. Я. 966.

Абрамов. 13.

Аверченко А. Т. (Арк. Аверченко). 21.

Адамович О. 938.

Акимов Н. П. 942.

Александр II. 892.

Алехин А. А. 602, 915.

Алперс Б. В. 929, 939, 958, 964.

Анатолий Васильевич — см. Луначарский А. В.

Андреев Л. H. 961, 964.

Андровская О. Н. 943.

Аполлонский Р. Б. 946.

Астангов М. Ф. 938.

Афанасьев Н. Р. 32, 937.

Афиногенов А. Н. 7–9, 11, 16, 21, 30, 31, 34, 916, 920, 939–945, 957–959, 967, 968.

Афиногенова А. В. 34.

Б-н А. 14, 33.

Бабиченко Д. Л. 34.

Балаховская Е. И. 933.

Бальмонт К. Д. 911.

Бальфур А.-Дж. 359, 364, 904.

Барту Ж. Л. 103, 895.

Баталов Н. П. 943.

Бейлезон С. 914.

Бейлис М. 896.

Белозерская-Булгакова Л. Е. 949.

Белокуров В. В. 938.

Белый Андрей (Бугаев Б. Н.). 16, 949.

Берия Л. П. 965.

Берсенев И. Н. 942, 944, 963.

Билль-Белоцерковский В. Н. 935.

Биншток В. Л. 933.

Бирман М. А. 927.

Бирман С. Г. 943.

Блок А. А. 946.

Блюм В. И. (Садко). 926, 965.

Бокшанская О. С. 963.

Брик Л. Ю. 21.

Брик О. М. 21.

Бродский Л. И. 345, 903.

Бруштейн А. Я. 958.

Буденный С. М. 202, 203, 739, 900, 915, 919.

Булат А. А. 104, 895.

Булахов П. П. 915.

Булгаков М. А. 7–10, 21, 31, 34, 910, 916, 927, 949, 957, 966.

Булгакова Е. С. 33.

Бурцев В. Л. 927.

Бухарин Н. И. 31, 33, 182, 185, 488, 532, 898, 899, 908, 911, 912,914, 920, 930, 931, 965.

Вавич М. И. 915.

Вакс Б. А. 964.

Васильева А. В. 938.

Вашингтон Дж. 820.

Верхарн Э. 948.

Вильямс П. В. 943.

Вишневский В. В. 7, 14, 962.

Владимир Ильич — см. Ленин.

Владиславский В. А. 928.

Воинова А. И. (Сант-Элли). 8, 11, 17, 20, 29,901,929, 952–954.

Волков Б. И. 928.

Волков Н. Д. 933.

Волошин М. А. 16, 949–951.

Врангель П. Н. 39, 49, 103–105, 129, 390, 720, 892, 907, 918.

Гай А. Г. (А. Меньшой). 892.

Гамарник Я. Б. 965.

Гарин Э. П. 938.

Гардин В. Р. 911.

Гегель Г. 827, 830, 920–922.

Герман П. Д. 914.

Гериль Т. 392, 908.

Гете И.-В. 58.

Гиляровский В. А. 16, 949.

Гимпелевич З. 32.

Гирш М. 385, 907.

Гладков Ф. В. 962.

Глиэр P. M. 919.

Гнедочкин В. И. 938.

Гоголь Н. В. 20, 583, 935, 951, 961.

Голейзовский К. Я. 195, 204, 900.

Гольцони К. 964.

Городецкий С. М. 13, 33.

Горький А. М. 8, 19, 443, 909, 915, 940, 961, 964, 966.

Гребнер Г. Э. 911.

Грибоедов А. С. 45, 893, 916.

Гужон Ю. 913.

Гуревич Л. Я. 16, 953.

Гуцков К. 903.

Гюг. 920.

Давидсон Р. 932.

Давыдов В. Н. 950.

Дагобер. 57, 893.

Дайреджинов В. Л. 948.

Д’Актиль (Актиль А. Д.; наст. фам. Френкель А. А.). 915.

Дандуров Д. С. 954.

Дандурова А. И. — см. Воинова А. И.

Дантон Ж.-Ж. 176.

Дарвин Ч. 701.

Дарманов И. 954.

Дегаев С. П. 959.

Деев-Хомяковский Г. Д. 13, 33.

Декарт Р. 922.

Деникин А. И. 103, 104, 181, 390, 392, 446, 895, 899, 907, 910.

Дерзнувший Александр (Афиногенов А. Н.). 967.

Джулиани Р. 32.

Дзержинский Ф. Э. 392, 907.

Диоген 45.

Добронравов Б. Г. 943.

Достоевский Ф. М. 550, 658.

Дутов А. И. 965.

Евреинов Н. Н. 933.

Екатерина Вторая. 230.

Еланская К. Н. 943.

Ермолова М. Н. 16, 946, 949, 950.

Есенин С. А. 434, 444, 452, 908, 910.

Жаботинский В. А. (Зеев). 359, 904.

Жаров А. А. 514, 913.

Жанна д’Арк 601.

Жуков П. И. 932.

Жуковский В. А. 606, 934.

Завалишин А. И. 7–10, 14, 24–26, 30, 31, 34, 918, 936–939, 965–967.

Загорский М. Б. 934, 949.

Засулич В. И. 670, 917.

Збышко. 33.

Звенигородская Н. Э. 32.

Зиновьев (Зиновин) А. Т. 8, 11, 21, 916.

Зиновьев (Радомысльский) Г. Е. 31, 345, 382, 903, 911, 916.

Зозуля Е. Д. 7, 18.

Золотницкий Д. И. 927, 929.

Зощенко М. М. 8, 10, 21.

Зубатов С. И. 389, 907.

Зубов К. А. 938.

Иванов А. А. 933.

Иванов В. В. 32.

Иванов Вс. В. 962, 966.

Ильин М. М. 929, 935.

Ильина А. В. (Ильина Настя). 32.

Ильич — см. Ленин В. И.

Кавальери Л. 232, 901.

Калинин М. И. 204, 705, 900, 918.

Кальман И. 911.

Каменев Л. Б. 346, 903, 955, 962, 965.

Каменева О. Д. 346, 903.

Канин А. И. 930.

Кант Им. 922.

Карпис Ю. 33.

Карпович М. М. 927.

Каутский К. 532, 913.

Керенский А. Ф. 103, 105, 894.

Керзон Дж. Н. 180, 204, 236, 899, 900.

Киршон В. М. 8, 9, 16, 17, 24, 30, 31, 908, 916, 930–933, 944, 956–959, 965.

Клейнер Ис. М. 964.

Клеменс Д. А. 892.

Коллонтай А. М. 912.

Колчак А. В. 103, 104, 390, 392, 894, 907, 966.

Кони Ф. А. 935.

Коонен А. Г. 942.

Копков А. А. 10.

Кореньков 932.

Кормон П.-Э. 914.

Корш Ф. А. 914.

Костырченко Г. В. 904.

Котовский Г. И. 754, 919.

Крамов А. Г. 933.

Краснянский Э. Б. 8, 33.

Кремер И. Я. (наст. имя Лия) 894.

Кржижановский Г. М. 910.

Кромвель О. 900.

Крупенский А. А. 103, 894.

Кручинин В. Я. 914.

Кугель А. P. (Homo novus). 946.

Купер Ф. 202.

Лащилин Л. A. 919.

Ленин (Ульянов) В. И. 19, 23, 34, 106, 108, 109, 111, 127, 130, 346, 364, 392, 432, 452, 483, 488, 501, 502, 515, 633, 737, 864, 893, 906, 908, 911, 912, 919, 921, 922, 926.

Ленский (Оболенский) П. Д. 946.

Лермонтов М. Ю. 433, 922.

Ливанов Б. Н. 943.

Лидерман Ю. Г. 32.

Лишин М. Е. 938.

Ллойд Джордж Д. 103, 895.

Ломоносов М. В. 543, 956.

Лоренцо. 930.

Луначарский А. В. 18, 21, 31, 34, 204, 900, 911, 924, 946, 947, 962.

Лунц Л. Н. 18.

Лысенко Т. Д. 956.

Любимов-Ланской Е. О. 925, 928, 932.

Люце В. В. 938.

Майков А. Н. 897.

Майн Рид Т. 202.

Майская Т. А. (Майзель) 7–9, 15, 17, 19, 892, 923, 924, 926–928, 946–949.

Малашкин С. И. 916.

Малиновский Р. В. 488, 911, 912.

Мамин-Сибиряк Д. Н. 550, 914.

Марат Ж.-П. 176.

Марков П. А. 928, 929, 935, 942.

Маркс К. 59, 182, 637, 689, 898.

Маршак С. Я. 946.

Махайский В. К. 917.

Махно Н. И. 103, 181, 193, 240, 754, 794, 895, 899, 919.

Маяковский В. В. 21, 455, 910, 947.

Медведев. 924.

Мейерхольд В. Э. 7, 16, 204, 900, 938, 946, 948, 962–965.

Мельников-Печерский П. И. (Андрей Печерский). 550, 914.

Меньшутин Н. А. 932.

Меньшой А. (Гай А. Г.). 892.

Мережковский Д. С. 346, 903.

Меровинги 893.

Милюков П. Н. 103, 106, 129, 895, 927.

Минин К. З. (Кузьма Минин). 363, 657.

Михайлов B. C. 911.

Михайлова А. А. 942.

Могилевский А. И. 925.

Мономах Владимир. 83.

Моро Э. 914.

Морозов С. Т. — С 443–447, 453, 909.

Мюллер И. 368, 375, 382, 395, 403, 906.

Наполеон Бонапарт. 43, 863, 865, 908, 921.

Нарбут Вл. И. 948.

Нарский И. В. 916.

Нежданова А. В. 446, 633, 910, 915.

Незлобии К. Н. 893.

Неклюдова М. С. 32.

Некрасов Н. А. 914, 918, 967.

Немирович-Данченко Вл. И. 16, 943, 945, 963.

Никитина Е. Ф. 950, 953.

Николай II. 453, 910.

Ницше Ф. 15, 961.

Нобель А.-Б. 443, 453, 909.

Новиков И. А. 16.

Нозьер Ф. 933.

Олеша Ю. К. 9, 33.

Орлов Д. Н. 26, 34, 938, 967.

Оружейников (Колесников) Н. Н. 34.

Островский А. Н. 20, 909, 962.

Островский Н. А. 956.

Острогорский Н. И. 966.

Оффенбах Ж. 892.

Павлов В. А. 963.

Павлов И. П. 956.

Пельтцер И. Р. 928.

Петлюра С. В. 103, 104, 359, 387, 895, 904.

Петр I. 657.

Петров Н. В. 927, 928, 942–944.

Пикель Р. В. 964.

Пикфорд М. 911.

Пименов И. А. 11.

Пинский Л. E. 22, 34.

Пиотровский А. И. 938.

Писарев А. И. 535.

Платонов А. П. 8.

Плеве В. К. 184, 185, 899.

Плеханов Г. В. 771, 920.

Погодин Н. Ф. 957.

Пожарский Д. М. 343.

Покрасс Д. Я. 915.

Покровский М. Н. 912.

Полонский В. П. (Гусин). 963.

Попов Н. Н. 938.

Поповский А. Д. 7, 8, 21, 22, 902, 930, 954–956.

Поповский М. А. 954.

Потемкин И. Е. 13, 33.

Преображенский Е. А. 898.

Пшибышевский Ст. 346, 903.

Пушкин А. С. 45, 433, 911.

Рабичев Н. Н. 34.

Разин С. Т. (Степан Разин). 133, 142, 897.

Распутин Г. Е. 67, 893.

Ривуар А. 893.

Родзянко М. В. 106, 895.

Розенцвейг Б. И. 939.

Рокфеллер Дж.-Д.-С. 443.

Рокфеллеры 909.

Романов П. С. 21, 916.

Романовы. 659.

Ромашов Б. С. 21, 910, 953.

Ростан Э. 914.

Ростовцев (Ростовский) Ив. А. 929.

Ротшильд Д.-В. 904.

Ротшильд Э., де. 385, 907.

Ротшильды 907.

Рыков А. И. 920.

Рюрик. 661, 917.

Рюриковичи. 110.

Рютин М. Н. 948.

Рябушинский П. П. 443, 909.

Сабуров С. Ф. 950.

Савва — см. Морозов С. Т.

Садко (Блюм В. И.). 926.

Сакулин П. Н. 16, 947, 952, 953.

Салтыков-Щедрин М. Е. 20, 935, 951, 967.

Сант-Элли — См. Воинова А. И.

Сарду В. 914.

Саркизов-Серазини И. М. 8, 9, 20–22, 898, 928, 929, 949–951.

Светаева М. Г. 32.

Свидерский А. И. 31.

Северянин И. (Лотарев И. В.). 908, 912.

Сейфуллина Л. Н. 969.

Семашко Н. А. 193, 900.

Семенова Н. А. 930.

Сервантес М., де. 204.

Сирин Ефрем. 911.

Слезкин Ю. Л. 953.

Слонов И. А. 930.

Смелянский А. М. 32.

Смолин Д. П. 951.

Соболев Ю. В. 22, 34.

Соловьева И. Н. 945.

Сольц А. А. 505, 913, 931, 932.

Сосунова-Завалишина А. Н. 937.

Ставский В. П. 956.

Сталин И. В. 8, 25, 26, 30, 32, 896, 904, 912, 918, 921, 937, 939–941, 943, 944, 948, 960, 965, 968.

Станиславский К. С. 900, 944, 945.

Стасов В. В. 16, 946.

Стенька Разин — см. Разин С. Т.

Степанова А. И. 942.

Степной Н. — см. Афиногенов Н. 967.

Суворин А. С. 360, 905.

Судаков И. Я. 942, 943.

Сумбатов-Южин А. И. 16, 946, 947, 949–951.

Таиров А. Я. 7, 900, 942, 947.

Тарханов М. М. 943.

Терешкович М. А. 929.

Тер-Осипян Н. М. 929, 938.

Тихомиров В. Д. 919.

Тихон патриарх. 364, 905.

Толстой А. К. 915.

Толстой А. Н. 21.

Толстой Л. Н. 15, 543, 961.

Томский Н. В. 920.

Тренев К. А. 9, 21, 959.

Троцкий Л. Д. 31, 111, 127, 345, 346, 360, 662, 885, 896, 903, 911, 916, 918, 926, 930, 931.

Трубецкая Л. 32.

Тургенев И. С. 346, 903.

Уварова Е. Д. 8, 32, 933.

Урбанович П. В. 935.

Успенский А. В. 8, 9, 24, 30, 908, 916, 930–933, 957–959.

Устинов Г. В. 13.

Фаворский В. А. 942.

Файко А. М. 7, 21, 900, 910, 953.

Файман Г. С. 968.

Фальковский Ф. Н. 927.

Фальконетти Р. 933.

Федоров В. Ф. 938.

Федорова Е. В. 938.

Фербенкс Д. 470, 911.

Филиппов В. А. 925.

Фихте И. Г. 859, 860, 921.

Хмелев Н. П. 943.

Хотинский — см. Крупенский А. Л.

Худашев. 33.

Царев М. И. 933.

Церетели Н. М. 203, 900.

Чайковский П. И. 906.

Чан Кай-ши. 602, 915.

Чарская Л. А. 925.

Чеберяк В. 113, 896, 897.

Чемберлен О. 364, 602, 683, 906, 914, 918.

Чехов А. П. 582, 893, 921, 964.

Чижевский Дм. Ф. 7, 14, 17, 21–23, 34, 915, 916, 935, 936, 947, 960–965.

Чичерин Г. В. 204, 900.

Чулков Г. И. 16, 949.

Шварц E. Л. 7.

Швейцер В. З. 28, 34.

Шеллинг Ф. В. 921.

Шереметьева А. Г. 938.

Шибаев А. 33.

Шкваркин В. В. 7, 8, 10, 17, 21–23, 933, 935, 953, 959, 960.

Шкулев Ф. С. 897.

Шлепянов И. Я. 933, 938.

Штейнах Э. 918.

Штирнер М. (наст. имя и фам. К. Шмидт). 15, 961.

Шток И. В. 958.

Шумихин С. В. 963.

Щедрин М. Е. — см. Салтыков-Щедрин.

Щепкина-Куперник T. Л. 550, 914.

Щербаков А. С. 955.

Эггерт К. В. 911.

Эйзенштейн С. М. 911.

Эй-н. Як. 964.

Эйхенгольц М. Д. 33.

ЭЛИ. 937.

Энгельс Ф. 182, 848, 898, 921.

Эрдман Н. Р. 8, 10, 30.

Эфрос Н. Е. 18, 34 Э. Я. 964.

Юденич Н. Н. 103,104, 894, 903.

Южин А. И. — см. Сумбатов-Южин А. И.

Юзовский Ю. (И. И.). 34.

Яблочкина А. А. 16, 949.

Ярославский Е. М. (Губельман М. И.). 505, 913, 931.

Примечания

1

История одного из них рассказана нами в книге «Ю. Олеша и Вс. Мейерхольд в работе над спектаклем „Список благодеяний“» (М.: НЛО, 2002).

2

Краснянский Э. Б. Встречи в пути: страницы воспоминаний. Театр. Эстрада. Цирк. М.: ВТО, 1967. С. 240.

3

См.: Булгакова Елена. Дневник. М.: Книжная палата. 1990. С. 164.

4

Резолюции по репертуарному вопросу (по докладу М. Д. Эйхенгольца) // Вестник театра. 1919. № 44. С. 3.

5

Карпис Ю. Привлекайте рабочих // Рабочий зритель. 1924. № 23. С. 3.

6

М. А-й. Об участии рабочих в контроле над репертуаром // Рабочий зритель. 1924. № 20. С. 5.

7

Шибаев А. На пути к самодеятельному театру // Рабочий зритель. 1924. № 28. С. 5.

8

Городецкий С. Театральные перспективы // Рабочий зритель. 1924. № 21. С. 8.

9

Потемкин Ив. Сами пишем пьесы // Рабочий зритель. 1924. № 22. С. 23.

10

Збышко. Строим революционный репертуар // Рабочий зритель. 1924. № 22. С. 21.

11

Список членов и кандидатов Всероссийского Общества крестьянских писателей. 1927 г. // РГАЛИ. Фонд Деева-Хомяковского Г. Д. / Ф. 1883. Оп. 4. Ед. хр. 93. 21 л.

Григорий Дмитриевич Деев-Хомяковский (1888–1946) — поэт, критик, общественный и литературный деятель. Член ВКП(б). Один из авторов проекта постановления ЦК ВКП(б) «О художественной литературе» 1925 г. (версия Н. И. Бухарина).

12

А. Б-н. Как помочь начинающему драматургу // Рабочий зритель. 1924. № 25/26. С. 16.

13

Худашев. О Большом театре // Рабочий зритель. 1924. № 28. С. 7.

14

См., например, подробный анализ полутора десятков автобиографий и анкет, заполненных на протяжении жизни Ю. К. Олешей, в нашей статье: Как официоз «работал» с писателем: эволюция самоописаний Юрия Олеши // НЛО. 2004. № 68. С. 128–148.

15

Чижевский Дм. Ф. Автобиографии // РГАЛИ. Ф. 2599. Оп. 1. Ед. хр. 12. Л. 1. [1924].

16

Из докладной записки Н. Н. Рабичева — ОБ ЦК ВКП(б). 22 марта 1933 г. // «Счастье литературы». Государство и писатели. 1925–1938 гг. Документы / Сост. Д. Л. Бабиченко. М.: РОССПЭН, 1997. С. 152.

17

Булгаков М. А. Жизнь господина де Мольера // Булгаков М. А. Собр. соч. в 5 т. М.: Худ. лит. 1990. Т. 4. С. 317.

18

Эфрос Н. Проблема репертуара // Культура театра. 1921. № 4. С. 6.

19

Луначарский А. О репертуаре // Вестник театра. 1919. № 33. С. 4.

20

Пинский Л. E. Юмор // Пинский Л. Е. Магистральный сюжет. М.: Сов. писатель, 1989. С. 337.

21

Там же. С. 352.

22

Соболев Юр. К большой теме // Лит. газ. 1929. 7 мая.

23

Ленин В. И. Речь на XI Съезде РКП(б). 1922 г.

24

Орлов Дм. Н. Записная книжка с краткими дневниковыми записями. 1 января — 31 декабря 1929 г. // РГАЛИ. Ф. 2216. Оп. 1. Ед. хр. 121.

25

Оружейников Н. «Партбилет» (Театр Революции) // Вечерняя Москва. 1930. 3 марта.

26

Подробнее об авторе и пьесе, в частности — о детальной характеристике, данной исполнителю роли Шайкина Дм. Н. Орлову А. И. Завалишиным, см. в нашей статье: Драматург Александр Завалишин и его «Партбилет» // Современная драматургия. 2012. № 1. С. 212–222.

27

Швейцер Вл. Стройка. Л. 1930. № 2.

28

Юзовский Ю. Эволюция интеллигентской темы // Юзовский Ю. О театре и драме. В 2 т. М.: Искусство, 1982. Т. 1. С. 98.

29

Афиногенов А. Н. — Афиногеновой А. В. 4 декабря 1932 г. // Афиногенов А. Н. Письма, дневники: В 2 т. Т. 2. М.: Искусство, 1977. С. 43.

30

Историко-реальный комментарий к пьесам отдельной главой в файле не оформлялся; подлежащие комментированию выражения «звездочками» не отмечались; комментарии расставлены в порядке стандартного оформления для файлов формата fb2 — примечание верстальщика.

31

Букв.: рассказчица. Слово обозначало артиста с микрофоном. Здесь и далее при отсутствии иных указаний — французский.

32

Ох, да…

33

черт возьми (устар.).

34

Дорогой дядя.

35

Ах, дорогой папа…

36

Ах, папа, это слишком старомодно…

37

Вот как.

38

Полноте.

39

Так, так…

40

Вот новость.

41

дураку.

42

Право…

43

Я думаю.

44

Черт подери.

45

Черт возьми (устар.).

46

чудак.

47

Чего уж лучше.

48

служащего.

49

Нанет де Ланкло.

50

Ага, поняла.

51

Полноте.

52

бабушка.

53

Что такое?

54

Ах, дамочка.

55

Черт возьми (устар.).

56

Иду.

57

дорогой дядя.

58

исчезните.

59

Черт.

60

однако.

61

Восточный человек произносит «пардон» (с твердым знаком) не в нос, как французы. — Примеч. авт.

62

Так вот каков.

63

давай.

64

Шикарно.

65

сладчайшая госпожа (итал.).

66

Это точно.

67

компаньонка.

68

Ох, не морочьте мне голову.

69

Вы привередливы.

70

это (вам) не дамочка.

71

исчезаем…

72

денег (сленг.).

73

Ну, я пошел.

74

рогоносца

75

Ох, если на то пошло…

76

Боженька.

77

Маразматики.

78

Ох, не морочьте мне голову.

79

Ну и шутка…

80

Эта тяжелая необходимость.

81

Не делайте удивленных глаз…

82

наконец.

83

Служащих.

84

Положение обязывает.

85

Сокращенное «мадам».

86

Ох, дурья башка.

87

чтобы соблюсти приличия.

88

Хорошо, сударь.

89

Нанет де Ланкло? Разумеется, сударь.

90

Мне, пожалуйста, коньяку… Аперитив…

91

Дорогая.

92

Так, так.

93

Понятно: вы бываете остроумны раз в неделю, но сегодня не ваш день.

94

«Для свиданий…»

95

«Официант!.. Скажите!..» (франц.) «Один бокал!» (англ.) «Одну минуту!» (итал.) «Кельнер… Князь… Гип… гип… гип… урра!..» (нем.) «За милых дам!» (швед.).

96

толчея.

97

идиоты.

98

«Из вин я признаю только шампанское».

99

«Из женщин я признаю… только парижанок».

100

Букв.: дамочка. Здесь: кокотка.

101

Певичка.

102

Спасайся, кто может.

103

морочить нас.

104

«В ней есть изюминка и шик».

105

Какой конфуз!

106

Вот это шик…

107

Каков парнишка!

108

Поменяйтесь местами, пожалуйста…

109

переворот.

110

мезальянс.

111

наоборот?

112

наоборот.

113

метрдотеля.

114

Сударь, кушать подано.

115

«Стерлядь по-русски», «блюдо по-большевистски».

116

Бедняжка.

117

Здесь: «На безрыбье».

118

Мой дорогой возлюбленный…

119

О, малышка времени даром не теряет…

120

Брось уныние, кроличек.

121

отстала от моды.

122

Вот и все.

123

Эй, эй, дети мои.

124

Эй, ты там!

125

Ты бросил меня здесь, как дуру, и спокойно идешь поразвлечься со своей благоверной.

126

бюро проката.

127

«Долой большевиков!.. Вон, вон!..»

128

Ничего не скажешь.

129

Еще чего!

130

Вот.

131

Вот.

132

Спящая красавица.

133

Который с этим не очень считается.

134

Еще чего!

135

А в Париже.

136

Не знаю.

137

Ах, моя дорогая Ло…

138

О, это потрясающе.

139

Благодарю…

140

Ну.

141

слишком.

142

Это уж чересчур.

143

Во-первых.

144

Их не в капусте находят.

145

бессовестные!

146

Вот и все.

147

хорошим тоном (фр.).

148

pendant (франц.) — в тон.

149

changer (франц.) — перемена.

В. В. Гудкова

Историко-реальный комментарий

1

«Россия № 2» — «Честь изобретения этой клички — Россия № 2 — принадлежит не автору пьесы, а т. Меньшому, озаглавившему, как помнит читатель, так свой отличный фельетон о русской эмиграции», — писал журналист («Россия № 2» в Теревсате. Правда. 1922. 24 мая. С. 3).

Гай А. Г. (псевд. А. Меньшой, 1893–1938) — журналист, член коллегии ВЧК.

2

«…жил аркадским принцем…» Прочитывается и отсыл к пасторальной стране Аркадии, стране райской невинности и мирного счастья, и более конкретный — к популярным куплетам Д. А. Клеменса («Куплеты аркадского принца» в сб.: Невский альбом. 100 куплетов, современных песенок, пародий и других юмористических стихотворений. СПб., 1867), шуточному памфлету на Александра II, исполнявшемуся на мотив оперетты Ж. Оффенбаха «Орфей в аду».

3

Врангель П. Н. (1878–1928), русский военачальник, один из организаторов Белого движения в Гражданскую войну. В 1920 г. — Главком русской армии. С 1920 г. в эмиграции.

4

Антанта (с франц. entente — «согласие, договор») — военно-политический союз России, Франции и Англии, созданный в качестве противовеса Тройственному союзу. Сложился в основном в 1904–1907 гг. После победы над Германией фактически выполнял функции мирового правительства, занимаясь устройством послевоенного порядка до образования Лиги наций (1919).

5

«Легче верблюду пройти через угольное ушко…» Евангелие от Матфея. Гл. 19. Ст. 24.

6

«…осушают шампанским трипль-сек…» Сухое шампанское высшего сорта.

7

«Что за комиссия, Создатель, быть взрослой дочери отцом!» А. С. Грибоедов. «Горе от ума».

8

«Малая Антанта послала ультиматум…» Малая Антанта (1920–1938) — политический блок Чехословакии, Румынии и Югославии, бывший главным звеном в поддерживаемой Францией системе военно-политических союзов Европы.

9

«…удирать… от че-ка». Всероссийская Чрезвычайная комиссия (ВЧК, или разг.: чк) в 1917–1922 гг. — орган по борьбе с контрреволюцией и саботажем.

10

«…ве-че-ка и эм-че-ка и губ-че-ка и у-то-че-ка…» — аббревиатуры, означавшие чрезвычайные комиссии различных уровней: Всероссийская, московская, губернская, уездная.

11

«…сам король Дагобер…» — имеется в виду Дагобер I из рода Меровингов (602–638), известный своей любвеобильностью король франков. Упоминание персонажем (актером Величкиным) данной исторической фигуры, вероятно, связано с постановками 1910-х гг. пьесы А. Ривуара «Король Дагобер» в театре К. Н. Незлобина в Москве (1915) и Александринском театре в Петрограде (1919).

12

«…требуется чеховский генерал». Имеется в виду персонаж одноактной пьесы «Свадьба» А. П. Чехова — традиционный почетный свадебный гость.

13

«…в крови Распутина…». Распутин Г. Е. (1872–1916) — скандальная фигура близкого ко двору авантюриста, влиявшего на политические решения царской семьи. Убит в результате заговора группы дворян.

14

«…всерьез и надолго». Известная формула В. И. Ленина о новой экономической политике (нэпе) из Доклада «О внутренней и внешней политике Республики» в декабре 1921 г. на ЕХ Всероссийском съезде Советов.

15

«Россия „невиненток“…» Россия «невинных жертв» (ирон.).

16

«…буржуйчики, уже позабывшие про „право жительства“». «Право жительства» — ограничение в Российской империи места жительства для еврейского населения так называемой чертой оседлости. Лишь с 1865 г. некоторым категориям было разрешено проживать вне этой черты.

17

«…Третий интернационал…» Коммунистический интернационал, Коминтерн (1919–1943) — международная революционная пролетарская организация, объединившая компартии различных стран, созданная по инициативе Ленина с центром в Москве.

18

«…кандидатка в члены эр-ка-пэ» — Российской коммунистической партии.

19

«…кредит онкольного счета…» Онкольный счет — текущий (процентный) счет в банке, открываемый под залог товаров и ценных бумаг.

20

«безраtrie’ейным патриотам…» — «утратившим родину» (по модели «беспартийный»).

21

«Под знойным небом Аргентины» — первые строчки «Танго смерти» (или «Последнее танго». 1918) — популярного романса из репертуара певицы И. Кремер. Романс был вольным переводом французской песни «Le dernier Tango».

22

«…на мотив „Егерского марша“». Знаменитый марш Российской империи, известный также как «Марш Преображенского полка», «Марш суворовской легкой пехоты», «Марш Александра I». После Февральской революции 1917 г. исполнялся как гимн вместо запрещенного «Боже, царя храни».

23

Керенский А. Ф. (1881–1970) — политический деятель. С марта 1917 г. член Временного правительства России (министр юстиции, затем — военный министр, наконец, с 8 (21) июля — председатель правительства. С 30 августа — Верховный главнокомандующий). В 1918 г. эмигрировал во Францию, где был одним из лидеров «Внепартийного демократического объединения» и членом «Лиги борьбы за народную свободу».

24

Колчак А. В. (1874–1920) — адмирал, один из организаторов белого движения. В 1917 г. — командующий Черноморским флотом. В 1918–1919 гг. — Верховный правитель Российского государства. Расстрелян по постановлению Иркутского временного революционного комитета.

25

Юденич Н. Н. (1862–1933) — один из организаторов Белого движения. В 1919 г. — главком белогвардейской Северо-Западной армии. После неудавшегося похода на Петроград (1919) — в эмиграции.

26

Крупенский А. А. (Хотинский) (1863–1939) — предводитель дворянства Бессарабской губернии и лидер местных черносотенцев, член трех последних Дум, бывший офицер. Антисемит и реакционер, выступал за ограничение прав инородцев. После октября 1917 г. в эмиграции, один из руководителей Объединения русских монархистов. В годы Гражданской войны играл важную роль в подготовке иностранной интервенции в Сибири как представитель белогвардейского правительства.

27

Деникин А. И. (1872–1947) — один из организаторов Белого движения в Гражданскую войну. С апреля 1918 г. — командующий Добровольческой армией. С 1920 г. в эмиграции.

28

«Зеленый, белый, черный…» «Зелеными» называли крестьян, скрывавшихся в лесах и принимавших сторону то красных, то белых, то просто мародерствовавших во время Гражданской войны в России; белый цвет символизировал русское офицерство, сражавшееся против большевиков; под черными анархистскими знаменами дрались махновцы.

29

Петлюра С. В. (1879–1926) — украинский политический и военный деятель, лидер украинской социал-демократической партии. В 1919–1920 гг. — глава Украинской Народной Республики (УНР). Эмигрировал. Убит в Париже.

30

Махно Н. И. (1889–1934) — руководитель анархистского крестьянского контрреволюционного движения в годы Гражданской войны. С 1921 г. — эмигрант, жил в Париже.

31

Барту Ж. Л. (1862–1934) — французский государственный деятель и дипломат. Возглавлял французскую делегацию на Генуэзской конференции 1922 г. Был сторонником возврата Россией царских долгов.

32

Ллойд Джордж Д. — британский политический деятель, дипломат (1863–1945); премьер-министр Великобритании (1916–1922). Сыграл важную роль в подготовке Версальского мирного договора (1919) и на Парижской мирной конференции (1919–1920). Именно правительство Ллойд Джорджа 29 марта 1921 г. де-факто признало советское правительство. Возглавлял британскую делегацию на Генуэзской конференции (1922), пытался достичь компромисса между интересами различных стран. Ведя переговоры о выплате Россией царских долгов, успеха не добился: Россия выставила встречный счет за материальный урон в результате интервенции и пр., в два раза превышающий притязания по царским долгам. Ллойд Джордж ушел в отставку.

33

Милюков П. Н. (1859–1943) — русский политический деятель, историк, публицист. Один из организаторов партии кадетов. В 1917 г. — министр иностранных дел во Временном правительстве. После Октябрьского переворота — в эмиграции.

34

Булат А. А. (1872–1941) — участник 1-й и 2-й Государственных дум, артиллерийский офицер.

35

Родзянко М. В. (1859–1924) — крупный помещик, один из лидеров партии октябристов. В 1911–1917 гг. — председатель 3-й и 4-й Государственных дум, в 1917 г. — Председатель Временного комитета Государственной думы. После Октябрьского переворота — в эмиграции.

36

«В Германии уже вспыхивало не раз…» Рабочие волнения в Германии 1918–1919 гг. давали надежду тем, кто мечтал о мировой революции, а их подавление воодушевляло сторонников восстановления монархии в России. В 1919 г. с принятием Веймарской конституции немецкая революция была завершена, Германия стала буржуазной парламентской республикой.

37

«Ять уничтожили… Сокращенную китайскую тарабарщину выдумали…» Герой соединяет в обвинениях по адресу большевиков два разных явления: реформу русского правописания и раздражающий многих аббревиатурный вихрь 1920-х гг. Реформа правописания разрабатывалась специалистами еще до революции 1917 г., но была принята уже после нее, отчего ее неприятие окрасилось в антибольшевистские тона. В изданиях, появлявшихся на контролируемых белыми территориях (и позже — в эмигрантских изданиях), нововведения долгое время не учитывались.

38

Троцкий Л. Д. (1879–1940) — государственный и военный деятель. Автор теории перманентной революции. В 1920-е гг. — влиятельный партийный вождь, политический конкурент И. В. Сталина. В 1929 г. выслан из страны. Убит по приказу Сталина в результате спецоперации.

39

Совнарком (Совет Народных Комиссаров) — высший исполнительный и распорядительный (в первый период еще и законодательный) орган государственной власти в стране (1917–1946).

40

Совнархоз (Совет Народного Хозяйства) — государственная институция, организующая управление промышленностью страны (1917–1932).

41

ВЦИК (Всероссийский Центральный Исполнительный Комитет) — высший законодательный, распорядительный и контролирующий орган государственной власти РСФСР (1917–1938).

42

ЦИК (Центральный Исполнительный Комитет) — высший орган государственной власти СССР (1922–1938).

43

«…берегите своих младенцев: Чеберяки и Чеберячки не дремлют». Герой напоминает об участниках знаменитого «дела Бейлиса» (1913), в котором еврей Бейлис был обвинен в ритуальном убийстве ребенка. В результате процесса организатором убийства была признана содержательница притона Вера Чеберяк.

44

«В няньки я тебе дала / Ветер, солнце и орла. / Улетел орел домой…» А. Н. Майков. «Колыбельная».

45

«Чудесное избавление при Борках…» — реальный эпизод спасения царской семьи при крушении царского поезда 17 октября 1888 г.

46

«Мы кузнецы и друг наш молот, / Куем мы счастия ключи…» Неточно цитируется известная песня 1920-х гг. на слова поэта Ф. С. Шкулева.

47

«Стеньки Разины!» Разин С. Т. (около 1630–1671) — донской казак, предводитель Крестьянской войны 1670–1671 гг. Выдан царю казацким старшиной. Казнен в Москве.

48

«…горшки с золотом и керенками…» Керенки — народное название денежных знаков, имевших хождение в 1918–1921 гг. Государственные кредитные билеты были напечатаны по заказу Временного правительства American Bank Note Company в США и доставлены по морю во Владивосток. Хотя и были номинированы в золотых российских рублях, реального золотого обеспечения не имели, оттого быстро обесценились (хотя какое-то время и ходили в прифронтовых областях).

49

«…и шапокляке». Chapeau a claque (франц.) — мужской головной убор, разновидность цилиндра (шапокляк мог складываться).

50

«…пол-лимона дали бы». После деноминации в 1922 г. российского бумажного рубля цены исчислялись в миллионах (в отличие от червонца, имевшего золотое и товарное обеспечение). Герой, незнакомый с новыми реалиями, принимает жаргонное сокращение названия банкноты в миллион («лимон») за название фруктов.

51

«…на Волге, точно, што помирают с голоду…» Упоминается страшный голод 1921–1922 гг. в Поволжье, унесший около 5 миллионов жизней.

52

«В Пажеском корпусе эту науку не проходили». Пажеский Его Императорского Величества корпус — закрытое привилегированное (с 1802 г. — военное) учебное заведение (1759–1917), зачисление в которое происходило по высочайшему повелению.

53

«…дормезы посылались гостям…» Dormeuse (франц.) букв.: «соня» — просторная дорожная карета со спальным местом.

54

«По декрету об уплотнении…» Декретом Совнаркома РСФСР (1918) отменена частная собственность на недвижимость. Годом позже изменены санитарные Нормы проживания: они составили от 5 до 10 кв. м на человека. Это положило начало изъятию «излишков», вселению неимущих в квартиры «буржуазии» и привело к массовому появлению коммунальных квартир.

55

«Есть только „товарищи“ и „спецы“». Сокращенное в духе времени определение («специалист») относилось к «буржуазным», т. е. имевшим высшее образование до революции, профессионалам различных областей, получившим в эти годы (ненадолго) высокий статус и оплату.

56

«Товарищи пролетарии… всех стран, соединяйтесь!» Чуть измененная строка («Пролетарии всех стран, соединяйтесь!») из «Коммунистического манифеста» К. Маркса и Ф. Энгельса.

57

«Азбука коммунизма» Н. И. Бухарина и Е. А. Преображенского (1919) — популярная работа, в которой доступным языком излагалась и комментировалась программа РКП(б).

58

«Смело мы в бой пойдем / За власть Советов / И, как один, умрем / В борьбе за это» — переделанная на «красный» лад песня Добровольческой армии: «Смело мы в бой пойдем / за Русь святую / И, как один, прольем / кровь молодую». Мелодия, на которую исполнялась песня, восходит к популярному в конце XIX — начале XX в. романсу неизвестного автора «Белой акации гроздья душистые…».

59

«Сочувствующий» — официальное определение статуса человека, не вступившего в РКП(б), но придерживающегося коммунистических взглядов.

60

Коминтерн — см. прим. к пьесе «Россия № 2» /В файле — комментарий № 17 — прим. верст./.

61

«…придите и володейте нами». В «Повести временных лет» — слова, которыми славяне призвали на княжение в Новгород (862) варягов.

62

«Идите и толците, молитесь и просите…» Переиначенное «Ищите и обрящете, толцыте и отверзется, и дастся вам…». Евангелие от Матфея. Гл. 7. Ст. 7.

63

«…до Совнаркома дойду…» См. прим. к «России № 2» /В файле — комментарий № 39 — прим. верст./.

64

«…Наркомвнудел вверх ногами переверну…» Народный Комиссариат внутренних дел — орган Совета Народных Комиссаров (1917–1946).

65

«Здесь Керзон, там Китай!» Герой демонстрирует озабоченность внешнеполитическими проблемами советской страны: ультиматумом Керзона (см. далее, прим. к «…ответ Керзону» /В файле — комментарий № 91 — прим. верст./) и поддерживаемыми СССР революционными событиями р Китае (1925).

Керзон Дж. Н. (1859–1925) — министр иностранных дел Великобритании в 1919–1924 гг. Один из организаторов интервенции в Россию.

66

Авиахим — массовая добровольная общественная организация граждан СССР (1925–1927; объединила Общества друзей воздушного флота — ОДВФ и друзей химической обороны — Доброхим). Авиахим проводил сбор взносов с целью постройки самолетов, создания клубов и др. В 1927 г. преобразован в Осоавиахим.

67

Добролет, Российское общество добровольного воздушного флота — авиатранспортная организация, перевозившая пассажиров на коммерческих условиях (создана в 1923 г., в 1930 г. преобразована в Аэрофлот).

68

«…у Махно конюшней управлял». Махно — см. прим. к пьесе «Россия № 2» /В файле — комментарий № 30 — прим. верст./.

69

«Ты Деникину… сочувствовал». Деникин — см. прим. к пьесе «Россия № 2» /В файле — комментарий № 27 — прим. верст./.

70

«Бухарина читали?» Бухарин Н. И. (1888–1938) — партийный и государственный деятель. Имеется в виду популярная «Азбука коммунизма». См. прим. к пьесе «Россия № 2» /В файле — комментарий № 57 — прим. верст./.

71

«…сам Плеве отличал…» Плеве В. К. (1846–1904) — министр внутренних дел, шеф отделения корпуса жандармов.

72

Вельзевул — в Новом Завете предводитель демонов.

73

«…отдай филистимлянам!» Филистимляне, народ эгейского происхождения, на иврите букв, «вторгшиеся», т. е. «пришедшие извне».

74

«Был и белым… И красным… А я зеленым». См. прим. к пьесе «Россия № 2» /В файле — комментарий № 28 — прим. верст./.

75

«Председатель волисполкома…» — волостного исполнительного комитета.

76

«…XII Съезда Советов…» Всего Съездов Советов, верховного органа государственной власти в 1922–1936 гг., было восемь. Реплика героя свидетельствует о его неосведомленности в политической жизни страны.

77

«…комиссар земледелия Семашко!» Семашко Н. А. (1874–1949), государственный деятель. С 1918 г. нарком здравоохранения РСФСР, а не комиссар земледелия.

78

«Яблочко, что ты катишься…» — частушки времен Гражданской войны, имевшие множество вариантов.

79

Голейзовский К. Я. (1892–1970) — выдающийся хореограф.

80

Буденный С. М. (1883–1973) — советский военачальник, герой Гражданской войны (в 1919–1921 гг. — командир 1-й Конной армии). Малограмотный выходец из народа, бывший унтер-офицер царской армии, пользовался безусловным авторитетом храброго конника.

81

«…люблю Первую студию». Первая студия МХТ, открытая в 1913 г. К. С. Станиславским, была ориентирована на театральный эксперимент, обновление сценического языка.

82

Камерный театр был создан в 1914 г. А. Я. Таировым.

83

Церетели Н. М. (1890–1942) — артист Камерного театра (1916–1928), обладавший прекрасными внешними данными, музыкальностью и пластичностью.

84

«…с Анатолием Васильевичем друзья!» Имеется в виду А. В. Луначарский (1875–1933) — общественный и политический деятель, драматург, публицист. Первый нарком просвещения РСФСР.

85

А. В. Луначарский (1875–1933) — общественный и политический деятель, драматург, публицист. Первый нарком просвещения РСФСР.

86

«Кто написал… „Оливье Крамского“?» Шутовски переиначенное название драмы «Оливер Кромвель» А. В. Луначарского.

87

«Кто „Бубуса“ ставил?..» Имеется в виду спектакль В. Э. Мейерхольда «Учитель Бубус» (1925) по пьесе А. М. Файко, вызвавший много споров в прессе.

88

«Медвежьи песни» — переиначенное название пьесы Луначарского «Медвежья свадьба».

89

Калинин М. И. (1875–1946), государственный деятель. С 1919 г. председатель ВЦИКа.

90

Чичерин Г. В. (1872–1936). С 1918 по 1930 г. — нарком иностранных дел.

91

«…ответ Керзону!» Имеется в виду реакция на ноту правительства Великобритании, составленную министром иностранных дел лордом Керзоном («ультиматум Керзона») и содержавшую ряд политических требований. Врученная в 1923 г. нота была воспринята как вмешательство во внутренние дела Советской России. Ответом стали официальный протест МИД СССР и волна демонстраций, прокатившаяся по стране.

92

«…моя бороха!»: «моя баба!» (просторечн.).

93

«…живая церковь…» «Живая церковь» (или «обновленцы») — церковное течение 1920-х гг., сотрудничавшее с властями и потому поддерживаемое ими. С помощью обновленцев власти надеялись расколоть и ослабеть «тихоновскую» церковь — Московскую Патриархию.

94

«Вы свердловец?» Свердловец — студент Коммунистического университета им. Я. М. Свердлова (Москва, 1919–1932), первого учебного заведения в РСФСР для подготовки советских и партийных кадров, созданного на базе курсов агитаторов и инструкторов при ВЦИК.

95

«…бриллиантовую звезду… от эмира бухарского!» Упоминание эмира бухарского, по-видимому, связано с двумя обстоятельствами: с тем, что последний эмир был генералом от кавалерии Терских казачьих войск, и с недавним, широко обсуждавшимся награждением автора проекта дворца эмира в Санкт-Петербурге. Врученный архитектору орден Благородной Бухары представлял собой внушительных размеров звезду, усыпанную бриллиантами и рубинами.

96

«…рядом с именем египетских мамелюков!» Мамелюки — военная каста в средневековом исламском Египте. Здесь: рядом с храбрейшими.

97

«…поверх Владимирской ленточки…» Орден св. князя Владимира (учрежден в 1782 г.) носился на муаровой ленте и никогда не снимался.

98

«…за пояс заткну любую Кавальери…» Кавальери Лина (1874–1944) — итальянская оперная певица, актриса, первая фотомодель. Слыла одной из красивейших женщин конца XX — начала XX в.

99

Варрава — разбойник, по библейским преданиям — один из распятых рядом с Христом.

100

«…комсомольскую пасху встречать». «Комсомольская пасха» и «комсомольское рождество» — формы антирелигиозной пропаганды начала 1920-х гг., зачастую использующие провокационные жесты: осмеивание священников, осквернение икон, произношение кощунственных текстов, пародирующих Священное Писание.

101

«Одно слово — хлыст…» Хлысты (христововеры) — наиболее воинственная по своим воззрениям христианская секта, возникшая в XVII–XVIII вв. Название секты связано с обрядом экстатического самобичевания.

102

«…Перуна держали…» Перун — бог-громовержец в славянской мифологии, главное божество языческого пантеона восточных славян.

103

«…пророк Илья колесницу пришлет». Пророк Илия (Илья), в которого воплотился Перун в народном сознании, по преданию за свою ревность о славе божией вознесся живым на небо в огненной колеснице.

104

«…повешу ленточку „Долой стыд!“…» Общество «Долой стыд!» было организовано в 1925 г. в Москве. Целью общества была объявлена борьба со стыдом как буржуазным предрассудком. Группы обнаженных людей по шесть-семь человек маршировали по улицам, входили в трамваи и пр. Подобные же группы были отправлены и в агитационные поездки в другие города юга России (Ростов, Харьков, Минеральные Воды). Ввиду резкого неприятия общественностью этой инициативы вскоре общество прекратило существование.

105

«Что Бог сочетал, того человек да не разлучает». Евангелие от Матфея. Гл. 19. Ст. 6.

106

«Брамапудра проклятая!» Рассерженный на жену муж образовывает ругательство от (искаженного) названия породы кур («брамапутра») и просторечного «лахудра».

107

«За время керенщины…» См. прим. к «России № 2» /В файле — комментарий № 23 — прим. верст./.

108

Ярмолинец — городок в Хмельницкой области.

109

«…этим трефным рожам». Трефная пища — та, которую запрещено употреблять благочестивым евреям. Здесь в значении ругательства: мерзким рожам.

110

«…резники режут трефную птицу…» Резники — специалисты по ритуальному убою скота (птицы) у верующих евреев. Герой говорит о нарушении религиозных правил.

111

Кантор — певец в синагоге.

112

«Когда я служил в сто тридцать втором пехотном Бендерском полку тридцать третьей дивизии…» Не раз упоминаемый реально существовавший полк имел славную боевую историю. Герой, оказавшийся в глухом местечке, не может забыть о звездных часах своей жизни.

113

«…у сахарозаводчика Лазаря Бродского…» «Сахарный король» Л. И. Бродский (1848–1904), меценат, филантроп. Упоминается в связи с тем, что в 1904 г. его наследниками было учреждено Акционерное общество «Киевская первая мукомольная мельница» (сохранились видовые открытки Киева 1910-х годов: «Мельница „Лазарь Бродский“»).

114

Троцкий. См. прим. к пьесе «Россия № 2» /В файле — комментарий № 38 — прим. верст./.

115

Зиновьев Г. Е. (1883–1936, репрессирован). В Гражданскую войну руководил обороной Петрограда от войск Юденича. С 1917 по 1926 г. — председатель Петроградского (Ленинградского) Совета, одновременно — председатель Исполкома Коминтерна.

116

«…вижу ежедневно Пшибышевского, Тургенева, Мережковского, Уриэль Акосту». Пшибышевский Ст. (1868–1927) — польский писатель-модернист; Тургенев И. С. (1818–1883), русский писатель; Мережковский Д. С. (1866–1941) — писатель, философ. С 1920 г. в эмиграции; Уриэль Акоста — заглавный герой популярной пьесы К. Гуцкова.

117

Каменев Л. Б. (1883–1936, репрессирован). Представитель РКП во II Интернационале. В 1926 г. — нарком внутренней и внешней торговли.

118

«…с его женой, Ольгой Давыдовной». Каменева О. Д. (1883–1941), сестра Л. Д. Троцкого, жена Л. Б. Каменева. Заведовала Театральным отделом Наркомпроса.

119

Йом-кипур (День искупления, Судный день) — в иудаизме самый важный из праздников, сопровождающийся постом, покаянием и отпущением грехов.

120

«…старая башня, ее переделали в синагогу… слышали про Сухаревку?» В знаменитой старинной московской башне (1692–1695), стоящей на пересечении Садового кольца и Сретенки и многократно перестраивавшейся, в 1926 г. был открыт Московский коммунальный музей, а не синагога.

121

Иерусалимский храм (Бейт а-Микдаш). Дом святости — центр религиозной жизни еврейского народа между X в. до н. э. и I в. н. э.

122

«Политика такая Совнацмена…» Совнацмен — Совет по делам просвещения национальных меньшинств при коллегии Наркомпроса РСФСР (1921–1924).

123

«…торговец малясом…» Маляс — просторечное «меласса», патока для изготовления самогона.

124

«Не нужно нам раввинов, не нужно нам попов…» — комсомольские частушки 1920-х гг.

125

Петлюра. См. прим. к пьесе «Россия № 2» /В файле — комментарий № 29 — прим. верст./.

126

«…вашему Бальфуру…» Лорд А.-Дж. Бальфур, министр иностранных дел Великобритании. В 1917 г., в письме лондонскому сионисту лорду Л.-В. Ротшильду, сообщил о намерении британского правительства создать собственное еврейское государство в Палестине (так называемая Декларация Бальфура).

127

«…Жаботинскому и его еврейским легионам». Жаботинский В. А. (Зеев) (1880–1940) — один из отцов сионизма, политический деятель, мыслитель, писатель, публицист. В 1915 г. предложил план создания еврейских вооруженных формирований (в составе британской армии) для освобождения Эрец-Исраэля.

128

«Вас охраняет… гэ-пэ-у?..» Государственное политическое управление при НКВД РСФСР (1922–1923) — орган по охране государственной безопасности, возникший на основе ВЧК.

129

Лига Наций — первая международная организация (1919–1946), провозгласившая своей целью, согласно Уставу, «развитие сотрудничества между народами и гарантию мира и безопасности».

130

«…пока Палестина будет колонизована…» Еврейская колонизация Палестины в этот период пробуксовывала: в 1927 г. реэмиграция из Палестины почти вдвое превысила иммиграцию (см. подробнее: Костырченко Г. В. Тайная политика Сталина. М.: Межд. отношения. 2001. С. 98).

131

Хлебэкспорт. Экспорт пшеницы был главной статьей государственных доходов, но в 1921 г. государственная хлебная монополия была отменена (вновь введена в 1928 г.). То есть во время действия пьесы мукой и хлебом разрешалось торговать предприимчивому частнику, который побеждал неповоротливое государство.

132

«Хлебопродукт» — государственное предприятие, в этот период не выдерживавшее соревнования с частным торговцем хлебом.

133

«Гашулоях» (искаж. «Ха-Шиллоах» — «Послание») — ежемесячный литературный журнал, бывший на уровне лучших европейских изданий того времени. Выходил на иврите в различных городах (1901–1926). С 1920 по 1926 г. — в Иерусалиме.

134

«Гацфира» (искаж. «Ха-Цфира» — «Время») — ежедневная газета, выходившая на иврите в Варшаве (1861–1931). Имела репутацию «рупора сионистских идей», т. к. в ней широким слоям населения разъяснялась сионистская программа.

135

«Эмес» («Правда») — советская еврейская ежедневная газета, выходившая на идиш во всех крупных городах СССР с еврейским населением. С 1921 по 1930 г. — орган Центрального бюро евсекции при ЦК РКП(б).

136

«Штерн» («Schtern» — «Звезда») — советский еврейский ежемесячный литературно-художественный журнал на идиш. Издавался в Минске и Харькове (1925–1941).

137

«Новое время» — издаваемая в Петербурге (1868–1917) влиятельная политическая ежедневная газета. Вначале — либерального толка, позже, с переходом в 1876 г. к А. С. Суворину, — консервативная с антисемитским уклоном. После Октябрьской революции была закрыта.

138

Суворин А. С. (1834–1912) — русский журналист, издатель «Нового времени».

139

«Раб… кор…» Рабкор — рабочий корреспондент. Движение рабкоров и селькоров, пишущих в газеты «с мест», появившееся в России в предреволюционный период, обрело новую актуальность и даже влиятельность к середине 1920-х гг.

140

Совнархоз. См. прим. к пьесе «Россия № 2» /В файле — комментарий № 40 — прим. верст./.

141

«…патриарх Тихон и все раввины мира не прокляли ее…» Патриарх Тихон (1865–1925), авторитетный и влиятельный священнослужитель, был подвергнут сильнейшему давлению со стороны властей, на какое-то время даже оказался в заключении. Стремясь защитить паству от репрессий, патриарх Тихон отказался от прямой конфронтации с советской властью. Герой касается широко обсуждавшейся позиции патриарха Тихона, споры о нравственном смысле которой идут и сегодня.

142

Чемберлен О. (1863–1937), в 1924–1929 гг. — министр иностранных дел Великобритании. В 1927 г. — один из инициаторов разрыва дипломатических отношений с СССР.

143

ВСНХ (Высший Совет Народного Хозяйства) — высший центральный орган по управлению промышленностью в советском государстве (1917–1932).

144

«Ленин всегда говорил: „Учитесь торговать и торговаться“». Верно: «Учитесь торговать», лозунг, выдвинутый Лениным осенью 1921 г. при введении новой экономической политики (см.: Ленин В. И. ПСС. Т. 44. С. 151).

145

«…стал лицом к деревне». «Повернуться лицом к деревне» — лозунг ВКП(б), выдвинутый в 1925 г., означал попытку установления правовых гарантий для состоятельного крестьянина и ограничения произвола властей.

146

«…дешевые бандероли…» Здесь: акцизные марки.

147

«…живу по Мюллеру». Пятнадцатиминутный гимнастический комплекс физических упражнений, созданный в начале XX в. И. Мюллером, имевший целью профилактику заболеваний, был популярен в России.

148

«Сегодня я, а завтра ты». Переиначенное: «Сегодня ты, а завтра я», — увещевание, обращенное к человеку, горюющему над умершим (Ветхий Завет. Книга премудрости Иисуса, сына Сирахова. Гл. 38. Ст. 21). Обрела новую популярность благодаря реплике Германа из оперы Чайковского «Пиковая дама».

149

«…не могу выполнить все сто девяносто один пункт Трудового кодекса». Новый Кодекс законов о труде, принятый ВЦИКом в 1922 г., расширял права трудящихся (в частности, акцентировал роль профсоюзов и устанавливал продолжительность рабочего дня, для подростков — не более шести часов), но не исполнялся в реальности.

150

«…пункт шестнадцатый в гарантийном договоре Лиги Наций…» 16-й пункт Устава Лиги Наций гласил: «Если член Лиги прибег к войне вопреки обязательствам <…>, то он ipso facto рассматривается как совершивший акт войны против всех государств — членов Лиги».

151

ЦИК. См. прим. к пьесе «Россия № 2» /В файле — комментарий № 42 — прим. верст./.

152

Наркомфин — Народный Комиссариат Финансов.

153

«…отложил стакан пятерок…» Имеются в виду золотые пятирублевые монеты.

154

«…меня видят с предриком…» — председателем районного Исполнительного комитета.

155

Коминтерн. См. прим. к пьесе «Сочувствующий» /В файле — комментарий № 60 с отсылкой к комментарию № 17 — прим. верст./.

156

«…барона Гирша…» Гирш М. (1831–1896) — финансист, филантроп, основатель (1891) Еврейского колонизационного общества (ЕКО), помогавшего еврейской эмиграции. В 1899 г. барон Э. де Ротшильд передал под юрисдикцию ЕКО колонии в Палестине.

157

Ротшильды — знаменитый банкирский дом в Англии и Франции. Сама фамилия Ротшильд превратилась в нарицательную («богат, как Ротшильд»).

158

Хасиды — особо благочестивые евреи, строго придерживающиеся свода правил иудейских верований, образа жизни. Хасидизм — религиозно-мистическое течение в иудаизме (др. — евр. «хасид» — «благочестивый»).

159

Мизрах — букв.: свет с востока. Здесь — орнаментальное изображение, висящее на восточной стене дома.

160

Струг, скубилка (или скобелка, от: «скоблить»), бард — бондарные инструменты.

161

«…кустари будут теперь в большем почете…» Кустарь — мелкий ремесленник, частным образом изготовляющий товары для продажи на дому. В 1920-е гг. имел сомнительный общественный статус и облагался высокими налогами.

162

«…великое дело Зубатова…» Зубатов С. И. (1864–1917) — жандармский полковник, с 1896 г. — начальник Московского охранного отделения и Особого отдела департамента полиции (1902–1903). Автор идеи «полицейского социализма», так называемой зубатовщины, — попытки перевести рабочее возмущение в организованные формы путем устройства легальных рабочих организаций под контролем полиции.

163

«Рибойно шел ойлом!» («О, господин мира!») — хасидское моление на идиш («рибоно шель олом» — на иврите).

164

Деникин. См. прим. к пьесе «Россия № 2» /В файле — комментарий № 27 — прим. верст./.

165

Врангель. См. прим. к пьесе «Россия № 2» /В файле — комментарий № 3 — прим. верст./.

166

Колчак. См. прим. к пьесе «Россия № 2» /В файле — комментарий № 24 — прим. верст./.

167

Дзержинский Ф. Э. (1877–1926). С 1917 г. — председатель ВЧК, с 1922 г. — председатель ГПУ и нарком внутренних дел (1919–1923), с 1924 г. — председатель ВСНХ СССР.

168

«…портрет Герцля…» Герцль Т. (1860–1904) — еврейский общественный и политический деятель, основатель Всемирной сионистской организации.

169

«Пролетарии всех стран, соединяйтесь…» См. прим. к пьесе «Россия № 2» /В файле — комментарий № 56 — прим. верст./.

170

«…трудно стало отличить хама от семита и яфетида». Имеются в виду три колена израильтян, ведущие начало от троих сыновей Ноя — Хама, Сима и Яфета.

171

«…бежать… Остров Святой Елены, мыс Святой Надежды…» На острове Святой Елены провел в ссылке последние годы жизни Наполеон Бонапарт после поражения при Ватерлоо. Мыса Святой Надежды не существует (есть мыс Доброй Надежды).

172

«…в Допре». Аббревиатура: Дом принудительных работ.

173

«Сирень цветет». И. Северянин. «Поэма белой сирени».

174

«[Я на Бухаринском]». Рабочий факультет им. Н. И. Бухарина был организован при 2-м МГУ на базе Пречистенских рабочих курсов как «пожарная лестница» (метафора Бухарина) для лиц, не имеющих образования, перед поступлением в вуз.

175

«В Чернигове [женотделила]» — от слова «женотдел», т. е. героиня работала в женском отделе местного комитета РКП(б). Женотделы были созданы в 1919 г. для воспитания трудящихся женщин в коммунистическом духе.

176

«…коммунизм — это советская власть плюс электрификация». Неоконченная формула из речи В. И. Ленина на Московской губернской конференции РКП(б) 1920 г. «Наша внешняя и внутренняя политика и задачи партии».

177

«Есенин какой поэт был…» Есенин С. А. (1895–1925), русский поэт, покончивший жизнь самоубийством. Его поэзия находилась под запретом в связи с широко распространенным во второй половине 1920-х гг. течением, так называемой «есенинщиной», — социальной депрессией, надрывом, пессимизмом и пр.

178

«Беги в контрольку…» Просторечное сокращение названия Центральной контрольной комиссии (ЦКК) РКП(б) — ВКП(б) (1920–1934). Созданная по замыслу В. И. Ленина, она была подотчетна только Съезду партии и занималась как борьбой с внутрипартийными группировками, так и борьбой за чистоту партийных рядов: в ЦКК рассматривались нарушения членами РКП(б) — ВКП(б) этики и морали.

179

«Безумству храбрых поем мы славу!» А. М. Горький. «Песня о Буревестнике».

180

«…селькором сделайся!» См. прим. к пьесе «Товарищ Цацкин и Ко» /В файле — комментарий № 139 — прим. верст./.

181

Савва Морозов — Морозов С. Т. (1862–1905), из рода русских промышленников (текстильщик). Друг Горького, сочувствовал и оказывал материальную помощь революционерам. Меценат Художественного театра.

182

Рябушинский П. П. (1871–1924) — московский промышленник и финансист, издатель газет. Его фраза о «костлявой руке голода», которой он якобы собирался задушить рабочих, превратилась в пропагандистское клише.

183

Нобель А.-Б. (1833–1896) — шведский изобретатель (в частности, динамита) и промышленник. Учредитель (1901) Нобелевской премии.

184

Рокфеллеры — влиятельная (династическая) финансовая группа США. Сложилась в конце XIX в. Сфера влияния — промышленность (электротехника, машиностроение) и кредитно-финансовая деятельность.

185

«Сторонись, рассыпайся, Любим Торцов идет». А. Н. Островский. «Бедность не порок».

186

«…„Яры“, „Стрельны“…» «Яр» — название нескольких московских ресторанов конца XIX — начала XX в., популярных среди богемы, с цыганскими хорами и пр. «Стрельна» — ресторан в пригороде Петербурга.

187

«Наррркомфин…» Наркомфин — см. прим. к пьесе «Товарищ Цацкин и Ко» /В файле — комментарий № 152 — прим. верст./.

188

«Эррр-ка-и…» РКИ (Рабоче-Крестьянская Инспекция, Рабкрин) — наркомат, орган государственного контроля в советском государстве (1920–1934). С 1923 г. действовала совместно с ЦКК ВКП(б) как единый советско-партийный орган.

189

«…Мозер на руке ношу». Часы швейцарской фирмы «Мозер», появившейся в Москве в 1826 г., свидетельствовали о респектабельности хозяина.

190

«…у петлюровцев по снабжению работал…» См. прим. к «России № 2» /В файле — комментарий № 29 — прим. верст./.

191

«…махновцы пришли…» См. прим. к пьесе «Россия № 2» /В файле — комментарий № 30 — прим. верст./.

192

«…при Деникине…» См. прим. к пьесе «Россия № 2» /В файле — комментарий № 27 — прим. верст./.

193

«Авиахим». См. прим. к пьесе «Сочувствующий» /В файле — комментарий № 66 — прим. верст./.

194

«Копейка» — ежедневная массовая дешевая газета. Возникла в 1904 г., а уже в 1908–1910 гг. аналогичные издания распространились по всей России.

195

«Биржевка» («Биржевые новости») — умеренно-либеральная газета русской буржуазии (1880–1917), выходившая в Петербурге. С 1885 г. — ежедневная.

196

«Семен Рак — еврей…» Авантюрный герой пьесы Б. С. Ромашова «Воздушный пирог».

197

«…в парикмахерской пьесе, в „Евграфе“…» А. М. Файко. «Евграф, искатель приключений».

198

«На „Зойкиной квартире“ — еврей». Речь идет о герое пьесы М. А. Булгакова — председателе Треста тугоплавких металлов Борисе Семеновиче Гусе-Ремонтном.

199

«Слезами залит мир безбрежный…» Строка из песни «Красное знамя» в вольном переводе Г. М. Кржижановского песни польского рабочего движения 90-х гг. XIX в.

200

«Так весело россам». С. А. Есенин. «Снова пьют здесь, дерутся и плачут…» (сб. «Москва кабацкая», 1924).

201

«…социализма в одной стране мы не построим». Герои спорят по поводу теории возможности победы социализма в одной отдельно взятой стране (сменившей прежние упования на скорую мировую революцию).

202

«…или я хочу возвращения Николая?» Речь идет о царе Николае II (1868–1918), расстрелянном вместе с семьей в Екатеринбурге по решению Уральского областного Совета рабочих и крестьянских депутатов.

203

«Мне надоели конфеты и сласти…» Герой несколько неточно цитирует строчки из Пролога к «Мистерии-буфф!» В. В. Маяковского.

204

«Прощай ты, новая деревня…» — старинный русский романс. Новая Деревня — близкий северо-западный пригород Петербурга, прошлое которого знаменито тем, что в нем стояли лагери блестящих полков императорской кавалерии, конногвардейский и кавалергардский, — и цыганскими хорами.

205

Нежданова А. В. (1873–1950) — русская оперная и камерная певица.

206

«Загремит труба, и настанет суд праведный…» — слова, отсылающие к многочисленным описаниям грядущего Страшного Суда. (Например: «…настигнет нас, братия, тот день, в который… загремит великая труба и… настанет Суд…» Ефрем Сирин. Творения. Т. 2).

207

«Хочу быть дерзким, хочу быть смелым». К. Д. Бальмонт. «Хочу».

208

«Медвежья свадьба» («Последний Шемет») — фильм В. Р. Гардина и К. В. Эггерта (1925), сценаристы Г. Э. Гребнер и А. В. Луначарский. Мистическая драма по пьесе А. В. Луначарского «Медвежья свадьба».

209

«Броненосец „Потемкин“» — фильм С. М. Эйзенштейна (1925).

210

Фербенкс Д. (Дуглас Элтон Томас Ульман. 1883–1939) — американский актер немого кино, продюсер. Был популярен в СССР, где побывал (вместе с Мэри Пикфорд) летом 1926 г.

211

Моссельпромщик (от «Моссельпром») — розничный торговец товарами Моссельпрома, образованного в 1922 г. как компания ведущих предприятий по переработке сельскохозяйственной продукции в продукты питания. Этот пищевой трест объединял мукомольные, кондитерские и шоколадные фабрики, а также пивоваренные и табачные предприятия.

212

«Ах, да без женщин жить нельзя совсем». Строчка из песенки Бони в оперетте И. Кальмана «Сильва». Слова B. C. Михайлова.

213

«…„в одну телегу впрячь не можно коня и трепетную лань“». А. С. Пушкин. «Полтава».

214

«…пленум, на котором оппозицию крыли…» Имеется в виду расширенный пленум Исполкома Коминтерна (декабрь 1926 г.), осудивший «новую оппозицию», возглавляемую Л. Д. Троцким и Г. Е. Зиновьевым.

215

«…мы должны поднять учителя на такую высоту…» Чуть искаженная цитата из статьи Ленина: «Народный учитель должен у нас быть поставлен на такую высоту, на которой он никогда не стоял, и не стоит, и не может стоять в буржуазном обществе» (Ленин В. И. 216, XXXIII, 424).

216

«…мы… читали Бухарина об Ильиче». Имеется в виду мемуарный очерк Н. И. Бухарина «Памяти Ильича». 21 января 1925 г.

217

Малиновский Р. В. (1876–1918), авантюрист и революционер, бывший (с 1910 г.) секретным сотрудником Охранного отделения. Заметный и влиятельный член РСДРП, в 1913 г. он стал председателем думской фракции большевиков. Несмотря на попытки защиты В. И. Лениным, по решению Верховного революционного трибунала при ВЦИКе расстрелян в ночь с 5 на 6 ноября 1918 г.

Монолог персонажа почти дословно воспроизводит отрывок из очерка «Памяти Ильича» (о том, как в Поронино к Ленину приезжал Малиновский, а Бухарин ночевал на втором этаже дома, где жил Ленин).

218

«Пою в помпезной эпиталаме. О, злато-лира, воспламеней!» Неточно цитируется И. Северянин. «Эпиталама».

219

«…с Покровского рабфака…» Покровский М. Н. (1868–1932), выходец из дворянской семьи, историк по образованию. Член РСДРП с 1905 г. Один из организаторов Коммунистической академии, Института красной профессуры, Покровский был и «крестным отцом» рабочих факультетов (рабфаков), организованных постановлением Наркомпроса от 11 сентября 1919 г. Занимался вопросами коммунистической реорганизации высшей школы: отстаивал принцип классовой борьбы в науке, выступал за отстранение старой профессуры от преподавания, сокращение университетской автономии и пр. Верховенство его исторической концепции с изменением политического курса Сталина сменилось идеологическим разгромом «школы Покровского» в 1930-х гг.

220

«…пить из одного стакана». Отсыл к распространенной в эти годы среди молодежи теории «стакана воды», провозгласившей, что при социализме удовлетворить половое желание должно быть столь же просто и естественно, как выпить стакан воды.

221

«…со своим крылатым Эросом…» См. брошюру А. М. Коллонтай «Дорогу крылатому Эросу!». Письмо к трудящейся молодежи (1921).

222

«Что делаешь, делай скорей». Слова Иисуса, обращенные к Иуде перед его предательством (Евангелие от Иоанна. Гл. 13. Ст. 27).

223

«Лехаим…» (иврит). Окончание еврейского тоста, букв.: «За жизнь!»

224

«Перевоз Дуня держала» — русская народная песня.

225

«…эм-ка-ка…» — МКК, Московская контрольная комиссия ВКП(б). Действовала в те же годы, что и ЦКК ВКП(б), исполняя на городском уровне ее функции. Хотя решения Контрольной комиссии не могли быть отменены постановлением парткомитета соответствующего уровня, они входили в силу лишь с согласия последних. См. выше прим. к фразе «Беги в контрольку…» /В файле — комментарий № 178 — прим. верст./.

226

Сольц А. А. (1872–1945); старейший революционер, член партии с 1898 г. Имел прозвище «совесть партии». В 1920–1934 гг. — член ЦКК РКП(б) — ВКП(б) и ее Президиума. Позже несколько лет провел в психиатрической больнице в связи с критическими высказываниями о переменах в партийной политике.

227

Ярославский Е. М. (наст. имя и фам. М. И. Губельман, 1878–1943). Старейший большевик, в 1923–1934 гг. — член Президиума и секретарь ЦКК РКП(б) — ВКП(б).

228

«Нам, безусым, / Минуса от плюса / Иногда не отличить». А. А. Жаров. «Письмо любимой» (1926).

229

«…в Свердловке был, на краткосрочном». Имеется в виду краткосрочный курс обучения в коммунистическом университете им. Я. М. Свердлова. См. прим. к пьесе «Сочувствующий» /В файле — комментарий № 94 — прим. верст./.

230

«Я ведь в Особом отделе работал». Особые отделы военной контрразведки ВЧК были созданы в декабре 1918 г. постановлением бюро ЦК РКП. В их функции входило наблюдение за морально-политическим состоянием бойцов, выявление случаев шпионажа, измены; то есть герой, будто мимоходом информируя о прежнем месте службы, сообщает о собственной безупречности.

231

«…работал на „Гужоне“». Московский завод Гужона (1883; с 1917 — «Серп и молот») — один из крупнейших заводов тяжелой промышленности, созданный французским подданным, родившимся в России Ю. Гужоном. Завод был известен потогонной системой и высокой травматичностью рабочих. Рабочие-металлисты считались самыми организованными и революционно настроенными.

232

«Это было бы эсеровщиной какой-то». В контексте эпизода означает «театральщину», фальшь ситуации (членам партии социал-революционеров приписывалась излишняя демонстративность публичных жестов).

233

«Каутский. „Этюды“». По-видимому, недавно вышедшая в России работа «Этюды по политэкономии» (1924). Каутский К. (1854–1938) — один из лидеров и теоретиков германской социал-демократии и II Интернационала. Редактор теоретического журнала «Нойе цайт» (1883–1917), встретивший Октябрьскую революцию в России враждебно.

234

«Бухарина „Три речи“». Недавно вышедшая книга Н. И. Бухарина «Три речи (К вопросу о наших разногласиях)» (М.; Л., 1926) аккумулировала его выступления против военного коммунизма и «социализма бедных». Автор, провозгласивший знаменитый лозунг «Обогащайтесь», ратовал за эволюционное, постепенное врастание страны в социализм.

235

«…Мамин работал с Сибиряком…» Мамин-Сибиряк Д. Н. (наст. фам. Мамин, 1852–1912) — русский писатель.

236

«…Мельников с Печерским…» Мельников П. И. (псевд. Андрей Печерский, 1818–1883) — русский писатель.

237

«…Щепкина с Куперником…» Щепкина-Куперник Т. Л. (1874–1952) — поэтесса, переводчик, драматург.

238

«Братья-писатели! в нашей судьбе / Что-то лежит роковое». Н. А. Некрасов. «В больнице».

239

«…к ротонде склонилась…» Ротонда — верхняя женская одежда без рукавов в виде длинной накидки.

240

Редингот (от англ. riding coat) — английский мужской костюм для верховой езды прилегающего силуэта с двумя небольшими воротничками, нижний из которых лежал на плечах, со сквозной застежкой. В первой половине XIX в. превратился в основную верхнюю одежду для женщин.

241

Сак (франц.: sac) — верхняя женская одежда, полупальто свободного покроя.

242

«Кирпичики» — городской роман. Слова П. Д. Германа. Исполнялся на музыку вальса «Две собачки» С. Бейлезона в аранжировке композитора В. Я. Кручинина.

243

«Мадам Сан-Жен, Две сиротки, Орленок…» «Мадам Сан-Жен» — комедия В. Сарду и Э. Моро. Шла в московских театрах с 1894 г. (в переводе Ф. А. Корша); «Сестры Жерар» («Две сиротки») — инсценировка А.-Ф. Деннери и П.-Э. Кормона; «Орленок» — драма в стихах Э. Ростана, шедшая в московских театрах (в переводе Т. Л. Щепкиной-Куперник).

244

Чемберлен. См. прим. к пьесе «Товарищ Цацкин и Ко» /В файле — комментарий № 142 — прим. верст./.

245

Чан Кай-ши (1887–1975) — глава гоминьдановского режима (с 1927 г.), свергнутого в результате народной революции в Китае (1949).

246

Алехин А. А. (1892–1946) — выдающийся русский шахматист. Чемпион мира по шахматам (1927–1935). С 1921 г. жил во Франции.

247

Сменовеховец — от названия знаменитого сборника статей философско-политического содержания видных представителей либеральной эмиграции «Смена вех» (Прага, 1921) — тот, кто меняет политические убеждения. Здесь в переносном значении: «вероломный человек».

248

«…чтобы даже не ели те, которые не работают». Лозунг «Кто не работает, тот не ест» имеет источником осуждение праздности во Втором послании апостола Павла фессалоникийцам: «…если кто не хочет трудиться, тот и не ешь».

249

«И тоска безысходная… сердце уныло поет… и никто эту грусть, грусть глубокую, никогда ни за что не поймет…» — строчки из городского романса. Муз. и слова М. И. Вавича.

250

Цекубу — Центральная комиссия по улучшению быта ученых. Создана по инициативе Горького в 1919 г.

251

«Мы незаметные герои все…» Искаженная строка «Марша красных кавалеристов» («Марш Буденного») 1920 г. («Мы беззаветные герои все…» Муз. Д. Я. Покрасса, слова А. Д. Актиля.

252

«…под „Колокольчики“ Неждановой…» «Колокольчики» («Казачья колыбельная») — популярный романс на слова А. К. Толстого (музыка П. П. Булахова).

Нежданова А. В. См. прим. к пьесе «Константин Терехин» («Ржавчина») /В файле — комментарий № 205 — прим. верст./.

253

«О социализме разговариваю… В одной, конечно, стране». См. прим. к пьесе «Константин Терехин» («Ржавчина») /В файле — комментарий № 201 — прим. верст./.

254

«О том, как в ночи ясные, о том, как в дни ненастные…» «Марш красных кавалеристов».

255

«Какая-то там моссельпромщица…» См. прим. к пьесе «Константин Терехин» («Ржавчина») /В файле — комментарий № 211 — прим. верст./.

256

«Почему… ответственным нравится больше нога в шелке?» Шелковые дамские чулки были в эти годы устойчивой метафорой «разложения» — возвращения людей после окончания Гражданской войны и аскетизма военного коммунизма к радостям мирной жизни. (Ср. пьесу-обозрение А. Т. Зиновьева «Шелковые чулки», рассуждения девушки-обывательницы в «Ржавчине» В. М. Киршона и А. В. Успенского, реплику Веры в пьесе Афиногенова «Ложь», монолог Зойки из «Зойкиной квартиры» М. А. Булгакова и др.).

257

«…какой-нибудь избач…» Избач — заведующий «Красной избой», крестьянским клубом, где проводились вечера, собрания, лекции, политзанятия, устраивались спектакли.

258

«…раньше Скалозубы были военные…» Полковник Скалозуб — персонаж комедии А. С. Грибоедова «Горе от ума».

259

«Я, видите, заведую ассенизационным обозом». Должность персонажа, могущая показаться сегодняшнему читателю неожиданной, была не случайной прихотью драматурга, а практически мотивированной актуальной проблематикой. Современный историк, расшифровывая булгаковскую формулу «разрухи» в «Собачьем сердце», объясняет всю сложность проблемы для начала 1920-х гг. и смертельно опасные последствия ее неразрешенности. Герой пьесы Чижевского, коммунист Мужичков, мобилизован партией на один из самых важных участков работы (см.: Нарский И. В. Канализация хаоса и хаос в канализации: санитарно-гигиеническое состояние уральских городов в 1917–1922 гг. // Человек и война. Война как явление культуры. М., 2001. С. 238–265).

260

«Гуннами ворвались в нашу культуру». Гунны, тюркоязычные степные кочевники, прославившиеся своими набегами на оседлые поселения, стали синонимом разрушителей, дикарей.

261

«Мне кажется нерациональным ни с черемухой, ни, как говорят, по-собачьи». Герой вспоминает два широко обсуждавшихся прозаических произведения 1926 г.: рассказ П. С. Романова «Без черемухи» и повесть С. И. Малашкина «Луна с правой стороны», в которых говорилось о современном отношении к любви.

262

«…мы и есть Макбеты», — т. е. люди, совершающие убийство ради власти.

263

[ «Выступление Троцкого…»] Возможно, имеются в виду открытые демонстрации протеста сторонников блока Троцкого — Зиновьева против сталинской политики, прошедшие 7 ноября 1927 г. в Москве и Ленинграде. Результатом стало исключение Троцкого и Зиновьева из партии решением просталинского объединенного собрания ЦК и ЦКК.

264

«…варвар Олоферн, и… великая Юдифь». Отсыл к ветхозаветному мифу об иудейке Юдифи, обольстившей свирепого военачальника Олоферна, смерть которого стала спасением народа Юдифи от нашествия ассирийцев.

265

«В заседаниях Коминтерна…» См. прим. к пьесе «Россия № 2» /В файле — комментарий № 17 — прим. верст./.

266

«…теперь больше всего работы по оппозиции? …они осмеливаются заявлять, что партия перерождается». Споры о перерождении («разложении») партии начались в связи с переходом к новой экономической политике и к 1927–1928 гг. достигли критической точки.

267

«…по рабочей оппозиции?»] Рабочая оппозиция (1920–1922) — группа в РКП, выступавшая за отделение партии от экономического управления страной и передачу управления экономикой профсоюзам.

268

«Махаевщина» — течение в российском революционном движении, возникшее в конце XIX в. (по имени лидера В. К. Махайского), видевшее в интеллигенции паразитический класс, враждебный пролетариату.

269

Засулич В. И. (1849–1919) — деятель российского революционного движения, народница, с 1903 г. член партии меньшевиков.

270

«…от Рюрика еще род ведет…» Рюрик (?-879) — летописный основатель государственности Руси.

271

«…я могу в Гепеу попасть, в черный автомобиль. Кошмар…» ГПУ (разг.) — Государственное политическое управление. Пугающие обозначения («черный автомобиль», «черная комната», «черный кабинет, где потрошат человеческую душу»), передающие отношение населения к «компетентным органам», нередко встречаются в черновых вариантах пьес 1920-х гг., но в окончательных редакциях исчезают. См. также прим. к пьесе «Товарищ Цацкин и Ко».

272

«Получают же другие партмаксимум…» Партмаксимум — определенная специальным постановлением ЦК ВКП(б) 1928 г. максимальная зарплата члена партии (225 рублей в месяц), ограничение перестало действовать уже в конце 1929 г., официально же было отменено новым секретным постановлением ЦК ВКП(б) 8 февраля 1932 г.

273

«…как это?.. уклон». «Уклон» — слово партийного сленга, означающее отклонение от правильной идеологической линии. Обвинение в уклоне сообщало об ошибочном, не соответствующем задачам партии поведении коммуниста и могло повлечь за собой репрессивные санкции.

274

«…интеллигенция идет теперь в вэ-ка-пэ…» Разговорное: от ВКП(б).

275

Чемберлен. См. прим. к пьесе «Товарищ Цацкин и Ко» /В файле — комментарий № 142 — прим. верст./. Заметим, что в 1926 г. Сталин выступил с заявлением, что против советской власти «создается нечто вроде единого фронта от Чемберлена до Троцкого», придав фигуре политика Великобритании зловещую актуальность.

276

«…билет Доброхима». Доброхим — массовое Добровольное общество друзей химической обороны (1924). См. прим. к пьесе «Сочувствующий» /В файле — комментарий № 66 — прим. верст./.

277

МОПР — Международная организация помощи борцам революции — коммунистическая благотворительная организация, основанная в 1922 г. по решению Коминтерна (аналог Красного Креста).

278

«Настоящая… попутчица…» Попутчик — тот, кто, не являясь коммунистом, поддерживает советскую власть (движется в том же направлении). Определение «попутчик», получившее широкое распространение, принадлежит Л. Д. Троцкому.

279

Калинин. См. прим. к пьесе «Товарищ Цацкин и Ко» /В файле — комментарий № 89 — прим. верст./.

280

«Вы можете любить только спецов!» См. прим. к пьесе «Россия № 2» /В файле — комментарий № 55 — прим. верст./.

281

«…в эм-ка-ка…» МКК (разг.) — Московская Контрольная комиссия. См. прим. к пьесе «Константин Терехин» («Ржавчина») /В файле — комментарий № 225 — прим. верст./.

282

МОПР. См. прим. к пьесе «Сусанна Борисовна» /В файле — комментарий № 277 — прим. верст./.

283

«…в десять — безбожник…» Союз воинствующих безбожников — массовая общественная добровольная организация, созданная в 1924 г. вокруг журнала «Безбожник», ставящая своей целью борьбу с религиозными верованиями.

284

Врангель. См. прим. к пьесе «Россия № 2» /В файле — комментарий № 3 — прим. верст./.

285

«Вырастешь, Саша, узнаешь…» Н. А. Некрасов. «Дедушка».

286

«Ты омоложенье, кажется, попробовал?» В начале 1920-х гг. тема омоложения (по методу австрийского ученого Э. Штейнаха, занимавшегося пересадкой половых желез у млекопитающих) была одной из самых обсуждаемых, причем некоторые писали об этом как о решенной проблеме.

287

«…без ревизии эр-ка-и…» РКИ — Рабоче-Крестьянская инспекция. См. прим. к пьесе «Константин Терехин» («Ржавчина») /В файле — комментарий № 188 — прим. верст./.

288

«„Яблочко“ из балета „Красный мак“». «Красный мак» — первый советский балет на современную тему. Музыка P. M. Глиэра, хореография В. Д. Тихомирова и Л. A. Лащилина (создавшего, в том числе, матросский танец «Яблочко» на основе пляски черноморских моряков).

289

«Лучше меньше, да лучше…» Статья В. И. Ленина (Ленин В. И. ПСС. Т. 45. 1923).

290

«Высоко в небе ясном / Вьется алый стяг… Веди, Буденный, нас смелее в бой / Пусть гром гремит…» «Марш красных кавалеристов». См. прим. к пьесе «Сусанна Борисовна» /В файле — комментарий № 251 — прим. верст./.

291

«Земля трясется / Поп на курице несется, / Попадья бежит пешком, / Чешет косы гребешком». Народные частушки, имеющие множество вариантов.

292

«…в Наркомторге дело сорвалось с валютой…» Наркомторг — Народный комиссариат торговли.

293

«…в це-ка-ка». ЦКК — Центральная контрольная комиссия. См. прим. к пьесе «Константин Терехин» («Ржавчина») /В файле — комментарий № 178 — прим. верст./.

294

«…неслыханное издевательство над старой гвардией!..» В эти месяцы разворачивалась сталинская кампания борьбы против так называемых старых большевиков, влиятельных членов партии с дореволюционным стажем, которых начали вытеснять молодые карьеристы.

295

«Георгиев у меня было три штуки». Георгиевский крест — наградной знак к императорскому военному ордену Святого великомученика и победоносного Георгия (орден Святого Георгия) для нижних чинов (1908–1917), которым награждали «за выдающуюся храбрость, проявленную в бою против неприятеля».

296

Махно. См. прим. к пьесе «Россия № 2» /В файле — комментарий № 30 — прим. верст./.

297

Котовский Г. И. (1881–1925) — герой Гражданской войны, командир кавалерийской бригады, дивизии и корпуса.

298

«…российские кустари от стали и соломы…» Кустари — см. прим. к пьесе «Товарищ Цацкин и Ко» /В файле — комментарий № 161 — прим. верст./. «От стали и соломы» — выражение, пародирующее известное «от сохи и от станка».

299

«…всадить бы им все семь патронов, гугенотам!» Гугеноты (Hugenot (s) франко-швейцарск.) от имени гражданина Женевы Гюга. С XVI в. стало названием французских протестантов (кальвинистов).

300

«…в чем его идеология? В старой форменной фуражке!..» Обязательная деталь специальной формы, которую носили дипломированные инженеры в России начала XX в.

301

НКРКИ — Народный Контроль Рабоче-Крестьянской Инспекции. См. прим. к пьесе «Константин Терехин» («Ржавчина») /В файле — комментарий № 188 — прим. верст./.

302

«…вытащил в Москву из секретарей укома?» Уком — уездный комитет партии. Здесь: из провинции.

303

Плеханов Г. В. (1856–1918) — философ, деятель российского и международного рабочего движения. Один из основателей РСДРП, придававший большое значение роли либеральной буржуазии в революции, меньшевик. В 1917 г., вернувшись в Россию, поддерживал Временное правительство.

304

«Шахтинцы там у них сидят!..» «Шахтинское дело» легло в основу одного из первых процессов «вредителей» (1928).

305

«Я в правом болоте не сидел…» Правые — оппозиционная фракция в ВКП(б) в 1928–1930 гг. (ключевые фигуры Н. И. Бухарин, А. И. Рыков, Н. В. Томский). Выступали против сплошной коллективизации крестьянства и репрессий, против драконовских декретов о дисциплине, введения так называемой непрерывки на промышленных предприятиях, снижения расценок и повышения норм выработки и т. д. Но просталинская часть партийных верхов одержала победу. В ноябре 1929 г. правая оппозиция была разгромлена, Бухарин выведен из состава Политбюро ЦК ВКП(б).

306

«…примиренчеством занимаешься». Примиренчество — стремление части коммунистов к выработке разумных политических компромиссов с оппозиционными течениями в партии.

307

«…заставьте Ковалеву разоружиться…» Разоружиться перед партией — публично признать свою вину, раскаяться.

308

«…она трамовка…» — актриса, работающая в Театре рабочей молодежи (ТРАМе).

309

«Ничто от некоторого нечто — есть определенное ничто» — строка из гегелевской «Науки логики». Чтение Гегеля старым рабочим означает его включенность в актуальную общественно-политическую жизнь. Напомню, что Ленин конспектировал эту работу Гегеля, обращался к ней в статье «О значении воинствующего материализма», призывая к «систематическому изучению Гегеля с материалистической точки зрения». Апеллировал к Гегелю и Сталин, дающий в эти годы специальные указания работникам философского фронта. Утверждалось, что именно этот труд философа стал основой так называемого диалектического материализма — основополагающего учения 1930-х гг.

310

«Мы красная кавалерия, тара-там-там…» «Марш красных кавалеристов». См. прим. к пьесе «Сусанна Борисовна» /В файле — комментарий № 251 — прим. верст./.

311

«В Америке банки лопаются…» Речь идет о Великой депрессии в США (1929–1933 гг.).

312

«Эта пьеса очень сильно против помещиков агитирует». «Вишневый сад» А. П. Чехова.

313

«Без относительного покоя нет развития». Мысль Энгельса, высказанная в работе «Диалектика природы».

314

«Не надо беспартийных обижать — они нас чистить будут». В идеологических партийных чистках 1920–1930-х гг. действительно активное участие принимали беспартийные.

315

Це-ка-ка. См. прим. к пьесе «Константин Терехин» («Ржавчина») /В файле — комментарий № 178 — прим. верст./.

316

«Никто этот рубль в Торгсин не несет». Торгсин — Всесоюзное объединение по торговле с иностранцами, специальная сеть магазинов в период торгового дефицита (1931–1936), где товары можно было купить либо за валюту, либо за золото (драгоценности).

317

«…сегодня линия, завтра уклон». Принятые в партийных документах лексические определения. Фраза сообщает о переменчивости партийной политики, делающей для рядового коммуниста задачу соответствия верной идеологии достаточно сложной (ср. позднейшее ироническое «колебался вместе с линией партии»). См. также прим. к пьесе «Сусанна Борисовна» /В файле — комментарий № 273 — прим. верст./.

318

Фихте И. Г. (1762–1814) — немецкий философ, представитель классического идеализма. Учение Фихте (в частности, о творческом самополагании «Я») было воспринято и развито Шеллингом и Гегелем.

319

«Если и бежать, то не на сто дней…» Аллюзия на период после бегства Наполеона с острова Эльба, когда он без единого выстрела вступил в Париж, до разгрома при Ватерлоо. См. прим. к пьесе «Товарищ Цацкин и Ко» /В файле — комментарий № 171 — прим. верст./.

320

«…обвиняли Владимира Ильича…» — Ленина.

321

«Я мыслю — следовательно, существую…» — знаменитая формула Декарта.

322

«Иные ему изменили и продали шпагу свою. Иные…» Несколько искаженная строчка из стихотворения М. Ю. Лермонтова «Воздушный корабль» («…иные погибли в бою / Другие ему изменили / И продали шпагу свою»).

323

«…случайность есть частный случай необходимости» — известная формула Гегеля.

324

«…вещь в себе» — одна из важных категорий философии Им. Канта, различавшего «вещь в себе» и «вещь для себя».

325

«Истинная бесконечность не зависит от размеров и величины…» «Истинная бесконечность» — понятие Гегеля из его учения о бытии.

326

«…богородицей у хлыстов». См. прим. к пьесе «Акулина Петрова» /В файле — комментарий № 101 — прим. верст./.

Во главе хлыстовской общины («корабля») стоит кормщик (учитель, пророк), а также кормщица (богородица), мать корабля. Она принимает новых членов и разделяет с кормщиком труд управления общиной. Характеристика героини сообщает о ее фанатичности, граничащей с религиозным экстазом.

Content

Забытые пьесы 1920–1930-х годов

Зачем люди читают старые пьесы

ПЬЕСЫ

Татьяна Майская «Россия № 2»

Действие первое

Действие второе

Действие третье

Иван Саркизов-Серазини «Сочувствующий»

Действие первое

Действие второе

Действие третье

Действие четвертое

Александра Воинова (Сант-Элли) «Акулина Петрова»

Действие первое

Действие второе

Действие третье

Действие четвертое

Александр Поповский «Товарищ Цацкин и Ко»

Акт первый

Акт второй

Акт третий

Акт четвертый

Акт пятый

Акт шестой

Владимир Киршон и Андрей Успенский «Константин Терехин» («Ржавчина»)

Эпизод первый

Эпизод второй

Эпизод третий

Эпизод четвертый

Эпизод пятый

Эпизод шестой

Эпизод седьмой

Эпизод восьмой

Эпизод девятый

Эпизод десятый

Эпизод одиннадцатый

Василий Шкваркин «Лира напрокат»

Пролог

Действие первое

Действие второе

Действие третье

Дмитрий Чижевский «Сусанна Борисовна»

Акт первый

Акт второй

Акт третий

Александр Завалишин «Партбилет»

Действие первое

Действие второе

Действие третье

Действие четвертое

Действие пятое

Александр Афиногенов «Ложь»

Акт первый

Акт второй

Акт третий

Акт четвертый

История создания пьес и их рецепция современниками (Информация о первых постановках)

К творческим биографиям авторов

Именной указатель

Примечания

В. В. Гудкова Историко-реальный комментарий