Из рода Караевых

«ХОДИЛИ МЫ ПОХОДАМИ…»

Леонида Ленча можно назвать старейшиной цеха советских сатириков и юмористов. Его рассказы, наделенные всеми оттенками смеха, от едкого, саркастического до грустной улыбки, неоднократно издавались в нашей стране и за рубежом, переведены на многие языки мира.

…Мы сидим возле письменного стола писателя, стола, за которым создавались многие из последних произведений. В том числе и вошедшие в эту книгу повести «Черные погоны», «Из рода Караевых».

Однако было время, когда Леониду Сергеевичу приходилось писать на планшетке, накрывшись плащ-палаткой и подсвечивая себе фонариком…

Вот об этом времени, о времени военном, и идет у нас разговор, который бы я назвал «ХОДИЛИ МЫ ПОХОДАМИ…».

Леонид Сергеевич погружен в воспоминания, немного нервничает:

— Сейчас я найду одно письмо… Правда, не знаю, можно ли, удобно ли его включить сюда, но это поразительное письмо… «Дорогой Леонид Сергеевич! Еще с мальчикового возраста я помню Ваши юмористические рассказы. А ведь это было до войны, да потом и на войне, в момент приезда фронтовых филармоний, я слышал Ваши рассказы и юморески из уст разных артистов неоднократное число раз. Вряд ли я преувеличу, если скажу, что Ваше летучее какое-то, хлесткое имя — Леонид Ленч — было намного больше знакомо каждому фронтовику, чем, предположим, имя какого-нибудь большого начальника… Он где-то там, в неведомом далеке, в холодном субординационном отчуждении, а Леонид Ленч всегда рядом, всегда в солдатских сердцах, в шутках, побасенках, присказках…» Это мне написал один фронтовик к моему нынешнему юбилею. Я его совершенно не знаю: Кайдашов Валентин Вячеславович из города Белгорода.

— Вы давно связаны с армией?

— Месяца через два после начала Отечественной войны ушел добровольно на фронт. Почему я говорю: ушел добровольно? По состоянию здоровья, в частности по зрению, я был освобожден от военной службы. Имел так называемый белый билет. И когда началась война, то Союз писателей послал Льва Абрамовича Кассиля, Льва Вениаминовича Никулина и меня работать в «Последние известия», на радио. Мы там должны были наводить литературный блеск на репортерские передали. Зачем это было надо, я до сих пор не понимаю, потому что среди репортеров Центрального радио были такие фигуры, как Вадим Синявский, который сам прекрасно наводил «литературный блеск». Тем не менее, мы там сидели, и я там сидел, чего-то старался сделать, придумать. Но затем, когда, меня пригласил к себе на работу редактор газеты (вновь организованной, фронтовой) «На разгром врага!» — это газета Брянского фронта, прикрывавшего, как известно, Москву от немцев с юго-запада, фамилия редактора этой газеты (он потом погиб на фронте, замечательный человек, замечательный газетчик) Александр Михайлович Воловец, — то я охотно принял его приглашение. В редакцию я добирался целой цепочкой фронтовых машин. Со мной ехал Женя Ведерников, крокодильский художник, который стал моим не только фронтовым другом, но и ближайшим помощником по полосе «Осиновый кол». Помню, мы долго-долго думали, как назвать эту сатирическую полосу, пока мне вдруг не пришло в голову название «Осиновый кол». Ну, вы, наверное, знаете, что когда в старой Руси уничтожали какую-то нечистую силу, каких-то там оборотней, то в могилу на всякий случай забивали осиновый кол, чтобы «встать он из гроба не мог». Вот в этой самой смысловой связи мы и назвали полосу «Осиновый кол». Фактически я делал «Кол» один, да еще Женя со своими рисунками. Помогал мне немножко Иосиф Павлович Уткин — он тоже работал у нас в газете, на той же должности писателя, что и я.

— Леонид Сергеевич, вы издавались во время войны?

— Да. Военное издательство выпустило фантастически большим тиражом книжку моих довоенных юмористических рассказов. Небольшая книжка, листа на три-четыре максимум. Книжка разошлась по фронтовому читателю, за что я до сих пор признателен Военному издательству. Куда бы я ни приехал — к артиллеристам, танкистам, летчикам, — меня принимали очень ласково и хорошо.

Расскажу вам смешной эпизод. Есть такая артистка Московского художественного театра Нина Валериановна Михаловская. С самого начала войны она участница фронтовой бригады МХАТа, ездила по фронтам, читала Льва Николаевича Толстого, главу из «Войны и мира» — возвращение русской армии с победой. Потом она читала Чехова. Читала и меня. В частности, мой рассказ «Если завтра в поход» — был такой рассказ про мальчика, который все время допытывался у папы и мамы, что будет, если завтра в поход. Папа у мальчика был художник, и он говорил: «Ну, я, наверное, тоже буду на фронте». А мальчик скептически спрашивал: «А кому ты там нужен, картинки рисовать?» Отец отвечал: «Ну хорошо, я не нужен, ну, мама пойдет на фронт». — «А что мама будет делать?» — «Она же химик у нас, кончила химический факультет». А мальчик сказал: «Кто ее возьмет с намазанными губами?» Рассказ имел большой успех. Получилось так, что Нина Валериановна оказалась в поверженном Берлине буквально 2 мая, когда рейхстаг был взят. Какие-то военные привезли ее в рейхстаг. Она появляется на развалинах рейхстага, и ей говорят: «Дайте нам здесь концерт! Прочтите что-нибудь!» — «Как я буду читать?» — «Ничего! Мы это все сейчас организуем…» Нашелся какой-то ящик из-под гранат, ее на этот ящик ставят. Артистка говорит: «Я ж не могу так, я не знала, у меня даже пудры нет, хоть немножко попудриться — нельзя же вот с таким лоснящимся носом выходить…» — «Э, что значит — нет пудры? Сейчас будет! Гаврилов, иди сюда». Появляется в пилотке набекрень старшина, который все может, — знаете, есть солдатики такие… «Гаврилов, чтобы была пудра для актрисы!» Гаврилов исчезает куда-то, и — не проходит десяти минут — пожалуйста… Коробочка такая красивая… Но, слава богу, артистка немецкий язык хоть немного знала. Она посмотрела, там написано: «От пота ног…» Ну, она кое-как себя привела в порядок, выдала из Льва Толстого — то есть дала полный концерт, и читала Ленча. Этим фактом в моей биографии я особенно горжусь… Вот вам связь с армией: мой рассказ звучал на развалинах рейхстага в день окончания войны…

* * *

И в послевоенное время писатель часто обращается к героико-патриотической теме. В предлагаемую книгу вошли повести «Черные погоны», «Из рода Караевых», а также рассказы и очерки разных лет. В повестях рассказывается о гражданской войне. Они удивительно достоверны, почти документальны, читаются легко. Ты вместе с писателем как бы переносишься в другую эпоху, вместе с героями повестей видишь, слышишь, переживаешь, участвуешь в сложных событиях гражданской войны.

В «Черных погонах» совсем молоденький гимназист Игорь Ступин, почти не имеющий жизненного опыта, оказывается в самом водовороте бурных событий на Дону и Кубани. Волею судьбы Игорь попадает к белогвардейцам. Игорь недолго колебался. Он быстро понимает, что его место вместе с народом, с революцией.

В повести «Из рода Караевых» офицер Сергей Караев прошел всю империалистическую, воевал в армии Корнилова. Трудным путем Сергей Караев пришел к истине и пониманию правды народа и революции. Караев сражается в Туркестане против басмачей и гибнет в бою. Но род Караевых продолжается. Уже в годы Великой Отечественной войны Леонид Ленч встречается с сыном Караева — командиром танковой бригады. И внук Караевых хранит традиции, он офицер одной из ракетных частей.

Военные рассказы Леонида Ленча все о том же — о судьбах людей, ввергнутых в водоворот гражданской и Великой Отечественной войн. Писатель создал в своей книге целую галерею образов, сложных, впечатляющих и удивительно достоверных.

Евгений ДУБРОВИН

ПОВЕСТИ

ЧЕРНЫЕ ПОГОНЫ

1. БАЛ В ЖЕНСКОЙ ГИМНАЗИИ

Весь вечер Игорь Ступиц не отходил от Аси Пархаевой — гимназистки, в которую был влюблен вторую неделю. Он острил напропалую, стараясь вызвать улыбку на Асиных по-детски пухлых, капризных губках, и танцевал только с ней. Все в Асе казалось Игорю необычайным, удивительным, вызывавшим чувство нежности и какое-то душевное изнеможение. У него даже в горле пересыхало от странного восторга, когда, кружась с Асей по залу под звуки вальса «Березка», он опускал глаза и видел, как ее маленькие, ловкие ножки в черных шелковых туфельках старательно — раз-два-три, раз-два-три! — выделывают па танца.

Наконец оркестр смолк, вальс кончился. Игорь и Ася нашли свободные стулья, стоявшие у стены, и сели.

Темно-розовый, персиковый румянец обжег Асины щеки, в больших наивных карих глазах сияло упоение балом.

— Ася! — сказал Игорь, скрывая волнение. — Мне надо вам кое-что сказать. Пойдемте отсюда!

— Обождите! — недовольно ответила девушка. — Сейчас будет наурская. Я хочу посмотреть!

И точно. Дирижер оркестра, полупьяный старик с седой гривой нечесаных волос — под Рубинштейна, взмахнул рукой, и началась наурская.

Тотчас же в углу зала, где, небрежно развалясь, с папиросами в зубах, гортанно переговариваясь между собой, сидели офицеры горского кавалерийского полка, возникло движение. В образовавшийся круг вошел горец с погонами корнета на плечах, с трехцветным добровольческим шевроном, нашитым углом на широкий рукав темно-серой черкески. У него была широкоплечая и узкобедрая фигура хорошего гимнаста.

Сначала размашистой тигриной походкой корнет прошелся по кругу, взмахивая длинными рукавами черкески, словно собираясь взлететь. Потом ритм пляски стал убыстряться, как того потребовала музыка — подмывающая и страстная. Ноги горца, обутые в мягкие кавказские сапоги без каблуков, перетянутые под коленями узкими ремешками, делали резкие, быстрые движения. Теперь он не ходил, а бешено, с хлыстовской одержимостью носился по кругу, сохраняя при этом великолепную неподвижность корпуса. Но вот танцор понесся туда, где среди толпы стояла и, улыбаясь, ожидающе глядела на него высокая, статная женщина в бальном платье из светло-серого тюля, с сильно обнаженными плечами и грудью. На ее тонкой шее сидела непропорционально маленькая змеиная головка, черноволосая и черноглазая.

Высокую женщину все знали. Это была Раиса Петровна Радунская, жена владельца галантерейного магазина. На балах ей всегда присуждали приз «за красоту».

Муж дипломированной красавицы тоже был здесь. Он стоял рядом с женой, очень приличный в своей черной визитке и полосатых брюках, и тоже улыбался глуповатой, учтивой улыбкой ко всему приученного рогоносца. Он и у себя в магазине улыбался так же, когда встречал хорошего покупателя.

Обжигая Раису Петровну зовущими, дерзкими взглядами, яростно откидывая в сторону то правую, то левую руку, горец плясал перед ней на месте, вызывая на танец.

Наконец Раиса Петровна, слегка наклонив прелестную голову, покорно скользнула в круг, и горец помчался за ней, то настигая ее, то удаляясь, чтобы снова настигнуть и снова, скаля крупные белые зубы, обжигать ее токами откровенного и грубого желания.

— Замечательная пара! — с восхищением и завистью сказала Ася, ударяя вместе со всеми в ладоши.

Горец старательно выполнял ритуал пляски. Выхватив из дорогих, серебряных с чернью, ножен длинный кинжал, он неотступно преследовал ускользавшую от него Раису Петровну, делая вид, что хочет заколоть ее в припадке безумной страсти, а она, смутно улыбаясь, казалось, не замечала ни острия кинжала, нацеленного ей в грудь, ни своего отчаянно небритого кавалера.

От громкого, резкого хлопанья ладоней, от выкриков и грома музыки у Игоря заболела голова. Он взял Асю за руку и сказал тихо:

— Пойдемте, Ася, я вас умоляю!

Молча они вышли из актового зала, спустились по лестнице этажом ниже и пошли по полутемному коридору. Игорь тронул одну из дверей — она была открыта. Они вошли в пустой класс и сели рядом на парту.

В черный квадрат широкого окна была четко вписана желтая морозная луна. Приглушенные звуки музыки теперь не раздражали, они волновали Игоря. Ему казалось, что музыка сквозь кожу проникает в кровь, звенит и поет во всем его теле.

— Здесь пятый класс занимается, — сказала Ася почему-то шепотом.

И этот доверчивый шепот сразу сблизил их. Чувство восторженной нежности снова охватило юношу. Решившись, он робко поцеловал Асю в жаркую щеку. Девушка осталась неподвижной. Игорь протянул руку и обнял Асю за плечи — она не сопротивлялась. И вдруг сама потянулась к нему, и ее влажные теплые губы податливо и жадно встретились с его губами.

Игорь считал себя записным волокитой, и уже не один «роман» с затяжными поцелуями значился в его донжуанском списке, но это было совсем другое. Это было как короткий обморок.

Наконец сознание вернулось к Игорю, Асино лицо, бледное и таинственное от лунного сияния, показалось ему еще более прекрасным и гордым.

— Ася! — сказал Игорь. — У меня есть новые стихи. О вас!

— Прочтите!

Игорь начал читать, подчеркивая ритм:

Звонкой сталью кованы копыта,

Четок их чеканный перебой.

Ты — одна, давно отстала свита

От твоей английской вороной.

Ася слушала стихи с тем снисходительно-покровительственным выражением на лице, с каким взрослые люди обычно слушают лепет малышей. Игорю стало не по себе. Кое-как он добрался до конца стихотворения и уже вяло, скучно прочитал последние строчки:

Вспыхнет крик, в просторах замирая,

Расплывется пред глазами муть,

И меня ударит вороная

Кованым копытом прямо в грудь!

Ася вдруг фыркнула.

— Вам смешно? — надменно спросил Игорь, готовый провалиться сквозь пол от жгучего стыда. Хорошо еще, что в полутемном классе Ася не могла видеть краски, залившей его лицо.

Гимназистка снова засмеялась — теперь уже откровенно, от всего сердца — и сказала:

— Я ужасно боюсь лошадей, никогда в жизни верхом не ездила, а вы… меня… посадили на лошадь! Да еще на такую, которая лягается! Идемте лучше танцевать.

…В актовом зале пол трещал под ударами каблуков. Гремела венгерка.

— Я вас потом провожу домой, Ася! — сказал Игорь. — Можно?

— Нет!

— Почему?

— Я уже договорилась с Павликом Орловым. Он рядом живет, нам по пути!

И сейчас же, словно по заказу, перед Асей и Игорем возник восьмиклассник Павлик Орлов, его «соперник счастливый», в крахмальном затекшем воротничке под тугой стойкой серого гимназического мундира — самодовольный, краснорожий, с нагловатыми оловянными глазами. Его потный мочальный кок растрепался и свисал на лоб, ноздри крупного носа раздувались. Он пританцовывал на месте, как нетерпеливый, горячий конь.

«Вот он-то меня сейчас и лягнет!» — с горькой усмешкой подумал Игорь.

— Асенька, деточка, я вас ищу повсюду! — пшютовато сказал Павлик Орлов. — Позвольте вас ангажировать.

Ася подала ему руку, и они стали разделывать такую венгерку, что у Игоря в глазах потемнело от обиды и ревности. Все померкло для него в гремящем, шаркающем, переговаривающемся зале. Он сбежал вниз по лестнице, взял у гардеробщика шинель и фуражку и вышел на улицу.

Было около двенадцати ночи. Призрачно-белые низкие провинциальные домики со ставнями, перечеркнутыми наискось железными полосами засовов, уже спали безмятежным сном. Лениво переругивались между собой охрипшие на морозе собаки. Игорь шел домой, и мысли его путались. То ему хотелось вернуться в гимназию на бал и гордо бросить Асе в лицо что-то очень обидное и резкое, «железный стих, облитый горечью и злостью», то казалось, что жить после того, что произошло, вообще не стоит.

2. ПИСЬМО ИЗ РОСТОВА

В таком состоянии Игорь добрел до своей Песчаной улицы и, звякнув железным кольцом, отворил калитку палисадника.

На крыльце хозяйского флигеля стоял Григорий Иванович, мещанин, домовладелец, у которого Ступины снимали трехкомнатный кирпичный домик. Григорий Иванович был в калошах и в нагольном недлинном полушубке, накинутом поверх белья. Под полушубком, открытые до колен, покойницки белели его тощие ноги в подштанниках с тесемками.

Строго посмотрев на гимназиста (они не ладили), Григорий Иванович сказал елейным голосом, стараясь казаться отечески благодушным:

— Мамаша у вас — одинокая дама, горькая вдовица. Вам бы следовало около ей сидеть, утешать мать хорошей беседой, а вы все по балам проказничаете, молодой человек, подобно попрыгунье-стрекозе, извиняйте уж, пожалуйста, за откровенность!

— Надо говорить «извините», а не «извиняйте»!

— Мы гимназиев не проходили! — ядовито сказал Григорий Иванович.

— Оно и видно!

Не удостоив Игоря ответом, Григорий Иванович стал с шумом, прямо с крыльца, справлять малую нужду.

Игорь сильно постучал в дверь. Она сейчас же отворилась, и Игорь понял, что Елена Ивановна не спала, ожидая его. Он вошел в маленькую прихожую. В милых, васильково-синих маминых глазах стояла тревога, веки покраснели и опухли от недавних слез. Случилась какая-то беда. Но какая?

— Дима прислал письмо! — сказала Елена Ивановна. — Его мобилизуют! Надо что-то делать!

Ася Пархаева, Павлик Орлов и все огорчения бала сразу вылетели у Игоря из головы.

Он взял письмо, лежавшее на столе в столовой, и быстро прочитал крупные четкие строки. Старший брат писал, что в ближайшие дни в белую армию, видимо, будет объявлен призыв студентов, имеющих отсрочки, и что его не спасет от этой мобилизации даже служба в Земском союзе. После этого короткого деловитого сообщения следовал нелепо и странно звучащий совет: «Тем не менее обо мне не беспокойтесь».

— Он погибнет! — сказала Елена Ивановна, прижав платок к глазам. — Попадет в самый водоворот и… погибнет!

Водоворот! Это слово часто произносилось в семье Ступиных. Первый раз, помнилось Игорю, произнес это слово отец — Сергей Ильич Ступин, военный врач Кавказского фронта, а до войны преуспевающий петербургский доктор, отличный музыкант-любитель (он играл на всех инструментах — от старинной пастушьей жалейки до рояля), замечательный рассказчик забавных историй и анекдотов. Друзья и знакомые так и звали его — «веселый доктор».

Ранней осенью 1917 года надо было решать, что делать: возвращаться Елене Ивановне с ребятами с сытного юга, куда они приехали повидаться с Сергеем Ильичом, обратно в Петроград, где уже чувствовался голод и кипели революционные страсти, или оставаться здесь, на юге, — переждать тревожное время. Сергей Ильич решил: переждать. И выбрал для этого маленький кубанский городок. Здесь еще шумели обильные, дешевые базары, в городке были две гимназии, мужская и женская, а главное — санитарный поезд доктора Ступина два раза в месяц доставлял сюда раненых с фронта.

— Поживите пока здесь, — сказал тогда на семейном совете доктор Ступин, — а то попадете в самый водоворот, засосет — и ахнуть не успеете!

Все предусмотрел заботливый Сергей Ильич, а водоворот взял да и засосал его самого. Весной 1919 года в Ростове-на-Дону, где он служил в Земском союзе и возглавлял чрезвычайную «тройку» по борьбе с сыпным тифом, он сам заразился тифом и умер сорока трех лет от роду.

Елена Ивановна, Дима и Игорь ездили в Ростов его хоронить.

«Веселый доктор» лежал в гробу странно помолодевший, узкоплечий, в парадном кителе, в погонах с генеральским зигзагом, чужой, только усы, рыжеватые, обкуренные, были прежние, папины. За гробом на кладбище провожать покойного шло множество народу. «Веселого доктора» в городе хорошо знали и любили.

Оркестр играл Шопена. Дул ледяной, сильный степняк, поднимал пыль и сор с мостовой, бросал в лицо. Озябшие, напуганные, подавленные, Игорь и Дима жались к Елене Ивановне, окаменевшей от горя, да слушали тихие разговоры за спиной.

— Вот и нет Сергея Ильича!

— Как он анекдоты рассказывал! Помните?

— Артист! И вот — извольте! — двух мальчишек оставил безо всяких средств к жизни.

«Безо всяких средств к жизни».

Раньше Игорю и в голову не приходило, что средства к жизни его, Димы и Елены Ивановны могут в один ужасный день иссякнуть. Средства давал отец — жизнерадостный, щедрый, добрый. И казалось, что так будет всегда. И вот нет отца! А до столицы, где остались родственники, друзья, квартира со всем добром, отсюда как до Луны! Между Петроградом и Ступиными лежит фронт гражданской войны. Белая и Красная армии маневрируют, наступают, отступают, сражаются, истекая кровью.

«На огромных пространствах бывшей империи заново творится история государства российского», — писала белая газета, возвещая поход генерала Деникина на красную Москву.

«Блажен, кто посетил сей мир в его минуты роковые!» — словами Тютчева кончалась эта напыщенная статья.

Блажен-то блажен, но худо тому, кто в «минуты роковые» остался без средств к жизни!

Однако все обошлось. Дима стал давать уроки, кончил гимназию с золотой медалью; поступил в Варшавский университет, эвакуированный в Ростов-на-Дону еще в 1914 году. Друзья Сергея Ильича устроили его на службу в тот же Земский союз — вот и появились у Ступиных средства, небольшие, но все-таки существовать можно. Тем более, что сам Дима жил в Ростове на всем готовом в семье богатого ростовского дельца и предпринимателя Андрея Каспаровича Чистова, старого приятеля «веселого доктора». Чистов в память своего покойного друга обещал Елене Ивановне помочь Диме и Игорю получить высшее образование. Дима — умница, философ, скептик и отчаянный спорщик (сегодня — идеалист, завтра — материалист) — незаметно стал главой семьи.

— Я уже написала письмо Батенину, — сказала Елена Ивановна. — Он может помочь Диме.

— Кто это Батенин, мама?

— Папин товарищ по военно-медицинской академии. Он сейчас большая шишка. Если бы еще достать документ — ну хотя бы попросить директора гимназии подтвердить, что Дима — единственный кормилец семьи, — тогда, может быть, удалось бы все-таки добиться отсрочки. Но ведь если послать почтой — опоздаем!

— Я поеду в Ростов и отвезу документ! — сказал Игорь.

Елена Ивановна посмотрела на своего любимца и покачала головой:

— Нет, я тебя не пущу!

— Почему, мама?

— Время опасное. По всему видно, что фронт прорвали, хотя газеты это скрывают. Поедешь — и попадешь в самый водоворот. А ты еще такой легкомысленный… Вы ведь, мальчишки, думаете, что все это так… веселые приключения.

— Я уже не мальчишка, мама! Ничего со мной не случится. Только надо выехать буквально завтра же.

— Дай мне слово… нет, поклянись перед иконой, что ты будешь вести себя благоразумно.

— Мама, я атеист, как тебе известно!

— Господи, да ты даже не понимаешь еще по-настоящему, что такое атеизм. Повторяй за мной: я клянусь…

— Даю честное слово джентльмена, что буду вести себя благоразумно.

Елена Ивановна горько улыбнулась и махнула рукой:

— Ладно уж, джентльмен, поезжай!

3. «СЛОВА ПУШКИНА — ЧУВСТВА МОИ»

Директор гимназии после некоторых колебаний выдал Елене Ивановне документ, который она у него попросила. В гимназической канцелярии Игорь получил справку о том, что он направляется в Ростов-на-Дону по срочным семейным делам. Железнодорожный кассир на вокзале долго читал эту справку, даже зачем-то рассматривал бумагу на свет, но потом все же выдал Игорю билет на вечерний ростовский поезд, и даже в мягкий офицерский вагон.

Теперь, чтобы закончить все предотъездные дела, надо было лишь переслать письмо Асе Пархаевой. Письмо было написано и лежало в красивом, надежно запечатанном конверте. Оно было короткое.

«Ася! Я уезжаю к черту в зубы — в Ростов. Прошу вас прийти на вокзал к вечернему ростовскому. Я буду на перроне. Мне нужно много вам сказать. Что бы ни случилось, знайте: «Я вас любил так искренно, так нежно, как дай вам бог любимой быть другим». Слова Пушкина — чувства мои! И. С.»

«Другим» было жирно подчеркнуто двумя чертами.

На вокзальной площади Игорь нанял извозчика и поскакал на ободранной линейке обратно в гимназию, чтобы поспеть к большой перемене и, разыскав Асиного брата, третьеклассника Пархаева Валентина, вручить ему письмо для передачи сестре.

Пархаева Валентина Игорь нашел на просторном гимназическом дворе. Пархаев Валентин стоял на высокой поленнице дров и крутил на ремне в воздухе пустой ранец — грозное оружие рукопашных схваток между третьеклассниками и второклассниками. Пархаев Валентин пронзительно кричал кому-то невидимому нахальным резким дискантом:

— Фискал, кишки таскал. Фискал, кишки таскал!..

Игорь позвал мальчишку. С обезьяньей ловкостью Пархаев Валентин спрыгнул с поленницы на землю. На его остроносой плутовской рожице жарко горели такие же, как у сестры, карие южные глаза.

Выслушав сбивчивую просьбу Игоря, третьеклассник деловито спросил:

— Втюрился?

— Не говори глупостей, Пархаев!

— Втюрился! Втюрился! В нашу Аську многие втюрившись. И все ей письма пишут.

— Ты скажи, передашь письмо?

Сморщив нос и выпятив нижнюю губу, Пархаев Валентин с той же деловитостью спросил:

— А что я буду за это иметь?

— По шапке! — сказал Игорь, возмущенный его ранней коммерческой предприимчивостью, и легонько стукнул мальчишку по затылку. — Не хочешь — не надо. Я по почте пошлю.

— По почте к матери попадет. Мать все Аськины письма себе забирает. Возьмет и не отдаст ей твое. Ага!

— Хорошо, я тебя вознагражу! — сказал Игорь, понимая, что он целиком зависит от этого маленького, но подающего большие надежды спекулянта. — Только… вознаграждение ты получишь от меня на вокзале, — подумав, прибавил Игорь. — Приходи сегодня с Асей в девять часов вечера к ростовскому поезду. Понимаешь?

— Понимаю. А сколько ты мне дашь… вознаграждения?

— Останешься доволен!

Пархаев Валентин посмотрел на Игоря снизу вверх, будто оценивал его кредитно-финансовые возможности и протянул руку:

— Давай письмо!

Он сунул конверт в карман расхлястанной серой шинельки. Вдруг из-за поленницы, словно тетерев из кустов, рванулся мальчишка в большой, не по голове, фуражке с таким же непропорционально большим гимназическим гербом и помчался по двору к воротам. С криком: «Ура! Бей его!» — Пархаев Валентин погнался за своей жертвой.

4. НА ВОКЗАЛЕ

На вокзал Игорь пришел заблаговременно, к восьми часам. Здесь жизнь, казалось, текла еще по-прежнему — размеренно и чинно.

В буфете первого класса хлопотливо сновали между столиками, накрытыми чистыми скатертями, проворные официанты в белых куртках и черных галстуках, звенела посуда и пахло подгоревшим маслом.

Важный буфетчик, с розовой, как сырой свиной шницель, физиономией, осененный разноцветным иконостасом винных бутылок, священнодействовал за стойкой. Видно было, что официанты его побаивались.

Игорь подошел к газетному киоску в углу зала. Газетчика звали Вадим Николаевич, они были знакомы, и это давало право почитать журналы у стойки бесплатно.

Поздоровавшись с тонкоротым и остроскулым Вадимом Николаевичем, Игорь взял свежий номер «Донской волны» — иллюстрированного журнала, выходившего в Новочеркасске, и стал листать страницы.

Последнее фото генерала Деникина. Усы, аккуратная бородка, припухшие умные, брюзгливые глаза: Похож на протоиерея, преподававшего Игорю Ступину в петроградской гимназии закон божий. Строгий был батюшка, лепил единицы кому попало!.. Стихотворение «Революция»…

Заинтересовавшийся Игорь стал читать, повторяя строки стихотворения про себя:

Красней огня и пурпура багровей,

Она идет чрез бледные года,

Паденье власти может быть без крови.

Но революция без крови — никогда!

И гильотины стонущая сталь,

И виселиц безмолвная работа,

И голова маркизы Дю Ламбаль

Кровавая на пике санкюлота!..

Сидевший один за столиком высокий сутулый поручик-дроздовец вдруг резко поднялся и подошел в киоску. Его фуражка с малиновым захватанным, грязным околышем была лихо смята, в глазах с воспаленными веками стыла пьяная тоска. Он с сумасшедшей подозрительностью посмотрел на газетчика и хрипло выкрикнул, словно скомандовал:

— «Вечернее время»!

— «Время» кончилось! — любезно улыбаясь, сказал Вадим Николаевич.

Глаза дроздовца зажглись такой лютой злобой, что Игорю стало не по себе.

«Сейчас он вытащит пистолет и выстрелит в Вадима Николаевича!» — подумал он, но в ту же секунду шалые глаза поручика как бы подернулись пеплом. Он молча повернулся и пошел к своему столику, устало волоча ноги в разбитых, давно не чищенных сапогах.

Игорь попрощался с Вадимом Николаевичем и, сунув мелочь в протянутую лапу ливрейного бородача швейцара, вышел на перрон.

Без четверти девять, точно по расписанию, что было удивительно, подошел ростовский поезд. Ни Пархаева Валентина, ни Аси Игорь нигде не обнаружил, хотя обежал весь перрон. Чувствуя себя самым несчастным человеком на земле, он собирался уже войти в вагон, как вдруг увидел бегущего к нему по перрону третьеклассника. Пархаев Валентин подбежал к офицерскому вагону и произнес, бурно дыша:

— Ну вот, я пришел! Давай вознаграждение!

— А где Ася?

— Святая икона, я передал ей письмо! — сказал Пархаев Валентин, осенив себя крестным знаменем.

— Почему же она не пришла с тобой?

— Она хотела, святая икона! А потом за ней зашел Павел Орлов, из восьмого класса — знаешь? — и она с ним пошла в биограф! Я не виноват, давай вознаграждение!

Раздался свисток, поезд тронулся. Игорь вскочил на подножку вагона.

— Святая икона, я не виноват! Давай же вознаграждение! — продолжал канючить Пархаев Валентин. Он бежал, клянча и укоряя, рядом с офицерским вагоном, и видно было, что готов так бежать до самого Ростова.

Что оставалось делать Игорю? Он «дал ему злата и проклял его».

В купе, куда он вошел, сидели и тихо разговаривали двое пассажиров: усатый военный чиновник в старом кителе и полный штатский господин в сером, свободном, дорогом костюме. Они покосились на вошедшего гимназиста и замолчали. Игорь бросил свой портплед на верхнюю полку, залез туда сам, повернулся к оскорбившему его чувство холодному миру спиной и уснул так быстро, что даже не успел как следует пожалеть себя.

5. ПОСЛЕДНИЙ ПОЕЗД

Проснувшись утром, Игорь обнаружил, что едет один. Попутчики исчезли. Странно! По обрывкам фраз, которые он слышал, засыпая, можно было понять, что военный чиновник и штатский господин так же, как и Игорь, направлялись в Ростов. Куда же они делись?

Игорь вышел в коридор. Вагон сильно бросало на ходу. Мглистое, ненастное утро тревожными клубами паровозного дыма растекалось за окном. По пустому коридору гулял пронзительный холодок, пахнущий угольным перегаром, и от этого ощущение тревоги и неблагополучия стало еще острее.

Игорь отворил дверь соседнего купе — пусто! Отворил еще одну дверь, еще и еще. Пусто! Лишь в пятом купе оказался пассажир. Когда дверь с грохотом открылась, сидевший на диване хмурый подполковник в травянисто-зеленой английской шинели и в такой же фуражке с коричневым козырьком схватился за кобуру револьвера.

Увидев Игоря и гимназические петлицы на воротнике его шинели, он грубо выругался.

— Стучаться надо, господин гимназист!

В уборной Игорь кое-как умылся ледяной ржавой водой, почистил зубы. Дверь в служебное купе была открыта. Там сидели и пили чай проводники: пожилой и помоложе. Они были профессионально невозмутимы и спокойны. Когда Игорь проходил мимо, пожилой, с черными фельдфебельскими усами, что-то тихо сказал своему напарнику — невзрачному блондину с большой курчавой головой, а тот весело ответил ему:

— Теперь они врассыпную кинутся. Как крысы!

В Батайске поезд не остановился. Состав тихо, словно крадучись, проехал по мосту над замерзшим Доном, и Игорь успел разглядеть, что мост охраняют солдаты с черно-красными погонами на плечах. Корниловцы! Наконец поезд остановился у перрона ростовского вокзала.

Перрон был пуст и тоже оцеплен корниловцами. Командир оцепления, подпоручик, в шинели, перетянутой наплечными ремнями, поправил пенсне без оправы на озябшем, покрасневшем носу, сорванным голосом хрипло выкрикнул:

— Прибывшим господам офицерам и воинским чинам приготовить документы и быстро пройти в город. Вольных прошу следовать за мной.

Корниловцы с винтовками окружили немногочисленную группу людей в штатской одежде, с чемоданами и узлами, и повели их в здание вокзала. По заросшим, усталым лицам солдат, по их заляпанным грязью шинелям видно было, что корниловцы совсем недавно, может быть, лишь вчера, выведены из боя.

На вокзале пассажиров после тщательной проверки документов стали по очереди выпускать в город. Эту процедуру производил унтер-офицер, огромный детина, с жестоким лицом в рыжей трехдневной щетине, похожий на мясника с рынка, но с ухватками бойкого сельского писаря.

Он не просто прочитывал каждый документ, а долго вертел в руках так и этак, некоторые бумаги даже обнюхивал зачем-то и, возвращая документ владельцу, считал своим долгом всякий раз сказать что-либо смешное и остроумное. Хилому старцу в шубе с вытертым до мездры каракулевым воротником он ласково сказал:

— Нашли когда лечиться, папаша! Тут вам, в городе Ростове, сейчас такой клистир поставят, что оправляться будете уже на том свете. Проходите!

Возвращая паспорт бледной девушке в круглой меховой шапочке, он объявил, похабно осклабившись:

— Девица по паспорту! Песенка такая имеется: «Ах, мама, мама, мама, со мной случилась драма, вчера была девица, сегодня — дама». Проходите!

Из дверей боковой вокзальной комнаты два солдата вывели под руки человека в рыжем коротком полушубке, с разбитым, окровавленным лицом. Человек этот шел и… улыбался. Когда конвоир грубо толкнул его, чтобы заставить идти скорее, он с трудом разъял распухшие губы и громко, на весь зал, сказал:

— Чудаки вы, ваши благородия! Будто теперь вам это поможет!

— Большевик, наверное! — сказал кто-то из пассажиров почтительным шепотом. — Отчаянный!

Смешанное чувство восхищения мужеством этого обреченного на смерть человека и жалости к нему охватило Игоря. Но тут подошла его очередь. Унтер-офицер взял у Игоря справку, прочитал раз, потом второй, тяжело вздохнул и сказал:

— Арихметику, ученик, надо учить в такое время, а не кататься. По каким делам приехал?

— Там написано — по семейным.

— Какие у тебя, у сопляка, могут быть семейные дела?

— Потрудитесь со мной говорить вежливо. И на «вы»! — вспыхнул Игорь. — Я сын генерала, к вашему сведению!

— А хоть бы и фить-маршала! — сказал унтер-офицер свирепо. — Развелось вас… гимназистов, а пороть некому! Проходи!

На вокзальной площади Игорь вошел в трамвайный вагон, ожидавший отправки, и сел на свободное место. И как только сел, почувствовал что-то неладное: вытянув напряженные шеи, пассажиры смотрели в окна. Странная, жуткая тишина была разлита по вагону. Игорь тоже посмотрел в окно и увидел висящего на перекладине трамвайного столба человека в рваной рубахе без пояса, в черных суконных брюках. Он висел — прямой, длинный, неподвижный, склонив лысоватую голову с землистым лицом. На груди у него была деревянная дощечка с надписью, сделанной чернильным карандашом: «За большевистскую пропаганду».

Крупные печатные буквы четко, старательно выведены. Страшней всего были его босые, грязные ступни. Казалось, они и после смерти казненного стремятся достать до земли, а до земли всего-то было вершков пять, не больше!

Впервые Игорь видел так близко весь ужас и все безобразие насильственной смерти. Он вскрикнул, не услышав своего вскрика. Никто не оглянулся. Лишь пожилая женщина в платке, с серым, измученным лицом, сидевшая рядом с Игорем, осенила мелким крестом повешенного и широко, истово перекрестилась сама.

В этом году Игорь взахлеб, роман за романом, читал Достоевского. Рассуждения князя Мышкина о смертной казни потрясли его и впервые заставили задуматься над тем, что раньше ему и в голову не приходило.

«Не надо на него смотреть, — сказал Игорь мысленно самому себе. — Не надо! Не надо!»

Но отвести глаза не было сил.

Трамвай тронулся без звонка. Словно на цыпочках, тихо удалялся вагон от места казни.

И пассажиры сразу заговорили:

— На Боготяновском тоже висит!

— И у нас висят, в Нахичевани.

— Везде развешены! По приказу командира первого корпуса генерала Кутепова. У кого дощечка «За пропаганду», у кого «За грабеж».

— Всех за пропаганду! — рассудительно сказал плотный седоусый пассажир в ватном картузе. — Сказал лишнее слово — и готово! «За грабеж» — это так написано, для блезиру, чтобы разнообразие было.

— А вы откуда знаете про этот самый «блезир»?! — накинулся на седоусого господин в кожаном пальто, с бледным одутловатым лицом. — Вам что, его превосходительство генерал Кутепов об этом докладывал?

— Я с его превосходительством Кутеповым не имею чести быть знакомым, — спокойно ответил седоусый. — Но это и так видно, без его доклада. Да вы сами, господин, посмотрите на казненных. Разве они похожи на грабителей? Все простые люди висят, рабочие!

— Вы, кажется, тоже из таких… из пропагандистов!

— Мы, господин, из слесарей!

— Я вот сейчас велю остановить вагон, и пусть в комендатуре проверят, из каких вы слесарей!

Господин в кожаном пальто потянулся к веревке звонка, но кондукторша, чуть раскосая, с большим девчоночьим смешливым ртом, закутанная в пуховый платок, сказала ему плаксиво:

— Ой, да прекратите вы, пассажир! И что за езда стала такая! Никаких нервов не хватает. Шумите больше всех, а сами без билета едете. Платите деньги!

Господин в кожаном пальто смутился и молча полез в карман за деньгами.

Игорь смотрел в окно и не узнавал города. Где твой былой шик, Ростов!

Двери кафе, где за мраморными столиками сидели, попивая кофе по-турецки, важные брюхатые спекулянты и их дамы с подведенными «трагическими», как того требовала мода, глазами — под Веру Холодную, — заколочены. Мостовая усеяна сеном, соломой, дымящимся конским навозом. Движутся, грохоча, обозы. Визгливо ржут голодные кони. По мостовой, по тротуарам бредут солдаты — понурые, оборванные. Вон промелькнул извозчичий экипаж. На козлах сидит дородный мужчина в дорогой шубе с котиковым воротником шалью, на заднем сиденье — дамы в каракуле. И чемоданы, чемоданы, чемоданы! Странный кучер нахлестывает лошадей, они несутся вскачь. Игорь вспомнил разговор проводников в пустом офицерском вагоне: «Теперь они врассыпную кинутся, как крысы!»

6. КАК СНЕГ НА ГОЛОВУ

Вот наконец и пятиэтажный дом на Садовой улице. С сильно бьющимся сердцем Игорь вошел в подъезд. «А вдруг Чистовы тоже уехали? Где тогда искать Димку? И что вообще делать одному в этом страшном городе, где на фонарных столбах висят казненные, где с часу на час начнутся уличные сражения?»

Знакомый швейцар, знавший всю семью Ступиных, даже не ответил на робкое «здравствуйте» Игоря. Он сидел на табуретке в каком-то затрапезном тулупчике вместо былой ливреи с позументами и читал газету. На еще более трепетный вопрос Игоря: «Есть ли кто-нибудь дома у Чистовых?» — нехотя буркнул: «Все дома», — и снова уткнул бороду в газетный лист.

Игорь поднялся на третий этаж. Массивная дверь. Спокойный блеск надраенной медной дощечки: «А. К. Чистов». Все как прежде!

Игорь позвонил. Послышались легкие шаги. Женский голос за дверью спросил:

— Кто там?

Дрожащим голосом Игорь ответил:

— Я брат Димы Ступина. Он у вас?

Дверь, взятая на цепочку, приоткрылась. На Игоря пахнуло барским, сытным запахом сдобного теста, и он судорожно проглотил набежавшую голодную слюну. Сквозь щель на него глядели испуганные глаза молоденькой горничной в белой наколке.

— Я брат Димы Ступина! — умоляюще повторил Игорь. — Откройте, пожалуйста, дверь. Я прямо с поезда!

Но горничная захлопнула дверь и жалобно позвала:

— Григорий Андреевич, тут пришел кто-то. Отворять, нет? Поглядите вы сами!

Игорь услышал позвякивание шпор, какую-то возню за дверью, легкий взвизг и голос горничной:

— Пустите, Григорий Андреевич! Честное слово, я Андрею Каспаровичу пожалуюсь.

Потом ленивый молодой баритон произнес со знакомыми насмешливыми интонациями:

— Кто ты, о путник? Что надо и кого надо?

— Отворите, Гриша! — обрадовался Игорь. — Это я, брат Димы Ступина — Игорь. Я прямо с поезда!

Дверь широко распахнулась. В просторной прихожей с большим — во весь рост — зеркальным трюмо и могучей вешалкой черного дуба стоял, заложив руки в карманы и слегка покачиваясь с пяток на носки, Гриша Чистов, единственный сын вдовевшего третий год Андрея Каспаровича Чистова, крупного ростовского промышленника и коммерсанта.

Гриша учился в городском коммерческом училище, он был старше Игоря — одних лет с Димой. Покойный Сергей Ильич называл его кутилкой-мучеником.

Сейчас Гришу нельзя было узнать! Он стал выше ростом, раздался в плечах. А главное, он был в военной форме. На нем была черная, тонкого дорогого сукна гимнастерка, отороченная у ворота и на обшлагах белым кантом, и черные бриджи, тоже с белым кантом. На ногах поскрипывали высокие шевровые сапоги с маленькими парадными шпорами. На плечах красовались черные погоны вольноопределяющегося знаменитого офицерского марковского полка Добровольческой армии, а на груди висел солдатский Георгиевский крест.

Гришины волосы цвета воронова крыла разделял четкой ниточкой шикарный пробор по самой середине головы. Он глядел на смущенного Игоря, снисходительно и свысока улыбаясь. Потом сказал, чуть картавя и явно кому-то подражая в этой картавости:

— Здравствуйте, дорогой Игорь! Вы прибыли чертовски вовремя. Не сегодня-завтра артиллерия красных начнет бить по городу, и вы сможете увидеть хорошенький фейерверк!

— Где Дима, Гриша?

— Дома ваш Димочка, дома! Цел и невредим. И пока — свободный орел, не то что мы, грешные!

— Пока? Значит… его все-таки мобилизуют?!

— Все может быть. Город объявлен на осадном положении… Глаша! — приказал он хорошенькой горничной, с любопытством смотревшей на Игоря. — Пойдите к Дмитрию Сергеевичу и приведите его сюда. Только не говорите, что к нему брат приехал, скажите, что я прошу.

Горничная ушла.

Гриша помог Игорю снять шинель.

— Не беспокойтесь, пожалуйста, Гриша, я сам! — сказал Игорь, краснея. Он взял из Гришиных рук свою потасканную шинельку солдатского сукна и сам повесил ее на крюк. Ах, как неловко, как сиротливо чувствовал он себя сейчас в просторной прихожей богатой квартиры. Да еще этот Гришка торчит тут во всем его марковском великолепии! А на Игоре — старая гимназическая куртка, потертые брюки, заправленные в разбитые отцовские сапоги. Носки у них некрасиво загнулись кверху: сразу видно — не свои сапоги.

В прихожую, тасуя на ходу колоду карт, вошел бледный юноша в черном кадетском мундире с красным воротником, но с черными марковскими, такими же, как у Гриши, погонами вольноопределяющегося и сказал с той же капризной картавостью:

— В чем дело, Гриша? Я вас жду!

— Познакомьтесь! — сказал Гриша Чистов. — Вольноопределяющийся Юрий Балкович, Игорь Ступин — брат Димы.

Кадет молча кивнул. Руки не подал. Узкое лицо с бледным узким лбом. Глаза синие, холодные, длинного разреза, тонкий нос. Кадет был красив, но выражение надменной презрительности, застывшее на этом красивом лице, портило его. Когда, кивнув Игорю, он повернулся к нему в профиль, Игорю вдруг показалось, что в прихожей стоит бледный худой старичок в кадетском мундирчике.

Наконец Игорь услышал знакомые быстрые шаги. Дима! Да, это был он! В полувоенном темно-зеленом костюме, в гимнастерке и галифе. Белокурый хохолок над чистым, высоким, выпуклым лбом. Серые, какие-то младенчески круглые глаза. И глядят они на мир тоже по-детски — пытливо и чуть удивленно.

— Игорь?! Откуда ты… сумасшедший?!

— Я прямо с поезда!.. Меня мама к тебе послала!

Братья обменялись рукопожатиями. Потом неловко, стесняясь этого, потянулись друг к другу и поцеловались.

— Вот что, братики! — предложил им Гриша Чистов. — Вы идите к Диме в комнату и поговорите. Папа скоро освободится. А мы с Юрой пока доиграем партию. Сдача моя, Юра!

7. СТАРШИЙ БРАТ

Постель была застлана, белоснежные наволочки радовали глаз. Ровная — корешок к корешку — горка книг на письменном столе возвышалась, как всегда, справа.

На всем в маленькой уютной комнате, где жил Дима, лежала печать аккуратности и чистоты. Его педантичную любовь к порядку Елена Ивановна всегда ставила в пример «растрепке» Игорю.

Выслушав взволнованный и сбивчивый рассказ Игоря, Дима взял привезенную младшим братом бумагу директора гимназии и, не читая, небрежно бросил на стол.

— О чем мама думала, когда снаряжала тебя в этот поход? — сказал он, насмешливо глядя на младшего брата. — Ну, мама — это еще, впрочем, понятно. Но ты-то? До каких пор ты будешь молокососом и мальчишкой?

На «молокососа» Игорь обиделся. Но, стараясь не подавать виду, что обижен, сказал солидно:

— Я говорил маме, что на фронте всегда так: то удача, то неудача — и что мобилизации, может быть, еще и не будет.

— Неудача?! Это — конец! Логический и неизбежный. Все у них пошло к черту. И не могло не пойти!

— Обожди, Дима, — остановил брата Игорь, польщенный тем, что Дима, студент университета, «единственный кормилец семьи», заговорил наконец с ним как равный с равным. — Ты мне скажи: мобилизация студентов уже объявлена?

— Какая там мобилизация?! — Дима с той же насмешливостью посмотрел на Игоря. — Мобилизация — это государственный акт, который происходит в условиях хотя бы относительного административного порядка. — В голосе у него появились знакомые «профессорские», как говорила Елена Ивановна, нотки. — Еще вчера, позавчера могла быть мобилизация. Но сегодня никакого порядка в городе нет. Власть взял генерал Кутепов, командир первого корпуса. А ведет он себя, как бешеный бык! Неизвестно, на кого и куда он бросится! Вчера город патрулировали дроздовцы, хватали на улицах студентов, гимназистов, вообще мужчин призывного возраста, уводили их в казармы, давали винтовки и увозили на передовую. Сегодня то же самое делают корниловцы. Вот тебе и вся их мобилизация!

Дима поднялся со стула и зашагал по комнате — три шага туда, три назад.

— Буденный гонит добровольцев, как ветер гонит пыль и гнилой сор! Они разбиты вдребезги. Вот Кутепов и хватает что попадется под руку и бросает под копыта красной кавалерии. Чтобы хоть как-нибудь задержать Буденного! Говорят, что из нас, из ростовских студентов, будет сформирован пулеметный полк для защиты города. Но дурней нема! — Дима прищурился с хитрецой. — Я лично, во всяком случае, скажу генералу Кутепову: «Пас! Без меня!» Пусть он катится к чертовой матери! Ни в первый пулеметный, ни в любой другой полк Добровольческой армии я не пойду. Не пойду, и все!

— Тебя схватят!

— Не схватят! А схватят — убегу!

Наступило молчание. Игорь сказал жалобно:

— Димка! Неужели Добровольческая армия погибла?!

— Погибла, — спокойно ответил старший брат. — И не могла не погибнуть! — прибавил он горячо. — Сейчас они воюют уже не с большевиками, а с народом. А одолеть русский народ нельзя. Его, брат, много — народу-то! — Дима помолчал. Потом заговорил снова. В голосе его зазвучали те же профессорские нотки: — Политически Деникин проиграл страшно. Крестьянский вопрос — главный! — никак не решен. Землю возвращают помещикам. Безумие! Оголтелый классовый идиотизм! А свои монархические страсти добровольцы больше даже и не скрывают!

— Постой! Но ведь Добровольческая армия — за Учредительное собрание. Это было объявлено!

— Для таких младенчиков, как ты! Ты читал такую газету — «На Москву»?

— Не читал. Но видел у Вадима Николаевича в киоске. Он тебе кланялся, между прочим.

— Спасибо. Газету «На Москву» издавал штаб Добровольческой армии. В первом номере были напечатаны стихи Пуришкевича.

— Того самого?!

— Того самого! Владимира Митрофановича. Черносотенца, члена Государственной думы.

Игорь усмехнулся:

— Боже мой, неужели он к тому же еще и поэт?

— Не поэт, но довольно бойкий политический виршеплет. Газета вышла сразу же после убийства в Ростове Рябовола. Ну-ка, что ты знаешь про дело Рябовола?

— Рябовол был председателем Кубанской рады, и его таинственно убили, — с ученической добросовестностью доложил Игорь. — Я читал, что он…

— Ничего ты не знаешь! — прервал брата Дима. — Рябовола убрали за его самостийные симпатии. По приказу контрразведки его застрелил есаул Колков, командир шкуровского волчьего дивизиона. Весь Ростов знал это. А Пуришкевич — тоже, конечно, по-поручению контрразведчиков — пустил в ход версию, что Рябовол убит на «романтической почве».

Иронически прищурясь, Дима продекламировал:

Средь борьбы и произвола

Все ж дерутся петухи.

Кто-то кокнул Рябовола

За любовные грехи!

Он сел на стул, стоящий сбоку у письменного столика, снял с раскрытой шахматной доски с расставленными на ней фигурами белую пешку, подбросил ее на ладони, поймал.

— Но это еще чепуха, бог с ним, — сказал он, поставив на место пешку. — А вот в конце стихотворения Пуришкевича прорвало, и он прямо так и написал, что, мол, кубанские казаки дерутся «не за красные знамена большевистских главарей, а за то, чтоб стать у трона стражем будущих царей!». И это напечатано в органе штаба Добровольческой армии, в газете, которую издает осваг![1] Что же тебе еще нужно?

Он опять поднялся, зашагал по комнате. Остановился у стола и сказал презрительно:

— Политики, черт бы их задрал! Дерьмо им возить, а не политикой заниматься. И с кем связались! С Лениным!

Ребром ладони он смахнул с доски белые фигуры.

— Димка! — с ужасом прошептал Игорь. — Ты что… большевик?!

— Пока нет! — серьезно ответил старший брат и вдруг улыбнулся. И опять на лице его проступило что-то детское, бесконечно милое. — Пока не большевик, — повторил Дима весело, — но уже пламенный, идейный… дезертир из белой армии! Ты что так на меня смотришь?

— Дима, но ведь большевики погубили Россию! — с тем же священным ужасом торжественно произнес Игорь.

Дима сел, положив ногу на ногу, охватил колено сцепленными руками, сказал строго:

— Отличительное качество интеллигентного человека, между прочим, заключается в том, что он не принимает на веру расхожие формулы, лозунги и тезисы, а до всего доходит сам, собственным умом. Кажется, у Островского купчиха боялась слова «жупел»? А ты берешь пошлую политическую сказочку и сам себя ею пугаешь. Какую Россию погубили большевики? Нету одной России! У Кутепова — своя Россия. И у того, кто висит на фонарном столбе на вокзальной площади, тоже, наверное, была своя Россия.

— Нет, Россия одна! Была одна. И будет одна! Вот увидишь! И папа был бы согласен со мной, а не с тобой. Он бы тебе… он бы тебя…

Игорь запутался и замолчал. Слезы выступили у него на глазах. Старший брат посмотрел на его покрасневшее, расстроенное лицо и мягко сказал:

— Ну ладно! Оставим это… Стихи пишешь?

— Пишу, — после долгой и трудной паузы ответил Игорь.

— Прочти что-нибудь новенькое.

Игорь уже раскрыл рот, чтобы произнести первую строку стихотворения, посвященного Асе Пархаевой, но вдруг из гостиной донеслась бурная музыка. Кто-то заиграл на рояле. Потом запел. Братья узнали баритон Гриши Чистова. Гриша пел старую юнкерскую песенку:

Как хорошо-о служить в гусарах,

Кафешантаны посещать

И, развалившись на диванах,

Красоток нежно целовать!

К нему присоединился Балкович, и они вдвоем повели припев; небольшой, но чистый тенорок кадета звучал печально:

По дороге зимней, скучной

Тройка борзая бежит,

Колокольчик однозвучный

Утомительно гремит…

— Дима! — спросил брата Игорь. — Откуда у Гришки «Георгий»?

Дима улыбнулся язвительно:

— Андрей Каспарович отвалил столько денег на Добровольческую армию, что Гришке достаточно было две недели проторчать на фронте, как ему повесили на грудь солдатский «Георгий» и отпустили с миром домой. Он тут жил в свое удовольствие! Сейчас его берет к себе в личные ординарцы полковник Блейш, командир марковской дивизии. Он бывает у Чистовых.

— А что он из себя представляет?

— Блейш? Храбрый офицер. Бывший измайловец. А в остальном — ограниченный человек, политический обыватель и поклонник Бориса Суворина.

— А кто этот противный кадет, Дима?

— Племянник Блейша. Наш, петроградский. Сын сенатора-домовладельца. Штучка, кажется!

В гостиной больше не пели. Теперь оттуда доносилось мяуканье, фырканье и урчанье. Можно было подумать, что там сейчас разыгрывается пышная кошачья мелодрама. Вот хвостатый донжуан промурлыкал свою страстную серенаду. «Она» ответила «ему» нежным призывным мяуканьем. Но вдруг из-за печной трубы с гневным урчанием вышел кот-супруг с грозно задранным хвостом. Секунда — и смертельная дуэль началась. Распушенные хвосты мелькают, как плащи, острые когти разят, как шпаги. Фырк, визг, вой!

— Гришка упражняется! — сказал Дима, усмехаясь. — Он артистически звукоподражает. Котам, собакам и петухам. У него даже столкновение из-за этого мяуканья вышло с самим полковником Грековым. Ты про нашего ростовского Грекова слыхал что-нибудь?

— Нет.

— Жалкий провинциал! Полковник Греков — это градоначальник Ростова, — впрочем, теперь уже не градоначальник, потому что Кутепов его прогнал коленом под зад. Совершенно щедринский тип, самодур и фанфарон.

— А что он делал?

— Он сочинял!

— Неужели тоже стихи?

— Приказы по городу. Что ни приказ — то шедевр административной литературы. «Командиром моей комендантской сотни назначаю сотника Икаева. Он хоть не юрист, но дело понимает!» В «Утре Юга» его доктор Фрикен в фельетоне потом разделал:

Есть город в Турции. Турист

О нем не всякий знает,

Паша там, видно, не юрист,

Но дело понимает!

— Этот доктор Фрикен вообще здорово пишет, — авторитетно заметил Игорь.

— Но у Грекова и почище были приказики. Контрразведка схватила как-то одну подпольщицу, еврейку, — она расклеивала в Нахичевани большевистские листовки с лозунгом «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!». И была казнена, бедняжка! По этому поводу Греков издал приказ по городу, который начинался так: «Ах, Ревекка Мироновна, Ревекка Мироновна!» А кончался предупреждением, что если, мол, «пролетарии всех стран» захотят соединяться «во вверенных моему попечению городах — Ростов-на-Дону и Нахичевань-на-Дону», то он, полковник Греков, их «поймает и повесит». Хорош полковничек?

— А какая же у него история была с Гришкой? — нетерпеливо спросил Игорь.

— Гришка подружился с одним эстрадным актером. Они вместе кутили и ухаживали за барышнями. А жил актер в той же гостинице, где жил и Греков. Гришка бывал у актера, и они, развлекаясь, по ночам раскрывали окна в актерском номере и орали, как коты, на весь двор.

Из гостиной вновь донеслось злобное мяуканье и урчанье. Игорь рассмеялся.

— Действительно, очень похоже!

— И вот они в ресторане знакомятся с Грековым. Сидят за одним столиком, выпивают. Полковник мрачен, как дух изгнания. Они его спрашивают: «Что с вами, полковник? Почему вы такой мрачный?» Полковник говорит: «Подряд несколько ночей не сплю. Представьте, господа, коты здесь, в этой паршивой гостинице, так орут, что спать совершенно невозможно». Посидели, разошлись. А на следующую ночь Гришка и актер опять встретились, открыли окна в номере и давай спьяну снова мяукать и урчать. И вдруг по окнам — бац! бац! — из револьвера. Они упали на пол, лежат. А стрельба продолжается. Стекла сыплются, женщины кричат. В гостинице — паника. Что такое? А это, оказывается, ростовский градоначальник сражается с котами!

В коридоре послышались мягкие шаги. Отворилась дверь, и в комнату вошел Андрей Каспарович. Это был черноволосый полный мужчина с бледно-желтым, восточного типа лицом.

Игорь вскочил, шаркнул ногой, поклонился.

— Здравствуйте, Андрей Каспарович! Мама велела вам кланяться.

— Спасибо, голубчик, — сказал Андрей Каспарович рассеянно. Он пожал руку Игоря своей вялой теплой рукой, отечески потрепал по щеке. — Как мы теперь тебя отправим домой, Игорек, я и ума не приложу! Движение пассажирское отменено. В поезд можно попасть только в порядке эвакуации по спискам командования. Боже мой, Елена Ивановна там с ума сойдет!.. Александр Николаевич обещал заехать после совещания у Кутепова, — обратился он к Диме, — расскажет новости. — Андрей Каспарович вздохнул и, погладив себя по большому животу, добавил со слабой улыбкой: — Где-то я читал, что один древний философ, чуть ли не Сократ, никогда не мыслил на пустой желудок. Правильный был человек Сократ. Пойдемте, мальчики, последуем его примеру.

8. КОМАНДИР МАРКОВСКОЙ ДИВИЗИИ

За столом разговор не клеился. Погруженный в свои невеселые мысли, Андрей Каспарович молчал, много ел. Лишь иногда, протягивая над столом руку и шевеля пальцами, он рассеянно произносил, обращаясь к сыну: «Гриша, дай мне… ну, это… как его?..»

Посмеиваясь, Гриша придвигал к нему поочередно то горчичницу, то солонку, то тарелку с маслинами, пока наконец не выяснилось, что «ну, это» и «как его» — хлеб.

Сам Гриша и кадет ели мало, но зато много пили. Гриша подливал белого вина Диме и говорил с шутовским, наигранным подобострастием:

— Димочка, я знаю, что вы философ и будущий великий ученый, а мы всего лишь бедные вольноперы, каковыми и останемся, если господь бог нас сохранит… родителям на утешение, церкви и отечеству на пользу. Но… выпейте с бедными вольноперами, они еще вам пригодятся!

Дима улыбался сдержанно, чокался с ним и с кадетом. Игорь тоже выпил два бокала. В голове у него приятно шумело, щеки и уши горели. Ему было легко и хорошо сейчас за столом, накрытым белой нарядной скатертью, в мужской взрослой компании. Он не думал, что будет завтра. Было ясно, что в жизни его наконец-то случилось нечто необычное, и это нечто заставляло трепетать и вибрировать самые тайные струны его души.

Андрей Каспарович вытер жирный рот, бросил салфетку на стол. Глаза его — черные, грустные, женственные — стали влажными. Не то от сытости, не то от переживаний.

— Что ж мы все-таки будем делать с Игорем? — сказал он, орудуя зубочисткой. — В поезд его не устроить, оставлять здесь тоже нельзя… Гришенька, милый, ты бы больше не пил. Хватит!

— Последний, папа! — Гриша хватил залпом бокал рислинга и сказал авторитетно: — Я знаю, что надо делать!

— Что, Гришенька?

— Надо попросить Александра Николаевича, чтобы он разрешил Игорю уйти из Ростова с марковским арьергардом. Вместе с нами. Главное — это ведь вырваться из Ростова, а там он как-нибудь доберется домой.

Андрей Каспарович поглядел на сына, потом перевел взгляд на Игоря и сказал:

— А ведь это идея! Игорек, ты способен сделать пеший переход?

— Конечно, Андрей Каспарович! — горячо отозвался Игорь. — Я сколько хотите могу пешком пройти. Мне это нипочем!

— А как ты, Дима, думаешь?

Дима пожал плечами:

— Если другого выхода нет, пусть идет. Только именно домой!

Из прихожей донесся резкий звонок.

— Александр Николаевич! Легок на помине! — сказал Андрей Каспарович, быстро поднимаясь из-за стола. Гриша и кадет тоже вскочили, оправили пояса, пригладили волосы. Все поспешили в прихожую. Проворная Глаша уже успела отворить дверь.

В прихожей, держа в руке марковскую фуражку с белой тульей и черным околышем, стоял невысокий офицер в дубленом черном романовском полушубке, крепко перехваченном ремнями амуниции. Он был без шашки, с одним револьвером в кобуре у пояса. На груди висел на ремне полевой бинокль в новеньком кожаном футляре. Бледное лицо офицера с тонкими чертами, с изящными, коротко подстриженными темными усами выражало светскую учтивость. В глубоких глазных впадинах прятались тени давней усталости. Это и был полковник Блейш, командир марковской дивизии, одной из четырех «цветных» дивизий (корниловская, марковская, дроздовская и алексеевская), входивших в состав Первого армейского добровольческого корпуса, брошенного генералом Деникиным на большевистскую Москву в качестве главной ударной группировки.

Первый корпус под командованием генерала Кутепова последовательно захватил Харьков, Курск, Орел, подходил к Туле, а теперь, разгромленный, обескровленный и смятый, катился назад, на юг, под ударами Первой Конной армии красных.

Под Иловайской почти целиком погибла марковская дивизия, прикрывавшая отход главных сил белых. Эскадроны буденновцев настигли ее и с ходу врубились в отступавшие колонны.

Сам Блейш спасся чудом.

— Александр Николаевич, только что вас вспоминали! — суетился Андрей Каспарович возле полковника. — Снимайте скорей ваш полушубок!.. Глаша, подите на кухню, велите кофею сварить!.. Александр Николаевич, я вас кофейком угощу, таким, как вы любите! С коньячком!.. Глаша, не уходите же, помогите сначала раздеться господину полковнику.

— Не беспокойтесь, — остановил суетящегося хозяина Блейш. — Я заехал на пять минут, меня ординарец с конем ждет. Я спешу в штаб корпуса. Юрий! И вы, Гриша! — обратился он к сразу застывшим по стойке «смирно» «бедным вольноперам». — Завтра в семь утра — выступление. Сборный пункт вы знаете где. Колонну поведет командир обоза подполковник Курсовский. Я остаюсь пока с генералом Кутеповым.

— Неужели уже… завтра? — жалобно сказал Андрей Каспарович. Он поглядел на Гришу, глаза его покрылись влагой и стали похожи на облизанные сливы.

— Завтра! — сурово отчеканил Блейш.

— Александр Николаевич!.. Ну хоть десять минут нам подарите, — взмолился Чистов. — Мы же тут как… мыши в чулане. Какая обстановка на фронте? Какие новости? Ничего не знаем! Как хотите — я вас не отпущу. Хоть бокал вина выпейте!.. Десять минуточек, Александр Николаевич.

Блейш взглянул на наручные часы.

— Десять минут могу, — сказал он сухо и стал расстегивать крючки полушубка.

Прошли в столовую. Глаша принесла еще вина. Блейш выпил один за другим два бокала. Андрей Каспарович пододвинул к нему шкатулку с асмоловскими папиросами, приготовленными по особому заказу из лучших турецких табаков. Полковник взял длинную тонкую папиросу, нервно размял пальцами и, закурив, затянулся с явным наслаждением, но сейчас же бросил недокуренную папиросу в пепельницу.

— Боюсь, что Ростова нам сейчас не удержать, — наконец сказал он глухим, тихим голосом. — Корниловцы истекают кровью. Дроздовцы и алексеевцы тоже растрепаны и помяты. Боевой дух войск подорван. — Он взял новую папироску, закурил. — Казачьи кубанские и терские части ненадежны… Впрочем, донцы, возможно, будут драться. Те, у кого свои счеты с большевиками. Они всегда дерутся, когда они у себя дома… Формируется особый конный сводный корпус. Командовать поручено генералу Павлову. Отличный, талантливый кавалерист! Бог даст, он разделает под орех этого непобедимого вахмистра Буденного. Тогда будет легче! А мы отойдем за Дон, закрепимся, отдохнем. И начнем все сначала! — Оглядев сидящих за столом, Блейш сказал: — Entre nous, господа!.. Антон Иванович[2], видимо, уйдет. Офицерство надеется, что во второй московский поход армию поведет генерал-лейтенант барон Врангель. Армия ему верит.

— Это все очень приятно слышать, — вкрадчиво отозвался Андрей Каспарович. — Но не скрою от вас, дорогой Александр Николаевич, что общество крайне разочаровано. Такие были успехи! Сколько людей погибло! Сколько денег пропало! И вдруг… у разбитого корыта! Полный крах… И даже векселя некому предъявить!

Бледная, гладко выбритая щека Блейша дернулась нервным тиком. Андрей Каспарович заметил это и поспешно прибавил:

— Вы извините меня, Александр Николаевич, у нас в коммерческих кругах так принято: если дело потерпело крах, то можно, конечно, начать его заново, но… это уже должно быть совсем новое дело. Чтобы и капиталы и вывеска были новые! А то веры не будет!

Блейш сдвинул брови.

— Дело у нас, Андрей Каспарович, было, есть и будет одно: спасать Россию. Да, положение тяжелое! Но вы говорили как коммерсант, а я скажу как солдат. От имени всех марковцев. Как бы ни сложилась боевая обстановка, мы будем сражаться. До последнего человека. Так, марковцы?

Гриша и Балкович вскочили и, звякнув шпорами, вытянулись в струнку.

— Я вас понимаю, Александр Николаевич, дорогой! — Андрей Каспарович приложил руки с пухлыми, очень белыми, короткими пальцами к груди. На кольце, надетом на левый мизинец, капелькой крови алел крупный рубин. — Я всей душой с вами и отдаю Добровольческой армии самое дорогое, что у меня осталось, — моего сына. Но надо о многом подумать, многое исправить… Вот эти казни, например!.. Ну зачем это, Александр Николаевич? Народ и так ожесточен.

Блейш брезгливо поморщился.

— Военная необходимость, Андрей Каспарович. В тылу должен быть порядок! В особенности когда армия отступает. Ведь большевистское подполье существует. А раз это так — опасность вооруженного восстания в тылу армии не исключена. Надо железной рукой подавлять малейшие попытки. А то этот самый ваш ожесточенный народ перестреляет нас всех, как куропаток! — Он налил себе еще вина, выпил. — В одном я с вами согласен, — сказал он, поставив пустой бокал на стол. — Вешать не надо! Эти «елочные игрушки», как остроумно написал в «Вечернем времени» Борис Суворин, производят тяжелое впечатление. Нужно было просто расстрелять ночью пойманных агитаторов, а утром объявить в приказе и напечатать в газетах: такие-то расстреляны за то-то. Моральный эффект тот же, а… — он замялся, подыскивая слово, — эстетика другая.

— Но этика одна и та же! — с вызовом сказал Дима.

Эти слова и тон, каким они были произнесены, прозвучали дерзко. Не удостоив Диму ответом, полковник бросил взгляд на стенные часы и поднялся:

— Мне пора!

В прихожей, когда все прощальные фразы и пожелания были сказаны, Андрей Каспарович наконец вспомнил про Игоря.

— Александр Николаевич, дорогой, еще маленькая просьба к вам!..

Он стал длинно и путано излагать Блейшу эту маленькую просьбу. Полковник прервал его:

— Я все уже понял, Андрей Каспарович. Конечно, пусть молодой человек идет с нашими до Каяла. Я предупрежу полковника Курсовского. В Каяле он сможет сесть на какой-нибудь поезд. А где теперь сам «веселый доктор»?

— Сыпной тиф, Александр Николаевич! — сказал Чистов, скорбно опустив голову.

Блейш вежливо помолчал. Тени под его глазами сгустились.

— Меня тревожит ваша судьба, Андрей Каспарович, — сказал он, надевая фуражку. — Напрасно вы остаетесь в Ростове.

Чистов махнул рукой:

— Чему быть — того не миновать! В конце концов, зла своим рабочим я не делал. Наоборот, всегда старался помочь. У меня с ними сохранились хорошие отношения. И потом… куда мне в эвакуацию… с моим сердцем? — Он слабо улыбнулся. — Мой Каял — ближайшее кладбище!

Игорь вместе со всеми пошел проводить Блейша. Безлюдная Садовая тонула в белесой морозной тьме. Где-то совсем близко гулко ахнул винтовочный выстрел, потом еще один, потом все стихло.

У подъезда, опустив головы, стояли две оседланные лошади. На одной из них понуро горбился всадник.

— Макаров! — строго окликнул его Блейш. — Спишь, каналья?

— Застыл совсем, господин полковник! — обрадованно отозвался ординарец и, соскочив с коня, подал Блейшу стремя. — Хуже нет, когда сырость да еще с ветром, — сказал он, как бы оправдываясь.

Блейш легко сел в седло, разобрал поводья, небрежно козырнул:

— До свидания, господа!

Когда дробный перестук копыт стал едва слышным, Гриша с театральным вздохом произнес:

— Завтра в семь!.. Прощай, Ростов! — Он обратился к Диме Ступину: — Дима, вы все помните и все знаете. Подскажите подходящее изречение. Что в данном случае сказал бы какой-нибудь там древнегреческий или древнеримский герой?

— Древние герои, Гришенька, обычно брали города, а не оставляли их, — сказал Дима.

Гриша рассмеялся:

— Браво, Димочка!.. Между прочим, зря вы вылезли за столом со своей «этикой». Александр Николаевич — справедливый человек. Вы знаете, как был расстрелян его собственный адъютант поручик Бек-Газымов?

— Не знаю, как был расстрелян поручик Бек-Газымов. Неужели из гаубицы?

— Обождите вы! В одной деревне под Курском он запустил лапу в крестьянский сундук. Хотел что-то взять на память от благодарного населения. Александр Николаевич, которому пожаловалась владелица сундука, закатал Бека под военно-полевой. И сам был председателем. Офицеры дивизии просили помиловать Бека, как первопоходника, которого бес попутал. Но Александр Николаевич был непреклонен. И бедного Бекушку расстреляли! Единственное, на что пошел полковник, это чтобы Беку перед расстрелом не завязывали глаза. И чтобы во время исполнения приговора оркестр первого марковского полка играл похоронный марш. Здорово, а?

Дима не ответил.

— Вам что, не нравится эта история? — надменно спросил его Юрий Балкович.

— Почему? Кое-что нравится. В частности, похоронный марш, — сказал Дима и положил руку на плечо Игоря: — Идем-ка, брат, домой, а то еще патруль наскочит.

— Мудро! — хохотнул Гриша Чистов и, пронзительно мяукнув, первым скрылся за дверью в парадном.

Игорю постелили в гостиной на диване. Он долго ворочался, не мог уснуть. Все перемешалось в его мозгу: Елена Ивановна с заплаканными глазами; неверная Ася Пархаева; корниловский унтер-офицер, назвавший его при всех сопляком; страшный повешенный на вокзальной площади; полковник Блейш; бравый комендант Ростова Греков и блудливо мяукающие коты Гришки Чистова.

Из комнаты Гриши доносились смех и голоса: «бедным вольноперам», видимо, тоже не спалось. Наконец доброму медведюшке-сну надоела вся эта кутерьма, и он пошел в обход по комнатам большой чистовской квартиры наводить порядок. Заглянул и в гостиную. Бесшумно подошел к дивану, на котором лежал Игорь, опустил на его голову теплую мохнатую лапу: «Спать!»

Когда Игорь проснулся и открыл глаза, в окнах уже брезжил рассвет. В столовой звенели посудой.

…Позавтракали наскоро. Андрей Каспарович, осунувшийся, желтый, безучастно слушал болтовню Гриши, старавшегося изо всех сил поднять настроение за столом. «Кутилка-мученик» был все такой же шикарный — хоть сейчас на парад! Он только шевровые сапоги сменил на простые, походные.

Юрий Балкович мрачно позвякивал ложечкой в стакане с остывшим кофе. Лишь Дима отвечал остротами на Гришины остроты, поддерживая разговор.

Когда поднялись из-за стола, Гриша Чистов скептически оглядел Игоря с головы до ног и спросил, картавя:

— Игорек! Вы в таком виде собираетесь идти с нами в поход?

— А что?

— Вы же с марковцами идете, черт побери, а не на прогулку с классным наставником! Сейчас мы вас обмундируем. Тащите сюда вашу фуражку и шинель.

— Не надо! — запротестовал Дима. — Дойдет и так. Ему же только до Каяла с вами…

— Димочка, не спорьте! Еще привяжется какой-нибудь дракон-службист. Он ему такой Каял покажет! Поди доказывай!

— Гриша прав, — вмешался Андрей Каспарович. — Время опасное, лучше быть в военном… Гришенька, потом зайди ко мне.

Тяжело ступая, он ушел к себе. Игорь принес из прихожей свою фуражку и шинель.

Гриша отцепил гимназический герб с фуражки, потом перочинным ножиком осторожно срезал синие форменные петлицы с воротника шинели.

— Юра, у вас, кажется, была кокарда? — спросил он кадета.

Балкович достал из кармана галифе новенькую солдатскую кокарду, подал Грише. Тот ловко прикрепил ее к фуражке и надел картуз на голову Игоря.

— Хорош! Доброволец хоть куда!.. Так и быть, я пожертвую вам свои старые погоны. Они, правда, солдатские, но, как говорил Наполеон, каждый солдат носит в своем походном ранце жезл маршала. Не унывайте, Игорек! У вас все впереди! Глаша! — приказал он вошедшей горничной. — Идемте со мной, пришьете погоны Игорю Сергеевичу.

Он вышел из столовой вместе с горничной, и сейчас же из коридора донесся взвизг и умоляющий Глашин голос:

— Опять вы за свое, Григорий Андреевич!.. Не пойду, если будете приставать! Честное слово, не пойду!..

И вот Игорь «обмундирован». На голове — гимназическая старая фуражка с новенькой солдатской кокардой. Шинель с черными марковскими погонами до невозможности перетянута в талии офицерским отцовским ремнем, который пожертвовал Игорю Дима. Сбоку на ремне висит тоже отцовская тупая — докторская! — шашка. На сапоги нацеплены большие неудобные шпоры. В руке — плетка.

На шашке и шпорах настоял Гриша Чистов, плетку дал Игорю Юрий Балкович. «Бедные вольноперы» уверяли его, что теперь он абсолютно похож на лихого конного разведчика. Наряжая, его, они переглядывались и кусали губы, чтобы не расхохотаться, но Игорь всего этого не замечал. К тому же он очень понравился себе в погонах. Ох эти погоны — черно-красные корниловские, малиновые дроздовские, черные марковские, голубые алексеевские! Какой дьявол вас придумал? Сколько горячих, безрассудных мальчишеских голов вы погубили!

9. БАТАЙСК

Пожилые обозные солдаты в рваных шинелях и облезлых полушубках — кто в черных погонах по форме, а кто и вовсе без погон — суетились в глубине большого городского двора.

Они запрягали в крестьянские телеги шелудивых измученных лошаденок, реквизированных еще в курских и орловских деревнях и дотопавших до Ростова, таскали и укладывали ящики, чемоданы, какие-то узлы.

Тоскливое ржанье, крик, обязательная в таких случаях надсадная матерная брань.

— Авдюхин! Куда смотришь, кривая харя!

— Виноват! Отойдите, ваше высокородие, как бы не зашибить! На себя бери, на себя!.. Стой!.. Заходи!.. Стой, холера тебя задави!

— Чижолый, сволочь! Что в ём такое?

— Дерьмо!

— А может, золото?

— Хоть бы и так! Все равно тебе не достанется. Не рассчитывай!

— Я рассчитываю, где бы мне сальца добыть пожрать!

— У Буденного попроси, он тебе даст сальца, снохачу вшивому!

Всей этой какофонией дирижировал пожилой подполковник Курсовский, командир марковского обоза. Он был невелик ростом, с жидкой бороденкой на морщинистом, растерянном лице.

Подполковник пыжился, выставляя грудь колесом, и всячески старался казаться бравым отцом-командиром: то кричал на обозников плачущим фальцетом, матерясь изобретательно и длинно, то вдруг, срываясь, придерживая рукой шашку, бежал, мелко семеня, в другой угол двора, чтобы и там визгливо распечь кого-то. Однако ничего бравого, командирского в подполковнике не было, походил он больше на деревенского дьячка, надевшего офицерскую форму.

— Наш Берендей в своем репертуаре, — сказал Гриша Чистов Балковичу.

Кадет усмехнулся:

— Двужильный старикан! Идемте, однако, господа, доложимся.

Вольноперы и Игорь подошли к подполковнику, вытянулись, отдали честь.

— Здравия желаю, господин подполковник! — обаятельно улыбаясь, молодецки выкрикнул Гриша. — Прибыли в ваше распоряжение!

— Очень рад, господа, очень рад! — ответно козырнув, сказал подполковник Курсовский и пожал каждому руку. Юрию Балковичу — почтительно. Его красноватые, стариковски незлобивые глаза с короткими белыми ресничками слезились от ветра. На кончике озябшего носа висела мутная капля. — А вы, молодой человек, откуда? — спросил он Игоря, с удивлением оглядывая его с ног до головы.

Удивляться было чему: гимназическая фуражка на голове, а за поясом кавалерийская плетка, на сапогах — огромные, вроде как бы рыцарские шпоры, а в руке вполне современный клетчатый саквояж.

Гриша Чистов поспешил прийти на помощь смущенному Игорю:

— А разве Александр Николаевич вам ничего не говорил, господин подполковник? Это Игорь Ступин, сын доктора Ступина. Он с нами до Каяла.

— Да, да, да! — спохватился подполковник. — Милости прошу!.. Однако как вы… это самое… расфуфырились, молодой человек!.. Вещички ваши, господа, можете сложить вон на ту подводу. Белый меринок — видите?.. Пока вы свободны. Но отлучаться со двора не рекомендую. Анохин! — заорал он вдруг своим плачущим бабьим фальцетом. — Не туда патроны грузишь! Вот я тебе сейчас набью морду, беспамятная твоя башка! — И, подхватив шашку, засеменил в глубину двора.

Солдат-обозник с заросшим угрюмым лицом молча взял у Чистова и Балковича их чемоданы и уложил на подводу.

Вольноперы отошли в сторону, закурили.

— И мой возьмите, пожалуйста! — Игорь подал обознику свой клетчатый саквояж.

Тот подержал саквояж на весу, сказал одобрительно:

— Хорошая вещь! Много можно сюда добра напхать. Где покупали?

— Это еще папа купил. В Петрограде. В Гвардейском экономическом обществе. Был такой магазин до революции.

— А кто ваш папаша?

— Он был военный врач. Он умер. От сыпного тифа. А вы сами из какой губернии?

— Курский соловей! — мрачно усмехнулся заросший солдат. — И вон, гляди, куда залетел!

— Даст бог, вернетесь к себе на родину.

— Вряд ли, — вздохнул «курский соловей». — Кровищи на мне много!

— Игорь! — строго позвал кадет. — Подите сюда!

Игорь подошел.

— Зачем вы вступаете в разговоры с солдатней? Это все мобилизованная мужицкая сволочь! Спят и видят, как бы сбежать к большевикам. О чем вы с ним говорили?

— Ни о чем. Спросил, откуда он.

— Узнали? Ну и хватит!

Балкович бросил на землю окурок, сказал, обращаясь к Грише Чистову:

— Хорошо было первопоходникам. Одни офицеры вокруг. А сейчас? Сколько хамья в армии. Ужас!

— Но ведь когда был всемирный потоп, — с серьезной миной, подмигнув Игорю, сказал Гриша Чистов, — старик Ной взял в свой ковчег не только Сима и Иафета, но и Хама. Отсюда, Юрочка, я делаю вывод: без хама не обойтись!

Во двор с улицы, широко и твердо шагая, вошел молодой стройный офицер в новой английской шинели. Одна рука его была на черной перевязи.

— Поручик Губенко! — окрикнул его Гриша. — Это вы или ваша тень?

Румяное, свежее лицо офицера расплылось в широкой улыбке. Он подошел к Грише, подал ему здоровую руку, сказал весело:

— Опять у нас? Прелестно!

— Господин поручик, значит, слухи о вашей героической смерти под Иловайской несколько преувеличены?

— Как видите! Немножко руку задело. Но все уже в общем подсохло. Як на собаци, как хохлы говорят.

— Как вам удалось выдраться из той каши?

Поручик юмористически подмигнул Грише.

— Где шажком, где ползком, а где и на карачках. Я в полушубке, без погон был, а фуражку потерял на бегу. Это меня и спасло… Один налетел. Конь рыжий, у всадника морда тоже веснушчатая, рыжая. И тулуп на нем овчинный, рыжий. И небо мне с овчинку показалось, — значит, тоже рыжее. Ну, думаю, конец. Отгулял поручик Губенко! И вдруг слышу: «Не бойсь, парень. Мы только ахвицерье рубаем!» Гикнул, матюкнулся и дунул дальше карьером!

Гриша и Игорь рассмеялись. Кадет, покривился.

— Во многих драпах участвовал, такого не запомню! — продолжал восторженно говорить веселый поручик. — Ай да Буденный! Ай да чертов сын! Вахмистр, а лупит господ генералов в хвост и в гриву, как хочет!

— Вы не находите, господин поручик, что в таком тоне говорить о руководителях армии по меньшей мере неприлично? — сказал Балкович. — И что это вы так восхищаетесь этим Буденным?!

— А что это вы мне делаете замечания, вольноопределяющийся? — сразу взорвался поручик. — Встать смирно!.. Носочки, носочки врозь!.. Каждый мальчишка берется учить боевого офицера!

Он долго распекал мрачно молчавшего кадета. Наконец утихомирился.

— Вы идете с нами, господин поручик? — спросил Гриша Чистов.

— Нет, поездом! — буркнул поручик Губенко и, не попрощавшись, ушел.

…Выступили только в два часа дня. Жидкая цепочка марковских подвод и небольшая группа пеших затерялись среди сотен таких же подвод, бричек, санок, всадников и идущих вразброд, как попало, шатающихся от усталости солдат и офицеров. Горожан на улицах не было видно. Зная добровольческие нравы, ростовчане благоразумно прятались в домах.

Теперь и слепому было видно, что белая армия оставляет Ростов, город, сыгравший большую роль в ее судьбе. Ведь именно здесь обосновались бежавшие в 1917 году из Быхова мятежные контрреволюционные генералы во главе с Корниловым. Здесь был сформирован трехтысячный офицерский отряд добровольцев — костяк будущей армии. Отсюда увели офицеров Корнилов, Алексеев и Деникин в кубанские степи — поднимать казачество на борьбу с большевиками. Потом Ростов стал самым крупным тыловым городом вооруженных сил юга России. Деникин — преемник Корнилова и Алексеева — разместил свой штаб в тихом Таганроге, подальше от ненадежных, опасных очагов «большевистской заразы» — ростовских фабрик и заводов — и торжественно провозгласил поход на красную Москву. И вот снова крах, и снова нужно уходить, уползать с перебитым хребтом на юг, в те же роковые кубанские степи. Но тогда в ледовый поход уходила крепко спаянная, монолитная горсточка фанатиков-единомышленников, готовых на все, вплоть до коллективного самоубийства, а сейчас откатывалась разбитая наголову, пестрая по своему социальному составу, деморализованная, разваливающаяся армия — вчера еще сильная, хорошо экипированная всемогущей Антантой, наставляемая военными советниками Англии, Франции и Америки.

Боковыми улицами по крутому спуску сошли на замерзший Дон. Вольноперы и Игорь бодро шагали следом за подводой со своими вещами. Сначала Игорю мешали идти его шпоры. Они сползали с каблуков, цепляясь за все, за что могли зацепиться. Приходилось поминутно их поправлять, подтягивая ремешки. Наконец одна из шпор, слава богу, потерялась. Обнаружив пропажу, Игорь с удовольствием отцепил и выбросил оставшуюся шпорину. Идти по морозцу без этих рыцарских украшений на ногах стало куда легче. Небо поголубело. В спину дул слабый северный ветерок, торопил: скорей уходите, а то как задую!..

Гриша Чистов шел, мурлыкая под нос песенку про маленькую Люлю, которая «была бы в музыке каприччио, в скульптуре — статуэтка ренессанс». Кадет молчал. Думал о своем.

— Вы любите стихи? — спросил его Игорь, желая из вежливости завязать разговор.

— Нет! — жестко ответил Балкович. Пройдя несколько шагов, он сказал: — У Гумилева попадается кое-что неплохое. — И продекламировал с мрачным пафосом:

Та страна, что могла быть раем,

Стала логовищем огня,

Мы четыре дня наступаем,

Мы не ели четыре дня!

Впереди показался всадник. Он ехал со стороны Батайска, навстречу потоку подвод и людей, вышедших из Ростова. Когда он приблизился, Игорь увидел золотые погоны на его плечах.

— Полковник Коркин! — приглядевшись, сказал Гриша Чистов. — Командир первого пулеметного…

У Игоря екнуло сердце. Первый пулеметный! О нем как раз говорил Дима.

— Господин полковник! — крикнул Чистов поравнявшемуся с подводами марковцев всаднику. — Сергей Петрович! На минуточку!

Полковник — грузный, усатый — осадил тяжело храпящего серого жеребца. Узнав подбежавшего к нему Гришу, он улыбнулся и, склонившись с седла, поздоровался с Чистовым запросто.

— Драпаем, Гришенька? — сказал он ласково хорошо поставленным басом.

— Драпаем, Сергей Петрович! Позвоните папе, скажите, что вы меня видели.

— Позвоню.

— А как чувствует себя доблестный первый пулеметный полк — надежда Ростова?

Полковник приложил руку к козырьку фуражки, отчеканил по-солдатски, дураковато выпучив глаза:

— Первый доблестный непромокаемый пулеметный полк готов… — полковник сделал паузу, — разбежаться при первом выстреле противника!.. Всего хорошего, Гришенька! Папе обязательно позвоню! — Он взглянул на наручные часы. — Ох, надо ехать!.. — Невесело усмехнулся: — Ехать так ехать, как сказал попугай, когда кошка тащила его за хвост.

Полковник кивнул Грише и дал повод жеребцу.

Вышли на батайский берег Дона. Подполковник Курсовский велел подводчикам остановиться проверить упряжь, дать лошаденкам отдохнуть. Вдруг справа, со стороны реки, донеслись крики людей, отчаянное лошадиное ржание. Потом раздался страшный женский вопль, и все стихло.

Вольноперы тревожно переглянулись.

— Авдюхин! — сказал подполковник Курсовский обознику с фельдфебельскими лычками на погонах. — Ну-ка, сбегай узнай, что случилось. Одна нога здесь, другая там!

— Слушаюсь, господин подполковник! — рявкнул бойкий Авдюхин и, соскочив с подводы, побежал назад к Дону.

Вернулся он через четверть часа.

— Ничего такого особенного не случилось, ваше высокородие! — доложил он Курсовскому. — Дамочка там одна утопла. И с ей какой-то кавалер из вольных!

— Что ты брешешь, болван! Какая дамочка?

— Никак нет, не брешу. Барыня с кавалером ехали через Дон. Видать, из этих… из беглецов… из богатеньких. Правее нас ехали. И аккурат у самого берега угодили в полынью. Ах, ах! А там — течение. Ну и затянуло под лед!

— Не могли вытащить?

— А кто будет тащить, ваше высокородие? У каждого думка скорее в Батайск попасть, пожрать, обогреться — да и дальше.

Подполковник снял фуражку, обнажив лысую голову, истово перекрестился:

— Упокой, господи, душу неизвестной рабы твоя с неизвестным рабом твоим!

Когда Авдюхин отошел, он вздохнул и сказал, обращаясь к притихшим вольноперам:

— Может, так оно и лучше! Наверное, сразу захлебнулись… Без мучений.

Подполковник вытащил носовой платок, вытер глаза, громко высморкался и пронзительным своим фальцетом подал команду:

— Трогай!

Впереди показались строения, телеграфные столбы, деревья в дивном серебре инея. Батайск!

10. КАЯЛ

Из Батайска выступили в восемь часов утра, переночевав кое-как в хате, на полу, на соломе, все вместе: подполковник Курсовский, вольноперы и Игорь. Когда выползли на открытую дорогу, задул ветер, повалил снег. Сразу стало холодно, тоскливо, нехорошо под серым бесприютным небом.

Шагали молча за подводами или, вскочив на ходу на телегу, некоторое время ехали, свесив натруженные ноги. Но мороз не давал рассиживаться, и снова приходилось идти или бежать, согреваясь движением.

— Вот вам и новый ледовый поход! — объявил Гриша Чистов. Он завязал башлык, поднял воротник шинели.

— Только первопоходники еще и дрались в этих условиях, — отозвался кадет.

— Сейчас бы завалиться с хорошей девочкой под теплое одеяло! — мечтательно сказал «кутилка-мученик». — Игорек, не слушайте, вам еще рано.

Но Игорю было не до шуток Гриши Чистова. Он совсем замерзал. Угрюмый подводчик — «курский соловей» — хлестнул лошаденку, она затрусила рысцой, и Игорь побежал, держась за грядку телеги. Снова в лицо ударила метель. Подвода остановилась. По дороге, пересекавшей проселок, двигалась батарея. Игорь заметил синюю гимназическую фуражку на голове у ездового первого орудия, его натертые малиновые уши. Ездовой тоже, наверное, увидел гимназическую фуражку на Игоре, потому что, обернувшись, радостно выкрикнул:

— Какой гимназии?

Игорь ответил и, сложив ладони рупором, в свою очередь крикнул:

— А вы?

— Первой новочеркасской! — донеслось из белесой метельной мглы, тут же поглотившей батарею. Потом послышался топот и цоканье копыт: навстречу марковским подводам шла конница. Обозники со своими клячами подались на обочину. В сторону Ростова прошел Терский казачий полк. Терцы в мохнатых папахах ехали молча на своих низкорослых ладных коньках. Без песен и обычных разговоров в строю. Только ножны шашек позвякивали, ударяясь о стремена. В этом молчаливом, сосредоточенном движении была зловещая обреченность.

«Курский соловей» посмотрел на мелькавших мимо ряд за рядом всадников, сказал Игорю:

— Кому не завидую — так это ихним офицерам!

— А что?

— Посекут их! И подадутся к красным.

— Почему вы так думаете?

— Так ведь казачки-то при шашках! — сказал обозник. — Обязательно посекут! — повторил он убежденно. — Им только бы до позиций доехать.

В его маленьких медвежьих глазках, показалось Игорю, зажглись завистливые огоньки.

Проглянуло солнце. Сразу потеплело. Люди повеселели, хотя идти по склизлым колдобинам дороги стало труднее. А до Каяла было еще далеко! Лишь к вечеру, когда лошаденки едва тащились, с трудом вытаскивая подводы из раскисшего чернозема, марковский обоз добрался наконец до Каяла. Подполковник Курсовский послал вперед расторопного Авдюхина квартирьером. Авдюхин закрутил вожжами, зачмокал губами, заорал утробно, из живота, на своего чалого большеголового мерина и заставил-таки его пуститься вскачь.

Однако, когда марковская колонна втянулась в село, Авдюхин не встретил ее в условленном месте у церкви. А когда появился, то по его смущенной и печальной роже было видно, что выполнить поручение лихой квартирьер не смог.

— Худо дело, выше высокородие, — доложил он подполковнику Курсовскому. — Шкуровцы все хаты позаняли. Они с-под самого Воронежа бегут. Битые, злые! Я говорю: «Потеснитесь, ребята, дайте нашему подполковнику отдохнуть». Они матом на меня: «Катись со своим подполковником туда-то и туда-то».

— Неужели ни одной хатенки свободной?

— Какая свободная — в той тифозные лежат, ваше высокородие.

— Гм… Может быть, мне самому пойти к шкуровцам?

— Не советую, ваше высокородие, — опасливо сказал Авдюхин. — Они такие фулиганы, что и вас облают. А то и хуже еще чего сделают!

— Н-да-да! — помолчав, грустно сказал подполковник. — А ведь сегодня, между прочим, сочельник. Завтра рождество господа нашего Иисуса Христа. И вот, извольте видеть, какое пиковое положение… Неужели придется изображать замерзающих рождественских мальчиков?.. Шел, так сказать, по улице малютка, а малютке… пятьдесят два годика… Поди, Авдюхин, пошарь еще по хатам, и мы потихоньку за тобой… Вон по той улице пройди!..

— Попробую, ваше высокородие. Только вряд ли что найдем!

— Ступай, ступай. А мы — следом.

Свернули на боковую улицу, оставив подводы на главной. Шли цепочкой по тропке, протоптанной среди глыб жирной, вязкой черной грязи. Впереди подполковник, потом кадет, за ним Игорь. Замыкающим, посвистывая, шел Гриша Чистов. И вот на тропке появился молодой крестьянский парень. Сильно хромая, он шел навстречу марковцам, ведя в поводу крупную рыжую кобылу.

То ли парень крепко задумался и поздно заметил идущих навстречу военных, то ли очень уж не хотелось ему, хромоножке, уступать им дорогу, только вдруг подполковник Курсовский, которого рыжая кобыла непочтительно толкнула грудью, ругнувшись, шагнул с тропки в грязь, завязнув в ней по колено. Резко обернувшись, Юрий Балкович вырвал плетку из-за пояса у Игоря и с размаху ударил хромого парня по голове. Тот дико закричал, бросив повод. Кобыла метнулась в сторону. Закусив губы, кадет продолжал хлестать кричавшего парня по голове, по плечам, по лицу. Багровые полосы вспыхнули на щеках избиваемого. Не помня себя, Игорь бросился к Балковичу, вырвал у него из рук плетку и изо всех сил толкнул его в грудь. Кадет попятился и, не удержав равновесия, тяжело сел в грязь. В ту же секунду он вскочил на ноги и, озверевший, белогубый, вытащил пистолет из кобуры. Гриша Чистов успел схватить кадета за руку и направить дуло вверх. Раздался выстрел.

— Молчать! — заверещал подполковник Курсовский дурным голосом. — Прекратить!.. Мальчишки!..

Хромого парня с его кобылой как ветром сдуло.

— Вы что, господа, с ума сошли? — продолжал бушевать командир обоза. — Такой праздник! Рождество твое, Христе боже наш! А вы!.. Господин вольноопределяющийся!.. И вы, молодой человек! Придите в себя!.. Я приказываю вам!..

Но тут появился сияющий Авдюхин.

— Воспаление легких, ваше высокородие! — еще издали кричал он радостно.

Подбежал. Улыбаясь во весь рот, доложил Курсовскому:

— Нашел вполне пригодную хатку с воспалением, ваше высокородие! Хозяин твердит, что, мол, у него температура под сорок в тени, но хозяйка проговорилась, что это не тиф, а воспаление легких. Так что можно довериться, ваше высокородие. И тем более, что ужин у них уже стоит на столе. Колбаса, ваше высокородие, жареная, такая — слюнки текут!

— Пошли! — скомандовал повеселевший Курсовский.

Гриша Чистов взял Игоря за локоть, сказал тихо:

— Игорь, я вам советую дуть прямо на вокзал.

Он показал глазами на спину шагавшего впереди кадета и шепнул:

— Уходите скорей, а то Юрка еще пристукнет вас ненароком. Он такой! Я напомню подполковнику насчет отпускной бумажонки. Погуляйте пока по улице, а потом приходите. Я все устрою.

Когда Игорь вошел в хату, подполковник Курсовский уже блаженствовал за чаем. Он сидел без сапог, с дымящейся жестяной кружкой в руках и рассказывал бледному хозяину хаты, лежавшему на деревянной кровати в углу, про свой собственный особый способ приготовления домашней свиной колбасы.

Увидев Игоря, он сказал с язвительным благодушием:

— Покидаете нас, молодой человек? Ну что же, спасибо, так сказать, за компанию! Сейчас я вам выдам удостовереньице.

Он вынул из кармана кителя карандаш и блокнот. Быстро сочинив бумагу, прочитал ее вслух:

— «Дана добровольцу Первого офицерского стрелкового имени генерала Маркова полка Игорю Ступину в том, что он отпущен из полка по делам службы начиная с сего декабря двадцать четвертого дня по третье января 1920 года, то есть на десять дней».

Размашисто расписался, закричал фальцетом:

— Авдюхин! Подай чемоданчик.

Авдюхин, жевавший у печки хозяйскую колбасу, вскочил, подал подполковнику кожаный, видавший виды чемодан.

Курсовский открыл ключиком замок, достал круглую печать, подышав на нее, придавил справку.

— Вот-с! Извольте!.. Документик надежный! Счастливого пути! Кланяйтесь мамаше! А мы понесем, так сказать, свой крест дальше… Авдюхин, давай, бродяга, еще чаю!

Игорь взял свой саквояж, попрощался с подполковником и Авдюхиным (кадет даже не взглянул на него) и вышел.

К ночи снова прижал мороз, сковал грязь. Небо было в рваных тучах, кое-где робко проглядывали бледные звезды.

Гриша Чистов довел Игоря до главной улицы села.

— Ступайте прямо. Станция в той стороне… Эх, и я бы с вами поехал с удовольствием… к папе под крыло!

— Едемте пока к нам, Гриша! Мама будет очень рада.

— Нельзя.

В глазах у «кутилки-мученика» была непривычная для него грусть.

— Помните, что сказал попугай, когда кошка тащила его за хвост? Ехать так ехать… То-то! Прощайте, Игорек!

И, пожав Игорю руку, он быстро, не оглядываясь, ушел.

Игорь постоял и тоже пошел по пустынной улице. Он шел, стараясь ступать как можно тише, держась поближе к заборам. Село казалось начисто вымершим. Ни собачьего лая, ни шороха шагов, ни человеческого голоса.

Игорю стало жутко от этой давящей безысходной тишины. Вот и попал он в гиблый водоворот, о котором говорила ему Елена Ивановна: крутится теперь ее сын, как щепка, в его черной холодной пене. Куда вынесет?! Да и вынесет ли!

«Ноги едва идут! Господи, да где же эта проклятая станция!» Подбадривая себя, Игорь стал чуть слышно повторять себе под нос: «По небу полуночи ангел летел. И тихую песню он пел… По небу полуночи ангел летел…»

И вдруг издали до его ушей действительно долетела песня. Только пел ее не ангел, а хорошо слаженный хор мужских голосов. Песня была старинная, казачья, невыразимо печальная. Уехал молодой казак далеко на чужбину, уехал и не вернется в родной отчий дом, к родному вишневому садочку.

«Шкуровцы поют», — решил Игорь.

Он остановился, послушал. На высоких нотах рыдающей тоски вели песню тенора, вторя им, печально и глухо гудели басы.

«Словно сами себя отпевают!» — подумал Игорь и двинулся дальше, в ночь.

11. «И ДЛЯ ПОРТУГАЛИИ НАЙДЕТСЯ КУСОЧЕК»

О счастье! На первом пути станции Каял стоит поезд, готовый к отправлению на юг. Паровоз сердито, нетерпеливо пыхтит. Скорей, скорей!

Игорь подбежал к вагону, схватился за поручни, но стоявший на вагонной площадке верзила в белом халате, из-под которого виднелись высокие сапоги, остановил его:

— Нельзя! Это санитарный поезд!

— Пустите, пожалуйста! Мне очень нужно ехать!

— Только с разрешения главного врача.

— А где он?

— В четвертом вагоне.

Игорь быстро пошел вдоль молчаливого темного состава, разыскивая четвертый вагон.

«Скажу этому доктору, — думал он на ходу, — что я сын военного врача. Может быть, он даже знал папу».

И вдруг поезд тронулся. Один за другим, убыстряя ход, лязгая железом, проплывали перед Игорем темные вагоны с неподвижными человеческими фигурами в белых халатах на каждой площадке. Но вот движется вагон с открытой дверью. И на площадке — никого! Игорь успел прочитать на вагонной стенке крупную надпись мелом: «Для тяжелораненых». Он догнал вагон, забросил свой саквояж на площадку, схватился за поручни, прыгнул. Только бы не мимо ступеньки! Его рвануло, бросило в сторону, ударило о стенку вагона, но пальцы, вцепившиеся в поручни намертво, не разжались, и ноги тоже не подвели — оказались на ступеньке. Обе!

Игорь перевел дух. Закрыл дверь вагона, чтобы не так задувал ледяной ветер. И сразу почувствовал стопудовую страшную усталость. Его поташнивало от голода, но спать хотелось больше, чем есть. Мучительно потянуло лечь тут же, на холодное грохочущее железо вагонной площадки.

«Если усну здесь — замерзну!» — мелькнула мысль.

Он нажал ручку внутренней двери, вошел в слабо освещенный тамбур вагона. Здесь было теплее. Во всяком случае, не так дуло. Но зато несло отвратительной аммиачной вонью из уборной. Это усилило ощущение тошноты.

Сдерживая тошнотную судорогу, Игорь открыл следующую дверь и увидел, что попал в самый обыкновенный вагон третьего класса. Двери многих купе были открыты — для воздуха. Он пошел по коридору, заглядывая в эти открытые купе, заставленные чемоданами, корзинами и узлами. На полках с матрацами спали люди, укрытые одеялами, пледами, дорогими шубами. Мужчины, женщины, дети. Кто-то мирно храпел, выводя носом сложные рулады. Теплый спертый воздух был насыщен запахами дорожной еды, разлитого одеколона, табачного дыма? Что-то не похожи были спящие на тяжелораненых!

В шестом от края купе одна нижняя полка оказалась свободной. На другой, разметавшись, лежала укрытая тигровым одеялом хорошенькая белокурая девочка лет шести, с личиком фарфоровой куклы. В ногах у девочки сидела молодая женщина. Она курила, глядя прямо перед собой. Темные, неподвижные глаза, красивые белокурые, как у девочки, высоко зачесанные волосы, на плечах белый пушистый оренбургский платок, в ушах — бирюзовые сережки.

Игорь вошел в купе.

— Эта полка свободна?

Женщина посмотрела на него с испугом, неопределенно пожала плечами под теплым платком, не ответила.

Игорь положил на полку саквояж, сел. Боже мой, как хочется спать! Неприличная собачья зевота громко разодрала его рот.

— Извините, — сказал Игорь. — Я страшно устал.

Девочка на полке захныкала.

Женщина склонилась над ней, сказала шепотом:

— Спи, Лидуся! Надо спать!

— Надо спать! — повторил за ней Игорь бессмысленно и закрыл глаза.

Он услышал, что женщина встала и вышла. Тем лучше. Скорее лечь. Не открывая глаз, он растянулся на лавке. Господи, как хорошо! Игорь вздохнул и сразу перестал сознавать, где он и что с ним. Сон сразил его мгновенно, как пуля в висок.

Очнулся Игорь оттого, что кто-то настойчиво и сильно толкал его в плечо.

Он открыл глаза и увидел офицера в незастегнутом кителе. За его спиной стояла дама в оренбургском платке на плечах.

Игорь поднялся.

— Ваши документы! — сказал офицер, штабс-капитан с опухшими подглазьями на сонном бледном лице штабного канцеляриста.

Игорь подал ему свою роскошную справку. Штабс-капитан прочел ее, аккуратно свернул, отдал Игорю.

— У вас есть разрешение главного врача ехать в этом поезде?

— Нет.

— Потрудитесь очистить вагон!

— Господин штабс-капитан! — умоляюще сказал Игорь. — Я страшно устал и валюсь с ног. Мы сделали большой пеший переход. Я только немножко посплю…

Штабс-капитан молчал.

— Здесь же нет тяжелораненых! Я никому не помешаю.

— Потрудитесь очистить вагон! — повторил штабс-капитан. — Без разрешения нельзя ехать.

Он вышел из купе и встал в коридоре у окна. Хотел проследить, как Игорь выполнит его распоряжение.

Игорь взял саквояж и, едва передвигая ноги, вышел в тамбур. Железный грохот поезда оглушил его. Вонючий холодок потек в рукав шинели, за воротник. Снова появилось мерзкое ощущение голодной тошноты.

Он стоял, прислонившись к стене вагона напротив уборной, через закрытую дверь которой удушливыми волнами наносило аммиачную вонь, готовый разреветься от только что пережитого унижения. Вышвырнули за дверь, в сортир, как паршивого котенка! Его — их защитника! Ведь в удостоверении написано, что он доброволец, марковец. Хороши тяжелораненые! Буржуи проклятые, недорезанные!

Ноги совсем не держат. Надо лечь. На пол. Черт с ними! А под голову — саквояж. Ох, какая вонь! Черт с ней! Лечь! Лечь! Он не заметил, как опустился на железный пол и уснул полусидя.

Приснилась Ася Пархаева. Она приблизила к губам Игоря свои теплые податливые губы, они поцеловались. И вдруг возник краснорожий Павлик Орлов с плеткой Юрия Балковича в руках. Размахнулся и ударил Игоря по ногам. Еще раз.

Игорь застонал и проснулся. Над ним склонился сановитый старик в расстегнутой шубе с бобровым воротником.

— Мне нужно пи-пи! — жалобно сказал старик голосом капризного дитяти. — Пропустите, пожалуйста!

Игорь нехотя поднялся. Старик был карикатурно уродлив: дряблое лицо в лиловых и красных пятнах, большой бугристый нос, жабий рот до мохнатых вялых ушей. Остатки седых волос торчали на его крупной голове в разные стороны, как взъерошенные перышки. Под распахнутой шубой белела сорочка без воротника с передней запонкой, впившейся в большой желтый кадык.

Шаловливо подмигнув Игорю блеклым выпуклым глазом, старик скрылся за дверью в уборной. Он долго не выходил оттуда. В сущности, он ни в чем не был виноват перед Игорем, но для Игоря эта старая неопрятная жаба олицетворяла сейчас весь вагон «для тяжелораненых», так безжалостно и цинично выбросивший его в холодный вонючий тамбур.

«Что он там так долго возится? — думал Игорь, уже бешено ненавидя старика в бобрах. — Выходи, скотина! Ты же видишь, что здесь люди спят!..»

Наконец старик ушел к себе в вагон. Игорь с наслаждением опустился на железный вздрагивающий пол вагона. Сон повторился в сумасшедшей последовательности. Снова появилась Ася Пархаева, снова возник краснорожий Павлик Орлов, и снова Игорь ощутил удар по ногам.

Он открыл глаза. Склонившись над ним, стоял тот же старик в бобрах. И это был не сон. Старик был реален, как белая эмалированная дощечка с надписью «ватерклозет» на дверях уборной. Он улыбался Игорю, как старому знакомому.

Игорь поднялся, поеживаясь от озноба. В мутных глазах старца появилось выражение подловатого сочувствия.

— Что, солдатик, холодно? — сказал он капризным голосом и, не ожидая ответа, скрылся за дверью с белой дощечкой.

На этот раз старик вышел сравнительно скоро. Он казался вполне довольным жизнью.

— Это вас Буденный так напугал? — развязно сказал ему Игорь.

Старик вздрогнул.

— Почему Буденный?.. Где… Буденный?!

— Я говорю: это Буденный так здорово вас напугал, что вы сюда бегаете через каждые полчаса?

Старик в бобрах посмотрел ошалело на Игоря, хихикнул и поспешил исчезнуть.

«Пойду в вагон, — решил Игорь. — Сяду где-нибудь. И никуда не уйду!»

Он открыл дверь и пошел по коридору. Вагон для тяжелораненых продолжал безмятежно спать. Лишь в шестом купе бодрствовали.

Дама с оренбургским платком на плечах по-прежнему сидела в ногах у спящей девочки. На свободной нижней полке напротив удобно разместился пожилой казачий офицер-есаул с темно-рыжими лихими усами на толстощеком лице. Его бурка лежала на верхней полке, где он, видимо, спал раньше. На столике стоял большой жестяной чайник. Дама и офицер держали в руках белые фаянсовые кружки.

Увидев Игоря в коридоре, женщина смутилась.

— Заходите, — сказала она с виноватой улыбкой.

Игорь робко вошел в купе.

— Подвиньтесь, Павел Сергеевич! — приказала дама есаулу. — Дайте сесть молодому человеку.

Надо было, собственно, попросить разрешения сесть у офицера, и есаул явно ждал этого, но, не дождавшись, молча подвинулся. Игорь сел рядом с есаулом.

— Я вам налью чаю! — с той же светской улыбкой сказала женщина. — Только он у нас холодный.

Она налила из чайника в кружку черного как деготь чаю, подала Игорю. И тут же обратилась к офицеру:

— Значит, пропали ваши заводики, Павел Сергеевич?

— Тю-тю, Нина Александровна! — печально сказал есаул. — А какие кони им достались! Боже мой, какие кони! Один Алмаз чего стоит! Как подумаю, что на нем сейчас какой-нибудь комиссар Митюха скачет, сердце переворачивается! — Он обернулся к Игорю, спросил коротко, словно допрашивал: — В боях бывали?

— Так точно! Под Иловайской! — соврал Игорь.

— Это где они вас разделали, как бог черепаху?

— Один налетел на меня… — начал было Игорь, обращаясь к даме. — Конь у него, понимаете, рыжий… сабля рыжая…

Есаул грубо прервал его:

— Вот вам, Нина Александровна, в подтверждение моей мысли. У них в армии народишко здоровый, злой на драку. А у нас… на одних ударных офицерских полках не выедешь! На кого мы можем по-настоящему положиться, если здраво рассуждать? Казачишки — дрянь, мурло. Того и гляди, тебя самого шашкой по затылку секанут. Вот разве на них только, на мальчишек! — Он с презрением показал глазами на Игоря. — А что стоят такие мальчишки в боевом отношении? — Он безнадежно махнул рукой. — Нет, если союзнички как следует за ум не возьмутся, нам труба!

— Союзники же помогают нам! — сказала дама.

— В двадцать раз больше нужна помощь! Нужны танки, аэропланы, снаряды! А главное — солдаты, боевая сила. Пускай кого угодно дают. Хоть обезьян дрессированных. Хотите за это Украину? Нате, подавитесь! Американцам Камчатку можно отдать, японцам — Дальний Восток, англичанам — на Кавказе что-нибудь. — Храбрый есаул в боевом азарте готов был всю «единую неделимую и великую Россию» отдать, лишь бы ему вернули его конные заводы.

— А вот еще Португалия могла бы!.. — не выдержал Игорь.

— Что могла бы Португалия? — уставился на него есаул.

— Португалия могла бы помочь!

— И для Португалии найдется кусочек, — сказал есаул вдохновенно. — Потом как-нибудь рассчитаемся, вернем свое. А сейчас пускай дивизии дают! А то… будет поздно.

В коридоре послышались быстрые шаги. В открытых дверях купе появился штабс-капитан, тот, что выставил Игоря ночью из вагона.

— Новость, господа! — сказал он, не обращая на Игоря ни малейшего внимания. — Только что был у главного врача. В Крыловской получена депеша. Наш поезд из Тихорецкой поворачивает на Екатеринодар — Новороссийск.

«Придется сойти в Тихорецкой», — тревожно подумал Игорь.

Он поднялся, сказал: «Спасибо!» Ему не ответили: пассажирам шестого купе было не до него.

Игорь вышел на площадку. Бесснежная пустая степь неслась навстречу поезду.

Пожалуй, только один Игорь изо всех пассажиров вагона «для тяжелораненых» не испытывал чувства смутной тревоги оттого, что поезд повернули из Тихорецкой на Екатеринодар, а потом, видимо, погонят дальше на Новороссийск, к морю. Игорю-то от Тихорецкой до дому рукой подать!

Но — странное дело! — не о доме и не о матери думал сейчас Игорь, стоя на вагонной площадке и глядя на несущуюся ему навстречу степь. Его очень задели рассуждения толстощекого есаула, владельца конных заводов.

Он вспомнил Диму, свой разговор с ним. Правильно сказал Димка про таких: «Гнилой сор». Худо их дело!

— Ну и черт с ними! — произнес он вслух с удивившей его самого неожиданной веселой злостью.

12. В ТЕПЛУШКЕ

В Тихорецкой Игорь долго бродил по бесконечным путям, пока не наткнулся на длинный темный эшелон с тяжело и гулко вздыхавшим паровозом. Наглухо закрытые товарные вагоны. Когда он отправляется? И куда?! Двери одной теплушки были раскрыты.

Игорь подошел, заглянул внутрь вагона. Там спали люди.

Засунув руки поглубже в рукава полушубков, надвинув на лоб кубанки и мохнатые папахи, по-братски прижавшись друг к другу, на соломе вповалку лежали казаки.

Могучий солдатский храп заглушал тихий разговор, который вели в углу теплушки невидимые собеседники.

Игорь постоял, спросил робко:

— Этот поезд на юг пойдет?

Кто-то отозвался нетрезвым тенорком:

— На юг! А чего?

— Скоро?

— А хто его знает? Свисток дадут — поедем!

— Можно с вами? Мне тут недалеко.

— А ты что за птица?

— Я не птица. Я доброволец.

— Какого полка?

— Первого марковского.

Наступило молчание. В глубине вагона заворочались, задвигались. В дверях теплушки возникла темная человеческая фигура.

Здоровенный казачина-урядник в полушубке и башлыке, с шашкой, висевшей на ремне, посмотрел на Игоря с высоты своего теплушечьего величия, сытно отрыгивая, спросил:

— Документ, е?

— Есть. Предъявить?

— Бисову батьке предъяви кое-чего.

— Зачем же вы меня тогда спрашиваете про документы?

— Для хвормы!

Урядник аппетитно зевнул.

— Полезай!

Он подал Игорю руку и одним рывком втащил его в теплушку.

Осторожно ступая, Игорь пробрался в угол, нашел свободное место и опустился на солому. В тот же миг раздался глухой свисток паровоза, эшелон дернулся, лязгнул железными суставами и покатился. Кто-то застонал и выругался во сне. Кто-то уже знакомым нетрезвым тенорком сказал:

— Игнат, не зачиняй дверей! Нехай ветерком провиет, а то вить тут такого одиколону напустили, дьяволы, не про дыхнуть!

Когда глаза привыкли к темноте, Игорь разглядел тех, кто не спал. Скуластый в кубанке, сдвинутой на затылок, что сидит на корточках у стены, — это, видимо, обладатель пьяного тенорка. Рядом с ним полулежит казак в бурке с широченными прямыми плечами, в мохнатой папахе. Вот он чиркнул спичкой, стал раскуривать короткую трубочку. Игорь увидел хищный орлиный нос, черную бородку, глаза навыкате с большими яркими белками. Горец! Какое, однако, свирепое лицо. Попадись такому под руку в атаке — разрубит до крестца, не моргнув.

Урядник, пустивший Игоря в теплушку (он сидел тут же у стены, рядом с подвыпившим казаком), сказал, обращаясь к горцу:

— Ну, и як же оно у вас дальше получилось?

Горец раскурил трубку, аккуратно замял пальцами спичку.

— Дальше, — сказал он с сильным акцентом, — братанья была. Крым-генерал к сибе в вагон уходил, сердился, офицеры тоже сердился, а солдат братался! Весь наш третий конный корпус братался!

— Як же вы братались?

— Чай с ними пили, водку, речи говорили.

— Яки речи?

— Рабочий и солдат — братья! — выкрикнул горец запальчиво, как на митинге.

— Погодь, кабарда! — вдруг сказал скуластый обладатель нетрезвого тенора. Он встал, подошел к мирно сидевшему на соломе Игорю, нагнувшись, схватил его своей железной пятерней за грудки и, сильно встряхнув, поставил на ноги.

Прямо перед собой Игорь увидел его очумелые, яростные глаза. Казак дышал ему в лицо смрадом лука и водочного перегара, продолжая мертвой хваткой держать за шинель на груди.

— Шпиёнишь за нами, сука? — Он еще раз так встряхнул Игоря, что у того искры из глаз посыпались.

— Пустите меня! — жалобно сказал Игорь, стараясь не терять достоинства в этом бедственном и жалком положении. — Даю вам слово, что я не шпион. Я домой еду. Даю вам слово!

— Домой едешь? Сейчас приедешь! — грозно пообещал казак.

— Оставь его, Хвоменко! — миролюбиво сказал урядник из угла, не трогаясь, однако, с места.

Бранясь, казак подтащил упиравшегося изо всех сил Игоря к полуоткрытым дверям вагона.

Теперь он держал Игоря уже за шиворот. Перед глазами Игоря зияла ночная пустота, издававшая железный грохот и пахнувшая дымом.

— Геть с теплушки! — сказал казак почти ласково.

— Послушайте… как же?! Пустите! Не могу же я… на ходу.

— А я тебе пидмогну!

По законам логики должен был последовать пинок ногой. А потом в действие вступили бы законы физики, и тело Игоря, как всякое физическое тело, получившее толчок, придя в движение, закончило бы его уже под насыпью.

Однако пинка не последовало. Железные казачьи пальцы, державшие Игоря за шиворот, разжались. Обернувшись, Игорь увидел, как казака самого держит за шиворот горец в бурке.

— Зачем мучаешь? Зачем обижаешь?

— Марковец он, сука! Шпиёнит тут! Я этих марковцев… — захрипел казак, вырываясь.

— Он не марковец. Он мальчик!

— Пусти, кабарда! Я с этого мальчика сейчас трех девочек сделаю!

Он вырвался из рук горца, но тот снова схватил его поперек туловища. Они стали бороться. Спавшие на полу казаки проснулись, вскочили. Кто-то, выхватив из ножен шашку, бешено вертел ее у себя над головой, припадочно выкрикивая слова команды. На него навалились трое, подмяли. Крики, стоны, ругань. В одно мгновение мирно спавшая теплушка превратилась в орущий бедлам на колесах.

И тут произошло то, чего Игорь никак не ожидал. Поезд замедлил свой бег и наконец совсем остановился. Впереди был закрыт семафор.

Семафорные огни! Красные, тревожно-воспаленные, и зеленые, спокойно-лукавые, как кошачий глаз!

Как много событий, крупных и мелких, драматических и комических, происходило в пути с человеком лишь потому, что семафор оказывался закрытым, или, напротив, путь был свободен!

В общей свалке про Игоря — виновника ее — в теплушке забыли. А ему и не хотелось, чтобы про него вспомнили. Когда эшелон остановился, он, не раздумывая ни секунды, мысленно сказав «прости» своему клетчатому саквояжу, спрыгнул на полотно и, пригибаясь, побежал вдоль вагонов.

13. ИВАН ЕГОРОВИЧ

Каждый, кто ездил в товарных поездах, знает цену вагону с площадкой.

Летом ехать на площадке одно удовольствие! Сиди себе, поставив ноги на ступеньку, дыши степным ветром, напоенным извечным горьким духом полыни, да считай мелькающие телеграфные столбы. Милое дело! Зимой, конечно, хуже, но и зимой площадка товарного вагона — неплохое прибежище для невзыскательного путешественника. Если он к тому же еще и тепло одет!

Хвостовой вагон был с площадкой. И на ней — только один человек, в громадной, до пят, овчинной шубе и в капелюхе. Игорь обрадовался и быстро забрался на площадку.

— Куда?! — загородил ему дорогу человек в капелюхе с фонарем в руке. — Ну-ка, слезай, брат!

— Мне недалеко!

— Слезай, слезай. Не разрешается тут никому ехать. Тормозной вагон. Нельзя.

— Я не слезу!

— Как это «не слезу»?! — грозно сказал кондуктор, наступая на Игоря.

Состав дернулся.

Кондуктор положил руку на плечо Игоря, слегка подтолкнул его:

— Сходи, малый, скорей, пока ход тихий!

Нервы Игоря не выдержали. Он сбросил со своего плеча руку кондуктора и, уже не отдавая себе отчета в том, что говорит и что делает, стал рвать из ножен шашку. А она, как назло, не вытаскивалась.

— Не сметь! — кричал Игорь противным рыдающе-визгливым голосом, продолжая дергать проклятую неподатливую шашку. — Вы не смеете!.. Я вас зарублю!

Однако на кондуктора эта страшная угроза почему-то не подействовала. Он даже с места не сдвинулся, когда Игорю наконец удалось выдернуть из ножен свою докторскую «селедку». Он грозно занес ее над головой человека в капелюхе, но в следующую секунду обнаженная шашка оказалась в руках кондуктора. Тот хозяйственно проверил лезвие большим пальцем, покачал головой.

— Надо, брат, оружию в порядке содержать! — наставительно сказал кондуктор совершенно подавленному Игорю. — Эх ты, Аника-воин!

И одним взмахом вложил тупую шашку обратно в ножны.

Слезы хлынули из глаз Игоря. Отвернувшись от кондуктора, он ревел, как первоклассник, откровенно, навзрыд, шмыгая носом и вытирая слезы колючим рукавом шинели. Боже, какой стыд, какой позор!

Вдруг он почувствовал, что на плечо его снова легла тяжелая рука. Но теперь эта рука не толкала его, в ее тяжести была успокаивающая ласка.

Игорь обернулся и только сейчас увидел лицо человека в капелюхе.

Мягкие черты, на носу и на щеках мелкие оспинки, глаза спокойные, с доброй смешинкой, небольшие, распушенные на концах («Как у папы!» — подумал Игорь) усы.

— Солдат по уставу должен вид иметь бодрый и молодцеватый, — сказал кондуктор, — а ты, брат, разлимонился и похож сейчас, извини уж меня, на мокрого куренка. Это нехорошо. Соколом гляди, доблестный воин!

И так много было располагающей проницательной доброты в лице кондуктора, в его улыбке, в его необидных насмешливых словах, что Игорь тоже улыбнулся сквозь слезы и неожиданно для себя самого сказал:

— Я, собственно, не воин! Я в Ростов ездил к брату, а теперь домой добираюсь!

— За каким же дьяволом тебя в Ростов носило в такое время?

Игорь кое-как объяснил, «за каким дьяволом» его носило в Ростов.

Кондуктор полез в карман своей необъятной шубы, достал кусок свиного сала и ломоть хлеба, подал Игорю:

— Закуси-ка! Небось голодный, как собака.

Игорь стал жадно есть.

…Бывают люди, не умеющие слушать другого человека. Они могут быть хорошими, милыми, симпатичными, но вот этим драгоценным человеческим даром не обладают вовсе. Они умеют слушать, увы, только самих себя.

Иван Егорович — так звали кондуктора — умел слушать. А Игорю сейчас нужен был именно такой собеседник.

Они стояли рядом на тормозной площадке, глядели вниз на убегающие рельсы, и Игорь рассказывал кондуктору все: про смерть отца, про Диму, про свою поездку в Ростов и про все свои приключения и переживания.

Иван Егорович слушал очень внимательно, не перебивая, лишь иногда задавал вопрос или вставлял словечко.

Игорь закончил свою исповедь и замолчал. Некоторое время молчал и Иван Егорович.

Дробно и звонко стучали колеса о рельсы. Уже рассветало.

— Жизнь в нашей Расее пошла крутым водоворотом! — сказал наконец Иван Егорович, и Игорь вздрогнул: опять это слово! — Пропасть можно ни за понюх табаку, — продолжал кондуктор, — закрутит как щепку, и поминай как звали. — Он посмотрел на Игоря, и в голосе его появились жесткие нотки. — А ты, если не хочешь пропасть, будь не щепкой бессмысленной, а человеком! Что настоящий человек делает, когда угодит в быстрину или в омут? Сознательно бьется с течением, вовсю колотит руками и ногами. Плывет, одним словом. Но вот вопрос: куда плыть? — Подумав, Иван Егорович закончил: — Хочешь, слушай меня, хочешь, не слушай — дело твое. Но я тебе, хлопец, в отцы гожусь. Две войны сломал: японскую и германскую, Знаю, почем фунт лиха. Подгребай, браток, к нашему, к рабочему берегу! А то пропадешь, как та несчастная щепочка. Вот что я тебе скажу, Иго́рь!

Ах, как вовремя были сказаны эти такие нужные Игорю и такие точные слова! Вспоминая потом свою встречу с Иваном Егоровичем, его умные глаза и ласковые интонации глуховатого его баска, Игорь всякий раз благословлял судьбу за то, что она вовремя свела его с этим человеком!

Хрипло и резко свистнул паровоз, как бы подтвердил то, что сказал кондуктор.

Иван Егорович спустился с площадки на подножку, помахал своим фонарем. Поезд пошел тише, потом остановился среди степи.

— Пойду к главному, узнаю, — тревожно сказал Иван Егорович. — Никого на площадку не пускай, Игорь. — Он улыбнулся. — В случае чего — прямо шашкой рубай. Только заранее ее обнажи, а то как бы опять не заело!

Он соскочил с подножки и пошел вдоль состава — большой, надежный, могучий в своей шубе до пят.

Появился он, когда эшелон уже тронулся. Легко взобрался на площадку. Игорь заметил, что Иван Егорович сильно озабочен.

— Похоже, что до самого Армавира погонят нас без остановки. Даже на твоей станции не будем останавливаться, — сказал он Игорю.

— Ничего, я спрыгну на ходу!

— Ты-то спрыгнешь, я знаю! — усмехнулся Иван Егорович. — А вот… — Он замолчал, обдумывая что-то. Потом посмотрел Игорю прямо в глаза. — Просьба к тебе будет, Иго́рь, — тихо сказал Иван Егорович. — Исполнишь?

— Конечно, Иван Егорович! — горячо отозвался Игорь, готовый все сделать для человека, так щедро одарившего его теплом своего доброго сердца.

— Есть у вас на вокзале один человек. Газетами торгует.

— Вадим Николаевич! — обрадовался Игорь. — Я его знаю. Он мне журналы дает читать.

— Это хорошо, что ты его знаешь. Надо бы ему одно письмецо передать. Я надеялся сам, да вон видишь, как оно выходит: до Армавира будем чесать без остановки!

— Давайте, я передам!

И опять Иван Егорович взглянул в упор на Игоря, словно спрашивал его: «А можно тебе поверить, щепочка?» И глаза Игоря ответили ему: «Можно! Не подведу!»

— Не хотелось бы по почте! — пробормотал, все еще колеблясь, Иван Егорович. — Пока дойдет, да то да се… И тем более письмо срочное. От этой… от тетки его из Ростова.

— Да я передам, вы не беспокойтесь!

— Его, брат, так надо передать, чтобы… — Иван Егорович замялся.

— Я понимаю, Иван Егорович! — сказал Игорь, боясь, что Иван Егорович все-таки не поверит ему и не даст письма. — Я передам. Вы можете на меня положиться. А в случае опасности… — Игорь запнулся, — я его разорву и проглочу!

— Подавишься, пожалуй! — засмеялся Иван Егорович, но тут же оборвал смех.

Он снял с головы свою капелюху, достал из шапки конверт, сказал сурово:

— Спрячь!

…Было уже совсем светло, когда эшелон, миновав зеленоглазый семафор и знакомую водокачку, вырвался, громыхая на стрелках, на свободный пятый путь и здесь сбавил скорость. Надо было покидать гостеприимную тормозную площадку.

Иван Егорович заботливо заправил складки на шинели Игоря, проверил, как висит на нем шашка, потом притянул к себе обеими руками, прижал к груди.

— Ну, плыви, сынок!

И, потрясенный этой отцовской лаской, полный любви и благодарности к человеку, который поверил ему, Игорь — горло его сжала судорога, — волнуясь, сдерживая слезы, сказал:

— Иван Егорович, я вас никогда не забуду. А за письмо не беспокойтесь! Я все сделаю, чего бы мне это ни стоило! Спасибо вам за все, за все!

— Да брось ты! А Вадиму Николаевичу так и скажи: от тетки, мол, вам письмецо привез из Ростова. Прощай, Игорь. Может, еще увидимся когда!

Игорь стоял на последней подножке и, крепко держась за поручни, готовился к прыжку.

— Шашку придерживай, когда будешь прыгать! — наставлял его Иван Егорович. — А еще лучше — сними совсем и держи в руках, чтобы не путалась она у тебя под ногами, чертова дура!

— Ничего, я так!

— Прыгай вперед и беги что есть сил. Готов?

— Готов!

— Прыгай!

Игорь прыгнул, его с силой отбросило назад, он пошатнулся, чуть было не упал, но удержался на ногах и, пробежав несколько метров, остановился. Эшелон был далеко. Остался от него лишь вкус железного ветерка на губах. Игорь успел заметить, как Иван Егорович напутственно махнул ему фонарем с площадки хвостового вагона.

14. «СПАСИБО, ТОВАРИЩИ!»

Та же огромная, как клумба, люстра висит под потолком, те же пальмы в кадках стоят у столиков, так же суетятся официанты в белых куртках и черных галстуках, разнося на подносах стаканы с жидким чаем.

И все же знакомый зал первого класса за эти дни стал другим!

Печать тревоги и растерянности лежит на всем. Листья пальм покрыты пылью, кадки полны окурков. Не до уборки! Официанты рассеянны и невежливы: принимают заказы, а сами смотрят по сторонам.

На диванах, на составленных вместе стульях и кое-где по углам, даже на столах, спят люди.

Уже проснувшиеся, неприбранные бледные дамы поят и кормят своих напуганных детей.

— Мамочка, мы уже совсем приехали?

— Не знаю, деточка. Наверное, дальше нас повезут.

— А куда дальше?

— Там увидим. Ты кушай пока!

Беженцы! Но Игорь не обращал сейчас внимания на них. Пробираясь между чемоданами и тюками в дальний угол зала, туда, где находился газетный киоск, он думал лишь о письме, которое лежало в кармане его шинели на груди. Слава богу, Вадим Николаевич на месте! Стоит, перебирая журналы, отвечает покупателям на вопросы. Игорь подошел, сказал радостно:

— Здравствуйте, Вадим Николаевич!

Аскетическое лицо Вадима Николаевича вытянулось, когда он увидел Игоря в шинели с черными погонами и с шашкой.

У прилавка стоял пожилой, изможденный господин в чиновничьей фуражке, с бархатным темно-зеленым околышем. При нем отдавать письмо нельзя.

Игорь взял старый номер «Донской волны», стал небрежно перелистывать.

Чиновник расплатился с Вадимом Николаевичем, забрал свои конверты и бумагу и удалился.

Продолжая листать журнал, Игорь сказал шепотом:

— Вадим Николаевич, я вам привез письмо из Ростова.

Вадим Николаевич странно посмотрел на Игоря, пожал плечами:

— У меня в Ростове никого нет!

— От тети в Ростове! — спохватился Игорь.

— Нет у меня в Ростове никакой тети, — сказал твердо газетчик.

Игорь растерялся.

— Вы мне не верите? — горько сказал он. — Даю вам честное слово. Письмо со мной.

— Я вам говорю, что у меня нет тети в Ростове.

— Ну да, она сейчас уже не в Ростове, — сказал Игорь с отчаянием. — Возможно, она сейчас уже в Армавире. Возьмите письмо! Оно очень важное!

Он расстегнул крючки шинели, полез в карман и вдруг заметил, что Вадим Николаевич отвел в сторону глаза и не смотрит на него.

Игорь обернулся. К киоску приближался жандарм. Игорь торопливо, не попадая крючками в петли, стал застегивать шинель.

Жандарм подошел к киоску. Какие у него колючие, неприятные, щупающие глаза! Усы чуть шевелятся, как у кота, подкарауливающего мышь. И уши — большие, хрящеватые, жадные — торчат из-под красной фуражки.

Жандарм кивнул газетчику:

— Как торговля?

— Ничего! — сказал Вадим Николаевич.

Игорь хотел отойти от киоска, но жандарм, отдав ему честь, спросил приветливо:

— Давно прибыли?

— А вам какое дело?

— Так! Интересуюсь!.. Вроде ведь сейчас не прибывали поезда.

Он стал бесцеремонно разглядывать Игоря. Колючие, щупающие глаза скользнули по гимназической фуражке с солдатской кокардой, по черным марковским погонам и вдруг, остановившись на шашке, — тяжелой, офицерской, старого образца, — хищно сузились.

— Хорошая у вас шашечка! — сказал жандарм. — Где взяли?

— В полку выдали!

— Ваш же полк пехотный! Вам шашечка не полагается!

— Я конный разведчик!

Щупающие глаза жандарма скользнули вниз, взгляд их остановился на сапогах Игоря.

— А шпор не дали?

— Шпор не дали!

— Документы позвольте!

Игорь полез в карман за своим удостоверением и вместе с ним нечаянно вытащил письмо Ивана Егоровича. И тут же уронил его на пол! Он нагнулся и сунул конверт назад с излишней поспешностью.

— А это что у вас такое? Подайте сюда!

Все внутри у Игоря похолодело от ужаса. Если письмо отберет жандарм, что подумает о нем, об Игоре, Иван Егорович?!

— Пойдемте со мной, молодой человек! — сказал жандарм.

— Куда?!

— Куда надо!

— Никуда я не пойду с вами! Оставьте меня в покое!

С той же гадкой ухмылкой жандарм взял Игоря за рукав шинели.

— Пошли, пошли потихонечку!

Игорь вырвался и внезапно увидел, что по залу идет поручик Губенко — тот, что распекал Юрия Балковича в Ростове во дворе, где стояли марковские подводы.

Поручик был все так же румян и свеж. Левая рука на черной перевязи, марковская фуражка лихо приплюснута. По всему было видно, что поручик уже успел слегка зарядиться с утра.

— Господин поручик! — бросился к нему навстречу Игорь. — Здравствуйте!

Поручик Губенко взглянул на Игоря удивленно, но, узнав его, улыбнулся:

— А, здравствуйте! Вы как сюда попали?

— Меня отпустили на десять суток, господин поручик! А вот этот… — Игорь показал на приблизившегося жандарма, — привязался ко мне неизвестно почему.

— Дайте вашу увольнительную! — приказал поручик Игорю, не обращая внимания на вытянувшегося перед ним с ладонью у козырька жандарма.

Игорь подал поручику свое удостоверение.

— Какого же дьявола вам еще нужно?! — загремел поручик Губенко, обернувшись к жандарму. — Вы тут в тылу совсем распустились. На марковцев кидаетесь? Пошел вон!

— Господин поручик, я выполняю службу!

— Что?! — Поручик угрожающе шагнул к жандарму. — Вот я тебе сейчас покажу службу! Проваливай! Ну-ка, шагом марш!

Жандарм испарился.

— Спасибо вам, господин поручик! — от всей души сказал Игорь, пряча марковское удостоверение в карман, где покоилось, излучая сокровенный жар, письмо от тети из Ростова.

— Не за что! Надо было бы ему морду набить. Вот сволочь тыловая.

Поручик небрежно вскинул руку к виску и пошел к буфетной стойке.

Игорь вернулся к киоску. Снова взял с прилавка «Донскую волну», стал листать журнал.

— Быстро достаньте письмо! — услышал он шепот газетчика.

Игорь выполнил приказание.

— Положите письмо в журнал!

Игорь сунул конверт между страницами «Донской волны», положил журнал на прилавок.

— Ничего интересного. Старье! — сказал он громко Вадиму Николаевичу.

— Ожидаем новенькое! — ответил газетчик. Глаза у него потеплели.

— До свидания, Вадим Николаевич! — сказал Игорь, счастливый предельно, и услышал сказанные тихим шепотом слова:

— Спасибо, товарищ!

…Извозчика Игорь решил не брать — хотел целиком отдать Елене Ивановне деньги, которые вручил ему на прощанье Дима. От вокзала до Песчаной было далековато, но что такое какие-нибудь десять — двенадцать кварталов для человека, совершившего в походном порядке марш от Ростова до Каяла?! Но прежде всего надо было освободиться от погон.

Юный искатель приключений, лихой «конный разведчик» навсегда остался там, в Каяле. Желание снять с себя марковские погоны, вернее, не снять, а сорвать их, что называется, с мясом было для него сейчас даже не желанием, а жгучей потребностью.

Выйдя из здания вокзала на вокзальную площадь, Игорь не сразу пошел домой. Отойдя в сторону и убедившись, что никто за ним не наблюдает, двумя сильными рывками он содрал с плеч непрочно пришитые Глашей черные погоны. Он хотел бросить погоны тут же на улице, но вдруг всей кожей почувствовал, что на него сзади кто-то смотрит. Игорь обернулся: на вокзальном крыльце стоял тот самый ушастый жандарм, от назойливости которого только что избавил его поручик Губенко. Игорь быстро сунул сорванные погоны во внутренний карман и пошел через площадь, стараясь придать своей походке как можно больше беспечной неторопливости.

— Молодой человек! — услышал он за спиной голос жандарма. — Господин марковец!.. Одну минуточку!

Делая вид, что не слышит, Игорь ускорил шаги; дойдя до конца площади, свернул на боковую улицу и бросился бежать.

Редкие прохожие с удивлением глядели на бежавшего куда-то юношу в солдатской шинели без погон, с офицерской шашкой на ремне, колотившей его по ногам.

Добежав до знакомого проходного двора, Игорь нырнул туда, выскочил на параллельную улицу и только тут, убедившись, что погони за ним нет, перевел дух.

15. ВОССТАНИЕ

Ростов был занят Красной Армией, но под Батайском завязались тяжелые бои. Деникин перебросил сюда свои последние резервы в тщетной надежде внезапным отчаянным контрударом вернуть утерянное военное счастье. Но все понимали, что он обречен и что эти бои — лишь судороги предсмертного отчаяния.

Через городок на юг, в глубь Кавказа и к Черному морю на Екатеринодар — Новороссийск, днем и ночью тянулись обозы и беженцы. Проходили стада тощих, надрывно мычащих коров, гурты грязных, обессиленных овец, проезжали калмыцкие повозки и сани — их волокли низкорослые, неутомимые коньки. В повозках и санях неподвижно, как идолы, сидели старики с широкими медными лицами, древние, сморщенные старухи-калмычки в тулупах, с белыми платками, повязанными на головах чалмой, с трубками в зубах, плачущие черноглазые ребятишки и молодые девушки-калмычки, среди которых порой мелькали настоящие красавицы того удивительного монгольского типа, который некогда вдохновил Пушкина на известные стихи. Сбитые с толку буддийскими монахами, сулившими им «поголовное истребление», повинуясь воле своего феодала — князя Тундутова, калмыки бежали от красных куда глаза глядят, погибая по дороге тысячами: его величество сыпной тиф косил людей как траву.

Городок жил слухами, один другого тревожнее и страшнее. Газеты в киоск на вокзале поступали нерегулярно, да к тому же по сводкам добровольческого штаба и по газетным статьям понять действительное положение дел на фронте было невозможно. Улица и базар стали главными справочными центрами для перепуганных обывателей.

В гимназии жизнь шла как будто своим чередом: уроки начинались и кончались в положенные часы, учителя в форменных сюртуках и вицмундирах с теми же классными журналами под мышкой так же входили в классы, и так же, приветствуя их, вставали, громыхая досками парт, ученики, но уроков-то самих не было. В младших классах они еще кое-как проходили, а в старших дело всякий раз кончалось общим разговором о новостях и назревавших событиях. Преподаватель русского языка и литературы, державшийся с гимназистами особенно просто и по-дружески, симпатичный молодой армянин, прозванный Пулеметом за манеру говорить жаркой скороговоркой, — тот так прямо и начинал свои уроки:

— Ну, господа, кто что слышал? Выкладывайте!

Лишь математик, он же физик, угрюмый старый холостяк с бугристым набрякшим носом тайного пьяницы, по прозвищу Слива, продолжал политику угнетения: как ни в чем не бывало аккуратно задавал уроки на дом и с той же зловещей аккуратностью вызывал к доске.

На совещании в классе у Игоря решено было попробовать Сливу «разговорить», как всех других преподавателей, и Игорь взялся это сделать.

Как только математик вошел в класс своей падающей, вялой походкой и уселся на кафедре, Игорь поднял руку.

— Что вам, Ступин? — скрипучим голосом недовольно спросил Слива.

— Порфирий Александрович! — проникновенно сказал Игорь. — Вы, наверное, слыхали что-нибудь новенькое про положение на фронте. Поделитесь с нами, пожалуйста!

Математик поглядел на гимназиста из-под синих — у него болели глаза — очков и так же скрипуче, с ехидцей сказал:

— Идите-ка лучше к доске, Ступин, и поделитесь о нами, что новенького вы слыхали о законе Ома.

О законе Ома Игорь именно только слыхал, и «слухи» эти были такими смутными и непроверенными, что Слива с явным наслаждением влепил ему в классный журнал двойку с жирным минусом.

Раньше Игорь расстроился бы, схватив двойку по физике, но сейчас… Какое значение имеют сейчас двойки, единицы и даже пятерки, когда весь воздух в городке насыщен особым электричеством, тайны которого не изучал великий физик Ом.

После возвращения из Ростова Игорь очень сблизился с матерью. Безошибочным материнским чутьем Елена Ивановна понимала, что в душе ее младшего сына произошли какие-то большие перемены, и приняла его душевное возмужание деликатно и тактично. Теперь Игорь чаще по вечерам сидел дома, перестал искать встреч с Асей Пархаевой.

Устроившись с томиком Блока на коленях в их маленькой столовой, он украдкой наблюдал за матерью.

Елена Ивановна отгоняла от себя тревожные мысли гаданьем на картах. Она могла раскладывать их часами, гадая на бубнового короля, и Игорь знал, что бубновый король, вокруг которого вьются роковые пики, — это Дима. Видя, как туманятся материнские глаза, когда выпадал, случалось, проклятый туз пик — неожиданный удар, Игорь бросался к Елене Ивановне и, целуя ее тонкие, но теперь уже не белые и не мягкие, а огрубевшие от домашней работы руки, говорил:

— Мама, да не волнуйся ты за Димку, ради бога! Не пропадет он, даю тебе слово. Ты же знаешь, какой он умный!

— Дураков и пьяных бог бережет! — горько улыбалась Елена Ивановна. — А умные-то как раз и пропадают!

И снова с тихим шелестом падали на стол карты, ложась вокруг короля бубен, от которого давно уже не было никаких вестей.

Часто теперь заходил к Ступиным домовладелец Григорий Иванович. Этот неопрятный, одинокий шестидесятипятилетний вдовец, бывший агент страхового общества «Россия», с некоторых пор стал посматривать на Елену Ивановну маслеными глазами, стал брить седую кабанью щетину на щеках, подстригал бородку клинышком и на улицу выходил теперь не в нагольном полушубке, а в черном длинном драповом пальто с барашковым воротником. От него пронзительно попахивало нафталином многолетней выдержки. Проходя мимо домовладельца, Игорь демонстративно вытаскивал из кармана платок и, прижимая его к носу, чихал нарочно громко.

Раньше Игорь относился к Григорию Ивановичу с чувством брезгливой насмешливой неприязни, теперь он его остро ненавидел.

Тупая убежденность в своей сектантской правоте (Григорий Иванович называл себя сложно, что-то вроде адвентиста седьмого дня), с какой бывший страховой агент говорил о жизни, бесила Игоря. Ему казалось, что у Григория Ивановича даже мысли пахнут нафталином, словно они хранились на дне ящиков в его комоде или висели в платяном шкафу рядом с драповым пальто с барашковым воротником.

Все от господа бога — и бедность, и богатство, и счастье, и несчастье. Все в мире происходит по его державной воле. Большевики, конечно, голодранцы и нехристи, но и большевизм ниспослан господом богом в наказание роду людскому за его неверие и грехи. Надо молиться богу, надо просить у него милости и добра, надо жить так, чтобы он не гневался: соблюдать заповеди, почитать власти предержащие и покорно ожидать второго пришествия Спасителя.

Все эти рассуждения неизменно кончались у Григория Ивановича одним и тем же: вот посмотрите на меня, здоровье у меня хорошее, имею свою домашность, всего себе припас на старость, — в общем, не обижен господом. А почему? Потому что соблюдал заповеди и ничем господа бога не гневал, за это и взыскан им по заслугам. Выходило, что бог — это нечто вроде строгого, скуповатого, но справедливого хозяина, а Григорий Иванович — его старательный любимый приказчик, получающий от господа хорошее жалованье.

Когда Григорий Иванович, побритый и кроткий, являлся к Ступиным и, усевшись, елейно просил Елену Ивановну погадать на него, Игорь с трудом подавлял жгучее желание взять его за шиворот и спустить с лестницы.

Терпеливо улыбаясь, Елена Ивановна раскладывала карты.

— Прибыль вас какая-то ожидает, Григорий Иванович!

— Какая у меня может быть прибыль?! — милостиво шутил домовладелец. — Разве что вы за квартиру уплатите. Должок-с за вами, извиняйте, пожалуйста.

— Потерпите, Григорий Иванович. На днях уплачу.

— Пожалуйста, не беспокойтесь. Меня-с интересует, как ко мне вот эта-с червовая дамочка изволит относиться?

Он тыкал пальцем в карту на столе, лицо Елены Ивановны заливала краска беспомощного смущения. Однажды Игорь не выдержал.

— Смотрите, Григорий Иванович! Попадет вам за эти гаданья!

— А что такое? От кого… попадет?

— Как бы вас не треснул по затылку господь бог за то, что вы хотите раньше времени его святую волю узнать!

— Я же просто шучу. Это все шуточки, не более того. — И к Елене Ивановне: — Что-то наш Игорь Сергеевич домоседом заделался! Раньше, бывало, и туда, и сюда, и к товарищам, и к барышням, а сейчас, как ни посмотришь, все дома, все с мамашей. Это хорошо, это по божьему закону.

Когда он наконец убрался к себе во флигель, Игорь сказал Елене Ивановне:

— Мама, если он еще раз спросит про червонную дамочку, я, честное слово, спущу его с лестницы.

Елена Ивановна благодарно, с печальной улыбкой посмотрела на сына.

— Не надо обострять с ним отношений, Игорек! Мы от него зависим. Ты же знаешь, сейчас такой квартиры не найти за наши деньги!

…Наконец гроза, которой все ждали — одни с радостным нетерпением, другие с ужасом, — разразилась.

Однажды ночью Игоря и Елену Ивановну разбудила частая, беспорядочная стрельба из винтовок. К рассвету она стихла, а утром стало известно, что в городке произошло восстание. Вооруженные деповские рабочие захватили станцию и комендатуру, комендант города, однорукий капитан-дроздовец, застрелился. Во главе восставших стоит ревком, а в нем первую скрипку играют какой-то пришлый железнодорожный кондуктор и газетчик из вокзального киоска. И еще говорили, что конный казачий корпус белого генерала Павлова, на который Деникин возлагал свои последние надежды, обмороженный во время ночного рейда по вьюжным Сельским степям, где на десятки километров не встретишь человеческого жилья, разбит наголову все той же непобедимой и грозной Первой Конной армией большевиков, которой командуют драгунский вахмистр Буденный и луганский слесарь Ворошилов. Все у Деникина летит к черту, в пропасть!

Узнав на улице все эти новости, Игорь поспешил домой.

Елена Ивановна возилась на кухне — готовила завтрак.

— Мама, я ухожу! — объявил Игорь.

— Куда?!

— Говорят, в ревкоме главным какой-то кондуктор. Наверное, это Иван Егорович! Тем более что и Вадим Николаевич там.

— Ты никуда не пойдешь. Слышишь, Игорь? Это же смертельно опасно!

Игорь подошел к матери, взял ее руки, поцеловал и, заглянув в глаза, сказал мягко:

— Во-первых, никакой опасности нет, все уже кончено. А во-вторых… я должен повидаться с Иваном Егоровичем. Пойми, мама!

Елена Ивановна молчала. Васильковые глаза ее стали скорбными и жалкими.

— Ну хорошо, иди! — тихо оказала Елена Ивановна, — Позови его к нам… может быть, он выберет время, зайдет чаю попить… Скажи, что я хочу лично его поблагодарить за тебя.

— Боюсь, что Ивану Егоровичу сейчас не до твоих файв-о-клоков! — засмеялся Игорь и, чмокнув Елену Ивановну в щеку, выбежал из дому.

16. ПЯТЕРКА ЗА СОЧИНЕНИЕ

— Ты куда?!

Молодой, очень худой, высокий парень в замасленной ватной куртке, в обмотках на длинных жердистых ногах, стоявший на крыльце одноэтажного особняка, стукнул прикладом винтовки с примкнутым штыком о пол и подозрительно оглядел Игоря с головы до ног.

— Будьте добры, скажите, здесь помещается ревком? — вежливо спросил Игорь.

— А на кой тебе… в ревком? — сощурился парень в обмотках.

— Нужно!

Часовой еще раз внимательно оглядел Игоря и сказал решительно, будто отрубил:

— Не нужно тебе в ревком.

Игорь обиделся:

— Как это не нужно, когда нужно?

— Ни, не нужно.

— Вы не имеете права так говорить!

— Я сейчас усе права имею! — сказал парень в обмотках.

— Вы лучше ответьте, Иван Егорович здесь?

— Иван Егорович? А виткиля ты знаешь Ивана Егоровича? — оживился часовой.

— Значит, знаю!

— Ну… иди тогда.

Игорь взбежал на крыльцо. Парень в обмотках показал Игорю глазами на пустынную, непривычно тихую для этого часа главную улицу — магазины закрыты, ставни на окнах домов под железными засовами, — вздохнул, сказал примирительным тоном, как бы объясняя свою настороженность:

— Затаились, бисовы беляки! Закурить есть у тебя?

— К сожалению, не курю.

— Плохое мое дело. Ступай, там найдешь его.

Игорь вошел в коридор. Никого! За дверью, обитой клеенкой, раздавались громкие голоса.

Игорь постучал — никто не ответил. Тогда он храбро отворил дверь и сразу же в глубине большой казенной комнаты увидел сидящего за письменным столом с бронзовым чернильным прибором Ивана Егоровича в форменной железнодорожной фуражке.

В комнате были еще двое: белесый плотный мужчина в штатском и седой старичок с жидкой бородкой, в железных очках на сухом строгом носу.

— Здравствуйте, Иван Егорович, — робко сказал Игорь.

— Здорово, Иго́рь! — радостно отозвался кондуктор. Он поднялся, вышел из-за стола и крепко, до боли, пожал Игорю руку. — Я так и думал, что ты заявишься. — Он обернулся к белесому в штатском и к старичку в железных очках, удивленно глядевшим на Игоря. — Это парнишка, который письмо доставил, я вам говорил про него. Не подвел. — И снова к Игорю: — Какой балл ты имеешь у себя в гимназии по письменному сочинению?

Всего ожидал Игорь, но что в ревкоме будут интересоваться его отметками по русскому письменному, этого он никак не ожидал!

— Обычно на пятерку пишу, Иван Егорович, — ответил он, растерянно улыбаясь. — Редко когда на четверку.

— Смотри как нам повезло! А с запятыми этими… тоже справляешься?

— Справляюсь!

Иван Егорович сгреб со стола какие-то бумаги и подал их Игорю:

— Бери! Мы тут втроем сочинили воззвание к населению. Но ведь на троих мы имеем всего лишь четыре класса церковноприходского. Главный наш грамотей, известный тебе Вадим Николаевич, отсутствует, у него особое задание ревкома. Будь другом, Игорь, прочти… и поправь там, где нужно. Главное, за запятыми присмотри, чтобы они, проклятые, на своих местах стояли. Сумеешь?

— Сумею! Иван Егорович, а может быть… стихами изложить?

— Стихами?!

Иван Егорович посмотрел на своих товарищей. Белесый в штатском пожал плечами. Старичок в железных очках, усмехнувшись, не без ехидства спросил:

— Как Пушкин Александр Сергеевич, сможете? — И не своим, торжественным, сдавленным голосом стал читать наизусть: — Горит восток зарею новой. Уж по равнине, по холмам… — Запнувшись, оборвал чтение и обычным голосом сказал: — В таком вот духе бы, а?

— В таком духе не смогу, — честно признался Игорь.

— В любом духе пиши, но понятно и просто! — сказал Иван Егорович и распорядился: — Отведи его, Федор Федорович, в отдельную комнату, дай карандаш, бумагу, пусть потрудится для народа под твоим присмотром. А мы с товарищем Жеребкиным пока помозгуем насчет учета военного имущества.

Старичок в железных очках кивнул:

— Идемте, молодой человек.

Он провел Игоря в такую же казенного вида комнату, только поменьше и с выбитым стеклом.

— Тут он себя порешил, — шепотом сказал старичок в очках Игорю, имея в виду застрелившегося коменданта города. Он поднял валявшийся на полу поясной портрет генерала Эрдели в золоченой раме, скептически посмотрел на чернобрового красавчика кавалериста, щелкнул его по носу с гордой горбинкой и, аккуратно прислонив портрет к стене, добавил: — Рама хорошая. Пригодится… Располагайтесь, молодой человек! Тут на столе все есть, что вам нужно.

Не медля ни секунды, Игорь приступил к делу и быстро прочитал воззвание. Оно было написано сильно и просто. Иван Егорович или поскромничал, или слукавил. Наверное, он решил чем-нибудь занять Игоря, дать ему посильное поручение. А может быть, по соображениям конспирации нужно было удалить гимназиста из комнаты, где заседал ревком. Ивану Егоровичу не хотелось обижать недоверием своего связного, и он нашел деликатный повод избавиться от него.

Игорь увидел, что ему остается лишь кое-где поправить неуклюжие обороты да расставить «проклятые» запятые, с которыми дело у Ивана Егоровича шло действительно туго. Он сказал об этом стоявшему у стола Федору Федоровичу. Тот улыбнулся:

— Вот и действуйте, а я пойду к товарищам.

Старичок в железных очках ушел. Игорь переписал все воззвание целиком, кое-что поправив по своему разумению, и тщательно расставил запятые, многоточия и восклицательные знаки, напирая главным образом на последние. Закончив эту работу, он отправился в комнату ревкома.

— Уже готово? — удивился кондуктор. — Ну, читай!

Игорь стал читать, волнуясь от каждого произносимого слова:

— «Граждане! Кровавая власть деникинских псов и палачей пала!»

— Насчет псов и палачей это ты в точку добавил! — похвалил Иван Егорович.

— В аккурат по «Интернационалу», — сказал белесый в штатском.

— Уместно! — кивнул старичок в железных очках.

— «Революционный комитет призывает вас сохранять порядок и спокойствие, — продолжал читать Игорь, ободренный этой похвалой. — Всякие эксцессы…»

— Чего, чего? — перебил его белесый.

— Эксцессы… ну, понимаете… это беспорядки, попытки грабежей…

— Так и надо говорить. Нечего тень на плетень наводить.

Игорь смутился.

— Поправь! — сказал Иван Егорович.

— «Всякие попытки вызвать в городе беспорядки и грабежи будут пресечены силою революционного оружия», — прочитал Игорь.

— Правильно!

— «Наша задача — помочь приближающейся Красной Армии-освободительнице и передать в ее могучие руки отвоеванное народное добро в полной неприкосновенности…»

Игорь дочитал воззвание до конца и сказал:

— Тут подписи: «Председатель революционного комитета И. Е. Толкунов, члены комитета В. Н. Москаленко, Ф. Ф. Гурьев, М. П. Жеребкин». Так?

— Так! — сказал Иван Егорович. Он взял воззвание и поднялся. Улыбнулся, протянул Игорю руку: — Молодец, Игорь. Считай, что заработал пятерку от ревкома. — Поправил пояс с наганом в кобуре, кивнул белесому и старичку в очках: — Пошли, товарищи!

— А я? — сказал Игорь. — Мне можно… с вами, Иван Егорович?

Иван Егорович ласково, как тогда, на тормозной площадке, положил Игорю руку на плечо:

— Иди пока домой, Игорь. Нужно будет, я за тобой пришлю. Ты где живешь-то?

— Песчаная, двадцать один.

Иван Егорович вытащил из кармана шинели записную книжку, записал адрес.

— Видал, на крыльце парень стоит, на комара похожий? Фамилия его Забейворота. Из кубанских казаков. Лихой! Нужен будешь — пришлю его.

Внезапно дверь отворилась, и в комнату быстро вошел Вадим Николаевич. Острые черты его худого лица еще больше обострились, глаза лихорадочно блестели из-под надвинутой на лоб кепки с большим козырьком.

— Есть верные сведения. Они бросили на нас марковский полк! — сказал Вадим Николаевич, не замечая Игоря.

— Этого следовало ожидать! — спокойно отозвался Иван Егорович. — Товарищи члены революционного комитета, предлагаю обсудить создавшееся положение…

Игорь тихо вышел из комнаты.

17. НОЧНОЙ ГОСТЬ

К вечеру началась стрельба. Теперь это были не беспорядочные и частые винтовочные выстрелы, а грозная и четкая музыка приближающегося организованного боя.

Из винтовок стреляли пачками. Настойчиво, с механической неумолимостью, то длинными, то короткими очередями били пулеметы. Несколько артиллерийских снарядов с отвратительным воем пронеслись над крышами оцепеневших от страха домиков и разорвались где-то на железнодорожных путях.

Игорь и Елена Ивановна сидели в столовой, закрыв окна ставнями, тревожно прислушивались к звукам боя. Вдруг стрельба стихла. Через минутную паузу донесся слитный, могучий рев многих человеческих глоток:

— А-а-а-а!

— Штыковая атака! — сказал Игорь шепотом. — «Ура» кричат.

— Господи! — Елена Ивановна прижала ладони в ушам. Лицо ее болезненно искривилось.

Наконец все стихло. Бездыханная тишина пала на многострадальный городок. Уличный бой кончился. Кто же одержал победу: восставшие или марковцы?

Ответить на этот вопрос могло только утро.

Ступины легли спать, но нервное напряжение было слишком сильно: ни Игорю, ни Елене Ивановне не спалось. Да и выстрелы снова стали рвать ночную тишину. Теперь стреляли только из винтовок, в одиночку и залпами. И опять стало тихо.

Игорь не заметил, как уснул. Проснулся он от робкого не то стука, не то странного царапанья в наружную дверь. Прислушался. Странный звук повторился. Игорь хотел окликнуть Елену Ивановну, но она сама шепотом спросила его из своей комнаты:

— Ты слышишь, Игорь?

— Слышу!.. По-моему, кто-то стучится. Я пойду проверю.

— Не ходи!

Но Игорь уже вскочил с кровати, накинул шинель прямо на белье, вышел в прихожую.

За дверью кто-то дышал. Тяжело, со стоном.

— Кто там? — спросил Игорь.

— Отчините, хозяин! — послышался тихий, знакомый голос.

— А кто вы?

— Ступин здесь проживает?

— Здесь! Это я. А кто вы-то?

Молчание. Потом ночной пришелец так же тихо сказал:

— Я Забейворота… от Ивана Егоровича…

Игорь отворил дверь. На крыльце стоял длинный парень в обмотках — часовой ревкома. Он был без винтовки. Лунный свет падал на его белое, без кровинки, лицо, искаженное болью. Одна рука бессильно висела, другой он держался за косяк двери.

Глядя прямо в глаза Игорю, Забейворота сказал шепотом:

— Иван Егорыч казалы… чтоб в случае чего… до вас!

— Вы ранены? — спросил Игорь тоже шепотом.

— Ага! В руку.

— А где Иван Егорович? Что с ним?!

— Они с Жеребкиным… и еще с десяток наших пробились сквозь кольцо. А других беляки кого вбили, кого в плен захватили. А я утек!

— Идемте!

Когда Игорь и Забейворота появились в столовой, Елена Ивановна, уже одетая, стояла у стола, прямая, белая, как статуя.

— Здравствуйте, хозяйка! — поклонился ей Забейворота. — Звиняйте уж мэне!.. Бида загнала до вас. — Он обернулся к Игорю, сказал печально: — А Вадим Николаевич вбит! — У Игоря больно сжалось сердце. — И старичка нашего, Федора Федоровича…

Не договорив, покачнулся и стал падать. Игорь и Елена Ивановна успели подхватить его на руки. Они перетащили раненого в спальню и уложили на кровать Игоря. Он был без сознания.

Всем теперь распоряжалась Елена Ивановна. Она велела Игорю разжечь примус и вскипятить воду. Когда все было готово, вооружилась ножницами и ловко (недаром же она была женой военного врача!) разрезала набухший кровью рукав ватной куртки ночного пришельца. Игорь увидел бледно-желтую нечистую кожу и быстрые ярко-алые струйки крови на ней и отвернулся, почувствовав дурноту. А Елена Ивановна с той же решительностью делала свое дело.

Наложив жгут и перевязав раненого, она сказала:

— По-моему, у него кость раздроблена. Во всяком случае, рана тяжелая. Утром надо вызвать врача.

— Но… кого, мама?!

— Доктора Потанина. Я ему напишу записку, и ты пойдешь. Папа был знаком с ним. Он не откажется.

— А можно на него… положиться?

Елена Ивановна посмотрела на сына удивленно, пожала плечами, сказала просто:

— Он же приличный человек. И старый врач!

Остаток ночи Ступины провели на ногах. Забейворота не приходил в сознание. У него начался бред… Он метался по кровати, хриплым, горячечным голосом выкрикивал:

— Вон они — гляди!.. Огонь!.. Бей гадов!.. Огонь!..

Елена Ивановна прикладывала холодные компрессы к его лбу, смачивала потрескавшиеся губы водой, вздыхая, повторяла:

— Господи! И ведь совсем молоденький!

18. НЕРВНЫЙ СТАРИЧОК

Утром раненому стало хуже. Нельзя было медлить с врачом ни минуты.

Игорь надел шинель и фуражку, на которой теперь не было ни солдатской кокарды, ни пальмовых веточек гимназического герба, сунул в карман написанное Еленой Ивановной письмо к доктору Потанину и уже собрался уходить, как вдруг во входную дверь постучали.

Игорь насторожился. Кто мог стучаться в такую рань? Он подошел к двери, постоял, послушал. Стук повторился.

— Кто там? — спросил Игорь, стараясь не выдавать своей тревоги.

— Это я-с! — раздался за дверью елейный тенорок Григория Ивановича. — Вынужден побеспокоить по неотложному делу-с! — твердо сказал домовладелец. — Прошу отворить.

Игорь отворил дверь. Даже не взглянув на него, Григорий Иванович, как был, в драповом пальто и в новых калошах, прошел через прихожую в столовую.

Елена Ивановна, измученная ночными тревогами, сидела за столом, пила чай.

— С добрым утречком! — сказал домовладелец, не снимая шапки.

Елена Ивановна ответила ему обычной приветливой улыбкой.

— Здравствуйте, Григорий Иванович! Что это вы так рано? Снимайте ваши доспехи, будем пить чай.

— Мне не до чаю, Елена Ивановна! — В голосе Григория Ивановича прозвучали нотки обиды и укора. — Вы знаете мое уважение к вам… и к Сергею Ильичу покойному…

Он замялся. Елена Ивановна отодвинула чашку с чаем в сторону, сказала спокойно:

— Говорите яснее, Григорий Иванович. И без предисловий.

Домовладелец покосился на Игоря, стоявшего у двери в комнату, где лежал раненый, и решительно объявил:

— У вас в квартире, Елена Ивановна, находится посторонний. Я видел ночью… И вы знаете, что это за человек. Я обязан сообщить о нем властям-с! И хотел бы это сделать также и от вашего имени… чтобы у вас потом не было никаких неприятностей.

— Мама! — Игорь сжал кулаки.

Елена Ивановна строго взглянула на сына.

— Обожди, Игорь! Вы не сделаете этого, Григорий Иванович! — Сказала она страстно. — Вы же верующий человек, христианин, это не по-божьи, то, что вы хотите сделать!

— Нет-с, именно по-божьи, Елена Ивановна! — Григорий Иванович переступил с ноги на ногу, и его новые калоши, как бы подтверждая слова владельца, омерзительно заскрипели. — Ложь, Елена Ивановна, — это наитягчайший грех, по нашему учению. Господь требует, чтобы рабы его всегда говорили правду. Всегда-с!

— Говорить правду — не значит доносить, Григорий Иванович.

— А скрыть правду — это значит осквернить душу ложью, Елена Ивановна!

Из спальни донесся тихий стон раненого.

— Но вас же никто не спрашивает про этого человека! — сказала Елена Ивановна.

— А могут прийти и спросить, — перешел на шепот Григорий Иванович.

— Если придут и спросят, мы скажем, что у нас никого нет, и нам с вами поверят. — Елена Ивановна прижала к груди руки. — Мы спасем человека, Григорий Иванович!

Домовладелец затряс головой:

— Не приму греха лжи на душу свою, Елена Ивановна. Не приму-с!

— Но ведь Евангелие оправдывает ложь во спасение!

Елена Ивановна поднялась из-за стола, подошла к домовладельцу вплотную. Выпятив мокрую нижнюю губу, Григорий Иванович торопливо расстегивал пуговицы пальто. Полез в карман на груди, достал какую-то бумагу.

— У меня нет времени на длинные разговоры, Елена Ивановна, — сказал он, подняв руку с бумагой жестом пророка, возвещающего жестокую истину. — Вот-с приказ полковника Блейша. Тут прямо сказано, что лица, укрывающие у себя большевистских повстанцев, отвечают по законам чрезвычайного положения, объявленного в городе. Я как домовладелец несу ответственность. А как верующий человек, по нашему учению, должо́н пойтить и объявить правду-с!

Игорь взял у него бумагу со следами засохшего клейстера по краям.

«Приказ по городу» был набран в типографии крупным афишным шрифтом. Сразу бросился в глаза 3-й пункт приказа полковника Блейша. Он начинался словами: «Захвачены и расстреляны на месте». Дальше шли незнакомые фамилии расстрелянных, и среди них… Гурьев Ф. Ф.! Это же тот, седой, в железных очках, читавший Игорю в ревкоме пушкинские стихи! Они и его!..

Игорь взглянул на домовладельца. Тот отвел глаза. Пальцы его, застегивающие пуговицы пальто, дрожали.

— Я вас предупредил, Елена Ивановна! — сказал он, застегнувшись наконец. — Теперь… извиняйте, пожалуйста!

Нельзя было допустить, чтобы этот старый кабан ушел!

Игорь бросился в кухню. В углу за печкой стояла отцовская шашка. На этот раз она выдернулась из ножен легко и лихо.

С обнаженным клинком в руке Игорь настиг домовладельца уже в прихожей, схватил его за барашковый воротник нового пальто.

Страшно вскрикнула Елена Ивановна. Григорий Иванович вырвался, оглянулся, отчаянно завизжал. Глаза у него стали белые. «Тресну его плашмя по шапке», — подумал Игорь и, захмурившись, занес свой карающий меч над каракулевой шапкой-пирожком, распространявшей неистребимый аромат нафталина. Григорий Иванович пошатнулся и, хватаясь за воздух руками, сел на пол.

Когда Игорь опомнился, он увидел, что домовладелец полусидит-полулежит у его ног, прислонившись к стене. Рот его искривлен, один глаз закрыт, другой бессмысленно устремлен на Игоря. Слюна пузырится на лиловых губах.

— Что с ним, Игорь?! — прошептала Елена Ивановна.

— Не знаю! Я не успел ударить его, мама, честное слово!

— Надо его уложить. Бери за ноги, а я за плечи. Отнесем ко мне в спальню!

С трудом Ступины оттащили тяжелую тушу домовладельца в комнату Елены Ивановны и уложили на постель. Тут Григорий Иванович очнулся, открыл второй глаз.

Елена Ивановна тихо спросила:

— Что с вами, Григорий Иванович?

Но вместо слов из искривленного рта Григория Ивановича стали выскакивать какие-то странные звуки: «Буль… буль… буль…»

Елена Ивановна с ужасом посмотрела на Игоря:

— У него удар! И, кажется, язык отнялся!

Она склонилась над домовладельцем:

— Вот видите, Григорий Иванович, как вас наказал бог за ваш дурной помысел!

Игорь подумал, что он, пожалуй, больше, чем господь бог, повинен в том, что случилось с Григорием Ивановичем, но эта мысль не вызвала у него чувства раскаяния. Ничего, кроме гадливого отвращения, не внушал ему этот беспомощно распростертый на кровати булькающий «правдолюбец»!

Теперь квартира Ступиных превратилась в настоящий лазарет. Врач был необходим уже двоим. Игорь снова собрался идти за доктором Потаниным, и снова его остановил требовательный и резкий стук во входную дверь.

— Кто там?

— Патруль! Откройте!

В прихожую вошли двое. В английской защитной форме. Только на плечах — черные марковские погоны. Винтовки на ремнях.

Одним из вошедших был Юрий Балкович. Кадет похудел, побледнел. Еще больше он был похож теперь на молодого старика.

Глаза Игоря и Балковича встретились, и Игорь невольно опустил свои: такой лютой ненавистью была налита потускневшая, мертвая синева глаз кадета.

Марковцы вошли в столовую, и второй патрульный, рослый широкоплечий брюнет с густыми мохнатыми бровями-гусеницами, с унтер-офицерскими нашивками на погонах, четко козырнув, сказал Елене Ивановне, стоявшей у стола и приготовившейся ко всему:

— По приказу командования ваша улица входит в зону повальных обысков. Кто здесь живет?

— Здесь живет вдова военного врача, действительного статского советника Ступина с сыном Игорем. Это я! — ответила Елена Ивановна, и достоинство, с которым были произнесены эти слова, восхитило Игоря.

— Сколько у вас комнат?

— Кроме этой еще две.

— Покажите!

Так же спокойно Елена Ивановна отворила дверь.

— Пожалуйста, смотрите!

Патрульные вошли в ее спальню. Григорий Иванович лежал на кровати, задрав к потолку аккуратно подстриженную седую бороденку, дышал трудно, с хрипом. Пальто, ботинки и калоши Игорь и Елена Ивановна с него сняли, когда укладывали на кровать; костюм — тоже новый, со слежавшимися складками — оставили, только ворот рубашки Елена Ивановна расстегнула, чтобы облегчить дыхание.

— Это кто? — резко спросил Балкович. В глазах его вспыхнул огонек.

Игорь подумал: «Если сейчас начнет стонать Забейворота, мы пропали».

Елена Ивановна сказала, приложив пальцы к вискам:

— Ой, у нас такая неприятность, господа! Ночью, когда поднялась стрельба, к нам прибежал владелец дома Григорий Иванович Кувшинов. Наверное, он очень испугался… и вот с ним произошел удар. Срочно нужен врач. Сын как раз собирался идти, когда вы постучали.

Бровастый марковец усмехнулся, бросил насмешливо:

— Нервный какой старичок.

Григорий Иванович застонал и открыл глаза. Взгляд его, как с ужасом заметил Игорь, стал осмысленно-злобным. Домовладелец заерзал, задвигался, забормотал:

— Буль… буль… буль!..

Елена Ивановна, белая, как наволочка подушки, по которой беспомощно металась голова Григория Ивановича, тихо сказала:

— Язык отнялся! Ужасное несчастье!.. Лежите спокойно, Григорий Иванович! — прибавила она властно, обращаясь к домовладельцу. — Вам нужен полный покой. Скоро придет врач.

Григорий Иванович затих.

Брезгливо косясь на его ноги в рваных носках, рослый марковец пошутил галантно:

— Очень сожалеем, мадам, что из-за нас у вас такие хлопоты. Знали бы — стреляли потише. Идемте, Балкович!

Игорь искоса взглянул на мать, и, наверное, в этом взгляде было столько подозрительной радости, что бдительно наблюдавший за ним Балкович тотчас же сказал:

— Мы еще не все комнаты осмотрели!

— Пожалуйста, смотрите! — Елена Ивановна невозмутимо пожала плечами.

Патрульные вышли в столовую, Елена Ивановна взялась за ручку двери в комнату Игоря, где тихо лежал раненый «большевистский повстанец» и, улыбаясь, сказала:

— Я перенесла сюда ночью мою спальню. И там еще не убрано. Поверьте, господа: там никого нет!

Балкович решительно поправил ремень винтовки.

— Пропустите!

— Vous êtes mal élevé[3], молодой человек! — выпрямившись во весь свой прекрасный рост, произнесла Елена Ивановна.

Смутившись, рослый унтер-офицер командирски тронул кадета за рукав шинели:

— Пошли, вольноопределяющийся Балкович!

Вместе с марковцами Игорь вышел на крыльцо. Утро было ясное, чистое. Ни облачка в синем, по-весеннему влажном небе. По крыше дома Григория Ивановича, томно стеная, танцующей походкой семенил перед беленькой голубкой ярко-сизый крупный голубь.

Бровастый марковец достал папиросу из самодельного деревянного портсигара, с лирическим вздохом, глядя на танцующего голубя, произнес:

— Ухаживает, подлец!

Кадет грубо выругался, снял с ремня винтовку и прицелился в беленькую голубку. Однако выстрела не последовало, потому что бровастый мгновенно вырвал у Балковича винтовку.

— Ты что, с ума сошел? Разве можно голубок бить?!

И с этими словами, почти не целясь, навскидку, выстрелил сам. Сизый щеголь комком окровавленных перьев тяжело рухнул на землю.

Беленькая голубка вспорхнула и улетела. Меткий стрелок отдал кадету его винтовку, вынул из кармана спичечный коробок, чиркнул спичку.

— Старичок, которого кондрашка хватил, в этом доме живет? — деловито спросил он у Игоря, заслонив ладонью огонек и раскуривая папироску.

Игорь автоматически ответил:

— В этом!

— Один?

— Один!

— То-то мы стучали-стучали, никто не отворял!..

Патрульные пошли по палисаднику к калитке.

— Одну минуточку! — окликнул их Игорь.

Марковцы остановились, обернулись.

— Скажите, пожалуйста, как поживает Гриша Чистов?

Кадет не ответил. Его напарник, удивленно подняв толстые брови-гусеницы, посмотрел на Игоря, потом сказал небрежно:

— Вольноопределяющийся Чистов убит.

…Когда Игорь вернулся в дом, Елена Ивановна сидела в столовой за столом, положив голову на руки. Плечи ее вздрагивали. Игорь бросился к матери. Бурно целуя материнские руки, волосы, плечи, он, плача и смеясь, повторял:

— Мама, ты самый замечательный человек на земле, самый, самый замечательный!

19. ДОКТОР ПОТАНИН

Доктор Потанин, главный врач тылового госпиталя, чудовищно толстый пятидесятилетний мужчина, старый холостяк с рыжеватой холеной бородкой, принял Игоря в своем маленьком, пропахшем йодоформом кабинете.

Прочитав короткое письмо Елены Ивановны, он нахмурился, погладил себя по коротко остриженной сивой щетинке круглой головы и пророкотал львиным басом:

— Что там у вас стряслось?

— Мама просила передать, что она вам все сама расскажет!

— Тайны мадридского двора! — проворчал толстяк. Однако тотчас же поднялся из-за стола. Белоснежный халат не доставал ему до колен, позволяя видеть слоновьи ноги в синих офицерских шароварах с красным кантом, в шевровых щегольских сапогах с парадными шпорами. Он подошел к двери в коридор, открыл ее, громово рявкнул: — Сестра!

Вошла миловидная блондинка в белой косынке с красным крестом. С привычным кокетством стрельнула в Игоря бойкими голубыми глазами. Однако тут же вернула на свою задорную мордочку озабоченное служебное выражение.

— Что нужно, Кирилл Николаевич?

— Дрожки мои никому не давала?

— Стоят у подъезда!

— Блестяще!.. Передай Андрею Петровичу, Надюша, чтобы обход делали без меня. Я на часок исчезну вот с этим молодым гидальго!

Игорь поклонился хорошенькой сестре, та важно кивнула ему. Главный врач хотел что-то еще сказать своей помощнице, пощелкал пальцами, стараясь вспомнить, и, не вспомнив, ограничился тем, что потрепал: — с более чем отеческой нежностью — кокетливую Надюшу по заалевшей щеке.

— Вот, собственно, и все! В общем… не лодырничай тут без меня. До свидания, свет очей моих!

Шустрая гнедая кобылка испуганно шарахнулась, когда доктор Потанин плюхнулся на прогнувшееся под его тяжестью сиденье видавших виды извозчичьих дрожек.

Кучер — сморщенный дедок-сморчок — судорожно задергал вожжами, заорал:

— Тпрру, дьяволица!

Успокоив лошадь, сказал в оправдание:

— Никак не обвыкнет до вашего весу, Кирилл Николаевич!

— Далось тебе мое пузо, Кузьма Никитич! — весело отозвался доктор. — Каши много на царском фронте съел, вот и раздуло.

— С одной каши такую пузу не наешь! — авторитетно сказал дедок.

Выехали на главную улицу. Она была по-прежнему пустынна, магазины не торговали, окна были прикрыты ставнями. Городок не мог прийти в себя после того, что случилось, и Игорь подумал, что никто не верит в прочность кровавой победы марковцев, хотя патрули их и попадались часто. На одном углу даже стоял станковый пулемет. Пулеметчики в английских шинелях безразлично проводили глазами дрожки доктора Потанина, объемистая фигура которого и потемневшие погоны коллежского советника внушали доверие белым. Какой-то обоз пробирался неизвестно куда. Сгорбленные фигуры ездовых в тулупах с поднятыми овчинами воротников выражали обреченность и покорность судьбе.

Подмигнув Игорю, доктор Потанин сказал, обращаясь к старику возчику:

— Вот ты, Кузьма Никитич, человек старый, житейски опытный. Можешь сказать, скоро гражданская война у нас окончится?

Дедок хлестнул кобылу кнутом по гладкому крупу, подумал и ответил убежденно:

— Должна скоро закончиться.

— Ну, а кто, по-твоему, победит?

— Народ… Люди то есть победят, — уклончиво сказал возчик.

— Какие люди, белые или красные? — не унимался доктор Потанин.

— Так ведь, Кирилл Николаевич, все люди-человеки снаружи белые, а снутри красные, — вывернулся дипломатичный дедок. — Взять навырез тебя — и ты снутри красный.

— Хитер ты, старче! — сказал доктор Потанин и сочно захохотал, колыхая под шинелью огромным животом.

…Поцеловав ручку у Елены Ивановны, доктор рассыпался в комплиментах, но, приглядевшись к лицу Ступи-ной, осекся.

— Что случилось, барынька? Говорите! Помогу!

Елена Ивановна рассказала ему все, ничего не утаив.

Доктор Потанин слушал ее молча, не перебивая, как выслушивают больных, только кивал головой да изредка повторял: «Так, так!» Потом грузно встал.

— Где у вас руки-то можно помыть?

Он осмотрел вместе с Еленой Ивановной сначала раненого кубанца, а потом Григория Ивановича, вернулся в столовую, где в одиночестве томился Игорь, и сел за стол.

Выстукав пальцами несколько тактов марша Черномора, сказал:

— Ну-с, так! Этого якобинца я возьму к себе. Боюсь, что ручку придется ему оттяпать. Но… посмотрим! Народ у меня в госпитале подобрался хороший — не выдадут. Скажем, что просто человек шел по путям и нечаянно попал под огонь. Или в крайнем случае документик выправим какой-нибудь благонадежный. Сейчас ведь кругом такой ба… простите, бедлам, все проскочит!

Снова побарабанил пальцами по столу — теперь это был марш тореадора из «Кармен».

— Что касается вашего благочестивого старичка, то у него самый настоящий отец Кондратий. Но, по-моему, форма не очень тяжелая. Жить будет! А вот доносить — вряд ли! В устной форме, во всяком случае, не сможет: речевую функцию не удастся, мне кажется, ему восстановить… Беспокоить его сейчас нельзя. Пусть пока здесь полежит, потом устроим в больницу. Придется уж вам, Елена Ивановна, голубушка, побыть милосердной самаритянкой… А хотите, пригоню сиделку? Подежурит — разумеется, за его счет. Лекарства кое-какие я вам для него пришлю.

— Как мы отправим раненого? — спросила Елена Ивановна. — Его же могут по дороге пристрелить!

— Стемнеет, приедет повозка с верным человеком. У него будет пропуск. Не беспокойтесь, обтяпаем это дельце так, что комар носа не подточит!

Он поднялся, огромный, толстенный — глыбища, от которой веяло прочной, знающей себе цену силой.

— Поехал!

— Выпейте хоть чашку чаю, Кирилл Николаевич!

— Некогда, к сожалению. Хотя… дайте одну чебурашечку. Москвичи от чаю не отказываются, а я ведь кондовый, московский.

Чай доктор Потанин пил вприкуску, аппетитно, по-московски, смакуя каждый глоток, пыхтя и отдуваясь от наслаждения.

Похвалив Елену Ивановну за искусство заварки, пожаловался:

— А у себя в госпитале, представьте, не могу добиться, чтобы правильно заварили. Учу, учу — как об стенку горохом. Ведь как надо? Сначала чайник обдай кипяточком, самым крутым, потом положи чаю обязательно разных сортов и дай ему, голубчику, дух пустить, а уж потом залей, да чтобы воды сначала немножко было. Повариха — такая дура стоеросовая попалась — все делает не так!

— Кирилл Николаевич, что же это будет? — сказала Елена Ивановна, думая о своем.

— Если правильно заварить — хороший будет чай!

— Я не про чай, Кирилл Николаевич. Я про жизнь…

— Про жизнь! — Толстяк доктор усмехнулся, но сразу стал серьезным, даже строгим. — Точно могу вам, Елена Ивановна, сказать лишь одно: большевики будут здесь дня через три-четыре от силы. Никто их не удержит! То, что наши натворили в городе, — очередная кровавая глупость, не имеющая даже тактического значения. Одна карательная лютость! — Доктор сделал глоток из чашки, аккуратно поставил ее на блюдце. — Да, это чай!.. Жизнь, Елена Ивановна, начнется совсем другая. А какая она будет… — Он развел руками. — Народ поднялся и пошел… землю обетованную искать… А каратели наши с шашечками на него да с пулеметиками: «Куда прешь, рыло! Поворачивай оглобли!» — Он болезненно поморщился и сделал новый глоток из чашки. — Идиоты! Кретины с генеральскими эполетами. Разве можно остановить процесс исторического развития? Сейчас-то это каждый должен понять!

— Кирилл Николаевич, но что же будет с нами?

— С кем это «с нами», Елена Ивановна?

— Ну, со мной, с мальчиками моими, с вами… С интеллигенцией, которая оказалась волею судеб на белом юге?

Доктор Потанин сжал в кулаке свою холеную бородку.

— По-моему, это будет зависеть от самой интеллигенции… в большой степени… — Помолчал. — У меня в госпитале офицеров раненых уже не осталось, все отправлены в Новороссийск, лежат одни солдаты. Я тоже мог бы податься к морю. Тем более что на рейде в Новороссийске уже дымят английские крейсера, мне это известно. Но я, Елена Ивановна, русский человек и русскую землю, что бы ни случилось, не оставлю. — Он выпрямился и расправил плечи. — Пускай делают со мной что хотят! Я все же в штаб-офицерских чинах состою. Товарищи — народ вострый и штаб-офицерские чины, как выражается моя повариха, «оченно не уважают». В общем, «умел воровать, умей и ответ держать». — Он допил чай. Лицо его стало задумчивым, мечтательным. — Если все обойдется, буду делать то, что давно уже хочу делать. Вы знаете, сколько после войны расплодилось психически неполноценных, умственно отсталых ребят? Пропасть! А тут еще гражданская война, она тоже подбросила в этот котел свою порцию. А я ведь психиатр по специальности, еще в университете возился с психически больными детьми. Я убежден, что, если ребенка с вывихнутой психикой правильно воспитывать, в особых, конечно, условиях, — его можно вернуть в жизнь, к труду, к сознательной деятельности. — Он вздохнул: — Эх, разрешили бы мне такую специальную школу открыть — я бы счастливейшим человеком стал. — Он взглянул на часы: — Гоните меня, старого болтуна! Кузьма мой совсем там зашелся, наверное.

Щелкнув шпорами, он с непостижимой при его толщине грацией склонился к ручке Елены Ивановны.

— Якобинца вашего, барынька, заберу вечером непременно, а пока пусть лежит спокойно. Вы все правильно делали, сам Сергей Ильич лучше бы не перевязал. — И Игорю: — Матушка у вас превосходная, молодой человек. Это я вам говорю.

Еще раз поцеловал руку Елены Ивановны и исчез.

…На следующее утро — раненого кубанца увезли вечером — в городе стал слышен глухой грозный стук приближающейся артиллерийской пальбы. Ночью тихо, как воры, ушли марковцы.

20. «А ПАРАЗИТЫ — НИКОГДА!»

Всадники в зеленых матерчатых шлемах, с нашитыми на них красными звездами, в лохматых папахах, в кубанках с позументом, в солдатских фуражках — замасленных, смятых, помнящих Карпаты и Западную Двину — по трое в ряд проезжали по главной улице. Кто в шинелишке тридцать третьего срока, кто в кожушке, кто в синей франтовской венгерке, отороченной серым каракулем, кто в черкеске с газырями. Разноплеменное, бедное и победоносное войско революции!

Игорь стоял на тротуаре, всматриваясь в лица красных кавалеристов.

Они были очень разные, эти лица: суровые, хмурые, словно высеченные из камня, веселые, открытые, и безразлично-усталые, и полные молодого задора и огня. Острая монгольская скуластость и рядом славянская мягкая округлость, льняной кудрявый чуб и тут же черные завитки восточной шевелюры. Но что-то общее было в этих таких разных, непохожих лицах. Игорь думал об этом и мучился оттого, что, смутно понимая, в чем тут дело, не мог, однако, осознать причину этой общности до конца. А причина была простая: лица проезжавших всадников выражали убежденность в правоте того дела, за которое они боролись и умирали, и эта общая убежденность делала разные лица значительными и в чем-то схожими.

Кругом говорили:

— Может, сам Буденный тут?

— Нет, Буденный — на главном направлении. Гонит беляков — в море купать.

— Он искупает!

— Какой из себя, не знаете?

— Буденный? Такой… представительный. Борода генеральская, на две стороны… в плечах косая сажень.

— Не бреши, старик! Буденный росточком невелик и с усами. В жизни никогда бороды не носил, тем более генеральской.

— Дождались наших голубчиков! Слава тебе, матушка царица небесная, помогла!

— Брось, тетка, креститься. Не царица небесная помогла, а товарищ Ленин. А он в богов не верит и тебе не советует.

— Ну, дай ему господи здоровьичка, товарищу Ленину!

С тротуара к крайнему всаднику, чубатому молодцу в кубанке с алым верхом, с огненно-алым башлыком на богатырских плечах, кинулась маленькая женщина в белом подсиненном праздничном платочке, завязанном под подбородком узлом.

— Ванюшка! Сынку!

Всадник ласково склонился к плачущей матери.

— Живой! Господи! Когда до хаты-то вернешься, непутевый?

Сын, показав в улыбке ровные сахарные зубы, сказал громко, так, чтобы народ на тротуаре слышал:

— Добьем, маманя, контру окончательно — звернусь. Потерпите еще чуток!

И, толкнув коня, галопом помчался обочь тротуара догонять своих.

Игорь смотрел на конников, слушал разговоры и чувствовал, как токи общего радостного волнения с каждой минутой все глубже проникает в его сердце. Ему хотелось, как и воем стоящим на тротуаре, шутить, смеяться, весело и громко выкрикивать слова привета, улыбаясь проезжавшим всадникам.

Кто-то сильно толкнул его в бок. Пробиравшийся вперед мужчина в черном пиджаке, в старой солдатской фуражке с треснутым зеленым козырьком бросил: «Виноват», — и встал рядом с Игорем. У него было бритое, потасканное лицо. Оно показалось Игорю удивительно знакомым — в особенности уши, торчавшие из-под фуражки, большие, хрящеватые, жадные. Незнакомец обернулся и тоже в упор посмотрел на Игоря. И вдруг Игорь понял: это вокзальный жандарм, который хотел арестовать его в день возвращения из Ростова. Усы сбрил! Не успел Игорь опомниться, как жандарм — глаза его хищно сузились — показал пальцем на Игоря и негромко сказал, обращаясь к стоявшим на тротуаре людям:

— Этого субчика я знаю, товарищи! Он доброволец марковского полка, кадет, сукин сын и палач трудового народа!

У Игоря даже рот раскрылся — так неожиданно и нагло первым сделал выпад жандарм.

— Не успел улизнуть со своими, белый гад! Помогите-ка, товарищи!

Помощники нашлись тотчас же. Игорю вывернули руки за спину, оттащили в сторону, притиснули к забору.

Жандарм в фуражке, натянутой на самые глаза, торопливо объяснял:

— Я, как глянул, сразу вижу: он! У нас они на квартире стояли… я этого запомнил, глазастого!

Многопудовая тетка с корзинкой, полной жареных семечек, подскакивая на месте от страстной жажды немедленного самосуда, поспешно подкинула в огонь свою вязанку хвороста:

— Да у него все обличье кадетское! Ишь, барчонок, так и рыскает глазищами! Тьфу на тебя!

Она сладострастно плюнула Игорю под ноги.

Хмурые, отчужденные лица, глаза, горящие ненавистью. Только что эти люди улыбались и шутили вместе с Игорем.

— Господа! — сказал Игорь, беспомощно озираясь. — Господа, даю вам слово…

Толпа свирепо зашумела:

— Нету здесь господ!

— Господа к Черному морю тикают!

— Посуньтесь трохи, я з этим господином побалакаю!

— Я не доброволец! — выкрикнул Игорь с отчаянием. — Я гимназист здешней гимназии, даю вам слово. Моя фамилия Ступин. А он, — Игорь — его держали за руки двое — показал глазами на своего врага, — переодетый жандарм с вокзала! Усы сбрил, чтоб его не узнали!

Жандарм побелел. Его бритая верхняя губа по-собачьи поднялась, обнажив мелкие желтые зубы. Он засмеялся скверным деланным смехом, обернулся к толпе:

— Вот заливает! Обыскать его надо! Оружие при нем должно быть!

Содрогаясь от омерзения, Игорь ощутил, как по его карманам стали шарить.

Тетка с семечками поднесла к носу Игоря извлеченные из бокового кармана его шинели две карамельки в бумажной обертке, сказала с чувством:

— Конхветами питается, паразит!

Жандарм запустил руку в нагрудный карман и вытащил на свет божий… черные марковские погоны, которые Игорь сорвал, спасаясь от этого же жандарма тогда, на вокзальной площади, и про которые потом совсем забыл!

— Видали! — Жандарм со злобным восторгом показал толпе свою находку. — Погоны носит в кармане, змееныш!

Толпа грозно загудела, придвинулась вплотную. На Игоря пахнуло жаром ее дыхания, как из распахнутой настежь печки. Сейчас кто-то ударит первый… Только бы сразу потерять сознание! Игорь зажмурился. Вдруг он услышал какую-то возню, крик, ругань и, открыв глаза, увидел, что рядом с ним стоит красноармеец его лет — в белой папахе с красной лентой, в ловком кавалерийском кожушке. В кулаке — маузер.

— Назад! — кричал красноармеец, угрожая пистолетом самым нетерпеливым и горячим крикунам. — Прекратить самосуд!..

В ответ посыпалось:

— Товарищ военный, отойди, не мешай народу!

— Они наших дорогих товарищей без суда стреляли и вешали!

— Убери от греха свою пушку, солдат!

— Нельзя, граждане! — надрывался в крике красноармеец в белой папахе. Его доброе курносое лицо налилось кровью от натужного крика, но даже тени растерянности или страха не было на нем. — Дисциплинку надо соблюдать, товарищи! Советская власть категорически против самосудов!

Крикуны не унимались.

— Что же, по-твоему, по головке его сейчас погладить?

Заслонив собой прижавшегося к забору Игоря, красноармеец бесстрашно выкрикнул в ответ:

— Нужно будет — его в особом отделе по головке без тебя погладят! Без проверки нельзя, граждане!

— Да ты видел — у него погоны нашли марковские в кармане!

— Все проверят! Заслужил — безусловно передадут в трибунал. И — к стенке! От пролетарской руки ни один белый палач не уйдет! А самим — нельзя! Иначе у нас получится анархия, мать беспорядка. В ревком его надо отвести. Или в комендатуру.

Вперед выдвинулся жандарм.

— Товарищ военный! — льстиво и вкрадчиво обратился он к красноармейцу в белой папахе. — Его же, гада, все равно шлепнут! Зачем же тянуть с этим делом? Одолжите нам ваш пистолетик на пять минут… тут вот как раз дворик удобный имеется… Сделаем все чистенько. Ни нам, ни вам, как говорится!

Игорь отстранил своего защитника.

— Даю вам слово, это — переодетый жандарм, самый настоящий палач. Я его узнал, и поэтому он хочет меня убить!

— Ах ты!..

Жандарм грязно выругался, оттолкнул красноармейца и вцепился Игорю в горло железными руками. Но в тот же миг парнишка в белой папахе схватил его сзади за шиворот, сильно рванул на себя, отбросил назад и, подняв руку с маузером, выстрелил в воздух.

Толпа отхлынула от забора. И сейчас же в образовавшемся пустом пространстве возник перед Игорем Иван Егорович — живой, целый, только очень похудевший и осунувшийся. Теперь он был в черной поношенной кожаной куртке с красным бантом в петлице.

Игорь радостно бросился к нему:

— Иван Егорович!

— Здорово, Иго́рь!

Иван Егорович обратился к толпе:

— Что тут было? Из толпы ответили:

— Марковца словили!

— Вот и погоны его! На груди прятал!

Иван Егорович брезгливо, двумя пальцами взял протянутые ему черные погоны, бросил в лужу. Остановив порывавшегося заговорить Игоря, обратился к толпе:

— Кто из вас меня здесь знает?

Веселый густой бас из толпы:

— Я знаю! Вы товарищ Толкунов, Иван Егорович, председатель революционного комитета!

Иван Егорович кивнул:

— Правильно! Это я и есть. Товарищи, объявляю вам, что этот парнишка, — он показал на бледного как смерть Игоря, — наш парнишка. Я за него ручаюсь. Понятно?!

— Иван Егорович! — произнес наконец Игорь. — Это все жандарм с вокзала подстроил! Он переоделся и усы сбрил, а я его узнал!

— Где он?!

Но жандарма уже не было. И никто не видел, когда и как он успел скрыться.

— Ладно, далеко не уйдет! — сказал Иван Егорович и обратился к притихшим людям: — Разбираться надо, товарищи. Враг у нас хитрый, верткий, смотрите, как вас всех обштопал и утек. А вы в это время с гимназистом в кошки-мышки играли… Заходи, Иго́рь, в ревком ко мне… Ступайте на вокзальную площадь, сейчас митинг начнем!

Он ушел. И снова Игорь посреди возбужденной, гомонящей, потрясенной тем, что произошло, и еще более тем, что могло произойти, толпы.

— Гляди, какое дело: чуть было не пришибли безвинного ученика!

— Спасибо надо сказать красноармейцу этому: не побоялся вступиться.

— А где он?

— Красноармеец? Побег куда-то.

— А вот я сразу подумал, что этот с бритой мордой — форменный бандит.

— Подумал, а сам громче всех кричал и на ученика с кулаками кидался. Усы тебе за это надо выдрать, старый таракан!

— Оставьте, бабы!.. Бабоньки, не надо!.. Караул! Усов лишают!

Крики, смех, шум и гам! К Игорю подошла тетка с семечками, обласкала жалостливым бабьим взглядом:

— Отец-то, мать есть у вас, молодой человек?

— Мать есть, отец умер.

— Сирота!

И насыпала Игорю полный карман семечек.

— Я завсегда на этом угле стою. Будете гулять — заходите угощаться!..

…На вокзальной площади яблоку негде упасть. Иван Егорович говорит речь, стоя на тачанке. Вот густой бас затянул «Интернационал», и вся площадь подхватила. Поют стройно, величественно. А ведь больше двух лет здесь не звучал пролетарский гимн!

Кто-то сжал локоть Игоря.

Он оглянулся. Красноармеец в белой папахе с красной лентой — его спаситель — прошептал на ухо:

— А ты чего не поешь, товарищ?

Смутившись, Игорь ответил тоже шепотом:

— Я слов не знаю!

— Надо, брат, выучить! Подвигайся ближе и повторяй за мной.

Игорь подвинулся. Плечо его коснулось плеча красноармейца.

— Слушай и подхватывай.

Звонкий, чистый тенорок ручейком вливался в поющую площадь, четко выговаривая слова:

Лишь мы, работники всемирной,

Великой армии труда,

Владеть землей имеем право…

Он подмигнул Игорю, и уже вдвоем, вместе со всей площадью, бесповоротно и грозно они грянули:

А паразиты — никогда!

ИЗ РОДА КАРАЕВЫХ

Или грудь в крестах, или голова в кустах!

Старая солдатская поговорка

Часть первая

ВЫБОР

Я — дворянин! Ни черт, ни воры

Не могут удержать меня!..

А. Пушкин

В те времена дворянских привилегий

Уже не уважали санкюлоты…

В. Рождественский

1

Когда человек молод, ему кажется, что у него нет прошлого, а есть только настоящее. И будущее!

Его утлую лодчонку несет на своем хребте непостижимая река времени, и неизвестно, что ждет пловца за первым же ее поворотом, а он знай себе плывет и плывет, не оглядываясь.

Поручик Караев плыл, не оглядываясь. Может быть, не на что было ему оглянуться? Нет, было! Был застывший в четкой неподвижности строй юнкеров, были парадно сверкающие люстры актового зала, был серебробородый генерал с отечными подглазьями, начальник училища, отечески басивший:

— Юнкера, поздравляю с досрочным производством в офицеры, с милостивой телеграммой монарха. Уверен, что в ратных делах покажете пример доблести и бесстрашного служения царю и отечеству! Ура!

Молодые глотки громово рявкают в ответ свое многоголосое «Ура!», и хрустальные висюльки парадных люстр отзываются на звуковую волну тоненьким печальным позваниванием.

Ничего этого уже нет! Ни серебробородого генерала, ни царя, ни доблестных ратных дел, поскольку фронт рухнул, как подгнившее в сердцевине дерево. Есть только отечество — бывшая Российская империя, Россия, матушка Русь и… как там еще?! Изнемогшая, измученная неудачной войной, разрухой в тылу, потрясениями революции. И есть он, поручик Сергей Караев, сын полковника Петра Георгиевича Караева, убитого под Мукденом еще в русско-японскую. Из предков поручика никто постельной смертью не умирал: прапрадед — офицер-гренадер — погиб в бою с конницей Мюрата в 1812 году, прадед пал смертью храбрых от английского ядра под Севастополем, дед — скобелевский офицер — от турецкой пули под Плевной.

На голове у их потомка защитного цвета фуражка с темным овалом на месте содранной офицерской кокарды, на плечах шинелишка солдатского сукна (складно, впрочем, пошитая), продутая и промороженная насквозь свирепыми эрзерумскими ветрами. На гимнастерке под шинелью Георгиевский солдатский крест — тот, что давали офицерам за личную храбрость в бою. А в нагрудном кармане шинели — завернутые в марлю погоны с одним просветом и тремя звездочками. Он при шашке, на поясе в кобуре верный друг — наган.

В дорожном документе поручика сказано, что он уволен в отпуск для отдыха после ранения и направляется к семье в станицу Софиевскую на Кубань. Документ составил и подписал командир полка — добрая душа! — полковник Закладов. Вручая его поручику, сказал:

— Берите, поручик, и улепетывайте на законном основании! Правильно сделали, что сняли кокарду и погоны, чтобы христолюбивых гусей не дразнить по дороге. Да хранит вас аллах от сыпняка и от солдатских самосудов!

Глядя на осунувшееся, желтое от частых малярийных приступов лицо командира, любя и жалея его, поручик спросил:

— А как вы сами думаете жить дальше, Евгений Андреевич?

Полковник усмехнулся невесело:

— За нас начальство думает! Но вообще-то… капитаны с тонущих кораблей сходят, как известно, последними… если, конечно, хотят и могут сойти! Ну, ладно, давайте-ка лучше выпьем с вами отвальную парочку, поручик!

Достал из ларца, стоявшего на колченогом столике в его землянке, две серебряные стопки, из настенного шкафчика — бутылку водки, налил вровень с краями.

— За вас, Сергей Петрович. Вы были одним из моих лучших офицеров. Будьте живы, здоровы и счастливы!

Выпили. Командир закусил водку порошком хинина, поручик — рукавом шинели. Истово, троекратно расцеловались. Через два часа поручик Караев должен был покинуть расположение полка, в котором прослужил всю войну, впоследствии названную историками первой мировой империалистической. В последнюю минуту к нему в землянку зашел штабс-капитан Окунев, один из немногих офицеров, еще не оставивших под разными предлогами разложившийся, как считали наверху, в штабах, полк. Кривя рот — результат старой контузии, — сказал:

— Пришел попрощаться. Уезжаешь, значит, Сергей?

— Уезжаю, Юра! Спасибо Закладушке — отпустил.

Штабс-капитан понизил голос:

— Строго конфиденциально. Как офицер с офицером — уполномочен офицерским союзом. Есть обращение к нам генерала Алексеева: направлять офицеров фронта на Дон, к генералу Корнилову. Он уже там — формирует Добровольческую армию. Пора кончать с товарищами из Советов рабочих, солдатских и рачьих депутатов… Вообще — со всей этой митингующей вшивой сволочью.

Поручик молчал. Штабс-капитан усилил натиск:

— Я могу снабдить тебя наружными документами и деньгами, чтобы ты мог добраться до Ростова. Заезжай на денек-другой в родительский дом на свою родную Кубань — и айда к Корнилову! Даст бог, встретимся.

— Нет, Юра! — сказал поручик с деланной беспечностью. — На Дон не поеду!

— Не разделяешь наши взгляды?!

— Я устал… я был трижды ранен…

Штабс-капитан ядовито прищурился.

— Конечно, залезть под мамкину юбку и оттуда наблюдать, как гибнет родина, — позиция весьма удобная. Но позорная для боевого офицера, каким я вас считал, поручик Караев!

Ушел, не подав руки. Черт с ним, с этим криворотым истериком! Мамкина юбка! Нет у поручика Караева ни отца, ни матери. В станице Софиевской живет его бездетный дядька по материнской линии — местный нотариус Николай Иванович Колобов с женой — доброй толстухой, станичной акушеркой Олимпиадой Трофимовной. Они согревали своей лаской его сиротство.

Живя в старом кавказском военном городе — под его крышами витала тень Ермолова, — Сережа Караев учился там сначала в кадетском корпусе на полном пансионе, а потом в юнкерском училище. А на вакации ездил в Софиевскую к дядюшке и тетушке. И еще в Софиевской живет Ната Ярошенкова, сметанно-беленькая золотоволосая «барышня-крестьянка» — так называл ее дядюшка-нотариус, или «моя морская царевна» (тут имелись в виду Натины аквамариновой яркости глаза) — так с галантностью лавочника величал ее Федор Кузьмич Ярошенков, вдовец, владелец трех паровых мельниц, оборотистый и ловкий станичный богатей. Нату он обожал, еще бы — единственная дочь и такая красавица! Ната — его, Сережи Караева, тайная возлюбленная. Когда грянула война, она писала ему на фронт, он отвечал на ее письма. Несколько восторженные и наивные, они заканчивались одной и той же неизменной фразой: «Я жду, я надеюсь, я верю, что ты вернешься и мы никогда не расстанемся».

Нет, пусть генерал Корнилов без него делает свою игру в Ростове. Он, поручик Караев, едет в Софиевскую, на Кубань! И баста!..

2

Ехать пришлось долго — и воинскими эшелонами, и санитарными поездами, и какими-то совершенно одичавшими пассажирскими, давно уже позабывшими, что такое расписание и график движения, и товарными — на подножках и вагонных крышах. Все поезда были битком набиты людьми в серых шинелях — Кавказский фронт стихийно уползал с войны по домам.

После Тифлиса на полпути до Баку цепочку поездов остановили вооруженные отряды — какие-то меньшевистские закавказские формирования. Их командиры потребовали от фронтовиков сдать оружие:

— Иначе дальше не пустим!

Офицеры, какие еще нашлись в передних эшелонах, сдать винтовки отказались:

— Не пустите — пробьемся силой!

Но тут зашумели солдатики:

— Опять золотопогонникам нашей кровушки захотелось! Братва, сдавай винтовки, навоевались, хватит!

Никакие доводы не действовали на окопных мучеников, рвавшихся к матерям, к женам, к малым ребятам. Стали бросать винтовки в кучу, а когда она выросла в целую гору, вдруг появились спустившиеся с окрестных холмов пароконные и одноконные фуры и ездовые — проворные усачи в каракулевых папахах, вооруженные до зубов, — деловито погрузили оружие в свои повозки. Попутно они так же деловито обшарили и ограбили все санитарные и пассажирские поезда, угодившие в пробку. Вспыхнули пожары — ад кромешный! Здесь поручик Караев лишился чемодана со всеми своими нехитрыми пожитками и дальше ехал уже налегке.

Наконец он добрался до большой узловой станции — от нее до Софиевской, собственно говоря, рукой подать. Но ведь это только так говорится, а попробуйте помесите осенью черноземную грязь раскисших степных дорог лошадиными ногами!

При станции поселок не поселок, город не город, но сорок тысяч жителей, две гимназии — мужская и женская, — крупное железнодорожное депо, элеватор, мучные и винные военные склады. Вспомнил: фронтовой приятель прапорщик Соломко — его потом забрали в штаб дивизии — родом отсюда. Нашел в записной книжке адрес Володи Соломко и решил попроситься на ночлег к его родителям. Авось не прогонят!

У стариков Соломко его приняли радушно: отец прапорщика — бывший железнодорожный машинист, степенный, седоусый — и мать — худенькая старушка с испуганными, кроткими глазами — сами предложили погостить у них сколько нужно. От денег отказались наотрез. Мать даже обиделась, когда поручик вытащил бумажник:

— Ой, что вы, как можно! Вы Володечкин фронтовой товарищ. Какие же тут могут быть деньги!

— А что слышно про Володю?

Старушка горестно вздохнула:

— Ничего не слышно. — Сказала и отвернулась, скрывая слезы.

…Каждый день теперь стал ходить поручик на базар — искать попутную подводу до Софиевской. И все напрасно! Привозу совсем не было. Если кое-кто и торговал на базаре всякой чепуховой зеленью, то лишь местные казаки и казачки из ближайшей к поселку станицы, где еще сидел атаман отдела — древний войсковой старшина со своей полусотней пластунов[4]. Власть кубанского краевого правительства и рады — казачьего парламента — была эфемерной и зыбкой.

По базару в шинелях нараспашку шатались солдаты из эшелонов, застрявших на станции, — голодные, горластые, злые. Кто с винтовкой, кто вовсе без оружия. С базарными торговками объяснялись матом, за семечки платили тем же.

— Вы, паразиты, так вашу и так, совсем здесь в тылу одичали? Какие у солдата-фронтовика могут быть деньги, тем более за семечки?! Полней насыпай, тетка! Всё, хватит! Мерею и больше не просю!

Все внутри кипело у поручика, когда он наблюдал эти сцены. Подойти бы к этим потерявшим всякий стыд и воинский облик «нижним чинам», накричать, призвать к порядку. Черта с два подойдешь! Они сами подошли к поручику. Двое — один с винтовкой, другой со штыком на поясе гимнастерки. Тот, кто был с винтовкой, спросил:

— Эй, землячок, ты какого будешь полка?

— А тебе какое дело? — огрызнулся поручик.

— Из кавалерии, что ли?

— Ну, из кавалерии.

— Уж больно ты форсистый, малый! На офицерика смахиваешь! — сказал тот, кто был со штыком. — Может быть, к Корнилову собрался? Идем с нами, мы тебя к нему проводим!

— А ну прочь лапы! — поручик отбросил цепкую руку, ухватившую его за рукав шинели.

Первый солдат сорвал с плеча винтовку, поручик выхватил из кобуры наган. И вдруг из-за ларька появился третий солдат — фуражка едва держится на затылке, пшеничный чуб растрепан, глаза шалые, счастливые.

— Петруха, Степка, что вы тут чикаетесь? Я самогончиком разжился!

Петруху и Степку как ветром сдуло! Поручик — от греха подальше — быстрым шагом пошел с базара домой.

Через станцию продолжали катиться волны эшелонов, и наконец грянул девятый вал. Солдаты с застрявших поездов пошли «пощупать» винные склады. Пластуны из охраны сопротивления не оказали и перепились вместе с погромщиками.

Два дня и две ночи поселок пил мертвую. Хозяйственные обитатели мещанских домиков — три окна на улицу — потащили домой на горбу, сгибаясь в три погибели, мешки с даровой водкой в бутылках и сотках-мерзавчиках. На третий день поселок очнулся и узнал, что войсковой старшина — атаман отдела исчез, как бы испарился со своей пластунской полусотней и что власть взял ревком. Председателем объявил себя солдат Дербентского пехотного полка Голуб.

Голуб правил поселком несколько недель, порядки завел простые и ясные. Провинившихся перед новой властью судили «народным судом». Обвиняемого выводили на балкон второго этажа бывшего купеческого особняка. На груди — дощечка, на дощечке крупными печатными буквами написано, за что судят. Потом на балкон выходил сам Голуб — краснорожий, с белесыми, нетрезвыми глазами — и коротко, но не очень вразумительно объявлял народу, стоявшему на улице, за что ревком решил «отправить к Аврааму на покаяние» понурого человека с дощечкой на груди. Народ безмолвствовал. Обвиняемого уводили и взашей выталкивали на балкон другого.

Приговоры были только двух видов: или «к Аврааму», или «на волю».

Один такой «суд» поручик наблюдал сам, затерявшись в толпе любопытных. На балкон вывели сразу двоих: священника в подряснике, тощего, бледного, с фиолетовым синяком под глазом, и молодого курчавого блондина в солдатской гимнастерке без пояса. Стоя на балконе, блондин озирался по сторонам тоскливо и злобно, по-волчьи.

В толпе заахали:

— Господи, да это же отца Никодима судят!

Голуб снял с головы фуражку, поклонился народу, выкрикнул надсадно:

— Отца Никодима Самоварова вот этот кудряш (кивок на курчавого блондина) крепко обидел, чуть глаза не лишил. По просьбе граждан-прихожан мы отца Никодима проверили, оказалось, этот пес бесстыжий (новый кивок на курчавого блондина) зря батюшку обидел. Батюшка Самоваров не контра, отзывы народа о нем хорошие!

— Наш батюшка очень даже хороший! — пискнула старушонка, стоявшая рядом с поручиком в толпе, и сейчас же — на всякий случай — по-мышьи шмыгнула прочь.

— Мы решили священника Самоварова отпустить на волю, а кудрявенького этого за самоуправное рукоприкладство отправить к Аврааму на покаяние.

— Ну, батюшка, — обернулся Голуб к священнику, — катись к своей матушке синяки залечивать. Всё! Аминь!

На следующий день после этого «суда» на площади поручик, как всегда, пошел с утра на базар — искать подводу, и наконец ему повезло: встретил софиевского станичника, да еще дядюшкиного соседа. Он знал поручика, когда тот приезжал в Софиевскую еще юнкером — на побывку.

Пожилой казак — ветеран русско-японской войны — ото всяких расспросов деликатно воздержался, сказал просто:

— Довезу, Сергей Петрович, в лучшем виде, лягите под кожух, в случае чего скажу: племяша везу из больницы после операции.

— Когда выедем?

— Насчет сеялки я с кумом уже договорился, кабанчика продал. Собирайтесь, вечером, на ночь глядя, и махнем. Сейчас в степи ночью спокойнее ехать, чем днем, — такие времена настали на Кубани на нашей!..

Поручик простился с четой Соломко, и вечером, когда уже стало смеркаться, они выехали. Доехали благополучно, без происшествий, на третьи сутки, а за эти дни в поселке произошли чрезвычайные события. На станцию прибыл особый поезд: два пассажирских вагона третьего класса и паровоз. Из вагонов на платформу выскочили матросы в бескозырках с георгиевскими ленточками. С ними был командир, в кожаной тужурке, на поясе парабеллум в деревянном футляре. Лицо каменное, губы накрепко сжаты. Он повел свой отряд прямо в ревком, вошел с тремя матросами в кабинет, где за изящным письменным столом красного дерева с бронзовыми амурчиками до краям окаймлявшей его решетки сидел и чистил тараньку председатель Голуб, и объявил ему, что он арестован по распоряжению областной революционной власти. Тем же поездом Голуба увезли. Вскоре было объявлено, что он расстрелян «за анархо-бандитизм».

Ничего этого поручик Караев, тащившийся в ту пору по степным проселкам в свою станицу Софиевскую, не знал.

3

Постарел дядюшка-нотариус, постарел! Под глазами дряблые мешки и худой стал — куда девалась прежняя его вальяжная округлость? Кремового цвета чесучовый пиджак висит на его плечах, как на вешалке. А тетушка Олимпиада такая же — скорая, легкая в движениях, даже изящная, несмотря на свою полноту. В черных с масленым отливом глазах сияние догорающего бабьего лета. Тараторит, как прежде, — сто слов в минуту.

— Ой, Сереженька, каким же ты красавчиком стал! И Георгиевский крестик очень тебе к лицу! Воображаю, как Наточка Ярошенкова обрадуется, когда тебя увидит. Она ведь, бедняжечка, сейчас одна осталась в доме с Федотовной, с их кухаркой. Федор Кузьмич подался в Екатеринодар. Тут на него зубы точат наши местные большевики. И пуще всех Фрол Забейко. Помнишь его?

Фрол Забейко! Как не помнить! Плечистый, кровь с молоком, высокий не по годам парубок-казачонок. Не из богатой семьи, но и не из голытьбы. Умница, книгочей и притом весельчак: яростный плясун, на гулянках станичные девчата тогда еще на него заглядывались. Когда кадет Сережа Караев приезжал на вакации в Софиевскую, он дружил с Фролом. Позже, в юнкерскую пору, отношения их изменились. Какая может быть дружба между будущим офицером и простым станичником — рядовым казаком!

Тетушка Олимпиада продолжала тараторить:

— Он на фронте большевиком заделался. На всех митингах в станице выступает. Да говорит так складно, красиво. И, знаешь, очень убежденно. Встретил меня недавно на улице, любезно поздоровался. Спрашивал про тебя, где ты воюешь.

— Бог с ним, с Фролкой! — сказал поручик, поднимаясь. — Вы, если его снова встретите, не говорите, что я приехал в станицу. Ни к чему это!.. Я пошел, тетушка, вернусь, наверное, поздно…

…Все было как прежде: яблоневый сад, сейчас не нарядно зеленый, а черный, оледеневший. За высоким забором хриплым пугающим басом лаял, гремя цепью, славный пес Постой, притворялся сердитым, бдительным стражем.

Калитка оказалась запертой, пришлось долго трясти железное кольцо замка. Наконец послышались легкие шаги на дорожке, и за калиткой раздался тревожный старушечий голос:

— Кто тут колотится?

— Мне к Наталье Федоровне.

— Никого не велено пускать!

— Вы ей скажите, что Сергей Караев приехал с фронта и хочет ее видеть!

Калитка чуть приоткрылась, высунулась старушечья голова доброй колдуньи — из-под белой хустки видны седые космы. Старуха, скользнув по стройной фигуре поручика молодым зорким прищуром, заулыбалась.

— Вчерась только я барышне гадала, и, представьте, выпала карта король бубей — нежданный гость… Проходите, пожалуйста, в дом, мы тут с барышней как под турецкой осадой в крепости живем!

…Боже мой, вот они, ее золотые волосы, ее неправдоподобно синие глаза «морской царевны», ее милая, добрая улыбка!

— Сереженька, родной! Знала, что приедешь, сердцем чуяла!

Обнял, крепко прижал к себе, долго целовал волосы, щеки, губы. Целовал, как целуют ту, с которой — навсегда! Как жену.

Когда объятия их разомкнулись, она засуетилась, захлопотала:

— Идем скорее в столовую! Федотовна, давайте все, что у нас есть!

За столом угощала нежданного гостя вяленым лещом, холодной свининой, мочеными помидорами и соленым арбузом, домашними пирогами — всякой кубанской доброй снедью, подливала в пузатенькую стопку вишневую настойку. И снова он подумал: «Да, жена, хозяюшка!»

Ната говорила:

— Ты мог меня не застать здесь. Со дня на день за мной должен приехать папин человек, повезет в Екатеринодар. Все тут брошу на Федотовну, пусть будет как будет. Очень неспокойно у нас, Сереженька. Мы ведь теперь с папой считаемся буржуями!

— А как вообще казаки настроены?

— По-разному, Сереженька. Вон Фрол Забейко — он первый большевик, а другие… ждут! А чего ждут, понять трудно. Но у всех такое ощущение, что вот-вот что-то должно роковое случиться… Еще будешь кушать?

— Что ты?! Спасибо! Забыл, когда так вкусно ел!

Она поднялась из-за стола. Он тоже встал, подошел к ней, обнял, заглянул в глаза — синева их грозно сгустилась. Сказала тихо:

— Иди в мою комнату, я сейчас приду, только распоряжусь тут!

…Была уже ночь, когда сонная, зевающая и крестящая после каждого зевка рот Федотовна и Постой, спущенный с цепи, проводили поручика до калитки.

…Станица спит. Окна в хатах, призрачно-мутно белеющих в темноте, снаружи закрыты ставнями на железных засовах, сквозь щели нигде не пробивается хотя бы лучик света, все вокруг черным-черно. Кто тут станет зря жечь дорогой керосин!

Поручик торопливо шагал по деревянному настилу станичного тротуара, держа руку в кармане шинели — в том, где надежно и грузно покоился наган. Весенний ветер, метавшийся по станице, шумел по-недоброму.

Осторожно, двумя пальцами, постучал в ставню дядюшкиного дома. Отворила дверь тетушка Олимпиада, сонная и недовольная.

— Господи, мы тут с дядей совсем извелись, ожидая тебя! Неужели нельзя было раньше прийти!

— Нельзя! — Улыбаясь, взял ее полную руку с коротко остриженными ногтями, пахнущую хорошим мылом, поцеловал.

Тетушка Олимпиада смягчилась.

— Ужинать будешь, Сережа?

— Сыт по горло. И спать хочу, как десять тысяч братьев.

4

Рано утром явилась Федотовна, вызвала поручика на двор.

— Сергей Петрович, за барышней приехали, она велела, чтобы вы скорей пришли проститься! — сказала и резво, как девчонка, вприпрыжку убежала.

Ната, в овчинной шубе, на голове белый вязаный оренбургский платок, уже сидела в бричке. Угрюмый возница-черкес, всем своим видом выказывая нетерпение, оглаживал лоснящиеся бока хорошо упитанных коней.

— Прощай, Сережа! — Ната протянула ему руку. Он бережно и нежно поцеловал ее в губы. Она сказала шепотом: — Приезжай в Екатеринодар… адрес у Федотовны. Нельзя нам расставаться, я тебя люблю теперь еще больше!

— Я тоже! Я приеду, обязательно приеду. Пешком приду.

Черкес залез на козлы, разобрал вожжи.

— Скорей прощевайся, барышня, пожалуйста.

Кони с места тронули рысью, бричка покатилась по широкой непыльной станичной улице. Была Ната — и нет Наты!

На следующий день тетушка Олимпиада принесла с базара оглушительную новость: генерал Корнилов на Кубани, идет на Софиевскую и дальше — на Екатеринодар! Он разметал по пути с Дона красные заградительные отряды и движется неудержимо. С ним весь цвет генералитета. Армия его состоит сплошь из офицеров, юнкеров, кадетов старших классов — потому в станице и говорят: «Кадеты идут!» И еще тетушка Олимпиада рассказала, что встретила мать Фрола Забейко и она сказала ей, что Фрол хочет встретиться со своим другом детства. Зачем? Хочет уговорить его, поручика Караева, принять командование над софиевским красногвардейским отрядом, который обломает зубы мятежному генералу Корнилову. Фрол Забейко надеется, что фронтовик Караев, хоть он и офицер, пойдет с народом, а не против народа.

— Так что жди, Сереженька, дорогого гостя, он может явиться с минуты на минуту.

Поручик сказал:

— Против Корнилова не пойду. Нелепица какая-то: младший офицер дерется с главнокомандующим… хотя и с бывшим, но все же с главнокомандующим русской армией!

Вмешался дядюшка-нотариус:

— Сереже не надо встречаться с Фролом, разговор с ним ни к чему хорошему не приведет. Если он явится, ты, Липа, скажи, что Сережи нет, уехал… скажи, уехал вместе с Натой Ярошенковой. В станице знают, что Сережа и она… в общем, так скажи! Ты матери Фрола говорила что-нибудь про Сережу?

— Ничего не говорила. Она мне все это выложила и ушла — очень торопилась.

— Вот и прекрасно. Сережа, тебе придется в чуланчике отсидеться, если Фролка в дом зайдет.

— Не стану я в чуланчиках от Фролки прятаться.

— Я с ним в палисаднике поговорю, в дом не пущу, — примирительно сказала тетушка Олимпиада. — Пойду в палисадник и буду его там караулить на лавочке.

Все так и получилось, как было задумано. Как только Фрол Забейко, в бурке, с шашкой, появился в палисаднике, тетушка Олимпиада поспешила к нему навстречу. В дом вернулась довольная.

— Не знаю, поверил или нет, но сказал: «Ну ладно, коли так…»

…Через два дня, разгромив софиевский красногвардейский отряд, трехтысячная корниловская армия вошла в станицу. Фрол Забейко в этом бою был убит.

Когда звуки боя стихли, поручик подошел к окну: по улице, весело переговариваясь, шли победители — все в погонах, на рукавах шинелей углом нашиты трехцветные — сине-красно-белые — шевроны. Проскакали казаки-кубанцы. У этих на шапках-кубанках белые ленты. Шагом проехала пароконная бричка, в ней сидели и важно щурились на солнце какие-то штатские господа — бородатые, сановные, в золотых очках, в шубах и драповых пальто.

Поручик долго стоял у окна, смотрел. Вошли тетушка Олимпиада и дядюшка-нотариус.

— Тетя, дядюшка, я иду с Корниловым! — сказал поручик. — Спасибо вам за все, что вы для меня сделали.

Тетушка Олимпиада замахала руками:

— Что ты, Сереженька! Убьют же тебя! Никуда мы тебя не пустим!

Дядюшка нахмурился:

— Ты хорошо все обдумал, Сережа?

— Да, дядя Коля, хорошо!

— Понимаешь… я, может быть, по-обывательски рассуждаю, но, по-моему, у твоего Корнилова ничего не получится. Когда генералы воюют против своих солдат — всегда побеждают солдаты, потому что их больше. Арифметика! И потом… я лично думаю, что революция у нас только сейчас началась, в феврале было так… что-то вроде государственного переворота. Ты смотри, какие толщи поднялись с самого народного дна…

— Я, дядя Коля, насмотрелся на эти «толщи», когда с фронта ехал. Сейчас только армия способна навести порядок в стране.

— Какой порядок?

— Самый элементарный!

— Самый элементарный генеральский или самый элементарный солдатский? Ну-ка, скажи!

Поручик не ответил, сказал другое:

— Даже у нас, на Кавказском провинциальном фронте, офицерство молилось на Корнилова. Храбрый, решительный полководец, не монархист… Сын простого забайкальского казака.

— Ну, это уже газетная реклама. Ты по существу говори!

— По существу… У вас, дядя Коля, извините, психология глубоко штатского человека. Может быть, вы боитесь за себя, за тетушку — вернутся большевики и узнают, что ваш племянник офицер, да еще и корниловец?!

Тетушка Олимпиада улыбнулась беспечно:

— Кто тут нас тронет! Я полстаницы вот этими руками приняла — и будущих белых принимала, и будущих красных.

Дядюшка-нотариус сказал:

— Я высказал тебе свое мнение, а решать тебе, ты человек, слава богу, самостоятельный!

— Я все обдумал и все решил, дядя Коля.

— Ну, дело твое! Сапоги мои возьми, они тебе будут впору, станичный сапожник смастерил на веки вечные. В твоих, — показал глазами на хромовые сапоги племянника, — не дойти тебе до Екатеринодара… даже с генералом Корниловым!

5

Поручик, в шинели, уже с погонами на плечах и при шашке, вышел на улицу. Подле одной из казачьих хат стояли двое корниловцев и по очереди пили молоко из одного глечика. Пожилая казачка с материнской жалостью смотрела на них из-за плетня. Поручик подошел, они четко откозыряли. «Дисциплинка!» — подумал поручик с удовольствием.

— Скажите, где тут ваш штаб?

— А зачем он вам, господин поручик? — спросил один из корниловцев. Юнкер с любопытством разглядывал неизвестного офицера.

— Хочу записаться в армию генерала Корнилова.

Юнкер вытянулся по стойке «смирно», бросил строгий взгляд на своего напарника по глечику. Тот, в кадетской шинели, с румянцем во всю щеку, вытащил из кармана форменных штанов с красными лампасами грязный носовой платок, быстро вытер молочные потеки на подбородке.

— По-моему, вам лучше всего обратиться прямо к полковнику Неженцеву, господин поручик! — сказал корниловец-юнкер.

— Кто это полковник Неженцев?

— Командир нашего корниловского полка.

Мальчишка-кадет ввернул напыщенно:

— Полковник Неженцев — меч генерала Корнилова, на Юго-Западном фронте он командовал первыми ударными батальонами смерти. Он…

Юнкер снова посмотрел на него строго. Кадет покраснел и замолчал.

— Полковник остановился в доме священника, рядом со зданием школы, это недалеко.

— Благодарю вас, юнкер!

Неженцев — безусый и безбородый, в пенсне без оправы, одни стекла с зажимом на переносице, очень моложавый — сидел за ломберным столиком в зальце, заставленном фикусами и пальмами в кадках, и пил чай.

Поручик доложил о себе по форме.

— Документ какой-нибудь у вас есть с собой, поручик? — сухо спросил Неженцев.

Поручик достал из-за обшлага шинели свое отпускное свидетельство, подал полковнику. Неженцев прочитал и, улыбаясь, по-свойски сказал:

— Я знал полковника Закладова еще до войны, когда-то служили вместе. Отличный офицер! Ну что же, с удовольствием возьму вас к себе в полк — рядовым. Не обижайтесь, такая уж у нас армия: полковники ротами командуют. Я вас зачислю в первую роту. Найдите подполковника Масленникова, я ему напишу. — Достал из полевой сумки блокнот, написал, вырвал листок. — Возьмите, поручик. Имейте в виду, скоро выступаем. В бою увидимся.

Поручик хотел уходить, но тут в горницу вошел пожилой подполковник в офицерской серо-голубой шинели.

— Митрофан Осипович, у нас все готово, мы вас ждем.

— Отлично! — сказал Неженцев, поднимаясь из-за столика. — Познакомьтесь, Павел Никитич, это поручик Караев, кавказец, только что я зачислил его в свой полк, в первую роту.

Поручик и подполковник обменялись поклонами. Неженцев сказал:

— Кстати, поручик, вы можете пойти с нами. Мы в бою под станицей взяли в плен одного офицера-артиллериста, служил у красных. Сейчас его будет судить наш военно-полевой суд. Это займет минут пятнадцать, не больше. Идемте!

…Суд собрался в школе, в одном из классов. За школьными партами, словно прилежные ученики, сидели, тихо переговариваясь между собой, офицеры и юнкера, все при оружии. За отдельной партой, отодвинутой к стене, сидел подсудимый. Когда Неженцев, подполковник и поручик Караев вошли в класс, кто-то скомандовал:

— Господа офицеры!

Все шумно встали. Встал и подсудимый. Лицо его, заросшее недельной щетиной, ничего не выражало, кроме усталости и полного безразличия ко всему, что происходит здесь, в школе.

Подполковник Павел Никитич и еще два полковника уселись за столом учителя. Подполковник прочитал обвинительное заключение: бывший капитан артиллерии Майборода Иван Иванович, тридцати пяти лет, обвинялся в том, что добровольно пошел служить в Красную гвардию… командовал батареей… участвовал в боевых операциях против Добровольческой армии.

— Скажите, капитан… то есть… подсудимый, вы из идейных побуждений пошли на службу к красным? — спросил Майбороду один из полковников — членов суда.

— Нет… таких побуждений у меня не было! — тихо ответил подсудимый, так тихо, что подполковник Павел Никитич досадливо поморщился и сказал:

— Громче надо говорить, подсудимый, даже мы здесь вас не слышим.

Майборода повторил:

— Большевистских убеждений у меня не было… Ко мне пришли домой… Сначала уговаривали. Им очень был нужен артиллерист… Я за семью боялся.

— Это ваша батарея нас обстреливала на подходе к Софиевской?

— Моя!

— Метко били, черт вас подери! Неужели у вас совесть не шевельнулась, ведь по своим же братьям офицерам палили!

Майборода пожал плечами, дал понять суду, что вопрос Павла Никитича кажется ему наивным, потом сказал:

— Профессиональная привычка, господин подполковник. Бой есть бой!

Члены суда переглянулись, и чернобородый, плотный полковник, сидевший за учительским столом в центре, что-то шепотом сказал своим коллегам. Коллеги кивнули головами. Полковник взглянул на Неженцева. Неженцев снял пенсне, протер носовым платком стекла и чуть заметно при этом наклонил голову.

Чернобородый полковник поднялся — все в классе тоже встали — откашлялся и объявил приговор:

— Бывший капитан Майборода Иван Иванович за нарушение законов офицерской чести и измену Родине приговоряется военно-полевым судом Добровольческой армии к смертной казни через расстрел. — Тут полковник сделал эффектную паузу и, глядя в упор на измученное лицо бывшего капитана, закончил торжественно, мажором: — Но принимая во внимание чистосердечное признание подсудимым своей вины, а также его высокие профессионально-боевые качества артиллериста, суд считает возможным сохранить ему жизнь. Майборода Иван Иванович зачисляется низшим чином в первую батарею корниловского ударного полка Добровольческой армии.

— Павел Никитич, — обратился уже запросто чернобородый полковник к подполковнику в офицерской шинели. — Будет свободная минута — запишите наш приговор для порядка, мало ли что: вдруг кому-то понадобится эта бумага! — И к подсудимому: — А вы свободны, ступайте в свою батарею. Надеюсь, что по большевикам будете еще метче бить, чем по нас били!

…Через три часа корниловская армия выступила из Софиевской. По станице шли в одной колонне. Поручик Караев в надежных дядюшкиных сапогах и в его же коротком овчинном полушубке с трехцветным шевроном на рукаве (пожертвовали новые однополчане в роте) шагал в строю с солдатской винтовкой на ремне.

На выходе из станицы в степь армию встретил Корнилов. С ним был его конный конвой — смуглые красавцы текинцы в высоких белых папахах. Генерал сидел сгорбившись, словно коршун, на могучем буланом жеребце и — ладонь у виска — пропускал мимо себя свое войско. Его скуластое узкоглазое лицо буддийского монаха было бесстрастным и неподвижным, как маска, снятая с мертвого.

Часть вторая

И СНОВА ВЫБОР

О, Русь моя! Жена моя!..

А. Блок

1

Штурм Екатеринодара оказался для корниловской армии роковым. Казалось, что город ценой кровавых потерь уже взят. Марковцы генерала Казановича дошли почти до самого его центра, но потом повернули обратно, потому что подвела, не поспела вовремя к переправам через Кубань казачья конница генерала Эрдели.

Красногвардейцы, оборонявшие город, сражались с невиданным героическим упорством, им помогали чем могли и как могли екатеринодарские рабочие и городская беднота.

Артиллерийский снаряд угодил в одноэтажный домик, стоявший в роще на окраине города, где в тесной каморке метался от стены к стене Корнилов, черный от тоски и отчаяния, уже понявший, что решающий бой за Екатеринодар проигран, что его ставка на общеказачье противобольшевистское восстание бита, и жаждавший только смерти: «Мертвые сраму не имут»[5].

Командование армией после гибели Корнилова принял генерал Деникин. Ему удалось выбраться с остатками армии с обозом и ранеными из кубанского мешка и уйти назад, на Дон, — там на атаманском кресле уже сидел генерал Краснов, германский ставленник.

Утлая лодчонка поручика Караева выдержала все эти вихри и штормы — не перевернулась. Остался для него позади и второй победоносный кубанский поход деникинской армии. И ее грозное движение на красную Москву после захвата всего Северного Кавказа. Потом грянул разгром деникинцев на подступах к Туле, когда так же, как тогда под Екатеринодаром, казалось, что победа близка и Москва — вот она, только руку протянуть! Осталась позади и катастрофическая новороссийская эвакуация в Крым, и сдача Деникиным командования барону Врангелю Петру Николаевичу, генералу от кавалерии.

Дважды легко раненный, теперь уже капитан, Караев после третьего ранения в бою под Курском был признан врачами негодным к строевой службе и в 1920 году оказался в старом, построенном еще генуэзцами приморском крымском городе в должности коменданта порта. Он носил фуражку с зеленым околышем пограничных войск и ждал, что грядущий день ему готовит. Ничего хорошего не сулил ему этот холодный пасмурный осенний день!

Вечером, когда уже смеркалось, капитан Караев шел по безлюдной улице города, затихшего в тревожном ожидании больших перемен, и думал о том, что же будет дальше с армией, с ним самим, с тысячами таких, как он, младших офицеров, сражавшихся под знаменами российской контрреволюции.

Борьба с большевиками неизменно кончалась поражением белых армий.

Убит Корнилов, его труп, извлеченный из земли неподалеку от Екатеринодара, красногвардейцы привезли в город, долго возили напоказ по екатеринодарским улицам и наконец торжественно сожгли на одной из городских площадей, развеяв пепел по ветру.

Деникин, сдав командование Врангелю, уплыл на французском миноносце в Константинополь — в изгнание. Его верный друг и надежный помощник даровитый штабист генерал Романовский был убит в Константинополе выстрелом в упор. Стрелял в генерала младший деникинский офицер, лютый монархист, член тайной офицерской монархической организации, знавшей о республиканских политических симпатиях Романовского.

В Сибири расстрелян по приговору суда сам «Верховный правитель России» адмирал Колчак.

Польский маршал Пилсудский после неожиданного «чуда на Висле» охотно пошел на мир с большевиками, предложенный Лениным. А теперь и генерал Врангель оставляет последний клочок земли, не залитый еще красным потопом. В чем дело? Почему «они» все время побеждают? Разве белая армия, обильно снабженная французским, английским и американским оружием, в английских добротных шинелях, в башмаках на несносимой подошве, плохо сражалась? Нет! Ее «цветные» дивизии, сформированные из офицерских полков, созданных еще Корниловым, те, что составляли ее главную ударную силу — корниловцы, марковцы, алексеевцы, а позже, уже во втором кубанском походе, дроздовцы («дрозды»)[6], носившие бело-малиновые фуражки, — отличались отвагой и стойкостью. Ее генералы были молоды, честолюбивы и далеко не бездарны. Тогда в чем же дело?

Всего два года прошло с того дня, как поручик Караев пошел с Корниловым наводить, «элементарный порядок» в стране, а теперь… тяжкие сомнения одолевали капитана Караева!

Выходило, что братоубийственная, гражданская война, со взаимным ожесточением сражающихся сторон, с неисчислимыми жертвами, винными и безвинными, пагубна прежде всего для самой России, спасать которую от большевиков взялась белая армия.

Вспомнились слова дядюшки-нотариуса: «Когда генералы воюют против своих солдат, всегда побеждают солдаты, потому что их больше». На войне, правда, не всегда побеждают те, кого больше, но ведь эта война особенная. Белым генералам приходится воевать не то что против своих солдат, а против всего своего народа. Да и Красная Армия уже не та, что дралась с добровольцами Корнилова и Деникина на Кубани. Она и цветным дивизиям в боях спуску не дает. Вон марковцев как разделали при отступлении из Донбасса!

Из офицерских товарищеских разговоров по душам (с оглядкой, впрочем, на чуткое ухо контрразведки) капитан Караев знал, что с большевиками пошли такие генералы, как Снесарев, Бонч-Бруевич, наконец, сам Брусилов и еще кто-то. Служат у них и генштабисты, полковники и много младших офицеров. И среди них немало таких, кто служит в Красной Армии не из-под палки, а добровольно — вроде бывшего поручика лейб-гвардии Семеновского полка Тухачевского. Он, говорят, стал у большевиков командующим армией, воюет с Колчаком в Сибири. Подумать только — семеновец, офицер полка, который «наводил порядок» в восставшей Москве в 1905 году! Было над чем поломать голову капитану Караеву. «За что мы, собственно говоря, дрались и деремся? — мучительно размышлял капитан. — Мы даже не знали, за монархию мы или за республику».

Корнилов вроде бы был за республику, Деникин — вроде бы за конституционную монархию, покойный Марков, говорят, сказал однажды: «Посадим кого-нибудь из Романовых на родительский трон — и все закрутится сначала. Лучше уж тогда сразу начинать с республики!» Кутепов, ярый монархист, пытавшийся с ротой преображенцев раздавить в 1917 году Февральскую революцию на улицах Петрограда, придумал хитрую, но, в сущности, бессмысленную формулу: «Армия должна, победив большевиков, взять под козырек и отойти в сторонку. Пусть Учредительное собрание все решает!»

Но кто же пойдет сражаться за учредительного журавля, когда синица ленинской революции — вот она, в руках: земля — у крестьян, заводы — у рабочих!

И личная жизнь у капитана Караева тоже пошла под откос. Ната Ярошенкова жила с отцом в Екатеринодаре, куда перебралась и тетушка Олимпиада после смерти дядюшки-нотариуса от рака в Софиевской.

Капитан приезжал в Екатеринодар с фронта, хотел сыграть свадьбу, но Федор Кузьмич, Натин отец, отговорил. Все такой же деловой и преуспевающий, он занимался поставками продовольствия и кож для Добровольческой армии, был лично знаком с самим генералом Эльснером, начальником тыла у Деникина.

— Возьмем с вами, Сергей Петрович, первопрестольную и тогда уж… с богом! — внушал он капитану. — Наточка вас любит, будет ждать. Да и ждать-то, по-моему, немного осталось. Недаром Антон Иванович ставку свою перенес в Таганрог.

А сейчас… где Ната? что с ней? что с тетушкой Олимпиадой?..

А тут еще нежданно-негаданно завязался у капитана Караева роман с очаровательной женщиной, француженкой, владелицей, по наследству, крупной кинематографической фирмы в Париже Сюзанной Дюпре. Она пришла к нему в комендатуру по какому-то делу, хорошенькая, нарядная, как залетная экзотическая птичка, благоухающая тонкими духами, блондинка, как и Ната. Храбро и быстро заговорила по-русски, путаясь в ударениях и падежах. Но ведь еще Пушкин сказал, что не терпит русской речи без грамматической ошибки!

— Месье le commandant… Это мне ошень приятно, что вы есть такой молодой… officier… Не люблю иметь дела со старикашечками… Пожалюста, прошу вас помогать мне как ваша союзница…

Капитан помог, благо и дело-то у Сюзанны Дюпре было несложное и просьба вполне законная. Потом она позвонила ему по телефону из гостиницы, в которой занимала хороший номер, и поблагодарила.

— Я могу вас навестить, мадам Дюпре? — спросил месье.

— Пожалюста, я буду ошень-ошень рада!

Он пришел, принес букет алых роз и бутылку крымского выдержанного муската. Она отдалась ему в первый же вечер. Они стали встречаться каждую неделю. В любви Сюзанна была неистова и по-гурмански изобретательна. И вместе с тем бесконечно мила и трогательна. Прощаясь с ним (капитан ночевать в гостинице не оставался), она провожала его до двери из номера в коридор в длинной до пят белой ночной сорочке, вставала на цыпочки, чтобы дотянуться до его рта, и говорила:

— Пожалюста… поцелуй свою… petite Сюзанн, скажи ей bonne nuit.

— Bonne nuit, — послушно повторял капитан и, целуя ее, чувствовал, как нежность к этой маленькой уютной женщине, с такой щедростью подарившей ему себя, овладевает им все сильнее и сильнее. Но когда приходил домой в свою холостяцкую холодную комнату, которую снимал у старухи Евгении Карловны, вдовы торгового моряка, и оставался один, неизменно возникало у него другое чувство — смутное чувство своей вины (а в чем, собственно?) перед Натой. Капитан извлекал из бумажника ее фотографию и долго смотрел ни нее. А потом мысленно ругал себя сентиментальным юнкеришкой. Но тем не менее заснуть до утра не мог.

2

Капитан Караев шел в тот вечер к Сюзанне в гостиницу. Днем она позвонила ему в комендатуру порта по телефону и сказала, что ей нужно срочно поговорить с ним «об одном ошень серьезном дельце».

— Ты придешь, Серж?

— Приду!

— Целую тебя, mon ami.

Портье в гостинице почтительно поздоровался с комендантом порта и сказал с нотками игривой холуйской фамильярности в голосе, всегда бесившими капитана:

— Мадам у себя. Ждет вас с нетерпением, господин капитан.

Поморщившись, капитан кивнул нахальному портье и, позванивая шпорами, быстро взбежал по лестнице, устланной потертой ковровой дорожкой, на второй этаж, постучал условным стуком два раза в дверь номера Сюзанны. Дверь сразу открылась, и Сюзанна в распахнувшемся халатике, накинутом на голое тело, предстала перед капитаном во всем своем соблазнительном великолепии. Она положила руки ему на плечи, шепнула:

— Пожалюста… все серьезное… потом… plus tard.

Потом, когда, изнемогший от ее по-особенному в этот вечер жарких ласк, капитан закурил спасительную в подобных случаях для мужчин папиросу, Сюзанна вскочила и убежала в ванную. Вернулась оттуда свеженькая, улыбающаяся, стала вертеться перед трюмо, рассматривая себя в зеркале со всех сторон. Сказала с удовлетворением:

— Серж, правда, я ошень ничего себе…

Капитан, лежа в кровати под одеялом, послал ей воздушный поцелуй. Она послала ему ответный, потом уселась в кресле, положив одну точеную нежно-розовую ножку на другую, и сказала:

— Нашинается ошень серьезный разговор!

— Только, пожалуйста, накинь хоть халатик на себя.

— Почему? Я тебе не нравлюсь такой?

— Очень нравишься, но я не могу вести серьезные разговоры с женщинами, когда они… такие!

Она послушно встала, надела халатик, снова села в кресло, старательно одернув халат на коленях.

— Так хорошо, Серж?

— Прекрасно!

Она сказала уже совсем другим тоном — деловито и просто:

— Какое положение на фронте, Серж?

— Очень плохое. Мы уходим из Крыма.

— Когда?

— На днях. Может быть, послезавтра. Место на транспорте тебе обеспечено.

— А тебе?

— Естественно, тоже.

Опа помолчала. Он тоже молчал.

— Серж, я делаю тебе одно предложение, — взвешивая каждое слово, с той же деловитостью сказала Сюзанна. — Ты поедешь со мной в Париж, ты станешь там… mon mari — мой муженек.

Капитан взял из коробки новую папироску.

— Я тебя ошень люблю… Все дела я буду делать сама, у мьеня есть много l’argent… денег. У мьеня даже в швейцарском банке есть compte, papa оставил на мьеня. Швейцарские банки ошень крепкие, как неприступный бастион… не то что ваши, русские.

— Хорошо! — сказал капитан, бросив папироску в пепельницу. — Ты будешь делать свои дела, а что я буду делать?

— Любить меня! И пожалюста, только не изменяй мне с другими женщинами. Никаких тайных свиданий. Имей в виду, Серж: девиз нашей фирмы: «Дюпре все видит, Дюпре все знает!» — Она погрозила капитану пальчиком и улыбнулась. — Серьезное — все. Теперь давай еще немножечко вместе полежать. — Вскочила с кресла, сбросила с себя халатик и в одно мгновение оказалась рядом с капитаном под одеялом.

3

С еще большей сумятицей в душе возвращался ночью капитан Караев от Сюзанны к себе домой. Собственно говоря, она предложила ему пойти к ней на содержание! Правда, сделано было это лестное предложение от чистого сердца, но разве суть его от этого меняется?

Однако прежде чем сказать Сюзанне свое «да» или свое «нет», капитану Караеву нужно было самому себе ответить на самый главный вопрос: может ли он, русский военный человек, оставить родину, и, по всей видимости, навсегда?

Врангель в своем обращении к белым офицерам и солдатам, ко всем, кто так или иначе был связан с его крымским режимом, предоставлял каждому решать этот мучительный вопрос согласно внутренней убежденности. Если ты уверен, что большевики тебя не тронут, лучше оставайся — таков был, в подтексте, смысл обращения барона, обусловленный не так его либерализмом, как, скорее, нехваткой эвакуационного тоннажа, находившегося в его распоряжении.

Шагая в ночной тьме — фонари на улицах не горели, — капитан Караев нашел ответ на этот вопрос всех вопросов. Никуда он не поедет, родину не оставит. Баста! Пусть будет что будет! Расстрел так расстрел! Значит, такая судьба. Капитан давно уже стал фаталистом, даже четки — подношение настоятеля белогородского мужского монастыря — носил на запястье левой руки. А вдруг выпадет «чет», как не раз уже выпадал в боевых переделках! Авось вывезет кривая! Куда? Там видно будет!

Сразу стало легче на душе, когда решение было принято. Зашагал быстрее. Вот и поворот на его улицу. На углу подле аптеки горел уличный фонарь, единственный источник жидкого света на всю округу. Дальше черной стеной возвышались деревья городского парка. И вдруг ночное безмолвие гулко разорвал винтовочный выстрел. Еще один! И еще! Мгновенно сработал фронтовой рефлекс — капитан шагнул в сторону, в темноту, вытащил из кобуры наган.

Из лесного мрака на свет аптечного фонаря выбежал человек в кепке, на ногах — солдатские сапоги. Он зажимал правой рукой предплечье левой, видимо, был ранен. Дышал тяжело, прерывисто.

Капитан вышел из темноты на свет, направил револьвер на человека в кепке.

— Стоять на месте!

Человек остановился и сказал тихо:

— Сергей Петрович, господин поручик, здравствуйте! Вот ведь где привелось встретиться!

Силы небесные! Да это же Андрей Прохоров, солдат его роты — с Кавказского фронта. Он спас ему жизнь в одном из скоротечных поисковых боев под Эрзерумом. Поручик по дурной привычке (он не раз получал за нее нагоняй от полковника Закладова), когда водил в атаки свою роту, сам винтовку не брал — обходился одним наганом. Иногда прихватывал стек, что было уже чистым пижонством. В том памятном бою наган как раз и подвел, дал осечку. Турецкий аскер, оскалившись, уже делал выпад, собираясь воткнуть свой штык в живот русского офицера, но вдруг захрипел и грузно повалился на спину. Прохоров, подоспевший на помощь, вовремя расправился с турком своим штыком.

Солдат Андрей Прохоров получил тогда Георгиевский крест за спасение жизни командира роты из рук полковника Закладова и золотой десятирублевик от поручика Караева.

— По вас стреляли? — спросил капитан.

Прохоров молча кивнул.

— Ранение тяжелое?

— Не знаю… Крови много потерял.

— Идемте со мной скорее! — не раздумывая, сказал капитан.

Он взял Прохорова под здоровую руку и подвел к запертой двери аптеки. Нажал кнопку наружного звонка один раз, два, три. Наконец окна в аптеке засветились, и уличная дверь приоткрылась. Заспанный провизор в несвежем мятом халате, почесывая седую курчавую шевелюру, недовольно пробурчал:

— И ночью нет покоя! Вместо того чтобы спокойно спать-ночевать… — Увидел офицера с револьвером в руке и осекся. — Ой, извиняюсь! Входите, господин… полковник, если не ошибаюсь?!

— Ошибаетесь, но это не важно! — сказал капитан и по-военному коротко распорядился, показав провизору глазами на мертвенно бледного Прохорова: — Сделать срочно перевязку. В аптеке есть задняя комната?

— Есть.

— Там сделаете все, что нужно. Здесь свет погасить, наружную дверь — на замок. Понятно?

— Понятно, господин… офицер… хотя и не очень. Идите со мной, раненый человек!

Свет в аптечных окнах снова погас. И как раз вовремя — из парка выбежали трое: два солдата с винтовками и офицер-подпоручик. Капитан его узнал. Из контрразведки!

Подпоручик подошел, отдал честь.

— Тут никто не появлялся, господин капитан?

— Никто! Я шел домой, слышу выстрелы. Ваши стреляли?

— Да! Один опасный типчик сбежал. Ну ничего, далеко не уйдет! — Обернулся к своим солдатам, махнул рукой: — За мной!

— Ни пуха ни пера! — крикнул им вслед капитан.

Обождав немного, снова позвонил в аптеку. На этот раз дверь открылась быстро. Провизор сказал шепотом:

— У вашего… знакомого, господин подполковник, слава богу, все в порядке. Кость не задета!

…Прохоров без пиджака, в нижней бязевой рубашке, с забинтованной рукой сидел на табурете. В каморке провизора крепко пахло эфиром и спиртом, на полу стоял таз с водой, в нем плавали окровавленные куски ваты.

— Ну как ваша рука? — спросил капитан.

— Засохнет как на собаке! — слабо улыбаясь, сказал Прохоров. — У меня мясо солдатское, привычное, не впервой!.. Надо бы нам с вами по душам поговорить, ваше благородие, да времени нет! — прибавил он, согнав улыбку со скуластого, усатого доброго лица. — Мне надо спешить, да и вас, наверное, ваши дела торопят… Спасибо, Сергей Петрович!

— Не за что! Считаю, что мы с вами теперь квиты, Прохоров!

Капитан приложил руку к козырьку фуражки с зеленым околышем и, сопровождаемый совершенно ошеломленным провизором, вышел из заднего помещения аптеки в переднюю, торговую ее часть.

— Обо всем, что здесь произошло, советую забыть, — сказал он суетившемуся подле выходной двери провизору. — Это прежде всего в ваших интересах.

— Ой, я же все понимаю, я даже собственной жене ни слова не скажу ни о том, что видел, ни тем более о том, что слышал. — Отворил дверь в ночь, озаренную одним сиротским фонарем, и перешел на шепот: — Идите, господин… военный человек. Его я выпущу через полчаса.

4

Посадка на корабли покидавших Крым врангелевцев проходила спокойно, без паники и особой суеты. Охрану портовых причалов несли юнкерские патрули.

Офицерские жены, уезжавшие вместе с мужьями, кутались в теплые платки. Заплаканные и неприбранные, они нервно покрикивали на своих таких же зареванных ребят. На Сюзанну поглядывали с нескрываемой завистью, в особенности на ее в крупную клетку, пушистое дорожное пальто, на парижскую шляпку с фиалочками и уж конечно на ее туфельки — прочные, удобные и изящные. Чудо, а не туфли!

Капитан и Сюзанна поднялись на борт парохода Русского добровольного флота «Рюрик», спустились в трюм, в большую общую дамскую каюту, где для Сюзанны было закреплено место.

— А где ты будешь спать, Серж? — спросила Сюзанна, когда капитан кое-как распихал ее чемоданы по всем углам вонючей каюты.

— У знакомого помощника капитана, в его каюте.

Всю ночь накануне эвакуации капитан не спал, думал — сказать Сюзанне заранее, что он остается в Крыму, или не говорить? Утром решил: скажет, когда устроит ее на пароходе. И не сказал!

Вышли снова на палубу, оставив чемоданы Сюзанны на попечение какой-то расторопной полковничихи, уже успевшей захватить власть в дамской каюте. На ветру носик у Сюзанны чуть покраснел, в глазах стояла нетающая тревога, сникли озябшие шелковые фиалочки на ее парижской шляпке. На палубе соседнего транспорта казаки-кубанцы генерала Фостикова запели свою песню-гимн о родной Кубани, с которой они прощались навеки:

Шлем тебе, Кубань родимая,

До сырой земли поклон!

Сюзанна зябко повела плечами, прижалась к капитану.

— Как это страшно оставлять la patrie… родину… Я их понимаю!..

— Сюзанна, я на минутку сойду на берег! — сказал капитан.

— Зачем, Серж?

— Надо отдать одно последнее распоряжение.

— О да! Ты же у меня месье le commandant… Только, пожалюста, скорее… en arrière… назад.

Он принудил себя беспечно улыбнуться ей, и она ответила ему улыбкой, жалкой и милой. Сердце его отозвалось на нее тупой болью. Сбежал по трапу, не оглядываясь. Портупей-юнкер, старший по караулу на причале, предупредил:

— Сейчас объявят отплытие, господин капитан!

— Я иду на «Святославе»!

Зашел за угол кольцеобразного каменного здания — угольного склада, стал ждать. Взревел гудок. Вот и трап убрали. Маленькая женская фигурка на палубе «Рюрика» заметалась, потом неподвижно застыла у поручней. Казаки на своем транспорте запели молитву: «Спаси, господи, люди твои!»

«Вот и все! Прощай, Сюзанна. Bonne nuit!..»

…Когда капитан Караев вернулся из порта к себе домой, его мрачная хозяйка, отворив ему дверь, попятилась от него в испуге, словно от призрака.

— Вы не уехали со всеми, Сергей Петрович?

— Как видите!

— Что же теперь будет с вами, бог ты мой?

— Бог не выдаст, свинья не съест! — с деланной беспечностью сказал капитан, — а пока… надо поспать, Евгения Карловна! Извините, я очень устал!

Ушел в свою комнату, достал наган, положил его на ночной столик и, сдернув лишь сапоги, не раздеваясь, прилег на тахту. Не заметил, как провалился в тину тяжелого сна. Проснулся лишь утром от сильного стука в дверь.

— Кто там?

— Это я, Евгения Карловна! Вставайте, Сергей Петрович, «они» уже в городе!

5

За ночь погода изменилась к лучшему. Прояснело. Солнце светило не по-осеннему ярко. Капитан решил прийти в порт — посмотреть, что там делается.

Не успел он пройти и полквартала, как встретил первого красноармейца. Он был в коротком кожушке, подпоясан офицерским трофейным поясом, на голове — кубаночка серого каракуля, из-под нее выбивается русый задорный чуб. Остановились. Красноармеец с любопытством оглядел капитана с головы до ног, сказал:

— Никак, беляк?

— Беляк!

— Да еще и ахвицер!

— Офицер!

— Чого же со своими за море не утекли?

Капитан подумал: «Сколько меня теперь об этом будут спрашивать?» Усмехнулся:

— Не утек — и все, дело мое!

Красноармеец тоже усмехнулся — добродушно, даже как бы по-приятельски, сказал:

— Чудо, ей-богу! Беляк, ахвицер, а рубать вас — ни-ни, нельзя, не приказано. Закурить найдется?

Взял папиросу из капитанского портсигара, закурил.

— Табачок! Крымский?

— Крымский!

— А сами воткеле?

— С Северного Кавказа.

— Земляк! Я с Кубани.

— Станицу Софиевскую знаете?

— Ни, я с Баталнашинской, это — туды, ближе к Терской области, к горам. Я из иногородних, не казак. Ну, счастливо оставаться. — Козырнул на прощание и пошел вразвалочку — сразу видно по походке спешенного конника, — улыбающийся и предельно счастливый. Еще бы: победитель! Что может быть радостней этой радости и выше этого счастья!

На территорию порта капитан не пошел, постоял у ворот, подле которых уже дежурил часовой с винтовкой. Какие-то военные в фуражках и шлемах с красными звездами, в серых шинелях и кожаных куртках с записными книжками в руках по-хозяйски обходили один за другим портовые склады и пакгаузы — видимо, брали на учет брошенное врангелевцами добро. Новая власть вступала в свои права.

На следующий день на улицах города, на заборах и и стенах домов, на афишных тумбах уже были расклеены ее первые приказы и извещения. Среди них были и такие:

«Всем, кто имеет при себе огнестрельное или холодное оружие, предлагается сдать его в особый отдел. За сокрытие оружия виновный будет подвергнут суровому наказанию».

«Всем бывшим офицерам, военным чиновникам и другим чинам белой армии, оставшимся в городе, надлежит явиться на регистрацию в здание женской гимназии… За уклонение от регистрации — расстрел».

С шашкой капитан Караев расстался легко, а вот наган было жалко: сколько раз он его выручал в роковую минуту!

Оружие принимал особист-матрос в фойе бездействующего кинотеатра. От его наметанного глаза не ускользнуло, как изменилось лицо пришельца, когда он, бросив на пол офицерскую шашку, бережно, даже нежно протянул ему на ладони тщательно вычищенный и смазанный пистолет.

— Вы офицер? — спросил особист.

— Офицер!

— Что же не удрали со своими в Турцию?

Опять этот вопрос! Капитан не выдержал и огрызнулся:

— Ваше дело принять у меня оружие, а не допрашивать!

— Это не допрос, а вопрос! Не хотите отвечать — не надо. Явитесь на регистрацию — там с вами обо всем поговорят. По душам. Приказ особого отдела читали?

— Читал!

— Вплоть до последнего пункта?

— Вплоть до последнего!

— То-то! — грозно сказал матрос и обернулся к подошедшей к его столу странной особе неопределенного пола. На плечах — мужское драповое поношенное пальто, на голове — дамская шляпа с нелепым страусовым пером.

— Вам что, господин… мадам?

Особа вытащила из кармана пальто нож для разрезания книжных страниц — изящную безделушку в виде кривого турецкого ятагана с ручкой из слоновой кости, сказала плаксиво:

— Примите, пожалуйста, товарищ комиссар.

Матрос-особист с изумлением посмотрел на ятаганчик, потом перевел взгляд на его владелицу.

— Что это за штуковина?

— Это — холодное оружие. Я его из Петербурга привезла.

Особист взял ятаганчик, потрогал лезвие пальцем, усмехнулся.

— Мне соседи сказали, лучше, говорят, сдайте, Ада Викентьевна, его им… то-есть вам, а то начнутся повальные обыски… как бы вам жизнью не поплатиться за его сокрытие.

— Возьмите, мамаша, свое холодное оружие, — сказал матрос-особист, возвращая особе ее ятаганчик, — и проверьте его действие на своих соседях-провокаторах. Если хоть одного вам удастся им прирезать, приносите, приму с удовольствием.

Широко улыбнулся, сбросив на мгновение всю свою суровость, и сразу помолодел от этой улыбки.

— Ступайте домой, мамаша, и живите спокойно. Привет и уважение — И уже безулыбливо, коротко и жестко бросил капитану: — А вам советую не забывать про последний пункт приказа особого отдела.

6

На регистрацию приказано было являться с утра с восьми часов. Капитан надел — как перед боем — чистое белье, а запасную пару, шерстяные носки, бритву, флакон с одеколоном, всякую другую мелочь уложил в австрийский солдатский ранец телячьей кожи — подарок приятеля-офицера. Делал все механически, по военной привычке. Остальные свои вещи упаковал в два чемодана — большой и маленький, ручной, — и оставил квартирной хозяйке.

— Вернусь — заберу, не вернусь — возьмите себе, Евгения Карловна. Пригодится!

У входа в здание гимназии стояли часовые с винтовками, штыки примкнуты.

— На регистрацию?

— Так точно!

— Проходите!

Капитан поднялся по широкой лестнице и оказался в широком коридоре, где на скамьях, стульях и на подоконниках сидели явившиеся на регистрацию раньше его чины белой армии. Кто пришел в штатском пальто, кто в шинели без погон и петлиц — по-разному. Лица явившихся выражали самый откровенный страх.

Капитан сел на свободное место на подоконнике. Он понимал состояние всех этих людей. Что может быть хуже такого ожидания неизвестности! Но он понимал и другое: смел не тот, кто никого и ничего не боится, а тот, кто умеет собой владеть в минуту опасности и ее показывает другим, что ему тоже страшно. Старая истина, унаследованная от военных предков.

В коридоре появился писарь — молодой, в очках, с жидкой, как у годуновского дьячка, бороденкой. Он спросил у всех сидевших в коридоре фамилию, имя, отчество, воинское звание. Все это записал в толстую бухгалтерскую книгу и, записав, объявил неожиданно низким протодьяконовским басом:

— На комиссию в учительскую буду вызывать по фамилиям — так что поперек батьки в пекло лезть не надо!

Объявил и удалился со своим гроссбухом под мышкой.

На стульях, скамейках и подоконниках пошел тихий опасливый разговор.

— Там, в учительской, две двери, налево — в кабинет директора, направо — в комнату классных дам. А из тех комнат есть свои выходы на ту сторону, в другой коридор. А оттуда на двор и на улицу.

— Откуда вам все это известно, подпоручик?

— Моя сестренка училась в этой гимназии… У «них» все продумано до мельчайших деталей.

— Что именно продумано?

— Допустим, вас решено передать в особый отдел — на доследование…

— Почему меня, а не вас?

— Ну, пускай меня, неважно, я — к примеру. Тогда вас или меня… направляют, допустим, налево…

— А направо кого?

— А направо, возможно, тех, про кого и так все ясно!

— А куда лучше, как вы думаете, — налево или направо?

— Пожалуй, налево — хуже. Особый отдел — или понимаете!

— Но я же всего лишь интендантский офицер, что о меня взять! — с другого подоконника откликнулся немолодой грузный усач в серой черкеске.

— Взять с вас нечего, а дать можно!

— Что дать? Что дать?!

Усач пошутил нехорошо:

— Чаю можно дать… со свинцовой конфеткой!

В коридоре снова возник писарь-дьячок, выкрикнул:

— Капитан Караев Сергей Петрович!

— Здесь!

— Идемте!

…За столом, покрытом зеленым сукном, сидела комиссия по регистрации — трое. Тот, кто сидел в центре — в защитного цвета френче с нагрудными оттопыренными карманами, — опустив голову, что-то писал. Слева от него поместился курчавый молодой брюнет с горбоносым лицом нерусского типа, в студенческой куртке с голубыми петлицами, справа — пожилой, хмурый в косоворотке и пиджаке, губы тонкие, недобрые.

Сидевший в центре поднял голову, и на какое-то мгновение капитан Караев оторопел — это был Прохоров. Только сейчас Сергей Петрович заметил, что левая его рука покоится на черной перевязи.

Допрос начал Прохоров.

— Вы капитан Караев Сергей Петрович?

— Так точно!

— Комендант порта?

— Так точно!

— В каких частях белой армии служили до занятия этой должности?

— В первом корниловском полку. Командир роты.

— Ого! — сказал горбоносый в студенческой куртке. — Вы что же, первопоходник?

— Так точно!

— Почему ушли из корниловского полка?

— По случаю ранения. Был временно признан негодным к строевой службе.

Пожилой в косоворотке задал тот вопрос, которого капитан ждал и на который ответ был им приготовлен заранее:

— Почему не ушли со своими, а остались здесь, в Крыму?

— Потому что осознал бессмысленность дальнейшей борьбы с красными… не захотел покидать родину. — Сказал и сам почувствовал, что фраза эта прозвучала здесь слишком напыщенно. А как сказать проще?

Пожилой ядовито прищурился:

— Поздно хватились! Надо было раньше думать и о бессмысленности борьбы и о родине!

Жестокая правда была в этих словах, и капитану Караеву ничего не осталось, как только промолчать.

— В расстрелах наших дорогих товарищей участвовали? Если имеете мужество — говорите правду!

— Я офицер, а не палач!

— Вы так это нам преподносите, как будто какой-то подвиг совершили. Вся ваша белая армия — это карательная армия! Может быть, вам за ваш подвиг красный орден на грудь прикажете повесить?

Прохоров постучал карандашом по столу:

— Пройдите, капитан, вон туда, — показал на левую дверь, — и обождите там, я вас вызову еще!

Капитан прошел в кабинет директрисы. Здесь никого не было. Стены просторной комнаты увешаны портретами величественных дам в вечерних туалетах, под портретами прибита к стене кумачовая лента с лозунгом:

«Врангель и тифозная вошь — главные враги революции. Добьем черного барона в Крыму, уничтожим белую вошь!»

Дверь из учительской открылась. Горбоносый в студенческой куртке сказал с порога:

— Идите сюда, Караев!

Капитан вернулся в учительскую. Прохоров хотел подняться из-за стола, но поморщился и остался сидеть — наверное, дала о себе знать раненая рука, — и сказал просто, как тогда под фонарем у аптеки:

— Вот что, Сергей Петрович, мы тут поговорили между собой, посоветовались и решили… Вы согласны пойти на службу в Красную Армию?

Капитан нащупал у себя за спиной правой рукой белогородские четки на левом запястье — кажется, «чет» — и ответил так же просто:

— Согласен!

— Я за вас поручился, зная вас по Кавказскому фронту. Думаю, что к белым вы пошли не по убеждению, а так… по жизненным обстоятельствам. (Горбоносый в студенческой тужурке ободряюще улыбнулся капитану, пожилой, в косоворотке, по-прежнему хмуро молчал.) Теперь ступайте направо, там вас встретят и проводят. Желаю успеха!

Капитан Караев сделал четкий поворот налево кругом и, твердо печатая шаг, пошел направо в комнату классных дам.

7

Наступила весна — первая мирная весна после семи жестоких, губительных лет войны — первой мировой и своей, гражданской.

В Крыму все то, что должно было расцвести, расцвело и заблагоухало. Розовые, зеленые, белые теплые краски. И еще — синие: нежно-голубых тонов в небе и густых, почти фиолетовых, с белоснежной узорной каймой пены в море, у берегов. Природа делала свое дело на совесть — щедро и красиво!

С тем же, что зависело от человека, было хуже. Жизнь давила хозяйственная послевоенная разруха, осложненная к тому же экономической блокадой молодой Республики со стороны буржуазного Запада. Жили впроголодь, ходили в обносках. Жили верой в счастливое будущее!

Ленин искал выход из тупика, в котором оказалась страна, и нашел его: не военный коммунизм, а нэп — новая экономическая политика. Взамен неизбежно жестокой хлебной разверстки был установлен для крестьянства справедливый продовольственный налог по законным нормам, а излишки — пожалуйста, вези на базар. Деревня ожила, а за ней стали оживать и города. Рычаг нэпа сработал быстро и сильно, но пока похудевшая и помрачневшая Евгения Карловна, заходя в комнату своего постояльца, каждый раз повторяла одно и то же:

— Не знаю, Сергей Петрович, как будем дальше жить. Сегодня на рынке с меня за паршивенькую макуху содрали… — Она называла немыслимую сумму.

Жалея старуху, Сергей Петрович совал ей то краюшку пайкового хлеба, то несколько кусков сахара. Иногда угощал жидкими красноармейскими щами, которые приносил для нее в котелке из кухни запасного пехотного батальона, куда его временно послали служить. Старуха принимала эту милостыню с достоинством и, церемонно поблагодарив капитана, говорила:

— Будем считать, Сергей Петрович, что за комнату вы со мной рассчитались минимум на год вперед.

Говорят, что человек каждые семь лет перерождается в связи с тем, что у него кардинально меняется химический состав крови. Я не биолог, не знаю, так ли это на самом деле, но что человек, умеющий посмотреть на себя со стороны, замечает кардинальные перемены в своем сегодняшнем «я» — в этом лично я убеждался не раз на собственном долгом жизненном пути. Когда Сергей Петрович Караев, случалось, смотрел теперь на себя в зеркало, он думал: «Неужели этот загорелый до черноты молодой красноармейский командир в гимнастерке с алыми «разговорами»[7] на груди — я, бывший врангелевец и корниловец, капитан Караев?!»

В батальоне его встретили сдержанно. Никто, правда, не пытался залезать в душу с неделикатными расспросами, полагая, что, раз прислали служить, значит, «там» знают, что делают. Но какая-то невидимая прозрачно-стеклянная стена все же отделяла его от других командиров.

Однажды на строевых занятиях с молодым пополнением, выкрикивая привычные слова команд: «Левым плечом вперед — шагом марш!», «Стой!», «Подравняйсь!», «Смирно!», «Вольно!» — он краем уха услышал, как командир батальона, бывший прапорщик из сельских учителей, сказал стоявшему рядом с ним комиссару:

— Любо-дорого смотреть, как старается господин капитан!

Комиссар, бывший ивановский ткач, отозвался:

— Для них шагистика — первое дело!

— А мы разве не хотим, чтобы солдат в строю был солдатом, а не попадьей с винтовкой?

— Строй и шагистика — разные вещи!

Заспорили, отошли в жидкую тень под акации. Капитана не то чтобы задели слова комиссара, нет, он подумал тогда о другом — о том, что перейти грань между «они» и «мы» он вряд ли сможет. Но тогда надо уходить из армии. А куда? Чувства одиночества и отчужденности усилились у Сергея Петровича еще и потому, что ни Ната, ни тетушка Олимпиада не отвечали на его письма. Вспоминал он часто и Сюзанну. Как она глядела на него тогда, на палубе «Рюрика»! В глазах ее была и нежность и невысказанное понимание неизбежности их разлуки! Маленькая, чуткая, умная Сюзанна! Утешилась, наверное! Может быть, и нового дружка уже завела там, у себя на родине, в своей прекрасной Франции…

Он старался отогнать от себя все эти тягостные мысли, но они, как упорная пехота, отступив, снова накапливались в его мозгу и опять шли в атаку. В этот вечер их натиск был особенно жестоким. В дверь постучали.

— Евгения Карловна, это вы?

— Сергей Петрович, к вам пришли! — голос старухи звучал тревожно. — Какой-то военный товарищ.

— Проводите его ко мне, пожалуйста!

Встал с тахты, одернул гимнастерку. Рука сама потянулась к ночному столику, куда всегда клал наган. С досадой вспомнил: «Я же сдал его!» Дверь отворилась, и в комнату вошел улыбающийся Прохоров, сказал весело:

— Гостей принимаете, Сергей Петрович?

— Очень рад, Андрей… — замялся, и Прохоров подсказал ему:

— Трофимович по батьке!

— Садитесь, Андрей Трофимович. На тахту — здесь удобнее.

Прохоров сел, оглядел комнату.

— Помещение неплохое у вас. А как насчет угощения? Найдется?

Сергей Петрович смутился:

— Кипяток будет, Андрей Трофимович. И заварка найдется. Сахар есть — вот! — три куска. И хлеба… немного.

— Негусто живут красные командиры! Ничего, мы это дело сейчас наладим!

Достал из полевой сумки, висевшей на ремне через плечо, бутылку крымской мадеры, поставил на стол.

— Винцо высшего дореволюционного качества. Получше церковного! — Порылся в сумке и извлек из нее пару копченых тараней. — А вот за тараньки извините, это уже наши, революционные, тощенькие. Хлеб пускай ваш идет. Вы куда это хотите идти?

— К хозяйке за тарелками.

— На газетке можно, по-походному. Два стаканчика найдутся?

— Найдутся. Я все-таки принесу приборы, Андрей Трофимович.

— Несите, раз уж так приспичило!

Закусывать превосходное десертное вино многолетней выдержки таранью было, в сущности, преступлением, тем не менее гость и хозяин покончили с едко пахучими рыбинами быстро и с яростным наслаждением.

Прохоров налил еще вина в опустевшие стаканы, но пить не стал, а приступил к делу, ради которого пришел:

— Как новая жизнь идет, Сергей Петрович?

— В батальоне как будто довольны моей службой. У меня тоже нет претензий.

Прохоров взял свой стакан. Отпив немного, поставил на стол.

— Решение ваше, Сергей Петрович, остаться на родине, не уходить за границу — правильное, я его одобряю. Но хочу дать вам один совет — уезжайте из Крыма, я вам помогу.

Помолчав, Сергей Петрович сказал:

— Позвольте узнать, Андрей Трофимович, мотивы этого вашего совета.

Прохоров помедлил с ответом, потом сказал:

— Не уедете вовремя, особый отдел вас все равно заберет. И я тогда ничего уже сделать для вас не смогу. Уж больно пышный хвост за вами тянется: первопоходник-корниловец с боевыми наградами. Шутка сказать! Нет у них доверия к таким, как вы!

Караев молчал.

— Особистов тоже можно понять! — продолжал как бы с самим собой спорить Прохоров, — служба у них такая. По их рассуждению, любой царский офицер — в душе контра и гад подколодный. И тем более служивший у белых. В трудные времена живем, Сергей Петрович, вопрос больно круто поставлен: или нас под корень, или мы… Одним словом, лес рубят — щепки летят! — Сделал еще глоток вина из стакана. — Но ведь так можно весь лес на щепки перевести, если глубже вникнуть! Эх, Сергей Петрович, Сергей Петрович, и какого дьявола вас к белякам понесло? За папашины имения, что ли, пошли сражаться? Так ведь у вас ни папаши, ни имениев, это нам хорошо известно. Мы, солдаты, на фронте все про вас, про своих офицеров, знали, кто чем дышит! Вот вы, полковник Закладов, еще кое-кто — настоящие были командиры, жалели солдата. Солдат, он ведь не серая скотинка, одна похрабрее, посмекалистей, другая тупее и трусоватей, а человек — такой же, как и господин офицер при золотых погонах. Были среди вас и шкуродеры и мордобойцы. Или такие, как штабс-капитан Окунев. Он нас, солдат, даже скотиной не считал, а так… дровишками. Подбрасывай их в огонь, чтобы жарче горело, этого добра у нас хватит, чего там их жалеть. Вот его и я бы не пожалел, кабы встретил… в чистом поле под ракитой… А вы — другое дело. Я знал, кого выручал, когда турок ваше благородие чуть было не надел на штык, как жучка на иголку. А вы про меня что знали? Ничего!

— Знал вас как исполнительного и храброго солдата!

— А что этот солдат уже тогда был большевиком — не знали. И уж не такой я был замечательный конспиратор, а просто на разных полочках жизни мы с вами стояли, не было между нами душевной связи. И не могло быть!.. Ну ладно, давайте, как говорится, ближе к делу. Куда вы могли бы из Крыма податься, Сергей Петрович?

— Пожалуй, в Екатеринодар, там у меня родственники.

— Екатеринодар приказал долго жить, он теперь Краснодар… Нежелательно бы туда, Кубань тоже ведь бывшая белая земля. Хотя постойте… У меня там друг работает в военном комиссариате, я ему напишу про вас. Ладно, Сергей Петрович, поезжайте в Краснодар, я вам это дело устрою, получите документы, какие полагаются. И не тяните с отъездом. Соберетесь — дайте мне знать, адрес свой я вам оставлю. — Взглянул на наручные часы. — Ого, мне пора. Ну, посошок на дорогу.

Оба разом встали, подняли стаканы.

— Давай, Сергей Петрович, выпьем с тобой за Красную Армию. И за то, чтобы она стала для тебя не злой мачехой, а доброй приемной маткой. Ну, давай… крестник!

Чокнулись со звоном и выпили.

8

Прохоров выполнил свое обещание. Сергей Петрович получил все необходимые для выезда из Крыма документы и направление в краснодарский военный комиссариат, который должен был решить его дальнейшую армейскую судьбу. Письмо краснодарскому своему другу Прохоров заранее послал почтой.

Нашелся дедок-извозчик, согласившийся отвезти Сергея Петровича в Керчь, а там — вот она и Кубань, за проливом! Дедок, бровастый, сгорбившийся почти в дугу, долго торговался, заламывая совершенно дикую цену, но когда Сергей Петрович посулил ему за поездку кроме денег еще ношеные бриджи из старорежимной офицерской диагонали и сапоги с прохудившимися подметками, дрогнул и уступил.

Лошаденка у него оказалась таким же двусмысленным созданием, как и ее хозяин. Посмотреть — кляча клячей, «уши врозь, дугою ноги и как будто стоя спит», а с места сразу пошла такой игривой рысцой, так энергично крутила поредевшим хвостом, что и любой пятилетке впору. Тем не менее привалы делали часто, чтобы, как сказал дедок, «она, тварь, не окочурилась бы от своего ехидного усердия раньше времени, не приведи господи».

Дедок был неразговорчивым. Сергей Петрович думал о своем и тоже молчал. Миновали крутой поворот дороги. Благоухающая зеленая тишина была разлита вокруг, нежно синело небо. И вдруг на дороге возник человек с винтовкой — вышел, видимо, из кустарников, ее окаймлявших. Не целясь, выстрелил в воздух. Пуля жикнула над головами седока и извозчика, кобыленка, визгливо заржав, заплясала в оглоблях, дедок, завалившись на спинку сиденья, тянул вожжи, матерясь и призывая на помощь святых угодников.

Человек, держа винтовку на изготовку, не спеша пошел к шарабану. Молодое загорелое лицо, заросшее клочковатой дикой бородой. В коричневом вылинявшем офицерском френче, в темно-синих галифе — сплошная рванина, в пудовых английских солдатских башмаках, без обмоток на тонких ногах. А на плечах черные с белой полоской и тремя звездочками погоны поручика. Приблизился, остановился. Так же неспешно, понимая уже, что седок в красноармейской форме без оружия, навел на него винтовку, приказал:

— Слезайте! Извозчик, можешь остаться в шарабане!

Сергей Петрович выполнил приказ.

— Руки вверх!

«Неужели «нечет»?!» — подумал Сергей Петрович. Отвратительный холодок пробежал по его спине.

— Идите вперед!

— Глупо это все! — хрипло сказал Караев, подняв руки, но не двигаясь с места.

— Что глупо? — удивился оборванец в погонах.

— Я — бывший корниловец, вы — бывший марковец. И вы меня собираетесь прикончить… Глупо!

Оборванец в погонах осмотрел внимательно Сергея Петровича с головы до ног.

— Чем вы можете доказать, что вы бывший корниловец?

— Только честным офицерским словом.

Оборванец подумал, опустил винтовку.

— Я поручик третьего марковского полка Доброво Павел Дмитриевич.

— Капитан Караев Сергей Петрович.

— Почему вы здесь и в этой форме?

— А почему вы здесь?

— Я и еще несколько наших офицеров — мы ушли в горы, когда еще Слащев распоряжался в Крыму. Надоела генеральская грызня. Все надоело! Реки крови пролиты. Сколько одних офицерских жизней загублено! А к чему? Итог какой? Я бы этих наших «вождей», генералов и генеральчиков, всех до одного в сортир головой!..

— У вас что здесь, отряд?

— Какой там отряд! Шесть человек: два юнкера и четыре поручика. Пятый, Дубинин Валя, вернулся в полк. Наши первопоходники его сначала скрывали. Потом пошли к Кутепову, он сказал: «Я его не трону, если вы просите, но за действия контрразведки не отвечаю». И, конечно, слащевская контрразведка дозналась. И они его повесили. Он висел в марковской форме! Никогда им Вальку Дубинина не прощу, никогда! Курить есть у вас, капитан?

Сергей Петрович достал портсигар.

— Берите все!

Доброво опустошил портсигар, бережно распределил папиросы по нагрудным карманам драного френча. Закурил, затягиваясь с жадным наслаждением. Потом спросил:

— Как там они… с нашим братом, кто не ушел с Врангелем? Всех — к стенке?

— Как видите — не всех.

Доброво бросил на дорогу недокуренную папиросу.

— Я не знаю, капитан, почему вы пошли к ним служить, дело ваше. Но я бы лично… не пошел! Даже ценой жизни!

— Предпочитаете сражаться с красными до победного конца… во главе армии из четырех поручиков и двух юнкеров…

— А, какие там сражения!

— Чем же вы занимаетесь тут?

— Разбойничаем помаленьку, капитан. Помните песню такую: «Было двенадцать разбойников, был атаман Кудеяр…» А нас даже не двенадцать, а всего шесть!

— И долго собираетесь так разбойничать?

— Может быть, удастся пробиться к берегу, добыть любыми средствами какую-нибудь шаланду и уйти в море. А там… авось турецкие рыбаки подберут! Другого выхода у нас нет. Сдадимся — нас тут же на месте… Так у нас хоть один шанс из ста остается.

Постояли молча.

— Ну, желаю дальнейшего успешного продвижения по службе, господин бывший капитан! — сказал Доброво с кривой усмешечкой.

— Я могу вам пожелать только одного, поручик: остаться в живых.

— Если вас мои остановят, скажите пароль: «Стамбул!» — пропустят. — Козырнул с подчеркнутой четкостью. — За папиросы спасибо. — Взял винтовку на ремень и нырнул в придорожные кусты.

Сергей Петрович забрался в шарабан. Дедок, радостно суетясь, зачмокал губами, хлопая вожжами по бокам задремавшую лошаденку. Та возмущенно взмахнула хвостом, брезгливо передернула ушами и побежала своей наигранно-бойкой рысью.

Сергей Петрович поглядел по сторонам: ни души, та же зеленая благоухающая тишина да два-три ястреба, зависших в небесной синеве на широко распахнутых крыльях. Дедок повернулся заросшим лицом к седоку, спросил, юля глазами:

— Дружок он вам или так… знакомый?

— Посторонний человек.

— Ну что же, и с посторонним можно побеседовать, если есть о чем! — сказал дедок и замолчал, видя, что седок не собирается поддерживать с ним разговор на эту щекотливую тему.

9

Время и житейские беды меняют облик человека иногда до полной его неузнаваемости. Но на тетушку Олимпиаду, казалось, ничего не действует. Так же энергичны, быстры были ее движения, так же сыпала она своей скороговорочкой и так же сияли ее маслинно-черные глаза. Правда, похудела заметно. И серебряные нити густо вплелись в ее черные пышные волосы.

Она причитала и ахала, слушая рассказ Сергея Петровича о том, как он остался в Крыму и как добирался до Краснодара. То, что не ушел с Врангелем за границу, одобрила:

— Правильно сделал, Сереженька! Нельзя родину оставлять! Бог даст, приживешься теперь у «них». Помнишь, как дядюшка покойный не советовал тебе с белыми из станицы уходить? Он все понимал, его господь разумом не обидел, вечная ему память!

— Тетя Липа, а вы-то как живете одна? — спросил Сергей Петрович, любуясь ее румяным добрым лицом.

— Ничего… живу! Работаю в родильном доме — считается лучшим в городе. Да и так обращаются ко мне за помощью. Придут, позовут — я не отказываюсь. Дадут денежку или какой-нибудь там подарочек — возьму, не дадут, просто спасибо скажут — и на том спасибо!

— Что с Натой, тетя Липа? Где она, где Федор Кузьмич?

— Уехали они из города. А куда — не знаю. Дядюшка болел, не до них мне было. Один раз, помню, встретила Наточку на улице — все такая же интересная. Спросила про тебя. Говорю: «А разве он вам не пишет с фронта?» Сказала: «Давно не получала писем от него, очень беспокоюсь…» И больше ничего тебе сказать не могу про них, к сожалению. Ты отдохни и завтра пойди на Посполитакинскую, где они жили, может быть, соседи знают, куда она с отцом уехала.

— А откуда вы знаете, что они уехали?

— Когда красные заняли город, я сходила к ним. Стучала, стучала в дверь — никто не отзывается. А потом вышла женщина из соседнего двора, спрашивает: «Вы к Ярошенковым стучитесь?» — «К Ярошенковым». — «Они давно уехали. Дом пустой». — «Не знаете, куда уехали?» «Не знаю», — говорит и так подозрительно на меня поглядела. Ну я пошла не солоно хлебавши! Дом-то ведь собственный у них — Федор Кузьмич его купил, когда из Софиевской сюда перебрался…

На следующий день с утра Сергей Петрович поспешил на Посполитакинскую. Нашел знакомый двухэтажный добротный дом с таким же добротным высоким крыльцом. На дверях дома была прибита казенная вывеска: «Гортоп», видимо означавшая, что в доме помещается учреждение, ведающее топливными городскими делами. Попытки Сергея Петровича узнать что-либо у соседей тоже успехом не увенчались. Соседи отвечали: «Не знаем».

На семейном совете с тетушкой Олимпиадой решено было, что Сергей Петрович поедет в Софиевскую и там постарается навести справки о Нате.

В военкомате его взяли на учет. Ответственного работника, которому было адресовано письмо Прохорова, не оказалось на месте, сказали — появится дней через десять. Сергей Петрович решил, что за это время он успеет съездить в Софиевскую и вернуться назад в Краснодар.

Однако поехать ему туда не удалось, потому что накануне дня выезда, ночью, он был арестован и препровожден в тюрьму Государственного политического управления — ГПУ.

10

…Допрашивал Сергея Петровича следователь — молодой человек интеллигентной внешности, черноволосый и бледный, в синем бостоновом пиджаке с университетским значком на лацкане.

Он кивком головы показал Сергею Петровичу на стул, стоявший в камере подле стола.

Сергей Петрович сел. Следователь не спеша развязал тесемки лежавшей на столе канцелярской картонной папки и сказал тихим, лишенным всяких модуляций голосом:

— Я буду вести ваше дело. Моя фамилия Онегин Евгений Осипович. Называть меня надо просто «гражданин следователь». Ясно?

— Ясно, гражданин следователь! — сказал Сергей Петрович и, хотя ему было сейчас не до шуток и фамильярностей, все же подумал: «Хорошо еще, что он не назвал себя Тарасом Бульбой».

Все формальные вопросы заданы, ответы записаны. Молодой человек со странной фамилией откинулся на спинку стула, что-то обдумывая. Потом спросил:

— Хотите знать, в чем мы вас обвиняем, Караев?

— Естественно, хочу, гражданин следователь!

Четко выговаривая каждое слово, как бы прислушиваясь с явным удовольствием к самому себе, следователь сказал:

— Вы обвиняетесь в том, что, проникнув обманно в ряды Красной Армии, прибыли на Кубань для установления связи с остатками белогвардейского подполья. Советую чистосердечно признаться во всем, назвать явки и фамилии связных.

— Мне не в чем признаваться! — сказал Сергей Петрович. — Я прошел регистрацию бывших белых офицеров в Крыму, запросите Крым, там все знают про меня.

Следователь усмехнулся, достал из папки бумагу.

— Нам тоже кое-что известно. Вы про такого человека слыхали — про Друшлакова Фаддея Гавриловича?

— Первый раз слышу эту фамилию!

Следователь бросил на Сергея Петровича быстрый, цепкий взгляд и стал читать бумагу, которую вытащил из картонной папки:

— «Потом они отошли в сторону и стали промежду себя (видимо, между собой) разговаривать. Всего разговора я не слыхал, слышал только, как мой седок сказал тому, который был при погонах и с винтовкой: «Даю честное офицерское слово». А почему он так сказал, этого я не слыхал, уха не хватило». Ну-с, что вы теперь скажете, Караев? Тоже будете все отрицать?

— Нет, не буду. Я просто не знал, что извозчика, который вез меня в Керчь, зовут Друшлаковым. Он не лжет, нас действительно остановил на дороге…

Следователь перебил Сергея Петровича:

— Бывший поручик третьего марковского полка Доброво — главарь белогвардейской банды, вернее, бандочки, ныне уже ликвидированной нашими людьми. Сам Доброво, к сожалению, успел застрелиться. Признайтесь, Караев, какие директивы от него получили тогда?

— Никаких директив я от Доброво не получал! — глухо сказал Сергей Петрович. — Еще раз прошу — запросите Крым про меня.

— Слушайте, Караев, свидетельских показаний Друшлакова достаточно, чтобы закрыть ваше дело. Но если вы дадите чистосердечные показания, вы, возможно, хотя я не ручаюсь и не обещаю вам ничего, сохраните себе жизнь. Будете давать показания?

— Мне не о чем говорить. Все, что было нужно, я уже сказал в Крыму комиссии.

— Хорошо, — сказал следователь, — посидите, подумайте. Но не рассчитывайте на наше долготерпение!

— Вы меня, пожалуйста, не пугайте, гражданин следователь!

— ГПУ не пугает, ГПУ делает!

Поднялся, позвал охранника.

— Дежурный, арестованного в одиночку!

11

Тюрьма не самое удобное и приятное место на земле для жизни человека. А тюремная одиночная камера, когда только холодные стены, да вонючая параша, да недреманный «глазок» в двери под надежным запором твои единственные слушатели и собеседники, — это совсем уж никуда не годится.

Сергей Петрович просидел в одиночке три месяца с лишним, но отказывался дать «чистосердечные показания».

— Я вижу, Караев, что вы неисправимы, — с раздражением сказал ему как-то на допросе следователь. — Я не могу больше тянуть ваше дело. Вы не отрицаете встречи на дороге с бывшим поручиком марковского полка Доброво?

— Не отрицаю!

— Подпишите ваши показания. Вот здесь. Прочтите и подпишите.

Сергей Петрович прочитал и подписался.

Следователь положил протокол допроса в папку с тесемками, сказал:

— И пеняйте теперь на самого себя, Караев!

Прошло три дня. Утром в камеру за Сергеем Петровичем явился дежурный охранник и повел его по длинному коридору, но не туда, куда обычно водил на допрос, а в другую сторону.

Остановились перед дверью — такой же белой, безликой, как и соседние.

— Входите! — сказал дежурный.

Сергей Петрович открыл дверь и вошел в комнату. За письменным столом сидел пожилой человек в простой военной гимнастерке. Круглоголовый, стриженный ежиком.

— Садитесь, Караев!

Сергей Петрович сел на стул подле стола.

— Я — следователь Государственного политического управления Савельев Илья Иванович. Я буду теперь вести ваше дело.

— А следователь Онегин как же? — вырвалось у Сергея Петровича.

— А у товарища Евгения Онегина хватит других дел, — с чуть заметной усмешкой сказал Савельев. — Вот что, Сергей Петрович, расскажите, а еще лучше напишите, вот вам бумага и ручка, все, что вы знаете про Прохорова Андрея Трофимовича. Когда и где вы с ним познакомились? Ну, словом все, что вы хотите о нем нам сказать. А потом — о встрече на дороге с поручиком… как его?.. Доброво. Что вы можете и о нем сказать? Ничего не скрывайте, пишите так, как раньше на исповеди попу говорили. Небось приходилось исповедоваться?

— Приходилось!

— Мне тоже приходилось. Ну, желаю успеха. — Достал из ящика стола газету и углубился в чтение. А Сергей Петрович стал записывать свои чистосердечные показания.

Прошло еще несколько дней, и он был освобожден.

Сергей Петрович вышел из тюремных ворот и пошел пешком домой. Ноги ступали нетвердо, но дышалось глубоко и легко. Ах, как хорошо дышалось ему в то утро! Уже стояла на дворе ранняя осень — время года везде прекрасное, а на Кубани в особенности. Зелень на деревьях еще пышна, но чуть уловимый тонкий аромат увядающей листвы носится в нежарком воздухе.

«Снова «чет», — думал Караев. Свои белогородские четки он успел при аресте незаметно для сотрудников ГПУ снять и отдать тетушке Олимпиаде и теперь по-мальчишески радовался тому, что снова наденет их на запястье левой руки.

Тетушка Олимпиада, обнимая и целуя племянника, вернувшегося домой живым и невредимым, плакала, смеялась и говорила без умолку.

— Я знала, что ты вернешься домой, Сереженька! А сны такие мне снились и… О господи, у тебя же виски совсем седые, скоро тетку догонишь! Сереженька, ты в бога веришь?

— Я, тетушка Липа, за эти годы такого насмотрелся… Какой уж тут бог?!

— Все равно. Поклянись вот перед этой иконой, что никому никогда не скажешь о том, что сейчас услышишь.

— Ну, клянусь!

— В нашем роддоме рожала одна прекрасная женщина. Сереженька, откровенно тебе скажу — писаная красавица. И такая милая — прелесть! Очень тяжелые были роды, три дня не могла, бедняжка, разрешиться, и если бы не моя помощь… не знаю, чем бы дело кончилось. Доктор наш растерялся, а я… Короче говоря, разрешилась бабочка! Чудный мальчишка у нее родился. И вдруг я узнаю, что Верочка — Верой Сигизмундовной ее зовут, но я ее просто Верочкой называла — не кто-нибудь, а жена самого начальника нашего ГПУ. Ну, думаю, сам бог тебя мне послал! Выписали ее. Я узнала адрес, где они живут, и стала туда ходить. Приду и прохаживаюсь мимо их дома — должна же, думаю, она выйти на улицу когда-нибудь. На третий день, смотрю, вот она выходит. С колясочкой. Я к ней. Узнала меня, обрадовалась. Поговорили. Я набралась храбрости и… заплакала! Она меня утешает, а я реву. Наконец совладела со своими нервишками и все ей рассказала про тебя. Попросите, говорю, Верочка, вашего супруга — пусть разберутся с Сережкиным делом, я не знаю, в чем его обвиняют, но богом клянусь, никаких тайных преступных замыслов против Советской власти у него нету. Она нахмурила свой лобик хорошенький и говорит: «Муж не любит, когда я с ним говорю о его делах, но для вас, Олимпиада Трофимовна, сделаю исключение. Я вам дам знать о результатах». И что ты думаешь? Через три дня приходит ко мне домой женщина от нее и говорит: «Вера Сигизмундовна ждет вас сегодня в семь вечера на улице подле дома». Лечу туда, как на крыльях. Верочка моя мне улыбается еще издали. Я подошла, она говорит: «Муж сказал, чтобы я никогда больше ни о ком его не просила, но за Митю — они мальчика Митей назвали — сделаю, сказал, для тебя исключение. Один раз в жизни. Обещал лично дело вашего племянника посмотреть. И сегодня сказал мне, что будет назначен другой следователь, более толковый, чем прежний. Так что, как мне кажется, дела у вашего племянника неплохие». И вот пожалуйста — ты дома! Сереженька, помни, что ты мне поклялся!

Тетушка Олимпиада снова принялась всхлипывать. Сергей Петрович обнял ее, привлек к себе и стал целовать мокрые, сияющие, счастливые глаза.

В военкомате тоже все сложилось как нельзя лучше для Караева. Друг Прохорова, ответственный работник комиссариата, принял его приветливо, сказал, что письмо от Андрюхи (так он назвал в разговоре с Сергеем Петровичем Прохорова) получил и что у него есть для Сергея Петровича интересное предложение. Какое? Он может направить его в распоряжение штаба Туркестанского фронта, где происходят военные действия — идет борьба с басмачеством.

— Вы знаете, что это за штука такая — басмачи?

Сергей Петрович сказал, что не знает.

— Как бы вам покороче объяснить. После падения власти бухарского эмира туркестанская буржуазия — всякие там баи-помещики, миллионеры-каракулеводы, бывшие эмирские прихлебатели — пытаются вернуть себе власть. Организуют банды, иногда крупные — в несколько тысяч сабель. В банды уходит разная публика: и просто разбойничий элемент, и обманутые крестьяне — дехкане. Обстановка сложная. Басмачи мешают мирному возрождению огромного богатейшего края. Оружие у них хорошее, в основном английского и французского производства. А в верховном руководстве знаете кто у них? Энвер-паша!

— Старый знакомый! — сказал Сергей Петрович. — Я на Кавказском фронте воевал с ним.

— У него свои бредовые панисламистские идеи. Авантюрист, конечно, высшей марки. Ну как, Сергей Петрович, принимаете мое предложение?

— Принимаю.

Друг Прохорова полистал какие-то бумаги, задумался.

— .Тут вот какое затруднение. Вы же пехотинец, а фронт нуждается в кавалерийских командирах.

— Я вырос в кубанской станице, на коне сызмальства езжу. И кавалерийский строй знаю — с казачатами тренировался. А по сабле в юнкерском занимал одно из первых мест, хотя, откровенно говоря, не любил никогда сабельный бой. Мы, пехотинцы, кавалеристов называли мясниками на лошадях!

Военкоматчик усмехнулся.

— Тем не менее именно кавалерия решила судьбу и Деникина и Врангеля. Думаю, что для вас с вашей биографией, Сергей Петрович, Туркестан — лучший вариант из тех, что я могу вам предложить. Поедете?

— Поеду! Где наша не пропадала!

…В Софиевскую отправилась тетушка Олимпиада, пробыла там два дня и ничего утешительного оттуда не привезла. Федотовны уже не было в живых. Про Федора Кузьмича и Нату в станице никто ничего не слыхал. Сергей Петрович наказал тетушке продолжать поиски На-ты и вскоре, получив дорожные документы и деньги, уехал из Краснодара в Ташкент.

Часть третья

ЕСТЬ УПОЕНИЕ В БОЮ…

— Свидетель бог — не я тому виной! —

Воскликнул он, и шашка зазвенела!

М. Лермонтов

1

Бой за кишлак Заир затягивался. Басмачи, засевшие в нем, вели сильный огонь из-за дувалов[8]. Глина, прокаленная свирепым азиатским зноем, лучше всяких бетонных плит предохраняла их от ответного огня.

Командиру первого эскадрона Бородулину, которого в полку звали «коногоном» в память его былой шахтерской специальности, пришлось, укрыв коней с коноводами в лощинке, вести пеший бой. Бородулин пеший бой не любил.

Эскадрон стал нести потери: басмачи стреляли, как всегда, метко. «Коногоном» овладела буйная ярость, которая неизменно наваливалась на него, когда бой складывался не так, как ему хотелось, и он решил не тянуть волынку, а поднять своих людей в решительную атаку и взять Заир одним махом. «Главное, чтобы они дрогнули и посыпались из кишлака, — думал Бородулин, имея в виду басмачей из банды курбаши[9] Ише-Тюри, за которым полк гонялся уже давно. — Бежать им, кроме как на восток, некуда, а там их перехватит второй эскадрон и возьмет в сабли… Только бы командир второго… офицерик этот не подкачал!»

С Караевым у Бородулина отношения были натянутые. В полку сразу же, конечно, узнали, что присланный из Ташкента штабом фронта на службу новый командир эскадрона Сергей Петрович Караев — бывший царский офицер, служивший к тому же у белых на юге, и это всех насторожило. Но Караев держался ровно и просто, да и первые же боевые проверки показали, что новый комэск чести знаменитого туркестанского кавалерийского полка не уронит. Отношение к нему изменилось. У всех, кроме «коногона».

На первой встрече командиров с новым комэском — а выпив больше, чем следовало, трофейного рома, Бородулин стал задирать «беляка» — Караев отмалчивался.

— А ведь мы с тобой… виноват, с вами встречались на Южном! — говорил «коногон», глядя на Караева в упор прищуренными ненавидящими глазами. Его тяжелое красивое лицо прирожденного воина было на лбу и под глазами покрыто черными точечками от намертво въевшейся в кожу угольной пыли, что придавало ему еще больше суровости.

— Вполне возможно! — вежливо сказал Караев.

— Крепко давал тогда белым гадам жизни Семен Михайлович!

— Да брось ты, Бородулин! — сказал один из командиров. — Кто старое помянет — тому глаз вон!

— Не согласен! — хорохорился «коногон». — Это, по-моему, глупая пословица. И не выдержанная с классовой точки. Я вот в школе, помню, учил басню Крылова — про гадюку. «Хоть ты и в новой коже, а сердце у тебя все то же». Вот эта басня — умная, в самую точку. Правильно я говорю, комиссар?

— Оставь, Бородулин, — сказал комиссар полка Мурузян. — Уймись!

Но «коногон» не унимался.

— Порядочное количество и я лично ваших компаньонов там порубал, на Южном, ох порядочное!..

Караеву на миг изменила его выдержка.

— Ну, если так будем считаться, то ведь и я…

«Коногон» вскочил и, бешено бранясь, стал расстегивать трясущейся рукой кобуру револьвера. На него навалились, отобрали наган, потребовали, чтобы он извинился перед товарищем Караевым. Но Бородулин, буркнув: «Серый волк таким товарищ», — извиняться не стал и, ни с кем не попрощавшись, ушел к себе на ночевку.

Утром, впрочем, встретив Сергея Петровича на улице, он первым отдал ему воинское приветствие и произнес с официальной сухостью: «За вчерашнее прошу извинить!» Сказал и, не дожидаясь караевского ответа, зашагал к своим конникам. В новых бриджах с кожаными желтыми леями, в брезентовых легких сапогах в обтяжку на мускулистых ногах, прямой и стройный, он шел не оглядываясь, явно щеголяя своей выправкой, и Сергей Петрович отдал ему должное.

Не только из классовой неприязни к бывшему белому офицеру не принял Караева комэск Бородулин, тут было еще и другое. Первый признанный храбрец полка, кавалер редкого в те времена ордена Красного Знамени, он смутно почувствовал, что рядом с ним появился сильный соперник, и вот это-то и было не по нутру честолюбивому «коногону».

…Заир был взят одним махом. Два эскадронных пулемета прикрыли своим огнем бородулинских орлов — так звал Бородулин своих конников, — и те подобрались по-пластунски поближе к дувалам, а потом поднялись в рост и перемахнули через проклятую каменную глину. Басмачи, как и ожидал Бородулин, дрогнули и посыпались из кишлака, теряя по пути своего бегства тех, кому аллах присудил доблестно пасть в бою.

Сам неуловимый курбаши Ише-Тюри оплошал. Его нога была уже вдета в стремя, но верный конь вдруг взвился на дыбы, и курбаши, грузный, многопудовый мужик, не удержался и рухнул на землю, успев, однако, вовремя выдернуть ногу из стремени. Тут же он был схвачен и обезоружен подоспевшими красноармейцами.

…Второй эскадрон вступил в Заир — по трое в ряд — уже к вечеру. Багровое солнечное ядро тонуло в зыбком облачном мареве на горизонте. Утомленные кони шли шагом с опущенными головами, их крупы и шеи потемнели и лоснились от пота. Лица всадников тоже выражали крайнюю степень усталости.

Караев ехал впереди эскадрона на своем Постреле, темно-гнедом трофейном жеребчике. Сейчас, еще не остывший после скачки, он казался вороным. Рядом с ним на прекрасном сером англо-арабе ехал командир первого взвода Богдан Грицко, кубанский казак, первый в полку мастер сабельного удара.

Эскадрон Караева на этот раз не выполнил свою оперативную задачу: басмачам удалось, уклонившись от встречи с ним, ускакать другой дорогой на своих свежих дьявольски выносливых конях. Лишь двух всадников Ише-Тюри догнали и зарубили конники Караева, а надо было всех.

— Чего вы расстраиваетесь, Сергей Петрович! — утешал комэска бывалый комвзвода. — Подумаешь, беда какая — не дорубали! Сегодня не дорубали, завтра дорубаем! Кони у них сами знаете какие!

— Не в этом дело, Богдан Лукич, — болезненно поморщился Караев. — «Коногон» будет ехидничать, еще и рапорт напишет на нас командиру полка.

— Нехай его пишет. Товарищ Ладецкий — человек справедливый, он знает, какая тут война и какие случаются фокусы-мокусы… Поглядите направо, Сергей Петрович. Сколько они их тут наваляли!

Сергей Петрович повернул голову направо и увидел трупы басмачей — джигиты лежали кучно в своих полосатых халатах и черных папахах, кто лицом в пыль, кто задрав бороду к равнодушному медленно холодеющему небу. Это был почерк «коногона»: всегда после боя по его приказу трупы басмачей бойцы сносили в одно место для учета, чтобы в донесении на имя командования цифра басмаческих потерь была указана точно — ни на одного больше, но и ни на одну голову, упаси бог, — меньше!

Эскадрон продолжал свое движение. Но вот до ушей Караева и Грицко донесся какой-то странный шум, вроде бы женские крики и мужской хохот.

Караев, придержав Пострела, поднял руку, дав знак эскадрону остановиться.

Всадники натянули поводья. Эскадрон остановился. Да, где-то тут близко кричат и громко смеются люди.

Грицко обернулся, позвал:

— Рашид, ко мне!

К командирам подъехал всадник — узбек, черноглазый, женственный юноша, похожий в своем остроконечном шлеме с красной звездой на ангела воителя византийского иконного письма.

— Ну-ка, Рашид, давай по-быстрому смотай, узнай, что там за ярмарка, — приказал Грицко.

Узбек дал шпоры коню и рысью поехал туда, откуда неслись крики. Вскоре вернулся и, улыбаясь во весь рот, доложил:

— Народ собрался подле хуаза[10], много женщин и наши ребята тоже. Сам Ише-Тюри там, его они живьем взяли! Он в хуаз — буль-буль! — ныряет, достает со дна котлы для плова.

— А как они туда попали, котлы-то?

— Ише-Тюри покарал кишлак Заир за то, что дехкане для нас плов варили, когда мы тут стояли. Его джигиты все котлы, какие нашли в кишлаке, побросали в хуаз.

…Ише-Тюри, голый до пояса, в мокрых, облепивших его толстые ляжки подштанниках, сидел на берегу хуаза — видимо, переводил дух после очередного нырка. Мутно-зеленая взбаламученная вода хуаза смердила так, что Сергей Петрович не выдержал — закрыл нос и рот носовым платком. Женщины-узбечки в своих серых до пят одеяниях с черными чачванами, закрывавшими их лица, смеялись и что-то выкрикивали, показывая пальцами то на хуаз, то на ныряльщика.

— Кричат, что он не все котлы достал! «Ныряй еще, собака», — кричат! — перевел Рашид Сергею Петровичу требование женщин.

Караев подошел к Ише-Тюри, тот поднял голову с прилипшими ко лбу мокрыми, спутанными волосами, и Сергей Петрович прочел в его затравленных глазах с красными белками мольбу о пощаде.

— Скажите женщинам, чтобы они шли по домам! — приказал Сергей Петрович Рашиду. — Пленный пусть оденется, его надо доставить в штаб полка.

Рашид выполнил приказ.

Женщины в ответ загалдели неодобрительно. Ише-Тюри быстро натянул на мокрый торс грязную сорочку и, радостно схватив шаровары, запрыгал на одной ноге, ловя другой непокорную штанину. И тут на месте происшествия появился «коногон».

— По какому, собственно, праву вы распоряжаетесь в расположении моего эскадрона? — гневно обратился он к Караеву.

Сергей Петрович ответил мягко:

— Но он же пленный, Василий Васильевич. Посмотрите на него. Он еще раз нырнет — и, пожалуй, больше уже не вынырнет!

— Жалеете?!

— Жалость тут ни при чем. Жалеть не надо, но и издеваться над пленными не нужно!

— А ему, значит, можно было издеваться над этими бедными женщинами?!

— Вы меня, очевидно, не понимаете. Или не хотите понять!

— Я вас прекрасно понимаю! Слишком даже прекрасно!.. Пока все котлы не вытянет из хуаза — будет нырять.

— Не будет!..

Лицо «коногона» побагровело. Он подошел к уже успевшему надеть шаровары курбаши и, сжимая правой рукой эфес шашки, приказал:

— Ныряй! Там еще котлы остались!

Ише-Тюри понял, что от него хотят, и отрицательно замотал головой. Показав на свои шаровары, он произнес что-то по-туркменски.

— Говорит, что он уже оделся, — перевел Бородулину его ответ Рашид, — и нырять больше не станет.

— Ничего! — грозно сказал «коногон», — пускай в штанах разок нырнет напоследок!

Толпа, окружавшая хуаз, вдруг расступилась, пропустив двух всадников в шлемах со звездами. Это были командир полка Ладецкий и комиссар Мурузян. Расторопный Рашид принял от них поводья, Ладецкий, коренастый и низкорослый, бывший царский солдат армейского гусарского полка, слез с коня первым и подошел к эскадронным командирам. Они вытянулись, отдали приветствие по форме.

— Что за шум, а драки нет? — весело сказал Ладецкий. — Докладывай ты, Бородулин!

Бородулин доложил.

Ладецкий нахмурился и обратился к Караеву.

— А теперь — вы!

Караев сказал то, что уже говорил Бородулину.

— Ваше решение правильное, товарищ Караев! — сказал командир полка и обернулся к помрачневшему «коногону».

— Вам, товарищ Бородулин, за взятие Заира спасибо от командования, за то, что Ише-Тюри пленили, второе особое спасибо. А за цирк этот со сниманием штанов с пленного курбаши делаю замечание.

Бородулин в смущении развел руками.

— Ты пойми, Василий Васильевич, — сказал Ладецкий уже другим, не официально-командирским, а приятельским тоном. — Ише-Тюри не простой курбаши, а пленный, к тому же вождь туркмен, его каждое слово для племени — закон. Его беречь надо как зеницу ока. Завтра из Ташкента прилетит самолет, отправим его в штаб фронта — пусть там с ним поговорят, как надо. Чем черт не шутит — он еще и союзником нашим, глядишь, станет, если возьмет да и повернет своих джигитов против Джунаида! Надо, брат, и дипломатом быть, когда это нужно для дела революции, а не только рубить с плеча!

— Из меня дипломат, Николай Андреевич, как, извиняюсь, из чего-то пуля!

Ладецкий усмехнулся и сказал подошедшему комиссару Мурузяну:

— Как думаешь, комиссар, может Бородулин стать дипломатом, если, скажем, фрак на него надеть, манишку белую, лаковые полуботиночки, а?

Комиссар Мурузян шутку комполка охотно поддержал:

— Думаю, сможет, Николай Андреевич. Одна только есть опасность!

— Какая?

— Как бы Василий Васильевич сгоряча какого-нибудь буржуазного министра за столом переговоров не отутюжил трехэтажно. Скандал же получится на весь мир!

Командиры засмеялись, и «коногон» тоже стал улыбаться, даже на скорбно-мрачном лице Ише-Тюри, уже успевшего надеть красный богатый халат и обмотать себя по массивному животу таким же богатым шелковым поясом, появилось нечто вроде улыбки.

Командир полка покосился на него и сказал Бородулину:

— Ты его спрячь на ночь в надежном месте и охрану поставь сильную. Головой за него отвечаешь. Понятно?

— Понятно, товарищ командир полка!

С этого дня комэск Бородулин, встречаясь с комэском Караевым на полковых дневках и привалах, не здоровался с ним, делая вид, что не замечает его, а Сергей Петрович тоже не пытался наладить с ним отношения.

2

Из дневника комэска Караева[11]

Шестой месяц пошел, как я здесь, в Туркестане. В общем — втянулся. Про Нату — ни звука. За это время получил от тетушки Олимпиады два письма, летчики доставили из Ташкента. Пишет, что не теряет надежды разыскать Ф. К. Дай-то бог!

От здешней жары я слегка усох, но в общем на здоровье не могу пожаловаться. Говорят, что здешний климат действует на людей по-разному: или солнечная энергия возбуждает к активной деятельности всякую дрянь, сидящую внутри бедного нашего организма, и человек быстро погибает от болезни, с которой в ином климате промучился бы, как с нелюбимой женой, до самой старости, или, наоборот, дрянь эта погибает сама, а человек приобретает полный иммунитет ко всем болезням и живет себе спокойно столько, сколько положено ему аллахом. Видимо, я из второй группы.

…Кажется, я начинаю понимать секрет непобедимости Красной Армии. Самое главное, по-моему, это новые отношения между командирами и бойцами. Полное единство и полное взаимопонимание. Не суворовско-драгомировские отношения: слуга царю, отец солдатам, — а старший и младший боевые товарищи, понимающие, за что и почему они воюют.

…Какие разные люди служат под моим начальством в эскадроне! Очень нравится мне Рашид Кулаев, узбек лет двадцати, наверное, не больше. Красив, улыбчив. Эстет во всем. Дикая жара, солнце не светит, а полыхает, а он едет на своем рыжем аллах-текинце с открытой головой, за ухо заткнул какой-то цветок, шлем засунут за сабельный ремень.

Говорю ему: «Наденьте шлем, Рашид, голову напечет».

Улыбается: «Моя голова привычная, товарищ Сергей Петрович! Не беспокойтесь».

Говорю: «А зачем цветок за ухо заткнули?»

«Для красоты!..»

В бою — бесстрашно хладнокровен. Прелесть что за солдат! Полюбил я и командира первого взвода Богдана Лукича Грицко, моего земляка-кубанца из станицы Платнировской. Пожилой хозяйственный мужик, добродушный и веселый, как все черноморцы — потомки запорожцев; линейцы — те народ более жесткий. Служил по мобилизации у белых в корпусе Улагая, к красным перешел после казни члена кубанской рады Калабухова. Сколько было тогда разговоров среди офицерства в связи с этой публичной экзекуцией в Екатеринодаре!

Богдан Лукич в эскадроне моя правая рука. На него я могу положиться. Как на каменную гору.

…Вчера на дневке в кишлаке Богдан Грицко показывал красноармейцам свое сабельное искусство — рубил лозу, спрыгивал и снова на всем скаку вскакивал на коня, свешивался с седла на скаку вниз головой — в общем демонстрировал высший класс вольтижировки. Имел большой успех. Артист! Потом для него слепили из сырой глины подобие человеческого туловища с глиняной головой, и по просьбе Рашида Богдан Лукич одним взмахом шашки отсек глиняную башку.

Рашид спросил:

«А в бою можете так, Богдан Лукич?»

Грицко ответил:

«Могу, но в бою это потруднее. Человек сделан не из глины, а из самого прочного на свете материала. И вдобавок у него в руке такая же шашка, как и у тебя! Поимей в виду. Но бывает, что и повезет, махнешь — она и покатится как перекати-поле: кувырк, кувырк!..»

Говорил он об этом просто, благодушно, словно речь шла не о человеческой голове, а о футбольном мяче.

…Вчера моя голова чуть было не сделала такой «кувырк». Мы схлестнулись с джунаидовцами, которые приняли нашу сабельную атаку. Какой-то громадного роста басмач (а может быть, он показался мне тогда великаном?!), сидевший на таком же долговязом коне, налетел на меня. Пострел, как всегда в таких случаях, дико ржал и крутился подо мной вьюном. Басмач оказался искусным фехтовальщиком. Он парировал мои удары уверенно и легко, потом сделал обманный замах — я на него клюнул; и тут бы мне пришел конец, но Пострел, почуяв беду, вовремя отпрыгнул в сторону. Шашка басмача рассекла воздух, а его самого пристрелил из нагана кто-то из моих эскадронцев. После боя вечером я велел Рашиду — он мой вроде как бы ординарец — дать Пострелу двойную порцию зерна, а сам лично угостил его хлебцем из своего пайка. Милый дружочек Пострел, сколько раз уже он меня выручал! Сабельный бой как не любил, так и не люблю. Отвратительное ощущение, когда чувствуешь, как твой клинок врезается в человеческую плоть. Мясники на лошадях! То ли дело огневое сражение!

…От тетушки писем нет. Может быть, больна? Стали нападать на меня приступы ужасной тоски. Где же Ната?! Вчера прилетал «юнкерс», летчик — бывший офицер-гатчинец[12]. Мы с ним приятели. Я так надеялся, что он доставит мне письмо из Краснодара. Письма не было, я впал в минор. Летчик заметил это и заменил письмо бутылкой настоящего дореволюционного шустовского коньяку, которому мы о ним, как говорится, отдали честь. Вот кто настоящие герои — так это наши летчики. «Юнкерсов» у нас мало. Летают они больше на «этажерках» — на этих летающих гробах. Вынужденная посадка в здешних местах почти всегда верная гибель. Или разобьешься, или, еще того хуже, не успеешь застрелиться и попадешь в лапы к басмачам. А у тех с летчиками особые счеты. Летчики — незаменимые разведчики, во-первых, а во-вторых, бомбометание! Оно приводит в священный ужас басмачей. Едва только они увидят в небе «шайтан арбу», как в панике скачут кто куда. И неизвестно, кто паникует больше — конь или всадник!

Я думаю, что в будущих войнах — а они, наверное, будут — авиации предстоит играть большую, если даже не решающую роль!

…Сегодня видел такое, что буду помнить до конца жизни. Мы шли переменным аллюром, преследуя джунаидовцев, которые уклонялись от встречного боя с нами. Въезжаем в какой-то кишлак. На суку карагача висят два голых трупа. Сине-багровые, как мясные туши в лавке на базаре. Мириады мух. Отвратительное радостное жужжание — у мух идет пир на весь мир! Один из повешенных оказался местным жителем, снабжавшим нас ценными разведывательными данными о басмачах, кто-то его выдал. Другой — русский милиционер. Сначала с пленников содрали — живьем! — кожу, а потом повесили.

…Вечером на привале после ужина у нас в эскадроне был концерт — бойцы пели хором. Богдан Лукич, неизменный запевала и дирижер, был в ударе. У него сильный, несколько резковатый по тембру тенор. Пели всё: и «Славное море, священный Байкал», и «Стеньку Разина», и «Есть на Волге утес», а потом грянули: «Закувала та сиза зозуля» и мою любимую: «Роспрягайте, хлопцы, конів!» Я разволновался чуть не до слез. Еще в юнкерском, где все наши поклонялись Вертинскому, Изе Кремер, Юрию Морфесси и другим модным эстрадным певцам, я, признавая этих мастеров, все же предпочитал им народное хоровое пение. Там нравится не нравится, а тут все берет за душу! Почему? Бог его знает почему!

…Наш комиссар полка Мурузян — бывший студент-филолог Новороссийского университета — из Одессы. Симпатичный интеллигентный человек. Прекрасный оратор. Когда выступает на полковых митингах, его слушают затаив дыхание. Но я заметил и другое: Мурузян умеет разговаривать с красноармейцами и не по-митинговому, а запросто, по душам, причем для каждого у него свой подход, свой «ключик». Ценнейшее качество!

В полку Мурузяна любят и ему верят. Тем более что этот филолог и в бою мастак. Рубит и стреляет не хуже самого комполка Ладецкого, а этот — бывший ахтырский гусар — большой специалист по этой части. Впрочем, у Богдана Лукича он имеет по пятибалльной системе за рубку отметку — четыре. Я спросил у Грицко, почему он Ладецкому не ставит пятерку. Богдан Лукич сказал: «Рубает он хорошо, правильно, но очень торопится клинок вытянуть обратно, а надо рубануть, а потом потяжечку легкую на себя сделать, чтобы жало шашки на резь перемести!»

Ничего похожего на институт комиссаров ни в царской армии, ни у Деникина и Врангеля не было. Полковые попы? Попадались среди них душевные батюшки, но редко. В массе это были типичные чинуши в подрясниках — из духовного ведомства. Таким был, например, у нас на Кавказе наш милейший отец Иона. Бормочет, бывало, себе под нос слова молитв на молебнах и панихидах по убиенным, перевирает их ужасно, да еще и гундосит так, что уши вянут. Зато в преферанс играл как зверь. До сих пор помню, как меня на мизере заставил схватить четыре взятки.

…Мурузян проводил беседу с командирами. Говорил, что с басмачеством скоро будет покончено. Дехканству (т. е. крестьянству кишлачному) война надоела, узбекам — в особенности. Они спят и видят мирный труд на полях. Сейчас, когда налоговые ошибки местных властей исправлены, процесс отпада дехкан от басмачества, как сказал Мурузян, перейдет на галоп. Сложнее с туркменами. Кочевники, скотоводы, они привыкли к жизни о оружием в руках, но и туркменов потянет к себе магнит мирной жизни, по выражению Мурузяна. Что останется у басмаческих вождей вроде Джунаида-хана? Профессиональные бандиты, но число их после каждой стычки с нами уменьшается катастрофически. Мурузян думает, что Джунаид и другие главари басмачей пойдут сейчас на риск больших сражений. Им нужна хотя бы одна местная победа, чтобы притягательная сила басмаческого движения не иссякла совсем. Примерно так он говорил. Я вернулся к себе в эскадрон, лег спать, но долго не мог уснуть — думал о будущем. Если останусь в живых, буду пытаться попасть в академию генштаба в Москву. Но… примут меня туда или не примут?

…Была скоротечная схватка с басмачами курбаши Даудыра. Они бежали, перестреляв предварительно своих жен, которых таскали в юртах с собой. Одна из застреленных в грудь в упор была поразительно хороша. Нежная смуглота щек, длинные стрельчатые ресницы. И уже остекленевшие прекрасные глаза. Богдан Лукич посмотрел на убитую и сказал горестно:

«И как у него, у скота этакого, рука поднялась на такую красоту!..»

А я подумал о том, какая это мерзость — война. Но пока на земле есть такое и такие, надо воевать. И баста!..

…Сегодня я стал самым счастливым человеком на земле! Получил письмо от тетушки Олимпиады. Нашлась Ната! А главное — у меня есть сын, Ната его назвала Сергеем — в мою честь! Ната живет в Москве, работает где то секретарем-машинисткой, с Ф. К. порвала. Тетушка намекнула в письме, что он «делал все, чтобы Ната тебя выбросила из головы и из сердца». Понятно: бывший белый офицер, невыгодный зятек. А Наточка-то какая молодец! Тетушка написала Нате все про меня и послала письмо своей бывшей пациентке, которая по ее поручению сообщила ей все сведения про Нату. Следовательно, нужно теперь ждать письма от самой Наточки. У меня — сын! Я — отец! Невероятно! Поделился своей радостью пока только с Богданом Лукичом. Мы обнялись и расцеловались!

3

Крупная банда курбаши Даудыра, друга самого хана Джунаида — их дружба завязалась еще тогда, когда будущий хан смиренно пас байских овец и коней на пустынных пространствах Хорезма и носил свое настоящее имя Курван Махомет Сардар, — попала в западню.

Командир полка Ладецкий для успешного завершения своей охоты на Даудыра разделил волк на две группы. Одной из групп, в которую вошел эскадрон Караева, командовал командир первого эскадрона Бородулин, другой — Ладецкий. Группы красных кавалеристов, заперев все лазейки, по которым джигиты Даудыра могли бы ускользнуть из ловушки, шли на сближение, чтобы, встретившись, перемолоть сабельной мельницей окруженную банду.

Даудыр метался от кишлака к кишлаку — искал какую-нибудь тайную тропочку, по которой его банда могла бы уйти от возмездия. Банда состояла из матерых вояк-головорезов, и каждый из них готов был перегрызть горло зубами неверному, если не останется патронов и затупится сабля, только бы вырваться из капкана.

Рано утром, когда ночная свежесть еще не растаяла в туманном воздухе, Сергей Петрович, взяв с собой Богдана Лукича и Рашида, с легким пулеметом Льюиса выехал из кишлака, где его эскадрон ночевал, в командирскую разведку местности. Пострел бежал крупной рысью, прядал ушами, натягивал поводья, — просился в намет! Сергей Петрович — его после того, как он узнал, что Ната нашлась и у него есть сын, не покидала какая-то вдохновенная радость жизни — потрепал жеребчика по крутой шее, сказал ласково:

— Хочешь немножко поскакать? Ну давай — скачи! — и отпустил поводья. Богдан Лукич тоже перевел своего коня в намет, и они помчались, испытывая от скачки то истинное наслаждение, которое получает каждый, кто хоть один раз в жизни познал, что такое дивный, острый запах конского пота и ласковые волны встречного ветра, плещущие в разгоряченное лицо всадника. Рашид замешкался и отстал от командиров. А они, перейдя с намета на быструю рысь, проехали еще несколько километров и остановили коней перед грядой довольно высоких каменистых гор, замыкавших долину, с зияющей пастью ущелья, узкого, как горло бутылки. Пострел и англо-араб стали дружески, играючи покусывать друг дружку за холки. Богдан Лукич притворно прикрикнул на них, как на малых ребят: «А ну не баловаться!» — и отъехал в сторону. Он посмотрел из-под ладони на тропу, по которой они прискакали сюда, к ущелью, и сказал:

— Рашид не один на коне едет, сзади него на крупе кто-то трясется!

Подъехал Рашид, по его лицу было видно, что он встревожен чем-то. Седобородый узбек-дехканин, в старой тюбетейке и заношенном халате, в ичигах на босу ногу, кряхтя и охая, с явным удовольствием сполз с высокого аллах-текинца, степенно, с достоинством поклонился командирам.

— Разрешите доложить, товарищ командир эскадрона! — сказал Рашид, легко спрыгнув с седла и обращаясь к Сергею Петровичу по форме.

— Докладывайте!

— Этот почтенный человек из Шауса, шел к нам, чтобы сказать — Даудыр с джигитами пойдет сюда, хочет уйти от нас через ущелье в горы.

— А не брешет он, твой почтенный человек? — сказал Грицко, бросив на старика оценивающий, недоверчивый взгляд.

— Наши старики не лгут! — сказал Рашид. — И он поклялся кораном.

— За сколько времени Даудыр может добраться от Шауса до ущелья? Спросите его, Рашид! — сказал Караев.

Рашид по-узбекски спросил старика, тот ответил с тем же достоинством. Рашид перевел Сергею Петровичу его ответ на русский.

— Говорит — за час хорошей скачки.

Сергей Петрович посмотрел на темную каменную пасть ущелья. Идеальная позиция! Сразу возникло решение.

— Давайте сюда пулемет и патроны, Рашид! Идемте, надо найти какой-нибудь хороший валун для укрытия… Богдан Лукич, взгляните — тут один пулеметчик может целый полк держать под огнем не час, а два и больше!

— Позиция неплохая!

— Я останусь с пулеметом, а вы с Рашидом и стариком скачите к Бородулину, пусть немедленно ведет всю группу сюда. Старика посадите на Пострела — коня не упрячешь, а тут вся игра пойдет на внезапности огня, на который они налетят!.. Действуйте, Богдан Лукич, аллюр три креста!..

— Сергей Петрович, позвольте я останусь при пулемете!

— Нет, это моя идея. А значит, и риск мой.

— Оставьте при себе Рашида.

— Нет! Исполняйте приказ, командир взвода Грицко!

— Есть, исполнять приказ, товарищ командир эскадрона!

…Огромное белесо-голубое небо, желтое пространство долины впереди, а сзади черное горло ущелья. Сергей Петрович лежал в своем укрытии за пулеметом, смотрел неотрывно туда, откуда должны были появиться всадники Даудыра. Перебирал четки, они были при нем, на том же левом запястье. «Чет»! Отлично! Ну, где же вы, друзья? Давайте!.. «Не пылит дорога, не дрожат листы…» Кто это написал? Забыл!.. А как дальше? «Обожди немного, отдохнешь и ты…» Глаза устают!»

Полежал с закрытыми глазами, открыл снова…

«Нет, не пылит дорога!.. Интересно, кем будет Сережка, когда вырастет… Господи, какая глупая мысль!.. «Не пылит дорога, не дрожат листы, обожди немного, отдохнешь и ты!»

И вдруг дорога запылила! Может быть, показалось? Опять закрыл на одно мгновение и открыл глаза. Пылит! Прильнул к прицелу, приготовился.

Джигиты скакали галопом, ветер относил в сторону гривы коней. Хотел нажать на гашетку. Нет, рано! Еще немного! Пора! Нажал и открыл веерный огонь и, видя, как кони и всадники стали падать на желтую землю, как сбился в кричащий и визгливо ржущий клубок грозный, катившийся на него конный вал, закричал, не помня себя:

— Не нравится?! А еще хочешь?! — И снова нажал на гашетку.

Три атаки Даудыра отбил своим огнем Сергей Петрович, но у джигитов не было другого выхода, как только еще и еще раз пытаться овладеть ущельем, и они, оставив своих раненых валяться в пыли, пошли в четвертую атаку.

На этот раз они скакали не лавой, а рассыпавшись по всему предущельному пространству, надеясь на то, что хотя бы один всадник прорвется к пулеметчику и покончит с ним, а пулемет продолжал бить и бить!

— Давайте! Давайте! Получил?! А теперь тебя! Дьявольщина!.. Молчит! Молчит!

Всадники приближались, огромные, как скачущие дома. Черные папахи на головах, как черные крыши! Колокола копытного звона бьют в уши, в мозг, в сердце. Сергей Петрович вскочил на ноги, что было сил ударил по замку пулемета подвернувшимся под руку камнем, потом выхватил наган, сунул дуло себе в рот. Гнусный, кислый вкус железа. Зажать зубами. Крепче! Теперь нажать на спуск!..

…Еще издали Бородулин, скакавший впереди своих бойцов, увидел валявшиеся на земле человеческие и конские трупы и крикнул скакавшему рядом с ним Богдану Грицко:

— Крепко он тут с ними поработал!

Подлетели ближе. Взмахом клинка Бородулин приказал своим бойцам остановиться. Всадники с трудом заставили разгоряченных скачкой коней выполнить приказ.

Богдан Лукич слез со своего англо-араба и пошел на разведку, ведя коня в поводу. Вернувшись, сказал глухо:

— Тело его там. А головы нет!

— Как это нет?!

— Так — нет. Я все кругом обшарил. Нет! Наверное, увезли с собой Джунаиду в подарок!

Бородулин обернулся к застывшим в седлах бойцам искаженным от нахлынувшей ярости лицом, нашел глазами Рашида, скомандовал:

— Красноармеец Кулаев, приказываю остаться здесь и предать земле геройские останки командира второго эскадрона… Саперная лопатка есть у вас?

— Никак нет, товарищ командир!

— Непорядок! Делаю замечание. Кто даст ему лопатку?

— Я дам, — сказал Богдан Лукич.

— Возьмите лопатку, красноармеец Кулаев, и чтобы к нашему возвращению у вас все было готово!

Рашид взял у Богдана Лукича его лопатку и выехал из строя всадников.

— Орлы! — надсадно и хрипло выкрикнул «коногон». — Даудыр далеко не мог уйти! Всех — в капусту! За мной!

…Вернулись уже к вечеру. У Рашида все было готово. Валун, служивший Сергею Петровичу укрытием во время боя, стал теперь его надгробием.

Бородулин и Богдан Лукич подошли к месту, где пал Караев. Командир взвода держал в руке мокрый мешок с чем-то увесистым и круглым. Тяжелая темная капля упала на каменную осыпь. «Коногон» поглядел на валун и аккуратно уложенные подле него мелкие камни и остался доволен работой Рашида.

— Порядок! Давай ее сюда, Богдан!

Богдан Лукич, брезгливо морщась, вытряхнул на землю срубленную человеческую голову с черной седеющей бородой. Курбаши Даудыр заплатил за голову командира второго эскадрона своею собственной!

— Заройте ее в ногах у него! — приказал Бородулин и отошел в сторону.

Когда Грицко и Рашид выполнили его приказ, Бородулин сел на коня и скомандовал:

— Смирно!..

Когда всадники подравнялись, он, сдернув шлем с головы, сказал, не повышая, как обычно, голоса, а тихо и просто:

— Товарищи красноармейцы и командиры! Мы потеряли сегодня выдающегося бойца — командира второго эскадрона Караева Сергея Петровича. Но мы хорошо отомстили подлому врагу за эту геройскую смерть. — Помолчал. И уже с привычным командирским надсадом выкрикнул: — Приготовить винтовки и карабины! В память товарища Караева — огонь! огонь!.. огонь!..

Трехкратный залп громово разорвал на куски вечернюю благословенную тишину.

4

Дверь из приемной в кабинет командующего Туркестанским фронтом приоткрылась, и на пороге показался пожилой сухопарый, с прямым пробором на седой голове заместитель начальника штаба фронта.

— Разрешите, товарищ командующий?

— Входите, Юрий Августович!

Заместитель начальника штаба с папкой в кожаном переплете в руках тихо, почти неслышно ступая, подошел к простому письменному столу командующего, подле которого в кресле сидел молодой командир, загорелый, с суровым красивым лицом. Он поднялся с кресла, поклонился старшему по званию, звякнул шпорами.

— Это Бородулин Василий Васильевич, комэск из полка Ладецкого, — сказал командующий. — Герой!

Юрий Августович улыбнулся молодому командиру.

— Тот, который Заир взял и Даудыра разделал под орех?

— Тот самый! Едет по нашей путевке учиться в Москву, в академию.

— Когда вы едете, товарищ Бородулин? — живо спросил Юрий Августович.

— В ближайшие дни!

— Очень хорошо! — обрадовался Юрий Августович и обратился к комфронта: — Хочу навязать в попутчицы товарищу Бородулину вдову комэска Караева… с мальчиком. Она уже здесь, в приемной, Семен Андреевич. А решение Военного совета вот тут. Пожалуйста, — он положил на стол командующего папку в кожаном переплете. Комфронта открыл папку, пробежал глазами бумагу.

— Все точно! Надо выполнить нашу общую просьбу, Василий Васильевич, — сказал он Бородулину. — Доставьте ее в целости и сохранности в Москву. И будьте, как говорится, джентльменом на все сто процентов! Вдова погибшего в бою боевого товарища — дело святое!..

— Понимаю, товарищ командующий фронтом. Не извольте беспокоиться. Разрешите идти?

— Идите… Хотя — обождите. Я сейчас буду вручать вдове Караева орден, которым мы наградили ее супруга. Можете присутствовать. Кстати, и познакомитесь… Ее фамилия, собственно, Ярошенкова, и официально она не жена Караева, но Военный совет решил на эти формальности внимания не обращать. Пригласите ее сюда, Юрий Августович, и напомните мне, как ее зовут, — запамятовал!

— Наталья Федоровна!..

…В кабинет комфронта вошла Ната, ведя за ручку хорошенького мальчика в матроске, с челочкой на выпуклом лобике, с живыми смышлеными глазенками. Ната не подурнела за эти годы, но не так уже живо синели теперь ее глаза «морской царевны». Чуть заметные скорбные морщинки обозначились по краям рта.

Командующий фронтом достал из бокового ящика стола коробочку с орденом, подошел к Нате.

— Очень рад познакомиться с вами, Наталья Федоровна! — сказал командующий. — И с тобой, — улыбнулся он мальчику. — Тебя как зовут?

— Сережей. А тебя?

— А меня — Сеней! — сказал командующий фронтом, любивший детей, и все в кабинете улыбнулись, и эта улыбка разрядила напряжение, возникшее в кабинете со спартанской военной обстановкой при появлении в нем женщины и ребенка.

— Наталья Федоровна, — продолжал комфронта, — познакомьтесь, пожалуйста, с товарищем Бородулиным Василием Васильевичем, однополчанином Сергея Петровича. Он тоже едет в Москву и будет вашим ангелом-телохранителем в пути.

— Какой же я ангел, товарищ командующий?! — Бородулин поклонился Нате.

— Но и не черт же, надеюсь! — сказал командующий и кашлянул — дал командирам понять, что наступает минута торжественной церемонии вручения ордена посмертно, и те, посуровев, вытянулись и затихли.

— Наталья Федоровна! — сказал командующий уже серьезно и веско. — Военный совет фронта решил передать вам орден Красного Знамени, которым решением совета был награжден доблестно павший в бою с бандой курбаши Даудыра командир эскадрона Сергей Петрович Караев. Примите орден и храните его у себя!

Ната взяла открытую коробочку с орденом, губы ее дрогнули, и она чуть слышно сказала:

— Благодарю Военный совет и вас лично, товарищ командующий фронтом!..

У мальчика при виде коробочки с красивым золотым с алым орденом хищно блеснули карие, отцовские глазенки. Он потянул мать за юбку. Ната наклонилась, и мальчик что-то сказал ей шепотом на ухо. Ната улыбнулась ему и отрицательно покачала головой. Мальчик с огорчением посмотрел на нее, выпятил недовольно нижнюю полную губку, предупредил:

— Сейчас буду реветь!

Комфронта спросил у Наты:

— Что он вам сказал, Наталья Федоровна, позвольте поинтересоваться?

— Спрашивает — может ли он носить этот красивый орден…

— Когда вырастешь большим и станешь таким же храбрым, каким был твой отец, — сказал командующий фронтом и погладил мальчика по голове, — и сам получишь за храбрость такой орден, вот тогда и носи его на здоровье!..

ЭПИЛОГ

Корреспонденты фронтовых и центральных газет, да еще и писатели притом, как правило, всегда были желанными гостями военачальников. Во время одной из командировок я, сотрудник фронтовой газеты и спецкор «Известий», познакомился с Сергеем Васильевичем Бородулиным, командиром танковой бригады, только что сорвавшей попытку немецких танков генерала Гудериана прорвать наш фронт.

Бригада, понесшая потери в этом жестоком встречном бою, была отведена на короткий отдых. Сергей Васильевич оказался приветливым и гостеприимным хозяином, и я, каюсь, загостился у него в бригаде, где мне был предоставлен «и стол и дом». Знакомство наше незаметно для нас обоих переросло в дружеские отношения, и однажды Сергей Васильевич признался мне, что покойный отец его не герой гражданской войны Бородулин, служивший после окончания академии в Управлении главного инспектора кавалерии Красной Армии Семена Михайловича Буденного, автор известных дискуссионных статей в военных журналах, в которых он доказывал горячо и довольно убедительно, что на кавалерии рано ставить крест в связи с развитием современной боевой техники, а бывший царский офицер капитан Караев. Василий Васильевич Бородулин, сослуживец Караева по Туркестанскому фронту, женился на его вдове Наталии Федоровне и усыновил маленького Сережу, для которого стал добрым и хорошим отцом. Своих детей у него и у Натальи Федоровны не было. Сначала Наталья Федоровна не говорила мальчику, что Василий Васильевич не его родной отец, но когда он подрос, рассказала ему все. На отношениях Василия Васильевича и Сережи это открытие никак не отразилось.

— А вам не захотелось в связи с этим открытием переменить ваше отчество? Ведь Караева звали не Василием, а Сергеем.

— Нет! — сказал Сергей Васильевич, — это огорчило бы Василия Васильевича, а я его любил и уважал. Он был хорошим человеком, добрым, хотя в запальчивости мог и наговорить и натворить бог знает что… Вы знаете, — прибавил он, помолчав, — в своих статьях о коннице он все-таки во многом оказался прав! Возьмите хотя бы рейды в немецкие тылы генералов Доватора и Плиева. Мы, танкисты, пробьем дыру, а конница шмыгнет в такую дыру и может все тылы противника перевернуть вверх дном!

Сергей Васильевич со слов своей матери рассказал мне многое из того, что знал о жизни и гибели Сергея Петровича Караева. И это многое я, как умел, изложил своими словами в этой повести, но кое-что, разумеется, додумал и довообразил при этом. Он же передал мне уже после окончания войны с немецкими фашистами туркестанский дневник Караева, хранившийся у Натальи Федоровны Ярошенковой. Отдельные страницы этого дневника, слегка стилистически мною поправленные, я включил в свою повесть.

С. В. Бородулин не так давно скончался — ранения и фронтовые переживания сделали свое дело. Остается только добавить, что его сын, тоже Сережа, внук Сергея Петровича Караева, пошел по дороге предков. Он — младший офицер одной из ракетных частей, так что Караевы по-прежнему служат мечом своему Отечеству.

РАССКАЗЫ И ОЧЕРКИ

ПОСЛЕДНИЙ ПАТРОН

1. НИЖЕГОРОДСКИЙ ДРАГУН

I

Шли без сторожевого охранения, беспечно. Притаившаяся в овраге конница вдруг вылетела на бугор и лавой, обхватывая красноармейскую роту с флангов, бросилась в сабельную атаку.

Кони шли наметом, гривы их относило ветром в сторону, они не ржали и не визжали, как это обычно бывает в конных боях, и всадники скакали молча — лишь крутили в воздухе тускло поблескивающими клинками.

Неотвратимо нарастал, приближаясь, дробный копытный перестук, и рота, внезапно атакованная на марше, дрогнула и заметалась.

Напрасно командир и комиссар, потрясая наганами, хрипло выкраивали слова команды, пытаясь навести порядок, — люди, охваченные безумием паники, не слушали их.

Василий Трифонов, пулеметчик, лег было за пулемет, но, как на грех, у его «максима» заело ленту. Трясущимися руками, злобно матерясь, Василий наконец продернул ее, но всадники с обнаженными клинками были уже совсем близко, и копытный бешеный перестук бил теперь в самое сердце. Оплошав, он не выдержал, вскочил и, бросив пулемет, побежал не помня себя по степи. От сильного удара сзади в плечо — это добрый конь, налетев, толкнул его грудью — пулеметчик упал, перевернулся через голову и потерял сознание.

Когда он очнулся и, приподнявшись, огляделся, он понял, что с ротой все уже кончено. Повсюду, куда доставал глаз, валялись ничком на сивой, схваченной заморозками траве неподвижные тела в серых шинелях. Многие лежали, зажав голову руками.

Василий встал и, пошатываясь, пошел куда глаза глядят. Сделал несколько шагов и увидел, что еще три красноармейца бредут по степи. Они подошли к нему. Один, незнакомый, скуластый, черноусый, поддерживал на весу руку, рассеченную саблей, — лохмотья шинельного рукава набухали кровью; второй был без фуражки, белокурый чуб на лбу слипся, губы синие, в глазах — боль. И говорить не может, только мычит, — видать, сильно контужен. Его Василий тоже не знал. А третьим оказался Петька Сазонов. Земляк из Вышневолоцкого уезда Тверской губернии, сын лавочника — гармонист, задира и ерник. Он и сейчас молол языком без устали — не то бодрился, не то ополоумел после боя.

— Здо́рово, Вася, они нас чикнули! Комиссара зарубили, я своими глазами видел. А командир самолично себя из нагана. Поднес к виску и… Со святыми упокой, человек был неплохой, хоть и из офицериков бывших. Сам видел!

Василий сказал угрюмо:

— Как же это ты, Петька, все сам видел и при этом уцелел?

— Это, Вася, потому так случилось, что я не паниковал зазря, как другие товарищи, а когда увидел, что нам конец, взял да и сиганул, как зайчик, под кустик и схоронился там. — Петька подмигнул Василию, нехорошо осклабился. — Понял, друг сердечный, таракан запечный?

Черноусый и контуженый придвинулись к землякам вплотную, и черноусый сказал строго:

— Нам, товарищи, отсюда нужно спешно уходить, пока беляки не вернулись!

И только он это сказал, как снова послышался копытный перестук, и на бугор выскочила та же конница — возвращаясь, наверное, после погони за остатками порубанной роты.

Уходить было поздно.

…Отделившись от конного строя, к сгрудившимся красноармейцам подскакали три всадника. Передовой — офицер в длинной кавалерийской шинели, с погонами штаб-ротмистра, в дроздовской фуражке с малиновым околышем и белой тульей — осадил вороного ладного жеребчика, потрепал коня по взмокшей лаковой шее рукой, затянутой в коричневую кожаную перчатку, и внимательно оглядел стоявших перед ним красноармейцев.

Петька Сазонов, побледнев, поднял руки.

— Опустите руки! — негромко и мягко сказал офицер.

У него было бледное моложавое лицо со странно яркими, нарядными, словно чужими, губами. Под прямым длинным носом надменно чернели коротко подстриженные усики. Глаза светло-серые, ледяные, господские.

— Кто из вас мобилизованные, а кто нет? — так же негромко спросил офицер-дроздовец.

— Я, ваше благородие, мобилизованный! — молодцевато гаркнул Петька Сазонов, настороженно косясь краешком глаза на скуластого черноусого красноармейца — тот стоял неподвижно, смотрел прямо и спокойно на офицера, словно хотел накрепко запомнить его лицо.

— Я тоже мобилизованный! — глухо сказал Василий Трифонов, пулеметчик.

Белокурый с чубом, промычав что-то, пошатнулся и тяжело опустился на траву.

— Он, ваше благородие, сильно контуженный! — стал объяснять офицеру Петька Сазонов. — Ему надо бы медицинскую помощь оказать.

— Ну, у нас тут врачей нет! — оборвал его офицер и перевел взгляд на черноусого красноармейца, продолжавшего держать на весу свою разрубленную руку.

— Я не мобилизованный! — сказал черноусый.

— Значит, добровольно пошли в Красную Армию?

— Добровольно, господин офицер!

— Отойдите пока в сторону.

Черноусый отошел.

— Ну, вот что, братцы, — помедлив, сказал офицер, обращаясь главным образом к Петьке Сазонову и Василию, — придется вам сделать выбор. Или вступите в доблестные ряды вооруженных сил юга России, чтобы честным ратным трудом искупить свои грехи перед родиной, или… — он сделал паузу, — в расход! — Посмотрел на часы. — Даю минуту на размышление.

— А чего там размышлять! — заторопился Петька Сазонов. — Я, ваше благородие, целиком на все согласный. Жизня каждому дорога! У меня, ваше благородие, отец в деревне лавку имел, дом под железной крышей, он, может быть, в гильдейские купцы бы вышел, если б не эта самая кувыркуция… — Он обернулся к Василию. Тот стоял глаза в землю. — Ты чего стоишь молчишь, дурень! Он, ваше благородие, мне земляк, мы с ним тверские, из одной деревни, он тоже согласный. Нас вместе мобилизовали.

Офицер испытующе посмотрел на Василия. Тот невольно вытянулся — пятки вместе, носки врозь.

— В царской армии служили?

— Так точно, служил.

— Рядовым?

— Так точно, рядовым.

— В каком полку?

— Нижегородский драгунский.

— Какого же дьявола вас занесло в пехоту?

— Военкомат направил… по ошибке!

— Он, ваше благородие, пулеметчик первостатейный! — вставил Петька Сазонов.

— Проверим в бою, какой он пулеметчик! — сказал офицер и снова обернулся к скуластому, с рассеченной рукой: — Ну, а вы сделали выбор?

— Сделал! — сказал скуластый, и в глубине его глубоко запавших маленьких черных глаз зажглись мрачные огоньки.

Штаб-ротмистр по достоинству оценил эти огоньки. Обернулся к своим, рукой в перчатке сделал знак — дроздовцы подъехали к своему командиру. Румяный крепыш, почти мальчишка по возрасту, в такой же, как у офицера, форменной, фасонистой фуражке с малиновым околышем, сидевший на высоком золотисто-рыжем мерине, четко козырнул.

— Этих двух, — офицер глазами показал на Петьку Сазонова и Василия, — доставить в село. А двух других… Понятно, вахмистр?

— Так точно, понятно, господин штаб-ротмистр! — улыбаясь, четко отрубил юный вахмистр.

Офицер тоже улыбнулся ему по-приятельски и сказал тихо:

— Не задерживайтесь. И смотрите, Володя, чтобы Игнатюк… без всяких фокусов! Понятно?

— Не беспокойтесь, Юрий Сергеевич, понятно, — с фамильярной почтительной ласковостью ответил мальчишка-вахмистр.

Офицер кивнул ему и с места бросил своего жеребчика в галоп.

— Игнатюк! — скомандовал румяный вахмистр Володя. — Слезайте с коня!

Третий дроздовец — приземистый, бритый, с мятым лицом скопца и фигурой циркового атлета, в черной лохматой терской папахе — слез с белой низкой кобылки.

— Подержите повод, господин вахмистр! — сказал он тенорком, почти дискантом.

Вахмистр взял повод и, нагнувшись так, чтобы пленные не слышали, сказал ему что-то.

Игнатюк приблизился к черноусому — тот стоял на ледяном, как казалось Василию Трифонову, ветру (а ветер, тянувший теперь с юга, был теплый) и с прежним, каким-то даже презрительным спокойствием поглядывал на дроздовца.

— Ну как, будем петь «Ложись, проклятый!» или богу помолимся? — спросил его Игнатюк, не спеша снимая карабин, висевший у него на спине, за плечами.

Черноусый выпрямился, огоньки в его глазах вспыхнули черным пламенем.

— Товарищи мои споют, когда тебя, белого гада, поставят к стенке! — Он повернул голову к замершим от животного ужаса Василию и Петьке Сазонову и сказал: — А вас, суки… — но не докончил, потому что Игнатюк коротко и сильно сунул ему прикладом карабина в лицо.

— Отставить фокусы! — взвизгнул совсем уж по-мальчишески румяный вахмистр Володя. — Кончайте скорей, Игнатюк!

И отвернулся, стал доставать портсигар, чиркать спичками — ждал.

Игнатюк вскинул карабин и выстрелил в пленного. Когда тот упал, дроздовец, убедившись, что второго патрона тратить на черноусого не нужно, подошел к пытавшемуся подняться с земли контуженому красноармейцу, деловито прицелился и прикончил его тоже с одного выстрела.

— Дважды два — два! — доложил Игнатюк. — Можно ехать, господин вахмистр!

— Поехали! — уже бодро откликнулся вахмистр Володя и весело скомандовал оставшимся в живых красноармейцам: — Эй, краснопузые, марш вперед!

Василий Трифонов и Петька Сазонов, опустив головы, побрели по бесконечному степному шляху.

II

Службу у белых Василий Трифонов нес исправно, по старой солдатской привычке, но стал угрюмым, неразговорчивым — бирюк бирюком. На ночевках в хатах тяжело стонал и мучительно скрежетал зубами во сне. Его растолкают, спросят: «Ты чего, парень?» — молчит.

Часто снился тот — черноусый, скуластый, с рассеченной рукой.

В эскадроне он был под зорким присмотром — кабаньи беспощадные глаза вахмистра Игнатюка неусыпно следили за каждым его шагом.

Игнатюка сделали вахмистром после того, как румяный мальчик Володя получил наконец на погоны долгожданную звездочку корнета. Получил, а через неделю после производства в офицеры был убит в ночном бою, когда уходили из Одессы. Петьку Сазонова штаб-ротмистр Юрий Сергеевич Валерьянов взял к себе вестовым, и Петька процветал в этом холуйском звании, размордев, как ласковый кот у щедрого хозяина.

Оставив Одессу, конные дроздовцы под натиском красных перешли румынскую границу и были интернированы румынскими пограничниками. Но потом белый генерал Щербачев, бывший командующий румынским фронтом при царе, выхлопотал им отправку в Польшу в качестве отряда, символизирующего, как писали газеты, боевое содружество войск нового белого главнокомандующего генерала барона Врангеля и Юзефа Пилсудского, польского диктатора.

Поляки, однако, отнеслись к своим боевым друзьям весьма сдержанно и с большой подозрительностью, отправили их сначала на какой-то второстепенный участок фронта, а потом отозвали в тыл, под Краков, огнестрельное оружие отобрали, оставили только шашки и заперли в холодные, скучные бараки. На завтрак — бигос, без мяса, одна капуста, на обед та же вонючая капуста, чай без сахара. Бараки обнесены колючей проволокой, часовые в конфедератках с белым жестяным орлом похаживают вдоль проволоки.

— Эй, пан, дозволь сходить до бабы!

— Ниц, нема бабы!

Многозначительно поправит висящую на ремне через плечо заряженную французскую винтовку Гра и опять зашагает вдоль проволоки, мурлыча песенку про свою Марысю.

Из негостеприимной Польши конных дроздовцев обратным ходом переправили в ту же Румынию, оттуда — в Болгарию, в порт Варна на Черном море, в Варне погрузили на старый грязный пароход и — в Крым, к Врангелю, где уже закипали жестокие бои с красными в Таврии.

На пристани в Севастополе спешенный полк выстроили для парада. Обтрепанные конники выглядели оборванцами, некоторые были даже без штанов, в одних подштанниках — хорошо еще, что шинели длинные, кавалерийские, прикрывают ноги до шпор. Но поднялся ветерок, стал раздувать полы…

Врангель уехал со смотра туча тучей.

Пока полк экипировали, пока подбирали для него конский состав, грянула катастрофа.

Пал Перекоп под ударами в лоб на неприступный Турецкий вал и с фланга, со стороны гнилого Сивашского моря, пали прочные Ишуньские позиции — гордость французской фортификационной техники.

Фрунзе распечатал плотно закупоренную крымскую бутылку.

Врангель издал приказ о всеобщей эвакуации.

Прикрываясь конницей генерала Борбовича, обескровленная врангелевская армия шла к крымским портам для погрузки на суда.

Шли знаменитые цветные дивизии: черно-красные — корниловцы, малиново-белые — дроздовцы, черно-белые — марковцы, сине-белые — алексеевцы. Шли донцы и кубанцы. Шла большая сила, побежденная в бою силой народной. Все дороги были забиты отступающими войсками, и плотная холодная белесая пыль день и ночь висела в стылом осеннем воздухе.

Солдаты и офицеры шли молча — винтовки на плечевом ремне, головы опущены, у каждого — одна думка: скорей бы дотопать до портового причала, почувствовать под прохудившейся подошвой сапога шаткую корабельную палубу. Многие из отступавших еще не забыли новороссийскую катастрофу.

Фрунзе не спешил с преследованием отступавших. Зачем ввязываться в последние, смертельно-отчаянные для белых бои, терять людей в самом финале победной борьбы? Врангель и так уходит за море, через день-два белый Крым станет красным!

Был ноябрь, 1920 год.

III

Накануне дня эвакуации рядовой конного дроздовского полка Василий Трифонов не спал всю ночь. Казарма смердела, храпела, бормотала во сне, а он лежал и думал: как быть?

На рассвете решил: останусь в Севастополе, никуда не поеду, покаюсь нашим во всем и — будь что будет!

Сразу стало легче на сердце, навалился сон.

После завтрака Василий, никому ничего не сказав, собрал вещевой мешок, потуже затянул поясом новую, недавно выданную английскую травянисто-зеленую шинель, надраил сапоги до невозможности и, разыскав на казарменном дворе запаренного, потного вахмистра Игнатюка, вытянулся перед ним в струнку.

— Разрешите обратиться, господин вахмистр!

— Ну, чего тебе? — Кабаньи глаза Игнатюка настороженно сузились, стали мутно-голубыми щелочками.

— На основании приказа верховного главнокомандующего генерала от кавалерии Врангеля изъявляю желание остаться в Севастополе, господин вахмистр! — отчеканил Василий заранее в уме приготовленную фразу.

— Оч-чень приятно! И не боишься, что «товарищи» к стенке поставят?!

— Умел воровать, умей и ответ держать, господин вахмистр.

— Ты что же это, сукин кот, службу у нас, выходит, воровством считаешь?!

— Поговорка такая, господин вахмистр. Из песни, как говорится, слова не выкинешь!

Игнатюк засопел, думая.

— Обожди здесь, пойду ротмистру доложу!

Ушел. И, вскоре вернувшись, сказал Василию, скорчив презрительную гримасу:

— Ротмистр Валерьянов сказали: «Баба с воза — кобыле легче». Ступай, красная стерва, на все четыре стороны, не поминай лихом.

— Паечек мне полагается, господин вахмистр!

— Может быть, тебе еще медаль шеколадный полагается?

— На основании приказа верховного главнокомандующего генерала от кавалерии Врангеля полагается суточный паек тем, кто не уходит на кораблях, господин вахмистр!

Игнатюк загнул свирепую многоэтажную брань — отвел душу, однако сдался:

— Иди к каптенармусу, скажи, я велел выдать. И катись отсюда к…

…С вещевым мешком за плечами, в котором лежала пара белья, запасные портянки, буханка хлеба и банка мясных консервов, в английской короткой шинели (малиновые дроздовские погоны он срезал и сунул в карман, как только вышел из казарменных ворот) Василий Трифонов стоял на улице подле пристани, слушал тревожную перекличку судов, толпившихся на рейде. Вот басовито, нетерпеливо взревел один корабль, заливистым тенором сейчас же ответил ему другой. И пошло! Словно собаки ночью на деревенской улице: залаяла одна шавка, сейчас же на другом краю истерически откликается другая. Громыхают тяжело нагруженные двуколки, гремят колесами артиллерийские орудия, тоскливо ржут брошенные, уже ненужные больше своим хозяевам многострадальные армейские кони. Идут, не соблюдая строя, военные, на извозчичьих пролетках, с чемоданами и узлами, едут штатские. У женщин — лица бледные, заплаканные, губы закушены. Медленно пробирается среди уличной сутолоки открытый длинный штабной автомобиль, рядом с шофером сидит генерал с каменным неприступным лицом. Эвакуация! И никому никакого дела нет до Василия Трифонова, бывшего нижегородского драгуна, бывшего красноармейца, бывшего конного дроздовца. А солдату нехорошо оставаться одному, солдат — артельный человек. Снова смутно стало на душе у Василия Трифонова.

Неподалеку от него кучками стояли юнкера-сергиевцы, артиллеристы, ждали, видно, когда их поведут на погрузку. От одной из кучек отделились двое и подошли ближе: один высокий, лицо открытое, приятное, с нежным, как у девушки, румянцем, другой — низенький, чернявый, совсем еще соплячок. Низенький достал портсигар, протянул его высокому, тот взял себе папиросу и — к Василию:

— Хотите покурить?

— Благодарствую, господин юнкер! Можно побаловаться!

Высокий юнкер дал Василию папиросу, низенький предупредительно чиркнул спичкой, поднес огонь, спросил:

— Вы какого полка?

— Конный дроздовский.

— А, это тот, заграничный?

— Так точно — заграничный.

— Вы на каком корабле уходите?

— Говорили, на «Херсонесе».

— Мы тоже на «Херсонесе», — чему-то обрадовался низенький.

— Да я-то сам не ухожу, — помолчав, сказал Василий. — Решил здесь остаться… на основании приказа верховного главнокомандующего генерала от кавалерии Врангеля. Будь что будет!

Чернявый юнкер нахмурился, а высокий улыбнулся и сказал:

— И правильно делаете! Вы солдат?

— Солдат!

— Это офицерам да вот нашему брату приходится родину оставлять, а вам — незачем.

— Да ведь я, господин юнкер, из этих… из красных пленных!

— Ну и что! Все равно — солдат.

Василий хотел поблагодарить высокого юнкера за совет, в котором так нуждалась его терзаемая сомнениями душа, но раздалась команда, и юнкера побежала строиться. И только они застыли в гипнотической неподвижности, как зычный командирский голос подал новую команду:

— Равнение на-пра-во! На ка-ра-ул!

И Василий Трифонов увидел, что к строю юнкеров приближается какой-то генерал, сопровождаемый двумя адъютантами.

Это был Врангель.

Главнокомандующий, обычно носивший казачью форму — черную черкеску и белый бешмет, на этот раз был в длинной шинели солдатского сукна с широкими генеральскими погонами. На голове — корниловская фуражка с красной тульей и черным околышем.

Он шел размашистым шагом, длинный, жердистый смертельно бледный, с запавшими воспаленными глазами — под ними растекалась темная синева крайнего нервного изнеможения.

Врангель остановился, выпрямился, стал еще длиннее.

— Здравствуйте, молодцы-сергиевцы!

Ответное приветствие юнкеров потонуло во внезапно ударившем в уши басовитом и наглом реве трехтрубного «Риона». Ему ответил шведский грузовоз «Мадик», и опять пошла перекличка корабельных гудков.

Болезненно морщась, Врангель вглядывался в напряженные лица молодых артиллеристов, ожидая, пока окончится эта назойливая какофония.

Гудки наконец смолкли.

С трудом сдерживая подступавшую к горлу истерику, Врангель начал говорить:

— Юнкера! Мы… уходим! Позади остается поруганная Россия… ряд дорогих могил… разбитые надежды. Впереди — неизвестность… Европа и Америка нас предали… Куда мы идем — я не знаю. У нас есть уголь, и мы уходим в море… — Он сделал глубокий, судорожный вздох. В строю кто-то громко всхлипнул. — Но милостив и справедлив господь! — рыдающе выкрикнул Врангель, снял корниловскую фуражку и широко, истово перекрестился. Потом снова надел фуражку, не забыв при этом автоматическим жестом гвардейского «жоржика» ребром ладони проверить, правильно ли она села на голову. — Рад, что вижу вас стойкими и бодрыми, — продолжал свою речь главнокомандующий. — Будьте готовы ко всяким испытаниям и лишениям… Знайте, что спасение России и нас самих — в наших руках. — Он по-петушиному парадно откинул назад голову и уже обычно высокопревосходительно, кавалергардно рявкнул: — Спасибо за порядок, за сильный дух!

Юнкера четко рубанули свое: «Рады стараться!» Врангель снова снял фуражку, низко поклонился не то строю сергиевцев, не то крымской земле, которую оставлял навсегда, и тем же быстрым размашистым шагом пошел к пристани. За ним, придерживая шашки, заспешили адъютанты.

Кто-то положил Василию руку на плечо, он оглянулся и увидел Петьку Сазонова. Дроздовская фуражка надета набекрень, толстые щеки лоснятся, глаза — мутные, пьяные, плутовские.

— Ты что же это такое удумал, Вася, друг сердечный, таракан запечный?! — затараторил Петька. — Мне ротмистр говорит, я ушам не верю!.. Наши уже погрузились, я отпросился на минуту, авось, думаю, встречу тебя… Васька, выкинь из головы, что придумал, идем на корабль!

Он взял Василия за рукав шинели, потянул за собой, Василий отвел его руку:

— Иди ты, Петька, знаешь куда!.. Остаюсь, вес!

— Так ведь красные тебя к стенке поставят! Недаром в частушке поется:

Я на бочке сижу,

бочка вертится.

Я у Врангеля служу,

Ленин сердится!

— Ну и пусть ставят к стенке, если заслужил. А может, еще и не поставят!

— По головке погладят?

— Видно будет. Тебя-то куда, дурака, несет?

— Ротмистр говорил: нам Антанта всего даст, снарядит заново, как следует, и тогда будет сделан агромадный десант!

— А Врангель только что юнкерам другое сказал: «Европа и Америка нас предали… Уходим в море… пока угля хватит».

— Много он знает, твой Врангель долговязый! Ротмистр говорил, будто теперь командовать будет Кутепов. А это знаешь какой ухарь, — у него борода и та железная!.. Идем, Васька, на корабль! Вместе — так до конца вместе. Что же ты дружка бросаешь одного?! — Шалые, пьяные Петькины глаза наполнились слезами.

— Жалко мне тебя, идиёта! Ротмистр говорил, что они «цветных» без разбору, всех — к ногтю! Раз ты дроздовец, малиновый погон, — становись в стенке! Разговор короткий. Если уж так у нас с тобой получилось, надо за одно что-нибудь держаться, а не болтаться от кромки до кромки, как дерьмо в проруби!.. Ты, я знаю, все о земле думаешь, а как оно там получится, с земелькой? Ротмистр говорил, что, когда наши… то есть белые эти… победят и Москву возьмут, — с землей все решится по-справедливому, на основании земельной леформы!

— Это как понимать — по-справедливому?

— Ну, оставайся! — не отвечая на вопрос, огрызнулся Петька Сазонов. — Получишь от красных три аршина… по справедливости… В последний раз говорю: идем на корабль!

Пронзительным воплем вдруг разразился пароходный гудок, полосуя Василию сердце на части, и снова он дрогнул, как тогда, в степи. И увидев, что земляк колеблется, Петька Сазонов снова крепко ухватил Василия за рукав английской шинели, потащил за собой.

IV

Часовыми у трапа «Херсонеса» стояли юнкера-сергиевцы: тот высокий, с нежным румянцем, угостивший Василия папиросой, и низенький чернявый.

Высокий юнкер посмотрел на Василия удивленно, но ничего не сказал — пропустил на трап.

Петька Сазонов и Василий поднялись на палубу и увидели ротмистра Валерьянова. Он стоял, опершись о борт, смотрел отсутствующими глазами на пристань, кишевшую людьми. Люди — военные и штатские — суетились, бегали по пристани взад и вперед, что-то кричали, о чем-то спорили, и это громкое тревожное кишение, казалось, вот-вот взорвется громовой бомбой общей паники.

Запыхавшийся Петька Сазонов, небрежно козырнув, доложил:

— Прибыли оба-два, господин ротмистр!

Ротмистр Валерьянов, скользнув безразличным взглядом по лицу и фигуре Василия, коротко бросил:

— Погоны надеть!

И тут же повернулся в стоявшему рядом с ним капитану-корниловцу, зеленовато-бледному, в потертой шинели, накинутой на плечи. Левая рука на черной перевязи, щека дергается в нервной судороге, глаза горячечно воспалены, на коричневом френче на груди знак первопоходника — обнаженный меч в лавровом венке, висящий на георгиевской ленте.

Капитан-корниловец говорил жарко и бессвязно, как в бреду:

— Что же это делается, Юра?! Ведь — конец, конец!.. Такие офицеры погибают… Ромка Казарский, герой, первопоходник, помню, под Динской спас меня, один отбился от трех матросов, — сейчас убит под Перекопом… Юра, я девятнадцать раз ранен, во мне пуд железа сидит, меня так и зовут «железный капитан». И опять — поражение, опять — уходим… к черту в зубы! Почему, Юра?! Почему?!

— Успокойся, Вячеслав! — Ротмистр Валерьянов положил свою руку на руку «железного капитана», но тот продолжал говорить:

— Почему Слащева отстранили от командования? Почему не выгнали на позиции всю тыловую сволочь? Почему?..

— Возьмите себя в руки, капитан Грузинов, вас слушают нижние чины! — строго сказал ротмистр Валерьянов, покосившись на Василия и Петьку.

Корниловец умолк, стал озираться по сторонам затравленными, безумными глазами.

По палубе пробирался толстый добродушный военный врач с узкими погонами коллежского советника.

— Господа, пропустите — женщина рожает!

— Где?

— Сказали — в трюме!

— Нашла подходящее место!

— А главное — время!

— Доктор, а кто роженица?

— Говорят, супруга штабс-капитана, артиллериста. Родит девочку — будет новая капитанская дочка.

— А мальчика — новый Пугачев!

Внизу у трапа появился старик генерал, картинно седобородый. На палубе кто-то сказал:

— Смотрите, это генерал Стогов, командующий севастопольским укрепленным районом.

Генерал Стогов снял фуражку, перекрестился, юнкера у трапа вытянулись по стойке «смирно». Генерал посмотрел на их сумрачные лица, в холеной бороде у него сверкали слезы.

— Ну что, мальчики, — жалобно и громко, как глухой, сказал генерал юнкерам, — прос… мы с вами нашу Россию!

Махнул рукой и стал грузно подниматься по трапу. Юнкера-часовые пошли за ним.

Вот и трап убрали. «Херсонес» кормой вперед отошел от пристани, стал разворачиваться к выходу на рейд из бухты.

Василий Трифонов стоял на палубе у борта, руки в карманах шинели, кулаки сжаты до боли. Медленно уходила назад пристань. Низко над холодной свинцовой водой пронеслась чайка, закричала, визгливо тоскуя о своем, птичьем.

«Господи, что я сделал! Надо было остаться! Надо, надо!»

Опять, визжа, вынеслась чайка, чиркнула белым крылом по серой воде.

Не раздумывая больше, подчиняясь лишь одному жгучему желанию — вернуться туда, на землю, Василий Трифонов, обрывая лямки, сорвал с плеч вещевой мешок, скинул английскую шинель, вскочил на борт «Херсонеса» и, как был в сапогах, руки вперед, головой вниз бросился в воду. Скрылся, вынырнул, отдуваясь, саженками поплыл к берегу.

На палубе закричали:

— Человек за бортом!

— Где?

— Вон плывет.

Бледный Петька Сазонов сказал ротмистру Валерьянову:

— Господин ротмистр, ваше благородие, я ни при чем. Он, сука, говорил — поедет!..

— Твой солдат? — спросил корниловец-капитан ротмистра Валерьянова.

— Мой! Из пленных красных.

— Ах, сволочь!

Закусив губу, корниловец здоровой рукой расстегнул кобуру, вытащил наган, стал целиться в стриженую голову пловца.

— Промажешь, Вячек! — сказал ротмистр Валерьянов.

— Будь спокоен! — сказал корниловец сквозь зубы, продолжая целиться. — У меня один патрон остался, берег для себя, мазать никак нельзя!

Щека у него дергалась часто-часто.

Высокий юнкер-сергиевец шагнул вперед:

— Господин капитан, прекратите. Я этого человека знаю, вы не имеете права!..

— Отставить, юнкер! Сейчас он дезертир, беглец!..

— Бессмысленное убийство, господа!

— Молчать, юнкер! Два шага назад!

Звук выстрела был слабый, как разрыв елочной хлопушки. Он потонул в ритмичном громе работающей машины «Херсонеса».

Стриженая голова пловца дернулась, как поплавок, ушла под воду и больше на поверхности не показалась.

2. ДУЭЛЬ

I

У дроздовцев в палатке офицерского собрания шел литературный вечер.

Палатка была большая, нарядная, с песочными часами, с двуглавым орлом, выложенным из мелкого камня, и с полосатой будкой для часового — перед входом. Она считалась лучшей в Галлиполи.

На длинных скамьях, плечом к плечу, в шинелях внакидку, в белых гимнастерках с цветными погонами, в синих поношенных бриджах, а многие и в неуклюжих шароварах, покроенных в полковых каптерках из крашеных шерстяных французских одеял, сидели офицеры дроздовского и других врангелевских полков и дивизионов. Некоторые пришли с женами, надевшими по случаю литературного вечера свои выходные платья, перешитые собственноручно из мужских госпитальных пижам, добытых ценой унизительных слез и отчаянного кокетства в галлиполийском представительстве американского Красного Креста.

В палатке было тепло, хотя за ее брезентовыми сводами лютовал гнилой декабрьский ветер, насыщенный ледяной солью Геллеспонта.

На невысокий, грубо сколоченный дощатый помост выходили поэты в погонах и читали свои стихи.

Поручик Ештук из артиллерийского дроздовского дивизиона, сотрудник рукописного журнала «Веселые бомбы», коренастый и румяный, как Фальстаф, декламировал свои стихи, растягивая гласные, и при этом закатывал глаза. Поручик явно подражал Игорю Северянину, и это понравилось слушателям, потому что «короля поэтов» многие из них видели и слышали лично. Было это, собственно говоря, не так уж давно, но между тем прошлым и этим настоящим теперь лежала бездонная пропасть. Поручик же своей манерой читать стихи заставил вспомнить то прошлое — с привычным укладом сытой обывательской жизни, с маленькими радостями и ничтожными бедами, с вальсом «Невозвратное время», под прелестные звуки которого так приятно было кружиться по бальному сверкающему паркету.

С распева поручик Ештук перешел на легкое подвывание:

О долина пустынная смерти и роз,

Гадов, змей, сколопендр, скорпионов.

Сколько горя я в лоне твоем перенес,

Не сочтут и десятки Ньютонов!..

Поручику Ештуку дружно похлопали. Его сменил на помосте корнет Лукоморов из конницы генерала Борбовича. У конницы тоже был свой журнал — «Развей горе в голом поле».

Корнет Лукоморов прочитал юмористическое стихотворение, оно дошло до слушателей — тема его была близка и понятна каждому.

С тех пор как мы сюда попали,

Заветы старые храня,

Мы все, что можно, загоняли

И ночью, и при свете дня.

Мы, истрепавшие все нервы,

Но не склонившие главу,

Чтобы не есть одни консервы,

Все загоняли на халву.

Наслаждаясь успехом, корнет Лукоморов — гибкий, как хлыст, с порочными, рано увядшими глазами и тщательно ухоженными усиками, — победоносно улыбаясь, бросил в аплодирующую публику эффектную концовку:

Переступивши все пределы,

Загнали все — до панталон!

И с грустью смотрят Дарданеллы

На наш стремительный загон!..

Всеволод Гебарский, юнкер Сергиевского артиллерийского училища, читал свои стихи после победоносного корнета. Сначала он тоже всем понравился. Стоял на помосте в свободной, непринужденной позе, держался уверенно, да и наружностью был хорош: стройный, тонкий в талии, с сильно развернутыми плечами гимнаста. Белая гимнастерка шла к его лицу с нежным пастельным румянцем на щеках. Дамы, пошептавшись, нашли, что юнкер «вылитый Байрон». Глядя прямо перед собой, Всеволод Гебарский глухо сказал:

— «В океане».

Мы — птицы, которых несет ураган,

Под нами беснуется океан,

И черные волны вздымаются косо,

Там гибнут фрегаты и тонут матросы,

И небу безумный грозит капитан.

Сидевший на скамье в первом ряду капитан-корниловец Грузинов наклонился к своему соседу справа, конному дроздовцу — ротмистру Валерьянову, тихо сказал ему на ухо, щеку капитана Грузинова при этом дернуло в нервном тике:

— Какие-то темные и, по-моему, подловатые намеки!

Юнкер Гебарский кончил читать — ему умеренно похлопали. Он хотел было сойти с помоста а уже сделал шаг в сторону, как вдруг остановился и сказал:

— Я, пожалуй, прочту еще одно стихотворение. Разрешите, господа?

Капитан Грузинов с места выкрикнул громко, словно скомандовал:

— Читайте, юнкер, но… без намеков!

Гебарский посмотрел на него, чуть усмехнулся, но ничего не ответил — вернулся на прежнее место, в центр помоста.

На скамьях затихли. Юнкер Гебарский так же глухо, но твердо сказал:

— Без названья.

Наша жизнь полна лишений,

Унижений и гонений,

Все мы чужды — здесь и там,

Нет на свете места нам,

Мы — навоз для удобренья

Для другого поколенья…

— Прекратить! — выкрикнул со своего места капитан Грузинов. Поднялся, обернул к сидевшим на скамьях бледное лицо, сказал срывающимся, с истерическими взлаями, голосом: — Прошу меня извинить, господа офицеры, но… не могу молчать, как сказал когда-то граф Толстой. Юнкер вправе называть себя самого дерьмом, пригодным лишь для удобрения отечественных нив и пажитей… Но он сказал «мы»… Прошу все дальнейшие объяснения с юнкером Гебарским поручить вести мне. От вашего имени, господа офицеры!

На скамьях зашумели, заговорили все разом.

Ротмистр Валерьянов сказал, обращаясь к Гебарскому, продолжавшему спокойно — руки скрещены на груди — стоять на помосте:

— Уходите, юнкер. И обождите нас с капитаном у входа в собрание.

Из палатки дроздовцев Всеволод Гебарский вышел вместе со своим другом, тоже сергиевцем, Борисом Копытко. Они отошли в сторону, остановились на щебневой дорожке за песочными часами.

Копытко — низкорослый, смуглолицый — достал папиросы, чиркнул спичкой. Вспыхнувший огонек на мгновение выхватил из ледяного мрака его испуганные, мальчишеские, жалеющие глаза.

— Зачем ты читал второе стихотворение, Сева? — с упреком сказал Копытко.

Гебарский сделал глубокую затяжку и тут же бросил папиросу иа землю.

— Да так просто… захотелось гусей подразнить… Вон они идут.

Подошли офицеры.

Четко выговаривая каждое слово, капитан Грузинов сказал:

— Юнкер Гебарский, своими стишками вы оскорбили армию, ее вождей, все офицерство. Делая скидку на ваш возраст, предлагаю вам вернуться в собрание и публично извиниться перед господами офицерами.

— В моих стихах выражены мои мысли! — сказал Гебарский. — Я никого не оскорблял, и извиняться я не буду.

— Тогда вам придется драться со мной, господин поэт!

— Как вам угодно, господин капитан!

— Юра! — сказал корниловец, взяв за локоть ротмистра Валерьянова. — Ты будешь моим секундантом, Скажи молодому человеку, что́ нужно.

— Кто будет вашим секундантом, юнкер? — деловито спросил ротмистр.

— А вот… юнкер Копытко!

— Очень приятно! — ротмистр кивнул головой. — Старое мусульманское кладбище знаете?

— Так точно, знаю!

— К шести утра. Право выбора оружия принадлежит капитану Грузинову. Являться без опозданий, господа!.. Честь имею!..

Когда звон офицерских шпор стих, Борис Копытко — он хотел скрыть свою тревогу, но не смог — сказал дрогнувшим голосом:

— Он два раза уже здесь, в Галлиполи, дрался на дуэли. Первый раз из-за жены штабс-капитана Морковина.

— Из инженерного полка? Он такой мешковатый, симпатичный, а она — настоящая красавица. Морковин его вызвал?

— Нет! Вызвал его почему-то штаб-ротмистр Эффендиев из конного черкесского. Но из-за Надежды Андреевны Морковиной — это точно. И капитан Грузинов прострелил ему плечо. Он же стреляет как бог! А второй раз он сам вызвал марковца Кулябко, сшиб с него пулей фуражку! Потом они помирились… С кем ты связался, Севка?! — И такая глубокая, глухая тревога прозвучала в этих словах, что Гебарский, желая успокоить друга, дурачась, нарочно фальшивя, негромко пропел:

Что день грядущий мне готовит?

Его мой взор напрасно ловит…

И осекся, потому что ледяной ветер вдруг порывом вогнал влажный кляп в его рот, проник в рукава вытертой шинели, знобкими струйками пробежал по плечам и спине.

Поеживаясь, Гебарский сказал тихо:

— Пойдем, Боря, надо успеть выспаться!

II

Старое мусульманское кладбище… Серые камни надгробий с узорной арабской вязью надписей на них: слава пророку, мир правоверным, спящим под каменными плитами… Серое зимнее небо, серая полоска воды в бухте вдали. И три чахлых кипариса, перечеркнувшие черными траурными силуэтами серую холстину галлиполийского рассвета.

Когда юнкера подходили к кладбищу, офицеры уже были на месте — ждали.

— У дроздовца на плече две винтовки! — успел шепнуть Всеволоду Гебарскому Борис Копытко. — Что это значит?

Небрежно откозыряв подошедшим юнкерам, ротмистр Валерьянов взглянул на ручные часы:

— Опоздание на десять минут; мало вас тянули в училище, господа! — Покосился на корниловца — тот, усмехаясь, пожал плечами.

Ротмистр важно сказал:

— Имею честь сообщить, что капитан Грузинов оружием выбрал винтовки!

— Винтовки?! — Глаза у Бориса Копытко округлились совсем по-мальчишески. — Господин ротмистр, но ведь это…

— Капитан выбрал винтовки! — холодно повторил ротмистр Валерьянов. — Расстояние — сто пятьдесят шагов, стрелять навскидку, не целясь. Сигнал — выстрел из револьвера.

Гебарский отстранил Копытко.

— Я согласен!

— Тогда… не будем терять времени. Место я выбрал. Пошли, господа.

Пересекли кладбище, вышли к лощине, заросшей низким терновником.

— Здесь! — сказал ротмистр Валерьянов.

Секунданты стали отмерять расстояние. Капитан Грузинов — шинель нараспашку, черно-красная фуражка сбита на затылок — ходил по лощине, срывая с кустов терновника вялые, подмороженные утренником ягоды, лениво жевал, выплевывая косточки, да искоса поглядывал на Гебарского. Капитан был уверен, что «мальчишка» в последнюю секунду «сдрейфит» и «разнюнится». Но юнкер стоял неподвижно, смотрел на туманное, медленно светлевшее небо, и лицо его не выражало ни волнения, ни тайного страха, оно было спокойным, каким-то даже обреченно-спокойным. И эта спокойная обреченность раздражала корниловца.

Секунданты закончили свои приготовления. Ротмистр Валерьянов выстрелил в воздух из одной винтовки. Копытко из другой — проверили оружие.

Ротмистр с винтовкой в руках подошел к Гебарскому, сказал:

— Юнкер, если вы напишете письмо на имя председателя офицерского собрания дроздовцев с извинением за ваши стишки, капитан Грузинов возьмет свой вызов обратно. Я обязан вам это сообщить. Вы согласны?

Гебарский отрицательно покачал головой.

— Юрка, не тяни ты нищего за… суму! — кривясь от терпкого вкуса терновых ягод, сказал корниловец. Он уже почувствовал прилив бойцовской злобы, которая обычно приходила к нему в начале боя, и обрадовался появлению этого будоражащего каждый его нерв знакомого чувства опасности и уверенности в том, что все кончится для него хорошо.

Противники сбросили шинели, остались в одних белых гимнастерках.

— Бери, Вячик, заветную! — сказал ротмистр Валерьянов и подал корниловцу винтовку. Другую винтовку молча взял у своего секунданта Всеволод Гебарский.

— Занять позиции! — продолжал распоряжаться ротмистр. Расстегнул кобуру на поясе, вынул наган.

Противники разошлись на позиции.

— Сходитесь! — скомандовал ротмистр и поднял руку с зажатым в ней наганом — палец на спуске.

Юнкер Копытко закрыл глаза.

Негромко хлопнул револьверный выстрел, и тотчас же оглушительно грянули два винтовочных, слившихся в один.

Когда Борис Копытко, холодея от тоскливого предчувствия беды, открыл глаза, он увидел корниловца, лежащего, разбросав руки, навзничь, подмявшего своим телом терновый куст, и склонившегося над ним ротмистра Валерьянова. Гебарский, смертельно бледный, без фуражки — она лежала на земле, — держал в руках опущенную дулом вниз винтовку.

Копытко бросился к нему.

— Не знаю, как это получилось! — сказал Гебарский еле слышно. — Его пуля сорвала с меня фуражку!

К юнкерам, твердо шагая, приблизился дроздовец. Бешеные глаза, окаменевшие скулы, винтовка сраженного корниловца — на плечевом ремне.

— Убит Вячик Грузинов, старый друг! — тихо сказал ротмистр, глядя на юнкеров, но обращаясь не к ним, а к кому-то еще. — Нет больше «железного капитана»! С немцами на Стоходе дрался и остался в живых, с Корниловым всю Кубань прошел, под Орлом был с Деникиным, в Крыму с Врангелем и Кутеповым, а погиб от пули жалкого юнкеришки… сопляка… щелкопера! — И он остановил помутившиеся глава на лице Гебарского. — Вы недостойны его дырявой подметки! Поединок продолжается, я заменю капитана Грузинова!

— Господин ротмистр, я протестую, это нарушение всех правил! — волнуясь, сказал Копытко.

— Чихать я хотел на ваши правила! Становитесь на позицию, юнкер Гебарский! Иначе я оскорблю вас действием… или просто застрелю на месте.

Гебарский повернулся и молча пошел на позицию.

Ротмистр вынул наган, протянул его Борису Копытко:

— Подадите сигнал, когда мы сойдемся.

Противники стали сходиться.

Борис Копытко поднял руку с наганом и, ужасаясь тому, что он делает, нажал на спуск. Он не услышал своего выстрела, потому что звук его был заглушен винтовочным.

Всеволод Гебарский, схватившись за грудь, согнув колени, упал лицом вниз на землю.

III

Шаркающей вкрадчивой походкой в кабинет командира корпуса генерала от инфантерии Александра Павловича Кутепова вошел дежурный по штабу полковник Агаров, лысеющий изящный блондин в темно-синей аккуратной гимнастерке с двумя значками на груди — университетским и академическим.

Мелодично позвякивая савельевскими шпорами, полковник остановился у генеральского стола, храня на бледном петербургского типа лице почтительное и вместе с тем иронически-независимое выражение, свойственное преуспевающим генштабистам, да к тому же и гвардейцам «со связями».

Все изменилось в жизни полковника Агарова: и связей уже не было, и гвардейская карьера по не зависящим от него самого и его покровителей обстоятельствам полетела кувырком, и по ночам теперь полковник Агаров не читал, как бывало, в подлиннике, наслаждаясь остротой стиля и глубиной мысли, мемуары своего любимца фельдмаршала австрийской службы блистательного принца де Линя, а играл на скрипке (он был недурным скрипачом-любителем), и преимущественно грустные сочинения композитора Мендельсона, в одиночку запивая свои экзерсисы отвратительной местной мастикой, нестерпимо вонявшей аптекой. И только это выражение независимости и иронии на лице оставалось у него неизменным.

Полковник склонил в поклоне голову с жидким пробором. Кутепов, мужиковатый, круглолицый и твердоскулый, с подкрученными усами и ямщицкой бородкой, в которой поблескивали серебряные нити, кивнув, подал полковнику широкую, маленькую, сильную руку.

— Садитесь, Евгений Георгиевич. Что там у вас?

Полковник Агаров сел в кресло у стола, развязал тесемки папки «К докладу».

— Опять дуэль, Александр Павлович!

Кутепов взял бумаги, стал читать.

Полковник Агаров смотрел на генеральский лоб, перерезанный глубокими морщинами, на седые нити в бороде, думал: «Сдавать начал Кутеп-паша!»

Кончив читать, Кутепов отодвинул рапорт и, глядя в упор на полковника медвежьими, с красными жилками на белках, проницательными глазами, спросил коротко:

— Меры какие приняты?

— Я приказал арестовать ротмистра Валерьянова до особого распоряжения. Он содержится на гауптвахте.

Генерал откинулся на спинку кресла, зажал в крепком кулаке щегольскую бороду. Подумав, сказал:

— Мотивы приказа вашего хотел бы узнать!

Полковник Агаров подумал: «Кажется, я не ту ноту взял!» — и, чуть пожав плечами, стал гладко и умно излагать свои мотивы. Было нарушено основное правило поединков: оружие выбирает тот, кто вызван, а не тот, кто вызывает. Он считает выбор винтовок в качестве дуэльного оружия актом вообще недопустимым. Но в данном случае этот выбор еще можно как-то понять и даже оправдать, потому что ротмистр Валерьянов в своем рапорте прямо указывает, что убитый капитан корниловского полка Грузинов, выбрав винтовки, хотел лишь припугнуть мальчишку-юнкера, был уверен, что мальчишка дрогнет, принесет свои извинения и поединок не состоится…

Тут Кутепов прервал полковника и строго спросил:

— Юнкер убитый как стрелок каков был?

— Юнкер Гебарский по стрельбе из ручного оружия шел в училище в последней десятке, ваше высокопревосходительство! — официальным тоном доложил полковник.

— Продолжайте, Евгений Георгиевич! — сказал Кутепов, откидываясь в кресле, — у него побаливала простуженная спина.

— Все, что произошло после того, как был убит капитан Грузинов, смахивает на самое обыкновенное убийство, Александр Павлович, — убежденно сказал полковник Агаров, брезгливо морщась. — Посудите сами. Мальчишка становится под винтовку такого превосходного стрелка, как капитан Грузинов. И вдруг, черт его знает как — судьба-индейка! — вытаскивает счастливый фантик. Нервный шок, конечно. Представляете? Кутепов кивнул головой.

— И тут же его снова — на позицию, — обрадовался, увидев этот кивок, полковник. — Ну конечно, ротмистр его срезал, как петуха на нашесте.

Полковник замолчал. Кутепов придвинул к себе его рапорт, полистал, потом поднялся — налитый силой, коренастый, с толстой шеей и с толстыми ногами, в белой гимнастерке, в бриджах защитного цвета с красными генеральскими лампасами, — зашагал по кабинету от стола к двери и обратно к столу.

Полковник Агаров сделал движение, чтобы встать со своего кресла. Кутепов остановил его небрежным жестом:

— Сидите, Евгений Георгиевич!

Ноющая спина отошла, генерал вернулся к столу, сел. Помолчав, сказал:

— Я разрешил дуэли, как благородный, рыцарский способ решать всякие столкновения между офицерами, сохраняя при этом офицерскую честь. Ведь если господа офицеры, поссорившись, хлещут друг друга, извините, по рылам, как пьяная мастеровщина, с такими командными кадрами, согласитесь, Евгений Георгиевич, вести будущую русскую армию в бой нельзя. Полагаю, что я поступил правильно!

— Я вполне разделяю ваши взгляды, Александр Павлович, — ввернул полковник Агаров.

— В наших условиях сохранить дух армии, дисциплину, не дать яду неверия и разложения проникнуть в душу офицерскую, — продолжал говорить Кутепов, — это главная задача. Честь офицера беречь надо как зеницу ока, Евгений Георгиевич! — Генерал с силой, ребром ладони, стукнул по столу. — Но вы, конечно, правы, когда в своем рапорте пишете относительно этих винтовок и прочего. — Генерал усмехнулся в бороду. — Этак пойдет — и наши забияки перестреляют друг дружку, прежде чем мы ахнуть успеем! — Снова стал серьезным, даже суровым. — Надо ввести все это в законные рамки устава службы. Будьте любезны, Евгений Георгиевич, подготовьте-ка мне проект приказа по корпусу. Поединки — только по решению офицерских судов чести. Создать такие суды в каждом полку из уважаемых и заслуженных штаб-офицеров. Внушить всем чинам, что дуэль — это вооруженный спор двух джентльменов, а не драка и не подготовленная расправа. Оружие — рапиры, сабли, пистолеты, не больше. Вот в таком духе…

«Нет, кажется, я ту ноту взял!» — подумал полковник Агаров и с готовностью сказал:

— Слушаюсь, Александр Павлович!

Кутепов отдал ему его рапорт, насупился, бычья его шея, обтянутая белоснежным тугим воротом гимнастерки, побагровела.

— Что касается вашего распоряжения об аресте ротмистра Валерьянова, полковник, то я его отменяю. Ротмистра Валерьянова из-под ареста немедленно освободить.

Обескураженный полковник пролепетал:

— Позвольте и мне узнать ваши мотивы, ваше высокопревосходительство?

Багровость от шеи поползла на генеральские щеки и лоб.

— Капитан Грузинов защищал честь армии, непререкаемую святость ее идеи… Я читал стишки этого юнкера… как его?.. Гебарского. Они действительно возмутительны. И ротмистр Валерьянов, по существу дела, правильно поступил. Ну, допустим, несколько поспешно. Пусть перед богом отвечает за это.

Полковник Агаров подумал: «Он же только что сам говорил о рыцарстве, о законных рамках и тут же оправдывает дикую расправу, форменное убийство». Подумав так, проникновенно сказал, поднимаясь с кресла:

— Понимаю, ваше высокопревосходительство, я сейчас же отдам необходимые распоряжения.

Кутепов смягчился, медвежьи беспощадные глаза подернулись мечтательной дымкой.

— Трудная у нас с вами служба, Евгений Георгиевич. Я раньше думал, что самое трудное — возиться с учебной командой в Преображенском полку, потом, когда по приказу Антона Ивановича сидел в Новороссийске на губернаторском кресле, думал: вот что самое трудное, а сейчас вижу, нет, самое трудное — это Галлиполи!

— Что слышно нового, Александр Павлович? — с почтительной фамильярностью спросил полковник Агаров. — Как там барон в Константинополе?

Генерал снова набычился и посуровел:

— Видимо, Бриан все-таки придет к власти, для нас это конец!

— И тогда что же, Александр Павлович?

— Наверное, Сербия. Или Болгария. Временно. А потом… поймут же они там у себя в конце концов, что, если не начать игру сначала, большевизм затопит всю их Европу! Наш с вами святой долг, Евгений Георгиевич, хранить боевую готовность корпуса, железной рукой хранить!

«Боже мой! — подумал полковник Агаров. — Все еще играют в солдатики, политиканствуют, интригуют, надеются». И сказал:

— Так точно, Александр Павлович!

— Ступайте, голубчик! — совсем уже ласково сказал Кутепов.

Полковник Агаров звякнул шпорами, положил свой рапорт в папку и, вдруг вспомнив, сказал:

— Простите, Александр Павлович, совсем запамятовал. Когда рапорт был мною уже подготовлен, пришло еще одно донесение. Секундант убитого Гебарского, тоже юнкер, сергиевец Копытко, прислал ротмистру Валерьянову оскорбительный письменный вызов на дуэль. Называет его ротмистром Мартыновым и так далее.

— Почему Мартыновым? — удивился Кутепов.

— Литературная аналогия, Александр Павлович. Лермонтов был убит на дуэли ротмистром Мартыновым, как изволите помнить.

— Ага! — сказал Кутепов.

— Как прикажете поступить?

— Ротмистру Валерьянову сказать, чтобы вызова не принимал, юнкера Копытко на десять суток на гауптвахту для охлаждения пыла, начальника Сергиевского училища вызвать ко мне. Кого он там воспитывает у себя в училище? Будущих офицеров или нервных рифмоплетов?! Ступайте, полковник!

Полковник Агаров прошел к себе в комнату, вызвал звонком адъютанта, отдал распоряжения. Когда адъютант, контуженный поручик-алексеевец, ушел, полковник встал из-за стола, подошел к окну.

На узкой уличке с разбитой мостовой, в жидкой оттаявшей к полудню грязи, с остовами зданий, разваленных снарядами и бомбами союзников, с маленькими греческими домиками с террасами, увитыми весной и летом диким виноградом, а сейчас безобразно голыми, шла своя жизнь.

Четко и быстро переставляя изящные ножки, протрусил маленький ослик, неся на вытертой плюшевой спине непомерно огромный тюк поклажи. Позади ослика важно шагал старик турок в грязной чалме, в рваных штанах, с мотней, свисавшей до земли. Прошли, перегнувшись пополам, два солдата инженерного полка с красными погонами на измызганных английских шинелях, нагруженные не хуже, чем ослики, вязанками хвороста.

Одноногий офицер-инвалид с измученным лицом спешил куда-то, далеко перед собой выбрасывая костыли.

Свирепая тоска сжала сердце полковника Агарова, и он подумал: «А не застрелиться ли мне сегодня к чертовой матери?»

И тут же тихо сказал самому себе:

— Напьюсь сегодня ночью как зверь!..

За дверью, в кабинете командира корпуса, гневно гудел генеральский баритон.

Кутеп-паша распекал кого-то по телефону.

3. ЛЕЙТЕНАНТ БЕЗЕ

Корнет Лукоморов очень любил сладкое. Его матушка, вдова свитского генерала, петербургская дама, смолянка, обожавшая сына, называла его Оленькой-сладкоежкой, хотя при крещении дано было мальчику мужественное имя — Олег.

В Николаевском кавалерийском острые на язык юнкера говорили о нем так:

— Если бы Олег Лукоморов взял Цареград, он, в отличие от своего вещего тезки, прибил бы к воротам Цареграда не щит, а миндальное пирожное.

Оленька Лукоморов держался с товарищами ровно — ласковое теля, — но близких друзей у него не было. В юнкерских кутежах и шалостях участвовал редко, предпочитая дружеским попойкам с шампанским и гусарской жженкой в Новой деревне у гостеприимных цыган единоличные посещения столичных кондитерских.

Обожал хорошенький Оля Лукоморов заскочить с морозца в шикарное кондитерское тепло — тут от одних вкусных запахов с ума можно было сойти, — стряхнуть с бобрового воротника «николаевки» морозную пыль, небрежной походкой, тихонько позванивая шпорами, подойти к стойке с пирожными, — бог ты мой, глаза разбегаются: какое взять? — услышать милый голосок продавщицы — полногрудой, синеглазой куколки с темными длинными ресничками:

— Советую взять меренгу, господин юнкер! — И сердитым шепотком: — Почему в среду не пришли?

Ответным шепотком:

— Задержали в манеже, даю слово, Нинуся. Завтра к закрытию подкачу на лихаче. Могу надеяться?

Темные реснички опускаются утвердительно.

— Тогда дайте меренгу. И еще эклерчик!

Училище Олег Лукоморов окончил ускоренным выпуском уже во время войны и попал в лейб-уланы.

Спешенная конная гвардия сидела в окопах, во вшивой мерзлоте, пропадала в пагубных перестрелках, которые в сводках верховного даже и не отмечались никак.

Незавидная участь ожидала Оленьку-сладкоежку, но мама-смолянка вовремя вспомнила про старую институтскую подругу, влиятельную вдову камергера Эмму Богдановну Затонскую, урожденную баронессу Пфаффиус. В институте ее звали «доброй льдинкой». «Льдинкой» за холодную высокомерную красоту, а «доброй» за то, что лед Эммочки Пфаффиус имел обыкновение таять с бурной быстротой. Обилие ее скоротечных романов было постоянной темой ночных девичьих разговоров в институтских дортуарах.

Эмма Богдановна приняла маму и сына Лукоморовых у себя на Сергиевской приветливо, как родных. Подруги расцеловались, прослезились. Мама Лукоморова сказала Эмме Богдановне то, что нужно было сказать. Затянутая в корсет, причесанная придворным парикмахером, «добрая льдинка» была еще хоть куда! Оленька ловко поцеловал ее пухлую надушенную ручку. Камергерская вдова внимательно осмотрела сына своей подруги с головы до ног — Оленька вскочил с пуфика, на котором сидел, стройно вытянулся, как на плацу, улыбаясь смущенно, но при этом с преданной наглостью глядя урожденной баронессе Пфаффиус прямо в ее бирюзовые с голодным блеском глаза.

— Я постараюсь сделать что-нибудь для твоего мальчика, Александрин! — сказала маме Лукоморовой Эмма Богдановна по-французски и тут же перешла на русский: — Тем более что у корнета, я вижу, явно задеты верхушки легких. Он такой бледненький, бедняжка!

Мама Лукоморова испугалась:

— Он никогда не жаловался. Оленька, дружочек, у тебя разве задеты верхушки? Почему я ничего не знаю?!

Догадливый Оленька поморщился:

— Пустяки, маман! Какие там верхушки, когда родина и государь император…

— Нет, это не пустяки, милый корнет, — властно перебила его Эмма Богдановна. — Своим здоровьем нельзя манкировать… Александрин, я тебе дам адрес доктора Постникова Сергея Сергеевича, это мой личный врач, обаятельный человек, покажи ему своего мальчика, я его предупрежу обо всем… А пока, друзья мои, посидите здесь, я пойду позвоню по телефону одному моему старому другу, сиятельному старичку… прощупаю почву. Не скучайте, я сейчас!..

Через неделю Оленька Лукоморов стал адъютантом «сиятельного старичка», распределявшего по солдатским лазаретам матрацы, одеяла и наволочки — пожертвование патриотов, — и, само собой разумеется, благодарным любовником «доброй льдинки». Ему здорово повезло! И дальше пасьянс жизни раскладывался у корнета Лукоморова отлично. Эмма Богдановна вовремя увезла его в сытый Киев от зловещего Петрограда, вместе с его мамой и своими фамильными ценностями в фибровом чемоданчике.

Оленька ходил по Киеву в штатском, поругивая гетмана, проклиная большевиков, томился и капризничал, как маленький. Попробовал даже завести интрижку на стороне с певичкой из летучего кабаре, но Эмма Богдановна пронюхала о его «развратных намерениях» и пресекла. Потом она призналась маме Лукоморовой, что всыпала мальчишке хорошего «пфеферу». «Пфефер» был, видимо, так хорош, что корнет, опасаясь отставки без мундира и пенсии, прекратил опасные посещения кабаре.

И большевиков в Киеве благополучно пережил Оленька Лукоморов — соседи по квартире оказались порядочными людьми, не донесли в ЧК.

Жизнь корнета круто изменилась, когда деникинский генерал Бредов взял Киев и объявил мобилизацию бывших офицеров. Тут уж связи Эммы Богдановны помочь не могли. Пришлось надеть погоны и самому идти драться с большевиками, которых он так яростно проклинал, но с которыми — втайне надеялся — управятся без него.

Впрочем, сначала и у белых везло корнету Лукоморову. Стали формировать сводно-гвардейский конный полк, и пока его формировали, корнет в лейб-уланской фуражке кочевал из одного тылового города в другой, попивая в южных кондитерских кофе с пирожными да прогуливая по бульварам податливых гимназисток, которые, словно перед концом света, шли на все, не требуя взамен ничего. Деньги у него были. Прощаясь, незабвенная Эмма Богдановна сунула ему в карман новенького френча кисетик с золотыми десятками. Маман ограничилась нательным крестиком и слезами.

Хуже стало в Крыму у Врангеля. Здесь корнет угодил к генералу Борбовичу, лихому коннику, который ловчилам спуску не давал. Пришлось Оленьке Лукоморову сесть в седло, делать броски по пятьдесят верст в день, ходить в сабельные атаки на красную пехоту и даже участвовать однажды в рубке в конном строю, когда на их эскадрон неожиданно налетели буденновцы. На корнета наскочил здоровенный мужик в белом полушубке, в черной мерлушковой папахе. Под ним плясал, скаля зубы, вороной огромный жеребец. Буденновец занес шашку, и корнет, забыв сразу все приемы отражения удара, закричал тонко и жалобно, по-заячьи. Спасибо ротмистру Демьянову, старому армейскому драгуну, оказавшемуся поблизости на своей рыжей Динке, — он ловко срезал страшного мужика из нагана, бросив Оленьке на скаку:

— Неприлично ведете себя в бою, корнет!

Не бывать бы счастью, да несчастье помогло! Перед решающими боями в Северной Таврии Оленька Лукоморов схватил жестокую гонорею, болезнь осложнилась, сидеть в седле он не мог — его отправили в Севастополь, в тыл. А там подоспела эвакуация, и корнет оказался в Галлиполи.

Здесь он отлежался в корпусном госпитале, вылечился — его выписали в полк. И зажил корнет Лукоморов монотонной и трудной лагерной жизнью. Поселили его в развалинах турецкого дома, всю переднюю стену которого разнесла в пыль английская артиллерия еще во времена галлиполийской осады. Грязь, холодище. Лежали на самодельных койках впритык друг к другу. После подъема и обязательной гимнастики — осточертевшие строевые занятия: конный по-пешему. Французы кормили скудно: обрыдлые бульонные кубики potage salé да горох с чечевицей. Выйдешь в город погулять — обязательно наткнешься на рослых сенегальских стрелков в красных фесках. Офицеры звали их «андрюшами» и «сережами». Прут навстречу этакие черные «андрюши», чести не отдают, лопочут что-то, показывают пальцами, скалят белые нелюдские зубы, вращают белками величиной с блюдце. Мерзость!

В Галлиполи каждый страдал и мучился по-своему. Одни — от давящего мозг сознания того, что борьба, которая велась не на живот, а на смерть, окончилась решительным поражением, другие — от тоски по оставленному родному дому, близким людям, третьи — от беспросветности будущего.

Оленька Лукоморов тоже, конечно, тосковал по оставленным в Киеве матушке и Эмме Богдановне, но больше всего его угнетало отсутствие сладкого. Такой уж у него был организм.

Корнет дошел в своей сладкой тоске до голодных сновидений, почти до галлюцинаций. Ему снились пирожные величиной с полено и шоколадные конфеты, прыгающие, как лягушки: только протянешь за ними руку, они прыг-скок в сторону. Однажды приснилось, будто он сидит в ванной, наполненной теплым сладким какао, а Эмма Богдановна в распахнутом халатике на голом теле трет ему зудящую спину мочалкой из халвы.

Сон был так реален и ярок, что корнет, чувствуя вкус какао во рту, заскрежетал зубами от наслаждения и стал сучить ногами. Проснулся оттого, что его яростно тряс за плечо сосед по койке ротмистр Демьянов. Ротмистр не шепотом, а вроде как бы змеиным шипом выдавил из себя:

— Если вы, корнет, так-то вас и так, будете стонать и лягаться во сне, я вас выброшу на улицу и не пущу под крышу до рассвета.

Все, что можно было поменять на халву и рахат-лукум, корнет поменял — вплоть до запасных галифе и маминого нательного крестика. Золотой запас, вывезенный из Киева, давно у него растаял, оставались лишь три заветные десятки. Оленька зашил их в подкладку кармана своего френча — на самый, самый черный день. Зашивая, дал самому себе мысленно страшную клятву: если трону без крайней нужды — пусть мне отрубят обе руки!

…В тот роковой вечер Оленька Лукоморов, тоскующий и мрачный, сидел один в кондитерской. Было уже поздно — приближался комендантский час. Владелец кондитерской, толстый турок с дурным, сизым апоплексическим лицом, по прозвищу Махмудка, зевая, неодобрительно поглядывал на засидевшегося офицера. Чего, спрашивается, сидит? И взял-то всего лишь одно пирожное безе да чашечку кофе — деньги, правда, уплатил вперед. Кофе выпит, пирожное съедено, даже крошки сахарные на блюдце и те подобрал, а все сидит. Нечего сидеть, если денег нет! Ступай домой, шантрапа!

Офицер вдруг одним рывком поднялся, подошел вплотную к турку, сидевшему за кассой:

— Дай пять пирожных, Махмуд!

— Деньги давай на бочка! Лира, драхма, франк, что есть.

— Та́к давай!

— Так не давай! Деньга надо.

Офицер вытащил из расстегнутой кобуры наган, направил его на Махмуда. Оскалившись, турок ударил его по руке, вцепился во френч, закричал фальцетом:

— Патрул!

С трудом вырвался опомнившийся Оленька из цепких рук турка, выскочил на улицу, повернул в переулок, в темноту и тут услышал дробный стук каблуков по плитам тротуара и русские слова команды. Юнкерский патруль спешил на помощь воющему, как шакал, Махмудке. Корнет пробежал по переулку дальше, снова свернул, кинулся в черные развалины и здесь перевел наконец дух. Вот так история! Впрочем, Махмудка его не знает. Жаль, нельзя будет к нему теперь ходить. Лицо-то, наверное, запомнил, каналья! Хорошо еще, что удалось вырваться! Френч сильно треснул, когда боролись. Целы ли десятки?! Целы, слава богу!

И тут Оленька Лукоморов похолодел: он обнаружил, что другой карман его френча вырван Махмудкой «с мясом». А в кармане осталась записная книжка. На первой странице собственной рукой он написал свою фамилию, чин, полк и даже эскадрон… Ну все! Военно-полевой и — расстрел! У Кутеп-паши тяжелая рука!.. Боже мой, что же делать?! Надо бежать! Куда? В Константинополь!.. А там будет видно. Сегодня — вторник. Утром уходит пароход… А виза? Рука корнета нащупала под подкладкой уцелевшего кармана френча заветные твердые кружочки — на самый, самый черный день.

…Через полгода капрал иностранного легиона, краснорожий добродушный нормандец, доложил своему капитану, изящному блондину, парижанину, что набег на арабскую деревню, расположенную в тридцати милях к северу от их поста в районе оазиса Пурпурного, прошел успешно. Деревенька сожжена, взята богатая добыча. Три легионера ранены, один убит.

— Кто убит? — спросил капитан, хмурясь.

— Русский этот! — доложил капрал. — Он говорил, что раньше был белым офицером. Белые — это вроде как наши вандейцы, господин капитан?

— Приблизительно так. Его убили в бою?

— В том-то и дело, что нет, господин капитан. Мы зашли в дом для обыска. Арабский мальчишка жрал какую-то сладкую дрянь. Русский хотел взять со стола лакомство, а мальчишка вдруг заревел от страха. Отец схватил со стола нож и воткнул его в грудь русскому по самую рукоять. Мы его, конечно, тут же прикончили… этим же ножом. Я имею в виду папу-араба, господин капитан.

Капитан брезгливо поморщился.

— Пойдите в канцелярию, капрал, скажите, чтобы отдали в приказе насчет этого русского. Я не помню, как его звали.

— Он записан у нас под фамилией Безе, господин капитан. А мы между собой звали его лейтенантом Везе.

— Вы принесли труп сюда?

— Что вы, господин капитан! Такая жара! Зарыли там! Он уже спекся, наверное. Я могу идти?

— Идите, капрал!

4. ВСТРЕЧА В МОНАСТЫРЕ

Поздней осенью 1966 года я путешествовал по Болгарии. В Союзе болгарских писателей мне дали «Волгу». Шофер, веселый красавец Гоша, говорил по-русски. Для начала я поехал в Родопы — в рудный край.

Поездка оказалась неудачной, потому что в Смоляне — мы приехали туда под вечер — нас застал сильный дождь. Утром он превратился в ливень, в бурю.

Порывистый ветер подхватывал ливневые жгуты и дробил их. По тротуару и мостовой, клокоча и пенясь, бежали желтые реки. И вдруг ударил гром, и в небе сверкнула длинная, классическая по зигзагу молния. Родопский ноябрь!

От гостиницы, где я ночевал, до кафе, в котором рассчитывал позавтракать, было всего два квартала, но, пока я добежал туда, я успел основательно промокнуть.

Только я расправился с простоквашей, как в кафе вошел Гоша. Он был в плаще с капюшоном, с него лило, как с утопленника, только что выбравшегося со дна омута на берег.

— Я ездил заправляться, — доложил Гоша. — Придется возвращаться в Софию, до рудников не добраться, видите сами, что делается. Говорят, реки сильно вздулись, как бы не снесло мосты. Надо спешить, а то еще застрянешь здесь!

Застревать в Смоляне не входило в мои планы, и я принял Гошин совет.

Мы выехали из Смоляна на горную автомагистраль и здесь увидели, что буря наделала много бед. С вершин на шоссе низвергались потоки воды, валились обломки скал, за одним из поворотов мы чуть не наскочили на перевернутый пустой пикап. С пьяным бешенством, почти касаясь взмыленным хребтом настила мостов, мчалась, гремя камнями, одичавшая река.

Впереди, в небе, однако, обозначалась светлая полоска, и чем дальше мы отъезжали от Смоляна, приближаясь к перевалу, тем шире она становилась. Дождь перестал.

За перевалом нас встретил другой мир — зеленый, теплый, сияющий. Асфальт шоссе был сух. Солнце безмятежно улыбалось в синей высоте.

— Тут недалеко, чуть в стороне от магистрали, есть монастырь, — сказал Гоша, сбавляя скорость, — не такой, правда, знаменитый, как Рильский, но все-таки… Можем заехать посмотреть.

Я согласился, и через полчаса мы въехали на чистую, мощенную крупным булыжником площадку и остановились перед белыми воротами монастырского двора.

Я вылез из машины. Было совсем тепло. Порхали бабочки-капустницы — как в мае. Трехногий монастырский пес-инвалид, приветствуя гостя, помахал хвостом, негромко гавкнул и поскакал на трех лапах куда-то по своим надобностям.

У ворот стоял пожилой болгарин в овчинной жилетке, в широких штанах, заправленных в белые, домашней вязки шерстяные носки.

Гоша обратился к нему, что-то спросил по-болгарски, он ответил. Гоша обернулся ко мне:

— Он говорит, что вам надо найти архимандрита Димитрия, который вам все покажет. Отец Димитрий — русский, он из этих… из ваших белых, из армии генерала Врангеля, которая одно время стояла у нас, в Болгарии, — это было давно, меня тогда еще на свете не было. Он вас проводит, а я пока посплю в машине.

Вместе с пожилым болгарином я прошел через ворога вовнутрь квадратного монастырского двора. Справа возвышалась небольшая церковь старинной архитектуры, с высокой узкой башней колокольни.

Я стоял, любуясь ее дивными пропорциями, как вдруг мой спутник тронул меня за рукав. Я оглянулся и увидел, что на дворе появился высокий монах в черной рясе, в черном клобуке, из-под которого выбивались легкие летучие седины. Еще я успел отметить мысленно для себя, что щеки монаха покрывает нежный фарфоровый румянец.

— Он! — шепнул мне болгарин.

Отец Димитрий приблизился ко мне.

— Здравствуйте, отец Димитрий! — сказал я.

Он вежливо наклонил свой клобук.

— Я хочу осмотреть монастырь. Не могли бы вы посодействовать в этом?

Светская полуулыбка тронула свежие губы монаха.

— Всегда рад помочь соотечественнику, тем более что это моя обязанность. С кем имею честь?

Я назвал себя.

Отец Димитрий сказал, что мы можем начать осмотр монастыря сейчас же, и предложил для начала полюбоваться росписью церковных стен работы славного мастера Захария Зографа.

Недавно, видимо, реставрированные фрески были прелестны по рисунку, еще примитивному, но поражавшему жизненной точностью деталей, и по трогательному простодушию своих поучений. В телеге, запряженной круторогими палевыми волами, едет больной грешник. Он больше верил в колдунов и знахарей, чем в силу божьего промысла, и за это душа его следует теперь в ад. Телегу сопровождают лохматый деревенский песик и несколько резвых бесов — довольно симпатичных созданий, помесь козла с собакой, с хвостами, закрученными кверху, как усы у франтов девятнадцатого века. Бесы держат в лапах вилы, похожие на большие вилки, их продувные морды выражают радость одержанной победы.

Апостолы на фресках были похожи на степенных болгарских мужиков, а богоматерь — на деревенскую женщину-великомученицу. Я сказал об этом отцу Димитрию. Он утвердительно кивнул головой.

— Это так и есть. Ведь возрождение пришло в Болгарию позже, чем на Запад. Захарий был прекрасным портретистом в своей иконописи.

Он прочитал мне целую маленькую лекцию о Захарий Зографе, обнаружив большие искусствоведческие знания и отменный вкус. В ответ на мои комплименты монах сказал:

— Когда-то я сам собирался стать художником.

Мы осмотрели церковь, я полюбовался древними иконами и узорной утварью, и мы снова оказались на монастырском дворе. Отец Димитрий пригласил меня отдохнуть перед дорогой в его келье. Мы поднялись по скрипучей деревянной лестнице на второй этаж монашеского помещения, мой гид отпер дверь, и мы вошли в маленькую прихожую-кухоньку с плитой и умывальником в углу.

Самая келья представляла собой примерно десятиметровую комнату с коврами на стене и на полу, с большим удобным письменным столом, с полками на стенах, уставленными книгами.

Я заметил висящий на стене мужской портрет, написанный маслом: молодой черноволосый офицер в белой гимнастерке с погонами поручика, на груди — солдатский Георгиевский крест на черно-оранжевой ленте. Лицо волевое, с энергичными чертами, глаза — синие, беспокойные, со странным выражением какой-то, как мне показалось, насмешливой тоски.

— Кто это? — спросил я отца Димитрия.

— Мой близкий друг, поручик Тугомышев Владимир Иванович.

— Хороший портрет, — сказал я, — просто серовское проникновение в человеческий характер.

Монах промолчал.

— Не ваша ли это работа, отец Димитрий?

— О нет. Это Володин автопортрет. Из него мог бы выйти большой художник!

— Он жив?

— Нет. Но если вас интересует, я могу рассказать вам о судьбе этого человека.

…Владимир Тугомышев учился в Строгановке, на первую мировую войну пошел добровольно в тысяча девятьсот пятнадцатом году, окончив школу прапорщиков. Воевал храбро, получил солдатский Георгий. Потом попал по мобилизации в белую армию, к генералу Деникину. После поражения Деникина оказался в Крыму, у Врангеля, а потом — в Галлиполи. И здесь зверски затосковал по своему призванию — призванию художника. Друзьям, в ответ на все их утешения, говорил: «Пять лет или в меня стреляли, или я в кого-то стрелял. Знал и так мало, а то, что знал, забыл!»

Художники — юнкера и офицеры из врангелевских полков — собирались в своей любительской студии. Она помещалась в полуразрушенном здании, где гулял ветер, забивал глаза пылью. Художники в погонах писали портреты местных жителей — армян, греков, турок — тех, кто соглашался позировать им, рисовали карикатуры на Бриана, на Ллойд Джорджа, на галлиполийское французское начальство. Обсуждая свои работы, спорили, витийствуя до рассвета. Соборно молились богам из «мира искусств»; Добужинскому, Бенуа, Яковлеву, Рериху, Баксту, Лансере. И, конечно, Серову.

Однажды Владимир Тугомышев взялся написать греку-лавочнику, рыботорговцу, вывеску для его лавки. На выручку рассчитывал купить красок для студии и хоть разок покутить с друзьями-художниками в ресторанчике, вспомнить Москву, Строгановку.

Заказчик-грек потребовал, чтобы на вывеске была изображена его лавка с фасада, его фелюга, он сам и обе его дочки — чернокосые толстухи с лицами макбетовских ведьм.

Владимир Тугомышев все это честно изобразил — с импрессионистским жаром. По словам отца Димитрия, особенно хороша была на вывеске фелюга с ее парусом цвета лимонной корки на фоне густо-фиолетового моря. Грек-рыботорговец работу Тугомышева, однако, не принял и деньги заплатить отказался, потому что художник не выполнил его главного требования: заказчик хотел увидеть себя на вывеске обутым в лакированные полуботинки, а на слоновых ногах дочек должны были быть надеты белые чулки — символ материального благополучия и кредитной устойчивости галлиполийского лавочника.

Грек потребовал переделок, Тугомышев сказал, что до такого «идиотского натурализма» он никогда не унизится.

— Володя назвал грека в пылу спора «проклятым недорезанным буржуем», — сказал отец Димитрий, усмехнувшись, — а грек Володю, белого офицера, «больсевиком», которого надо вздернуть на «виселку». Представляете?!

Из Галлиполи Тугомышев попал в Болгарию и тут оставил врангелевскую армию. Он заработал немного денег на реставраций церковной стенописи, добился визы и уехал в Париж. Он мечтал: «Пойду к французам, к нашим, бухнусь в ноги. Не дадут пропасть. Буду им, чертям, краски тереть, сапоги чистить, только учите!»

В Париже Тугомышев стал… таксистом. Обычная история. Ведь в этой Мекке художников нищим дервишем влачил некогда свою жизнь даже несравненный Модильяни. Тугомышев — иностранец, эмигрант, недоучка — пробиться не смог. Женился на девушке из бедной эмигрантской семьи. Надо было зарабатывать деньги на жизнь — кисть и карандаш прокормить его не могли. Он писал картины — для себя, в русских эмигрантских газетах иногда мелькали его графические рисунки. Когда начались события в Испании, Тугомышев неожиданно для друзей и близких уехал в Мадрид, воевал с фашистами на стороне республики. После ее поражения оказался во французском концлагере. Потом узнал безработицу, голод. Жена от него ушла. В оккупированном немцами Париже Тугомышев, уже старый, больной человек, стал бойцом французского Сопротивления, выполнял самые опасные поручения подпольщиков.

В этом месте своего рассказа о Владимире Тугомышеве отец Димитрий замолчал, отвернулся. Я выждал, пока он справится со своим волнением, потом спросил:

— Какие это были поручения, отец Димитрий?

— Он рисовал карикатуры на Гитлера, на фашистов и расклеивал их на стенах домов вместе с листовками маки. Его схватили. Эсэсовский патруль расстрелял его здесь же, у стены, на которую он успел наклеить свой последний рисунок.

— Славная смерть! — вырвалось у меня. — Смерть солдата и художника.

— Смерть есть смерть! — уклончиво сказал отец Димитрий. — Я писал в Париж общим знакомым, просил узнать, сохранилось ли что-либо из Володиных работ. Ничего не сохранилось!.. Живи он в другое время, мог бы стать вторым Серовым!

На языке у меня вертелся один вопрос к отцу Димитрию, но не хотелось показаться неделикатным. Все же я его задал:

— А как сложилась ваша жизнь, отец Димитрий? Ведь вы тоже собирались стать художником.

Он искоса взглянул на меня:

— Схиму я принял по внутреннему убеждению.

— Давно?

— Больше тридцати лет тому назад.

— И все эти тридцать лет провели в монашеской келье?

— Да!.. Каждый идет по жизни своей дорогой.

Глаза его подернулись ледком отчужденности. Я понял, что дальнейшие расспросы ни к чему не приведут, и стал прощаться.

ЦЕРЕМОНИАЛЬНЫЙ МАРШ

I

Немцы нащупали слабое место нашей обороны, ударили в стык двух армий и прорвались силами одного танкового батальона. Но к вечеру в прорыв вошел их танковый полк, к утру — дивизия, а за ней эсэсовский танковый корпус. Это уже была катастрофа. Многие наши части оказались отрезанными, им предстоял кровопролитный выход из окружения, в которое они попали.

Штаб фронта со всеми его учреждениями первого и второго эшелона на рассвете прохладного ясного октябрьского дня покинул лес, в котором располагался, как нам казалось тогда, очень прочно, и мы на машинах стали поспешно уходить на восток по единственной дороге, еще не перехваченной неприятелем.

Я ехал в редакционной эмке вместе с писателем В. — милым чудаком и философом. В нежном возрасте В. перенес детский паралич, при ходьбе слегка волочил ногу, курил длинную капитанскую трубку, острил тонко и несколько книжно, а представляясь фронтовому начальству, именовал себя спецкором журнала «Мурзилка» на энском фронте.

На войну он пошел добровольно, но ему пришлось сильно похлопотать и понервничать, прежде чем он убедил военкоматских медиков в том, что способен по состоянию своего здоровья занять штатную должность писателя фронтовой газеты.

К середине дня, когда цепочка наших машин была уже далеко от родимого леса, синее, удивительной глубины и нежности небо стало заволакиваться тучами. К вечеру, когда мы добрались до большого лесного поселка, где должны были заночевать, пошел хлесткий, злой дождь.

Мы с В. вышли из машины и, увязая по щиколотку в густой грязи, перебрались на деревянный тротуар. Здесь подле витрины поселкового фотографа нас ожидал редакционный квартирьер.

Мы полюбовались толстенькими младенцами с голыми ножками, с сосками в пухлых ротиках, с бессмысленными до святости глазенками, задумчивыми красавицами с тургеневскими косами в руку толщиной и местными сердцеедами с такими напряженными лицами, какие бывают лишь у тяжелоатлетов в тот миг, когда, рванув на грудь рекордную штангу, они стоят на помосте славы, еще не веря себе, что вес взят.

Я подумал, что многих из этих парней, наверное, уже нет в живых, потому что по своему возрасту они должны были находиться в армии и, конечно, могли погибнуть в пламени первых боев под Брестом или подо Львовом, что их задумчивые красавицы с тургеневскими косами стали теперь солдатскими и офицерскими вдовами, а пухленькие младенцы — сиротами, и от этой мысли мне стало не по себе.

Квартирьер повел нас под дождем к месту нашего ночлега. Но только мы вошли на широкий грязный двор, посреди которого неприкаянно и мокро чернел предназначенный для нас домишко, как где-то рядом выстрелили. Это был пистолетный выстрел. Квартирьер наш, однако, насторожился, и мы, глядя на него, тоже насторожились.

— Стойте здесь и никуда не уходите, я сейчас вернусь, — сказал нам квартирьер и исчез.

Через несколько минут он вернулся.

— Вас зовет редактор. Идемте.

Редактор, в потемневшей от дождя шинели, перетянутой широким ремнем, в общевойсковой офицерской фуражке с красным околышем, стоял посреди двора, заставленного нашими редакционными машинами. В руке редактор держал маленький изящный трофейный пистолет. Рядом, виновато опустив голову, смущенно топтался на месте Вася Половинкин, редакционный радиотехник, переведенный к нам в газету из бомбардировочной авиации. Бомбардировщик, на котором Вася служил стрелком-радистом, был в начале войны атакован в воздухе «мессерами» и подбит, но командиру корабля, опытному, смелому летчику, все же удалось привести раненую машину на родной аэродром. Однако при посадке произошла авария, командир и штурман погибли, а Вася, как он сам говорил, получил «легкую контузию с тяжелыми последствиями». Что-то стряслось после этого с Васиными нервами, и он стал панически бояться самолетов. Стоило только появиться над нашим лесом немецкой «раме» или «юнкерсам», как Вася бледнел и весь как-то съеживался. По команде «Воздух!» он первым мчался в щель или укрытие с поспешностью, смешной и даже несколько неприличной для бывшего авиатора.

Наши языкатые наборщики прозвали его «стрелок-щелист».

Я подошел к редактору и откозырял ему с подчеркнутой лихостью:

— По вашему приказанию прибыл!

Редактор улыбнулся одними глазами — женственными, мягкими, темно-коричневого цвета — и тоже приложил руку к козырьку фуражки, отдавая мне ответное воинское приветствие.

Он считал себя «военной косточкой», ему нравились собранность, четкость, строевой лаконизм. Отношения у нас были добрые, товарищеские, но, как я это успел заметить, он охотно принял «правила игры», предложенные много.

Редактор протянул ко мне руку, на ладони которой лежал изящный пистолетик, и просто сказал:

— Вот, возьмите себе. Вы жаловались, что у вас нет оружия, теперь вы будете вооружены.

Мне действительно при выдаче офицерского обмундирования личного оружия почему-то не дали, в пустую кобуру я — для вида — напихал газетной бумаги и мечтая о трофейном пистолете.

Я взял у редактора пистолетик. Ручка пистолетика была теплой, уютной.

— Вы не смотрите, что он такой маленький, как игрушечный, — сказал редактор, — у него хороший прицельный бой. Товарищ Половинкин может это подтвердить. Он только что прострелил из этого пистолета доску в заборе.

Вася Половинкин еще ниже опустил грешную голову.

— Вы знаете, какие надписи делали в старину граверы на казачьих клинках? — спросил меня редактор.

— Без нужды не обнажай, без славы не вкладывай, или что-то вроде этого!

— Правильно! — сказал редактор и повернулся к радисту: — Идите, Половинкин, к своей машине… Обождите, дайте-ка вашу кобуру, она вам все равно теперь не нужна.

Бедный «стрелок-щелист» отстегнул и отдал мне свою кобуру — тоже маленькую и изящную.

— А в своей старой кобуре можете носить хотя бы флакон одеколона, — сказал мне редактор и засмеялся первым. Но тут же стал серьезным, даже суровым.

Когда Половинкин ушел, он сказал тихо:

— Ночлег отменяется. Через пятнадцать минут мы двинемся дальше. Огорчены?

— Не очень! Вот только этот дождь… По-моему, он превращается в мокрый снег.

— Тем лучше!

— Почему?

— Потому что ближайшие полевые немецкие аэродромы раскиснут так, что их самолеты не смогут взлететь. Они нас не опередят. — Он огляделся по сторонам, заговорил еще тише: — Немцы идут параллельно с нами по таким же лесным дорогам, все решает скорость передвижения. Или мы успеем выскочить из мешка, или они затянут его своей танковой веревкой… Но вам-то что? — Кофейного цвета глаза снова заулыбались. — Вы же теперь вооружены до зубов! Человек о двух кобурах! — Улыбка в глазах погасла. — Ступайте к машине и… забудьте то, что я вам сейчас сказал.

II

Три дня и три ночи, без привалов, без отдыха, останавливаясь лишь для заправки бензином из взятых с собой канистр, мы пробирались по ужасающим лесным и полевым дорогам. И все эти три дня и три ночи тяжелые тучи ранней русской осени низко висели над нашим исходом, и спасительный дождь пополам со снегом прикрывал нас студеной своей завесой от одиноких немецких воздушных разведчиков, буравивших винтами серую сплошную облачную кашу над нами.

Мы почти ничего не ели, спали урывками, уронив голову на плечо друг другу, и очень страдали от холода в своей летней хлопчатке. Водители машин были измучены еще больше, чем мы, они засыпали на ходу за рулем, на их красные воспаленные глаза было больно смотреть. Но генерал, командовавший штабной колонной, был неумолим в своих требованиях непрерывного и быстрого марша на северо-восток, строго на северо-восток, и мы катились на этот северо-восток день и ночь, день и ночь, день и ночь, и темно-розовые зарева на ночном небе, пылающие то справа, то слева от нас (это горели лесные городки и деревни, уже захваченные врагом), подхлестывали наше движение.

Иногда на нашем пути попадались деревни. Печальные, затаившиеся, как бы припавшие животами к мокрой земле черные избы. Бабы со скорбными глазами российских богородиц глядели нам вслед, и мы читали в их взглядах жалость и укоризну.

В одной большой деревне, где была объявлена заправка бензином, председатель местного сельпо отдал нам под расписку всю яичную заготовку. Нам с В. досталось по пяти штук яиц на брата, и мы тут же выпили их сырыми, без соли, со зверским наслаждением.

В другой деревне, где наша колонна задержалась на полчаса из-за порчи одной из головных машин, отделившись от молчаливой угрюмой толпы женщин и стариков, стоявших подле большой избы с вывеской «Правление», к нашей эмке подошел, прихрамывая, сумрачный, пожилой мужик в синей рубахе распояской, с каким-то нелепым прутиком в руке.

— Товарищи командиры, — сказал он, поигрывая прутиком, глядя на нас с досадой и болью, — дозвольте у вас спросить… вот граждане интересуются… можно еще надеяться… или пора… приступать?

— К чему… приступать? — спросил В., вынув изо рта и крепко зажав в руке свою капитанскую трубку.

— К дележу, значит, колхозных запасов… общественного, вот именно, добра, — натужно и глухо сказал колхозник с прутиком. — А то заявится «он» — все отберет, пожгет, потопчет… чем будем, вот именно, детишек кормить?

Что мы, писатели, фронтовые газетчики, могли ответить ему?!

Мы молчали. И он молчал. И это молчание было невыносимо, как та душевная мука, которая выплескивалась на нас из страдальческих, запавших мужицких его глаз.

— Потерпите еще немножко, папаша, — сказал я, понимая, что говорю не то и не так. Тут раздалась команда, эмка наша тронулась, и горький наш вопрошатель остался на дороге один со своей мукой и своим прутиком.

…На каком-то железнодорожном переезде нам выдавали спирт прямо из цистерны, стоявшей на запасном пути. Спиртового шланга при цистерне не оказалось, и мы наливали жгучую, остро пахнувшую влагу в свои фляжки через бензиновый шланг. Водители наши уверяли, что «спиртяга добрый» и что он «все отобьет».

Мы с В. сделали по глотку, чтобы согреться, запили спирт водой и убедились, что «добрый спиртяга» — это самый обыкновенный сырец, к тому же нестерпимо воняющий бензином. На В. напала отчаянная икота; чтобы приглушить ее, он разжег свою капитанскую трубку и так надымил в кабине, что нечем стало дышать. «Капитанка» его скоро потухла, и он задремал с нею во рту.

Мы продолжали мчаться в ночь, в мокрый снег, в неизвестность, к черту в лапы. Мирно посапывающий В. со своей вонючей трубкой в зубах раздражал меня. Я растолкал его и, не скрывая раздражения, сказал, чтобы он не разжигал больше трубку, потому что попадет случайная искра и мы взорвемся от его отрыжки.

В. обиделся, но ответил кротко:

— Вы уже теряете душевное равновесие. Это плохо!..

III

Поздним вечером на третий день марша мы втянулись на улицы города Б. Тульской области. Размеры постигшей нас беды здесь стали очевидны еще больше, потому что сюда же, в Б., стягивались тылы и отдельные части соседнего с нами и тоже смятого немцами фронта.

Следуя за машиной редактора, мы подкатили к двухэтажному зданию. Пожилой человек в очках, в барашковой ушанке, в пальто с барашковым воротником, с автоматом на ремне через плечо, стоял на крыльце. Он оказался редактором местной газеты. Мы познакомились, он очень обрадовался фронтовым писателям-газетчикам и повел нас наверх, в свою редакцию. Комнаты были прибраны, полы вымыты, в кабинете редактора в книжном шкафу в безукоризненном порядке стояли книги.

— Располагайтесь, вам тут будет удобно! — сказал городской редактор нашему редактору. Он подошел к книжному шкафу, снял с полки, подержал в руке и бережно поставил на место книгу. — Ильича вам своего оставляю… полное собрание сочинений… Еще энциклопедический словарь… не какой-нибудь, а старый, Брокгауза и Ефрона — знаете? Дельный, между прочим, словарь.

— А вы сами сейчас где? — спросил его В.

— В лесу! — сказал городской редактор. — Собственно, это секрет, но поскольку вы фронтовики… Газета наша уже не выходит, семьи мы эвакуировали, партийный актив перешел на партизанское положение… У меня лично землянка выкопана в лесу довольно удобная. Я в город приехал по делу и скоро уезжаю к себе в лес обратно.

Мы с В. переглянулись. Нас обоих устраивала возможность остаться поработать здесь, в этих прибранных, натопленных комнатах с вымытыми полами, со столами, застланными чистой бумагой, с Лениным и старым энциклопедическим словарем Брокгауза и Ефрона в редакторском книжном шкафу, с аккуратным затемнением на окнах.

— Я сейчас иду к начальству, — сказал наш редактор, обращаясь к местному редактору, — выяснять наши дальнейшие планы. Вы не могли бы пойти со мной?

— Пожалуйста! — сказал местный редактор.

— Приказываю оставаться здесь и ждать моего возвращения! — обращаясь ко мне и к В., сказал наш редактор.

— Есть, оставаться и ждать вас, товарищ полковой комиссар! — молодецки рявкнул я и козырнул обоим редакторам. Городской редактор улыбнулся, а наш посмотрел на меня иронически, и я понял, что переиграл в своем строевом рвении.

Редакторы ушли. В. взял из книжного шкафа том словаря Брокгауза и Ефрона, сел и углубился в чтение. Очки у него сползли на конец носа, углы большого рта опустились, и он был похож сейчас на старую, утомленную женщину. Мне стало жалко его. Я спросил:

— Что вы читаете?

Он поднял голову:

— Вы знаете, что такое «мальпигиевы сосуды»?

— Нет.

— Надо знать! — наставительно сказал В. и, поправив сползшие с носа очки, прочитал вслух: — «Мальпигиевы сосуды — трубчатые выделительные органы у большинства паукообразных многоножек и насекомых, открывающиеся в кишечник».

— Черт с ними, с многоножками и их кишечниками! — сказал я. — Как вы думаете, мы здесь задержимся?

— Вряд ли.

— Почему вы так думаете?

— По-моему, мы еще не выскочили из мешка.

— Откуда вы знаете, что мы в мешке? Вы что, начальник штаба фронта?

— Я не начальник штаба фронта, — сказал В. с некоторой обидой в голосе, — но я не такой шпак, как вам кажется. Мы в мешке, и вы это тоже отлично знаете.

Я не успел ответить ему, потому что на улице под нашими окнами грянул винтовочный выстрел, за ним второй, третий… Отдельные выстрелы сразу же слились в беспорядочную ожесточенную стрельбу.

— Немцы! — сказал В. — Они ворвались в город. Парашютисты!..

— Или танковый десант! — сказал я.

— Но моторов же не слышно!

— Они пустили вперед автоматчиков для паники.

— Возможно.

— Что нам делать?

— Не знаю! — пожал плечами В. и снова уткнул бледный нос в том словаря Брокгауза и Ефрона на букву «М».

— Перестаньте читать! — крикнул я. — Они могут ворваться сюда каждую минуту!

— Ну и что? У вас хоть есть пистолет Васи Половинкина, а у меня даже пустой кобуры нет. Один планшет!

— Вас убьют!

— Конечно! Первый же фриц! Он сразу увидит, что я, — он печально улыбнулся, — «дер юде» и что на меня, как писал Бабель, надо «стратить патрон». Плен мне не грозит.

Стрельба усиливалась.

Я расстегнул кобуру и вытащил свой изящный пистолетик — подарок редактора. У меня созрел в голове такой план: я спущусь вниз по лестнице и, выглянув из парадной двери, попробую разобраться в том, что происходит на ночной улице. Я решил нарушить приказ редактора и вместе с В. пробираться к нашей колонне.

В. вдруг поднял голову от книги и сказал:

— А что такое «мертвая голова», вы знаете?

— Эмблема эсэсовцев!

— Ничего подобного! — Он прочитал вслух: — «Мертвая голова (Саймори) — род широконосых обезьян, подсемейство капуциновых. Длина тела до 40 см, хвоста тоже до 40 см, распространены в Южной Америке. Обитают в тропических лесах».

Стрельба внезапно стихла.

Послышались тяжелые шаги на лестнице. На лбу В. выступил крупный пот. Я поднял руку с пистолетом. Почему-то я подумал, что немец, который распахнет сейчас дверь, будет рыжим, в каске, сдвинутой на затылок.

Дверь распахнулась, и в комнату вошел наш редактор. Он был бледен, возбужден и бодр.

— Как чувствует себя художественная литература? — спросил нас редактор, улыбаясь.

— Хорошо! — сказал В. и вытер носовым платком пот со лба.

— Сдрейфили?

— Не очень.

— От ветра что-то произошло с проводами, — сказал редактор. — Они стали искрить. Какой-то нервный боец из истребительного батальона решил, что это немцы-ракетчики проникли в город, выстрелил и поднял всю эту кутерьму… Наши офицеры насилу ее уняли! — Он подошел ко мне, взял у меня пистолет, посмотрел и, возвращая, сказал: — В следующий раз, когда соберетесь стрелять, не забудьте спустить спусковой крючок с предохранителя!

— Мы остаемся здесь? — смутившись, спросил я, пряча злополучный пистолет в злополучную кобуру Васи Половинкина.

— Нет! Идемте к машинам. Марш продолжается.

В. посмотрел на меня торжествующе.

…И вот мы снова катимся в ночь, в неизвестность, к черту в лапы.

Горькие и печальные мысли одолевают меня. А за окном машины играет и пляшет самая настоящая метель. «Бесконечны, безобразны, в мутной месяца игре закружились бесы разны, будто листья в октябре», — мысленно повторяю я пушкинские строки, заменив «ноябрь» «октябрем», и незаметно для себя самого погружаюсь в мучительный бредовый сон.

…Кто-то снаружи сильно рванул на себя дверцу. В остановившуюся посреди дороги машину хлынул знобящий влажный холодок. Я открыл глаза. Офицер-регулировщик в фуражке, надвинутой на лоб, в мокрой плащ-палатке сорванным голосом прохрипел в лицо нашему водителю:

— Впереди опасный спуск, держи тормоза. Но смотри — сразу вниз! Не трусь, не задерживай задних. Свет включи, потом потушишь. — И, захлопнув дверцу, выкатил шалые, яростные глаза. — Давай!

Машина медленно тронулась. В зыбком свете зажженных фар мы с В. увидели крутой, глинистый, обрывистый спуск. Справа на дне обрыва валялись колесами вверх и на боку грузовики и две смятые эмки. Те, у которых подвели тормоза.

Закусив губу, наш водитель выключил мотор, и мы начали спуск по желтому, припорошенному снегом, мокрому глинистому мылу — оно тянуло нашу эмочку все вправо и вправо, на край обрыва. Но нас тормоза не подвели!

…Снова играет и пляшет метель за окном эмки, снова катятся машины… Куда? Неужели в Тулу?! Чужой земли мы не хотим, но и своей не отдадим… А фашист на четвертом месяце войны уже лезет на Тулу!.. Тульские ружья, тульские самовары, тульские пряники… Через Тулу я ехал в такой же эмке на фронт из Москвы в начале августа, встретился в Туле со своим родным дядькой, заслуженным инженером-оружейником, которого не видел двадцать четыре года… Я помнил его веселым питерским студентом-технологом в короткой курточке с поперечными погончиками, а пришел на свидание со мной растерянный старый старичок…

Тула, Тула перевернула, Тула козырем пошла!.. Нет, неужели в самом деле в Тулу?!

Я забылся. Опять кто-то сильно рванул на себя дверцу машины. Открыв глаза, я увидел редактора с зажженным электрическим фонариком в руке.

Эмка стояла на обочине дороги.

— Слезай — приехали! — сказал редактор.

— В Тулу? — спросил я.

— Какая там Тула?! Мы здесь ночуем.

— В поле?

— В деревне.

— А как она называется? — сонным голосом спросил В.

— Она называется Болото! — сказал редактор. — Я не острю, деревня действительно так называется. Выходите и залезайте в первую же попавшуюся избу. Здесь все забито штабами и войсками, но вы не стесняйтесь, не будьте мямлями. Как-нибудь притулитесь. В семь утра выходите на улицу, ждите меня.

Он махнул нам своим фонариком и пошел вдоль колонны остановившихся машин.

Наш водитель не захотел покинуть эмку, и мы с В. отправились вдвоем искать ночлег.

Черная тихая изба. Мы поднялись на крыльцо. Входная дверь была не заперта. Мы оказались в тихих, черных, холодных сенях. В глубине этой черноты холодно поблескивали изумруды кошачьих глаз. Невидимая кошка слабо и жалобно мяукнула, словно сказала: «Это я, ради бога, не трогайте меня!»

Я нащупал ручку второй двери, потянул к себе — дверь открылась. На нас пахнуло теплой жилой вонью. На деревянном грубом столе слабо мерцала коптилка, освещая черно-багровым светом людей в шинелях, лежащих вповалку на лавках и прямо на полу, разутых и в сапогах.

— Кого там дьявол еще принес? — спросил кто-то в углу хриплым со сна басом.

— Военного корреспондента «Мурзилки», — сказал В.

— Только тебя тут не хватало! — отозвался бас. — Устраивайся, Мурзилкин, если найдешь место, но потише.

Мы нашли свободное местечко на полу у стены и легли, спиной друг к другу, свернувшись калачиком. Я чувствовал, что В., так же как и я, подавлен тем, что произошло, что он изнемог физически и нравственно еще больше, чем я, и нуждается в словах ободрения, но боже мой, как мне-то самому хотелось услышать от кого-нибудь те же ободряющие слова!

Я спросил В. шепотом:

— Вы спите?

Он не ответил. Я поднял воротник шинели, закрыл глаза и словно провалился в черный, тихий, вонючий колодец.

Проснулся я от какого-то топота и громкого смеха. В. толкал меня в бок.

— Просыпайтесь скорей, тут идет целое представление.

Я поднялся и сел, прислонившись к стене. Коптилка уже не горела, затемнение было снято, в окна сочился рассвет. По остывшей избе из угла в угол по диагонали, энергично размахивая руками, твердо и гулко ставя на пол прямую, не согнутую в коленном суставе ногу в громадном сапоге, вышагивал русский гигант в гимнастерке с двумя маленькими кубиками в петлицах. Он был ладно скроен, и ладно сшит, и картинно красив той же исчезающей исконно русской былинной красотой, которую теперь можно встретить разве лишь в глубине костромских лесов или в деревнях архангельского поморья.

Я подумал, что он похож на васнецовского Добрыню Никитича, побывавшего в парикмахерской, где ему сняли бороду и причесали на современный манер.

Глядя на вышагивающего богатыря влюбленными глазами, В. тихо сказал мне:

— Вы знаете, что он им показывает? Наш будущий парад в Берлине!

Безбородый Добрыня в гимнастерке с двумя кубиками дошагал до противоположной от нас стены и, твердо приставив ногу, замер по стойке «смирно».

— Учитесь. Вот это и есть настоящий церемониальный марш! — сказал Добрыня.

— Под Тулой! — ядовито бросил кто-то из угла.

В избе дружно захохотали.

— Дурак ты, братец! — беззлобно отозвался Добрыня. — Настоящая война — она ведь только начинается.

Мы с В. поднялись и вышли на улицу. Легкий морозец сковал грязь, дул ледяной слабый ветер, кое-где на небе виднелись бледно-голубые промоины, погодка была славная. Я опять вспомнил Пушкина: «Дохнул осенний хлад».

По дороге на Тулу сплошным потоком по-прежнему двигались грузовые и легковые машины, конные повозки, шли люди в шинелях, многие были без винтовок.

Проехала повозка — ее старательно тянула заиндевевшая мохнатая лошаденка. Правила ею пожилая, румяная, сильно, видимо, озябшая женщина в шинели с петлицами военного врача. Она сидела на замерзшей свиной туше, на белых толстых ресницах свиньи, не тая, лежал снег. Вожжи, которые женщина — военный врач — неумело держала в руках, были сделаны из бинтов.

Мы не заметили, как к нам подошел редактор.

— Как себя чувствует художественная литература?

Я посмотрел на его осунувшееся, потемневшее, улыбающееся лицо и спросил:

— Вы хоть час поспали?

— Прикорнул в машине!

— Какие новости?

— Неплохие! За ночь удалось создать заслон из разрозненных, отступающих частей обоих фронтов, командует наш генерал. Думаю, что немцев задержат.

— А где командующий фронтом?

— С окруженной армией. В бою. Из леса он поехал не на восток, а на запад — выводить войска из окружения.

— Мы двигаемся дальше?

— Нет! Пока остаемся здесь, в многоуважаемом Болоте. Нам отвели здание школы. Надо выпустить номер. Тема: русский народ непобедим. Возьмем ее в историческом разрезе. Идемте, работы невпроворот!.. Школа тут недалеко, здание удобное, я там уже был!..

Мы пошли с редактором. На высоком крыльце избы, в которой мы ночевали, кто-то стоял. Поравнявшись с избой, я узнал в стоявшем нашего Добрыню. Сейчас он совсем не был похож на сказочного, побрившегося богатыря. На крыльце, с автоматом, висевшим на ремне у него на груди, стоял человек среднего роста, с простым, умным, усталым лицом труженика войны.

ВАСЬКА ИЗ УЖОВКИ

Они оба были блондины: обер-лейтенант Вильгельм Хайн из Лейпцига и Васька Сухов, девяти лет, из орловской деревни Ужовка.

Только у обер-лейтенанта волосы были аккуратно и красиво подстрижены по бокам и сзади, а у Васьки висели льняными космами, сплетаясь на затылке в смешные косички, ибо стригли Ваську Сухова из деревни Ужовка три раза в году: под Первое мая, на Октябрьскую революцию и на первое января, в день Василия Великого. В этот день Ваську стригла бабка: она была верующая.

Глаза у обер-лейтенанта Вильгельма Хайна из Лейпцига и у Васьки Сухова из деревни Ужовка тоже были одного цвета — голубые.

Только у обер-лейтенанта они были мутные, тяжелые, ко всему привычные и все повидавшие, а Васькины девятилетние глаза ярко и чисто сияли нетронутой бирюзой.

Еще надо сказать, что и обер-лейтенант Вильгельм Хайн из Лейпцига и Васька Сухов из деревни Ужовка — оба были зенитчики. Только обер-лейтенант был командиром батареи, и его орудия — длиннотелые, злые — стояли на колхозных огородах, охраняя штаб немецкой части, занимавшей деревню Ужовку. А Ваську Сухова «зенитчиком» прозвали ребята.

Прозвище свое Васька получил так. Летом, в начале войны, появился над Ужовкой первый «юнкерс». Васька брал воду из колодца и вдруг услышал грозный вой моторов и крики: «Немец летит! Немец!»

Васька поднял голову и увидел черную машину, распластавшую над Ужовкой свои зловещие крылья. Люди разбегались, прятались в погреба, ожидая, что немец начнет бросать бомбы. А Васька машинально продолжал тащить из колодца ведро с водой.

И тут случилось неожиданное: то ли немецкий летчик действительно принял поднимающийся хобот колодезного журавля за ствол зенитной пушки, то ли по другой какой причине, только «юнкерс» вдруг круто развернулся и пошел на запад. С того дня и стали ужовские ребята называть Ваську Сухова «зенитчиком».

Познакомились обер-лейтенант Вильгельм Хайн и Васька Сухов зимой.

Обер-лейтенант зашел в избу Суховых весь запорошенный снегом и устало сел на лавку в угол.

Мать Васьки, с лицом скорбным и черным, стояла у печки и с ужасом глядела на гостя. А немец озябшими, одеревеневшими пальцами с трудом опустил поднятый воротник шинели и, щурясь от блаженного тепла повелительно сказал ей, смешно коверкая слова:

— Всему изба — стирка! Я буду тут проживайть! Сама — вон, прочь!..

Мать заплакала, запричитала:

— Куда же я с малым-то на мороз?..

Офицер посмотрел на Ваську, таращившего на него с печки бирюзовые глаза, и вдруг сказал:

— Карашо! Можете проживать в этот место.

И показал на угол за печкой. А сам небрежно смахнул на пол с лавки Васькино добро. Васька бросился спасать свою главную ценность — роскошный двухтрубный крейсер, собственноручно выточенный им из березового полена, — но было уже поздно: мачты и трубы сломались при падении. Васька поднял разбитый корабль, прижал к себе, волчонком посмотрел на офицера. А тот, увидев на корме пострадавшего крейсера красный флажок с гербом Союза, усмехнулся, сказал что-то по-немецки. Не успел Васька опомниться, как офицер быстро сорвал флажок, разорвал, бросил на пол алые лепестки кумача, подмигнул Ваське и вышел.

Мать стала мыть полы и лавки.

Васька сказал ей по-взрослому, басом:

— Ты не очень старайся-то!

Мать заплакала и сказала Ваське жалобно, словно оправдываясь:

— Не по доброй воле я стараюсь, Васенька. Он ведь с оружием. Застрелит нас с тобой!

Вечером у колодца женщины говорили о немцах. Соседка Суховых — Пелагея Второва, чернявая, худая, как доска, — жаловалась на какого-то немецкого солдата с отмороженным носом:

— Нос свой помороженный всюду сует. Увидел крыночку: «Давай млеко». Хохлатку мою рябенькую поймал, приказал зарезать, сварить. Полотенце забрал, матушкой вышитое, — приданое мое. Воды велел себе скипятить. Я скипятила, а он выгнал нас из хаты и баниться стал. А вшей, бабочки, на нем, на проклятом, — так и сыплются!.. Я зашла в избу, он сидит голый, моется. Я ему говорю: «Вы бы в баню пошли, чем в хате-то лить!» А он меня — кипятком из шайки! И регочет, как жеребец… Хотела я его сама ошпарить, насилу удержалась.

Другие женщины тоже ругали немцев эа разбей и нахальство, а мать сказала:

— А к нам хорошего немца поставили, на счастье мое вдовье!.. Ваську моего пожалел, не погнал на мороз. Добрый!..

И, вспыхнув, опять по-взрослому, по-отцовски, прикрикнул на мать Васька:

— Добрый!.. Вот я на него Пирата натравлю — будет знать, как крейсера ломать!..

…Падал снег, поднимаясь сугробами у заборов; скрипел в мороз под валенками тугим, вкусным скрипом. Зима была суровая, злая, с вьюгами и метелями. Печально чернели ужовские избы под тусклыми, беспросветными небесами. Деревня казалась мертвой. Тишина. Только изредка каркнут, перекликаясь по-своему, немецкие часовые, приплясывающие на ветру от холода в своих низких, подбитых тяжелыми гвоздями сапогах, да пройдет куда-то, по-волчьи озираясь по сторонам, назначенный немцами старостой Федот Куприянов, что вернулся перед самой войной из орловской тюрьмы, где отбывал срок за кражу колхозного посевного зерна.

В избе у Пелагеи Второвой шептались бабы:

— В Михайловке, говорят, немцы пятерых ни за что ни про что убили. Партизаны их пощипали — они и озверели. Ох, не оставят они и нас в живых, бабочки!..

— Один солдат немецкий говорил: «Вы теперь будете называться полунемцы. А ребята ваши, говорит, и язык-то свой русский забудут!..» Страсти!..

Васька (он был здесь) сказал, дерзко сверкнув бирюзой глаз:

— А я в лес убегу!.. А язык их я уже и так весь знаю! «Гут» — хорошо, «я» — да, «нихт» — не…

Васька хотел было еще похвастаться перед женщинами, какие он знает немецкие слова, но тут отворилась дверь и в избу ввалился Ванька Второв, сын Пелагеи, мальчонка чуть постарше Васьки. Был он без шапки, дышал тяжело, в глазах стоял невыплаканный ужас…

— Немцы дядю Прохора убили! — сказал Ванька Второв и вдруг тонко заскулил. — Его Куприянов арестовал, дядю Прохора. Повел в штаб. Потом часовой его вывел из штаба, а я схоронился за сараем — все видал. Дядя Прохор говорит: «Туда?» И показывает на сарай. А немец как вскинет автомат, как ударит… Дядя Прохор сразу упал. А кровища хлещет из виска у него… Я как закричу… Немец на меня. Я заплакал и убежал. Шапку потерял…

И Ванька Второв затрясся мелкой дрожью. Васька выскочил на улицу.

…У сарая, за штабом, хмуро толпились люди. Молча смотрели они на своего односельчанина, лежавшего лицом вниз на снегу, побуревшем, ноздреватом от впитавшейся крови. Две женщины держали под руки Матрену — жену Прохора. Она тоже молчала, глаза у нее были неподвижные. Молчал и немецкий часовой с каменно-равнодушным лицом (он не позволял взять тело расстрелянного), и только Васькин Пират — косматый желтый пес, сидевший на снегу напротив трупа, — тоскливо и настойчиво выл, подняв к низкому темному небу оскаленную добрую морду.

Невыносим был этот собачий вой для тяжело молчавших людей. Ваське показалось, будто ледяной ветер прошелся по его волосам, подняв шапку. Он хотел убежать и не мог: ноги стали чугунно-тяжелыми. А собака все выла и выла, и тогда часовой, зябко передернув плечами, вдруг вскинул автомат и, не целясь, разрядил его прямо в воющую собачью пасть.

Люди с криком шарахнулись прочь. Из штаба на крыльцо вышел другой солдат, посмотрел на околевавшую собаку, ухмыльнулся, что-то сказал часовому и вдруг, громко топоча сапогами по обледенелым ступенькам крыльца, быстро сбежал вниз и деловито стащил валенки с ног расстрелянного Прохора.

Васька громко заплакал и побежал домой.

В этот день обер-лейтенант Вильгельм Хайн получил письмо из Лейпцига, от жены. Письмо было наивное и грустное — оно растрогало обер-лейтенанта. К письму была приложена фотография: жена снялась с сыном. Маленький Отто Хайн сидел на коленях у матери. В руках он держал игрушечную пушку. Обер-лейтенант улыбнулся: маленькая пушка была точной копией его зенитки. Отлично делают детские игрушки в городе Лейпциге!

Обер-лейтенант выпил лишний стаканчик французского коньяку. Ах, черт бы побрал эти печальные русские снега, эту проклятую стужу, эту огромную, непонятную, могучую страну, которую он, Вильгельм Хайн, должен завоевать и сделать покорной! Обер-лейтенант выпил еще коньяку.

А эти русские мужики! Что у них на душе? О чем думает, например, эта баба — его квартирная хозяйка? Она кажется тихой и рабски покорной, а может быть, она связана с партизанами, скрывающимися в лесах? А, все ерунда!.. Их надо дрессировать, как животных. Да, как животных! А дрессировщик должен уметь владеть не только бичом: он подчиняет себе животное и лаской.

— Комм гер, — сказал обер-лейтенант матери, утешавшей в своем уголку за печкой хныкавшего Ваську. — Поди сюда!..

Мать подошла, поклонилась.

Вильгельм Хайн показал ей фотографию жены и сына.

— Фрау Хайн, — сказал он ласково, — жена. Это мальчик. Майн зон.

— Красивенькие! — сказала мать.

Васька выглянул из-за печки. Обер-лейтенант увидел его, поманил пальцем, улыбнулся.

— Ди клайне анималь[13], — обратился он к Ваське. — Комм гер. Поди сюда!..

Васька спрятался. Мать сказала строго:

— Иди, когда зовут!

Васька вышел из-за печки, остановился в двух шагах от обер-лейтенанта. Стоял, опустив нечесаную белую голову, рассматривая носки своих огромных заплатанных валенок.

Обер-лейтенант отломил от шоколадной плитки кусочек, протянул мальчику, сказал ласково:

— О, ти бравый парень есть!.. Будем з тобой учить немецкий язык? Да?..

Васька молчал.

— Говори: германский зольдат ист гут! Германский зольдат карош! Дам шоколад!

Васька молчал.

— Робеет, — сказала мать.

— Говори, — ласково повторил обер-лейтенант. — Шоколад карош!..

Васька поднял голову, И обер-лейтенант даже вздрогнул: такая жгучая, недетская, ничего не прощающая ненависть поглядела на него из глубины потемневших бирюзовых девятилетних глаз.

— Германский солдат нихт гут! — звонко выкрикнул Васька.

Обер-лейтенант сдвинул брови.

Мать побледнела.

— Что с тобой, Васенька?!

— За этот слова я буду тебя наказывать! — сказал обер-лейтенант. — На час на мороз!.. Это есть штраф.

Он встал, взял Ваську за шиворот, как котенка, пинком ноги открыл дверь и, выйдя на крыльцо, выбросил Ваську прямо в сугроб. Потом он вернулся в избу и сел на лавку. Мать метнулась за печку, схватила Васькин полушубок.

— Не замера бы! — сказала она жалобно. Обер-лейтенант остановил ее движением руки, вышел на крыльцо, крикнул в пустоту:

— Час прошель. Марш домой!..

И вернулся в избу. Следом за ним шмыгнул за печку и Васька. Тогда обер-лейтенант опять взял кусочек шоколаду (дрессировщик должен быть настойчивым!), позвал Ваську:

— Комм гер!

Снова нехотя вышел Васька из-за печки, встал, опустив голову.

— Германский зольдат ист гут! — сказал Вильгельм Хайн. — Говори! Дам шоколад!..

И снова, обжигая немца пламенем озорной ненависти, ответил Васька:

— Германский солдат нихт гут!

Обер-лейтенант побагровел.

— Два часа на мороз! — сказал он и, больна ущипнув твердыми пальцами Васькино ухо, снова выволок мальчика на крыльцо, столкнув в сугроб.

На этом дрессировка Васьки прервалась: за обер-лейтенантом пришел солдат с отмороженным носом, Вильгельм Хайн оделся и куда-то ушел.

Два дня Васька старался не попадаться на глаза обер-лейтенанту, а на третий не угадал и попался. Обер-лейтенант грозно кивнул Ваське, сказал:

— Говори: германский зольдат ист гут!.. Я жду!..

— Германский солдат нихт гут! — отчаянно выкрикнул Васька и, не ожидая наказания, бросился к двери. Обер-лейтенант выскочил следом за ним, но Васька, в одной рубашке, без шапки, уже перелезал через забор во двор ко Второвым.

Вильгельма Хайна стал серьезно занимать этот странный поединок: неужели он не подчинит своей воле этого маленького звереныша, не приручит, не сделает его комнатной собачонкой? Положительно становится забавной эта дрессировка!.. Но тут произошли события, которые отвлекли внимание обер-лейтенанта Вильгельма Хайна от скромной личности Васьки Сухова из деревни Ужовка.

Фронт германской армии на этом участке был прорван. Советские войска хлынули в образовавшуюся брешь.

Таким стремительным и неудержимым оказался удар советской гвардейской дивизии, продвигавшейся на лыжах прямо по снежной целине через леса и кустарники Орловщины, что немцы не успели даже спалить Ужовку.

Однажды утром ужовцы услышали стук пулеметов, орудийные залпы, трескотню автоматов.

Жители залезли в погреба, дрожали от холода и страха, слушая грозные звуки боя. Васька вместе с матерью тоже сидел в погребе. Мать крестилась при каждом выстреле, повторяя бабкино:

— Спаси и помилуй!

Вдруг стрельба стихла. Не успела мать опомниться, как Васька вырвался из ее рук и выскочил из погреба на волю.

После темноты погреба ослепительно ярко — так, что у Васьки сразу заломило в глазах и захватило дух, — сияло веселое зимнее солнце. Снег сверкал миллионами алмазов. Таким радостным было это январское утро, что Ваське захотелось кричать во все горло. Но сразу снова захлопали, затрещали выстрелы. Васька увидел немецких солдат; они бежали, согнувшись, вдоль заборов. Иногда они останавливались, оборачивались и стреляли из автоматов. И вдруг Васька увидел обер-лейтенанта Вильгельма Хайна. Он тоже бежал, пригнувшись, и держал в правой руке большой черный пистолет.

Дерзкая радость охватила все существо Васьки Сухова.

— Немецкий солдат нихт гут! — закричал, завизжал от восторга Васька, приплясывая на снегу. — Немецкий солдат нихт гут!..

Обер-лейтенант остановился, оглянулся, увидел Ваську, выкрикнул что-то сердитое, поднял руку с пистолетом и выстрелил.

Ваське показалось, будто кто-то со страшной силой толкнул его раскаленной кочергой в плечо. Он упал и потерял сознание.

Очнулся Васька, когда его подняли чьи-то сильные руки. Он решил, что это немец схватил его и сейчас бросит в сугроб, и он прохрипел, не открыв глаз, с той же непримиримой, отчаянной ненавистью:

— Немецкий солдат нихт гут!

И вдруг услышал незнакомый ласковый русский голос:

— Правильно, малый: нихт!..

Васька открыл глаза и увидел незнакомое доброе лицо с рыжеватыми длинными усами, три кубика на петлицах серой шипели.

Ласковый голос сказал кому-то рядом:

— На перевязочный мальчонку. Поранили!..

Васька прижался носом к серой шинели — она пахла табаком и еще чем-то родным, отцовским — и заплакал от острой, нестерпимой боли в правом плече.

АРБУЗ

1

Было это летом 1942 года. Жара стояла такая, что казалось, будто с белесого неба льются на землю потоки прозрачного расплавленного чуть курящегося стекла. Санитарный поезд тащился медленно, потому что впереди весь путь был забит эвакуирующимися составами.

На площадке вагона санитарного поезда, чудом не попавшего под прямую бомбежку фашистских самолетов, сидели в одном белье раненые — солидный, рыжеусый старшина-сапер Макар Иванович Бурачков, в прошлом десятник с крупной стройки, и его приятель по ессентукскому госпиталю (койки их стояли рядом) черноморский моряк Леша Клименко.

Друзья сидели молча, изредка вытирая соленый, горячий пот рукавами бязевых солдатских рубах. Говорить ни о чем не хотелось.

Всего лишь несколько дней назад мирно разгуливали они в серых госпитальных халатах по парку прославленного курорта. Наполнив жестяные кружки пузырящейся теплой, попахивающей сероводородом ессентукской водой, подшучивали:

— Вот это напиток так напиток! За твое здоровье, Леша!

— Спасибо, Макар Иванович! За ваше! Дай бог нам весь век ничего другого не пить!..

— Тьфу! Чтоб тебе, Лешка, подавиться этим приятным пожеланием!..

И вдруг все полетело кувырком. Возвращались как-то друзья после прогулки к себе в госпиталь и увидели, нет, почувствовали, что в городе случилась беда. Забегали люди, захлопали ставни и калитки, где-то во дворе надсадно, громко заплакал ребенок. Макар Иванович и Леша переглянулись и, не сговариваясь, ускорили шаг.

У подъезда госпиталя, в саду, на них налетела Любочка, дежурная сестра. Бледная, наспех подкрашенные пухлые губки сжаты, в голубых с фиалковым отливом девчоночьих глазах дерзкая, отчаянная решимость. Машет выгоревшей пилоткой, кричит издали:

— Опять вы в самоволке?! Идите скорей к начхозу, берите обмундирование. Госпиталь эвакуируют!

— Почему, Любочка? Куда?!

— Ничего не слыхали?! Фашисты взяли Ростов, вырвались на оперативный простор! — Любочка произнесла эту газетно-штабную фразу со странным, не к месту, кокетством. — Ихние танки на марше и, свободное дело, могут нагрянуть к нам в Ессентуки. Мы эвакуируемся пока походным порядком, только под тяжелых дают автотранспорт, а такие, как вы, и персонал идут пешком. Скорей собирайтесь!

Она убежала. Леша посмотрел на Макара Ивановича и выругался.

— Ругаться-то сейчас, матрос, пожалуй что, и ни к чему! — с обычной своей строгостью сказал Макар Иванович. — Не стоит, брат, ругаться, когда…

И, не закончив фразы, вдруг сам загнул такое, что Леша даже вздрогнул: он раньше не слышал от рассудительного старшины подобных словечек.

В походной колонне госпиталя Макар Иванович и Леша пешком дошли до самого Нальчика. Проходили через притихшие, нахмуренные казачьи хутора. Степенные статные казачки стояли у своих белых, чистых мазанок, многие плакали, глядя, как тяжело шагают по мягкой дороге за единственной двуколкой с флагом Красного Креста черные от пыли солдаты без оружия, в бинтах и повязках. А в каком-то глухом хуторе навстречу колонне раненых вышла древняя старуха, вся в черном, по-тополиному прямая, с длинной сучковатой палкой в руке. Гордым, каким-то царственным жестом она взмахнула своим библейским посохом, звонко, по-молодому закричала, почти завизжала:

— Вертай назад, служивые, не пущу дальше! Воевать идите! Идите воевать, сукины дети!..

— Мы, бабка, отвоевались! — за всех ответил ей солдат с забинтованной толовой. — Пропусти уж, пожалуйста! Не серчай!

— Не пущу! — бесновалась старуха, продолжая размахивать палкой. — Сами небось уходите, а нас нехай турок, басурман, матери его сто чертей, всех изничтожит?! Под корень пустит все племя?! Не пущу!..

Из калитки выскочила растрепанная девочка лет четырнадцати, босая, с испуганным зареванным лицом, повисла на грозящей старушечьей руке, залепетала:

— Нехорошо, бабушка!.. Идемте!.. Ой, стыдно-то как!

Когда раненые вышли из хутора на степной грейдер, Макар Иванович сказал Леше:

— Старуха эта хоть и тронутая, однако слова у нее, скажу тебе, как осы…

В Нальчике раненых погрузили в санитарный поезд и повезли в глубь Кавказа по магистрали, которую уже бомбил бешено наступавший противник.

2

— Разор! — сказал наконец Макар Иванович и тяжело вздохнул.

Леша не ответил. Поезд шел так тихо, что не вызывал ветра. По обеим сторонам пути стояли густые фруктовые сады, лежали бахчи. Видно было, что богато живут колхозники среди всей этой благодати.

— Людей жалко! — помолчав, прибавил старшина. — Все добро бросили, с малыми ребятами едут в глубокий тыл спасаться. А куда едут? Что их там ждет? А фашист прет и прет!

И опять Леша ничего не ответил, потому что знал больное место Макара Ивановича. С самого начала войны старшина не имел никаких известий от жены и дочери. Они жили в Таганроге, а Макар Иванович еще в 1938 году попал на большое строительство в Белоруссию, жил один, в Таганроге бывал наездами. Там, в Белоруссии, его и прихватила война.

…Показалось селение. Опять медленно поплыли навстречу поезду зеленые сады, а среди них белые домики. Поезд пошел еще тише. На высокой насыпи толпились дети и женщины. Легкие платья, цветные майки, белые платочки на головах, босые ноги, сильные, загорелые открытые руки… Женщины что-то кричали, дети размахивали полотняными школьными сумками, соломенными кошелками, обшитыми тряпьем. «Защитники наши!.. Родимые!..» — услышал Леша.

— Что у вас в сумках-то? — крикнул он, улыбаясь, женщинам.

— Фрукты! — с готовностью выкрикнула в ответ пожилая высокая, очень худая женщина в линялой майке и сейчас же бросила Леше свою сумку. Моряк ловко, словно конец каната, поймал ее на лету. Стоявшая рядом с женщиной девушка-подросток, босоногая, золотоволосая, с чуть наметившейся грудью, крикнула Макару Ивановичу:

— Ловите, товарищ!..

Подняв над головой большой темно-зеленый арбуз, она кинула его на площадку вагона точным броском бывалой баскетболистки.

Макар Иванович растопырил руки, но сплоховал, не поймал и от возбуждения чуть было не свалился с подножки. Леша удержал его, ухватив сзади за воротник рубашки.

Ударившись о ступеньку, арбуз сочно треснул и разлетелся на куски. Спелые семечки брызнули черным фонтанчиком, а один арбузный осколок, подскочив, стукнул Лешу по лбу.

— Но это уж последнее дело, когда свои своих кавунами бомбят! — усмехнулся моряк, поднимаясь и стряхивая ладонью арбузный сок со лба.

Макар Иванович не ответил ему. С вожделением глядел он на темно-розовые куски арбузной мякоти, валявшиеся на шпалах второго пути.

Поезд остановился. Теперь бахча подобралась почти вплотную к рельсам. Арбузы — большие, манящие, такие же аппетитно темно-зеленые, как и тот, который разбился о подножку вагона, лежали на земле, и их было много.

— А, ей-богу, я сейчас соскочу и сам сорву один кавун! — произнес Макар Иванович, облизнув запекшиеся, в трещинах губы. — Смерть как пить охота!

— Не надо, Макар Иванович! — солидно сказал Леша. — За вами другой соскочит, за ним — третий. Тем более что знают ваше звание. Всю бахчу оборвут! Нехорошо получится! Не надо!

— Кто теперь с этим считается?!

И Макар Иванович, подтянув подштанники, с удивившей Лешу резвостью соскочил с подножки на землю.

Пригнувшись, словно при атаке, старшина побежал к бахче. Леша последовал за ним, тоже пригибаясь. Однако женщины из селения заметили их маневр, и та золотоволосая, босая девушка, что кинула им арбуз, первая бросилась к бахче с отчаянным криком, размахивая длинной палкой.

Не обращая на нее никакого внимания, Макар Иванович бродил по полю, выбирал себе кавун. Он наклонился и уже нащупал один, когда девушка оказалась рядом.

— Как вам не стыдно, товарищ! — сыпала она скороговоркой, и ноздри ее маленького, покрытого темно-рыжими веснушками носа яростно раздувались. — А еще пожилой человек! И считаете себя, наверное, сознательным. Нельзя брать самому. Оставьте, товарищ!..

Не отвечая ей, Макар Иванович все щупал и мял облюбованный арбуз.

— Оставьте, вам говорят! — выкрикнула девушка, чуть не плача.

Но Макар Иванович все-таки сорвал кавун, и лишь тогда, обернувшись, увидел молодое, потемневшее от гнева лицо. Что-то было в этом лице такое, от чего Макар Иванович смутился, густо покраснел и положил арбуз на землю. А девушка продолжала бессвязно, страстно и громко говорить:

— Это колхозное добро… для всех… Мы все это армии отдадим… А если каждый товарищ будет своевольничать…

Подошла пожилая женщина в линялой голубой майке, сказала: «Что случилось, Надя?!» — но вдруг, пристально посмотрев на смущенного Макара Ивановича, глухо вскрикнула и, обхватив его за шею жилистыми, почти черными от загара руками, стала целовать в красные от нерастаявшего стыда щеки, в рыжие усы, в потный лоб, в глаза. Она целовала его короткими, крепкими, болезненными, как клевки, поцелуями и, не то смеясь, не то плача, говорила, задыхаясь:

— Вот встреча-то, господи!.. Надя, смотри, ведь это отец твой!.. Усы отрастил! Господи, ведь и не узнаешь сразу!..

Золотоволосая девушка выронила из рук свою палку и громко, совсем по-детски заплакала.

Когда подошел Леша, она стояла, спрятав лицо на груди отца, и повторяла:

— Прости, папочка, что я тебя… что я тебе…

И, не договаривая, снова принималась плакать в голос. А Макар Иванович гладил ее по голове большой, натруженной, жесткой рукой.

Нежным движением он оторвал наконец от своей груди голову дочери и сказал, показав ей на улыбающегося Лешу:

— Познакомься-ка лучше с дружком моим. Тоже из нашего госпиталя! Жених первой статьи! Смотри, матрос, какая интересная история получилась из-за этого кавуна, пропади он пропадом! Семью встретил!

Леша пожал руку Наде и Варваре Павловне, рисуясь, сказал с несколько высокопарной пышностью — это уже специально для Нади, для ее наивных и жарких глаз:

— Недаром говорится, что война — это лотерея судьбы! Кому счастливый билет достанется, кому — пустышка!

Варвара Павловна — грудь ее распирала жгучая и сладкая боль неожиданного счастья — спросила мужа:

— Очень больно тебя ранило, Макарушка?

— Поправлюсь! — ответил Макар Иванович. — Скоро домой!

Надя всплеснула руками:

— Ой, папочка, к нам?!

— К себе, в свою воинскую часть, дочка! — наставительно и строго ответил ей старшина и уже по-командирски коротко бросил Леше Клименко: — За поездом поглядывай!

Варвара Павловна стала рассказывать, как они с Надей уезжали из Таганрога.

— Помнишь Елизавету Васильевну? Из горкома партии? Такая оказалась сердечная женщина, дай ей бог здоровья! Это она нас с Надюшкой в эшелон устроила. Все, конечно, пришлось бросить, Макарушка, очень уж поспешно уезжали!

— А швейную машину мама все-таки взяла с собой! — сказала Надя с гордостью. — Ох, и помучились мы, папочка, с ней в дороге! Тяжеленная!..

— Ничего! — подхватила Варвара Павловна. — Зато теперь она меня выручает. Я тут всех обшиваю в колхозе. Люди здесь хорошие живут, жалеют нас, ты за меня и Надежду не беспокойся, Макарушка. — Одергивая свою линялую майку, она повторила: — Не беспокойся, хорошо живем. Надюшка-то как выросла, видишь! Настоящей колхозницей стала, трудодни получает в бахчевой бригаде.

Она говорила это, не отрывая светлых от непролившихся слез, влажно сияющих глаз от лица мужа, и в глубине этих глаз Макар Иванович читал вопрос, который жена хотела задать ему, но не решалась. Задала его появившаяся на поле полная пожилая женщина в белом платке, в темной ситцевой кофте навыпуск. Под мышками она держала два больших арбуза. Она отдала Леше арбузы и сказала требовательно:

— Ну как, солдаты, одолеем врага? Дальше-то не пустим?

И Макар Иванович, взглянув на сразу подобравшегося Лешу, выдержал требовательный взгляд женщины и ответил так же твердо и просто:

— Одолеем, не сомневайтесь!

…Ночью он не спал. Сидел в тамбуре на верхней ступеньке вагона, смотрел на звездную россыпь в черном небе, думал. Поезд шел ходко. Ветер уже доносил каспийскую прохладу. Тяжело было на душе у Макара Ивановича, и он, чтобы не застонать от душевной муки, так крепко прикусил губу, что брызнула кровь.

Кровь текла у него по подбородку, а он сидел один в несущейся ему навстречу ночной грохочущей тьме и не чувствовал боли.

Из вагона в тамбур вышел Леша Клименко. Постоял, помолчал, потом спросил:

— Не спите, Макар Иванович, все думаете? — Громко и сладко зевнув, прибавил: — Скушайте арбузика — легче будет, ей-ей!

Он сел рядом с Макаром Ивановичем, и тот все так же молча взял у моряка скибку и стал есть. Но во рту у него еще была кровь от прикушенной губы, и сладость арбузного сока не заглушала соленого, резкого кровяного вкуса…

ДРУЗЬЯ

— Пойду! — говорил Федя Ласточкин, бывший лихой фронтовой шофер, а сейчас по инвалидности ставший нарядчиком в большом гараже. — Пойду — и все! И вы меня, мамаша, не сбивайте. Мы с ним фронтовые дружки! Это понимать надо!..

— Ой, не ходи, Феденька! — горячилась Федина мать Пелагея Петровна, женщина сырая и хмурая. — Тебя до него и не допустят даже. Какой он тебе друг? Из начальников начальник. У него одних телефонов небось на столе шесть штук. Секретарши дверь стерегут: почему, зачем да по какому делу?

— А я скажу: «Никаких просьб и жалоб у меня нету, а просто я имею желание поговорить с Николаем Ивановичем как со своим фронтовым дружком».

— А тебе скажут: «Много вас тут таких дружков!.. Он человек перегруженный. Приходите… после дождичка в четверг».

— А я скажу: «Вы только доложите товарищу бывшему полковнику, что до него рвется Федя Ласточкин, — и все».

— А они тебе — от ворот поворот.

— А мы можем, как в приказах говорится, штурмом овладеть. Мне бы только к нему прорваться, а там уж — порядок!

— Да он, поди, и забыл тебя давно!

Федя Ласточкин затянул потуже ремень на шинельке без погон, поправил ушанку без красной звездочки и гордо сказал:

— Плохо вы обо мне понимаете, мамаша. Те, кого Федя Ласточкин возил, те его не забывают. Пойду!..

Вернулся он домой через час, печальный, бледный, расстроенный. Молча снял шинель, бросил ушанку на печку и, не снимая сапог, повалился на кровать.

Пелагея Петровна, возившаяся у плиты, посмотрела на сына, вздохнула и сказала:

— Говорила тебе, дураку: не ходи!

Федя сердито засопел и ничего не ответил.

— Не пустили, что ли?

— Когда она как обезьяна цепная! — горячо заговорил Федя Ласточкин звонким от обиды голосом. — Юбочка шелковая, в зубах «Казбек», на голове ей парикмахер траншеи полного профиля наворотил. Я, мамаша, сначала с ней вежливо разговаривал, по-культурному. Прошу, мол, по всей форме доложить Николаю Ивановичу, что пришел Федя Ласточкин. «По какому делу?» — «У меня не дело, у меня желание». — «Какое желание?» — «Желание обыкновенное: хочу повидать, — говорю, — товарища бывшего полковника, которого на своем боевом «виллисе» от самой Волги до Вислы довез». — «У него совещание, к нему сейчас нельзя». — «А вы подите и доложите, что пришел Федя Ласточкин, и тогда посмотрим, какой будет приказ товарища бывшего полковника». — «Вам сказано, нельзя, у него совещание». Я сел. Сижу. Жду. И она сидит. Потом говорит: «Идите, товарищ, ваше сидение бесполезное». Ох, меня тут злость взяла! «Это, — говорю, — у вас сидение бесполезное, гражданка. Не хотите, — говорю, — доложить Николаю Ивановичу — тогда я сам ему доложусь». И — к двери в кабинет. Она прыг из-за стола и не пускает меня. Красная стала, как бурак, и вроде у нее шерсть дыбом поднялась. Я говорю: «Гражданка, меня «тигры» и «пантеры» не могли остановить. Неужели же вы остановите?» А она мне давай милицией грозить. Ну, тут я, мамаша, не сдержал себя… и пошумел маленько… Я ее не ругал, но овцой бесчувственной назвал раза два, не больше. Она шасть в кабинет. Выходит через минуту и с такой ехидной насмешкой мне выкладывает: «Я вам советую прийти завтра». Меня как по сердцу ножом! Я налево кругом… и в тыл!..

Губы у Феди Ласточкина задрожали, он повернулся лицом к стенке.

— А все потому, что мать не слушаешь, — сказала Пелагея Петровна. — Говорила я: какой он тебе друг? Из начальников начальник! А ты кто?

— Эх, мамаша, мамаша! Ничего вы не понимаете! За Днепром, помню, попали мы с ним в переплет. Только переправились на тот берег, «юнкерсы» нас и защучили. Мы — в канаву. Николай Иванович мне кричит: «Держись, Федя! Сейчас он даст нам прикурить». А я ему: «Если он, товарищ полковник, с пикирования будет кидать, мы, безусловно, имеем шанс закурить, а так… авось дальше поедем некурящими». Только я это сказал, он ка-ак пикнет на нас — и бросил «сотку». Тут меня в первый раз ранило… Николай Иванович со мной тогда как родной отец… Перевязал, сам за баранку сел и в госпиталь отвез. Степка Никитин к нему ловчил навсегда в шоферы, а он сказал: «Нет, вернется из починки Федя Ласточкин, я его опять к себе возьму». Он меня, мамаша, за лихость любил, а за квалификацию уважал… Я, бывало, и по целине и по проселкам. Он только смеется! «Тебя, Федя, взять с твоей машиной живым в небо — ты и там по облакам пойдешь чесать, все небесное народонаселение разгонишь!..»

Долго рассказывал Федя Ласточкин матери про свою фронтовую жизнь, про Николая Ивановича, про бомбежки и обстрелы, а чувство обиды не исчезало, и горечь, которой до краев было полно его простое сердце, искала выхода.

Тогда он стал ругать секретаршу, не пустившую его к бывшему полковнику. Ругал он ее шепотом, чтобы мать не слышала, расстраиваясь еще больше при мысли, что все эти заковыристые словечки, полнозвучные эпитеты не сказал вовремя и теперь уже секретаршу не заденет его запоздалое острословие.

Вдруг в дверь постучали. Пелагея Петровна пошла отворять и вернулась бледная, с испуганным лицом.

— Довоевался, Аника-воин! — сказала она сыну. — Милиционер пришел. Требует тебя немедленно! Ох, будет тебе теперь! Пропишут тебе ижицу за характер твой характерный!

— Не пойду я! — буркнул Федя, не поднимаясь с кровати. — Ничего я такого не сделал!.. Подумаешь, овцой ее назвал… Овцы очень даже полезные бывают. Это не протокольное слово — «овца»!

— Я сказала ему, что ты заболел, лежишь.

— А он что?

— А он говорит: «Велено немедленно доставить!»

…У ворот домика, где жил с матерью Федя Ласточкин, стоял новенький, блестящий ЗИС. Федя сел рядом с шофером. Лицо у него было строгое, сосредоточенное, губы поджаты.

— Не волнуйтесь, мамаша! — сказал он перепуганной насмерть Пелагее Петровне. — Еще раз вам говорю: это не протокольное слово — «овца».

…Когда Федя вошел в приемную Николая Ивановича, секретарша с заплаканными глазами говорила по телефону. Увидев Федю, она положила трубку, не окончив телефонного разговора, и сказала:

— Вы думаете, я бесчувственная? Я не бесчувственная, товарищ Ласточкин. Но если я не буду регулировать прием, Николаю Ивановичу некогда будет работать.

Прошел час. Федя Ласточкин все еще не выходил из кабинета Николая Ивановича. Бывший шофер сидел в кресле, вытянув несгибающуюся в колене правую ногу, и влажными, преданными глазами глядел на бывшего полковника, у которого из-под рукава пиджака виднелась черная тугая перчатка протеза.

— А помнишь, Федя, — говорил Николай Иванович, — когда мы к Висле выходили, как у тебя ночью горючего не хватило. А?

— Спасибо танкисты выручили!

— Ох, и дал я тебе тогда жизни!

— Разве рассчитаешь, товарищ полковник, когда мы десять раз за час в грязи застревали! А помните, как нас шестиствольный чуть не накрыл, когда мы к переднему ехали?

— А помнишь…

Робко вошла секретарша и сказала:

— Николай Иванович, там этот ждет… из коммунального банка.

— Попросите немножко обождать!

Когда секретарша скрылась, Федя Ласточкин, повинуясь внезапно нахлынувшему доброму чувству, сказал:

— Вы ее не ругайте, Николай Иванович. Тоже ведь ей туго приходится… от нашего брата!

— Хорошо, Федя. Только ради тебя! А ты помнишь…

И друзья снова стали вспоминать «битвы, где вместе рубились они».

ВЕСЕЛЫЙ ПОПУТЧИК

Война шла к концу.

Фронтовую газету, в которой я служил, занимая штатную должность писателя, перебрасывали по железной дороге с одного фронта на другой, и это было отличное путешествие.

В самом лучезарном настроении мы с майором Тесленко вышли ночью из нашего классного вагона на пути большой узловой станции, разбитой «юнкерсами» еще в начале войны. Между рельсами мутно белел снег, но ветер, насыщенный влагой, шумел уже по-весеннему.

Майор Тесленко, наш секретарь редакции, будучи по натуре человеком глубоко штатским, хотел казаться настоящей «военной косточкой». С этой целью низенький, худой и сутулый Тесленко затягивал пояс на шинели до того, что дышал с трудом, а вместо нормального пистолета в кожаной кобуре носил трофейный парабеллум в огромном деревянном футляре, который больно бил его по бедру при ходьбе.

Кроме того, Тесленко на все вопросы отвечал в категорической и определенной форме. Ведь «военная косточка», занимающая столь высокое положение в редакции, должна все знать! К черту всякие штатские неясности, неопределенные междометия и увиливания!

Слушая, как маленький Тесленко обсуждает военные проблемы, можно было подумать, что он, Тесленко, по своей осведомленности первый человек в армии! При этом он был отличным газетчиком и добрым товарищем.

Вот он меня тогда и подвел — майор Тесленко, милая «военная косточка».

Бес дернул меня за язык, и я спросил его:

— Ты не знаешь, сколько мы будем здесь стоять?

— Сорок минут! — не моргнув глазом, ответил осведомленный Тесленко.

— Значит, я успею сходить на вокзал и посмотреть, что там и как?

— Ты не только успеешь посмотреть, что там и как, ты даже успеешь взять для нас пива. Здесь продают великолепное пиво!

— Откуда ты знаешь, что здесь продают великолепное пиво?

— Здесь продают великолепное пиво! — железным голосом повторил Тесленко. — Обожди, я вынесу тебе бидон.

Он сходил в вагон и торжественно вручил мне жестяной сосуд емкостью в пять литров — гордость редакционного завхоза.

Пива на вокзале, конечно, не оказалось, но зато в киоске продавали относительно свежие московские газеты и журналы. Я купил их целую охапку и, легкомысленно помахивая своим бидоном, не спеша покинул полуразрушенное, затемненное, гудящее, как гигантский орган, здание вокзала.

Эшелон наш стоял на пятом пути. Обратную дорогу я проделал быстрее и без особых происшествий, если не считать гибель бидона. Нырнув под товарный вагон, я услышал над головой лязг буферов — состав вдруг тронулся. Я успел выскочить из-под вагона, но уронил бидон, и он упал между рельсами. Я решил обождать, пока пройдет поезд, чтобы поднять «гордость редакционного завхоза». Но состав оказался ужасно длинным. На тридцатом вагоне я не выдержал, мысленно простился с красавцем бидоном и уже бегом устремился к пятому пути, где стоял наш эшелон.

Увы, пятый путь был пуст! Где-то далеко-далеко издевательски мигал зеленый глаз семафора.

Худо бывает военному человеку, отставшему от своего эшелона, дорогие товарищи, ох худо! Бдительные коменданты станций читают ему нотации. Суровые начальники питательных пунктов дают еду с таким скрипом, что кусок не лезет в горло. А когда ты, окончательно изнемогший, догоняешь наконец на тормозной площадке случайного поезда свой эшелон, твое же начальство встречает тебя нахлобучкой, а товарищи — смехом и нелестными шутками.

Я постоял на пустом пятом пути и бросился назад на вокзал, к коменданту, проклиная Тесленко.

Комендант станции оказался типичным комендантом. Он сидел за столом, уставленным телефонными аппаратами всех видов и размеров, прозрачно-желтый от бессонницы, с красными набрякшими веками. Выслушав мой рапорт, он сказал ровным глухим голосом то, что, наверно, говорил не раз в день таким же растяпам, как я:

— Не надо отставать от своего эшелона!

Мне оставалось лишь пожать плечами и опустить грешную голову.

— Номер эшелона знаете?

— Не знаю!

— Надо знать номер своего эшелона! — тем же глухим, равнодушным голосом сказал комендант. Он заглянул в тетрадь, лежащую на столе, и, назвав цифру, прибавил: — Идите на десятый путь, там стоит эшелон, который отправляется через пятнадцать минут. Может быть, вы догоните своих через перегон. Советую торопиться!

И вот опять я ныряю под молчаливые, зловещие товарные составы и перелезаю через площадки, пробираясь на десятый путь, где стоит уже под парами спасительный эшелон.

Вот он — десятый путь!

Я стал вглядываться в темноту. Впереди мелькает красный огонек. Я быстро пошел по шпалам на огонек и вдруг услышал смех. Нет, это был даже не смех, а хохот. Дружный хохот многих здоровых мужских глоток. Мне он показался дивной музыкой. Я уже не шел, а бежал туда, где люди смеялись так весело, так дружно, так неудержимо.

Красный огонек оказался сигнальным фонарем последней теплушки длинного товаро-пассажирского состава, а смех раздавался в соседней.

Я подошел, постучал в стенку вагона. Смех смолк, дверь с грохотом отодвинулась в сторону, и я увидел сидевших и лежавших на полу солдат. На табуретке стояла свеча. Молодой человек в общеармейской ушанке, но в шинели травянисто-зеленого цвета не нашего покроя, с узкими погонами, примостившийся у свечи, держал на коленях раскрытую книгу.

Коренастый старшина, открывший дверь, увидел мои офицерские погоны и, обратившись ко мне по форме, спросил, что мне нужно. Я сказал. Он проверил мой документ (на счастье, мое редакционное удостоверение было со мной) и, подав мне руку, помог влезть в теплушку. В тот же миг состав дернулся, задребезжал и тронулся.

Я прошел в угол и опустился на солому. Старшина сел рядом со мной и шепнул, показав глазами на молодого человека в зеленой шинели с книжкой на коленях:

— Из чешского корпуса. Тоже своих догоняет!

— Что он вам читал?

— Про бравого солдата Швейка. Их писатель Гашек сочинил. Слыхали про такого?

— Слыхал.

— Мы тут животы надорвали, смеявшись! — И громко сказал: — Давай читай дальше, Водичка!

Солдаты подхватили:

— Читай! Читай!

Покосившись на меня, легионер улыбнулся, отчего его круглое, здоровое лицо стало совсем мальчишеским, и начал читать.

Читал Водичка отлично. Легкий и очень милый акцент, с которым он произносил русские слова, усиливал неподражаемый юмор Гашека. Я знал «Швейка», что называется, назубок, много раз слышал отрывки из романа в исполнении первоклассных чтецов, но этот молодой солдат читал «Швейка» по-своему и заставлял как бы заново воспринимать много раз читанное и слышанное. Наверное, тут главную роль играла обстановка… Воинская теплушка… ночь… предчувствие близкой победы. И этот чешский юноша, читающий русским братьям-солдатам любимого Гашека!

Через минуту я хохотал вместе со всеми, слушая чтение Водички.

Захваченные его чтением, мы даже не заметили, как состав стал сбавлять скорость и вскоре остановился. Водичка снова положил книжку на колени. Кто-то из солдат недовольно сказал:

— Черт эти станции выдумал!

Коренастый старшина поднялся и открыл дверь теплушки. Холодный ветер ворвался в наше убежище и колыхнул пламя свечи.

Старшина выглянул из теплушки и сказал мне:

— Посмотрите, товарищ майор, уж не ваших ли мы догнали!

Я подошел и увидел стоящий на соседнем пути эшелон с классным вагоном посреди состава. У вагона на путях кто-то стоял. Присмотревшись, я узнал маленькую фигурку Тесленко с его осиной талией.

Я простился со своими спутниками, пожал руку Водичке и побежал к своему эшелону.

Тесленко, увидев меня, обрадовался, но, сдержавшись, спросил так, как будто ничего не произошло:

— А где бидон?

— Пропал без вести, — с удовольствием ответил я.

Тесленко пробурчал:

— Шпак — он всегда шпак! — И не стал меня ни о чем расспрашивать.

Раздался свисток нашего паровоза, и мы полезли в вагон.

МАГИЧЕСКИЕ СЛОВА

Мы стояли в лесу под Брянском в домике лесника. Был 1941 год, конец августа — синие, сияющие, прохладные дни.

В газете нашего фронта, прикрывавшего Москву с фланга, я вел вместе с художником-карикатуристом Евгением Ведерниковым сатирический отдел «Осиновый кол».

Делая сатиру, я понимал, что это не все, что я хочу и что могу делать во фронтовой газете. Но для того чтобы делать это другое, нужно было ездить с редакционными заданиями на передний край. А наш редактор не давал мне таких заданий. В ответ на мои просьбы, жалобы и нытье он повторял одно и то же:

— «Осиновый кол» должен выходить регулярно. Вы прекрасно знаете, что вы у меня один писатель-сатирик. Я обязан вас беречь.

Эта фраза произносилась хладнокровным голосом старшего по званию, но при этом карие женственные глаза редактора улыбались.

Наконец редактор дрогнул и отпустил меня в распоряжение одной из наших армий. Вместе со мной поехали старший политрук Б-в, спокойный, обстоятельный человек, работавший до войны в газете какого-то волжского города, и шофер Шарапов, москвич, пожилой, тихий.

На полном ходу мы проскочили на нашей полуторке Брянск (я сидел рядом с Шараповым в кабине, а бедняга политрук трясся в кузове) и вскоре очутились среди полей, удивительно тихих, печальных и безлюдных в этот бодрый утренний час. От страшного безлюдья и зловещей тишины — ни стука тележного колеса, ни рокота мотора — поля казались беспредельно-огромными, и я подумал, что они, наверное, были такими в половецкие времена.

Вдруг Шарапов толкнул меня локтем в бок и глазами показал на что-то, неподвижно лежавшее на дороге, на какую-то коричневую груду. Из-за своего плохого зрения я не сразу разобрал, что это такое, и лишь когда Шарапов остановил машину, увидел, что коричневая груда — это труп коня.

Мы вышли из машины. Ладный упитанный мерин лежал на боку, откинув голову с оскаленными зубами, вытянув в последнем напряжении все четыре ноги. Он был неправдоподобно велик — настоящий богатырский конь! — и неправдоподобно красив на фоне таких декораций, как неоглядные пустынные поля и золотой лучащийся солнечный шар, медленно поднимавшийся над горизонтом. Я сказал об этом политруку. Он неодобрительно покачал головой.

— Труп не может быть красивым!

— Да вы посмотрите, какие у него стати! На такого коня можно Микулу Селяниновича посадить!

— Это его газы так раздули. Обыкновенный подержанный рабочий конек, — сказал политрук. — Интересно, чей он?

— Либо наш брат солдат, — сказал Шарапов, закуривая, самокрутку. — Либо — колхозный. Сколько тут народу уходило от немца! Вот и загнали коня! У него, по всему видно, сердце разорвалось.

Мы еще постояли немного, покурили и поехали дальше на запад. Оглянувшись, я увидел, как на тушу бедного мерина, мягко спланировав, опустился крупный степной ворон.

Следы войны стали встречаться чаще. В мелколесье, куда привела нас полевая дорога (мы ехали в одну из самых дальних от Брянска фланговых наших армий), мы наткнулись на колонну обугленных вражеских военных грузовиков — это была славная работа наших «илов», или «горбачей», как прозвали летчики-штурмовики свои могучие бронированные машины.

Тут же в кустарнике стояла немецкая сгоревшая танкетка, от нее зловонно несло спекшимся железом, на траве валялись разорванная бумага, очень много бумаги, и целая пачка иллюстрированных журнальчиков — с цветных фотографий на их глянцевых обложках зазывно улыбались полуголые красотки, дебелые Валькирии из солдатских и офицерских кабаре.

Лишь под вечер мы наконец въехали на широкую улицу деревни, обозначенной на карте политрука как конечный пункт нашей поездки. В районе этого чудом уцелевшего населенного пункта, на днях лишь отбитого у противника, по, данным штаба фронта, располагалась бригада мотопехоты и танковая часть, остановившие в ходе встречных боев натиск танков генерала Гудериана, пытавшихся прорвать здесь наш фронт[14].

Мы медленно проехали мимо солдатского немецкого кладбища — ровные шеренги обязательных березовых крестиков с надетыми на них касками — и выбрались за околицу. Деревня казалась пустой, вымершей. Ни одной живой человеческой, даже собачьей души мы не встретили.

Шарапов, по наитию, остановил машину подле крайней избы, — пятистенки с резными наличниками на окнах.

Мы с политруком вышли из полуторки и услышали доносившийся из дома женский плач и жалобные причитания. Мы переглянулись. Окно соседней избы открылось, и в нем появилась седобородая голова с хитрющими цепкими глазами.

— Вам чего, товарищи военные? — спросил обладатель седой бороды и цепких глаз.

— Местный житель? — строго спросил его политрук.

— Не житель, а считай — дожитель.

— Чего это соседка твоя голосит?

— Мужа забрали.

— Немцы?

— Нет, наши. Он полицаем был, а сбежать не успел — застукали его. Вот она и воет: хоть и иуда, а все ж таки муж. Супруг!

— Слушай, дед, ты знаешь, где наши стоят?

— Я даже и того не знаю, кто ваши, а кто не ваши! — сказал дед, намереваясь закрыть окно.

— Обожди! — сказал с прежней строгостью политрук. — Ты что — сомневаешься? Не видишь, чья форма на нас?

— В одежде вашей я не сомневаюсь! — неопределенно сказал дед.

— Тогда на, гляди документы!

Политрук достал из кармана гимнастерки свое удостоверение и подал деду в окно. Дед долго елозил по документу бородой и глазами, потом, смягчившись, отдал его политруку и сказал шепотом:

— Поищите в том лесочке! — Он показал рукой на черневшую вдали сосновую рощу и с треском захлопнул окно.

В сосновом лесу мы нашли то, что нам было нужно. Начальник политотдела бригады, замороченный, охрипший, по всем признакам смертельно усталый батальонный комиссар, все разговоры с нами отложил до утра, распорядился, чтобы нас покормили и широким гостеприимным жестом показал на зеленый мох у красавиц сосен:

— Располагайтесь по-солдатски: кулак под голову, шинель на голову. В палатках «местов нет»!

Нет так нет! Мы поужинали и, решив, что утро вечера мудренее, улеглись по-солдатски на земле-матушке. Вскоре я собственными ягодицами ощутил, что земля-матушка не только поката, как сказал поэт, но и жестковата. Тем не менее я уснул и проснулся лишь утром.

Политрук — лицо его было помято от неудобного сна, но сам он был уже на ногах, бодр и полон энергии — сказал мне:

— Я уже поговорил с батальонным комиссаром. Вас сейчас отведут к мотострелкам — это тут же, в лесу, — там у них есть лейтенантик, фамилию его вам скажут, три немецких танка подбил гранатами, не дал им прорваться. Герой! Потом поедете к танкистам. Ночевать будете у них, утречком они дадут провожатого, и пойдете на передовую в окопы. Но тут сейчас полное затишье, ничего интересного не увидите.

— А вы?

— У меня свои дела и свои темы! — сказал политрук. — Идемте!

Лейтенант с кроткой фамилией, если не ошибаюсь, Голубь — румяный, мило застенчивый юноша, почти мальчик, оказался московским студентом одного из технических институтов и к тому же классным спортсменом. Выпытывать у него подробности боя было очень трудно, потому что лейтенант закидал меня встречными вопросами.

— Вы давно из Москвы? Не знаете, как там наше Замоскворечье? А театры работают? А как Большой театр охраняется от воздушных налетов? Правда, что он в таком камуфляже, что сверху не узнать, что это и есть Большой?

Все же мне удалось исписать почти весь блокнот, и мы с лейтенантом расстались друзьями.

К танкистам я приехал, когда уже стемнело. Они стояли на берегу мелкой речушки, быстрой и очень холодной. Их машины были замаскированы копнами сена и ветками. Высокий офицер привел меня в избу, представил своим товарищам и сказал мне:

— Давайте так договоримся: ничего мы вам рассказывать не будем, а вот вы будете. Почитайте ваши рассказы, говорите, о чем хотите, короче — у нас сегодня вечер отдыха. Понятно?

— Понятно! — сказал я, внутренне радуясь тому, что, уезжая из домика лесника, сунул в вещевой мешок на всякий случай книжку своих рассказов.

Много я выступал на своем веку и перед разными аудиториями, но этот литературный вечер никогда не забуду! Потом был ужин — мужской солдатский ужин с солеными анекдотами, с добрыми шутками, с рассказами моих новых друзей из их боевой жизни. Я не записывал их рассказы — это было бы бестактно. Тут же я получил гонорар за свое выступление — командир танкистов отчислил в мою пользу свои законные армейские сто граммов водки! А утром начались неприятности. Мы с командиром танкистов умылись на берегу и почистили зубы ледяной речной водой. По-прежнему было тихо, лишь иногда эту тишину рвали одиночные выстрелы или короткие пулеметные очереди: передовая там, вдали за речкой, жила своей жизнью. Мы возвращались в избу, и вдруг я увидел своего политрука, мчавшегося мне навстречу. Мы поздоровались.

— Я получил приказ редактора через армейскую связь немедленно отправить вас с Шараповым в редакцию, — сказал политрук с непроницаемым видом. — Я останусь здесь, а вы — собирайтесь.

— В чем дело?

— Не знаю. Наверное, специальный номер будут готовить, и ваше перо понадобится. Шарапов все знает. Вон он стоит.

Он показал мне на нашу полуторку, слегка замаскированную сосновыми ветками, стоявшую у избы.

И вот мы с Шараповым катим под Брянск. Погода резко и сразу испортилась, пошел дождь, сначала мелкий, нудный, потом он превратился в ливень. Карты с нами не было, и мы сбились с дороги — желтые раскисшие ее суглинки хватали нас за колеса, мы застревали, кое-как вылезая из колдобин и ухабов, и катили дальше. На одном таком треклятом перегоне мы догнали небольшую группу — их было человек десять — двадцать солдат-пехотинцев во главе со старшиной, скуластым, серьезным, даже суровым мужчиной в черной мокрой пилотке, в разбухшей от дождя шинели, с автоматом на ремне через плечо.

Шарапов затормозил полуторку.

— Садись, царица полей, подвезу!

Промокшие и, видимо, озябшие солдаты молча залезли в кузов машины, и мы поехали дальше. И только доехали до развилки, как застряли в глубокой колдобине, да так крепко, что Шарапову, несмотря на все его усилия, не удалось вырвать машину из глины. Дождь хлестал как из ведра. Шарапов вышел из кабины, мрачно посмотрел на колеса и сказал, обращаясь к солдатам:

— Подсобите, ребята. Я газану, а вы сзади толкайте!

Солдаты один за другим спрыгнули через борт в ливень, в глинистое месиво дороги, и началась пытка, знакомая каждому, кто мотался по военному бездорожью на попутных и прочих машинах. Из-под колес летели фонтаны желтой жидкой грязи, машина ревела, урчала и содрогалась, солдаты толкали ее изо всех сил, Шарапов, не жалея, жег бензин — и все без толку! Так мы промучились минут пятнадцать. Скуластый старшина взглянул на ручные часы и подал команду построиться. Солдаты построились в колонну по два в ряд. И пошли, направляясь к развилке. Наверное, у них не было больше времени возиться с нами, да и не по пути уже было!

Они уходили, а мы с Шараповым беспомощно стояли под дождем на дороге и не знали, что делать. И вот тут тихий, безответный Шарапов на моих глазах чудесным образом преобразился. Он подбоченился, сдвинул на ухо мокрую пилотку (мне показалось даже, что он стал выше ростом) и выкрикнул в спину уходящим солдатам — не жалобно, не просяще, а озорно, звонко, как-то по-хозяйски даже:

— Куда же вы уходите, так-то вашу и так! Тут Москва засела, а вы ее бросаете. Кто из вас московский, остановись!

Солдаты услышали этот звонкий веселый вопль — я понял это по их дрогнувшим спинам. Старшина подал новую команду, «царица полей» повернулась и побежала к нам.

На этот раз Шарапову и солдатам удалось довольно быстро вырвать машину из ее глинистого плена, и мы выехали на относительно твердую колею. Солдаты снова построились по два в ряд. Я сказал скуластому старшине:

— Вы — москвич?

— Нет, — сказал он, — татарин из Казани.

— А кто-нибудь тут есть из Москвы?

Солдаты помолчали. Один, низенький, коренастый, бросил простуженным тенорком:

— Я из Подольска, почти москвич.

— Москву нельзя бросать! — сказал скуластый старшина и впервые улыбнулся. — Москва — всему делу голова!..

Солдаты ушли. Они дошли до развилки и свернули налево, а мы с Шараповым поехали прямо.

До сих пор звучат в моих ушах эти простые и сильные слова, сказанные под ливнем на военной дороге скуластым старшиной из Казани:

— Москва — всему делу голова!

ГОСТИНИЦА «МОСКВА»

1

Уже только пятидесятилетние москвичи помнят — и то слабо, туманно, — как выглядел когда-то Охотный ряд, доставшийся Москве советской в наследство от Москвы купеческой.

Длинный строй съестных лавок и лавчонок. Кадки и бочки с квашеной капустой, с клюквой, с селедками, грибами, выставленные прямо на улицу. Рубщики мяса — ражие детинушки в белых халатах, заляпанных кровяными пятнами. Стук их топоров, их надсадное — на всю улицу — хеканье в такт ударов, их ярая ругань. И над всем этим устоявшееся, плотное, как бы материализовавшееся зловоние от плохо смытой вчерашней и позавчерашней коровьей, свиной, бараньей и заячьей крови!

Когда Охотный ряд ломали, тысячи крыс покидали свои нары и ночами куда-то уходили. Рассказывали в Москве тогда про милиционера, который, стоя на посту, видел, как крысы длинной, растянувшейся на сотни метров колонной двигались от Охотного вниз к Зарядью.

— Я стою, а они текут и текут!

— На что это было похоже?

— На живую серую степную речку.

В декабре 1935 года сняли леса, и перед глазами москвичей предстало огромное — на весь квартал — здание, построенное по проекту Щусева, с участием архитекторов Савельева и Стапрока.

Снобы находили, что здание по своей конфигурации похоже на каменный торт, но большинству оно понравилось.

Гостиница «вписалась» в новую Москву, москвичи к ней как-то сразу привыкли. А полюбили позже, во время войны, когда она — в особенности в первые, трудные годы — стала для многих родным домом, своеобразным тыловым санбатом.

2

В декабре 1941 года в связи с болезнью — обострившимся старым легочным процессом — приказом заместителя Наркома обороны я был отозван с Брянского фронта, из редакции фронтовой газеты «На разгром врага», в распоряжение политуправления. Из Тамбова в санитарном поезде, тащившемся несколько дней по взбаламученной России, добрался я наконец до Куйбышева, куда переехало правительство и некоторые редакции центральных газет и журналов. Мне надо было попасть в Казань, но полковник Баев из политуправления, властитель писательских душ и тел, посоветовал мне не отлучаться из Куйбышева до особого распоряжения. По таинственному и многозначительному тону, с каким мне был преподан этот совет, я понял, что надо ждать каких-то больших событий на фронте. Ждать пришлось недолго. Грянул разгром немцев под Москвой. Я снова явился к Баеву, и он, сияя, сказал мне:

— Ну вот, поздравляю, можете теперь ехать прямо в Москву!

В пустой квартире моей на Серпуховке лопнули все трубы, которые обладают способностью лопаться от мороза, вода залила комнаты, превратилась в лед, жить там было нельзя. О ремонте нечего было даже и мечтать. Демобилизовавшись, я поселился в холодной, почти не отапливавшейся комнате в квартире на Плющихе и стал работать — писать рассказы, фельетоны, сценки на военные темы для «Крокодила», для «Правды», для «Красной звезды», для радио, для эстрады. Мне сообщили из Верховного Совета, что я должен явиться для получения ордена Красной Звезды, которым я был награжден в ноябре 1941 года Военным советом Брянского фронта.

Я тщательно побрился, начистил сапоги до зеркального блеска, затянул потуже офицерский пояс на гимнастерке, несколько пожухшей после того, как она побывала в парилке куйбышевского санпропускника, пожалел, что знаки различия интенданта второго ранга уже не украшают больше петлицы ее воротника, и пошел получать орден.

Ордена вручал сам Михаил Иванович Калинин. Нас, награждаемых — в большинстве своем это были офицеры-фронтовики, — собрали в просторной холодной комнате. Перед тем как выйти Калинину, работник его секретариата попросил нас не очень крепко жать руку Михаилу Ивановичу.

— А то у него потом очень правая рука болит! — сказал он, улыбаясь смущенно и доверительно.

Я посмотрел на своего соседа — лейтенанта-разведчика, могучего парня с ладонью как лопата, и подумал, что это предостережение не лишнее.

Калинин был бледен, проницательные и добрые стариковские глаза под стеклами очков глядели мудро и, как мне показалось, печально. Слова поздравления он произносил тихим, но внятным голосом. Когда лейтенант-разведчик получил от него свое Боевое Красное Знамя, он, в нарушение церемониала, быстро сунул коробочку с орденом в карман галифе, а протянутую руку Калинина принял бережно и нежно в свои обе руки. Помня предостережение, он, видимо, не был уверен в своей деснице и опасался автоматизма своего пожатия.

Я вернулся к себе на Плющиху уже вечером. Сидел один, досадуя, что не с кем мне разделить свою радость. Вдруг зазвонил телефон. Я снял трубку и услышал голос Сергея Алымова — человека щедрой и широкой души, поэта и песенника доброй гусарской закваски:

— Леня, ты что делаешь?

— Сижу дома, Сережа.

— Один?

— Один, Сережа!

— С ума сойти! — прокричал в трубку Сергей Яковлевич. — В такой день нельзя быть одному. Немедленно вали ко мне в гостиницу «Москва». У меня все готово. Будем тебя чествовать. Давай быстро!..

После тревожного мрака московских улиц оказаться в ярко освещенном, большом, теплом номере первоклассной гостиницы — какое это наслаждение!

В алымовском номере дым стоял коромыслом! Какие-то военные и штатские, в большинстве незнакомые мне люди, уже сидели за столом, пили знаменитую по тем временам водку «тархун» ядовито-зеленого цвета и закусывали омлетом, приготовленным из яичного порошка. «Тархун» и омлет можно было заказывать без установленных продталонов. Алымов представил меня собравшимся, и началось… Конец вечера я помню смутно. Помню только, что в номере вдруг появился приехавший на машине прямо с фронта на один день комиссар доваторского конного полка, очень озябший в дороге, веселый человек. Он быстро отогрелся и стал нашим запевалой. Мы хором пели песни Алымова, а также «Землянку» Суркова — она только родилась тогда и быстро покорила сердца фронтовиков.

Я остался ночевать у Алымова, а вскоре после этого и совсем перебрался в гостиницу, получив разрешение в Моссовете занять номер, поскольку квартира моя попала в список аварийных. Бессменный директор гостиницы «Москва» Василий Елисеевич Егоров помог мне получить такое разрешение. Он был не только отличным хозяином, деликатным и умным администратором, но и душевным человеком, большим другом многих писателей, артистов, художников. Умер он сравнительно недавно. В последний путь его проводили сотни, если не тысячи, любивших его москвичей.

В гостинице «Москва» я прожил около года, выезжая отсюда на Северо-Западный и Южный фронты в командировки от разных редакций.

3

Кто только — если взять одних лишь писателей — но пользовался гостеприимством гостиницы «Москва» в тяжелые, переломные годы воины! Один жил тут неделю — приехал с фронта и уехал назад на фронт, другой — месяц, ожидая нового фронтового назначения, третий — полгода, чтобы подлечиться и поправиться, или год, как я, — пока не дадут новое жилье или не отремонтируют старое.

Илья Эренбург своей быстрой, семенящей походкой проходил по длинному полутемному (экономия электроэнергии) коридору и потом с той же быстротой спускался по лестнице, торопясь к себе в «Красную звезду». Фадеев отсюда улетел в Ленинград с подарками для ленинградских писателей-блокадников. Сюда привезли из Ленинграда больного Вячеслава Шишкова, и здесь он, отдохнув и окрепнув, стал писать для «Красного воина», тряхнув стариной, потешные солдатские рассказы. Мы часто гуляли с ним по Охотному ряду. В шубе с бобровым воротником, в бобровой шапке, с бородой фавна, с бровями, приподнятыми к вискам, с хитроватыми монгольскими глазами — он был похож на героя своего романа, знаменитого удачливого добытчика золотишка, только словесного. На него оглядывались прохожие — так он был необычен и колоритен среди серошинельной военной уличной толпы.

Здесь живали Зощенко, Катаев, Тихонов, Симонов, Микола Бажан, Янка Купала, Ванда Василевская, Корнейчук, Рыльский… Здесь я встретил своих друзей-белорусов, с которыми вместе пережил прорыв нашего Брянского фронта генералом Гудерианом в начале октября 1941 года, — Михася Лынькова, Петруся Бровку, Максима Танка. Петрусь Бровка был строен и худ, а розовощекий Максим Танк и совсем выглядел комсомольцем.

В номере у меня часто собиралась веселая компания, в которую входили художник Борис Ефимов, Ираклий Андроников (когда он наведывался в Москву с фронта) и Евгений Петров. Забегала на огонек артистка МХАТа Нина Валериановна Михаловская, непременная участница мхатовских фронтовых концертных бригад. Отличная чтица, она читала на фронтовых концертах мои рассказы.

Однажды — это было летом 1942 года — утром ко мне в номер зашел Евгений Петров и попросил дать ему иголку — пришить белый подворотник к гимнастерке. Я нашел иголку и дал ему. Горничная, убиравшая номер, сказала:

— Нельзя так давать иголки — поссоритесь. Надо сначала друг дружку уколоть — тогда ничего, обойдется.

Смеясь, мы кольнули друг друга иголкой, хотя знали, что вряд ли мы когда-нибудь поссоримся, потому что дружеские наши отношения были построены на прочном фундаменте.

Выполнив ритуал, Евгений Петров взял иголку и ушел. В тот же день он улетел в осажденный Севастополь, в свою последнюю фронтовую командировку — за материалом для американских агентств печати, советским корреспондентом которых он был в Москве. Прошло какое-то очень короткое время, и я узнал о его гибели при авиационной катастрофе на обратном пути из Севастополя — Новороссийска в Москву.

4

Еще тридцать с лишним лет прошло с того дня. Кого только не видела гостиница «Москва» за это время в своих стенах! В книге, где знатные постояльцы оставляют свои автографы-записи, вы найдете фамилии бывшего министра иностранных дел Великобритании, лейбориста Эрнеста Бевина, знаменитого физика, борца за мир Жолио-Кюри, поэта Пабло Неруды, архиепископа Хьюлетта Джонсона и советского дипломата Трояновского. Вот уж точно — «все побывали тут»!

Я прохожу частенько мимо фасада гостиницы, с которой так много связано у меня дорогих воспоминаний, занятый своими будничными, каждодневными делами и мыслями. Но бывает иногда — вдруг почему-то забьется сердце чаще. Подняв голову, я ищу глазами окно комнаты на седьмом этаже, в которой я жил. В памяти возникает ледяная, темная, военная Москва, черные громады домов, черные улицы, голос Левитана по радио, милые лица ушедших друзей. Все это было, было, и от этого никуда не деться! Ни прибавить, ни убавить — как сказано у поэта.

ЭХО ВОЙНЫ

1. ТРЕТЬЯ ГРУППА

Я хочу вам рассказать, как я замуж вышла за собственного мужа. Совершенно серьезно!.. Очень странный случай, просто как в романе.

Я перед войной с ним развелась. У нас вечные ссоры были, скандалы.

Он на меня кричит: «Ты из меня кровь пьешь!» Я на него кричу: «Стану я всякую дрянь пить! Вот ты из меня действительно кровь пьешь!»

Одним словом, семейное счастье!

Он меня знаете в чем обвинял? В том, что я какая-то такая… никуда не приспособленная.

А главное — если бы он сам был каким-нибудь особенным человеком, а то художник по рекламе. Подумаешь, Айвазовский! Да я сама, если меня хорошенько разозлить, могу рекламу не хуже его рисовать.

Нет, ты действительно сначала сам сделайся настоящим Айвазовским, а потом уж упрекай женщину!

Ну что тут вспоминать! В общем, разошлись, как в море корабли… Я стала у подруги жить, поступила на службу. Тут как раз и началась война с немцами.

Проходит месяц, другой… И вы знаете: мне как-то неловко вдруг сделалось. Все воюют, все участвуют, только я одна какая-то неприспособленная!.. Хожу на службу — и все… Даже неудобно!

В общем, я решила стать донором. Я молодая, здоровая. Почему бы мне, действительно, и не стать донором?

В общем, пошла в институт.

Меня освидетельствовали, взяли кровь, говорят:

— Можете быть донором. Ваша группа третья.

Так я и стала донором.

Однажды мне сказали:

— Одному раненому бойцу срочно нужна кровь третьей группы. Мы пошлем вашу кровь для него в госпиталь. Если хотите, можете послать записочку ему.

Ну, я и написала:

«Дорогой боец! Посылаю тебе немножко своей крови третьей группы и желаю скорее поправиться».

И подписалась: «Шура Иванова».

Через месяц сижу вечером дома, жду воздушную тревогу, злюсь, что она сегодня опаздывает. Вдруг в дверь стучат.

Входит товарищ в армейской шинели. Лицо ужасно знакомое.

И вдруг говорит:

— Шура, это же я!

Смотрю — это он, мой бывший муж. Совершенно серьезно!

А он продолжает:

— Шура, очень странный случай произошел. Дело в том, что меня твоя кровь спасла. Это мне ее тогда из института прислали! Спасибо тебе, Шура!..

Знаете, я даже растерялась. «Знала бы, — думаю, — что тебе моя кровь достанется, ни за что бы не дала!..» Говорю:

— Вот видишь, Юра, я всегда говорила, что ты из меня кровь пьешь. Так оно и есть.

Он смеется:

— Тебя не узнать! Ты совсем другая стала, Шура. Глаза серьезные. И вообще…

А я смотрю — и он совсем другой. То был пижон пижоном — в пиджачке заграничном с платочком, — а теперь возмужал, лицо интересное, военная форма ему идет. И глаза тоже… другие.

Я говорю:

— И ты, Юра, другой. Ты что же на фронте делал? Картинки рисовал?

— Нет, Шура, у меня другая специальность: я минометчик…

Вы знаете, он у меня просидел до половины двенадцатого ночи, все рассказывал про фронт, как его ранили… В общем, я в него влюбилась… Совершенно серьезно!

На следующий день он опять пришел. Я его ждала, как тогда, весной, в 1938 году… когда я за него первый раз замуж выходила. Он пришел с цветами…

Посидели, поговорили. А потом он сказал:

— Шура, ведь у нас даже кровь одной группы — давай снова будем вместе… И поклянемся, что никогда не расстанемся…

В общем, я поклялась…

Теперь он снова на фронте. Вот — полевая почта № 127. Я, между прочим, наверное, скоро туда тоже поеду. Вот окончу курсы сестер и поеду… Будем с ним рядом. А в чем дело? Ведь я же поклялась, что мы никогда не расстанемся… Значит, надо клятву сдержать. Совершенно серьезно!..

2. ТРУДНЫЙ ХАРАКТЕР

Характер у Капитолины Антоновны всегда был трудный. Ей казалось, что люди — это сплошь обманщики и лгуны.

Поэтому она всегда держала ухо востро и в любых самых невинных словах и поступках видела скрытый, тайный смысл.

Скажет ей соседка:

— Здравствуйте, Капитолина Антоновна! Какой нынче вечер хороший!..

А Капитолина Антоновна уже насторожилась и соображает: «Сейчас деньги будет в долг просить». И, поджав губы, соседке:

— Вам он, может, и хороший, а мне с моими достатками он очень даже плохой!..

Соседка видит, разговор не получается, возьмет и уйдет.

А Капитолина Антоновна рада:

«Не прошел твой номер, голубушка!»

…Сейчас Капитолина Антоновна сидит у себя в комнате, штопает носки и жалуется знакомой старухе Липухиной на своего сына, пятнадцатилетнего Сережу, которого она подозревает в отсутствии сыновних чувств.

— Если он танки делает на заводе, это еще не причина, чтобы меня не уважать! — говорит она, глядя на рваную пятку носка поверх очков. — Не танк его девять месяцев под сердцем носил, а я!

Старуха Липухина сейчас же бурно соглашается с Капитолиной Антоновной:

— Да разве они способны на родительское уважение, Капитолина Антоновна, милая! Зверушка есть такая, млекопитающаяся, из зайцев он, только фамилия ему тушканчик. Люди, которые его видели, говорят, будто он весь насквозь шерстяной. Сердце, говорят, и то у него мохнатое — на кашне идет. Вот и у нынешних ребят сердца, я считаю, тоже мохнатые, как у этого тушканчика! А внука моего возьмите! Шестнадцать лет парню, выше меня ростом, учится на художника, а ко мне тоже никакого уважения. Третьего дня прихожу, он смотрит на меня, говорит: «Ну-ка, встаньте к свету». Я встала как дура. Он и сказал: «Ого! А ведь вы для меня типаж!» Я так и села. Я, говорю, для тебя родная бабка, а не типаж!

Капитолина Антоновна сочувственно кивает ей головой, но продолжает говорить о своем:

— На заводе он стахановцем считается, его Сергей Степановичем называют. Я ничего не имею, пускай называют, раз заслужил. А дома он для меня Сережка! Хоть у него и рабочая карточка первой категории, а у меня иждивенческая.

— Получку-то он хоть домой приносит? — интересуется старуха Липухина.

— Приносит! Все мне отдает!..

— Ну, это до поры до времени. Пока кралю себе не завел.

— Что ты, Савельевна! — ужасается Капитолина Антоновна. — Ему же пятнадцать годов всего!..

— Они на года не смотрят, тушканчики эти нынешние-с. Водку пьет?

— Боже упаси! Не замечала, чтобы баловался!

— Наверное, зашибает втихомолку!..

— Он, главное, молчит, когда я его пробираю, вот что! — жалуется Капитолина Антоновна. — Я его и так ругаю за неуваженье, и этак! А он молчит, как змей!.. На той неделе до того его ругала — аж из сил выбилась, пар от меня пошел, как от лошади, когда она на горку воз тянет!.. Думаешь, пожалел он мать, что она устала, его ругавши?! Ничуть! Только сказал: «Охота вам, мамаша, зря расстраиваться». По всему видать, смеется он с меня!..

— Где он сейчас-то?..

— Давно пора ему с завода прийти, а вот нет… А тут сиди, беспокойся!..

— В кино, поди, подался!.. Они родную мать на кино променяют. Тоже вот пришла я ко внуку. Только в дверь — он за шапку. «Некогда, бабушка. Жди меня!» И убежал как оглашенный. Я час сижу — его жду, второй, третий. Наконец является. «Вы еще здесь, бабушка?» — «Ты же сказал: «Жди меня». Вот я и жду!» Он упал на диван и давай хохотать: «Я, — говорит, — на картину спешил, называется «Жди меня»!»

Так они долго сидят и говорят, и чувство обиды на сына у Капитолины Антоновны все растет.

Наконец Капитолина Антоновна слышит знакомые шаги в сенях и привычно поджимает губы:

— Явился!..

Входит Сережка. Он маленького роста и в своей ватной спецовке до колен и тяжелых мужских сапогах выглядит совсем мальчиком. Под мышкой у него полученный в пекарне хлеб, в другой руке какой-то сверток, завернутый в газетную бумагу.

— Почтение! — солидно говорит Сережка и снимает ватник.

Капитолина Антоновна зловеще молчит.

— В кине, поди, были? — ехидно спрашивает старуха Липухина. — «Жди меня» глядели?

— В промтоварный зашел, — серьезно, не замечая старухиного ехидства, отвечает Сережка. — А там кофты давали.

Он разворачивает бумагу и дает матери шерстяной джемпер, темно-зеленый, в клеточку, с красно-коричневыми большими пуговицами.

Ахнув, старуха Липухина выхватывает из рук у Капитолины Антоновны Сережкин подарок, ощупывает его, обнюхивает — чуть не облизывает — и наконец торжественно объявляет:

— Чистая шерсть!.. Господи, уж не тушканчиковая ли?

— Спасибо! — сухо говорит Капитолина Антоновна, а сама думает: «Это он задабривает меня! Что-то такое, видно, натворил».

Отказавшись от ужина, Сережа идет в угол за печку, где стоит его кровать, снимает сапоги и ложится. Торопливо попрощавшись, старуха Липухина уходит.

Проводив ее, Капитолина Антоновна берет красивый джемпер, рассматривает его, и сердце ее, огрубевшее от жизни, постепенно теплеет. Дело не в том, что джемпер хорош, дело в том, что он — первый Сережкин подарок ей, купленный на его, Сережкины, честным трудом заработанные деньги. Господи, а ведь еще, кажется, только вчера он носился по двору с салазками, и всегда у него были мокрые валенки и из-под шапки вылезала смешная белобрысая косичка!..

Капитолина Антоновна вспоминает всю свою жизнь, покойного мужа, и чувство горячей неудержимой любви к сыну охватывает ее со всепоглощающей силой.

«Вот дрянь какая старуха эта Липухина! — думает Капитолина Антоновна. — Пришла и начала точить, как жаба какая!.. Для чего ей надо было на Сережку клепать?.. Это она неспроста!»

Она поспешно идет за печку к Сережке, чтобы хорошенько выругать ехидную старуху Липухину и вместе с сыном разгадать ее зловредные козни, но Сережка уже спит.

Он лежит на спине и тихонько посапывает носом. Он ворочается, кряхтит и вдруг горячим шепотом быстро говорит:

— Детали давай!.. Где детали?..

С невыразимой нежностью смотрит Капитолина Антоновна на спящего сына. Потом снимает с вешалки свое пальто, покрывает Сережку и шепчет:

— Спи, Сергей Степанович! Спи!..

3. ДВЕ БОМБЕЖКИ

В начале войны я служил в редакции фронтовой газеты Брянского фронта «На разгром врага», в штатной должности, которая так и называлась — писатель.

Две другие штатные писательские должности занимали покойный поэт Иосиф Уткин и ныне здравствующий прозаик Исай Рахтанов.

Сюда же нужно причислить нашего художника — совсем юного тогда карикатуриста-крокодильца Женю Ведерникова.

В августе 1941 года Брянск был еще цел. Сильная немецкая авиация играла с ним, как кошка с мышкой, и не спешила с нанесением массированного бомбового удара. Лишь иногда появлялись одинокие разведчики, кружились, высматривали что-то и, сбросив на окраину города «для острастки» одну-две бомбы, удалялись восвояси.

Брянск жил призрачной, эфемерной жизнью прифронтового города, напряженной, как перетянутая, готовая вот-вот лопнуть струна.

Редакция наша и другие управления штаба фронта стояли в лесу в десяти — двенадцати километрах от Брянска. В наше распоряжение был отдан дом лесника с подворьем, с хлевом для скотины и с сараем, на сеновале которого мы спали вповалку.

Я вместе с Женей Ведерниковым делал в газете сатирическую полосу «Осиновый кол», но мне и Уткину очень хотелось попасть на передовую, понюхать настоящего пороха. Мы долго наседали на нашего редактора, батальонного комиссара Александра Михайловича Воловца, обаятельного, умного и спокойного человека, замечательного военного газетчика, просили его дать нам «настоящую» фронтовую командировку. Воловец долго отмахивался от нас, как от надоедливых оводов, — он нас берег. Нас берег, а себя не уберег: впоследствии Александр Михайлович погиб — его машина подорвалась на мине, засунутой немцами в колею лесной дороги, — но это случилось значительно позже, когда наши войска вернулись в сожженный и разрушенный врагом Брянск.

В конце концов Воловец, которому, видимо, надоели наши приставания и нытье, не выдержал и подписал командировочное предписание. Он даже доверил нам собственную эмку с шофером.

Мы собрались ехать под Почеп, где происходили бои местного значения.

Нам бы и ехать из брянского леса прямо туда, куда нам предписывало направиться командировочное удостоверение, то есть за Десну под Почеп, а нас черт угадал «на одну минуточку» заскочить в Брянск, в городскую типографию, где временно печаталась наша газета, повидаться с товарищами. Эта «минуточка» все и решила.

— Хорошо, что вы заехали! — обрадовался нам выпускающий нашей газеты. — Звонил редактор, приказал, если вы появитесь, вернуть вас обоих назад, в лес, в редакцию.

— Что за чушь! — возмутился Уткин. — А вы спросили Александра Михайловича, почему, собственно, мы с Ленчем должны вдруг ни с того ни с сего возвращаться в лес не солоно хлебавши?!

Выпускающий тонко улыбнулся:

— Начальству нельзя задавать вопросы, тем более на фронте. Начальство само задает вопросы! — Он сделал паузу и прибавил с той же тонкой, дипломатической улыбкой: — Возможно, редактор что-то задумал, и ваши перья ему срочно понадобились. А возможно и другое. Вас, писателей, у нас в редакции три. Нерасчетливо двоих сразу посылать на передовую. Мало ля что может случиться!.. По одному — вот это по-хозяйски! Впрочем, все это мои личные домыслы.

— Мы что же, должны сейчас же ехать назад?

— Плохо вы знаете Воловца! — сказал выпускающий. — Он хороший человек и хороший психолог. Он разрешил вам переночевать в Брянске. Утром вернетесь к себе в лес. Можете до комендантского часа сходить в кино, погулять по городу. Ночевать будете не где-нибудь на ящиках и лавках, а в городской гостинице, на настоящих кроватях с настоящими пружинными матрацами. В общем, ступайте с богом и вкушайте дары цивилизации.

Что нам оставалось делать? Мы поставили нашу машину во двор типографии, а сами отправились «вкушать дары» брянской «цивилизации».

Теплый августовский ветерок хозяйственно шевелил пыльную листву деревьев, и на бульварах тенькали, прыгая с ветки на ветку, легкомысленные синички. Все совсем как в мирное время! Мы с Уткиным побродили по полупустому городу, посидели на скамейке в тенистом сквере, послушали концерт синиц и, установив, что прифронтовой Брянск из всех даров цивилизации может предложить нам лишь кино и баню, выбрали для себя, конечно, баню.

Старуха кассирша честь по чести продала нам билет в первый разряд. Мы вошли в чистенькую раздевалку и обнаружили, что будем мыться вдвоем. И вот когда мы уже намылились и стали с наслаждением растирать зудящие спины мочалками, заревели сирены воздушной тревоги. Мы с Уткиным переглянулись и принялись еще яростнее действовать своими скребницами. Вдруг дверь, ведущая в раздевалку, отворилась, и на банном пороге появился роскошный рыжеусый мужчина в военной гимнастерке без знаков различия, в галифе и в высоких сапогах, с кавалерийским карабином, висящим у него на ремне через плечо. Он был похож на мультипликационного кота в сапогах. Я успел заметить, что у него одна нога короче другой и он сильно хромает.

— Вы что, товарищи военные, не слышите, что ли, сигнала?! — грозным басом заботливого старшины закричал на нас «кот в сапогах» с порога. — Ждете отдельного приказания? Одевайтесь и ступайте во двор — там у нас щель вырыта!

— Послушайте, голубчик, — сказал Уткин с несколько надменной небрежностью, — почему вы, собственно, на нас орете? И кто вы, собственно, такой?

— Я директор бани! — прорычал «кот в сапогах».

— Пойдемте, Иосиф, — миролюбиво сказал я. — А то он еще откроет по нас огонь из своего карабина. Я готов пасть на поле брани, но пасть на поле бани… да еще от руки ее директора… не за этим я сюда приехал!

Мы кое-как вытерлись, натянули белье на влажное тело, надели штаны и гимнастерки и без сапог, босиком, вышли во двор, где в неглубокой щели нас уже ожидал строгий директор.

Замолкли хлопки зениток, прозвучал сигнал отбоя.

— Мы имеем право домыться за те же деньги, — учтиво спросил Уткин директора, подмигнув мне, — или надо брать новые билеты?

— Можете идти домываться! — милостиво разрешил усач.

И вот опять мы сидим голые на мраморной доске и раздираем себя мочалками. И опять рев сирены воздушной тревоги! И опять директор бани — о эта неистовая исполнительность старого служаки! — вырастает на банном пороге, неумолимый, как статуя Командора, приглашенная на ужин бедным Дон-Жуаном!

— Отдельного приглашения ждете, товарищи командиры?..

Опять мы натягиваем бязевые кальсоны и рубахи на влажное тело, спешим во двор и прячемся в щель. Опять хлопают зенитки. Где-то грохочет взрыв. И вот опять — отбой.

Когда в третий раз заревели сирены и на пороге снова появился наш мучитель, мы с Уткиным взбунтовались.

— Вы, Ленечка, как хотите, — сказал Уткин, — а я никуда больше не пойду. Мне это надоело.

— Я тоже не пойду! — сказал я.

Директор надулся, усы у него встали дыбом, из светло-голубых глаз, как мне показалось, посыпались искры административного восторга. Он уже открыл рот, чтобы закричать на нас, по вдруг Уткин просто и даже задушевно спросил:

— А вы сами-то когда в последний раз мылись в бане, товарищ директор бани?

Административные искры в глазах усача тотчас погасли, усы опустились. В одно мгновение он весь как-то обмяк и подобрел.

— Да я уж и забыл даже, когда купался! — буркнул директор.

— Раздевайтесь и приходите! — скомандовал Уткин. — Будем вместе мыться, втроем веселее!..

Директор повернулся и исчез вместе со своим карабином. Через пять минут он снова возник на пороге, розовый, голый, благостный, как Христос при крещении.

Деликатно прикрываясь веником, он проковылял к отдельной скамейке, налил кипяточку в шайку, и когда — еще через пять минут — снова завыли сирены воздушной тревоги, наш партнер уже фыркал, гоготал и повизгивал от наслаждения, хлеща себя веником по спине и тощим ляжкам. Ему было на все наплевать. Только прямое попадание бомбы могло бы прервать его невинное занятие!

Мы хорошо помылись, дружески простились с директором бани и пошли в гостиницу. Гостиница была почти пуста. Нам дали каждому по номеру, и мы отлично выспались на настоящих пружинных матрацах, лежащих на настоящих кроватях.

Когда мы вернулись домой, в лес, Воловец под строжайшим секретом сообщил нам, что под Почепом затевается «нечто весьма серьезное», сейчас писать о боях на этом участке фронта преждевременно. Поэтому он нас и отозвал. Нам пришлось смириться.

О своей поездке в Брянск и о «тихих банных радостях» мы, сильно приукрашивая, рассказали редакционным товарищам, не скупясь на живописные подробности. Нам откровенно завидовали, а секретарь редакции А. Я. Митлин, в прошлом редактор газеты «Кино», симпатичный и кроткий хлопотун-работяга из породы тех газетных коренников, которые, где бы они ни работали, главную тяжесть редакционного воза берут на себя, объявил, что он завтра же поедет в Брянск по неотложному делу и заодно уж, конечно, посетит брянскую баньку и передаст от меня и Уткина привет усачу директору.

Митлин действительно на следующий день отправился в Брянск — в командировку. После обеда наша изба опустела. Сотрудники разбрелись по своим делам.

Воловец ушел к начальнику политуправления фронта. У меня наметился свободный часок, и я залез на сеновал тут же, в избе, и решил, пока суд да дело, вздремнуть. Только я устроился поудобнее, как началась бомбежка. Взрывы бомб следовали один за другим. Изба лесника ходила ходуном. Нужно было выйти наружу и укрыться в щели, но я так уютно устроил свое бренное тело в душистое, мягкое сено, такая истома охватила меня, что я продолжал валяться на сеновале в сладком полузабытьи. Вдруг внизу на столе Митлина зазвонил телефон.

Я слез с сеновала и снял трубку.

— Попросите Ленча! — сказал незнакомый голос.

— Ленч слушает!

— Леонид Сергеевич, только что при въезде в Брянск тяжело ранен Митлин. Он попал под бомбежку, ему оторвало ногу. Вы, кажется, знаете хирурга Вишневского? Найдите его и попросите, чтобы он сейчас же приехал в госпиталь, он знает в какой. Действуйте быстро!..

На секунду я оторопел. Вот тебе и наша лесная идиллия!

Я выбежал из избы лесника. Боже мой, где же искать Вишневского, тогдашнего нашего фронтового хирурга?!

Я быстро пошел по направлению к землянкам штаба фронта и вдруг — так бывает только во сне или в кино — увидел пробирающийся по лесной дорожке пикап и в нем Александра Александровича Вишневского. Я закричал что есть силы:

— Александр Александрович!

Вишневский обернулся, увидел меня, тронул шофера за плечо. Пикап остановился.

Через три часа в сумрачную, притихшую избу лесника (все уже знали о ранении Митлина) вошел Вишневский. Я вздрогнул, увидев его осунувшееся, хмурое лицо и черные тени под запавшими глазами. Гимнастерка его пропотела насквозь.

Он обратился ко мне, сказал:

— У тебя коньяку нет случайно?

Коньяк у меня был — на днях прислали посылку из Москвы.

Я достал из чемодана бутылку, налил полстакана. Хирург выпил одним глотком и сказал, ни на кого не глядя:

— Он умер на столе. Я ничего не мог сделать. Газовая гангрена при плохом сердце.

Митлина все любили. Он был добрым, скромным человеком, настоящим советским газетчиком.

Дней через пять после его смерти массированным ударом вражеской авиации Брянск был разрушен и сожжен почти полностью.

ФРОНТОВЫЕ СКАЗКИ

КОМАР

Был у фашистов непобедимый генерал фон Пфуль — отчаянной храбрости мужчина и очень спесивый.

Сам толстый, словно боров, голова плешивая, гладкая, как блюдце, зубы — сплошь золотые.

— Я, — говорит, — десять стран покорил, сто городов пожег, тысячу деревень с землей сровнял. Нету сильнее меня генерала на свете.

Он на отдыхе находился, этот самый фон Пфуль. Сидел во Франции, жрал сардинки с сардельками, шампанским запивал.

Вот однажды вызывает его к себе Гитлер и говорит:

— Дела мои на Востоке швах, ниже среднего. Придется вам поехать в Россию, пособить мне воевать, поскольку вы десять стран покорили, сто городов пожгли, тысячу деревень с землей сровняли и сильнее вас нету генерала на свете.

— Рад стараться! — отвечает Гитлеру фон Пфуль. — Правда, я свои мимомуары только до пятой из десяти покоренных мною стран додиктовал, но это ничего, покорю одиннадцатую и тогда уже все сразу, одним махом, и додиктую.

Прикатил он к нам в Россию и попал аккурат на такой фронт, где леса, да болота, да комарья туча. Зайдешь в чащу — кругом все так и звенит. Только успевай руками махать — от комариков отбиваться.

Созвал фон Пфуль генералитет, объявил:

— Я десять стран покорил, сто городов пожег, тысячу деревень с землей сровнял. Сильнее меня нету генерала на свете. Вот как перед истинным богом клянусь вам, что я в три дня русских одолею.

Один пожилой фитьмаршал, седой весь, как старая крыса, говорит ему:

— Довольно странные ваши речи. Мы здесь два года сидим, ничего сделать не можем, а вы… в три дня! Посмотрим!

— А вы оставьте меня одного, я посижу над картой, подумаю и преподнесу вам свой научный план, как, чем и во что русских надо бить, чтобы их окончательно одолеть.

Генералитет удивился и ушел. Развернул Пфуль свою карту, стал думать. Вот уже вроде бы придумал, а тут комарик спикировал ему на лоб — да как ожег! Фон Пфуль хлоп себя по лбу и весь план забыл. Стал сначала думать. Только снова подобрался к плану, а комар его в ухо жальнул. Генерал хвать себя в ухо, а другой комар его в ноздрю. Генерал — в ноздрю, а комар опять в ухо! Что ты будешь делать! Весь план начисто забыл опять непобедимый генерал фон Пфуль. Сидит, головой мотает, злится. А комар свое звенит: «Ты… з… з… злой, а я еще з… з… злей. Ты з… з… злой, а я еще з… з… злей».

Позвал фон Пфуль адъютанта, спрашивает:

— Что это такое на меня пикирует?

— Это такая русская насекомая, ваше превосходительство. Вроде вошки. Только она летает и называется комар.

— Станьте рядом и отгоняйте эту дрянь от меня.

Адъютант встал, как положено, машет над генеральской плешью сосновой веткой — отгоняет комаров. Ничего не помогает.

Фон Пфуль кричит на адъютанта:

— Вы не махайте на нее, вы ее бейте, как только она на меня присядет.

— Так ведь придется тогда вашу, извините, плешь побеспокоить, ваше превосходительство.

— Делайте, что вам говорят! Я никаких движений сам делать не хочу, это меня отвлекает от моих важных научных мыслей.

Стоит адъютант над плешью фон Пфуля, ведет наблюдение. Вот сел комар на генеральскую плешь, генерал сквозь зубы золотые командует:

— Огонь!

Адъютант хлоп — недолет, хлоп — перелет. Одного комара прихлопнет — десять новых прилетает.

У непобедимого генерала фон Пфуля плешь уже посинела, но он ничего, терпит, бодрится, только кряхтит. Думает. Бодрился, бодрился да вдруг как завопит на адъютанта:

— Ты, подлец, нарочно промахиваешься, по пустому месту бьешь. Вон отсюда! Расстрелять!..

Адъютанта как ветром сдуло.

Остался фон Пфуль один, сидит, думает. Вдруг входит в его палатку неприметный старичок в ватнике, бородка клинышком, на одном плече мешок, на другом автомат немецкий на ремне.

Генерал фон Пфуль спрашивает:

— Вы кто такой?

А старичок с мешком ему в ответ, да так дерзко, нахально:

— А ты кто такой?

— Я — непобедимый генерал фон Пфуль, я десять стран покорил, сто городов пожег, тысячу деревень с землей сровнял. Сильнее меня нету генерала на свете. Отвечайте сей минут, кто вы такой?!

— Я непобедимый партизан дед Комар. Я тридцать ваших эшелонов с живой силой и техникой под откос пустил, три карательных дивизии в пух и прах разбил, трех ваших генералов прикончил, а полковников — этих и не счесть! А тебя, дурака, живьем возьму!

И взял. Живьем! В мешок его запихнул и унес. Поминай как звали!

ХОРОШЕЕ ВОСПИТАНИЕ

Родился в одной немецкой семье сынок.

Пришли профессора — осмотрели младенчика, обнюхали, обмерили, распрабабок его по особому списку проверили, до десятого колена туда и обратно, и сказали:

— Родители, поздравляем! Сынок ваш ариец чистых кровей. Молодцы!

— Рады стараться! — сказали родители. — Может, фюрер нам за него хоть фунтик маслица отвалит? А то мы совсем отощали, его рожавши!

— Хлопочите через имперскую канцелярию.

Отхлопотали себе родители фунт масла через эту канцелярию и стали сынка растить.

Пока он сосунком был, без хлопот дело обходилось: сосет младенчик мамашу, и бог с ним! А как подрос, призадумались родители: кого в воспитатели позвать?

Пригласили опять профессоров посоветоваться.

Профессора сказали:

— Поскольку фюрер требует, чтобы немецкая молодежь была похожа на молодых диких зверей с бездной в глазах, постольку вам надо идти в зоологический сад и там среди млекопитающих выбрать для своего сынка подходящих воспитателей.

Родители так и сделали: пошли в зоологический сад.

Приходят — видят: сидит в клетке волк, жрет падаль.

Родители к нему:

— Извините за беспокойство: не можете ли вы, герр волк, сынка нашего воспитать так, как того фюрер требует?

— Могем! — рычит волк. — Платить мне будете пять пудов разной падали в месяц. Я очень падаль обожаю.

Согласились родители на эту цену и спрашивают волка:

— А кого еще, герр волк, вы можете из млекопитающих нам порекомендовать в воспитатели сынку?

— Обратитесь к кабану, сиречь к дикой свинье, — через клетку направо, за углом. Очень культурное животное. Потом еще неплохо было бы вонючку пригласить, она ему хорошие манеры привьет, но уж больно от нее дух тяжелый идет. Даже мы, звери, и то не выдерживаем.

— Ничего, — сказали родители, — мы выдержим. Зато уж будет у нас сынок — ариец первый сорт! Не возьмет его земное оружие!..

Договорились с кабаном, договорились с вонючкой (ее пригласили раз в неделю приходить и в чистом поле с сынком заниматься), идут по зоологическому саду домой, и вдруг выскакивает из-за куста навстречу им заяц:

— Здравствуйте, родители! Возьмите и меня к вашему сынку в воспитатели.

— А вы нешто тоже с бездной в глазах, герр заяц?

Заяц нахально смеется:

— Бездны у меня нет, я по другой части силен.

Родители переглянулись, и папаша сказал:

— Вы, герр заяц, не хищный зверь. Вы из грызунов. Уши у вас какие-то такие… подозрительные. И бездны в глазах, сами говорите, нету, а потому не взыщите!..

Заяц еще нахальнее смеется:

— Пожалеете, родители!

Тут папаша замахнулся на него палкой — заяц как сиганет в кусты, и след его простыл.

Стали дикие звери ходить к молодому фашисту на дом, учить его уму-разуму.

Волк учит, как жертву терзать, вонючка в чистом поле хорошим манерам обучает, а кабан — сиречь дикая свинья — по своей части старается: набросает на пол разные хорошие книжки, рвет, топчет их и воспитанника своего приглашает:

— Гадь и ты, не стесняйся, гадь!..

Молодой фашист сначала стеснялся, а потом — ничего, пошло у него дело гладко и гадко.

Кабан — сиречь дикая свинья — хвалил его за это:

— Молодец! Теперь рылом вороши!.. Так!.. Еще давай.

Вырос сынок: в глазах — бездна, дух — тяжелый, книжку видеть не может. Ариец — первый сорт. Родители не нахвалятся:

— Вырастили сынка — фюреру подарочек.

А уж война началась. Пошел молодой фашист воевать.

Родители за него ничуть не беспокоились:

— Нашего не убьют! У нашего особое воспитание. Его земное оружие не возьмет!..

На Западе воевал молодой фашист — ничего, обошлось.

Послали его на Восток.

Через месяц приходит сообщение из полка:

«Ваш сын убит. Наш полк русские разбили, кое-кто убежал, а сынок ваш тяжелым на ногу оказался — не успел. Так и помер — с бездной в глазах».

Заплакали родители. Пошли в зоологический сад, говорят волку:

— Герр волк, как же так — сынка-то убили?

Сидит волк, здоровый, клыкастый, жрет падаль. В глазах бездна.

— Подумаешь, — говорит, — убили! Нового родите…

— Не родим, — говорят родители, — старые мы уж. Как же быть теперь, герр волк?

Волк морду воротит:

— Это меня не касается.

Пошли к вонючке — она только пахнет, слова путного от нее не добьешься.

Идут родители домой, горюют. Вдруг выскакивает из-за куста тот самый заяц:

— Здравствуйте, родители! Говорил я вам: пожалеете, что меня не пригласили. Так оно и вышло.

— В чем же наша промашка, герр заяц?

— В том промашка, — говорит заяц, — что вы хотели из сынка дикого зверя сделать, чтобы он человека мог в войне одолеть. А того не бывает. Зверю человека не одолеть. Надо было меня взять: я бы его хоть ноги уносить научил. А то другие убежали, а он нет. Вот вам и бездна!..

Сказал — и в кусты. Только его и видели. Переглянулись родители и заплакали еще горше. Да слезами горю не поможешь!..

НЕСОСТОЯВШАЯСЯ СДЕЛКА

Сидел немецкий генерал фон Кок в штабе, колдовал над картой — куда ему отступать: то ли в поле, то ли в лес, то ли в болото.

И вдруг видит: стоит перед ним черт. Одет как фашист: на все места черепа да кости нашиты, только в галифе сзади прорезь сделана, галуном серебряным обшитая, — для хвоста.

— Так! — сказал сам себе генерал фон Кок. — Выходит, до чертиков и довоевался.

А черт чин чином поднимает руку, машет хвостом:

— Хайль Гитлер!..

— Хайль так хайль, — отвечает генерал фон Кок, — только вот что: я очень занят, мне отступать надо — то ли в поле, то ли в лес, то ли в болото. Потому давайте короче. Небось душу мою купить желаете?

— Не прочь!

— Ваша цена?

— Назначайте вы, ваше превосходительство. Поторгуемся.

— Цена моя такая, — говорит генерал фон Кок. — Выведете мое войско из тупика — получите мою душеньку. Идет?

Посмотрел черт карту, только свистнул.

— Нет, — говорит, — не пойдет, ваше превосходительство. Тут сам черт ногу сломит. Гитлер вас сюда завел, пусть он вас и выводит. А я не берусь.

— Тогда сделайте так, чтобы мои солдаты не чесались. А то они все время чешутся, как собаки шелудивые. Вернете им солдатский вид — получите мою душеньку. Идет?

Черт опять головой трясет.

— Нет, — говорит, — не пойдет, ваше превосходительство. Ваших солдат теперь ни один дьявол в пристойный вид не обратит.

— Хорошо. Тогда сделайте так, чтобы на меня русские партизаны не кидались. Сделаете — получите душеньку. Идет?

Черт и на это не соглашается.

— Нет, — говорит, — не пойдет, ваше превосходительство. Вы русский народ до того довели, что в вас каждая кочка стреляет. Теперь никакие черти партизан не остановят. Сами уж как-нибудь.

Генерал фон Кок осерчал.

— Зачем вы ко мне пришли? Что я ни скажу, вы на все «нет» да «нет». Назначайте тогда сами цену. Я буду ломаться.

Черт говорит:

— Наша цена известная. Могу устроить так, что вас, пожилого хрыча, полюбит молодая девица неописуемой красоты. Одним словом, за любовь прекрасной Маргариты беру вашу душеньку. Идет?

Генерал фон Кок мужчина был еще крепкий, кровь в нем еще не остыла.

— Идет, — говорит, — продаю душу за любовь прекрасной молодой девицы: в жизни мы живем только раз. Только я эту самую Маргариточку, свою избранницу, должен предварительно поглядеть. А то, сами понимаете, кота в мешке брать тоже расчету нет. Подсудобите мне какую-нибудь кривобокую. Знаю я вас, чертей!

— Это можно, — отвечает черт. — Сейчас я вас перекину в Германию, и вы, ваше превосходительство, сами выберете себе подходящую Маргариточку.

Не успел генерал фон Кок моргнуть, как очутился в Берлине.

Подлетают они с чертом к одному дому.

Черт говорит:

— Загляньте, ваше превосходительство, в окошко. Там как раз сидит прелестная Маргариточка. Она вас может полюбить.

Заглянул генерал в окошко, видит: сидит за столом девица, тоща, как сушеная вобла, щечки зелененькие, носик остренький-преостренький, жует картофельную шелуху.

— Не подойдет, — говорит генерал фон Кок и даже плюется. — Это мумий какой-то, а не прекрасная девица.

Подлетают они с чертом к другому окну.

Заглянул генерал фон Кок в окошечко: сидит за столом девица тощей первой. Плюнул генерал, полетел к третьему окну. Заглянул — та же картина.

Так они одиннадцать окон облетели.

Заглянул генерал фон Кок в двенадцатое окно, а там шкилет сидит, пронеси господи! Генерал с перепугу аж на землю свалился, затылок ушиб.

Стоит, потылицу трет и черта ругает.

— Какого черта, — говорит, — вы мне эти шкилеты показываете? Вы же мне обещали прекрасную девицу предъявить. Маргариточку! А это что?

Черт руками разводит.

— Других нет, ваше превосходительство. Я не виноват, что Гитлер германскую девицу до такого околелого вида довел. Чем богат, тем и рад. Берите какие есть.

— Пусть их Кощей Бессмертный замуж берет. Незачем было меня от дела отрывать.

Стал генерал с чертом ругаться.

Генерал кричит:

— Убирайтесь вон! Не продам я свою душеньку!

А черт ему:

— И не надо. Я ее так, задарма, получу.

— Как это «задарма»?

— Очень просто. На вас фюрер серчает. А на какого немецкого генерала фюрер серчает, того обязательно или кондрашка хватит, или он в воздушную катастрофу угодит, или разрыв сердца с ним произойдет. Вот и с вами тоже несчастный случай скоро должен случиться. Тут я вашу душеньку и зацапаю.

Генерал черта за такие слова по рылу.

Ударил и вдруг видит: сидит он один над картой. Скучно ему стало. Да и верно ведь, заскучаешь. Отступать надо, а куда — неизвестно: то ли в поле, то ли в лес, то ли в болото…

НЕПРИХОТЛИВАЯ ВОШЬ

Жил-был на Восточном фронте солдат Фриц. И жила в нем вошь. Солдат чешется, вошь питается, дни идут. Вот убили Фрица. Что вше делать? Изловчилась вошь и перелезла на унтер-офицера Ганса. Унтер-офицер чешется, вошь питается, дни идут. Вот и Ганса убили. Тут загрустила вошь.

— Только устроилась, и опять надо на новую квартиру переезжать.

На фронте долго грустить не приходится. Наклонился над убитым Гансом обер-лейтенант Макс, а вошь — не будь дура — взяла да перелезла к нему на штаны. «Ничего, — думает, — проживу! Главное, чтобы тепло было и не дуло!»

Офицер чешется, вошь питается, дни идут. Поехал офицер к генералу с донесением. Вышел из машины, а русская бомба как шарахнет. И вошь взрывной волной бросило самому генералу за воротник.

— Ах! — сказала вошь. — Я, кажется, опять переехала!

Вызвали генерала к самому Гитлеру на доклад. Генерал сел в машину и поехал. Генерал чешется, вошь питается — едут.

Приехал генерал Гитлеру докладывать, а вше любопытно на фюрера поглядеть, она и выползла на генеральский мундир. Генерал наклонился, вошь не удержалась и угодила Гитлеру в рукав. Притаилась там и сидит. Наступила ночь. Лег Гитлер спать, а вошь осмелела и стала им питаться. Гитлер чешется, вошь питается, часы идут. На рассвете Гитлер не выдержал и закричал страшным голосом:

— Кто смеет мною, фюрером, питаться?!

Вошь отвечает:

— Это я, вошь, вами питаюсь!

— Да как ты смеешь мою чистокровную кровь пить?! Ты что, вошь, сумасшедшая?!

— Нет! — отвечает вошь. — Я не сумасшедшая. Я неприхотливая: ты, фюрер, океаны человеческой крови выпил, дай мне твоей хоть с осьмушку наперстка испить!

— Ох, уничтожу я тебя сейчас, нахалку!

— Руки коротки, фюрер! Я при тебе буду, вместо совести жить. От совести ты освободился, а от меня нет тебе спасения. А уничтожат меня только вместе с тобой!

С той поры и одолела Гитлера бессонница. Это его по ночам неприхотливая вошь вместо совести грызет. Гитлер не спит, чешется, вошь питается — дожидаются они своего конца.

ДОГОВОРИЛИСЬ!

Огневые позиции батарея занимала на довольно высокой горе, поросшей густым орешником. Орех — веселое дерево, его любят птицы. Птиц здесь было множество, и казалось странным, что даже свирепые громы артиллерийской пальбы не заставили синиц, кукушек и зябликов эвакуироваться из родимых гнезд. По-видимому, беспечные пернатые по птичьему своему легкомыслию решили, что просто в этом году выдалось такое грозовое лето.

Снаряды на гору доставлялись конным транспортом на двуколках. Дорога шла лесом, скрытно, и подвозчики боеприпасов преодолевали опасный путь без особых помех.

Но однажды во время яростной артиллерийской дуэли, неожиданно вспыхнувшей между противниками, немецкие батареи положили несколько снарядов на подходы к горе и наделали беды. Одна двуколка со снарядами взлетела в воздух, а кроме того, осколками у подвозчика Прохорова — молчаливого, серьезного, пожилого солдата по прозвищу Отец — убило его рыжего толстого мерина Федьку.

Потеряв Федьку, Отец затосковал так, как будто он лишился родного человека.

Ему говорили:

— Что ты, Отец, горюешь? Жив остался после такой петрушки, радоваться надо, а ты… скис, как опара!..

Отец только рукой махнул:

— Мы с ним земляками были: я елецкий и он елецкий…

— Тебе сам мерин покойный говорил, что он елецкий?

— Не мерин говорил, а я сам знаю. Когда нам этих коней пригнали, люди говорили, что это елецкие лошади. Да у нас действительно в колхозах конь как раз такой: рыжий, словно солнышко, и в теле…

Вскоре Прохоров получил другого коня — трофейного. Это было высокое, костистое, сильное животное вороной масти. Глаза у него были диковатые, шалые, с белками фиолетового отлива.

Передавая Отцу нового коня, старшина Глухарев сказал:

— На, Прохоров, получай. Владей, Фаддей, моей Маланьей! Конь хороший, не сомневайся. Мы его Пфердом назвали.

— Как?

— Пфердом. Ведь он немец. А по-немецки лошадь будет Пферд.

Отец помрачнел, скептически оглядел Пферда, сплюнул и сказал с нескрываемой обидой в голосе:

— Не стану я на немце ездить. Мне русской нации конь нужен — и все тут!

Глухарев засмеялся.

— Лошади, Отец, все одной нации — лошадиной. Хоть елецкий, хоть немецкий — конь, он и есть конь. Бери, Прохоров, не задерживай меня!

— Не возьму, товарищ старшина! Давайте русского!

Подошел лейтенант Лисицын и, узнав, в чем дело, сказал, улыбнувшись:

— Не понимаю вас, Прохоров! Отличный конь! Цветок душистых прерий, а не конь!

— Мне, товарищ лейтенант, этот цветок не нюхать. Мне на этом цветке работать придется, да еще под огнем — вот что!

— Но он же, видно по всему, добродушная тварь и с хорошим характером.

Лейтенант поднял руку, чтобы потрепать Пферда по крутой шее, но «добродушная тварь» вдруг прижала уши к голове и, оскалив желтые зубы, попыталась укусить своего адвоката.

— Видали?! — обрадовался Прохоров. — Вся повадка фашистская! Да он русского голоса вовсе не признает, товарищ лейтенант. Я своему покойнику, бывало, только скажу: «Давай, Федя!» — и все в порядке. А этот! Сами видите — он по-русски ни бум-бум не понимает!

— А вы его кнутом! — строго сказал лейтенант Лисицын. — Этот язык он поймет, можете не сомневаться!

— Освободите от Пферда, товарищ лейтенант, прошу вас всей душой!

— Довольно, боец Прохоров! Берите коня и ступайте.

Отцу пришлось смириться, и он стал хозяином Пферда.

…Службу трофейный конь нес исправно, но отношения между Пфердом и Отцом оставались прохладными. Для Прохорова Пферд по-прежнему был «немцем», и помня завет лейтенанта Лисицына, он общался со своим четвероногим помощником главным образом на языке кнута. Глядя, как Отец, бранясь, настегивает Пферда по гладкому крупу, а тот лишь возмущенно крутит хвостом, протестуя против столь неделикатного с ним обращения, батарейцы утверждали, что Отец в конце концов научит его не только понимать, но даже и говорить по-русски.

А веселый наводчик Максим Гребенка при этом уверял всех, что первые слова, которые произнесет Пферд, будут не очень приличными, ибо других от своего хозяина он не слышал.

Нет, никак не мог Пферд заменить Прохорову покойного Федьку. Душа Отца томилась по-прежнему. Раньше, когда Федька был жив, в минуту острой сердечной тоски по дому, по далекой елецкой земле, можно было подойти к Федьке, положить руку на его теплый, нежный храп, вздохнуть и сказать:

— Так оно, брат Федька!

И Федька, ответно вздыхая, фыркал в ладонь, будто отвечал:

«Ничего, Отец, живы будем — не помрем. Наше дело солдатское!»

А этот вороной дьявол лишь отчужденно косит фиолетовыми своими белками да по-немецки скалит желтые зубы. Что такому скажешь?!

Однажды, когда на востоке уже алело, Прохоров совершал четвертый за ночь рейс на батарею. Другие подвозчики уехали вперед, он был один с Пфердом в этот торжественный и всегда милый час пробуждения природы.

Свежей прохладой тянуло из леса, ноги у Пферда, по самые колени мокрые от росы, блестели как лакированные. Таинственная тишина была разлита кругом. Но вот в кустах чувикнула какая-то птичка — из тех неугомонных певуний, которые просыпаются раньше всех в мире. И вдруг сразу, как бы в ответ на птичий щебет, послышался далекий глухой удар и вслед за тем тяжелый вой, вой приближающегося снаряда.

Пферд поставил уши торчком, тревожно заржал. Грохнул взрыв. Подхватив вожжи, Прохоров обернулся и увидел позади себя в рассветной мгле черный фонтан земли и пыли. На горе сейчас же громово ответили наши батареи.

Снова Прохоров услышал вой и свист — на этот раз снаряд разорвался впереди в лесу. Пферд осел на задние ноги, попятился, замотал головой.

Всей кожей Прохоров почувствовал, что третий снаряд немец положит в его двуколку, очутившуюся в вилке, или рядом. Он яростно стеганул Пферда кнутом, задергал вожжами, но испуганный конь только тоскливо визжал, пятился и не шел. Не помня себя, Отец в отчаянии закричал:

— Давай!.. Федя!.. Давай!

Пферд рванулся галопом вперед, и сейчас же со страшной силой раскололся воздух, ослепительно ярко вспыхнув позади Прохорова, потом навалилась черная тьма, и он потерял сознание.

Очнулся Прохоров от радостного птичьего свиста и щебета. Он решил, что лежит в лесу, но, открыв глаза, увидел склонившегося над ним наводчика Максима Гребенку и понял, что находится у батарейцев. Орудия молчали, и, пользуясь затишьем, птицы давали свой обычный шефский концерт для бойцов.

— Как я к вам попал-то? — слабым голосом спросил Отец.

— Пферда своего благодари, — улыбнулся Гребенка. — Сам прибежал на батарею. И тебя привез. Тебя, видать, чуток контузило. Можешь встать?

— Могу! — сказал Отец, поднимаясь. — Неужели… сам прибежал?

— Сам! Его царапнуло осколком малость.

Пферд стоял под деревом, опустив голову. На его крупе темно-вишневым сгустком запеклась кровь, и когда мухи садились на рану, дрожь пробегала по его потной, остро пахнущей коже.

Отец подошел к Пферду, деловито осмотрел рану, отогнал надоедливых мух, поправил спутанную челку и молча положил ладонь на его влажный теплый храп. И Пферд покорно принял хозяйскую ласку.

— Вот тебе и немец! — сказал Гребенка, с уважением глядя на Пферда.

— Он не немец, — убежденно возразил Отец. — Это русский конь. Его немцы где-нибудь в колхозе забрали, ну и попортили затем, конечно. А он русский.

— Откуда ты знаешь, что он русский?

— Да уж знаю… фашист на такое неспособный! И понимает он все — вот что!.. Ну, ехать мне надо!

— Доедешь сам?

— Доеду!

Отец залез в двуколку, дернул вожжи и, чмокнув губами, прикрикнул:

— А ну, Федя, давай… домой!

Пферд ленивой рысцой затрусил по лесной дорожке, испещренной веселой игрой света и тени.

— Договорились! — сказал вслед Отцу и Пферду наводчик Максим Гребенка.

НА ШОССЕ

Когда Груня Купавина из далекого ярославского колхоза «Красный луч» уезжала на войну, дядя ее Дмитрий Михайлович, старый солдат, инвалид и георгиевский кавалер, обидел девушку смертельно.

Он скептически оглядел толстенькую, короткую фигурку племянницы, вздохнул и сказал густым басом:

— Нет, Грунька, не солдат ты!

— Если я противоположного пола, это еще ничего не значит! — вспыхнув, отрезала Груня.

— Противоположный пол тут ни при чем! У другой бабы и рост и осанка — хоть в гвардейцы ее записывай. Взять мою покойницу, царство ей небесное. Она, бывало, оседлает технику, ухват там или кочергу, — куда мне против нее! Я сейчас руки кверху: «Сдаюсь на милость победителя!» А у тебя видимость не солдатская!

— Уж какая есть, дядя Митя! Она мне не помешает стрелять в фашистов.

— Стрелять, конечно, не помешает. Может, ты даже попадешь в какого-нибудь фон-барона. С перепугу. А вот в плен врага никогда не возьмешь. В плен взять — это самое трудное: это значит сильно противника напугать.

И дядя Митя ласково зажал жесткими пальцами крохотный, но очень самостоятельный Грунин носик.

— Пустите, дядя Митя! — окончательно рассердилась Груня. — Цыплят по осени считают. И вообще… давайте прощаться, а то я из-за вас на станцию опоздаю.

Много месяцев спустя после этого разговора Груня Купавина в побелевшей от солнца и частых стирок гимнастерке, с тяжелой винтовкой за плечами и с красным флажком в руке стояла у развилки шоссейной дороги недалеко от города, вчера лишь взятого штурмом гвардейцами Н-ской части. На фронте стрелять ей не пришлось: она стала регулировщицей.

Четко взмахивая своим флажком, Груня пропускала машины, мчавшиеся на запад, и думала:

«Так дело пойдет — я, пожалуй, скоро буду под самым Берлином регулировать!»

Перед вечером на шоссе остановилась запыленная, видавшая виды полуторка. Из шоферской кабины вылез водитель — черный, как дьявол, от загара и дорожной грязи, в засаленной, сдвинутой набекрень пилотке.

Он вежливо козырнул Груне и спросил медовым голосом:

— Тут поблизости не валяется ли вражеская техника, товарищ ефрейтор? Покрышек бы разжиться в запас!

— Их в городе били, — сухо сказала Груня.

— Жаль, что не здесь. В городе, поди, все уже комендант подобрал! Покурить желаете? А то ведь солдат без цигарки все равно что кипяток без заварки.

— Некурящая!

— Что же вы не научились? К вашей красоте очень пойдет самокрутка. Прошу!..

— Я на посту стою, товарищ сержант!

— Меня, между прочим, Сережей зовут. А вас?

— Вы бы ехали, товарищ сержант!

Веселый водитель, поняв, что с суровой регулировщицей каши не сваришь, притворно вздохнул, козырнул вторично и заявил:

— И то… надо ехать. Мне сегодня же и обратно. А вы не боитесь здесь одна стоять, товарищ ефрейтор?

— Кого же мне бояться? Уж не вас ли?

— Зачем меня! Кругом в лесах фашисты бродят одичавшие. Их здесь сотнями, а то и тысячами вылавливают. Как бы они не присватались к одинокой девушке.

Груня гордо поправила свою винтовку и сказала:

— Ну, я их быстро отсватаю. Счастливого пути, товарищ сержант! Не теряйте золотого времени.

Черный сержант улыбнулся, показав Груне все свои тридцать два зуба, залез в кабинку, дал газ и умчался.

Наступил вечер. До смены было часа три. Машины больше не пролетали мимо Груни, и ей стало скучно.

От скуки она тихо запела песню, которую очень любили петь регулировщицы ее части.

Песня называлась «Прощанье», и достоинство этого произведения заключалось не столько в его мелодичности, сколько в длине: по Груниным расчетам, ее должно было хватить до конца дежурства.

Шагая по пустынному шоссе туда и обратно, Груня за час успела в песне попрощаться с отцом, с матерью и дедом и находилась на полпути к бабушке, как вдруг услышала позади себя, в придорожных кустах, какой-то шорох.

Она обернулась и застыла на месте: перед ней стоял гитлеровец.

Это был здоровенный, красномордый верзила в изодранном мундире, с автоматом в руках.

Ахнув, Груня стала рвать с себя винтовку, но фашист сделал умоляющий жест рукой, быстро наклонился и положил на дорогу свой автомат и ручную гранату.

— Не беспокойтесь, баришня, — сказал он на ломаном русском языке. — Их вилль… я хотел… сдавался в плен… Гитлер капут!..

И сейчас же из-за других кустов вылезли еще гитлеровцы. Они тоже сложили свое оружие к Груниным ногам, и каждый, заискивающе улыбаясь, сообщил регулировщице, что Гитлеру капут!

Когда церемония сдачи в плен закончилась, красномордый гитлеровец сказал:

— Водиль нас скорей в плен… Мы есть голодный, как… дер вольф… волк!

— Смена придет, тогда отведу вас в город к коменданту! — строго ответила Груня. — А пока… ждите здесь. Ничего, не сдохнете!

— Сдохнем! — убежденно сказал гитлеровец. — Нам надо шнель… бистро нах комендатур. Город далеко?

— Недалеко!

Красномордый обернулся к своим и что-то отрывисто и гнусаво сказал, будто пролаял. Гитлеровцы закивали головами, одобрительно зашумели.

— Ми решаль идти в город! — любезно сказал красномордый. — Ми будем сдавался передней баришня… Битте, давайть нам наш автомат!

В ответ на эту любезную просьбу Груня наставила на красномордого винтовку, внушительно щелкнула затвором и грозно крикнула:

— А ну, назад! И тихо у меня сидеть!

Гитлеровцы попятились — такая решительная сила была в глазах у этой маленькой, курносой девушки.

— Обождать они не могут! — сказала Груня, опуская винтовку. — Подумаешь, какие господа!..

Гитлеровцы опять заговорили по-своему, и красномордый объявил:

— Ми решаль… ожидать половина часа!

— Сколько надо, столько и обождешь!

Гитлеровские вояки присели на обочину шоссе и стали ждать. Худые, заросшие, оборванные, они действительно напоминали волчью стаю, испытавшую и гон борзых, и пулю охотника, и капкан зверолова.

«Кинутся они на меня — что я с ними сделаю? — тревожно подумала Груня. — Их двенадцать образин, а я одна! И не едет никто!»

— Пойдем в плен, баришня! — жалобно сказал красномордый.

— Не канючь! Сиди тихо!

И тут Груня услышала приближающийся веселый перестук колес и фырканье мотора. Из-за поворота шоссе выскочила знакомая полуторка. Груня замахала флажком, приглашая водителя остановиться.

Заскрежетали тормоза, полуторка остановилась, и веселый сержант выскочил из кабинки:

— Что случилось, товарищ ефрейтор?

— Гитлерюги мне сдались, — небрежно сказала Груня. — Двенадцать штук. Вон сидят. А вот тут их автоматы.

— Присватались, значит?

— Присватались. Отвезите их в комендатуру, товарищ сержант, будьте столь любезны, а то мне на них глядеть противно!

— Можно! — охотно согласился сержант. — Это мы быстро провернем. Помогите мне ихние автоматы погрузить в кабинку!

Когда оружие пленных было уложено в кабинку, а сами немцы, повторяя: «Гитлер капут», залезли в кузов, Груня положила на плечо сержанту свою маленькую загорелую руку и сказала:

— У меня еще к вам просьба, товарищ сержант! Возьмите у коменданта справку с печатью, что двенадцать фашистов действительно мне сдались. Моя фамилия Груня Купавина.

— А зачем вам такая справка, товарищ Груня?

— Домой вернусь, мне же не поверят, что я двенадцать фашистов в плен взяла. Вы знаете, дядя у меня есть такой вредный — он без документов ни за что не поверит! Сделайте, товарищ сержант… товарищ Сережа?

При этом Груня посмотрела на сержанта так красноречиво и выразительно, что веселый водитель сразу понял, что сделать придется.

— Сделаю, Грунечка! Ждите! Эй вы, завоеватели, держитесь крепче! Поехали!

Не прошло и часа, как полуторка примчалась назад — к развилке шоссе.

— Получите, Груня! — сказал сержант, отворяя дверцу и подавая регулировщице листок бумаги. — Не хотел комендант давать. Насилу уговорил. Только для вас и старался.

На листе бумаги, вырванном из записной книжки, было написано:

«Удостоверяю, что ефрейтору А. Купавиной действительно сдались в плен десять солдат и два унтер-офицера 78-й немецко-фашистской пехотной дивизии.

Комендант капитан Супрунов».

Печать была на месте, число, месяц и год поставлены — документ был настоящий, исправный!

— Порядок! — сказала Груня и спрятала бумагу в левый карман гимнастерки, у сердца.

ЭНЗЕ

Я в нашем партизанском отряде была, как это говорится, и швец, и жнец, и на дуде игрец. И стряпала, и варила, и лечила, и чинила.

Мы в лесу стояли лагерем, в горах. Все ребята с нашего завода. Выкопали землянки, жили там и воевали.

Немцы в горы боялись идти, они в предгорьях построили линии обороны против нас, с дотами, с блиндажами — все как полагается.

Только не помогали им ихние доты.

Ночью, бывало, прошмыгнут наши партизаны мимо немецких дорог — и айда гулять по степи. Потом возвращаются, докладывают нашему начальнику, товарищу Н.

Голодные придут, грязные, оборванные — штаны ватные так и висят клочьями. Прямо беда с ними!

Я их накормлю, одежонку починю да еще и поругаю как следует.

— Что же вы, ребята, — говорю, — обмундирование совсем не жалеете? Вы бы поосторожней как-нибудь, а то, ей-богу, без штанов буду вас пускать на операцию.

Смеются:

— Без штанов легче.

А другой осерчает:

— Не бухти, Тимофеевна, попробовала бы сама три километра по колючкам на брюхе ползти, да еще тридцать килограммов взрывчатки на горбу тащить.

И ведь верно: герои, если подумать!

Хорошо я с ними жила, жалела их, как родных детей. Они меня тоже любили. Я — только вы не смейтесь — гадаю очень хорошо. Конечно, с научной точки зрения, гадание — это бабье суеверие, по от скуки почему не погадать?

У меня были карты-самоделки. Вот я замечу, что какой-нибудь наш партизан ходит сумный, невеселый, слова от него не добьешься, — сейчас к нему:

— О чем задумался, детина?

— О семействе, — говорит, — думаю, Тимофеевна. Как они там? Живы ли?

— Давай погадаю.

— Погадай… для смеха.

Раскину я карты — и говорю только хорошее. Пою-заливаюсь, как соловей:

— Ожидает тебя скорое свидание с червонной дамой, которая имеет к тебе бубновую симпатию. Сердце успокоится огромадной радостью в собственном доме.

Смотришь — и повеселел парень.

Раз меня вызвал к себе наш начальник. Строго говорит:

— Ты зачем, Тимофеевна, суеверие в отряде разводишь? Что это за гадания такие?

Я ему все объяснила.

Он усмехнулся в усы свои и сказал:

— Первый раз вижу, чтобы карты моральную политичность поддерживали. Ты все-таки… поаккуратней о ними!

Очень я скучала в отряде за хозяйством своим. Пока немец не наступал, я работала на ферме в подсобном хозяйстве при заводе. Ферма богатая, птицы этой, скотины всякой — целый Ноев ковчег: семь пар чистых, семь пар нечистых.

Про Кубань нашу, знаете, как говорят? Воткни весной палку в кубанскую землю — она тебе осенью плод даст. Что земля? На Кубани воздух даже какой-то плодородный. На животину и то действует. Я на ферме у себя замечала: только свинья опоросится — глядишь, опять поросная ходит. Без пересадки, право слово!

Однажды приволокли наши ребята откуда-то свинью. Как они ее до лагеря дотащили, не знаю. Их секрет.

Пришли веселые, шумят:

— Сейчас мы ее заколем, и ты, Тимофеевна, сваришь нам настоящий кубанский борщ со свининой!

Поглядела я на свинью: ладная такая свинка, упитанная, не схотелось мне ее колоть! «Пусть, — думаю, — в хозяйстве живет — может, приплод даст!»

Пошла до начальника, уговорила его объявить свинью как бы Энзе — неприкосновенным запасом. Обиделись на меня наши партизаны — ужас как! Ну еще бы: борщ мимо рта проехал!

Сварила я им кашу, хорошую, пшенную, а они едят и хают ее, да громко, чтобы я слышала. Они хают, и жалко мне их, а у самой думка: «Не вечно же, — думаю, — мы будем в горах и землянках сидеть? Погоним немца, вернемся на завод, а хозяйства наша вся порушенная, с голого места начинать придется. Так хоть свинья будет на первое время».

Ох, хлебнула я горюшка со своей Энзе! Ребята как волки вокруг нее ходили и зубами щелкали. Чего только не выдумывали!

Придут к начальнику, докладывают:

— Тимофеевнина Энзе опять нашкодила. Мы мину сделали нажимного действия, а она всеми четырьмя на нее влезла.

— Взорвалась?

— Никак нет! Позвольте ее за шкоду предать смертной казни…

Начальник смеется:

— Это не шкода: это технический контроль. Значит, плохую мину сделали, если свинья взлезла и не взорвалась. Мы должны быть ей только благодарны. Свинья не взорвалась — и немец не взорвется.

А один раз и он на нее осерчал. У нас телефон был проведен полевой — от землянок к передовым наблюдательным постам. Вот однажды хватились — порвана связь. Послали ребят проверить. Те вернулись и Энзе мою пригнали. Кричат:

— Энзе проклятая порвала! Поймали на месте преступления. Долго ли еще будем с ней цацкаться?..

Начальник говорит:

— Мне тоже надоела эта Энзе. Заколите ее к черту, а то действительно животы у всех подвело!

Я в слезы.

— Нельзя ее колоть. Она поросная.

— Откуда поросная?

— Думаю, от дикого кабана.

— Ну, раз поросная… оставить… Только смотри у меня… На твою ответственность!

А я это так сказала, наобум лазаря. «Ох, — думаю, — будет мне теперь!..»

И что же вы думаете? Свинья-то оказалась действительно поросная. Такой уж у нас воздух на Кубани. Весной, как немца погнали, она и опоросилась. Не подвела меня. Восемь поросят привела. Мордочки у всех острые, длинные, лесные. В отца! Смеху с ними было! Каждый придет, посмотрит на Энзе с поросятами и что-нибудь скажет:

— Это у нее от фрица.

— Нет, от ветра.

— От телефона.

Смех смехом, а все же недаром, выходит, я ее берегла. Не с пустыми руками возвращаемся.

Вернулись мы на завод. Ходим по развалинам, где раньше цехи наши стояли, и плачем не то с радости, что вернулись, не то с горя.

А начальник говорит:

— Слезами горю не поможешь. Пускай каждый займет свое место. Надо работать, помогать фронту. Ты. Тимофеевна, забирай свою Энзе с поросятами, поезжай в подсобное хозяйство, действуй…

Вот я и действую: птица у меня уже имеется кое-какая. Коровки завелись, да вот Энзе моя боевая. Ничего, все наладится. Это же Кубань! У нас воздух веселый, легкий!..

МЫ ИЗ ВОСЬМОГО ПОДЪЕЗДА

Большой, очень чистый московский двор. Никакой зелени — только в глубине двора одиноко высится старая-престарая береза.

Под березой — скамейка, такая же старая. А на скамейке всегда дети. Это их излюбленное место.

Сейчас на скамейке сидят Галя Кусихина и Леля Кальченко, девочки из восьмого подъезда. Они очень похожи друг на друга — белесые, длинноногие, голенастые, в коротких старых пальтишках и фетровых беретиках: Галя в зеленом, а Леля в малиновом. Еще отличаются они чулками: у Гали чулки желтые, а заштопаны на коленках черными, нитками, а у Лели — черные, но заштопаны желтыми.

Тут же, у скамейки, возится Валька, четырехлетний брат Гали Кусихиной, пухлое, розовое, безбровое существо в лыжных штанах «с чужого плеча».

Девочки говорят о своем.

— Ты масло растительное уже получила? — спрашивает Галя, щурясь от ласкового сентябрьского солнца.

— Получила. Вчера ходила. А ты?

— Я тоже получила. Нажарили картошки — вот сколько!.. А Валька съел половину. Он у нас ужасно много ест. Мама говорит, что он как удав. Ты видела живого удава?

— Нет. А ты?

— Я видела. В зоологическом. Кошмар и ужас, до чего противный. Он лежал в клетке и переваривал кроликов. Ты знаешь, он их живьем глотает — с ухами, с ногами, с кишками, со всем. Наглотается и сейчас же ложится спать.

— Его, наверное, другие зоологические звери презирают за то, что он такой обжора.

— Валька! — вдруг кричит Галя Кусихина. — Не смей жевать листья!.. Выплюнь сейчас же!.. Вот уж действительно удав!..

Валька послушно выплевывает невкусный березовый лист и с независимым видом начинает прыгать на одной ноге, как будто ничего и не произошло.

Девочки продолжают разговор.

— Ваш папа вам пишет?

— Пишет. А ваш — вам?

— Наш нам тоже пишет. Наш, главное, под салюты угадывает. Даже странно: как от папы письмо — так вечером салют!

— Валька! — снова грозно кричит Галя. — Ты опять жуешь листья?.. Я кому говорила?!

— Я же жеваю одну слюну! — басом оправдывается Валька и начинает прыгать на другой ноге.

Разговор на скамейке возобновляется.

— Твоя мама устает? — спрашивает Леля Кальченко.

— Устает! Она говорит, что, если бы не я, она бы давно легла на диван и ноги протянула. Она меня знаешь как зовет? «Мой заместитель»! Нас с ней, главное, Валька очень мучает. Мама говорит, что он ужасно трудоемкий ребенок.

— Вообще без мужика в доме трудно, правда? Хорошо еще, что мы с тобой такие ловкие уродились. Мама говорит, что у меня буквально все горит в руках. Я как возьмусь посуду мыть, раз-раз — и готово! Как в цирке!.. Тебе жалко таких матерей, у которых мужик на фронте, а детей нет?

— Мне таких жалко, у которых все ребенки трудоемкие, как наш Валька! Вот это действительно кошмар и ужас!

— По-моему, таким матерям надо помогать. Знаешь, Галька, давай прямо сейчас найдем, где живет семья фронтовика, и будем ей помогать…

— А как же мы их найдем?

— Прямо позвоним в дверь и спросим: «Вы семья фронтовика?»

— А Вальку как же?

— Вальку возьмем с собой. Хочешь помогать семье фронтовика, Валечка?

— Хочу, — говорит Валька и вдруг плаксиво кривит рот: — Я еще чего-то хочу!

Ахнув, девочки отводят Вальку к забору за березу, Потом приводят в порядок его сложный туалет, берут с двух сторон за руки, и вся троица направляется к пятнадцатому подъезду.

Пятнадцатый подъезд выбран интуитивно: почему-то девочкам кажется, что именно там живут те матери, которых надо жалеть и которым надо помогать.

Дети поднимаются на пятый этаж, и Галя Кусихина говорит:

— Давай вот сюда позвоним, сто сорок пятая квартира.

Дверь открывает пожилая женщина в переднике, со строгим лицом. В руках она держит тарелку с дымящейся кашей.

— Что нужно? — сурово говорит женщина.

Растерявшись от этой суровости, Галя выпускает из рук Вальку. Валька тяжело плюхается на пол. Вскрикнув, женщина роняет тарелку с кашей — тарелка разбивается, и начинается нечто невообразимое.

Валька ревет во все горло, хоть он и не ушибся, а только слегка испугался; женщина кричит и ругается, потому что ей жалко каши; а девочки говорят обе вместе — пытаются объяснить пострадавшей свое вторжение в ее квартиру.

— Мы из восьмого подъезда! Вы семья фронтовика?.. Мы пришли вам помогать… Не стесняйтесь, пожалуйста.

— Постеснялись бы сами! — бушует женщина. — Всю кашу мне погубили!.. А ну марш отсюда!

Девочки поднимают ревущего Вальку и быстро бегут вниз по лестнице.

На площадке третьего этажа они останавливаются, и Галя Кусихина говорит:

— Это все из-за Вальки. Ест, ест — вот и стал такой тяжелый, что на руках не удержишь! Да не реви ты, ради бога! Где ты ушибся? Давай я тебя поцелую — все пройдет!

Она целует Вальку, и тот успокаивается.

— С первого раза никогда ничего не получается, — философски заявляет Леля Кальченко. — Давай в эту квартиру позвоним.

— Давай. Звони!..

Леля храбро звонит. Девочки слушают быстрый топот детских ног.

Дверь открывает мальчишка, рыжий как огонь, с лицом бывалого трамвайного «висуна» и любителя подраться.

— Мы из восьмого подъезда! — начинает Леля Кальченко.

— А вот я тебе как дам сейчас по уху, так ты сразу станешь из шестнадцатого! — говорит мальчишка.

— Обожди, — вмешивается Галя. — Мы хотим твоей маме помогать, потому что ты, наверное, очень трудоемкий!

— И тебе как дам сейчас по уху, так ты тоже станешь трудоемкая! — повторяет мальчишка, очень довольный своим остроумием.

— Пойдем, Леля! — сухо говорит Галя. — Это какой-то дурачок, пятачок за пучок.

Мальчишка с хохотом захлопывает дверь. Сконфуженные девочки и Валька спускаются ниже — на площадку второго этажа.

— С двух раз никогда ничего не получается! — говорит Галя Кусихина. — Я сюда позвоню. Хорошо, Леля?

— Звони уж, ладно!..

На этот раз дверь им открывает старик: лысый, сгорбленный, с крючковатым лиловым носом, настоящий Змей Горыныч.

Он подозрительно оглядывает детей и сухо говорит:

— Ну чего вам?..

— Вы семья фронтовика? — сладким голосом спрашивает Леля Кальченко.

— Ну, фронтовика! А тебе чего?

— Мы из восьмого подъезда!.. Мы хотим вам помогать по хозяйству.

— Хлеба нету у меня лишнего. И денег нету.

— Ой, что вы?! — разом говорят обе девочки. — Нам же не надо хлеба! И денег тоже не надо. Мы так!..

— Ну, заходите! — смягчается Змей Горыныч. — Нечего квартиру студить!..

Девочки и Валька входят в переднюю и робко останавливаются.

— Не пойму я, чего вы хотите? — спрашивает старик.

— Хотим вам помогать по хозяйству… Давайте мы вам пока мусорное ведро вынесем! — предлагает Леля Кальченко.

— Ишь ты, какая ловкая! Возьмешь ведро, а потом забросишь куда-нибудь, и ищи-свищи тебя!.. А теперь ведров-то нету нигде.

— Если вы нам не верите, — обижается за подругу Галя Кусихина, — мы вам нашего мальчика оставим в залог. Валька, посидишь с дедушкой, пока мы с Лелей ихнее ведро отнесем на помойку.

Валька кривит рот и без всякой подготовки начинает громко реветь. Во-первых, его пугает перспектива остаться наедине со Змеем Горынычем; во-вторых, он тоже хочет нести ведро на помойку. Девочки принимаются его утешать, и в конце концов вопрос решается так: Галя и Валька понесут на помойку ведро, а Леля будет мыть посуду.

Галя и Валька уходят. Ведро очень тяжелое, и Галя несет его, вся перегнувшись в одну сторону и быстро-быстро семеня спичечными своими ножками.

Валька шагает рядом с ней, толстый и важный, как маленький Будда.

Леля тем временем моет стариковскую посуду. Чашки и тарелки буквально пляшут у нее в руках, как в цирке! И не успевает старик опомниться, как вся посуда уже перемыта, перетерта и поставлена на полку.

В самый разгар этого самодельного субботника отворяется дверь, и в переднюю быстро входит коренастый блондин в черном драповом пальто и помятой серой шляпе. Щеки у него небритые, глаза красные — видно, что он плохо спал и сейчас куда-то очень спешит.

— Папаша, давай есть! — говорит блондин и, заметив детей, удивленно спрашивает: — Это что за гоп-компания?

— Ангелы-помощники! — сообщает старик, улыбаясь во весь свой беззубый рот.

— Мы из восьмого подъезда, — говорят девочки разом.

— От Маруси не было письма? — спрашивает блондин у старика.

— Не было, Васенька! Говорят, с их фронта к Деминым брат приехал. Ты бы зашел, узнал, может, он где видел нашу Марусечку!

Старик уходит на кухню и гремит там тарелками — готовит сыну еду. Галя и Леля растерянно, переглядываются, и Леля, собравшись с духом, спрашивает блондина:

— А вы сами разве… не на фронте?

— Нет, у меня жена на фронте. Она военный врач…

— Значит, вы не семья фронтовика?

— Ну, раз у меня жена на фронте, значит, я — семья фронтовика! — ухмыляется блондин.

Девочки снова переглядываются. На лицах у них написано: «Кажется, мы дали маху!»

Блондин снимает пальто, и Галя первая замечает на борту его пиджака золотую почетную нашивку, означающую, что ее обладатель был тяжело ранен на фронте. Гале становится жалко его, и она говорит:

— А вы… устаете?

— Достается! — смеется блондин. — Вот сейчас поем, и опять на завод. Вторую ночь не спим — срочный фронтовой заказ.

— А вам трудно без женщины?

— Трудновато.

— Мы к вам будем приходить, помогать вашему папе. Мы из восьмого подъезда! Я — Галя, а она — Леля. А это Валька, он мой брат.

— Ну, спасибо, Галя с Лелей. И тебе, Валька, спасибо! Заходите, милости просим!..

— Милости просим! — вежливо повторяет Валька.

Девочки прощаются и уходят. Провожает их старик, Змей Горыныч. Он выходит с ними на площадку лестницы и почему-то шепотом говорит:

— Вы заходите хоть каждый день помогать! Я приму — ничего. Мы с ним аккуратная семья фронтовика, не сомневайтесь.

И сует Вальке кусок сахару.

На лестнице Леля говорит Гале:

— Это даже интересней, что так получилось. Такие замужние мужики на улице не валяются!

— Не валяются! — соглашается Галя. — Мы завтра опять к ним пойдем.

— Обязательно пойдем! Валька, пойдешь завтра с нами к дедушке?

Валька, который ничего не может сказать, потому что во рту у него сахар, важно кивает головой в знак своего принципиального согласия.

ЧИСТАЯ ДУША

У Ляли Крылышкиной, начинающей эстрадной артистки, выступавшей в госпиталях и учреждениях с чтением басен Крылова, была одна заветная мечта: поехать с бригадой на фронт.

Часто, торопясь на концерт, Ляля тряслась на площадке московского трамвая, смотрела в окно и видела… заснеженный лес, землянки, бойцов с автоматами и себя, в полушубке и ушанке с красноармейской звездой, читающую пламенные и прекрасные стихи. И вдруг неожиданно начинается бой. И Лялю Крылышкину убивают… Нет, лучше ранят! И вот ее приносят в госпиталь на носилках, и красивый генерал, который слушал ее на концерте, говорит:

— Гражданка, вы здесь выходите или не выходите?! Дайте другим сойти!..

Ляля открывала глаза и вместо красивого генерала видела синюю от злости трамвайную ведьму с облезлой авоськой в руках!..

Попробовала Ляля поговорить о поездке на фронт с заведующей кадрами большого и очень шумного учреждения, которое ведало артистами, выступающими на концертах, но потерпела полное фиаско.

Заведующая кадрами Клара Людвиговна, крупная бледная дама, похожая на толстую белую цирковую лошадь, скептически поглядела на покрасневший от волнения Лялин нос и сказала:

— Там с героическим репертуаром надо выступать, милочка, а у вас… басенки!

— Я приготовлю что-нибудь актуально-героическое, Клара Людвиговна! Басня для меня пройденный этап…

— У вас наружность лирико-комическая, милочка! А по линии лирико-комической у нас бригады уже укомплектованы.

Неизвестно, осуществилась ли бы Лялина мечта, если бы неожиданно на басни Крылова не обратил внимания Аркадий Порейский — злободневные куплеты под саксофон.

Аркадий Порейский был немолод, лыс, но бодр, носил клетчатые бриджи и краги и говорил про себя, что он старый фронтовик.

Ляля часто слушала, как он на лестнице рассказывал актерам о своих фронтовых приключениях.

— Хотите — верьте, хотите — нет, — говорил, бывало, Порейский, — но меня немцы персонально бомбят на фронте. Честное слово!.. Куда ни поеду, обязательно попадаю под бомбежку. Вот как-то приехал я к летчикам. Только начал свое знаменитое: «Однажды фриц затеял блиц, та-рам, пам-пам, та-рам, пам-пам!», как сверху начинается та-рам, пам-пам, та-рам, пам-пам!.. Тогда один капитан не выдержал, встает и говорит: «Извините, товарищ Порейский, одну минутку!» Садится в истребитель, поднимается в воздух, заходит немцу в хвост и как даст ему та-рам, пам-пам! Немец выбросился с парашютом, и его взяли в плен. Приводят в наш блиндаж. Допрос тут же. Немец говорит: «Нам известно, что у вас выступает с огромным успехом один ваш знаменитый артист, командование поручило мне его разбомбить». Капитан говорит: «Вот он, можете его послушать». Ну, я тут и рванул: «Однажды фриц затеял блиц, та-рам, пам-пам, та-рам, пам-пам…» Немца моего так и перекосило!

Вот к Порейскому-то Ляля Крылышкина, набравшись смелости, и обратилась с просьбой взять ее с собой на фронт. Порейский спросил:

— Вы, кажется, басни читаете, деточка?

— Басни для меня пройденный этап, Аркадий Осипович. Я могу и героическое!..

— Зачем же? Басни — это хорошо! Я как-то слушал, вы очень мило рычали, изображая волка. Это смешно… Я вас возьму, мы поедем втроем: я, певица Зарайская и вы! На фронт едем послезавтра. Собирайтесь!

Два дня Ляля жила как во сне. Бегала по знакомым, прощалась, достала себе ватные стеганые штаны и шикарную ушанку.

Машина выехала на ледяное, остро блестевшее шоссе уже под вечер. Вот патруль в последний раз проверил документы, шофер дал газ, и Ляля Крылышкина помчалась на фронт.

Утомленная переживаниями, она незаметно для себя уснула и проснулась только тогда, когда Порейский тронул ее за плечо и сказал:

— Приехали, деточка! Вылезайте!

— Уже… фронт?!

— А как же!

Через полчаса Ляля уже стояла на самодельной эстраде в холодном сарае и читала своего коронного «Волка на псарне». Читала она хорошо, а когда зарычала, изображая «серого приятеля», в зале дружно захлопали.

Потом, содрогаясь могучим бюстом и закатывая глаза, Зарайская спела несколько цыганских романсов. И наконец, дуя в саксофон, подмигивая и приплясывая, на эстраду выскочил Порейский и лихо затянул свое «Однажды фриц затеял блиц, та-рам, пам-пам, та-рам, пам-пам!..»

Потом они втроем вышли раскланиваться, и Лялю удивило, что бойцы, сидевшие на длинных скамейках в «зрительном зале», в подавляющем большинстве были почтенные, пожилые люди.

Пришел какой-то военный в полушубке и повел артистов ужинать. За ужином Ляля пыталась узнать у Порейского, где, собственно говоря, они находятся, но он, поглощенный едой, только мотал головой, а в конце концов даже рассердился и сказал:

— Не мешайте мне кушать, деточка! Я не могу разговаривать, когда кушаю.

После он куда-то убежал, а Лялю с Зарайской отвели в маленькую чистенькую комнатку, где стояли две кровати.

Ляля накинула шубку и ощупью вышла во двор. Было морозно, зловеще тихо и звездно. Ни выстрелов, ни гула канонады. От этой тишины Ляле стало не по себе. Вдруг она услышала какой-то странный, воющий звук. Он возник и сразу прекратился… Ляле стало немножко страшно, но страх этот был ей приятен. Вот она, долгожданная ночь на фронте!..

На крыльце появился знакомый военный в полушубке и кашлянул. И сейчас же издалека опять донесся воющий звук.

— Скажите, это мина? — робко спросила Ляля.

— Мина, — сказал военный, улыбаясь.

— Ваша или их?..

— Наша.

— Почему не слышно разрывов?

— Я вас не понимаю! — сказал военный и прибавил: — Вот ведь паршивая какая собака: спать вам не дает. — И грозно закричал в темноту: — Мина, замолчать!..

Воющий звук сразу же оборвался.

— Скажите, а эти… немецкие блиндажи далеко от нас?..

— Вы же в пятнадцати километрах от Москвы, товарищ артистка. На продскладах… Постойте, куда же вы?..

А через неделю на лестнице, где собирались артисты, Ляля услышала, как Порейский рассказывал о своей последней поездке на фронт.

— Мы ехали через еще не обезвреженные минные поля, — говорил он, энергично жестикулируя, — кругом все так и воет, так и рвется. А мы едем!.. — Он оглянулся, увидел Лялю, закашлялся, сделал вид, что не заметил ее, и неожиданно закончил: — Девочка эта, Крылышкина, отлично держалась, молодцом!

— Зачем вы врете, — сказала Ляля тихо, но твердо, — про минные поля? И вообще!.. Вы врун! Врун!

Порейский побагровел, глаза у него полезли на лоб.

— Я не позволю! — заквакал он. — Я старый фронтовик!..

А еще через две недели Ляля Крылышкина ехала в грузовике по снежной дороге. Вдали, на западе, глухо гремели артиллерийские залпы. Рядом с Лялей сидел их бригадир, молодой певец с симпатичным лицом, и под аккомпанемент далекой канонады напевал:

Невольно к этим грустным берегам

Меня влечет неведомая сила!..

Ляле было тревожно и радостно, потому что на этот раз кругом все было настоящее: и фронт и люди, окружавшие ее.

Она вспомнила Порейского, вой Мины, свою наивность, засмеялась и сказала певцу:

— Знаете, Миша, если в жизни вы чего-нибудь очень хотите, то все так и случится, как вы этого хотите… Надо только очень сильно желать! Правда?

ЕГОР ИВАНОВИЧ И ГЕРАКЛИТ

До войны в этом маленьком зеленом городе, затерявшемся среди сказочных дремучих лесов, люди жили тихо, сытно и неторопливо.

Жителям известны были увлечения, страстишки и привычки каждого более или менее заметного человека.

Вот, например, Егор Иванович Чумаков, директор городской бани, — про него известно было, что он на старости лет увлекся философией, стал читать сочинения мыслителей древности и раскритиковал всех великих греков — от Гераклита до Аристотеля включительно.

— Не по существу писали древние греки, — говорил Егор Иванович. — На сегодняшний день их мысли суть мираж и фантазия.

Что касается председателя городского совета товарища Ладушкина, то он был хил и слаб здоровьем, но отличался строгостью и резкостью в словах и поступках.

Хозяйственников он вызывал к себе главным образом для разноса и внушения.

Когда он стучал пальцем по столу и говорил, глядя прямо в глаза распекаемому: «Смотри, брат, придется поставить о тебе вопрос», распекаемый невольно ерзал на стуле и ежился.

Егору Ивановичу влетало от Ладушкина чаще, чем другим. Такое уж это предприятие — баня: всегда есть к чему придраться, на что пожаловаться.

Однако Егор Иванович относился к этим разносам с истинно философским равнодушием и на угрозы строгого Ладушкина «поставить вопрос» неизменно отвечал:

— Ставь, товарищ Ладушкин, ставь. Снимай меня! Только не думай, что в бане от этого что переменится. Я, брат, не Гераклит, у меня другая точка: все течет, но не все, понимаешь, меняется!

…Огненное дыхание войны спалило маленький зеленый городок. Он был занят немцами и до дна испил чашу страданий.

Городской актив — коммунисты и беспартийные — почти целиком ушел в леса, в партизаны.

Егор Иванович и Ладушкин оказались в одном партизанском отряде.

Могучий, кряжистый директор бани стал отважным и дерзким минером-подрывником, а болезненного председателя горсовета пришлось назначить на должность кашевара.

Они подружились.

Когда партизаны возвращались в лесную землянку с очередной опасной операции, Ладушкин выходил к ним навстречу и еще издали кричал:

— Егор Иванович, живой?

Чумаков отвечал ему из чащи глухим, протодьяконским басом:

— Мыслю — следовательно, существую, как сказал Декарт!

А за ужином, хлебая жидкую, пахнущую дымком кашу, шутил, подмигивая товарищам:

— Чего-то каша сегодня… не тае! Подкачал наш кашевар. Смотри, Ладушкин, придется поставить о тебе вопрос!

И все смеялись этой шутке.

Настало лето 1943 года — великое лето освобождения русской земли от фашистов.

Красная Армия заняла маленький тихий городок, затерявшийся в сказочно-дремучих лесах.

Отступая, враги сожгли его почти целиком.

Партизаны вернулись в родной обугленный город. Радость возвращения мешалась в их сердцах с едкой горечью скорби.

Однако скорбеть было некогда: надо было браться за дело — возрождать жизнь на пепелище.

Егору Ивановичу поручили восстановить коммунальные предприятия.

Но Егор Иванович «не уложился» в назначенный ему срок.

Тогда его вызвали к Ладушкину. Председатель горсовета сидел в полуразрушенном подвале почты, на табуретке, за некрашеным кухонным столом.

Как только Чумаков вошел, Ладушкин сразу же стал строго кричать на него:

— Безобразие, Чумаков! Срываешь сроки! И смотри у меня, Чумаков, как бы не пришлось поставить о тебе вопрос!

Егор Иванович посмотрел на непреклонно суровое лицо Ладушкина, на его худой палец, которым он барабанил по столу, и сказал:

— Не кричи. Все будет в порядке! — И, вздохнув, прибавил: — Вот и выходит, что прав я, а не Гераклит. Все течет, но не все, понимаешь, меняется. Как стучал ты на меня пальцем, так и опять стучишь!

— Давай, давай, действуй! — проворчал Ладушкин и хотел сказать еще что-то так же строго и сердито, но не выдержал и рассмеялся.

Егор Иванович тоже ухмыльнулся. И пошел работать!

БОЛЬШАЯ РАДОСТЬ

Погода убийственная: сильный, хлесткий дождь пополам со снегом больно сечет лицо. Небо висит над головой так низко, что кажется давно не беленным, грязным потолком. Хочется, чтобы поезд скорей покинул эти неприветливые места.

Пять лет тому назад здесь бушевала война.

Проводник курьерского Семен Игнатов стоит на ступеньках своего вагона и тоскливо смотрит на лужи, на черные, мокрые заборы, на низкое небо, на новенькое здание станции, рядом с которым высятся огромные кучи грязного щебня — развалины былых построек. Ему холодно и скучно.

К вагону подходит женщина. На ней пальто, перешитое из шинели, надетое поверх ватника, на голове теплая шаль, на ногах высокие прочные сапоги, залепленные дорожной грязью.

Лицо у нее красное, усталое, но очень счастливое, как будто сверху сыплется не мокрый, мгновенно тающий крупный снег, а манна небесная.

— Милый человек, подвези до Звездина, — говорит женщина, с улыбкой глядя на Семена.

— Что я вам — базарный подводчик? — сердится Семен. — Билет есть — садитесь, поезжайте. А нет билета — извиняйте, пожалуйста.

— Не продают на ваш поезд здесь билеты. Подвези так. Тут всего-то один пролет.

— Не могу, тетка! Не проси!

Женщина поправляет шаль обеими руками и улыбается еще шире:

— Очень уж нужно ехать, товарищ железнодорожник. Подвезите. Я вам за это… двести граммов поднесу. У меня есть с собой.

— И за триста нельзя, гражданка. За нами пассажирский идет. На него и ловчись!

— Не могу я ждать. Мне скоро надо. Подвези, кавалер.

— Сказано уже: не проси! Какие могут быть просьбы на транспорте!

— Не я прошу, радость моя просит.

— Что же это у вас за радость такая особенная, чтобы зайцем ехать? — равнодушно-иронически спрашивает Семен Игнатов.

— Про мою радость в газете написано. Прочтите. Там отчеркнуто, что надо.

Продолжая улыбаться, женщина протягивает Семену сложенный вчетверо газетный лист.

Проводник читает про себя отчеркнутую синим карандашом заметку, и постепенно скучливая хмурь сходит с его сурового, скуластого лица.

Улыбаясь, он смотрит на сияющее лицо женщины и говорит:

— Отстроились, значит?

— Отстроились! Пятьдесят две избы стоят. Новехонькие! А ведь когда вернулись из лесу, одна зола была. Кое-где только печные трубы торчали. Все немец пожег!

Что-то вспомнив, женщина смеется мелким, счастливым смехом.

— Мою землянку последнюю рушили. Что было! Председатель наш, Степан Лукич, ломом ворочает, а сам вприпляс!.. А Ванька Кутасов, инвалид, на баяне жару поддает. Ну а бабы — те, конечно, ревут от радости!

— Почему же тебя последнюю переселяли?

— Вы не думайте, я хорошо работала в поле. Так уж вышло. Надо же кому-нибудь и последней быть. Да я не обижаюсь. Избу мне хорошую поставили. Район помогал, а колхоз строил.

— Детишки небось рады?

— И не говорите! Так и скачут с печки на пол да с полу на печку. Как зайцы. Отвыкли за это время от деревянного пола, радуются теперь. Вот на новоселье спешу. Я сюда за припасами ездила. Подвезите, сделайте милость. Я бы три билета взяла, да ведь не продают на ваш поезд!

Бьет второй звонок.

Быстро оглядевшись по сторонам, не следит ли главный, Семен Игнатов бросает шепотом:

— Ну, полезай скорей, новоселка!

Он берет у женщины ее мешок и помогает ей взобраться на высокие ступеньки.

В вагоне тепло и уютно. Утомленные дорогой и непогодой, бушующей за вагонными окнами, пассажиры дремлют на лавках.

Женщина робко садится на краешек скамейки.

Лежащий на скамейке пожилой мужчина просыпается, садится, недовольно смотрит на новую пассажирку и желчно заявляет:

— Послушайте, это все-таки плацкартный, купированный вагон. У вас есть билет?

— Нету у меня билета, гражданин, — вздыхает женщина.

— Как же вы едете без билета? На каком основании?

— На основании радости моей. Вот… прочтите, гражданин.

Теперь заметку, очерченную синим карандашом, читает желчный пассажир. И с ним происходит то же самое, что несколько минут назад произошло с проводником Семеном Игнатовичем: он тоже расплывается в широкой улыбке.

— Значит, восстановили все-таки свою Кочетовку?

— Восстановили! Пятьдесят две избы! Новехонькие!

— И у вас теперь хорошая изба?

— Хорошая. Лучше прежней!

— Вот видите, как хорошо! Да что вы сидите, как птичка на ветке? Садитесь поудобнее.

Проходит проводник Семен Игнатов, разговор становится общим, и скоро весь вагон узнает, что в третьем купе едет колхозница, которую третьего дня переселили из землянки в новую избу. Всем хочется на нее посмотреть, и — к ужасу Семена Игнатова — в купе, где едет этот не совсем обычный железнодорожный заяц, набивается тьма людей. Дорожной скуки как не бывало. Радость, которую несет в своей душе женщина из Кочетовки, становится общей — шумной, говорливой и бестолковой. Раздаются смех, шутки. Румяный чубатый лейтенант заявляет, что он воевал в этих местах и, возможно, освобождал Кочетовку. Семен приносит огромный закопченный казенный чайник, кто-то заваривает чай. Безбилетную пассажирку наперебой угощают пирогами, холодной курицей, солеными огурцами. Женщина развязывает свой мешок и тоже достает кольцо твердой, как камень, колбасы.

— Кушайте, пожалуйста! — говорит она, обращаясь к веселым пассажирам. — Кушайте за нашу радость!

— Граждане пассажиры! — просит Семен Игнатов. — Вы только потише чаевничайте. А то придет начальник, тогда будет мне горе за эту радость!

Потом чубатый лейтенант приносит из своего купе гитару и поет «Землянку»:

Мне в холодной землянке тепло, —

выводит он ладным тенорком, —

От твоей негасимой любви…

В Звездино поезд приходит совсем затемно. Колхозницу из Кочетовки выходят провожать лейтенант и Семен Игнатов. В темноте все с той же ровной окаянной силой хлещет ноябрьский ледяной ливень.

— До деревни-то далеко до вашей? — спрашивает женщину проводник.

— Тридцать без малого.

— Доберешься?

Из мокрой студеной темноты женский голос отвечает:

— Доберусь! Спасибо вам за ласку вашу! Счастливого пути!

Лейтенант и проводник слышат, как женщина бодро хлюпает сапогами по лужам.

— Доберется! — говорит Семен Игнатов. — У нее теперь вроде как крылья за плечами. Да и помогут ей. У нас народ такой!

Поезд трогается. Лейтенант и проводник уходят в вагон.

ОДНА ФРАЗА

Маленькая американская девочка из Сан-Франциско недавно сказала своей матери фразу, которую потом — на весь мир! — произнес с трибуны Варшавского конгресса сторонников мира один из делегатов конгресса.

Когда я думаю об этой смешной и страшной фразе, я понимаю, что американская девочка не могла произнести ее так просто, в порядке гениального озарения. Бедный ребенок был вынужден сказать эти простодушные и дикие слова. Его довели.

И мне представляется, что жизнь девочки из Сан-Франциско в тот день, когда она обратилась к своей матери с этим потрясающим предложением, сложилась так.

Утром за завтраком папа, просматривая газеты, сказал маме:

— Посмотри-ка на эту карикатуру! Здорово нарисовано! Вот это — видишь? — пещера в Скалистых горах, в которой будет укрываться от бомбежек наше правительство, когда начнется война. А это — пенек нашего обожаемого президента… А в этой луже — видишь? — разместился государственный департамент во главе с самим государственным секретарем! Довольно комфортабельные апартаменты!

Мама посмотрела и поджала губы. Потом сказала:

— Они-то найдут себе пещеры получше, будь спокоен. А вот что мы будем делать здесь, во Фриско?!

Девочка с робкой надеждой взглянула на папу: что-то он скажет? Папа сказал:

— Да, нам будет худо. Газеты пишут, что атомные бомбы будут сыпаться с неба, как град!

— Хватит и одной, чтобы от нас ничего не осталось, — сказала мама и снова поджала губы.

Папа, хмурый, толстый, в подтяжках, ничего не ответил, только вздохнул, прожевывая яичницу, — торопился в свой оффис. Конечно, он не бог уж весть какой папа, но все-таки это папа. Жалко будет, если от него ничего не останется.

Мама спросила:

— А что, положение очень серьезное?

— Очень! Адмирал Мэтьюз прямо пишет, что надо начинать превентивную войну против русских. Сама понимаешь, чем это пахнет. Мы кинем на них, а они начнут кидать на нас! И пойдет!

— Ну если у них есть что кидать на нас, — сказала рассудительная мама, — тогда, по-моему, лучше уж не кидать на них!

— А в таком случае они придут сюда, в Штаты, и установят у нас свой коммунизм. Так пишет Мэтьюз.

— Ты веришь в это?

— Нет! По-моему, это чепуха. Но так пишет Мэтьюз, наш морской министр.

Девочка не выдержала и вмешалась в разговор.

— Папа! — сказала она. — А что, если кинуть с неба не атомную бомбу, а этого Мэтьюза?!

Папа побагровел и зашипел, как кот Прикс, когда его схватишь за хвост:

— Тс, тс!.. Тиш-ше!.. В федеральное бюро захотела?!

И мама тоже рассердилась:

— Дороти, зачем ты слушаешь, о чем говорят папа с мамой? Марш из-за стола! И сейчас же забудь все, о чем мы говорили!

Пришлось встать из-за стола и уйти в сад. А там девочку поджидал ее приятель, мальчик Дик, обыкновенный маленький американский мальчик с игрушечной «атомкой» в одной руке, с игрушечным маузером в другой и с игрушечным карабином за плечами.

— Здорово, Дороти! — сказал Дик, который был чуть постарше девочки. — Почему у тебя глаза красные? Ревела?

— Немножко, — честно призналась девочка.

— Выпороли?

— Пока нет!

— Чего же ты ревела, корова?

— Мне очень жалко папу и маму, Дик! От них скоро ничего не останется. Папа сказал, что атомные бомбы будут сыпаться, как град!.. Скажи, Дик, нельзя что-нибудь сделать, чтобы они не сыпались оттуда, с неба?

— Дура ты! — сказал осведомленный Дик. — Откуда же им еще сыпаться, как не с неба? Не из бабушкиного же чулка! Между прочим, они все рвут в мелкие клочки!

— И детей… тоже в клочки?

— И детей в клочки! Давай немножко поиграем, Дороти!

— Давай, Дик! Во что?

— В войну, конечно!

— Я не хочу в войну!

— А я в другое не умею. Слушай, давай так: я буду «летающей крепостью», а ты этим… корейским городом. Встань сюда, а я влезу на дерево и сброшу на тебя свою бомбу. Посмотри, какая она красивая! Это мне дядя Роберт подарил!

— Я не хочу, не хочу!

— Ну, на одну минуточку, Дороти. Я только разорву тебя на мелкие клочки, а потом мы еще что-нибудь придумаем. Постой!.. Куда ты, Дороти, обожди!

«Летающая крепость» погналась за «корейским городом», но, споткнувшись о корень, проехалась носом по песку дорожки и потерпела серьезную аварию.

Девочка скрылась в доме.

Но и здесь было не сладко, потому что говорило радио. Сердитый мужской голос, хриплый и очень страшный, взывал:

— Мы превратим небо и землю в пылающий ад! Мы забросаем их атомными и водородными бомбами! Мы будем убивать взрослых за работой, стариков за молитвой и детей в колыбели!

Хриплый голос вселял ужас и тревогу в истомившееся сердце девочки. Она вскрикнула: «Мама!» — и бросилась в комнату к матери. А мама была не одна, с ней сидела незнакомая худая тетя и что-то рассказывала. Мама строго поглядела на девочку, велела одернуть платьице и поздороваться с тетей Роджиной, которая только что приехала из Нью-Йорка.

Девочка поздоровалась и тихо села. Сердце ее продолжало часто биться, в ушах звенело, и девочке казалось, что тот хриплый и страшный голос проник внутрь головы и жужжит там, как большая навозная муха.

Худая тетя из Нью-Йорка говорила:

— Настроение у нас у всех подавленное, тревожное. Помните Робинзонов? У них сын поехал в Корею, и его там убили. Ужасно! А теперь это чрезвычайное положение! Вы слыхали, что было у нас в нью-йоркском метро? Произошло короткое замыкание, поезда остановились, и вдруг кто-то крикнул: «Началось!» Люди бросились в окна, давили друг друга. Думали, что воздушная тревога. Ужасно! А газеты? Они же пишут такое, что волосы становятся дыбом. Вы читали, как один фабрикант из Чикаго — почтенный человек — предложил президенту, что он, видите ли, полетит на самолете и сбросит бомбу на Москву! Но ведь русские — за мир, они об этом везде говорят и пишут! Зачем же летать и бросать на них?! Они же дадут сдачи! Ужасно! Начитаешься всего этого, наслушаешься, а потом ходишь по улицам и все посматриваешь на небо. Вдруг оттуда… посыплется!

И тогда девочка, сидевшая тихо, вдруг громко захлопала в ладоши и сказала свое:

— Мама, а давай уедем туда, где нет неба!

ЗЕЛЕНЫЕ БУМАЖКИ НА СНЕГУ

Мотор рычал, захлебываясь от злости и напряжения. Приминая снег гусеницами, оставляя за собой широкий коридор с белыми высокими стенами, танк взбирался на перевал.

Ну, еще одно усилие! Давай, милый! Ну, еще! Осталось немного, давай, давай!

Наконец танк достиг нужной точки и остановился. Мотор продолжал работать на полуоборотах.

Открылся люк, и из утробы танка выбрались двое в черных комбинезонах и танкистских шлемах, на ногах — валенки.

Они огляделись, и тот, кто был повыше ростом и пошире в плечах, сказал другому — низкорослому и крупноскулому:

— Вот они кукуют!

Он показал рукой на занесенные снегом по самую крышу легковые машины на шоссе по ту сторону перевала. Крыши у машин были разные — черные, синие, алые. Бриллиантовое сверкание снега, бирюзовое чистое небо и эти яркие цветные прямоугольники на белом фоне — иногда и несчастье бывает красивым зрелищем!

— Интересно, люди есть в машинах или уже ушли в селение? — сказал низкорослый.

— Далековато до деревни. Сейчас узнаем. Пока надо покурить.

Они стояли и курили, обдумывая план спасательной операции, которую им предстояло совершить. А по снегу, проваливаясь в него по пояс и что-то крича, к ним уже шел человек. Он добрался до танка и остановился, тяжело дыша. Темные светозащитные очки, дорогая шляпа, добротное демисезонное пальто. Он стоял и молча разглядывал тех, кого послало ему на помощь небо. Наконец он сказал по-английски:

— Вы русские?

— Иес, рашен! Русские! — ответил ему низкорослый, крупноскулый танкист.

— Я есть Америка. Я есть турист! — обрадовался пришелец. Он произнес эти слова, как ему казалось, по-русски.

— Очень приятно! — сказал низкорослый танкист по-английски довольно точно. Тогда американец, еще более обрадованный, волнуясь, обрушил на него целую лавину английских фраз.

— Чего он там тарахтит? — спросил своего напарника высокий танкист и бросил на снег окурок сигареты.

— Я понял только одно: он хочет, чтобы мы вытащили его машину первой.

— Пусть покажет, где его машина. Какая у нее крыша? Сумеешь ему это сказать?

— Попробую!

Оказалось, что крыша у американской машины красная.

Высокий танкист поглядел, подумал и отрицательно покачал головой.

— Не выйдет! Это нам не с руки. Начинать надо вон с той, с синей. Придется твоей Америке обождать. Переведи!

Низкорослый снял с головы шлем, вытер им взмокший лоб и храбро стал объяснять американцу то, что должен был объяснить, помогая себе жестами и вставляя для дипломатии, где надо и где не надо, слово «плиз» — «пожалуйста». Американец прервал его, недовольно передернув плечами, и снова заговорил. Говорил он быстро, страстно, даже яростно.

— Не части, Америка! — сказал высокий танкист, усмехаясь. — Не поспевает наш толмач за твоими оборотами.

Американец посмотрел на высокого и замолчал. Не потому, что понял, а потому, что закончил свой монолог.

— Понимаешь, акцент у него американский, — виновато сказал низкорослый танкист, — и плюс быстро чешет. Ругает венгерскую зиму. А в общем, повторяет, чтобы мы обязательно его первого вытащили.

— В других машинах тоже есть люди? Переводи вопрос.

Низкорослый перевел вопрос.

Американец скривился и ответил коротко и зло.

— Переводи ответ! — сказал высокий танкист.

— Говорит, что другие машины и другие люди его не интересуют. Он просит за себя, просит учесть, что пришел первым.

— Хорош гусек! — сказал высокий танкист.

Вдруг американец, словно вспомнив нечто очень важное — он даже рукой себя по лбу хлопнул, — быстро расстегнул пальто, извлек из внутреннего кармана пиджака кожаный бумажник и достал из него пачку венгерских форинтов — толстую банковскую пачку с ленточкой-наклейкой. Он выразительно потряс этой пачкой перед лицом низкорослого танкиста.

Низкорослый взглянул на высокого, и они оба, как по команде, расхохотались. Поняв этот смех по-своему, американец тоже хохотнул заискивающе и, приблизившись к низкорослому танкисту, взялся свободной рукой за молнию нагрудного кармана его комбинезона.

Низкорослый танкист смущенно и брезгливо отстранил его руку. Высокий танкист сказал:

— Он что — с ума спятил? Переведи вопрос.

Низкорослый перевел вопрос высокого с буквальной точностью.

— Вы психически больной?

Лицо американца сначала выразило крайнюю степень изумления, но потом он согласно закивал головой, хитренько подмигнул танкисту, спрятал в бумажник форинты и достал другую денежную бумажную пачку — потоньше. Это были доллары. Американец аппетитно похрустел ими. Он стоял в снегу на пустынном перевале с пачкой этих бумажек зеленого, лягушечьего цвета в руке, абсолютно уверенный в том, что теперь-то уж дельце наверняка будет сделано. Он был похож на фокусника, уже взмахнувшего своей волшебной палочкой: сейчас должно произойти привычное чудо — букет бумажных цветочков превратится в жареную курицу, и грянут аплодисменты зрителей.

Но чуда не произошло, и аплодисменты не грянули.

Низкорослый танкист нахмурился и отступил на шаг от американца, продолжавшего похрустывать своими долларами. А высокий, крепко ругнувшись, сказал:

— Куда я его послал, не переводи, не надо — не дипломатично, но скажи, что за эту буржуазную замашку вытянем его машину в последнюю очередь.

Низкорослый стал переводить, но тут на перевале неожиданно появилось четвертое действующее лицо этой маленькой скорее комедии, чем драмы.

Действующему лицу было лет восемь-девять, оно было хорошенькой девочкой, одетой в клетчатое красное с синим пальтецо. На голове у нее был пестрый платочек, завязанный кокетливым узлом под подбородком. В одной руке это бедное создание с красным озябшим носом, с испуганными глазенками держало нераскрытый детский зонтик, другой прижимало к своей груди куклу-голыша. Она была вся в снегу. Американец взял ее на руки, стал перчаткой сбивать снег с ее тоненьких ног в красных колготках.

Танкисты снова переглянулись.

Высокий сказал:

— Я тебе говорю, он чокнутый. Нормальный человек сразу бы сказал, что у него в машине дитё. Придется нам помучиться, но потащим его первого, поскольку он пострадавший с ребенком. Переводи!

Низкорослый перевел.

Американец просиял и что-то сказал девочке. Она послушно передала отцу свой зонтик, взяла у него пачку долларов и, обворожительно улыбаясь, подала ее низкорослому танкисту. Тот досадливо отмахнулся, пачка упала на снег и рассыпалась. Американец ахнул, поставил девочку на ноги и стал, кряхтя и что-то бормоча себе под нос, собирать в снегу свои ассигнации.

Высокий сказал:

— Некогда нам с ним возиться. Пусть поскорее катится в машину. Переводи!

— Время — деньги! Берите дочь и идите в машину! Вы мешаете нам вас спасать!

Американец пожал плечами, рывком поднял девочку, посадил ее себе на плечи и зашагал вниз, стараясь попадать в свои следы на снегу. Девочка — хорошо воспитанная маленькая дама — обернулась и помахала своим спасителям зонтиком.

Танкисты нырнули в танк. Люк закрылся, мотор заработал в полную силу.

АНТОНИНА

1

Когда Антонине было девятнадцать лет, она служила вольнонаемной официанткой на фронте, в столовой штаба армии — пухленькая, белотелая блондинка, а глаза — как чернички. Очень расторопная, услужливая. С хорошенького личика не сходит улыбка.

Однажды немцы выбросили воздушный десант автоматчиков в расположение штаба. Генерал, командующий армией, дал приказ всем взять автоматы и винтовки и занять круговую оборону.

Антонина тоже лежала с автоматом в наспех отрытом окопчике на опушке редкого хвойного леса. Ядреный запах разогретой солнцем смолы, розоватая медь сосновых стволов, толстенные жилы их корней, вцепившихся намертво в сухую песчаную почву, — вся эта благодать стала вдруг чужой, враждебной. Умирая от страха, Антонина выпускала диск за диском в белый свет, как в копеечку, и кричала лежавшему поодаль офицеру связи при штабе армии капитану Орлову:

— Товарищ капитан, да где же они там прячутся, паразиты эти, их даже вовсе и не видно!

Она чуть приподнялась на локтях в своем окопчике — хотела увидеть «этих паразитов», — не увидела, но зато услышала, как над самой ее головой резко, коротко свистнули пули. Капитан Орлов заорал на нее бешено:

— Тонька, не высовывайся, убьют тебя, дуру!.. — И еще прибавил непечатное. Антонина хотела было обидеться на капитана, но не обиделась, а влюбилась: уж больно хорош он был в ту роковую минуту в пилотке набекрень, с желтыми тигровыми, зорко прищуренными глазами, с закушенной накрепко полной нижней губой.

Немецкие десантники наделали шуму и ушли ни с чем. А у Антонины пошла с того дня любовь с капитаном Орловым.

Должность офицера связи — самая, пожалуй, опасная из штабных должностей. Ночью и днем, в жару и в стужу, в пургу и в ливень мчится офицер связи из штаба на передовую с секретным пакетом в полевой сумке. Мчится то на летающей «этажерке» — на незабвенном милом фронтовом дружке самолетике У-2, то на танке, то на истрепанной штабной эмке или на газике, то на попутной полуторке со снарядами, а то и пробирается на своих двоих — где бегом, где ползком, а где и на карачках. Нарвался на противника — первым делом надо уничтожить пакет, а потом уж можно и себя!

Капитан Орлов был смел и удачлив, из самых опасных передряг выбирался целым и невредимым. Вернувшись в штаб, на коротких тайных свиданиях с Антониной, лаская ее торопливо и грубовато, говорил ей, посмеиваясь:

— Я, Тонечка, уверен, что останусь живой, мне цыганка в Брянске нагадала. С войны, сказала, вернешься, красивый офицерик, целеньким, женишься, и будет у тебя трое детей — две девочки и один мальчик, назовешь его Митей.

— Ванечка, а на ком женишься — не сказала тебе брянская цыганка? — спрашивала Антонина, замирая от капитанских поцелуев.

— Кроме как на тебе — не на ком!

В мечтах своих (а мечтать Антонина любила) она часто видела так явственно, так реально, будто в кино картину смотрела, свое возвращение с войны после победы. В том, что победа придет, Антонина не сомневалась ни минуты. Вот только когда? Никто не мог ответить ей на этот дьявольски трудный и сложный вопрос. Капитан Орлов — тот отделывался шуточками: «Даже в штабе самого господа бога дежурный генерал-архангел не даст тебе, Тонечка, путного ответа на такой вопросик». Но как бы там ни было и когда бы это ни произошло, а сломлена будет нечистая фашистская сила — это уж факт! Антонина вернется в родной городок на берегу веселого Азовского моря. И не одна вернется, а с мужем — с капитаном, нет, пожалуй, с майором, а то и с подполковником Орловым. Мать обрадуется — уже совсем седая, старенькая станет к тому времени, — заплачет, начнет утирать слезы передником. Антонина скажет ей:

— Мама, ваша дочка вернулась с войны целехонькая да еще с таким богатым трофеем, а вы плачете!

И покажет на своего подполковника… нет, на полковника Орлова!

Потом они пойдут вместе гулять на набережную. Наверное, это будет весной, в мае, когда в городе от смеси запаха морской соли с томным, дурманящим духом цветущих акаций слегка кружится голова и замирает сердце. Она будет в белом платье с кружевной отделкой на груди, с медалью — уж, наверное, ей дадут какую-нибудь медаль, не обидят, — а он при всех своих орденах. Будут встречи на набережной со старыми подружками — те, кто уцелел, слетятся под родные крыши, как ласточки, перезимовавшие в далекой, благословенной, тихой теплыни. Сколько радостных слез будет, сколько смеха!

Одна только мысль заботила и беспокоила Антонину. Ведь она простая официантка, а он штабной офицер, капитан, будущий подполковник, а то и полковник. На гражданке был инженером. Неровня она ему! Но Антонина гнала прочь навязчивую эту мысль. Ничего, она — молодая, хваткая, поступит в какой-нибудь техникум или институт — догонит, дорастет!

Однажды за завтраком капитан Орлов шепнул Антонине, подававшей ему жареную колбасу с картошкой:

— Посылают в полк к Пахомову. Трудная задачка!

— Когда едешь?

— Через полчаса.

— Зайди попрощаться, я тебе бутербродиков приготовлю!

— Постараюсь! — шепнул капитан и громко прибавил: — За сигаретами зайду к вам попозже, несравненная Антонида.

Когда напитан, уже готовый к поездке, в белом, туго подпоясанном овчинном полушубке — была зима, — в новенькой щегольской ушанке, как всегда сдвинутой чуть набекрень, в скрипучих ремнях амуниции, тоже новенькой, снова появился в столовой, там сидел, заканчивая запоздалый завтрак, сам начальник штаба армии полковник Мартыненко, сухарь и службист. Штабные его побаивались: Мартыненко любил «драить» и «давать накачку» подчиненным по любому, стоющему и нестоющему поводу.

Козырнув полковнику, капитан Орлов подошел к Антонине. Они стояли и молча глядели друг на друга — их стесняло присутствие в столовой начальника штаба армии. Наконец капитан обернулся к Мартыненко, сказал, преодолевая смущение:

— Разрешите попрощаться с Тоней, товарищ полковник.

— Разрешаю! — буркнул строгий полковник Мартыненко и закрылся газетой.

Капитан и Антонина поцеловались крепко, истово, трехкратно, по-русски, — так, как целуются, прощаясь, муж и жена. Антонина сунула в карман капитанскою полушубка сверток с бутербродами. Капитан повернулся налево кругом и, уходя, еще раз козырнул начальнику штаба.

— Спасибо, товарищ полковник!

— Ни пуха ни пера! — проворчал полковник и, отложив в сторону газету, занялся едой.

Из этой поездки капитан Орлов в штаб армии не вернулся. Прошло время, и его объявили пропавшим без вести.

Антонина много и горько плакала, очень похудела и подурнела. С поразившей ее самое беспощадной ясностью она почувствовала, что всю женскую радость, отпущенную ей жизнью, она, пожалуй, уже выпила до дна в те считанные ночки, когда, выскользнув тайком из общей женской палатки, кралась при свете луны на заветную лесную полянку, где ожидал ее капитан Орлов. Но потом молодость и фронтовая жизненная стремнина с ее каждодневными утратами, скорбями и радостями взяли свое. Она не то что примирилась с гибелью капитана Орлова — она приняла эту гибель как свою долю во всеобщей беде. «Всем досталось, и мне — тоже!»

Но улыбка теперь редко когда освещала ее лицо — Антонина замкнулась, стала хмурой, неразговорчивой и казалась старше своих лет.

2

В поверженном Кенигсберге, когда война уже шла к концу, к Антонине посватался начальник полевой армейской почты со странной фамилией Макаронин, человек обстоятельный, даже хороший, но скучный. Антонина его предложение приняла и после демобилизации уехала с мужем в Москву.

Макаронин стал начальником отделения связи в одном из отдаленных от центра районов столицы, а Антонина пошла работать по своей специальности официанткой в столовую, вскоре выдвинулась там и ее сделали заведующей. Работала она хорошо, честно, к ее рукам ничего не прилипало. Так и жила, расплываясь телом и твердея безулыбчивым лицом.

Жили они с мужем в двухкомнатной удобной квартире, в достатке. Родился сын — здоровый мальчик. Антонина назвала его Дмитрием, Митей!.. Он подрос, пошел в школу, приносил хорошие отметки и хвастал ими перед матерью:

— Мам, гляди — ни одной трешницы!

Антонина брала дневник, говорила: «Умница сынок!», а потом переводила взгляд с четверок и пятерок в дневнике на толстые, обстоятельные Митины уши и с горечью думала: «Хоть бы ты наозорничал чего-нибудь такого… из ряда вон выходящего, Макаронин-младший!»

3

И к Москве никак не могла привыкнуть Антонина. Она пугала и раздражала ее своей суетой, непомерной огромностью, многолюдством, сумасшедшими, лихорадочно-быстрыми ритмами уличной жизни.

Однажды ехала она в метро. Надо было побывать на базе, распушить ее деятелей за плохое снабжение — авось и удастся под шумок заранее спланированного скандальчика вырвать у этих жадюг комбинаторов что-либо дефицитное для своей столовой. Базовые начальники — она знала это — ее побаивались:

— Эта фронтовичка, будь она неладна, как вцепится — с мясом ее от себя не оторвешь. Лучше уж кинуть ей кусок — пусть подавится!..

На попутной остановке зашел в вагон пожилой мужчина с палочкой. Темное демисезонное пальто, на голове теплая шапка из меха ондатры, виски в седине. Встал к Антонине спиной. Стоит, опирается на палку, а на скамье рядом сидит, уткнув нос в книгу, парнишка-лохмач, на голове цветная вязаная шапка — не то детская, не то женская. Антонина не выдержала:

— Молодой человек, уступите же место! Пожилой товарищ стоит, а вы сидите как пень! И тем более он с палочкой!

Парнишка нехотя встал, буркнув что-то себе под нос. Пожилой с палочкой сел на скамью, молча, равнодушно кивнул Антонине головой — поблагодарил. И вдруг стал смотреть на нее в упор. Антонина замерла вся: тигровые, желтые глаза с тем же прищуром, только не зорким, как тогда, а усталым, глядели прямо в ее душу! Словно солнечным слепящим светом залило весь грохочущий вагон. Антонина хотела на всю вселенную закричать, а сказала тихо, чуть слышно, наклонясь вперед к нему, сидевшему напротив:

— Товарищ капитан!.. Ваня!.. Это ты?!

— Антонина!.. Вот это встреча!..

Оглушенные и ошеломленные, они поднялись рывком, пробились к передней стенке вагона, где народу было поменьше. Слезы душили Антонину.

— Ванечка… Да как же это ты?! Ведь нам объявили, что ты… без вести!

— Объявили, а я взял и сам объявился! — Желтые глаза на мгновенье стали жесткими. — Ну, это целая история!.. Потом!.. Давай рассказывай!..

— Что, Ваня?!

— Все! Для начала — где живешь? Здесь, в Москве?

— В Москве. А ты?

— Тоже в Москве, — капитан Орлов назвал улицу.

Антонина ахнула:

— В нашем районе! На пенсии или работаешь?

— Работаю! На молокозаводе, технологом.

— Господи, да ведь мы же вашу продукцию потребляем. Я, Ванечка, столовой заведую. Детские сырки у вас хорошие, просто прелесть, а вот творожок… извини, но иной раз никуда не годится!

— Не уследишь за всем!.. Да что ты… про творожок! Черт с ним! Замужем, Антонина?

Антонина потупилась:

— Замужем! Сын у меня школьник. Поздно я его родила… Врачи даже не советовали рожать… но так уж получилось. Митей назвала. А ты, Ваня, женат?

— Женат!

— И детки есть?

— Насчет деток наврала брянская цыганка. Девочек у меня нет, есть два хлопца — Митя и Леша… Надо нам повидаться, Антонина. На ходу всего не расскажешь.

— Надо, Ваня! Хоть и ни к чему это теперь, а надо!

Они обменялись служебными номерами телефонов. Капитан Орлов вышел на остановке из вагона, а Антонина проехала еще два перегона и тоже вышла.

Она шла по тротуару в своем мохеровом колпаке-одуванчике ядовито-алого цвета, в готовом пальтишке с серым стандартным каракулевым воротником, в высоких сапогах на молнии — и улыбалась. Кому? Всем! Удивленным прохожим, троллейбусам, автомашинам, домам и вывескам — всему этому огромному, загадочному городу, который вдруг выплеснул ей в сердце такую удивительную радость: он жив! И что из того, что она узнала об этом слишком поздно, главное — он жив, жив!

Ее остановили мальчики-школьники, и один — за плечами незастегнутый ранец, глаза янтарного цвета, круглые, нахальные, как у воробья, — сказал вежливо, даже кротко:

— Тетя, можно вас спросить?

— Спрашивай, деточка.

— Вы чокнутая, да?

— Почему — чокнутая? — удивилась Антонина.

— Потому что вы идете, улыбаетесь, и сами с собой разговариваете!

Антонина засмеялась, потрепала мальчишку по румяной щеке, сказала весело:

— А ты озорник, я вижу!

И подумала: «Вот бы и мой Макаронин-младший такой же бойкий был, как этот. — Но тут же спохватилась: — Зато он у меня хорошо воспитанный!»

И пошла дальше, на базу.

ОТПРАВНЫЕ ДАННЫЕ

Вошла секретарша и доложила, что пришли и просят их принять следопыты с Украины.

— Какие там еще следопыты?

Секретарша сказала, что следопытов двое: один постарше, другой помоложе, лет четырнадцати, очень серьезный, в очках. По какому делу приехали сюда из своего города, не говорят, требуют личного свидания с директором завода.

Трофим Петрович подумал и обреченно махнул рукой:

— Не хватало еще следопытов с Украины на мою голову. Давайте их сюда!

Войдя в директорский кабинет, следопыты чинно поздоровались и представились. Сделали они это без всякого смущения и с большим достоинством.

— Вова! — сказал старший следопыт, пожимая протянутую ему директором руку. Он был высок ростом, по-мальчишески нескладен, большерукий, большеногий, с нежным яблочным румянцем на щеках.

— Вячеслав! — буркнул младший. Этот был смугл, черноволос, в очках с тонкими позолоченными дужками на коротком, весьма независимом носу.

— Зачем пожаловали, уважаемые следопыты? — сказал Трофим Петрович, с любопытством разглядывая своих посетителей.

— Прежде чем ответить на этот вопрос, мы сами должны вас кое о чем спросить, — строго ответил ему младший следопыт. При этом он поправил свои сползавшие с переносицы шикарные очки столь же шикарным жестом: двумя пальцами — большим и безымянным.

«Ишь ты, какой следователь по особо важным делам!» — подумал Трофим Петрович и усмехнулся:

— Спрашивайте!

— Видите ли, — сказал старший следопыт, — нам сказали, что вы все знаете про завод и про его людей и можете нам помочь. Дело в том, что рабочий вашего завода…

Тут вперед вырвался младший следопыт:

— Великанов Николай Иванович, он пал смертью храбрых, когда освобождали наш город от фашистских завоевателей. Он совершил подвиг… Ну что же ты, Вовка, молчишь? Говори же!..

— Как же я могу говорить, когда ты не даешь мне фразу кончить, — сердясь и краснея, сказал старший следопыт.

— Говорите вы, Вова! — сказал Трофим Петрович. — А Вячеславу дадим слово потом — для дополнений и уточнений.

Старший следопыт деловито и коротко — видно было, что он не первый раз говорит об этом, — рассказал, как немцев с ходу выбили из города, как потом какая-то их танковая часть неожиданно вырвалась из окружения и пыталась снова захватить его, но наткнулась на артиллерийский заслон, как мужественно, героически стояли насмерть артиллеристы, отражая последний отчаянный натиск врага. Особенно отличились три артиллериста, один из них — Великанов. Они подбили прямой наводкой много фашистских танков, а сами погибли в этом бою смертью храбрых. В городе им поставлен памятник, а на постаменте выбили их имена и сделали надпись: «Вечная слава героям-артиллеристам!» И пушка стоит.

— Настоящая! — вставил младший следопыт, совсем изнемогший от долгого молчания.

— Настоящая! — теперь уже спокойно подтвердил старший. — Та, из которой они стреляли. Про двух артиллеристов мы все узнали, изучили их биографии. А про Н. И. Великанова нам известно лишь то, что он жил до войны в вашем городе и работал на этом заводе. Скажите, пожалуйста, вы его знали, Н. И. Великанова? Какой он был человек?

Трофим Петрович не спеша достал из ящика письменного стола пачку сигарет, закурил.

— Вот за этим вы и прикатили, ребята? Можно же было письмом меня запросить.

— Личный поиск всегда больше дает.

— А на какие денежки вы прикатили?

— Собрали.

— Кто собрал?

— Мы, следопыты.

— А родители вас отпустили?

— Во-первых, сейчас каникулы, а во-вторых, при чем здесь родители? — пренебрежительно хмыкнул младший следопыт. — Мы ж не просто так прикатили, а по общественному поручению. Вы нам лучше скажите — вы можете нам все рассказать про Великанова?

— Могу! — сказал Трофим Петрович и, чуть помедлив, прибавил: — Но лучше будет, если он сам про себя все расскажет. Поскольку Николай Иванович Великанов жив, здоров и по-прежнему работает у нас на заводе.

Сказал и, откинувшись на спинку кресла, усмехаясь, скрестил большие руки на груди, наблюдая за лицами следопытов.

Следопыты сидели, раскрыв рты и синхронно моргая глазами. Потом разом вскочили, и младший, заикаясь от волнения, с трудом выдавил из себя:

— Неужели его фамилию теперь сшибут с памятника?

— Не надо этого делать! — рассудительно сказал Трофим Петрович. — Разве Великанов не заслужил вечной славы? Думаю — заслужил. А то, что он жив остался, так в этом, видно, фашисты виноваты, а не вы. Свалить свалили, а убить не смогли. Вы обождите, я его сейчас позову сюда — сами с ним обо всем договоритесь!..

Он нажал кнопку настольного звонка. В кабинет вошла секретарша, и Трофим Петрович распорядился, чтобы к нему позвали слесаря Великанова из инструментального цеха — ненадолго. А следопытов попросил пока тихо посидеть, почитать газетки и журналы — вон лежат на столике перед диваном.

Следопыты уселись рядышком на диване («Как воробьи на телеграфной проволоке», — подумал Трофим Петрович) и стали о чем-то горячо шептаться.

…Дверь тихо отворилась, и в кабинет, чуть прихрамывая, вошел пожилой низкорослый человек в рабочей спецовке. Виски седые, серые светлые глаза прищурены, щеки в резких морщинах.

— Вы меня вызывали, Трофим Петрович?

Не дав директору рта раскрыть, младший следопыт подступил к Великанову и, так же заикаясь и проглатывая окончания слов от волнения, спросил его:

— В-в-вы Великан?

Великанов улыбнулся:

— Ростом-то я, пожалуй, к карликам поближе. А фамилия моя Великанов Николай Иванович, это точно.

Младшего следопыта отстранил старший:

— Скажите, пожалуйста, в бою за освобождение (он назвал город, откуда приехал со своим напарником) вы участвовали?

— Пришлось. А что, собственно, случилось, ребята?

Тут снова эстафету допроса перехватил младший следопыт, выкрикнувший с восторгом:

— Значит, это вы… не пали смертью храбрых в том бою?

Трофим Петрович хохотнул у себя за столом. А Великанов нахмурился, посуровел, сказал тихо:

— В дивизионе тогда решили, что я убит, а в санбате — спасибо нашему санинструктору Нюре, она меня туда приволокла — я вдруг ожил, ко всеобщему удивлению. Меня мигом в полевой госпиталь.

— Такое часто бывало на фронте! — сказал Трофим Петрович.

— Вам же памятник стоит у нас в городе! — с тем же восторгом снова выкрикнул младший следопыт и так тряхнул головой, что его шикарные очки наконец свалились с носа, но он успел их поймать на лету. — На постаменте ваша фамилия выбита — Великанов Н. И. И еще две фамилии: Стеценко И. Я. и Осипян Г. Н.

— Боевые дружки! — тихо сказал Великанов. — Они погибли. Это уж точно!..

Следопыты переглянулись, и младший сказал старшему:

— Ну говори же ты, Вова!

— Товарищ Великанов, мы вас приглашаем, когда у вас будет отпуск, приехать к нам в город, — смущаясь и краснея, сказал старший следопыт. — Вы выступите у нас на слете, расскажете, как вы ожили, по радио тоже выступите…

— И по телевидению! — вставил, не удержавшись, младший следопыт. — Мы вас представим к награде.

— Нет, ребята, этого не надо делать. Я свою награду уже получил.

— Какую?

— Жизнь! — сказал Великанов.

В кабинете стало тихо. Только Трофим Петрович у себя за столом шелестел бумагами, перебирая какие-то документы в старой папке и делая вид, что читает их.

Согнав с лица добрую усмешку, Великанов решительно сказал:

— Нет, ребята, не приеду я к вам.

— Почему, Николай Иванович?

— Потому что… сами посудите, как-то… неловко мне. Ваня Стеценко, Жора Осипян погибли, а я… живой. Дрался я честно, стоял до конца, а все ж таки… неудобно… Нет, не приеду! И доклада не надо делать на вашем слете. Пусть я для вас останусь «неизвестным солдатом» по имени Н. И. Великанов.

Следопыты снова переглянулись — они не ждали такого конца от этой встречи. И вот жалобное выражение разочарования появилось на их полудетских лицах, что Великанов смягчился и сказал:

— Вот что, ребята, я перед вами новую следопытскую задачу поставлю. Поищите-ка вы мою спасительницу — женщину-хирурга из полевого госпиталя. Она же меня буквально по кусочкам сшила, как раньше в деревнях невесты себе в приданое шили одеяла из лоскутков. У меня, в общем-то, тогда одна голова была в относительном порядке и при себе, а остальное — лохмотья.

— Давайте ее данные! — деловито сказал старший следопыт и тут же достал из кармана курточки блокнот и карандаш.

— Какие вам нужны ее данные?

— Для поиска. Отправные. Имя, отчество, фамилию, сколько лет, где живет, адрес…

— Ну, если бы я эти «отправные данные» знал, я бы сам ее давно нашел. Записывайте. Зовут Нина… А может быть, Зина… Но вот отчество — Павловна, это точно. Фамилию не знаю. Тогда было ей… ну, лет двадцать восемь… Глаза веселые, черные… А может быть, темно-карие. Украинка… Вот и все, что я знаю. Я ведь тогда в полузабытьи был. А после операции меня вскоре в далекий тыл отправили… Найдете, следопыты?

Младший сказал твердо:

— Отправные данные не очень точные… Но… найдем. Постараемся!

— Тогда и поговорим!

Великанов обернулся к улыбающемуся Трофиму Петровичу:

— Вот кому надо памятники ставить — хирургам, врачам, сестрам, санитарам — всей нашей полевой медицине. Ведь сколько солдатских жизней она спасла на фронте — не счесть! Как ты считаешь, Трофим Петрович, правильно мое предложение?

Трофим Петрович кивнул и сказал:

— В Болгарии, в Софии, на одной красивой площади есть такой памятник. Только он поставлен в честь русских медиков, погибших еще в русско-турецкую войну за освобождение Болгарии.

— Вот видишь! Догадались же люди. А мы — нет! У тебя все ко мне?

— Все.

— Тогда я пошел… До свиданья, ребята! Смотрите, я на вас надеюсь! — сказал Великанов и вышел из кабинета — низкорослый, узкоплечий, с сильно поседевшими висками.

УДАЧНАЯ ОХОТА

Памяти Сергея Васильева

Ранним апрельским вечером лирический поэт Максим Лебедкин, саженного роста человек из породы добрых молодцев, приехал к своему приятелю — прозаику Блинову Василию Петровичу. Прозаик сидел в своем кабинете за письменным столом, тощий, с желтовато-зеленоватым лицом, одетый в теплую байковую куртку и домашние туфли, и писал, вернее, пытался писать.

Кто из пишущих людей не переживал того отвратительного, подлого душевного состояния, которое в просторечии именуется муками творчества?! В голове пусто, как в барабане, — ни одной мыслишки. Лежащий перед тобой на столе белый чистый лист бумаги вызывает ощущение мозговой тошноты. Сидишь и тупо смотришь в одну точку час, другой, пока всем твоим бренным телом не овладеет многопудовая сонливость.

Блинов находился именно в таком состоянии, когда поэт шумно вошел в его кабинет. Он поздоровался с хозяином, плюхнулся в кресло, вытянул ноги и, с сожалением поглядев на измученное лицо прозаика, спросил:

— Творишь, Вася?

— Пытаюсь.

— Рассказ?

— Да!.. Хотелось, понимаешь, написать небольшой рассказец из колхозной жизни. Такой, знаешь, лирический… Любовь, природа, хорошие, чистые девушки, песня на заре… Название уже есть — «Вечерний покой». Хорошо?

— «Вечерний покой»? Ничего, подойдет! А кроме названия, что у тебя есть, Вася?

— Ни-че-го! Ноль в целом, ноль в периоде. Два часа сижу, голова трещит, устал, как последняя собака! Не получается!

— И не получится! — убежденно сказал поэт.

— Почему?

— Разве с таким цветом лица можно написать о любви и природе?! Посмотри на себя в зеркало. С таким цветом лица пишут не про вечерний покой, а про приемный покой. Лирический рассказ из жизни хронических язвенников.

Поэт поднялся, шумно втянул носом застоявшийся, пропитанный табачными миазмами комнатный воздух, подошел к окну и одним рывком открыл форточку. В комнату широкой струей полился нежный апрельский холодок.

— Закрой форточку, Максимка! — завопил прозаик. — Ну тебя к черту… простудишь! Закрой сейчас же!

— Ладно, закрою! Иди сюда!.

Лебедкин захлопнул форточку. Прозаик с опаской подошел к окну.

— Посмотри и скажи, что там… — строго сказал Лебедкин.

— На дворе? Две кошки… довольно облезлого вида, — доложил обстоятельный прозаик, — нянька с ребенком… Дворник… Скамейка… В общем, двор как таковой…

— «Двор как таковой»! Там — весна, несчастный! — громыхнул лирический поэт. — Прелестная, необыкновенная, обаятельная московская весна! С можайским льдом на реке, с первым жаворонком в высоком небе, с оживающими после зимней летаргии хрупкими березками, с прозрачными далями… А впрочем, что ты в этом понимаешь, сухарь, черствая корка?..

— Что ты ругаешься? — обиделся Блинов.

— Я не ругаюсь. Я жгу глаголом твое сердце!

— Даже критики и те находят, что я очень эмоционально описываю природу, пейзаж. А ты — «сухарь».

— Критики наши — горожане! — возразил поэт. — Ты их не слушай, Вася. Критик выйдет на дачную верандочку, купит у девчонки стакан малины и уже считает, что пообщался с природой. А ты писатель, художник! Ты должен быть охотником, бродягой, следопытом. Как Тургенев, как Лев Толстой в юности, как Аксаков, как Пришвин, наконец. Ты поживи в колхозах, поброди по лесам и полям, поночуй в болотах, тогда у тебя появится…

— Радикулит! — сказал прозаик.

— Ерунда! Появится знание жизни, людей, истинное чувство природы и… настоящий мужской цвет лица. Вот тогда ты и напишешь твой «Вечерний покой» по-настоящему. Ты когда последний раз видел вечернюю зорьку в лесу? Признавайся!

— Не помню. В общем, видел… Просматривал, так сказать. А вот летом я возьму творческую командировку…

— Природа всегда хороша: и зимой, и летом, и осенью, и тем более весной. Короче говоря, собирайся, едем!

— Куда?!

— В творческую командировку… на три часа! У меня машина внизу. Закатимся под Можайск, побродим по весеннему лесу, постоим на вечерней зорьке. Может быть, на мое сиротское счастье, какой-нибудь отчаянный вальдшнеп на меня напорется. Поедем, Вася! Тебе необходимо проветрить башку. Поедем!

Через час они были уже далеко от Москвы.

Лебедкин остановил машину среди леса, с двух сторон вплотную подступившего к прямому, как линейка, великолепному Можайскому шоссе.

Прозаик покорно вылез из машины и сразу почувствовал, что он, в своем легком демисезонном пальто, в шляпе и нарядных желтых туфлях, долго дышать свежим воздухом не сможет: уж очень он был свеж, этот кристально чистый, сильно похолодавший к вечеру загородный воздух!

Он походил, подышал, озяб и вернулся к машине. Лебедкин, успевший сменить пальто и костюм на синий рабочий комбинезон, натягивал на ноги резиновые сапоги.

— Дышишь, Вася? — спросил он весело.

— Дышу!

— Не чувствую энтузиазма в твоем голосе. Воздух-то, воздух какой!.. Объедение!

— Воздух ничего. Но, знаешь, определенно не хватает…

— Кислорода?

— Полушубка!

— Ничего, в лесу будет теплее. Батюшки, мы же забыли тебя… оборудовать! В этих туфельках ты, конечно, по лесу не походишь. Придется тебе, Вася, по шоссе погулять. Ты походи пока туда-сюда, а я быстренько обернусь. Озябнешь — забирайся в машину и сиди.

Поэт скрылся в лесу. Прозаик погулял по шоссе и озяб еще больше потому, что ветер усилился и стало холоднее. Проклиная капризный московский апрель, Лебедкина и самого себя, он залез в машину и плотно закрыл все окна.

Уже темнело. Шоссе было пустынным. Лишь изредка мимо литераторской машины с каким-то змеиным ехидным шипом проносились одинокие грузовики.

Блинов снова вылез из машины. Ветер набросился на него, словно злая собака на одинокого прохожего, чуть не сорвал шляпу с головы, широкой, холодной, влажной лапой ударил по лицу.

— Мак-сим-ка! — отчаянно закричал прозаик. — Домой хочу! Иди сюда!

Никто не ответил. Где-то далеко в лесу слабо щелкнул выстрел.

— Мак-сим! — еще отчаяннее крикнул прозаик. — Где ты? Максим!..

Лес молчал. Только по-прежнему с той же собачьей безудержной яростью бесновался ветер. Прозаик быстро залез назад в машину и захлопнул дверцу.

Прошел еще час. Лебедкин не появлялся. Пригревшийся прозаик задремал. Вдруг кто-то сильно рванул дверцу кабины. Блинов вздрогнул, проснулся и увидел поэта, улыбающегося, довольного, с блестящими от возбуждения глазами.

— Надышался, Вася? — ласково сказал лирик.

— Хлебнул бензинчику. Спасибо!

— Неужели так все время и сидел в машине?!

— А ты? — не отвечая на вопрос, сказал Блинов. — Неужели так все время и ходил по лесу?!

— И ходил, и стоял, и даже ползал, потому что провалился в болото и едва вылез.

— Подстрелил что-нибудь?

— Одну ворону. И та улетела!

— Хороший охотничек! Типичный витязь в барсовой шкуре!

— Весна, Вася, просто замечательная. В лесу волшебно. Стоишь, понимаешь, в овраге, и тебе кажется, что ты слышишь, как в почве, под прелью, в стволах деревьев бродят, шумят весенние соки. Представляешь, старик?

— Нет, не представляю. На шоссе шумели грузовики, а не соки.

— Ты, кажется, злишься?!

— Удивляюсь! — желчно сказал прозаик. — Просто удивляюсь. Привез, бросил и ушел! И хоть бы вернулся не с пустыми руками. Ну, хоть бы какого-нибудь несчастного глухаренка принес! Для морального оправдания! Я озяб, устал и вообще… пора!

— Сейчас поедем, я только переоденусь. Дай-ка сюда мои брюки, пиджак и туфли.

Поэт взял свою одежду, стащил с ног сапоги, мокрые насквозь носки и вылил из сапог воду. Потом он снял с себя комбинезон и остался в одних трусах. С ужасом и восхищением глядел прозаик на мощные ноги лирика, еще хранившие след прошлогоднего загара.

— Ты еще чуточку посиди, Вася! — сказал тот оторопелому прозаику. — Я маленькую разминку сделаю, и поедем домой!

— Какую разминку? Неужели ты еще не размялся?

— Я стометровку пробегу. Лучшее средство от простуды! Да ты хоть открой окно, подыши напоследок!

— Оставь меня в покое. И, пожалуйста, прибегай скорее!

Поэт сунул босые ноги в туфли, прижал к корпусу согнутые в локтях руки и с радостным воплем помчался по шоссе…

…До самой Москвы они ехали молча. Уже на Садовой, когда надо было сворачивать на Сретенку, где жил Блинов, Лебедкин вдруг сказал виноватым голосом:

— Вася, ты меня извини, но мне еще надо успеть выступить. Тут недалеко — в клубе у армейских товарищей… У них вечер отдыха, и меня пригласили почитать стихи. Я до того ошалел с этой весной, что чуть было не забыл. Давай заедем на полчасика, а потом я тебя доставлю домой. А не хочешь — пересядь на такси.

— Не хочу! Страдать — так уж до конца!

Вскоре машина приятелей остановилась у величественного здания клуба. Поэт поправил перед водительским зеркальцем галстук, одернул пиджак, посмотрел на свои голые щиколотки и сказал:

— Все вполне прилично… Вот только то, что я без носков выйду на эстраду… Это ничего, как ты думаешь, Вася? Не скажут, что это неуважение к зрителю?

— Не знаю! — сухо ответил прозаик. — Я тебе одолжить свои носки не могу: у тебя размер ноги сорок пять, а у меня тридцать девять. Разувай швейцара, конферансье, кого хочешь!..

Когда через полчаса сияющий Лебедкин появился на гранитных ступеньках клубного подъезда, прозаик в первую секунду подумал, что у него начались галлюцинации: на плече у поэта висел новенький ягдташ, а в руках он держал… убитую птицу! Поэт быстро сбежал вниз по широкой лестнице, подошел к машине, поднял свою добычу и, держа ее на вытянутой руке, сказал:

— Вася, вот и моральное оправдание… неплохой глухарек!

— Позволь… где ты его подстрелил, в буфете или в зале?!

— Сейчас все объясню… Ах, какой народ замечательный наши армейцы! Я, понимаешь, вышел на эстраду и все им рассказал, извинился, что… на босу ногу. А им это как раз и понравилось. Один полковник мне даже с места крикнул: «Ничего, товарищ Лебедкин, поэт и в жизни должен быть мастак!» Успех я имел, Вася, потрясающий! Давно так не аплодировали. Кончил читать — выходит на сцену начальник клуба и преподносит мне от имени их охотничьего кружка вот этот ягдташ и глухаря… Ты жене не говори, я скажу, что в лесу подстрелил!

— Так она тебе и поверит!

— Поверит! Она ведь вроде тебя… из той же породы следопытов… с Лаврушинского… Потом я ей признаюсь… Поехали домой!

Машина быстро помчалась по широкому руслу Садовой. Прозаик сидел рядом с поэтом, думал о чем-то своем. Ветер стих, потеплело. Ясное, звездное небо сулило на завтра хорошую погоду.

Повеселевший Блинов положил руку на плечо Лебедкина, гнавшего машину на пределе дозволенной скорости, и сказал:

— Знаешь, Максимка, я тебе очень благодарен за эту поездку!

— То-то! Надышался, проветрился. Знаешь, как это много значит для нашего брата! Теперь ты так напишешь свой «Вечерний покой» — читатели пальчики оближут!

— Нет, теперь-то я уж наверняка не напишу этот рассказ.

— Почему?

— Потому что я проветрился и понял, что у меня не хватает для него живых впечатлений. Поэтому он мне так и не давался. Если бы ты не вытащил меня за город, я бы его, конечно, написал и… одним плохим, худосочным рассказом стало бы больше! Спасибо тебе, Максим, от меня и… от читателей.

— Не за что, Вася!

Они взглянули друг на друга и рассмеялись.

Гудела, сверкала, переливалась огнями весенняя Москва.

ПЯТЬ МОИХ ДВОЙНИКОВ

Я начинаю этот рассказ не с вымысла, а с самого доподлинного факта и прошу читателей поверить мне, что в этой маленькой вступительной истории все правда.

…Первая мировая война началась, когда мне было девять лет. Семья наша жила в Петербурге — нынешнем Ленинграде. Мой отец — военный врач — был призван из запаса в первый же день всеобщей мобилизации, надел форму и уехал на Кавказский фронт. Брат матери, дядя Сережа, кадровый офицер старой армии, командир роты пехотного полка, дрался с наступавшими немцами в болотистых лесах Польши. Война все перевернула в нашем мирном доме. Мы с братом купили карту военных действий, обозначили линию фронта цветными флажками и были абсолютно убеждены в том, что, если бы ставка русского верховного главнокомандующего того времени — великого князя Николая Николаевича — послушалась наших советов, немцы были бы разбиты наголову через три дня, от силы — через неделю. Вот тогда-то я и решил коллекционировать иллюстрированные журналы военного времени. Не почтовые марки и не спичечные этикетки, а именно иллюстрированные журналы.

Идею такого коллекционирования внушил мне Николай Матвеевич Турбин, веселый человек, заведовавший редакцией модного петербургского журнала «Дамский мир», мой неродной дядька.

Однажды он заглянул к нам в детскую комнату и спросил меня, что я коллекционирую.

— Марки! — ответил я гордо.

— Ну и дурак! — сказал Николай Матвеевич. — Собирай иллюстрированные журналы: русские, иностранные, всякие. Я тебе помогу.

— А почему не марки?

— Потому что за марки ты не получишь Георгиевский крест, а за журналы получишь.

Я удивился.

Николай Матвеевич сказал:

— Пройдут годы, кончится война, все всё забудут, а ты придешь…

— Куда?

— К Главному Историку и скажешь: «Вот, пожалуйста, Главный Историк, возьмите эти журналы, они вам пригодятся».

— А что скажет Главный Историк?

— А Главный Историк скажет: «Молодец! Ты умный мальчик». И прикажет выдать тебе много денег и Георгиевский крест первой степени!

Деньги меня не интересовали, но получить Георгиевский крест, да еще первой степени, очень хотелось. Движимый этими честолюбивыми мечтами, я и стал собирать для Главного Историка русские и иностранные журналы времен первой мировой войны.

Тот же Николай Матвеевич Турбин подарил мне для моей коллекции какой-то английский журнал большого формата, отпечатанный на роскошной бумаге, с фотографиями и рисунками. Названия его я не помню. И вот, перелистывая английский журнал, я вдруг вскрикнул от удивления: я увидел свой портрет!

Конечно, это был не мой портрет, но тот английский мальчик в костюме фельдмаршала королевских войск, участник лондонского детского бала-маскарада в пользу жертв войны, фотоснимок которого поместили в журнале, был похож на меня как две капли воды. Все домашние были так же, как и я, поражены этим удивительным сходством. Фамилию английского мальчика — своего двойника — я забыл, звали его Ричард.

И вот что мне пришло в голову. А ведь этот Ричард — мой английский двойник, — он, возможно, жив и сейчас. Он оказался молодцом, проявил недюжинную изобретательность, даже геройство и выжил, несмотря на все испытания, свалившиеся на голову нашего поколения! Но если Ричард жив и сходство наше не утратилось с годами, то наша, в конце концов, вполне вероятная встреча с ним доставила бы нам обоим много удовольствия! Фантазируя так, я решил описать свою возможную встречу с моим двойником. Мальчик в костюме фельдмаршала королевских войск впоследствии мог сделать блестящую военную карьеру, но мог и не сделать. Он мог стать артистом, ученым, банкиром, писателем, инженером — кем угодно. Поэтому я придумал несколько Ричардов с разными биографиями.

Вот, собственно, и все. Прошу прощения у читателей за это несколько затянувшееся вступление и лирические излияния. Перехожу к самим встречам.

Встреча первая

Мы встретились с ним на улице в Москве. Впрочем, мы могли встретиться и в Лондоне. Или на улице любого европейского города. В наше время интенсивного туризма ничего удивительного не будет в такой встрече.

Итак, мы встретились.

— Здо́рово, однако! — говорит он, оглядывая меня с ног до головы.

— Здо́рово! — говорю я, оглядывая его с головы до ног.

— Пожалуй, только нос у вас немножко толще моего, — говорит он, продолжая меня рассматривать. — Здесь природа допустила легкое отступление от нормы.

— Типичная английская самоуверенность! — отвечаю я. — Почему норма — это английский нос? Почему не русский?

Он улыбается.

— А почему вы решили, что я англичанин?

— Во-первых, потому, что англичанин всегда и везде англичанин. А во-вторых, потому, что я вас знаю. Вас зовут Ричард. Когда вам было девять лет, вы были фельдмаршалом. Вы неплохо начинали!

Глаза у Ричарда лезут на лоб, лицо вытягивается, и он становится совсем непохожим на меня. Я спешу рассказать ему историю с коллекционированием журналов. Ричард поражен. Мы обмениваемся обязательными в подобных случаях фразами.

— Жизнь — самый изобретательный выдумщик!

— А вот напишешь про такое — не поверят!

Начинается взаимное выяснение биографий.

Оказывается, мой двойник все же стал военным специалистом. Начав в девять лет с фельдмаршала, он к пятидесяти годам обратным ходом дошел до полковника авиации. Он участник воздушной битвы за Англию во время второй мировой войны. Чувствуется, что Ричард был не последним человеком среди храбрых британских авиаторов в те дни. Мы решаем, что надо отметить такую необычайную встречу, и идем в ближайший бар. Раздеваясь в вестибюле, мы опять придирчиво разглядываем друг друга и снова поражаемся таинственной игре природы. Ричард верен традиции: он заказывает себе виски с содовой. Я предпочитаю итальянский белый вермут. Это не мешает нам разговаривать в дружественных тонах.

И вот разговор переходит на самую важную, самую злободневную тему.

— Что вы думаете о мирном сосуществовании? — спрашиваю я.

Ричард хмурится.

— Я солдат. Мое дело выполнять приказы, а не думать. Я не думал о подобных вещах.

— Напрасно, Ричард! — говорю я. — Когда вы отражали атаки «юнкерсов», а я писал фельетоны про Гитлера в газете нашего Брянского фронта, мы оба не только выполняли приказы, но и думали кое о чем!

— Это так!

— Мы дружили в военное время, когда у нас с вами был один общий враг. Зачем же нам ссориться в мирное? И потом, вы понимаете, что война в современных условиях — бессмыслица?

— Авиация у вас сильная! — отвечает Ричард уклончиво. — Русские летчики умеют драться. И авиационная техника у вас высокая. И… ракеты. И вообще…

— Наши силы — в лучшем для вас случае — равны! — говорю я. — Но мы считаем, что можем с вами обо всем договориться, не размахивая бомбой. И жизнь за нас. Земной шар в своем извечном полете ложится на мирный курс. Это видно каждому, кто держит глаза открытыми. Я говорю элементарные вещи, но… попробуйте все же подумать о них!

— Да, пожалуй, надо подумать! — говорит он. — Подумать надо!

— Давайте выпьем за правильные мысли!

Мы чокаемся и пьем: он — свое виски, а я — свой вермут.

Встреча вторая

Встреча происходит так же, как это описано выше.

Но когда дело доходит до взаимного выяснения биографий, то оказывается, что мой двойник стал не военным специалистом, а промышленником и предпринимателем. О своем детском увлечении военной карьерой он говорит с улыбкой:

— Все мы в детстве бываем фельдмаршалами и генералами.

И вот мы сидим в баре, отмечая нашу необычайную встречу. Этот Ричард пьет коньяк, я верен итальянскому вермуту.

— Что вы думаете о нашем мирном сосуществовании?

— Это — стоящее дело! — говорит он, потягивая коньяк. — Должен признаться, на моем деловом существовании сосуществование с вами отражается хорошо. Ваша древесина — отличная. И никаких микробов коммунизма мои химики в ней не обнаружили.

— Давайте выпьем за деловую честность и взаимные выгоды! — предлагаю я.

Мы чокаемся и пьем: он — свой коньяк, я — свой вермут.

Встреча третья

Мы встретились в концертном зале, только я сначала сидел среди зрителей в третьем ряду, а он — за роялем на эстраде.

После концерта я пошел к нему за кулисы, в артистическую комнату.

Он, конечно, был поражен не меньше, чем Ричарды первый и второй.

Я сказал ему:

— Хоть вы и не стали фельдмаршалом, Ричард, но покорять и властвовать вы умеете! Я поздравляю вас с успехом.

— Что вам больше всего понравилось из того, что я играл? — спросил он, продолжая разглядывать меня с болезненным любопытством.

— Вы очень тонко чувствуете Чайковского, — ответил я. — Чайковский и еще Шопен выразили в музыке все изгибы славянской души, а вы, англосакс, сумели передать все, что они хотели сказать.

Он поклонился. Я крепко пожал его руку.

Из всех Ричардов он нравится мне больше других. С ним не нужно говорить о мирном сосуществовании. В области искусства мы уже сосуществуем.

Встреча четвертая

Эта встреча самая трудная.

Четвертый Ричард может оказаться писателем. И далеко не прогрессивным.

И вот разговор у нас дойдет до темы сосуществования.

— Я не понимаю, — скажет Ричард, — как могут мирно сосуществовать такие убежденные идейные противники, как мы с вами?

— А почему идейный спор нужно обязательно решать дракой? — скажу я.

— Но если вы не принимаете моих доводов, а я ваших, как же можно решить наш спор?

— Наш спор решит жизнь. Я убежден, что жизнь подтвердит правильность наших концепций.

— А я убежден, что жизнь подтвердит правильность наших концепций. Видите, так мы не можем договориться!

— А в этом вопросе мы никогда и не договоримся! — говорю я. — Отстаивайте свои взгляды, а мы будем отстаивать свои. Но согласитесь, что сейчас, во второй половине двадцатого века, человечество не может позволить себе такую идиотскую роскошь, как война на идейной или религиозной почве. В средние века, когда танки ржали и махали хвостами, а их водители, закованные в броню, прокалывали друг друга длинными вертелами, выискивая незащищенное местечко на теле противника, тогда еще был какой-то смысл в физическом решении идейных конфликтов. Но сейчас, в эпоху ракет и атома… Согласитесь, что это — безумие!..

— Что же делать?

— Ждать, что скажет жизнь. А пока… давайте выпьем за честную, непримиримую, но бескровную идейную вражду!

Мы поднимаем бокалы, чокаемся и пьем.

МЕДУНИЦА

Рассказ летчика-ветерана

Из всех моих новогодних застолий запомнилась мне больше других встреча нового, одна тысяча девятьсот сорок пятого года в поле, вблизи глухой белорусской деревеньки с названием Дряньково. Встрече этой предшествовал мой первый воздушный бой, когда я, двадцатилетний летчик-истребитель, младший лейтенант, только что из училища, сбил своего первого «мессера».

Конечно, это счастливая случайность. Как поется в одной песенке, «их благородие госпожа удача» проявила ко мне в тот серенький, туманный зимний день свою благосклонность. Факт тем не менее остается фактом: сбил! Произошло все это в небесах над деревней Медуница, тоже белорусской, но расположенной значительно западнее деревеньки Дряньково, о которой речь будет впереди.

К вечеру того же дня командиру нашего полка позвонили, что генерал, командующий армией, требует, чтобы летчик, сбивший в бою 30 декабря 1944 года над деревней Медуница немецкого аса, полковника Эдмунда фон Гроссенберга, немедленно прибыл в штаб.

Командир полка дал мне свой «виллис», и я помчался.

Вхожу к генералу — любимцу всей летной фронтовой молодежи. А как же его было не любить?! Красив, как сам Аполлон, храбрец, Герой Советского Союза, боевой летчик с еще испанским стажем, добряк и умница.

Докладываю о своем прибытии по форме.

Генерал говорит, улыбаясь:

— Ну-ка, вьюнош (так он называл всех молодых летчиков, по-отечески обращаясь к ним на «ты»), расскажи, как же это ты ухитрился поразить такого страшного дракона, как сам непобедимый Гроссенберг?

И показывает мне глазами на немецкого летчика с нашейным Железным крестом, сидящего тут же на табуретке. Лицо каменное, губы крепко сжаты.

Пожимаю плечами и отвечаю генералу со всей искренностью и чистосердечием:

— Сам не знаю, товарищ генерал, повезло! Неожиданная улыбка фортуны!

Генерал обращается к военному переводчику — лейтенанту (он сидит на другой табуретке, рядом с немцем) и говорит:

— Скажите, лейтенант, полковнику Гроссенбергу — он меня просил показать ему, если это можно, летчика, который его сбил, — я его просьбу выполняю. Вот этот самый вьюнош его и сбил. Пусть полюбуется!

Полковник Гроссенберг посмотрел на меня, на мой потрепанный комбинезон, на кирзовые сапожищи, и, как мне показалось, по его каменному лицу скользнула презрительная не то усмешка, не то гримаса. «Ах ты, — думаю, — задавака фашистская!» А генерал, словно угадав мои мысли, смеется:

— Гроссенберг дрался с французскими, английскими асами и не знал поражений. А вот связался этот фашистский черт с русским младенцем — и младенец ему налепил! Смешно и обидно!

Гроссенберг по-немецки тем временем спрашивает у переводчика:

— Как называется населенный пункт, над которым я был сбит?

— Медуница.

— Что такое Ме-ду-ница?

— Такие цветы, очень душистые, они пахнут свежим медом.

— Хорошенький мед, черт побери! — говорит немец, кривясь.

Я по-немецки понимал и поспешил сказать генералу, о чем говорил Гроссенберг.

Генерал повеселел и спросил меня:

— Ты откуда сам?

— Москвич!

— Ну, вьюнош, считай, что фортуна тебе снова улыбнулась. Завтра к вечеру вылетишь на моем «Дугласе» в Москву, доставишь, куда нужно, полковника Гроссенберга, сдашь под расписку, погуляешь денек по столице — и назад… За каждый волос на голове Гроссенберга отвечаешь собственной. Вернешься — получишь награду, к которой ты уже представлен. Исполняй приказ, младший лейтенант! Желаю успеха…

…Вылетели мы поздним вечером 31 декабря 1944 года. «Дуглас» вел пилот генерала капитан Овчинников — летчик высшего класса. Вместе со мной и Гроссенбергом летели еще два штабных офицера — полковник и майор.

Пролетели минут тридцать — сорок, не больше, и вдруг чувствуем, что-то неладное творится с машиной… Началась болтанка, какое-то дребезжание… В салоне появился наш бортмеханик и, криво улыбаясь, сообщил неприятную весть:

— Идем на вынужденную, товарищи командиры… так что… будьте здоровы…

В общем, сели! Выбрались из самолета. Необозримое снежное поле, над головою морозные яркие звезды. Звонкая, хрустальная тишина. Но откуда-то издали доносится тоскливый волчий вой. В те фронтовые зимы в белорусских лесах волков развелось предостаточно. Веселая картинка! И последний штришок к ней: машина наша, оказывается, остановилась метрах в пяти от края бывшего противотанкового рва. В третий раз за два дня улыбнулась мне фортуна!

Выяснилось, что без посторонней помощи нам отсюда не выбраться. Овчинников достал карту. Где-то поблизости числилась на его карте деревня Дряньково. А как до нее добраться?

Вдруг штабной майор говорит:

— Поглядите — вот же там живой огонек мигает… И собачка лает… Слышите?

Действительно, вроде слышен лай. Какая-то храбрая собачка как бы переругивается с волчьей стаей.

— Наверное, это и есть Дряньково. Если там живет собака, значит, и люди живут. Я пойду за помощью, — говорит майор. — Водка есть у кого-нибудь во фляжке?

У меня оказалась пайковая, на самом дне. Майор выпил, утер рот рукавом шинели, достал из кобуры пистолет, сказал просто: «Ну, пока!» — и пошел по целине, проваливаясь в снег по колено.

Помощь прибыла через два часа на двух санях. Запряжены в них были ледащие, но довольно шустрые лошаденки. Из первых саней вывалился здоровенный мужик на протезе, в армейском полушубке и представился как бывший старшина-сапер, а ныне инвалид — председатель дряньковского колхоза Пустовалов Егор Матвеевич. Полковник сказал ему:

— Что это за название для деревни: Дряньково! Непорядок, Егор Матвеевич!

— Переименуем, товарищ полковник. Дайте срок! Вот отстроимся, возродимся, можно сказать, из пепла и переименуем. Было Дряньково, станет Хорошово, а то и Распрекрасное!.. А по вашему вопросу предложение такое у меня: все для вас будет сделано в лучшем виде, но сначала надо Новый год отметить. Я тут кое-что привез с собой. Бабы наши, извините, наварили… Не шампанское Абрау-Дюрсо, конечно, но… берет крепко! И капустки захватил квашеной. Вам согреться надо, мороз-то вон как прижимает!..

Мороз действительно прижимал крепко. Достали кружки. Выпили за победу, закусили отличной капусткой, а дряньковская самогонка оказалась ужасающим по крепости и отвратительности пойлом. Тут Егор Матвеевич обратил внимание на полковника Гроссенберга. Он, обутый в щегольские сапоги, вышагивал вдоль нашего самолета, постукивая одной ногой о другую.

— Это что за чучело с вами?

Я объяснил Егору Матвеевичу.

— Надо бы и ему первача поднести, — подумав, сказал Егор Матвеевич, — тоже, поди, и у него печенка к ребрам примерзла! Тем более пленный. Черт с ним!

Я подошел к Гроссенбергу и спросил, не хочет ли он выпить самогонки — водки, изготовленной крестьянами деревни Дряньково, которые прибыли к нам на помощь. Полковник радостно закивал: «Данке зер! Данке зер!»

Егор Матвеевич налил полную кружку своего дьявольского питья, положил на тарелку капусты. Гроссенберг осушил кружку до дна, и… глаза у него полезли на лоб. Насилу отдышался!..

На рассвете мы поднялись и полетели. До самой Москвы полковник Гроссенберг спал, положив голову на мое плечо. При этом он так храпел, стенал и скрежетал зубами во сне, что я стал бояться, как бы он не угодил вместо Москвы в свой немецкий рай. Перед Москвой я его едва растолкал. У нашего полковника нашлись в полевой сумке таблетки от головной боли. И, в общем, мой немец, как говорится, оклемался.

Теперь позвольте мне перейти к финалу этой истории. Он произошел значительно позже, в прошлом году.

В составе одной туристской группы я поехал в ФРГ. Привезли нас в один уютный городок, название, извините, забыл. Ну, город как город. Готический собор какого-то очень дальнего века, островерхие крыши домов, аптекарская чистота на улицах. Прелесть!

Вечером приглашают на прием, который устраивает фирма по производству ликеров. Про хозяина фирмы было известно только то, что он прогрессивно настроен. Являемся. Стол уже накрыт. Много бутылок и бутылочек разной формы с разными яркими этикетками.

Встречает хозяин — красивый седой господин в смокинге с крахмальной сорочкой и галстуком-бабочкой. Я пригляделся: батюшки-светы, да это же мой полковник Эдмунд фон Гроссенберг! Меня он не узнал. Начинается прием-дегустация. Налили в рюмки ликеру цвета расплавленного золота. Замечательный ликер — пахнет медом и немного лимоном.

Гроссенберг говорит:

— Вы пьете, господа, наш новый ликер. Он даже еще не имеет названия!

Я не выдержал, встал и сказал:

— Назовите этот ликер «Медуницей», господин полковник!

Тут и он меня узнал. Подошел, улыбаясь, с рюмкой ликера в руке:

— Давайте выпьем за встречу. Этот свой ликер я обязательно назову «Медуницей», он мне действительно удался. Но должен сказать, что ваша крестьянская водка — это тоже вещь! Она произвела на меня тогда большое впечатление.

Мы посмеялись и выпили.

ПОЕЗДКА В ВИДИН

1

Я много раз бывал в Болгарии, объездил ее вдоль и поперек и навсегда полюбил суровое величие ее гор и нежную прелесть ее плодородных долин с тысячелетней культурой земледелия. Я бродил по тесным улочкам Несебра и Созопла и любовался с прибрежной крутизны сияющей голубизной морского покоя. Я подолгу простаивал в болгарских монастырях перед старинными иконами, вглядываясь в сумрачные бородатые лики мудрых болгарских мужиков, с которых старые мастера болгарской иконописи писали святых и великомучеников. Но я видел и молодую индустриальную Болгарию, обходя цехи Кремиковицкого металлургического гиганта. Здесь трудится юность Народной Болгарии — интеллигентная, пылкая, прямодушная. Гордость и честь болгарского рабочего класса.

Из всех моих поездок по Болгарии крепче других запомнилась мне поездка в Видин, на празднование шестидесятилетия моего друга, писателя Ангела Тодорова.

Почему именно эта поездка проложила такой отчетливый, не зарастающий «травой забвенья» след в моей душе?

Видимо, вот почему. Каждому путешествующему по стране, которая ему сразу приглянулась, а тем более путешествующему писателю, хочется постигнуть тайну ее очарования, понять, за что, собственно говоря, он полюбил «с первого взгляда» и эту страну, и этот народ. Мне кажется, что именно поездка в Видин помогла мне разобраться в моих чувствах к Болгарии и кое-что осознать и понять.

Все началось с телефонного звонка ко мне в софийскую гостиницу. Я снял трубку и услышал мужественный баритон моего друга:

— Леонид, говорит Ангел Тодоров! Послезавтра мне стукнет шестьдесят!

— Поздравляю тебя уже сегодня, дорогой Ангел, и обнимаю по телефону!

— Я хочу, чтобы ты это сделал очно и именно послезавтра.

— Скажи, куда я должен явиться, и я явлюсь!

— Ты должен явиться в Видин, в мой родной город, самый красивый… один из самых красивых городов Болгарии. Союз писателей дает нам свой автобус, и мы едем в Видин через Петрохан, самый красивый… один из самых красивых горных болгарских перевалов. Отпразднуем в Видине мой юбилей и вернемся в Софию. Согласен?

— Конечно, согласен!

2

И вот мы катим в Видин в удобном, комфортабельном туристском автобусе, которым управляет «один из самых красивых шоферов Болгарии» (как сказал бы Ангел Тодоров) — черноусый приветливый молодец, маг и волшебник своего водительского дела.

Напротив меня сидит у окна поэт Ламар, он открыл в свое время для читающей Болгарии нашего Маяковского. Большая голова с седыми кудрями, львиное лицо с добрыми, смеющимися глазами. Легкий, светлых тонов пиджак, белая сорочка с галстуком-бабочкой. Похож на русского актера-трагика времен Александра Николаевича Островского. Мог бы играть Несчастливцева в «Лесе».

Мы уже успели познакомиться и подружиться с ним. Здесь, в автобусе, Ламар рассказал мне прелестную легенду о том, как была создана Болгария; эту старую легенду многие знают, но мне хочется ее здесь вспомнить, чтобы не нарушалась целостность рассказа.

— Когда Создатель мира, — рассказывал поэт Ламар, — сотворил землю, он, действуя по им же самим утвержденному плану и руководствуясь самоличными чертежами и схемами, для каждого народа отвел свою часть земли. А маленький ее кусок, самый красивый, самый богатый и разнообразный по природным данным, оставил для себя. Но когда все уже было готово, вдруг выяснилось, что Создатель забыл про болгар, на земле им не оказалось места. Даже в те времена, — вздохнул Ламар, подмигнув мне лукаво одним глазом, — случались плановые просчеты. Создателю о том, что он забыл про болгар, с ехидной улыбочкой сообщил Дьявол, который по тунеядской своей сущности не участвовал в сотворении мира, но, как говорится, «при сем присутствовал», наблюдая из укрытия, как Создатель трудится в поте лица.

Узнав о своей промашке, Создатель с сокрушением поскреб в затылке.

«Нда-а-а… Кажется, я действительно того… прошляпил и про болгар позабыл! Придется отдать им мой кусочек земли».

Дьявол хихикнул:

«А сам где будешь находиться?»

Создатель гневно сверкнул очами.

«Ничтожный! Ведь я — вездесущ!»

…Мы достигли Петрохана и вышли из машины. Лучился и сиял свежий и ясный январский день. В глубокую и чистую синеву неба были четко врезаны черно-зеленые верхушки могучих сосен. Лес шумел под легким ветром, и в этом шуме была своя мелодия, грозная и величественная. Я подумал: «Какие же слова нужно сочинить, чтобы они оказались вровень с этой дивной музыкой горного леса…» И только я так подумал, как мои болгарские спутники запели под музыку Петрохана. Писатели, переводчики, поэты, пожилые интеллигенты — они пели негромко, но страстно и с истинным воодушевлением и жаром.

Я тихо спросил у Ламара:

— Что они поют?

— Они поют песню болгарских четников на слова Христо Ботева, — сказал Ламар и запел вместе со всеми.

Так на перевале Петрохан открылась для меня первая тайна болгарского очарования: неиссякаемое, вечное свободолюбие болгар. Народ, столько лет живший во мраке чужестранного рабства, но не смирившийся, сумевший сохранить свой язык, свою самобытную культуру, все свои духовные ценности, в сущности, ведь совсем недавно ценой большой крови и великих жертв завоевал себе элементарную национальную свободу. И ста лет еще не прошло! Исторические корни болгарского свободолюбия понятны. Именно это было главной движущей силой в антифашистской борьбе болгарского народа, которую он вел под руководством своей коммунистической партии.

3

Видин оказался действительно очень красивым городом. Понравились его просторные улицы, его сады и парки и великолепная дунайская набережная. Здесь, в Видине, я увидел Дунай таким, каким не видел нигде, не желтым, с мутно-белыми пенистыми бурунами, а голубым, как в песне. Да, он был голубым в тот январский день, широкий, спокойный, струящий свои державные воды среди отлогих зеленых берегов — болгарского и румынского. Это было восхитительное зрелище. Я бы долго еще стоял на набережной, любуясь мощной, голубой, как на карте, рекой, если бы не появился чем-то озабоченный Ангел Тодоров. Он взял меня под руку и с таинственным видом сказал:

— Идем со мной, я тебе должен показать нечто удивительное.

Он увлек меня за собой и привел на площадь перед гостиницей. На площади стоял памятник — мужская фигура.

— Поди прочти надпись на цоколе! — сказал Ангел Тодоров.

Я подошел, прочитал: «Ангел Тодоров» — и удивленно обернулся. Ангел стоял поодаль, серьезный, чуть насупленный. Чтобы доставить ему удовольствие, я сказал тоже серьезно:

— Поздравляю тебя, Ангел, ты единственный писатель в мире, добившийся такой чести — прижизненного памятника в родном городе.

Тогда Ангел расхохотался, по-детски довольный удавшейся шуткой, и признался, что всех своих друзей, приезжающих в Видин впервые, он приводит сюда, на площадь, к памятнику героя балканской войны 1912 года, поручика болгарской армии Ангела Тодорова, и каждый реагирует на это редкое совпадение имен и фамилий по-своему.

Юбилей писателя Ангела Тодорова прошел прекрасно, на одной пронзительной семейной ноте. О жизненном и литературном пути коммуниста, солдата-антифашиста, сатирика и поэта просто и тепло говорили руководители города, учителя школы, в которой он когда-то учился, сами школьники, рабочие видинских предприятий, крестьяне-виноградари и животноводы, писатели — местные и софийские. Ангел слушал речи земляков, растроганный до слез. И тут мне открылась вторая тайна болгарского очарования: врожденный демократизм болгар, покоящийся на семейной основе. Народная демократия, проделав необходимую очистительную работу, спаяла народ Болгарии в единое целое. «Да, болгарский народ — это одна семья, и это прекрасно!» — так думал я, слушая речи видинцев о своем земляке Ангеле Тодорове.

И еще я подумал тогда, что для болгарского писателя не существует проблемы народности, он по самой своей кровной строчечной сути всегда народен, это его национальная органика.

Я побывал, конечно, в знаменитой крепости «Баба-Вида», построенной римлянами и несколько раз перестроенной турками. В одном из ее казематов собраны реликвии времен войны за освобождение Болгарии. С глубоким волнением смотрел я на старые русские винтовки с трехгранными штыками и на ветхие мундиры гренадеров генерала Гурко. Тут же, в зале, висели портреты самого Гурко и маршала Толбухина. Его войска в минувшую войну с немецким фашизмом победоносно сражались под Видином. Как горячо и трогательно говорили мне, советскому писателю, в жилах которого течет кровь военных людей России, о своей любви к моей Родине, об уважении к ее спасительному мечу мои болгарские друзья! Так в подвалах старой римско-турецкой крепости открылась мне третья тайна болгарского очарования. И, наконец, четвертая болгарская тайна — болгарское гостеприимство.

Обедать нас привезли на винный завод неподалеку от Видина. Сначала мы осмотрели его подвальные хранилища. Нас сопровождал почетный эскорт — юнаки со своим стеклянным оружием у плеча. Мы пробовали с их помощью вина из бочек. Этот завод славится своей гамзой, но когда меня спросили, какое вино я хочу пить за обедом, я нечаянно сказал: каберне. Юнаки сделали вид, что не заметили мою оплошность, и на обеденном столе передо мной возникла бутылка каберне. Впрочем, тут же один из юнаков несколько демонстративно принес и поставил рядом с каберне нарядную бутылочку своей гамзы.

Подали жареного петуха, он оказался жестковатым. Ламар, держа в руке петушиную ногу, через стол громко спросил у меня:

— Леонид, ты знаешь, чем отличается петух от героя?

— Не знаю! — ответил я.

— В отличие от героя петух сопротивляется даже после смерти! — сказал Ламар и стал догрызать жилистую петушиную конечность.

Но зато жареный поросенок, сменивший петуха, безо всякого сопротивления таял во рту. Я помню его до сих пор!..

Много лет минуло с тех пор. Каждый раз, когда я приезжаю в Болгарию (а каждый приезд сюда для меня праздник), я ревнивыми глазами друга смотрю и отмечаю про себя те изменения, которые произошли в ее жизни и нашли свое отражение в ее внешнем облике. Я рад тому, что все эти изменения явственно и зримо говорят о расцвете Народной Болгарии. Одежда народа стала красивей, нарядней, стол богаче, духовная жизнь ярче и разнообразней. Чего стоит хотя бы последний общенациональный X фестиваль юмора и сатиры в милом Габрове… И в каждый свой приезд я ловлю себя на одной и той же мысли: «Как это хорошо, что в дружной семье социалистических народов живет, работает и борется вместе со всеми за одни общие идеалы любовь моя — Болгария!»

ГОСТЕПРИИМСТВО В КВАДРАТЕ

1

Утром меня разбудил муэдзин. Я проснулся от его жалобного и страстного призыва, голос был резкий, неприятный, с какими-то козлиными нотками, и я долго лежал с открытыми глазами и не сразу понял, где я и что со мной происходит.

Потом пришла ясность: я же в Стамбуле, куда прилетел вчера из Анкары, а в Анкару из Москвы!

Вставать не хотелось, но я заставил себя подняться и вышел на балкон, чтобы взглянуть на утренний Босфор.

С вершины холма, на котором стоял наш старенький уютный отель, Босфор, кативший внизу свои сильные и скорые воды, был виден на большом протяжении. Он не «полыхал голубым огнем», потому что январское утро было туманным, но туман быстро редел, и чистые небеса над горизонтом обещали отличный день.

Пролив жил своей рабочей, размеренной жизнью. Из Черного моря в Мраморное, и дальше в Эгейское и Средиземное, и в обратном направлении в Черное двигались работяги грузовозы, с европейского берега на азиатский и с азиатского на европейский уже сновали катера-перевозчики, белели паруса нарядных спортивных яхт, спешили с богатым уловом к пристаням рыбацкие шаланды.

Стоять или сидеть в плетеном кресле на балконе, любуясь величественной трудовой сутолокой Босфора, можно часами, но свежий ветерок заставил меня ретироваться. Я ушел к себе в номер, бросив прощальный взгляд на круглую, из розового камня, башню минарета, — она возвышалась во дворе рядом с отелем. Именно с ее верхней площадки муэдзин три раза в день призывает правоверных мусульман творить намаз во славу аллаха. Вернее, однако, будет сказать, что это делает не живой муэдзин в своем натуральном виде, а магнитная пленка, на которую записан его жалобный козлетон.

На орбиту технической революции вышел и Ислам!

2

Ровно в десять часов утра, как было условлено, за мной и моими спутниками по путешествию заехали наши новые друзья из Синдиката турецких писателей, и я вернулся в отель лишь к вечеру. Я не пошел вместе со всеми в кино, а решил как следует отдохнуть. Я разделся, лег в постель и по давней своей привычке стал последовательно, кадр за кадром, вспоминать прожитый день.

…Утром мы очутились на площади Таксим в центре Стамбула. Площадь была оцеплена полицией. Худощавые горбоносые молодцы с ястребиными глазами в белых шлемах и черных куртках из синтетической ткани с американскими короткими автоматами под мышкой — палец на спусковом крючке! — по трое и по двое разгуливали вокруг площади. Тут же стояли радиофицированные бронетранспортеры. Полицейские офицеры в полевой форме выкрикивали распоряжения, истошно голосили продавцы кебаба, стоя у своих жаровен, смердевших подгорелым бараньим жиром, повсюду шныряли молчаливые бежевые псы, выпрашивая у людей подачки глазами и хвостами.

Сюда на площадь из разных районов огромного города, как нам сказали, движутся сорок пять тысяч стамбульских рабочих, служащих, студентов, чтобы послушать речи ораторов левых партий. Ораторы должны выступить на легальном митинге, созванном с разрешения правительства Эджевита. Полиция присутствует лишь «для порядка».

Мы покинули, однако, площадь Таксим по совету наших друзей до начала митинга. У стамбульцев еще свежи воспоминания о майских днях 1977 года, когда нервные турецкие полицейские неожиданно открыли огонь по мирным рабочим демонстрантам и убили 38 человек. Это произошло, правда, когда у власти стоял правый лидер Дюмерель, но… береженого аллах бережет!..

…Потом мы оказались на высоком берегу Босфора, где привольно раскинулось одно из городских кладбищ. Надгробные плиты подходят здесь почти вплотную к подъездам обшарпанных домов и домишек, живые и мертвые обитают в теснейшем соседстве, и дети играют в прятки среди могил. Признаюсь, этот странный жилой комплекс произвел на меня тягостное впечатление.

Мы приехали сюда, чтобы побывать в кофейне, в которой коротал свои дни Пьер Лоти, но она оказалась закрытой на ремонт, и нам не удалось увидеть ее убранство и посидеть за столиком, за которым сиживал, сочиняя свою Турцию, влюбленный в нее бульварный французский романист. Стамбул сохранил о нем память — кофейня так и называется «Пьер Лоти».

3

На кадре «Лоти» я задремал. Разбудил меня на этот раз не козлетон муэдзина, а телефонный звонок.

Мужской голос что-то говорил по-турецки. Я сначала по-русски, потом по-французски ответил, что не понимаю турецкого языка. Тогда мужской голос сменился женским — говорила сотрудница отеля. Она по-французски объяснила, что пришли двое мужчин и просят меня спуститься вниз, в вестибюль. Я понял, о ком идет речь! Мой друг, абхазский писатель-сатирик, дал мне номер стамбульского телефона своего родственника по линии жены, потомка абхазцев, переселившихся в Турцию более ста лет тому назад.

— Он вам окажет гостеприимство в квадрате! — сказал мне мой веселый друг. — Я ему говорил, что вы приедете в Турцию, когда он гостил у нас в Сухуми.

— Что значит «гостеприимство в квадрате»? — спросил я.

— Вы знаете, что абхазцы славятся своим гостеприимством, турки тоже, помножьте абхазское гостеприимство на турецкое — это и будет гостеприимством в квадрате, которое вам окажет Дабри-бей. Так его зовут.

— Чем он занимается в Стамбуле, ваш Дабри-бей?

— Он — владелец ресторанчика, такого… в старотурецком духе. Он добрый, хороший человек. Его даже капитализм не мог испортить.

Когда я прилетел в Стамбул, я позвонил Дабри-бею. Его не оказалось дома. Я попросил передать, что привез привет от его родственника и назвал себя и адрес отеля, в котором остановился.

Я спустился в вестибюль. Навстречу мне шагнул, простирая руки для объятий, пожилой человек в роговых очках, в добротном демисезонном пальто и в шляпе, показавшейся мне старомодной. Мы расцеловались так, как будто знали друг друга не менее ста лет, и Дабри-бей произнес по-турецки длинную и пылкую тираду, из которой я не понял ни слова.

Подошла сотрудница из бюро сервиса отеля и перевела мне суть приветственной речи Дабри-бея на французский. Он выражает свою радость по поводу прибытия господина профессора в Стамбул, сказала сотрудница, благодарит за привет и просит вас оказать ему честь и поужинать вместе с ним, но не у него в ресторане, а в другом столь же интересном месте.

Узнав от Дабри-бея, что я стал профессором, я несколько растерялся и начал мямлить по-французски, что я сыт и чувствую себя усталым, но тут подошел спутник Дабри-бея, толстоусый брюнет с мощным торсом, похожий на борца или на боксера, а еще больше на кота Бегемота из булгаковского романа про Мастера и Маргариту, и тоже заключил меня в свои могучие объятия.

Гостеприимство в квадрате началось!

Я покорно сел в машину, ожидавшую нас у подъезда отеля, и мы нырнули в круговерть предночного Стамбула. Мы перескочили босфорский мост — замечательное сооружение, как бы висящее в воздухе на стальных струнах, — и потом долго колесили по полутемным улицам и переулкам.

Наконец машина остановилась, надо было вылезать из нее. Мы прошли за угол, пересекли палисадник и оказались перед входом в ресторан.

Мальчик-гардеробщик взял наши пальто, и мы направились в зал, навстречу гремевшей музыке. Небольшой, но хорошо сыгравшийся оркестр играл что-то знакомое, даже больше чем знакомое, но в своей залихватской кабацкой манере. Я остановился, прислушался. Господи, да ведь это же наша «Дубинушка»!

Надтреснутый, с интимной хрипотцой тенор пропел по-русски:

Эй, юхнем… еще раз юхнем!..

Мы вошли в зал и сели за уже накрытый стол. Подходили какие-то люди, видимо, соотечественники Дабри-бея, почтительно кланялись «профессору» и садились за наш стол. Узкогрудый и бледный молодой человек поцеловал по горскому обычаю мою руку.

Официант принес раки для хозяев стола и бутылку белого вина для «профессора», и наша безмолвная тайная вечеря началась.

4

Мы ели, пили, чокались через стол, любезно улыбались. Досада моя на самого себя росла! Хоть бы он скорее кончился, этот трудный ужин! Неужели среди этих симпатичных людей нет ни одного, кто мог бы стать нашим переводчиком?!

Оркестр смолк. Наступила законная пауза в его работе. Пианистка — пожилая, профессионально сутуловатая женщина в черном вечернем платье с блестками — поднялась и направилась прямо к нашему столу. Я встал. Она сказала с улыбкой на хорошем русском языке:

— Дабри-бей говорил, что вы приехали из Советского Союза. Я — русская, меня зовут Алевтина Иоанновна.

Я пожал ее маленькую сильную руку. Она села рядом со мной на свободный стул.

— Вы давно живете в Стамбуле, Алевтина Иоанновна?

— Фактически всю жизнь. Я, как теперь говорят, из первой эмигрантской волны. Мне семьдесят шесть лет, а привезли нас сюда, когда мне было девятнадцать… Мои родители жили в Кисловодске, я окончила там гимназию. У нас была своя дача на Российской улице. Интересно, сохранилась ли в Кисловодске такая улица? Вы не знаете случайно?

— Не знаю, Алевтина Иоанновна! Вы, наверное, офицерская жена?

— Как вы догадались?

— Мой отец был военный врач, я хорошо знал офицерскую среду. А потом, вы же сказали, что вы из первой эмигрантской волны. А как могла кисловодская гимназистка в то время попасть в Турцию? Или с помощью генерала Деникина — через Новороссийск, — или при содействии генерала Врангеля — из Крыма.

— Из Крыма! Мой муж — я вышла замуж в восемнадцать лет — был врангелевским офицером, танкистом. Ему было двадцать два года, когда его танк попал в «волчью яму» в Таврии в бою под Каховкой на Днепре. Выл тогда такой городок… в общем, станция, если я только не путаю… я еще помню станцию Большой Токмак… Тоже где-то там, рядом.

Я слушаю, что мне говорит старая ресторанная пианистка, и у меня возникает странное ощущение полной нереальности того, что происходит. Уже нет ни этого стамбульского ресторана, ни почтенного Дабри-бея, ни его гостей. Река времени вдруг остановилась, потекла вспять и обрушила на нас свои цунами.

Глядя прямо перед собой, Алевтина Иоанновна продолжала говорить, вспоминая то, что было пятьдесят восемь лет тому назад:

— Я племянница генерала Богаевского Африкана Петровича, последнего донского атамана. Его жена моя родная тетка. Я тоже была на фронте в Таврии… Пришла, помню, на какую-то станцию с нашей базы, вижу — стоит поезд. Синие вагоны с атамановскими донскими эмблемами. Я — к часовому: «Вызовите ко мне адъютанта атамана». Вышел интересный сотник, я попросила доложить Африкану Петровичу, что его хочет видеть Аля, его племянница. Африкан Петрович сам помог мне забраться на вагонную площадку, повел в свой салон. А там — ужасный разгром! Что такое?! Оказалось, что атаманский поезд попал в западню — выехал на какую-то станцию, а она была захвачена буденновцами. Поднялась страшная стрельба, началась паника, атаман и офицеры штаба бросили свой поезд, разбежались и попрятались в кустах. Буденновцы весь поезд разгромили, но впопыхах забыли подорвать паровоз и ускакали. Когда они ускакали, офицеры вылезли из кустов, развели в паровозе пары — и поскорей ходу оттуда!

Она поднимает на меня свои блеклые, все еще красивые глаза и спрашивает:

— Вы знали Африкана Петровича?

— Знал! Как историческую личность. На Дону было два Богаевских: Африкан — генерал и атаман и его брат Митрофан — учитель, член Донецкого круга, — он славился как оратор, его прозвали «донским соловьем»! Все это было, было и быльем давно уже поросло, Алевтина Иоанновна!

Опустив голову, прижав ко лбу ладонь, Алевтина Иоанновна плачет, подавленная своими воспоминаниями. Мелкие слезинки катятся по ее увядшим щекам. Потом она берет себя в руки, выпрямляется и вновь превращается в светскую пожилую даму. Мы продолжаем наш разговор.

— Как же вам тут живется, Алевтина Иоанновна?

— Я благодарю бога и поминаю добром папу и маму за то, что они учили меня музыке. Музыкант — это та профессия, с которой не пропадешь!.. Видите там, у стены, стоит мужчина? Вон тот, седой, красивый. Это наш виолончелист и певец! Он грек, его зовут Теодор. Известная личность! Ему шестьдесят семь лет, но девчонки до сих пор за ним бегают, назначают свидания. Он — мой друг, мы давно вместе работаем, — в ее голосе звучат горделивые нотки, — можно смело сказать, что публика на нас ходит!.. В прошлом году с нами случилась большая беда!

— Какая?

— Сгорел ресторан, в котором мы работали, и все наши ноты погибли, весь репертуар. Представляете? Мы полгода были без работы, — Алевтина Иоанновна зябко поводит плечами, — но, слава богу, все обошлось!

— Много русских живет в Стамбуле?

— Я общаюсь только с теми, кто из первой волны, — таких мало. У нас есть своя церковь, мы там встречаемся. Я среди наших дам самая молодая.

— Каждый день работаете, Алевтина Иоанновна?

— Каждый день. До часу ночи.

— А живете далеко?

— На том берегу.

Скользящей походкой ловкого танцора к нашему столу подошел Теодор. Мы познакомились. Он заговорил по-французски, но, говорил так быстро и так свободно, что я спасовал и разговор наш не состоялся. Теодор перебазировался от меня к Дабри-бею. Он стоял подле его стула, почтительно пригнувшись почти пополам (владелец ресторана — это же персона для ресторанного певца!), и Дабри-бей ласково гладил его по седым кудрям, а потом в знак особого расположения подцепил вилкой со своей тарелки немного салата и дал Теодору, и тот ловко сглотнул с хозяйской вилки угощение.

Я сказал Алевтине Иоанновне:

— Можно мне задать вам один не очень деликатный вопрос?

— Пожалуйста, задавайте!

— Представьте себе, что у вас появилась бы возможность вернуться на родину. Как бы вы посмотрели на это?

Слабая улыбка тронула ее губы.

— Ну, вы же понимаете… вся жизнь прошла здесь, а потом, — в ее блеклых глазах вспыхнул огонек непримиримости, — все-таки мы живем здесь кто как хочет!..

Сказала и сразу поднялась. Видимо, мой вопрос не поправился ей, да и пауза кончилась, пора было приниматься за работу.

Оркестр играл в честь «профессора» весь свой русский репертуар: «Подмосковные вечера», «Эй, ухнем…». «Очи черные…» и «Калинку». С легкой руки, вернее, ноги наших блистательных фигуристов «Калинка» покорила весь мир.

Теодор оказался на высоте. Он пел эти песни по-своему талантливо, выкидывая всякие неожиданные коленца. «Калинку» он не только пел, но и танцевал, комично подкидывая фалдочки пиджака, демонстрируя бешеный темперамент.

Потом опять была пауза, но включили магнитофон, и начались танцы. С Теодором пошла танцевать женщина с милым лицом мягкого славянского типа. Танцевала она с каким-то исступленным отчаянием. Алевтина Иоанновна шепнула мне, что это вдова министра, миллионерша, очень хорошая женщина, жаль только сильно пьет не то от горя, не то от скуки.

— Она не похожа на турчанку! — сказал я.

— А она только по отцу турчанка. Она из Киева, ее мать хохлушка!

Всему приходит конец, даже гостеприимству в квадрате. Мы попрощались с Алевтиной Иоанновной и Теодором, и сын Дабри-бея — им оказался бледный молодой человек, поцеловавший мою руку, — отвез меня в отель.

Я поднялся к себе в номер и, не зажигая света, вы шел на балкон. Стамбул, таинственный, греховный, сверкающий, дышал ночной свежестью. По Босфору медленно двигались судовые огни. Осмелевшие к ночи собаки лаяли навзрыд. Река времени спокойно текла в своем обычном русле в заданном ей природой направлении.

…Утром меня снова разбудил муэдзин.

ШОК

Счастье — понятие относительное. Что такое, например, солдатское счастье?

В том немецком полку, в котором служил во время войны Иоганн Кюхель, уроженец маленькой австрийской деревушки, расположенной в долине Дуная, недалеко от Вены, счастьем считалось потерять левую руку. Ведь с одной правой рукой жить можно! Хуже остаться совсем без рук или без ног. А еще хуже не вернуться на родину вовсе, навсегда лечь в чужую мерзлую землю под чужим неласковым небом. Поэтому, с точки зрения однополчан, Иоганн Кюхель был самым доподлинным счастливчиком; его погрузили в санитарный поезд целехоньким, с руками и с ногами, безо всяких телесных повреждений.

Получилось так, что полк угодил в русский котел и варился в нем целых две недели. Сдаться в плен Иоганну Кюхелю не удалось — очень уж свирепствовали бдительные полевые жандармы. Когда жалкие остатки полка через узкую трещину в стальной стенке котла вытекли наружу, Иоганн Кюхель был готов. Нет, он не был трусом, просто нервы его не выдержали напряжения непрерывных боев и шквального огня русской артиллерии. Он стал заикаться, в разговорах с товарищами нес чепуху, и во взгляде его серых, женственно-красивых глаз появилось выражение затравленности и страха.

В тыловом белорусском городке разгромленный, потерявший три четверти состава полк выстроили на площади. Оборванные, угрюмые, худые солдаты встали в одну шеренгу.

Производивший смотр генерал, командир корпуса, надменный пруссак с гордо, по-гусиному выпяченной грудью, пошел вдоль фронта, раздавая Железные кресты и медали бледным оборвышам, более похожим на призраки солдат, чем на лихих гренадеров непобедимой армии фюрера.

Когда ой поравнялся с Иоганном Кюхелем, стоявшим в строю в середине шеренги, произошла неприятность. Солдат испуганно отвел генеральскую руку с Железным крестом, а когда командир корпуса, недоумевая и негодуя, оглянулся на сопровождавшего его майора, жалко улыбнулся и, сложив губы трубочкой, причмокнул ими громко и крайне неприлично.

Пепельно-серое лицо генерала стало белым, он коротко, через плечо бросил майору: «Убрать идиота!» — и пошел дальше по фронту. Сразу же после смотра Иоганна Кюхеля отправили в госпиталь. Врачи признали его негодным к военной службе, и через неделю он уехал домой.

С тех пор прошло много лет. Много бурь пронеслось над черепичными крышами маленькой австрийской деревушки, в которой жил бывший гитлеровский солдат Иоганн Кюхель. Наступили новые времена, и они принесли людям новые страхи и новые тревоги. И только один Иоганн Кюхель был спокоен.

Он делал всю крестьянскую работу, ухаживал за своим виноградом, но делал все кое-как, словно во сне. Он жил, не замечая жизни. Его жену Марту — здоровую, полногрудую женщину — кумушки слишком уж часто встречали в укромных местах вдвоем с мельником Кранцфельдом, местным богачом. А Иоганну было все равно! И по-прежнему стоял страх в его красивых глазах, будто, оглохнув от первого разрыва тяжелого снаряда, ждет солдат второго разрыва, третьего, четвертого.

Деревенские озорники любили дразнить его. Они кричали ему в спину: «Русские идут!» — и, когда Иоганн, втянув голову в плечи, пускался бежать по улице, хохотали, улюлюкая и визжа от удовольствия.

Летом 1954 года деревушку постигла беда. Несколько недель подряд во всей округе бушевали небывалые ливни, они переходили в снегопад, а потом снова в хлесткий, сильный холодный дождь. Старухи уверяли, что наступил конец света и что дождь — это не дождь, а всемирный потоп; пастор советовал молиться и уповать на милость божию, а кое-кто утверждал, что этот циклон — последствия испытаний американской водородной бомбы в Тихом океане. Дунай вздулся, пожелтел и наконец, прорвав последним яростным штурмом дамбы и валы, затопил всю долину. Разлились и его притоки. Огромные пространства плодородной земли с городами и деревнями стали желтым пенящимся морем. Погибло много людей и скота.

Деревушку, в которой жил Иоганн Кюхель, тоже затопило. Люди спасались на крышах домов и на высоких деревьях.

…Было мрачное, холодное утро. Дождь ослабевал, но эскадрилья тяжелых набухших облаков продолжала свой стремительный, зловещий полет. Иоганн Кюхель, Марта и мельник Кранцфельд, продрогшие, полуживые, скорчившись, сидели на крыше церкви среди других жителей деревни, которых загнало сюда великое бедствие.

Вторые сутки ожидали они помощи, с ужасом наблюдая, как невысокие злые волны разлива уносят плоды их долголетнего тяжелого труда. Жалобно мычали, блеяли, лаяли и ржали тонущие животные, громко плакали голодные, напуганные дети, стонали старики и старухи. И все же эти надрывающие душу звуки не могли заглушить ровного, то утихающего, то усиливающегося плеска падающего в воду дождя.

Вдруг новый звук ворвался в эту печальную какофонию. Это был веселый, сильный перестук моторов.

Люди на крыше вскочили, стали вслушиваться. Да, это стучат моторы! Значит, идет помощь. Спасение!..

Одни, упав на колени и подняв руки к разверзшимся небесам, громко благодарили бога, другие просто кричали от радости, размахивая палками и шляпами. Сквозь мутную белесую пелену дождя уже можно было различить странные, ни на что не похожие силуэты.

Всмотревшись, мельник Кранцфельд крикнул:

— Это русские идут! На своих амфибиях!..

На крыше поднялась радостная суматоха, и никто не заметил, как Иоганн Кюхель, услышав крик мельника, вздрогнул, втянул голову в плечи и стал быстро-быстро карабкаться по крыше вверх. Потом он лег и замер, с ужасом глядя на подплывающую амфибию с русскими солдатами на борту. Амфибия остановилась, и советский офицер, молодой человек, почти мальчик, с румяным озябшим лицом, в потемневшем от дождя плаще, поднялся и громко, так, чтобы на крыше слышали, крикнул по-немецки:

— Я — лейтенант Советской Армии Макар Голубев. Слушайте меня. Все будут спасены. Только — без паники!..

Мельник Кранцфельд сейчас же подполз на брюхе к краю мокрой крыши. Он хотел первым спуститься вниз по водосточной трубе, но русский офицер остановил его властным окриком:

— Сначала женщины и дети!

Действуя быстро и ловко, советские солдаты установили привезенные ими лестницы, взобрались на крышу и на руках стали опускать в амфибию ребят и женщин.

Маленький мальчик, сидевший на крыше с перепуганным насмерть щенком на коленях, громко заплакал, когда молодой белобровый русский сержант хотел взять его на руки: мальчик боялся не за себя, а за щенка. Он решил, что собачонку оставят на крыше. Но сержант энергичным жестом показал мальчику, чтобы тот покрепче держал щенка. Потом он осторожно, словно хрупкий сосуд, одной рукой прижал к себе ребенка с собакой и бережно спустил в амфибию свой двойной груз.

Когда все женщины и дети были сняты с крыши, стали спасать стариков. Тут всех насмешил семидесятилетний Карл Бухгейм, славившийся в деревне своими чудачествами. Он заявил, что спустится вниз сам, без посторонней помощи, как полагается бывшему «гусару смерти» старой австрийской армии. Лейтенант Голубев, улыбаясь, перевел солдатам слова старого чудака, и белобровый сержант Даниленко под общий хохот сказал:

— Я, товарищ лейтенант, на всякий случай буду дедушку страховать… а то как бы этот «гусар» не перешел в другой род войск — в подводники.

Предосторожность сержанта оказалась не лишней, потому что на середине лестницы у «гусара смерти» закружилась голова, он покачнулся и наверняка бухнулся бы в воду, если бы Даниленко, спускавшийся сзади, не поддержал старика своей крепкой рукой. Наконец все оказались в амфибии, и лейтенант Голубев уже собирался скомандовать отплытие, как вдруг заметил прижавшуюся к крыше плоскую фигуру Иоганна Кюхеля.

— Стоп! — сказал лейтенант. — Там еще один остался.

Тогда мельник Кранцфельд, покосившись на сидевшую рядом с ним безмолвную, ничего не замечавшую, как бы окаменевшую Марту, подобострастно улыбаясь, шепнул лейтенанту:

— Не стоит из-за него беспокоиться, господин офицер. Это дурачок, совсем ненужный человек. Он… сам… как-нибудь… Едемте скорей!..

Лейтенант Голубев так посмотрел на мельника, что тот весь съежился и отвел глаза.

— Сержант Даниленко! Снять человека! — скомандовал лейтенант.

Марта очнулась, тихо сказала:

— Спасите его. Это мой муж!

Белобровый сержант скинул с себя сапоги, сказав, что «босиком будет способней», быстро залез на крышу и, пригнувшись, стал карабкаться по ее скату, приближаясь к Иоганну Кюхелю. Тот уже стоял во весь рост, и вся его дрожащая тощая фигура выражала страх.

Вот Даниленко оказался почти рядом с ним, протянул ему руку. Но Иоганн Кюхель сделал шаг в сторону, потом стал быстро спускаться вниз. Даниленко спускался следом за ним, крича по-русски:

— Куда ты, геноссе? Убьешься, дурень!.. Обожди!..

Потом сидевшие в амфибии люди увидели, как бедняга, словно петух, отчаянно взмахнул длинными руками-крыльями, как бы собираясь перелететь с одной крыши на другую, и вдруг тяжело рухнул вниз, в воду. Мгновенно классической «ласточкой» Даниленко кинулся туда же, в кипящий желтый водоворот. Он вовремя подплыл к захлебывающемуся австрийцу, уносимому сильным течением и уже терявшему сознание, и схватил его за волосы. С амфибии ему бросили спасательный круг. Не прошло и десяти минут, как их обоих втащили на борт плавучего броневика.

Русские солдаты бережно уложили Иоганна Кюхеля так, чтобы голова его оказалась на коленях Марты. Мокрые, спутанные волосы Иоганна прилипли к его бледному лбу, нос заострился, глаза были закрыты. Он казался мертвецом. Но вот он открыл глаза, и всех поразила непривычная осмысленность его взгляда.

— Выпейте! — сказал ему лейтенант Голубев, протягивая фляжку. — Это русская водка. Вам полезно!

Иоганн Кюхель схватил руку Голубева с фляжкой и прижал ее к своей груди, потом, приподнявшись, сделал глоток, сморщился, улыбнулся и снова опустил голову на колени жены.

Недели через три, когда Дунай уже вошел в свои берега, в казармы полка, в котором служил лейтенант Макар Голубев, явился Карл Бухгейм, бывший австрийский «гусар смерти». Лейтенант вышел к нему на казарменный двор. Старик, в черной паре и праздничной шляпе с традиционными перышками, был слегка «под хмельком», но держался с достоинством и не без торжественности.

Он долго тряс руку лейтенанта и благодарил его «от имени всего народного населения», а потом сказал:

— Вы знаете, господин лейтенант, вот этот наш Кюхель Иоганн… которого вы вытащили из воды… Он был совсем… — Тут старик постучал пальцем себе по лбу. — А сейчас парня не узнать! Пастор говорит, что это шок налетел на шок и второй шок выбил к черту первый… Вы его напугали, вы его и вылечили, выходит!.. — «Гусар смерти» засмеялся скрипучим смехом и стал набивать табаком свою короткую трубочку.

— А почему вы решили, что парень стал нормальным? — спросил его лейтенант Голубев.

Старик не спеша зажег трубку, раскурил ее как следует и потом уже, вынув изо рта, сказал:

— О человеке надо судить по его поступкам, правда? Пока разумного он сделал не много. Но уже кое-что сделал. И это кое-что означает, что парень встал на правильный путь в своей жизни.

— А что же он все-таки сделал разумного?

— Он так отколотил эту скотину — мельника Кранцфельда, что тот и носу не кажет к его Марте. Я вам говорю: парень встал на правильный путь!

Они долго еще стояли вдвоем на казарменном дворе и разговаривали.

Прощаясь со стариком, лейтенант Голубев отдал ему воинскую честь, и тот в ответ, лихо щелкнув каблуками, тоже вскинул сморщенную руку к своей шляпе с перышками и еще раз повторил:

— Благодарю… от имени всего нашего народного населения.

ДРУЖЕСКАЯ УСЛУГА

Ненастный осенний день. Холодный, злой ветер мечется по размокшим улицам районного городка, срывает последние черные листья с нагих веток молодых берез.

Быстрой рысью бегут куда-то на запад рваные, набухшие тучи. Дождь то пойдет, по перестанет — мелкий, нудный, будто из испорченной лейки.

На базарной площади грязь по колено, но здесь, в колхозной чайной, тепло, сухо и относительно чисто.

Румяная кокетливая гардеробщица Дуся грозным сопрано предупреждает всех входящих:

— Граждане, снимайте верхнюю одежду. И обувь очищайте. У нас для этого имеются веник и персональные щепочки!

Граждане послушно сдают Дусе свои мокрые ватники, куртки, пальто и долго орудуют веником и «персональной щепкой», счищая с сапог налипшие комья грязи. Потом, крякнув и поправив перед зеркалом волосы (а у кого их нет, то просто с душевным сокрушением погладив себя по лысине), идут в зал.

Приятно после осенней мокроты посидеть в тепле и сухости, попить чайку из пузатого белого чайника, а то и водочки попросить, закусить чем бог послал, послушать патефон, почитать газету или поговорить с хорошим человеком о жизни.

В чайной всегда полно. Подавальщицы носятся, как на роликах, но все равно не успевают подавать.

Зал басисто гудит, смеется, сыплет шуточками, гомонит. А патефон на стойке у буфетчика с хватающей за сердце красивой грустью выводит тенором:

С берез, неслышен, невесом,

Слетает желтый лист.

Старинный вальс «Осенний сон»

Играет гармонист…

За столиком у печки сидит пожилой, плотный, усатый мужчина с мощными плечами, туго обтянутыми военной гимнастеркой без погон. На груди у него три медали и орден Славы. Лицо у усача красное, распаренное, подобревшее от песни. Далеко-далеко, видать, унесла она его из этого зала!

Но вот к его столику подошел цыганский смуглый, низкорослый, худощавый паренек в кожаной шоферской тужурке, сел на свободный стул, скользнул беглым безразличным взглядом по мечтательному лицу усатого кавалера, и вдруг его зеленые, как у кошки, узкие глаза зажглись веселым огоньком.

— Эй, друг! — после некоторой паузы сказал он тенорком. — Очнись, милый! Все равно всю водку не выпьешь, всех песен не переслушаешь!

Усач вздрогнул, обернулся:

— Чего тебе?

— Ничего конкретного! Просто смотрю на твою усатую, довольно симпатичную физиономию и не могу вспомнить: где я ее видел? Посмотри ты на мою: может быть, ты вспомнишь?

Усач внимательно и серьезно посмотрел на улыбающееся цыганское лицо веселого паренька в кожаной тужурке.

— Личность твоя мне, безусловно, тоже знакомая, — сказал он с той же солидностью, — только, дорогой товарищ, припомнить тебя я… тоже не могу!

— Интересная получается ситуация! Тогда… давай заполняй анкету! Фамилия? имя? отчество?

— Никитов Лука Петров, — по-солдатски отрапортовал усач.

— Никитов? Ничего мне твоя фамилия не говорит. Лука Петров? Ни синь пороху! А меня зовут Донькин Яков Нилыч! Тебе что-нибудь говорит эта благородная фамилия?

— Донькин! — Усач пожал богатырскими плечами. — Вроде что и говорит, но таким, понимаешь, шепотком — ничего не разберешь. Откуда родом-то сам?

— Родился я на берегах Невы! — с чувством продекламировал Донькин. — Где, может быть, родились вы или блистали, мой приятель?

— Нет, я под Суздалем… блистал. Деревня Веткино, колхоз «Первенец коллективизации». Слыхал?

— Нет, не слыхал. Сейчас где работаешь?

— Плотничаю тут по району. Новые избы рублю в колхозах.

— Понимаю!.. А я шофером работаю в леспромхозе, сто километров отсюда. Бывал у нас?

— Нет, не бывал. Воевал где?

— На Первом Украинском. Танкист. Потом по случаю ранения генерала возил. А ты?

— Первый Белорусский. Сапер, труженик войны!

— Где же мы с тобой встречались, труженик войны?

— Не знаю, брат! Может, где и встречались! Ведь какой был коловорот! Слушай, Донькин: может, мы с тобой в одном госпитале лежали?

Они стали вспоминать госпитали, в которых лечили свои раны во время войны, но все это были разные госпитали. И в конце концов веселый Донькин не выдержал:

— Предлагаю прекратить прения и потребовать половинку… Для подогрева памяти!

— Я уже нынче, признаться, подогревался, — смущенно отозвался Никитов.

— Видать, успела она остыть, твоя боевая память, сапер! — сказал Донькин и ухватил пролетавшую мимо официантку за пухлый локоток. — Примите заказ.

Официантка стала принимать донькинский заказ, но тут к их столику подошел громадный человечище в брезентовом, жестком, как железо, плаще, с которого на пол шумно стекала дождевая вода, и сказал сердитым басом, как из бочки:

— Я тебя ищу, Донькин, а ты тут чаи гоняешь!.. На, распишись на накладной!

Он с сердцем положил на стол бумагу и химический карандаш. Донькин расписался. Никитов взглянул на его подпись — затейливую, с закорючкой, и, вдруг просияв, улыбнулся широкой, детски счастливой улыбкой.

— Вспомнил я тебя, Донькин! — сказал он, продолжая улыбаться. — Мы с тобой на рейхстаге в Берлине вместе расписывались. Я еще тебе дружескую услугу оказал. В порядке боевого взаимодействия… Помнишь?

Шофер посмотрел на плотника, тоже просиял и хлопнул себя по коленкам.

— Верно, — закричал он, вскакивая с места. — Правильно! — И, обращаясь к человеку в брезенте, стал торопливо объяснять: — Когда Берлин взяли, многие наши ходили расписываться на ихнем рейхстаге. Я тоже отпросился у своего генерала, пошел. А ростом-то меня природа обидела — сам видишь, мужичок с ноготок. «Эх, — думаю, — Донькин, историческая твоя подпись будет стоять ниже всех». А тут он идет, сапер, уже расписался. «Помоги, — говорю, — браток, в порядке боевого взаимодействия. Дай я тебе на плечи встану».

— Все уши мне сапогами оттоптал! — с той же детской улыбкой сказал плотник. — Зато расписался выше всех! Донькин! Скажи пожалуйста, как из головы вылетело!..

Человек в брезенте посмеялся, ушел. А Никитов и Донькин остались и долго еще вспоминали славные майские дни в разбитом Берлине, где столкнула их прихотливая солдатская судьба.

Потом шофер, подняв стаканчик, сказал:

— Давай выпьем, сапер, за военную русскую славу, за Родину, за нашу работу… Тронет еще какой умник Советскую нашу Родину — мы с тобой опять где надо распишемся…

Они чокнулись и выпили.

А зал по-прежнему гудел, смеялся, сыпал шуточками, гомонил. И патефон на стойке у буфетчика с прежней красивой грустью выводил:

…И, словно в забытьи,

Сидят и слушают бойцы,

Товарищи мои!..

В СКРИПУЧЕМ КЛЮЧЕ

Сколько раз приходилось читать (да и самому писать) об удивительных встречах людей, благополучно прошедших через пекло минувшей мировой войны и вдруг столкнувшихся целехонькими и невредимыми — носом к носу, и каждый раз не устаю я поражаться играм всемогущего властелина человеческих судеб Его Величества Случая.

И вот еще одна такая встреча.

Участвуют в ней бывший боец народного ополчения, столичный студент, собиравшийся стать философом, а ставший крупным государственным деятелем Федор Константинович Молев и бывший старшина роты Маврикий Харитонов, по прозвищу Страшный Мавр. Так прозвали этого бывалого солдата, изобретательного ругателя-ворчуна, но мужика в общем-то добродушного, заботливого и в высшей степени хозяйственного, интеллигенты, служившие в ополченской роте.

У Страшного Мавра были две страстишки, два увлечения. Первое — музыка, которую он любил страстно и самозабвенно, и второе — солдатское умение обуваться так, чтобы избежать потертостей ног в походах. На марше, во время привалов, в редкие минуты военного отдыха старшина Харитонов сам играл на баяне мелодии любимых своих песен, играл робко, неумело, но с большим чувством.

Ему говорили (с подначкой, само собой разумеется):

— Вам, Маврикий Степанович, нотной грамотой надо овладеть — вот тогда под вашу музыку запляшут «лес и горы».

Страшный Мавр только вздыхал в ответ:

— Пробовал, братцы, не получается у меня. Не могу в этих крючках проклятых разобраться. Да еще ключи какие-то повыдумывали, скрипучий, басистый…

— Не басистый, а басовый, и не скрипучий, а скрипичный, Маврикий Степанович!

— Один дьявол! Главное, по-моему, для музыки — это ухо надо хорошее иметь. Я мальчонкой в деревне пастухом был. Соберу, бывало, стадо у пруда и даю коровкам концерты на жалейке — дудочка такая самодельная. Так можете себе представить — кончу играть, а они мычат, требуют: еще, мол, давай.

— А как они вам хлопали?

Страшный Мавр мгновенно взрывался:

— Хвостами, конечно!

И, прибавив соленое словцо, отложив в сторону баян, грозным командирским рыком командовал:

— Отставить разговорчики! Всем разуться! Будет произведен осмотр ног! Та-а-ак! И что это за интеллигенция ко мне в роту попала, туды ее и сюды, сколько ни учи, сколько ни долби — не могут как следует портяночки навернуть!.. Главное тут что? Главное — попрошу запомнить навеки! — это чтобы никаких складок и складочек. Складки — это палач солдатской ноги. А что это такое — солдатская нога? Ну и рука, конечно! Такое же орудие, как винтовка и автомат. Береги, солдат, руки-ноги, как свое оружие — не пропадешь! Попрошу это запомнить навеки!

— А что значит для солдата голова, Маврикий Степанович?

— Голова для солдата тоже, конечно, играет свое значение, но я так думаю, что голова особенно необходима высшему, среднему и младшему командному составу! (Удар делался на слове «младший»).

Тут поднимался общий хохот, и громче всех смеялся сам Страшный Мавр.

Федору Константиновичу Молеву особенно доставалось от старшины Харитонова.

— Собираетесь после войны, если, конечно, уцелеете, головой работать, а свою собственную ногу, и ту не можете уважить. Делаю вам замечание, боец Молев, с последним предупреждением.

В боях под Вязьмой в 1941 году Федор Константинович был ранен, из госпиталя после лечения его направили в другую часть, о судьбе Страшного Мавра он ничего не знал до того дня (уже в наше время), когда по депутатским делам заехал в один волжский городок.

Однажды ему доложили, что на прием пришел некто Маврикий Степанович Харитонов, по какому делу пришел — не говорит.

«Неужели Страшный Мавр?!» — подумал Федор Константинович с теплым чувством, естественным для людей, знающих, что такое фронт и прекрасное слово «однополчанин».

Да, это оказался он, Страшный Мавр, собственной своей персоной, только белоголовый и не такой пышноусый, как прежде, с клюшкой на «резиновом ходу» в руке, этим почетным оружием ветеранов.

Обнялись, расцеловались, выяснили все, что хотели узнать и выяснить друг про друга.

— По какому делу пожаловали, Маврикий Степанович? — спросил наконец бывший ополченец Молев бывшего старшину Харитонова.

— Дело вот какое, Федор Константинович, избиратели вас просят и я тоже, конечно: помогите школу для музыкально одаренных ребят открыть в нашем городе. Конфликт у меня… у нас получился с местными начальниками. Помещение есть для такой школы, и преподаватели найдутся, а уж о ребятах и говорить нечего. Да возьмите моего внучонка — дочкиного сына Васюньку. Парню шесть годков, а он турецкий марш Вольфганга Моцарта двумя ручонками шпарит на рояле. Еще немного, глядишь — и самого Иоганна Себастьяновича Баха… бабахнет!

— Ого! — сказал Федор Константинович с невольным ответным смешком. — Да вы, оказывается, за это время стали в серьезной музыке разбираться, Маврикий Степанович?!

И опять Страшный Мавр, как прежде, лишь вздохнул в ответ:

— Да нет, Федор Константинович, где уж там, с ярмарки ведь еду. Правда, когда, мы в Вене стояли, наш лейтенант играл на рояле для бойцов — очень чудно играл — вальсы Иоганна Штрауса и на могилу его нас водил, и много рассказывал о музыке, о композиторах разных… Кое-что запало в голову!

— Но все-таки сами-то на баяне играете?

— Иногда… Возьму трофейный, сохранил его, и сыграю для себя «Землянку», «В лесу прифронтовом», «Васю-Василька». А так… больше внучонка слушаю.

— А в чем конфликт-то у вас с местным руководством?

— Они хотят помещение, о котором я вам говорил, под что-то другое занять. Помогите, Федор Константинович, избиратели вас покорнейше просят.

— Хорошо, Маврикий Степанович, разберемся!

Они попрощались, и Страшный Мавр пошел к выходу, приподняв плечи повыше и стараясь не слишком опираться на свою клюшку.

Примечания

1

Осваг — осведомительное агентство — информационно-пропагандистская деникинская организация, тесно связанная с контрразведкой.

2

Деникин.

3

Вы плохо воспитаны (франц.).

4

Пластун — кубанский казак-пехотинец.

5

Все эти факты известные, и я отсылаю читателей, желающих более детально вникнуть в историю корниловского «ледового похода», к историческим документам. — Прим. авт.

6

Дроздовцы («дрозды») — белогвардейская добровольческая воинская часть, была сформирована полковником А. М. Дроздовским на румынском фронте. Дроздовцы как полк влились в деникинскую армию перед вторым кубанским походом. Полковник, а впоследствии генерал Дроздовский был тяжело ранен в боях под Ставрополем в 1918 году и вскоре после ранения умер. — Прим. авт.

7

«Разговоры» — красные широкие нашивки на груди — ранняя форма в Красной Армии.

8

Дувал — глинобитный забор.

9

Курбаши — командир басмаческой банды.

10

Хуаз — пруд.

11

В конце повести читатель узнает, как в мои руки подал этот дневник, вернее, отдельные его страницы. — Прим. авт.

12

В Гатчине действовала офицерская школа, готовившая летчиков для царского воздушного флота. — Прим. авт.

13

Маленькое животное (от нем. die kleine Animal).

14

Гудериану удалось сделать это чуть позже и в другом месте. — Прим. авт.

Content

Из рода Караевых

«ХОДИЛИ МЫ ПОХОДАМИ…»

ПОВЕСТИ

ЧЕРНЫЕ ПОГОНЫ

1. БАЛ В ЖЕНСКОЙ ГИМНАЗИИ

2. ПИСЬМО ИЗ РОСТОВА

3. «СЛОВА ПУШКИНА — ЧУВСТВА МОИ»

4. НА ВОКЗАЛЕ

5. ПОСЛЕДНИЙ ПОЕЗД

6. КАК СНЕГ НА ГОЛОВУ

7. СТАРШИЙ БРАТ

8. КОМАНДИР МАРКОВСКОЙ ДИВИЗИИ

9. БАТАЙСК

10. КАЯЛ

11. «И ДЛЯ ПОРТУГАЛИИ НАЙДЕТСЯ КУСОЧЕК»

12. В ТЕПЛУШКЕ

13. ИВАН ЕГОРОВИЧ

14. «СПАСИБО, ТОВАРИЩИ!»

15. ВОССТАНИЕ

16. ПЯТЕРКА ЗА СОЧИНЕНИЕ

17. НОЧНОЙ ГОСТЬ

18. НЕРВНЫЙ СТАРИЧОК

19. ДОКТОР ПОТАНИН

20. «А ПАРАЗИТЫ — НИКОГДА!»

ИЗ РОДА КАРАЕВЫХ

Часть первая ВЫБОР

Часть вторая И СНОВА ВЫБОР

Часть третья ЕСТЬ УПОЕНИЕ В БОЮ…

ЭПИЛОГ

РАССКАЗЫ И ОЧЕРКИ

ПОСЛЕДНИЙ ПАТРОН

1. НИЖЕГОРОДСКИЙ ДРАГУН

2. ДУЭЛЬ

3. ЛЕЙТЕНАНТ БЕЗЕ

4. ВСТРЕЧА В МОНАСТЫРЕ

ЦЕРЕМОНИАЛЬНЫЙ МАРШ

ВАСЬКА ИЗ УЖОВКИ

АРБУЗ

ДРУЗЬЯ

ВЕСЕЛЫЙ ПОПУТЧИК

МАГИЧЕСКИЕ СЛОВА

ГОСТИНИЦА «МОСКВА»

ЭХО ВОЙНЫ

1. ТРЕТЬЯ ГРУППА

2. ТРУДНЫЙ ХАРАКТЕР

3. ДВЕ БОМБЕЖКИ

ФРОНТОВЫЕ СКАЗКИ

КОМАР

ХОРОШЕЕ ВОСПИТАНИЕ

НЕСОСТОЯВШАЯСЯ СДЕЛКА

НЕПРИХОТЛИВАЯ ВОШЬ

ДОГОВОРИЛИСЬ!

НА ШОССЕ

ЭНЗЕ

МЫ ИЗ ВОСЬМОГО ПОДЪЕЗДА

ЧИСТАЯ ДУША

ЕГОР ИВАНОВИЧ И ГЕРАКЛИТ

БОЛЬШАЯ РАДОСТЬ

ОДНА ФРАЗА

ЗЕЛЕНЫЕ БУМАЖКИ НА СНЕГУ

АНТОНИНА

ОТПРАВНЫЕ ДАННЫЕ

УДАЧНАЯ ОХОТА

ПЯТЬ МОИХ ДВОЙНИКОВ

МЕДУНИЦА Рассказ летчика-ветерана

ПОЕЗДКА В ВИДИН

ГОСТЕПРИИМСТВО В КВАДРАТЕ

ШОК

ДРУЖЕСКАЯ УСЛУГА

В СКРИПУЧЕМ КЛЮЧЕ

Примечания