С. А. Жинкин

Психологические проблемы эффективности права

Предисловие

Вопросы повышения качества и действенности законодательства издавна находятся в центре внимания юридической науки и практики. Это предопределено тем, что проблема эффективности принимаемых норм играет ключевую роль в деятельности государства, функционировании правовой системы. Неэффективность законодательства является показателем серьезного социального кризиса, который, в свою очередь, связан с кризисом психологическим, мировоззренческим, ценностным. В то же время оптимальная эффективность всего комплекса действующих юридических норм – весьма привлекательный, но недостижимый в обозримом будущем идеал деятельности правотворческих органов государства.

Как известно, активное обсуждение вопросов эффективности правовых норм в отечественной юридической науке началось со второй половины XX века. При этом необходимо отметить, что в соответствии с пониманием права как системы общеобязательных, формально определенных норм, изданных государством и обеспеченных государственным принуждением, проблема эффективности права фактически приобрела вид проблемы эффективности норм права, а по сути – эффективности норм законодательства. Вопросы же эффективности права в целом как регулятора социальной и духовной жизни, как элемента культуры и формы духовного существования человечества оказались вне поля зрения отечественной науки. В работе сделана попытка восполнить этот пробел.

В литературе справедливо отмечается, что в современный исторический период господство материалистических ценностей наглядно демонстрирует свою ограниченность, неспособность справиться с животрепещущими социальными проблемами, в том числе правового характера. Такое положение обусловливает естественный интерес к познанию идеальной сферы нашего бытия, ее взаимодействия с нормативной системой общества[1]. Взаимодействие элементов правовой системы, права как регулятора, конкретных норм законодательства, с одной стороны, и структур внутреннего мира человека – с другой, особенности этого взаимодействия оказывают существенное влияние на эффективность как права в целом в конкретном культурно-историческом контексте, так и тех или иных норм законодательства, нормативных актов.

В настоящее время необходимо широкое применение плюралистического подхода к исследованию проблем эффективности в праве. Данный подход предполагает:

– выделение уровней эффективности в праве;

– разграничение эффективности права и эффективности конкретных норм законодательства;

– многоаспектное рассмотрение самих понятий эффективности права и эффективности норм законодательства;

– существенное дополнение имеющихся классификаций эффективности норм законодательства;

– отграничение предпосылок эффективности права как регулятора и факторов эффективности конкретных норм законодательства.

Юридической наукой и практикой самое серьезное внимание должно быть уделено психологическим аспектам эффективности права, психологическим проблемам взаимодействия права как социально-духовного регулятора, как продукта культуры и национального менталитета и психологических структур личности, ее мировоззрения, потребностей, идеалов, социальных ожиданий, ценностных установок.

Важную роль в исследовании проблем эффективности призван сыграть и аксиологический (ценностный) подход. Как справедливо отмечается в литературе, реализация аксиологического подхода позволяет понять, что эффективность сложившихся в обществе правоотношений в немалой степени зависит от той ценностной составляющей, на которой они выстраиваются, от способности и желания участников правоотношений взять на себя определенные обязанности и не нарушать их[2]. Эффективность права как социально-духовного регулятора, рассматриваемого в конкретном культурно-историческом контексте, и его отдельных норм, закрепленных в законодательстве, очевидно, должна оцениваться и по степени их соответствия общечеловеческим, этническим, религиозным, классовым и иным групповым ценностям.

Важнейшими задачами государства должны стать культурное и ценностное воспитание граждан, борьба с правовым отчуждением личности и правовым нигилизмом, пропаганда социально-правовой активности, социальной ответственности и солидарности. Без комплекса мер по формированию правосознания, воспитанию «культуры потребностей» и социальной ответственности, «культивированию» социально позитивной активности личности борьба за повышение эффективности законодательства не увенчается подлинным успехом.

Перед юридической наукой стоит задача осмысления не только места человека в мире права, но и места права во внутреннем мире человека. Мы должны понять роль права в обеспечении самореализации личности, в обеспечении ее психологически комфортного и социально адекватного, созидательного существования в конкретном культурно-историческом контексте.

Важную роль в исследовании проблем эффективности призваны сыграть междисциплинарные исследования с использованием выводов психологии, антропологии, социологии. К сожалению, вопросы эффективности в праве пока не подверглись комплексному междисциплинарному анализу. В то же время перекрестное дисциплинарное исследование справедливо считается рядом авторов наиболее богатой областью исследований в современной общественной науке[3].

В данной работе предпринята попытка осмысления понятия эффективности в праве как многоуровневой, многоаспектной и многофакторной категории. При этом разграничиваются понятия «эффективность в праве», «эффективность права», «эффективность норм позитивного права (норм законодательства)». Разграничение эффективности права как социально-духовного регулятора, продукта духовного творчества и эффективности норм законодательства как установлений государства общего характера представляется важным, помимо прочего, в связи с тем, что практика мирового развития демонстрирует поистине огромное количество случаев эффективности неправового законодательства, случаев противоречий эффективности конкретных нормативных актов государства и эффективности права в целом как социально-духовного регулятора, должного в человеческих отношениях, формы духовного существования человечества, культурного феномена.

Содержание монографии позволяет критически отнестись к проблеме факторного анализа эффективности норм законодательства. К сожалению, в отечественной науке не до конца преодолены экономический детерминизм, «фетишизация» общественных отношений в объяснении правовых явлений.

Сведение человека к совокупности общественных отношений, по нашему мнению, не только препятствует исследованию и успешному решению многих политико-правовых проблем, но и является предпосылкой для теоретической и практической нивелировки личности, служит оправданием самоустранения государства от личностного воспитания граждан, исключает формирование взаимоотношений подлинной солидарности и творческого сотрудничества граждан и государства. Без такой солидарности и такого сотрудничества ни о какой эффективности норм законодательства не может быть и речи.

Представляется, что важнейшую роль в исследовании психологических проблем эффективности права призван сыграть личностный подход, используемый в психолого-правовых исследованиях.

Исследование психологических проблем эффективности права позволит по-новому взглянуть на многие проблемы правового регулирования – на соотношение государства, законодательства и личности, пределы и методы правового регулирования, проблемы правовой онтологии и аксиологии. Хотелось бы надеяться, что вопросы психологического восприятия права, психологической солидарности общества с требованиями законодательства, обеспечения посредством законодательства созидательного и психологически комфортного существования человека будут обсуждаться и решаться не только в теории, но и на практике.

Автор выражает глубокую благодарность своему научному консультанту – доктору юридических наук, профессору Виктору Викторовичу Момотову и рецензентам – доктору юридических наук, профессору Руслану Мухарбековичу Дзидзоеву и доктору юридических наук, доценту Светлане Александровне Марковой-Мурашовой за ценные замечания по настоящей работе.

Глава 1

Понятие и виды эффективности права

1.1. Развитие представлений об эффективности права как социально-духовного регулятора и ее психологических аспектах в философской, социологической, психологической и юридической науке

Вопросы действенности права как регулятора социально-духовной жизни, ее тенденции, факторы, психологические аспекты издавна привлекали внимание политической и правовой теории. Еще в Законах Ману развивалось представление об изменчивости дхармы от эпохи к эпохе, смене основных (эпохальных) принципов образа жизни и поведения, а также отмечается общая тенденция движения от дхармы (права) к адхарме (неправу). В Законах Ману, следовательно, речь шла о постепенном и неуклонном качественном ухудшении поведения людей, ослаблении регулятивно-сдерживающих (в границах признанной нормы) начал и усилении, увеличении, умножении отклоняющегося поведения (по числу и видам)[4]. Вопросы основ управления общественными процессами находились и в центре внимания древнекитайских мыслителей. И если легисты превозносили в этом плане законы, подчеркивая их универсальность, жесткость и обязательность для всех, и указывали на злую и распущенную природу человека, то Конфуций, напротив, отстаивая господство доброго начала в человеке, призывал строить управление обществом на основе добродетели, а не жестких наказаний. Таким образом, уже в древности проблема основ социального регулирования стала связываться с вопросами природы человека, его основополагающих качеств, стремлений.

Античные авторы также соотносили специфику социального регулирования с особенностями природы человека и общественного устройства. Как известно, Платон на раннем этапе своего творчества выделял формы государства в зависимости от преобладающей человеческой страсти (так, для демократии характерна тяга к свободе, для тимократии – «яростный дух», стремление к войне и т. д.). Аристотель указывал на необходимость издавать законы, соответствующие государственному строю, а не наоборот, подгонять государственное устройство под вновь создаваемые законы.

Успех общественного управления еще в античности связывался с обеспечением комфортного человеческого существования. Так, согласно Эпикуру, жизнь по принципу удовольствия подразумевает, что нельзя жить приятно (в удовольствии), не живя разумно, нравственно и справедливо, и, наоборот, нельзя жить разумно, нравственно и справедливо, не живя приятно[5].

Таким образом, еще в древности в качестве идеала, ориентира для людей и законодательства выступали природа человека, его потребности и качества, соответствующие разумному общему закону. Аристотель писал, что «никакой пользы не принесут самые полезные законы… если граждане не будут приучены к государственному порядку и в духе его воспитаны, а именно: если законы государства демократические – в духе демократии, если олигархические – в духе олигархии…»[6].

Стоики отмечали, что человеческая природа – это часть общей природы и мироздания в целом. Поэтому высшая цель – жить в согласии с природой, согласно своей природе и общей природе, ничего не делая такого, что запрещается общим законом, а именно правильным разумом, проникающим все[7].

Весьма ценным представляется выделение известным средневековым мыслителем Фомой Аквинским, помимо человеческих законов, также вечного, естественного и божественного законов. Тем самым была сделана достаточно интересная попытка связать позитивный (человеческий) закон с общими закономерностями мироздания (вечный закон), добродетелью и качествами человека (естественный закон), назначением человека в божественном порядке общежития (божественный закон).

В Новое время начинается отход от представлений о необходимости соответствия законодательства божественной воле, религиозным предписаниям. Поиск идеалов, ориентиров для законодательства продолжался. Так, попытку связать категории свободы и порядка, законности осуществил Дж. Локк, утверждавший, что цель государственного закона – не уничтожение или ограничение свободы, а ее сохранение и расширение. Он писал: «Свобода людей, находящихся под властью правительства, заключается в том, чтобы иметь постоянное правило для жизни, общее для каждого в этом обществе и установленное законодательной властью, созданной в нем; это – свобода следовать моему собственному желанию во всех случаях, когда этого не запрещает закон, и не быть зависимым от непостоянной, неопределенной, неизвестной самовластной воли другого человека[8]. Важную роль для исследования взаимосвязи законодательства и психологических факторов сыграла работа Ш.Л. де Монтескье «О духе законов».

Интерес для исследования методологии социального регулирования представляют некоторые выводы М. Вебера. По его мнению, общество есть лишь мысленная конструкция, из которой нельзя вывести и объяснить поведение человека. Следовательно, необходимо идти не от целого к частям, а, наоборот, попытаться из элементов вывести и понять целое – общество. Основным элементом социальной реальности Вебер считал человеческое действие, которому свойственна специфически человеческая черта – рациональность, т. е. человеку присуще осмысленное целеполагание будущего действия[9].

Вопросы психологических основ правового регулирования стали предметом определенного внимания в работах представителей дореволюционной отечественной юридической и философской науки: Л. И. Петражицкого, Н. М. Коркунова, Н. А. Бердяева, П. И. Новгородцева, а впоследствии – И. А. Ильина. Так, П. И. Новгородцев писал о том, что успех действия права в жизни обусловлен тем, насколько оно проникает в сознание членов общества и встречает в них нравственное сочувствие и поддержку. Без этой поддержки право превращается или в мертвую букву, лишенную жизни, или в тяжелое бремя, сносимое против воли[10].

Психологические аспекты правового регулирования нашли отражение в трудах известных зарубежных психологов, социологов, историков, юристов: З. Фрейда, К. Г. Юнга, Э. Фромма, К. Хорни, Э. Тоффлера, Л. Февра, Н. Рулана, Х. Плеснера, Х. Ортеги-и-Гассета, Э. Мунье, Ж. Маритена, К. Левина, Л. Леви-Брюля, Ч. Х. Кули, Э. Кассирера, А. Гелена, А. Адлера и др. В этом плане показательно высказывание Г. Лебона: «Каждый народ обладает душевным строем, столь же устойчивым, как и его анатомические особенности, и от него-то и происходят его чувства, его мысли, его учреждения, его верования, его законы и его искусства»[11].

Серьезной разработке подверглись проблемы эффективности в праве в советской юридической науке второй половины XX века. Исходя из понимания права как системы норм общего характера, установленных государством, главный акцент закономерно был сделан на исследовании эффективности именно конкретных норм права, норм законодательства. Первоначально данное понятие полностью или частично отождествлялось с оптимальностью, правильностью, обоснованностью самих норм права. Такой подход характерен, например, для Д. А. Керимова и М. П. Лебедева. Впоследствии понятие «эффективность правовых норм» стало ассоциироваться, прежде всего, с результативностью их действия. Другими словами, под эффективностью правовых норм стали понимать их «действенность, результативность, то есть способность оказывать влияние на общественные отношения в определенном, полезном для общества направлении»[12]. Подобный подход существовал и в изучении эффективности правоприменения. Так, В. В. Лазарев отмечал, что «в самом общем виде, при первом приближении к вопросу, эффективность правоприменительных актов означает их результативность в достижении поставленных перед данными актами целей»[13].

Господствующие позиции в советской юридической науке по проблемам эффективности занял так называемый целевой подход. Эффективность норм права понималась при этом как достижение целей права, соответствие между целями законодателя и реально наступившими результатами[14]. Наиболее завершенное выражение этот подход нашел в коллективной монографии «Эффективность правовых норм», написанной В. Н. Кудрявцевым, В. И. Никитинским, И. С. Самощенко и В. В. Глазыриным.

Несколько по-иному рассматривали эффективность норм права А. С. Пашков и Л. С. Явич. Они отмечали, что неправильно любой эффект действия нормы смешивать с ее социальной эффективностью, которая предполагает достижение объективно необходимого и социально полезного результата. Такой результат может иметь место лишь тогда, когда сама цель нормы правильно отражает объективные закономерности развития общества. Если цель нормы определена неправильно, то ее достижение вовсе не будет свидетельствовать о социальной эффективности действия правовой нормы. Целевой момент как необходимо включающий элемент субъективного отражения действительности не может быть во всех случаях основным и объективным критерием эффективной правовой нормы. Далее, отношение результата к цели не является единственным показателем эффективности правовой нормы потому, что бывает ситуация, при которой данная цель достигается вне непосредственной связи с действием изучаемой нормы. В таком случае мы сталкиваемся с явно мнимой эффективностью нормы[15].

Целевая концепция эффективности подверглась определенной критике и при исследовании эффективности правоприменительных актов. Во-первых, по замечанию М. Н. Андрюшенко, «эффективность есть количественная характеристика отношения цели и теоретической возможности и формы ее материализации, цели и материализации ее конструктивного решения». Отсюда следует, что понимание эффективности приговора как соответствия результата и цели правосудия предполагает, прежде всего, анализ целей правовых норм. Но цели последних, вероятно, не могут быть окончательно установлены без соответствующего анализа последствий их применения и реализации[16]. Во-вторых, по замечанию М. Ф. Маликова в отношении эффективности правоприменительных актов, даже в том случае, когда цель выявлена верно и найден оптимальный путь ее достижения, без конкретного судебного приговора она не достигается. Степень эффективности приговора будет зависеть не только от того, в какой степени результат действия приговора в действительности приближен к идеалу (выраженному в виде цели правосудия), но и от того, насколько точно соблюдается порядок вынесения приговора и насколько действенна ответственность за его нарушение[17].

Разновидностью функционально-целевой концепции в советской литературе стала причинно-функционально-целевая концепция, отличавшаяся от первой обращением к анализу совершенства правовой нормы и включением в оценку ее эффективности таких элементов, как социально полезный характер результата действия правовой нормы, учет затрат материальных средств, человеческой энергии и времени при решении поставленных задач, оптимальный вариант достижения поставленной цели и т. д.[18] Один из приверженцев данного подхода, В. А. Козлов, например, понимал эффективность норм права как максимально положительную результативность действия правовых норм при наименьших социальных издержках. Он писал, что «эффективность правового регулирования нельзя рассматривать как простую результативность, она необходимо должна включать классовую полезность этих результатов»[19].

В литературе советского периода имелись и другие подходы к понятию эффективности правовых предписаний. Так, например, авторы монографии «Эффективность действия правовых норм» не разделяли точку зрения, согласно которой эффективность правовой нормы определяется соотношением между заключенной в ней целью и полученным результатом. Они указывали, что нет никаких оснований исключать из анализа эффективности правовых норм те реальные средства, действия тех конкретно-исторических субъектов, которые только и приводят к достижению того или иного результата. «Чистое» действие нормативного акта ничему в действительности не соответствует. Даже если рассматривать действие закона в отношении индивидов, а не социальных групп, то и тогда очевидно, что результат такого действия зависит не только от права, но и от множества характеристик рассматриваемого субъекта. Определять эффективность по отношению между результатом и целью проблематично не только потому, что у отдельной нормы редко имеется особая цель, но и потому, что полный результат действия этой нормы на момент исследования никогда не известен[20].

Нельзя не согласиться с тем, что целевая концепция эффективности является важным достижением юридической науки. Главное из достоинств этой концепции – «концентрация внимания в оценке эффективности на соотношении достигнутого и запланированного, сущего и должного[21]. Кроме того, важным представляется акцентирование внимания на целенаправленном характере человеческой деятельности, в том числе правовой.

Думается, что преобладание целевого подхода к понятию эффективности права и его норм связано, помимо прочего, с особенностями развития российской ментальности, которая находит отражение и в идеологии, и в научных теориях. Духовность как черта российской правовой ментальности в сложных природно-климатических и внешнеполитических условиях характеризуется устремленностью к некой идеальной цели, в результате чего само право и даже законодательство могут получить вид социально-этической или социальноэкономической программы. Право, таким образом, приобретает описательный характер для провозглашения определенного социального результата или цели[22]. Поэтому, как представляется, и в отечественной юридической науке большое значение приобрели целевое определение эффективности правовых норм, понимание категории эффективности, прежде всего, через призму соотношения целей законодателя и реально достигнутых результатов.

Вместе с тем преувеличение роли целевого момента в социальной жизни и ее правовом регулировании, в поведении людей существовало не всегда и характерно именно для советской науки, тесно связанной с политическими установками и целями. Такой подход к социальной жизни представляется слишком узким. В этом плане интерес представляют труды известного российского дореволюционного юриста Л. И. Петражицкого, который писал, что «преобладающая масса действий людей и животных имеет бесцельный характер, совершается вовсе не для достижения какой-либо цели, основывается не на целевой, а на иных видах мотивации. Действиям ради известной цели, действиям “для того, чтобы”, можно, прежде всего, противопоставить действия на известном основании – действия не “для того, чтобы”, а “потому, что”. Дело в том, что способность возбуждать эмоции свойственна и представлениям, касающимся прошедшего, например, представлениям нанесенного нам оскорбления, в не меньшей степени, чем представлениям, касающимся возможного в будущем; а раз есть налицо эмоция, то она стремится вызывать соответствующую акцию, не спрашивая, так сказать, о том, нужно ли это для какой-либо цели или не нужно. Многие виды человеческого поведения по самой природе своей исключают целевую, касающуюся будущего мотивацию и предполагают непременно мотивацию, исходящую из прошедшего»[23]. По замечанию Л. И. Петражицкого, даже в области жизни достигших высокой интеллектуальной культуры взрослых людей целевая мотивация, по сравнению с предметной, представляется редким исключением[24].

Имеются соответствующие замечания и в зарубежной науке. По мнению Дж. М. Барбалет, действия большинства людей в большинстве случаев не происходят в результате осознанных решений. Предположение о том, что общественные субъекты деяний знают релевантные факты их ситуации или даже их собственные предпочтения в их рамках, а также наилучший способ сопоставить их возможности с их предпочтениями, чрезмерно натянуто. На самом деле, поскольку общественное деяние подразумевает взаимодействие с другими субъектами, субъекты деяний не могут знать в момент принятия решения, правильным ли окажется их решение взаимодействовать. Успех или неуспех любого акта взаимодействия, по которому можно определить, насколько удачным было решение взаимодействовать, обязательно наступает позднее самого решения[25].

Итак, целевым аспектам эффективности в праве было в свое время уделено серьезное внимание в советской юридической науке. Достаточно своеобразную позицию по проблемам эффективности в праве занимал И. Я. Дюрягин. Он отмечал, что право не может иметь самостоятельной эффективности, поэтому более правильно говорить об эффективности деятельности, урегулированной правом, а точнее – об эффективности реализации правовых норм и в этом смысле об эффективности действия права, то есть правовых норм и правовых актов[26].

Интересным представляется существовавший в советской науке подход к эффективности с позиций общественных отношений, их регулирования и охраны. Так, М. Ф. Маликов, исследуя эффективность судебных актов, рассматривал эффективность приговора как процесс и как результат отражения общественных отношений вообще и уголовно-процессуальных отношений в частности[27]. Думается, что эффективность в нормативном регулировании также зависит от того, насколько точно и антропологически адекватно соответствующие нормы урегулировали соответствующие общественные отношения, насколько они обеспечили охрану этих отношений.

Итак, по справедливому замечанию С. Ю. Марочкина, одни авторы были склонны увязывать содержание понятия эффективности только с правотворчеством или внутренним качеством норм, другие, по сути, отождествляли действенность правового регулирования и эффективность норм, третьи рассматривали эффективность как результат лишь действия норм, а качество самих норм – только как условие ее достижения либо вообще как самостоятельное явление[28].

В целом, по замечанию В. В. Лапаевой, советская теория эффективности находилась в русле инструменталистского подхода к праву как к «средству руководства обществом», инструменту достижения экономических, политических, идеологических и иных целей социалистического строительства. Само по себе определение эффективности норм права как соотношения между фактическим результатом их действия и теми социальными целями, для достижения которых они были приняты, по ее мнению, еще не несет специфической правовой нагрузки, поскольку ничего не добавляет к общепринятому пониманию эффективности как соотношения между целью и результатом того или иного действия. Правовое содержание данного понятия зависит от того, что понимается под целями правовых норм[29]. Представляется также, что понятие эффективности не только этатизировалось, но и рассматривалось, в первую очередь, в соответствии с целями государственной политики. Так, С. С. Алексеев указывал: «Право – это не только необходимость, но и своеобразный социальный “капитал”, то, что нужно с максимальной эффективностью использовать, “пускать в дело” для решения наших задач… Право для государства является наиболее целесообразным и эффективным средством, при помощи которого последнее во многих случаях добивается быстрого и всеобъемлющего осуществления своих функций»[30].

Кроме того, для изучения эффективности права в советский период, на наш взгляд, была характерна некоторая «фетишизация» общественных отношений, прежде всего производственных, акцентирование внимания на их решающей роли в правовом развитии. При этом внутренние антропологические, психологические факторы незаслуженно оставлялись без внимания.

Итак, проблемы обеспечения действенности права в регулировании общественной жизни, эффективности норм законодательства, ее факторов и форм выражения рассматривались мировой наукой в той или иной форме с самых ранних этапов существования государственности и права. Однако более обстоятельный анализ вопросов качества и эффективности норм законодательства начался в XIX веке и продолжился в XX веке.

Серьезный вклад в исследование проблем эффективности был внесен советской юридической наукой. Однако вопросы эффективности права, по сути, были сведены к эффективности и формальному качеству норм позитивного права (законодательства), а многие аспекты проблем эффективности права как социально-духовного регулятора и конкретных норм законодательства не были подвергнуты исследованию. В следующих главах будет сделана попытка восполнить этот пробел.

1.2. Понятие эффективности норм права и его соотношение с понятием эффективности права

Необходимость разработки плюралистической теории эффективности в праве предполагает потребность в четкой дифференциации понятий «эффективность в праве», «эффективность права», «эффективность норм права».

Термин «эффективность» происходит от латинского “effectivus”, что переводится как «действенный». Слово «эффективный» означает «дающий определенный эффект, действенный»[31].

Пожалуй, самым широким понятием, связанным с правовыми проблемами эффективности, можно считать понятие «эффективность в праве». Оно охватывает и эффективность права и его отдельных норм и институтов, и эффективность правовой деятельности, как правотворческой, так и правоприменительной и интерпретационной, систематизирующей, эффективность работы правовых учреждений. При этом, как представляется, необходимо отграничить понятие эффективности в праве от понятия эффективности в национальном праве, в конкретной национальной правовой системе. Понятие эффективности в каждой национальной правовой системе носит исторически и культурно изменчивый характер, а в ряде правовых систем вообще не актуально либо лишено специфической смысловой нагрузки.

Понятие эффективности в праве является предельно широкой категорией. По нашему мнению, эффективность в праве можно определить как достижение значимых социальных и духовных целей посредством права как социально-духовного регулятора и иных элементов правовой системы посредством использования системы правовых принципов и средств.

Эффективность права как социально-духовного регулятора качественно отличается от эффективности законодательства как формы выражения права, способа существования правовых норм.

Эффективность права как социально-духовного регулятора означает реализацию им своего социального, духовного и иного назначения в конкретном культурно-историческом контексте, предоставление им возможности для социально позитивной самореализации личности в конкретном обществе, осуществление в конкретном обществе принципов справедливости, свободы, гуманизма, разумности.

Эффективность законодательства как продукта деятельности государства означает достижение соответствия между целями государства, выраженными в соответствующих нормах, и реально наступившими результатами. Эффективность законодательства отнюдь не означает эффективность права в регулировании социальной и духовной жизни, хотя и связана с ней. Более того, практика показала немало случаев противоречий между эффективностью законодательства и эффективным осуществлением правовых начал в обществе, реализацией принципа господства права в общественной жизни.

Эффективность законодательства складывается из эффективности конкретных нормативных актов и их предписаний, которые с позиций этатистского подхода к праву считаются нормами права, но по сути являются нормами законодательства, соответствующими либо не соответствующими праву и его началам.

В советской юридической науке весьма обстоятельной разработке подвергся такой аспект эффективности в праве, как эффективность правовых норм. В данной работе мы будем исходить из различения норм права и норм законодательства. Нормы права как продукта духовного творчества, явления культуры представляют собой определенные идеи, требования, которые могут оформляться в законодательстве, находить там свое выражение, а могут и не оформляться. И если в литературе указывается на то, что право и закон соотносятся как содержание и форма, то нормы права и нормы законодательства, закрепленные в нормативных актах и их структурных частях, также соотносятся как содержание и форма. Поэтому то, что в отечественной юридической науке считалось эффективностью норм права, следует считать эффективностью норм законодательства, эффективностью предписаний государства общего характера, эффективностью законодательной формы выражения правовых норм.

Рассмотрим понятие эффективности правовых норм в его традиционном «советском» понимании и попытаемся отграничить его от понятия эффективности права.

Как известно, в отечественной юридической науке советского периода господствовало понимание эффективности норм права как соотношения между целями, которые преследовал законодатель, издавая соответствующую норму, и реально наступившими результатами. Рассматривая эффективность норм права как соотношение целей законодателя и реально наступивших результатов, следует иметь в виду, что правотворческий не может формулировать цели произвольно, по своему усмотрению, в отрыве от социальной реальности, ее закономерностей и особенностей. Можно согласиться с тем, что «законодательное произведение как специфический вид текста не может быть оценено как проект “застройки” правопорядка как бы заново, этот текст констатирует сложившееся положение дел, а в таких областях, как уголовное право, объекты защиты права сложились уже с древних времен и сериация преступлений против личности, частной собственности, государственной власти издавна существует как устойчивый массив негативной рецептивности в рамках исторически сложившегося кодифицированного законодательства»[32].

Хотелось бы добавить, что законодатель не может формулировать цели и «в отрыве» от собственного правосознания, от своих психических качеств, идей и представлений. Цели и собственно содержание норм законодательства формируются, как представляется, на основе взаимодействия права, его норм и принципов с правосознанием законодателей, его структурами под влиянием комплекса различных факторов – целей государственной политики, экономических условий, общественного мнения и т. д. Сочетание различных факторов может порождать ситуации, когда нормы законодательства не соответствуют и даже противоречат «духу» права, его основополагающим принципам.

В этом плане самое пристальное внимание следует обратить на мотивацию законодателей, комплекс факторов, влияющих на нее. Л. И. Петражицкий в свое время писал: «Тот вид интеллектуально-эмоциональной мотивации, в котором имеются представления достижимых посредством известных действий или воздержаний эффектов и эмоции, направленные на реализацию этих эффектов и побуждающие к соответствующему поведению, мы будем называть целевой, или теологической, мотивацией, представления таких будущих, подлежащих реализации эффектов – целевыми, телеологическими представлениями, а представляемый эффект – целью; положительной целью, если дело идет о достижении, отрицательной целью, если дело идет о предотвращении того или иного изменения существующего положения; избираемое для осуществления положительной или отрицательной цели поведение есть средство, соответствующее представление – представление средства»[33].

Определение эффективности норм права (законодательства) как соотношения цели и достигнутого результата, как представляется, должно учитывать личностный, духовный факторы в постановке соответствующих целей, а также в их достижении. В связи с этим представляет интерес позиция А. И. Экимова: «Объективная действительность не выдвигает произвольно конкретных целей. Последние могут ставиться только сознательно, ибо они есть мысленное отражение будущего состояния наличной действительности, а не сама эта действительность. В том, что всякая цель ставится и преследуется сознательно, находит свое выражение субъективная сторона цели… Цель в норме права и объективна, и субъективна… Субъективная сторона цели в норме выражает тот факт, что она не появляется самопроизвольно, стихийно, а является результатом соответствующей мыслительной деятельности. Преувеличение значения объективной стороны цели в юридической норме ведет к отказу от всякой критики действия законодателя, не говоря уже о действующих правовых нормах»[34]. Как справедливо отмечает А. И. Яценко, образование цели – это формирование идеального представления о том предмете, явлении, к которому стремится человек, но в то же время это и осознание своей деятельности как целенаправленной, осознание своего отношения как целевого[35].

Следует согласиться с тем, что целевая концепция эффективности правовых норм является важным достижением юридической науки. В то же время недостатком данного подхода, как представляется, можно считать то, что цели законодателя при этом трактуются как некий абсолютный и находящийся вне критики идеал, к которому необходимо стремиться. Достижение каких бы то ни было целей, поставленных законодателем, будет в таком случае абсолютным показателем того, что право как социальный регулятор эффективно, независимо от того, какие прямые и косвенные, близкие и отдаленные социальные издержки вызвало достижение этой цели.

В литературе справедливо указывается, что определение эффективности как отношения цели действия к его результату, планируемой эффективности к реальной носит абстрактный характер. Оно может быть использовано для оценки эффектов применения права во всех типах общества и уже по этой причине не в состоянии объяснить специфику его действия ни в одном из них. Эффективность юридических норм – следствие не только того, чем являются они сами. Она зависит также от свойств и состояния объекта, на который нормы воздействуют. И поскольку состояние и свойства этого объекта связаны с его регулированием другими правовыми нормами, совокупная действенность права обусловлена, помимо прочего, и тем, как функции отдельных законодательных установлений, институтов и отраслей права взаимоувязаны друг с другом. Поэтому придать приведенным определениям необходимую конкретность можно, лишь раскрыв особенности социального объекта, на который воздействует юридическая норма, а также особенности той правовой системы, элементом которой она является. Если же предпринимаются попытки установить цель абстрактной юридической нормы, то ее социальная специфика может оказаться нераскрытой. Ознакомление с историей правовых систем свидетельствует, что очень многие нормы переходят из одного общества в другое, не меняя ни своей внешней формы, ни своего непосредственного содержания, хотя они в разных обществах обладают различными, зачастую противоположными, социальными функциями. Их конкретно-исторический общественный смысл выявляется только в сопоставлении с объектом, на который они воздействуют, то есть с регулируемыми ими общественными отношениями, либо при их рассмотрении как элементов всей правовой системы данного общества в целом[36]. М. Д. Шаргородский указывал, что «методы регулирования определенных общественных отношений, эффективные с точки зрения достижения поставленной цели, могут оказаться неэффективными с точки зрения связанных с этим регулированием последствий, которые не были учтены при выборе метода регулирования»[37].

Соглашаясь с тем, что рассмотрение эффективности норм законодательства как соотношения цели и результата представляет определенный научный интерес, хотелось бы сделать ряд существенных оговорок.

Во-первых, оценка эффективности норм законодательства как соотношения целей норм и их результатов – это, по сути, оценка эффективности государственной политики, связанной с изменением законодательства. Такой подход неприменим для исследования эффективности права в целом как социально-духовного регулятора. Политика государства по изданию и обеспечению эффективности тех или иных норм может противоречить эффективности права в целом как духовного и социального регулятора. Главная цель права, которой нужно добиться для обеспечения его эффективности, – открытие человеком в себе и развитие, реализация основополагающих духовных принципов, имеющих правовое значение – стремления к саморазвитию и общению, непричинения вреда, взаимности и благодарности, взаимопомощи, потребности в труде, семье, общении и др. Эти принципы едины для всей человеческой цивилизации и находятся выше любого государства и законодательства по своей ценности для развития человечества. К сожалению, законодательство многих государств, напротив, способствует духовной деградации, поэтому его рано или поздно проявляющаяся неэффективность выступает закономерным и позитивным итогом его духовной ущербности, противоречивости по отношению к самореализации индивида.

Имеются и оговорки более частного характера, которые применимы к данному подходу, даже если иметь в виду эффективность конкретных норм законодательства, а не права в целом как социально-духовного регулятора. В частности, далеко не все нормативные акты содержат указания на цели своего издания (в отношении конкретной нормы это вообще немыслимо). Цели конкретных норм могут быть выделены логическим путем, да и это относится не ко всем разновидностям юридических норм. В этом плане требует уточнения утверждение Н. М. Коркунова о том, что всякая норма есть правило, обусловленное определенной целью, другими словами – правило должного[38]. Более того, зачастую сам законодатель не может четко сформулировать цели принимаемого акта, средства достижения этих целей и вынужден их впоследствии корректировать. Иногда законодатель сознательно скрывает цели принятия того или иного акта, если они противоречат интересам большинства населения. Кроме того, в истории известны случаи, когда законы принимались исключительно в пропагандистских целях, а правотворческий орган не рассчитывал на получение какого бы то ни было реального результата. Наконец, в литературе справедливо указывается на то, что возможны противоречия между целями различных уровней, например стратегическими и тактическими[39]. При такой исходной ситуации исследование эффективности многих нормативных актов, включающих значительное число норм, становится весьма проблематичным.

Кроме того, цель далеко не всегда может быть четко сформулирована. В науке недаром выделяются абстрактные и конкретные цели. Так, А. И. Яценко указывает, что абстрактной является цель, не имеющая ярко выраженной практической направленности, представляющаяся в общих неконкретизированных чертах и, самое главное, средства ее реализации субъект или вовсе не представляет, или представляет нечетко. Конкретная цель – это, соответственно, такая цель, содержание и средства реализации которой субъект представляет четко, а потому она и служит непосредственным побудительным мотивом к деятельности, имея ярко выраженную практическую направленность[40].

Достижение определенной цели не может быть «заслугой» одной определенной нормы законодательства. Помимо того, что цель может достигаться за счет действия неправовых факторов, следует учитывать, что единой целью, как правило, объединяются и группы норм. В связи с этим уместно вспомнить высказывание Л. С. Явича о том, что правовое регулирование общественных отношений не может быть осуществлено только при помощи одной, отдельно взятой юридической нормы[41]. Как пишет С. Ю. Марочкин, в ряде случаев говорить о цели нормы вряд ли есть необходимость, например, выделять особенные цели у отдельных норм, регулирующих вопросы процедуры либо констатирующих состав каких-либо органов[42]. Все это свидетельствует о том, что эффективность целого ряда норм не может быть достаточно достоверно измерена.

Определение эффективности норм законодательства как соотношения цели, с которой принята данная норма, к результату ее действия подвергалось критике и с других позиций. Так, Л. И. Спиридонов в свое время отмечал, что такая постановка вопроса неоправданно ограничивает предмет анализа результативностью одной только правотворческой деятельности государства. Согласно этой схеме правотворческий орган, выявив социальную проблему и поставив цель решить ее юридическими средствами, издает норму права, которая, влияя в доступных ей пределах на поведение людей, заставляет их совершать поступки, на которые как раз и рассчитывал законодатель. Реальность же весьма далека от этой схемы. Во-первых, ни один законодатель не способен дать полный и точный анализ общественных процессов и сформулировать конкретные цели, которые можно разрешить посредством принятия юридических норм. Даже тогда, когда общество ставит перед собой определенные задачи, они оказываются чрезмерно абстрактными. Оценка эффективности изданных норм в таких условиях неизбежно сводилась к пустопорожним рассуждениям, например, о творческой роли социалистического права в развернутом строительстве коммунизма или о том, какие законы и в какой мере приблизили бы российское хозяйство к рыночной экономике. Наступление коммунизма или победа рынка над планом – слишком общие и неопределенные критерии для того, чтобы их можно было использовать, сопоставляя в качестве цели с результатами исторического развития, для измерения эффективности тех или иных юридических норм. Во-вторых, преобладающая часть норм права складывается в ходе естественно-исторического процесса как обобщение социального опыта, а государство в качестве осознающей действительность силы может лишь официально признать их, так или иначе санкционировать, в том числе и путем принятия законов. Говорить о том, что в этой ситуации кто-то произвольно ставит конкретные цели, средством достижения которых являются юридические нормы, можно лишь с очень серьезными оговорками. В-третьих, вопрос о социальной эффективности правовой нормы не может быть сведен к проблеме соблюдения отдельным индивидом того или иного юридического запрета. Если бы можно было ограничить исследовательскую задачу таким образом, то проблема эффективности закона оказалась бы тождественной проблеме эффективности правовой санкции, поскольку наказание – единственное средство, которым пользуется сам закон для поддержания авторитета своих требований. В реальности же действие правовых запретов опосредуется системами социальных, личностных, социально-психологических и целого ряда других факторов[43].

В целом, по замечанию В. В. Лапаевой, советская теория эффективности находилась в русле инструменталистского подхода к праву как к «средству руководства обществом», инструменту достижения экономических, политических, идеологических и иных целей социалистического строительства. Само по себе определение эффективности норм права (а по сути – норм законодательства) как соотношения между фактическим результатом их действия и теми социальными целями, для достижения которых они были приняты, по ее мнению, еще не несет специфической правовой нагрузки, поскольку ничего не добавляет к общепринятому пониманию эффективности как соотношения между целью и результатом того или иного действия. Правовое содержание данного понятия зависит от того, что понимается под целями правовых норм[44].

Новое весьма интересное понимание эффективности законодательства предложила В. В. Лапаева. Она указывает на то, что в современных условиях, «когда задача правового регулирования видится уже не в достижении заданных сверху целей, а в выражении и согласовании социальных интересов, способствующих нормальному, свободному развитию общественных отношений, должны быть соответствующим образом пересмотрены и положения теории эффективности законодательства. Было бы неверно продолжать трактовать эффективность закона как соотношение между результатом действия нормы и предписанными ей неправовыми (экономическими, политическими, идеологическими и т. п.) целями. В русле современного понимания сущности закона в условиях формирующейся правовой государственности эффективность законодательства следует измерять его вкладом в укрепление правовых начал государственной и общественной жизни, в формирование и развитие элементов свободы в общественных отношениях, в реализацию прав и свобод человека и гражданина. То же самое можно сформулировать и в привычных терминах соотношения цели и результата, поскольку эффективность – это всегда мера целенаправленного воздействия. Только речь пойдет не о внешних по отношению к праву экономических, политических, идеологических и иных целях, а об имманентной ему правовой цели, заключающейся в согласовании социальных интересов на базе правообразующего интереса и в обеспечении, таким образом, максимально возможной всеобщей меры свободы для развития соответствующей сферы общественной жизни»[45].

Думается, что профессор В. В. Лапаева в данном случае вышла за рамки проблемы эффективности норм законодательства и попыталась оценить эффективность права в целом как социально-духовного регулятора и его роль в развитии государственности. Весьма трудно, если вообще возможно, определить вклад конкретной нормы в укрепление правовых начал государственной и общественной жизни, формирование и развитие элементов свободы в общественных отношениях, реализацию прав и свобод человека и гражданина. Вот почему представляется чрезвычайно важным не допускать смешения понятий эффективности права и эффективности норм законодательства, четко разграничивать их. Представляется, что эффективность права как социально-духовного регулятора не складывается из эффективности конкретных норм законодательства. Более того, она не сводится к эффективности осуществления главных принципов права, закрепленных в законодательстве. Эффективность, значимость, психологическое признание права определяются целым комплексом факторов собственно юридического, психологического, культурного, экономического и иного характера.

Заслуживает внимания предложенный В. В. Лапаевой подход к эффективности законодательства с позиций социальной конфликтности. Она указывает, что под эффективностью закона следует понимать степень соответствия реального уровня конфликтности в урегулированной законом сфере отношений оптимальному для данной сферы уровню конфликтности[46]. В зарубежной литературе также существует подход, рассматривающий назначение права, помимо прочего, в поддержании некоего минимального уровня конфликтности[47]. Минимально конфликтное развитие вообще можно считать одной из целей социальной и правовой жизни, важным показателем эффективности действующего права. В. В. Залесский считает максимальное использование возможностей бесконфликтного развития «одной из фундаментальных закономерностей существования и развития природы»[48].

Попытки связать эффективность с удовлетворением интересов и разрешением конфликта встречались и при исследовании эффективности правоприменительной деятельности. Так, В. В. Лазарев указывал, что одной из целей правоприменительной деятельности является удовлетворение интересов сторон в конкретном юридическом деле. Однако не всегда интересы участников правоприменительного процесса совпадают. Поэтому независимый и незаинтересованный в исходе дела правоприменительный орган стремится к устранению социального конфликта, и от того, насколько ему это удается, заключают и об эффективности правоприменительной деятельности[49].

Соглашаясь с тем, что в современных условиях цели и задачи подверглись существенному изменению, необходимо отметить, что достаточно сложно определить, насколько сбалансированно согласованы социальные интересы, насколько прочно обеспечена «максимально возможная мера свободы», а значит, насколько эффективна система действующих норм законодательства.

При исследовании эффективности норм законодательства как сбалансированности социальных интересов следует иметь в виду еще некоторые обстоятельства. Например, как отмечал Е. Н. Трубецкой, можно привести сколько угодно примеров норм права, не соответствующих никаким интересам или прямо противных интересам, их вызвавшим[50]. Еще одним моментом, осложняющим анализ сбалансированности социальных интересов, является то, что в обществе часто встречаются «фальшивые», незаконные потребности, на существование которых уже указывалось в литературе[51], а также потребности нереальные, завышенные. Следует ли включать их в общую шкалу, подлежащую сбалансированию?

Рассмотрение эффективности отдельных норм законодательства и права в целом как социально-духовного регулятора с позиций уровня социальной конфликтности, уровня «конфронтации потребностей», несмотря на всю имеющуюся критику, тем не менее, заслуживает научного внимания. Необходимость права и правового регулирования как выражения справедливости не раз связывалась с социальными конфликтами. Так, Г. Д. Гурвич указывал, что «проблема справедливости возникает только тогда, когда допускается возможность конфликта между равнозначными нравственными ценностями… Справедливость призвана к предварительному примирению действительного конфликта между персональными и трансперсональными ценностями, рассматриваемыми в качестве равнозначных»[52]. Х. Ортега-и-Гассет писал: «Так называемое “общество” никогда не оправдывает своего названия. Общество – это всегда, в той или иной степени, разобщенность, в нем действуют силы взаимоотрицания и взаимоотталкивания. А поскольку, с другой стороны, оно хочет казаться чем-то прямо противоположным, то мы должны, наконец, понять, что общество по самой сути своей – больная, ущербная реальность и в нем происходит непрестанная борьба между действительно социальными элементами и поступками с элементами антисоциальными, разобщающими. Чтобы добиться хотя бы минимального перевеса социальных тенденций, то есть для того, чтобы общество как таковое выжило, оно зачастую вынуждено прибегать к вмешательству “общественной власти”, к насилию, вплоть до создания – на более высоких ступенях развития – социального органа, в чьи обязанности входит реализовывать эту власть в формах, противостоять которым все остальное бессильно. Орган этот обычно и называется Государством»[53].

Представляется, что различие между пониманием эффективности норм законодательства как соотношения цели и результата и ее трактовкой как отражения интересов субъектов права, баланса этих интересов не столь уж принципиально. Следует согласиться с Г. В. Мальцевым в том, что «цель, если она действительно необходима, невозможно отделить от интереса. Иначе говоря, она есть осознанный интерес и должна его объективно отражать… Цели человека складываются на основе объективно возникающих его интересов, реализуемых посредством деятельности в целесообразных формах»[54]. Механизм выбора целей включает в себя не только организационные моменты и научные методы, но и стадию социальной оценки, отбора вариантов и выбора наиболее предпочтительной цели[55]. Вся история возникновения и развития целеполагающей деятельности человека показывает, что цели формируются на основе потребностей как форма отражения предмета потребности[56]. Потребности и интересы связывают с целями и зарубежные авторы. Так, Дж. Айф указывает, что, когда мы говорим о потребности, мы по существу говорим о средстве достижения определенной цели[57].

Осознание индивидом объективного интереса есть познание объективной необходимости, акт свободы. Поэтому категория цели как результата осознания объективного интереса характеризует свободно-волевую деятельность человека. Свобода воли неизменно предполагает наличие разумно поставленной и соответствующей объективному интересу цели[58].

Таким образом, цели формулируются законодателем именно для удовлетворения тех или иных социальных интересов. Следовательно, рассмотрение эффективности норм законодательства как меры отражения социальных интересов есть фактически рассмотренное под другим углом зрения определение эффективности норм как соотношения целей и результатов.

Как видим, понятие эффективности норм законодательства, называемой традиционно эффективностью норм права, весьма многоаспектно и может включать целый ряд сторон и параметров. С. Ю. Марочкин, исследуя проблемы эффективности норм международного права, предлагает понимать эффективность как некую комплексную характеристику. Он пишет: «Эффективность норм международного права представляет собой комплексную характеристику их внутреннего качества (обоснованности, реальности, гарантированности и т. д.), успешного действия, реализации, оптимальности затрат (издержек) и достижения цели, отвечающей потребностям прогрессивного развития международных отношений… В общетеоретическом плане представленная трактовка обнаруживает определенное сходство с целевой концепцией эффективности. Но это сходство больше внешнее. Различие в главном: содержание понятия эффективности гораздо шире. Другими словами, есть основание говорить об эффективности в широком смысле»[59]. На основании этого С. Ю. Марочкин выделяет ряд основных элементов понятия эффективности: качество (совершенство) самих норм, их успешное действие, полная и точная реализация, оптимальность затрат (издержек), степень достижения непосредственной социальной цели[60].

Итак, проблемой, важной не только для настоящего исследования, но и для всего дальнейшего изучения вопросов эффективности в праве, является необходимость разграничения эффективности права и эффективности норм законодательства. В советской юридической науке, трактовавшей право как систему установленных или санкционированных государством формально определенных общеобязательных норм, обеспеченных возможностью применения государственного принуждения, такая проблема была лишена актуальности. В условиях, когда отечественная наука перестала сводить право к системе норм государства, а само право стало рассматриваться как многогранный, многоаспектный феномен, назрела необходимость пересмотра соответствующих положений теории эффективности.

Очевидно, что не все нормы законодательства могут называться правовыми не только по способу установления и охраны, но и по смыслу и содержанию. Нормы, содержащиеся в нормативных актах, представляют собой не нормы права, а нормы законодательства. Нормы законодательства, являясь, по сути, указаниями государства и объединяясь в нормативных актах, являются формой выражения права как явления культуры, социального и духовного регулятора, его принципов и требований. Право и его требования отражают многолетний социальный опыт, национальную и общечеловеческую культуру, национальный менталитет, а законодательство и его нормы выражают волю и цели государства.

Эффективность права не вытекает из эффективности конкретных норм законодательства, а связана с реализацией, развитием посредством права как социально-духовного регулятора, как принудительной регулятивной системы начал и закономерностей человеческого общежития, способностей и социально позитивных качеств человека, его созидательных начал. По сути, эффективность права как регулятора означает реализацию им своего духовного и социального назначения в конкретном обществе в конкретную историческую эпоху.

Эффективность норм законодательства имеет принципиально иную сущность, связана с несколько иным комплексом факторов. Как известно, закон (как и другой нормативный акт) является формой выражения норм права, формальным источником права. Законодательство в узком смысле понимается как совокупность законов, в широком – как совокупность действующих в государстве нормативных актов. Поэтому традиционно соотношение права и закона рассматривается как соотношение содержания и формы. В таком случае термин «эффективность норм законодательства» может пониматься лишь как эффективность законодательной формы выражения норм права, эффективность предписаний государства, соответствующих или не соответствующих правовым началам. Сам же по себе нормативный акт представляет собой слишком разноплановый правовой феномен, чтобы говорить об его единой эффективности. К некоторым частям нормативного акта оценка эффективности просто неприменима, например, к дате принятия, преамбуле, не имеющей нормативного значения, и т. д. Нормативный акт может включать оперативные поручения государственным органам, должностным лицам, то есть ненормативные, индивидуальные предписания. Такие предписания, направленные определенному кругу лиц по поводу конкретной ситуации, будут вызывать эффект, принципиально иной по сфере распространения.

Во многих работах проблема эффективности рассматривается именно как проблема результативности действующего законодательства. Представляется, что в данном случае упускаются из виду содержательные моменты категории эффективности.

С позиций плюралистической теории эффективности интерес представляют психологический, антропологический подходы к понятию эффективности правовых предписаний. В антропологическом аспекте эффективность норм законодательства можно было бы рассматривать как антропологическую адекватность, то есть способность правовых предписаний выражать, развивать и реализовывать основополагающие качества человека – духовность, творчество, самоутверждение, востребованность, способность норм права содействовать развитию личности максимального числа членов общества. При этом, как справедливо отмечает В. С. Барулин, одной из важнейших форм самоутверждения человека является его созидание, понимаемое в самом широком смысле слова как человеческое творение себя, общества, природы, всей материальной и духовной культуры[61].

Выдвигаемая нами плюралистическая теория эффективности права предполагает четкое отграничение права как явления культуры, социально-духовного регулятора общественной жизни и внутреннего мира человека, его эффективности от норм права, которые в данном контексте правильнее называть нормами законодательства. Разграничивая эффективность права и эффективность конкретных норм законодательства, следует согласиться с Г. Д. Гриценко в том, что добровольное исполнение субъектом права взятых на себя обязательств предполагает соответствие содержания права представлениям субъекта о справедливости, равенстве, свободе и других правовых идеях. Это значит, что на первый план выдвигается вопрос о духовно-нравственном содержании права, о включенности представлений о правах и обязанностях в культурно-историческую реальность общества[62]. Еще Г. В. Ф. Гегель отмечал, что «почвой права является вообще духовное, и его ближайшим местом и исходной точкой – воля, которая свободна; так что свобода составляет ее субстанцию и определение и система права есть царство осуществленной свободы, мир духа, порожденный им самим как некая вторая природа»[63].

Плюралистический подход к исследованию социальных, в том числе правовых, явлений, конечно, сам по себе не нов. В пользу методологического и понятийного плюрализма уже не раз выступали как отечественные, так и зарубежные авторы. Так, Дж. Геринг писал: «Чем больше контекстов, в которых данное понятие имеет смысл, тем лучше будет это понятие. Широко применяемое понятие является более полезным, чем понятие с узкой сферой применения. Хорошее понятие удобно растягивается на много контекстов; плохое понятие, наоборот, является узким – ограниченным до маленькой лингвистической сферы»[64].

Понятие эффективности норм права должно быть отграничено от ряда смежных понятий. Многие авторы, когда говорят об эффективности законодательства, фактически имеют в виду эффективность его действия. В литературе поэтому предложено различать «эффективность нормы» и «эффективность ее воздействия»[65]. При этом под эффективностью нормы предлагается понимать вычлененный результат ее действия, а под эффективностью воздействия – совокупный результат, включающий также эффективность действия правового механизма. В действительности же, однако, действие нормы никогда не бывает в таком «чистом», «вычлененном» виде. Действие нормы всегда сопровождается включением в той или иной мере правового механизма действия законодательства. Поэтому справедливо подчеркивается условность такого деления, так как и в первом, и во втором случае речь идет именно о действии нормы, об эффективности действия, ибо бездействующая норма не может дать никакого эффекта[66]. Однако нельзя безоговорочно согласиться с тем, что норма, утратившая юридическую силу, не может дать никакого эффекта. Отмененные нормы, даже утратив юридическую силу, могут продолжать давать духовный, аксиологический, идеологический эффект, оставаясь идеалами, образцами регулирования тех или иных отношений, источниками провозглашения тех или иных правовых идей.

Итак, понятие эффективности весьма многогранно и включает в себя экономические, социальные, специально-юридические и иные аспекты. Эффект действия правовых норм (норм законодательства) – по сути эффект всего юридического механизма. В силу этого некоторые авторы говорят о механизме каждой конкретной нормы, который обеспечивает ее эффективность именно как целостный механизм, в единстве всех составляющих его элементов. А это неизбежно ведет к пониманию эффективности как комплексной категории, в которую включаются внутренние свойства (оптимальность, целесообразность, правильность и т. д.), успешное действие и реализация норм[67]. В этом плане нельзя не согласиться с тем, что задачей конкретных наук является наполнение общего понятия эффективности специфическим содержанием применительно к соответствующей сфере социальной деятельности[68]. И эти комплексность, плюралистичность не должны пугать исследователей. Как справедливо указывает Дж. Геринг, методологические разделения внутри современных общественных наук глубоки и сложны, они включают дисциплинарные, поддисциплинарные, теоретические, методологические, философские, а также старомодные идеологические расхождения. Что мы можем создать из этого разнообразия? Несомненно, необходима какая-либо специализация для того, чтобы общественная наука или любой другой предмет смог развиваться. Возможно, имеющееся раздробление общественной науки является наилучшим выходом для различных ученых, чтобы они индивидуально сделали все от себя зависящее в своей области. Мы должны считать разнообразие признаком дисциплинарной зрелости, а не признаком неразберихи и беспорядка[69].

Кроме термина «эффективность» в отечественной литературе используются и другие обозначения высокого качества действия закона и высокого уровня его реализации. Например, Т. В. Худойкина говорит о «регулятивной престижности» законодательства, а также об его юстициабельности, то есть защищенности действия закона мерами государственного принуждения[70].

Эффективность норм законодательства также следует отличать от эффективности правового регулирования, хотя иногда в литературе исследованию подвергается именно эффективность механизма правового регулирования[71]. Уже неоднократно отмечалось, что правовое регулирование есть многоуровневая система. В ней имеют место как общие правила поведения во всех областях жизни общества, так и отдельные специальные правила, обусловленные характером этих отношений и механизмом их реализации[72]. При исследовании механизма правового регулирования исследованию подвергаются не только правовые нормы, но и иные правовые средства, входящие в данный механизм[73].

С одной стороны, воздействие права, его норм, выраженных в законодательстве, на общественную жизнь не ограничивается регулированием. Поэтому в литературе правовое регулирование рассматривается лишь как часть правового воздействия. Право как система норм выполняет не только регулятивную функцию. Следует согласиться с С. А. Комаровым в том, что «воздействие включает как регулирование с помощью определенной правовой нормы, так и другие правовые средства и формы влияния на поведение людей. Следовательно, не нужно сводить правовые средства и формы влияния права на общественные отношения только к правовому регулированию»[74]. А. В. Малько справедливо отмечает, что регулирование – лишь одна из форм воздействия права на социальные связи, и выделяет также информационно-психологический (мотивационный, импульсивный), воспитательный (педагогический, ценностно-ориентационный) и социальный аспекты правового воздействия на общественную жизнь[75]. В. Н. Кудрявцев пишет, что «механизм действия права может рассматриваться в социальном, юридическом, психологическом, организационном и иных аспектах. В этой связи говорят даже о социальном, психологическом и т. д. механизмах действия права. В действительности все это различные части или аспекты единого, целостного механизма»[76]. А. И. Бобылев указывает, что “механизм правового воздействия” – это правовая категория, более широкая, чем “механизм правового регулирования”, включающая еще и такие правовые средства, как правовое сознание, правовая культура, правотворческий процесс»[77]. Некоторые авторы предлагают отличать правовое регулирование как специфическое воздействие, осуществляемое правом в качестве социально-классового институционного нормативного регулятора, от идеологического[78]. Причем в некоторых случаях вместе с идеологическим воздействием за пределы правового регулирования выводится весь психологический механизм действия права. В частности, Н. И. Матузов считает, что воздействие права на сознание и поведение людей самим фактом своего существования (мотивационное, оценивающее, превентивное, идеологическое и т. д.) нельзя считать правовым регулированием. Это, по его мнению, не регулирование общественных отношений, а психологическое воздействие права на сознание и волю субъектов. Обосновывается это тем, что здесь мы имеем дело с особой стороной права, связанной с воспитанием людей, с выработкой у них положительных качеств, привычек, мотивов, стремлений, побуждений, регулирование же предполагает регламентацию поведения людей исключительно с помощью конкретных правил, установления юридических прав и обязанностей и т. д.[79] В подобных утверждениях спорным является уже само отождествление психологического механизма действия права только с его идеологическим (воспитательным) воздействием. Любое правовое воздействие обладает психологическими механизмами.

С юридической точки зрения действительно существуют определенные различия между идеологическим (воспитательным) и специально-юридическим воздействием права, но на психологическом уровне они самым тесным образом взаимодействуют, способствуя достижению целей правового регулирования. Идеологическое воздействие осуществляется через правовую психологию, включающую распространенные в обществе правовые убеждения, умонастроения, оценки, установки, которые оказывают самое непосредственное влияние на правовое поведение личности. В этих психологических формах выражаются общие критерии правомерного и неправомерного поведения, которыми руководствуются даже при незнании конкретных правовых предписаний. С психологической точки зрения нельзя согласиться с разграничением между идеологическим и регулятивным воздействием права на основании того, что первое из них рассчитано одновременно на сознание, психологию и внешнее поведение людей, второе же рассчитано только на внешнее поведение индивида.

Таким образом, правовое регулирование представляет собой основную, важнейшую часть правового воздействия на общественные отношения[80]. Впрочем, в науке существует точка зрения, по которой правовое регулирование сводится к различным формам юридического воздействия государства на поведение субъектов общественных отношений[81]. Имеется также позиция, согласно которой механизм действия права является лишь частью механизма правового регулирования. Так, В. Н. Кудрявцев отмечает, что механизм правового регулирования включает три этапа: а) формирование правовых норм; б) их действие; в) реализацию субъективных юридических прав и обязанностей, составляющих содержание правоотношений. При этом он указывает, что понятие механизма действия права является более узким и относится к двум последним этапам правового регулирования – возникновению и реализации правоотношений. Действие права, по его мнению, и состоит в том, что на основе правовых норм возникают конкретные права и обязанности субъектов, а затем эти права и обязанности реализуются в фактическом поведении людей[82]. Представляется, что в данном случае происходит ограничение действия права только его регулирующим воздействием, при этом упускаются из виду информационный, мотивационный, воспитательный аспекты действия права. Тем более, что В. Н. Кудрявцев сам говорит о мотивирующем, информационном, ценностном аспектах действия права. В частности, отмечается, что норма права оказывает вначале мотивирующее влияние, стимулируя субъекта к правомерному поступку («психологический механизм»). Далее включается «юридический механизм», посредством которого в структуре правоотношения субъект приобретает, а затем и реализует свои права и обязанности. При этом начинает осуществляться и «социальный механизм» действия права, так как юридически значимое поведение лица есть элемент социального взаимодействия людей, «клеточка» общественных отношений[83].

Несколько по-иному рассматривает данную проблему В. В. Лазарев. Он указывает, что правовое воздействие включает в себя регулирование как один из способов проявления творческой роли права. Правовое воздействие рассматривается им в широком и узком смысле слова. В широком значении правовое воздействие охватывает все формы, все средства, используемые государством для упорядочения общественных отношений. Подразумевается, что эти средства используются государственными органами в рамках установленной правовыми актами компетенции, что все они находятся под правовой охраной. Субъектами использования средств правового воздействия являются, наряду с государственными органами, учреждениями, также общественные организации и граждане. Подача, например, лицом искового заявления или заключение договора и т. п. будет примером обращения граждан к средствам юридического воздействия. В ином, более узком, значении правовое воздействие представляет собой влияние на общественные отношения с помощью и через посредство норм права. В этом случае следует говорить о нормативном правовом воздействии, и субъектом его могут быть лишь компетентные государственные органы. Поэтому, по мнению В. В. Лазарева, целесообразно считать правовым регулированием только нормативное правовое воздействие, а функционирование всех нормативных и индивидуальных средств в совокупности рассматривать как «юридическое воздействие», которое было бы адекватным употребляемому ныне понятию «правовое воздействие» в широком смысле слова[84]. В. В. Лазарев отмечает, что в пользу такого решения вопроса можно привести следующие соображения: 1) именно нормы права выступают регулятором общественных отношений, поскольку носят общий, абстрактный характер, образуют меру, масштаб для развития общественных отношений, взятых без учета индивидуальных особенностей и черт каждого из них; 2) объяснение понятием «правовое регулирование» неравнозначных средств юридического воздействия таит опасность объявления правом индивидуальных актов и правоотношений, субъективистского принижения роли нормативного акта и возвеличения административных методов руководства; 3) выделение в рамках юридического воздействия сферы правового регулирования позволяет акцентировать внимание не только на внешних, но и на внутренних ее границах; 4) изучение каждой из указанных сфер в отдельности позволяет с большей точностью определить практические шаги законодательных органов и субъектов, реализующих правовые нормы[85].

Итак, воздействие нормы законодательства на соответствующие отношения не ограничивается регулированием. Можно утверждать, что норма оказывает и предварительное информационное, идеологическое воздействие. В. Н. Кудрявцев указывал, что «правовая норма во многих случаях способна влиять на мотивацию поведения»[86]. Он говорит также об информационном и аксиологическом аспектах правового воздействия. По его мнению, информационная роль права, прежде всего, состоит в том, чтобы сообщить адресатам требования государства, относящиеся к поведению людей, иначе говоря, довести до их сведения, какие имеются в обществе, одобряются или допускаются государством возможности, объекты, средства и методы достижения общественно полезных целей и, напротив, какие противоречат общественным интересам и поэтому запрещены законом. Аксиологический же аспект воздействия права на поведение предполагает, в первую очередь, влияние на убеждения человека, на его мировоззренческие ориентации и установки, чувства и эмоции[87].

Думается, что упомянутые В. Н. Кудрявцевым аспекты воздействия права на психику, убеждения, эмоции человека должны стать объектом самого пристального внимания в контексте обеспечения эффективности правового воздействия в конкретном государстве.

С другой стороны, термин «эффективность правового регулирования» предполагает эффективность не только норм законодательства, но и актов реализации права, например правоприменительных. Иными словами, эффективность правового регулирования подразделяется на эффективность нормативного правового регулирования и эффективность индивидуального правового регулирования. Иногда в литературе правовое регулирование делится на виды и по другим основаниям. Так, Ю. И. Гревцов, различая виды правового регулирования в зависимости от целей, говорит о правовом регулировании правотворческой сферы, правовом регулировании положения личности, коллективных объединений, правовом регулировании процессов реализации прав, юридических обязанностей, правовом регулировании правоохранительной и правозащитной деятельности, правовом регулировании положения и видов деятельности профессиональных юристов и др[88].

Итак, эффективность норм права (точнее – норм законодательства) и эффективность правового регулирования – хотя и близкие, взаимосвязанные, но не тождественные понятия.

В. И. Никитинский в свое время предложил также различать «эффективность механизма действия правовой нормы» и «эффективность правовой нормы». При этом он указывал, что механизм действия правовой нормы призван обеспечить определенное поведение людей, а эталоном оценки самой правовой нормы является ее социальная цель, а не правомерное поведение как средство ее достижения[89].

В связи с этим хотелось бы отметить, что вряд ли следует противопоставлять социальную цель нормы и поведение людей. Цели правовых норм достигаются именно посредством правомерного поведения (действия либо бездействия). Социальный эффект нормы неотделим от тех или иных социально значимых действий, социально значимого поведения. Кроме того, понятие «механизм» обычно понимается в отечественной науке как совокупность органов (в этом смысле понимаются, например, механизм государства, механизм правотворчества). Поэтому было бы более логично понимать механизм действия правовых норм как совокупность органов, обеспечивающих реализацию, применение этих норм. Тогда под эффективностью данного механизма понималась бы эффективность работы соответствующих органов. В случае же противопоставления эффективности механизма действия правовых норм и эффективности правовых норм мы получаем, что: 1) эффективность может быть и у бездействующих норм и 2) социальный эффект, социальные изменения отрываются от социально значимого правомерного поведения людей.

Эффективность норм законодательства, нормативных актов следует также отличать от их качества. В литературе речь идет обычно не о качестве отдельных норм, а о качестве нормативных актов в целом, прежде всего законов. Повышение качества принимаемых нормативных актов и их эффективности в литературе даже получили наименование «интенсивного развития правового регулирования», когда улучшение, развитие регулирования не связаны с увеличением числа принимаемых актов[90].

Разработка и обсуждение нормативного акта призваны обеспечить его высокое качество, то есть его соответствие всем содержательным критериям и формально-юридическим требованиям. Качество закона рассматривается в литературе как определитель задач, решаемых в процессе правотворчества, и в то же время критерий эффективности подготовленных законопроектов[91]. С этим трудно согласиться. Формальное качество закона, во-первых, само по себе является субъективным показателем. Во-вторых, самое высокое качество закона не может гарантировать его эффективность, так же как и низкое формальное и стилистическое качество автоматически не сделают закон неэффективным.

К сожалению, в российском правоведении пока нет единого понимания понятия «качество закона», поскольку оно было введено в научный оборот сравнительно недавно и в значительной мере является дискуссионным. В настоящее время имеется ряд попыток раскрыть содержание этого понятия[92]. В науке государственного управления качество управленческих решений и их эффективность рассматриваются как близкие по значению понятия (в частности, указываются единые условия высокого качества и эффективности управленческих решений)[93].

В современной юридической литературе наметились два подхода к пониманию качества закона. Одни авторы связывают качество закона с его способностью соответствовать экономическим и иным социальным реалиям. Так, качество закона понимается как его соответствие общественным потребностям и способность обеспечивать регулирование общественных отношений сообразно поставленным при издании закона целям. При этом выделяются три аспекта качества закона: социальный, политический и юридический[94].

Социальная характеристика качества закона включает в себя: во-первых, степень адекватности отражения в законе происходящих в обществе процессов; во-вторых, точность проецирования этих процессов на будущее; в-третьих, прогнозирование возможных путей развития сфер общества и неразрывно связанного с этим выбора оптимальных путей правового регулирования, их видоизменения в желательном для законодателя направлении. Политическая характеристика качества закона представляет собой степень соответствия выбранных законодателем вариантов регламентации общественных отношений требованиям законодательной политики и задачам общественного развития на ту или иную перспективу[95].

Другой подход к проблеме качества закона был применен В. В. Игнатенко, который полагает, что основой данного вопроса выступает философская категория «качество». Данная категория раскрывает совокупность всеобщих признаков, которые составляют качество любого явления, процесса природы, общества, мышления, и тем самым выступает методологическим основанием в изучении качества конкретного явления, в данном случае закона[96].

Думается, что оба подхода не противоречат друг другу, а находятся между собой в прямой связи. Если при изучении качества закона в его соотношении с экономическими, политическими и иными явлениями речь идет о качестве содержания норм права и их социальной обусловленности, то другой подход специализируется на изучении качества формы закона, присущих ему признаков как источнику права и формам изложения норм права в тексте закона. Поскольку форма и содержание находятся в тесной взаимосвязи, то и качество закона может быть раскрыто полно и всесторонне лишь как качество его формы и содержания. Именно этот комплексный подход к проблеме качества закона мы попытаемся раскрыть.

Категория «качество» понимается как совокупность свойств, указывающих на то, что представляет собой предмет, явление. Качество непосредственно связано с количеством, то есть с совокупностью свойств, указывающих на величину предмета, его размер. Связь между количеством и качеством закреплена мерой. Мера показывает границу, за которой изменение количества влечет за собой изменение качества, или границу, за которой изменение качества влечет за собой изменение количества.

Таким образом, в самом общем виде понятие «качество закона» можно определить как совокупность свойств, необходимо присущих закону, характеризующих его в качестве регулятора общественных отношений.

Следует согласиться с тем, что все признаки, которые образуют качество закона, целесообразно разделить на два вида: признаки, характеризующие закон как форму (источник) права, как нормативный правовой акт, принятый законодательным органом государства, и признаки, присущие нормам права, образующим непосредственное содержание закона как регулятора общественных отношений[97].

Правомерность предложенного деления признаков, образующих качество закона, видится, прежде всего, в том, что признаки, характеризующие закон как форму права, являются его атрибутами, то есть обязательными признаками. И отсутствие хотя бы одного из этих признаков лишает закон качества формы права, превращает его в объективно противоправный акт. Напротив, большая часть признаков, характеризующих содержание закона как регулятора общественных отношений, может в определенных пределах иметь различную интенсивность проявления, что не оказывает существенного влияния на способность закона быть источником права[98].

Качество закона как источника права является необходимым условием для признания содержащихся в нем норм права как общеобязательных и действующих правил поведения. Однако для того, чтобы закон был действительно совершенным и обеспечивал реальное достижение целей, поставленных законодателями, необходимо выполнение еще одного условия – обеспечения надлежащего качества норм права, закрепленных законом.

Советскими правоведами обстоятельно изучены свойства, которыми должны обладать нормы права. В их числе чаще всего выделяют такие признаки, как: нормативность, общеобязательность, полнота и конкретность нормативно-правового регулирования, представительно-обязывающий характер, ясность и доступность языка закона, формальная определенность, точность и определенность терминов и формулировок, логическая непротиворечивость нормативных положений закона и Конституции РФ, эффективность, соответствие норм закономерностям и потребностям общественного развития и др.

В современной науке в основном сохранена классификация названных свойств норм права, хотя обновление ее необходимо, поскольку это приведет вычлененные признаки в систему и позволит найти в них общие и отличительные черты.

На наш взгляд, классификация свойств норм права должна учитывать сложный многоаспектный характер нормы права, понимание ее как совокупности юридического, логического, языкового и социального аспектов. Каждый план, аспект нормы права отражает ее наиболее важные связи с другими явлениями и процессами, опосредствует влияние этих явлений и процессов на содержание нормы права, появление у нее особых свойств, признаков[99]. Кроме того, представляется необходимым четко разграничить в правовых исследованиях нормы права и нормы законодательства.

Таким образом, могут быть выделены четыре вида свойств нормы права: собственно юридические, языковые, логические и социологические, которые включают в себя такие критерии качества закона, как:

– нормативность, полнота и конкретность нормативно-правового регулирования, характеризующие собственно юридический аспект нормы права;

– простота, краткость, ясность, точность, характеризующие языковой аспект нормы права;

– определенность, последовательность, непротиворечивость, характеризующие логический аспект нормы права;

– юридическая и социальная эффективность норм права.

Отражая все аспекты нормы права в комплексе, названные признаки характеризуют надлежащее качество закона, его способность выступать источником эффективно действующих норм и достигать поставленных законодателем целей[100].

С позиций того, что правовые нормы имеют различные аспекты своего воздействия и различные качества, представляется целесообразным говорить и о различных видах эффективности норм (социальной, специально-юридической и др.), о которых речь пойдет ниже.

Итак, очевидно, что формальное качество норм законодательства, нормативных актов является одним из факторов их юридической эффективности, реализации, неуклонного соблюдения и исполнения. Соблюдение таких требований законодательной техники, как точность, ясность и понятность текста нормативных актов, призвано способствовать и их психологическому признанию, психологической эффективности, хотя, как представляется, одного формального качества для обеспечения этой эффективности совершенно недостаточно. В то же время обеспечение социальной эффективности норм законодательства, достижение соответствующих социальных результатов в гораздо меньшей мере зависят от формального качества нормативных актов.

Очевидно, что культура законотворчества, совокупность требований законодательной техники в конкретном государстве являются частью национальной культуры, выражением не только целей государства, но и особенностей национального менталитета в определенный исторический момент. В общественном сознании представления о правовом идеале, справедливости и качестве законодательства во многом взаимосвязаны.

Представляется, что качество законодательства влияет и на эффективность права в целом как социально-духовного регулятора. Низкое формальное качество принимаемых нормативных актов снижает и авторитет права в целом, поскольку, как уже указывалось, в массовом сознании принципиальных различий между правом и законодательством чаще всего не проводится. Поэтому в общественном сознании развивается чувство скептицизма относительно способности права надлежащим образом решать проблемы жизни людей.

Эффективность норм права (законодательства) должна быть отграничена от другого близкого по значению понятия – «социальная ценность норм права (законодательства)». При этом следует уточнить то, что нормы законодательства как регулятивный инструмент, с одной стороны, сами по себе представляют собой социальные ценности, а с другой – отражают и защищают определенные социальные ценности и в этом плане опять-таки предстают как ценности.

Несомненно, что эффективность права как регулятора во многом зависит от того, насколько оно отражает и защищает существующие в обществе ценности. В социологической литературе выделяются два вида так называемых базовых ценностей: терминальные, то есть отдаленные, стратегические, и инструментальные, которые служат средством по отношению к первым. Социологические опросы конца 80-х – 90-х годов показали, что к терминальным ценностям опрошенные относили человеческую жизнь, свободу, нравственность, общение с другими людьми, семью, работу и благополучие. Инструментальными ценностями были признаны инициативность, предприимчивость, уважение к традициям, независимость, самопожертвование, авторитетность, соблюдение законов[101]. Таким образом, соблюдение законов как ценность является лишь средством достижения более важных социальных ценностей.

С. С. Алексеев указывает, что право должно быть признано в качестве социального блага, то есть такого общественного явления, которое в силу своих свойств способно принести значительную пользу в общественной жизни, а «самым общим образом значение права как социальной ценности состоит в том, что оно выражает, закрепляет и обеспечивает организованность отношений в обществе»[102]. Думается, что организованность общественных отношений, их упорядоченность в интересах личности, ее самореализация в определенной мере будут являться и показателем эффективности права.

При сопоставлении эффективности и социальной ценности права и его отдельных норм необходимо учитывать, что понятие «ценность права» имеет различные значения. Интересно, что в ряде работ социальная ценность понимается как одно из внутренних свойств права и его структурных частей, выражающееся главным образом в способности норм правильно отражать объективные общественные интересы и содействовать их достижению[103]. Данное определение во многом перекликается с новым подходом к понятию эффективности правовых норм, выдвигаемым В. В. Лапаевой, согласно которому эффективность рассматривается с позиций выражения и согласования социальных интересов[104].

Эффективность, полезность, социальная ценность норм права, нормативных актов уже не раз сравнивались в литературе. Так, А. С. Пашков и Д. М. Чечот указывали, что эффективность правового регулирования – это не всякая его действенность и результативность, а лишь такая, которая влияет на общественные отношения в определенном, полезном для общества направлении[105]. О. В. Смирнов отмечал, что эффективность правового регулирования представляет собой максимально полезный для развития общества результат воздействия права на общественные отношения[106].

С. Ю. Марочкин, исследуя эффективность норм международного права, писал, что норма может устареть, не быть социально ценной, но вместе с тем действовать, пока ее не заменит новая. Вполне возможно, что норма будет достигать своей цели, однако вряд ли обоснованно признавать ее социально эффективной, поскольку она уже не отвечает интересам прогрессивного развития общественных отношений. Служебная роль права заключается как раз в регулировании отношений в необходимом для общества направлении, а не в достижении любой поставленной цели. Эффективность предполагает социальную ценность цели. Социальная ценность служит, таким образом, предпосылкой эффективности: действительно эффективной можно считать только такую норму, цель которой отвечает интересам общества. Хотя, безусловно, социально ценная норма в силу самого факта не является эффективной[107].

Заслуживает внимания суждение о том, что социальная ценность в большей степени характеризует статику объекта, в то время как эффективность – его динамику. Поэтому между ними возможны несоответствия самого различного рода. Противоречия эти особенно усугубляются тем, что в классовом обществе существуют если не антагонизмы, то, по меньшей мере, различия в отнесении тех или иных объектов и явлений к социальным ценностям[108].

По мнению Ю. Х. Калмыкова, социальная ценность права проявляется в признаках, которые характеризуют его как эффективный и целесообразный регулятор общественных отношений. Он отмечает, что в понятие «эффективность права» не следует включать всех последствий действия правовой нормы; нельзя, в частности, относить к ним отрицательные последствия действия правового предписания. Понятие «эффективность права» должно использоваться для обозначения только положительного влияния нормы права, ее результативности[109]. Таким образом, он фактически отождествляет эффективность норм законодательства с их положительным, полезным, социально ценным воздействием.

А. В. Малько считает, что, только обладая качеством социальной ценности, правовые стимулы и ограничения могут быть эффективными, приносить позитивный результат. Эффективность он рассматривает как степень реализации социальной ценности правовых стимулов и ограничений, как они удовлетворяют интересы людей и, в конечном счете, как упорядочивают общественные отношения. Здесь социальная ценность, а вернее, ее использование, и эффективность соотносятся как процесс и результат. Если социальная ценность «отвечает на вопрос», что ею удовлетворяется, какие интересы, то эффективность – как это сделано, в какой мере данные интересы удовлетворены? Эффективность рассматривается А. В. Малько как своего рода «производительность труда» социальной ценности правовых стимулов и правовых ограничений, их продуктивность, коэффициент полезного действия. Он также отмечает то, что социальная ценность (как причина) и условия эффективности правовых стимулов и правовых ограничений определяют рубежи – меру, за пределами которой эффективность превращается в свою противоположность – дефектность[110].

Полезность того или иного закона, его социальная ценность могут рассматриваться в качестве предпосылки эффективности данного закона. В этом плане показательно высказывание И. Бентама о том, что «никакой закон не должен быть изменен, никакой обычай уничтожен без какой-нибудь специальной причины. Законодатель должен быть в состоянии указать какую-нибудь положительную выгоду, которая явится результатом изменения»[111]. Эффективность норм связана, прежде всего, с тем, что они предлагают вариант как можно более социально безболезненного, общественно приемлемого варианта существования индивида в обществе.

Социальная ценность, по словам Ф. Н. Фаткуллина, относится к числу весьма динамических правовых установлений, по мере изменения общественных отношений это свойство нередко теряет свои первоначальные очертания: то, что на каком-то конкретном этапе исторического развития данного общества было социально ценным, при других условиях порой оказывается своей противоположностью, становится социально ущербным[112]. Думается, что подобное утверждение справедливо и для эффективности норм законодательства.

По мнению Ф. Н. Фаткуллина, социальная ценность является одним из условий эффективности[113]. А. В. Малько считает социальную ценность не условием, а причиной эффективности правовых стимулов и ограничений. Он указывает, что, являясь причиной эффективности, социальная ценность не может «отвечать» за степень такой эффективности, не может полностью гарантировать именно высокую эффективность, для чего нужны соответствующие условия, но вообще эффективность при конкретном осуществлении конкретных правовых стимулов и правовых ограничений она гарантировать может. По мнению А. В. Малько, для повышения эффективности как своего результата социальная ценность «требует» в отношении себя определенных условий. Условиями эффективности являются обстоятельства, с одной стороны, способствующие наибольшей реализации ценности права, позволяющей полнее удовлетворить интересы людей, а с другой – сопутствующие факторы для действий индивида по достижении этой ценности, по ее использованию. Не будучи социально ценными, правовые стимулы и ограничения не будут и эффективными[114].

С позиции сопоставления ценности конкретных норм законодательства и их эффективности следует учитывать то, что ценность значительной части юридических норм носит классовый, этнический, корпоративный характер. То, что является ценностью, несет благо для одних социальных групп, может ущемлять права других. В то же время издание норм, выражающих общесоциальные функции государства, призвано устанавливать ценности, обладающие общесоциальной значимостью.

Очевидно, что ценность норм законодательства должна иметь приоритет перед эффективностью. Эффективным может быть и негуманное, несправедливое законодательство. Эффективность подобного рода предписаний не является социально ценной, а, напротив, препятствует общественному развитию. Перед законодателем стоит цель, прежде всего, отразить потребности общественного развития, попытаться точно и адекватно удовлетворить социальные потребности. Конечно, издаваемые нормы должны обладать высокой эффективностью, вызывать соответствующие сдвиги в общественных отношениях. Но если нормативные предписания не обладают социальной ценностью, вопрос об их эффективности теряет общественную значимость, а исследование такой эффективности теряет смысл.

Вообще, исходя из иерархии правовых и социальных ценностей, эффективность является для права в целом, а тем более для его конкретных норм инструментальной, или, если можно так выразиться, «процедурной» ценностью, которая на самом деле должна обеспечить реализацию заложенных в праве как социально-духовном регуляторе и в иных социально-духовных регуляторах несравненно более важных ценностей – возможностей для самореализации личности, духовности, гуманизма, воспитания социальной ответственности и т. д.

Следует иметь в виду, что понятие «социальная ценность» является более субъективным, зависимым от особенностей конкретного исторического момента, социальных целей и традиций, мнения самого исследователя. Эффективность же или неэффективность норм права существует независимо от того, признают это те или иные исследователи, политики, юристы и т. д.

Эффективность норм законодательства, несомненно, обладает социальной ценностью, так как позволяет обществу и его институтам достигать поставленных целей в своем развитии. Соответствие достигнутых результатов поставленным целям представляет ценность для дальнейшего правового и в целом социального развития.

Если эффективность и социальная ценность конкретных норм законодательства могут находиться не только во взаимосвязи, но и в противоречии друг с другом, то эффективность права как социально-духовного регулятора неотделима от его социальной ценности, реализации им культурных и иных ценностей, неотделима от реализации высокого социального назначения права в соответствующем обществе в соответствующую историческую эпоху.

В литературе получили распространение и другие термины, так или иначе связанные с эффективностью норм законодательства. Например, В. Н. Карташов использует термины «юридическая тактика», «юридическая стратегия», «юридическая технология»[115].

В свете изучения понятия эффективности норм законодательства интересной проблемой представляется проблема параметров такой эффективности.

Эффективность норм законодательства, в отличие от эффективности права в целом как социально-духовного регулятора, может иметь вполне измеримые количественные и качественные характеристики. Количественный эффект проявляется в увеличении или уменьшении числа тех или иных социальных явлений, поступков и т. д. Качественный эффект может являться следствием количественного, например, увеличение числа правонарушений может привести к разрушению государства, кардинальному изменению действующего законодательства и т. п. В то же время сами нормативные предписания могут предполагать в качестве цели не количественные, а именно качественные изменения. Таковы, например, нормы, меняющие основы конституционного строя, принципы регулирования той или иной сферы социальной жизни.

Различные нормы законодательства дают эффект, различный не только по качеству и по количественным показателям, но и по быстроте. С одной стороны, это затрудняет измерение эффективности тех или иных норм (одни нормы могут производить существенные сдвиги в общественных отношениях уже через несколько дней после вступления акта в силу, другим требуются годы, чтобы достичь тех целей, которые поставил законодатель. И дело здесь не в низком качестве издаваемых норм, а в специфике предмета и методов правового регулирования). С другой стороны, учет временных особенностей развертывания эффекта позволит избежать необоснованных ожиданий на быстрые кардинальные изменения в результате принятия нормативного акта, излишней спешки в реализации нормативных предписаний. Представляется, что эффективность норм права может характеризоваться не только количественными и качественными показателями, но и динамическими, временными. В данном случае можно говорить о быстроте эффекта, которая различна в разных отраслях права[116].

Помимо меры быстроты, эффективность обладает и другими характеристиками. В частности, можно говорить о широте эффекта, то есть сфере, в которой выражается эффект. При издании соответствующего нормативного акта необходимо четко определиться с тем, в каких сферах должен быть получен эффект, а в каких необходимо предотвратить либо уменьшить наступление побочного негативного эффекта.

Эффективность норм законодательства обладает определенной интенсивностью. Мера интенсивности, по нашему мнению, зависит от меры сдвига в общественных отношениях, связанного с реализацией нормы, от количественных и качественных изменений в общественных отношениях в результате реализации нормы. В психологическом плане интенсивность эффективности будет определяться степенью духовной трансформации личности, изменений ее внутреннего мира, степенью духовной солидарности личности с соответствующим предписанием.

Эффективность норм законодательства, на наш взгляд, обладает также определенной динамикой. Вряд ли можно найти норму, эффективность которой имеет одни и те же показатели в течение длительного времени. Динамика может быть положительной (возрастающей) и отрицательной (убывающей).

Представляется необходимым выделить и исследовать такой показатель эффективности, как гибкость. В данном случае имеется в виду возможность воздействовать на эффективность, ее показатели, изменение. Воздействие на жесткую эффективность, попытки ее быстрого повышения не приведут к существенным результатам, а лишь вызовут неэкономное расходование сил и средств. Представляется, что основные усилия в повышении эффективности следует прилагать там, где эффективность является гибкой. Определение того, насколько гибкой является эффективность, основывается на анализе предшествующей практики, в том числе зарубежной, по повышению эффективности данной нормы.

Эффективность норм законодательства должна рассматриваться в динамике, в историческом развитии. Естественно, что нормы, принципиально меняющие правовое регулирование той или иной сферы общественной жизни, не могут с самого момента своего вступления в силу являться эффективными. Наоборот, изначально предполагается их противоречие по отношению к общественному правосознанию, претворение в жизнь, сопряженное с социальными конфликтами.

Перейдем к рассмотрению понятия эффективности права в целом, права как социального и духовного регулятора, различных аспектов, проявлений этой эффективности. Хотелось бы еще раз подчеркнуть, что определение эффективности права требует плюралистического подхода. Эффективность права является весьма многоаспектной категорией, поэтому может быть определена с различных сторон, в различных контекстах.

Во-первых, эффективность права как социально-духовного регулятора может быть определена как обеспечение минимально конфликтного развития общества, обеспечение максимальной конструктивности и разрешаемости спорных социальных ситуаций.

Определенный интерес в исследовании эффективности права и норм законодательства может представлять подход к праву с естественно-правовых, духовных позиций. Тогда эффективность норм позитивного права будет тем выше, чем точнее и полнее выражаются в нем основополагающие ценности естественного права, находящие выражение в правосознании в виде чувства «правоты», правовых идеалов. Показателен в этом плане философский аспект понимания позитивного права. Так, С. Л. Франк указывал, что «закон есть форма борьбы с несовершенством мира и человека, сама выражающая на себе это несовершенство»[117]. Право, являясь сферой духовной деятельности людей, формируется как внутреннее, идеальное стремление к совершенствованию общественных отношений и в этом стремлении направляемо идеалом, представлением о том, как может и должно быть. Право необходимо воспринимать как объективно сформировавшуюся социальную потребность в достижении наилучшего состояния[118].

Как отмечает С. Л. Ивашевский, идеализация права предполагает отвлечение от реальности, «возвышение» над наличным бытием и стремление к совершенству. Но в этом стремлении право должно все-таки выполнить свое основное назначение – стать регулятором реально существующих общественных отношений. Оно должно получить «плоть и кровь», то есть облечься в социально значимые формы, наполниться конкретным социокультурным содержанием, получить свою долю общественного признания[119].

Итак, в естественно-правовом аспекте эффективность права будет измеряться успешностью его борьбы за совершенствование общества и государства, их соответствие началам естественного права. Конечно, сами категории «совершенствование», «начала естественного права» в данном случае нуждаются в уточнении с позиций конкретного культурно-исторического контекста.

Эффективность права в социальном смысле также представляет собой весьма многоаспектную категорию. Во-первых, она может быть рассмотрена как обеспечение посредством права эффективного, беспрепятственного доступа к социальным благам и их обороту. Во-вторых, критерием эффективности права как социального регулятора может считаться усложнение общественной жизни, появление новых социальных связей и институтов. В-третьих, эффективность права в социальном смысле означает успешное, минимально конфликтное функционирование существующих социальных институтов, например семьи, трудовых коллективов, государственного аппарата, общественных объединений и т. д. В-четвертых, под социальной эффективностью права может подразумеваться максимальная сплоченность общества, его направленность с помощью права на решение общих задач. Естественно, что такие задачи должны выдерживать проверку на соответствие основополагающим духовным и социальным ценностям цивилизации, потребностям социально позитивной самореализации личности в обществе.

Можно утверждать, что усиливать действенность права как социального регулятора будут лишь те нормы законодательства, которые улучшают возможности для самореализации индивида, расширяют их либо увеличивают безопасность индивида и его осознание, его удовлетворенность. Право должно обеспечивать и усиливать то, что можно было бы назвать «продуктивной жизненной ориентацией». Норма права есть духовный продукт, а не простое указание государства, его органов. Этот духовный продукт должен соответствовать закономерностям не только материальной, но и духовной жизни. В этом плане правотворчеству как духовному процессу соответствует (проецируется в материальном мире) определенная система документов, формальных источников, которые и называют источниками или формами выражения права. Система законодательства и вызываемые этим законодательством результаты есть отражение и следствие духовного импульса права. Такое отражение может быть неправильным, а может быть и отражением духовных деформаций – жестокости, конфликтности и т. д. К сожалению, законодательство ряда современных государств является духовно ущербным и потому его нельзя рассматривать как подлинное отражение права и его основополагающих принципов.

Эффективность права может быть рассмотрена и как обеспечение надлежащей сбалансированности основополагающих социальных ценностей, что может быть охарактеризовано как аксиологический (ценностный) подход. Интерес в этом плане представляет концепция А. Ф. Закомлистова о двух типах нормологии: нормологии свободы и нормологии порядка. Публичная же власть рассматривается им как вид социального производства, существующий наряду с производством материальных благ и производством нравов. При этом ее назначение обусловлено необходимостью производства такого нематериального блага, как общественный порядок. Чувство свободы индивидов конкурирует с чувством защищенности и порядка, причем упорядоченность имеет приоритетное значение, поскольку представляет собой непосредственное экзистенциально-антропологическое состояние внешней и внутренней безопасности. Только после удовлетворения потребности в безопасности собственно и может начаться движение к благосозиданию как абстрактной и открытой возможности[120].

Ценности, выражаемые и защищаемые правом, являются ценностями различных уровней – общечеловеческими (их можно было бы назвать цивилизационными), культурно-историческими (характерными для данной исторической эпохи и данной культуры в эту эпоху), национальными и т. д. Более подробно аксиологические предпосылки эффективности права будут рассмотрены ниже.

Итак, можно говорить о том, что эффективность права весьма многоаспектна. Аналогично и эффективность норм законодательства – многоаспектное и неоднозначное понятие, поэтому сводить ее к соотношению целей правовой нормы и достигнутых результатов представляется некоторым упрощением. Эффективность может быть рассмотрена в следующих аспектах.

1. Духовный аспект. Он основан на понимании самого права как одной из форм духовного существования человечества. Эффективность норм законодательства в данном случае означает соответствие нормативных предписаний основополагающим духовным принципам социальной, в том числе правовой, жизни: иерархичности, взаимности, справедливости, гуманности и т. д.

2. Телеологический аспект. В данном случае эффективность трактуется и исследуется как соотношение поставленных законодателем целей и реально наступивших результатов. Необходимо отметить, что все определения эффективности, даже и не названные «духовными», имеют несомненное духовное преломление. Так, например, И. А. Ильин говорил о том, что нормальное правосознание есть творческая воля к цели права[121]. В сознании любого индивида складывается представление о том, соответствуют ли результаты окружающей его правовой деятельности целям права как формы духовного бытия, как нормативной системы.

3. Утилитарный аспект. Эффективность в таком случае будет означать наступление предписываемых правовых последствий, изменений в социальной, экономической, политической жизни с наименьшими потерями времени, материальных и организационных ресурсов.

4. Ценностный аспект. Норма законодательства в таком случае будет считаться эффективной, если она закрепляет и защищает принятые духовные и социальные ценности, в частности порядок, свободу, собственность, труд и т. д. Наивысшим ориентиром для законодательства, как представляется, должны выступать общечеловеческие ценности.

5. Конфликтный аспект. Норма или нормативный акт в целом в данном контексте могут считаться эффективными, если их реализация приводит к снижению уровня конфликтности, снижению актов социального, в том числе государственного, принуждения. При этом следует оговориться, что бесконфликтное социально-правовое развитие не только невозможно, но и бессмысленно, так же как и невозможна стопроцентная эффективность всего действующего законодательства.

6. Деятельностный аспект. Норма законодательства в этом случае считается эффективной, если максимально способствует положительной правовой активности, максимально препятствует антиобщественному поведению. Недаром в некоторых работах говорится об «определении меры социальной активности посредством юридической нормы»[122]. Важнейшим показателем эффективности норм законодательства в данном контексте будет то, насколько они обеспечивают социально адекватную самореализацию индивида, вовлекают его в социально адекватные действия.

7. Психологический аспект. В данном контексте эффективность нормы законодательства означает ее принятие общественным сознанием, ее «легитимность», солидарность людей с ней. Вообще, вопросы психологических аспектов понятия эффективности права и норм законодательства являются лишь небольшой частью глобальной социальной проблемы – соотношения общества, его правил и ценностей, личности, ее внутреннего мира, потребностей, поведения. Это сочетание и взаимодействие личного и общественного, по справедливому замечанию Б. С. Эбзеева, имеет фундаментальное значение для понимания всего комплекса социальных проблем[123]. Важнейшим аспектом проблемы соотношения индивида и социума, личного и общественного является проблема взаимодействия права как социального и духовного продукта, института и регулятора внутреннего мира человека, комплекса психологических феноменов. Человек оказывает влияние на все, что содержится в структурах социально-правовой реальности. Между ним и этой реальностью существуют отношения своеобразного изоморфизма, позволяющего говорить о том, что человек юридичен, а право антропоморфно[124].

8. Антропологический аспект. Эффективность нормы законодательства, группы норм или нормативного акта в антропологическом смысле означает их соответствие и успешное взаимодействие с комплексом основополагающих качеств личности.

Таким образом, эффективность права как духовного и социального института следует отграничивать от эффективности конкретных норм законодательства, а само понятие эффективности в праве подлежит исследованию как многоаспектная многоуровневая категория.

Эффективность права как социально-духовного регулятора также может быть рассмотрена в нескольких аспектах. Прежде всего ее можно рассматривать в контексте выполнения правом своего социально-духовного назначения. Это назначение реализуется через осуществление правом своих функций. В таком случае можно выделять регулятивную эффективность права, охранительную эффективность права, воспитательную эффективность права, ценностную, общекультурную эффективность. В целом же мы предлагаем рассматривать эффективность права как успешное «обслуживание» им общественного развития, действенное регулирование социальной жизни и психических процессов, сопровождающих социальную жизнь, как обеспечение правом преемственности социально-культурных ценностей и вместе с тем социального, духовного, культурного, экономического и иного динамизма. Эффективность права как социально-духовного регулятора означает в отношении конкретного человека устойчивое и результативное воздействие права на психические процессы, на внутренний мир, результативное обеспечение правом социально позитивной самореализации индивида.

Эффективность может быть также рассмотрена в широком социально-философском смысле как нахождение безопасного, совершенствующегося, выгодного для отдельных индивидов и общества в целом способа социального существования человека. По нашему глубокому убеждению, понятие эффективности права чрезвычайно многоаспектно, и это следует учитывать в научных исследованиях. Такая многоаспектность должна способствовать более глубокому и полному пониманию данного социального, психологического и правового феномена.

Представляется, что эффективность права как понятие должна быть наполнена реальным антропологическим смыслом. Это не эффективность государственной политики, законотворческого механизма, экономических реформ и т. д. Под эффективностью права следует понимать, прежде всего, то духовное развитие, ту степень духовной и материальной реализации личности, которые обеспечивает право в соответствующем культурно-историческом контексте.

1.3. Методология исследования эффективности права и норм законодательства

Плюралистическая концепция эффективности права и норм законодательства, о значении которой уже говорилось выше, нуждается в разработке новых подходов к методологии исследования проблем эффективности в праве. Как известно, в отечественной науке проблема эффективности права рассматривалась в контексте эффективности норм права, эффективности законодательства. Это закономерно вытекало из определения права как системы установленных или санкционированных государством норм общего характера, закрепленных в определенной форме и обеспеченных возможностью применения государственного принуждения. Применение принципа плюрализма в правопонимании, рассмотрение права с более широких философских, социологических, психологических, теологических позиций вызывают потребность по-новому взглянуть и на изучение эффективности права. Несомненно, эффективность права как социального и духовного регулятора не должна сводиться, а, напротив, должна отграничиваться от эффективности конкретных норм законодательства, конкретных норм позитивного права. В исследовании права как социально-духовного регулятора необходимо использовать принцип плюрализма. Указанный принцип, примененный к юридической реальности, позволяет находить аргументы против традиционной этатизации правовых отношений и механического подчинения позитивному праву, а также против бездумного переноса опыта правового развития одних стран (даже очень позитивного) на правовую действительность других стран с целью их модернизации[125].

Изучение эффективности права и норм законодательства должно основываться на том, что если право складывается объективно в процессе «естественного» развития социокультурной реальности (адаптации человека к определенным природно-климатическим, конкретно-историческим условиям), то закон – результат субъективной, сознательно-волевой правотворческой деятельности государства. И даже если государство является демократическим, то при формировании закона может произойти «сбой», то есть в основу закона могут быть положены не правовые идеи как часть духовной культуры, а идеи политической или даже научно-юридической доктрины[126].

Основу деятельности правотворческих органов должно составлять объективно складывающееся в обществе право, а точнее, правовые идеи, отражающие социокультурные особенности представлений определенного общества о том, как должны регулироваться отношения между людьми, какие ценности лежат в основе таких отношений и какой смысл вкладывают в них люди. Только в этом случае закон может способствовать укреплению законности и правопорядка и быть эффективным. Следует согласиться с мнением, что всякий живой опыт, всякая живая человеческая деятельность, как бы рационализированы и технологизированы они ни были, с необходимостью предполагают этот нередуцированный к внешней данности момент личностного духовно-душевного усилия[127].

В советской литературе справедливо указывалось, что проблема эффективности законодательства оказалась «проблемой высшей степени трудности». Это объяснялось двумя основными причинами: во-первых, многоаспектностью самой проблемы, в частности, многочисленностью и различным характером правовых объектов исследования, а следовательно, и многообразием подходов к решению поставленной задачи; во-вторых, трудностями, связанными с использованием для решения задачи эффективности законодательства новейших приемов и методов научного исследования, требующих, как правило, значительных усилий не отдельных ученых, а целых коллективов, специально нацеленных на решение определенной задачи. Вообще, как справедливо отмечают ученые-юристы, проблема эффективности законодательства будет стоять перед юридической наукой до тех пор, пока будет существовать законодательство[128].

Очевидно, что указанная трудность имеет и психологический аспект. Психологическое приятие или неприятие норм законодательства, влияющее на их эффективность, порой весьма трудно прогнозировать и оценивать. В литературе указывается на следующий парадокс. С одной стороны, нормы информируют, ориентируют людей, организуют и стабилизируют социальные связи. Но если норма снабжена санкцией, то это значит, что возможность ее нарушения предполагается в такой же степени, в какой и ее соблюдение. Более того, сам факт описания в норме прав и обязанностей различных лиц, а также существование особых процессуальных норм, регулирующих, помимо прочего, порядок защиты права, оспаривания и притязания, наводят на мысль о «конфликтном» предназначении нормы[129].

Как известно, воздействие различных социальных норм на поведение людей может быть и противоречивым, прежде всего потому, что многие из них принадлежат разным общностям (всему человечеству, социальным группам, коллективам), которые не всегда находятся в гармоничном соответствии между собой. Разнообразие и порой противоположность требований, предъявляемых к разным социальным ролям, могут являться источником конфликтов, трудностей, а подчас и социальных отклонений[130]. Такое разнообразие, несомненно, влияет и на эффективность конкретных норм законодательства.

Кроме того, факторы эффективности права и норм законодательства, относящиеся к правосознанию (ценности, мотивы, цели личности, ее внутренний мир), на наш взгляд, традиционно недооцениваются отечественным законодателем и юридической наукой.

Важной методологической посылкой является то, что эффективность как самого права, так и конкретных норм законодательства имеет ряд аспектов, духовных и материальных, поэтому и ее исследование должно быть многоаспектно. Недаром, по мнению ряда авторов, достижение ясности в определении того или иного термина включает в себя так называемый резонанс. Резонанс в определении данного термина можно достичь, объединив в новом определении столько его стандартных смыслов, сколько возможно[131].

Как отмечается, многоаспектность в исследовании эффективности права предопределена тем, что само право как феномен многоаспектно, «сфера бытия права многослойна, иерархична и противоречива»[132]. Следует согласиться с В. К. Самигуллиным в том, что с методологической точки зрения очень важным является вывод, согласно которому сущность права имеет множество проявлений и множество путей ее постижения[133]. Заслуживает внимания также замечание А. В. Полякова о том, что современная российская теория права должна работать над концепцией, которая объясняла бы право как многообразный, но единый феномен, существующий на разных социальных уровнях и в разных ипостасях. Используя терминологию русской религиозной философии, таким образом понятое право можно было бы охарактеризовать как «сущее многоединство»[134].

Анализ антропологических концепций права позволил даже при рассмотрении права только как регулятивной системы выделить целый ряд аспектов данного понятия. Во-первых, право как официальная система взаимосвязанных обязательств, рассматриваемых, с одной стороны, как право и признаваемых, с другой стороны, как обязанность. Во-вторых, это такой элемент регулятивной системы, который имеет, безусловно, обязательную поддержку со стороны легитимированной власти. В-третьих, право как регулятор, который одновременно основывается на механизме и внутренних, и внешних санкций. В-четвертых, право как такое средство, которое в состоянии поддерживать и сохранять в рамках некоторого социального единства общественный порядок (правопорядок), правила которого являются общими, одинаковыми для всех. В-пятых, право – это такой элемент нормативной системы, содержание которого определяется интересами, потребностями каждой конкретной (этнической, территориальной, профессиональной и т. д.) подсистемы единой общественной системы. В-шестых, это система, имеющая сложную структуру, состоящую из норм права, правоотношений и оценок («внутренних санкций»). И последнее, право есть регулятор, который упорядочивает общественные отношения через частные правовые акты[135].

Эффективность права должна изучаться не только с позиций воздействия государства, но и с точки зрения антропологической, психологической, мировоззренческой. Необходимо учитывать, что в современном обществе действуют «конфликты ценностей и смысла жизни»[136]. Следует согласиться с Дж. М. Барбалет в том, что «ключевые аспекты социальной структуры изучаются именно посредством развития и применения эмоциональных категорий»[137].

В рамках плюралистического подхода предполагается синтезировать разнообразные типы зависимости правовых явлений от факторов внешней и внутренней среды – экономики, культуры, религии. Вполне приемлемыми оказываются идеи нелинейной, многоканальной, многофакторной детерминации, с учетом преломления действия внешних факторов в сознании и поведении людей[138]. Любое правило поведения людей (социальная норма) несет в себе определенную информацию об объекте, но само получение этой информации и ее усвоение субъектами предполагают деятельность рассудка, разума, эмоций, сознания[139].

Данный тезис, как представляется, имеет весьма важное значение для проблем эффективности права в целом, норм и институтов законодательства. Право как явление культуры представляет собой объективированное выражение творчества человечества, его материального и духовного богатства, накапливаемых обществом социальных ценностей, передаваемых из поколения в поколение. Именно преемственность права в непрерывной череде исторически сменяющих друг друга на протяжении тысячелетий общественных и государственных образований, строя, культур, целых эпох являлась хранителем основополагающих институтов человеческой культуры, всего того, что выражает ценность права как механизма непрерывного воспроизводства сущности социально-культурной системы того или иного социума.

Право – это неотъемлемая часть духовной сферы общества, сегмент универсальной и национальной духовной матрицы, выражающей общие и конкретные представления, ощущения справедливости, свободы, социального порядка и др[140]. Существующая между правом и цивилизацией глубокая и органическая связь указывает на возможность рассматривать право в качестве института цивилизации, в котором фиксируются духовные ценности и достижения, накопленные человечеством, – нравственное совершенство и моральная чистота, милосердие и требовательность, житейская мудрость и практичность, и т. д. Благодаря этому право может выступать стабилизирующим «передаточным механизмом» духовного богатства. Именно через механизм правового регулирования духовные ценности становятся общезначимыми в мире объективированных явлений, фиксируются и реализуются в социальных отношениях, в жизни людей, отражают качественное состояние общества[141]. Именно усвоение и реализация духовных ценностей в жизни, трансформация состояния общества и сознания представляются существенными критериями эффективности права как социально-духовного регулятора.

Исследование эффективности права и норм законодательства должно исходить из того, что она имеет определенные рамки, границы которых зависят от различных факторов, и различные формы проявления. Эти рамки имеют и психологический аспект – восприятия, понимания, познания, соотнесения с личностными ценностями и установками. А. Г. Бережнов отмечает: «Вся проблема права в самом широком и философском смысле слова – это изначально и по существу всегда лишь вопрос нашего правопонимания. Ведь в собственном смысле слова так называемая правовая проблематика (включающая, естественно, и вопросы практической реализации так называемых правовых норм) есть продукт нашего сознания, результат отражения и социально-субъективной интерпретации реально существующих социальных закономерностей, тенденций, связей, отношений, противоречий и т. п. Нечто трактуется кем-то в качестве права и не более того: “Право – это система норм”, “право – это то, что о нем говорят судьи”, “право – это нормативно выраженная справедливость”, “право – это принцип формального равенства”, “право – это нечто объективное” и т. д. Слово “право” в этой связи, хотя оно и выражает в языке многих народов в какой-то степени нечто общее и в этом смысле как бы нечто закономерное, неслучайное, тем не менее, не имеет никакого самостоятельного и тем более принципиального значения – главное здесь словоупотребление, тот смысл, который придается этому слову или термину, те реальные или мнимые явления, этим словом символизируемые. Между тем основное практическое и теоретическое значение правопонимания и права состоит не в том, что это одна из форм отражения и выражения реально существующих явлений, вещей (этот аспект смело можно назвать второстепенным, предпосылочным), а именно в том, что наше сознание – в данном случае в форме правосознания – не только отражает объективный мир, но и во многом творит, создает его. Правовые явления как продукт сознания, конструкция всякого правосознания – это результат нашей интерпретации, нашего субъективного понимания и поэтому это всегда нечто неадекватное, нетождественное и в этом смысле нечто новое в сравнении с “освоенными” сознанием реальными явлениями как по своему непосредственному содержанию, так и по модусу бытия»[142]. Все это еще раз подчеркивает значение субъективных факторов в изучении эффективности права и его норм, необходимость использования методов герменевтики. Измерению эффективности норм законодательства должна предшествовать четкая классификация видов такой эффективности и форм ее выражения.

На роль нашего субъективного понимания, интерпретации в социальных исследованиях указывалось и в зарубежных исследованиях. Так, Дж. Геринг указывает: «Понятия не являются статическими. Работа над предметом обязательно включает реконцептуализацию этого предмета. Работа над национальным государством, например, изменяет наше понимание “национального государства”. Никакое использование языка не является семантически нейтральным. Авторы делают лексический и семантический выбор, когда они пишут, и таким образом принимают участие, осознанно или нет, в продолжающейся интерпретивной битве. Так происходит потому, что язык – это набор инструментов, с помощью которого мы проводим нашу работу, а также он и субстанция, над которой мы работаем. Прогресс в культурных науках происходит, если он вообще происходит, посредством изменения терминов и определений»[143].

Действительно, аналитическая работа с понятиями, относящимися к проблемам эффективности (качество закона, социальная ценность и т. д.), призвана сыграть положительную уточняющую роль в исследовании эффективности в праве, а формально-догматический анализ текстов самих нормативных актов может снизить уровень их дефектности, повысить качество, а значит – и эффективность.

Исследование проблем эффективности права как социально-духовного регулятора неотделимо от изучения его в контексте культуры соответствующего народа в соответствующий исторический период. Г. Д. Гриценко справедливо указывает, что особое положение права в системе культуры как «продукта» человеческого разума обусловливается рядом обстоятельств.

Во-первых, в праве аккумулируется и накапливается опыт разумных решений жизненных ситуаций, возникающих в сфере многообразной практической и личностной жизни, в самой гуще практической деятельности, в условиях конфликтов – всего того, что представляет живую практику человеческих отношений, которая охватывает самые существенные и важные области жизни человеческого сообщества, каждого человека: отношения семейные, собственности, власти, положение личности и т. д. И вот здесь, в праве, как правило, отсекается и не принимается в расчет то, что может быть названо художественными, собственно моральными или религиозными проявлениями и формами в практике человеческих отношений. В центре права, с одной стороны, разумная регуляция прозы жизни, реалий человеческого бытия, предстающих в неприкрытом, порой обнаженном, грубом виде, и, с другой стороны, разумная регуляция целого комплекса социальных отношений, которые являются общественно значимыми.

Во-вторых, в праве, после долгой, многотрудной «работы» по апробации и вхождению в жизнь правовых предписаний, концентрируются оптимальный опыт, тщательно отработанные типовые решения жизненных ситуаций в зависимости от конкретных социокультурных традиций. Именно поэтому формулировки, классификации, конструкции права нередко приобретают характер совершенных, нередко законченных логических построений, точно и строго соответствующих законам формальной логики, что особенно проявляется в выдающихся памятниках позитивного права.

В-третьих, этот оптимальный опыт, зафиксированный в праве и охватывающий практическую жизнь людей, не только выражен в определенных, математически точных конструкциях, но и объективирован, воплощен в реальной материи и в таком объективированном, материализованном виде увековечен. В конечном итоге такой опыт выступает как результат интеллектуальной деятельности, как оставленное на века интеллектуальное достижение предшествующих поколений[144]. Представляется, что именно наполненность норм законодательства духовным и социальным опытом является одной из главных предпосылок их психологической и социальной эффективности.

Другая оговорка в исследовании эффективности права и норм законодательства в современных условиях заключается в кардинальных изменениях в восприятии социальных, в том числе правовых, предписаний. Письменная форма изложения норм права перестает быть гарантией общеизвестности. Развитие аудиовизуальных средств массовой информации, сети Интернет ведет к существенному изменению самого восприятия социальной и, в частности, правовой информации.

Помимо изменения в восприятии складывается ситуация, когда значительную часть правовых предписаний человек усваивает не из первоисточника, то есть официального текста нормативного акта, а в изложении, с соответствующими комментариями (выпуски новостей, рекомендации экспертов, обсуждения на форумах сети Интернет и т. д.). В этих условиях значительно возрастают роль интерпретационной деятельности, ее влияние на обеспечение эффективности норм права. Это необходимо учитывать при формировании правовой политики государства, ведь для общеизвестности нормы как фактора ее эффективности важны не только формальное качество и социальная ценность нормы, но и ее правильное толкование.

Ряд авторов справедливо отмечают важность антропологической ориентации для дальнейшего развития правовой науки в XXI веке, а также возрастающее значение гуманизации правоведения[145]. В современной литературе говорится об обогащении механизмов социализации в современном мире, о постепенной замене жестко регламентированных программ человеческого поведения более сложными и разнообразными[146]. Таким образом, исполнение многообразных программ социального и группового поведения, в том числе в технической сфере, к тому же постоянно изменяющихся, превращается в непосильную задачу для современного человека. Все это, как представляется, должно учитываться и осмысливаться при определении путей и форм обеспечения эффективности права как социально-духовного регулятора и конкретных норм законодательства.

Ни для кого не секрет, что усложнение социальной жизни и технической деятельности ведет к постоянному расширению законодательного массива. Такое расширение не может не вызывать целого ряда последствий, негативно сказывающихся на эффективности норм права:

1) увеличение числа правовых предписаний превращает презумпцию знания закона в фикцию, делает более или менее полное ознакомление с системой законодательства практически невозможным;

2) рост числа законов и их «мелкотемье» подрывают авторитет законодательства в общественной среде;

3) увеличение числа норм ведет и к увеличению общего количества правонарушений. Само правонарушение из аномального явления становится явлением обыденным, встречающимся в жизни практически любого человека.

Ситуация осложняется тем, что увеличению числа нормативно-правовых актов в технически развитых странах пока не найдена достойная альтернатива. А самоустранение государства от регулирования многих сфер социальной жизни сопряжено с огромным социальным риском, с угрозой неконтролируемого развития науки и техники.

Все это придает проблеме обеспечения эффективности социального, в том числе правового, регулирования особую остроту, предопределяет необходимость поиска новых форм и методов действенного регулирования социальных и духовных процессов, обеспечения эффективных правовых рамок самореализации личности.

Представляется, что в современных условиях (это отвечало бы и плюрализму правопонимания) необходимо разработать так называемую плюралистическую теорию эффективности. При этом очень важно показать роль именно духовных и культурных факторов в обеспечении эффективности как права в целом, так и отдельных норм позитивного права (законодательства). Такая необходимость обусловлена целым рядом причин. Во-первых, многогранность проблемы эффективности права и норм законодательства вытекает из многообразия типов правопонимания, емкости самого понятия права. По словам С. С. Алексеева, право есть «явление, непомерно сложное, с трудом поддающееся научному определению, пожалуй, даже загадочное, в чем-то непостижимое»[147]. Очевидно, что право как духовный феномен, форма духовного существования человечества не может быть до конца понято и реализовано в законодательстве конкретного государства в конкретную историческую эпоху.

Многозначность и многоаспектность эффективности права связаны и с множеством форм проявления права. Как отмечает В. К. Самигуллин, право – это и мысль, слово (например, язык закона или язык договора), воля, дела, поступки, отношения, вещи, и в определенном смысле сам человек[148]. Р. С. Байниязов в связи с этим указывает, что право как конкретный феномен социальной действительности можно представить в следующих ипостасях:

– как проявление правовой идеи (мысли) и правового чувства;

– как специфический социально-исторический и культурный фактор устойчивости и развития общественных отношений наряду с другими социальными нормами;

– как выразитель формальной справедливости и равенства в обществе;

– как социальный институт, оказывающий необходимое правовое воздействие (и как часть последнего – правовое регулирование) на общественную жизнь;

– как четкий нормативный определитель, с одной стороны, свободного, возможного, дозволенного, желаемого поведения субъекта, а с другой – обязательного, необходимого, должного, принудительного;

– как мера позитивной ответственности (долга) личности, как вид социальной ответственности за антинормативное поведение;

– как институционально-объективированная позитивная правовая свобода личности, общества, государства;

– как один из видов информационного компонента социокультурного пространства[149].

Естественно, что каждая ипостась права характеризуется своим аспектом эффективности, своими формами ее выражения и показателями.

В литературе по философии права выделяются различные формы бытия права:

A) мир идей: идея права;

Б) мир знаковых форм: правовые нормы и законы;

B) мир взаимодействий между социальными субъектами: правовая жизнь[150].

В работах по правовой антропологии и философии право также иногда рассматривается как способ человеческого бытия. Гегель указывал, что существуют законы двоякого рода: законы природы и законы права. Законы природы абсолютны и имеют силу так, как они есть: они не допускают ограничения, хотя в некоторых случаях могут быть и нарушены. Различие законов природы и законов права состоит в том, что при изучении правовых законов действует дух рассмотрения и уже само различие законов заставляет обратить внимание на то, что они не абсолютны. Правовые законы – это законы, идущие от людей. Внутренний голос может либо вступать с ними в коллизию, либо согласиться с ними. Человек не останавливается на налично сущем, а утверждает, что внутри себя обладает масштабом правого: он может подчиниться необходимости и власти внешнего авторитета, но никогда не подчиняется им так, как необходимости природы, ибо его внутренняя сущность всегда говорит ему, как должно быть, и он в себе самом находит подтверждение или неподтверждение того, что имеет силу закона[151].

В современной литературе право в своем антропологическом измерении иногда определяется как способ человеческого взаимодействия (сосуществования), возможный благодаря человеческой способности быть автономным субъектом, который признает таким же субъектом любого другого[152]. В таком случае и эффективность права должна быть понята и исследована именно как эффективное обеспечение человеческого взаимодействия при сохранении автономии личности.

Категория эффективности права, как представляется, должна быть сопоставлена не только с политическими и экономическими категориями (эффективность власти, полезность, соответствие политике государства), но и с категориями внутреннего мира личности (самореализация, цели, установки, потребности, внутриличностные ценности и т. д.).

Исследование эффективности права и норм законодательства необходимо связать с духом народа, его культурой, менталитетом, оно должно исходить из той посылки, что право любой страны – это часть ее национального достояния. Как указывает А. Х. Саидов, право в определенном смысле является составным элементом культуры нации, порождением традиций, наследием предков и способом самовыражения данного общества[153].

Как известно, правовое регулирование, как и любая иная система социальной детерминации поведения человека, в определенной мере само способствует формированию необходимых для своего функционирования психологических предпосылок и условий. Вместе с тем они не могут создаваться помимо реально существующих процессов и механизмов человеческой психики, опосредующих социальное взаимодействие людей в рамках существующих общественных отношений[154]. Вот почему нормы должны эффективно влиять не только на общественные отношения (воздействие на следствие), но и на главную причину этих отношений – явления внутреннего мира человека (потребности, интересы, идеалы, цели и установки и т. д.).

Исследование эффективности права должно учитывать тот факт, что право как явление духовной жизни, как совокупность идей и принципов и законодательство представляют собой хотя и взаимосвязанные, но отнюдь не тождественные феномены. На это справедливо указывает, в частности, И. А. Исаев: «Хотя право и отражает ту реальную ситуацию, в которой оно существует, однако делает это в преломленном виде, а сами правовые формы обладают значительной спецификой, по сравнению с другими формами социального и культурного бытия»[155]. При этом идеи законодателя, его цели не взаимодействуют непосредственно с человеческой психикой, ее феноменами. В связи с этим В. А. Суслов говорит о посреднической роли текста в процессе передачи правовых идей: «Текст закона выступает в качестве проекции правовой идеи, заложенной в законе. Правовая идея, образ, доводится законодателем до правоприменителя посредством текста, т. е. проецируется из трехмерного пространства на плоскость, в измерение, низшее по отношению к трехмерному. Правоприменитель имеет дело не с законодательным образом напрямую, а лишь с проекцией этого образа, с текстом закона. Фиксирование законодательных положений в форме текста, посредством знакового ряда, который впоследствии дешифруется правоприменителем и реализуется на практике, одновременно означает присутствие “посредника”, текста»[156]. Представляется, что указанную схему можно распространить и на случаи взаимодействия идей закона и правосознания людей. Думается, что проблема роли знаковых систем в обеспечении эффективности права и норм законодательства нуждается в отдельном исследовании.

Проблемы эффективности права и норм законодательства были в свое время в определенной мере разработаны в их соотношении с правосознанием, что вполне оправданно и нуждается в дальнейшем развитии. Как справедливо отмечается в литературе, правосознание представляет собой духовную основу правовой системы[157]. В связи с этим хотелось бы выделить работы И. А. Ильина. Эффективность права, которую он соотносил с жизненной силой, по его мнению, не следует смешивать с объективным значением права. Значение права, «правильно установленного и не отмененного, состоит не в том, что люди его знают, понимают и почерпают в этом знании мотивы для соответствующего поведения, но в том, что оно хранит в себе некий верный масштаб и некое верное правило поведения, которое сохраняет свою верность даже и тогда, когда люди не знают и не хотят его знать. Если правосознание стоит на низком уровне, то практическое “действие” права сильно страдает от этого, но значение его как масштаба и правила от этого не уменьшается»[158].

Следует отметить, что рассмотрение права как явления духовного существовало и в советской науке. При этом духовность права исследовалась, прежде всего, в контексте соотношения объективного и субъективного в праве. При этом были высказаны различные точки зрения. Так, И. Е. Фарбер писал, что «норма права не обладает свойством предметности, вещественности», и в то же время подчеркивал, что «право есть общественно-организованная сила, отличная от форм сознания»[159]. То есть, как отмечает П. М. Рабинович, он не относил право ни к материальным, ни к идеальным явлениям[160]. Н. И. Матузов указывал, что «отлившись в нормах, соответствующие правовые идеи перестают существовать как идеи», а субъективную сторону права составляет «в принципе все, что не является непосредственно нормами (объективным правом)»[161]. Возражая ему, П. М. Рабинович замечал, что «мысль сама по себе не может превратиться в материальный предмет, находящийся вне сознания субъекта. Если закон перестал существовать как чья бы то ни было идея, его нет! Есть, конечно, материальный предмет: стопка бумаги с нанесенными типографскими изображениями, но не более того. Он может стать “знаком” права только при “встрече” с субъектом, который способен осознать значение, первоначально сообщенное предмету законодателем»[162].

Думается, что дальнейшая разработка проблем эффективности в праве, ее уровней и видов, форм выражения неотделима от серьезного осмысления не только соотношения объективного и субъективного в праве, но и соотношения в нем этатистских и духовно-культурных начал.

Другая методологическая оговорка исследования эффективности права и норм законодательства заключается в следующем. Некоторые авторы резонно замечали, что в психологическом аспекте функционирование права не может рассматриваться как одностороннее регулятивное воздействие правовых норм на сознание, волю и поведение людей. Нормы законодательства не обладают самостоятельной внешней энергией, которая позволила бы им регулировать или управлять извне состояниями сознания и воли личности, приводить их в соответствие с правовыми предписаниями. Очевидным фактом поэтому, в том числе и для автора, является «принципиальная невозможность правового регулирования помимо личности, а также необходимость ее активного и позитивного участия в процессе правового регулирования для обеспечения его эффективности. Личность включается в процесс правового регулирования независимо от характера регулируемых общественных отношений (экономических, социальнополитических, брачно-семейных и др.). Только в поведении человека, во взаимоотношениях и взаимодействии с другими людьми объективируются, становятся реальностью запреты, предписания и возможности, содержащиеся в нормах права».

Таким образом, эффективность правового регулирования общественных отношений должна исследоваться через призму творца и участника этих отношений. Личность «не только реализатор, но вместе с тем и цель правового регулирования»[163]. Человек, практически использующий или применяющий право, не может рассматриваться только как объект правового воздействия. Сообразуясь со своими потребностями (индивидуальными, общественными, профессиональными), он выступает в системе правового регулирования как активный субъект, который реализует предоставленные и обеспеченные действующим законодательством возможности и одновременно осуществляет свои цели и интересы[164]. Все это, как представляется, должно учитываться при исследовании проблем эффективности в праве, вопросов эффективности взаимодействия права и личности.

Итак, для правового регулирования на современном этапе его развития особую значимость приобретает активная роль личности с ее способностью к самоорганизации и саморегуляции, поскольку их значение в системе социального регулирования общественного поведения находится в прямой зависимости от широты социальной свободы, от характера и особенностей регулятивного механизма общества[165]. Поэтому представляется, что эффективность правового регулирования зависит не только и не столько от деятельности государства, сколько от успеха личной самореализации и саморегуляции, их интеграции в общее развитие правовой системы.

В литературе указывается, что для психологического исследования необходимость учета процессов саморегуляции поведения личности тем более очевидна, что по самому своему существу психическая деятельность не нормативна, а саморегулятивна. Поэтому одним из методологических принципов ее исследования является принцип саморегуляции, который раскрывает личностные способы организации управления психикой соотносительно с объективными и субъективными условиями деятельности. Принцип саморегуляции выступает как система внутреннего обеспечения направленности действия при наличии множества условий, возможностей и требований. В соответствии с этим принципом решение задач, постоянно возникающих в актуально осуществляемой деятельности, выступает как индивидуализированный способ системной организации личностью своих психических процессов и состояний, вызванных объективными и субъективными условиями деятельности[166].

В юридической литературе распространено определение правовых норм (точнее – норм законодательства) как регуляторов поведения личности. Однако если рассматривать их действие на личностном, собственно психологическом уровне, то в качестве важнейшей предпосылки следует исходить из того, что сами по себе, независимо от личностных условий и вне процессов саморегуляции поведения личности, нормы никакого регулятивного потенциала не несут[167]. Поэтому при исследовании эффективности норм законодательства следует учитывать личностное преломление этих норм, его факторы, общее и особенное в восприятии норм конкретной личностью.

Включение любого из элементов правовой системы (права, юридической практики, правовой идеологии) в реальные процессы правового регулирования имеет свою психологическую сторону. Она функционально объединяет разнообразные проявления человеческой психики (процессы, состояния, феномены), опосредующие на социально-психологическом уровне влияние отдельных элементов правовой системы на поведение личности в сфере действия права.

Психологические механизмы правового регулирования являются одним из видов психологических механизмов социальной регуляции поведения, выявление которых предполагает ответы на вопросы, каким образом осуществляется тот или иной процесс социальной регуляции, «как регулируется социальное поведение человека обществом и им самим, какие психологические процессы, функции, феномены лежат в основе того или иного социального проявления и отношения человека»[168]. Действие данных механизмов, несомненно, должно учитываться в поиске путей повышения эффективности права и конкретных норм законодательства.

В контексте нашего исследования определенный интерес представляет так называемый личностный подход. Личностный подход как методологический принцип исследования психологических проблем правового регулирования, вполне применимый, на наш взгляд, и к изучению его эффективности, в литературе конкретизируется в следующих исходных положениях:

1. Личность не является пассивным звеном в процессе правового регулирования, она играет в нем активную роль, являясь субъектом взаимодействия с правовой системой, реализуя свои собственные побуждения, интересы и цели.

2. Взаимодействие личности и правовой системы носит диалектический характер, где личность является одновременно «зависимой переменной», изменяющейся под влиянием правовой системы, но вместе с тем она способна различным образом преломлять это влияние в своем поведении.

3. Психологическая характеристика личности, включенной в систему правового регулирования, исходит из наличия в ней тенденции, с одной стороны, устойчивости, с другой – динамичности (изменчивости), а также интеграции и обособления в этой системе.

4. Исследование личности в системе правового регулирования должно осуществляться на социально-психологическом уровне с учетом конкретных социально-правовых условий и обстоятельств, влияющих на ее поведение и различные формы общения в сфере действия права[169].

Данные методологические принципы представляется целесообразным конкретизировать применительно к исследованию эффективности права и конкретных норм законодательства.

1. Исследование эффективности права и норм законодательства невозможно вне личности, ее мотивов, устремлений и их поведенческих результатов.

2. Результаты действия норм законодательства, влияющие на их эффективность, могут быть достигнуты лишь сознательной деятельностью людей, причем не обязательно эти результаты должны быть формально закреплены, записаны в нормах права.

3. Поскольку взаимодействие личности и правовой системы носит диалектический характер, то не только нормы законодательства, их эффективная реализация влияют на правосознание людей, но и правосознание, его особенности являются важнейшим фактором, влияющим на действенность норм законодательства, да и на всю их «судьбу».

4. Исследование психологических аспектов эффективности права и норм законодательства исходит из того, что личность не является неизменной, а находится в развитии, как и правовая система. Это предопределяет известную изменчивость восприятия и реализации конкретной нормы отдельной личностью.

5. Исследование психологических проблем эффективности норм законодательства предполагает трудность, а нередко и невозможность, измерения тех или иных психологических показателей, однако такая задача и не должна ставиться. Психические процессы, право как продукт духовного творчества не могут быть измерены подобно предметам материального мира. Показателями эффективности норм права будут гуманизм общества, снижение уровня неконструктивной конфликтности, соблюдение и реализация общечеловеческих принципов существования, предоставление возможностей для самореализации личности в данном обществе в соответствующем культурно-историческом контексте.

Соблюдение или несоблюдение норм, искажение их смысла и ошибки в правовых оценках, злоупотребление субъективным правом, использование или неиспользование правовых возможностей – примеры, подтверждающие зависимость регулирующего воздействия норм от личностных условий и психических процессов саморегуляции поведения личности[170].

Механизмы включения конкретных правовых предписаний, в том числе выраженных в нормах законодательства, в процессы саморегуляции личностью своего поведения еще недостаточно исследованы. Обычно при рассмотрении проблем нормативно-правового воздействия на поведение личности в юридической литературе акцент делается на способности норм оказывать воздействие на ее сознание и волю, вызывать мотивы в пользу соблюдения содержащихся в них предписаний[171]. Процесс реализации правовых норм, перевода их в поведение личности рассматривается как взаимодействие норм с сознанием индивида[172]. Это взаимодействие определяет мотивацию правового поведения личности. Сам механизм взаимодействия правовых норм и сознания личности объясняется иногда достаточно просто. Так, по мнению Н. Н. Вопленко, правовые предписания, отражаясь в человеческом сознании, принимают форму движущих мотивов и таким образом влияют на человеческое поведение[173].

Исследование эффективности права не должно сводиться к изучению эффективности и качества законодательства, установлений государства. Право и его эффективность должны оцениваться с позиций духовного творчества и духовной самореализации. В целом, как отмечается в литературе, союз психологии и права менее всего исследован в современной отечественной юридической науке[174].

Главная предпосылка эффективности права и его духовных принципов в социальной жизни – это создание возможности для самореализации человека, для его позитивной, социально адекватной активности. Ведь «человек по определению нуждается в самореализации»[175].

Поклонение нормам государства в отрыве от их содержания есть, выражаясь религиозным языком, «этатистское идолопоклонство». Действенность установлений государства, как показала практика тоталитарных и фашистских государств, может сопровождаться духовной деградацией. Значение права как социально-духовного регулятора, как «науки о добром и справедливом» в таких государствах может уменьшаться в катастрофическом масштабе.

Как отмечают А. Тер-Акопов и А. Толкаченко при исследовании взаимодействия права и религии, право есть «явление по крайней мере двоякое: политическое и нравственное. В своем первом значении оно выступает в качестве инструмента осуществления государственной политики, средства управления обществом, способом достижения политических целей… Нравственная значимость правовых норм заключается в том, что они отражают и закрепляют общепринятые и необходимые для существования общества правила поведения, выражают представления общества о том, какими должны быть социальные отношения»[176]. Такая духовная, нравственная значимость права, по нашему мнению, и будет означать его эффективность в регулировании социальной и духовной жизни.

При исследовании эффективности правовых предписаний нельзя упускать из виду духовное значение и социальное назначение права. Осуществление этого социального назначения и будет главным показателем эффективности права. Так, А. Ф. Закомлистов отмечал, что направленность законодательства состоит в том, чтобы «создать условие для социальной жизнеобеспечительной активности и использовать созидательные ресурсы человека для повышения качества жизни в обществе»[177].

Исследование эффективности права предполагает изучение его как антропологического инструмента, духовного и психологического феномена, связанного с основополагающими качествами и устремлениями людей. Недаром отклоняющееся поведение, снижающее эффективность правовых предписаний, некоторые авторы рассматривают как поведение, которое «идет вразрез с институционализированными ожиданиями, то есть с ожиданиями, разделяемыми и признаваемыми законными внутри социальной системы[178].

В литературе справедливо подчеркивается, что наука права призвана не только дать анализ существующей системы норм, но и выработать критерии их оценки[179]. Вместе с тем следует обратить внимание на определенный «техницизм» теории эффективности права, которая, по сути, сведена к теории эффективности и формального качества законодательства. В свое время Н. А. Бердяев отмечал, что социологи и марксисты отвлеченно подчинили человека природной и социальной среде, отвергли его духовную свободу и превратили его в пассивный рефлекс природного и социального круговорота[180]. Применительно к эффективности правовых норм можно сказать, что она рассматривается лишь в контексте того, что указанные нормы являются правилами, установленными государством, нормами позитивного права. Поэтому проблема эффективности права фактически заменяется проблемой эффективности законодательства, а право сводится лишь к системе правил, установленных государством. Во многих работах эффективность исследуется именно применительно к законодательству. В то же время в отечественной литературе имеются попытки разграничения норм права и юридических норм, указывается на этатизированное понимание норм права как правил поведения, устанавливаемых и обеспечиваемых государством[181].

Думается, что разграничение и сопоставление требований (норм) права и норм законодательства являются важной методологической посылкой исследования не только проблем эффективности в праве, но и вопросов социального и духовного назначения права, объективного и субъективного в праве, соотношения права и закона.

При исследовании эффективности норм права не следует упускать из виду то, что право как феномен является, прежде всего, формой духовного существования человечества[182]. Это духовное существование, духовное развитие выражаются, помимо прочего, в конструировании материального мира. В материальной сфере это издание государством норм, отражающих цели и ценности общества, контроль за их соблюдением, деятельность соответствующих учреждений и т. д. В философской литературе справедливо отмечается, что «на уровне сущности право есть идеальная реальность отношений между людьми. Она представляет особый род бытия – род идеального бытия, суть которого – долженствование (и эта сфера долженствования конституирует человека как человека)». Право для людей, их жизни и судьбы выступает как основа самосовершенствования личности, как форма реализации активности, творчества человека и как гарантия свободы и ограждения от зла, варварства и несправедливости[183].

Также представляется, что исследование эффективности права и норм законодательства неотделимо от познания природы человека и ее основополагающих черт. В литературе отмечается, что любое правопонимание опирается на соответствующую концепцию природы (сущности) человека. Думается, что подобный антропологический подход к праву и его эффективности нуждается в дальнейшей разработке. С этих позиций эффективность права будет означать его динамику в соответствии с человеческой природой, назначением человека. Предписания государства в этом плане могут как соответствовать природе человека, так и не соответствовать. В последнем случае никакие материальные и формальные моменты не сделают нормы эффективными. В связи с этим интересно высказывание С. Л. Франка о том, что «в первичном своем смысле право есть просто должное в человеческих отношениях – то, что в них зависит не от эмпирической человеческой воли, а от высшего, абсолютного веления правды. Лишь в производном, чисто юридическом смысле под правом разумеется и совокупность норм, которые сами по себе лишены первичной внутренней авторитетности и заимствуют свою обязательность из авторитетности, т. е. правомерности власти, их издающей»[184].

В онтологическом плане и право, и власть как основы организованной общественной жизни являются, прежде всего, духовными образованиями, подчиняющими сознание и волю людей основополагающим идеям, ценностям человеческого бытия. С. Л. Франк писал, что «власть» в обществе существует не там, где один человек или одна группа фактически путем угроз или применения насилия заставляет других повиноваться себе, а лишь там, где все или большинство сознают повелевающих своими законными «властителями», то есть где отношение подчинено идее власти как образцу, который должен быть осуществляем в совместной жизни[185]. Представляется, что подобная характеристика вполне применима к праву как феномену совместной жизни людей. Правом, эффективно действующим в обществе и внутреннем мире человека, являются не те предписания, которые закреплены в законодательстве, а те, которые признаны людьми в качестве должного, критерия правоты, справедливости, независимо от своего формального закрепления государственной властью в официальных источниках.

На изучение эффективности права и норм законодательства в современных условиях, несомненно, накладывают отпечаток кардинальные изменения в экономической и социальной жизни. Плюрализм социальной жизни, институциональное усложнение, интенсивность коммуникации и всплеск информационного многообразия, по справедливому замечанию некоторых авторов, не могут скрывать масштаб дезинтеграционных процессов, стоящих за ними. Плюрализм и многообразие возникают из массивного распада традиционных социальных структур: семьи, класса, этнической замкнутости, экономических монополий, государственной автономии[186]. В литературе отмечается, что всестороннее усложнение общественной жизни и ее анонимность ослабили социальный контроль общества за своими членами, которые получили возможность во многих случаях утаить свои поступки от общественного мнения, а следовательно, ослабить его влияние или полностью игнорировать его[187]. Все это, на наш взгляд, вызывает необходимость нового осмысления роли различных регуляторов и социально-духовных регулятивных средств в изменившихся исторических условиях.

Эффективность целесообразно исследовать и в информационном аспекте, как эффективность правовой информации[188]. При этом серьезному анализу должны подвергнуться:

– содержание правовой информации, ее регулятивная, охранительная или иная направленность;

– сфера общественных отношений, к которой относится правовая информация;

– механизмы взаимодействия правовой информации с личностными структурами;

– соответствие правовой информации личностным ценностям, идеалам, ожиданиям, поведенческим установкам и стереотипам.

Эффективность права следует анализировать с позиций социального назначения права как формы бытия людей, в первую очередь духовного, с позиций выражения правом основополагающих начал социальной жизни, являющихся неотъемлемой частью правосознания, – идей равенства, свободы и справедливости и т. д. При этом, как представляется, следует исходить не из понимания правосознания как «свойства высокоорганизованной материи», а из положения о праве как, прежде всего, духовном образовании, которое находит свое более или менее адекватное выражение в позитивном, «материальном» праве. Тогда становится совершенно понятной и закономерной ограниченность формальных, технических правовых средств в совершенствовании правовых предписаний, их изменении и обеспечении их эффективности. В этом плане показательно высказывание С. Л. Франка: «Общество никогда не есть абсолютно пассивный материал в руках законодателя; в нем, помимо отдельных людей… действуют общие силы, общие условия, которые ставят некоторый непреодолимый предел реформирующей умышленной воле законодателя. Общество, правда, можно воспитывать в разных направлениях, приучать к тому или иному образу жизни или порядку, но лишь в пределах того, что допускается общей природой человека; вылепить любую форму из него здесь можно так же мало, как мало можно коренным образом переделать заново живое существо, например, собаку превратить в кошку или птицу»[189]. Это следовало бы помнить тем, кто стремится к безудержному реформаторству, пытаясь при этом возлагать на право и его эффективность несбыточные задачи.

Необходимо осмысление феномена эффективности права и норм законодательства не только с утилитарных «государственнических» позиций, но и с точки зрения философского анализа смысла, назначения права. В литературе по философии права совершенно справедливо указывается на то, что «без четкого уяснения онтологической природы права, смысла и содержания понятия правовой реальности, знания основных форм бытия права невозможно понять феномен права в целом»[190]. В советской юридической науке при изучении эффективности норм права акцент делался на соответствие правовых предписаний объективным закономерностям социальной жизни, прежде всего экономической. Однако уже тогда ряд авторов отмечали ограниченность данного подхода. Так, М. Д. Шаргородский указывал, что «изучение объективных закономерностей социальной жизни – это не только самая сложная, но и трудно познаваемая и признаваемая часть науки»[191]. Изучению же психологических, антропологических основ эффективности права уделялось гораздо меньше внимания. В то же время «объективные законы социальной жизни затрагивают насущные интересы людей, а потому то или иное решение вопроса всегда воспринимается не только как объективно правильное или неправильное, но и в первую очередь как соответствующее или не соответствующее интересам определенных классов, групп и лиц»[192].

Изучение психологических аспектов эффективности права в целом и конкретных норм законодательства, конечно, не умаляет значения социальных факторов и необходимости использования опыта частных юридических наук. Так, при исследовании факторов эффективности конкретных нормативных предписаний, очевидно, следует взять на вооружение криминологический опыт исследования факторов отклоняющегося поведения. Например, К. Фрайд и Н. Репуччи следующим образом классифицируют факторы насильственного поведения: общество, соседи, школа, сверстники, семья, индивидуальные особенности личности[193].

В. В. Лапаева отмечает, что определение эффективности законодательной нормы в каждом конкретном случае требует творческого подхода, но «общим для всех исследований методологическим принципом могла бы стать ориентация на выявление показателей конфликтности, характеризующих меру удовлетворения правомерных интересов участников регулируемых отношений. Было бы полезным, чтобы дальнейшая разработка проблематики эффективности законодательства осуществлялась с учетом возможностей юридической конфликтологии как формирующегося нового направления в отечественной социологии права»[194].

Думается, что предложение профессора В. В. Лапаевой представляет определенный научный интерес. В качестве критерия сбалансированности социальных интересов и оптимализации уровня конфликтности, как представляется, можно было бы рассматривать снижение числа актов принуждения, в том числе связанных с реализацией соответствующей нормы. Добровольное соблюдение и исполнение нормы служат свидетельством ее восприятия общественным сознанием и общественной практикой. В то же время необходимо иметь в виду, что реализация различных норм изначально предполагает и различный уровень принудительности, а некоторые разновидности норм (управомочивающие, нормы-дефиниции) вообще реализуются без применения принудительной силы государства.

Исследование эффективности права, в том числе в ее психологических аспектах, должно исходить из того, что, хотя «без права идея правосознания теряет свой исходный, подлинный смысл, но, тем не менее, не сливаясь с правом, правосознание занимает первичное (детерминирующее) место в их взаимодействии»[195].

С позиций методологии исследования эффективности права и конкретных норм законодательства весьма интересным представляется и рассмотрение права как внутриличностного феномена. Так, В. М. Шафиров говорит о праве как о стороне, свойстве личности[196]. И если немало авторов говорили о роли личности в мире права, то для исследования эффективности в праве необходимо изучение и места права, норм законодательства, иных правовых и политических феноменов во внутреннем мире личности. И если право как регулятивная система правил и принципов занимает достойное место во внутреннем мире людей, определяя поведение подавляющего большинства членов общества, то тогда мы можем сказать, что право действительно эффективно в данном обществе, в том числе в сравнении с другими регуляторами поведения (корпоративными нормами и интересами, мотивами личной выгоды, политикой государства и т. д.).

Без сомнения, нормы законодательства, для того чтобы реализовываться в общественной жизни, должны не только существовать на бумаге, в текстах законов, но и быть признаны в сознании людей, должны являться неотъемлемой частью этого сознания. Это особенно актуально применительно к проблемам правового нигилизма в прошлой и современной России. И. А. Ильин в свое время писал о правосознании, которое было вынуждено считаться с правом и покорилось, но не признало того, чему покорилось. «Оно испытало правовую реакцию как противодействие, как активный отпор, угрожающий сопротивлением до конца, т. е. как силу, и оно признало силу права, но не достоинство его. Оно научилось тому, что право нужно знать, и, может быть, даже тому, что оно имеет объективное значение, но не научилось зрячему, разумному убеждению в духовной ценности права. Оно не претворялось в волю к праву, основанную на воле к его цели. Мало того: оно утаило в себе волю к бесправию и уверенность в том, что силе все позволено. Оно приучило себя лицемерно исповедовать, что сила там, где право, и сохранило непоколебимую уверенность, что право там, где сила… Корыстный инстинкт человека творил свою силу до тех пор, пока не испытал противодействие чужой организованной силы, он уступил ей и научился тому, что эта сила есть право и что надо ей покоряться, и в душе современного цивилизованного человека, покорившегося внешнему авторитету, осталось полусознательное убеждение в том, что право есть не что иное, как организованная сила»[197].

Эффективность права как должного в отношениях людей, как продукта духа и культуры народа неотъемлема от освобождения права в сознании людей от «этатистских» элементов, государственнической «нагрузки». Право должно восприниматься не как указание большого и чужого государства, а как «правда», справедливость, порядок и порядочность в человеческих отношениях, которым должно следовать и само государство.

Изучение эффективности в праве в современных условиях предполагает ознакомление с работами зарубежных ученых. В частности, среди тех, кто отводит значительную роль проблеме эффективности в своих работах, можно назвать Г. Кельзена. Он характеризует эффективность как необходимое условие жизненности любой правовой системы. Дж. Тоусоз определяет эффективность как необходимое отношение между правовыми нормами и социальной реальностью в процессе их идентификации[198]. Интерес представляет и проблема эффективности в праве с позиций обеспечения и защиты прав человека и гражданина. Однако при рассмотрении этой проблемы следует сделать ряд оговорок. Во-первых, права человека не являются статическими или постоянными, и поэтому в этом смысле они не могут быть определены в полном объеме. Во-вторых, права человека по своей природе универсальны, но это не означает, что они должны применяться или осуществляться одинаковым образом в разных культурных контекстах. В-третьих, теория прав человека в современном мире превращается в языковое оформление экономической выгоды потребительского общества и потакания своим желаниям[199].

Плюрализм в исследовании эффективности права и норм законодательства неизбежно вытекает и из того, что само понятие эффективности неоднозначно понимается в различных науках. Так, ряд политологов соотносят эффективность с высоким качеством[200]. При этом серьезное внимание уделяется эффективности власти. Среди исследователей власти считается общепринятым, что власть должна характеризоваться каким-то результатом, «выходом». Показательно высказывание Д. Ронга о том, что эффективность власти является очевидным критерием ее существования[201]. Экономические науки определяют эффективность как отношение затрат к результатам или результата к затратам[202]. Некоторые авторы в свое время предлагали раскрыть сущность эффективности норм права с позиций политической экономии[203].

Проблема эффективности исследуется и в государствоведении. В. Е. Чиркин, например, отмечает, что спор должен вестись не о сильном или слабом государстве, а о государстве эффективном или неэффективном[204]. В литературе указывается, что в современных условиях «при таком социально-психологическом настрое, когда государственной власти, основанной на определенной идеологии, практически отказано в народном доверии, а новые институты государственной власти и вышедшие на политическую арену новые силы еще не выработали идеологии и политики, способных осветить в общественном сознании правомерность новой государственности и необходимость исполнения облеченных в правовую форму государственных велений, эффективность правового регулирования заведомо будет низка»[205].

Исследование эффективности правовых норм важно и при анализе политических систем. В литературе неэффективность применения законов и неподчинение им рассматриваются как признаки структурно-поведенческого кризиса политических систем[206].

В управленческих науках проблемы эффективности также ставятся достаточно остро. Так, отмечается, что главным требованием, предъявляемым к управленческой структуре, является не ее «подстройка» к тем или иным представлениям или установлениям, а ее способность соответствовать организуемому виду деятельности и обеспечивать его высокую экономическую и социальную эффективность[207].

С методологической точки зрения проблема эффективности правовых предписаний важна и в контексте социального регулирования, в том числе и в его историческом аспекте. И. А. Ильин писал о необходимости проводить строгое разграничение между основной сущностью права и его историческими осуществлениями. «Основная сущность права выражается в терминах: объективно значащее правило внешнего социального поведения. Историческое же осуществление этой возможности может быть различно, оно может влить различное содержание в это правило, оно может выдвинуть различные способы установления права, оно может сделать правоустановителем одного, немногих, многих или всех, оно может воззвать к различным мотивам душевной жизни… Историческое осуществление права не исчерпывает собой всех возможных форм его, не определяет его нормального строения и не устанавливает само по себе его достойного, идеального облика»[208].

Категория эффективности разрабатывалась и применительно к проблемам правового воспитания. В частности, проблемы эффективности правового воспитания были детально разработаны В. В. Головченко, который обосновал общие критерии и показатели такой эффективности: уровни правовых знаний, правовая убежденность, социально-правовая активность членов общества, поведение, соответствующее нормам права. Разработан был и способ измерения эффективности правового воспитания с помощью логикоматематического моделирования[209].

Эффективность подвергается исследованию и на уровне частных юридических наук, а также применительно к юридическому процессу, к государственному регулированию тех или иных сфер социальной жизни. Так, Д. В. Просандеев, исследуя эффективность правореализационного процесса, указывает, что данная категория представляет собой «совокупность качественных состояний конструктивных форм и элементов осуществления права в обществе»[210]. Р. А. Ромашов говорит об эффективности государственно-правового регулирования. Данное понятие им рассматривается как «результативное воздействие системообразующих средств на общественные отношения, складывающиеся в рамках самой социальной системы. Причем оптимальной моделью является такая система, в рамках которой достижение цели сопровождается затратами, сопоставимыми с возможными выгодами (и последствиями негативного характера), наступающими как в отношении конкретных субъектов, так и в отношении всего общества (государства) в целом»[211].

Итак, по справедливому мнению ряда авторов, эффективность – свойство не только сугубо юридическое. Право оказывает, кроме того, идеологическое и морально-политическое воздействие на отношения, находящиеся в сфере и вне сферы правового регулирования. Поэтому оценка эффективности права как системы будет успешной только в том случае, если брать во внимание все формы его воздействия на регулируемые отношения[212].

Хотелось бы в связи с этим добавить, что право воздействует не на общественные отношения непосредственно (оно лишь законодательно очерчивает их рамки), а на участников этих отношений, их сознание, мотивационную систему и волевое поведение. Поэтому эффективность права – это, прежде всего, эффективность его воздействия на личностные структуры, личностные ценности, идеалы, ожидания, поведенческие установки и т. д.

Исследование эффективности норм законодательства, как представляется, должно быть неразрывно связано с содержательным компонентом норм, с их направленностью и смыслом. Законодатель же, добиваясь эффективности принимаемых нормативных правовых актов, должен предварительно соотнести их с правом, его «духом» и принципами, с защищаемыми им общечеловеческими, общецивилизационными ценностями.

Методологические основы исследования эффективности нормативных предписаний в современных условиях должны исходить из учета того, что для снижения эффективности права в целом и конкретных норм законодательства, роста правонарушаемости в современном мире имеются определенные предпосылки. В частности, в литературе отмечаются кризис традиционной морали в современном мире, ее неспособность служить интегративной силой в обществе. Простое количественное увеличение социума приводит к анонимности, неспособности к установлению личного контакта его членов, а следовательно, к разрушению его семейственных структур, органического характера[213]. Все это ведет к снижению социального контроля над индивидом, увеличению формального, абстрактного характера этого контроля.

Еще одной методологической «оговоркой» исследования эффективности права и нормативных правовых актов, их предписаний является, на наш взгляд, необходимость использования принципов и методов синергетики. Представляется, что благодаря использованию синергетического подхода в правовых исследованиях мы получаем возможность выявить тенденции глобальной эволюции правовых систем, их регулятивного механизма, нелинейность происходящих здесь процессов, действия факторов и антифакторов. В литературе справедливо отмечается, что благодаря синергетическим представлениям достигается понимание упорядоченности как результата сложного взаимодействия разнонаправленных тенденций бытия, соотношения стохастических и целесообразных механизмов в его становлении. Здесь порядок складывается не только из законов, но и из таких параметров существования социальной системы, как ограничения, инвариантность, постоянство соотношений, регулярность[214]. Использование синергетических принципов и методов позволит взглянуть на право, правовое регулирование, человеческую личность как на взаимодействующие с внешней средой, но в то же время саморазвивающиеся, саморегулируемые системы со своими закономерностями и логикой развития. Все это представляется весьма важным в контексте разрабатываемого нами плюралистического подхода к эффективности права, в том числе применительно к психологическим проблемам обеспечения этой эффективности.

Думается, что эффективность права заложена уже в самом факте его существования. Нельзя не согласиться с мнением, что «юридическое изначально присуще человеку в нормативности, или в проявлении им меры его бытия в мироздании, где человек представляет в его генерализованной конституции как рационально чувственное, незавершенное по своим онтологическим параметрам существо»[215]. Юридическая норма, независимо от своего закрепления в законодательстве, «представляет собой фиксацию правового качества социальной действительности, а в свернутом виде – фундаментальное базовое начало совмещения двух динамических составляющих этого качества: свободы и порядка»[216]. В то же время необходимо учитывать, что решающую роль в установлении, формулировании норм законодательства играет государство, имеющее известную автономию от общества, даже в известной мере противостоящее ему. И если право как социально-духовный регулятор существует в сознании членов общества, то законодательство и его нормы создаются государством, в идеале – с закреплением правовых начал социально-духовной жизни. Следует согласиться с мнением, что государство и общество являются различными принципами организации. Под государством в контексте нашего исследования понимается организованная по принципам верховной власти и господства сфера социальной системы, которая принимает обязательные для других ее сфер решения и обладает привилегией на узаконенное принуждение[217]. Такое «обособление» государства и общества, несомненно, придает проблеме эффективности государственных установлений общего характера дополнительную остроту и актуальность.

Итак, исследование эффективности права и конкретных предписаний законодательства требует новых методологических подходов, связанных, прежде всего, с изучением психологических, антропологических аспектов данной проблемы, преодолением экономического детерминизма в объяснении правовых явлений, с четким разграничением категорий эффективности права как социально-духовного регулятора и законодательства, его конкретных актов и норм.

1.4. Виды эффективности права и норм законодательства

Разграничение эффективности права в целом как социально-духовного регулятора и эффективности отдельных норм позитивного права (норм законодательства) предопределяет необходимость разделения видов эффективности самого права и отграничения их от видов эффективности конкретных законодательных норм. Представляется, что в первую очередь необходимо отграничить виды эффективности права и эффективности норм законодательства от уровней правовой эффективности.

Наиболее общей категорией, относящейся к уровням эффективности, представляется категория эффективности в праве. Под эффективностью в праве можно понимать эффективность и права как социально-духовного регулятора, и конкретных норм законодательства, а также эффективность актов реализации права, в том числе правоприменительных, деятельности правовых учреждений, системы правового воспитания и т. д.

Говоря об эффективности в праве, можно выделить следующие ее уровни:

1. Эффективность права в целом. При этом имеется в виду действенность, результативность права как регулятора общественных отношений, по сравнению с другими социальными регуляторами – религией, моралью, корпоративными нормами и интересами, мотивами личной выгоды и т. д. Сопоставление эффективности и общественной роли различных социальных регуляторов в конкретном обществе необходимо для определения оптимальных путей осуществления социального управления, роли в этом процессе различных видов социальных норм, различных социально-духовных регуляторов, форм и методов проведения государственной политики. Эффективность права в целом может исследоваться и в историческом аспекте.

2. Эффективность отрасли права. При этом следует оговориться, что сопоставление эффективности различных отраслей, имеющих разные цели, принципы, предмет и методы регулирования, будет некорректным с научной точки зрения. Поэтому можно говорить лишь об исследовании эффективности отдельной отрасли с точки зрения достижения ею своих целей, решения своих основных задач. Такая эффективность может исследоваться в соотношении с эффективностью соответствующей отрасли в других правовых системах. Конечно, при этом необходимо четко определиться с критериями эффективности отрасли в сравнительно-правовом аспекте.

3. Эффективность правового института. Так, например, можно исследовать эффективность институтов условного осуждения, брачного контракта и т. п. Эффективность правового института может рассматриваться с позиций его роли в отрасли права, назначения и степени его осуществления, а также в сравнительно-правовом аспекте.

4. Эффективность нормы законодательства как первичного предписания нормативного правового акта. Представляются спорными утверждения о том, что самостоятельной эффективностью якобы обладают структурные элементы правовой нормы. Во-первых, говорить об эффективности гипотезы как совокупности условий действия нормы представляется бессмысленным, тем более сопоставлять эффективность гипотез различных норм. Во-вторых, эффективность диспозиции как самого правила, определяющего права и обязанности участников соответствующих отношений, не может быть определена без учета гипотезы как некоего обусловливающего действие нормы фактора и без санкции как фактора, обеспечивающего реализацию нормы. В-третьих, нельзя говорить об эффективности санкции как таковой, без ее привязки к конкретной диспозиции. Одна и та же санкция, например штраф определенного размера, применяемая за разные деяния, может давать принципиально иной эффект. Санкция, взятая в отрыве от соответствующей нормы в целом, не может подвергаться оценке с точки зрения ее эффективности, ценности, адекватности, справедливости и т. д.

Эффективность правовых явлений данного общества можно объединить термином «эффективность правовой системы», включающим и эффективность права как системы норм, и эффективность юридической практики, деятельности правовых учреждений, и эффективность правовой идеологии, ее влияние на общественное и индивидуальное сознание. Вместе с тем следует отметить, что эффективность правовой системы представляет собой весьма разноплановое явление. Термин «эффективность» вообще представляется не вполне подходящим для характеристики правовой системы и результатов ее функционирования, так как эти результаты не подлежат обоснованному сравнению с другими правовыми системами или другими историческими эпохами. Кроме того, сами критерии эффективности правовой системы, на наш взгляд, не могут быть сформулированы достаточно однозначно. Думается, что в данном контексте речь может идти не о степени эффективности правовой системы, а о направленности такой эффективности, о характере и направленности вызываемых социальных, духовных, собственно юридических и иных эффектов.

Представляется, что виды эффективности права следует отграничить от видов эффективности норм законодательства, так как первые вытекают из свойств права как социально-духовного регулятора, исторической обстановки, особенностей роли и назначения права в конкретном государстве и т. д. Вторые же связаны со свойствами конкретного нормативного правового акта и его предписаний, их признаками, характером, индивидуальными особенностями, содержанием, практикой применения, ее соответствием общественному мнению и конкретным социальным интересам и т. п.

Виды эффективности права как регулятора и одной из форм духовного существования человечества можно различать, во-первых, в соответствии с тем смыслом, в котором употребляется само понятие права.

1. Эффективность права как духовно-культурного феномена (духовно-культурная эффективность). В данном случае имеется в виду реализация роли и назначения права в конкретном духовноисторическом и культурно-историческом контексте. Как известно, взаимное влияние и взаимодействие права и культуры, права и других социально-духовных регуляторов, во-первых, носит исторически изменчивый характер и, во-вторых, обладает определенными этническими особенностями.

2. Ценностная (аксиологическая) эффективность. Здесь имеются в виду адекватное отражение и защита правом основополагающих духовно-культурных, социальных, национальных, корпоративных и иных ценностей.

3. Эффективность права как системы норм государства (то есть, по сути, эффективность позитивного права). Такая эффективность может рассматриваться в соответствии с господствующей в отечественной науке причинно-целевой концепцией эффективности норм права. Тогда и право в целом определяется как соотношение целей, которые ставит перед правом государство, и степени реального достижения правом (позитивным правом, законодательством) этих целей, то есть полученных результатов. Такими целями могут быть демократизация общественной жизни, снижение уровня социальной конфликтности, построение социализма и т. д.

4. Социальная эффективность права, то есть эффективность права как средства удовлетворения социальных интересов, социального регулятора, инструмента установления социального порядка. Она определяется тем, насколько успешно (эффективно) право отражает социальные интересы, потребности общественного развития, регламентирует социальные процессы – построение социальной иерархии и обеспечение социальной справедливости, разрешение социальных конфликтов и др.

5. Политическая эффективность права, то есть эффективность права как инструмента проведения государственной политики, средства достижения стоящих перед государством задач. Она связана со способностью права решать политические задачи, связанные с функционированием политической системы и ее институтов. Степень этой эффективности связана, прежде всего, с тем, какую роль играет право в конкретной политической системе, насколько реально оно является нормативной основой политической системы. К решаемым политическим задачам могут быть отнесены политическое рекрутирование, обеспечение авторитета и функционирования государственной власти, юридическая охрана сложившихся политических традиций и т. д.

6. Поведенческая эффективность, то есть эффективность права как регулятора активности человека, его поведения. Право в этом случае считается эффективным, если максимально способствует положительной правовой активности, максимально препятствует антиобщественному поведению. Недаром в некоторых работах говорится об «определении меры социальной активности посредством юридической нормы»[218]. Важнейшим показателем эффективности права в данном контексте будет то, насколько оно обеспечивает социально адекватную самореализацию индивида.

7. Психологическая эффективность права, то есть значимость и признанность права во внутреннем мире личности, личностная преданность праву и его принципам, солидарность с правом. Психологическая эффективность права подразумевает признание права массовым сознанием, психологическую готовность людей обратиться именно к праву для решения своих жизненных проблем. Она определяется и тем, какие эмоции испытывают граждане, обращаясь именно к праву и его системе средств, в какой мере они испытывают психологическое удовлетворение от такого обращения и его результатов.

Кроме того, эффективность права как социально-духовного регулятора выражается через реализацию его социального назначения, то есть посредством успешного осуществления его функций. В данном случае можно выделять регулятивную эффективность права, охранительную эффективность права, воспитательную эффективность права, ценностную эффективность.

Регулятивная эффективность означает успешное и динамичное регулирование правом общественной жизни.

Охранительная эффективность права – это действенное предотвращение правом социально вредного поведения, эффективное назначение и исполнение наказаний, достижение целей карательной политики.

Воспитательная эффективность означает эффективное действие права по формированию личности, созданию у человека основ правовой культуры, юридического мышления.

Итак, эффективность права как социально-духовного регулятора включает целый ряд аспектов и, соответственно, может быть различных видов, иметь различное содержательное наполнение.

Перейдем к исследованию проблем, относящихся к классификации видов эффективности конкретных норм законодательства. Данный вопрос в отечественной науке является дискуссионным. Некоторые авторы говорят не о видах, а об уровнях эффективности[219]. В других работах речь идет о степенях эффективности. Например, И. С. Морозова, исследуя правовые льготы, отмечает, что эффективность, в зависимости от тех или иных обстоятельств, моментов, «работы» льгот, имеет определенную степень, представляющую собой меру способности данного юридического средства при определенных социальных затратах вызывать положительный результат[220].

Очевидно, что в зависимости от того, какие задачи решают соответствующие нормы, их эффективность может существенно различаться не только количественно, но и качественно.

Рассмотрим имеющиеся в отечественной науке классификации видов эффективности конкретных правовых норм (фактически они представляют собой классификации видов эффективности норм законодательства). По нашему мнению, данные классификации нуждаются в расширении и дополнении.

Заслуживающим внимания представляется разграничение инструментальной эффективности и эффективности социальноэкономической. Так, В. Ф. Прозоров приводит пример, когда на протяжении десятилетий с помощью хозяйственного законодательства весьма эффективно сужалась сфера действия товарно-денежных отношений[221]. Представляется, что социально-экономическая эффективность будет в данном случае социальной ценностью, полезностью. Вместе с тем следует помнить, что далеко не каждая норма законодательства вызывает прямые и даже косвенные экономические эффекты.

В ряде работ выделяются юридическая и социальная эффективность правовых норм[222]. В некоторых трудах юридическая и социальная эффективность рассматриваются не как виды, а как уровни эффективности норм права; в других – отмечается условность разграничения юридической и социальной эффективности, так как юридическая эффективность является в то же время и социальной, а социальная эффективность представляет собой более широкое понятие[223]. Юридическая эффективность правовой нормы понимается при этом как соответствие поведения субъектов правоотношения требованиям, закрепленным нормой права[224]. Аналогичные конструкции разрабатываются и в частных юридических науках. Так, С. Ю. Марочкин отмечает, что большинство норм международного права имеют две непосредственные цели: юридическую и социальную. Первая предполагает точную реализацию правового предписания, полное исполнение предоставленных прав и предписанных обязанностей. Вторая охватывает результаты, находящиеся вне правовой сферы. Осуществление юридической цели служит важным этапом на пути достижения социальной цели и, следовательно, эффективности нормы[225]. Он также отмечает существование норм, непосредственным объектом которых является точное исполнение самого правового предписания. Такие нормы имеют не две, а одну непосредственную цель – юридическую. Если в большинстве случаев юридическая цель занимает второстепенное положение и ее достижение есть, в свою очередь, лишь потенциальная возможность достижения цели социальной, то в этих нормах она является основной и единственной непосредственной целью. Соответственно эффективность подобных норм измеряется по степени реализации именно юридических целей. К ним можно отнести, например, многочисленные нормы юридико-технического характера, которые устанавливают сферу и время применения актов, порядок употребления терминов, подписания и вступления в силу договоров и т. д.[226]

Однако в таком случае юридическая эффективность нормы законодательства фактически отождествляется с ее реализацией, ее претворением в жизнь. Думается, что тогда сам термин «юридическая эффективность норм права» теряет смысл, так как просто дублирует другой юридический термин.

Для социальной эффективности простого исполнения нормы законодательства оказывается недостаточно. Она характеризует глубинные процессы правового регулирования – степень достижения социальных целей, находящихся вне непосредственной сферы правового регулирования[227]. В литературе справедливо указывается, что даже самая точно исполняемая норма может быть неэффективной. Все зависит от того, достигнута ли ее социальная цель. Нормы, в которых юридические и социальные цели различны, составляют в любой правовой системе довольно значительную часть[228].

Разграничение юридической и социальной эффективности норм законодательства, по сути, снимает противоречие между пониманием эффективности как соотношения цели и результата и новой трактовкой эффективности как меры сбалансированности социальных интересов и обеспечения максимально возможной меры свободы. Соответствие результатов целям законодателя будет характеризовать юридическую (инструментальную) эффективность, а обеспечение баланса социальных интересов, снижение уровня правового принуждения в обществе – социальную эффективность. С позиций своей значимости для духовного и социального развития социальная эффективность норм права и их групп гораздо выше юридической, поскольку относится к содержательным аспектам соответствующих предписаний, их социальному назначению и его осуществлению, в то время как юридическая эффективность отражает формальное следование правовым предписаниям, которые могут носить социально вредный и даже по сути антиправовой, несправедливый и негуманный характер. Следует отметить, что далеко не каждая норма может быть охарактеризована и оценена с позиций своей социальной эффективности.

Представляется, что в соответствии с теми факторами (экономическими, социальными, юридическими и т. д.), оказывающими влияние на достижение эффекта, планируемого законодателем, а также сферами, в которых достигается эффект, данную классификацию можно было бы расширить. В данном контексте можно было бы выделить следующие виды эффективности норм позитивного права (норм законодательства).

1. Социальная эффективность – вытекает из соответствия юридических предписаний социальным потребностям. Это и потребности общественного развития в целом, и потребности отдельных социальных групп.

2. Политическая эффективность – зависит от того, насколько конкретные нормы законодательства способствуют достижению целей и задач государства, насколько они обеспечивают выполнение государством своих функций.

3. Специально-юридическая эффективность – выражается, прежде всего, в неуклонном соблюдении и исполнении данной нормы либо в ее широком использовании. Специально-юридические факторы, влияющие на эффективность юридических норм, означают и реальную обеспеченность соответствующих предписаний санкциями либо поощрениями, и правильный выбор предмета регулирования, и соблюдение требований юридической техники в правотворчестве и правоприменении. Особую роль играет обеспеченность реализации закона соответствующим «юридическим инструментарием». В литературе указывалось, что закон должен предусматривать уже «в самом себе» четкий механизм реализации декларированных в нем норм, то есть содержать нормы, которые обращены прямо к государственным и общественным органам, должностным лицам и гражданам, и непосредственно применяться на практике. При этом чем конструктивнее сама идея закона, чем конкретнее и объективнее его законоположения, тем легче такой закон воплощается в жизнь, тем эффективнее действует[229].

4. Психологическая эффективность норм законодательства – связана с характером и степенью воздействия нормы на личность людей, ее структуры, на психические процессы. Психологическая эффективность нормы может рассматриваться и как степень ее психологического принятия, степень ее восприятия и солидаризации с ней.

5. В ряде работ, касающихся эффективности правоприменительных актов, выделяется воспитательная эффективность этих актов[230]. Думается, что такой эффективностью обладают не только индивидуальные, но и общие предписания. На наш взгляд, воспитательному воздействию права в целом и конкретных норм законодательства в отечественной науке последних лет уделяется недостаточно внимания. В то же время именно успех воспитательного воздействия права, в конечном итоге, определяет эффективность его регулятивного, охранительного воздействия, эффективность конкретных норм законодательства.

Следующей проблемой, касающейся видов эффективности правовых норм, является их разграничение в соответствии с разграничением сфер правотворчества и правореализации. Каждое правовое предписание есть лишь возможность, которой предстоит реализоваться в той или иной мере. М. Д. Шаргородский указывал, что «эффективность – это не особенность правового регулирования, а объективная возможность, которая для своего превращения в действительность требует соблюдения ряда правил»[231].

Представляется, что в процессе правотворчества можно говорить лишь о прогнозируемой, потенциальной эффективности. Такую эффективность В. Ф. Прозоров назвал «эффективностью ожидаемого регулирования»[232]. В других работах используются термины «расчетная эффективность», «прогнозируемая эффективность»[233]. Как отмечает И. А. Иконицкая, для того чтобы динамическая правовая система оказала должное воздействие на регулируемые общественные отношения, она должна быть соответствующим образом запрограммирована в своем статическом состоянии[234]. В. В. Лазарев писал, что, выражаясь в способности нормы удовлетворять лежащую в ее основе и отраженную в ее цели социальную потребность, эффективность в самой норме существует лишь в возможности (потенциальная эффективность). Свое реальное бытие она получает в процессе реализации нормы, в ее взаимодействии с реальными общественными отношениями. Вне общественной практики эффективность правовой нормы не проявляется[235]. Думается, что эффективность правовой нормы может выражаться и вне общественной практики, например, в ее идеологическом, информационном, предварительно-ориентирующем воздействии на сознание людей, однако такое воздействие не поддается точному измерению.

В процессе реализации соответствующей нормы становится ясной ее действительная, реальная эффективность. Реальная эффективность может быть выше прогнозируемой (при этом на эффект, производимый нормой, влияют обстоятельства, действие которых законодатель не учел или недооценил). В этом случае имеет место, если можно так выразиться, случайная эффективность нормы. Однако чаще действительная эффективность правовой нормы ниже той, к которой стремился правотворческий орган.

Следует отметить, что концепция потенциальной эффективности в отечественной науке имеет как сторонников, так и противников. В частности, И. Г. Филановский и В. Н. Бурлаков указывают, что сама постановка вопроса о потенциальной эффективности нецелесообразна, поскольку существование способности, объективной возможности права влиять на развитие общественных отношений не может вызывать сомнений[236].

Потенциальная эффективность правовых предписаний зависит от факторов, находящихся в сфере правотворчества. Это и учет законодателем потребностей общественного развития, правильный выбор предмета и методов правового регулирования, и соблюдение правил законодательной техники в процессе разработки и издания нормативного правового акта (непротиворечивость положений акта друг другу и актам более высокой юридической силы, точность предписаний, ясность и понятность и т. д.). В этом плане хотелось бы заметить, что разграничение потенциальной и реальной эффективности норм позволит более четко уяснить и при необходимости скорректировать факторы, влияющие на эффективность соответствующей нормы, в том числе факторы, ранее недооцененные.

Факторы, находящиеся в сфере правотворчества, включают и интересы социальных групп, влияющих на правотворческий процесс. Й. Кхол указывает, что интересы организации, в соответствии с которыми действует субъект, принимающий решение, имеют наибольший вес среди факторов, влияющих на принятие решения[237]. В сфере законодательной деятельности это означает, что депутаты парламента будут стремиться ставить цели, выгодно представляющие их работу перед избирателями, цели, благоприятные для представляемых партий и заинтересованных групп.

Реальную эффективность определяют факторы, лежащие в сфере правореализации, а именно: обеспеченность тех или иных предписаний материальными и организационными ресурсами, соответствие принятых норм общественному мнению, четкая работа правоприменительных органов и др.

Итак, эффективность норм законодательства можно разделить на потенциальную и реальную. И если законодатель должен стремиться к тому, чтобы повысить потенциал эффективности принимаемых нормативных актов и их предписаний, то реальная эффективность норм зависит от всех нас, от каждого члена общества.

В литературе встречается деление эффективности на «мотивационную» и «финальную». Так, Ф. Студницкий среди показателей эффективности управления при помощи правовых норм различает показатели «мотивационной» и «финальной» эффективности. Формирование первых показателей позволяет судить о степени соблюдения адресатами правовых норм соответствующих предписаний; формирование вторых – о том, в какой мере нормодателю удалось достичь определенных целей управления[238].

Термин «финальная эффективность» нормы права имеет ограниченную сферу применения. Это, по нашему мнению, связано с тем, что данный термин характеризует эффективность к моменту отмены либо изменения нормы. А поскольку норма отменена или изменена, то это означает, что она прекратила вызывать те или иные результаты (не самые лучшие, если учесть, что норму отменили), поэтому оценка такой эффективности представляется нецелесообразной.

Классификация видов эффективности норм законодательства, по нашему мнению, может быть проведена с позиций форм реализации права и характера самих правовых норм. В данном контексте можно говорить об эффективном соблюдении, эффективном исполнении, эффективном использовании и эффективном применении норм права. При этом характер эффекта зависит от специфики норм и от характера действий субъектов соответствующих отношений. Например, эффективность запрещающих норм, предполагающих свое соблюдение, будет выражаться в правомерном бездействии. Своей спецификой будет отличаться и эффективность правоприменения. Так, по мнению В. В. Лазарева, непосредственная цель правоприменения состоит в устранении имеющегося препятствия в реализации правовых норм определенными субъектами. Это и составляет основную ценность правоприменительного акта[239]. Думается, что и эффективность позитивного права в целом зависит от «набора» и соотношения, взаимодействия предписаний различного характера, в том числе регулятивных и охранительных, материальных и процессуальных, управомочивающих, обязывающих и запрещающих, и т. д.

В отечественной науке предметом обсуждения является проблема так называемой отрицательной эффективности норм права. В частности, в литературе предлагается использовать понятие отрицательной эффективности правовых предписаний[240]. Между тем необходимо определить значение термина «отрицательная эффективность». Является ли эффективность нормы отрицательной, если эффект от нее прямо противоположен задуманному законодателем (например, вместо уменьшения числа определенных правонарушений издание данной нормы вызвало их рост), либо под отрицательной эффективностью следует понимать все неблагоприятные последствия, вызываемые данной нормой? Такие неблагоприятные последствия могут и не иметь отношения к целям принятия данной нормы, а представляют собой некий побочный эффект, хотя и не препятствующий достижению поставленных целей, но наносящий вред тем или иным общественным отношениям. Такое положение можно охарактеризовать как побочный отрицательный эффект.

Следует отметить, что в отечественной науке имеются как сторонники, так и противники выделения отрицательной эффективности правовых норм. Так, Ю. Х. Калмыков подчеркивает, что «в понятие “эффективность права” не следует включать всех последствий действия правовой нормы; нельзя, в частности, относить к ним отрицательные последствия действия правового предписания. Понятие “эффективность” должно использоваться для обозначения только положительного влияния нормы права, ее результативности»[241].

Проблемы отрицательных побочных эффектов уже затрагивались в литературе применительно к правовым льготам. Так, И. С. Морозова указывала, что кажущиеся на первый взгляд эффективными льготы порой приводят к отрицательным побочным эффектам, которые могут возникнуть в силу изменения условий, в которых действует данный закон, отсутствия должного механизма его реализации, влияния иных правовых и неправовых факторов объективного и субъективного характера. При этом, по ее мнению, эффективность льгот не предполагает полного совпадения поставленной законодателем цели и фактического результата ее реализации[242].

Как отмечает В. И. Никитинский, важной является проблема «взвешивания», заключающаяся в сравнении положительного результата с отрицательным – непредвиденным. Трудность такого «взвешивания» обусловлена, в первую очередь, тем, что измерители, в которых выражены сравниваемые результаты, как правило, не совпадают, в связи с чем необходима большая подготовительная работа, связанная с выражением указанных результатов в единых измерителях. В то же время не всякий отрицательный результат действия правовой нормы является обязательно непредвиденным. Иногда законодатель сознательно идет на наступление такого отрицательного результата, поскольку иначе не представляется возможным достичь желаемой цели[243]. Думается, что проблема отрицательной эффективности норм законодательства, ее видов, форм проявления, факторов нуждается в самостоятельном научном исследовании.

В литературе при рассмотрении проблемы ценности правовых норм выделялась так называемая мнимая ценность, когда норма фактически не вызвана общественными закономерностями[244]. В связи с этим интересной представляется проблема мнимой эффективности норм законодательства. Такая мнимая эффективность основывается на угрозе государственного принуждения и не сопровождается психологическим принятием нормы, солидаризацией с ней.

Согласно Ю. Х. Калмыкову существуют не только недостаточно эффективные, но и полностью неэффективные правовые предписания. В последнем случае речь идет о тех правилах, которые либо совсем не применяются, либо применяются чрезвычайно редко. По его мнению, регулирующее воздействие норм права может проявляться не только при их применении, некоторые из них рассчитаны, прежде всего, на общую превенцию и могут признаваться эффективными независимо от частоты применения. Но если юридическое предписание, предназначенное для применения к конкретным общественным отношениям, не реализуется в деятельности правоприменительных органов, признать его достаточно результативным нельзя[245]. В данном контексте хотелось бы возразить, что далеко не всегда степень эффективности нормы будет определяться частотой ее применения. Во-первых, регулируемые правом общественные отношения различаются по степени распространения, поэтому целый ряд дел подлежит применению крайне редко, другие же нормы применяются часто в силу распространенности самих отношений. Во-вторых, применение необходимо, прежде всего, тогда, когда стороны сами не могут определить свои права и обязанности, когда имеются препятствия в реализации субъективного права или исполнении юридической обязанности либо когда совершено правонарушение или имеется угроза его совершения. Все перечисленные моменты характеризуют соответствующие нормы, регулирующие данные отношения отнюдь не с положительной стороны. Частое применение ряда норм будет свидетельствовать как раз об их неэффективности. В-третьих, далеко не все нормы вообще подлежат применению.

Интерес представляет классификация видов эффективности норм законодательства в зависимости от характера стоящих перед ними целей. Например, П. М. Рабинович выделяет перспективные цели, закрепленные в нормативных актах, но не имеющие правового значения, поскольку их достижение не может являться юридической обязанностью субъекта, осуществляющего право в настоящий момент.

Их воздействие носит, скорее, идеологический характер, стимулирующий регулируемую деятельность людей в нужном направлении. Другой разновидностью целей он считает ближайшие цели, которые обеспечиваются необходимыми средствами для осуществления в данный период времени[246].

Ближайшие цели, закрепляемые в правовых актах, в литературе разделяются на нормы-задачи и нормы-направления. Нормы-задачи рассчитаны на достижение определенных количественных и качественных показателей, отражающих изменение степени развития объекта в пределах конкретного времени. Получение намеченных результатов как бы исчерпывает цель. Нормы-направления рассматриваются как задачи длительного действия, выступающие ориентирами последовательно осуществляемой деятельности субъектов и объектов управления. К таким нормам Ю. А. Тихомиров относит нормы, определяющие предметы ведения и полномочия различных звеньев управления[247].

Естественно, что эффективность в достижении данных качественно различных целей будет принципиально различной.

Эффективность норм позитивного права (законодательства) может быть разграничена на виды в зависимости от распространения эффекта в пространстве, во времени и по кругу лиц. По типу правового регулирования эффективность может быть дозволительного и запретительного типа, различается также эффективность дозволений, запретов, обязываний.

По распространению в пространстве может быть выделена общегосударственная (общая) и региональная эффективность. Выделение последней необходимо в связи с тем, что норма может иметь принципиально различную эффективность применительно к разным регионам, территориальным единицам одного и того же государства.

По действию во времени эффективность норм законодательства разделяется на непосредственную (первичную), отдаленную (перспективную) и ретроспективную (обратную). В отношении последней хотелось бы отметить, что ожидание тех или иных изменений в правовом регулировании общественных отношений порой дает гораздо больший эффект, нежели действие уже принятых норм. Такую эффективность можно было бы назвать предварительной, или превентивной. При этом следует различать предварительное воздействие поощрений и запретов, обязываний. В литературе отмечается, что представление о нежелательных юридических последствиях поведения включает по меньшей мере три основных элемента: 1) знание о том, что за данный поступок установлена ответственность; 2) знание о степени строгости этой ответственности; 3) предвидение реальности (неотвратимости) этой ответственности. Соответственно в случае действия поощрительных норм в представление субъекта о последствиях его поведения входят: а) знание о том, что данное действие поощряется; б) знание меры поощрения и в) понимание того, что это поощрение твердо гарантировано законом[248]. Таким образом, можно говорить о том, что и превентивное действие поощрений и наказаний различно. Спецификой будет отличаться и предварительное действие рекомендательных норм, диспозитивных норм.

Эффективность нормативных предписаний в зависимости от методов регулирования может носить кратковременный (чрезвычайный) и длительный характер. В литературе отмечается, что страх и принуждение на определенном этапе развития общества являются эффективными и способствуют сплочению общества и мобилизации всех его членов на выполнение общезначимых задач (как правило, чрезвычайного характера). Являясь по своей сути чрезвычайными, они оправданны (даже с точки зрения государственной целесообразности) в течение строго определенного периода, после окончания которого эффективность их воздействия ослабевает[249].

По действию по кругу лиц, социальной направленности эффективность может носить общий характер либо распространяться на определенные социальные группы в соответствии с направленностью законодательства.

В соответствии с делением норм законодательства на регулятивные и охранительные и исходя из различной роли соответствующих норм в правовом регулировании, представляется возможным говорить о регулятивной и охранительной эффективности. Эффект от норм, обладающих регулятивной эффективностью, выражается в беспрепятственном, эффективном, социально признаваемом обслуживании правовыми средствами социальных процессов, беспрепятственной реализации статусов в обществе, оптимальном и взаимовыгодном осуществлении прав и добровольном исполнении обязанностей.

Охранительная эффективность выражается в уменьшении числа актов правонарушающего поведения, снижении рецидива по нарушению конкретных норм. В уголовно-правовой науке выделяется общепревентивная эффективность уголовно-правовых норм, являющихся запрещающими. Так, Н. Ф. Кузнецова отмечает, что положительная сфера действия уголовного закона может проявиться в том, что самый факт издания нормы оказывается достаточным средством предупреждения соответствующих преступлений. Позитивное действие уголовного закона – это в основном его общепревентивная эффективность[250]. В литературе говорится также о так называемом принуждающем эффекте применительно к социальному контролю в целом[251].

В контексте нашего исследования важнейшую роль должно играть рассмотрение выделенной нами психологической эффективности тех или иных конкретных правовых норм. Ж. Карбонье писал о «невидимой эффективности» закона благодаря его психологическому влиянию на людей[252]. Как указывается в литературе, право может действовать не только посредством соблюдения, использования и применения правовых установлений, но и путем иного влияния на индивидуальное, групповое, общественное сознание и поведение. Действие права в рассматриваемом качестве далеко не всегда может быть зафиксировано через его реализацию. Как отмечает норвежский ученый Торстейн Экхоф, закон может иметь определенную латентную функцию. Если закон и не ведет к реальным изменениям, то он может удовлетворять определенные немаловажные потребности путем официального выражения некоторых идеалов. Такого рода действие закона автор называет «символическим эффектом»[253].

Думается, что психологическую эффективность норм законодательства можно сравнить с их убедительностью, авторитетностью для субъектов правового общения. Следует согласиться с тезисом Ф. Боаса о том, что право должно превалировать над силой и принуждением, иметь условием своей эффективности внутреннее убеждение[254]. Еще Л. И. Петражицкий писал: «Ошибочно думать, будто право регулирует исключительно внешнее поведение или довольствуется чисто внешним поведением, признавая для исполнения достаточным известный внешний эффект, независимо от явлений внутреннего мира»[255]. Именно на необходимость изменения внутреннего мира человека, его мировоззрения, идеалов, установок, ожиданий должно обратить внимание современное Российское государство. Без изменения личности человека, ее соответствующих структур расчеты на изменения в поведении людей, на реформирование общественных отношений оказываются совершенно необоснованными.

Психологическая эффективность норм законодательства носит особый характер, так как не может быть измерена традиционными эмпирическими методами. Однако психологическое признание конкретной нормы, сознательная солидаризация с ней и готовность ей подчиняться, реализовывать ее гораздо важнее, нежели чисто внешнее, принудительное подчинение этой норме.

С позиции понимания эффективности норм законодательства как соотношения цели и результата психологическая эффективность будет представлять собой соотношение идеологических целей норм и реальных изменений в правосознании лица, в его отношении к тем или иным предписаниям, вариантам поведения. В литературе указывалось, что воля к повиновению правовым предписаниям, сознательный выбор правомерного варианта поведения составляют реализацию права с субъективной стороны[256]. Изменения в правосознании будут характеризовать и субъективный, психологический момент в эффективности норм права.

Вместе с тем необходимо иметь в виду, что нормы позитивного права не являются единственным источником правовой информации для субъектов общественных отношений. Правовая информация воспринимается адресатами по различным каналам, из разных источников[257]. Это могут быть и непосредственное уяснение правовых норм, и получение консультаций, общение в коллективах, и пропаганда закона, познание норм права через их интерпретацию средствами массовой информации. Развитие политической борьбы сопровождается манипуляциями с информацией, в том числе правовой. Недаром в литературе получили распространение термины, отражающие процессы осуществления различного рода операций с информацией, например «информтактика»[258].

Психологический эффект правового воздействия зависит не только от характера самого воздействия, но также от текущего состояния и особенностей личности, сталкивающейся с этим воздействием. Личность воспринимает и преломляет влияние правовой системы, выступая как единое целое, характеризующееся определенной устойчивостью способов реагирования на правовое воздействие и поведения в сфере правового регулирования. Вместе с тем, испытывая правовое воздействие со стороны правовой системы, она сама подвергается психологическим изменениям формирующего и преобразовывающего (модифицирующего) характера. При этом следует обращать внимание не только на интеграцию личности в систему правового регулирования, но и на ее обособление, ведущее к отклоняющемуся от правовых предписаний поведению[259].

Интеграция проявляется в том, что личность психологически адаптируется к постоянному регулятивному воздействию со стороны правовой системы, усваивает различные элементы социально-правовой подкультуры, господствующие стереотипы правового мышления и поведения, принятую в данном обществе модальность социально-правовых оценок, т. е. становится похожей на других («такой как все») в сфере правового регулирования. Конечно, такая адаптация не может являться «заслугой» лишь конкретной нормы. Более того, она есть следствие не только правового, но гораздо более широкого социально-культурного воздействия.

В то же время психологическое исследование не может упускать из виду тот очевидный факт, что личность не растворяется в социально-правовой детерминации и далеко не всегда личностное психическое опосредование этой детерминации в полной мере способствует ее реализации[260].

При исследовании психологической эффективности норм законодательства следует отметить ряд обстоятельств. Во-первых, как справедливо отмечается в литературе, в общественном мнении имеет место существенное различие между относительно слабым знанием правовых норм и довольно хорошим знанием общих принципов права. Граждане, как правило, хорошо усваивают общие требования права, вошедшие в правовое сознание как социальные ценности, как социальные требования, как генеральная идея, и, вместе с тем, частные его предписания во многих положениях им не известны. Уровень правосознания зависит также от таких факторов, как пол, возраст, образование, социальное положение личности. Наконец, он связан с отраслями законодательства: более высокий уровень зафиксирован для уголовно-правовых норм и значительно меньший – для норм административного и государственного права[261].

Естественно, что если конкретная норма адресату неизвестна, то ни о какой ее психологической эффективности в отношении данного лица говорить не приходится.

Итак, психологическая эффективность норм законодательства немыслима без того, что И. А. Ильин назвал признанием права. Он писал: «Признание положительного права состоит в том, что человек, усмотрев с очевидностью его объективное содержание и его субъективное значение, добровольно вменяет себе в обязанность соблюдение его правил и воспитывает в этом направлении не только свои сознательные решения, но и свои непосредственные, инстинктивные хотения и порывы. Он совершает этим своеобразное духовное приятие положительного права, и это приятие требует особой зрелости ума и воли, особого равновесия души потому, что оно должно совершиться с отчетливым сознанием всегда возможных глубоких несовершенств положительного права»[262].

В соответствии с разграничением права на частное и публичное представляется целесообразным разделить эффективность норм законодательства на публично-правовую и частно-правовую. Если в первом случае эффект нормы будет связан с изменениями в общественном устройстве, в деятельности государственных органов, в политике государства, то во втором – с удовлетворением интересов частных лиц. Представляется, что и восприятие норм публичного и частного права может существенно различаться, поэтому специфичной будет также их психологическая эффективность.

В соответствии с поставленной нами задачей многоаспектного, плюралистического исследования проблем эффективности целесообразно выделить виды неэффективности норм законодательства. Такая классификация могла бы способствовать более точному определению причин неэффективности соответствующих правовых предписаний, проведению более адресной, избирательной работы по устранению причин нерезультативности соответствующих норм. Определение вида неэффективности должно базироваться на конкретных эмпирических исследованиях.

1. Неэффективность может быть временного и постоянного действия. Временная неэффективность норм связана, прежде всего, с недостаточно быстрой реорганизацией правоприменительной практики. Постоянная неэффективность предопределена недостатками самих норм, которые ставят нереальные цели, противоречат общественному правосознанию и т. д.

2. По сфере распространения в пространстве можно выделить общую неэффективность и локальную, региональную. В последнем случае необходима более избирательная работа в соответствующих регионах по выявлению причин такой неэффективности, пропаганде соответствующих норм и обеспечению их результативности.

3. В зависимости от распространения по кругу лиц можно различать: общую неэффективность, неэффективность в отношении определенных социальных групп, неэффективность в отношении конкретных государственных органов, должностных лиц. В последнем случае неэффективность нормы связана с противодействием ей со стороны управленческих органов, если норма в какой-либо мере ущемляет их интересы, подчас незаконные.

4. Неэффективность может быть связана с выходом за пределы ресурса эффективности (в этом случае и борьба с такой неэффективностью будет неэффективной) либо не связана. В первом случае такую неэффективность можно назвать целевой, и связана она с неправильной, нереальной постановкой целей нормы в конкретных социально-исторических условиях.

5. Неэффективность может быть юридической и социальной. Если первая рассматривается как повсеместное несоблюдение, неисполнение, неиспользование либо неприменение соответствующей нормы, то социальная неэффективность означает недостижение поставленной перед нормой социальной цели (социальных целей). В последнем случае норма не вызывает никаких «сдвигов» в общественных отношениях, общественном сознании, не вызывает значимых социальных результатов.

6. Неэффективность может носить психологический характер. В данном случае, на наш взгляд, имеет место психологическое неприятие нормы, сознательный отказ исполнять соответствующее предписание или использовать предоставленную правовую возможность. Психологическая неэффективность означает и отказ добровольно подчиняться норме, солидаризироваться с ней. Субъекты правовых отношений в данном случае следуют предписаниям нормы в силу возможности применения к ним мер государственного принуждения, нарушают норму при любой возможности сделать это безнаказанно.

Это лишь некоторые из возможных классификаций неэффективности норм законодательства. Причины неэффективности правовых предписаний должны стать предметом самостоятельного монографического исследования.

Итак, концепция видов эффективности права и конкретных норм законодательства нуждается в существенной переработке и дополнении. Эффективность предписаний нормативных актов должна рассматриваться как многогранный, многоаспектный феномен, а само право не должно сводиться лишь к предписаниям государственной власти. Важнейшим видом эффективности норм права является их психологическая действенность, убедительность, способность изменить внутренний мир человека в социально адекватном направлении.

Таким образом, представляется необходимым: 1) разграничить эффективность права в целом как социально-духовного регулятора, как одной из форм духовного существования человечества, ее виды и виды эффективности отдельно взятых норм законодательства; 2) четко разграничить виды эффективности норм законодательства, а также выделить виды неэффективности норм. Это будет способствовать более оперативному и четкому анализу причин бездействия принимаемых нормативных правовых актов либо их отдельных положений.

Глава 2

Факторы эффективности права как социально-духовного регулятора и конкретных норм законодательства

2.1. Онтологические предпосылки эффективности права

Новые методологические подходы к исследованию эффективности права и законодательства предполагают необходимость переосмысления проблем факторов, влияющих на эту эффективность, их соотношения. При этом крайне важно разграничение общих предпосылок эффективности социальных регуляторов, в том числе права, и факторов, влияющих на действенность конкретных норм законодательства. Остается справедливым замечание В. И. Никитинского о том, что законченной системы условий эффективности норм права еще не создано[263]. Это тем более актуально: 1) в отношении права в целом как социального и духовного регулятора; 2) в связи с необходимостью разграничения факторов эффективности права в целом и факторов эффективности конкретных нормативных правовых актов и их норм (норм законодательства).

В советской юридической науке весьма обстоятельно были исследованы факторы эффективности правовых норм. При этом, исходя из понимания права как системы общеобязательных, формально определенных норм, установленных государством и обеспеченных возможностью применения государственного принуждения, существенных различий между факторами эффективности права и факторами эффективности норм права (законодательства) фактически не проводилось.

По справедливому замечанию ряда авторов, знание условий эффективного действия правовой нормы, различных факторов, влияющих на результат этого действия, позволяет уяснить причины, снижающие эффективность правовых предписаний, и оптимизировать процесс правового регулирования. Такая оптимизация осуществляется с помощью внесения рекомендаций, направленных на совершенствование самой правовой нормы, путей ее применения либо на изменение влияния иных факторов[264]. Вместе с тем следует заметить, что на эффективность норм законодательства (норм позитивного права) и на эффективность права в целом как социально-духовного регулятора действуют различные комплексы факторов. Поэтому важно не только в теории, но и на практике эти факторы четко разграничивать.

Следует также отметить, что проблема факторов эффективности права и норм законодательства нуждается в изучении не только с социологических и специально-юридических, но и с философских позиций, с точки зрения выполнения правом своего социального назначения. При этом, разумеется, нельзя игнорировать значение комплекса психологических и антропологических факторов. С каких бы позиций ни рассматривалось право, – а при нашем подходе это тем более очевидно, – в качестве аксиомы мы должны исходить из того, что нормативное регулирование социальной жизни онтологически предопределено. Д. Ллойд отмечает, что право является одним из основных институтов социальной природы человека, без которого он был бы совершенно другим существом. Опыт показал, что право – это одна из самых мощных движущих сил цивилизации в человеческом обществе. В свою очередь развитие цивилизации повсеместно сопровождалось постепенным развитием системы правовых норм и одновременным созданием механизма для их регулярного и эффективного применения[265]. В. А. Мальцев пишет об онтологической обусловленности нормативной предметности. Он отмечает: «Фиксируя нормативно-предметные контуры общественных отношений, право как социокультурная деятельность в единстве функционирования и развития его сущностных сил и их конкретно-исторических проявлений задает для общества правовую картину социальной действительности, нормативной реальности человеческого бытия, межчеловеческих отношений»[266]. Хотелось бы добавить, что такая предопределенность связана с самим существованием человека как духовного и биологического существа, с самим устройством человеческого существования.

При исследовании факторов эффективности права и конкретных норм законодательства, в том числе факторов психологического характера, представляется полезным использовать и зарубежный опыт. Так, в некоторых работах проводится различие между факторами на уровнях макросистемы, микросистемы и на индивидуальном уровне. Факторы макросистемы – это те факторы, которые относятся к влиянию на уровне культуры и общества (нищета, отражение насилия в средствах массовой информации), тогда как микросистема состоит из влияния семьи, сверстников, школы, соседей. На индивидуальном уровне факторы прогнозирования насилия включают биологические, когнитивные и эмоциональные переменные[267]. Думается, что факторы окружения, образа жизни остаются несколько недооцененными в отечественной науке, в отличие, например, от экономических, и нуждаются в самом серьезном исследовании.

Факторы, влияющие на эффективность права в целом как социально-духовного регулятора, более корректно именовать предпосылками эффективности права. Эти предпосылки, в отличие от факторов эффективности конкретных норм законодательства, в гораздо меньшей степени зависят от государства, деятельности его органов и должностных лиц, поскольку заложены в качестве одной из основ существования человеческой цивилизации, в том числе основ психологических.

В литературе справедливо отмечается, что воздействие права как социального детерминирующего фактора на человеческое поведение возможно только через сознательно-волевую сторону человеческой психики[268]. Личность включается в систему правового регулирования в качестве активного субъекта, обладающего совокупностью побуждений, интересов и целей, которые во многом определяют характер и направленность ее поступков. Это, конечно, не означает их независимости от воздействия со стороны правовой системы или отдельных ее элементов. В каждой конкретной ситуации сочетание внутренних и внешних факторов может быть различным, с преобладанием тех или иных факторов[269]. Подобное «личностное преломление» внешних факторов должно учитываться и при исследовании факторов эффективности права и отдельных норм права. Такой подход к факторам, их воздействию на юридически значимое поведение субъектов можно было бы назвать личностным. Как известно, исходные позиции личностного подхода в психологии были наиболее полно определены С. Л. Рубинштейном, который подчеркивал факт опосредованности внешнего воздействия внутренними условиями психической деятельности личности[270].

На наш взгляд, необходимо пересмотреть вопрос о соотношении и роли различных факторов в обеспечении эффективности права и норм законодательства. И. А. Ильин в свое время писал о том, что «как бы ни было велико значение материального фактора в истории, с какой бы силой потребности тела ни приковывали к себе интерес и внимание человеческой души – дух человека никогда не превращается и не превратится в пассивную, не действующую среду, покорную материальным влияниям и телесным зовам». «К самой сущности человеческого духа принадлежит этот дар: воспринять, преломить, преобразовать и направить по-новому всякое, вторгающееся извне, воздействие … Самая сущность, самая природа права в том, что оно творится сознательными существами и для сознательных существ, мыслящими субъектами и для мыслящих субъектов»[271].

Важнейшая роль комплекса психологических факторов в правовой системе отмечалась и в советской литературе. С. Л. Рубинштейн справедливо указывал на особое значение психического состояния личности, ее психического настроя как важнейшего фактора, через который прежде всего и в конечном итоге и преломляется всякое внешнее воздействие на человека[272]. В связи с этим назрела необходимость показать значение комплекса психологических факторов и в контексте проблем эффективности в праве.

Думается, что в рамках традиционного целевого подхода к эффективности правовых предписаний имеет место некоторая недооценка системы психологических факторов эффективности права и его конкретных норм, их влияния на действенность требований права. Справедливости ради следует сказать, что в советской науке отмечалось, что «специфической особенностью факторов социальной детерминации является включение в детерминационную цепь наряду с материальными идеальных компонентов»[273]. Также указывалось, что сознание, чтобы стать регулятором, причиной деятельности, проходит три стадии – отражения действительности, конструктивной деятельности сознания и регуляции практической деятельности людей[274]. Очевидно, что обращение к психологическим факторам обеспечения эффективности в праве является настоятельной необходимостью юридической науки и практики.

Как писал С. Л. Рубинштейн, сам по себе объективный фактор без субъективного не может порождать человеческой деятельности и общественных отношений. Внешние причины действуют через внутренние условия в поведении человека[275]. Если попытаться оценить действие права с психологической стороны, то следует отметить, что человеческую психику в процессе правового регулирования нельзя рассматривать упрощенно, как некое пассивное передаточное звено, посредством которого правовое воздействие в неизменном виде переводится в поведение личности. При этом обязательно возникает проблема соотношения такого воздействия с уже имеющимися внутриличностными психологическими условиями, способными содействовать или препятствовать его реализации[276].

По мнению Ю. И. Новика, такими необходимыми внутренними психологическими условиями, влияющими на эффективность действия правовых норм, являются: индивидуальный опыт; навыки правового поведения; наличие соответствующих оценочных критериев его правомерности, основанных на усвоенных ранее правовых понятиях и умении правильно истолковывать правовые предписания, и т. д. Без них человек просто не способен в полной мере осуществлять более или менее сложное правовое поведение, особенно в тех случаях, когда нормы права не обладают элементарной очевидностью, требуют осознания содержания и принятия решения об их соблюдении или применении. Поэтому формирование личностных психологических предпосылок – важное условие правового регулирования, которое представляет собой один из видов реализации регулятивных свойств права[277].

Одним из тезисов настоящей главы является положение о том, что психологические факторы являются не просто группой факторов эффективности права как социально-духовного регулятора и конкретных его норм, а группой определяющей.

Прежде всего необходимо внести ясность в терминологию, четко определиться с терминами «предпосылки эффективности», «условия эффективности», «факторы эффективности норм права (законодательства)».

В философской литературе условия понимаются как совокупность объектов (вещей, процессов, отношений и т. д.), необходимых для возникновения, существования или изменения данного объекта (обусловливаемого). В число условий входят, помимо внешних обстоятельств по отношению к самому объекту, и внутренние характеристики самого объекта. Поэтому условия могут быть как внешними, так и внутренними[278]. Существуют два основных направления выявления необходимых условий существования каких-либо явлений, предметов, свойств и т. д. Первое – определение внешних факторов, влияющих на объект, что предполагает анализ «контакта» объекта с внешней средой. Второе направление дает возможность отметить факторы, характеризующие отдельные составные элементы рассматриваемого понятия, то есть внутренние или конкретные условия[279].

Мы предлагаем отказаться от использования терминов «условия эффективности права» и «условия эффективности норм права». Основных аргументов здесь два. Во-первых, в силу широты и расплывчатости самого термина, под который можно «подогнать» самые разнообразные явления и процессы. Во-вторых, это позволит в некоторой мере устранить терминологическую путаницу, разнобой в понимании совокупности тех явлений, которые оказывают влияние на эффективность права и норм законодательства.

На наш взгляд, определенная проблема заключается в том, что некоторые авторы отождествляют факторы эффективности с ее предпосылками. Так, В. В. Лазарев указывает, что предпосылками эффективности правоприменения можно именовать существующие на сегодняшний день объективно обоснованные экономические, политические, идеологические и правовые факторы, которые в той или иной степени самим фактом своего существования влияют на правоприменительную деятельность в направлении упрочения ее результативности. Те же факторы можно рассматривать как средства обеспечения эффективности правоприменительных актов в том аспекте и в той мере, в какой они используются людьми, в какой данные факторы сами совершенствуются, углубляются и развиваются с целью воздействия на правоприменительную деятельность. В той части, в какой названные факторы, или их упрочение и развитие, явились результатом в том числе совершения правоприменительных актов, они могут явиться предметом анализа в качестве показателей эффективности правоприменения. Таким образом, между предпосылками, средствами обеспечения и показателями эффективности существуют диалектическая взаимосвязь, взаимодействие и переход друг в друга[280].

Предпосылки эффективности права как социально-духовного регулятора, формы духовного существования человечества и конкретных народов следует отличать от ее факторов. Предпосылки эффективности права вытекают из закономерностей самого существования человека и человечества, из онтологической природы самого права, его качеств, характера, функций и назначения. Думается, что такие факторы эффективности, которые «заложены» в самом праве (закономерности функционирования права и общества, психической деятельности человека), и следует именовать предпосылками эффективности права.

Как известно, существование права как регулятора онтологически предопределено как в объективном, так и в субъективном контексте. Возникновение и развитие представлений о правилах поведения, о дозволенном и запрещенном – важная составная часть всего процесса становления человека как существа разумного и социального[281]. Существование и эффективность права – одна из закономерностей существования человеческой цивилизации.

Главной предпосылкой эффективности права является соответствие его как феномена в целом и отдельных его предписаний общим закономерностям устройства общественной жизни. Как отмечал известный религиозный философ С. Л. Франк, необходимо исходить из религиозного убеждения, подтверждаемого историческим опытом и углубленным рассмотрением общественной жизни, что есть вечные, вытекающие из существа человека и общества закономерности, которые человек хотя и может нарушить, но которые он не может нарушать безнаказанно и которые поэтому определяют истинную цель его стремлений. Он выделял следующие закономерности: общество есть объединение многих людей для совместной жизни, во всяком обществе должна существовать какая-то организация, какой-то порядок, во всяком обществе есть какая-то власть или какой-то авторитет, то есть какая-то инстанция, которой подчиняются все или, по крайней мере, преобладающее большинство и которая обеспечивает единство общей жизни, в обществе действуют некие общие правила, налагающие на его участников обязанности, и т. п.[282] Иногда такие закономерности называли естественными законами, естественным правом и т. п.

Итак, предпосылками эффективности права как социально-духовного регулятора являются закономерности общественной и психической жизни, функции права, особенности его социального назначения.

Среди предпосылок эффективности права можно выделить следующие.

1. Общая онтологическая предпосылка права и его эффективности заключается в том, что право является формой духовного существования человечества, отражая такие необходимые условия существования человеческой личности, как представления о должном и о границах собственного и чужого поведения. Право, его нормы являются отражением законов социального бытия, и в этом плане они «обречены» на существование и действие в обществе. Нельзя не согласиться с тем, что «любая норма есть отражение (адекватное или искаженное) естественной или общественной закономерности»[283].

В философской литературе отмечается, что «деонтологический мир, то есть мир права и нравственности, возможен лишь в том случае, если соблюдаются, как минимум, следующие два условия:

во-первых, признание свободы воли, то есть полной возможности каждого лица поступать так или иначе и в соответствии с этим исполнять или не исполнять свою нравственную или юридическую обязанность, причем для права это требование оказывается особо значимым;

во-вторых, признание принципиальной возможности нормы должного, то есть критерия добра и зла, справедливости и несправедливости, предписывающего поступать так, а не иначе, и в соответствии с этим оценивающего человеческие поступки как добрые или злые, справедливые или несправедливые»[284].

В литературе указывается, что категория социальной нормы раскрывает, прежде всего, три существенных момента социальной действительности: а) качественно-количественную определенность социальных процессов и явлений, их относительную устойчивость; б) функциональную сторону универсального взаимодействия социальных феноменов, то есть момент значения одного явления для другого явления; в) объективную возможность человека осознавать и абстрагировать эти относительно устойчивые, повторяемые и ограничительные процессы в общеобязательных правилах, посредством которых формы поведения закрепляются в желаемом для общества направлении[285].

Итак, существование систем социальных норм и в том числе права обусловлено тем, что они отражают закономерности социального бытия. Е. Н. Трубецкой в свое время отмечал, что всякое право предполагает общество: только в предположении общества разумных лиц можно говорить о праве; с другой стороны, не может существовать и общества разумных лиц без права[286]. В другой интерпретации это означает, что «норма является синтетическим обобщением массовой социальной практики людей, однотипных поступков большого числа индивидов при множестве подобных ситуаций и становится руководством массовым поведением…»[287]. М. И. Бобнева отмечала, что социальные нормы как установления, модели, эталоны должного, с точки зрения общества в целом и социальных групп и их членов, поведения являются наиболее распространенными и эффективными средствами социальной регуляции и социального контроля[288]. П. А. Сорокин указывал, что какую бы социальную группу мы ни взяли – «будет ли то клан, или тотем, или фратрия, или род, или семья, или государство, или церковь, – все эти группы как надындивидуальные единства представляют “замиренную среду”, с определенной организацией, с определенным фиксированным шаблоном поведения, с определенным уставом должностного, запрещенного и рекомендованного взаимодействия ее членов»[289]. Д. Ллойд писал: «Признание того факта, что даже в самом простом по своему устройству обществе необходима какая-то система норм и правил, представляется почти неизбежным. В любом обществе, и примитивном, и развитом, необходимо иметь свод правил, определяющих условия для вступления мужчины и женщины в интимные отношения и совместного проживания, правил, которые будут регулировать семейные отношения, а также условия для ведения хозяйственной деятельности, добычи пропитания, охоты. Кроме того, эти правила должны запрещать действия, наносящие вред благополучию семьи, или племени, или всему сообществу в целом»[290]. В этом плане показательно высказывание Е. Н. Трубецкого о том, что «где свобода отдельного лица не ограничена никакими правилами, никакими предписаниями, там нет вообще никакого права: существенным признаком права является правило или норма, ограничивающая свободу»[291]. Другими словами, аксиоматичными для любого общества являются само представление о необходимости эффективного социального регулирования, сама идея о необходимости ограничения человеческого поведения в общих интересах.

2. Одной из предпосылок эффективности права, в том числе в сравнении с другими социальными регуляторами, может считаться формальная определенность его предписаний, их облеченность в четкие, всем известные формы, документальная форма выражения. Недаром в индоиранской интерпретации под «законом» понимается «то, что держит твердо и установлено прочно»[292]. Письменная форма выражения, как справедливо отмечается в литературе, не только восполняет ограниченные возможности устной традиции в учредительном процессе законосообразности в поведении людей и воссоздании правового и нравственного качества отношений между ними, она выполняет функцию хранилища нормы в ее чистоте, неизменности, устойчивости и силе. Письмо обеспечивает нерушимость закона и создает условия для возникновения особой сферы юридической профессиональной деятельности как области его толкования и применения. По мнению А. Ф. Закомлистова, записанный закон устанавливает механизм эффективной социальной ответственности, поскольку ответственность как устойчивое динамическое образование в жизни общества может существовать только тогда, когда налицо представленный на всеобщее обозрение и всеми признаваемый нормологический способ ориентации в совершении всякого индивидуального действия. Только при такой манифестации закона нарушение его требований может оцениваться как вызов и асоциальное действие, поскольку именно здесь возможно четкое определение факта ненормативности[293]. По его мнению, хотя «юридическое письмо омертвляет правовую жизнь, но оно же создает институциональное публичное законопослушание как согласованный и равный для всех способ ориентации по отношению к законодательству в виде индивидуального следования его положениям и соблюдения его требований»[294].

В. А. Мальцев отмечает, что «обладая свойствами нормативности, формальной определенности и императивности, правовая система в их организующей общности приобретает новое качество – формально-нормативную системность, единый юридический строй, целостный императивно-регулятивный характер. Благодаря этому качеству правовая система придает социальному поведению людей общедозволительную направленность, обеспечивает необходимый уровень организованности и упорядоченности общественной жизни, в полной мере реализует в социуме нормативное бытие… права. Именно формально-нормативная системность с ее обобщающими принципами и постулатами, единым набором императивных юридических средств может всецело проявить богатый потенциал правовой системы в ее активной деятельности по нормативному опредмечиванию и распредмечиванию социального бытия, четко отразить в категориях и схемах формальной определенности онтологию права, привести в упорядоченное движение иерархический ряд правовых ценностей. Такое консолидирующее действие формально-нормативной системности объясняется тем, что она обладает следующими важными системными принципами:

1) целостности, согласно которому свойства правовой системы в целом абсолютно не сводимы к сумме свойств составляющих ее элементов, т. е. свойства целого в праве не выводимы из свойств его частей в силу их неаддитивности. Так, любая нормативно-правовая общность всегда есть нечто большее, чем сумма отдельно составляющих ее нормативных положений;

2) структурности – определенных связей и отношений элементов правовой системы, через которые и осуществляется ее регулирующее воздействие на социальную действительность;

3) функциональности – зависимости каждого элемента правовой системы от его роли в процессе упорядочивания общественных отношений, что в конечном счете обусловливает нормативно-регулирующую эффективность системы в целом. Нормативное функционирование правовой системы отличается относительной стабильностью, общеобязательностью, суверенностью, доминирующим положением среди прочих институциональных регуляторов социального бытия;

4) интегративности – свойством правовой системы комплексно воздействовать на поведение субъектов общественных отношений, в силу чего во всем объеме проявляется ее активный регулирующий характер;

5) иерархичности, в соответствии с которым в правовой системе устанавливаются субординационные связи на ее различных структурных уровнях;

6) динамичности, т. е. гибкости и подвижности структурно-функциональных внутренних и внешних связей и отношений правовой системы, ее способности развиваться и совершенствоваться в соответствии с актуальными требованиями государственного и общественного переустройства;

7) гетерономности, когда данная правовая система может рассматриваться как элемент правовой системы более высокого, общего порядка, в то же время ее элементы могут выступать в качестве систем более низкого, частного порядка. В силу этого принципа ясно и четко устанавливаются многопрофильные межсистемные связи, воспроизводя в каждой правовой системе основные структурные особенности формальной нормативности. Само право в целом предстает при этом как сложная регулятивная метасистема, которая способна охватить все сферы общественной жизни, обеспечить общий правопорядок, осуществить многостороннее нормативное воздействие на социальные процессы, учесть все интересы юридических и физических лиц. Когда право реализуется в едином системном комплексе, то в социуме уже не могут образовываться пустоты, в которых сразу же устанавливаются произвол и беззаконие;

8) открытости, благодаря которому правовая система постоянно обменивается нормативно-регулирующей энергией и информацией с социальной средой. Право как открытая система обеспечивает полную реализацию высших социальных ценностей свободы, равенства и справедливости»[295].

3. Важной онтологической предпосылкой эффективности права является то, что оно закрепляет определенные социальные стандарты, как правило, уже широко распространенные в общественной практике. Норма права «создает мимезис, т. е. методику и технику уподобления, следования этому стандарту как оптимально приемлемому действию, обеспечивающему прочность общественных отношений и социальную консолидацию. Внутренне воспроизводимая динамика следования такому приему овладения окружающими обстоятельствами в отношениях между людьми и означает не что иное, как реально осуществляемый процесс должного как надлежащего и правильного. Юридическое качество социальной нормативности состоит как раз в том, что при анализе конкретной конфликтной ситуации происходит апелляция к стандарту должного, которое с той или иной стороны оказалось нереализованным»[296]. На социальную распространенность и широкую исполняемость предписываемых нормами права вариантов поведения указывалось не раз. Как писал Б. А. Кистяковский, сущность правовых норм не в их внутренней ценности, что по преимуществу можно утверждать о нормах этических и эстетических. Право состоит из норм, постоянно и регулярно осуществляющихся в жизни, и потому осуществление есть основной признак права[297].

4. Общей предпосылкой эффективности как права, так и других социальных регуляторов, является то, что они выполняют адаптивную функцию, связаны с идеей адаптации личности к социальной среде. Система правовых норм является нормативной системой, а потому обладает качествами самообоснования, адаптивности. Нормативность как внешнее предписание, указание и обязанность возникает из массива приемлемости социальных актов, то есть действий, совершаемых в условиях повседневности на виду у всех. При этом приемлемость действия, поступка понимается как его допустимость и признание в созидательном, конструктивном устроении общих дел. Приемлемость, с точки зрения своего внешнего эффекта, означает также усвоение совершенного действия в качестве образца, стандарта, способа поведения, годного к длительному и массовому использованию в качестве социального инструмента или вещного, визуализированного приема в отношениях одного человека к другому[298]. Как отмечается, любая система, в том числе социальная, в процессе формирования и функционирования предполагает две противоположные тенденции: тенденцию к самосохранению и тенденцию к саморазрушению. Основными целями, которые преследует общество, принимая правила, являются: стремление подчинить общественные отношения определенному «жизненному ритму», обеспечить стабильность и защищенность социальной системы, определить порядок разрешения спорных ситуаций, установить механизмы реализации ответственности за возможные нарушения общественного порядка[299].

Проблема правовой адаптивности получила определенное освещение в литературе, прежде всего философской. Так, указывается, что для индивида характерна установка на социальную адаптированность к существующим условиям[300]. Однако думается, что проблема правовой адаптации нуждается в более пристальном научном внимании. Нельзя не согласиться с Э. Мунье в том, что право сдерживает биологический эгоизм, гарантирует каждому человеку его адаптированное существование в «джунглях инстинктов», обеспечивает минимальный порядок и безопасность и тем самым закладывает основы личностного универсума[301].

По мнению В. С. Нерсесянца, нормативность, которую многие связывают только с законом, прежде чем проявиться в законодательстве, существует объективно как проявление сущего в значении должного, императивного свойства бытия, когда оно в своей развитости, определенности и необходимости, то есть в своей оформленности, выступает как критерий и мерило самого себя и всего остального. Применительно к правовой нормативности он отмечает, что нормативность коренится в естественно-исторически обусловленной необходимости правовой формы проявления (опосредования) тех или иных общественных отношений[302]. В психологическом аспекте это означает наличие в психике человека идей нормативности, нормированности общественной жизни и установки на социально-нормативную адаптацию. Мерилом оценки общественным мнением факта юридической действительности является не норма права как формальное установление государства, а общие представления людей о должном, которые и выступают основой осознания того, что есть и что не есть право. В фундаменте должного, когда оно закономерно выражает объективную общественную необходимость, лежит сущее, выражающееся в том, что сами общественные отношения требуют правового закрепления и урегулирования и что их особенность предопределяет характер и пределы юридического воздействия на них[303].

Онтологические предпосылки эффективности права как регулятора неразрывно связаны с сущностными характеристиками психики человека, поэтому они находят свое выражение в сознании и выступают как онтопсихологические. Онтопсихологические предпосылки эффективности, признанности права в сознании по своему «материальному» наполнению могут быть разделены на:

– экономические. Одной из идей сознания является представление о том, что именно право регулирует и гарантирует получение и справедливое перемещение экономических благ;

– политические. Важнейшим ожиданием, предъявляемым к праву, является требование ограничения политической активности, недопущения произвола государства и его отдельных органов и должностных лиц;

– социальные. Любое лицо осознает, что именно право закрепляет, гарантирует и ограничивает интересы, а обращение к праву помогает эти интересы удовлетворить. Сюда же можно отнести идеи социальной справедливости, которые, однако, различаются у представителей различных социальных групп;

– информационные. Это связано с представлением индивида о том, что в праве, его предписаниях он сможет получить необходимую социальную информацию;

– антиконфликтные. Существование и эффективность права, в представлении индивида, помогают разрешению социальных конфликтов, а реализация правовых норм может помочь разрешить конкретный конфликт в свою пользу.

Итак, имеется целый ряд онтологических (онтопсихологических) предпосылок действия права, его эффективности. Они имеют онтологическую составляющую, так как органически заложены в самой сути существования человеческой цивилизации, ее национальных культур, и психологическую составляющую, так как связаны с действием нормативной системы и отдельных правовых предписаний на сознание, внутренний мир личности. Это вытекает из того, что право представляет собой, прежде всего, элемент духовной жизни, форму духовного существования человека. Как отмечает Р. С. Байниязов, «право есть, прежде всего, элемент культурологического строя социума, нормативно-институциональный выразитель и носитель адекватных определенному типу правосознания, типу культуры данного общества представлений, идей, идеалов, моделей возможного и желаемого поведения, эталонов обязанности и ответственности, социальных стереотипов мышления и действия субъектов; право есть часть (компонент) духовной сферы общества…»[304]. Н. Рулан задается вопросом: почему человек соблюдает право? И отвечает следующим образом: «Он подчиняется правилу либо потому, что опыт его жизни или образования сделали это правило частью его внутренней сущности, либо потому, что он опасается санкции за его неисполнение, либо потому, что он считает это правило разумным»[305]. Польский социолог права А. Подгурецкий указывал, что в основе поддержки правовых норм «лежат, прежде всего, убеждения в традиционности этих указаний, усвоение их с самого детства, в процессе воспитания, боязнь осуждения со стороны общественного мнения» и др. Такая позиция по отношению к праву получила наименование «целесообразной».

Другая выявленная им позиция именовалась «принципиальной». Она «базируется на тезисе, что право следует соблюдать либо из-за безусловной справедливости, либо… необходимости соблюдения общественного порядка и боязни санкции»[306]. Хотелось бы при этом сделать оговорку, что психологическое восприятие в обществе различных правил поведения всегда являлось дифференцированным в зависимости от характера самих правил и вида социальных, национальных, религиозных и иных групп.

В качестве предпосылок эффективности права следует рассматривать и выполнение правом ряда функций – регулирования общественных отношений, их охраны, воспитания членов общества и т. д. Социальные ожидания по отношению к праву заключаются в первую очередь в том, что оно упорядочит наиболее важные общественные отношения, поставит их под охрану государства, которая будет со временем совершенствоваться. Поэтому в обществе изначально признается необходимость подчинения правовым принципам и нормам как важнейшему регулятору общественной жизни, что само по себе является предпосылкой социального эффекта от правовых норм, в том числе закрепленных в законодательстве.

Таким образом, главной предпосылкой эффективности права как формы духовного существования человечества является соответствие предписаний права человеческой духовной природе, принципам организации человеческого общежития. Э. Ю. Соловьев указывал, что «законодательное признание за каждым человеком его нравственной и интеллектуальной независимости, способности самостоятельно решать, что для него безусловно значимо, ценно и выгодно, есть первоначало права… Юридический гуманизм – это доверие не к природе, а к основному личностному измерению человека – к его воле, понимаемой как способность самоконтроля и самодисциплины. Правовая оценка поступка позволяет допустить, что по природе своей люди несовершенны, что у них есть много дурных склонностей. Вместе с тем она категорически запрещает заведомо предполагать, будто тот или иной индивид настолько личностно неразвит, что не может противостоять своим склонностям… Правовая оценка поведения предполагает, что каждый член общества в состоянии сам судить, что является для него выгодным или невыгодным, полезным или пагубным. К признанию автономии нравственной добавляется тем самым признание утилитарной автономии или, как выражался А. Смит, “свободы самостоятельного преследования личного интереса”»[307].

Реально значима для человека и его жизнедеятельности не просто некая отвлеченная культура в форме какой-то совокупности вещей и идей, а та особая культурно-социальная среда, в которой он живет и которая создает или «лепит» особый тип мышления и поведения, в том числе и правового, обусловливает и определяет его. Именно эта среда и образует то, что английский ученый Т. Карлейль удачно назвал «корой привычек». Именно в этой «коре привычек» и заключаются истинный кодекс законов и конституция общества, его нравственность, основания правовых институтов. И хотя они часто неписаны, им все повинуются, даже того не замечая[308].

Итак, следует разграничивать предпосылки эффективности права как социально-духовного регулятора, формы духовного существования человечества, разновидности нормативных систем и факторы эффективности конкретных норм законодательства, нормативных актов. Об этих факторах речь пойдет в разделе 2.3 настоящей главы.

2.2. Аксиологические предпосылки эффективности права

Помимо выделения онтологических предпосылок эффективности права как социально-духовного регулятора представляется целесообразным с научной и практической точек зрения выделение ценностных (аксиологических) предпосылок. Выделение аксиологических предпосылок эффективности права должно стать важным шагом в идеологическом обосновании всего государственно-правового развития, определении ценностных ориентиров государственной политики в конкретном обществе в конкретный исторический период.

Важнейшей предпосылкой эффективности права и его предписаний является то, что в праве выражен целый ряд основополагающих ценностей общества и личности. Как отмечает Д. А. Керимов, ценностное содержание нормативно-правовых установок определяется тем, что они являются отражением объективно существующих социальных ценностей, получивших свое выражение в нормах права. Это предопределяет характерное для социально-правовых установок отношение личности к предписаниям этих норм как к выражению значимых социальных ценностей[309]. Включение индивида в наличную систему общественных отношений, сопровождаемое овладением им культурными ценностями, есть вместе с тем и усвоение им права. Если усвоенное право становится свойством, собственной характеристикой личности, то соблюдение правил поведения правового характера обеспечивается само собой, добровольно, без вмешательства со стороны кого бы то ни было, в том числе и государства[310].

Представляется, что именно такое усвоение личностью права как витальной ценности, как важнейшего социально-духовного регулятора, солидаризация личности с правовыми ценностями являются важнейшей аксиологической основой эффективности права. Поэтому адекватное отражение законодательством духовных, экономических, культурных, этнических и иных ценностей служит главной аксиологической предпосылкой действенности законодательства в целом, конкретных нормативных актов и норм.

В литературе право иногда рассматривается как набор ценностей, как некий социальный идеал. Так, С. Л. Ивашевский указывает: «Право, воспринимаемое как идеальное выражение общественных отношений, представляется более функциональным и жизнеспособным в рамках соответствующей системы социокультурных отношений. Будучи признанным гармоничной частью духовного мира человека, оно превращается в наиболее действенный механизм обеспечения развития правовых форм отношений в обществе»[311]. Однако этот идеал должен гармонично сочетаться с правосознанием, должен быть социально и антропологически адекватным. Думается, что если мы говорим о нормах позитивного права, то они выражают социальный идеал не в чистом виде, а «преломленный» через призму государственного его видения и государственных интересов в данный исторический период.

Следует согласиться с мнением С. Л. Ивашевского, что качество правовой нормы должно обусловливаться степенью ее соответствия духовным ценностям общества, его идеалам, потребностям и ожиданиям, а жизнеспособность правовой нормы поставлена в зависимость от социальной востребованности, осознанности ее полезности и правильности, с точки зрения конкретного социума в данный момент истории[312]. Хотелось бы в связи с этим уточнить, что подобная характеристика подходит не к категории качества, а, скорее, к эффективности и социальной ценности нормы законодательства.

В контексте исследования социальных и индивидуальных ценностей и их влияния на регуляцию поведения представляют интерес некоторые выводы известного социолога Эмиля Дюркгейма. По его мнению, с развитием общественного разделения труда возрастает абстрактность групповых ценностей, которая делает возможными индивидуальные ценностные вариации. В результате этого ослабевают воздействия традиционных ценностей, что вызывает социальное напряжение в обществе. Поэтому Э. Дюркгейм и подчеркивал функциональную важность нормативного порядка как средства интеграции общества и, соответственно, ликвидации социальных напряжений.

Для Э. Дюркгейма «интегрирующей» основой общества являлись не материальные общественные отношения, не способ материального производства, а общественное сознание: общие верования, чувства, ценности и нормы. Он указывал, что совокупность верований и чувств, общих в среднем для членов одного и того же общества, образуют определенную систему, имеющую свою собственную жизнь; ее можно назвать коллективным, или общим, сознанием. По его мнению, ослабление верований и чувств, ценностей и норм влечет за собой ослабление социальных связей между людьми, что грозит дезинтеграцией обществу[313]. В подобном ключе высказывались и другие авторы. Так, по замечанию Т. Парсонса, самым важным и основным фактором социальной интеграции является согласованность ценностей, то есть в основе всей социальной и культурной структуры лежат общие цели и принципы, которые большинство членов данной социальной системы рассматривают как желаемые и с которыми оно согласно. Ценностная система представляет собой не только самый глубокий и самый важный источник интеграции, она также является самым устойчивым элементом социально-культурных систем[314]. Представляется, что единство основополагающих ценностей в обществе, непротиворечивость ценностей социальных и этнических групп являются важной аксиологической предпосылкой эффективности права, важным фактором эффективности норм законодательства и действующих в обществе систем корпоративных норм.

Прежде всего определимся с самим понятием ценности. Как известно, в науке вопрос о понятии и классификации ценностей является предметом дискуссий. По замечанию С. И. Попова, сама по себе проблема ценности не нова для философии. Однако специальная ее разработка началась только во второй половине XIX века, когда в рамках буржуазной философии сложился особый, относительно самостоятельный раздел – учение о ценностях, получивший название аксиологии[315]. Еще Э. Дюркгейм считал, что основой общества, которая «интегрирует» его, является не объективная система материальных отношений, а общественное сознание: общие верования, чувства, ценности и нормы. По его мнению, именно ослабление общих верований и чувств означает ослабление социальных связей между людьми, грозящее дезинтеграцией общества, его распадом. Поэтому силу коллективного сознания, его воздействие на индивида Дюркгейм представил в качестве важнейшего средства обеспечения стабильности социальной системы и ее «нормального» функционирования[316].

В современной литературе указывается, что ценности – это существующие в сознании каждого человека ориентиры, с которыми индивиды и социальные группы соотносят свои действия[317]. Н. Н. Алексеев отмечал, что «с метафизической точки зрения ценность есть не что иное, как идея совершенства, в той или иной степени, с тем или иным приближением могущая быть достигнута в пределах посюстороннего мира. Достижение ценностей и их воплощение в посюстороннем бытии образуют различные реальные состояния, характеризующиеся признаком особой положительности. Ценности, воплощенные в действительной жизни лиц, суть состояния добродетелей…»[318]. В. П. Тугаринов отмечал, что ценности суть предметы, явления и их свойства, которые нужны (необходимы, полезны, приятны и пр.) людям определенного общества или класса и отдельной личности в качестве средства удовлетворения их потребностей и интересов, а также идеи и побуждения в качестве нормы, цели или идеала[319].

Имеется в науке подход к ценностям и с религиозных, духовных позиций. Так, Н. А. Бердяев указывал, что «всякая ценность есть лишь культурное выражение божественного в исторической действительности»[320].

Я. Щепаньский предлагает понимать под ценностями материальные или идеальные предметы, идею или институт, предметы действительные или воображаемые, в отношении которых индивиды или группы занимают позицию оценки, предписывают им важную роль в своей жизни и стремление к ним ощущают как необходимость. Ценностями, по его мнению, являются те предметы, которые обеспечивают человеку внутреннее равновесие и стремление к которым дает ощущение хорошо исполненной обязанности, либо те, которые необходимы группе для поддержания внутренней сплоченности, спаянности. Ценности являются регуляторами человеческих стремлений и поступков, позволяют оценивать поступки других, служат основой оценки социальной пригодности членов групп и поэтому определяют принципы социальной иерархии и очерчивают основы совместного общежития[321].

В. Н. Кудрявцев отмечает, что под ценностями обычно понимают предметы, явления и их свойства, которые нужны (необходимы, полезны, приятны и т. п.) людям определенного общества или класса или отдельной личности в качестве средства удовлетворения их потребностей и интересов, а также идеи и побуждения в качестве нормы, цели или идеала[322].

Самое короткое и в то же время самое широкое определение ценности принадлежит Перри: ценность – это любой объект любого интереса. Человек живет и действует в сфере ожидания, это движущее ожидание; по отношению к объекту оно является предвосхищающим интересом, ценность – его функция[323].

В американской социологии начала XX века возобладало отнесение понятия ценностей к области нормативного, что, в конце концов, привело к отождествлению ценностей с нормами и нормативными убеждениями[324].

Для У. Томаса и Ф. Знанецкого ценностью является любой предмет, обладающий поддающимся определению содержанием и значением для членов какой-либо социальной группы. При этом ценности группы совпадают с более или менее ясными и формальными правилами поведения, при помощи которых группа старается удержать, регулировать, а также сделать более общими и более частыми соответствующие виды действий ее членов[325].

По мнению У. Томаса и Ф. Знанецкого, основными ценностями группы являются формальные правила поведения. Однако правила как объекты ориентации в группе порождают к себе определенное субъективное отношение членов данной группы. Более того, эти правила, согласно указанным авторам, не только порождают, но и выражают установки членов группы. Вследствие этого можно заключить, что формальные правила являются в конечном счете проявлением обобщенных установок членов группы. Данный вывод указывает, прежде всего, на то обстоятельство, что социальные нормы как нечто объективное имеют психологическое происхождение[326].

Нередко ценности рассматривают как предметы, явления и их свойства, удовлетворяющие человеческие потребности. Н. Неновски писал: «Ценности – это вещи, обращенные к человеку, это предметы в их связи с человеком, с точки зрения их значимости для человека». Ценность вещей обусловлена их связью с человеком, их способностью удовлетворять его потребности, способствовать развитию его сущности. Критерий того, что является ценностью и что нет, – в самом человеке[327].

Ценностные свойства вещи, явления, процесса не есть свойства, имманентные вещи, явлению, процессу, они не появляются в них, не существуют вместе с ними раз и навсегда. Ценностные свойства привносятся в предмет, явление, процесс, причем как само привнесение, так и сроки его существования обусловливаются многими факторами. В соответствии с приведенными выше общими характеристиками ценность права это такие его свойства, которые привносятся в него сознанием[328].

Следует в этом плане заметить, что и эффективность права в целом и норм законодательства – это тоже набор качеств, которые привносятся сознанием, определяются субъективно.

Итак, в обобщенном виде основные определения понятия «ценность» выглядят следующим образом:

– ценность как знание, на основе которого человек оценивает какое-либо событие или объект действительности, при том, что у него до этого не было соответствующего опыта;

– ценность как некое «положение вещей», к которому стремятся; в этом варианте понятия «ценность» включает в себя нужды, потребности, ожидания, желания, привязанности и вообще тенденцию предпочтения, выбора;

– ценность как действие, отражающее ситуацию, в которой действие для достижения определенной цели само по себе является важным, ценностным[329].

Предметом дискуссий в отечественной и зарубежной науке является вопрос о соотношении ценностной и нормативной ориентаций. Ценностную ориентацию в общем плане определяют как фиксированную в психике индивида социально обусловленную направленность на цели и средства деятельности в определенных ее сферах. Социально-правовые ценностные ориентации, по мнению А. Р. Ратинова, выражают обобщенное отношение личности к праву в целом, его основным целям и принципам, важнейшим правоохраняемым ценностям, практике функционирования правовой системы и т. д. Регулятивное значение таких ценностных ориентаций подтверждается тем, что для правомерного поведения во многих случаях достаточно усвоения личностью правовых принципов и общих целей, которые служат ориентиром в конкретной жизненной ситуации, даже если субъекту неизвестны на эти случаи конкретные регулятивные предписания и запреты[330]. Л. С. Явич выделял такие неотъемлемые компоненты правовой культуры, как ценностные ориентиры, идеалы. Эти высшие духовные ценности, по его мнению, лежат вне права как юридического явления, но служат неким началом законодательства и правосудия, имеют относительно самостоятельное существование и значимость, связаны с мировоззрением соответствующих классов[331]. И. А. Ильин писал о том, что «в основании всякого решения о том, что “правильно”, в основании всякой нормы и, следовательно, в основании всякой правовой нормы, всякого полномочия и обязанности лежит необходимо некоторая, открыто или тайно признаваемая ценность: “должное” есть всегда именно потому “должное”, что содержание его точно воспроизводит форму и содержание ценности… Однако эта ценность нередко уступает место осознанным или полуосознанным суррогатам, например: личному и классовому интересу, народному предрассудку или предвзятой доктрине… Так, в положительном праве немало таких норм, которые имеют более или менее неверные, подчас дикие и иногда унизительные основания или, если угодно, мнимые ценности»[332]. Это положение, несомненно, весьма актуально для процессов правотворчества в современном мире, а также для планирования путей повышения эффективности норм законодательства.

В нашей социологической литературе встречается мысль о том, что следовало бы более строго различать социальные ценности как атрибут культурной ориентации и социальные нормы, которые выступают в качестве элементов социальной организации общества. Теоретически такое различение, по-видимому, позволило бы исследователю более ясно понять специфики ценностей и норм как социальных значений. Однако такая попытка пока сопряжена со многими понятийными трудностями: например, для нашей социологической литературы традиционно отнесение социальных норм к разряду культурных факторов, культурная ориентация понимается не как ориентация на ценности культуры, а шире – как социальная ориентация, и т. д. В эмпирическом же плане вообще трудно четко провести грань между ориентациями на ценности культуры и ориентациями на социальные нормы как на элементы социальной организации[333].

Действительно, социальное, в том числе правовое, нормирование является неотъемлемой частью общечеловеческой и национальной культуры, а право – духовным и культурным феноменом. Правовые предписания, в том числе закрепленные в нормах законодательства, представляют собой отражение духовного и культурного опыта людей. Поэтому эффективность права как социального и культурного феномена, как регулятора неразрывно связана с полным и адекватным отражением социального опыта, существующего в сознании и культурных ценностях.

По мнению известного социолога Т. Парсонса, ориентации действующего индивида имеют две модификации: мотивационную и ценностную. Мотивационная ориентация направлена на желания и планы действующего индивида и, следовательно, на удовлетворение или неудовлетворение его актуальных или потенциальных потребностей. Можно говорить о трех формах мотивационной ориентации: познавательной, волевой и оценочной. Ценностная же ориентация относится к тем аспектам ориентации действующего лица, которые связывают его с соблюдением определенных норм, стандартов, критериев. Трактуя ценности как нормы, Т. Парсонс видел в саморегуляции особый вид взаимодействия, при котором любое отклонение от нормы служит стимулом возвращения к ней. В таком саморегулирующем механизме осоциолог находит основу интеграции общества[334].

А. А. Ручка пишет о так называемой теории ценностнонормативного регулирования. Задачей этой теории является выявление и описание внешних и внутренних механизмов стимуляции человеческой деятельности, связанных с воздействием на нее системы социальных ценностей и норм[335].

По мнению А. А. Ручки, институционализированные ценности и нормы представляют собой определенный уровень общественного сознания, который транслирует свое содержание на уровень индивидуального сознания. Усвоение и принятие (интернализация) индивидуальным сознанием передаваемых ему ценностей и норм создают предпосылки для решения проблемы превращения институционализированных ценностей и норм как внешней меры во внутренний мотив человеческой активности. В силу этого проблема институционализации превращается на уровне индивидуального сознания в проблему интернализации, то есть в проблему наполнения мотивации человека ценностно-нормативным «содержанием»[336].

Социальные ценности и нормы, становясь «содержанием» мотивации человека, воздействуют на его поведение уже «изнутри», в результате чего ценностно-нормативные регулятивы выступают для личности определенным «ориентирующим контекстом». Данный «ориентирующий контекст» является ее критерием, в согласии с которым личность осуществляет выбор действия[337].

Ценностную ориентацию А. А. Ручка определяет как фиксированную в психике индивида и социально обусловленную направленность на цели и средства деятельности в некоторой (некоторых) сфере (сферах)[338].

В терминах теории Д. Н. Узнадзе ценностные ориентации есть фиксированные установки относительно элементов социальной действительности, которые обладают высокой ценностью для данного индивида (личностно значимые). Авторы исследовательского проекта «Личность и ее ценностные ориентации» далее отмечают, что в терминах социальных установок ценностная ориентация представляет собой структурное образование относительно социальной действительности и выражает «направленность личности на определенные социальные нормы и ценности»[339].

По мнению А. А. Ручки, ценностная ориентация личности оказывается, в сущности, ценностно-нормативной, то есть личность ориентируется на ценности и нормы одновременно. Их специфика всплывает на поверхность лишь в зависимости от степени актуальности каждой из них. Тем не менее ценностная ориентация, как правило, характеризуется адекватной совокупностью ценностей-целей и ценностей-средств, между которыми существует диалектическая связь. Причем то, что в одном отношении выступает как цель, в другом может быть средством, и наоборот. Зачастую ценностные ориентации обнаруживают различное отношение к одной и той же ценности: в одних случаях к ней относятся как к цели, а в других – как к средству[340].

В литературе существует мнение о том, что ценностные ориентации представляют собой взаимодействие ценностного и нормативного моментов, то есть личность ориентируется на ценности и нормы одновременно. Вместе с тем отмечается определенное различие между регуляцией социального поведения посредством ценностных и нормативных ориентаций. Первые ориентируют поведение на уровне наиболее приемлемого, максимально возможного варианта с позиций социальной полезности и уровня притязаний личности, вторые – на уровне необходимого и обязательного или допустимого, с возможностью применения формальных или неформальных санкций к человеку, результат деятельности которого лежит ниже этого уровня[341].

Итак, соотношение социально-правовой ценностной и нормативной ориентаций представляется неоднозначным. С одной стороны, нельзя не заметить, что они взаимодействуют друг с другом. Особенно очевидным это становится в тех случаях, когда личность соотносит свое поведение с правовыми нормами, в которых получают свое выражение значимые социальные ценности нашего общества. Усваивая эти нормы, человек одновременно формирует свои ценностные и нормативные ориентации, которые затем в тесной взаимосвязи и взаимодействии включаются в процесс регуляции его правового поведения. С другой стороны, имеются существенные различия в регулятивных возможностях ценностных и нормативных ориентаций. Социально-правовая активность, высокая субъективная ответственность и принципиальность правового поведения преимущественно достигаются при реализации в нем ценностных ориентаций личности. Нормативная система более жестко определяет поведение человека. Это проявляется и в нормативных ориентациях, которые создают больше субъективных гарантий осуществления правомерного поведения независимо от личных усмотрений и побуждений[342]. Основное отличие социально-правовых установок от ценностных ориентаций заключается в том, что они обычно имеют конкретную направленность и предполагают, наряду с субъективным отношением, более выраженную поведенческую готовность к определенным способам реализации этого отношения. Для социально-правовых установок характерна направленность не на цели и принципы, а на объекты и способы деятельности и общения в правовой сфере[343].

Изучение аксиологических предпосылок эффективности права, в том числе в современной России, предполагает необходимость широкого социологического исследования социальных ценностей, в том числе закрепленных в законодательстве, их роли и соотношения. Интересно, что исследования, проводившиеся Российским независимым институтом социальных и национальных проблем с 1992 года, показали следующее. В настоящее время в России существуют три основные модели ценностных систем. Одна тяготеет к индивидуалистической модели западного типа (25–30 % населения), другая связана с носителями традиционалистской российской ментальности и тяготеет к патриархально-коллективистской модели ценностей (35–40 %).

Остальные 30–35 % составляют люди с противоречивым типом нравственного сознания[344].

Говоря о ценностных (аксиологических) предпосылках права как социально-духовного регулятора, следует иметь в виду, что современное право само по себе характеризуется:

– инструментальной ценностью. Оно придает действиям людей организованность, устойчивость, согласованность, обеспечивает их подконтрольность. Право тем самым вносит элементы упорядоченности и порядка в общественные отношения, является средством их цивилизации. Оно выступает незаменимым средством государственного управления;

– общесоциальной ценностью. Воплощая общую (согласованную) волю участников общественных отношений, право способствует развитию тех отношений, в которых заинтересованы как отдельные индивиды, так и общество в целом. Общесоциальная ценность права заключается в том, что оно оказывает воздействие на поведение и деятельность людей посредством согласования их специфических интересов. Право не нивелирует их интересы, не подавляет их, а согласует с общими интересами. Общесоциальная ценность права проявляется в том, что право способно быть выразителем идеи справедливости. Право по своему назначению противостоит несправедливости, оно защищает согласованный интерес и тем самым утверждает справедливое решение;

– самоценностью (собственной ценностью). Самоценность права определяется тем, что оно является выразителем и определителем свободы личности в обществе. При этом ценность права состоит в том, что оно обозначает не свободу вообще, а определяет границы, меру этой свободы. Право противостоит несвободе, произволу, бесконтрольности отдельных индивидов и групп людей. В этом смысле право есть объективно обусловленная в конкретно исторических условиях форма свободы в реальных действиях и поступках людей, в их взаимоотношениях друг с другом; иначе говоря, право есть формальная свобода. В цивилизованном обществе право призвано обеспечить оптимальное сочетание свободы и справедливости.

Самоценность права заключается и в том, что оно гарантирует возможность нормальной деятельности индивидов и организаций. Оно препятствует незаконным вмешательствам в сферу его правомерной деятельности с помощью механизмов юридической ответственности и иных принудительных мер;

– гуманистической (личностной) ценностью. Полезность, значимость права в том, что оно пронизано гуманными началами. Гуманистический характер права проявляется не только в том, что оно открывает личности доступ к благам, но также и в том, что оно выступает действенным средством ее социальной защищенности[345].

Очевидно, что ценность права в различных ее аспектах является мощной предпосылкой его эффективности в конкретном обществе.

С. С. Алексеев пишет, что социальная ценность и своеобразие права состоят в том, что оно способно оперативно учитывать потребности общественного развития, сохраняя все время значение устойчивой, стабильной, нормативно-правовой системы общественного регулирования[346]. Представляется, что учет общественных потребностей является одним из важных факторов обеспечения эффективности норм законодательства, однако этот фактор далеко не единственный.

Ю. И. Гревцов отмечает, что право во всем многообразии его форм и институтов может служить ценностью, поскольку:

– давно признано, что оно выполняет функцию регулятора человеческих стремлений и поступков;

– право, безусловно, позволяет оценивать поступки и потому может служить основой (технологией) совместной жизни людей в рамках той или иной социальной иерархии;

– живое, действующее право способно «настраивать» людей и воздействовать на их поведение в направлениях, которые с точки зрения общественной пользы и даже государственного интереса являются желательными;

– право в полной мере отвечает и такому признаку социальной ценности, как способность меняться в зависимости от интересов, намерений людей, то есть приспосабливаться к их чаяниям и устремлениям[347].

Думается, что все указанные моменты можно рассматривать и как предпосылки эффективности права. Являясь изначальной ценностью для всей человеческой цивилизации, для конкретных народов и государств, право как регулятор изначально несет в себе определенный «заряд» эффективности. К действию права предъявляются определенные социальные ожидания, которые в большей или меньшей степени воплощаются в законодательстве того или иного государства в соответствующий исторический период.

Итак, рассмотрим более детально конкретные аксиологические предпосылки эффективности права как социально-духовного регулятора. Во-первых, важнейшей культурно-психологической и аксиологической предпосылкой эффективности права как социального регулятора является нормативность культуры. Г. Д. Гриценко отмечает, что нормативность культуры обеспечивает координацию и организацию действий индивидов, входящих в социальное целое. Нормативность как организационное и координационное средство проявляется в форме институционализации общественных отношений и поведения людей. Ее сутью является выявление объективных, не зависящих от индивидов правил поведения и обеспечение их выполнения определенным механизмом. Процесс институционализации отношений предполагает их формализацию и стандартизацию. Институционализация начинается при взаимодействии уже двух субъектов. На этой стадии ее результатом является возможность предвидеть действия другого, то есть их взаимодействие становится предсказуемым[348].

Право как феномен культуры, социально-духовный регулятор неотъемлемо связано с сохранением, выражением и защитой в законодательстве основополагающих социальных и культурных ценностей. При этом законодательство конкретного государства может выражать правовые принципы и ценности в большей или меньшей степени, что предполагает возможные существенные расхождения в степени авторитетности тех или иных нормативных актов как форм выражения права. Соответственно и набор этих принципов в различных обществах и даже социальных группах будет различаться. Таким образом, нельзя говорить о некоем абсолютном и окончательном «наборе» ценностей, соответствие или несоответствие которым будет влиять на эффективность права и норм законодательства. Однако в каждом конкретном обществе такой «набор» подлежит обязательному изучению как с позиций общечеловеческих ценностей, так и с позиций соотношения с приоритетами политики государства.

В частности, одной из важных ценностей, выражаемых правом, является идея равенства. В контексте психологических основ эффективности права это соответствует идее равенства как основополагающей аксиоме внутриличностного права.

О равновесии, согласовании иногда говорится как о всеобщих законах человеческого существования[349]. В социологической и культурологической литературе через категорию равновесия рассматривается вся культура в целом[350]. Иногда равенство в значении равноправия рассматривается как признак сущности справедливости[351].

Следует оговориться, что в современных условиях проблема равенства и неравенства в праве и обществе приобретает определенную специфику. Недаром ряд авторов отмечают, что глобализация – это создание новых моделей неравенства. В сетевом обществе есть нарождающиеся сети власти, связанные через национальные границы новыми коммуникационными технологиями, и чье-либо состояние, власть и влиятельность определяются тем, связан ли он с этими сетями. Равенство становится менее четко определенным границами национального государства[352].

Естественно, что такое положение не может не влиять на эффективность права и норм законодательства в национальном масштабе.

Глобализация сопровождается серьезной нивелировкой культурных и законодательных особенностей в обществах и государствах, конфликтами ценностей и норм глобального и национального масштабов. Поэтому важнейшей задачей современного государства представляется работа по определению нормативных и культурных, ценностных приоритетов социального развития. Это важно и в контексте повышения эффективности права и норм законодательства.

Хотелось бы подробнее остановиться на проблеме выражения идеи равенства как аксиологической предпосылки эффективности права. В литературе отмечается, что понятие «равенство» представляет собой определенную абстракцию, то есть является результатом сознательного (мыслительного) абстрагирования от тех различий, которые присущи уравниваемым объектам. Уравнивание предполагает различие уравниваемых объектов и вместе с тем несущественность этих различий (то есть возможность и необходимость абстрагироваться от таких различий) с точки зрения соответствующего основания (критерия) уравнивания[353]. Как отмечает В. С. Нерсесянц, правовое равенство не столь абстрактно, как числовое равенство в математике. Основанием (и критерием) правового уравнивания различных людей является свобода индивида в общественных отношениях, признаваемая и утверждаемая в форме его правоспособности и правосубъектности. В этом и состоит специфика правового равенства и права вообще. Правовое равенство в свободе как равная мера свободы означает и требование соразмерности, эквивалента в отношениях между свободными индивидами как субъектами права[354].

Некоторые авторы выделяют две стороны или два компонента понятия равенства: юридическое равенство, заключающееся в гарантируемой законом возможности действовать в известных пределах (то есть не нарушая закона) по собственному усмотрению, и создание для каждого человека условий, позволяющих действовать в соответствии со своей свободной волей, то есть известное равенство условий[355].

Можно согласиться с мнением, что «формализм» права не означает стирание всех различий между людьми. Уравнивая всех по некоему формальному принципу, право, не требуя принудительного самосовершенствования или проявлений духовной и социальной свободы, оказывается условием реализации человеческих способностей именно тем, что отдает их реализацию на личное усмотрение граждан. В этом плане формальное равенство выступает своеобразным гарантом человеческой уникальности. Право как формальное равенство очерчивает некий горизонт для самореализации личности. От того, насколько широк и вместе с тем социально адекватен этот горизонт, зависит эффективность права как регулятора и норм законодательства в конкретном государстве.

Следует отметить, что далеко не все авторы признают выражение правом идеи равенства. Напротив, некоторые говорят об иерархичности, неравенстве как основополагающем социальном и правовом принципе. Так, С. Л. Франк писал, что «идея равенства вытекает из идеи абсолютной ценности самодовлеющей человеческой личности, из обоготворения каждого отдельного человека. Равенство, в абсолютном смысле слова, есть начало в общественной жизни, совершенно не осуществимое и никогда еще в истории не осуществленное… Строение общества должно отражать на себе различие в авторитетности, качественной годности, онтологической значительности отдельных его членов и соучастников»[356]. Н. А. Бердяев в связи с этим отмечал, что вся космическая, в том числе общественная, жизнь иерархична. Бытие личности предполагает различия и дистанции, формы и границы. Личность не терпит хаотического смешения, плебейского стирания всех границ и различий[357]. В кибернетической литературе указывается, что обязательным атрибутом самоуправляющихся систем является иерархическое управление с последовательно возрастающими уровнями сложности, когда цели управления корректируются и уточняются в процессе самонастраивания системы[358].

С. Л. Франк писал, что «начало иерархии есть ближайшим образом природное, естественное свойство общества, в котором оно сходно с организмом, со всякой жизнью… Мерилом правильного устройства общественной иерархии может быть не то, в какой мере оно совместимо с удовлетворением человеческих вожделений, корыстного и завистливого стремления человека быть не ниже другого, а лишь то, в какой мере общественный порядок обеспечивает правильный иерархизм, т. е. действительно ставит каждого соучастника общества на надлежащее, соответствующее его достоинствам и способностям место»[359].

Э. Фромм указывал: «…человек может попытаться достичь единства с внешним миром тем, что он полностью подчиняется человеку, группе, институту или богу. Таким образом он преодолевает отторгнутость своего индивидуального бытия, становясь частью другого человека или чего-то еще, что больше, чем он сам; он переживает свое самоотождествление в единении с силой, которой подчинился. Другая возможность для преодоления этой обособленности лежит в прямо противоположном направлении: человек может попытаться достичь единства с внешним миром тем, что он приобретает над ним власть, при этом он делает других составной частью самого себя и таким образом трансцендирует свое индивидуальное бытие через порабощение других»[360]. Э. Фромм писал также о садомазохистских тенденциях в развитии личности, о том, что «если человек находит определенную социальную базу для удовлетворения своих мазохистских потребностей (например, это может выражаться в беспрекословном подчинении лидеру), то он обретает определенную уверенность уже за счет осознания того, что он не одинок в своем подчинении, таких, как он, – миллионы, которые разделяют его позицию и взгляды на жизнь»[361]. И далее: «Отречение от своей индивидуальности, уничтожение собственного “я” для того, чтобы избежать невыносимого чувства бессилия, – это лишь один из аспектов проявления мазохистских наклонностей. Другая сторона этого понятия – горячее стремление превратиться в часть большого целого, которое сильнее и могущественнее, попытка слиться с внешней силой и стать всего лишь одним ее составляющим. Подобная сила может подразумевать все, что угодно, – другого человека, общественный институт или предприятие, Бога, нацию, вождя, совесть или какую-то моральную зависимость. Определив себя как крупицу этой могущественной силы, которую индивидуум склонен считать единственно прекрасной, неповторимой и неколебимой, он получает право на какую-то часть ее славы и могущества, становится причастен к ее жизни… Мазохист избавлен от тяжкого бремени принятия кардинальных решений, эту функцию выполняет за него та самая сила»[362].

В литературе справедливо отмечается, что установление строгих иерархических отношений – характерная черта любого правового порядка или правовой системы, которые состоят из многочисленных правовых актов, имеющих различную правовую силу и вследствие этого занимающих разные места в пирамиде правовых актов системы. Посредством иерархии в праве достигаются единство большого числа различных правовых норм и их согласованное действие[363]. В то же время многие авторы сводят проблему иерархии в праве, по существу, к ранжированию правовых актов по юридической силе, а также к распределению государственных органов на вышестоящие и нижестоящие. Иерархичность в праве имеет онтологическую основу и не сводится к формальным моментам. Принцип иерархии закреплен и в сознании.

Итак, важнейшей аксиологической предпосылкой эффективности права как социально-духовного регулятора является выражение им фундаментальных социальных и внутриличностных ценностей – равенства и иерархичности. Идеи сочетания равенства и иерархичности органично «вплетены» в ткань права, в базовые ценности правосознания. Поэтому думается, что и эффективность законодательства конкретного государства будет во многом зависеть от того, насколько адекватно и эффективно преломляет оно данные ценности к реалиям конкретного общества и государства, потребностям социального развития в данный исторический период.

Другая внутриличностная ценность, отражаемая законодательством и лежащая в основе его эффективности, – идея справедливости. Неотъемлемой предпосылкой эффективности права и норм законодательства является то, что они в той или иной мере отражают справедливость в конкретном пространственном и временном аспекте. Справедливость многими считается своего рода главным достоинством, на основе которого выводятся критерии индивидуального поведения и социальной жизни в целом[364]. В этом плане Г. Д. Гурвич писал, что «справедливость… обладает способностью напрямую создавать право: она не столько противопоставляет себя праву, сколько создает его. Справедливость не может служить основой для критики и оценки права, поскольку является одним из его элементов»[365]. Критикуя естественно-правовые доктрины, он отмечал: «Необходимость прочного порядка, безопасности и мира, собственно, и является сущностью справедливости, которая при любой попытке ее осуществления требует включения в систему позитивного права, поскольку только таким способом справедливость может быть осуществлена (такое осуществление означает установление баланса через эффективное согласование притязаний одних с обязанностями других)». Таким образом, Г. Д. Гурвич дает следующее определение права: «Право представляет собой попытку осуществить в данных социальных условиях идею справедливости (т. е. предварительного и по своей сущности многообразного примирения противоречивых духовных ценностей, воплощенных в данной социальной структуре) путем многостороннего императивно-атрибутивного регулирования, основанного на неразрывной связи между правопритязаниями и обязанностями; это регулирование обретает действенность через нормативные факты, которые придают регулированию социальную гарантию эффективности, и может в некоторых случаях обеспечивать выполнение своих требований посредством заранее установленного внешнего принуждения, что не предполагается как обязательное»[366].

Справедливость рассматривается в литературе и как идеальная цель общественных отношений, в том числе государственно-правовых, и как критерий их оценки. Справедливость проявляется в других ценностях, она устанавливает их иерархию и соотношение между ними. Конкретное преломление тех или иных ценностей подлежит проверке на предмет справедливости[367].

В литературе отмечается, что на протяжении всего своего развития право обеспечивало исторически возможные масштаб и меру справедливости как уровень возможной реализации частных интересов отдельными индивидами в исторически конкретных социальных образованиях[368]. В. К. Самигуллин охарактеризовал сущность права следующим образом: «Право – это компас, стрелка его всегда указывает туда, где сходятся свобода и справедливость»[369].

Следует согласиться с мнением, что без справедливости как качества и внутреннего принципа личности, без соответствующих ценностных ориентаций не может функционировать и справедливая правовая система[370]. В связи с этим неверными представляются воззрения о том, что в правосознании лишь отражаются явления материальной правовой действительности и складывается отношение к ним. В истории человечества было немало людей и даже народов, не знавших ни одного закона. Однако в сознании любого человека существуют представления относительно того, что должно лежать в основе общественной жизни, справедливого социального устройства. Данные идеи можно назвать внутриличностным правом (некоторые авторы называли это интуитивным правом, правовым менталитетом и т. д.). Любые правовые нормы, мероприятия государства, акты правовых учреждений человек соизмеряет с этим внутриличностным правом, с комплексом внутриличностных принципов, ценностей и установок. И от соответствия этих норм, актов принципам внутриличностного права зависят их принятие, признание и исполнение индивидом. Никакая красота языка нормативного акта, его четкость, разумность применительно к общественному развитию в целом и т. д. не заставят индивида автоматически принять этот акт и солидаризироваться с ним. В таком случае он будет соблюдать и исполнять эти нормы по мотивам страха либо личной материальной выгоды. Малейшее ослабление этих стимулов будет означать полное отторжение норм, их массовое нарушение и совершенную неэффективность. Таким образом, реакция индивида на нормы позитивного права (нормы законодательства) есть результат их сравнения с набором правовых идей и ожиданий личности. В этом плане И. А. Ильин выделял так называемое естественное правосознание. Он указывал: «Именно естественное правосознание как предмет знания о “самом”, “настоящем”, едином праве должно лежать в основе всякого суждения о “праве” и всякого правового и судебного решения, а потому и в основании тех “законов”, которые устанавливаются в различных общинах и государствах уполномоченными людьми под названием “положительного права”. Чем развитее, зрелее и глубже естественное правосознание, тем совершеннее будет в таком случае и “положительное право”, и руководимая им внешняя жизнь людей…»[371]

Ряд авторов обоснованно указывают на то, что «справедливого как устоявшегося явления не существует в природе. Это явление, как и другие социальные феномены, внутренне противоречиво»[372]. Поэтому заслуживает внимания мнение о том, что современная эпоха с ее процессами глобализации особенно требует межкультурного диалога по обоснованию справедливости и, следовательно, разработке принципов универсальной справедливости. В содержание универсальной справедливости включаются: а) требование равенства («действовать одинаково в одинаковых условиях»), которое формулируется как требование непредвзятости и запрет произвола; б) идея взаимосвязи содеянного и расплаты за это; в) требование равновесия между утратой и приобретением («справедливого обмена»), которое имеет смысл не только для хозяйственной деятельности. Назначением справедливости традиционно считаются поддержание и воспроизведение равновесия или равной меры. Она применима как для критической оценки поведения человека с позиции определенных правил, так и для критики самих этих правил и их применения[373].

На наш взгляд, понимание справедливости, ее сущности и различных аспектов государством в лице своих органов и должностных лиц, в том числе закрепленное в нормах законодательства, должно соответствовать этнокультурному идеалу справедливости, комплексу ее требований, существующему в менталитете соответствующего народа, его нравственных устоях и традициях, в сознании людей. Нормы законодательства, выражающие этот идеал или хотя бы не противоречащие ему, будут более эффективны, нежели нормы, регулирующие те же отношения, но в отрыве от ментальных «корней» справедливости. В этом плане интерес вызывает обращение ряда авторов к изучению глубинных основ правосознания, в частности архетипов. Так, М. Г. Тюрин пишет, что архетипические структуры представляют собой фиксацию правового опыта, базовых сценариев юридического мышления, режимов взаимодействия между личностью, обществом и государством. При этом он указывает, что правовым архетипом является преемственно воспроизводящийся из поколения в поколение первичный правовой идеал, возведенный посредством духовно-нравственных норм и приоритетов в канон правового развития, обусловливающий ценностную систему и типизированный шаблон социально-правового взаимодействия в системе «личность – общество – государство»[374].

Другой важной аксиологической предпосылкой эффективности права является то, что оно выражает такую основополагающую социальную ценность, как порядок, организованность. Проблема организованности социальной жизни и форм ее поддержания является дискуссионной в отечественной и зарубежной науке. Некоторые социологи вообще выражают сомнение в самом существовании социальной дезорганизации и высказывают мысль, что имеются лишь различные виды организации[375]. Согласно ряду определений права оно является «системой общественного порядка, основанной на учете интересов разных слоев общества, их согласии и компромиссах»[376]. А. Гелен отмечает: «То, что человек есть существо дисциплины и что он… создает культуру, отличает его от любого животного и одновременно его определяет»[377]. И. А. Ильин в свое время справедливо указывал на то, что норма есть «суждение, устанавливающее известный порядок как должный, или еще проще: это есть выраженное в словах правило лучшего…»[378]. Е. Н. Трубецкой писал, что право есть порядок, регулирующий отношения отдельных лиц в человеческом обществе[379]. В связи с этим в литературе отмечается, что «многовековая борьба за повышение эффективности правового регулирования состоит из попыток превратить право в “параметр порядка”, т. е. придать ему приоритетную силу перед остальными факторами»[380]. Юридический аспект права, находящий выражение в индивидуальном сознании, заключается в том интеллектуальном усмотрении, которое М. Вебер в свое время охарактеризовал как «значимость» порядка: «Поведение, особенно социальное поведение, а также социальные отношения могут быть ориентированы индивидами на их представление о существовании легитимного порядка. Возможность такой ориентации мы будем называть “значимостью” данного порядка. “Ориентировать” поведение на “значимость” порядка можно, конечно, не только “следуя” его (усредненно понятому) смыслу. Даже в тех случаях, когда этот (усредненно понятый) смысл “обходят” или сознательно “нарушают”, на поведение в ряде случаев продолжает показывать действие возможность того, что порядок в какой-то мере сохраняет свою значимость (в качестве обязательной нормы). Прежде всего из чисто целерациональных соображений. Вор, скрывая свой поступок, ориентируется на значимость законов уголовного права. Он вынужден скрывать его именно потому, что в определенной среде порядок сохраняет свою “значимость”. “Значимость” порядка заключается и в том, что, реализуя принадлежащее ему право, индивид ориентируется на то, что его действия и их направление как соответствующие закону найдут в случае возникновения спора об этом праве защиту со стороны государства»[381].

В литературе отмечается, что «амбивалентность человеческой природы проявляется в стремлении людей одновременно и к порядку, и к свободе. Аналогичный характер носят и устремления правовой системы»[382]. Естественно, что в разные исторические периоды и применительно к различным государствам соотношение стремлений к свободе и порядку было различным. Поэтому думается, что важнейшей задачей государства и его правотворческих органов является адекватное отражение в законодательстве определенного баланса этих стремлений в соответствующий период. Этот баланс определяется конкретной культурно-исторической, экономической, идеологической, психологической ситуацией в соответствующий период.

В социологической литературе указывается, что организованность представляет собой порядок событий, подчиняющийся совокупности конститутивных правил и подразумевает два необходимых условия. Во-первых, предполагается, что деятельность развертывается таким образом, что на любой стадии или на любом этапе функционирования системы ситуации, с которыми сталкиваются участники этой системы, и альтернативные возможности действия предусматриваются правилами. Во-вторых, организованность предполагает, что все участники заинтересованы в том, чтобы «играть в данную игру», то есть принимать порядок, предлагаемый правилами этой игры, и выбирать тот или иной образ действий из числа конститутивных возможностей, указываемых правилами[383].

Таким образом, категории права и порядка неразрывно связаны, поскольку социальный порядок предусматривает существование определенных правил, ограничений, норм. Применительно к нормам законодательства следует отметить, что выработка наилучших с точки зрения социального порядка норм и их закрепление в законодательстве представляются важнейшей задачей государства в контексте обеспечения эффективности норм законодательства.

Некоторые авторы исходили из существования двух правопорядков – выраженного в правовых нормах и существующего в жизни[384]. Думается, что, скорее, следует говорить об идеальном с точки зрения социально-духовного развития конкретного общества порядке и порядке, закрепленном в нормах законодательства и образуемом правомерным поведением субъектов права. Эффективность второго в этом плане зависит от того, насколько он соответствует первому правопорядку.

Порядок, утверждаемый правом, организованность общественных отношений должны иметь определенную меру. Эта мера получает свое закрепление в законодательстве. Превышение меры упорядоченности общественной жизни в законодательстве получило в науке наименование «неправовой порядок» или «неправовой сверхпорядок». Один из авторов этой концепции, В. А. Бачинин, отмечает, что образ неправового порядка чаще всего обретает вид веры во всемогущество организационных усилий регулятивно-репрессивного характера. Утопически ориентированная мысль, поддерживаемая авторитарной властью, не терпящей возражений и не признающей препятствий, нацеливается на задачу полной рационализации общественной жизни. Власть обнаруживает вкус к мелочной регламентации всех, больших и малых, движений социального организма. На алтарь неправового сверхпорядка приносится непомерное количество жертв. Постоянно совершающиеся при этом нарушения меры упорядоченности приводят к тому, что постепенно на месте животворных форм естественного и позитивного права воцаряются механистические структуры неправа, не имеющие долговременного жизненного потенциала и потому обреченные. Неправовой «сверхпорядок» оказывается на поверку дисномией, то есть беззаконием[385].

Представляется, что термин «беззаконие» не вполне применим в данном случае. Имеет место, скорее, несоответствие законодательства как формы выражения права самому праву как социально-духовному регулятору, хранителю социально-культурного опыта конкретного общества и конкретного народа. Несоответствие праву как выразителю комплекса социально-духовных ценностей, взятому в конкретном культурно-историческом контексте, может стать мощнейшим антифактором эффективности законодательства и его норм.

Итак, направленность права на упорядочение социальной и психологической деятельности, на рост ее предсказуемости и адаптивности есть важная психологическая и аксиологическая предпосылка эффективности права и его предписаний.

Другая основополагающая социальная ценность, выражаемая правом – свобода. От способности системы нормативных актов реализовать свободу личности, ее активность в различных ее проявлениях во многом зависит действенность предписаний законодательства, системы законодательства в целом. Как указывается в литературе, история развития человечества – это в известном смысле история его свободы и культуры. Без нее человек не может реализовать намеченные цели, реализоваться как личность. Само существование индивидуальности человека по определению связано с его независимостью, полнотой самореализации. Если люди не обладают свободой, а действуют только по необходимости, то вопрос об их ответственности за свое поведение теряет смысл[386]. Недаром Э. Мунье отмечал, что «человек – существо сотворенное, но его конституирующим началом является свобода»[387]. Н. А. Бердяев представлял личность как духовный инструмент свободы, как сущность, определяемую лишь из себя, не подвластную какой-либо внешней детерминации[388]. Л. С. Явич по этому поводу указывал: «От несвободы и бесправия к свободе и праву – таков тернистый, но необратимый путь развития человечества и цивилизации… Право – равная мера свободы, в конечном счете зависимая от ступени поступательного развития истории. Уникальность права как средства упорядочения общественных отношений заключается в том, что тут социальный контроль основан в первую очередь на обеспечении социальной свободы, творческой инициативы каждого, в равной степени ограниченной, с тем чтобы исключить произвол и анархию в обществе»[389].

Некоторые авторы справедливо указывают, что именно процесс освобождения от господства внешней детерминации и есть процесс духовного созревания[390]. Нельзя не задуматься над словами В. С. Соловьева о том, что «свобода есть необходимое содержание любого права, а равенство – его необходимая форма»[391]. По мнению Э. Фромма, наиболее показательным отображением фундаментальной связи между человеком и свободой является библейский миф об изгнании из рая. Миф отождествляет начало истории человечества с актом выбора, но при этом подчеркиваются греховность этого первого акта свободы и те страдания, которые явились его следствием. Таким образом, акт неподчинения, акт свободы прямо связывается с началом человеческого мышления[392]. По словам Н. А. Бердяева, «право потому и имеет такое огромное значение в человеческом общении, что оно является охраной и гарантией минимума человеческой свободы, что оно предохраняет человека от того, чтобы жизнь его целиком зависела от моральных свойств, от любви или ненависти другого человека»[393]. Свобода личности – это предоставленная человеку возможность мыслить и поступать в соответствии со своими убеждениями, взглядами и представлениями о желаемом и должном, добиваться осуществления поставленных перед собой целей и таким образом реализовать свое «я» в объективном мире, изменяя его на основе познанных законов развития природы и общества[394].

В литературе отмечается, что свобода общества и отдельного человека проявляется в различных сферах:

– расширение господства над природой и совершенствование отношений, возникающих в процессе производства и распределения материальных благ (социально-экономическая свобода);

– овладение законами, управляющими обществом, регулирование на их основе отношений между государством, общественными организациями и гражданами (политическая свобода);

– свободное развитие науки, искусства, культуры, духовное обогащение общества (духовная свобода);

– утверждение и развитие моральных ценностей общества (нравственная свобода);

– введение и реализация правовых дозволений, предписаний и запретов, защищающих интересы человека и государства (юридическая свобода).

Все виды свободы, в большей или меньшей мере, полностью или частично, выступают в правовом опосредовании, то есть принимают форму юридической свободы[395]. Однако в контексте изучения проблем эффективности в праве следует различать свободу как ценность, выражаемую правом как социально-духовным регулятором, и выражение этой свободы в законодательстве конкретного государства в конкретный исторический период. В законодательстве государства свобода как правовая ценность может выражаться неполно или неточно, что снижает эффективность норм законодательства, прежде всего психологическую.

По справедливому замечанию А. Ф. Закомлистова, право и свобода «одновременно воплощают в себе полноту жизни, которая выступает в качестве исходной ценности. Одновременно чувство жизни сопряжено с оптимальной степенью самообладания как определенного объема и полноты власти над окружающими обстоятельствами». Свобода не есть растекание человеческой активности, а суть сосредоточенное и упорядоченное устроение общих дел, ее конституцию и составляют нормативы исторически реализованного типа права[396].

Вопрос о сущности свободы был и остается дискуссионным. Так, Х. Ортега-и-Гассет связывал свободу с осуществлением выбора: «Мир – в пределах неумолимо очерченного горизонта – всегда представляет нам разнообразные возможности действия, и нам не остается ничего, кроме как выбирать из этого разнообразия, осуществляя таким образом на практике свою свободу. Среда – здесь и сейчас, – в которую мы неумолимо внедрены, пленниками которой являемся, каждый миг предлагает нам возможность нескольких, различных поступков или действий, безжалостно предоставляя нас собственной инициативе и вдохновению, а следовательно, и возлагая на нас ответственность»[397]. В современной литературе свободу рассматривают так же, как пространство свободного движения, в определенных границах. При этом подразумевается движение физическое, социальное, ментальное[398]. Хотелось бы добавить в этот перечень и движение управленческое и правовое.

Э. Фромм обращал внимание на то, что свобода индивида в современном обществе в значительной мере иллюзорна. Он сознавал, что нет внешней силы, заставляющей индивида заключать те или иные контракты; законы же рынка, действующие как бы за его спиной, осознаются им в меньшей степени; следовательно, он считает себя свободным, хотя в действительности не свободен[399].

Марксизм понимал свободу как способность и возможность действовать на основе познанной естественной и социальной необходимости. Отсюда следует, что степень активности личности обусловлена, прежде всего, познанием естественных и общественных закономерностей: чем глубже эти знания, тем больше возможностей для проявления личностной активности. В правовом аспекте свобода означает, с одной стороны, соответствие правотворческой деятельности объективным закономерностям природы и общества, правовой системы – естественной и социальной необходимости. С другой стороны, соответствие социальной деятельности личности правовым предписаниям, которые не воспроизводят идеально все варианты возможного поведения, а дают ориентиры должного поведения, рамки варьирования поведения личности[400].

Важнейшей аксиологической предпосылкой права, по нашему мнению, является предоставление индивиду возможностей для самореализации, использования свободы для раскрытия своих способностей в рамках правил человеческого общежития. Право, с одной стороны, предоставляет свободу, с другой – очерчивает ее рамки на основе предшествующего духовного и социального опыта, а также задач общественного развития.

Свобода – не только «использование» личностью природной и социальной, в том числе правовой, действительности. Правотворческая и правореализующая деятельность людей является одновременно адаптационной в отношении среды. В качестве примера можно указать на возрастание в условиях научно-технической революции технических норм, получивших санкцию государства и направленных на то, чтобы человек, познавая природу, преобразуя ее, сам был приспособлен к имеющимся условиям жизнедеятельности.

Осуществляя свободу правового выбора и правовой деятельности, человек субъективирует свое содержание на правовом уровне, усваивает и присваивает правовые ценности, относится к ним как к личностным ценностям, давая им положительную или отрицательную оценку, в зависимости от этой оценки выбирает тот или иной вариант правового поведения. Тем самым без свободного волеизъявления становится невозможным само психологическое принятие права, солидаризация с ним, а значит, и психологическая эффективность как права в целом, так и конкретных норм законодательства.

Как отмечается в литературе, своеобразие права заключается в том, что оно обуздывает свободу ради свободы, а цивилизованный порядок не исключает свободы, а предполагает ее. Право с самого своего возникновения должно было оберегать те необходимые степени свободы, без которых невозможны ни творчество, ни здоровое самоутверждение, ни полнокровная человеческая жизнедеятельность[401]. Как отмечает О. В. Мартышин, «человечество давно пришло к выводу, что ради беспрепятственного и гарантированного осуществления свободы ее нужно в известной мере ограничить»[402].

Право как социально-духовный регулятор представляет собой не просто всеобщий масштаб или равную меру свободы индивидов. Свободные индивиды суть и смысл права как регулятора, как формы духовного существования человечества, показатель его эффективности, выполнения им своего назначения. Там, где отрицается свободная индивидуальность, личность, правовое значение физического лица, там нет и не может быть права (и правового принципа формального равенства), там не может быть и каких-то действительно правовых индивидуальных правовых и иных (групповых, коллективных, институциональных и т. д.) субъектов права, действительно правовых законов и правовых отношений как в обществе в целом, так и в конкретных различных сферах общественной и политической жизни. Там не может быть и подлинной эффективности права и законодательства.

Свобода как универсальная способность человека делает право не только возможным (понимание сути правил, способности к суждению), но и необходимым (необходимое ограничение свободы). Право обосновывается тем, что оно является институтом, с одной стороны, делающим свободу возможной и, с другой стороны, препятствующим трансформации свободы во вседозволенность. Соответственно между правом как социально-духовным регулятором и человеком существует следующая зависимость: право есть система правил, делающих жизнь человека возможной и предсказуемой, в то время как основные факты человеческой природы делают такие правила необходимыми. Это, как представляется, выступает одной из аксиологических предпосылок эффективности права.

Н. А. Бердяев указывал, что «свобода есть внутренняя творческая энергия человека. Через свободу человек может творить совершенно новые формы жизни, новую жизнь общества и мира»[403]. Успех этих актов свободного творения будет означать и успех права, его эффективность.

При исследовании эффективности права свободу нельзя рассматривать только применительно к действиям. Свобода, как и право, есть, прежде всего, духовный феномен. Не зря в ряде работ духовная свобода рассматривается как отдельная ипостась свободы. Так, например, Я. Шапп понимает под духовной свободой свободу науки, веры и искусства[404]. Е. Н. Трубецкой в свое время различал внутреннюю и внешнюю свободу применительно к категории «свобода выбора». Он писал: «Право предполагает свободу выбора в двояком смысле: во-первых, как способность нашей воли сознательно избирать то или другое поведение (свобода внутренняя) и, во-вторых, как возможность действовать вовне, преследовать и осуществлять какие-либо цели в мире внешнем (свобода внешняя). Свобода внутренняя… предполагается правом как условие его существования: к ней предъявляются веления права; веления эти имеют смысл лишь постольку, поскольку они обращаются к существу, способному сознательно избирать ту или другую цель, тот или иной образ действий. В этом смысле слова свобода составляет неотъемлемое психическое качество всякого разумного существа»[405].

Философский вопрос о соотношении необходимости и свободы в поведении человека занимает важное место в системе проблем социальной детерминации поведения и обеспечения эффективности социального регулирования. Этот вопрос имеет непосредственное отношение к психологическим механизмам социальной регуляции поведения. Понимание активного и в этом смысле свободного отношения человека к внешнему миру – природе и обществу – опирается на признание независимого от человека существования объективных природных и социальных закономерностей[406]. Естественно, что выражением социальных и духовных закономерностей является и право.

В современной юридической литературе взгляд на право как меру свободы является весьма распространенным. Так, В. С. Нерсесянц отмечает, что «фундаментальное значение свободы для человеческого бытия в целом выражает вместе с тем место и роль права в общественной жизни людей. Наблюдаемый в истории прогрессирующий процесс освобождения людей от различных форм личной зависимости, угнетения и подавления – это одновременно и правовой прогресс, прогресс в правовых (и государственно-правовых) формах выражения, существования и защиты этой развивающейся свободы. В этом смысле можно сказать, что всемирная история представляет собой прогрессирующее движение ко все большей свободе все большего числа людей. С правовой же точки зрения этот процесс означает, что все большее число людей (представители все новых слоев и классов общества) признаются формально равными субъектами права. Историческое развитие свободы и права в человеческих отношениях представляет собой, таким образом, прогресс равенства людей в качестве формально (юридически) свободных личностей»[407]. Л. И. Спиридонов указывает, что норма права есть общеобязательное правило поведения, являющееся мерой свободы и ответственности формально равных субъектов общественных отношений и обеспечивающееся принудительной силой государственной власти. Норма права ставит в определенные рамки свободу, то есть социально обеспеченную возможность поступать в соответствии со своими потребностями и интересами. Норма права, гарантируя свободу каждого, является предпосылкой максимально полного раскрытия всех потенций индивидов[408].

Только в условиях подлинной свободы человеческая жизнь приобретает смысл. Свобода – фундамент личности и ее существования[409]. Состояние, степень развитости свободы предопределяют формирование и удовлетворение потребностей человека, возможности его самовыражения и самоутверждения в обществе, всестороннего и гармонического развития личности. Правовая свобода (свобода в правовом аспекте ее существования) обусловлена общественно-экономическим содержанием свободы, а ее определяющей особенностью является опосредование ее государством и правом. Свобода личности, включающая личную свободу, основана на свободе общества, являясь индивидуальным бытием свободы[410].

Свобода личности – это не только осознанная необходимость, но и психическая и поведенческая деятельность личности в соответствии с этой необходимостью, возможность выбора варианта своего поведения и осуществления этого выбора. Право обеспечивает возможность выбора деятельности человека в определенных рамках. Оно обеспечивает не только «свободу для» – для активной деятельности, деятельного самовыражения личности, но и «свободу от» – от ограничений и вмешательства в жизнедеятельность личности. Это, как представляется, является значимой аксиологической предпосылкой эффективности права как социально-духовного регулятора.

В действующей Конституции РФ термин «свобода» в различных интерпретациях использован 56 раз. При этом в данный термин конституционным законодателем вкладывается различный смысл. Так, в частности, он используется: как синоним субъективного конституционного права («право на свободу слова»), как отсутствие принуждения при выборе того или иного варианта поведения («свободно выбирать язык общения», «свободно передвигаться, выбирать место пребывания и жительства»), как независимость в своем духовном самоопределении, включая отношение к религии и церкви, и действия в соответствии со своими убеждениями – религиозными или атеистическими («свобода совести, свобода вероисповедания», «свобода не исповедовать никакой религии»), как независимость и самостоятельность личности в индивидуальной и социальной жизни, а также в экономической сфере («каждый имеет право на свободу и личную неприкосновенность», «каждый имеет право свободно искать, получать, передавать, производить и распространять информацию», «свобода экономической деятельности»), как характеристика отношений государства и свободной личности, которые в этих отношениях выступают как «равноправные партнеры в общественном договоре» и как содержание политики государства, которая в системе этих отношений выступает в юридической форме в качестве конституционной обязанности государства по обеспечению «свободного развития человека». В этом последнем значении – «свободное развитие человека и его равноправное партнерство с государством» – свобода человека и гражданина имеет наиболее широкие параметры и включает в свое содержание другие значения термина «свобода» – так, как он используется в Конституции РФ для характеристики конституционного статуса личности а именно: свобода как сфера индивидуальной автономии личности и свобода как способ ее социализации[411]. Очевидно, что многогранность термина «свобода» означает и многогранность ее воздействия на социальные и правовые процессы. Многогранны ее проявления также в контексте эффективности права и норм законодательства.

О. И. Цыбулевская отмечает, что можно выделить несколько аспектов понимания свободы. Первый аспект понимания свойства свободы – осознанная необходимость. Причинная необходимость не только не противоречит свободе, но, напротив, служит необходимым условием ее реализации. Человек только тогда способен осуществлять свои цели, когда законы причинности (то есть необходимости) остаются неизменными. Второй аспект понимания свободы – свобода как выбор. Третий аспект понимания свободы – понимание взаимодействия свободы и ответственности[412].

В праве свобода, помимо прочего, выражается в автономии поведения. Э. Ю. Соловьев указывал, что «элементарная и важнейшая предпосылка массового личностного развития заключается в том, что общество гарантирует своим членам возможность автономного поведения»[413]. Установление антропологически и этнокультурно адекватной меры автономного поведения – важнейшая задача права и залог его эффективности.

Проблема выражения правом свободы как общечеловеческой ценности тесно связана с другой важной проблемой – прав человека, то есть субъективных прав. В литературе их называют «опосредующими принципами справедливости» и «нравственными критериями, которыми должен руководствоваться правопорядок»[414]. По своему назначению и смысловому содержанию права человека очерчивают то пространство, которое обеспечивает каждому человеку условия его социально адекватной самореализации, то есть пространство его личностной психологической и поведенческой автономии. Эффективность права, как представляется, неразрывно связана с обеспечением такого пространства и его четким очерчиванием.

К сожалению, справедливо мнение, что свобода в основном понимается негативно – как отсутствие ограничений. С точки зрения популярных индивидуалистических представлений, социальный порядок также понимается как нечто обособленное и в большей или меньшей степени препятствующее естественному развитию человека[415]. Поэтому важнейшей задачей государства в идеологической сфере является пропагандирование именно позитивных аспектов свободы как сознательного выбора различных вариантов созидательной, общественно полезной деятельности.

Следует согласиться с Ч. Х. Кули в том, что человек не существует вне социального порядка и только на его основе может совершенствовать свою личность, причем лишь в той степени, в какой этот порядок совершенен. Свобода, заключающаяся в устранении всех возможных ограничений, невозможна. Что касается дисциплины, то свобода означает не отсутствие таковой, но наличие ее высших и наиболее рациональных форм. Человек свободен, если подчинен наиболее разумной дисциплине, на которую он способен[416]. Эффективное, рациональное, оптимальное упорядочение свободы будет являться важнейшей задачей в плане обеспечения эффективности права.

Аксиологические аспекты эффективности норм законодательства, как уже отмечалось, неразрывно связаны с обеспечением и выражением ими целей права. Как известно, многие политические мыслители и философы именно свободу считали главной целью права. Р. Штаммлер, например, построил свою социально-политическую систему на идее свободы как цели права. Б. А. Кистяковский к свободе добавлял справедливость и разумность[417]. П. Козловски указывает, что свобода предполагает оценку индивидуальных приоритетов с точки зрения их разумности и одновременно учет реально существующих, не поддающихся модификациям моральных, религиозных и политических убеждений[418]. В современной отечественной науке наиболее известной в этом отношении концепцией является рассмотрение права как триединства свободы, равенства и справедливости. В. С. Нерсесянц в связи с этим отмечает, что в этом триединстве (и сущностном тождестве) свободы, равенства и справедливости и состоит ценность права как всеобщей, необходимой и единственной формы их взаимосвязанного и согласованного бытия и выражения в общественной жизни людей. Право – это нормативная форма выражения свободы посредством принципа формального равенства людей в общественных отношениях[419]. О. В. Мартышин определяет право в философском понимании как то, что определяет условия, при которых человек, связанный или наделенный общественным статусом, может действовать свободно, иными словами, определяет сферу или границы, меру свободы человека, ибо последняя понимается не как самоуправство, а как разумное общественное поведение[420]. В этом плане можно сказать, что право эффективно настолько, насколько обеспечивает разумное, гуманное, социально конструктивное общественное поведение.

Говоря об отражении правом ряда основополагающих духовных и социальных ценностей, нельзя забывать о том, что «любой отдельный отвлеченный принцип – будет ли то идеал “свободы”, или “солидарности”, или “порядка”, или что-либо иное – не вмещая в себе полноты всеединой духовной жизни, а выражая лишь одну ее сторону – не может служить конечным идеалом общественной жизни»[421]. Возведение в абсолют определенного принципа, ценности в ущерб другим не сможет обеспечить полноту самореализации личности, а значит, и полноценную, многогранную эффективность права.

Итак, право должно обеспечивать свободу разумного, социально адекватного волеизъявления. Размышляя о марксистском тезисе «свобода – это познанная необходимость», А. Г. Мысливченко делает вывод, что данный тезис не раскрывает суть свободного изъявления, а лишь фиксирует его предпосылку, одно из условий («осознание необходимости»). В действительности же определяющими принципами понимания сущности свободного деяния являются, во-первых, возможность самостоятельного, ненавязанного выбора в соответствии с внутренними убеждениями и интересами индивида и, во-вторых, мобилизация волевых усилий, направленных на практическую реализацию сделанного выбора[422].

В этом плане важнейшей задачей права видится создание психологических и иных условий для добровольного осознанного выбора социально полезных, адекватных вариантов поведения, выработка у личности соответствующей ценностной системы и комплекса поведенческих установок.

Одним из качеств свободы человека является умение управлять самим собою. Однако задача заключается не в подавлении чувств, а в том, как сделать чувства человека подлинно человеческими, все более соответствующими его социально-деятельной природе, с тем чтобы человек обрел положительную силу проявлять свою истинную индивидуальность и тем самым свою свободу. Это же относится к мотивам, целям и к деятельности человека и это призвано обеспечить эффективность регулирования этой деятельности. Нельзя, конечно, забывать о том, что свобода – величайшая человеческая ценность и, вместе с тем, нелегкое бремя, крест, так как свобода выбора и принятие решений неизбежно связаны с постоянным риском и личной ответственностью[423]Итак, право как регулятор эффективно, если оно:

а) выражает свободу личности, в том числе духовную;

б) позволяет человеку позитивно реализовать свою свободу. Думается, что и законодательство государства в целом, и конкретные нормативные правовые акты должны отвечать этим требованиям.

Исследование аксиологических предпосылок эффективности права должно учитывать то, что не только государственная идеология и законодательство зависят от существующей в обществе системы ценностей, но и действующая в обществе система ценностей в значительной мере зависит от государственной идеологии, защищаемой правовыми средствами. В литературе выделяются различные типы и виды правовой идеологии, в соответствии с которыми определяются цели общественного и собственно правового развития и средства достижения этих целей. Соответственно эффективность права будет зависеть от того, насколько общество приблизилось к достижению этих целей, насколько эти цели вообще достижимы, и от того, насколько правовая система обеспечивает существование и реализацию социально адаптированных систем ценностей. В этом плане важная роль принадлежит государственной идеологии.

А. В. Поляков выделяет следующие типы правовых идеологий: антропоцентристский (индивидуалистический), теоцентристский и социоцентристский (коллективистский). При этом в антропоцентристском типе различаются волюнтаристский и либеральный виды[424]Исходя из волюнтаристского варианта правовой идеологии, целью права являются благо и польза сильнейшего. В этом случае эффективность права будет означать действенное удовлетворение интересов привилегированных социальных групп. Так же будет рассматриваться и эффективность норм законодательства.

Либерализм основан на приоритете прав и свобод человека, наемном характере публичной власти, понимании государства как корпорации, цель которой – удовлетворение прав и интересов членов общества. В этом случае эффективность права будет означать наиболее полное и беспрепятственное осуществление прав и законных интересов граждан. Однако права человека также имеют свои границы, выход за которые будет являться уже правонарушением. Поэтому и такая эффективность имеет определенные пределы. Более того, все свои права и интересы осуществить гражданин просто не в состоянии и не стремится к этому, поэтому попытки правовыми средствами помочь ему это сделать выглядели бы как совершенно неосуществимая задача. Индивид сам определяет необходимость удовлетворения тех или иных своих потребностей, необходимость осуществления тех или иных своих прав.

В литературе отмечается, что в консерватизме приоритетной социальной ценностью является не свобода, а братство как духовная солидарность. По мнению С. Франка, человек в такой системе рассматривается не как своевольный хозяин своей жизни, а как свободный исполнитель высших велений, которые в то же время есть и вечные условия его жизни[425]С таких позиций эффективность права предстает как реализованная духовная солидарность членов общества с правовыми предписаниями, общность юридических предписаний и представлений людей о долге, обязанностях перед обществом, основах человеческого общежития.

Ценностные предпосылки эффективности права как социального регулятора неразрывно связаны с общей направленностью культурного развития, менталитетом народа, обладающим большей стабильностью по сравнению с конкретными государственно-правовыми институтами. Это подтверждается и социологическими данными. Так, участники всероссийского исследования «Наши ценности сегодня» Н. И. Лапин, А. Г. Здравомыслов, С. В. Туманов, В. А. Ядов приходят к заключению, что, несмотря на потрясения, через которые прошел каждый житель России в первой половине 1990-х годов, принципиальное отношение к традиционным ценностным суждениям осталось почти неизменным. Например, по результатам этого исследования, наиболее распространенными оказались три ценности: «законность» (но не в общеюридическом, а в конкретном человеческом смысле, как жизненная потребность в установлении государством такого порядка в обществе, который на деле обеспечивает безопасность индивида, равноправность его отношений с другими), «общение» (предполагающее взаимопомощь) и «семья» (основной целью которой является забота о детях и стариках)[426]Аксиологический анализ эффективности права ставит на повестку дня вопрос об исследовании и формировании социокультурной идентичности людей. Как справедливо отмечает И. В. Лескова, устойчивая социокультурная идентичность помогает в преодолении кризисных явлений в семье и обществе, а следовательно, является важным фактором, непосредственно воздействующим на социальное развитие страны и ее будущее. В основе социокультурной идентичности населения лежат доминирующие в тот или иной период времени смысложизненные ценности мировоззренческого характера. Совершенно очевидным представляется тот факт, что все социокультурные процессы глубоко затрагивают личность, ибо предполагают определенные изменения в ее системе ценностей, вызывая идентификационные сдвиги[427]Одной из самых серьезных проблем современной теории права является неэффективность «прививки» российской правовой культуре либеральных политико-правовых ценностей, что свидетельствует о необходимости пересмотра их гипертрофированного значения в современной теории права[428]Трудно спорить с тем, что высшей ценностью современного общества становится потребление. Человек обесценивается, зато мир вещей, влияющий на него, ценится весьма высоко. Отчуждение имеет место и в сфере права. Правовые ценности становятся для индивида не продуктом и результатом личного творчества, а пустыми абстракциями, чем-то безличным, анонимным, происходящим в глубинах общества и государства. Такие ценности воспринимаются как запреты, подавляющие волю и инициативу субъекта, его самобытность, свободу и творчество, оставляющие индивида равнодушным к социальным потребностям в целом. Правовые предписания воспринимаются как обременительная обязанность, чуждая, порабощающая сила, не учитывающая потребности личности[429]Думается, что вина за такое положение лежит на индустриально развитых государствах, которые сформировали культ безмерного и беспрепятственного потребления. Политика этих государств направлена на формирование не высокодуховного и высокоморального гражданина, а гражданина-потребителя, активно участвующего в обороте товаров и услуг и приносящего прибыль государству.

В свое время А. Энштейн писал: «Мы достигли такой точки, когда я могу вкратце сказать о том, что составляет суть кризиса нашего времени. Она касается отношения индивида к обществу. Индивид сейчас более, чем когда-либо, осознал свою зависимость от общества. Однако он ощущает эту зависимость не как позитивное качество, не как органичную связь и защитную силу, а, скорее, как угрозу своим естественным правам и даже своему экономическому существованию. Более того, его положение в обществе таково, что эгоистические стремления все время подчеркиваются, в то время как его социальные стремления, более слабые по своей природе, все более вырождаются. Все люди, независимо от их положения в обществе, страдают от этого вырождения. Бессознательные узники собственного эгоизма, они чувствуют себя неуверенными, одинокими, лишенными способности просто, наивно и безыскусственно наслаждаться жизнью. Человек может обрести смысл жизни, как бы коротка и опасна она ни была, только посвятив себя обществу»[430]Итак, борьба за повышение эффективности норм законодательства предполагает, на наш взгляд, решение следующих задач:

1) познание и оценка социальных и духовных ценностей в соответствующем обществе в данный исторический период, анализ исторической эволюции этих ценностей и факторов такой эволюции;

2) анализ ценностей с позиций их влияния на эффективность права, выполнение им своих функций;

3) анализ того, насколько полно и адекватно в законодательстве выражаются существующие социально-духовные ценности;

4) разработка системы мер по формированию государственной идеологии, которая бы в наибольшей мере отражала систему социально-духовных ценностей;

5) защита государством социально-духовных ценностей, проведение постоянного ценностного воспитания граждан.

Таким образом, эффективность права имеет ряд аксиологических (ценностных) предпосылок. Эти предпосылки заключаются в выражении правом как социально-духовным регулятором и культурным феноменом целого ряда общецивилизационных (общечеловеческих), этнических, групповых и иных ценностей. Важнейшей задачей государства, в том числе в контексте обеспечения эффективности норм законодательства, должны стать познание, адекватное отражение и защита этих ценностей в принимаемых нормативных правовых актах.

2.3. Факторы эффективности норм законодательства

Перейдем к исследованию собственно факторов, влияющих на эффективность конкретных норм законодательства и их групп.

В литературе советского периода указывалось, что основной гипотезой, которая определяет подход к проблеме общественного действия права, является рассмотрение самого механизма регулирования как многофакторной системы, на функционирование которой влияет целый ряд условий. Не уравнивая и не нивелируя сами факторы, следует их строго классифицировать, выделив прежде всего основные и второстепенные, определяющие и дополнительные, объективные и субъективные, материальные и духовные, идеологические и социально-психологические, и т. д.[431]Изучение факторов эффективности законодательства, его норм и институтов продолжается и в современной российской науке. Так, В. В. Лапаева, исследуя факторы эффективности законодательства, различает факторы, относящиеся к юридической форме закона, и фактор, относящиеся к его социальному содержанию. По ее мнению, к характеристикам юридической формы закона относятся: адекватность выбора способа правового воздействия, правильность определения субъектов правового регулирования, обеспечение должной координации прав и обязанностей, значимость предусмотренного нормой поощрения или санкции, наличие и действенность необходимых юридических гарантий реализации закона, «вписанность» данной нормы в систему законодательства и т. д. Социальное содержание закона характеризуется его адекватностью потребностям регулируемых общественных отношений, способностью быть инструментом согласования различных социальных интересов в рамках общезначимой нормы и средством разрешения социальных конфликтов[432]Представляется, что факторы, относящиеся к содержанию норм законодательства, могут быть разделены на собственно социальные, экономические, политические, культурные, специально-юридические.

В свое время С. Ю. Марочкин предложил разделить условия эффективности норм законодательства на социальные и сугубо юридические. К числу первых он относил, к примеру, необходимость соответствия норм объективным закономерностям развития. Юридическими условиями он считал требования к нормотворческой технике, гарантированность, соответствие метода воздействия регулируемым отношениям и т. д.[433]Различные авторы выдвигали на первый план разные факторы эффективности нормативных предписаний. По словам А. Ф. Закомлистова, факторы, заставляющие людей осуществлять цели правовых норм, имеют, прежде всего, социальный характер. Здесь «мы встречаемся с парадоксальной ситуацией, когда общество как результат взаимодействия людей одновременно выступает в качестве условия, основы, причины и принуждающей силы по отношению к индивиду. Оно функционально выполняет роль динамического субстрата, создающего социальный факт и являющегося результатом взаимодействия индивидов»[434]В советской юридической науке эффективность норм права (законодательства) связывалась, в первую очередь, с экономическим фактором, а также с политикой государства и классовой дифференциацией. Так, Л. С. Явич указывал, что «эффективность правового воздействия на общественные отношения в значительной (если не решающей) степени зависит от своевременного приведения права в соответствие с новыми потребностями экономического развития»[435]Степень действенности системы права он ставил в зависимость от ее соответствия объективно сложившейся системе производственных отношений на данном этапе ее зрелости и развития[436]Помимо этого, по его мнению, «действенность правового регулирования общественных отношений зависит от характера политики, выраженной в законах, классовой структуры общества и от того, насколько реально политика государства обеспечивает фактическое осуществление юридических норм»[437]И. С. Самощенко, В. И. Никитинский, А. Б. Венгеров указывали, что основными и общими условиями, определяющими эффективность правового регулирования, являются экономический строй и обусловленное им культурное развитие общества, соответствие правовых предписаний требованиям морали и уровню правосознания, учет общих принципов управления. Важнейшим условием эффективности правовых норм они считали также опосредствование в правовых предписаниях требований социально-экономических и политических закономерностей социализма[438]На отражение закономерностей социального строя как условие эффективности правовых норм указывали и другие авторы. Так, Д. А. Керимов писал, что эффективность действия права зависит, прежде всего, от того, насколько оно точно и полно отражает и правильно предусматривает реализацию объективных возможностей в соответствии с познанными закономерностями общественного развития[439]В качестве других важных условий эффективности норм права В. И. Никитинский называл учет общих принципов регулирования и управления в процессе нормотворческой деятельности; соблюдение в процессе нормотворчества правил законодательной техники; информированность адресатов о содержании правовых предписаний; режим законности[440]Знание законодательства как фактор его эффективности отмечали и другие авторы. Так, А. И. Экимов писал, что цели правовых норм могут быть достигнуты лишь в том случае, если содержание правовых предписаний поступает к адресатам. При незнании закона бессмысленно говорить и о каком-либо побудительном его воздействии[441]На режим законности и информированность адресатов о требованиях норм права как на факторы эффективности правовых норм не раз обращалось внимание. Так, Ф. Н. Фаткуллин выделял так называемые общие условия эффективности права. К ним он относил: социальную ценность, эффективность общего правового регулирования в целом, режим законности, надлежащий уровень реализации правовых норм, степень информированности адресатов об их содержании, а равно уровень их правосознания и правовой культуры. При этом социальную ценность он считал внутренним фактором, обязательным условием (предпосылкой) эффективности правовых норм[442]Режим законности как фактор эффективности правовых норм выделял и Ю. Х. Калмыков[443]Думается, что данная позиция нуждается в уточнении. Помимо отказа от постулатов марксизма хотелось бы подчеркнуть следующее. Во-первых, спорным представляется положение об информированности адресатов о содержании правовых предписаний как условии их эффективности. Тогда самыми эффективными должны быть нормы, которые наиболее широко известны, например нормы Конституции РФ, Уголовного кодекса РФ, правил дорожного движения, и, напротив, нормы малоизвестные должны характеризоваться низкой степенью эффективности. В данном случае упускается из виду тот факт, что субъект права, и не ознакомившись с содержанием конкретных норм, имеет представление об общем порядке социальной жизни, о том, какое поведение социально полезно, социально допустимо либо обладает общественной вредностью. Напротив, ознакомление с конкретными правовыми нормами иногда специально осуществляется с целью нахождения путей их сравнительно безболезненного нарушения, а знание о сравнительно небольшом наказании за некоторые правонарушения может сыграть даже провоцирующую роль в несоблюдении и неисполнении соответствующих норм. Кроме того, в современных условиях поистине колоссального массива нормативных правовых актов, действующих в государстве, становится невозможным ознакомление даже с небольшой их частью. Думается, что важно не столько познание содержания правовых предписаний, сколько направленность такого познания, его цели, психические установки личности. В этом плане в зависимости от цели можно говорить о позитивном и негативном правовом познании, правомерно и неправомерно направленном.

Еще одна оговорка состоит в том, что режим законности должен рассматриваться не как фактор, а как результат эффективного действия норм права (законодательства). Как известно, режим законности представляет собой неуклонное соблюдение и исполнение правовых предписаний всеми субъектами права, то есть, по сути, выражается в поведении, реализующем правовые нормы. Что как не четкая и неуклонная реализация норм права свидетельствует об их эффективном действии?

На наш взгляд, некоторые авторы чрезмерно расширили круг условий эффективности правовых норм. Во-первых, эффективность «общего правового регулирования» как раз и подразумевает эффективность установленных правил поведения общего характера, то есть норм права (законодательства). Иными словами, мы приходим к выводу, что эффективность норм имеет своим условием саму себя. Во-вторых, еще раз отметим дискуссионность отнесения к условиям эффективности режима законности. Режим законности появляется вместе с государством и существует в любом государстве как институте, устанавливающем правовые нормы и добивающемся их неуклонного соблюдения и исполнения. Режим законности, напротив, является следствием хотя бы минимальной эффективности, результативности действия норм права. В-третьих, степень информированности субъектов правоотношений о содержании норм законодательства может и не сказываться на их эффективности, так как соответствующие нормы могут просто дублировать предписания других социальных норм, например моральных. Кроме того, исходя из огромного множества действующих нормативных актов, а значит, знания многих из них очень небольшой частью субъектов права, можно сделать неправильный вывод об их изначальной неэффективности. С другой стороны, многие общеизвестные предписания достаточно часто нарушаются (например, нормы об ответственности за кражу, прогул, хулиганство и т. д.). В-четвертых, уровень правосознания и правовой культуры как условие эффективности норм законодательства трудно измерить. Говоря об «уровне», необходимо определить и эталон, по которому будет определяться этот уровень.

Достаточно большое внимание уделили классификациям условий эффективности норм права авторы монографии «Эффективность правовых норм». С социально-политической точки зрения, основным условием эффективности действия правовой нормы они считают ее соответствие классовой и социальной структуре общества, системе общественных отношений, идеологии и культуре данной общественно-экономической формации. Также указывается, что может быть выделен более узкий – организационный – аспект эффективности права. Организационные условия его эффективности выявляются в процессе функционирования системы правотворческих, правоприменительных и правоохранительных органов государства. От совершенства деятельности этой системы зависят качество принимаемых законов и других юридических актов, уровень практики их применения, в том числе степень соблюдения гарантий субъективных прав и законных интересов граждан, закрепленных в правовых нормах. Кроме того, они предложили классифицировать условия эффективности действия нормы по основанию, связанному с элементами механизма действия права. С этой точки зрения условия эффективности действия нормы будут относиться: во-первых, к самой норме; во-вторых, к деятельности правоприменительных органов; в-третьих, к особенностям правосознания и поведения граждан, соблюдающих или нарушающих требования правовой нормы[444]. Думается, что данные классификации представляют определенный научный интерес, но в них фактически стирается грань между предпосылками эффективности норм права, ее условиями и факторами такой эффективности.

Зарубежные авторы справедливо отдают должное эмоциональным факторам в генезисе правового, в том числе деструктивного, поведения. Так, указывается, что сам по себе низкий уровень жизни не является причиной высоких показателей насилия. Насилие с большей вероятностью будет иметь место именно в сочетании с ограничением прав, дискриминацией и структурным неравенством, приводящим к чувствам безысходности, лишения, несправедливости, безнадежности и злости[445]Думается, что важной задачей юридической науки и практики должны стать выявление и анализ деструктивных эмоций, их влияние на эффективность норм законодательства и правовое поведение, а также выработка мер по борьбе с ними.

В литературе проблема факторов (условий) эффективности правовых норм получила освещение и в контексте повышения эффективности правовых средств. Например, А. В. Малько, рассматривая эффективность правовых стимулов и ограничений, к условиям такой эффективности относит: адекватность правовых стимулов и ограничений (формы) интересам, мотивам и установкам (содержанию); совершенство законодательной и правоприменительной деятельности; уровень правовой культуры общества и отдельной личности; состояние законности; создание конкретной, четкой, понятной и доступной каждому гражданину системы стимулов и ограничений в праве; индивидуальный и дифференцированный подходы к их реализации; системное единство, комплексность в использовании данных юридических средств и т. д.[446]В качестве эффективности норм законодательства в литературе нередко называется высокий уровень правосознания и правовой культуры депутатов парламента и общества в целом. В этом плане можно говорить о том, что сами нормы во многом являются отражением уровня правосознания и правовой культуры депутатов и их избирателей. Законодательство неотделимо от правовой культуры и правовой системы в целом. Поэтому мнение о том, что нормы неэффективны вследствие низкой правовой культуры населения свидетельствует как раз о низком уровне правовой культуры служащих правотворческого органа, которые не учли особенности правового сознания и правовой культуры народа, его правовые и общекультурные традиции.

Законодатель не должен забывать о том, что «люди, создающие и формулирующие новые правовые нормы, должны выработать в себе особый “акт” правосознания или, условно говоря, правовой совести, проверяющий или даже впервые формулирующий эту идею и заставляющий положить ее в основу новых норм в качестве истинной и предметно обоснованной ценности. Истинный законодатель есть художник естественной правоты, ее искатель и служитель»[447]Законодательство, пытающееся подвергнуть кардинальной ревизии глубинные основы национальной культуры и национального характера, не может быть ни подлинно прогрессивным, ни эффективным.

Следует согласиться с высказанным мнением, что нормы законодательства воздействуют на волевое поведение человека не механически, в смысле простого восприятия им правил, заключенных в норме. Реализация нормы в ряде случаев является творческим актом, требующим большого опыта, культуры и безусловного стремления к достижению высоких результатов в правовом действии. Именно эти обстоятельства лежат в основе свободного и сознательного выбора наилучшего варианта поведения в рамках нормы[448]В учебной литературе условия эффективности правового регулирования обычно подразделяются на три группы:

1) совершенствование правотворчества, что предполагает наиболее полное выражение в нормах права общественных интересов и потребностей, усиление гарантированности юридических норм;

2) совершенствование процесса правоприменения. Акты правоприменения считаются гарантирующим элементом, который, в нужный момент подключаясь к нормативному регулированию, содействует процессу удовлетворения интересов;

3) повышение уровня правовой культуры субъектов права[449]Некоторые авторы выделяют два основных фактора эффективности законодательства: качество законодательства и качество правоорганизующей деятельности. Как отмечает В. Ф. Прозоров, при чрезмерном акцентировании внимания на роли правоорганизующей деятельности в обеспечении реализации правовых предписаний может возникнуть ряд побочных последствий. Такой подход способен породить иллюзию о том, что при приложении достаточно большого объема усилий людей и специальных органов, направленных на обеспечение реализации того или иного законоположения, удается провести в жизнь любое решение и тем самым достичь любой социальноэкономической цели. Опасность преувеличения роли организационной деятельности по обеспечению реализации закрепленных в юридических актах экономических, управленческих решений состоит также и в том, что с этих позиций недостаточную эффективность того или иного облеченного в юридическую форму управленческого решения легко априори отнести на счет исполнителей. Хотелось бы также согласиться с указанным автором в том, что эффективность правового регулирования зависит от соотношения заинтересованных и незаинтересованных социальных сил. При этом одним из важнейших факторов, который определяет соотношение этих сил, является уровень их правовооруженности, которая зависит от возможности провести и закрепить свои интересы через правовое регулирование, получить в распоряжение юридические средства, с помощью которых можно осуществлять свои интересы, подчинить себе, посредством права, деятельность иных социальных групп, их представителей, не дать социальному конкуренту юридических возможностей для достижения его интересов, конкурирующих с собственными, а если этого сделать не удалось, то на стадии правореализации и правоприменения если и не полностью блокировать реализацию конкурирующих интересов, угрожающих собственным, то, по крайней мере, максимально осложнить этот процесс[450]В литературе также высказано мнение, что при правоприменительной деятельности эффективность нормы является результатом действия системы «норма плюс ее применение». Иначе говоря, эффективность связана с двумя факторами – качеством норм и деятельностью по их применению[451]Думается, что настало время по-новому взглянуть на систему факторов, влияющих на эффективность норм законодательства. При этом представляется необходимым решить, как минимум, две задачи:

1) по-новому оценить значение и соотношение различных факторов применительно к различным категориям норм и нормативных правовых актов;

2) показать значение комплекса психологических факторов обеспечения эффективности норм законодательства.

Следует согласиться с теми авторами, которые указывают на то, что субъективное, идеальное, его уровень служит одним из существенных факторов, определяющих силу, действенность, эффективность воздействия субъективного, в том числе и правового, фактора на объективные процессы общественного развития. Именно уровень субъективности определяет то, что при одних и тех же объективных обстоятельствах его воздействие имеет различный результат. Более того, нередко при менее благоприятных объективных обстоятельствах субъективный фактор имеет более высокую эффективность действия, чем при наличии более благоприятных условий[452]Не может не вызывать возражений преувеличение роли экономического фактора в развитии права и в обеспечении его эффективности. Сама по себе экономика есть отражение психологических потребностей людей, их ожиданий. Уместным представляется здесь высказывание Б. П. Вышеславцева: «Необходимо понять, что бытие, которое создается и познается историей, не есть бытие простой природы или материи, не есть бытие объектов, а есть общественное бытие, т. е. бытие творчески действующих и творчески организованных субъектов»[453]Итак, рассмотрим некоторые, на наш взгляд, наименее изученные и наиболее интересные факторы эффективности норм законодательства более подробно. И начать целесообразно с тех факторов, которые относятся к правотворчеству, правотворческому процессу.

Совершенствование правотворческой деятельности является важным условием эффективности принимаемых норм. Следует согласиться с М. Н. Марченко, что «для того, чтобы принимаемый акт в максимальной степени отвечал потребностям жизни общества и был эффективен, весьма важно заранее разрешить круг проблем, касающихся его характера, формы, внутренней структуры, места и роли в системе других нормативно-правовых актов. Важно также определить факторы, способствующие или, наоборот, препятствующие подготовке и принятию того или иного нормативно-правового акта. Необходимо четко спрогнозировать позитивные и возможные негативные (побочные) последствия реализации требований, содержащихся в различных нормативно-правовых актах»[454]Представляется, что такой прогноз должен содержать краткий анализ возможного воздействия принимаемых норм на сознание, психологические структуры личности.

В совершенствовании правотворческой деятельности и увеличении потенциальной эффективности норм законодательства важную роль призвано сыграть соблюдение правил законодательной техники как совокупности правил и приемов разработки и формулирования наиболее совершенных и целесообразных по форме, структуре и стилю нормативных правовых актов.

Важным психологическим фактором эффективности норм законодательства, в том числе их психологической действенности, является то, что нормы законодательства устанавливаются органами государственной власти, органами, обладающими властными полномочиями и возможностью применения принуждения. Изначально подразумевается, что данные органы могут издавать предписания, обязательные для всех, кого они касаются. Соответственно в случае нарушения данных предписаний уполномоченные органы могут применять принуждение к тем, кто попытался нарушить, оспорить правильность, предотвратить либо уничтожить эффект, создаваемый этими нормами. Такого фактора нет у тех социальных норм, которые созданы нелегитимным субъектом и не могут быть гарантированы государственным принуждением. В связи с этим Г. Кельзен писал, что «право отличается от других социальных порядков тем, что это принудительный порядок. Его отличительный признак – использование принуждения; это означает, что акт, предусмотренный порядком в качестве последствия социально вредного действия, должен осуществляться также и против воли адресата, а в случае сопротивления с его стороны – и с применением физической силы»[455]Несомненно, что установленность норм законодательства государственной властью получает свое выражение в правосознании. Более того, можно согласиться с теми, кто указывает на изначально присущую сознанию человека идею силы и подчинения этой силе. Так, по мнению Э. Мунье, право – это «всегда безуспешная попытка рационализировать силу и придать ей значение любви»[456]С. Л. Франк считал власть и само право закономерностями общественной жизни. Он писал: «Помимо случайного взаимодействия в обществе выделяется такое воздействие одной воли на другую или на многие другие, которое носит характер организации, создания коллективного единства через внешнее подчинение единой направляющей воле. Сюда относятся явления власти и права – не только в узком смысле, в котором они образуют существо государства, но и в широком общем смысле, в котором они присутствуют во всяком “коллективе”, будь-то государство, семья или любой союз. Целое образуется здесь через внешнее подчинение его членов общей направляющей воле – в форме или индивидуальной, от случая к случаю определяющей воли (“власти”), или через подчинение общим обязательным правилам, действующим раз навсегда (“праву”)»[457]Следует добавить, что идея принуждения со стороны общественного союза за нарушение правил общежития может считаться одной из основополагающих духовных закономерностей общественного бытия. Э. Фромм писал: «У человека должна быть возможность отнести себя к какой-то системе, которая бы направляла его жизнь, придавала ей смысл; в противном случае его охватывают сомнения, в конечном счете парализующие его способность действовать, а значит, лишающие его способности жить»[458]Конечно, роль государственного принуждения в обеспечении эффективности норм законодательства, влияние идеи принудительности на сознание людей являются предметом дискуссий. Так, Г. Еллинек указывал, что «правовое принуждение не способно само по себе гарантировать право», а «правовые нормы суть не столько принудительные, сколько гарантированные нормы»[459]Е. Н. Трубецкой отмечал, что в отношении к праву можно говорить лишь о психическом принуждении. Он писал по этому поводу: «О физическом принуждении в применении к праву не может быть и речи. Человек не есть автомат, а существо, одаренное разумом и способностью свободного выбора: его нельзя заставить посредством физического насилия соблюдать известные правила; его можно только наказать за их несоблюдение… Никакая внешняя сила не может заставить людей вообще не совершать преступлений. Если можно говорить о принуждении как о способе осуществления права, то только о принуждении психическом»[460]В. М. Шафиров отмечает, что в обществе с развитым правом человек в полной мере обретает свободу, проявляет свою индивидуальность, получает простор для собственного активного поведения. А раз так, то совершенно противоестественно принуждать гражданина жить по праву (к использованию своих прав и свобод), то есть к тому, что соответствует его природе, свободной воле и интересам[461]Представляется, что проблема соотношения принудительности и эффективности еще ждет отдельного исследования, в том числе и на уровне отраслей права, для поиска оптимальных методов правового регулирования. Итак, фактором эффективности норм позитивного права является их обеспеченность государственным принуждением, снабженность санкциями за свое нарушение. Г. Д. Гурвич в этом отношении писал: «Социальная гарантия эффективности, характерная для всего права, обретающего свою действенность от нормативных фактов, – именно та область, где проявляются санкции, в то время как в других областях (мораль, эстетика, религия, педагогика) санкции не являются обязательным выражением социальной гарантии»[462]Другой важный фактор эффективности норм и их групп, нормативных актов связан с правильным определением предмета и методов правового регулирования. Как справедливо отмечает Ф. Н. Фаткуллин, на эффективности нормы права неизбежно сказывается правильный выбор общественных отношений, подлежащих правовому регулированию, и оптимальность выбора метода общего правового регулирования[463]Превышение меры регулирования, попытка регламентировать правом отношения, объективно не нуждающиеся в такой регламентации, обрекает соответствующие нормы на неэффективность. В этом плане уместно было бы вспомнить эссе Дж. Ст. Милля «О свободе», в котором говорится, что «единственная цель, которая оправдывает вмешательство человечества (индивидуальное или коллективное) в свободу действий одного из людей, – это самозащита. Единственная цель, ради которой сила может быть применена к одному из членов цивилизованного сообщества против его воли, – это предотвращение вреда другим»[464]Неправильный подбор методов регулирования, например чрезмерное увлечение запретами соответствующих общественных отношений, может даже дать эффект, обратный ожидаемому. В этом плане ряд авторов указывают на необходимость правильного выбора правовых средств и целей как одно из условий эффективности норм позитивного права. Так, В. И. Никитинский отмечает, что соответствие избранных правовых средств цели – необходимая предпосылка эффективности правовой нормы, а неправильный выбор средств достижения правовых целей может исказить смысл и значение последних[465]А. В. Малько и К. В. Шундиков говорят о «юридическом инструментарии» и правильном выборе правового режима: «Используя конкретные юридические средства, необходимо знать, как сопоставить их, чтобы они в процессе взаимодействия на определенном этапе увеличивали свою силу и приводили бы к более эффективным результатам в конкретной сфере отношений. Законодателю важно научиться правильно “составлять” отдельные правовые инструменты в более сложные юридические механизмы и режимы, создавать в каждом конкретном случае необходимый и достаточный для достижения поставленной цели комплекс, “микросистему” правовых средств. В подобных комплексах регулятивный потенциал одних правовых инструментов должен подкрепляться в необходимых случаях действием других (гарантирующих, ограничительных и пр.) правовых средств. В связи с этим особое значение в законотворческой деятельности приобретает оптимальное использование правовых режимов»[466]Исследуя правовые средства, некоторые авторы указывают на то, что как средство может рассматриваться и право, законодательство в целом. Так, Д. А. Керимов отмечает, что «если любая цель является идеально выраженным результатом предстоящего поведения, действия, поступка и всегда выступает как задача, которую предстоит разрешить, то законодательство является одним из средств целесообразного разрешения этой задачи, указателем пути в процессе движения к цели. В законодательстве воссоздаются порядок, этапы, темпы, способы и другие действия людей, ведущие к определенной цели»[467]О необходимости точного выбора метода правового регулирования высказывался и О. Э. Лейст, утверждавший, что нормы эффективны лишь при условии, если они не предписывают невозможное, не запрещают типичные для данного общества явления и поведение и не настолько обширны в своих запретах и предписаниях, что превышают уровень их восприятия общественным сознанием[468]Следует отметить, что иногда правовые нормы самого высокого уровня ставят нереальные цели, тем самым превращаясь в пустые декларации. Так, ст. 40 Конституции РФ провозглашает право на жилище. Однако реализация данного права для многих категорий граждан остается проблематичной, так как государство не гарантирует обеспечения всех нуждающихся бесплатным жильем. В то же время в соответствии с ч. 3 ст. 40 Конституции РФ государство должно предоставить жилье малоимущим, иным указанным в законе гражданам, нуждающимся в жилище, бесплатно или за доступную цену. Очевидно, что выполнить указанную обязанность государство в ближайшем будущем не сможет.

Важным фактором эффективности правовых предписаний в федеративном государстве является правильное, оптимальное разграничение компетенции между федерацией и субъектами, между их правотворческими органами. Вопросы такого разграничения являются частью более крупной научной и практической проблемы – правильного определения уровня правового регулирования тех или иных отношений.

Кроме того, в литературе весьма обстоятельно исследован ряд других факторов эффективности законодательства и его норм: соответствие принимаемых нормативных правовых актов закономерностям социального развития, экономическим условиям общественной жизни, удовлетворение в законодательстве потребностей различных социальных групп и т. д. В настоящей работе не ставится в качестве задачи детальный анализ указанных факторов в силу того, что он уже неоднократно проводился.

Вместе с тем, по нашему мнению, круг имеющихся классификаций факторов эффективности норм законодательства следует расширить. Представляется, что, помимо других классификаций, факторы эффективности можно разграничить на два вида: факторы потенциальной (правотворческой) эффективности и факторы реальной (правореализационной) эффективности. Если к первым можно отнести соблюдение правил законодательной техники, прогнозирование последствий принимаемых нормативных актов, адекватное отражение законодателем тенденций общественного развития и социальных потребностей и т. д., то ко вторым относятся знание и уважение населением действующего законодательства, эффективная работа правоприменительных органов, наличие необходимых ресурсов для реализации соответствующих предписаний и др. Естественно, что факторы, лежащие в сфере правотворчества, оказывают влияние и на правоприменительную деятельность. Так, соблюдение правил законодательной техники, помимо прочего, призвано обеспечить отсутствие коллизий и пробелов в действующем законодательстве. Однако отсутствие коллизий и пробелов является важным фактором и успешной правореализации, облегчает установление юридической основы дела в правоприменительном процессе.

И. Л. Бачило, исследуя проблемы совершенствования законодательства, говорит о необходимости концентрации регулятивных усилий государства, об опасности чрезмерного дробления отраслей права[469]Думается, что и неэффективное регулирование тех или иных отношений, и отсутствие такого регулирования при объективной его необходимости являются серьезными недостатками правовой системы.

Важнейшую роль в обеспечении эффективности законодательства, его норм и их групп играет система психологических факторов. Хотя юридическая норма имеет первостепенное значение как внешний, ситуационный фактор воздействия на поступки человека, тем не менее, «право само по себе ничего не может создать, построить»[470]И. А. Ильин писал, что «оторванное от своей конечной задачи и от корней истинного правосознания, право превращается в беспринципное, самодовлеющее средство; оно ограничивает тогда свое духовное назначение, отвлекаясь от проблемы содержания и качества правовой жизни, и вырождается в пустую формальную видимость»[471]Психологические факторы эффективности норм законодательства связаны с различными формами взаимодействия личности и правовой системы, ее элементов. Механизмы социальной детерминации поведения личности раскрываются при исследовании воздействия на личность социальной среды, микросреды, коллектива, в анализе связи общественных отношений со структурой личности, посредством выделения в самой личности социально значимых свойств, при рассмотрении личности как элемента конкретных социальных структур, совокупности социальных функций и социальных ролей, выделения и изучения ценностной ориентации личности[472]С. Л. Рубинштейн указывал, что внешнее воздействие дает тот или иной психический эффект, лишь преломляясь через психическое состояние субъекта, через сложившийся у него строй мыслей и чувств. Внешние причины действуют через внутренние условия (которые сами формируются в результате внешних воздействий) – такова преобразованная в психологии формулировка философского принципа детерминизма, данная С. Л. Рубинштейном[473]Такой подход можно применить и к характеристике факторов эффективности норм законодательства.

Итак, объективные отношения обстоятельств раскрываются, преломляются через внутренние закономерности субъекта, через его способ видения, восприятия этих обстоятельств, через систему субъективных отношений человека. В этом смысле бытие человека в каждый данный момент жизни опосредовано его отношением ко всему тому, что порождено предшествующим развитием человечества, воплощено в продуктах деятельности народов, материальной и духовной культуре общества[474]Рассмотрим подробнее комплекс психологических факторов эффективности норм законодательства. Так, важным психологическим фактором является авторитетность источника их издания. В политологической и философской литературе предметом исследования является авторитет власти и формы его проявления. Согласно одной точке зрения, авторитет есть форма осуществления власти, наряду с косвенным влиянием, принудительным контролем, насилием и т. д. Согласно другой точке зрения, авторитет сводится к легитимированному руководству, к способности направлять действия и мысли других политических субъектов без использования принуждения или насилия. Третья точка зрения рассматривает авторитет как один из источников власти[475]. В юридической литературе речь идет об авторитетности права. В частности, О. Э. Лейст считает авторитетность сущностным качеством права. При этом под авторитетностью права он понимает его общеизвестность и укорененность в сознании общества, общепризнанную обязательность права, опирающуюся на страх, сознание необходимости, привычку, религиозные чувства, конформизм, на подражание, согласие с правом и т. п. О. Э. Лейст считает, что авторитетность права и его отраслей, норм, институтов зависит от их справедливости и эффективности[476]Думается, что имеет место и обратное влияние авторитетности права на его эффективность. Нормы, исходящие из неавторитетного, нелегитимного источника, будут обладать принципиально меньшей эффективностью, нежели нормы, изданные легитимным и авторитетным органом власти либо принятые на референдуме.

Э. Бенвенист указывал на то, что всякое слово, произнесенное авторитетом, предопределяет некоторое изменение в мире, создает нечто. Это дар порождения, порождающая сила[477]В связи с этим хотелось бы отметить, что именно нормы, исходящие из авторитетного источника, будут восприниматься личностью, порождать определенные результаты, а значит, будут эффективными.

Заметим, что следует различать авторитетность права как социально-духовного регулятора, которая является онтологической предпосылкой его эффективности, и авторитетность конкретных норм законодательства, вытекающую из авторитетности органа государственной власти, их издавшего.

Итак, авторитет источника издания норм можно считать значимым психологическим фактором их эффективности. В этом плане представляется целесообразным разграничить различные виды авторитета. Э. Фромм в свое время выделил два вида авторитета, которые он назвал высшим (рациональным) и низшим (иррациональным). Превосходство в этих двух случаях выполняет разные функции: в первом оно является условием, необходимым для помощи подчиненному, во втором – условием его эксплуатации. Оба случая проявления авторитета различаются и психологически. В первом преобладают мотивы любви, восхищения или благодарности. Такой авторитет – это пример, с которым человеку хочется отождествить себя частично или полностью. Во втором случае возникает возмущение или враждебность по отношению к эксплуататору, подчинение которому противоречит собственным интересам подчиненного[478]К сожалению, во взаимоотношениях государства и граждан в России можно констатировать преобладание иррационального авторитета. В этом случае и эффективность права будет означать, прежде всего, эффективность государственной политики.

Интересным психологическим фактором эффективности норм законодательства является их соответствие массовому правосознанию, общественному мнению. В литературе уже указывалось, что общественное мнение либо усиливает регулятивные свойства права, либо препятствует их осуществлению. Общественное мнение о праве и само, независимо от юридической нормы, может оказывать регулятивное воздействие на поведение людей. Следует согласиться с высказанным в литературе мнением о том, что претворение положений норм права в жизнь, их эффективность в значительной мере зависят от того, стали ли эти нормы известны тем, кому они адресованы, согласились ли адресаты с их содержанием, осознали ли необходимость и справедливость правовых требований, пришли ли к выводу о важности их неуклонного исполнения. Иными словами, это зависит от правосознания граждан, поскольку именно оно отражает как существующие правовые явления, так и те, которые подлежат правовому регулированию с позиции права, существующего или желаемого[479]Другим важным психологическим фактором эффективности норм законодательства является их соответствие основополагающим свойствам, качествам человека. Более подробно природа человека как совокупность его основополагающих качеств будет рассмотрена в следующей главе.

Еще одним психологическим фактором эффективности норм законодательства является, по нашему мнению, их способность удовлетворять потребности и ожидания людей. Предоставление нормами законодательства возможностей для удовлетворения потребностей, интересов, ожиданий людей – мощный стимул для их реализации, для широкого распространения соответствующих общественных отношений.

Важным фактором эффективности нормативных актов, в том числе с позиций их психологического восприятия, является, по нашему мнению, ограничение их количества. Чрезмерное увеличение числа нормативных актов снижает их авторитет, делает их нарушение, часто случайное, по незнанию, обычным и повседневным явлением. Кроме того, исходя из презумпции знания закона и ограниченности познавательных и временных возможностей человека, можно прийти к выводу о невозможности ознакомления со всеми законами государства, не говоря уже о других нормативных актах. Можно говорить о некоем «информационном ресурсе» как отдельной нормы, так и законодательства в целом. Представляется, что в первом случае данный термин будет показывать, насколько быстро и полно норма может быть доведена до сведения потребителей и познана ими. Во втором случае можно говорить об ограниченности познавательных способностей конкретного человека в процессе познания действующего законодательства. Ограниченный объем человеческой памяти делает невозможным знание тем или иным гражданином даже законов, которых насчитываются сотни и тысячи, не говоря уже о подзаконных актах. Увеличение числа нормативных актов сковывает активность человека, затрудняет его самореализацию, а значит, ухудшает его отношение к праву и законодательству в целом, которое начинает рассматриваться как помеха творческой активности личности.

Увеличение числа нормативных актов, прежде всего законов, не раз подвергалось критике как в отечественной, так и в мировой науке. Весьма актуально в связи с этим звучат слова К. П. Победоносцева: «И вот мы громоздим без числа, без меры необъятное здание законодательства, упражняемся непрестанно в изобретении правил, форм и формул всякого рода. Строим все это во имя свободы и прав человечества, а до того уже дошло, что человеку двинуться некуда от сплетения всех этих правил и форм, отовсюду связывающих, отовсюду угрожающих во имя гарантий свободы. Пытаемся все определить, все вымерить и взвесить человеческими – следовательно, увы! неполными, несовершенными и часто обманчивыми – формулами. Хотим освободить лицо, повсюду расставляем ему ловушки, в которые часто попадается правый, а не виноватый. Посреди бесконечного множества постановлений и правил, в коем путается мысль и составителей, и исполнителей, известная фикция, что неведением закона никто отговариваться не может, получает чудовищное значение. Простому человеку становится уже невозможно ни знать закон, ни просить о защите своего права, ни обороняться от нападения и обвинения: он попадает роковым образом в руки стряпчих, присяжных механиков при машине правосудия, и должен оплачивать каждый шаг свой, каждое движение своего дела на арене суда и расправы…»[480]В современной науке справедливой критике подвергается так называемое «мелкотемье законов», являющееся неизбежным спутником роста числа законодательных актов.

Конечно, психологические факторы не являются единственной группой факторов, влияющих на эффективность законодательства. Поэтому стоит обратить внимание и на некоторые другие факторы. Так, к числу интересных, хотя и почти не обсуждаемых факторов эффективности норм законодательства следует отнести степень их приспособляемости к изменениям общественной среды. Представляется, что нормы законодательства должны обладать максимальной приспособляемостью и минимально допустимой репрессивностью. Нормы законодательства должны являться адекватным ответом на общественные изменения, юридически оформлять, закреплять эти изменения. В свете социальных изменений нормы законодательства должны являться ориентиром, содержать четкие разъяснения относительно изменений в требуемом поведении в связи с изменившимися обстоятельствами.

На наш взгляд, значимым социальным фактором повышения эффективности законодательства является расширение его социальной базы. Речь идет об отражении в принимаемых актах интересов широких слоев населения, уважении прав социальных меньшинств. Следует согласиться с тем, что отсутствие анализа социальной структуры общества, неясность исходных целеполагающих позиций законодателя затрудняют понимание того, чью волю выражают те или иные законодательные нормы, тот или иной закон[481]В то же время необходимо учитывать и то, что системы ценностных ориентаций неодинаковы у представителей разных слоев населения, они различаются и в зависимости от индивидуальных особенностей личности. Вместе с тем можно выделить типичные для того или иного общества или его слоев, наиболее распространенные, господствующие в массовом сознании системы ценностных ориентаций, а также иерархии ценностей, нормативно закрепляемых в сферах морали, права, религии и т. п.[482]Важная роль социального фактора в повышении эффективности действующего законодательства неоднократно подчеркивалась в литературе. В частности, В. В. Лапаева пишет: «В настоящее время есть все основания утверждать, что наиболее слабым звеном в системе правовых факторов эффективности действующего российского законодательства является низкое социально-правовое качество законов, их неадекватность социальным реалиям, неспособность законодательства обеспечить согласование социальных интересов в рамках правообразующего интереса. В силу целого ряда причин нынешний российский парламент стал не столько органом выражения общей воли, сколько ареной борьбы различных политических и корпоративных группировок, стремящихся (с переменным успехом) обеспечить принятие законодательных решений в пользу тех или иных частногрупповых интересов. Ситуация усугубляется еще и тем, что у законодателя (у властных структур в целом) нет ясной концепции и продуманной программы проводимых реформ. Следствием этого зачастую является хаотичный, некомплексный характер преобразований, когда вырвавшиеся вперед так называемые прогрессивные законы “зависают” без должной опоры, входят в противоречие с действующим законодательством. Однако и при наличии у властных структур четкой программы действий трудно было бы ожидать согласованного, равномерно поступательного проведения рыночных реформ по всему фронту охватываемых ими отношений. Дело в том, что реформирование подобного уровня и масштаба требует высокой степени согласия со стороны общества, консенсуса между основными социально-политическими силами по поводу целей и средств реформирования общественных отношений. А такого согласия, как известно, в настоящее время нет»[483]При исследовании факторов эффективности норм законодательства представляется весьма интересным использование некоторых выводов социологии и, в частности, социологии права. Прежде всего обращается внимание на зафиксированную многими исследователями обратную связь положительных форм социальной активности населения с числом правонарушений: чем в большей степени человек проявляет себя как активный член общества, активно участвующий в рационализаторской и изобретательской работе, в политической жизни, в различных формах самодеятельности, тем меньше вероятность того, что он нарушит юридический запрет. По мнению Л. И. Спиридонова, эта зависимость не получила убедительного объяснения ни в теории права, ни в криминологии, ни в социологии. Возможно, ее теоретическому обоснованию воспрепятствовала «очевидность» зафиксированных связей: с точки зрения здравого смысла, позитивными формами активности, как правило, может обладать лишь «положительный человек», не способный на правонарушение и тем более на преступление. Однако быть активным можно не только из социально полезных побуждений. Стимулом активности могут быть и карьеризм, и стремление к материальному обогащению, к потребительству и т. п., что отнюдь не свидетельствует о положительности индивида – носителя подобных качеств. Объяснение становится более глубоким, если рассмотреть взаимосвязь между позитивными и негативными формами активности в контексте общесоциологического анализа[484]Необходимо отметить, что факторы повышения эффективности норм законодательства, помимо своего деления на материальные и духовные, психологические, можно разграничить по времени получения эффекта. При этом факторы, обеспечивающие резкое повышение эффективности права путем различных мобилизационных мер, как правило, впоследствии приводят к устойчивому и значительному снижению эффективности правовых предписаний. Ж. Маритен, исследуя действенность государственной политики, отмечает, что иллюзия, свойственная макиавеллизму, – это иллюзия немедленного успеха. Немедленный успех – это «успех для одного человека, а не для государства или нации в соответствии с длительностью, свойственной переменам в жизни государства и нации». Ж. Маритен указывает, что такой кратковременный успех есть лишь кратковременное улучшение жизненной энергии, достигаемой государством[485]Думается, что подобные выводы можно распространить и на правовые мероприятия государственной власти.

Нельзя также забывать о так называемых формальных факторах. Это, прежде всего, соблюдение правил, требований законодательной техники. Можно согласиться с Ю. А. Тихомировым в том, что законодательная техника при внешней беспристрастности может использоваться для целенаправленного регулирования правового поведения с учетом тех или иных социальных интересов[486]Одной из серьезных и актуальных проблем эффективности норм законодательства, требующей, на наш взгляд, отдельного исследования, является проблема препятствий, «антифакторов» эффективности. Проблемы факторов, препятствующих эффективной реализации политики государства, уже неоднократно затрагивались в литературе. Среди них указываются дезинтегрированность и фрагментарность общества и власти, разнородность и противоречивость властного поля, низкий уровень доверия в обществе и т. д. В то же время в литературе отмечается, что одной из ведущих тенденций в предстоящее десятилетие обещает стать ярко выраженное стремление абсолютного большинства граждан к социальному порядку[487]А. В. Малько считает фактором снижения эффективности правового воздействия так называемые препятствия. Предлагая подвергнуть разработке теорию препятствий, он отмечает, что в самом общем плане под препятствиями в юридической сфере можно понимать такие факторы, которые ставят преграду упорядочению социальных связей и действуют в противоречии с правовыми целями и принципами. Препятствия – это естественные и искусственные препоны, барьеры, тормозящие по тем или иным причинам управленческий процесс и мешающие удовлетворению правомерных интересов граждан и организаций. По мнению А. В. Малько, препятствия противоположны нормам права и могут выступать как «псевдонормы», ложные предписания[488]Норму права, «которая вследствие тех или иных причин (волюнтаризм, устарелость, несоответствие новым условиям и потребностям и т. п.) объективно сдерживает развитие прогрессивно-положительной с точки зрения общенародных, общегосударственных интересов регулируемой деятельности», В. М. Баранов обозначил как ложную норму[489]Представляет интерес классификация антифакторов эффективности норм законодательства на поддающиеся управлению и не поддающиеся. К последним, в частности, относятся стихийные бедствия, природные явления, климатические условия, дальние расстояния и т. п., которые находятся вне возможностей управления, за их пределами. Эти препятствия являются «представителями» внешней среды, создавая зачастую неблагоприятный фон для правового регулирования. В качестве примеров поддающихся управлению антифакторов называются деформированные правовые нормы, недостатки правоприменения и т. д.[490]Фактором, оказывающим отрицательное влияние на эффективность норм действующего законодательства, является наличие так называемого «теневого» права, «теневого» правового регулирования. В литературе указывается на наличие так называемой «теневой» правовой жизни, «теневого» права[491]А. В. Малько отмечает, что между теневой и официальной частями правовой жизни идет постоянная, ежечасная, ежеминутная борьба, своеобразная конкуренция, причем важно понять, что «теневой» сегмент правовой жизни неистребим в полной мере[492]Итак, представляется необходимым различать предпосылки эффективности права как социального и духовного регулятора, вытекающие из онтологических особенностей и свойств самого права, являющегося продуктом духовного творчества и интегрированного в сознание, и факторы эффективности норм законодательства, характеризующие воздействие на конкретные нормы и их эффективность явлений внешней среды, в том числе других элементов правовой системы. При этом необходимо отметить, что важнейшей группой факторов эффективности правовых предписаний являются психологические, связанные с взаимодействием правовой системы, ее элементов, с элементами внутреннего мира личности.

Эффективность права в целом как социального и духовного регулятора связана с выполнением им своего социального и духовного назначения, с результативностью его воздействия как регулирующей и охранительной, идеологической и воспитательной системы на различные сферы материальной жизни и психики людей. Факторы эффективности конкретной нормы законодательства связаны с ее непосредственным содержанием, характером ее воздействия на те или иные общественные отношения, с ее целями и взаимодействием нормы с комплексом правовых и неправовых факторов (соответствие общественному мнению и традициям, непротиворечивость по отношению к другим нормам, соответствие предмета и метода регулирования, четкая правоприменительная практика и т. д.).

Глава 3

Проблемы взаимодействия личности и правовой системы общества в целях обеспечения эффективности права

3.1. Взаимодействие права и личности: проблемы эффективности

Исследование эффективности права как социально-духовного регулятора, эффективности конкретных норм законодательства и факторов, ее обеспечивающих, неотделимо от изучения личности, ее природы, основополагающих качеств человека, от анализа проблем бытия людей в мире права. В литературе отмечается, что антропологическая ориентация существенно важна для дальнейшего развития правовой науки в XXI веке. Объективными предпосылками всеувеличивающегося значения антропологии права являются: во-первых, возрастающее значение гуманизации правоведения; во-вторых, бытие человека в сфере права и утверждение свободы человека, порождающей свободу генерирования правовых культур, а также бытие «правового человека» в современных правовых системах, в национальных, этнических, религиозных и культурных общностях; в-третьих, развитие институциональных элементов правового государства и гражданского общества (человека, государства, правовой практики); в-четвертых, возрастающая роль развивающихся государств и традиционных правовых систем, характеризующаяся многими самобытными чертами и тенденциями; в-пятых, расширение экономических и культурных, научно-технических и правовых связей между государствами[493]. Представляет интерес мнение о том, что основная проблема учения о государстве и праве, требующая решения на каждом этапе цивилизационного процесса, заключается в том, чтобы найти такую государственно-правовую организацию общества, которая могла бы соединить существование стабильного государства и прочного правопорядка как необходимого условия поступательного развития общества со свободой личности[494].

Следует согласиться с тем, что для юридической науки, «обращенной прежде всего к особой нормативной форме отражения социального бытия, а проще говоря, к праву как совокупности норм, использование выводов и данных антропологических методов особенно важно, ибо оно помогает установить, в какой степени эти нормы способствуют становлению “человека юридического”, а также указывает на “правовое бытие человека”»[495]. Как отмечает В. С. Барулин, в любом обществе, на любом этапе его развития складывается и функционирует определенное представление о человеке, человечности, образе человека. Поскольку в таком образе отражаются достижения, особенности человека, общества, отражаются и воплощаются достижения культуры, постольку он является своего рода шифром, который позволяет понять важнейшие особенности общественного развития[496].

К сожалению, в современном российском обществе и государстве такое представление о человеке является весьма и весьма размытым, подвергается попыткам необоснованной «вестернизации», отрыва от своих духовных и культурных корней. Главная ответственность за это лежит на государстве, его конкретных органах. Формирование и пропаганда наделенного соответствующими духовно-культурными и социально полезными качествами образа человека – важнейшая идеологическая задача государства и интересная форма повышения психологической эффективности норм права.

Право и его эффективность напрямую связаны с природой человека, его жизнедеятельностью. Право как регулятор непосредственным образом вторгается в сферу поведения и поступков человека, определяет объем и характер его свободы, воздействует на пути и способы удовлетворения различных потребностей как отдельными индивидами, так и коллективами людей.

Выше уже отмечалось, что при исследовании эффективности в праве, ее психологических составляющих не следует смешивать эффективность права как духовного феномена и эффективность указаний государства общего характера, составляющих в своей совокупности законодательство. В этом плане представляется, что законодательство как выражение воли государства является лишь формой выражения права, причем формой, не всегда правильно его выражающей. Идеальным в этом плане будет положение, когда нормативные акты являются не только выражением государственной воли, но и формой выражения права, его основополагающих идей и принципов, вписанных в сознание каждого человека. В таком контексте представляет интерес мнение П. М. Рабиновича о том, что «правовым нормам как компонентам общественного сознания свойственно то, что их проявление опосредствуется особыми материальными средствами (преимущественно – естественным языком), доступными восприятию других субъектов. Такие средства объективации рассчитаны на коммуникативный эффект: они призваны связать правотворчество и правовосприятие, приобретая при определенных условиях функцию знаков тех духовных образований законодателя, каковые образуют право. Причем как раз применительно к праву, велениям которого должны быть присущи обнаруживаемость, общезначимость и общеобязательность, такая “материализация” выступает как непреложная закономерность. Объективированность – имманентное свойство права»[497].

Оправданность нормы законодательства в сознании, мировоззрении, идеалах и установках людей является важной психологической основой ее эффективности. Как справедливо отмечается в литературе, государственно-правовое регулирование нуждается в том, чтобы быть понятым в антропогенном, психологическом измерении. Это позволяет сделать попытку выйти из той системы координат, которая ориентирована в основном на техническое совершенство, логическую состоятельность, рационализм официальных государственно-правовых институтов, их соответствие экономическим, политическим и другим социальным интересам[498]. Как в доктрине эффективности права и норм законодательства, так и в государственно-правовой практике должен преодолеваться «техницизм», ориентация на техническое совершенство норм при игнорировании антропологического содержания.

Как отмечается, роль, отводимая праву, зависит от того, каким видится обществу вселенная и человек[499]. Ж. Маритен, говоря о рационализации политической жизни, указывает, что существует два противостоящих друг другу пути решения этой проблемы. Наиболее легкий путь (он ведет к дурному результату) – это технический, или «искусственный», путь. Наиболее тяжелый (но конструктивный и прогрессивный) – это моральный путь. По мнению Ж. Маритена, «противостояние технической рационализации, использующей средства, внешние человеку, и моральной рационализации, при которой средствами выступают сам человек, его свобода и добродетель, – такова драма, с которой человеческая история сталкивается ежедневно, лицом к лицу»[500].

Нельзя не согласиться с социологом В. А. Бачининым в том, что психологическая детерминация законопослушного поведения гораздо глубже и действеннее императивов государственной власти. Правовые эмоции в силу своей древности и укорененности в человеческой психике позволяют людям иметь безошибочные интуитивные представления о справедливости как ключевой категории права. Поэтому психологические разработки имеют важное значение при анализе проблем мотивации как правового (девиантного, деликвентного, криминального) поведения личности[501].

Правильное понимание взаимосвязи нормативных и психологических моментов, в том числе в контексте обеспечения эффективности права, должно исходить из того, что правовая форма создает специальные предпосылки для регулирования человеческого поведения, которые реализуются через внутренние личностные (психологические) условия. В связи с этим необходим более широкий взгляд на характер действия права в рамках правового регулирования.

Традиционно право рассматривалось как внешняя по отношению к личности сила, реализующая одностороннее воздействие на ее сознание и волю. Способы воздействия и соответствующего ему реагирования со стороны личности определялись при этом как производные от содержания и формы выражения правовых предписаний, а также от характера санкций за их неисполнение. В действительности все обстоит гораздо сложнее, поскольку в процессе правового регулирования определяющую роль играет личность с присущей ей способностью к самоорганизации и управлению своим социальным поведением. Реализация ее внутреннего потенциала через осознанное использование своих прав и выполнение обязанностей требует, наряду с применением юридических средств, предписывающих и ограничивающих образ действия личности, все шире использовать средства, стимулирующие ее социальную активность, диспозитивные формы регулирования, предусматривающие нормативное определение юридических возможностей в пределах социально оправданной свободы выбора[502]. В данном контексте несомненный интерес представляет использование принципов и методов синергетики.

К сожалению, во многих работах формирование и развитие права, по сути, отрываются от самого его творца – человека, его мировоззрения, его высших основополагающих духовных, психологических принципов, а сами эти принципы попросту игнорируются. З. Фрейд в свое время писал: «Нельзя предположить, что экономические мотивы являются единственными, определяющими поведение людей в обществе. Уже тот несомненный факт, что различные лица, расы, народы в одинаковых экономических условиях ведут себя по-разному, исключает единовластие экономических мотивов. Вообще непонятно, как можно обойти психологические факторы, когда речь идет о реакциях живых человеческих существ, ведь дело не только в том, что они уже участвовали в установлении этих экономических отношений, и при их господстве люди не могут не вводить в игру свои первоначальные влечения, свой инстинкт самосохранения, свое стремление к агрессии, свою потребность любви, свое желание получать удовольствие и избегать неудовольствия»[503].

П. А. Сорокин, анализируя предмет социологии, отмечал, что общество «дано только там, где дано несколько единиц (индивидов), одаренных психикой и связанных между собой процессами психического взаимодействия… Социология изучает только такие общества, где члены последнего, помимо неорганических и органических процессов, связаны еще взаимодействием психическим, то есть обменом идей, чувств, волевых устремлений, короче – тем, что характеризуется словом “сознание”». Поэтому он определял социологию как «науку о родовых свойствах и основных закономерностях социально-психологических явлений»[504].

В советской юридической науке, исходившей из марксистского постулата об обусловленности права экономическим базисом, экономическими условиями жизни общества, также звучала мысль о влиянии субъективных факторов на правовые процессы. В частности, отмечалось, что «общественное бытие отображается правом, как и другими областями общественного сознания, не механически, не “зеркально”, а с “налетом” неповторимых черт его творца – правотворческого субъекта. В этом смысле право – не только отражение общественного бытия, но и самовыражение личности законодательного субъекта, несущей на себе отпечаток психофизиологических особенностей составляющих его индивидов, их личного опыта, условий жизни и др. Кроме того, на законотворчество могут так или иначе влиять любые иные продукты духовного производства (в том числе существовавшие ранее, а также сосуществующие с данным законодательством правовые системы других государств). Разумеется, указанное воздействие опосредуется опять же правосознанием законодателя»[505]. М. Ф. Орзих писал, что «право в макросоциальной системе – субъективный фактор. Объективным феноменом оно выступает здесь только в гносеологическом плане: как явление, существующее вне и независимо от сознания познающего субъекта, в качестве “социальной реальности” (С. Ф. Кечекьян, Б. В. Шейндлин), “юридического бытия” (И. Е. Фарбер), “объективной реальности” (А. А. Тилле, Д. А. Керимов), “специфической объективной реальности” (С. С. Алексеев)»[506].

Как известно, господствовавший долгое время в отечественной науке «социологизированный» взгляд на человека, как представляется, предопределял и некоторую односторонность в понимании основ правового воздействия на личность, а значит, и основ эффективности нормативных предписаний. На вооружение была взята мысль К. Маркса (знаменитый шестой тезис о Фейербахе) о том, что человек представляет собой совокупность всех общественных отношений.

Таким образом, как справедливо отмечает Л. В. Кондратюк, некоторое «единство» личности растворялось в названной «совокупности» и главное – без остатка[507]. Другими словами, по выражению П. А. Флоренского, человеческая личность была сведена до такого состояния бездуховности, когда в качестве формулы, объясняющей преступление, применимы выражения: «не я делаю, а со мной делается», «не я живу, а со мной происходит»[508].

Интересной в связи с этим представляется точка зрения П. И. Новгородцева, который писал: «Мы знаем личность, не изолированную и обособленную, а живущую в обществе, в нем совершающую свой жизненный путь, и потому неизбежным является двоякое проявление личности: индивидуальное и общественное… Мы приходим к заключению, что абсолютный индивидуализм и абсолютный коллективизм должны найти сочетание в некотором общем взгляде… Личность и общество не представляют собой каких-то самодовлеющих и противостоящих друг другу субстанций; они растут из одного корня и стремятся к одному свету»[509].

Итак, политико-правовые науки, государственно-правовая практика, их проблемы, в том числе проблема эффективности норм законодательства, неотделимы от человека, его основополагающих качеств. Недаром любой общественно-политический строй, любые общественные институты «так или иначе заявляют о своем человеческом статусе, о том, что они воплощают, выражают, защищают интересы человека»[510]. Также и ряд авторов рассматривают политико-правовые явления в связи с идеей возникновения в социальной структуре напряжения, определяемого как противоречивость, которая связана с институционализированными ожиданиями[511]. В литературе справедливо указывается на то, что тревожность, страх, отчаяние, вина (переживание онтологической греховности), отсутствие смысла жизни и т. п. – удел не только патологической личности, но и всякого здорового человека. Важнейшим результатом анализа душевно-духовных структур личности является отказ от иллюзии, что только изменениями в социальной сфере можно нейтрализовать комплексы человека, связанные с насилием, проявлением крайнего эгоизма, садомазохизма, демонизма, патологической сексуальности. Надперсональное, надличностное бытие человека вовсе не исчерпывается его социальным бытием, которое по основному содержанию является бытием коммуникационным, «тиражирующим». Духовно здоровой личности доступно бытие метакоммуникационное, более того, именно последнее обеспечивает элемент творчества и в самой коммуникационной бытийности[512]. Представляется, что решение вопроса о месте личности в обществе и правовой системе, об основе их взаимоотношений является ключом к пониманию основных направлений социального, в том числе правового, воздействия на личность, обеспечивающих ее солидарность с правовыми предписаниями, их эффективность.

В значительной мере противовесом марксизму в вопросе о сущности человека является и точка зрения З. Фрейда о том, что человек представляет собой по сути антисоциальное существо. Общество должно приручать человека, позволять ему удовлетворять свои биологические – следовательно, непреодолимые – потребности. А самая важная задача общества заключается в очищении и ограничении основных, низменных импульсов человека[513].

Как указывает А. Коэн, индивид, оказавшийся в ситуации напряженности и испытывающий вследствие этого соблазн отклоняющегося поведения, сталкивается с проблемой согласования своих поступков с моральными представлениями и определениями роли в его нормативных референтных группах, которые обычно принимают сторону институционального строя. По мнению этого автора, существует три возможных пути разрешения этой проблемы: один из них – конформистский, два других – отклоняющиеся. Одна из альтернатив состоит в том, чтобы, несмотря на продолжающийся душевный разлад, по-прежнему придерживаться конформистской линии поведения, потому что конформизм является единственной альтернативой, которая морально и символически узаконивается его референтными группами. Вторая альтернатива сводится для него к тому, чтобы порвать со своими референтными группами и признать другие группы, нормы которых узаконивают отклоняющиеся решения и приписывают им благовидную символику роли. Этот способ разрешения проблемы может повлечь за собой поиски соответствующих референтных групп или же объединение с другими лицами, оказавшимися в таком же положении, с целью создания новых референтных групп. Третья альтернатива для нашего индивида заключается в том, чтобы «действовать в одиночку», нарушая институционализированные ожидания без поддержки со стороны единомышленников, которые оправдывают и узаконивают подобные действия[514].

Итак, творцом и «оценщиком» как самого права, так и его эффективности является человек, а не те условия, экономические или иные, которые он сам для себя создал. Интересно в этом плане высказывание Э. Мунье о том, что производственная деятельность ценна только своей наивысшей целью – наступлением эры личностей, причем цель эта не зависит ни от уровня технической оснащенности, ни от количества продуктов труда, ни от достигнутого благосостояния[515].

Право в своем развитии зависит в конечном итоге от природы, сущности человека. В литературе отмечается, что существует «закономерность корреляции “образа человека” и “образа права”. Суть ее заключается в том, что тот или иной “образ права” (правопонимание), а также определяемая им правовая система ориентируются на определенный “образ человека” (концепцию природы человека) и от него ведут свой отсчет как от исходной точки»[516].

Справедливости ради следует заметить, что в литературе советского времени отмечалось: «…если бы человеческое поведение непосредственно, однозначно и с фатальной необходимостью определялось объективной средой, то тогда был бы невозможен свободный выбор поведения и целенаправленного регулятивного воздействия, было бы бесполезно любое преднамеренное и организованное воспитание, – все надежды пришлось бы возложить только на изменение внешних обстоятельств»[517].

Думается, что творческая и многогранная роль личности в правовой системе нуждается в детальном и многоаспектном научном исследовании применительно к вопросам эффективности в праве. В этом плане серьезного научного внимания требует проблема взаимодействия элементов правовой системы и личности, ее психологических структур.

В литературе анализируется три подхода к объяснению отношений между психологическими явлениями и правом (понимаемым как система юридических норм): психологическим явлением можно считать само право; можно не относить его к числу психологических явлений, однако говорить об его обусловленности этими явлениями; можно, наконец, считать, что оно связано с этими явлениями какими-то иными способами (право создается и познается при помощи определенных психологических процессов, играющих также известную роль в правоприменительной деятельности; важное значение в процессе правоприменения имеет психическое состояние субъектов – умысел, его отсутствие, намерение и т. д.)[518].

В этом ключе можно проанализировать взаимосвязь психических явлений и эффективности норм законодательства. Во-первых, можно утверждать, что эффективность норм законодательства для лица сама по себе носит психологический характер. Во-вторых, можно говорить о том, что психологические факторы влияют на установление и реализацию норм, на эффективность самих этих процессов. В-третьих, сама оценка, определение критериев эффективности норм носят психологический, субъективный характер.

Таким образом, эффективность норм законодательства включает две составляющих: объективную и субъективную. Объективная сторона эффективности норм заключается в тех реальных изменениях общественных отношений, которые вызываются соответствующими предписаниями. Субъективная сторона означает: 1) степень изменений в психике человека, его внутреннем мире, ценностях, идеалах, потребностях; 2) оценку эффективности правовых норм в индивидуальном и массовом сознании. Такая оценка может быть адекватной, завышенной или заниженной, более или менее компетентной и т. д.

В литературе справедливо отмечается, что регулятивные свойства права получают различную интерпретацию в индивидуальном правосознании. Вполне определенно можно говорить о том, что в нем выражены реально существующие регулятивные свойства права: социальная оправданность, общеобязательность, институционность, принудительность, властность и др. Здесь они представлены субъективно, отражают индивидуальный опыт взаимодействия с правовой системой. Но все же среди них можно обнаружить устойчивые и распространенные стереотипы. В их числе выделяются:

1. Социальная оправданность, справедливость отдельных правовых предписаний и права в целом.

2. Авторитет государственной власти, проявляющийся в уважении к правовым предписаниям как к выражению государственной воли, независимо от степени личного согласия с ними в конкретной ситуации.

3. Принудительность, интерпретируемая как способность соответствующих государственных органов заставить исполнить правовое предписание или наказать (применить санкции) за его неисполнение.

4. Общеобязательность правовых предписаний, раскрывающаяся в отношении к ним как к объективным критериям оценки явлений общественной жизни и разрешения спорных юридических вопросов.

5. Способность права к социальной интеграции, снятию или предупреждению напряженности (конфликтности), сохранению формы общественного взаимодействия. Индивидуально эта способность интерпретируется в том, что правовые предписания определяют поведение, которое ожидается окружающими от их адресата. Соответствие поведения правовым предписаниям понимается как гарантия общественного одобрения, включенности в социальное окружение, адаптации к его требованиям.

6. Реальная обеспеченность правовых возможностей, уверенность в определенной свободе действий и проявлении правовой активности, в гарантированности личных свобод и субъективных прав.

7. Формальность правовых предписаний, которая расценивается преимущественно в негативном смысле, как возможность «обойти» правовые предписания; исполнить правовые обязанности чисто формально; использовать нормы права для достижения своих эгоистических, корыстных интересов, включая злоупотребление субъективным правом, и т. д.[519]

Итак, очевидно, что право, правовые учреждения, правовая система в целом наделяются в сознании целым рядом качеств, которыми они должны обладать (и в той или иной мере обладают). Эти качества права и правовой системы в целом носят характер ценности. Качества же конкретной правовой системы подлежат оценке с позиций соблюдения их меры и надлежащего, социально оправданного сочетания, соотношения. Соответствие действующего права (законодательства) государства стереотипам и ожиданиям людей является важной психологической основой его эффективности.

В литературе связи права с психологическими явлениями рассматриваются в следующих основных направлениях:

1. В праве получают свое выражение и оценку многие психологические аспекты регулируемых общественных отношений.

2. Психологическую сторону имеет процесс правотворчества.

3. При помощи психологических процессов осуществляются познание права в целом и отдельных правовых норм, их истолкование с целью соблюдения, применения и использования.

4. Психологические явления, относящиеся к субъективной стороне человеческого поведения и взаимоотношений в сфере правового регулирования, подвергаются в ряде случаев правовой оценке и влекут за собой вполне определенные юридические последствия.

5. Право взаимодействует с психологическими явлениями в процессе правовой социализации, которая является органически присущим, необходимым моментом общей социализации личности.

6. Большинство связей между правом и психологическими явлениями возникает и существует в процессе функционирования, действия права. При этом одни психологические явления и процессы являются необходимыми механизмами правового воздействия, другие – важными условиями его действенности и эффективности[520].

Как видно, любое юридически значимое действие имеет психологическую составляющую. Поэтому эффективность права как регулятора в целом и отдельных норм законодательства имеет как объективную (изменения в общественных отношениях, возникновение правоотношений на основе соответствующей нормы, ее неуклонное соблюдение и исполнение и т. д.), так и субъективную сторону. Сама категория эффективности, ее критериев может оцениваться в сознании по-разному. Представляется, что в иерархии социально-правовых ценностей эффективность норм законодательства находится ниже их других качеств – общественной полезности, гуманности, справедливости.

Практика правового регулирования показывает, что способность норм законодательства к воздействию на личность не может быть шире способности ее к восприятию такого воздействия на психологическом уровне. Несоответствие же этих способностей – один из источников противоречий между правовым регулированием и социальной действительностью[521]. Поэтому и эффективность норм законодательства, их возможности не могут быть шире возможностей человеческой психики, возможностей ее восприятия и трансформации. В этой ограниченности массового сознания заключается и ограниченность воздействия права и его норм на сознание и поведение людей. Эффективность конкретной нормы, несомненно, зависит не только от ее содержания, но и от особенностей взаимодействия с психикой человека.

Анализ психологических проблем эффективности норм законодательства не может претендовать на полноту без изучения самой личности как объекта правового воздействия и его автора, особенностей взаимодействия личности с элементами правовой системы и конкретными требованиями права. Именно человек, по нашему мнению, является не только главным объектом правового воздействия, но и главным критерием эффективности норм законодательства.

И в создании законодательства, и в его реализации, обеспечении его эффективности огромная роль принадлежит именно человеку, который сочетает в себе качества индивида, духовного и биологического существа и существа общественного, сформированного социальной средой. Если в каждом из этих качеств в отдельности человек уже являлся объектом специального научного исследования, то в их органической и противоречивой взаимосвязи он до сих пор не привлек должного внимания ученых. Кроме того, юридическая наука, очевидно, и ныне грешит непомерным увлечением и даже гиперболизацией социальных сторон человеческого существования и деятельности. К сожалению, это относится и к юридическим наукам. Сведение человека к совокупности общественных отношений, по нашему мнению, является существенным препятствием для исследования и практического разрешения целого ряда политико-правовых проблем, в том числе проблемы эффективности права и конкретных норм законодательства.

В отечественной науке в свое время довольно много внимания уделялось разработке проблемы объекта права, в частности выявлению родовых и видовых характеристик отношений, урегулированных правом, определению круга отношений, подлежащих правовому регулированию, и выбору правовых средств воздействия на эти отношения. Но при этом обычно не учитывалось, что общественные отношения – общий объект, опосредованный личностными элементами отношений. Следует согласиться с М. Ф. Орзихом в том, что непосредственным объектом являются не отношения людей, не их поведение, а личность как единый системный объект на правовом уровне ее существования. Этот объект должен представляться во всем его многообразии и системно-структурной сложности, включая не только социально-правовые, но и несоциальные по генезису, но имеющие правовое значение характеристики личности[522].

Именно самореализация личности, реализация ею своих возможностей в различных сферах, должна исследоваться в контексте изучения проблем эффективности в праве. И поскольку личность следует считать непосредственным объектом правового воздействия, то и главным, хотя и не слишком заметным на первый взгляд, показателем эффективности такого воздействия должны считаться именно личностные изменения, динамика личностных структур, установок, идеалов, ценностных ориентаций и т. д.

Перед психологами и юристами стоит задача изучения положения человека в современном правовом пространстве. При этом под правовым пространством существования человека в литературе понимаются отношения, открытые для легального государственного вмешательства, а также отношения, которые покрываются государственной и судебной защитой. Это означает изучение представления человека о своем месте и возможностях действия в правовом пространстве, а также исследование самочувствия человека в этой сфере отношений и восприятия происходящих в ней изменений[523].

Следует добавить, что «объективному» правовому пространству соответствует «субъективное» правовое пространство – та часть внутреннего мира личности, которая связана с осознанием, восприятием правовой системы, мотивацией и планированием своего поведения в правовой сфере, осознанием своего места в обществе, государстве, правовой системе.

Как указывает О. В. Соловьева, правовое пространство – это не только пространство деятельности правовых учреждений, но и сфера общественной жизни, в которой люди должны вести себя «правовым образом», то есть соблюдать закрепленные в законе нормы человеческого поведения и взаимоотношений, быть законопослушными. Если человек, находясь в правовом пространстве и взаимодействуя с правовыми учреждениями, испытывает серьезные проблемы, то это, в свою очередь, отражается на состоянии общества[524].

Соглашаясь с мнением О. В. Соловьевой, хотелось бы уточнить, что проблемы взаимодействия личности и общества, проблемы существования личности в правовом пространстве имеют и внутренний, психологический, аспект. Борьба с конфликтным взаимодействием внутреннего мира личности и предлагаемой ему системы социальных ценностей, институтов, предписаний является серьезной проблемой юридической, социологической и психологической науки и практики и важным фактором обеспечения эффективности социальных, в том числе правовых, норм.

Как отмечает М. Ф. Орзих, биосоциальная природа, модус, структура бытия человека обусловливают субъектную, деятельную сторону личности, предполагающую действие внешних причинно-следственных связей, в которые включены правовые связи, через внутренние условия личности. Под влиянием этих внутренних условий формируется восприимчивость личности к внешним воздействиям, сознательная (или подсознательная) избирательность по отношению к ним и выбору варианта реагирования на эти воздействия, способность личности осуществлять контроль за своими действиями[525].

В исследовании указанной проблематики важную роль, на наш взгляд, должно сыграть применение синергетического метода. Изучение процессов взаимодействия личности и правовой системы в контексте обеспечения эффективности норм законодательства должно дополняться анализом личности и общества как саморегулирующихся, самосовершенствующихся либо деградирующих систем, имеющих свои закономерности и тенденции развития.

В литературе отмечается, что к праву относятся проявления активности людей, которые поддаются социальному (внешнему и внутриличностному) контролю, несмотря на различную степень возможностей этого контроля, обусловленную воздействием на поведение человека несоциальных программ[526]. Хотелось бы добавить, что сфера правового регулирования также исторически изменяется в зависимости от особенностей социального развития, целей и задач государства на определенном историческом этапе. Все это отражается и на эффективности права в целом, его отраслей, институтов, отдельных норм. Думается, что соотношение предмета регулирования и его эффективности должно стать предметом самостоятельного научного исследования.

Человек в своем социальном и духовном проявлении не только адаптируется в природной и общественной, в том числе правовой, среде, но и воздействует на среду, приспосабливая ее к своим потребностям. Социальное – это свойство человека быть носителем общественных отношений, субъектом воздействия на них, включаться в окружающую среду, преобразовывать ее не только в объеме своих собственных естественных возможностей, но и за этими пределами, в границах действующих (вне человека) объективных закономерностей развития среды. Органическая «включенность» права в эти процессы будет свидетельствовать об его эффективности как социально-духовного регулятора.

Многомерность человека, практически бесконечное многообразие его черт, признаков, элементов, состояний, проявлений требуют: во-первых, осмысления системы уровней ее структур и подструктур; во-вторых, дифференциации (для последующей интеграции) представлений о человеке на различных уровнях исследования; в-третьих, выделения качеств, черт, качественно определяющих человека и потому отражающих масштабы изменения его социальных и природных параметров; в-четвертых, определения характера взаимодействия элементов его личности. Несомненно, что это должно учитываться при исследовании правового воздействия на личность. Такое воздействие, как и его эффективность, также имеет целый ряд аспектов. Разнообразны и вызываемые правовой системой психологические эффекты.

Вместе с тем констатация многомерности человека не означает бесконечного разнообразия его психологических реакций на правовые предписания. В контексте исследования психологических проблем эффективности права и норм законодательства, на наш взгляд, должно анализироваться не максимальное число качеств и проявлений человеческой личности, а достаточно стандартный комплекс психологических реакций на требования права в зависимости от взаимодействия права и его отдельных требований с личностью, ее мотивами, качествами, идеалами, поведенческими установками.

Исследование правового воздействия на личность неотделимо от анализа самого понятия личности. В русском языке понятие личности не отграничено от смыслового значения индивидуальности. Однако здесь же подразумеваются как природная, так и социальная принадлежность, социальная обусловленность человеческой характеристики[527].

В толковом словаре под редакцией профессора Д. Н. Ушакова (М., 1938) личность характеризуется, в частности, как отдельное человеческое «Я» и как человеческая индивидуальность, являющаяся носителем отдельных социальных и субъективных признаков и свойств[528].

Б. Д. Парыгин выделяет три основных подхода к трактовке личности: 1) антропологический, 2) социологический, 3) персоналистический. По его мнению, для антропологического подхода к определению понятия личности характерно представление о последней как носителе общечеловеческих свойств. Личность в таком случае рассматривается лишь как родовое понятие, обозначающее представителя рода человеческого, и уподобляется понятию индивида. Весьма приближенной к данному варианту трактовки является концепция личности, разрабатываемая Б. Т. Малышевым, который характеризует личность как систему, предполагающую наличие индивида и среды его человеческого существования. Как замечает Б. Д. Парыгин, в данном подходе игнорируется роль социальной среды как фактора формирования личности. С позиций социологического подхода личность рассматривается, прежде всего, как объект и продукт социальных отношений. По мнению Б. Д. Парыгина, личность в данном подходе рассматривается как система ролевого поведения, обусловленного совокупностью социальных ожиданий, экспектаций. Это нашло свое выражение, в частности, в так называемой ролевой теории личности, разрабатываемой американскими психосоциологами Парсонсом, Мидом и др[529].

Попытки характеристики личности в рамках ролевой теории представлены и в работах некоторых отечественных авторов. Большое значение понятию роли придает, например, И. С. Кон, который характеризует личность главным образом через выполняемые ею роли[530]. В таком случае правовое воздействие на личность и его эффективность подлежат изучению именно в контексте обеспечения правом функционирования социальных ролей позитивной, социально адекватной направленности.

Другие авторы стремятся рассматривать личность в контексте социальных отношений в целом, определяя ее либо как «единицу в системе социальных отношений» (В. Е. Давидович), либо как меру усвоения социальных отношений (П. Е. Кряжев). Близка к этому и точка зрения С. Л. Рубинштейна, который рассматривает личностные свойства человека лишь в свете его социального поведения. «В качестве собственно личностных свойств из всего многообразия свойств человека, – пишет С. Л. Рубинштейн, – обычно выделяются те, которые обусловливают общественно-значимое поведение или деятельность человека»[531].

Критикуя данную точку зрения, Б. Д. Парыгин отмечает, что, выделяя социальную роль, функцию индивида в качестве главного признака личности, С. Л. Рубинштейн затем фактически противопоставляет социальную сущность личности ее психологическому содержанию, сводит понятие личности к ее социальному статусу[532]. Думается, что сведение личности к совокупности общественных отношений, к социальному статусу не позволит в полной мере определить психологические, личностные аспекты эффективности права и норм законодательства и пути ее повышения. В данном случае получается, что совершенствование личности происходит именно через совершенствование общественных отношений, в которых она участвует. Тем самым игнорируются внутренние духовные процессы, система саморегуляции, оказывающие существенное влияние на психологическую эффективность права и предписаний законодательства.

В какой-то мере в качестве противовеса антропологическому и социологическому подходам, рассматривающим личность как функцию биосоматической или социальной программы, существуют попытки понять и объяснить личность в качестве некой абсолютно самостоятельной и индивидуально-неповторимой целостности (персоналистский подход). Так, основоположник американского прагматизма психолог В. Джемс рассматривал в свое время личность как итог и воплощение собственности на свое тело и способности, на семью и продукты своей деятельности, на свое творчество и материальное благосостояние. Наиболее полное выражение персоналистская трактовка личности получила в концепции экзистенциализма, усматривающего сущность личности в ее абсолютной духовной самостоятельности и уникальности. Окружающая человека среда – природа и социальные отношения создают «неподлинность» существования личности, мешают ей уйти в свой неповторимый внутренний мир. Заброшенный в современный индустриальный мир вещей, человек теряет индивидуальность, растворяя свое «Я» в массе, в толпе[533].

Стремление рассматривать личность лишь как совокупность уникальных психических процессов, свойств и состояний, безотносительно к ее социальному положению, функциям и ролям, также представляется односторонним. Применительно к проблемам эффективности в праве это, на наш взгляд, будет означать игнорирование роли социальной среды в формировании правосознания и правового поведения личности. Тем не менее очевидно, что нормы законодательства человек может реализовать лишь в рамках выполняемых социальных ролей и соответствующих общественных отношений. На психологическое принятие права и конкретных норм законодательства также влияют и социальное положение человека, и его окружение, и соответствующие корпоративные ценности и нормы.

Б. Д. Парыгин предлагает следующее определение: личность – это интегральное понятие, характеризующее человека в качестве объекта и субъекта биосоциальных отношений и объединяющее в нем общечеловеческое, социально-специфическое и индивидуально-неповторимое[534]. Он также говорит о двух моделях личности – статической и динамической. Под статической структурой следует понимать предельно отвлеченную от реально функционирующей личности абстрактную модель, характеризующую основные аспекты, пласты или компоненты психики индивида. Статическая структура личности может рассматриваться как бы состоящей из трех основных пластов: 1) общечеловеческого, 2) социально-специфического, 3) индивидуально-неповторимого. Под динамической структурой личности он подразумевает ту одномоментную фотографию или модель психического состояния и поведения человека, которая позволяет понять механизмы взаимосвязи и взаимодействия всех компонентов и структурных пластов в психике индивида[535].

Думается, что выделение структур личности и их элементов нуждается в дальнейшей научной разработке, создает возможность для более избирательного и целенаправленного правового воздействия как на внутренний мир человека, так и на его поведение. Такое целенаправленное воздействие на те или иные структуры личности может стать действенной формой повышения психологической эффективности норм законодательства, борьбы с различными деформациями личности, имеющими социальную значимость.

В литературе указывается, что общечеловеческие психические свойства индивида являются исторически первыми и, следовательно, фундаментальными образованиями социальной психологии личности. Общечеловеческими в психике индивида являются: во-первых, наличие необходимого комплекса основных психических процессов (ощущение, восприятие, память, мышление, воля) и состояний, подчиняющихся общим для всех людей психофизиологическим механизмам, без которых не может быть и речи о психической деятельности личности; во-вторых, факт биосоциальной детерминированности психического мира и поведения человека; в-третьих, факт социальности психики человека в отличие от психики животных[536].

Естественно, что, наряду с общечеловеческим, необходимо различать социально-специфический опыт личности. Здесь имеются в виду все те особенности психики личности, которые связаны с фактом ее принадлежности к той или иной социальной общности или совокупности социальных общностей (этнических, классовых, политических, идеологических, экономических, профессиональных и т. д.). В контексте нашего исследования правомерно поставить вопрос не только об антропологической адекватности норм законодательства, но и об учете в правовом регулировании психологических особенностей членов тех социальных групп, которые участвуют в подвергающихся регулированию общественных отношениях.

Как известно, структура личности, ее содержание были и остаются предметом научных дискуссий. П. В. Симонов рассматривает личность как совокупность потребностей, З. М. Какабадзе – как совокупность интересов. В последнем случае в «своеобразной структуре личности» выделяется иерархически построенная по степени фундаментальности и объективной значимости система интересов[537]. Противоречие всей жизнедеятельности человека – противоречие зависимости и независимости, подчинение вещам окружающего мира и одновременно стремление освободиться от «прикованности» к ним. Понимание потребности как противоречия деятельности ориентировано на выявление роли главного посредствующего фактора – деятельности в процессе реализации и функционирования психики человека и развертывания его поведения[538].

Трехслойную модель личности предлагает Я. Щепаньский, включая в эту модель биогенный, психогенный и социогенный факторы. В этом заключаются противоречие и единство человека: биологическое в человеке обусловливает его приспособленность к среде, социальное – способность приспособлять среду. Это противоречие разрешается (и постоянно вновь возникает соответственно развитию познания человека) в процессе включения естественных потенций человека в общественную жизнь, подструктура «низших этажей» человека «встраивается» в «верхние этажи»[539].

В литературе выделяются следующие уровни структуры личности: психологический (темперамент, направленность, способности, характер), социологический (функциональные отношения с социальной системой), нравственный уровень (собственно моральные, морально-деловые, морально-экономические, морально-характерологические, морально-биологические качества), правовой уровень структуры личности. Личность на правовом уровне существования (функционирования, развития) сохраняет свои сущностно-содержательные свойства, родовые качества, не представляя нового, собственно юридического определения человека. Нельзя согласиться с тем, что многоплановость проблемы личности объясняет невозможность ее «универсального» определения[540]. Поэтому можно говорить о принципиальном единстве, устойчивости комплекса психологических реакций на правовое воздействие. Вместе с тем еще Л. И. Петражицкий указывал, что на правовом уровне сущностно-содержательные качества человека преобразуются, создается юридическая модель личности как фиксация системы ее качеств, обеспечивающих возможность включения человека в государственно-правовую сферу общественной жизни. Существенное значение этических переживаний и нравственного, и правового типа в человеческой жизни, по его мнению, состоит в том, что они: 1) действуют в качестве мотивов поведения, побуждают к совершению одних действий и воздержанию от других (мотивационное действие этических переживаний); 2) производят известные изменения в самой психике индивидов и масс, развивают и усиливают одни привычки и склонности, ослабляют и искореняют другие (педагогическое, воспитательное действие этических переживаний)[541].

Представляется, что термин «правовой уровень существования личности» нуждается если не в корректировке, то, по крайней мере, в уточнении. Личность, как известно, функционирует и самореализуется в различных сферах социальной жизни – экономике, политике, сфере права, культуры и т. д. Однако при этом нельзя сказать, что личность одновременно находится на разных уровнях, переходит на тот или иной уровень и т. п., тем более, что многие сферы общественной жизни регулируются правом и функционируют на основе права. Поэтому, например, реализуя свои экономические потребности, человек, не «перенося» свою личность на другой уровень, взаимодействует и с правом.

Типологически в современной литературе выделяются следующие основные формы включения личности в систему правового регулирования[542].

1. Требующие гарантированного исполнения и соблюдения обязательных (императивных) предписаний норм законодательства (требований, велений, запретов) независимо от личного отношения к ним. При этом происходит определенное ограничение «степеней свободы» индивидуального усмотрения, выбора личностью целей и способов поведения. Более детальное рассмотрение позволяет обнаружить два основных варианта, психологически существенно отличающихся друг от друга. Первый из них предполагает совпадение (или взаимную нейтральность) правовых требований и запретов с индивидуальными целями и интересами, то есть правовые ограничения оставляют достаточно возможностей для реализации планов и намерений личности. Второй вариант объединяет те случаи, когда индивидуальные цели, интересы, планы и намерения не совпадают, а иногда находятся в явном противоречии с предписаниями норм законодательства. В таких случаях личность сталкивается с «психологически принудительным» воздействием права, обеспеченным к тому же возможностью применения санкций за ненадлежащее выполнение или невыполнение правовых предписаний.

Представляется, что воспитательная, культурно-информационная и пропагандистская работа государства должна быть направлена на то, чтобы сформировать у людей комплекс идеалов, интересов, поведенческих установок, при котором государственное принуждение, «психологически принудительное» воздействие права по отношению к ним сводилось бы к минимуму. Тем самым будет обеспечиваться не «принудительный эффект» норм законодательства, а их подлинная эффективность, основанная на максимальном сближении интересов правовой системы и личности, социальных групп, общества в целом, на психологической солидарности с требованиями права.

2. Связанные с так называемым инструментальным использованием норм. Взаимодействие личности с правовой системой приобретает здесь иную форму. Речь идет не об ограничении, а, наоборот, об использовании личностью возможностей, созданных или обеспеченных правом для удовлетворения своих потребностей, реализации целей, интересов, планов и намерений. Несомненно, что психологическая характеристика «инструментального» использования норм отличается от такой же характеристики их принудительного воздействия.

Именно инструментальное использование норм законодательства является, на наш взгляд, важной, но недооцененной формой повышения эффективности норм законодательства. Поощрение правом социально полезной активности соответствует важнейшим качествам человека – потребности в деятельности, экспансии во внешний мир, трансгрессивности и т. д. Существенную роль в развитии данной формы повышения эффективности норм права, по нашему мнению, призваны сыграть пропаганда правовой и иной социально полезной деятельности, развитие системы правового и иного социального стимулирования.

3. Обусловленные социально-правовой активностью личности, связанные с реализацией ею основных прав и свобод, предусмотренных и гарантированных Конституцией.

Думается, что между названными второй и третьей формами включения личности в систему правового регулирования нет принципиального различия. И та, и другая связаны с сознательно-активной деятельностью, с реализацией и эффективностью управомочивающих норм.

Итак, все формы такого включения дают определенный психологический эффект, оказывают влияние на эффективность соответствующей нормы законодательства или группы норм.

Социально-правовой статус и формы включения личности в систему правового регулирования получают свое выражение в ее правовой позиции. «Позиция» является одной из центральных категорий в описании и объяснении социального поведения личности. Определяется она по-разному: как социальное положение индивида, его место в социальной структуре[543]; отношение к системе норм, правил, шаблонов поведения[544]; отношение к объективному и желаемому поведению личности[545]; интегральное свойство личности, выражающее систему отношений к ролевым предписаниям, нормам и ценностям[546]. В целом можно заметить две основные тенденции – в первом случае позиция понимается как социальное положение личности и условия ее деятельности, во втором – она отождествляется с субъективными отношениями личности, входящими в ее диспозиционную структуру[547].

Конкретная правовая позиция личности во многом зависит от характера ее взаимодействия с правовой системой, от того, встречается ли личность в таком взаимодействии с необходимостью каким-то образом ограничивать свободу выбора вариантов реализации своих интересов или, наоборот, пытается использовать предоставленные правом возможности их удовлетворения при инструментальном использовании правовых норм или осуществлении своих основных прав и свобод. В первом случае негативная позиция может выражаться в игнорировании предписаний правовых норм, в стремлении обойти их или выполнять формально. Негативная позиция при инструментальном использовании правовых норм может заключаться как в выборе личностью неправомерных путей и средств достижения своих (социально приемлемых) целей и интересов при наличии предусмотренных правом возможностей, так и в использовании правовых средств для реализации эгоистических, асоциальных планов и намерений, то есть в злоупотреблении своим субъективным правом. И наконец, в связи с реализацией основных прав и свобод личности негативная позиция выражает недостаточную социальную активность, неверие в возможность и реальную обеспеченность прав и свобод, стремление не брать на себя социальную ответственность, нежелание бороться за свои права, за социальную справедливость, активно их отстаивать[548].

При психологическом анализе взаимодействия в системе социально-правовых связей следует учитывать, что в нем партнеры, с одной стороны, осуществляют целенаправленное поведение по отношению к объекту взаимных интересов, с другой – ориентируются на взаимное поведение, координируют и корректируют действия в зависимости от своих прав и обязанностей и форм взаимодействия, а также от действий партнера[549]. В рамках правовых отношений, по мнению В. Н. Кудрявцева, могут опосредоваться три основные формы социального взаимодействия: прямое сотрудничество и взаимопомощь; сосуществование относительно обособленных субъектов, каждый из которых соблюдает права и законные интересы другого, непосредственно не сотрудничая с ним; конфронтация (конфликт, противодействие, борьба)[550].

Психологическое своеобразие человеческого поведения и общения зависит от особенностей общественных отношений, получающих в нем свое субъективное выражение. Поэтому, изучая механизмы и закономерности психологического опосредования правового регулирования, необходимо в полной мере учитывать особенности регулируемых межличностных отношений. В первую очередь это относится к отношениям долженствования и ответственной зависимости (деонтические отношения), объективно существующим в системе общественных отношений. Для них характерны: закономерная повторяемость структуры и динамики; социальная значимость и модальность содержания (позитивное или негативное соотношение с общественными целями и интересами), то есть способов и результатов поведения и взаимодействия их участников; объективная альтернативность и возможность выбора способов поведения и взаимодействия, а также способность контролировать со стороны субъектов отношений и внешних инстанций ход и результаты их осуществления; потребность взаимной ориентации (соотнесения) и координации действий для достижения социально значимых результатов и связанные с этим распределение и разнообразие функций, позиций и обязанностей участников; значительная вероятность несовпадения их взаимных целей и интересов или отклонения этих целей и интересов от социально одобряемых и т. д.[551]

Деонтическим отношениям присущ нормативный характер. Они предполагают потребность в использовании нормативного регулирования как способа их организации, порождают нормативность как форму объективно необходимых связей и способов взаимодействия людей в них[552].

На наш взгляд, само существование деонтических отношений предполагает психологическую потребность в участии в отношениях долженствования, наличие в психике соответствующих эмоций. Данные эмоции и представления предопределяют и соответствующую оценку норм законодательства, влияющую на их психологическую эффективность.

К. Кульчар обращает внимание на то, что определенный нормативный характер вообще присущ общественным отношениям. Причем проявляется он неодинаково, проецируется из общественных отношений, подкрепленный принуждением различного рода и в форме различных правил поведения[553]. По мнению В. С. Нерсесянца, нормативность, прежде чем появиться в законе, существует объективно как проявление сущего в значении должного, как свойство бытия[554]. Идея нормативности, как представляется, выступает важнейшей психологической основой существования права как регулятора и его эффективности.

Психологическое своеобразие деонтических отношений выражается в том, что это отношения между субъектами (индивидуальными и совокупными), то есть субъект-субъектные отношения по поводу определенных материальных объектов, ценностей, интересов. Кроме того, это отношения взаимной зависимости, ориентации и координации (или конфронтации), взаимно сопряженных действий, предполагающие включение ролевых и позиционных психологических переменных в виде взаимных ожиданий и притязаний. Большое значение здесь имеют осознание и приписывание причинных связей между намерениями и результатами действий, ответственное отношение к своим действиям и их результатам[555].

Думается, что государство должно взять на себя решение задачи формирования психологического «климата» в обществе, должно вести постоянную работу по внедрению в общественную «ткань» «культуры притязаний» в содержательном и процедурном смыслах этого слова. Наличие у людей завышенных ожиданий по отношению к государству и праву, возведение в абсолют собственных притязаний негативно влияют на состояние и динамику эффективности права и конкретных норм законодательства.

Поскольку право как многогранный, многоаспектный феномен не сводится к установлениям государства, то и эффективность права не может быть сведена к всеобщему подчинению нормам законодательства и достижению их результатов. В этом плане так называемый правовой нигилизм, если его рассматривать как пренебрежительное отношение к действующему законодательству и практике его реализации, является вполне закономерной реакцией на изъяны государственной политики. И связан он, как представляется, в первую очередь, с отрицательным отношением к конкретному государству и его политике и является, скорее, не правовым, а законодательным или государственным. Развитие правового нигилизма является не только важным показателем ущербности законодательства и правоприменительной практики, но, прежде всего, выражением протеста против государства как социального института, его особенностей и деятельности в конкретном обществе и в конкретное время. Отрицание же законодательства вытекает из его понимания большинством населения как придатка, орудия государства и его политики.

Иллюстрацией истоков правового нигилизма в современной России являются результаты социологических опросов. Согласно этим опросам, широко распространены мнения, что законы принимаются в интересах богатых (20,7 % опрошенных), новой «номенклатуры» (31,4 %), мафии (20,5 %), а ответ «в интересах всего народа» дали всего 2,9 % опрошенных. Лишь 7 % полагают, что в стране соблюдается принцип верховенства закона[556]. Что касается отношения к государству и праву, то можно констатировать следующее. Идеи прочного государства и особенно твердого соблюдения законности в нашем обществе остаются достаточно популярными и устойчивыми: их поддерживают до 55 % опрошенных граждан. Но понимание этих идей весьма своеобразно: они трактуются большей частью лишь как средства, которые должны гарантировать человеку его личную защищенность (от коррупции, произвола чиновников и т. д.). В то же время 18 % респондентов почти не волнуют законность актов властных структур, а также правомерность их собственных поступков[557].

Взаимодействие общества и личности, эффективность регулирования такого взаимодействия имеют, как представляется, и этнический аспект. Поэтому в исследовании вопросов взаимодействия личности и правовой системы в контексте обеспечения эффективности норм законодательства важную роль играет изучение этнических особенностей психики человека. Е. В. Шорохова и М. И. Бобнева выделяют целый комплекс этнопсихологических проблем: каким образом сказывается на поведении человека его этническая принадлежность, что делает человека носителем этнических свойств и качеств, как его поведение регулируется этническими общностями и т. д. Для решения этих вопросов необходимы данные о специфике этнической общности как социального объединения людей, о социальных функциях этноса, формах и механизмах регулятивных и формирующих воздействий этнической общности на ее отдельных представителей[558]. Данный комплекс проблем, как представляется, нуждается в отдельном научном исследовании применительно к вопросам эффективности права и норм законодательства.

В формировании поведения человека и правовой системы в целом, осуществлении правового воздействия на человека, обеспечении эффективности как такого воздействия в целом, так и эффективности конкретных норм законодательства, важную роль играет мировоззрение отдельной личности и общностей различного уровня. К. В. Арановский указывает, что главная функция мировоззрения применительно к государственно-правовому регулированию состоит в образовании мотивов и, в частности, правовой мотивации. Выступая в обеих своих ипостасях, как элемент психической деятельности и как часть объективной социальной действительности, мировоззрение предстает в роли внутреннего организатора правового поведения личности, а равно и в качестве системы внешних побудительных стимулов и влияний. В итоге мировоззрение становится участником регулирования правовой деятельности.

Следует согласиться с К. В. Арановским в том, что государственно-правовое регулирование, включающее институты, поставленные в противоречие к мировоззренческим основам, оказывается внутренне рассогласованным и теряет от этого свою функциональность[559].

В контексте исследования проблем эффективности в праве следует заметить, что составной и неотъемлемой частью мировоззрения человека является представление о необходимости нормативного правового регулирования общественной жизни, нормирования и упорядочения социальных процессов. Можно сказать, что идея эффективности, действенности права, необходимости реализации его начал в жизни представляет одну из важных мировоззренческих установок современного человека.

В то же время конкретные нормы законодательства могут входить в противоречие с основами мировоззрения людей. Тогда возникают случаи их психологического неприятия, а если эти случаи носят массовый характер, то ни о какой эффективности соответствующих норм не может быть и речи.

Думается, что проблемы взаимодействия правовой системы, ее элементов и мировоззрения личности нуждаются в самостоятельном научном исследовании. По нашему мнению, систематическая государственная деятельность по формированию и коррекции мировоззрения в нашей стране в настоящее время отсутствует. Такая ситуация нуждается в исправлении, ведь именно мировоззрение лежит в основе отношения к праву и его предписаниям, правовым учреждениям, тем самым влияя и на психологическую эффективность норм законодательства.

Правовое предписание, в том числе выраженное в законодательстве, усваивается личностью и получает относительно самостоятельную жизнь в ее духовном мире. Личность преломляет это предписание сквозь призму своих знаний, эмоций, навыков, идеалов, потребностей, и в этом контексте право выступает не только средством воздействия, регулирования, внешнего контроля, но и действенным средством саморегуляции, зависящей от внутренних свойств самой личности, а также стимулом ее саморазвития. Таким образом, личность в отношении права выступает в качестве самоформируемой.

Данное положение приводит нас к выводу о необходимости правового воздействия не только на формирование личности, но и на ее самоформирование. Обеспечение правильного, социально и культурно адекватного самоформирования личности должно стать важной формой не только ее совершенствования, но и повышения психологической эффективности норм законодательства.

При анализе проблем взаимодействия правовой системы и личностных структур необходимо руководствоваться методологической посылкой о том, что право – это творение человека и, как любое человеческое творение, может быть понято только через призму его идей[560]. Следует согласиться с А. И. Брызгаловым в том, что в основе правовых исследований должен быть человек со своим свободным социально-творческим потенциалом. Характеризуя отечественные правовые исследования, он пишет, что «по существу, теоретические разработки отделяли право от конкретного человека, от его форм существования. Все сводилось лишь к тому, что отдельный индивид должен всегда следовать установкам и правилам, которые созданы без него. (Хотя человек тем и ценен, что способен к самостоятельному творчеству.) Юридическая наука не должна снимать с себя ответственность за то, что не развивала творческий потенциал личности, а только способствовала созданию правовой отчужденности человека»[561].

Изучение правового воздействия на личность, эффективности воздействия конкретных норм законодательства должно исходить из того, что внутреннее содержание личности – не простой результат механического, само собой разумеющегося внедрения в ее сознание закономерностей объективного мира, а итог внутренней саморегулятивной работы самой личности, в процессе которой независимое от ее сознания содержание внешних факторов как бы «овнутряется» и становится орудием деятельности индивида. Иными словами, детерминированность личности внешними условиями осуществляется посредством ее субъективности, а не помимо нее. Важнейшую роль при этом играют система идей, принципов, идеалов, ценностей, механизм ценностной ориентации данного индивида.

При исследовании психологических проблем эффективности права не следует упускать из виду роль бессознательного в регулировании социального поведения. Как отмечает В. В. Василькова, мироорганизация по законам бессознательного является важнейшим аспектом социальной самоорганизации. Человек и человеческое сообщество в своей эволюции стремятся организовать свое социальное пространство, социальные отношения, социальную идеологию и социальные идеалы по законам миропорядка, сгруппированным и выраженным в архетипических символах и смыслах[562]. Нельзя не согласиться с М. Элиаде в том, что «полностью рациональный человек – это абстракция; его нет в реальной жизни. Всякое человеческое существо характеризуется, с одной стороны, сознательной деятельностью, а с другой – иррациональным опытом. Более того, значительная часть его жизнедеятельности осуществляется под воздействием импульсов, исходящих из самых сокровенных глубин его существа, из области, называемой бессознательным»[563]. Р. С. Байниязов, разрабатывая концепцию правового менталитета, отмечает, что существование менталитета предполагает наличие нерациональных механизмов жизненного понимания права. В системе элементов юридического сознания правовая ментальность предстает в виде глубинного слоя сознания, в определенной мере смыкаясь с бессознательным правовым уровнем, с юридическим подсознанием[564].

Законодатель обязан учитывать в своей законодательной деятельности менталитет народа, поскольку формирование системы законодательства государства и общества и ее эффективность – не самоцель, а поиск оптимального пути нормативной регуляции общественных отношений. Правовое регулирование должно основываться на таком механизме функционирования, который объективно складывался в конкретной социокультурной и ментальной реальности, должно учитывать то содержание права (а точнее, правовых идей, культурно-правовых принципов), которое исторически и психологически характерно для данного сообщества. А это возможно в результате учета не только существующих тенденций развития права, объективных потребностей в правовом регулировании, но и реально функционирующих в данном социуме правосознания и правового менталитета. Такой учет является важным фактором эффективности позитивного права и его конкретных предписаний.

В контексте изучения бессознательного и его роли в детерминации правового поведения интерес представляет разработанное в науке учение об архетипах, или психических «кодах», образах миропорядка. Так, по мнению К. Юнга, архетипы не только являются врожденными и общими для всех людей, но и служат самым эффективным средством, способом инстинктивной адаптации человека к изменяющемуся миру. Устойчивые психические структуры являются индивидуальным человеческим выражением символических структур мироустройства и служат своего рода первичными схемами социального поведения[565].

Заслуживает поддержки обращение к проблемам архетипов в современной отечественной науке. В частности, М. Г. Тюрин отмечает, что правовые архетипы «характеризуют эмоционально-психологическую предрасположенность, направленность, мотивы и сюжеты, определяющие стиль понимания правовой действительности», «представляют собой базовую модель (матрицу) правовой культуры, включающую политический, правовой и духовно-нравственный опыт народа в неразрывном единстве»[566].

На наш взгляд, органы, отвечающие за формирование государственной идеологии (которая в развернутом завершенном виде в нашем государстве все еще отсутствует), должны больше внимания уделять соотнесению государственной политики, идеологии, провозглашаемых ценностей с архетипическими структурами народного сознания с целью психологической и аксиологической основы мероприятий государства, его законодательства.

Итак, продолжим структурный анализ личности в контексте ее взаимодействия с правовой системой и ее элементами. Интерес представляет определение человеческой субъективности. Так, А. Г. Мысливченко попытался рассмотреть ее с трех сторон – функциональной, генетической и структурной[567]. Эту разноплановость следует учитывать и при изучении эффективности воздействия права и норм законодательства на личность.

В функциональном плане субъективность А. Г. Мысливченко определил как внутренне организованную активность, проявляющуюся в процессе усвоения индивидом содержания, задаваемого как извне, так и его переживаниями, и стремящуюся преодолеть свою субъективность посредством самореализации. Находясь под воздействием внутренней потребности реализовать самого себя, человек действует, созидает, творит и тем самым преодолевает себя как некую замкнутую, самодовлеющую и самоценную субъективность. Рассматривая понятие субъективности в генетическом плане, он отмечает, что она есть порождение особого вида материи – социальной, своеобразие которой заключается в том, что она, в отличие от природной материи, не может существовать без сознания. Человек как субъект есть не вторичная репродукция общественного бытия, а такая его необходимость, без которой невозможно само общественное бытие[568].

В литературе отмечается, что в структурном плане субъективность включает в себя сознание, самосознание, чувственность, волю, но не сводится к ним. Она играет интегративную роль, мобилизуя все личностные способности и силы – интеллектуальные, эмоциональные, сознательные и бессознательные. Тем самым субъективность выступает как внутренне организованная активность, формирующая целостность и определенную направленность личности[569].

Итак, при исследовании эффективности права и норм законодательства следует иметь в виду, что личность выступает как сложное системное образование. Индивидуальная неповторимость в данном случае сочетается с наличием определенных типов личности, обусловленных национальными, классовыми, политическими, социокультурными и другими типичными чертами. Наряду с целостностью личность обладает и определенной структурой, ее психические элементы и свойства закономерно связаны между собой и образуют психологическую личностную структуру.

Как отмечается в литературе, правовое воздействие на личность носит информационный характер. Нормативные предписания, прежде чем включиться в регуляцию поведения, должны быть персонифицированы в соответствии с системой личностных субъективных факторов, опосредующих правовое воздействие. Персонификация внешних социальных факторов, регулирующих поведение человека, представляет собой сложный и противоречивый процесс взаимодействия информационного содержания социализирующих и регулирующих поведение личности факторов с различными типами социально-психологических процессов, свойств и отношений, образующих целостный личностный модус человека (потребности, интересы, мировоззрение, убеждения, оценочные критерии, стремления, качества, индивидуальный опыт)[570]. Процесс персонификации правовых предписаний, по мнению ряда отечественных авторов, заключается в переводе их внешнего, объективного значения во внутренний, личностный план, что предполагает их восприятие, осознание смысла и направленности, оценку и формирование субъективного отношения к ним[571].

Это отношение, как представляется, может выразиться в психологическом принятии соответствующей нормы законодательства, солидаризации с ней, осознании ее правильности, нужности, полезности либо в неприятии нормы, стремлении ее нарушить, обойти, проигнорировать. Тем самым закладывается основа психологической эффективности либо неэффективности данной нормы.

Конечно, психологические процессы личностного порядка, опосредующие правовое регулирование, нельзя сводить к персонификации правовых предписаний. Наряду с отражательной они имеют и регулятивную сторону, обеспечивающую перевод персонифицированной правовой информации в реальное поведение личности. Правовые предписания, «перекодированные» в системе субъективных свойств, отношений, процессов и механизмов личности, создают условия для ее функционирования на новой основе – саморегулирования[572]. Личность выступает как субъект регуляции своего поведения, обладая целым рядом необходимых для этого психологических образований и механизмов. Необходимо сразу же уточнить, что персонификация и саморегуляция – это неразрывно взаимосвязанные стороны единого личностного механизма, посредством которого происходит перевод правовых предписаний в поведение личности. Они могут сливаться в единое в тех случаях, когда происходит привычное соблюдение правовых предписаний, но могут вступать и в определенное противоречие между собой, подтверждением чего служат выводы социологических исследований о том, что знание и одобрение правовых норм не всегда обусловливают их соблюдение[573].

Думается, что борьба за повышение эффективности норм законодательства неотделима от работы с саморегуляционной системой личности. Развитие самоконтроля, психологическая работа с гражданами должны находиться в сфере постоянного внимания государства.

В настоящее время назрела необходимость фундаментально исследовать систему объекта воздействия права – личность – на правовом уровне ее существования в контексте обеспечения психологической эффективности норм законодательства. Изучение этих вопросов в аспекте «правового в личности» определяет необходимость сущностно-содержательной, структурной и ценностной характеристики правового уровня ее духовного и материального существования. А ведь традиции такого исследования уже есть. Достаточно вспомнить, например, учение Л. И. Петражицкого о нормативных фактах. Он писал: «Нормативные факты в области законодательного позитивного права, изречения законодателя играют роль не только фактов, создающих позитивные нормы (т. е. вызывающих в психике людей соответствующие правовые суждения и проекции), но и уничтожающих, искореняющих из народной психики те или иные нормы (т. е. соответствующие правовые переживания и проекции). Законодательное объявление об отмене рабства, крепостного права, тюрьмы за долги, пыток, телесных наказаний, смертной казни и проч. суть нормативные факты, законодательные акты грандиозной и величайшей важности – в качестве фактов, искореняющих из правовой политики множество прежде имевшихся правовых убеждений, мнений и соответствующих проекций – норм». Такие нормативные факты, которые не создают, а уничтожают «нормы» (устраняют из области правовой психики прежние правовые убеждения, мнения и соответствующие проекции норм), он называл нормоуничтожающими, или отрицательными, нормативными фактами, в отличие от действующих на правовую систему в противоположном направлении – нормосозидательных, или положительных, нормативных фактов[574]. При этом он указывал, что большинство нормосозидательных законов являются вместе с тем и нормоуничтожающими, потому что, создавая новое право, они тем самым устраняют прежнее право, нормировавшее те же области поведения[575]. Думается, что необходимо осмысление того опыта, который был накоплен в исследовании данной проблематики еще Л. И. Петражицким, И. А. Ильиным, С. Л. Франком и многими другими российскими мыслителями.

Итак, изучение проблемы социальной детерминации различных психологических реальностей, в том числе реальности личности, имеет колоссальные традиции. Является ли человек в своей социальной сущности продуктом и «слепком» своего окружения, или же он творит его? Психологическое есть результат социального влияния или же социальные явления суть отражения психологических закономерностей? Какой логике отдать предпочтение: социальному конструированию личности или конструированию личностью «поля социального»[576]? Все эти вопросы, как представляется, имеют большое значение и в контексте эффективности права и норм законодательства.

По нашему мнению, термин «социальная детерминация» обладает определенной размытостью по отношению к человеческому поведению. Как уже отмечалось, поведение человека зависит не только от социальных, но и духовных, культурных факторов, от особенностей мировоззрения и системы саморегуляции личности. На эти моменты, очевидно, должно быть обращено более пристальное внимание в дальнейших исследованиях проблем эффективности права и законодательства, социальных основ правотворчества, факторов, влияющих на развитие и содержание позитивного права.

Исследование процессов построения человеком своей социальной и личностной идентичности, формирования персональной системы ценностей, когнитивных механизмов, обеспечивающих индивидуальные стратегии поведения в изменяющихся социальных обстоятельствах, то есть того, что в целом можно определить как активность личности в ходе социализации, составляет сегодня значительную часть социально-психологического знания[577]. В то же время необходимо не только научное исследование соответствующих вопросов, но и преломление их в практической плоскости, в государственной политике.

Итак, личность представляет собой наиболее непосредственный объект воздействия права и, в конечном итоге, основную цель правового регулирования. От уровня ее сознания, характера правовой активности зависит в значительной степени действенность, эффективность правовой системы, правовой политики, права как социально-духовного регулятора и отдельных норм законодательства. Представляется, что исследование эффективности правового воздействия на личность должно исходить из того, что такое воздействие носит характер взаимодействия, а личность является главным объектом правового воздействия, определяющим и степень, и характер действенности правовых предписаний, в том числе закрепленных в нормативных правовых актах государства. Повышение уровня психологической эффективности норм законодательства неотделимо от целенаправленного идеологического, пропагандистского, воспитательного воздействия на личность, ее мировоззрение, потребности, идеалы. Объектом более пристального научного внимания и практического воздействия должны стать система саморегуляции личности и комплекс наиболее значимых качеств человека.

3.2. Проблема природы человека и детерминация правового поведения

Исследование эффективности правового воздействия на сознание и поведение людей, общественные отношения неотделимо от изучения природы человека как совокупности его основополагающих качеств. Воздействуя на психику человека, развивая одни качества и сдерживая, вводя в определенное русло другие, право может добиваться (и добивается) определенных результатов. Как отмечает Э. Фромм, человека как вид можно определить не только с точки зрения анатомии и физиологии: для представителей этого вида характерны общие психические свойства, законы, управляющие их умственной и эмоциональной деятельностью, а также стремление к удовлетворительному разрешению проблем человеческого существования. В то же время, по его справедливому мнению, ошибочные представления о природе человека и ее проявлениях нередко использовались для защиты данного типа общества, представляя его как неизбежный результат, соответствующий психическому складу человека[578]. Необходимость изучения важнейших качеств человека связана еще и с тем, что, как отмечается в литературе, абсолютное большинство совершаемых людьми преступлений обусловлено тем, что они оказываются не в состоянии справиться с собственными внутренними противоречиями, не находят оптимальных, социально одобряемых путей, средств и способов их разрешения[579].

Право как часть духовной культуры определенного народа отражает культурный опыт, духовные устремления личности. Этот опыт и эти устремления должны отражать и нормы законодательства. Законодателю необходимо учитывать основополагающие качества человека и особенности их взаимодействия с правовыми предписаниями, если он рассчитывает на действенность самих этих правовых предписаний.

Идеальная сущность права исходит из природы самих людей, ими воспроизводится, развивается и осуществляется. Право порождается духовной деятельностью общества и на него направляет свое действие, но реализуется через специальные органы государства, что создает сложную проблему недопонимания обществом политики властей и наоборот[580]. Таким образом, природа человека, его основополагающие качества, влияя на поведение людей, определяют и их отношение к конкретным нормам, и признание, психологическую эффективность последних. И если право как социально-духовный регулятор является органичной и неотъемлемой частью природы человека, то конкретные нормы законодательства природе человека соответствуют далеко не всегда, что предполагает их психологическую неэффективность.

Анализ основополагающих качеств человека очевидно должен быть вплетен и в определенный культурно-исторический контекст. Качества человека, влияющие на его отношение к праву и правовое поведение, изменялись с развитием человеческой цивилизации и культуры. Особым динамизмом в этом плане, как представляется, отличалось XX столетие. Нельзя отрицать, что большая часть бед, от которых страдает современное человечество, является прямым результатом стрессов, противоречий и конфликтов, характерных для цивилизации и сложной модели бытия[581]. Как указывается в литературе, характерной чертой XX века явилось «тотальное омассовление общества», множество примеров «растворений человека в классах, нациях, народах»[582]. По мнению В. С. Барулина, расширившиеся контакты человека с социальной массой сказались на нем противоречивым образом. С одной стороны, эти связи в определенной мере освободили человека от локально-патриархальной замкнутости, расширили горизонты его бытия. Безусловно, чувство сопряженности человека с интересами, ценностями массы людей придало ему чувство социальной устойчивости, защищенности. Но, с другой стороны, разрыв старых социально-патриархальных связей в условиях, когда масса людей приобрела предельно широкий, аморфный характер, когда общие интересы оказались весьма неопределенны и неустойчивы, привел к тому, что конкретный человек ощущает себя предоставленным самому себе, никому не нужным, одиноким, потерянным. Парадокс социального развития заключается как раз в том, что та самая человеческая масса, которая выступала, казалось бы, опорой социального бытия человека, мостом, соединяющим его с миром, вдруг превращается в некий институт, ввергающий человека в одиночество[583].

Духовный кризис в современных технически развитых обществах накладывает отпечаток и на их научное, в том числе психологическое, исследование. Э. Фромм отмечал: «Большинство психиатров считают структуру своего общества настолько самоочевидной, что человек, плохо приспособленный к этой структуре, является для них неполноценным. И обратно: хорошо приспособленного индивидуума они относят к более высокому разряду по шкале человеческих ценностей… Однако с точки зрения человеческих ценностей общество можно назвать невротическим в том смысле, что его члены психически искалечены в развитии своей личности. Термин “невротический” так часто применялся для обозначения недостаточной социальной эффективности, что мы предпочтем говорить не о “невротических обществах”, а об обществах, неблагоприятных для человеческого счастья и самореализации»[584]. Думается, что оценивать эффективность права нужно, руководствуясь данным принципом. Эффективность множества норм, неблагоприятных для самореализации человека, будет означать неэффективность, нефункциональность права как регулятивной системы данного общества, невыполнение им своего назначения в конкретном обществе.

Психологическая гармонизация личности и общества, успешная адаптация человека к социальной среде являются решающими предпосылками правовой гармонизации, успешного взаимодействия личности и общества, его структур в правовой плоскости, а значит, высокой эффективности норм законодательства.

В современную эпоху происходит «отрыв» позитивного права от духовно-моральных начал, «вырождение» его в «законничество», превращение права в некий технико-юридический агрегат, преимущественно оформительного порядка, призванный в основном адекватно с формальной стороны закрепить решения деловых проблем[585]. Все это является одним из проявлений глубокого социального и антропологического кризиса современных «развитых» обществ.

Итак, сущность человека, его основополагающие качества были и остаются в центре научных дискуссий. И это неудивительно. Как писал Х. Ортега-и-Гассет, «человек – воплощенная проблема, сплошная и весьма рискованная авантюра, или то, что я и называю, по сути, драмой!»[586]. Проблема природы, сущности человека является одной из «сквозных» для философии, в том числе философии права. Как отмечается, вопрос о природе человека как мере его всеобщего выражения в сущем остается открытым, свидетельством чему являются десятки его номинаций в философии (разумный, умелый, производящий орудия, играющий, смеющийся, экономический, политический, социологический, иерархический и т. д.)[587]. Со временем интерес к природе человека и антропологическим проблемам только возрастает. Так, П. С. Гуревич пишет об антропологическом ренессансе: «Антропологический ренессанс проявляется… в обостренном интересе к проблеме человека, в возрождении антропоцентрических по своему характеру вариантов исследовательской парадигмы, в выработке новых путей постижения человека, в поисках целостного подхода к данной теме»[588].

Исследуя природу человека как совокупность его основополагающих качеств в контексте эффективности в праве, хотелось бы сделать следующие замечания.

1. Природа человека не является «застывшим», раз и навсегда данным феноменом. Как исторически изменяется культура человечества и отдельного народа, так исторически трансформируется и комплекс главных черт человека. В разные исторические эпохи те или иные качества играют различную роль в формировании человеческого поведения и взаимодействии личности и правовой системы.

2. Набор качеств человека, влияющих на его правовое поведение, складывается из качеств различных уровней:

– общечеловеческие качества, характерные для человека как духовного и биологического существа;

– этнические (национальные), обусловленные принадлежностью человека к определенной национальной культуре с ее системой идеалов, традиций, требований к поведению людей;

– социально-классовые. К ним относятся качества, связанные с принадлежностью человека к той или иной социальной группе, с выполнением им соответствующих социальных ролей;

– индивидуальные. Они формируются под влиянием психологических особенностей и жизненного опыта конкретного человека.

Представляется, что среди качеств личности можно выделить несколько групп: основополагающие, неотъемлемые, присущие любому человеку; этнические, присущие представителям определенного этноса, определенной нации, народности; социальные, связанные с принадлежностью к определенным малым социальным группам (трудовой коллектив, общественная организация, семья и т. д.); индивидуальные. Все они накладывают отпечаток на поведение личности, в том числе в правовой сфере. Однако если качества двух последних групп могут быть достаточно динамичны, изменяемы посредством правового регулирования, то об этнических и особенно основополагающих качествах в пределах одной исторической эпохи этого сказать нельзя. В этом плане нельзя не отметить важную роль корпоративных норм, корпоративного регулирования, дополняющих и конкретизирующих регулирование правовое и влияющих на его эффективность.

Для исследования эффективности права заслуживает внимания мнение о том, что природа человека включает ряд уровней и аспектов, отражающих общее и особенное в различных людях. Как отмечает Ю. В. Сычев, некоторые авторы отстаивают мысль о множественности личностей единого индивида. Смысл этой теории состоит в том, что каждый индивид в зависимости от обстоятельств «подключает» к действию ту или иную личность, которыми он располагает в достаточном количестве[589].

Помимо биологической и социальной сущности в природе человека выделяется ряд аспектов. Такими аспектами являются этнический, социальный, территориальный (в зависимости от места проживания), половой, возрастной, психологический. В зависимости от этих факторов одни и те же качества, присущие природе человека, в различных людях представлены по-разному.

К. К. Платонов раскрывает концепцию так называемой «динамической структуры» личности, которая образуется на основе взаимодействия следующих четырех сторон: а) социально обусловленные особенности личности; б) индивидуальные особенности различных психических процессов; в) опыт личности; г) биологически обусловленные особенности[590].

Представляется, что для исследования эффективности права, его воздействия на человека интерес может представлять анализ степени динамизма личности и ее качеств, реакций личности на изменения государственно-правовой среды. В этом плане целесообразно выделение в литературе так называемой максимальной и минимальной антропологии. Первая делает акцент на способности человека к изменениям и реформаторству, вторая – на необходимости человеку оставаться самим собой. Максимальная антропология пытается выяснить, что является оптимальной формой бытия человека, она ориентируется на образ человека в возвышенном смысле, но, как правило, оказывается безразличной к праву и правам человека. Минимальная антропология отказывается от всякой телеологии, то есть учения о целевом предназначении человека. То, каким должен быть человек, зависит от решения самого человека[591].

Анализ «оптимальной формы бытия человека» важен и при исследовании эффективности права, поскольку такая эффективность, прежде всего психологическая, зависит от того, насколько право, его реализация, правовые учреждения обеспечивают эту оптимальность.

Как известно, Э. Фромм, исследуя качества природы человека, оперировал термином «социальный характер». Он указывал, что социальный характер составляет только та совокупность черт характера, которая присуща большинству членов определенной социальной группы и которая появилась как результат общих для ее членов переживаний и общего жизненного уклада. По его мнению, с точки зрения аналитической психологии характер в его динамическом смысле есть одна из форм проявления человеческой энергии, возникающая в процессе адаптации потребностей человека к определенному образу жизни в конкретном обществе[592].

Понятие «социальный характер», на наш взгляд, заслуживает серьезного внимания. Однако, помимо «социального характера», в контексте исследования влияния качеств человека на его поведение и эффективность норм законодательства заслуживает научного анализа и категория «национальный характер», то есть совокупность черт, которая присуща человеку как представителю определенного народа, определенной национальной культуры. Это особенно актуально в связи с ростом национального самосознания в современном мире, оказывающем серьезное влияние на его политико-правовую жизнь.

Э. Фромм указывал, что под социальным характером он понимает «ядро структуры характера, общее для большинства представителей одной и той же культуры, в противоположность индивидуальному характеру, отличающему друг от друга людей, принадлежащих к одной культуре». По его мнению, назначение социального характера – так организовать энергию членов общества, чтобы их поведение определялось не сознательным решением следовать или не следовать социально заданному образцу, а желанием поступать так, как они должны, и вместе с тем – удовлетворением от действий, соответствующих требованиям культуры. Другими словами, функция социального характера состоит в том, чтобы формировать и направлять человеческую энергию в данном обществе, дабы обеспечить его непрерывную деятельность[593].

Представляется, что и эффективность права, помимо прочего, будет выражаться в социально ориентированной реализации человеческой энергии. При этом важную роль играет достижение психологической удовлетворенности личности от совершаемых ею социально и юридически значимых действий. Это и будет достигаться при соответствии норм законодательства социальному характеру, его чертам.

Природа человека как совокупность его основополагающих качеств, несомненно, оказывает влияние и на психологическое отношение его к праву в целом и к нормам законодательства, и на его поведение, в том числе правовое, а значит, и на эффективность права как регулятора социальной жизни и его отдельных норм. Характер этого влияния является предметом дискуссий в мировой науке. Так, в бихевиористских концепциях поведение индивида рассматривается как система опосредованных внутренними переменными реакций на стимулы, поступающие от окружающей среды. К подобным стимулам относятся и те, которые создаются обществом и, следовательно, являются социальными (язык, деньги, продукты труда и т. д.); они-то и рассматриваются, прежде всего, в роли детерминант социального поведения индивида. При таком подходе проблема активности индивида «снимается»: он рассматривается как «игрушка в руках внешних стимулов». Вместе с тем из бихевиористской концепции вытекает идея манипулирования поведением индивида. Организуя определенным образом социальные стимулы, можно создать такие условия, которые поведут индивида в определенном направлении.

Другой подход, развивающий линию фрейдизма, в качестве движущей силы поведения рассматривает инстинкты и влечения, имеющие биологическую природу. В плане проблемы социальной регуляции главным является вопрос о механизмах формирования «цензуры», которая выполняет своего рода функцию фильтрации по отношению к биологическим пружинам поведения[594].

Третий подход, берущий свое начало в гештальтпсихологии, рассматривает поведение индивида как функцию общей ситуации (так называемого «жизненного пространства»), которая включает и окружающую среду (в том числе социальную), и личность. Наиболее важной переменной поведения является «психологическая сила», определяющая напряжение, испытываемое личностью, и ее валентность в отношении к среде. С позиций этого подхода главным звеном в психологическом использовании социальной регуляции поведения является анализ «жизненного пространства» индивида, образующего своего рода поле, и выявление валентности личности[595].

По мнению Б. Скиннера, поведение человека фактически сводится к сумме реакций на внешние факторы, свобода и свободная воля человека представляют собой лишь иллюзию, поскольку человеком целиком управляют внешние факторы. Данные факторы – генетическое наследие человека и его социальное окружение. Воспитание человека, считает Скиннер, должно быть направлено на выработку у него условных рефлексов, побуждающих его к полезному для общества поведению. Таким образом, поведенческая стратегия Скиннера направлена на то, чтобы переключить внимание с внутреннего мира человека на его внешнее поведение.

В последнее время определенное распространение за рубежом получила так называемая «гуманистическая психология», согласно некоторым направлениям которой поведение индивида объясняется через его потребности. В частности, отмечается, что поведение определяется иерархической системой потребностей, развивающихся по своим внутренним законам. Низший уровень этой иерархии составляют физиологические потребности (голод, жажда, половая потребность). Над ними надстраиваются потребности, связанные с самосохранением (потребность устойчивости, безопасности, свободы от страха и напряжения, а также необходимость в структуре, организации, протекции и т. п.). Далее следует уровень аффилиативных потребностей (потребность в любви, привязанности, принадлежности к какой-либо группе людей). Еще более высокий уровень – потребность индивида в признании (престиже) и, наконец, потребность в самоактуализации. Два последних условия рассматриваются часто как метапотребности. В качестве общей закономерности отстаивается тезис о том, что удовлетворение потребности низшего уровня создает потребность более высокого уровня; индивидуум в своем развитии как бы движется по иерархической лестнице потребностей.

Главным в исследовании человеческой природы, согласно указанному подходу, является вопрос о том, в какой мере общество удовлетворяет потребности индивида; создает ли оно условия, обеспечивающие переход от одних уровней потребностей к другим, или, напротив, сдерживает его. Данная проблема, несомненно, имеет отношение и к вопросам эффективности права и норм законодательства. Первый вывод, который напрашивается в данном контексте, – чем более оптимально и эффективно нормы законодательства удовлетворяют потребности людей, тем более эффективными они будут сами. В действительности все обстоит несколько сложнее. Во-первых, различные потребности имеют для разных людей и различную степень актуальности. Во-вторых, истории известны случаи многовекового существования и успешного функционирования норм, удовлетворявших потребности лишь узкой группы власть имущих и подавлявших потребности основной массы населения. В-третьих, нормы разных отраслей и институтов направлены на удовлетворение различных потребностей либо вообще на подавление антисоциальных проявлений тех или иных потребностей, при этом их эффективность кардинально не различается. Наконец, имеются весьма эффективные нормы (например, о структуре государственных органов), которые интересы человека как личности, как духовного и биосоциального существа прямо не удовлетворяют. Поэтому, как представляется, прямую зависимость между удовлетворением нормами интересов, потребностей людей и их эффективностью проводить нельзя.

В советской науке весьма обстоятельно разрабатывался тезис о социальной обусловленности поведения человека. Еще К. Маркс в свое время указывал, что индивид есть общественное существо.

Поэтому всякое проявление его жизни есть проявление и утверждение общественной жизни. По мнению советских ученых, специфика жизни индивида не может быть до конца познана с позиции естественнонаучного подхода к человеку, без рассмотрения его включенности в жизнь общества.

Одним из основных в советской психологической науке становится понятие «деятельность». Поведение человека трактуется не как реакция на те или иные внешние воздействия, а как активная деятельность, направленная на преобразование среды.

Деятельность трактуется в советской психологии не как проявление некоторой внутренней, от природы заложенной в индивиде энергии, а как пожизненно формирующийся способ поведения. В процессе развития индивид овладевает исторически сложившимися видами деятельности, как бы «присваивает» себе то, что создано обществом, и вместе с тем в деятельности он приобщается к жизни общества. Таким образом, в деятельности реализуется социальный характер индивидуального бытия человека[596].

В советской науке не раз подчеркивалась именно социальная сущность человека. Г. Л. Смирнов отмечал: «Сущность человека состоит в сущности тех общественных явлений, которую он усваивает в процессе своей жизнедеятельности и которая выражается в его поведении»[597]. Кроме того, основной детерминирующей силой поведения человека считались общественный строй, экономические условия жизни общества.

В марксистской философии человек рассматривался лишь в его «массовидной» форме (как совокупность общественных отношений, элемент производительных сил, представитель тех или иных общественных классов, продукт антропо– и социогенеза и т. д.). В связи с этим анализировались главным образом взаимозависимости и отношения в обществе, позволяющие выявить объективные закономерности общественного развития, логику мировой истории. Что же касается концептуального осмысления проблем отдельной личности, ее индивидуальной свободы, то необоснованно считалось, что эти понятия выходят за рамки социальной философии, так как она является теорией общества и общественного развития, а не каких-либо индивидуальных форм социального бытия[598].

Как справедливо замечают некоторые авторы, в советской науке имела место социологизация человеческой сущности. По мнению В. С. Барулина, трактовка социализма и коммунизма как воплощения человеческой сущности приводила к своеобразной социологизации и одновременно девальвации критерия человечности, который, по сути, сливался с критерием социалистичности. В то же время если сущность человека, как это звучит у Маркса, есть совокупность общественных отношений, то тем самым – вольно или невольно – эта сущность выводится за пределы человека, как бы отделяется от него[599]. В ряде работ обоснованно подчеркивается, что «не “социальность” отличает человека от животного, а духовность». Поэтому человек как субъект, личность не растворяется в социуме без остатка (как некая «совокупность общественных отношений»), и социализация не исчерпывает его жизненного содержания и назначения.

Важную роль в формировании социально значимого поведения человека, корректировке его социально значимых черт, как представляется, играет его «самоимидж» – тот образ, представление о себе, которое человек стремится создать у окружающих его людей. Недаром в работах К. Г. Юнга в качестве одного из архетипов выделяется так называемая «Маска». «Маска» представляет собой тот комплекс черт, которые индивид приписывает самому себе в определенном социальном окружении, это его публичное «Я», роль, являющаяся слепком того, каким индивида воспринимают другие люди, то, каким он на самом деле не является[600]. Формирование социально адекватной «маски», социально конструктивного «самоимиджа» является важнейшей задачей идеологии и воспитательной политики государства, положительно влияющей и на повышение эффективности норм законодательства.

Важную роль в понимании особенностей взаимодействия личности и правовой системы, влияния тех или иных человеческих качеств на эффективность права и норм законодательства, на наш взгляд, играет понятие смысла в значении осмысленности существования. Ряд авторов отмечают, что для организации своего поведения человеку нужен смысл, «смысл притягивает его». Однако поиск смысла не строится по произволу, смысл не может «возникнуть по просьбе, команде или приказу. Смысл не может быть задан или навязан извне, а также не может быть выдуман, он может быть только найден как итог душевно-духовного труда. Человек, оставшийся один на один с действительностью, в которой нет смысловой опоры, по существу, остается один на один с пустотой, экзистенциальным вакуумом»[601].

В литературе отмечается, что потребность в смысле не сводится к смыслу удовлетворения потребностей. Смысл смысла состоит не в том, чтобы «взять», а в том, чтобы отдать себя тому, что является возможностью самореализации. По мнению Л. В. Кондратюка, именно воля к смыслу является обобщающим уровнем для определения всех других частных проявлений человеческой воли: воли к познанию, воли к власти и т. п.[602] Обеспечение осмысленности, социально конструктивной направленности существования человека – важнейшая задача государства и правовой системы, и решение этой задачи во многом будет определять обеспечение эффективности права как регулятора.

Пропаганда социально полезных смыслов существования – важнейшая идеологическая задача государства. Социально и культурно позитивная осмысленность существования является предпосылкой для социально позитивного правомерного поведения, а значит, предпосылкой эффективности права как социального и духовного регулятора.

Д. Ллойд отмечает, что термин «природа человека» означает лишь наличие у него качеств, присущих только человеку, в отличие от других живых существ, и независимо от того, существует право или нет. Он указывает, что «две совершенно разные отправные точки использовались теми, кто рассматривал право в качестве средства достижения социальной гармонии путем сдерживания порочных инстинктов человека. Одни полагали, что в человеческой природе изначально заложено зло и нельзя достичь никакого социального прогресса без ограничения этого зла страхом строгого наказания. Другие, наоборот, считали, что человек добр по своей сути, но из-за грехов, распущенности и других внутренних недостатков, таких, например, как жадность, доброе начало в нем переродилось, и чтобы противостоять этому, необходимо осуществлять контроль над ним с помощью суровой правовой системы наказаний. Те, кто разделял этот более оптимистичный взгляд на природу человека, оглядывались назад, в “Золотой век догреховной невинности”, когда люди жили просто и счастливо, и не было необходимости во внешней системе правового принуждения, призванной сдерживать проявление естественных инстинктов, которые в то время были совершенно лишены эгоизма и направлены на достижение общего блага всего человечества»[603].

Таким образом, в литературе обсуждается сама направленность, добрая или злая, природы человека. Поэтому «для тех, кто видит в человеке воплощение зла, или, в лучшем случае, смесь хороших и плохих качеств, постоянно конфликтующих между собой, – причем плохое почти всегда одерживает верх над хорошим, – кажется само собой разумеющимся, что темные и разрушительные силы, присущие самой природе человека, нужно постоянно сдерживать или обуздывать. В противном случае произойдет полное разрушение общественного порядка, отсутствие которого приведет к столь существенной деградации человека, что его состояние немногим будет отличаться от животного. Право, с этой точки зрения, является необходимым инструментом сдерживания сил зла, а анархия или полное отсутствие права – высшим выражением зла, которого следует избегать любой ценой. С другой стороны, те, кто рассматривает природу человека как изначально добрую, усматривают источник всех его бед не в нем самом, а в фундаментальных изъянах окружающей внешней социальной среды. Она-то и является действительной причиной всех зол, обрушившихся на человека. А так как определяющим фактором этой социальной среды является правящая верхушка и правовая система, служащая ей инструментом осуществления политической власти, то едва ли вызовет сомнение тот факт, что именно они являются мишенью всякой критики, поскольку в них видят действительный источник всех человеческих невзгод»[604].

Думается, что от решения данной проблемы зависит и определение правильной направленности, правильного «вектора» правового регулирования, а значит, и его эффективность, ее характер. «Злая» направленность природы человека должна предопределять преобладание в правовом регулировании запретительных, превентивных и карательных мер, такие меры и должны будут, в первую очередь, обеспечивать эффективность права и его предписаний. Если же основу человеческой природы составляют социально позитивные, «добрые», качества, то и эффективность права будет зависеть от того, насколько оно дает этим качествам развиться, насколько их стимулирует.

Исследование эффективности права, путей и форм повышения этой эффективности должно базироваться на понимании того, что человеческая природа обладает исторической и культурной изменчивостью. Поэтому некоторые авторы вообще отрицают единство природы человека. Так, например, Дж. Лакс отстаивает тезис о множественности человеческой природы[605]. Как писал Э. Фромм, изучение истории человечества показало, что современный человек так сильно отличается от человека более ранних эпох, что гипотеза о некоей вечной «природе человека» очень далека от реальности[606]. В то же время он указывал: «Мы признаем, что “зафиксированной”, застывшей человеческой природы не существует, тем не менее, это не дает нам права утверждать, что природа человека является беспредельно изменчивой и пластичной, как нечто готовое приспособиться к любым условиям, не развивая своей психической изменчивости»[607]. Рассматривая основные экзистенциальные феномены, Е. Финк приходит к убеждению, что человек не обладает твердо фиксированной сущностью. Иначе говоря, трудно выделить такое человеческое качество (телесную организацию, разум или иную субстанцию), которое, являясь каким-то задатком, выражает всю меру его самобытности. Отсюда возникает загадка: может быть, уникальность человека вообще не связана с самой человеческой природой, а проступает в нестандартных формах его бытия?[608] В этом же контексте можно привести высказывание Э. Мунье: «Сегодня мы испытываем отвращение к мысли о неизменности человеческой природы, поскольку осознаем неисчерпаемость человека. Понятие человеческой природы заранее ограничивает возможности человека. На деле же его возможности столь непредсказуемы, что говорить о них нужно с большой осторожностью. Но, выступая против тирании формальных дефиниций, нельзя впадать и в другую крайность: отрицать за человеком… какую бы то ни было сущность или структуру»[609].

Постоянное развитие человеческой личности предполагает необходимость постоянного приспособления комплекса правовых средств к потребностям исторически новой человеческой личности. Лишь гибкость правовых средств, постоянная адаптация позитивного права к развитию человека, его качеств, будет обеспечивать антропологическую адекватность права и его норм, а значит, и их психологическую эффективность.

Итак, рассмотрим те качества и тенденции, которые, как считалось и считается в литературе, образуют сущность человека, его природу. Справедливо отмечается, что каждая культура придерживается веры в то, что присущие ей чувства и стремления являются единственным нормальным выражением «человеческой природы»[610]. Как указывает Э. Фромм, «преобразуя окружающий его мир, человек вместе с тем изменяет в ходе истории и самого себя. Он как бы является своим собственным творением. Но, подобно тому как он может преобразовать и видоизменить природные материалы только сообразно их природе, точно так же он может преобразовать и изменить себя только в соответствии со своей собственной природой. Развертывание потенций и преобразование их в меру своих возможностей – вот что человек действительно совершает в процессе истории»[611].

Естественно, что развертывание потенциала человека, его самореализация могут осуществляться различными путями, в том числе антисоциальными. Развертывание различных аспектов потенциала человека может сопровождаться как повышением эффективности конкретных норм законодательства, так и ее снижением. Оно может быть связано с выполнением правом своего назначения, а может, хотя и в ничтожно малой для общества степени, препятствовать выполнению правом своего назначения, осуществлению им своих функций. Важнейшая задача права как регулятора поведения человека и вместе с тем залог его подлинной эффективности состоят в обеспечении, поощрении и защите социально адекватной и по возможности социально полезной самореализации индивида, создании для этого необходимых условий.

Интересной теорией, касающейся доминантных качеств человека, является теория К. Роджерса, важное место в которой принадлежит потребности в «положительном отношении». Если индивид осознает себя удовлетворяющим потребность в положительном отношении другого, то он необходимо испытывает и удовлетворение своей собственной потребности в положительном отношении[612]. Потребность в положительном отношении, по нашему мнению, является весьма важным качеством, влияющим как на эффективность права в целом, так и на эффективность конкретных норм законодательства. Поэтому частью идеологической и воспитательной работы государства должно стать стимулирование, «культивирование» потребности в положительном отношении общества, коллектива, государства.

В литературе многократно указывалось на греховность как основополагающее качество личности: «Грех как первичное качество человеческой духовности может рассматриваться как малодушный отказ человеческого духа от стремления к высшему – трансценденции, как бытийная слабость»[613]. Греховность человека – одно из проявлений его онтического несовершенства. Всем известен сюжет Св. Писания о грехопадении, где проявление несовершенства на мифическом языке изложено в качестве отдельного события[614]. Экзистенциальная философия рассматривает понятие греха и без его религиозных объяснений. Н. Аббаньяно отмечает: «Грех – это несобранность, несерьезность, расслабленность, погружение в жизнь такую как она есть, неспособность координировать ее, господствовать над ней и поэтому неспособность господствовать над собой и владеть собой. Опошляя и рассеивая возможности человека, грех делает обезличенной и бессмысленной его жизнь, препятствует формированию его личности, отделяет его от бытия и существования»[615].

Таким образом, как указывает Л. В. Кондратюк, человек, несмотря на его духовность и самосознание, находится в силу несовершенства, греховности в определенной оппозиции к бытию, к его трансцендирующей конструктивной силе, овладение которой является лишь возможностью, а не действительностью. Вместе с тем человек, будучи существом духовным, переживает свое несовершенство как тотальное противоречие, а духовной формой этого переживания является страх, тревожность. Этот экзистенциальный страх, независимо от того, осознается он или нет, является не просто следствием несовершенства, но и движущей силой всех деструктивных проявлений[616]. Л. В. Кондратюк отмечает: «Мы должны признать, что основания преступления укоренены в несовершенстве духовной природы человека и не сводимы к природе биологической, психической и социальной»[617]. Думается, что подобное замечание можно отнести к отклоняющемуся поведению в целом.

Итак, теологией и философией подмечена весьма интересная особенность человека, его онтологическое качество, влияющее на его поведение и на эффективность регуляторов этого поведения. То, что по канонам веры называется грехом, с позиций светской науки можно трактовать как слабоволие и леность, неверие в собственные силы, нежелание обуздать собственные страсти и наложить на себя некоторые ограничения. С этим связаны и неуважение к собственной личности и обществу, на которое и возлагается вина за все жизненные трудности. Сама мысль об эффективности права и других социальных регуляторов в условиях развития и доминирования подобных качеств и представлений выглядит абсурдом. Поэтому необходимой задачей права и вместе с тем условием повышения его эффективности является борьба со слабоволием и леностью человека, ведь соединение этих качеств с неумеренными потребностями как раз и приводит к нарушениям права, его предписаний. Таким образом, несовершенство человека как личности справедливо считается его важнейшим качеством.

Ряд авторов говорят и о биологическом несовершенстве человека. Интерес представляет позиция А. Гелена, согласно которой все социальные институты (в том числе и право) вытекают из несовершенства природы человека в качестве компенсации этой биологической ущербности. Именно социальные институты обеспечивают распределение прав и обязанностей, социокультурную идентичность и гарантируют тем самым стабильность общества. Единственным критерием их оптимальности является самосохранение социума[618]. По мнению Э. Фромма, человек, «обладая самосознанием, сознает собственное бессилие и ограниченность своего существования. Он предвидит собственный конец – смерть. Человек никогда не бывает свободен от двойственности своего существования: он не может освободиться от разума, даже если бы он этого захотел; он не может освободиться от своего тела, пока он жив, – а тело заставляет его хотеть жить. В этом отношении жизнь человека отличается от существования всех других живых существ; она протекает в условиях постоянной и неизбежной неуравновешенности. Человеческую жизнь нельзя прожить путем простого повторения образцов поведения, свойственных виду; человек должен жить сам»[619].

Современная философская антропология обнаруживает в человеке некое интегральное свойство – его «открытость», незавершенность как создания. В отличие от животного человек постоянно преодолевает свою видовую ограниченность, так же, как и социальную ограниченность, постоянно трансцендируя, возвышаясь над сложившимися обстоятельствами. В этой незавершенности заключается огромный потенциал саморазвития человека. Открытость человека миру, его универсальная способность к свободным действиям являются оборотной стороной такой особенности биологической конституции человека, как недостаточность специализации его способностей, что выражается понятием «недостаточное существо». Она проявляется в таких позитивных качествах, как способность к динамическому саморазвитию, практическая приспособляемость к обстоятельствам, наделенность самыми разнородными задатками и способностями[620]. Э. Фромм по этому поводу писал, что биологическое несовершенство человека было основополагающим фактором появления цивилизации[621]. Сходную позицию занимает П. С. Гуревич: «Мы можем, по-видимому, указать на одно поистине уникальное свойство человека: открытость, незавершенность его как создания. В отличие от других живых существ человек способен преодолевать собственную видовую ограниченность, быть неотторжимой частью живого мира и возвышаться над ним»[622]. Л. В. Кондратюк также отмечает несовершенство как важнейшее качество человека: «Человеческая духовность несовершенна, поэтому несовершенство, выражающееся в деструктивном, в т. ч. преступном, образе действий человека, есть присущее ему качество»[623].

Некоторые авторы считают сущностным качеством человека неуравновешенность его жизни. Так, Э. Фромм отмечал, что «жизнь человека отличается от жизни всех остальных организмов: он находится в состоянии постоянной и неизбежной неуравновешенности. Жизнь не может быть “прожита” путем простого повторения модели своего вида. Человек должен жить сам. Человек – единственное живое существо, которое ощущает собственное бытие как проблему, которую он должен разрешить и от которой он не может избавиться»[624]. Х. Ортега-и-Гассет писал: «Все, приобретенное человечеством, ненадежно. Даже то, что кажется нам устоявшимся и прочным, может быть утрачено всего лишь несколькими поколениями»[625].

По мнению Э. Фромма, эволюция человека основывается на том, что он утратил свою первоначальную родину – природу. Необходимость искать новые решения противоречий его существования, все более высокие формы единения с природой, окружающими людьми и самим собой выступает для человека источником всех психических сил, которые побуждают его к деятельности, а также источником всех его страстей, аффектов и страхов[626]. Э. Мунье указывает: «Личность не может удовлетвориться тем, что подчинена природе, в которой родилась, тем, что лишь испытывает ее воздействие. Она обращается к природе, чтобы шаг за шагом преобразовывать ее и приспосабливать к своим потребностям[627].

Х. Плеснер отмечает, что «человек как эксцентрическое существо, находящееся не в равновесии, вне места и времени, в Ничто, конститутивно безродное, он должен “стать чем-то” и создать себе равновесие»[628].

Думается, что одной из важнейших задач права и одновременно формой обеспечения его эффективности является введение неуравновешенности в психологически допустимые рамки. Неуравновешенность существования конкретного общества, связанная с его постоянным развитием, не должна вызывать то, что Э. Фромм называл «социальным неврозом».

Ряд авторов говорят не об неуравновешенности, а о двойственности человека. Так, Х. Плеснер отмечает, что «обнаруживается один основной аспект жизненного опыта, получаемый человеком в его существовании относительно самого себя и мира: он одновременно природный и свободный, выросший и сотворенный, самобытный и искусственный»[629]. В этом же направлении в свое время высказался Н. А. Бердяев: «Человек – точка пересечения двух миров. Об этом свидетельствует двойственность человеческого самосознания, проходящая через всю его историю. Человек осознает себя принадлежащим к двум мирам, природа его двоится, и в сознании его побеждает то одна природа, то другая… Человек сознает свое величие и мощь и свое ничтожество и слабость, свою царственную свободу и свою рабскую зависимость, сознает себя образом и подобием Божьим и каплей в море природной необходимости»[630].

В современной литературе также указывается на некую двойственность человека, говорится о том, что «человек является существом одновременно и духовным, и материальным, т. е. своим существованием связывает, диалектически проникает обе формы бытия – духовного (идеального) и материального»[631].

При изучении важнейших качеств природы человека и их влияния на эффективность права, по нашему мнению, ключевую роль играет анализ такого малоисследованного, но очень важного качества, как трансгрессивность. Как писал В. Франкл, суть человеческого бытия в том, чтобы выходить за пределы самого себя. По его мнению, «быть человеком – значит всегда быть направленным на что-то или на кого-то, отдаваться делу, которому человек себя посвятил, человеку, которого он любит, или Богу, которому он служит»[632]. Иными словами, личность, индивидуальный дух постоянно находится в состоянии выхода за свои границы, а сама ограниченность переживается как состояние недостаточности, из которой человек пытается выйти[633]. По мнению Э. Фромма, созидание и разрушение, любовь и ненависть служат ответом на одну и ту же потребность преодолеть ограниченность своего существования, и стремление к разрушению неизбежно возникает в тех случаях, когда не удовлетворяется стремление к созиданию[634]. Такое стремление к выходу за границы, за рамки, в том числе за рамки дозволенного, и получило в литературе наименование трансгрессивности.

В контексте нашего исследования, на первый взгляд, трансгрессивность может показаться качеством, однозначно снижающим эффективность права как системы, налагающей известные ограничения на человека, и его отдельных норм, ведь трансгрессивность предполагает «переступание», выход за пределы правовых установлений. В действительности это не совсем так. Право как регулятивная система не должно подавлять трансгрессивность человека, имеющую множество как негативных, так и социально и культурно позитивных проявлений. Именно трансгрессивность выступает «психологическим двигателем» развития человечества и самореализации конкретной личности. Поэтому важнейшей предпосылкой эффективности права является не борьба с трансгрессивностью, а ее введение в определенные рамки, поддержка ее социально позитивных проявлений.

По мнению В. А. Бачинина, право возникает как ответ формирующихся цивилизаций на трансгрессивный вызов человека. Право возникает как дополнительное дисциплинарное начало, задача которого в том, чтобы оберегать созидательную трансгрессивность и обуздывать, ограничивать негативно ориентированные формы трансгрессивности. Воля к самоутверждению, творчеству и свободе должна была неизбежно натолкнуться на волю к порядку. В то же время «человек с его трансгрессивной природой, с присущим ему неистребимым стремлением к расширению границ антропосферы, обнаруживает парадоксальное свойство. Оно заключается в способности самому же накладывать ограничения на самого себя»[635].

В литературе отмечается, что, подобно человеку, способному одновременно и к адаптивным, и к трансгрессивным акциям, право тоже равным образом и адаптивно, и трансгрессивно. Оно стремится приспособить друг к другу социум и личность, государство и гражданина. Но оно же, как и поэзия, есть «езда в незнаемое». Его новаторские нормотворческие, законотворческие усилия устремлены за пределы существующих правовых стереотипов, в перспективы развивающейся социальности. То есть нормотворчество есть не что иное, как духовная, созидательная трансгрессия права[636]. Вместе с тем представляется, что переоценивать трансгрессивное начало в самом праве не следует.

По мнению И. Л. Петрухина, источником общественного развития является – как это ни парадоксально звучит – так называемое «отклоняющееся поведение», когда отдельный человек или группа людей не соглашаются с принятыми в обществе стандартами поведения, выдвигают новые идеи, борются за них и побеждают. Отклонения служат всеобщим стимулом развития и совершенствования живой природы. Благодаря им осуществляется естественный отбор, то есть выживание наиболее приспособленных к условиям внешней среды видов путем передачи оптимальных качеств следующим поколениям по наследству, а в человеческом обществе – путем социальных преобразований реформистского или революционного характера[637].

Важнейшей задачей права, решение которой необходимо для обеспечения его эффективности, является цивилизованное ограничение «естественного отбора» в социальном смысле этого слова. При этом право разграничивает социально полезные и прогрессивные отклонения, инновации, от социально рискованных и вредных. Успешное решение этой задачи не только позволяет сочетать стабильность и динамизм в общественном развитии, но и служит одной их психологических основ эффективности права и норм законодательства.

Итак, стремление человека переступить черту привычного или дозволенного двойственна и имеет как позитивные, так и негативные проявления. С одной стороны, это желание и готовность устремляться за пределы известного к неизведанному, открывать новое, создавать нечто, ранее не виданное, чего нет в природе и общественной жизни, в том числе правовой. Но та же трансгрессивность способна порождать негативные социальные следствия. Как склонность к нарушению существующих норм, к их «переступанию», она может проявляться в совершении аморальных и противоправных действий.

Э. Фромм указывает, что человек может творить, выращивая растения, производя материальные вещи, создавая предметы искусства, генерируя идеи, любя друг друга. В акте творчества человек выходит за пределы, предназначенные ему как твари, поднимается над пассивностью и случайностью своего существования, вступает в царство целеустремленности и свободы. Человеческая потребность преодолеть собственную ограниченность является одним из источников любви, равно как и искусства, религии или материального производства. Но есть еще один способ удовлетворить потребность в преодолении ограниченности своего существования: если я не могу создавать жизнь, я могу уничтожить ее. Уничтожение жизни также дает мне возможность выйти за ее пределы[638]. Самореализация личности как фактор эффективности права во многом зависит от того, насколько успешно правовая система сдерживает негативные формы трансгрессивности и поддерживает, направляет ее социально адекватные формы.

Важнейшим социально значимым качеством человека во многих работах считается долженствование. Долженствование как стремление жить в определенных рамках, в границах известного порядка в определенной мере противостоит трансгрессивности. В литературе отмечается, что долженствование является тем способом действия, который позволяет выделить человека из всех живых существ. Человек – это существо «долженствующее», постоянно соотносящее свои действия с идеальными образцами и тем самым устремляющееся к этим образцам, трансцендирующее к ним. Этим ценностно-ориентированное поведение человека отличается от простой целенаправленности поведения животных[639]. Данное обстоятельство еще раз подчеркивает, что идеологическая работа государства, формирование и защита комплекса социальных образцов, идеалов и ценностей должны быть подняты на новый уровень. Значимой психологической основой эффективности законодательства государства является его соответствие внутриличностной идее долженствования, ее различным аспектам. Думается, что законодательство и его нормы должны соотноситься с такими аспектами долженствования, как чувство правды, представления о моральном и правовом долге, честность и порядочность и т. д.

Составной частью долженствования, влияющей на эффективность права и норм законодательства, но недооцененной в науке и практике, можно считать чувство социального и профессионального долга, служения. Развитие в общественном сознании и общественной практике этого качества должно стать мощнейшим фактором эффективности права и норм законодательства.

К сожалению, воспитание и пропаганда социального служения, самоотверженности, героизма в современных технически раз витых странах заменяются культом демонстративной уникальности, эксцентричности, исключительности, пропагандой эгоцентризма. А безответственное отношение к пенсионерам, ветеранам, военнослужащим в современной России лишь подчеркивает в сознании людей бессмысленность сотрудничества с государством, служения ему.

Трансгрессивность вместе со своей противоположностью – идеей долженствования, нахождения в известных поведенческих рамках – представляют собой качества, лежащие в основе существования социальных регуляторов, в том числе права, а также их эффективности. Эти качества во многом предопределяют эффективность права как социально-духовного регулятора, реализацию им своих функций и назначения. Такая предопределенность имеет психологическую основу, она связана с признанием права как ограничителя свободы личности, коллективов и государства в индивидуальном сознании.

Другим основополагающим качеством личности, влияющим на ее поведение, является соотнесение себя с корпорацией, коллективом, стремление к групповой солидарности, корпоративности – национальной, социальной и т. д. В свое время И. А. Ильин писал о том, что личная и имущественная повинность в нормальном правосознании осмысливается как драгоценное естественное полномочие – поддержать жизнь своего союза личным трудом и Участием[640]. В литературе получил распространение термин «идентичность», говорят даже об «общероссийской идентичности», то есть категории, фиксирующей социокультурную самобытность российской цивилизации, предельно широкий уровень самоотождествления индивидов[641]. Американский социолог Р. Мертон настаивает на том, что идентичность индивида формируется вследствие его соотнесения с коллективом, являющимся для него значимым. Основными критериями идентичности при этом выступают: 1) обособление одной однородной общности от другой, проведение определенной границы между ними, 2) чувство сопричастности, соотнесения с той или иной общностью, которая базируется на историческом прошлом, опирается на настоящее, стремится к будущему. В основании этого чувства или состояния идентичности лежит сформировавшееся сходство в мировоззрении, ценностях, традициях, образе жизни[642].

На наш взгляд, именно чувство групповой солидарности и корпоративности оказывает значительное влияние на эффективность права и отдельных норм законодательства. Представляется возможным даже говорить о социально-групповой эффективности права, норм и институтов законодательства, точнее, ее социально-групповой дифференциации. Несомненно, что право по-разному воспринимается, а одни и те же предписания по-разному соблюдаются и исполняются, используются представителями различных социальных групп. И дело здесь не только в различной роли этих групп в разделении общественного труда и разном имущественном и социальном статусе, но и в наличии специфических групповых норм писаного и неписаного характера, групповых ценностей, традиций и стереотипов поведения. Корпоративность влияет на поведение людей, формирование у них определенного образа жизни. Так, например, по данным американских авторов, районы, населенные временными жителями, имеют более высокие показатели насилия вследствие дезорганизации населения. Из-за высокого уровня мобильности постоянным жителям района трудно наладить соседские отношения и почувствовать привязанность к сообществу[643]. Представляется, что корпоративность, например, территориальная, профессиональная и в других ее формах, оказывает существенное влияние не только на формирование образа жизни и развитие тех или иных качеств личности, но и на правовое поведение, психологическое восприятие, а значит, и на эффективность права и его отдельных предписаний, выраженных в законодательстве.

Взаимосогласование, гармонизация, взаимодополнение требований права и корпоративных норм, традиций и идеалов должны стать важной формой повышения эффективности права и норм законодательства.

Следующим качеством, влияющим на эффективность права и норм законодательства, а значит, представляющим интерес для нашего исследования, является агрессия. Д. Ллойд писал о том, что важным фактором человеческого поведения, вытесненным в подсознание, является склонность к агрессии. Ее необходимо эффективно подавлять, чтобы подчинить индивида правилам человеческого общежития. Агрессия, помимо прочего, выражается в склонности к ведению войны. По подсчетам В. Шербюлье, в период с 1500 г. до н. э. по 1860 г. н. э. было подписано по меньшей мере 8 тысяч мирных договоров, каждый из которых, как предполагалось, призван был обеспечить длительный мир: в действительности срок действия каждого из них составил в среднем всего два года[644]. Поэтому «неотъемлемой частью цивилизации всегда будет борьба между общественными устремлениями человека и его природной склонностью к агрессии»[645]. Некоторые авторы (А. Генри, Дж. Шорт) рассматривают самоубийство именно как акт агрессии, возникающий вследствие социального ограничения и вызываемого этим нервного расстройства[646]. Таким образом, сама витальность человека связана с процессами агрессивности, ее трансформациями.

Агрессия, между тем, может рассматриваться и в широком, позитивном смысле. Э. Фромм говорил о так называемой адаптивной агрессии как реакции на угрозу жизненным интересам индивида, а также об агрессии самоутверждения, которая облегчает в какой-то мере достижение любой цели, будь то обретение творческой агрессии или нанесение вреда[647]. Как указывал Э. Фромм, любая внешняя угроза личным интересам (материальным или эмоциональным) порождает тревогу, а самая естественная реакция на нее – проявление крайней враждебности. В некоторых моментах такая угроза ассоциируется с определенными людьми, и тогда орудия разрушительности оборачиваются против них. Но бывает и так, что тревога присутствует постоянно, хотя индивидуум и не осознает этого; она возникает из смутного ощущения того, что весь окружающий мир настроен против него и представляет определенную угрозу его жизненным интересам. Причина этой постоянной тревоги – изоляция и бессилие индивидуума, которые превращают ее в еще один источник накапливающихся в человеке разрушительных тенденций. Чем полнее реализуется стремление к жизни, чем больше существует форм ее проявления, тем слабее влияние разрушительных факторов; чем больше давление на жизненные основы, тем сильнее проявляет себя тяга к разрушению. Разрушительность – это продукт непрожитой жизни[648].

В литературе отмечается, что агрессия – «это любая форма поведения, нацеленного на оскорбление или причинение вреда другому живому существу, не желающему подобного обращения»[649]. Но агрессия может выражаться и в действиях по пресечению правонарушений, в самообороне, спортивных единоборствах и т. д., то есть во вполне разумных и полезных формах.

Интерес представляет исследование рядом зарубежных авторов так называемых когнитивных факторов агрессивного и жестокого поведения. В частности, установлена высокая степень сочетания агрессивного и насильственного поведения с низким уровнем умственного развития, нарушением внимания, повышенной активностью. Обнаружено также, что агрессивные дети выборочно обращают внимание на агрессивные раздражители, с большей вероятностью приписывают враждебные намерения другим, вырабатывают меньше альтернативных решений по проблеме и выбирают решение, ориентированное скорее на действие, чем на размышление[650].

Важную роль должен сыграть анализ факторов, способствующих агрессивному поведению, в том числе противоправному. Так, например, многими зарубежными авторами указывается на роль семьи как имеющей наиболее весомое влияние на развитие агрессии и жестокости. При этом выделяются три общие категории семейных коррелянтов насилия – демографические и родительские характеристики, практика воспитания детей и функционирование семьи[651].

Некоторые авторы пытаются выделить биологические основы насилия. В частности, повышение уровня агрессии и жестокости связывается с высоким уровнем гормона тестостерона, низкой частотой сердцебиения в состоянии покоя, уровнем нейромедиаторов (серотонин и др.)[652].

Важнейшая задача общества, права как регулятивной системы и законодательства любого государства – введение правовыми средствами агрессии в социально допустимые формы и рамки.

Другим разрушительным качеством человека некоторые авторы считают так называемую экспансию. Под ней понимается реакция захвата жизненного субстрата (вещей, пространства, времени, внимания, любви и т. п.)[653]. Представляется, что понятия трансгрессивности и экспансии являются взаимодополняющими, усиливающими друг друга и нуждающимися в ограничении посредством права и иных социальных регуляторов, а также посредством самоограничения индивида. Последнему, на наш взгляд, уделяется недостаточно внимания как в юридической науке, так и в государственной политике и идеологии. Напротив, неоправданно высокую поддержку в общественном сознании и массовой культуре получают принципы неограниченного потребления, использования любых средств для достижения своих целей, стремления любыми возможными путями выделиться, «оттянуться», «оторваться» и т. д. Как отмечает Л. В. Кондратюк, захват (экспансия) – это агрессия, направленная на все, что окружает человека (кроме самого человека) и представляет определенную ценность, это некомпенсированное эгоистическое обращение в свою пользу, во владение, пользование и распоряжение того, что заведомо не принадлежит захватчику[654].

Представляется, что экспансия может принимать и вполне цивилизованные формы – стремления к материальному благосостоянию своей семьи, получения пользы от бесхозного имущества и т. д.

Другое выражаемое в праве и трансформируемое им качество человека – стремление к обману для достижения собственных интересов. В литературе отмечается, что обман как умышленное искажение истины – это не просто неверное представление чего-либо, информационный порок или ошибка, он предполагает действие, активность в соответствии с этим пороком, то есть предполагает зло, ущерб[655]. Однако следует заметить, что обман, как экспансия и агрессия, широко используется в позитивном праве государств, например в виде юридических фикций, войн, конфискации имущества и т. д.

Таким образом, действия, соответствующие агрессии, экспансии и обману, широко используются государством в лице уполномоченных органов. Отличие их от соответствующих противоправных деяний заключается в субъектах соответствующих действий и направленности, которая, как считается, носит социально позитивный характер.

Еще одним важным качеством человека, своего рода антитезой чувства корпоративности, является стремление к самостоятельности, автономии. И. А. Ильин писал об этом: «Каждому человеку как таковому присуще тяготение к жизненной самостоятельности и самодеятельности, к автономному самоопределению…»[656] По его мнению, не находя себе достойного применения, это тяготение может выливаться в такие субъективные проявления, как прихоть, каприз, произвол, упрямство, своеволие и оригинальничанье.

Уважение действующим правом автономии личности является, на наш взгляд, весьма значимой предпосылкой его психологической эффективности. Кроме того, уровень гуманности права, его антропологической и культурной адекватности, на наш взгляд, является вообще одним из значимых показателей развития национального права.

Продолжим рассмотрение существенных качеств человеческой природы. Одной из основополагающих черт природы человека можно считать стремление к взаимности, эквивалентности. Как указывает Г. Шпренгер, значение принципа взаимности, взаимодействия было неоднократно подчеркнуто. Его называли «витальным или основным принципом общества» либо «базовым порядковым принципом», тем самым подчеркивая положение, что он заложен в реальных связях и что его сила действовала как «элементарное представление из исконного владения филогенетического опыта человечества». По его мнению, взаимность – это язык и форма сознания[657]. Как отмечается в литературе, «если мы говорим, что креативным, т. е. порождающим и созидательным, принципом социального является совместимость взаимного существования людей друг с другом, то ее противоположностью следует считать активность, которая направлена на исключение феномена взаимности в отношениях между людьми. Результатом такого исключения становится отсутствие совместного общего пространства для жизни. В своей разрушительной активности такая установка есть установление динамики единоличного способа размещения и лишение места для жизни другого человека»[658]. Х. Ортега-и-Гассет указывал: «Взаимная необходимость считаться друг с другом, обоюдность – первый признак, который можно отнести к разряду социальных»[659].

Думается, что принцип взаимности, эквивалентности, во многом созвучный с принципом справедливости, играет существенную роль в формировании поведения людей. Его игнорирование действующим законодательством является угрозой для эффективности самого законодательства.

В литературе называется и целый ряд других качеств, которые, как представляется соответствующим авторам, играют существенную роль в детерминации человеческого поведения. Так, некоторые ученые считают одним из важнейших качеств человека потребность в достижениях. В частности, А. Гелен отмечает: «Человек как таковой, дабы существовать, не может обойтись без определенных достижений, важнейшие из которых суть: предусмотрительное, планирующее преобразование наличных обстоятельств в нечто пригодное для жизни, создание ориентации в мире и истолкование мира, равно как акты самоопределения по отношению к собственным побуждениям, включая сюда взаимный контроль и взаимное торможение, проникающие вплоть до сферы побуждений»[660]. Так или иначе, наличие жизненных достижений является неотъемлемым условием повышения самооценки человека и его психологической удовлетворенности, позитивной самореализации личности. Поэтому право как регулятивная система должно обеспечивать и облегчать ориентацию в мире, истолкование этого мира. Это должно способствовать высокой и стабильной психологической эффективности права и норм законодательства.

Одним из качеств, влияющих на законодательство и его эффективность, можно считать стремление к безопасности. В удовлетворении такого стремления существенную роль призваны сыграть государство и право. Э. Фромм отмечает: «Семья и род, а позднее государство, нация или церковь берут на себя те функции, которые первоначально выполняла для своего ребенка сама мать. Они служат опорой человеку, дают ему чувство укорененности, он ощущает себя их частью, а не обособленным от них индивидом. Человек, не принадлежащий к тому же роду, считается чужим и опасным…» Интерес представляет еще одно высказывание Э. Фромма: «Задача, которую может и должен поставить человек перед своей психикой, состоит не в том, чтобы почувствовать себя в безопасности, а в том, чтобы уметь переносить отсутствие безопасности без паники и чрезмерного страха. Жизнь в ее душевных и духовных аспектах неизбежно небезопасна и ненадежна. Полная уверенность существует лишь относительно того, что мы родились и умрем. Полная безопасность заключается лишь в столь же полном подчинении силам предположительно могущественным и долговечным, которые избавляют человека от необходимости принимать решения, брать на себя риск и ответственность. Свободный человек неизбежно лишен безопасности, мыслящий человек неизбежно лишен уверенности»[661].

Обеспечение правом безопасного существования человека и создание у людей соответствующего позитивного психологического настроя является одной из наиболее значимых задач права, стабильное и эффективное решение которой будет во многом определять и эффективность самого права как социального и духовного института. В этом плане важную роль призвано сыграть развитие государством системы психологической помощи населению.

В литературе выделяются и другие важнейшие качества человека. Так, Э. Фромм считает неотъемлемой характеристикой человеческой сущности стремление к истине и справедливости[662]. Представляется, что стремление к справедливости, «чувство справедливости» является важнейшей психологической основой не только психологического признания, психологической эффективности права и норм законодательства, но и самого существования права и законодательства.

Императив И. Канта, заключающийся во всеобщем требовании говорить правду относительно фактического состояния дел, наталкивается опять же на антропологический массив самосохранения, когда правда становится невыгодной, не может быть принята, становится ненужной и никому не интересной. Вопрос о назначении правды и использовании правдивости как социального качества поведения в отношениях между людьми имеет многоаспектную значимость – от казуистичности, сингулярной инструментальности правдивости, открытости поведения в отдельном случае предоставления информации до правды как фундаментального нравственного принципа в отношении человека к другому человеку, а также к качеству и смыслу своей собственной жизни в условиях общества[663].

В связи с этим правдивость как максимальная открытость, наивная простота и непосредственность, как правило, не вызывают восхищения и морального одобрения и не признаются в качестве идеалов нравственного совершенства и добродетели (например, русская пословица: «Простота – хуже воровства»). Напротив, во взрослом человеке такие наивность, простота и максимальная открытость для другого человека могут вызвать неприятие как проявления неразвитости и отсутствия должной цивилизованности поведения. По словам А. Ф. Закомлистова, чувства скрытности, замкнутости как естественные проявления характера связаны со стремлением каждого человека сохранять в себе в целостном и неприкосновенном виде принадлежащее ему интеллектуальное и моральное пространство. Эти чувства обусловлены желанием иметь в суверенной собственности принадлежащий личности внутренний мир, сохраняя при этом свое своеобразие, частную тайну и самостоятельность[664]. Важно, чтобы этот «суверенный» неприкосновенный внутренний мир не содержал в себе побуждений к социальной неадекватности, стремлений к причинению вреда. Поэтому эффективность права предполагает необходимость его активного идеологического воздействия на внутренний мир человека, направленность предписаний на воспитание разумной осторожности, стремления к контролю и самоконтролю.

Важным психическим качеством человека, важнейшей разновидностью его психологических реакций, с которыми «работает» право и государство, издающее соответствующее законодательство, являются страхи. По мнению Л. В. Кондратюка, именно страх и тревожность определяют характер отношений человека с социумом и миром в целом, характер приспособления личности, единичного сознания (эго), стремящегося одновременно сохранить свое «Я» и преодолеть экзистенциальное отчуждение[665]. Как отмечает К. Хорни, жизненные условия в каждой культуре порождают некоторые страхи. Они могут вызываться внешними опасностями (природа, враги), формами социальных отношений (рост враждебности вследствие угнетения, несправедливости, вынужденной зависимости, фрустраций), культурными традициями (традиционный страх перед демонами, нарушениями табу) безотносительно к тому, как они могли возникнуть. Человек может быть более или менее подвержен этим страхам, но в целом можно с уверенностью предположить, что они навязываются каждому индивиду, живущему в данной культуре, и что никто не может их избежать. Для отражения страхов, существующих в данной культуре, имеются определенные способы защиты (такие, как табу, ритуалы, обычаи)[666]. Л. В. Кондратюк говорит о трех типах тревожности – смерти, бессмысленности и вины. Он указывает, что все эти три типа тревожности присущи человеческому духу и могут рассматриваться и как его несовершенство, доказательство приземленности, и как переживания человеком своей личной судьбы. При этом отмечается, что с ростом коллективистских тенденций в обществе уровень тревожности уменьшается и, наоборот, индивидуалистический образ жизни ведет к возрастанию экзистенциальной тревожности[667]. Это весьма важное наблюдение в свете современных мировых социальных процессов, формирования культуры и образа жизни крупных городов, где индивидуалистические тенденции явно преобладают над коллективистскими.

Ф. Риман предложил весьма интересную классификацию страхов. Так, первой задаче отграничения себя от остальной человеческой массы, то есть задаче сохранения своего «Я», соответствует страх, который Ф. Риман определяет как «страх перед самоутверждением, переживаемый как утрата “Я” и зависимость. Таким образом, уже переживание собственной “единственности” неотделимо от переживания страха»[668].

Как известно, человек живет не в статичном, а в изменяющемся мире и решает круг задач, связанных с адаптацией к этим изменениям. Одна из таких жизненных задач – контроль за изменениями и сохранением жизненных констант, контроль за будущим. Ф. Риман указывает, что эта задача, или требование человека к действительности, сопровождается страхами, которые связаны со знанием о преходящем характере нашего существования, со страхом перед всем новым, перед неопределенной изменчивостью[669]. Но именно по отношению к изменениям в жизни человек испытывает и «противоположное» отношение, то есть решает задачу собственного развития, а это невозможно без испытания новых возможностей, без преодоления устоявшихся традиций, порядка и т. д. Но и эта борьба за изменения и будущее опять-таки предстает отдельной категорией страхов перед сковывающей нас этой «необходимой необходимостью», перед экзистенциальным ограничением нашей свободы. Ф. Риман определяет это переживание как «страх перед необходимостью, переживаемый как окончательность и несвобода»[670].

Думается, что право, с одной стороны, является элементом преодоления страхов, а с другой – инструментом, навязывающим целый ряд страхов. В этом плане правонарушение может представляться психологическим приемом преодоления своего страха. Подлинная эффективность права должна основываться не на чувстве страха и его эксплуатации, а на укреплении в сознании людей и закреплении в законодательстве гуманизма, справедливости, доброжелательности, солидарности и самоконтроля.

Итак, важной психологической основой обеспечения эффективности права и норм законодательства призвано стать уравновешивание и социально адекватное выражение ими основополагающих качеств человека. При этом позитивные качества должны развиваться и поощряться, а негативные – направляться в определенное русло и определенные социально адекватные формы.

Э. Фромм указывал, что если человек достигает в своем развитии полной зрелости в соответствии со свойствами и законами человеческой природы, то он обретает душевное здоровье. Неудача такого развития приводит к душевному заболеванию. Из этой посылки следует, что мерилом психического здоровья является не индивидуальная приспособленность к данному общественному строю, а некий всеобщий критерий, действительный для всех людей, – удовлетворительное решение проблемы человеческого существования[671]. Аналогично и мерилом эффективности права как социального регулятора является его соответствие не столько экономическому строю, задачам и политике государства, сколько психологическим потребностям людей, в том числе обусловленным конкретным культурно-историческим контекстом.

По замечанию Э. Фромма, если человек живет в условиях, противных его природе, основным требованиям его развития и душевного здоровья, он не может не реагировать на них; он вынужден либо деградировать и погибнуть, либо создать условия, более согласующиеся с его потребностями[672]. Несомненно, такое замечание применимо к взаимодействию правовой системы и личности. Эффективность норм законодательства, деятельности государственных органов во многом зависит от того, насколько они обеспечивают условия для развития человека и удовлетворения его потребностей.

Следующее важнейшее качество человеческой природы – потребность в общении с окружающим миром. Согласно концепции Э. Фромма человек должен иметь как широкие связи с другими людьми, так и свободу от ограничений, мешающих его индивидуализации. Человек, находясь в социальных условиях, которые увеличивают степень его индивидуальности, но нарушают его связи, будет стремиться приобрести вновь такую связь даже ценой своей свободы и подчиниться групповым целям[673]. Важнейшей задачей права является «обслуживание», поддержка или подавление социальных отношений специфическими правовыми средствами. Поэтому очень точным представляется разработанный в советской науке взгляд на право как на регулятор общественных отношений. Именно в различного рода общественных (кстати, и личных тоже) отношениях осуществляется духовная и материальная самореализация личности.

Как известно, общение с другими людьми и их общностями сопровождается целым рядом осложнений. Как отмечается в литературе, «огромному большинству из нас приходится бороться с проблемами соперничества, эмоциональной изоляции, недоверия со стороны других и страхами перед неудачами»[674]. Э. Фромм писал, что необходимость единения с другими живыми существами, приобщенность к ним являются настоятельной потребностью, от удовлетворения которой зависит психическое здоровье человека[675].

Думается, что одним из критериев эффективности права в целом и норм законодательства может являться то, насколько они обеспечивают приобщенность человека к социальной жизни. Право должно участвовать в духовном развитии человека, в его приобщении к социальной культуре, к национальным и корпоративным культурным традициям.

К сожалению, практика показала, что достижение этой приобщенности может принимать весьма непривлекательные формы. Так, в литературе указывалось, что человек может попытаться обрести единство с миром, подчиняясь отдельной личности, группе, организации. Таким образом он преодолевает изолированность своего индивидуального существования, становясь частью кого-то или чего-то большего, нежели он сам, и испытывает чувство тождественности благодаря приобщению к силе, которой он подчинил себя. Другая возможность преодоления обособленности имеет противоположную направленность: человек может постараться достичь единства с миром при помощи власти над ним, превращая других в часть самого себя, выходя за пределы своего индивидуального существования посредством господства. Он отмечал, что реализация стремления к подчинению (мазохистская тенденция) или стремления к господству (садистская тенденция) никогда не приносит удовлетворения. Этим стремлениям присущ динамизм самодвижения, и, поскольку любая степень подчинения или господства всегда оказывается недостаточной, чтобы дать человеку чувство тождественности и единения, он добивается все большего и большего. Человек, движимый одним из этих стремлений, по существу, становится зависимым от других людей; вместо того, чтобы развивать свою индивидуальность, он попадает в зависимость от тех, кому подчиняется или над кем господствует[676]. Условием всякой психически здоровой жизни является достижение какой-нибудь формы приобщенности. Однако, по мнению Э. Фромма, среди различных форм соотнесенности только продуктивная ее форма – любовь – позволяет человеку обрести единство с ближним и в то же время сохранить свою свободу и целостность[677].

Думается, что проблема выбора форм приобщенности человека к социальной жизни неразрывно связана с проблемами самореализации личности и ее регламентации, эффективности социального, в том числе правового, регулирования. Поэтому государственная политика и деятельность правовой системы должны быть направлены на то, чтобы такая приобщенность принимала конструктивные, социально полезные, подлинно духовные формы.

Обеспечение людям плодотворности существования, социально адекватной самореализованности, воспитание продуктивного отношения к миру, доброжелательности – вот главный путь повышения психологической эффективности права и норм законодательства и главный показатель такой эффективности.

Право должно создать условия для того, чтобы человек мог прожить жизнь с полной отдачей, родиться в полном смысле слова, полностью пробудиться, освободиться от неосуществимых претензий и поверить в свои реальные, хотя и ограниченные, силы. Цель права и главный показатель его эффективности – душевно здоровый человек, то есть тот, кто живет по любви, разуму и вере, кто уважает жизнь – как собственную, так и своего ближнего. Вот такое продуктивное проживание жизни должно если не обеспечивать, то уважать и охранять право.

Еще одно качество, о котором нельзя не упомянуть в связи с нашим исследованием, – стремление к свободе, в том числе свободе выбора, творчества, поведения. Стремление к свободе занимает особое место в ряду сущностных качеств человека. Ведь без нее человек не может практически реализовать намеченные цели, свои способности и вообще развиваться как личность. Потребность в свободе глубоко заложена в человеке, она имманентна любому виду его деятельности, связана с самой сутью природы человека как существа, свободно выбирающего между различными альтернативами. Уклониться от выбора мы в принципе не можем, ибо, отказываясь от одного, мы (хотим того или нет) выбираем другое, отказываясь от другого – выбираем третье, и т. д. Вне выбора альтернатив и целеполагания не может быть и человека, не может быть и его регулятивных систем, в том числе и права.

Право оказывает влияние на выбор человека и на саму постановку альтернативных решений. Поэтому эффективность права находится в зависимости от того, какие альтернативы оно предлагает человеку, какие стимулы предоставляет при выборе того или иного альтернативного варианта, варианта социально значимого поведения. Важно и то, насколько эти альтернативы антропологически, социально и культурно адекватны.

Выбор того или иного варианта зависит от системы ценностей человека, смыслов, ориентиров, стереотипов и т. д. Б. Д. Парыгин говорит о системе индивидуальных значений личности. Под этой системой он подразумевает всю совокупность представлений, впечатлений, символов, ценностных ориентаций и других элементов психического, которые приобретены человеком в результате его собственного, индивидуально-неповторимого жизненного опыта. В сознании индивида элементы общечеловеческого социального опыта, как правило, функционируют не в чистом виде, а в контексте опыта индивидуально-неповторимого[678].

Можно с полной уверенностью утверждать, что не только человек должен сообразовывать свои действия с правом и политикой государства, но и право и политика государства должны соответствовать важнейшим качествам человека или хотя бы учитывать их. Право и государство призваны развивать в человеке то, что Э. Фромм назвал «продуктивной ориентацией»: активную и творческую связь человека со своим ближним, с самим собой и с природой. При этом «в области мышления продуктивная ориентация выражается в разумном постижении мира. В области действий эта ориентация выражается в созидательном труде. В области чувств она проявляется в любви, т. е. в переживании единения с другим человеком, со всеми людьми и природой при условии сохранения чувства собственной целостности и независимости. Продуктивная любовь всегда предполагает целый комплекс отношений: заботу, ответственность, уважение и знание»[679].

В литературе иногда отмечается, что социальная жизнь и культура априори противоречат потребностям человеческой природы: человек, с одной стороны, стоит перед необходимостью выбора между счастьем, основанным на неограниченном удовлетворении своих инстинктов, а с другой – перед безопасностью и достижениями культуры, основывающимися на подавлении инстинктов и, следовательно, способствующими развитию неврозов и прочих форм психических заболеваний. Фрейдовское представление о том, что человеческой природе изначально присуще соперничество (и внеобщественный характер), аналогично тому, которое мы встречаем у многих авторов, указывающих, что черты, присущие человеку современного капиталистического общества, – это его естественные свойства. В этом случае приписываемая человеку на деле ложная сущность (изолированность, асоциальность, жадность и соперничество) придает капитализму видимость именно той системы, которая в полной мере соответствует человеческой природе, и освобождает его тем самым от критики. Таким образом, мы сталкиваемся с существенной деформацией личности в современном обществе, когда эгоистические, антисоциальные по сути качества человека фактически возведены на социальный пьедестал, к которому нужно стремиться и которому нужно поклоняться. В условиях подобной эгоцентристской деформации обеспечение эффективности социальных, в том числе правовых, предписаний, даже в малейшей степени ограничивающих эти качества, становится весьма проблематичным.

Характеризуя основополагающие качества природы человека, следует учитывать, что в ходе исторического развития сами эти качества и их соотношение претерпевают определенную трансформацию. При этом одни качества начинают играть доминирующую роль, другие, напротив, нивелируются и перестают существенно влиять на взаимодействие личности и правовой системы, на уровень эффективности права и норм законодательства. В этом плане интерес представляет анализ тех качеств, которые характерны именно для современного человека.

Э. Фромм в свое время задавался вопросом: что представляет собой социальный характер, соответствующий требованиям капитализма XX века? Ответ был следующий: «Ему нужны люди, которые легко взаимодействуют в больших группах, стремятся потреблять все больше и больше, чьи вкусы стандартизированы, легко поддаются влиянию и чьи реакции легко предвидеть. Ему нужны люди, чувствующие себя свободными и независимыми, не подчиняющиеся авторитетам, принципам или совести, – и все же готовые к тому, чтобы ими командовали, делающие то, что от них ожидают, легко приноравливающиеся к общественному механизму»[680]. Нетрудно заметить, что это, на первый взгляд положительное, повышение роли управляемости и предсказуемости людей, вместе с тем, сопровождается подавлением и нивелировкой личности, некритично следующей внешнему авторитету.

Э. Фромм, рассматривая особенности сознания и качества современного человека, пишет о так называемой «накопительской ориентации». Подобно всем другим ориентациям характера, эта ориентация имеет свои положительные и отрицательные стороны. Положительные стороны – это практичность, бережливость, старательность, сдержанность, осмотрительность, упорство, хладнокровие, приверженность порядку, методичность и верность. Отрицательные стороны – отсутствие воображения, скупость, подозрительность, холодность, обеспокоенность, упрямство, леность, педантичность, одержимость и собственничество[681].

В капиталистическую эпоху природа человека и его образ жизни подверглись серьезной трансформации. В обществе развилась беспрецедентная мобильность, когда каждый борется за лучшие места, несмотря на то, что лишь немногим суждено их занять. В этой борьбе за успех отброшены на второй план общественные и нравственные нормы человеческой солидарности; значимость жизни сводится к стремлению быть первым в конкурентной гонке. При этом пренебрежение нравственными нормами и несоблюдение законов не получают однозначной отрицательной оценки в общественном сознании, что не может не отражаться на эффективности норм законодательства.

При капитализме распределение доходов характеризуется отсутствием сбалансированного соотношения между усилиями и трудом индивида, с одной стороны, и их общественным признанием в виде денежного вознаграждения – с другой. В литературе подчеркивается не материальный результат такого несоответствия, а его нравственные и психологические последствия. Действующее право зачастую оформляет и охраняет эту социально-экономическую деформацию, закрепляющуюся и в правосознании.

Характерной особенностью природы современного человека можно считать так называемое отчуждение. Интерес в этом плане представляет характеристика современного психологического состояния общества, исходящая из понятия отчуждения. Так, Э. Фромм писал: «Величины, которыми мы оперируем, – это цифры и абстракции; они находятся далеко за пределами, допускающими хоть какое-то конкретное восприятие. Нет больше различимой, поддающейся управлению референтной системы, соразмерной человеку». О самом понятии отчуждения он пишет следующее: «Под отчуждением понимается такой способ восприятия, при котором человек ощущает себя как нечто чуждое. Он становится как бы отстраненным от самого себя. Он не чувствует себя центром своего мира, движителем своих собственных действий, напротив, он находится во власти своих поступков и их последствий, подчиняется или даже поклоняется им»[682].

Понятие отчуждения, как известно, использовал еще К. Маркс. Так, в работе «Немецкая идеология» он называл отчуждением такое состояние, при котором собственная деятельность человека становится для него чуждой, противостоящей ему силой, которая угнетает его, вместо того чтобы он господствовал над ней. По мнению Э. Фромма, «понятие отчуждения аналогично тому, что пророки Ветхого Завета называли идолопоклонством. Человек тратит свою энергию и художественные способности на сооружение идола, а затем поклоняется этому идолу, представляющему собой не что иное, как результат его собственных человеческих усилий. Его жизненные силы перелились в “вещь”, которая, превратившись в идола, воспринимается не как результат его собственных созидательных усилий, а как нечто отдельное от него, возвышающееся над ним и противостоящее ему, вещь, которой он поклоняется и подчиняется»[683].

Отчужденный человек не может быть вполне психически здоровым, а социальные нормы, как представляется, не могут быть для него психологически эффективными. Поскольку он ощущает себя вещью, которой манипулируют другие и он сам, он лишен чувства самости. Отсутствие самости становится источником глубокой психологической обеспокоенности. Поскольку его чувство собственной ценности базируется на одобрении как награде за конформизм, естественно, он ощущает угрозу своему чувству самости и собственного достоинства со стороны любого чувства, мысли или действия, которые можно было бы заподозрить в «ереси». Однако, поскольку он – человек, а не автомат, он не может не отклоняться; следовательно, все время вынужден бояться неодобрения. В результате ему приходится все настойчивее стремиться к конформизму, к одобрению со стороны. Силу и безопасность ему придает не голос совести, а ощущение, что он не утратил тесного контакта со стадом, ощущение себя частью большого и могущественного целого.

Исследование эффективности права и предписаний законодательства в современных условиях должно учитывать изменения во внутреннем мире человека, а также угрозы его качествам, его социальному характеру. Стремление сделать общество более управляемым не должно вести к подавлению, нивелировке основополагающих качеств человека.

В литературе указывается, что современный способ потребления, навязываемый массовой культурой, повсеместно приводит к тому, что мы никогда не бываем удовлетворены, поскольку потребителем реальной конкретной вещи является вовсе не наша реальная конкретная личность. Таким образом мы развиваем постоянно увеличивающуюся потребность во все большем количестве вещей и во все большем потреблении. Постоянный рост запросов, причем рост, не знающий разумных ограничений, заставляет нас прилагать все больше и больше усилий, ставит нас в зависимость от наших потребностей, от людей и организаций, помогающих нам получить желаемое. Р. Тони в свое время указывал, что принцип, на котором основано капиталистическое общество, – это господство вещей над человеком[684].

Итак, проблемы отчуждения человека и общества, человека и государства, человека и установлений государства (позитивного права) являются чрезвычайно острыми для современного мира.

Размежевание общества и государства привело к перенесению всех чувств, связанных с общественной жизнью, на государство, которое в результате этого становится идолом, силой, возвышающейся и главенствующей над человеком, хотя силой, зачастую лишенной общественной поддержки и уважения граждан. Такой же поддержки и уважения зачастую лишены и предписания принимаемых государством нормативных правовых актов.

Человек в современном информационном обществе воспринимает себя не личностью с ее любовью, страхами, чувствами, идеалами, убеждениями, а чем-то абстрактным, отчужденным от своей подлинной сущности, выполняющим определенную функцию в социальной системе и продающим свои способности. Его самооценка зависит от того, насколько он преуспеет: может ли он удачно продать себя, может ли он получить за себя больше того, с чего он начинал, удачлив ли он. Его тело, ум и качества составляют его капитал, а его жизненная задача – выгодно поместить этот капитал, извлечь выгоду из самого себя. Внешний вид, чувство юмора, образование, доход, даже физические недостатки – вот тот набор, который каждый человек стремится обменять на возможно большую стоимость. Даже общение с людьми в значительной степени становится обменом, обусловленным во многом материальными или карьерными факторами.

Есть, конечно, у этой весьма пессимистической картины и обратная сторона. Обмен своих способностей, качеств, сил на определенные блага является важной и даже неотъемлемой частью самореализации индивида. Задача права в том, чтобы облечь этот обмен в конструктивные, социально адекватные формы, свести его лишь к обмену социально полезных, адекватных качеств. Право должно сыграть существенную роль в упорядочении этого обмена. Социальная эффективность норм законодательства, как представляется, во многом в том и состоит, чтобы обеспечить членам общества возможность социально адекватного и взаимовыгодного взаимодействия в рамках закона.

Ряд авторов отмечают, что в эпоху НТР формируется так называемый «технический человек». Для него характерны умение ценить время и планировать свою жизнь, меньшая, по сравнению с «традиционным» человеком, приверженность групповым нормам и ролям, унификация психологического склада, стандартность психологических реакций и жизненных мотивов, идеалов. Таким образом, неизбежным следствием технического прогресса является деиндивидуализация и деперсонификация человека. На наш взгляд, эта тенденция имеет двоякие последствия. С одной стороны, «стандартный человек» легче управляем, с другой – существуют и «стандартно антисоциальные» группы, а сама «стандартная личность» утрачивает возможность критически оценивать предлагаемые ей нормы.

Рост техники приводит к определенным изменениям требований к человеку, прежде всего к его психологическим свойствам. Можно отметить несколько тенденций, определяющих изменение этих требований.

Во-первых, увеличивается число объектов и процессов (а также их параметров), управляемых человеком, что, естественно, приводит к увеличению потоков информации, которую он должен принимать и перерабатывать, а подчас и принимать за основу своего поведения.

Во-вторых, расширяется диапазон скоростей управляемых процессов, что не может не отражаться на правовом регулировании этих процессов.

В-третьих, в современном производстве человек, как правило, не воспринимает управляемые объекты непосредственно; между органами чувств человека и предметом труда «вклинивается» система технических устройств; информация о предмете труда поступает в закодированном виде, а также в виде различных комментариев, толкований, экспертных оценок.

В-четвертых, использование современной техники нередко сопряжено с необходимостью работать в особых, непривычных для человека, условиях. Все это сопровождается изменениями в поведении человека и его психологическом состоянии, что, несомненно, должно учитываться при выборе средств правового регулирования с целью повышения его эффективности.

В связи с перечисленными тенденциями изменяются требования к восприятию, вниманию, памяти, мышлению, поведенческим установкам личности. Естественно, должны изменяться и требования к регулированию поведения людей, к воздействию на их эмоционально-волевую сферу.

В психологии иногда высказывалось мнение о том, что технический прогресс приводит к снижению уровня мотивации в трудовой деятельности человека[685]. Думается, что в данном случае вообще можно говорить о выхолащивании целей и мотивов человеческой деятельности.

Таким образом, современная цивилизация накладывает серьезный отпечаток на внутренний мир человека и его поведение. При этом современное общество и его регулятивная система «мягко» подавляют личность, подвергают ее внутренний мир своеобразной «принудительной унификации». В связи с этим хотелось бы заметить, что стремление к эффективности социальных предписаний в современных условиях глобализации и унификации многих процессов, норм и отношений, очевидно, не должно сопровождаться попытками нивелировки конкретной личности, подавлением ее индивидуальности, сужением возможностей для ее самореализации.

Анализ сущностных качеств человека, а также особенностей взаимоотношений личности и общества в современном мире и их влияния на эффективность права, по нашему мнению, был бы неполным без этнопсихологических характеристик современного российского человека. Исследование особенностей российского менталитета важно еще и в связи с тем, что «евразийская сущность России часто понимается как реальная возможность метаисторического диалога между материалистическим, стремящимся к постоянной технологической экспансии в природу Западом и духовным, сохранившим воспоминания о великой гармонии с природой Востоком»[686].

Итак, очевидно, что исследование эффективности права как социально-духовного регулятора неотделимо от изучения ее этнопсихологической основы – менталитета народа. Прежде всего кратко охарактеризуем само понятие «менталитет».

В литературе менталитет определяется как «общая духовная настроенность, относительно целостная совокупность мыслей, верований, навыков духа, которая создает картину мира и скрепляет единство культурной традиции или какого-либо сообщества»[687].

Впервые термин «ментальность (менталитет)» был введен американским философом Р. Эмерсоном в 1856 году при изучении им центрального метафизического значения души как первоисточника ценностей и истин[688]. Э. Дюркгейм понимал менталитет как «совокупность общих верований и чувств, свойственных в среднем членам какого-либо общества»[689]. Заметной вехой в истории развития понятия менталитета стали труды Л. Леви-Брюля[690], Э. Кассирера[691], А. де Токвиля[692], в которых менталитет определялся через категорию сходных принципов мышления и систему правил, которыми руководствуются люди, управляя своей умственной деятельностью.

Основные проблемы менталитета исследовались в работах Л. Февра. Он отмечал, что привычки и установки, навыки, восприятия и эмоциональная жизнь, то есть менталитет, наследуются социумом от предыдущих поколений без четкого осмысления этого. Менталитет, таким образом, восходит к бессознательным глубинам психики[693].

Сведение менталитета к коллективному бессознательному характерно для целого ряда современных исследователей. Так, Ф. Арьес указывает: «Менталитет – коллективное бессознательное или, лучше сказать, коллективное неосознанное, культурный субстрат, который в определенный момент оказывается общим для социума в целом и не осознается современниками, ибо представляет для них нечто само собой разумеющееся»[694].

На основе анализа определений, содержащихся в работах как российских, так и зарубежных ученых, И. Г. Дубов приводит следующую характеристику менталитета: «Менталитет как специфика психологической жизни людей раскрывается через систему взглядов, оценок, норм и умонастроений, основывающихся на имеющихся в данном обществе знаниях и верованиях, и задающих вместе с доминирующими потребностями и архетипами коллективного бессознательного иерархию ценностей, а значит, и характерные для представителей данной общности убеждения, идеалы, склонности, интересы и другие социальные установки, отличающие указанную общность от других»[695].

Ж. Дюби выделяет четыре группы ментальных процессов с учетом их длительности:

1) быстротечные и поверхностные, возникающие как реакция группы на действия индивида и наоборот;

2) средние по продолжительности, плавные трансформации, согласующиеся с движением общества в целом, с политическими, экономическими, социальными изменениями;

3) «темницы долгого времени» – ментальные структуры, не изменяющиеся со сменой поколений, но способные измениться в результате быстрых, хотя, может быть, и незаметных, мутаций;

4) наиболее глубоко залегающий ментальный слой, связанный с биологическими свойствами человека. Он неподвижен или почти неподвижен, изменяясь вместе с эволюцией самих биологических свойств[696].

Именно в правовом менталитете зафиксировано право как такой образ правового регулирования, который наиболее целесообразен и оптимален в определенной социокультурной реальности. Этот образ может получить, но может и не получить адекватного оформления в юридической форме[697]. Другими словами, законодательство государства может этот образ должным образом не отразить, исказить.

Для законодателя недостаточно просто обладать правовым сознанием или юридическими знаниями, ему необходимо понимание сущности правового менталитета народа или нации. Это сделает его юридически значимые действия более обоснованными и поддерживаемыми людьми, более осязаемыми и понятными, легитимными для Граждан[698]. Такое понимание «материализуется» в нормах законодательства, придавая им глубокую ментальную обоснованность, психологическую оправданность, а значит, большую эффективность.

Исследование менталитета и важнейших качеств человека очень актуально именно в современных российских условиях, когда, по меткому выражению В. В. Сорокина, имеет место «разрыв единого духовно-правового пространства»[699]. Для России в высшей степени актуально преодоление духовного надлома – кризиса роста в цивилизационном развитии и устранение внешних своекорыстных и чуждых нам вторжений идей вульгарного либерализма, иногда характеризуемых как вестернизация, но приобретающих характер идеологической агрессии[700].

Представляется целесообразным дополнить анализ сущностных качеств личности характеристикой специфических черт русского человека, его этнопсихологических особенностей. Во-первых, в контексте проблем эффективности в праве необходимо обратить внимание на такую обсуждаемую этнопсихологическую черту русского человека, как правовой нигилизм. Так, по справедливому замечанию А. Н. Зрячкина, имеет место отчуждение россиян от правовых установок. В большинстве ситуаций, подпадающих под действие права, люди не могут либо просто не хотят верить в его потенциальные возможности решить свои проблемы так, как того требует социальная справедливость[701].

Следует оговориться, что авторы, пишущие о правовом нигилизме, понимают право как систему установленных государством норм, в его формальном аспекте. В контексте эффективности права данная проблема приобретает несколько иной вид. Если рассматривать право как духовное образование, как форму духовного существования человечества, то проблема правового нигилизма вообще теряет смысл. Как нет человека без души, без духовной основы, так и не может быть отрицания человеком права как системы духовных ценностей, принципов и норм социальной жизни. Думается, что определенный интерес в этом плане представляет рассмотрение проблемы правового нигилизма в России в широком культурном контексте.

В этом контексте правовой нигилизм понимается как проявление определенного правосознания, признающего право, но понимающего его иначе – не так, как понимают его другие. Тогда правовой нигилизм будет обозначать просто то, что субъект правосознания не находит в жизни реального воплощения своего «видения», понимания права.[702] В литературе отмечается, что нигилизм нередко возникает и как результат неудовлетворенности субъекта своим социально-правовым статусом, не адекватным, по его мнению, собственным потенциальным возможностям. Все это составляет «правовую антикультуру личности – сплав незнания права, отрицательных правовых установок, правовой пассивности, противоправной мотивации индивида»[703].

То, что некоторые авторы называют правовым нигилизмом, есть, по сути, нигилизм законодательный, непризнание норм законодательства, неподчинение законам государства. И связан он, как представляется, с ущербностью и изъянами государственной политики, с отчуждением личности от государства.

Понимание права как внутренне согласованного образа жизни, основанного на выполнении гражданского долга, трудно совместимо с государственной институализацией права по западноевропейскому образцу, в центр которого ставятся автономные права и свободы человека[704]. Поэтому эффективность западного права представляется, прежде всего, как надлежащее обеспечение и надлежащая защита прав и свобод человека и гражданина. Эффективность же права в России означает в общественном сознании эффективное понуждение человека к исполнению своего долга, к гармоничному взаимодействию с другими членами общества.

Основа российского мироустройства – не борьба за свои права, не самодовлеющая автономная личность, а взаимопомощь и солидарность людей. И именно в этом контексте должна вестись работа по повышению эффективности права, обеспечению реализации его требований.

Думается, что особенности личности русского человека нельзя сводить к правовому нигилизму. Особенности правосознания в России неразрывно связаны со спецификой самого российского права. В литературе справедливо отмечается, что «юридизм» русского права, его «техничность» заключается не в рациональном конструктивизме, а в особой социокультурной наполненности права. Юридизм русского права обусловлен синтезом таких черт правовой российской ментальности, как духовность и государственность, которая имеет форму права-долга, права-ответственности, и состоит этот юридизм, прежде всего, в направленности на установление духовно-гармоничных человеческих взаимоотношений на основе отказа от ярко выраженного индивидуализма (индивидуального эгоизма)[705]. Это предопределяет принципиально иную социокультурную направленность российского права и правосознания по сравнению с европейской традицией. В этих условиях и эффективность права как реализация его принципов, функций и назначения должна пониматься по-иному. Эффективность права в данном контексте будет выражаться в торжестве духовности, чувства долга и справедливости в общественном сознании.

Закон в России традиционно являлся по отношению к народу внешней, формальной и непонятной, «инородной», силой. Поэтому представляется вполне обоснованным утверждение, что российский народ якобы крепился не правом, а верой, которая всегда стояла выше всяких правовых предписаний. В таком случае на первый план по значимости для общественного существования и развития в России выходит не эффективность права как системы норм государства, не эффективность законодательства, а эффективность права как обеспечения стабильной, согласованной и солидарной жизни в рамках справедливого, духовного и традиционного порядка.

Следует согласиться с мнением Г. Д. Гриценко, что если мы и можем говорить о правовом нигилизме как черте правового менталитета россиян, то лишь по отношению к позитивному праву, его конкретным предписаниям, то есть к результатам законотворческой деятельности государства как внешней силы. Согласно восточнославянской традиции право есть путь к правде, к справедливости и честности в человеческих отношениях, попадающих в сферу правового регулирования. Для русского рассудить по праву – значит рассудить по правде и справедливости. Поступить по праву – значит поступить по совести, по-честному. Так, в «глубинах» русской души право отождествляется с совестью, с истиной, с правотой[706]. Это еще раз подчеркивает необходимость разграничения понятий «эффективность норм (позитивного) права» и «эффективность права».

Как известно, проблема ментальности русского народа получила освещение еще в дореволюционной отечественной литературе. Так, Н. О. Лосский указывал на такие черты русского народа, как искание абсолютного добра, доброта, широта души, но в то же время и недостаток самодисциплины[707]. И. А. Ильин, характеризуя кризис правосознания в современной ему России, писал, что «образованные» и необразованные круги народа одинаково не верят в объективную ценность права и не уважают его предписаний; они видят в нем или неприятное стеснение, или в лучшем случае – удобное средство для защиты и нападения. Правосознание сводится к запасу непродуманных сведений из области положительного права и к умению «пользоваться» ими, а за этим «знанием» и «пользованием» оно укрывает в себе глубочайшие недуги и дефекты, внутреннее вырождение и духовное бессилие[708]. Думается, что эта характеристика применима и к современному российскому обществу. В связи с исследованием комплекса этнических качеств русского человека интерес представляет разработанное Л. Н. Гумилевым понятие этнического поля. Именно этнические поля, по его мнению, регулируют, координируют и сохраняют целостность этнических групп, выражающуюся в единстве их строения и поведения в эволюционном процессе. Факт существования этнического поля проявляется не в индивидуальных реакциях отдельных людей, а в коллективной психологии, воздействующей на персоны[709].

Научный подход к определению и анализу сущностных характеристик права имел в России свои самобытные особенности. Последние выражаются в том, что русские мыслители традиционно рассматривали право в тесной связи с христианской религией, большее внимание обращая на значимость не рациональной, а духовно-нравственной его стороны, обосновывая право как особую форму проявления духа человека и общества. Нормы и принципы естественного права имели в России религиозно-этическое обоснование. Нормативно-ценностным пределом устремлений для естественного права служила высшая справедливость, понимаемая как универсальный идеал, соответствующий коренным устоям миропорядка. В таком ракурсе позитивное право представлялось как неестественное, противолежащее, основанное на интересах политических и ставящее их превыше всего. Такой подход противоречил устоям русского общества, чем определил, соответственно, преобладание негативного отношения к позитивному праву в России[710]. Недаром К. С. Аксаков противопоставлял «внешнюю правду», «буржуазно-мещанскую» «вексельную честность» Западной Европы «внутренней правде – справедливости Руси»[711]. В этом отношении Г. Д. Гриценко справедливо отмечает, что юридический «бойкот» со стороны правового менталитета квазиправовой политике государства есть закономерный итог такой стратегии, следствием которой является юридический (но не правовой!) конформизм или нигилизм в поведении граждан, ментально, духовно-психологически не приемлющих правоимитационную деятельность государственной власти[712].

В литературе отмечается, что российское право характеризуется стертостью границ правовой, политической, социальной, нравственно-этической, религиозной нормативных систем, обладает сверхправовыми чертами. А следовательно, отличительной особенностью российского права, как и правовой ментальности, является единство правового и политического, правового и религиозного, правового и нравственного начал[713]. В этих условиях становится весьма трудным выделение эффективности собственно права в отличие от других социальных регуляторов, определение роли именно норм позитивного права в достижении того или иного социального или психологического результата. Однако такое выделение и не является самоцелью, гораздо важнее достижение подлинной эффективности права, торжества правовых начал в общественной жизни.

Интересным представляется мнение В. В. Сорокина о том, что главным недугом российской национальной ментальности является отсутствие не правосознания европейского типа, а творческого воспитания своего собственного неповторимого правосознания, укорененного в сознании и психологии российского народа, в его этических, исторических, культурных и религиозных традициях[714]. Очевидно, что отсутствие четких психологических ориентиров не может не сказываться негативно как на эффективности права в целом, так и на действенности конкретных норм законодательства.

П. И. Новгородцев в свое время указывал на следующие основы русского мировоззрения и русской философии права.

1. Идеал – соборность, свободное единство.

2. Единственно правильный путь к идеалу – свободное внутреннее обновление людей.

3. Не конституции, а религии образуют высший продукт духовного творчества. Не государство, а церковь воплощает с величайшей глубиной и полнотой истинную цель истории и культуры.

4. В процессе общественного строительства право и государство представляют собою лишь известные вспомогательные ступени этого развития, которые сами по себе слишком слабы для преобразования жизни.

5. Мы не вправе ожидать, что когда-либо на земле настанет такое совершенство и такая гармония, которая преодолела бы все жизненные противоречия в совершенной общественной форме. Для человеческих сил эти противоречия непримиримы и непреодолимы. Не естественным развитием человеческих отношений, а их чудесным перерывом, катастрофой и спасением мира мыслится в русских религиозно-философских инспирациях разрешение социальных противоречий[715].

Очевидно, что для того, чтобы законодательство государства стало эффективным, само государство должно завоевать авторитет и уважение своих граждан. Такой авторитет должен являться итогом многолетней работы государственных структур по всесторонней поддержке и воспитанию граждан, по внедрению в общественное сознание и общественную практику идеалов социального единства, солидарности, духовности, единства власти и народа.

Н. А. Бердяев отмечал: «Для русских характерно совмещение и сочетание антиномических, полярно противоположных начал. Россию и русский народ можно охарактеризовать лишь противоречиями. Русский народ можно с одинаковым основанием характеризовать как народ государственно-деспотический и анархическисвободолюбивый, как народ, склонный к национализму и национальному самомнению, и народ универсального духа, более всех способный к всечеловечности, жестокий и необычайно человечный, склонный причинять страдания и до болезненности сострадательный. Эта противоречивость создана всей русской историей и вечным конфликтом инстинкта государственного могущества с инстинктом свободолюбия и правдолюбия народа»[716]. Думается, что идеалом общественного и правового развития, залогом эффективности права должно стать органичное соединение силы государства с правдолюбием народа и возможностями для свободного развития личности.

В литературе выделяется целый ряд других этнопсихологических характеристик русского народа. В. Ф. Степанов, рассматривая особенности и свойства российской государственности, ставит их в зависимость от особенностей государственного управления в России. Фактически же многие называемые им свойства государственности, по сути, являются особенностями российского национального сознания, в том числе политического и правового. Так, он выделяет следующие традиционные свойства российской государственности и особенности государственного управления в России.

1. Идеология мессианства, стремление к тотальной переделке общества, строительству справедливого нового мира, отсутствие ориентации на длительную перспективу, стремление к форсированному успеху, внешнему блеску.

2. Потребность в сильной власти; в силу исторических и географических причин поглощение общества государством и одновременное отчуждение народа и власти.

3. Неоформленность национального самосознания, склонность к бунту.

4. Слабое развитие правосознания, идей свободы личности и свободного труда.

5. Разъединенность общества, отсутствие постоянной и устойчивой консолидации в силу географических и иных причин.

6. Чрезмерный упор на коллективизм, агрессивное восприятие индивидуальности; дефицит инициативы, ответственности, самодеятельности.

7. В основном личностный характер служебных взаимоотношений и др[717].

Весьма интересную характеристику качеств русского народа, российской ментальности, в том числе в настоящее время, предлагает В. С. Барулин. В частности, он выделяет ряд качеств, объединяемых термином «комплекс долготерпеливости». Суть этого комплекса заключается в способности длительное время выносить трудности бытия. Это означает, что при возникающих трудностях и сложностях жизни человек не впадает ни в депрессию отчаяния и разочарования, ни в экзальтацию борьбы, а продолжает, как и прежде, длительное время делать свое жизненное дело, несмотря на выпавшие на его долю невзгоды[718]. Еще В. О. Ключевский отмечал: «В Европе нет народа, менее избалованного и притязательного, приученного меньше ждать от природы и судьбы и более выносливого»[719]. Об этом же писал И. А. Сикорский: «Отличительную черту славянства составляет терпение. С психологической точки зрения терпение представляет собой напряжение воли, направленное к подавлению физического или нравственного страдания; отсутствие сентиментальности, стоическая покорность судьбе и готовность страдать – если это необходимо – составляют самый характеристический облик русского терпения. Терпение и покорность судьбе несомненно должны быть признаны за самые выдающиеся особенности русской души»[720].

Между тем к недостаткам этого комплекса относятся следующие. Во-первых, способность человека адаптироваться к самым различным условиям ослабляет импульс человека к переменам, снижает его энергию и инициативу в преобразовании действительности. Долготерпеливость становится почвой социальной пассивности человека, его установки на то, чтобы довольствоваться тем, что есть. Она означает определенное примирение с недостатками, изъянами, несправедливостями бытия. Этот комплекс социально опасен и в том смысле, что он является почвой для развития социальных противоречий до самых острых фаз[721]. К тому же данный комплекс создает благоприятную почву для ущемления государством посредством законодательства прав и законных интересов человека, утраты регулятивной системой государства качеств антропологической адекватности, что ставит под сомнение обретение этой системой подлинной эффективности, основанной на психологической солидарности, авторитетности государства и права.

Как отмечает В. С. Барулин, долготерпеливость как почва для развития общественных противоречий до крайней степени остроты социально опасна и тем, что она подводит общество к порогу, когда теряются или сокращаются возможности выбора дальнейших путей развития и у общества не остается пространства для социального маневра. Кроме того, будучи вынужденным терпеть тяготы в реальной жизни, человек компенсирует их достоинствами жизни воображаемой. Эта другая, воображаемая, жизнь приобретает непропорционально большое значение. Такое состояние становится базой развития религиозности, мистицизма. В этом контексте может быть понят и феномен светлого будущего, мечты о коммунизме, который был своего рода компенсатором реальных тягот и испытаний жизни[722].

С комплексом долготерпеливости, на наш взгляд, связана и другая черта российской ментальности, с которой необходимо вести постоянную борьбу, – представление о светлом будущем, которое наступит помимо участия в этом конкретного человека. Как писал С. Л. Франк, «русские люди вообще имели привычку жить мечтами о будущем; и раньше им казалось, что будничная, суровая и тусклая жизнь сегодняшнего дня есть, собственно, случайное недоразумение, временная задержка в наступлении истинной жизни, томительное ожидание, нечто вроде томления на какой-то случайной остановке поезда; но завтра или через несколько лет, словом, во всяком случае, в скором будущем все изменится, откроется истинная, разумная и счастливая жизнь, весь смысл жизни – в этом будущем, а сегодняшний день для жизни не в счет. Это настроение мечтательности и его отражение на нравственной воле, эта нравственная несерьезность, презрение и равнодушие к настоящему и внутренне лживая, неосновательная идеализация будущего – это духовное состояние и есть ведь последний корень той нравственной болезни, которую мы называем революционностью и которая загубила русскую жизнь»[723]. Н. А. Бердяев верно писал, что «русский народ, по своей вечной идее, не любит устройства этого земного града и устремлен к Граду Грядущему, к Новому Иерусалиму»[724]. Наиболее устойчивой государственной идеологией в России на протяжении веков был мессианизм в различных его формах: «Москва – Третий Рим», панславянская идея, евразийство, Третий интернационал. Существование народа и государства увязывалось с провозглашением их высокого предназначения, а высокая цель как бы оправдывала и объясняла многие трудности политической и повседневной жизни, ошибки и перекосы в деятельности правящих структур. Часто необходимость установления и соблюдения каких-то правовых, законодательных норм отходила в сторону во имя достижения этих провозглашаемых ориентиров[725].

Думается, что важнейшим залогом эффективности норм законодательства должна стать пропаганда ежедневной социально полезной активности, постоянной целеустремленности. С другой стороны, необходимо разработать формы и методы борьбы с такими крайностями, как, с одной стороны, революционность и нетерпимость, а с другой – самодовольство, леность, отказ от саморазвития, самоанализа и социальной активности.

Другой основой российской ментальности в литературе считается так называемый «силовой комплекс». Суть этого комплекса заключается в том, что в основу самоутверждения человека, его отношения к другим людям положена сила. Она может быть самой различной природы: физическая сила, сила власти, сила распоряжения определенными благами, сила запрета, сила репрессий, сила идей, сила традиций и т. д. Сопричастность человека этой силе, ощущение своей собственной силы – или слабости перед ней – основа самооценки человека, его мироощущения, которые могут быть положены в основу отношения к другому как сильного к слабому. В этом комплексе сила может служить критерием ценностных ориентаций человека, когда люди, явления рассматриваются как носители, воплотители, символы силы[726]. В другой интерпретации поиск власти, престижа и обладания является путем избавления человека от психологического состояния тревожности. Ощущение власти может возникнуть у нормального человека благодаря реализации его сильного качества, будь то физическая сила, умственные способности, зрелость или мудрость[727].

Очевидно, что эффективность права не должна основываться на силовом комплексе. Самореализация личности посредством права, составляющая основу его эффективности, должна базироваться не на силе, а на принципах права, на созидательности и взаимопомощи. Опора норм законодательства на силу государства должна носить вспомогательный, субсидиарный характер.

Думается, что господство в сознании россиян силового комплекса обусловлено особенностями культурного и исторического развития России. Для обеспечения жизнеспособности и целостности этноса в условиях его рассеянности на огромной территории, зачастую в суровых природно-климатических условиях, постоянно была необходима сильная государственная власть.

К другим чертам российской ментальности относят культ лидера, причем харизматического плана, трудолюбие, своеобразную удаль, привычку к общинно-коллективным формам труда, идеалистически-романтическое восприятие мира, склонность подчиняться власти и органическое недоверие к ней, низкий уровень запросов и потребностей. В то же время этой ментальности присущи определенная лень, склонность к анархизму и бунтарству, низкий уровень самоуважения и самооценки. В отношениях к другим людям проявляются такие черты, как милосердие, сочувствие к слабому, убогому, склонность видеть в каждом человеке «божье творение» и в то же время жестокость, отсутствие развитого чувства самооценки, способности оценить в себе и в другом свободного субъекта, обладателя определенных незыблемых прав[728].

Переход России на демократический путь развития вызвал целый ряд изменений в правовом сознании, усилил внимание к защите нормами права прав и свобод человека и гражданина. В связи с этим к эффективности и социальной ценности норм права предъявляются новые требования. Кстати, еще в XIX веке указывалось, что к нормам законодательства могут предъявляться непомерные требования. Так, Г. Лебон отмечал, что «демократический режим обходится очень дорого. Иногда требования избирателей чрезмерны до крайности, а между тем законодатель, желающий обеспечить себе вторичное избрание, принужден считаться с ними. Избиратель требует невозможного, и поневоле приходится обещать требуемое. Отсюда являются спешные реформы, утверждаемые без малейшего понятия о возможных последствиях. Серьезной опасностью является не только чрезмерный, сопряженный с этим расход, но особенно весьма распространенная иллюзия, что всякие бедствия поправимы при помощи законов. Парламенты, таким образом, вынуждены создавать бесчисленное множество законов и регламентов, последствий которых никто не предвидит; они только опутывают со всех сторон свободу граждан и увеличивают число тех зол, против которых они направлены»[729].

«Безбытность», оторванность от народных чаяний либерального реформаторства 90-х годов XX века доходила до нигилистических отрицаний национально-культурных, в том числе и правовых, ценностей. Чувство своей непогрешимости многие либералы черпали из высокомерия по отношению к «темной» национальной традиции, которую они презрительно называли «совковой»[730]. Ни одно из проявлений права не может быть признано как наиболее эффективная или прогрессивная форма, поскольку форма права обусловливается объективно-субъективными процессами, происходящими в обществе. А поэтому то, что может быть эффективным для одного народа, для другого является путем к гибели, или то, что для одного народа кажется проявлением варварства, для другого – является обязательной частью его жизнедеятельности[731].

Было бы явным упрощением ограничиться указанием, что принимаемые нормы должны соответствовать правосознанию и правовой культуре общества. Общество обладает сложной неоднородной структурой, включает малые и большие группы, объединенные по различным признакам. В этих условиях полное соответствие принимаемых норм интересам всех социальных групп, их культуре и ожиданиям становится весьма проблематичным. В то же время представляется вполне возможным учитывать некоторые общие тенденции в развитии массового правосознания, отслеживать эволюцию социальных ожиданий. По мнению В. Н. Кудрявцева, идеалом большинства россиян является социально ориентированное государство, в котором соблюдаются закон, права человека, социальная справедливость[732]. По итогам опроса, проведенного коллективом ИСПИ РАН под руководством Г. В. Осипова, ведущими ценностями общенационального значения для россиян являются закон, порядок, справедливость, права человека, державность[733].

Думается, что семинары и консультации по вопросам социальных ожиданий, идеалов, ценностных ориентаций с участием представителей правотворческих органов, научных и общественных организаций должны стать постоянными и сопровождаться выработкой конкретных рекомендаций по совершенствованию законодательства.

Эффективность норм законодательства немыслима без того, что И. А. Ильин назвал признанием права. Он писал: «Признание положительного права состоит в том, что человек, усмотрев с очевидностью его объективное содержание и его субъективное значение, добровольно вменяет себе в обязанность соблюдение его правил и воспитывает в этом направлении не только свои сознательные решения, но и свои непосредственные, инстинктивные хотения и порывы. Он совершает этим своеобразное духовное приятие положительного права, и это приятие требует особой зрелости ума и воли, особого равновесия души потому, что оно должно совершиться с отчетливым сознанием всегда возможных глубоких несовершенств положительного права»[734]. Воспитание сознательного признания права в сознании и мировоззрении людей – трудная, но необходимая задача общественного развития современной России.

Набор этнопсихологических характеристик, указанный выше, не является ни исчерпывающим, ни раз и навсегда данным и неизменным. Важнейшая задача права – сознательное, целенаправленное формирование национальной ментальности. Так, следует согласиться с В. С. Барулиным в том, что у российских граждан необходимо развивать комплекс трудящегося. Суть развития этого комплекса в том, чтобы каждый человек стремился максимально интенсифицировать свои созидательные силы, чтобы эти силы развивались в сторону самостоятельности, инициативности, предприимчивости, ответственности[735]. Этот комплекс призван стать, как представляется, одной из психологических основ эффективности права, уважения к нормам законодательства.

Сегодня в литературе широко обсуждаются проблемы качества законодательства, его социальной ценности, действенности и т. д. В то же время, на наш взгляд, действующее законодательство должно обладать еще одним важным свойством – антропологической адекватностью. При этом под антропологической адекватностью понимается соответствие норм действующего права основополагающим качествам и потребностям человека, его сущностным характеристикам. Антропологическая адекватность будет являться одной из важнейших предпосылок и эффективности законодательства, и его социальной ценности, и качества (содержательного, а не только формального).

По нашему мнению, требуется целенаправленная систематическая работа государства по формированию правовой культуры общества в целом, социальных и этнических групп, личности. В связи с этим представляют интерес идеи о так называемой активистской культуре. Так, американские ученые Г. Алмонд и С. Верба различают гражданскую (активистскую) политическую культуру, или, другими словами, политическую культуру участия, и подданническую политическую культуру, или политическую культуру зависимости[736]. Думается, что подобную классификацию можно применить и к правосознанию, в том числе российскому. Дееспособность гражданского общества, как и сила государства, возникает из активистского правосознания граждан, избавившихся полностью и навсегда от патерналистского правосознания. Правосознание выступает в качестве важнейшего фактора правого поведения. Высшим принципом активистского правосознания граждан как субъектов гражданского общества является признание независимости каждого члена общества, его автономии. Для активистского правосознания характерно особое понимание свободы. Она неотделима от прав человека, которые не растворяют личность и не подчиняют ее[737].

Именно автономная и ответственная личность выступает субъектом, на существование которого ориентируется право; личность, осуществляющая свое право на самореализацию, выступает основополагающим условием дееспособности, сущностным признаком как гражданского общества, так и правового государства[738].

Государство и правовая система должны вести более активную работу по формированию личности «человека юридического». Человек юридический рассматривается в литературе как существо, способное самостоятельно перераспределять свою витальную и социальную энергию и вводить свои инстинкты и страсти в русло нормативного, «законопослушного» существования. Это существо, которое умеет облекать противоречия своей внутренней и внешней жизни в приемлемые для социокультурного окружения правовые формы, обеспечивать стабильное окружение для своего поведения, социальный порядок в обществе[739].

Другое направление работы по повышению эффективности права, норм законодательства и их психологических основ – ценностное воспитание, ценностная пропаганда. Н. Неновски указывал, что иерархизация правовых ценностей является фактом общественного сознания. Здесь, в структуре правосознания, происходит соотнесение правовых ценностей друг с другом, а затем правовых ценностей с правовыми нормами[740].

Думается, что выстраивание иерархии социальных и правовых ценностей, работа по пропаганде социальных ценностей должны носить более систематический и целенаправленный характер со стороны соответствующих государственных органов. Формируемые ценности будут влиять и на развитие соответствующих человеческих качеств, и на эффективность взаимодействия личности и элементов правовой системы.

Итак, основные качества человека нуждаются в дальнейшем научном изучении, а государство должно обязательно их принимать во внимание при формировании своей политики. Представляется, что эффективность права будет зависеть, прежде всего, от сбалансированного отражения им основополагающих черт человеческой личности, ее главных психологических установок, надлежащего отражения их соотношения.

Психоантропологические предпосылки существования правовой реальности и эффективности права и его норм имеют как негативный, так и позитивный характер. То, что людьми движут присущие их природе стихийные эмоции, аффекты, страсти, провоцирующие конфликты и преступления, – это очевидная и неопровержимая аксиома. Но столь же аксиоматично и то, что люди неустанно ищут, находят и эффективно используют самые разнообразные средства по урегулированию стихийных социальных проявлений своей психической энергии. Они стремятся поставить психическую жизнь под контроль начал порядка, организованности, нормативности, цивилизованности, культуры. Такое же стремление есть и у государства.

Принимаемые нормативные правовые акты должны соответствовать основополагающим началам человеческой личности, природе человека в различных ее проявлениях. Такое соответствие, являясь важнейшим фактором эффективности норм законодательства, может быть названо антропологической адекватностью.

Позитивное право как система норм государства общего характера, обеспеченных возможностью применения государственного принуждения, должно обладать культурно-антропологической адекватностью, должно выражать и развивать культурные и ментальные особенности конкретного народа в конкретную историческую эпоху. Такая адекватность является необходимым условием эффективности позитивного права как одного из регуляторов поведения людей в государственно-организованном обществе.

К сожалению, современное российское право не дает ни четких духовных ориентиров, ни подлинной социальной стабильности, основанной на психологической стабильности и общественном консенсусе. По нашему мнению, закрепление в праве четких духовно-культурных ориентиров, подчинение действующего законодательства задаче достижения духовной и социальной стабильности, духовной самореализации личности являются важнейшими задачами современного российского государства.

3.3. Мотивы, потребности, ожидания и их роль в обеспечении эффективности права

Для исследования вопросов эффективности в праве важным является то, что правовая система в целом и ее структурные элементы являются порождением психического, духовного творчества человека, преломленным через условия его конкретного социального, экономического и иного существования. Поэтому не только человек находится в мире права, но и право существует в мире, духовном и рукотворном, человека. Право есть продукт, феномен духовного творчества, поэтому его эффективность неотделима от духовных, психологических аспектов[741]. Социальная история человечества, на которую решающее воздействие оказывают реальные жизненные условия, отношения и потребности, – это (в определенном аспекте) также история самовоспитания и самоорганизации человечества и человека, история возникновения, развития и смены различных форм и типов регуляции человеческих взаимоотношений, их упорядочения, дисциплинирования и нормирования. Человек не только разумное, но и деятельное, творческое существо, преобразующее и обновляющее окружающую действительность, формы своей жизни и самого себя. Данное обстоятельство всегда находило свое преломление и отражение в социальных регуляторах, которые, по общему правилу, соответствуют уровню духовного и культурного развития общества, достигнутой ступени социального познания[742]. Все это требует усиления внимания к психологическим аспектам, психологическим составляющим обеспечения эффективности права, синергетическим моментам в исследовании проблем взаимодействия права и личности, психологической эффективности правовых предписаний. При этом простой констатации важной роли психологических факторов, психологических структур в обеспечении эффективности права, очевидно, недостаточно. Они должны быть конкретизированы, должна быть показана роль важнейших психологических структур, психологических реакций в достижении как эффективности права в целом как социально-духовного регулятора, так и отдельных норм законодательства.

В числе психологических феноменов, оказывающих влияние на эффективность права и норм законодательства, важное место, на наш взгляд, принадлежит системе потребностей, интересов и мотивов. Следует согласиться с Г. Д. Гриценко в том, что право как социально-духовный регулятор имеет прочные основы в человеческих качествах, целях и потребностях. В процессе естественного развития в праве как объективном социокультурном явлении формируются, вырастают, кристаллизуются не только оптимальные средства решения юридически значимых ситуаций, которые отражены в норме и выражают прагматическую основу права, но и правовые идеи, принципы, подчеркивающие рациональные начала в праве. В праве в согласии с требованиями социально-культурных условий и времени существует изначальная настроенность на высокие общечеловеческие идеалы и ценности – на реализацию и обеспечение идей стабильности в обществе, правопорядка и справедливости, на исключение из жизни людей произвола и насилия[743].

Подобные идеи высказывались в литературе и ранее. В частности, Н. М. Коркунов отмечал, что юридические нормы есть нормы разграничения интересов[744]. В. П. Казимирчук связывал эффективность права с отражением экономических, политических и духовных потребностей и интересов классов и общества в целом, с направленностью на охрану прав и свобод личности[745].

Хотелось бы отметить, что право, защищая социальные интересы и способствуя самореализации человека, не должно возвеличивать отдельную личность с ее «набором» прав. Право как многоаспектное, в первую очередь духовное, образование является мерой свободы, мерой, закрепленной не только в нормативных актах, но и в правосознании. И в этом плане заслуживает внимание высказывание Э. Мунье о том, что защита прав личности не должна стать оправданием духовного сепаратизма, которого личности следует всячески опасаться[746]. Некоторые зарубежные авторы справедливо подчеркивают неоднозначность и даже противоречивость идеи прав человека. Так, Дж. Айф пишет: «Идею прав человека поддерживают люди с различными культурными и идеологическими корнями, и она используется риторически в поддержку огромного числа разных и иногда противоречащих друг другу причин»[747]. Спорность абсолютизации субъективных прав исходит хотя бы из того, что само понятие и набор этих прав являются дискуссионными. Недаром ряд зарубежных авторов отмечают, что положение о правах является хотя и всеобъемлющей, но спорной чертой всей нашей политической практики[748].

Исследование психологических основ эффективности норм законодательства приводит к необходимости изучения основных духовных мотивов, поведенческих установок, потребностей, движущих человеком и определяющих его внешнее поведение. В литературе указывается, что основным качеством субъекта права является способность признания идеи права и способность психически волевого признания нормы, когда последняя рассматривается в качестве желательной или нежелательной для данного субъекта[749].

В связи с этим представляет интерес концепция И. А. Ильина о так называемых кругах самоутверждения, притязания. Он писал: «Движимая первоначально инстинктом личного и семейного самосохранения, каждая единичная душа выступает в виде агрессивной воли, обращается к общей основе существования и очерчивает вокруг себя круги своего нестесненного самоутверждения. Это самоутверждение составляет не только психофизическую, но и духовную необходимость. Для того чтобы достойно существовать, т. е. жить возрастающим духом, необходимо прежде всего существовать: для того чтобы существовать, каждому единичному человеку необходимо самостоятельно действовать во внешнем мире, создавать нужное и беречь созданное. Круги, очерченные каждым вокруг себя, рано или поздно, но неизбежно придут в соприкосновение и столкнутся; конфликт притязаний неизбежно породит вопрос о правоте притязаний, и произвольному установлению своих пределов придет конец: вопрос о правом притязании есть уже вопрос о праве, зрело разрешаемый ныне признанием определенного правового статуса за каждым субъектом… Ценность, лежащая в основании естественного права, есть достойная, внутренно-самостоятельная и внешне-свободная жизнь всего множества индивидуальных духов, составляющих человечество. Такая жизнь возможна только в виде мирного и организованного равновесия субъективных притязающих кругов; равновесия, каждому одинаково обеспечивающего возможность духовно достойной жизни и потому нарушающего это равенство лишь в сторону справедливости»[750]. Хотелось бы добавить, что расширение этих кругов будет выражением трансгрессивности как одного из основополагающих качеств личности.

Итак, в основе эффективности норм законодательства лежат особенности психологического отношения к ним как результат взаимодействия личностных структур, мотивов, идеалов и т. д. и требований этих норм.

Одна из функций права как социально-духовного регулятора и норм действующего законодательства, на наш взгляд, заключается в том, чтобы справедливо соотнести между собой «круги притязания» разных людей и их объединений, соотнести их потребности и интересы на основе некоторых выработанных культурой справедливых критериев. Такие критерии в различных обществах и в различные исторические эпохи неодинаковы. Задача правотворческих органов государства, как представляется, заключается в том, чтобы познать эти критерии, обусловленные духовным, культурным, экономическим и иным развитием общества, и закрепить их в качестве основ, общих принципов законодательства.

Нельзя не согласиться с высказанным в литературе мнением, что следование социальным нормам есть результат сложного психологического процесса развития сознания, нравственных убеждений и ценностных систем личности, навыков социального поведения, результат перестройки мотивационной системы, системы внутренних регуляторов поведения – ценностных ориентаций и установок, систем личностных смыслов и значений, преобразования свойств личности[751].

Представляется, что не только мотивы, потребности, интересы, но и правовые идеалы и ожидания во многом определяют правовое поведение той или иной направленности, определяют специфику отношения личности к конкретным правовым предписаниям. Таким образом, соответствие конкретных норм правовым идеалам и ожиданиям людей и будет обеспечивать психологическое принятие этих норм, их психологическую эффективность. Нормы, не соответствующие правовым идеалам и ожиданиям, в лучшем случае будут соблюдаться и исполняться лишь под угрозой государственного принуждения. Такая, с позволения сказать, «принудительная эффективность», несомненно, будет носить социально негативный характер, так как будет связана с подавлением личности. С другой стороны, необходима целенаправленная государственная и общественная работа по воспитанию, формированию правовых идеалов. К такой работе должны привлекаться не только государственные органы, но и общественные организации, церковь.

Именно правовые ожидания и идеалы создают, формируют правовую систему, правовые нормы, правовые учреждения. Нормы и учреждения есть результат воплощения в жизнь идей правосознания. Нормативные предписания не могут формулироваться, толковаться и реализовываться бессознательно. Правовые идеи, напротив, существуют в сознании с момента появления человека как биологического вида и возникают задолго до появления какого бы то ни было позитивного права.

Правовые ожидания могут быть разделены на два вида, которые можно было бы назвать ожиданиями внутренней и внешней направленности. Ожидания внешней направленности представляют собой воззрения о том, каковы должны быть нормы общественного поведения, чему они должны соответствовать, каковы цели деятельности правовых учреждений безотносительно к интересам данного лица. Ожидания внутренней направленности характеризуют представления лица о его конкретном месте, положении в правовой системе и соответствующем поведении.

Как известно, идеалы и ожидания людей различаются, поэтому одни и те же нормы могут по-разному приниматься разными людьми. Соответственно различаться будет и эффективность этих норм в отношении различных людей.

К сожалению, правовые ожидания личности по отношению к другим доминируют перед требованиями правового характера по отношению к собственной личности. В этом проявляется важная психологическая составляющая неэффективности норм позитивного права. Л. И. Петражицкий в свое время рассмотрел эту проблему применительно к эмоциям долга. Он отмечал: «Эмоции долга способны достигать большей интенсивности и делаться заметными в тех случаях, когда дело идет не о собственном поведении субъекта, а о поведении кого-либо другого…»[752] И. А. Ильин писал о так называемых отрицателях права: «Такой человек твердо знает, что другие ему “должны” и чего они “не смеют”, но он постоянно готов забыть, что он “должен” другим и чего он “не смеет”. Отстаивая свой интерес, он возмущается и протестует… и быстро превращается в хищника, как только право не успеет прикрыть чужой интерес, или в лжеца, как только оно успеет это сделать… Весь вопрос о “праве” есть для него вопрос о том, как составить себе более выгодную обеспеченную жизненную “конъюнктуру”, а принцип взаимности (мутуализм) ничего не говорит его близорукой душе: он не способен понять, что его полномочия живут и питаются чужими обязанностями лишь благодаря тому, что чужие полномочия живут и питаются его обязанностями… Такое отношение к праву представляет один из тех недугов правосознания, от которого редкий человек вполне свободен»[753].

В контексте исследования эффективности права и норм законодательства ожидания личности, предъявляемые к праву, требуют более обстоятельного, в том числе социологического, изучения. Несомненно, что индивид требует от права решения определенных задач. К таким задачам И. А. Ильин относил сохранение и накопление, уяснение и упрощение правил, устрояющих жизнь; дисциплинирование инстинктивных порывов и произвольных посяганий силою разумной тождественности; постепенное приучение людей к самоограничению и увеличение бесспорной сферы человеческих отношений; и наконец, справедливое «уравнение» одинакового в жизни людей[754].

Для государства и правовой системы важное значение имеет воспитание у граждан корректной, социально приемлемой постановки ожиданий по отношению к праву и правовым учреждениям. Такие ожидания не должны быть связаны с вредной для общества самореализацией индивида.

Психологические реакции и правовые ожидания носят различный характер в зависимости от способа правового воздействия на конкретного индивида и его сознание. И. А. Ильин писал: «Стоит только спросить себя, кто из нас не испытывал некоторого отрицательного, неприятного аффекта при мысли “моя обязанность”, “моя повинность” (если только обязанность не прикрывает собою “выгодного” полномочия)? И можно ли поручиться за то, что этот отрицательный аффект не имеет никакого влияния, хотя бы незаметного и бессознательного, при выборе линии поведения? Конечно, степень этого влияния зависит от уровня правосознания и волевой дисциплины…»[755]

Следует согласиться с В. А. Бачининым в том, что автономная воля личности обладает способностью к самозаконодательствованию: для нее первозначимы императивы, исходящие от высшего нравственного авторитета – внутреннего голоса собственной совести[756]. По нашему мнению, гармонизация государственной воли и автономной воли личности является важной психологической основой и предпосылкой эффективности принимаемых государством правовых норм.

Итак, важный аспект работы по познанию и совершенствованию психологических факторов эффективности правовых предписаний – целенаправленное воздействие на мотивационную систему личности.

Очевидно, необходимо конкретизировать само понятие мотива применительно к нашему исследованию. Мы разделяем мнение В. И. Ковалева, который определяет мотив как силу, побуждающую человека к постановке цели, к действию для достижения этой цели. Мотив при этом понимается как актуализирующаяся нужда. Потребность по мере осознания человеком ее побуждающего действия проявляется в виде мотива[757].

Другим важным понятием, которое необходимо уточнить в процессе нашего исследования, является понятие мотивационной системы. В литературе отмечается, что мотивационная система личности представляет собой сложное объединение, «сплав» движущих сил поведения человека, открывающихся ему и наблюдателю в виде потребностей, интересов, целей, влечений, идеалов и пр., которые непосредственно детерминируют человеческую деятельность, через которые преломляются все внешние воздействия социальной и физической среды, которые представляют собой своеобразное активнодейственное отражение действительности. По признанию многих психологов, мотивационная система – это стержень личности, к которому «стягиваются» такие свойства личности, как направленность, ценностные установки, социальные ожидания, притязания и другие социально-психологические характеристики[758].

В. И. Ковалев различает в западной психологии два противоположных направления в понимании мотивации. Фрейдисты и необихевиористы при решении проблемы движущих сил поведения человека развивают гомеостатическую модель функционирования личности. Согласно этой модели личность стремится к снижению напряжения (редукция напряжения), уравновешиванию своего взаимодействия с чуждой ей социальной средой, смягчению вечного конфликта между индивидом и обществом. При этом природное в человеке понимается как эгоистическое, враждебное обществу, отличающееся жестокостью. Устранение этого напряжения, восстановление прежнего уравновешенного состояния – цель поведения. Представители другого направления (А. Маслоу и частично Г. Олпорт) утверждают и защищают модель непрерывного становления, развития и совершенствования личности и побудительных причин ее поведения. В качестве основных потребностей (мотивов) ими выделяются физиологические побуждения, потребность в безопасности и защите, любви, уважении, самоактуализации и самореализации[759].

Также является дискуссионной проблема главных, основополагающих мотивов, определяющих человеческое поведение. Среди многих западных психологов распространено мнение, что в основе всей человеческой мотивации лежит биологическая нужда, например пищевая, половая. При оценке этой позиции следует согласиться с тем, что здесь происходит смещение собственно психологической постановки проблемы истоков мотивации на биологическую проблему истоков жизненной активности вообще. Социальные побуждения формируются не для более совершенного удовлетворения биологических нужд, а для осуществления всего богатства функционирования человека именно в его человеческом качестве[760].

Интерес для нашего исследования представляют распространенные в западной психологии концепции гомеостазиса, «редукции напряженности» и др., которые исходят из того, что нормальным и идеальным состоянием психики является состояние пассивной удовлетворенности; деятельность, активность рассматриваются не как естественное состояние человека, а как вынужденная форма приспособления к действительности. По мнению ряда отечественных авторов, это метафизическое понимание мотивации противоречит фундаментальным фактам человеческого поведения, которые свидетельствуют о том, что нормальным состоянием человека является состояние активной деятельности; он ищет и находит все новые и новые побуждения: потребности, цели, идеалы. Именно сама деятельность является объектом специфической потребности в развертывании человеком своих функциональных возможностей. Прекращение активности после удовлетворения мотива как частную особенность отдельного мотивационного акта нельзя распространять на понимание всей мотивационной системы человека[761].

Дискуссионность проблемы о нормальном, естественном состоянии человека в контексте обеспечения эффективности права приобретает следующую форму: является ли показателем психологической эффективности права обеспечение им пассивно-удовлетворенного, комфортного состояния психики, либо эффективность права есть обеспечение активной деятельности человека, его активной самореализации? Думается, что оба эти подхода имеют право на существование и применимы к теории эффективности права, однако сами понятия «пассивно-удовлетворенное состояние» и «активная самореализация» должны быть уточнены применительно к особенностям конкретного общества в конкретном культурно-историческом контексте.

Право как социально-духовный регулятор должно, с одной стороны, предоставлять человеку возможность для активной самореализации, социально полезной или допустимой деятельности. Ряд авторов справедливо отмечают, что деятельность как таковая является объектом специальной и специфической потребности – потребности в деятельности, активности, в естественном развертывании функциональных возможностей человека, и сама психическая деятельность является специфической потребностью. Представляется, что важнейшая задача права заключается не в ограничении деятельности, а в ее поощрении. Социально адекватная деятельность повышает уровень самореализации и социальной адаптации человека, количество и качество социальных, экономических, правовых и иных результатов. Целенаправленное формирование и поощрение потребности в деятельности – важнейшая задача государства и права, в том числе в контексте повышения эффективности норм законодательства, регулирующих эту деятельность. В то же время личности должно быть предоставлено право и на пассивную удовлетворенность результатами своей деятельности, своим социальным положением, достигнутыми духовными и социальными успехами и т. д.

Исследование мотивации личности должно исходить из того, что она:

1) включает мотивы, характерные для человека как существа в целом, мотивы, носящие общецивилизационный характер, и мотивы, носящие исторически изменчивый характер;

2) зависит от целого ряда факторов как внутреннего характера (особенности характера, врожденные психологические качества), так и внешнего характера (экономический, политический, социально-культурный, идеологический и т. д.);

3) различается в зависимости от классовых, этнических, половых и иных факторов;

4) претерпевает изменения на протяжении жизни человека.

В обеспечении психологической эффективности норм законодательства, их психологического принятия важную роль, как представляется, играет формирование сознательно-волевого уровня мотивации.

Психологи отмечают, что поведение ребенка первых лет жизни характеризуется, с одной стороны, импульсивностью, то есть чрезмерной зависимостью от стихийно складывающихся внутренних влечений, а с другой – ситуационностью, то есть чрезмерной зависимостью от столь же стихийных, случайных внешних обстоятельств. Дальнейшее развитие мотивации в этом отношении происходит в направлении формирования более устойчивых мотивационных образований, которые уже вследствие этой устойчивости не остаются рядоположенными, внешними в отношении друг друга, а приобретают тенденцию к интеграции, объединению, тенденцию складываться в иерархическую структуру[762]. Характеризуя в этом плане развитие человеческой мотивации, С. Л. Рубинштейн пишет: «Человек перестает быть рабом непосредственной ситуации; действия его становятся опосредствованными, могут определяться не только стимуляцией, исходящей из непосредственной наличной ситуации, но и целями и задачами, лежащими за ее пределами; они становятся избирательными, целевыми и волевыми; именно эти черты характеризуют деятельность человека в его специфических отличиях от поведения животных»[763]. Все это, как представляется, определяет возможность осуществления волевого выбора того или иного варианта поведения, а значит, и принципиальную возможность влиять на этот выбор. Возможность влияния нормы на выбор человека будет, по нашему мнению, одним из показателей психологической эффективности норм законодательства. Оптимальным представляется положение, когда такой выбор в пользу варианта поведения, предписанного (предложенного) нормой, будет основан на глубокой солидарности с ее требованиями, будет добровольным, а не вынужденным.

Значение формирования сознательно-волевого уровня мотивации состоит: во-первых, в образовании иерархической, многоуровневой системы регуляции и в централизации этой регуляции; Во-вторых, в противопоставлении этого высшего уровня стихийно формирующимся, импульсивным влечениям, потребностям, интересам, которые начинают выступать уже не как внутренние по отношению к личности человека, а, скорее, как «внешние» по отношению к ней (хотя и принадлежащие данному человеку). С формированием волевого уровня появляются принципиально новые возможности направленной воспитательной работы в связи с образованием механизма самовоспитания и возможностью прямого, непосредственного осмысления и формирования основных целей, принципов, норм и идеалов воспитания[764].

В связи с этим представляется, что повышение психологической эффективности права и норм законодательства неразрывно связано с целенаправленной работой по формированию потребности в самовоспитании, самосовершенствовании. Важную роль в этом процессе призваны сыграть образовательные учреждения, церковь, общественные, патриотические и спортивные организации. Целями такой деятельности должны стать формирование у человека устойчивой потребности в конструктивном самоанализе, в поиске оптимальных путей и форм своей социально позитивной самореализации, гармоничная адаптация к социальной, в том числе правовой, среде.

Другой важной задачей, по нашему мнению, является пропаганда определенного социально адекватного комплекса мотивов, работа по пропаганде жизненных целей и ценностей. Однако, как отмечается в литературе, мотивирует и становится объектом притязаний обычно не слишком легкая, но и не заведомо невыполнимая задача, а лишь задача некоторой степени трудности. Вместе с тем следует отметить факт чрезвычайно высокой эмоционально-мотивационной адаптации человека к новым условиям жизнедеятельности. Человек быстро приспосабливается и к резкому улучшению, и к ухудшению возможностей удовлетворения своих побуждений. Положительная или отрицательная эмоциональная реакция на новые обстоятельства через некоторый период времени угасает, эмоциональное отношение к новым условиям вскоре стабилизируется, устанавливаясь на новом уровне, соответствующем новым условиям жизнедеятельности. Мы быстро «привыкаем» к новым материальным возможностям жизни. То, что раньше было важной и трудной жизненной задачей, мечтой и идеалом, становится повседневной реальностью. И этот факт «адаптации» имеет то чрезвычайно важное последствие, что на место прежней, уже реализованной задачи и мечты должна встать и действительно встает новая по содержанию задача, мечта, идеал. Так происходит постоянный процесс удовлетворения человеческих побуждений и так возобновляется постоянная неудовлетворенность, постоянный и беспредельный динамизм мотивационной системы человека[765].

Позитивное право конкретного государства в соответствующий исторический период должно:

1) учитывать основополагающие мотивы человека в данном культурно-историческом контексте;

2) вводить комплекс потребностей личности в данном обществе в социально допустимые рамки.

Нормы законодательства призваны, с одной стороны, «обслуживать» и обеспечивать динамизм мотивационной системы человека, а с другой – ограничивать этот динамизм, вводить его в социально приемлемые границы. В противном случае мы получим конфликт позитивного права (законодательства) и конкретно-исторических закономерностей развития психической жизни людей в конкретном обществе. Примеры такого конфликта (обязывание доносить о совершении преступления близким родственником, борьба с мотивами обеспечения материального благополучия и высокими заработками в СССР) показывают нам полную неэффективность соответствующих предписаний либо непродуктивное расходование на обеспечение этой эффективности огромных государственных средств.

Правотворческая политика государства должна учитывать особенности развития и состояния мотивационных систем в обществе, влияния на них этнических, корпоративных, конфессиональных, экономических и иных факторов. Важную роль в этом должны сыграть научные разработки, которые государство должно финансировать. В частности, для государственно-правовой практики представляет интерес теория модальностей значимости. Ряд авторов выделяют так называемые модальности значимости в психическом настрое личности. Так, например, указывается, что реальный психологический смысл модальностей значимости состоит в том, на какие максимальные функционально-энергетические затраты готов пойти человек ради удовлетворения побуждения именно на данном уровне. Эти две характеристики теснейшим образом связаны друг с другом: затраты, предпринимаемые человеком, обычно соответствуют тем положительным или отрицательным последствиям, которые связаны с каждым уровнем удовлетворения.

В мотивационной сфере человека постоянно протекает сложный противоречивый процесс. С одной стороны, все, что становится легкодоступным и не требует значительных затрат, подвергается своеобразной эмоционально-мотивационной адаптации, теряет свою притягательность, значимость, а для своих освободившихся функциональных ресурсов человек активно ищет и находит новые, более трудные и более достойные мотивационные установки. Смысл этой мотивационной «стратегии» состоит в том, чтобы обеспечить наиболее полное проявление и использование имеющихся эмоционально-энергетических ресурсов человека. С другой стороны, человек стремится любое побуждение удовлетворить с наименьшими затратами и как можно быстрее. Согласно этой логике мотивационной «стратегии» человек, наоборот, стремится переключить свои ресурсы с труднодоступных побуждений на более «выгодные», легкодоступные; именно эти последние становятся для него актуально значимыми, а первые выходят из сферы актуально действующих. Смысл этой второй стратегии состоит в более экономном, рациональном использовании имеющихся функционально-энергетических ресурсов. Эти две внешне противоположные, как будто несовместимые тенденции «стратегии» мотивации на самом деле составляют два дополнительных момента, два полюса единой мотивационной структуры[766].

Можно добавить, что и та, и другая «мотивационные стратегии» в конечном итоге направлены на достижение, если можно так выразиться, «самореализационного максимума» человека. Так или иначе, данные стратегии оказывают влияние на выбор целей и средств их достижения. Естественно, что они должны учитываться и при постановке целей законодателем. Соответствие целей и средств их осуществления, устанавливаемых государством, и системы целей и средств личности является важной основой получения соответствующих результатов, а значит, основой обеспечения эффективности норм законодательства.

В ряде работ выделяется еще одна особенность структуры мотивации – соотношение компонентов влечения и необходимости. Эти компоненты внешне выступают как две различные формы побуждений, одну из которых можно обозначить как влечение, непосредственно реализуемая потребность, а вторую – как побуждение типа объективно заданной необходимости, жесткого требования обстоятельств, социальных требований, обязанностей, долга, собственного волевого требования человека к себе и т. д. Эти две формы побуждений также необходимо анализировать как проявления двух противоречивых моментов мотивационной структуры[767]. Следует заметить, что усложнение общественной жизни и системы социальных и технических регуляторов в современном мире предполагает акцентирование внимания общества и государства именно на необходимости. Однако, как представляется, увеличение числа требований, ограничивающих свободную активность людей, не может не сказываться негативно на эффективности социальных, в том числе правовых, предписаний. Чрезмерное ограничение человеческой активности (это подтверждает и печальный опыт многих бывших социалистических государств) приводит в конечном итоге к противоречиям между личностью и государством, личностью и правом.

Источником переживаемой человеком необходимости могут быть как вынуждающие его внешние обстоятельства, так и выявившиеся внутренние противоречия двух или нескольких мотивационных тенденций. Внешние обстоятельства, в свою очередь, могут выступать как в виде непосредственно предъявляемого человеку социального требования, так и в виде требования обстоятельств физической среды, когда сама предметная обстановка заставляет его следовать некоторой необходимости. С. Л. Рубинштейн писал: «Воспитательная работа, ограничивающаяся предъявлением определенных общественных требований, не учитывает, что выполнение извне предъявляемых требований легко может оказаться внешним их выполнением. Целью же должно быть не одно формальное соответствие внешнего поведения требованиям общества, не внешнее приспособление к ним; целью должно быть формирование у человека таких внутренних устремлений, отвечающих не букве, а духу моральных требований общества, из которых в порядке внутренней закономерности вытекало бы моральное поведение»[768].

По нашему мнению, именно формирование таких внутренних устремлений является подлинным, хотя и трудноизмеримым, показателем эффективности как права в целом, так и отдельных норм законодательства.

В организации процесса воспитания и поиске путей повышения эффективности норм законодательства, как уже отмечалось, нельзя игнорировать сложившиеся мотивы, потребности, интересы, идеалы, а необходимо находить разумные формы их удовлетворения и перестраивать их, исходя не только из целей воспитания, но и из свойств реального человека со всеми его недостатками и требованиями. Иначе воспитуемый не примет целей воспитателя, его идеалов, не солидаризируется с ним, займет позицию негативизма, безразличия, противоборства воспитательным влияниям. Кроме того, развитие и «культивирование» в законодательстве социально адекватных мотивов, потребностей и интересов является важным фактором позитивной самореализации личности, а значит, фактором эффективности правовых предписаний. Недаром ряд авторов справедливо указывают на необходимость определения приоритета потребностей в каждом конкретном обществе[769].

Мотивы поведения человека, как известно, тесно связаны с системой его потребностей. Существуют различные подходы в понимании потребности. Она представляется как совокупность вещей, необходимых для жизни человека; как требования организма, диктуемые внутренними процессами; как определенное отношение человека к миру вещей[770].

Иногда в психологической литературе потребность определяется как нужда, то есть, в первую очередь, надобность, недостаток предметов и условий, необходимых для существования человека. Иначе говоря, таким определением подчеркивается зависимость человека от определенного круга внешних обстоятельств. Побуждающая сила поведения человека отдается окружающим его вещам. Потребности человека – это те цепи, которые накладывают на него вещи. Без вещей он ущербен и неполноценен, не чувствует себя самим собой. Как отмечается в литературе, потребность как надобность, нужда, недостаток есть свидетельство добровольного подчинения и приковывания человека к вещам. Ведь не они в нем нуждаются, а он в них; не они «побуждаются» им, а он ими. Определение потребности как нужды всем своим содержанием оказывается противопоставлением мысли о потребностях как движущей силе активности человека. В этом состоит ограниченность и недостаток данного определения потребностей[771].

Другое определение потребностей предложено В. Н. Мясищевым. По его мысли, потребности – это не просто нужда и не просто требования, побуждения организма. Потребность отражает единство нужды и побуждения, тяготения, тенденции к определенному объекту. Потребности представляют основной вид отношения человека и объективной действительности. Потребность, по его мнению, или существует как активное отношение, или не существует вовсе[772].

Следует согласиться с высказанным в литературе положением, что определение потребности как некоторого отношения дает возможность учесть в их развертывании роль как субъекта, так и объекта. Потребности в таком определении представляются не только как переживания субъекта, но и как психический феномен, рассматриваемый в соотношении с внешним миром, а для природы потребностей характерно, прежде всего, то, что они относятся к сфере идеального. Потребности выступают в качестве внутренней идеальной силы человека. В этом заключено принципиальное отличие потребностей человека от «потребностей» животного и физических нужд биологической особи. К области идеального относятся не только духовные (культурные, интеллектуальные, нравственные, эстетические) потребности, но и материальные (или, как их обычно называют, естественные, физические, натуральные, практические, базовые и т. д.). На самом деле, как духовные, так и материальные потребности – это явления человеческой психики. В этом плане материальные потребности не менее идеальны, чем духовные. Следует отметить, что переживание и тех и других в психологии описывается с помощью одних и тех же терминов: беспокойство, напряженное желание, чувство удовлетворения и т. п.[773]

В нашей психологической литературе преобладающим и исходным положением в исследовании потребностей является признание их в качестве движущей силы, источника и причины активности, деятельности человека[774]. В таком случае удовлетворение социально адекватных потребностей есть важнейшая цель и важнейший показатель эффективности права, эффективности как психологической, так и социальной, показатель известной самореализации личности в определенной сфере.

В потребности в концентрированном виде «схватывается» противоречие между субъектом и объектом, конкретно реализующееся в развертывании деятельности людей. Человек зависит от мира вещей, что выражается в необходимости использования вещей для существования человека через его деятельность. И в то же время он стремится избавиться от этой зависимости, что опять-таки выражается в деятельности, обеспечивающей ему возможность распоряжаться теми вещами и так, как диктуется это его собственным, относительно автономным бытием[775].

В советской психологии о противоречивой природе потребностей писал С. Л. Рубинштейн, отмечая, что потребности присущ пассивно-активный характер. Переживая потребность, человек испытывает зависимость от предмета, способного удовлетворить потребность. В этом отношении он оказывается страдательным существом. Но он стремится выйти из такой зависимости. В его переживаниях возникают своеобразное внутреннее беспокойство, выражение процесса и результата удовлетворения данной потребности, анализ путей достижения желаемого, взвешивание возможностей. Человек, таким образом, не ограничивается только внутренним стремлением выйти из зависимости от необходимого предмета, а обычно старается практически обладать желаемым предметом и так или иначе практически действовать. Переживание потребности выражается в стремлении снять внутренний конфликт, разрядить напряжение, получить удовлетворение и относительное успокоение. Но удовлетворенная потребность рождает новую, соответствующую себе, или даже противоположную потребность, необходимую для разносторонней жизни организма, личности. И все это развертывается в деятельности. Последняя выражает слитность, внутреннее единство человека с внешним миром и в то же время обеспечивает автономию, выделенность, независимость существования человека[776]. Практика социалистического строительства показала, насколько неблагодарным и трудноосуществимым делом является попытка чрезмерного ограничения потребностей в угоду государству.

Интересную трактовку мотивации и потребностей предложил А. Маслоу. С его точки зрения, мотивы определяются потребностями, которые имеют несколько уровней. Поведение зависит от потребностей и способностей и определяется внутренними и внешними мотивами. Он выделяет следующие уровни потребностей: 1-й уровень – физиологический – потребности в пище, воде, обеспечении гомеостаза; 2-й – в свободе, безопасности; 3-й – в любви; 4-й – в достижениях; 5-й – в самоактуализации. Как подчеркивает А. Маслоу, новая потребность возникает лишь при удовлетворении нижележащих потребностей. Важнейшая же, высшая из них есть потребность в самоактуализации[777]. В связи с этим следует уточнить, что государство не может удовлетворить все потребности человека, в том числе посредством права. Однако нельзя и принижать роль государственно-правового регулирования в обеспечении свободы и безопасности, способствовании достижениям и самоактуализации, социальной самореализации личности.

В литературе обсуждается вопрос о наличии в психике человека некой доминирующей, главной потребности, во многом определяющей его поведение. Так, в качестве главной потребности человека нередко называют потребность в статусе или самоинтеграции. Например, Х. Кантрил характеризует эту потребность следующим образом: «Индивид постоянно пытается сохранить или увеличить свое собственное ощущение самоуважения». Кроме того, он указывает на важность потребности в осмыслении, которое позволяет человеку видеть события как организованные или обладающие определенной структурой и поддающиеся объяснению[778]. Выделение различных социальных статусов, иерархическое построение общества, как известно, представляют собой важнейшую закономерность социальной жизни, а самоидентификация в рамках данной иерархической структуры – важнейшую закономерность духовной жизни. Поэтому представляется, что целенаправленная государственная работа по справедливому и заслуженному социальному ранжированию и пропаганде тех или иных статусов должна стать органической частью общей работы по государственно-правовому обеспечению самореализации личности в социально-правовых рамках, а значит, и по обеспечению психологической эффективности норм законодательства.

Другое важное направление обеспечения психологических основ эффективности права и законодательства – целенаправленная работа государства по формированию потребностей, воспитанию «культуры потребностей». Будучи выражением и закреплением социальных отношений во внутренней структуре психики человека, потребности оказываются своеобразным регулятором деятельности и поведения.

В последнее время в психологической литературе определенное внимание уделяется так называемым «социогенным потребностям». К собственно «социогенным» или, буквально, порожденным обществом относятся некоторые специфические виды потребностей, как-то: потребность в общении, труде, самоутверждении, восприятии произведений искусства, в достижении и т. д. В связи с этим интересным направлением деятельности по формированию психологических основ эффективности норм законодательства представляется пропаганда труда как средства самореализации, образа «человека труда», пропаганда социально полезной активности, в том числе возмездного характера. Необходимость трудиться представляется одной из важнейших общецивилизационных потребностей и обязанностей, недаром она закреплена и освящена во многих религиозных учениях человечества.

Очевидно, что правовая система и ее элементы играют важнейшую роль как в формировании потребностей личности, так и в их удовлетворении. По нашему мнению, соотношение между имеющимися у личности потребностями и предоставляемыми государством возможностями реализовать их законными методами может считаться важным показателем психологической эффективности либо, напротив, неэффективности норм соответствующей отрасли или института законодательства.

Понятия мотивов и потребностей связаны с другими категориями, используемыми в психологической, социологической и юридической науке для обозначения психологических феноменов, влияющих на человеческое поведение. Так, некоторые авторы говорят не о потребностях, а о притязаниях личности. В частности, согласно Г. Саймону, уровень притязаний – это такой уровень ожидаемого результата какой-либо деятельности, превышение которого ведет к удовлетворению, а результат ниже этого уровня ведет к неудовлетворению. Такое понятие, включающее в качестве частного случая классическое представление об уровне притязаний, более правильно было бы назвать «уровнем удовлетворенности»[779].

Отмечая, что непосредственным критерием выбора и оценки альтернатив выступает уровень притязаний и что ценности являются одним из многих факторов, определяющих формирование притязаний, следует сказать, что ценности скорее всего оказывают влияние на установление верхней границы диапазона уровня притязаний, то есть на то, что было названо уровнем идеального варианта. Исходя из того, что уровень притязаний не может колебаться безгранично, верхнюю границу этого диапазона иногда называют «уровнем идеального варианта», а нижнюю – «уровнем требований-обязательств». Уровень требований-обязательств целесообразнее связывать с понятием нормы. Пояснить это можно тем, что к человеку, результат деятельности которого лежит ниже этого уровня, часто применяются неформальные негативные санкции, а подобное санкционирование может использоваться и в случае, когда человек нарушает нормы[780]. Думается, что исследование притязаний человека, их уровней и разновидностей важно не только в контексте вопросов эффективности в праве, но и в рамках борьбы со злоупотреблениями правом, с деформациями правосознания.

Другим важным феноменом, позволяющим охватить различные параметры динамической структуры личности, влияющим на психическое состояние и поведение лица, является установка, которая определенным образом детерминирует как внутреннее психическое состояние индивида, так и внешне очевидные акты поведения и деятельности.

В качестве еще более значимого, чем установка, образования психики может рассматриваться психический настрой, или настроение личности. Под последним понимается интегральное структурное образование, которое характеризует тональность и степень предметной направленности психического состояния человека в каждый данный конкретный отрезок времени[781].

Значимость психического настроя личности определяется, прежде всего, многообразием его функций: 1) в качестве аккумулятора всей текущей информации, воспринимаемой и перерабатываемой индивидом в единицу времени; 2) в качестве регулятора и тонизатора активности человека; 3) в качестве установки восприятия информации и деятельности; 4) в качестве фактора ценностной ориентации личности[782].

С позиций психологического, антропологического подхода эффективность права можно рассматривать как его способность обеспечивать позитивную, гуманную, нравственную, по сути духовную, интеллектуальную и физическую самореализацию индивидов и их объединений. Право в этом контексте будет эффективным настолько, насколько оно обеспечивает психологические условия человеческого существования, а значит, и психическое здоровье людей, взаимодействующих в рамках соответствующего культурно-исторического контекста. При этом психическое здоровье подразумевает способность к любви и созиданию, чувство тождественности, основанное на переживании своего «Я» в качестве субъекта и реализатора собственных способностей, осознание реальности вне нас и в нас самих, то есть развитие объективности и разума.

В психологической литературе отмечалось, что нельзя определять психическое здоровье через «приспособление» индивида к обществу, в котором он живет; как раз наоборот, его следует определять с точки зрения приспособления общества к потребностям человека, исходя из того, способствует оно или препятствует развитию психического здоровья[783].

Аналогично нельзя говорить только о том, что право эффективно или неэффективно, необходимо иметь в виду, что право может быть неприспособленным к потребностям личности, условиям духовного и психологического существования человека. Одним из проявлений этой неприспособленности будет являться неэффективность действующего законодательства, его нереализованность в социальной жизни. Нарушение действующих норм законодательства далеко не всегда является следствием ущербности, в том числе психологической, правонарушителей, но часто представляет собой одно из последствий социальной и духовной ущербности законов, их антигуманистической направленности, неадекватности закономерностям духовного и психологического развития человека. Оно может являться следствием ущербности идеологической системы общества, игнорирования обществом основополагающих потребностей личности.

Предоставление социально адекватной и справедливой возможности для реализации, удовлетворения людьми своих потребностей, притязаний является важным фактором успешного социального, в том числе правового, развития. Право в целом как социальный регулятор и конкретные нормы законодательства в качестве важнейшей предпосылки своей эффективности должны удовлетворять этому требованию.

Одним из важных психологических принципов управления формированием личности и регуляции поведения является принцип оптимального согласования морально-нравственной, административно-дисциплинарной, профессиональной и прочей регламентации поведения личности. Этот принцип требует избегать двух нежелательных крайностей: чрезмерной регламентации поведения, приводящей к несамостоятельности, снижению инициативы, ограничениям в удовлетворении важных личностных потребностей, и чрезмерной стихийности в регуляции поведения, что приводит к неопределенности, асоциальным эгоистическим тенденциям поведения, к бессистемности, беспорядочности и пр.[784]

Думается, что соответствие права как социального регулятора указанному принципу, который можно было бы назвать принципом «регулятивной сбалансированности», является важной психологической основой эффективности норм и институтов законодательства, его отраслей.

Е. М. Савельева, исследуя эффективность законодательной деятельности, указывает, что ее желательно оценивать, в первую очередь, по обеспечению соответствия законодательного регулирования общественным интересам и потребностям, используя следующие критерии:

– качество законодательного регулирования общественных отношений действующим законодательством (сформированным в результате законодательной работы существующих органов государственной власти за счет как принятия новых законов, так и сохранения в силе ранее действовавших);

– своевременность конкретных изменений и дополнений законодательства, а также сведение к минимуму необходимых усилий граждан и организаций по приспособлению к новому порядку и самих органов и учреждений государственной власти – по его обеспечению;

– согласованность законодательного регулирования с иными действиями государственной власти, подкрепленность всех действующих норм и предписаний законодательства соответствующими действиями государственных органов и учреждений[785].

Представляется, что управление формированием личности, различными психологическими и социальными процессами должно меняться в соответствии с требованиями социального и духовного развития, оперативно отражать процесс повышения психологической, моральной, профессиональной и прочей компетенции личности или коллектива, зрелости и сформированности соответствующих механизмов саморегулирования поведения. Динамизм, приспособленность права и его конкретных норм к потребностям личности, социальных групп, общества в целом должны подвергаться постоянному мониторингу. Его формами должны стать постоянные социологические опросы, консультации с общественными организациями, в том числе международными, постоянный анализ рекомендаций ведомств и предложений граждан, всенародные обсуждения национальных проблем и проектов и т. д.

Как отмечал Э. Фромм, душевно здоровая личность – это личность продуктивная и неотчужденная; личность, относящаяся к миру с любовью и использующая свой разум для объективного постижения реальности; это личность, переживающая себя как уникальное индивидуальное существо и в то же время чувствующая общность со своими собратьями; личность, не подвластная иррациональному авторитету и охотно признающая рациональный авторитет разума и совести; это личность, находящаяся в процессе непрерывного рождения в течение всей своей жизни и считающая дар жизни своим самым ценным достоянием. Здоровое общество – это общество, в котором такие качества, как алчность, склонность к эксплуатации и обладанию, самолюбование, невозможно использовать для достижения материальной выгоды и роста личного престижа. Это общество, где действовать по совести считается основным и необходимым качеством и где оппортунизм и беспринципность считаются качествами асоциальными; где индивид занимается общественными проблемами так, что они становятся его личным делом; где его отношение к ближнему не отделено от всей его системы отношений и частной жизни. Более того, здоровое общество – это такое общество, которое позволяет человеку оперировать обозримыми и поддающимися управлению величинами, быть активным и ответственным участником жизни общества, а также хозяином своей жизни. Это такое общество, которое благоприятствует человеческой солидарности и не только позволяет своим членам с любовью относиться друг к другу, но и содействует такому отношению, способствует производительной деятельности каждого в его работе, стимулирует развитие разума и позволяет человеку выразить свои внутренние потребности в коллективном творчестве и обрядовых действиях[786].

Таким образом, высокая эффективность права неотделима от духовного здоровья общества и отдельной личности. Именно духовно здоровая личность и духовно здоровое общество могут создать подлинно эффективное право, опирающееся на взаимодополнение и взаиморазвитие, солидарность личности с системой социальных институтов.

Оптимальное удовлетворение социально адекватных потребностей, на наш взгляд, может рассматриваться не только как важный показатель эффективности норм законодательства, но и как одна из важнейших целей права в целом как социально-духовного регулятора. Система психологических «стимуляторов» поведения личности, психологических феноменов, определяющих поведение человека в конкретной жизненной ситуации, – мотивов, потребностей, установок и т. д., – нуждается в дальнейшем исследовании в контексте обеспечения психологической и иной эффективности норм позитивного права.

Заключение

Развитие государственности и правовых систем в XX веке показало, насколько велико может быть влияние государства на общественную жизнь, насколько опасными могут стать попытки тотального государственного вмешательства в социальные процессы и внутренний мир человека. Истекшее столетие ознаменовалось масштабными проектами кардинального изменения не только социального устройства, но и психики людей. Вред, нанесенный этими проектами, огромен, хотя и трудноизмерим. XX век еще раз показал, что эффективность многих норм законодательства может носить антиправовой характер, противоречить претворению в жизнь основополагающих целей права – духовного развития личности и ее социально позитивной самореализации, осуществлению в социальных процессах принципов справедливости, гуманизма, упорядоченности и предсказуемости и вместе с тем динамизма и созидательности. Все это требует нового осмысления проблем взаимодействия личности и правовой системы, личности и норм законодательства, новых подходов к самому понятию эффективности права и норм государства, закрепленных в нормативных актах.

Исследование права не только как совокупности общих установлений государства, обеспеченных возможностью применения государственного принуждения, но и как многомерного феномена, имеющего различные формы выражения, предопределяет и многоаспектность в исследовании тех качеств и свойств, которыми обладает право как регулятивная система. Эффективность права как социального и духовного регулятора, как явления цивилизации и культуры, как формы духовного существования человечества в теории и на практике должна быть четко отграничена от эффективности конкретных норм права, а точнее – норм законодательства. В современных условиях развития юридической науки и практики серьезное внимание необходимо уделять субъективным, психологическим аспектам в праве, их влиянию на правовые процессы и правовые учреждения, их эффективность.

Очень важно вывести проблему эффективности права на новый уровень, исследовать ее не только в связи с экономическими условиями жизни общества, интересами классов и целями государства в данный исторический момент, выраженными в конкретных нормах законодательства, но и в психологическом, аксиологическом, антропологическом ракурсах.

Политика государства не может быть успешной, а его нормы – эффективными, если в них не учитываются основополагающие качества, потребности, идеалы, мотивы, ожидания людей. Обеспечение эффективности норм действующего законодательства неотделимо от ценностного воспитания людей, от правовой пропаганды, формирования социально приемлемой «культуры потребностей». К сожалению, систематическая работа в этом направлении не ведется ни в практическом, ни даже в теоретическом плане. Попытки механического копирования западных политико-правовых ценностей без учета специфики российского менталитета, культуры, традиций не могут в новых социальных условиях обеспечивать подлинную эффективность норм современного российского законодательства, которая опиралась бы на глубокую психологическую солидарность народа с требованиями нормативных актов.

Кризис системы социальных ценностей, правовой нигилизм, основанный на игнорировании органами государства потребностей, качеств и ожиданий человека, отсутствие системы правового воспитания в государственном масштабе – все эти факторы определяют особую остроту психологических проблем обеспечения и повышения значимости права в социальной жизни, эффективности норм законодательства. А неуважение к законодательству, его конкретным нормам в конечном счете подрывает и авторитет права в регулировании социальной жизни.

Одной из главных целей государства должна стать эффективность, значимость права как регулятора, соответствие принимаемых нормативных правовых актов духовно-правовым и психологическим началам человеческого общежития. Законодательство государства должно отвечать великим духовно-правовым идеалам – созидательности, гуманизму, честности, служению, духовности, личностному росту. Соответствие этим идеалам, этой универсальной «духовной, аксиологической и психологической матрице», и является главным критерием эффективности действующих в государстве нормативных правовых актов.

Литература

1. Аббаньяно Н. Введение в экзистенциализм. СПб., 1998.

2. Абульханова-Славская К. А. Деятельность и психология личности. М., 1980.

3. Адлер А. Практика и теория индивидуальной психологии / Пер. с нем. М., 1995.

4. Азми Д. М. Э. Фромм о позитивных и негативных аспектах современной демократии // Государство и право. 2002. № 5.

5. Аксаков К. С. О русском воззрении // Русская идея / Сост. М. А. Маслин. М., 1992.

6. Алавидзе Т. Л., Антонюк Е. В., Гозман Л. Я. Социальные изменения: восприятие и переживание // Социальная психология в современном мире. М., 2002.

7. Алексеев Н. Н. Основы философии права. СПб., 1999.

8. Алексеев С. С. Механизм правового регулирования в социалистическом государстве. М., 1966.

9. Алексеев С. С. Общая теория права. Т. 1. М., 1982.

10. Алексеев С. С. Право на пороге нового тысячелетия. М., 2000.

11. Алексеев С. С. Правовые средства: постановка проблемы, понятие, классификация // Советское государство и право. 1987. № 6.

12. Алексеев С. С. Социальная ценность права в советском обществе. М., 1971.

13. Алексеев С. С. Философия права. М., 1997.

14. Ананьев Б. Г., Палей И. М. О психологической структуре личности // Проблемы личности. М., 1969.

15. Андреева Г. М., Богомолова Н. Н., Петровская Л. А. Зарубежная социальная психология XX столетия: Теоретические подходы. М., 2001.

16. Арановский К. В. Мифология и мировоззрение в соотношении с государственно-правовым регулированием // Журнал российского права. 2002. № 9.

17. Арон Р. Этапы развития социологической мысли. М., 1993.

18. Асп Э. Введение в социологию. СПб., 1998.

19. Атаманчук Г. В. Управление – социальная ценность и эффективность. М., 1995.

20. Бабенко А. Н. Проблемы обоснования ценностных критериев в праве // Государство и право. 2002. № 12.

21. Байниязов Р. С. Правосознание и правовой менталитет в России. Автореф. дис. … докт. юрид. наук. Саратов, 2006.

22. Байниязов Р. С. Правосознание и российский правовой менталитет // Правоведение. 2000. № 2.

23. Байтин М. И. Сущность права. (Современное нормативное правопонимание на грани двух веков). Саратов, 2001.

24. Баранов В. М. Истинность норм советского права. Проблемы теории и практики. Саратов, 1989.

25. Барсуков А. Ю. Правовой прогресс как юридическая категория. Автореф. дис… канд. юрид. наук. Саратов, 2004.

26. Барулин В. С. Российский человек в XX веке. Потери и обретение себя. СПб., 2000.

27. Бауман З. Социологическая теория постсовременности // Социологические очерки. Ежегодник. Вып. 1. М., 1991.

28. Бачило И. Л. Проблемы гармонизации в законодательстве // Журнал российского права. 2000. № 9.

29. Бачинин В. А. Антропосоциологические проблемы права: методология и эмпирия // Правоведение. 2001. № 3.

30. Бачинин В. А. Философия права и преступления. Харьков, 1999.

31. Белинская Е. П. Исследование личности: традиции и перспективы // Социальная психология в современном мире. М., 2002.

32. Бентам И. О влиянии условий, времени и места на законодательство // Антология мировой политической мысли: В 5 т. Т. 1. М., 1997.

33. Бердяев Н. А. Государство // Власть и право: Из истории русской правовой мысли / Сост. А. В. Поляков, И. Ю. Козлихин. Л., 1990.

34. Бердяев Н. А. Истоки и смысл русского коммунизма. М., 1990.

35. Бердяев Н. А. Русская идея // Самопознание: Сочинения. М., 1998.

36. Бердяев Н. А. Философия неравенства: Письма к недругам по социальной философии // Русское зарубежье: Из истории социальной и правовой мысли. Л., 1991.

37. Бердяев Н. А. Царство духа и царство кесаря. М., 1995.

38. Бердяев Н. А. Человек. Микрокосм и макрокосм // Феномен человека: Антология. М., 1993.

39. Бережнов А. Г. Теоретические проблемы правопонимания и формирования содержания права // Проблемы теории государства и права / Под ред. М. Н. Марченко. М., 1999.

40. Березин А. И. Институты публичной власти в национальной государственно-правовой традиции. Автореф. дис… канд. юрид. наук. Ростов н/Д, 2006.

41. Бобнева М. И. Социальные нормы и регуляция поведения. М., 1978.

42. Бобылев А. И. Механизм правового воздействия на общественные отношения // Государство и право. 1999. № 5.

43. Боер В. М. Правовая информированность и формирование правовой культуры личности (вопросы теории). Автореф. дис. … канд. юрид. наук. СПб., 1993.

44. Божович Л. И. Личность и ее формирование в детском возрасте. М., 1968.

45. Бондарев А. С. Правовой нигилизм – форма правовой антикультуры личности // Вестник Пермского университета. Серия «Юридические науки». 2001. Вып. 2.

46. Брызгалов А. И. Юридическая наука сегодня: теоретико-методологические проблемы, которые ждут решения // Журнал российского права. 2001. № 6.

47. Бубер М. Проблема человека // Я и Ты. М., 1993.

48. Бэран Р., Ричардсон Д. Агрессия. СПб., 1997.

49. Варламова М. В. Правовой нигилизм в постсоветской России: понимание, истоки, следствия // Драма российского закона. М., 1996.

50. Василькова В. В. Порядок и хаос в развитии социальных систем. (Синергетика и теория социальной самоорганизации). СПб., 1999.

51. Ветютнев Ю. Ю. Синергетика в праве // Государство и право. 2002. № 4.

52. Вопленко Н. Н. Индивидуально-психологические особенности формирования правомерного поведения // Вопросы теории государства и права: Государство, право и правопорядок развитого социализма. Саратов, 1980.

53. Гайворонская Я.В. К вопросу о понимании правовых и юридических норм // Правоведение. 2001. № 3.

54. Гайворонская Я. В. К вопросу о понимании социальной нормы // Правовая политика и правовая жизнь. 2003. № 3.

55. Гегель Г. В. Ф. Философия права. М., 1990.

56. Гелен А. О систематике антропологии // Проблема человека в западной философии. М., 1988.

57. Глазырин В. В., Никитинский В. И. Эффективность правоприменительных актов // Советское государство и право. 1984. № 2.

58. Гойман В. И. Действие права (методологический анализ). М., 1992.

59. Гойман-Калинский И. В., Иванец Г. И., Червонюк В. И. Элементарные начала общей теории права. М., 2003.

60. Горшков М. К. Российское общество в условиях трансформации (социологический анализ). М., 2000.

61. Графский В. Г. Всеобщая история права и государства. М., 2000.

62. Гревцов Ю.И. Социология права. СПб., 2001.

63. Гриценко Г. Д. Право как социокультурное явление: состояние проблемы и перспективы разрешения. Ставрополь, 2002.

64. Гриценко Г. Д. Правопонимание: антропологические и социокультурные аспекты. Ставрополь, 2002.

65. Гулина О. Р. Исторические корни и особенности правового нигилизма в современной России. Автореф. дис. … канд. юрид. наук. Уфа, 2002.

66. Гуляихин В. Н. Идеализм российского Основного Закона как фактор правового нигилизма // Новая правовая мысль. 2004. № 4.

67. Гумилев Л. Н. Этногенез и биосфера земли // Международный альманах. Свод № 3. М., 1994.

68. Гурвич Г. Д. Юридический опыт и плюралистическая философия права // Гурвич Г. Д. Философия и социология права: Избранные сочинения / Пер. М. В. Антонова, Л. В. Ворониной. СПб., 2004.

69. Гуревич А. Я. Исторический синтез и Школа «Анналов». М., 1993.

70. Гуревич П. С. Уникальное творение Вселенной? // О человеческом в человеке. М., 1991.

71. Демидов А. И. Политический радикализм как источник правового нигилизма // Государство и право. 1992. № 4.

72. Дивеева Н. И. Общеправовые средства в механизме правового регулирования трудовых отношений // Правоведение. 2002. № 3.

73. Дивитовская Н. Л. О позиции личности // Социальная психология и философия. Л., 1971. Вып. 1.

74. Диденко Н. Г., Селиванов В. Н. Право и свобода // Правоведение. 2001. № 3.

75. Динамика ценностей населения реформируемой России. М., 1995.

76. Долгова А. И. Правосознание как условие эффективности закона // Эффективность применения уголовного закона. М., 1973.

77. Дробышевский В. С., Калинин А. Ф. Введение в юридическую антропологию. Часть 1. Проблемы методологии права: Учеб. пособие. Чита, 2004.

78. Дубов И. Г. Феномен менталитета: психологический анализ // Вопросы психологии. 1993. № 5.

79. Дубовская Е. М. Социализация в изменяющемся мире // Социальная психология в современном мире. М., 2002.

80. Дюби Ж. История ментальностей // История ментальностей. Историческая антропология. Зарубежные исследования в обзорах и рефератах. М., 1996.

81. Дюрягин И. Я. Право и управление. М., 1981.

82. Закомлистов А. Ф. Юридическая философия. СПб., 2003.

83. Законодательная техника. Научно-практическое пособие. М., 2000.

84. Законотворчество в Российской Федерации. Научно-практическое и учебное пособие / Под ред. А. С. Пиголкина. М., 2000.

85. Залесский В. В. Философия договора (закон динамического равновесия) // Журнал российского права. 2004. № 8.

86. Затонский В. А. Правосознание как важнейший фактор повышения дееспособности гражданского общества и усиления государственности // Новая правовая мысль. 2005. № 2.

87. Зрячкин А. Н. К вопросу о соотношении причин и источников правового нигилизма // Новая правовая мысль. 2006. № 2.

88. Игнатенко В. В. Правовое качество законов об административных правонарушениях. Иркутск, 1998.

89. Ивашевский С. Л. Идеальная сущность права: постановка проблемы // Журнал российского права. 2007. № 1.

90. Игнатенкова К. Е. К вопросу об эффективности дозволений // Новая правовая мысль. 2005. № 4.

91. Иконицкая И. А. Проблемы эффективности в земельном праве. М., 1979.

92. Илларионова Т. И. О категории эффективности гражданско-правовых норм // Гражданское право, эффективность и качество. Свердловск, 1977.

93. Ильин И. А. О сущности правосознания. М., 1993.

94. Ильин И. А. Теория права и государства. М., 2003.

95. Ильин М. В. Слова и смыслы. Опыт описания ключевых политических понятий. М., 1997.

96. Инкельс А. Личность и социальная структура // Социология сегодня. Проблемы и перспективы. М., 1965.

97. Исаев И. А. Метафизика власти и закона. М., 1998.

98. Исаев И. А. Символизм правовой формы (историческая перспектива) // Правоведение. 2002. № 6.

99. Казакевич Т. А. Целесообразность и цель в общественном развитии. Л., 1969.

100. Казимирчук В. П. Социальный механизм действия права // Сов. ГиП. 1970. № 10.

101. Казимирчук В. П. Социологические исследования в праве: проблемы и перспективы // Советское государство и право. 1967. № 10.

102. Казимирчук В. П., Боботов С. В. Эффективность права как формы социального контроля // Эффективность применения уголовного закона. М., 1973.

103. Калмыков Ю. Х. О повышении эффективности норм гражданского законодательства // Правоведение. 1973. № 2.

104. Карлейль Т. Французская революция: история. М., 1991.

105. Карташов В. Н. Юридическая техника, тактика, стратегия и технология (к вопросу о соотношении) // Проблемы юридической техники. Сб. статей / Под ред. В. М. Баранова. Н. Новгород, 2000.

106. Кассирер Э. Опыт о человеке: Введение в философию человеческой культуры // Проблема человека в западной философии. М., 1988.

107. Керимов Д. А. Философские проблемы права. М., 1972.

108. Керимов Д. А. Категория цели в советском праве // Правоведение. 1964. № 3.

109. Керимов Д. А. Методология права (предмет, функции, проблемы философии права). М., 2001.

110. Керимов Д. А. Проблемы общей теории права. М., 2000.

111. Керимов Д. А. Психология и право // Государство и право. 1992. № 12.

112. Кистяковский Б. А. Философия и социология права. СПб., 1998.

113. Ковалев В. И. Мотивы поведения и деятельность. М., 1988.

114. Ковлер А. И. Антропология права. М., 2002.

115. Козлов В. А. К вопросу о понятии эффективности права // Вестник ЛГУ. 1972. № 5.

116. Козловски П. Общество и государство: неизбежный дуализм. М., 1998.

117. Кон И. С. Социология личности. М., 1967.

118. Кондратюк Л. В. Антропология преступления (микрокриминология). М., 2001.

119. Конфликты в современной России. М., 1999.

120. Коркунов Н.М. Лекции по общей теории права. СПб., 2003.

121. Коробова А. П. Об особых свойствах правовых идей стратегического характера // Правовая политика и правовая жизнь. 2003. № 2.

122. Косарев А.И. Государство и право в идеологии оптимизма // Новая правовая мысль. 2006. № 5.

123. Костюк К. Интегративная этика постмодерна // Политическая и экономическая этика / Пер. с нем. С. Курбатовой, К. Костюка. М., 2001.

124. Коэн А. Исследование проблем социальной дезорганизации и отклоняющегося поведения // Социология сегодня. Проблемы и перспективы. М., 1965.

125. Кудрявцев В. Н. Преступность и нравы переходного общества. М., 2002.

126. Кудрявцев В. Н. Право и поведение. М., 1978.

127. Кудрявцев В. Н. Правовое поведение: норма и патология. М., 1982.

128. Кудрявцев Ю. В. Нормы права как социальная информация. М., 1981.

129. Кузнецова Н. Ф. Проблемы изучения эффективности уголовно-правовых норм и институтов // Эффективность применения уголовного закона. М., 1973.

130. Кули Ч. Х. Человеческая природа и социальный порядок / Пер. с англ. М., 2000.

131. Кульчар К. Основы социологии права. М., 1981.

132. Кхол Й. Эффективность управленческих решений. М., 1975.

133. Лазарев В. В. Инструментальный подход к праву // Труды Московской государственной юридической академии. Сб. статей. М., 2003. № 10.

134. Лазарев В. В. Применение советского права. Казань, 1972.

135. Лазарев В. В. Сфера и пределы правового регулирования // Советское государство и право. 1970. № 11.

136. Лазарев В. В. Эффективность правоприменительной деятельности и пути ее повышения // XXIV съезд КПСС и проблемы повышения эффективности советского права. Казань, 1973.

137. Лазарев В.В. Эффективность правоприменительных актов. (Вопросы теории). Казань, 1975.

138. Лакс Дж. О плюрализме человеческой природы // Вопросы философии. 1992. № 10.

139. Лапаева В. В. Социология права. М., 2004.

140. Лапин Н. И. Пути России. М., 2000.

141. Лебон Г. Психология социализма // Литературное обозрение. 1991. № 6.

142. Леви-Брюль Л. Первобытное мышление. М., 1930.

143. Левин К. Разрешение социальных конфликтов / Пер. с англ. СПб., 2000.

144. Ледяев В. Г. Власть: концептуальный анализ. М., 2001.

145. Лейст О. Э. Сущность права. М., 2002.

146. Леонтьев А. Н. Проблемы развития психики. М., 1965.

147. Лескова И. В. Социокультурная идентичность и правовое воспитание личности // Государство и право. 2007. № 4.

148. Лившиц Р. З. Теория права. М., 2000.

149. Личность и уважение к закону. Социологический аспект. М., 1979.

150. Ллойд Д. Идея права / Пер. с англ. М. А. Юмашевой, Ю. М. Юмашева. М., 2004.

151. Ломов Б. Ф. Методологические и теоретические проблемы психологии. М., 1984.

152. Лукашева Е. А. Социалистическое правосознание и законность. М., 1973.

153. Лукашева Е. А. Право, мораль, личность. М., 1986.

154. Лукашева Е. А. Социалистическое право и личность. М., 1987.

155. Лунеев В. В. Эффективность борьбы с преступностью и ее отдельными видами в современной России // Государство и право. 2003. № 7.

156. Маврин С. П. Правовые средства управления трудом на предприятии. Л., 1989.

157. Маклеот А. Х. Эффективность и справедливость // Вызов закону XXI века. Сборник научных статей. М., 1998.

158. Максимов С. В. Коррупция. Закон. Ответственность. М., 2000.

159. Малахов В. П. Философия права. М., 1993.

160. Маликов М. Ф. Эффективность приговора в советском уголовном процессе. Вопросы теории и практики / Под ред. М. С. Брайнина. Саратов, 1982.

161. Малько А. В. Категория «правовая жизнь»: проблемы становления // Государство и право. 2001. № 5.

162. Малько А. В. Правовые средства как общетеоретическая проблема // Правоведение. 1999. № 2.

163. Малько А. В., Шундиков К. В. Правовая политика современной России: цели и средства // Государство и право. 2001. № 7.

164. Мальцев В. А. Право как нормативно-деятельностная система // Правоведение. 2003. № 2.

165. Мальцев Г. В. Социалистическое право и свобода личности. М., 1968.

166. Мамутов В. К. Исследование эффективности экономических санкций // Советское государство и право. 1975. № 10.

167. Маритен Ж. Человек и государство. М., 2000.

168. Марков М. Технология и эффективность социального управления. М., 1982.

169. Марочкин С. Ю. Проблема эффективности норм международного права. Иркутск, 1988.

170. Мартышин О. В. О некоторых особенностях российской правовой и политической культуры // Государство и право. 2003. № 10.

171. Мартышин О. В. Проблема ценностей в теории государства и права // Государство и право. 2004. № 10.

172. Мартышин О. В. Совместимы ли основные типы понимания права? // Труды Московской государственной юридической академии. Сб. статей. М., 2003. № 10.

173. Мартышин О. В. Теория государства и права в постсоветское десятилетие: некоторые итоги // Право и политика. 2000. № 7.

174. Марченко М. Н. Проблемы теории государства и права. М., 2001.

175. Матузов Н. И. Личность. Права. Демократия: Теоретические проблемы субъективного права. Саратов, 1972.

176. Матузов Н. И. К делению права на объективное и субъективное // Правоведение. 1971. № 2.

177. Матузов Н. И. Правовая система и личность. М., 1985.

178. Минц Б. И. Понятие и роль правовых средств в хозяйственных отношениях // Правоведение. 1983. № 2.

179. Митрошенков О. А. Социальная политика в России: мегатенденции 1999–2010 гг. // Политическая мысль 2-й половины XX века. Хрестоматия / Сост. В. А. Мальцев. Пермь, 1999.

180. Мицайков М. Иерархия в праве // Вестник Московского университета. Серия 11. Право. 1999. № 6.

181. Мищенко В. В. Государственное регулирование экономики. М., 2002.

182. Моисеев С. В. Философия права. Курс лекций. Новосибирск, 2003.

183. Момов В. Норма и мотив поведения // Вопросы философии. 1972. № 8.

184. Морозова И. С. Льготы в российском праве: проблемы эффективности // Правоведение. 2001. № 4.

185. Морозова Л.А. Теория государства и права. М., 2002.

186. Мунье Э. Персонализм. М., 1992.

187. Мысливченко А. Г. Феномен внутренней свободы // О человеческом в человеке. М., 1991.

188. Мясищев В. Н. Проблема потребностей в системе психологии // Ученые записки ЛГУ. 1957. Вып. 11. № 244.

189. Нагель С., Миллс М. Методы поиска супер-оптимальных решений // Эффективность государственного управления / Под ред. С. А. Батчикова, С. Ю. Глазьева. М., 1998.

190. Неновски Н. Право и ценности. М., 1987.

191. Нерсесянц В. С. Право и закон. М., 1973.

192. Нерсесянц В. С. Философия права: Учебник для вузов. М., 1999.

193. Нерсесянц В. С. Ценность права как триединства свободы, равенства и справедливости // Проблемы ценностного подхода в праве: традиции и обновление. М., 1996.

194. Никитинский В. И. Проблемы повышения эффективности норм советского трудового права. Автореф. дис… докт. юрид. наук. М., 1971.

195. Никитинский В. И. Эффективность норм трудового права. М., 1971.

196. Ницше Ф. Воля к власти. М., 1995.

197. Новгородцев П. И. Введение в философию права. Кризис современного правосознания. М., 1996.

198. Новгородцев П. И. Об общественном идеале. М., 1991.

199. Новик Ю. И. Психологические проблемы правового регулирования. М., 1989.

200. Нурпеисов Е. К. Психология правомерного поведения. М., 1984.

201. Оболонский А. В. Драма российской политической истории: система против личности. М., 1994.

202. Общая теория государства и права. Академический курс: В 3 т. Т. 3 / Под ред. М. Н. Марченко. М., 2001.

203. Орзих М. Ф. Личность в социалистическом правоведении // Актуальные проблемы теории социалистического государства и права. М., 1974.

204. Орзих М. Ф. Личность и право. М., 1975.

205. Орзих М. Ф. Объективное, субъективное и юридическое (к дискуссии «Объективное и субъективное в праве») // Правоведение. 1972. № 3.

206. Ортега-и-Гассет Х. Человек и люди // Ортега-и-Гассет Х. «Дегуманизация искусства» и другие работы. Эссе о литературе и искусстве. Сборник. М., 1991.

207. Ошеров М. С., Спиридонов Л. И. Общественное мнение и право. Л., 1985.

208. Пакус О. М. Юридические технологии обеспечения российского национального правопорядка. Автореф. дис… канд. юрид. наук. Ростов н/Д, 2006.

209. Паркин В. Ф. Социальный детерминизм как проблема развитого социализма. М., 1981.

210. Парыгин Б. Д. Основы социально-психологической теории. М., 1971.

211. Пашков А. С., Чечот Д. М. Эффективность правового регулирования и методы ее выявления // Советское государство и право. 1965. № 8.

212. Пашков А. С., Явич Л. С. Эффективность действия правовой нормы. (К методологии и методике социологического исследования) // Советское государство и право. 1970. № 3.

213. Певцова Е. А. Современные дефинитивные подходы к правовой культуре и правовому сознанию // Журнал российского права. 2004. № 3.

214. Пеньков Е. М. Социальные нормы – регуляторы поведения личности. М., 1972.

215. Петражицкий Л. И. Теория права и государства в связи с теорией нравственности. СПб., 2000.

216. Петрухин И. Л. Человек как социально-правовая ценность // Государство и право. 1999. № 10.

217. Петрухин И. Л., Батуров Г. П., Моршакова Т. Г. Теоретические основы эффективности правосудия. М., 1979.

218. Печчеи А. Человеческие качества. М., 1985.

219. Плеснер Х. Ступени органического и человек. Введение в философскую антропологию // Проблема человека в западной философии. М., 1988.

220. Подгурецкий А. Очерк социологии права / Пер. с польск. М., 1974.

221. Поленина С. В. Качество закона и эффективность законодательства. М., 1993.

222. Поленина С. В. Общая теория права об оптимизации количественных и качественных параметров законов // Правовая политика и правовая жизнь. 2002. № 1.

223. Поляков А. В. Общая теория права. СПб., 2003.

224. Поляков А. В. Петербургская школа философии права и задачи современного правоведения // Правоведение. 2000. № 2.

225. Потапов М. Г. Проблемы соотношения правовой и юридической норм // Труды СГУ. Вып. 3. Сер. «Юриспруденция». М., 1997.

226. Пригожин И., Стенгерс И. Порядок из хаоса: Новый диалог человека с природой. М., 1986.

227. Пристанская О. А. Роль правосознания в механизме социально-нормативной регуляции противоправного поведения.

228. Проблемы общей теории права и государства / Под ред. В. С. Нерсесянца. М., 2002.

229. Проблемы совершенствования государственного и правового механизма в развитом социалистическом обществе. Казань, 1984.

230. Проблемы формирования социогенных потребностей. Тбилиси, 1974.

231. Проблемы эффективности работы управленческих органов / Под ред. Ю. А. Тихомирова. М., 1973.

232. Прозоров В. Ф. Качество и эффективность хозяйственного законодательства в условиях рынка. М., 1991.

233. Просандеев Д.В. Эффективность правореализационного процесса. Автореф. дис… канд. юрид. наук. Ростов н/Д, 2004.

234. Психологические механизмы регуляции социального поведения. М., 1979.

235. Психологические проблемы социальной регуляции поведения. М., 1976.

236. Пугинский Б. И. Правовые средства обеспечения эффективности производства. М., 1980.

237. Рабинович П. М. О юридической природе целей правовых актов // Правоведение. 1971. № 5.

238. Рабинович П. М. Право как явление общественного сознания. (К дискуссии об объективном и субъективном в праве) // Правоведение. 1972. № 2.

239. Райзберг Б. А., Лозовский Л. Ш., Стародубцева Е. Б. Современный экономический словарь. М., 2002.

240. Ромашов Р. А. Закон, правило, норма, долженствование // Правоведение. 2001. № 6.

241. Ромашов Р. А. О соотносимости основных типов правопонимания // Труды Московской государственной юридической академии. Сб. статей. № 10. М., 2003.

242. Ромашов Р. А. Эффективность системы государственно-правового регулирования: понятие и критерии оценки // Рома шов Р.А.

Теоретико-правовая наука и юридическая практика: проблемы соотношения и взаимодействия: Сб. избранных статей. СПб., 2004.

243. Российская цивилизация: Этнокультурные и духовные аспекты: Энциклопедический словарь. М., 2001.

244. Рубинштейн С. Л. Бытие и сознание. М., 1957.

245. Рубинштейн С. Л. Основы общей психологии. М., 1946.

246. Рулан Н. Юридическая антропология. М., 1999.

247. Русская философия и социология права. Ростов н/Д, 2004.

248. Ручка А. А. Социальные ценности и нормы. (Некоторые теоретические и прикладные вопросы социологического анализа). Киев, 1976.

249. Савельева Е. М. Проблемы совершенствования законодательной деятельности в России на федеральном уровне // Государство и право. 2001. № 9.

250. Саидов А. Х. О предмете антропологии права // Государство и право. 2004. № 2.

251. Самигуллин В.К. О понятии права // Правовая политика и правовая жизнь. 2002. № 1.

252. Самигуллин В. К. Право и неправо // Государство и право. 2002. № 3.

253. Самощенко И. С., Никитинский В. И., Венгеров А. Б. К методике изучения эффективности правовых норм // Советское государство и право. 1971. № 9.

254. Сапун В. А. Инструментальная теория права в юридической науке // Современное государство и право. Вопросы теории и истории: Сб. науч. трудов. Владивосток, 1992.

255. Сикорский И. А. Черты из психологии славян. Этно-психологические сюжеты (из отечественного наследия) // Барулин В. С. Российский человек в XX веке. Потери и обретение себя. СПб., 2000.

256. Системность законодательства как фактор повышения его качества // Государство и право. 2002. № 8.

257. Скурко Е. В. К вопросу оценки эффективности правовой системы России в условиях глобализации // Новая правовая мысль. 2005. № 2.

258. Смирнов Г. Л. Советский человек. М., 1971.

259. Смирнов О. В. Эффективность правового регулирования организации труда на предприятии. М., 1968.

260. Современный капитализм: критический анализ буржуазных политологических концепций / К. С. Гаджиев, А. К. Гливаковский, Г. В. Каменская и др. М., 1988.

261. Современный словарь иностранных слов. М., 2001.

262. Соловьев Э. Ю. Личность и право // Вопросы философии. 1989. № 8.

263. Соловьева О. В. Современное правовое пространство: социально-психологические проблемы // Социальная психология в современном мире. М., 2002.

264. Сорокин В. В. Концепция эволюционного развития правовой системы в переходный период. Автореф. дис… докт. юрид. наук. Екатеринбург, 2003.

265. Сорокин В. В. Правосознание в переходный период общественного развития // Журнал российского права. 2002. № 10.

266. Сорокин П. А. Человек, цивилизация, общество // Социальная философия: Хрестоматия. Ч. 2 / Сост. Г. С. Арефьева, М. И. Ананьева, А. С. Гарбузов. М., 1994.

267. Социальная цена либерального реформирования. М., 2001.

268. Социальные отклонения. М., 1989.

269. Спиридонов Л. И. Теория государства и права. М., 1999.

270. Спиркин А. Г. Сознание и самосознание. М., 1972.

271. Степанов В. Ф. Российский менталитет и особенности российской государственности // Государство и право. 2007. № 4.

272. Стефаненко Т. Г. Социальная психология в культурно-исторической перспективе // Социальная психология в современном мире. М., 2002.

273. Султанов Ш. Дух евразийца // Наш современник. 1992. № 7.

274. Суслов В. А. Герменевтика права // Правоведение. 2001. № 5.

275. Сычев Ю. В. Микросреда и личность (Философские и социологические аспекты). М., 1974.

276. Теория государства и права. Курс лекций / Под ред. Н. И. Матузова, А. В. Малько. М., 1997.

277. Теория государства и права: Хрестоматия: В 2 т. / Авт. – сост. В. В. Лазарев, С. В. Липень. М., 2001. Т. 2.

278. Тер-Акопов А., Толкаченко А. Библейские заповеди: Христианство как метаправо современных правовых систем // Российская юстиция. 2002. № 6.

279. Тирский В. В. О смысловом содержании понятия «эффективность правовых норм» // Правовые вопросы борьбы с преступностью. Томск, 1985.

280. Тихомиров Ю. А. Законодательная техника как фактор эффективности законодательной и правоприменительной деятельности // Проблемы юридической техники: Сб. статей / Под ред. В. М. Баранова. Н. Новгород, 2000.

281. Тихомиров Ю. А. Механизм управления в развитом социалистическом обществе. М., 1978.

282. Тихонравов Ю. В. Основы философии права. М., 1997.

283. Токвиль А. Демократия в Америке. М., 1992.

284. Тоффлер Э. Метаморфозы власти. М., 2003.

285. Традиции и обновление в праве: проблемы ценностного подхода // Государство и право. 1996. № 5.

286. Трубецкой Е. Н. Энциклопедия права. СПб., 1998.

287. Тугаринов В. П. Теория ценностей в марксизме. Л., 1968.

288. Тюрин М. Г. Архетипы национальной правовой культуры. Автореф. дис… канд. юрид. наук. Ростов н/Д, 2008.

289. Фарбер И. Е. Правосознание как форма общественного сознания. М., 1963.

290. Фаткуллин Ф. Н. Проблемы теории государства и права. Казань, 1987.

291. Фатхутдинов Р. А. Управленческие решения: Учебник. М., 2002.

292. Февр Л. Бои за историю. М., 1991.

293. Федосова В. А. Эффективность действия норм советского государственного права. Воронеж, 1984.

294. Филановский И. Г., Бурлаков В. Н. Проблема эффективности уголовного закона // Вестник ЛГУ. Сер.: Экономика, философия, право. 1975. № 11.

295. Философия права: Учебник / О. Г. Данильян, Л. Д. Байрачная, С. И. Максимов и др.; под ред. О. Г. Данильяна. М., 2005.

296. Философская энциклопедия. Т. 5. М., 1970.

297. Флоренский П. А. Столп и утверждение истины. М., 1990. Т. 1.

298. Франк С. Л. Духовные основы общества: Введение в социальную философию // Русское зарубежье: Из истории социальной и правовой мысли. Л., 1991.

299. Франк С. Л. Смысл жизни. М., 2004.

300. Франкл В. Человек в поисках смысла. М., 1990.

301. Фрейд З. Введение в психоанализ: Лекции. М., 1989.

302. Фромм Э. Анатомия человеческой деструктивности. М., 1998.

303. Фромм Э. Бегство от свободы. Минск, 2004.

304. Фромм Э. Здоровое общество. Догмат о Христе. М., 2005.

305. Фромм Э. Ситуация человека – ключ к гуманистическому психоанализу // Проблема человека в западной философии. М., 1988.

306. Хеффе О. Политика. Право. Справедливость. М., 1994.

307. Хорни К. Невротическая личность нашего времени // Хорни К. Собрание сочинений: В 3 т. Т. 1.

308. Худойкина Т. В. Стабильность закона или законодательства? (Теоретические и практические аспекты) // Журнал российского права. 2000. № 9.

309. Хутыз М. Х., Сергейко П. Н. Энциклопедия права. М., 1995.

310. Цыбулевская О. И. Свобода как нравственный источник права // Вопросы теории государства и права: Актуальные проблемы современного российского государства и права: Межвуз. сб. науч. тр. / Под ред. М. И. Байтина. Саратов, 2003. Вып. 4 (13).

311. Чарльз Ф. Эндрейн. Сравнительный анализ политических систем. Эффективность осуществления политического курса и социальные преобразования. М., 2000.

312. Честнов И. Л. Правопонимание в эпоху постмодерна // Правоведение. 2002. № 2.

313. Чиркин В. Е. Общечеловеческие ценности и современное государство // Государство и право. 2002. № 2.

314. Чистое учение о праве Ганса Кельзена: Сб. переводов. М., 1987. Вып. 1.

315. Шапп Я. О свободе, морали и праве // Государство и право. 2002. № 5.

316. Шаргородский М. Д. Наказание, его цели и эффективность. Л., 1973.

317. Шаргородский М. Д. Право и объективные законы общественной жизни. (К дискуссии об объективном и субъективном праве) // Правоведение. 1972. № 5.

318. Шафиров В. М. Право в человеческом измерении // Правоведение. 2004. № 3.

319. Шикин Е. П. Факторы, определяющие эффективность норм права // Сов. ГиП. 1973. № 5.

320. Шмаров И. В. Критерии и показатели эффективности наказаний // Советское государство и право. 1968. № 6.

321. Шнайдер Г. Й. Криминология. М., 1994.

322. Шорохова Е. В., Бобнева М. И. Проблемы изучения психологических механизмов регуляции различных видов социального поведения // Психологические механизмы регуляции социального поведения. М., 1979.

323. Шпренгер Г. Взаимодействие: соображения по поводу антропологического понимания масштабов справедливости // Государство и право. 2004. № 5.

324. Шундиков К. В. Инструментальная теория права // Правоведение. 2002. № 2.

325. Щепаньский Я. Элементарные понятия социологии. М., 1969.

326. Эбзеев Б. С. Диалектика индивидуального и коллективного в организации социума и ее отражение в Конституции (к методологии исследования) // Государство и право. 2004. № 2.

327. Экимов А. И. Категория цели в науке права // Философские проблемы государства и права. Л., 1970.

328. Экимов А. И. Побудительное воздействие правовых целей // Вестник ЛГУ. Сер.: Экономика, философия, право. 1969. № 11. Вып. 2.

329. Элиаде Мирча. Священное и мирское. М., 1994.

330. Эффективность гражданского законодательства (актуальные вопросы) / Под ред. В. П. Грибанова. М., 1984.

331. Эффективность действия правовых норм. Л., 1977.

332. Эффективность правовых норм / Кудрявцев В. Н., Никитинский В. И., Самощенко И. С., Глазырин В.В. М., 1980.

333. Юридическая антропология. Закон и жизнь. М., 2000.

334. Юридическая социология. Уч. пособие. Екатеринбург, 1999.

335. Явич Л. С. Диалектика формы и содержания в праве // Философские проблемы государства и права. Л., 1970.

336. Явич Л. С. О философии права на XXI век // Правоведение. 2000. № 4.

337. Явич Л. С. Об исследованиях механизма действия права // Советское государство и право. 1973. № 8.

338. Явич Л. С. Общая теория права. Л., 1976.

339. Явич Л. С. Право и общественные отношения. М., 1971.

340. Явич Л. С. Проблемы правового регулирования советских общественных отношений. М., 1961.

341. Явич Л. С. Сущность права. Социально-философское понимание генезиса, развития и функционирования юридической формы общественных отношений. Л., 1985.

342. Яковлев А. М. Преступность и социальная психология. М., 1971.

343. Яценко А. И. Целеполагание и идеалы. Киев, 1977.

344. Barbalet J. M. Emotion, Social Theory, and Social Structure. A Macrosociological Approach. Cambridge, 2001.

345. Boas F. Anthropology and Modern Life. Westport (Conn.), 1928 (Repr. 1984).

346. Bottoms B. L., Kovera M. B., McAuliff B.D. An Introduction to the Issues // Children, Social Science, and the Law. Cambridge, 2002.

347. Brown L. (a.o.). 16 Impacts of Population Growth // The Futurist. 1999. February.

348. Forsythe D. P. Human Rights in International Relations. Cambridge, 2000.

349. Fried C. S., Repucci N. D. Youth Violence. Correlates, Interventions, and Legal Implications // Children, Social Science, and the Law. Cambridge, 2002.

350. Gerring J. Social Science Methodology. A Criterial Framework. Cambridge, 2001.

351. Ife J. Human Rights and Social Work. Towards Right-Based Practice. Cambridge, 2001.

352. Toffler O. The Future of Law and Order // Ecounter. Vol. 41. July 1973. N 1.

Примечания

1

Ивашевский С. Л. Идеальная сущность права: постановка проблемы // Журнал российского права. 2007. № 1. С. 108.

2

Гриценко Г. Д. Правопонимание: антропологические и социокультурные аспекты. Ставрополь, 2002. С. 41.

3

Gerring J. Social Science Methodology. A Criterial Framework. Cambridge, 2001. P. 5.

4

Социальные отклонения. М., 1989. С. 23.

5

Цит. по: Там же. С. 27.

6

Цит. по: Политическая мысль второй половины XX века. Хрестоматия для студентов вузов / Сост. В. А. Мальцев. Пермь, 1999. С. 32.

7

Социальные отклонения. М., 1989. С. 28.

8

Цит. по: Там же. С. 37.

9

Ручка А. А. Социальные ценности и нормы. Киев, 1976. С. 60.

10

Цит. по: Гревцов Ю. И. Социология права. СПб., 2001. С. 168.

11

Лебон Г. Психология народа и масс. СПб., 1995. С. 12.

12

Пашков А. С., Чечот Д. М. Эффективность правового регулирования и методы ее выявления // Советское государство и право. 1965. № 8. С. 3.

13

Лазарев В. В. Эффективность правоприменительных актов. (Вопросы теории). Казань, 1975. С. 52.

14

См., напр.: Эффективность правовых норм. М., 1980. С. 22; Проблемы эффективности работы управленческих органов / Под ред. Ю. А. Тихомирова. М., 1973. С. 44 и др.

15

Пашков А. С., Явич Л. С. Эффективность действия правовой нормы. (К методологии и методике социологического исследования) // Советское государство и право. 1970. № 3. С. 41.

16

Маликов М. Ф. Эффективность приговора в советском уголовном процессе. Вопросы теории и практики / Под ред. М. С. Брайнина. Саратов, 1982. С. 56.

17

Там же.

18

В.А. Федосова к представителям данного подхода относит М. П. Лебедева, А. С. Пашкова, Д. М. Чечота, Л. С. Явича, Г. А. Злобина, В. А. Козлова и др. (см.: Федосова В. А. Эффективность действия норм советского государственного права. Воронеж, 1984. С. 20).

19

Козлов В. А. К вопросу о понятии эффективности права // Вестник ЛГУ. 1972. № 5. С. 109, 111.

20

Эффективность действия правовых норм. Л., 1977. С. 31, 34, 35.

21

Марочкин С. Ю. Проблема эффективности норм международного права. Иркутск, 1988. С. 12.

22

Гриценко Г. Д. Право как социокультурное явление: состояние проблемы и перспективы разрешения. Ставрополь, 2002. С. 311.

23

Петражицкий Л. И. Теория права и государства в связи с теорией нравственности. СПб., 2000. С. 33.

24

Там же. С. 34.

25

Barbalet J. M. Emotion, Social Theory, and Social Structure. A Macrosociological Approach. Cambridge, 2001. P. 10.

26

Дюрягин И. Я. Право и управление. М., 1981. С. 129.

27

Маликов М. Ф. Эффективность приговора в советском уголовном процессе. Вопросы теории и практики / Под ред. М. С. Брайнина. Саратов, 1982. С. 112.

28

Марочкин С. Ю. Проблема эффективности норм международного права. Иркутск, 1988. С. 14.

29

Проблемы общей теории права и государства / Под ред. В. С. Нерсесянца. М., 2002. С. 501.

30

Алексеев С. С. Социальная ценность права в советском обществе. М., 1971. С. 38, 154.

31

Современный словарь иностранных слов. М., 2001. С. 728.

32

Закомлистов А. Ф. Юридическая философия. СПб., 2003. С. 152.

33

Петражицкий Л. И. Теория права и государства в связи с теорией нравственности. СПб., 2000. С. 32.

34

Экимов А. И. Категория цели в науке права // Философские проблемы государства и права. Л., 1970. С. 52, 57.

35

Яценко А. И. Целеполагание и идеалы. Киев, 1977. С. 75.

36

Спиридонов Л. И. Теория государства и права. М., 1999. С. 218.

37

Шаргородский М. Д. Право и объективные законы общественной жизни. (К дискуссии об объективном и субъективном праве) // Правоведение. 1972. № 5. С. 105.

38

Коркунов Н. М. Лекции по общей теории права. СПб., 2003. С. 71.

39

Тихомиров Ю. А. Механизм управления в развитом социалистическом обществе. М., 1978. С. 216.

40

Яценко А. И. Целеполагание и идеалы. Киев, 1977. С. 123.

41

Явич Л. С. Проблемы правового регулирования советских общественных отношений. М., 1961. С. 13.

42

Марочкин С. Ю. Проблема эффективности норм международного права. Иркутск, 1988. С. 23.

43

Спиридонов Л. И. Теория государства и права. М., 1999. С. 214–215.

44

Проблемы общей теории права и государства / Под ред. В. С. Нерсесянца. М., 2002. С. 501.

45

Там же. С. 503–504.

46

Лапаева В. В. Социология права. М., 2004. С. 215–216.

47

Ллойд Д. Идея права / Пер. с англ. М. А. Юмашевой, Ю. М. Юмашева. М., 2004. С. 24.

48

Залесский В. В. Философия договора (закон динамического равновесия) // Журнал российского права. 2004. № 8. С. 109.

49

Лазарев В. В. Эффективность правоприменительных актов. (Вопросы теории). Казань, 1975. С. 94–95.

50

Трубецкой Е. Н. Энциклопедия права. СПб., 1998. С. 32.

51

Козловски П. Общество и государство: неизбежный дуализм. М., 1998. С. 257.

52

Гурвич Г. Д. Юридический опыт и плюралистическая философия права // Гурвич Г. Д. Философия и социология права: Избранные сочинения / Пер. М.В. Антонова, Л. В. Ворониной. СПб., 2004. С. 291, 292.

53

Ортега-и-Гассет Х. Человек и люди // Ортега-и-Гассет Х. «Дегуманизация искусства» и другие работы. Эссе о литературе и искусстве. Сборник. М., 1991. С. 476.

54

Мальцев Г. В. Социалистическое право и свобода личности. М., 1968. С. 113.

55

Тихомиров Ю. А. Механизм управления в развитом социалистическом обществе. М., 1978. С. 226.

56

Казакевич Т. А. Целесообразность и цель в общественном развитии. Л., 1969. С. 43.

57

Ife J. Human Rights and Social Work. Towards Right-Based Practice. Cambridge, 2001. P. 79.

58

Мальцев Г. В. Социалистическое право и свобода личности. М., 1968. С. 113.

59

Марочкин С. Ю. Проблема эффективности норм международного права. Иркутск, 1988. С. 25.

60

Там же. С. 47.

61

Барулин В. С. Российский человек в XX веке. Потери и обретение себя. СПб., 2000. С. 183.

62

Гриценко Г. Д. Право как социокультурное явление: состояние проблемы и перспективы разрешения. Ставрополь, 2002. С. 83.

63

Гегель Г. В. Ф. Философия права. М., 1990. С. 67.

64

Gerring J. Social Science Methodology. A Criterial Framework. Cambridge, 2001. P. 54.

65

Илларионова Т. И. О категории эффективности гражданско-правовых норм // Гражданское право, эффективность и качество. Свердловск, 1977. С. 76.

66

Эффективность гражданского законодательства (актуальные вопросы) / Под ред. В. П. Грибанова. М., 1984. С. 9.

67

Марочкин С. Ю. Проблема эффективности норм международного права. Иркутск, 1988. С. 15.

68

Тирский В. В. О смысловом содержании понятия «эффективность правовых норм» // Правовые вопросы борьбы с преступностью. Томск, 1985. С. 12.

69

Gerring J. Social Science Methodology. A Criterial Framework. Cambridge, 2001. P. 2.

70

Худойкина Т. В. Стабильность закона или законодательства? (Теоретические и практические аспекты) // Журнал российского права. 2000. № 9. С. 20, 21.

71

Морозова Л. А. Теория государства и права. М., 2002. С. 319–320; Теория государства и права. Курс лекций / Под ред. Н. И. Матузова, А. В. Малько. М., 1997. С. 632–633.

72

Системность законодательства как фактор повышения его качества // Государство и право. 2002. № 8. С. 7.

73

Дивеева Н. И. Общеправовые средства в механизме правового регулирования трудовых отношений // Правоведение. 2002. № 3. С. 62.

74

Общая теория государства и права. Академический курс / Под ред. М. Н. Марченко. М., 1998. С. 435.

75

Теория государства и права. Курс лекций / Под ред. Н. И. Матузова, А. В. Малько. М., 1997. С. 623.

76

Кудрявцев В. Н. Право и поведение. М., 1978. С. 68.

77

Бобылев А. И. Механизм правового воздействия на общественные отношения // Государство и право. 1999. № 5. С. 105.

78

Алексеев С. С. Общая теория права. Т. 1. С. 290.

79

Матузов Н. И. Личность. Права. Демократия: Теоретические проблемы субъективного права. Саратов, 1972. С. 62–64.

80

Байтин М. И. Сущность права. (Современное нормативное правопонимание на грани двух веков). Саратов, 2001. С. 139.

81

Явич Л. С. Проблемы правового регулирования советских общественных отношений. М., 1961. С. 26.

82

Кудрявцев В. Н. Право и поведение. М., 1978. С. 67–68.

83

Там же. С. 68.

84

Лазарев В. В. Сфера и пределы правового регулирования // Советское государство и право. 1970. № 11. С. 39–40.

85

Там же. С. 40.

86

Кудрявцев В. Н. Право и поведение. М., 1978. С. 30.

87

Там же. С. 73, 97.

88

Гревцов Ю. И. Социология права. СПб., 2001. С. 132.

89

Никитинский В. И. Эффективность норм трудового права. М., 1971. С. 18–19.

90

Прозоров В. Ф. Качество и эффективность хозяйственного законодательства в условиях рынка. М., 1991. С. 76.

91

Законодательная техника. Научно-практическое пособие. М., 2000. С. 42.

92

См.: Прозоров В. Ф. Качество и эффективность хозяйственного законодательства в условиях рынка. М., 1991; Поленина С. В. Качество закона и эффективность законодательства. М., 1993; Игнатенко В. В. Правовое качество законов об административных правонарушениях. Иркутск, 1998.

93

Фатхутдинов Р. А. Управленческие решения: Учебник. М., 2002. С. 19–20.

94

Поленина С. В. Качество закона и эффективность законодательства. М., 1993.

95

Законодательная техника. Научно-практическое пособие. М., 2000. С. 42–43.

96

Игнатенко В. В. Правовое качество законов об административных правонарушениях. Иркутск, 1998. С. 9–23.

97

Законодательная техника. Научно-практическое пособие. М., 2000. С. 44.

98

Там же.

99

Там же. С. 49.

100

Там же. С. 50.

101

Лапин Н. И. Пути России. М., 2000. С. 140.

102

Алексеев С. С. Социальная ценность права в советском обществе. М., 1971. С. 38, 49.

103

Фаткуллин Ф. Н. Проблемы теории государства и права. Казань, 1987. С. 311.

104

Проблемы общей теории права и государства / Под ред. В. С. Нерсесянца. М., 2002. С. 503.

105

Пашков А. С., Чечот Д. М. Эффективность правового регулирования и методы ее выявления // Советское государство и право. 1965. № 8. С. 3.

106

Смирнов О. В. Эффективность правового регулирования организации труда на предприятии. М., 1968. С. 30.

107

Марочкин С. Ю. Проблема эффективности норм международного права. Иркутск, 1988. С. 19.

108

Лазарев В. В. Эффективность правоприменительных актов. (Вопросы теории). Казань, 1975. С. 54.

109

Калмыков Ю. Х. О повышении эффективности норм гражданского законодательства // Правоведение. 1973. № 2. С. 41.

110

Общая теория государства и права. Академический курс: В 3 т. Т. 3 / Под ред. М. Н. Марченко. М., 2001. С. 111, 125.

111

Бентам И. О влиянии условий, времени и места на законодательство // Антология мировой политической мысли: В 5 т. Т. 1. М., 1997. С. 561.

112

Фаткуллин Ф. Н. Проблемы теории государства и права. Казань, 1987. С. 310.

113

Там же. С. 323.

114

Общая теория государства и права. Академический курс / Под ред. М. Н. Марченко: В 3 т. Т. 3. М., 2001. С. 112.

115

Карташов В. Н. Юридическая техника, тактика, стратегия и технология (к вопросу о соотношении) // Проблемы юридической техники. Сб. статей / Под ред. В. М. Баранова. Н. Новгород, 2000. С. 21–22.

116

Так, ряд авторов в области уголовного права отмечают, что от уголовно-правовых мероприятий, например запрещения какого-либо деяния, усиления наказания, нельзя ожидать быстро желательного эффекта (см.: Шаргородский М. Д. Наказание, его цели и эффективность. Л., 1973. С. 39).

117

Франк С. Л. Духовные основы общества: Введение в социальную философию // Русское зарубежье: Из истории социальной и правовой мысли. Л., 1991. С. 348.

118

Ивашевский С. Л. Идеальная сущность права: постановка проблемы // Журнал российского права. 2007. № 1. С. 108.

119

Там же. С. 109.

120

Закомлистов А. Ф. Юридическая философия. СПб., 2003. С. 65–67, 69.

121

Ильин И. А. О сущности правосознания // Ильин И. А. Теория права и государства / Под ред. В. А. Томсинова. М., 2003. С. 212.

122

Закомлистов А. Ф. Юридическая философия. СПб., 2003. С. 340.

123

Эбзеев Б. С. Диалектика индивидуального и коллективного в организации социума и ее отражение в Конституции (к методологии исследования) // Государство и право. 2004. № 2. С. 5.

124

Гриценко Г. Д. Право как социокультурное явление: состояние проблемы и перспективы разрешения. Ставрополь, 2002. С. 138.

125

Там же. С. 150.

126

Там же. С. 207.

127

Дробышевский В. С., Калинин А. Ф. Введение в юридическую антропологию. Ч. 1: Проблемы методологии права. Уч. пособие. Чита, 2004. С. 55, 57.

128

Эффективность гражданского законодательства (актуальные вопросы) / Под ред. В. П. Грибанова. М., 1984. С. 6–7.

129

Социальные отклонения. М., 1989. С. 87.

130

Там же. С. 91.

131

Gerring J. Social Science Methodology. A Criterial Framework. Cambridge, 2001. P. 52.

132

Брызгалов А. И. Юридическая наука сегодня: теоретико-методологические проблемы, которые ждут решения // Журнал российского права. 2001. № 6. С. 46.

133

Самигуллин В. К. Право и неправо // Государство и право. 2002. № 3. С. 5.

134

Поляков А. В. Петербургская школа философии права и задачи современного правоведения // Правоведение. 2000. № 2. С. 6.

135

Гриценко Г. Д. Право как социокультурное явление: состояние проблемы и перспективы разрешения. Ставрополь, 2002. С. 151.

136

Конфликты в современной России. М., 1999. С. 131.

137

Barbalet J. M. Emotion, Social Theory, and Social Structure. A Macrosociological Approach. Cambridge, 2001. P. 1.

138

Гриценко Г. Д. Правопонимание: антропологические и социокультурные аспекты. Ставрополь, 2002. С. 38.

139

Боер В. М. Правовая информированность и формирование правовой культуры личности (вопросы теории). Автореф. дис. … канд. юрид. наук. СПб., 1993. С. 14–15.

140

Гриценко Г. Д. Право как социокультурное явление: состояние проблемы и перспективы разрешения. Ставрополь, 2002. С. 247.

141

Там же. С. 116–117.

142

Бережнов А. Г. Теоретические проблемы правопонимания и формирования содержания права // Проблемы теории государства и права / Под ред. М. Н. Марченко. М., 1999. С. 310–311.

143

Gerring J. Social Science Methodology. A Criterial Framework. Cambridge, 2001. P. 35.

144

Гриценко Г. Д. Право как социокультурное явление: состояние проблемы и перспективы разрешения. Ставрополь, 2002. С. 211–212.

145

Саидов А. Х. О предмете антропологии права // Государство и право. 2004. № 2. С. 63.

146

Парыгин Б. Д. Основы социально-психологической теории. М., 1971. С. 173.

147

Алексеев С. С. Философия права. М., 1997. С. 34.

148

Самигуллин В. К. О понятии права // Правовая политика и правовая жизнь. 2002. № 1. С. 28.

149

Байниязов Р. С. Философия правосознания: постановка проблемы // Право ведение. 2001. № 5. С. 14–15.

150

Философия права: Учебник / О. Г. Данильян, Л. Д. Байрачная, С. И. Максимов и др.; под ред. О. Г. Данильяна. М., 2005. С. 225.

151

Гегель Г. В. Ф. Философия права. М., 1990. С. 57.

152

Философия права: Учебник / О. Г. Данильян, Л. Д. Байрачная, С. И. Максимов и др.; под ред. О. Г. Данильяна. М., 2005. С. 232, 252.

153

Саидов А. Х. О предмете антропологии права // Государство и право. 2004. № 2. С. 65.

154

Новик Ю. И. Психологические проблемы правового регулирования. М., 1989. С. 10.

155

Исаев И. А. Символизм правовой формы (историческая перспектива) // Правоведение. 2002. № 6. С. 4.

156

Суслов В. А. Герменевтика права // Правоведение. 2001. № 5. С. 8–9.

157

Певцова Е. А. Современные дефинитивные подходы к правовой культуре и правовому сознанию // Журнал российского права. 2004. № 3. С. 75.

158

Ильин И. А. О сущности правосознания // Ильин И. А. Теория права и государства / Под ред. В. А. Томсинова. М., 2003. С. 185.

159

Фарбер И. Е. Правосознание как форма общественного сознания. М., 1963. С. 38, 172–173.

160

Рабинович П. М. Право как явление общественного сознания. (К дискуссии об объективном и субъективном в праве) // Правоведение. 1972. № 2. С. 108–109.

161

Матузов Н. И. К делению права на объективное и субъективное // Правоведение. 1971. № 2. С. 108, 109.

162

Рабинович П. М. Право как явление общественного сознания. (К дискуссии об объективном и субъективном в праве) // Правоведение. 1972. № 2. С. 109.

163

Новик Ю. И. Психологические проблемы правового регулирования. М., 1989. С. 14.

164

Там же. С. 15.

165

Пеньков Е. М. Социальные нормы – регуляторы поведения личности. М., 1972. С. 105.

166

Абульханова-Славская К. А. Деятельность и психология личности. М., 1980. С. 263, 277.

167

Новик Ю. И. Психологические проблемы правового регулирования. М., 1989. С. 94.

168

Психологические механизмы регуляции социального поведения. М., 1979. С. 9.

169

Новик Ю. И. Психологические проблемы правового регулирования. М., 1989. С. 23.

170

Там же. С. 94.

171

Нурпеисов Е. К. Психология правомерного поведения. М., 1984. С. 33–37.

172

Лукашева Е. А. Социалистическое правосознание и законность. М., 1973. С. 247.

173

Вопленко Н. Н. Индивидуально-психологические особенности формирования правомерного поведения // Вопросы теории государства и права: Государство, право и правопорядок развитого социализма. Саратов, 1980. С. 120–121.

174

Керимов Д. А. Методология права (предмет, функции, проблемы философии права). М., 2001. С. 399.

175

Там же. С. 394.

176

Тер-Акопов А., Толкаченко А. Библейские заповеди: Христианство как метаправо современных правовых систем // Российская юстиция. 2002. № 6. С. 62.

177

Закомлистов А. Ф. Юридическая философия. СПб., 2003. С. 359.

178

Коэн А. Исследование проблем социальной дезорганизации и отклоняющегося поведения // Социология сегодня. Проблемы и перспективы. М., 1965. С. 520.

179

Мартышин О. В. Совместимы ли основные типы понимания права? // Труды Московской государственной юридической академии. Сб. статей. М., 2003. № 10. С. 33.

180

Бердяев Н. А. Философия неравенства: Письма к недругам по социальной философии // Русское зарубежье: Из истории социальной и правовой мысли. Л., 1991. С. 33.

181

См., напр.: Потапов М. Г. Проблемы соотношения правовой и юридической норм // Труды СГУ. Вып. 3. Сер. «Юриспруденция». М., 1997. С. 32; Гайворонская Я. В. К вопросу о понимании правовых и юридических норм // Правоведение. 2001. № 3.

182

Некоторые авторы даже предлагают ввести на юридических факультетах курс «Основы духовной безопасности» (см., напр.: Тер-Акопов А., Толкаченко А. Библейские заповеди: Христианство как метаправо современных правовых систем // Российская юстиция. 2002. № 6. С. 61.

183

Философия права: Учебник / О. Г. Данильян, Л. Д. Байрачная, С. И. Максимов и др.; под ред. О. Г. Данильяна. М., 2005. С. 219, 261.

184

Франк С. Л. Духовные основы общества: Введение в социальную философию // Русское зарубежье: Из истории социальной и правовой мысли. Л., 1991. С. 334.

185

Там же. С. 326.

186

Костюк К. Интегративная этика постмодерна // Политическая и экономическая этика / Пер. с нем. С. Курбатовой, К. Костюка. М., 2001. С. 14.

187

Ошеров М. С., Спиридонов Л. И. Общественное мнение и право. Л., 1985. С. 60.

188

Бачило И. Л. Проблемы гармонизации в законодательстве // Журнал российского права. 2000. № 9. С. 84–92.

189

Франк С. Л. Духовные основы общества: Введение в социальную философию // Русское  зарубежье: Из истории социальной и правовой мысли. Л., 1991. С. 348.

190

Философия права: Учебник / О. Г. Данильян, Л. Д. Байрачная, С. И. Максимов и др.; под ред. О. Г. Данильяна. М., 2005. С. 211.

191

Шаргородский М. Д. Право и объективные законы общественной жизни. (К дискуссии об объективном и субъективном праве) // Правоведение. 1972. № 5. С. 97.

192

Там же. С. 98.

193

Fried C. S., Repucci N. D. Youth Violence. Correlates, Interventions, and Legal Implications // Children, Social Science, and the Law. Cambridge, 2002. P. 233.

194

Лапаева В. В. Социология права. М., 2004. С. 214–215.

195

Байниязов Р. С. Философия правосознания: постановка проблемы // Правоведение. 2001. № 5. С. 12.

196

Шафиров В. М. Право в человеческом измерении // Правоведение. 2004. № 3. С. 206.

197

Ильин И. А. О сущности правосознания // Ильин И. А. Теория права и государства / Под ред. В. А. Томсинова. М., 2003. С. 191.

198

Цит. по: Марочкин С. Ю. Проблема эффективности норм международного права. Иркутск, 1988. С. 9–10.

199

Ife J. Human Rights and Social Work. Towards Right-Based Practice. Cambridge, 2001. P. 3, 8, 85.

200

Так, Э. Тоффлер считает эффективность атрибутом высококачественной власти, подразумевая под эффективностью достижение цели с минимальными источниками власти (см.: Тоффлер Э. Метаморфозы власти. М., 2003. С. 37).

201

Ледяев В. Г. Власть: концептуальный анализ. М., 2001. С. 156.

202

Мищенко В. В. Государственное регулирование экономики. М., 2002. С. 43; Райзберг Б. А., Лозовский Л. Ш., Стародубцева Е. Б. Современный экономический словарь. М., 2002. С. 471 и др.

203

Тирский В. В. О смысловом содержании понятия «эффективность правовых норм» // Правовые вопросы борьбы с преступностью. Томск, 1985. С. 3.

204

Чиркин В. Е. Общечеловеческие ценности и современное государство // Государство и право. 2002. № 2. С. 11.

205

Прозоров В. Ф. Качество и эффективность хозяйственного законодательства в условиях рынка. М., 1991. С. 7.

206

Чарльз Ф. Эндрейн. Сравнительный анализ политических систем. Эффективность осуществления политического курса и социальные преобразования. М., 2000. С. 139.

207

Атаманчук Г. В. Управление – социальная ценность и эффективность. М., 1995. С. 48.

208

1 Ильин И. А. О сущности правосознания // Ильин И. А. Теория права и государства / Под ред. В. А. Томсинова. М., 2003. С. 194, 195.

209

Певцова Е. А. Современные дефинитивные подходы к правовой культуре и правовому сознанию // Журнал российского права. 2004. № 3. С. 81.

210

Просандеев Д. В. Эффективность правореализационного процесса. Автореф. дис. … канд. юрид. наук. Ростов н/Д, 2004. С. 9.

211

Ромашов Р. А. Эффективность системы государственно-правового регулирования: понятие и критерии оценки // Ромашов Р. А. Теоретико-правовая наука и юридическая практика: проблемы соотношения и взаимодействия. Сб. избранных статей. СПб., 2004. С. 65.

212

Марочкин С. Ю. Проблема эффективности норм международного права. Иркутск, 1988. С. 10.

213

Костюк К. Интегративная этика постмодерна // Политическая и экономическая этика / Пер. с нем. С. Курбатовой, К. Костюка. М., 2001. С. 17.

214

Пригожин И., Стенгерс И. Порядок из хаоса: Новый диалог человека с природой. М., 1986. С. 28.

215

Закомлистов А. Ф. Юридическая философия. СПб., 2003. С. 10.

216

Там же. С. 17.

217

Козловски П. Общество и государство: неизбежный дуализм. М., 1998. С. 13–14.

218

Закомлистов А. Ф. Юридическая философия. СПб., 2003. С. 340.

219

Эффективность гражданского законодательства / Под ред. В. П. Грибанова. М., 1984. С. 10.

220

Морозова И. С. Льготы в российском праве: проблемы эффективности // Правоведение. 2001. № 4. С. 41.

221

Прозоров В. Ф. Качество и эффективность хозяйственного законодательства в условиях рынка. М., 1991. С. 110.

222

См., напр.: Эффективность правовых норм / Кудрявцев В. Н., Никитинский В. И., Самощенко И. С., Глазырин В. В. М., 1980. С. 48–52; Эффективность гражданского законодательства / Под ред. В. П. Грибанова. М., 1984. С. 19.

223

Морозова И. С. Льготы в российском праве: проблемы эффективности // Правоведение. 2001. № 4. С. 45.

224

Законодательная техника. Научно-практическое пособие. М., 2000. С. 57.

225

Марочкин С. Ю. Проблема эффективности норм международного права. Иркутск, 1988. С. 20–21.

226

Там же. С. 21–22.

227

Законодательная техника. Научно-практическое пособие. М., 2000. С. 57.

228

Марочкин С. Ю. Проблема эффективности норм международного права. Иркутск, 1988. С. 17.

229

Законотворчество в Российской Федерации. Научно-практическое и учебное пособие / Под ред. А. С. Пиголкина. М., 2000. С. 211.

230

См., напр.: Маликов М. Ф. Эффективность приговора в советском уголовном процессе. Вопросы теории и практики / Под ред. М. С. Брайнина. Саратов, 1982. С. 121.

231

Шаргородский М. Д. Наказание, его цели и эффективность. Л., 1973. С. 58.

232

Прозоров В. Ф. Качество и эффективность хозяйственного законодательства в условиях рынка. М., 1991. С. 53.

233

Федосова В. А. Эффективность действия норм советского государственного права. Воронеж, 1984. С. 21.

234

Иконицкая И. А. Проблемы эффективности в земельном праве. М., 1979. С. 19.

235

Лазарев В. В. Эффективность правоприменительной деятельности и пути ее повышения // XXIV съезд КПСС и проблемы повышения эффективности советского права. Казань, 1973. С. 19–22.

236

Филановский И. Г., Бурлаков В. Н. Проблема эффективности уголовного закона // Вестник ЛГУ. Сер.: Экономика, философия, право. 1975. № 11. С. 104.

237

Кхол Й. Эффективность управленческих решений. М., 1975. С. 20.

238

Цит. по: Никитинский В. И. Эффективность норм трудового права. М., 1971. С. 101.

239

Лазарев В. В. Эффективность правоприменительных актов. (Вопросы теории). Казань, 1975. С. 59.

240

Эффективность правовых норм / Кудрявцев В. Н., Никитинский В. И., Самощенко И. С., Глазырин В.В… М., 1980. С. 55–56.

241

Калмыков Ю. Х. О повышении эффективности норм гражданского законодательства // Правоведение. 1973. № 2. С. 41.

242

Морозова И. С. Льготы в российском праве: проблемы эффективности // Правоведение. 2001. № 4. С. 41.

243

Никитинский В. И. Эффективность норм трудового права. М., 1971. С. 97, 99.

244

Фаткуллин Ф. Н. Проблемы теории государства и права. Казань, 1987. С. 312.

245

Калмыков Ю. Х. О повышении эффективности норм гражданского законодательства // Правоведение. 1973. № 2. С. 43.

246

Рабинович П. М. О юридической природе целей правовых актов // Правоведение. 1971. № 5. С. 28–29.

247

Тихомиров Ю. А. Механизм управления в развитом социалистическом обществе. М., 1978. С. 233.

248

Кудрявцев В. Н. Право и поведение. М., 1978. С. 139–140.

249

Ромашов Р. А. Закон, правило, норма, долженствование // Правоведение. 2001. № 6. С. 18.

250

Кузнецова Н. Ф. Проблемы изучения эффективности уголовно-правовых норм и институтов // Эффективность применения уголовного закона. М., 1973. С. 33.

251

Казимирчук В. П., Боботов С. В. Эффективность права как формы социального контроля // Эффективность применения уголовного закона. М., 1973. С. 21.

252

Цит. по: Никитинский В. И. Эффективность норм трудового права. М., 1971. С. 15.

253

Цит. по: Эффективность правовых норм / Кудрявцев В. Н., Никитинский В. И., Самощенко И. С., Глазырин В. В. М., 1980. С. 27, 29.

254

Boas F. Anthropology and Modern Life. Westport (Conn.), 1928 (Repr. 1984).

255

Петражицкий Л. И. Теория права и государства в связи с теорией нравственности. СПб., 2000. С. 138.

256

Лазарев В. В. Применение советского права. Казань, 1972. С. 8.

257

Кудрявцев Ю. В. Нормы права как социальная информация. М., 1981. С. 20.

258

Тоффлер Э. Метаморфозы власти. М., 2003. С. 317.

259

Новик Ю. И. Психологические проблемы правового регулирования. М., 1989. С. 19.

260

Там же.

261

Казимирчук В. П. Социальный механизм действия права // Советское государство и право. 1970. № 10. С. 39.

262

Ильин И. А. О сущности правосознания // Ильин И. А. Теория права и государства / Под ред. В. А. Томсинова. М., 2003. С. 187.

263

Никитинский В. И. Эффективность норм трудового права. М., 1971. С. 35.

264

Самощенко И. С., Никитинский В. И., Венгеров А. Б. К методике изучения эффективности правовых норм // Советское государство и право. 1971. № 9. С. 78.

265

Ллойд Д. Идея права / Пер. с англ. М. А. Юмашевой, Ю. М. Юмашева. М., 2004. С. 7.

266

Мальцев В. А. Право как нормативно-деятельностная система // Правоведение. 2003. № 2. С. 16–17.

267

Fried C. S., Repucci N. D. Youth Violence. Correlates, Interventions, and Legal Implications // Children, Social Science, and the Law. Cambridge, 2002. P. 235.

268

Новик Ю. И. Психологические проблемы правового регулирования. М., 1989. С. 53.

269

Там же. С. 87.

270

Парыгин Б. Д. Основы социально-психологической теории. М., 1971. С. 87.

271

Ильин И. А. О сущности правосознания // Ильин И. А. Теория права и государства / Под ред. В. А. Томсинова. М., 2003. С. 159, 160, 168.

272

Цит. по: Парыгин Б. Д. Основы социально-психологической теории. М., 1971. С. 87.

273

Паркин В. Ф. Социальный детерминизм как проблема развитого социализма. М., 1981. С. 39.

274

Спиркин А. Г. Сознание и самосознание. М., 1972. С. 81.

275

Рубинштейн С. Л. Бытие и сознание. М., 1957. С. 225.

276

Новик Ю. И. Психологические проблемы правового регулирования. М., 1989. С. 54.

277

Там же. С. 54–55.

278

Философская энциклопедия. Т. 5. М., 1970. С. 286.

279

Марочкин С. Ю. Проблема эффективности норм международного права. Иркутск, 1988. С. 45.

280

Лазарев В. В. Эффективность правоприменительных актов. (Вопросы теории). Казань, 1975. С. 100.

281

Социальные отклонения. М., 1989. С. 20.

282

Франк С. Л. Духовные основы общества: Введение в социальную философию // Русское зарубежье: Из истории социальной и правовой мысли. Л., 1991. С. 274, 269.

283

Гайворонская Я. В. К вопросу о понимании социальной нормы // Правовая политика и правовая жизнь. 2003. № 3. С. 136.

284

Философия права: Учебник / О. Г. Данильян, Л. Д. Байрачная, С. И. Максимов и др.; под ред. О. Г. Данильяна. М., 2005. С. 217.

285

Момов В. Норма и мотив поведения // Вопросы философии. 1972. № 8. С. 108.

286

Трубецкой Е. Н. Энциклопедия права. СПб., 1998. С. 15–16.

287

Момов В. Норма и мотив поведения // Вопросы философии. 1972. № 8. С. 108.

288

Бобнева М. И. Социальные нормы и регуляция поведения. М., 1978. С. 3.

289

Сорокин П. А. Человек, цивилизация, общество // Социальная философия: Хрестоматия. Ч. 2 / Сост. Г. С. Арефьева, М. И. Ананьева, А. С. Гарбузов. М., 1994. С. 63.

290

Ллойд Д. Идея права / Пер. с англ. М. А. Юмашевой, Ю. М. Юмашева. М., 2004. С. 27.

291

Трубецкой Е. Н. Энциклопедия права. СПб., 1998. С. 21.

292

Исаев И. А. Метафизика власти и закона. М., 1998. С. 158.

293

Закомлистов А. Ф. Юридическая философия. СПб., 2003. С. 263, 264.

294

Там же. С. 267.

295

Мальцев В. А. Право как нормативно-деятельностная система // Правоведение. 2003. № 2. С. 22–23.

296

Закомлистов А. Ф. Юридическая философия. СПб., 2003. С. 239–240.

297

Кистяковский Б. А. Философия и социология права. СПб., 1998. С. 205.

298

Закомлистов А. Ф. Юридическая философия. СПб., 2003. С. 82, 195.

299

Ромашов Р. А. Закон, правило, норма, долженствование // Правоведение. 2001. № 6. С. 14.

300

Философия права: Учебник / О. Г. Данильян, Л. Д. Байрачная, С. И. Максимов и др.; под ред. О. Г. Данильяна. М., 2005. С. 250.

301

Мунье Э. Персонализм. М., 1992. С. 48.

302

Нерсесянц В. С. Право и закон. М., 1983. С. 342.

303

Ошеров М. С., Спиридонов Л. И. Общественное мнение и право. Л., 1985. С. 37.

304

Байниязов Р. С. Философия правосознания: постановка проблемы // Право ведение. 2001. № 5. С. 14.

305

Рулан Н. Юридическая антропология. М., 1999. С. 48–50.

306

Подгурецкий А. Очерк социологии права / Пер. с польск. М., 1974. С. 146.

307

Соловьев Э. Ю. Личность и право // Вопросы философии. 1989. № 8. С. 68, 80–81, 82.

308

Карлейль Т. Французская революция: история. М., 1991. С. 33.

309

Новик Ю. И. Психологические проблемы правового регулирования. М., 1989. С. 117.

310

Гриценко Г. Д. Право как социокультурное явление: состояние проблемы и перспективы разрешения. Ставрополь, 2002. С. 103.

311

Ивашевский С. Л. Идеальная сущность права: постановка проблемы // Журнал российского права. 2007. № 1. С. 114.

312

Там же.

313

Ручка А. А. Социальные ценности и нормы. Киев, 1976. С. 55.

314

Там же. С. 94.

315

Там же. С. 71.

316

Там же. С. 13–14.

317

Динамика ценностей населения реформируемой России. М., 1995. С. 3.

318

Алексеев Н. Н. Основы философии права. СПб., 1999. С. 101.

319

Тугаринов В. П. Теория ценностей в марксизме. Л., 1968. С. 11.

320

Бердяев Н. А. Философия неравенства: Письма к недругам по социальной философии // Русское зарубежье: Из истории социальной и правовой мысли. Л., 1991. С. 49.

321

Щепаньский Я. Элементарные понятия социологии. М., 1969. С. 52.

322

Кудрявцев В. Н. Преступность и нравы переходного общества. М., 2002. С. 115.

323

Ручка А. А. Социальные ценности и нормы. Киев, 1976. С. 72.

324

Там же. С. 73.

325

Цит. по: Там же. С. 73.

326

Цит. по: Там же. С. 76.

327

Неновски Н. Право и ценности. М., 1987. С. 25, 26.

328

Гревцов Ю. И. Социология права. СПб., 2001. С. 96.

329

Асп Э. Введение в социологию. СПб., 1998. С. 120–121.

330

Цит. по: Новик Ю. И. Психологические проблемы правового регулирования. М., 1989. С. 113.

331

Явич Л. С. Сущность права. Социально-философское понимание генезиса, развития и функционирования юридической формы общественных отношений. Л., 1985. С. 87.

332

Ильин И. А. О сущности правосознания // Ильин И. А. Теория права и государства / Под ред. В. А. Томсинова. М., 2003. С. 200.

333

Ручка А. А. Социальные ценности и нормы. Киев, 1976. С. 39–40.

334

Цит. по: Там же. С. 85.

335

Там же. С. 107.

336

Там же. С. 108.

337

Там же.

338

Там же. С. 31–32.

339

Цит. по: Там же. С. 34.

340

Там же. С. 40.

341

3 Жуков Ю. М. Ценности как детерминанты принятия решения. Социально-психологический подход к проблеме. – Цит. по: Новик Ю. И. Психологические проблемы правового регулирования. М., 1989. С. 115.

342

Новик Ю. И. Психологические проблемы правового регулирования. М., 1989. С. 115–116.

343

Там же. С. 116.

344

Горшков М. К. Российское общество в условиях трансформации (социологический анализ). М., 2000. С. 353 и далее.

345

Гойман-Калинский И. В., Иванец Г. И., Червонюк В. И. Элементарные начала общей теории права. М., 2003. С. 78–79.

346

Алексеев С. С. Социальная ценность права в советском обществе. М., 1971. С. 129.

347

Гревцов Ю. И. Социология права. СПб., 2001. С. 97–98.

348

Гриценко Г. Д. Право как социокультурное явление: состояние проблемы и перспективы разрешения. Ставрополь, 2002. С. 100.

349

Залесский В. В. Философия договора (закон динамического равновесия) // Журнал российского права. 2004. № 8. С. 109.

350

См., напр.: Левин К. Разрешение социальных конфликтов / Пер. с англ. СПб., 2000. С. 164.

351

Шпренгер Г. Взаимодействие: соображения по поводу антропологического понимания масштабов справедливости // Государство и право. 2004. № 5. С. 18–19.

352

Ife J. Human Rights and Social Work. Towards Right-Based Practice. Cambridge, 2001. P. 16.

353

Нерсесянц В. С. Философия права: Учебник для вузов. М., 1999. С. 17.

354

Там же.

355

Мартышин О. В. Проблема ценностей в теории государства и права // Государство и право. 2004. № 10. С. 10.

356

Франк С. Л. Духовные основы общества: Введение в социальную философию // Русское зарубежье: Из истории социальной и правовой мысли. Л., 1991. С. 392, 396.

357

Бердяев Н. А. Философия неравенства: Письма к недругам по социальной философии // Там же. С. 39, 41.

358

Василькова В. В. Порядок и хаос в развитии социальных систем. (Синергетика и теория социальной самоорганизации). СПб., 1999. С. 136.

359

Франк С. Л. Духовные основы общества: Введение в социальную философию // Русское зарубежье: Из истории социальной и правовой мысли. Л., 1991. С. 393, 398.

360

Фромм Э. Ситуация человека – ключ к гуманистическому психоанализу // Проблема человека в западной философии. М., 1988. С. 451.

361

Фромм Э. Бегство от свободы. Минск, 2004. С. 196–197.

362

Там же. С. 200, 201.

363

Мицайков М. Иерархия в праве // Вестник Московского университета. Серия 11: Право. 1999. № 6. С. 53, 55.

364

Шпренгер Г. Взаимодействие: соображения по поводу антропологического понимания масштабов справедливости // Государство и право. 2004. № 5. С. 16.

365

Гурвич Г. Д. Юридический опыт и плюралистическая философия права // Гурвич Г. Д. Философия и социология права: Избранные сочинения / Пер. М. В. Антонова, Л. В. Ворониной. СПб., 2004. С. 293.

366

Там же. С. 308, 608.

367

Мартышин О. В. Проблема ценностей в теории государства и права // Государство и право. 2004. № 10. С. 11.

368

Диденко Н. Г., Селиванов В. Н. Право и свобода // Правоведение. 2001. № 3. С. 16.

369

Самигуллин В. К. Право и неправо // Государство и право. 2002. № 3. С. 8.

370

Философия права: Учебник / О. Г. Данильян, Л. Д. Байрачная, С. И. Максимов и др.; под ред. О. Г. Данильяна. М., 2005. С. 271.

371

Ильин И. А. О сущности правосознания // Ильин И. А. Теория права и государства / Под ред. В. А. Томсинова. М., 2003. С. 165.

372

Диденко Н. Г., Селиванов В. Н. Право и свобода // Правоведение. 2001. № 3. С. 5.

373

Философия права: Учебник / О. Г. Данильян, Л. Д. Байрачная, С. И. Максимов и др.; под ред. О. Г. Данильяна. М., 2005. С. 269–270.

374

Тюрин М. Г. Архетипы национальной правовой культуры. Автореф. дис. … канд. юрид. наук. Ростов н/Д, 2008. С. 13–14.

375

Коэн А. Исследование проблем социальной дезорганизации и отклоняющегося поведения // Социология сегодня. Проблемы и перспективы. М., 1965. С. 537.

376

Лившиц Р. З. Теория права. М., 2000. С. 50.

377

Гелен А. О систематике антропологии // Проблема человека в западной философии. М., 1988. С. 164.

378

Ильин И. А. Теория права и государства. М., 2003. С. 67.

379

Трубецкой Е. Н. Энциклопедия права. СПб., 1998. С. 16.

380

Ветютнев Ю. Ю. Синергетика в праве // Государство и право. 2002. № 4. С. 66.

381

Цит. по: Закомлистов А. Ф. Юридическая философия. СПб., 2003. С. 117.

382

Бачинин В. А. Антропосоциологические проблемы права: методология и эмпирия // Правоведение. 2001. № 3. С. 33.

383

Коэн А. Исследование проблем социальной дезорганизации и отклоняющегося поведения // Социология сегодня. Проблемы и перспективы. М., 1965. С. 545.

384

Кистяковский Б. А. Философия и социология права. СПб., 1998. С. 208.

385

Бачинин В. А. Неправо (негативное право) как категория и социальная реалия // Государство и право. 2001. № 5. С. 15–16, 17.

386

Цыбулевская О. И. Свобода как нравственный источник права // Вопросы теории государства и права: Актуальные проблемы современного Российского государства и права: Межвуз. сб. науч. тр. / Под ред. М. И. Байтина. Саратов, 2003. Вып. 4(13). С. 66.

387

Мунье Э. Персонализм. М., 1992. С. 14.

388

Кондратюк Л. В. Антропология преступления (микрокриминология). М., 2001. С. 7.

389

Явич Л. С. О философии права на XXI век // Правоведение. 2000. № 4. С. 7.

390

Кондратюк Л. В. Антропология преступления (микрокриминология). М., 2001. С. 35.

391

Цит. по: Диденко Н. Г., Селиванов В. Н. Право и свобода // Правоведение. 2001. № 3. С. 8.

392

Фромм Э. Бегство от свободы. Минск, 2004. С. 53, 54.

393

Бердяев Н. А. Философия неравенства: Письма к недругам по социальной философии // Русское зарубежье: Из истории социальной и правовой мысли. Л., 1991. С. 73–74.

394

Петрухин И. Л. Человек как социально-правовая ценность // Государство и право. 1999. № 10. С. 84.

395

Там же. С. 85.

396

Закомлистов А. Ф. Юридическая философия. СПб., 2003. С. 119, 130.

397

Ортега-и-Гассет Х. Человек и люди // Ортега-и-Гассет Х. «Дегуманизация искусства» и другие работы. Эссе о литературе и искусстве: Сборник. М., 1991. С. 259.

398

Левин К. Разрешение социальных конфликтов. / Пер. с англ. СПб., 2000. С. 109–110.

399

Фромм Э. Здоровое общество. Догмат о Христе. М., 2005. С. 105–106.

400

Орзих М. Ф. Личность и право. М., 1975. С. 56.

401

Бачинин В. А. Антропосоциологические проблемы права: методология и эмпирия // Правоведение. 2001. № 3. С. 32.

402

Мартышин О. В. Проблема ценностей в теории государства и права // Государство и право. 2004. № 10. С. 9.

403

Бердяев Н. А. Царство духа и царство кесаря. М., 1995. С. 325.

404

Шапп Я. О свободе, морали и праве // Государство и право. 2002. № 5. С. 91.

405

Трубецкой Е. Н. Энциклопедия права. СПб., 1998. С. 17.

406

Психологические проблемы социальной регуляции поведения. М., 1976. С. 27.

407

Нерсесянц В. С. Философия права: Учебник для вузов. М., 1999. С. 25.

408

Спиридонов Л. И. Теория государства и права. М., 1999. С. 153.

409

Керимов Д. А. Философские проблемы права. М., 1972. С. 407.

410

Орзих М. Ф. Личность и право. М., 1975. С. 86, 89.

411

Эбзеев Б. С. Диалектика индивидуального и коллективного в организации социума и ее отражение в Конституции (к методологии исследования) // Государство и право. 2004. № 2. С. 12.

412

Цыбулевская О. И. Свобода как нравственный источник права // Вопросы теории государства и права: Актуальные проблемы современного Российского государства и права: Межвуз. сб. науч. тр. / Под ред. М. И. Байтина. Саратов, 2003. Вып. 4(13). С. 69.

413

Соловьев Э. Ю. Личность и право // Вопросы философии. 1989. № 8. С. 68.

414

Хеффе О. Политика. Право. Справедливость. М., 1994. С. 248, 289.

415

Кули Ч. Х. Человеческая природа и социальный порядок / Пер. с англ. М., 2000. С. 301.

416

Там же.

417

Кистяковский Б. А. Философия и социология права. СПб., 1998. С. 397.

418

Козловски П. Общество и государство: неизбежный дуализм. М., 1998. С. 255.

419

Нерсесянц В. С. Ценность права как триединство свободы, равенства и справедливости // Проблемы ценностного подхода в праве: традиции и обновление. М., 1996. С. 4, 7.

420

Мартышин О. В. Совместимы ли основные типы понимания права? // Труды Московской государственной юридической академии: Сб. статей. № 10. М., 2003. С. 19.

421

Франк С. Л. Духовные основы общества: Введение в социальную философию // Русское зарубежье: Из истории социальной и правовой мысли. Л., 1991. С. 376.

422

Мысливченко А. Г. Феномен внутренней свободы // О человеческом в человеке. М., 1991. С. 216.

423

Там же. С. 218, 225.

424

Поляков А. В. Общая теория права. СПб., 2003. С. 379.

425

Цит. по: Там же. С. 385.

426

Гриценко Г. Д. Право как социокультурное явление: состояние проблемы и перспективы разрешения. Ставрополь, 2002. С. 317.

427

Лескова И. В. Социокультурная идентичность и правовое воспитание личности // Государство и право. 2007. № 4. С. 91.

428

Гриценко Г. Д. Правопонимание: антропологические и социокультурные аспекты. Ставрополь, 2002. С. 32.

429

Бабенко А. Н. Проблемы обоснования ценностных критериев в праве // Государство и право. 2002. № 12. С. 94–95.

430

Цит. по: Фромм Э. Здоровое общество. Догмат о Христе. М., 2005. С. 266–267.

431

Казимирчук В. П. Социальный механизм действия права // Советское государство и право. 1970. № 10. С. 38.

432

Лапаева В. В. Социология права. М., 2004. С. 216–217.

433

Марочкин С. Ю. Проблема эффективности норм международного права. Иркутск, 1988. С. 49.

434

Закомлистов А. Ф. Юридическая философия. СПб., 2003. С. 161.

435

Явич Л. С. Проблемы правового регулирования советских общественных отношений. М., 1961. С. 32–33.

436

Явич Л. С. Диалектика формы и содержания в праве // Философские проблемы государства и права. Л., 1970. С. 27.

437

Явич Л. С. Проблемы правового регулирования советских общественных отношений. М., 1961. С. 35.

438

Самощенко И. С., Никитинский В. И., Венгеров А. Б. К методике изучения эффективности правовых норм // Советское государство и право. 1971. № 9. С. 72.

439

Керимов Д. А. Категория цели в советском праве // Правоведение. 1964. № 3. С. 31.

440

Никитинский В. И. Эффективность норм трудового права. М., 1971. С. 34.

441

Экимов А. И. Побудительное воздействие правовых целей // Вестник Ленинградского университета. Серия: Экономика, философия, право. 1969. № 11. Вып. 2. С. 101.

442

Фаткуллин Ф. Н. Проблемы общей теории государства и права. Казань, 1987. С. 322–323.

443

Калмыков Ю. Х. О повышении эффективности норм гражданского законодательства // Правоведение. 1973. № 2. С. 41.

444

Эффективность правовых норм / Кудрявцев В. Н., Никитинский В. И., Самощенко И. С., Глазырин В. В. М., 1980. С. 76–77, 80.

445

Fried C. S., Repucci N. D. Youth Violence. Correlates, Interventions, and Legal Implications // Children, Social Science, and the Law. Cambridge, 2002. P. 235.

446

Общая теория государства и права: Академический курс / Под ред. М. Н. Марченко: В 3 т. Т. 3. М., 2001. С. 112.

447

Ильин И. А. О сущности правосознания // Ильин И. А. Теория права и государства / Под ред. В. А. Томсинова. М., 2003. С. 216.

448

Мальцев Г. В. Социалистическое право и свобода личности. М., 1968. С. 43.

449

Морозова Л. А. Теория государства и права. М., 2002. С. 319–320; Теория государства и права: Курс лекций / Под ред. Н. И. Матузова, А. В. Малько. М., 1997. С. 632–633.

450

Прозоров В. Ф. Качество и эффективность хозяйственного законодательства в условиях рынка. М., 1991. С. 79, 100–101.

451

Глазырин В. В., Никитинский В. И. Эффективность правоприменительных актов // Советское государство и право. 1984. № 2. С. 11.

452

Керимов Д. А. Психология и право // Государство и право. 1992. № 12. С. 14.

453

Цит. по: Русская философия и социология права. Ростов н/Д, 2004. С. 323.

454

Марченко М. Н. Проблемы теории государства и права. М., 2001. С. 661–662.

455

Чистое учение о праве Ганса Кельзена: Сб. переводов. М., 1987. Вып. 1. С. 51–52.

456

Мунье Э. Персонализм. М., 1992. С. 68–69.

457

Франк С. Л. Духовные основы общества: Введение в социальную философию // Русское зарубежье: Из истории социальной и правовой мысли. Л., 1991. С. 302–303.

458

Фромм Э. Бегство от свободы. Минск, 2004. С. 38.

459

Еллинек Г. Общее учение о государстве. Цит. по: Шафиров В. М. Право в человеческом измерении // Правоведение. 2004. № 3. С. 212.

460

Трубецкой Е. Н. Энциклопедия права. СПб., 1998. С. 24.

461

Шафиров В. М. Право в человеческом измерении // Правоведение. 2004. № 3. С. 212.

462

Гурвич Г. Д. Юридический опыт и плюралистическая философия права // Гурвич Г. Д. Философия и социология права: Избранные сочинения / Пер. М. В. Антонова, Л. В. Ворониной. СПб., 2004. С. 608.

463

Фаткуллин Ф. Н. Проблемы теории государства и права. Казань, 1987. С. 323.

464

Цит. по: Моисеев С. В. Философия права: Курс лекций. Новосибирск, 2003. С. 145–146.

465

Никитинский В. И. Эффективность норм трудового права. М., 1971. С. 40, 44.

466

Малько А. В., Шундиков К. В. Правовая политика современной России: цели и средства // Государство и право. 2001. № 7. С. 21.

467

Керимов Д. А. Методология права (предмет, функции, проблемы философии права). М., 2001. С. 299.

468

Лейст О. Э. Сущность права. М., 2002. С. 31.

469

Бачило И. Л. Проблемы гармонизации в законодательстве // Журнал российского права. 2000. № 9. С. 85.

470

Ошеров М. С., Спиридонов Л. И. Общественное мнение и право. Л., 1985. С. 62.

471

Ильин И. А. О сущности правосознания // Ильин И. А. Теория права и государства / Под ред. В. А. Томсинова. М., 2003. С. 186.

472

Психологические проблемы социальной регуляции поведения. М., 1976. С. 16.

473

Там же. С. 17.

474

Там же. С. 19.

475

Ильин М. В. Слова и смыслы. Опыт описания ключевых политических понятий. М., 1997. С. 203.

476

Лейст О. Э. Сущность права. М., 2002. С. 91–93.

477

Ильин М. В. Слова и смыслы. Опыт описания ключевых политических понятий. М., 1997. С. 204.

478

Фромм Э. Здоровое общество. Догмат о Христе. М., 2005. С. 115.

479

Долгова А. И. Правосознание как условие эффективности закона // Эффективность применения уголовного закона. М., 1973. С. 69.

480

Цит. по: Теория государства и права: Хрестоматия: В 2 т. / Авт. – сост. В. В. Лазарев, С. В. Липень. М., 2001. Т. 2. С. 228.

481

Системность законодательства как фактор повышения его качества // Государство и право. 2002. № 8. С. 14.

482

Кудрявцев В. Н. Преступность и нравы переходного общества. М., 2002. С. 117.

483

Проблемы общей теории права и государства / Под ред. В. С. Нерсесянца. М., 2002. С. 513–514.

484

Спиридонов Л. И. Теория государства и права. М., 1999. С. 222.

485

Маритен Ж. Человек и государство. М., 2000. С. 60.

486

Тихомиров Ю. А. Законодательная техника как фактор эффективности законодательной и правоприменительной деятельности // Проблемы юридической техники: Сб. статей / Под ред. В. М. Баранова. Н. Новгород, 2000. С. 39.

487

Митрошенков О. А. Социальная политика в России: мегатенденции 1999–2010 гг. // Политическая мысль 2-й половины XX века: Хрестоматия / Сост. В. А. Мальцев. Пермь, 1999. С. 249–251.

488

Общая теория государства и права: Академический курс: В 3 т. Т. 3 / Под ред. М. Н. Марченко. М., 2001. С. 115.

489

Баранов В. М. Истинность норм советского права. Проблемы теории и практики. Саратов, 1989. С. 245.

490

Общая теория государства и права: Академический курс: В 3 т. Т. 3 / Под ред. М. Н. Марченко. М., 2001. С. 118.

491

Лазарев В. В. Инструментальный подход к праву // Труды Московской государственной юридической академии. Сб. статей. М., 2003. № 10. С. 96.

492

Малько А. В. Категория «правовая жизнь»: проблемы становления // Государство и право. 2001. № 5. С. 7.

493

Саидов А. Х. О предмете антропологии права // Государство и право. 2004. № 2. С. 63.

494

Эбзеев Б. С. Диалектика индивидуального и коллективного в организации социума и ее отражение в Конституции (к методологии исследования) // Там же. С. 6.

495

Саидов А. Х. О предмете антропологии права // Там же. С. 64.

496

Барулин В. С. Российский человек в XX веке. Потери и обретение себя. СПб., 2000. С. 57.

497

Рабинович П. М. Право как явление общественного сознания. (К дискуссии об объективном и субъективном в праве) // Правоведение. 1972. № 2. С. 108.

498

Арановский К. В. Мифология и мировоззрение в соотношении с государственно-правовым регулированием // Журнал российского права. 2002. № 9. С. 84.

499

Рулан Н. Юридическая антропология. М., 2000. С. 51.

500

Маритен Ж. Человек и государство. М., 2000. С. 58–59.

501

Бачинин В. А. Антропосоциологические проблемы права: методология и эмпирия // Правоведение. 2001. № 3. С. 36.

502

Новик Ю. И. Психологические проблемы правового регулирования. М., 1989. С. 5.

503

Фрейд З. Введение в психоанализ: Лекции. М., 1989. С. 413.

504

Сорокин П. А. Человек. Цивилизация. Общество. – Цит. по: Агафонов Ю. А., Шалин В. В., Зимонина Н. А. Русская философия и социология права. Ростов н/Д, 2004. С. 364, 368.

505

Рабинович П. М. Право как явление общественного сознания. (К дискуссии об объективном и субъективном в праве) // Правоведение. 1972. № 2. С. 115.

506

Орзих М. Ф. Объективное, субъективное и юридическое (к дискуссии «Объективное и субъективное в праве») // Там же. № 3. С. 95.

507

Кондратюк Л. В. Антропология преступления (микрокриминология). М., 2001. С. 2.

508

Флоренский П. А. Столп и утверждение истины. М., 1990. Т. 1. С. 174.

509

Новгородцев П. И. Об общественном идеале. М., 1991. С. 165–166.

510

Барулин В. С. Российский человек в XX веке. Потери и обретение себя. СПб., 2000. С. 74.

511

См., напр: Коэн А. Исследование проблем социальной дезорганизации и отклоняющегося поведения // Социология сегодня. Проблемы и перспективы. М., 1965. С. 524.

512

Кондратюк Л. В. Антропология преступления (микрокриминология). М., 2001. С. 4.

513

Цит. по: Фромм Э. Бегство от свободы. Минск, 2004. С. 23.

514

Коэн А. Исследование проблем социальной дезорганизации и отклоняющегося поведения // Социология сегодня. Проблемы и перспективы. М., 1965. С. 530, 531.

515

Мунье Э. Персонализм. М., 1992. С. 33.

516

Философия права: Учебник / О. Г. Данильян, Л. Д. Байрачная, С. И. Максимов и др.; под ред. О. Г. Данильяна. М., 2005. С. 232–233.

517

Момов В. Норма и мотив поведения // Вопросы философии. 1972. № 8. С. 111.

518

Новик Ю. И. Психологические проблемы правового регулирования. М., 1989. С. 25.

519

Там же. С. 60–61.

520

Там же. С. 27–31.

521

Там же. С. 44.

522

Орзих М. Ф. Личность и право. М., 1975. С. 19–20.

523

Соловьева О. В. Современное правовое пространство: социально-психологические проблемы //Социальная психология в современном мире. М., 2002. С. 272–273.

524

Там же. С. 274.

525

Орзих М. Ф. Личность и право. М., 1975. С. 21–22.

526

Там же. С. 22.

527

Парыгин Б. Д. Основы социально-психологической теории. М., 1971. С. 99.

528

Цит. по: Там же.

529

Там же. С. 101.

530

Кон И. С. Социология личности. М., 1967.

531

Цит. по: Парыгин Б. Д. Основы социально-психологической теории. М., 1971. С. 102.

532

Цит. по: Там же.

533

Цит. по: Там же. С. 103.

534

Там же. С. 106.

535

Там же. С. 118, 119.

536

Там же. С. 122.

537

Цит. по: Орзих М. Ф. Личность и право. М., 1975. С. 29.

538

Психологические проблемы социальной регуляции поведения. М., 1976. С. 200.

539

Цит. по: Орзих М. Ф. Личность и право. М., 1975. С. 31.

540

Там же. С. 35, 37.

541

Петражицкий Л. И. Теория права и государства в связи с теорией нравственности. СПб., 2000. С. 126–127.

542

Новик Ю. И. Психологические проблемы правового регулирования. М., 1989. С. 87–88.

543

Ломов Б. Ф. Методологические и теоретические проблемы психологии. М., 1984. С. 82.

544

Парыгин Б. Д. Основы социально-психологической теории. М., 1971. С. 126.

545

Божович Л. И. Личность и ее формирование в детском возрасте. М., 1968. С. 174.

546

Дивитовская Н. Л. О позиции личности // Социальная психология и философия. Л., 1971. Вып. 1. С. 161.

547

Новик Ю. И. Психологические проблемы правового регулирования. М., 1989. С. 89–90.

548

Там же. С. 91–92.

549

Там же. С. 82.

550

Кудрявцев В. Н. Правовое поведение: норма и патология. М., 1982. С. 58.

551

Новик Ю. И. Психологические проблемы правового регулирования. М., 1989. С. 11.

552

Лукашева Е. А. Право, мораль, личность. М., 1986. С. 13. – Цит. по: Новик Ю. И. Психологические проблемы правового регулирования. М., 1989. С. 12.

553

Кульчар К. Основы социологии права. М., 1981. С. 110. – Цит. по: Там же.

554

Нерсесянц В. С. Право и закон. М., 1973. С. 342. – Цит. по: Там же.

555

Новик Ю. И. Психологические проблемы правового регулирования. М., 1989. С. 13.

556

Кондратюк Л. В. Антропология преступления (микрокриминология). М., 2001. С. 144.

557

Максимов С. В. Коррупция. Закон. Ответственность. М., 2000. С. 31.

558

Шорохова Е. В., Бобнева М. И. Проблемы изучения психологических механизмов регуляции различных видов социального поведения // Психологические механизмы регуляции социального поведения. М., 1979. С. 11.

559

Арановский К. В. Мифология и мировоззрение в соотношении с государственноправовым регулированием // Журнал российского права. 2002. № 9. С. 89.

560

Шпренгер Г. Взаимодействие: соображения по поводу антропологического понимания масштабов справедливости // Государство и право. 2004. № 5. С. 16.

561

Брызгалов А. И. Юридическая наука сегодня: теоретико-методологические проблемы, которые ждут решения // Журнал российского права. 2001. № 6. С. 49.

562

Василькова В. В. Порядок и хаос в развитии социальных систем. (Синергетика и теория социальной самоорганизации). СПб., 1999. С. 376.

563

Элиаде М. Священное и мирское. М., 1994. С. 129–130.

564

Байниязов Р. С. Правосознание и российский правовой менталитет // Правоведение. 2000. № 2. С. 32.

565

Василькова В. В. Порядок и хаос в развитии социальных систем. (Синергетика и теория социальной самоорганизации). СПб., 1999. С. 349.

566

Тюрин М. Г. Архетипы национальной правовой культуры. Автореф. дис. … канд. юрид. наук. Ростов н/Д, 2008. С. 15.

567

Мысливченко А. Г. Феномен внутренней свободы // О человеческом в человеке. М., 1991. С. 212.

568

Там же. С. 213.

569

Там же.

570

Момов В. Норма и мотив поведения // Вопросы философии. 1972. № 8. С. 110.

571

Новик Ю. И. Психологические проблемы правового регулирования. М., 1989. С. 74.

572

Личность и уважение к закону. Социологический аспект. М., 1979. С. 31.

573

Яковлев А. М. Преступность и социальная психология. М., 1971. С. 40.

574

Петражицкий Л. И. Теория права и государства в связи с теорией нравственности. СПб., 2000. С. 265–266.

575

Там же. С. 266.

576

Белинская Е. П. Исследование личности: традиции и перспективы // Социальная психология в современном мире. М., 2002. С. 42.

577

Там же. С. 43.

578

Фромм Э. Здоровое общество. Догмат о Христе. М., 2005. С. 19.

579

Бачинин В. А. Антропосоциологические проблемы права: методология и эмпирия // Правоведение. 2001. № 3. С. 35.

580

Ивашевский С. Л. Идеальная сущность права: постановка проблемы // Журнал российского права. 2007. № 1. С. 109.

581

Ллойд Д. Идея права / Пер. с англ. М. А. Юмашевой, Ю. М. Юмашева. М., 2004. С. 25.

582

Барулин В. С. Российский человек в XX веке. Потери и обретение себя. СПб., 2000. С. 11.

583

Там же.

584

Фромм Э. Бегство от свободы. Минск, 2004. С. 177, 178.

585

Гриценко Г. Д. Правопонимание: антропологические и социокультурные аспекты. Ставрополь, 2002. С. 14–15.

586

Ортега-и-Гассет Х. Человек и люди // Ортега-и-Гассет Х. «Дегуманизация искусства» и другие работы. Эссе о литературе и искусстве. Сборник. М., 1991. С. 242.

587

Закомлистов А. Ф. Юридическая философия. СПб., 2003. С. 343–344.

588

Гуревич П. С. Антропологический ренессанс. – Цит. по: Саидов А. Х. О предмете антропологии права // Государство и право. 2004. № 2. С. 63.

589

Сычев Ю. В. Микросреда и личность (философские и социологические аспекты). М., 1974. С. 28.

590

Цит. по: Там же. С. 25.

591

Философия права: Учебник / О. Г. Данильян, Л. Д. Байрачная, С. И. Максимов и др.; под ред. О. Г. Данильяна. М., 2005. С. 243.

592

Фромм Э. Бегство от свободы. Минск, 2004. С. 355–356.

593

Фромм Э. Здоровое общество. Догмат о Христе. М., 2005. С. 94, 95–96.

594

Психологические проблемы социальной регуляции поведения. М., 1976. С. 64, 65.

595

Там же. С. 65.

596

Там же. С. 69.

597

Смирнов Г. Л. Советский человек. М., 1971. С. 30.

598

Мысливченко А. Г. Феномен внутренней свободы // О человеческом в человеке. М., 1991. С. 208–209.

599

Барулин В. С. Российский человек в XX веке. Потери и обретение себя. СПб., 2000. С. 67, 66.

600

Цит. по: Психологические проблемы социальной регуляции поведения. М., 1976. С. 130–131.

601

Франкл В. Человек в поисках смысла. – Цит. по: Кондратюк Л. В. Антропология преступления (микрокриминология). М., 2001. С. 47–48.

602

Кондратюк Л. В. Антропология преступления (микрокриминология). М., 2001. С. 58.

603

Ллойд Д. Идея права / Пер. с англ. М. А. Юмашевой, Ю. М. Юмашева. М., 2004. С. 14, 15–16.

604

Там же. С. 14–15.

605

Лакс Дж. О плюрализме человеческой природы // Вопросы философии. 1992. № 10. С. 106.

606

Фромм Э. Анатомия человеческой деструктивности. М., 1998. С. 287.

607

Фромм Э. Бегство от свободы. Минск, 2004. С. 29–30.

608

Гуревич П. С. Уникальное творение Вселенной? // О человеческом в человеке. М., 1991. С. 276.

609

Мунье Э. Персонализм. М., 1992. С. 49.

610

Хорни К. Невротическая личность нашего времени // Хорни К. Собрание сочинений: В 3 т. Т. 1. С. 279.

611

Фромм Э. Здоровое общество. Догмат о Христе. М., 2005. С. 20.

612

Психологические проблемы социальной регуляции поведения. М., 1976. С. 136.

613

Кондратюк Л. В. Антропология преступления (микрокриминология). М., 2001. С. 8.

614

Там же. С. 71.

615

Аббаньяно Н. Введение в экзистенциализм. СПб., 1998. С. 109.

616

Кондратюк Л. В. Антропология преступления (микрокриминология). М., 2001. С. 71–72.

617

Там же. С. 14.

618

Честнов И. Л. Правопонимание в эпоху постмодерна // Правоведение. 2002. № 2. С. 12–13.

619

Фромм Э. Здоровое общество. Догмат о Христе. М., 2005. С. 31.

620

Философия права: Учебник / О. Г. Данильян, Л. Д. Байрачная, С. И. Максимов и др.; под ред. О. Г. Данильяна. М., 2005. С. 239.

621

Фромм Э. Бегство от свободы. Минск, 2004. С. 52.

622

Гуревич П. С. Уникальное творение Вселенной? // О человеческом в человеке. М., 1991. С. 280.

623

Кондратюк Л. В. Антропология преступления (микрокриминология). М., 2001. Предисловие. С. 1.

624

Фромм Э. Ситуация человека – ключ к гуманистическому психоанализу // Проблема человека в западной философии. М., 1988. С. 445.

625

Ортега-и-Гассет Х. Человек и люди // Ортега-и-Гассет Х. «Дегуманизация искусства» и другие работы. Эссе о литературе и искусстве. Сборник. М., 1991. С. 242.

626

Фромм Э. Ситуация человека – ключ к гуманистическому психоанализу // Проблема человека в западной философии. М., 1988. С. 445, 446.

627

Мунье Э. Персонализм. М., 1992. С. 31.

628

Плеснер Х. Ступени органического и человек. Введение в философскую антропологию // Проблема человека в западной философии. М., 1988. С. 136.

629

Там же. 102.

630

Бердяев Н. А. Человек. Микрокосм и макрокосм // Феномен человека: Антология. М., 1993. С. 30.

631

Кондратюк Л. В. Антропология преступления (микрокриминология). М., 2001. Предисловие. С. 1.

632

Франкл В. Человек в поисках смысла. М., 1990. С. 52.

633

Кондратюк Л. В. Антропология преступления (микрокриминология). М., 2001. С. 56.

634

Фромм Э. Здоровое общество. Догмат о Христе. М., 2005. С. 48.

635

Бачинин В. А. Антропосоциологические проблемы права: методология и эмпирия // Правоведение. 2001. № 3. С. 32, 31.

636

Там же. С. 33.

637

Петрухин И. Л. Человек как социально-правовая ценность // Государство и право. 1999. № 10. С. 83.

638

Фромм Э. Здоровое общество. Догмат о Христе. М., 2005. С. 47.

639

Философия права: Учебник / О. Г. Данильян, Л. Д. Байрачная, С. И. Максимов и др.; под ред. О. Г. Данильяна. М., 2005. С. 235–236.

640

Ильин И. А. О сущности правосознания // Ильин И. А. Теория права и государства / Под ред. В. А. Томсинова. М., 2003. С. 219.

641

Российская цивилизация: Этнокультурные и духовные аспекты. Энциклопедический словарь. М., 2001. С. 69.

642

Цит. по: Там же.

643

Fried C. S., Repucci N. D. Youth Violence. Correlates, Interventions, and Legal Implications // Children, Social Science, and the Law. Cambridge, 2002. P. 239.

644

Цит. по: Фромм Э. Здоровое общество. Догмат о Христе. М., 2005. С. 10–11.

645

Ллойд Д. Идея права / Пер. с англ. М. А. Юмашевой, Ю. М. Юмашева. М., 2004. С. 45.

646

Инкельс А. Личность и социальная структура // Социология сегодня. Проблемы и перспективы. М., 1965. С. 276.

647

Фромм Э. Анатомия человеческой деструктивности. М., 1998. С. 246, 253.

648

Фромм Э. Бегство от свободы. Минск, 2004. С. 234, 238.

649

Бэран Р., Ричардсон Д. Агрессия. СПб., 1997. С. 195.

650

Fried C. S., Repucci N. D. Youth Violence. Correlates, Interventions, and Legal Implications // Children, Social Science, and the Law. Cambridge, 2002. P. 246.

651

Ibid. P. 240.

652

Ibid. P. 244.

653

Кондратюк Л. В. Антропология преступления (микрокриминология). М., 2001. С. 81.

654

Там же. С. 64.

655

Там же. С. 65.

656

Ильин И. А. О сущности правосознания // Ильин И. А. Теория права и государства / Под ред. В. А. Томсинова. М., 2003. С. 233.

657

Шпренгер Г. Взаимодействие: соображения по поводу антропологического понимания масштабов справедливости // Государство и право. 2004. № 5. С. 20, 21.

658

Закомлистов А. Ф. Юридическая философия. СПб., 2003. С. 290.

659

Ортега-и-Гассет Х. Человек и люди // Ортега-и-Гассет Х. «Дегуманизация искусства» и другие работы. Эссе о литературе и искусстве. Сборник. М., 1991. С. 316.

660

Гелен А. О систематике антропологии // Проблема человека в западной философии. М., 1988. С. 166.

661

Фромм Э. Здоровое общество. Догмат о Христе. М., 2005. С. 52, 227.

662

Фромм Э. Бегство от свободы. Минск, 2004. С. 368.

663

Закомлистов А. Ф. Юридическая философия. СПб., 2003. С. 464.

664

Там же. С. 465.

665

Кондратюк Л. В. Антропология преступления (микрокриминология). М., 2001. С. 72–73.

666

Хорни К. Невротическая личность нашего времени // Хорни К. Собрание сочинений: В 3 т. Т. 1. С. 286.

667

Кондратюк Л. В. Антропология преступления (микрокриминология). М., 2001. С. 37.

668

Цит. по: Там же. С. 73.

669

Цит. по: Там же.

670

Цит. по: Там же. С. 74.

671

Фромм Э. Здоровое общество. Догмат о Христе. М., 2005. С. 21.

672

Там же. С. 27.

673

Инкельс А. Личность и социальная структура // Социология сегодня. Проблемы и перспективы. М., 1965. С. 282.

674

Хорни К. Невротическая личность нашего времени // Хорни К. Собрание сочинений: В 3 т. Т. 1. С. 293.

675

Фромм Э. Здоровое общество. Догмат о Христе. М., 2005. С. 39.

676

Там же. С. 40.

677

Там же. С. 46.

678

Парыгин Б. Д. Основы социально-психологической теории. М., 1971. С. 129, 130.

679

Фромм Э. Здоровое общество. Догмат о Христе. М., 2005. С. 42.

680

Там же. С. 130–131.

681

Там же. С. 110.

682

Там же. С. 141, 142–143.

683

Там же. С. 144.

684

Цит. по: Там же. С. 250.

685

Психологические проблемы социальной регуляции поведения. М., 1976. С. 36.

686

Султанов Ш. Дух евразийца // Наш современник. 1992. № 7. С. 143.

687

Культурология. XX век. Словарь. М., 1991. С. 241.

688

История ментальностей. Историческая антропология. Зарубежные исследования в обзорах и рефератах. М., 1996. С. 25.

689

Арон Р. Этапы развития социологической мысли. М., 1993. С. 318–319.

690

Леви-Брюль Л. Первобытное мышление. М., 1930. С. 71.

691

Кассирер Э. Опыт о человеке // Проблема человека в западной философии. М., 1988. С. 7.

692

Токвиль А. Демократия в Америке. М., 1992. С. 120–137.

693

Февр Л. Бои за историю. М., 1991. С. 97–112.

694

Цит. по: История ментальностей. Историческая антропология. Зарубежные исследования в обзорах и рефератах. М., 1996. С. 29.

695

Дубов И. Г. Феномен менталитета: психологический анализ // Вопросы психологии. 1993. № 5. С. 27–28.

696

Дюби Ж. История ментальностей // История ментальностей. Историческая антропология. Зарубежные исследования в обзорах и рефератах. М., 1996. С. 20.

697

Гриценко Г. Д. Право как социокультурное явление: состояние проблемы и перспективы разрешения. Ставрополь, 2002. С. 266.

698

Там же. С. 266–267.

699

Сорокин В. В. Правосознание в переходный период общественного развития // Журнал российского права. 2002. № 10. С. 60.

700

Косарев А. И. Государство и право в идеологии оптимизма // Новая правовая мысль. 2006. № 5. С. 3.

701

Зрячкин А. Н. К вопросу о соотношении причин и источников правового нигилизма // Там же. № 2. С. 20.

702

Невважай И. Д. Типы правовой культуры и формы правосознания // Право ведение. 2000. № 2. С. 27.

703

Бондарев А. С. Правовой нигилизм – форма правовой антикультуры личности // Вестник Пермского университета. Серия: Юридические науки. 2001. Вып. 2. С. 23.

704

Гриценко Г. Д. Право как социокультурное явление: состояние проблемы и перспективы разрешения. Ставрополь, 2002. С. 303.

705

Там же. С. 308.

706

Там же. С. 294.

707

Барулин В. С. Российский человек в XX веке. Потери и обретение себя. СПб., 2000. С. 193.

708

Ильин И. А. О сущности правосознания // Ильин И. А. Теория права и государства / Под ред. В. А. Томсинова. М., 2003. С. 167.

709

Гриценко Г. Д. Право как социокультурное явление: состояние проблемы и перспективы разрешения. Ставрополь, 2002. С. 261.

710

Ивашевский С. Л. Идеальная сущность права: постановка проблемы // Журнал российского права. 2007. № 1. С. 111.

711

Аксаков К. С. О русском воззрении // Русская идея / Сост. М. А. Маслин. М., 1992. С. 114.

712

Гриценко Г. Д. Право как социокультурное явление: состояние проблемы и перспективы разрешения. Ставрополь, 2002. С. 273.

713

Там же. С. 311.

714

Сорокин В. В. Правосознание в переходный период общественного развития // Журнал российского права. 2002. № 10. С. 62.

715

Цит. по: Мартышин О. В. О некоторых особенностях российской правовой и политической культуры // Государство и право. 2003. № 10. С. 25–26.

716

Бердяев Н. А. Истоки и смысл русского коммунизма. М., 1990. С. 15.

717

Степанов В. Ф. Российский менталитет и особенности российской государственности // Государство и право. 2007. № 4. С. 99.

718

Барулин В. С. Российский человек в XX веке. Потери и обретение себя. СПб., 2000. С. 196.

719

Ключевский В. О. Русская история. Полный курс лекций в трех книгах. Кн. 1. М., 1993. С. 276.

720

Сикорский И. А. Черты из психологии славян. Этнопсихологические сюжеты (из отечественного наследия). – Цит. по: Барулин В. С. Российский человек в XX веке. Потери и обретение себя. СПб., 2000. С. 196.

721

Барулин В. С. Российский человек в XX веке. Потери и обретение себя. СПб., 2000. С. 197, 198.

722

Там же. С. 198.

723

Франк С. Л. Смысл жизни. М., 2004. С. 12.

724

Бердяев Н. А. Русская идея // Самопознание: Сочинения. М., 1998. С. 144.

725

Степанов В. Ф. Российский менталитет и особенности российской государственности // Государство и право. 2007. № 4. С. 100.

726

Барулин В. С. Российский человек в XX веке. Потери и обретение себя. СПб., 2000. С. 199.

727

Хорни К. Невротическая личность нашего времени // Хорни К. Собрание сочинений: В 3 т. Т. 1. С. 393.

728

Барулин В. С. Российский человек в XX веке. Потери и обретение себя. СПб., 2000. С. 203.

729

Лебон Г. Психология социализма // Литературное обозрение. 1991. № 6. С. 82–83.

730

Гуляихин В. Н. Идеализм российского основного закона как фактор правового нигилизма // Новая правовая мысль. 2004. № 4. С. 21.

731

Гриценко Г. Д. Право как социокультурное явление: состояние проблемы и перспективы разрешения. Ставрополь, 2002. С. 123–124.

732

Кудрявцев В. Н. Преступность и нравы переходного общества. М., 2002. С. 138.

733

Социальная цена либерального реформирования. М., 2001. С. 96.

734

Ильин И. А. О сущности правосознания // Ильин И. А. Теория права и государства / Под ред. В.А.Томсинова. М., 2003. С. 187.

735

Барулин В. С. Российский человек в XX веке. Потери и обретение себя. СПб., 2000. С. 380.

736

Алмонд Г., Верба С. Гражданская культура и стабильность демократии // Полис. 1992. № 4. С. 122–134.

737

Затонский В. А. Правосознание как важнейший фактор повышения дееспособности гражданского общества и усиления государственности // Новая правовая мысль. 2005. № 2. С. 10.

738

Там же. С. 11.

739

Гриценко Г. Д. Право как социокультурное явление: состояние проблемы и перспективы разрешения. Ставрополь, 2002. С. 136.

740

Неновски Н. Право и ценности. М., 1987. С. 185–186.

741

Рассмотрение права как духовного образования существовало и в советской юридической науке, хотя во многом сводилось к проблеме соотношения объективного и субъективного в праве. Так, П. М. Рабинович указывал, что право как система норм поведения, установленных в классовом обществе государством, относится к духовной области бытия общества. «Вместилищем» права выступает особая область общественного сознания, ибо юридические правила существовать реально иначе не могут. Идеальный характер любых социальных норм, включая и юридические, выражается в том, что они представляют собой образы, мысленные модели поведения, не обладающие какими-либо физическими, химическими свойствами. Юридические нормы суть психические образования, хотя и запечатленные материальными средствами. В то же время он отмечал, что, «хотя в праве не может быть ничего такого, чего не было бы в правосознании, само по себе правосознание законодателя, не «организованное» по особым законам и не объективированное посредством специфических форм, – это еще не право».

742

Социальные отклонения. М., 1989. С. 21, 23.

743

Гриценко Г. Д. Право как социокультурное явление: состояние проблемы и перспективы разрешения. Ставрополь, 2002. С. 210–211.

744

Коркунов Н. М. Лекции по общей теории права. СПб., 2003. С. 60–62.

745

Казимирчук В. П. Социальный механизм действия права // Советское государство и право. 1970. № 10. С. 37.

746

Мунье Э. Персонализм. М., 1992. С. 64.

747

Ife J. Human Rights and Social Work. Towards Right-Based Practice. Cambridge, 2001. P. 1.

748

Forsythe D. P. Human Rights in International Relations. Cambridge, 2000. P. 30.

749

Философия права: Учебник / О. Г. Данильян, Л. Д. Байрачная, С. И. Максимов и др.; под ред. О. Г. Данильяна. М., 2005. С. 228.

750

Ильин И. А. О сущности правосознания // Ильин И. А. Теория права и государства / Под ред. В. А. Томсинова. М., 2003. С. 199, 200.

751

Бобнева М. И. Социальные нормы и регуляция поведения. М., 1978. С. 4.

752

Петражицкий Л. И. Теория права и государства в связи с теорией нравственности. СПб., 2000. С. 44.

753

Ильин И. А. О сущности правосознания // Ильин И. А. Теория права и государства / Под ред. В. А. Томсинова. М., 2003. С. 188.

754

Там же. С. 172.

755

Там же. С. 188.

756

Бачинин В. А. Антропосоциологические проблемы права: методология и эмпирия // Правоведение. 2001. № 3. С. 37–38.

757

Цит. по: Ковалев В. И. Мотивы поведения и деятельность. М., 1988. С. 21.

758

Психологические проблемы социальной регуляции поведения. М., 1976. С. 172.

759

Ковалев В. И. Мотивы поведения и деятельность. М., 1988. С. 28–29.

760

Психологические проблемы социальной регуляции поведения. М., 1976. С. 173.

761

Там же. С. 175–176.

762

Там же. С. 177.

763

Рубинштейн С. Л. Основы общей психологии. М., 1946. С. 306.

764

Психологические проблемы социальной регуляции поведения. М., 1976. С. 180.

765

Там же. С. 181–182.

766

Там же. С. 183.

767

См., напр: Там же. С. 185.

768

Там же. С. 185, 187–188.

769

Ife J. Human Rights and Social Work. Towards Right-Based Practice. Cambridge, 2001. P. 81.

770

Психологические проблемы социальной регуляции поведения. М., 1976. С. 202.

771

Там же. С. 200.

772

Мясищев В. Н. Проблема потребностей в системе психологии // Ученые записки ЛГУ. 1957. Вып. 11. № 244. С. 10.

773

Психологические проблемы социальной регуляции поведения. М., 1976. С. 195.

774

Там же. С. 196.

775

Там же. С. 199.

776

Там же.

777

Ковалев В. И. Мотивы поведения и деятельность. М., 1988. С. 37.

778

Цит. по: Инкельс А. Личность и социальная структура // Социология сегодня. Проблемы и перспективы. М., 1965. С. 284.

779

Цит. по: Психологические проблемы социальной регуляции поведения. М., 1976. С. 262.

780

Там же. С. 264.

781

Парыгин Б. Д. Основы социально-психологической теории. М., 1971. С. 135.

782

Там же.

783

Фромм Э. Здоровое общество. Догмат о Христе. М., 2005. С. 87.

784

Психологические проблемы социальной регуляции поведения. М., 1976. С. 191.

785

Савельева Е. М. Проблемы совершенствования законодательной деятельности в России на федеральном уровне // Государство и право. 2001. № 9. С. 5.

786

Фромм Э. Здоровое общество. Догмат о Христе. М., 2005. С. 314, 315–316.

Content

С. А. Жинкин
Психологические проблемы эффективности права

Предисловие

Глава 1 Понятие и виды эффективности права

1.1. Развитие представлений об эффективности права как социально-духовного регулятора и ее психологических аспектах в философской, социологической, психологической и юридической науке

1.2. Понятие эффективности норм права и его соотношение с понятием эффективности права

1.3. Методология исследования эффективности права и норм законодательства

1.4. Виды эффективности права и норм законодательства

Глава 2 Факторы эффективности права как социально-духовного регулятора и конкретных норм законодательства

2.1. Онтологические предпосылки эффективности права

2.2. Аксиологические предпосылки эффективности права

2.3. Факторы эффективности норм законодательства

Глава 3 Проблемы взаимодействия личности и правовой системы общества в целях обеспечения эффективности права

3.1. Взаимодействие права и личности: проблемы эффективности

3.2. Проблема природы человека и детерминация правового поведения

3.3. Мотивы, потребности, ожидания и их роль в обеспечении эффективности права

Заключение

Литература

Примечания