Горбунова Екатерина Анатольевна

Дверь. Сборник мистических рассказов (СИ)

Дверь.

Это была самая странная услуга за всю ее жизнь, которую ей предложили: на Центральной площади города сидел на корточках молодой человек, внешне смахивающий на что-то среднее между повзрослевшим Гарри Поттером и Сумасшедшим Шляпником из «Алисы в стране Чудес», рядом с ним возвышался дверной проем с дверью, на которой красовалась надпись: «Если ты решил изменить судьбу – открой меня и зайди. Хранитель закроет за тобой пути назад».

- И что, сработает? – Полина недоверчиво сморщила носик и улыбнулась. - Или Уэллса рекламируете?

- Пока никто не жаловался, - парень говорил глухо и неэмоционально. - Уэллса рекламировать не надо.

- А стоит это удовольствие?...

- Цена на усмотрение клиента.

Она просто чувствовала, как в ней это растет, с каждым часом, да что с каждым часом – минутой, мгновением. Это ужасало. Потому что было неотвратимо и неизбежно. Инородное тело, внедренное в ее жизненное пространство.

Наверное, надо было бы относиться по-другому. У нее были подруги, которые просто сходили с ума от своего «интересного положения», а вот она так не могла. Почему нет такого рычажка – нажал и переключился, воспринимаешь свое состояние адекватно, согласно принятым нормам: радуешься, присматриваешься к детским вещичкам, трещишь безумолку про любовь к новорожденным… Нана же с содроганием представляла, что внутри нее поселился кто-то маленький и прожорливый, он поглощает ее клетки, забирает питательные вещества, чтобы расти, паразитирует на ее организме.

Лука достал из шкатулки кисти и краски. Педантично разложил это все перед собой на столе. Прислушался к внутреннему состоянию, и только потом извлек несколько листов бумаги. Вгляделся в ровную белую поверхность. Помявшись, будто перед кем заискиваясь, вытащил простой карандаш. Проверил его остроту кончиком пальца, решил немного подточить…

Лука понимал, что он просто тянет время, что он соблюдает придуманный когда-то давно ритуал, не отступая ни на шаг. Но и не продвигается вперед тоже… Это была проблема. Он хотел об этом поговорить. Записался на прием к психотерапевту. А потом не пошел. Ну, что бы ему посоветовали?

А если представить возможный разговор, то вообще получался полный неадекват:

«- Расскажите, с чем вы пришли?

- Я хочу нарисовать шедевр!

- Написать шедевр?

- Нет. Пишут рассказы, романы, повести, полотна. Я тонко чувствую разницу, поймите…» - и ушли в сторону от основной проблемы. Но если допустить такую мысль, что не ушли, получается не лучше:

«- Расскажите, с чем вы пришли?

- Я хочу нарисовать шедевр!

- Так рисуйте, воплотите мечту в жизнь.

- Я не умею рисовать…»

Полина хотела конкретики. Парень отвечал обтекаемо и неполно. Ее обуревали чувства, а он плавал в волнах своего воображаемого мира.

- Где доказательства того, что я заплачу тебе деньги, и получу то, чего хочу?

- Я не могу тебе их дать.

- Тогда откуда ты знаешь, что твоя дверь открывает передо мной изменения в моей судьбе?

- Уже одно то, что ты хочешь войти в эту дверь, доказывает это. Человек, если он готов к изменениям – действует, если не готов – ищет причины и оправдания.

Полина нахмурилась. Она была уверена в своих силах и себе, но демагог из нее был никудышный. Аргументы противника ее не убеждали, но опровергнуть их было тяжело.

- Тогда пусть человек сам все и меняет, зачем эта дверь?

Парень меланхолично пожал плечами:

- Символика.

- А ты – хранитель? Зачем тогда охранять? И чего? Другие пространства?

- Нет. Хоронить прошлое. Человек уходит вперед к изменениям, а я охраняю, чтобы прошлое не вернулось.

- Бред! – Полина сердито развернулась на каблуках и пошла по площади. Потом резко остановилась, подумала, вернулась обратно.

- Ты – псих, да? Придумал себе идею и поверил в нее. И еще пытаешься убедить других?

- Нет. Я никого не убеждаю. Просто ты сама не готова что-то изменить, поэтому ищешь оправданий.

Нана краем глаза увидела ссору. Подумаешь, двое влюбленных, очередной раз устраивают проверку своих чувств. Поссорятся-помирятся. А не помирятся – разбегутся. Все просто, если со стороны. На деле же – гораздо труднее.

Гинеколог из консультации сказала, что у Наны все в порядке. Другую бы эта новость обрадовала, а Нана огорчилась. Если бы было хотя бы маленькое подозрение, что что-то идет не так, это можно бы было сделать причиной и… Оправдать себя.

Третий месяц. Критический срок. Либо туда, либо обратно. Она хотела обратно. Но как объяснить это окружающим? Марку? То-то и оно…

Лука похрустел пальцами, сделал массаж фаланг. Потом, наконец, взял карандаш и провел по листу пару линий, всмотрелся… Нет. Глухо! Увиденное не вызвало никакого отклика в душе, никаких ассоциаций. Просто неловкие штрихи, которые мог нарисовать любой ребенок. Лука едва не заплакал от бессилия. Смял листок. Выбросил его в корзину для мусора. Подошел к окну.

Эта девушка. Каждый день, кроме выходных, она проходила по тротуару напротив. Всегда быстро, всегда спеша. На лице ее была отстраненность, как у всех, кто точно знает конечную цель своего пути, и не собирается останавливаться. Последние несколько недель в ее мимике появилась обреченность. Может незнакомка была больна? Она ходила не то, чтобы медленнее, но как-то неуверенно, будто сомневаясь, нужен ли ей этот следующий шаг. Иногда девушка проходила под его окнами позднее, чем обычно. А сегодня вообще встала посреди площади, уставилась на парня и девушку, которые, видимо, что-то обсуждали, бурно жестикулируя.

Полина могла бы просто взять и уйти, остаться при своем мнении. Но почему-то не могла. Ей казалось, что до тех пор, пока она не уяснит для себя истинные мотивы парня с дверью – уходить будет нельзя.

- Ты же просто сидишь здесь и прикалываешься, да? И работать не хочешь.

- Это – моя работа, - парень поднял глаза на девушку и опустил опять.

- Странная, надо сказать. Если этот день исключение, то легкая и прибыльная. Но что-то позволь усомниться, что к тебе прямо валом клиенты ломятся, - Полина побарабанила пальчиками по косяку. – Мы стоим тут с тобой все утро, пока ни один желающий, - она чуть было не сказала «идиот», - в дверь не шагнул.

- Деньги для меня не самоцель.

- Философ, - девушка с утрированно понимающим видом покачала головой. – Мама с папой содержат?

- Мамы с папой нет давно. Я сам себя содержу.

- О! – она даже подпрыгнула от внезапной догадки. – Ты распространитель наркотиков! А дверь – прикрытие, да?

Парень грустно улыбнулся.

- И сам эту дурь не употребляю, и другим не советую. Но у каждого свой выбор.

Нане вдруг стало интересно, о чем можно так аппетитно спорить. Она даже на миг отвлеклась от своих переживаний и сомнений. Просто остановилась на краю тротуара и начала смотреть на этих смешных двоих. Зачем им дверь, интересно. Без дома, и вообще какого-то либо помещения.

Лука испортил еще пару листков, потом разочарованно убрал все принадлежности для рисования в шкатулку и запер ее на ключ. Подошел к окну. Незнакомка все стояла, наклонив голову на бок, смотрела на собеседников посреди площади. Что это за рамка рядом с ними? Дверь? Затеяли стройку что ли где-то поблизости?

Лука решил тоже спуститься вниз.

- У тебя есть образование? – допытывалась Полина.

- Высшее, - терпеливо отвечал парень.

- И с высшим образованием ты сидишь здесь посреди площади, предлагая мифическую услугу изменения судьбы? Ты изобрел эликсир исполнения желаний?

Собеседник покачал головой.

Девушка толкнула рукой прикрытую дверь. Она, будто ожидая это движение, открылась. Полина всунула голову в проем, повертела ею из стороны в сторону, потом по детски захлопала в ладоши и закричала искаженным высоким голосом:

- Ура! Теперь я изменила судьбу!

- Нет, - парень приподнялся с корточек, вытянувшись во весь свой немаленький, как оказалось, рост.

- Что – нет, - несколько опешила девушка.

- Не изменила. Ты еще пока не готова к этому. Выйди, а я закрою дверь.

- Ага, и оставить тебе денежки. Ищи другую дуру! – Полина бодро зацокала каблучками по площади, мысленно проклиная себя, что позволила завести этот спор, что ввязалась в авантюру, испортившую настроение, что вообще остановилась. Шла бы себе по делам, а так и время убито, и плакать хочется.

Нане стало любопытно, собственная проблема ушла в глубины памяти, даже захотелось разместиться поудобнее, а не просто стоять. Найти бы стул, что ли какой…

Из дома напротив вышел белобрысый плотный мужчина. Почти каждый день Нана видела его за окном на третьем этаже. Если бы не то, что он всегда настойчиво пялился, она бы и не запомнила незнакомца. Но сейчас то, что он даже спустился вниз, испугало Нану неимоверно. Она, чуть сдерживаясь, чтобы не перейти с шага на бег, бросилась в сторону офиса. Там сейчас привычная рабочая обстановка, Марк, который еще пока ее непосредственный начальник. Рассказать ему про белобрысого, ткнуть наманикюренным пальчиком… Вдруг это маньяк, и объявил охоту на нее, на Нану. А разве же ей можно волноваться?

Лука разочарованно проследил за удаляющейся фигурой незнакомки. Было похоже, что она не просто так ушла, а испугалась. Только чего? Лука огляделся по сторонам: ничего опасного в пределах видимости не было. Уж, не его ли самого? Это было почему-то неприятно.

Даже обидно. К разочарованию в себя от неумения рисовать добавилась еще капля чужого неприятия. Хотелось общения с человеческим существом, поэтому Лука подошел к парню с дверью. Прочитал записку. Усмехнулся. Подумал. Потом перечитал еще раз, уже серьезно.

- А если у меня есть все? – спросил внезапно осипшим голосом.

- Такого не бывает, - парень опять сидел на корточках. – Разумеется, если вы человек, а не Христос.

- Я хочу нарисовать шедевр, - решился на признание Лука.

- Так нарисуйте, - приветливо разрешил Хранитель.

- Я не умею рисовать, – развел руками собеседник. – Я – ветеринар, и единственное, что пишу каждый день, это истории болезней чужих животных. Вы хотите сказать, что я шагну сюда, и стану художником?

Парень все так же улыбался Луке, не разубеждал его, не уговаривал. Просто ждал, сидя на корточках. Лука решительно толкнул дверь и прошел в пустой проем, потом оглянулся, услышав за собой щелчок поворачиваемого ключа.

Никаких изменений. Все та же площадь, тот же Хранитель, то же внутреннее состояние расстревоженности и растормошенности.

- Я могу идти?

- Идите.

- А рисовать?

- Так рисуйте, - парень уже смеялся, а не улыбался.

- Я не умею рисовать картины, - Лука почувствовал себя маленьким обиженным ребенком, готовым расплакаться.

- Нет, вы не умеете писать картины. Значит, просто нарисуйте рассказ.

Правильно! Выход был очевиден. Лука дал сотку парню и быстро ушел к себе.

Полина решила про себя, что больше она на ту площадь ни ногой. Если тебя расстраивают слова некоторых сумасшедших, значит, просто нечего с ними общаться. И чего она к нему прицепилась? Ведь не он же к ней. Она сама, первая, завязала этот ненужный никому спор.

Поделилась соображениями «по поводу дверной философии» с лучшей подругой Лией. Думала, что посмеются вместе над безумным Хранителем, или, напротив, над теми, кто, может быть, воспользовался дверью за свои кровные. Но Лия почему-то задумалась. Немного настороженно покосилась на подругу.

- А я бы поостереглась шагать.

- Почему? Это же просто блаж. Игра.

- А если, правда? – Полина не узнавала Лию. – И твоя судьба меняется, но совсем не в ту сторону, в которую ты хочешь. Это же ужасно!

Нана буквально ворвалась в кабинет Марка. Едва отдышалась в его надежных объятиях, слушая лихорадочное биение своего сердца в груди.

- Тихо, девочка, тихо, - муж был очень внимателен, впрочем, как всегда. – К чему такая спешка?

- Я видела маньяка на площади!

- Прямо так сразу маньяка? – Марк шептал ей в макушку, но Нана знала, чувствовала, что он улыбается.

- Да. Ты мне не веришь? Он давно следит за мной из окна. А сегодня вышел!

Муж отстранил жену от себя и ласково посмотрел в заплаканные глаза.

- А что ты делала на площади? Обычно ты проходишь по ней, ничего не замечая.

- Я стояла. Там ссорились двое. Мне стало интересно. Такие смешные, дергались, как марионетки.

- Так может, и твой маньяк вышел посмотреть на чужие телодвижения, а не на тебя? – вот всегда он такой, что-то скажет, и ей становится стыдно.

Марк старше. Он уже работал, когда Нана пошла в первый класс. Это огромная разница. Нана задумалась и вспомнила о том, с кем и у нее будет огромная разница. Ведь муж еще не знает. А если узнает, то пути назад не будет…

Она вытерла слезинки, забыв про белобрысого, и решила, что даст себе еще один день на раздумья.

Лука знал, о чем хочет рассказать. Он достал свою шкатулку, но впервые нарушил ритуал. Из шкатулки он извлек только карандаш, ластик и листы бумаги. Примерно за час он исписал почти два листа мелким убористым почерком ветеринара. Он перемежал картинки в словах картинками реальными, и выходило даже не плохо: вот неуверенная девушка на краю тротуара, вот дверь с пришпиленной запиской, вот странный парень с улыбкой в глазах. Оказывается, если не ставить перед собой цель нарисовать шедевр, а рисовать так, как рисуют дети, то получается тепло и душевно. Лука торопился записать все свои мысли. Он рисовал чувства, жизненное пространство, собственную тревожность. Ему впервые нравилось то, что он делает.

Полина уже почти испугалась Лииной серьезности, как та задорно расхохоталась. Подруга смеялась до слез, до икоты. Потом поинтересовалась, не сняла ли Полина всю ситуацию на мобильник.

- А зачем?

- Сделали бы рекламу этому придурку.

Девушки погуляли до вечера по парку. Возвращаться домой решили через площадь. Лия хотела сама поглядеть на Хранителя и дверь.

Несмотря на то, что уже стемнело, они были на месте. Парень все так же сидел на корточках. Дверь все так же манила белизной пришпиленного квадратика бумаги.

- Тук-тук-тук, - Лия уверенно постучалась в косяк. – Можно зайти из параллельного мира? Из мира ваших грез?

Хранитель привстал и удивленно воззрился на девушек.

- Еще никто не заходил.

- А я вот зайду, - Лия попыталась открыть дверь, но та была заперта. – Что за черт!

- Простите! – парень принялся рыться в карманах, потом нашел ключик, который машинально убрал после Луки, и открыл замок. – Прошу.

Полина вдруг поняла, что ничего просто так не бывает, этот демарш подруги ни к чему хорошему привести не может, тем более, дверь была не просто закрыта, а даже заперта. Девушка насильно схватила Лию за запястье и, что-то сердито шипя, потащила домой.

Нана оставила Марка в офисе, во избежание дальнейших нотаций про маньяков и рискнула пойти домой одна. Энергичным шагом она миновала площадь, шла намеренно не глядя по сторонам, только вперед, только к цели. Почти не прислушиваясь к изменениям в своем организме, почти даже поверив, что то, что у нее внутри, это помощник, соучастник ее бунта.

Нана даже не заметила, как машинально перешагнула через порог открытой двери, как вослед ей раздался щелчок. Она просто легким движением прикоснулась к животу и почувствовала, даже, наверное, не физически, а как-то духовно, ответное шевеление, будто маленькая бабочка вспорхнула с цветка.

Лука медленно сжигал в камине исписанные листы и плакал. Так легко на сердце, как было у него в этот момент – еще не было никогда. Пусть слезы бороздили соленые дорожки – это ничего, это ангелы где-то рядом, и поют свои песни. Как сказал тот Хранитель? Что все есть только у Христа? Нет, он не прав… А может, и прав, и в момент исполнения своей мечты мы наиболее полно ощущаем Христа в себе.

Полина проводила домой Лию, а потом опять вернулась на площадь. Парень стоял перед дверью, упираясь лбом в древесную плиту.

- Опять пришли посмеяться? – спросил глухо.

- Нет. Пришла понять.

- Может, вы и правы. Это все обман. И ничего не меняется. Здесь прошли сегодня двое. Один сознательно. А вторая даже не заметила. И я не знаю, изменилось ли что-то в их жизни…

- Есть только один способ проверить, - Полина положила руку на плечо Хранителю.

- Какой?

- Зайти самому.

- Но некому будет закрыть дверь за мной, - парень смотрел с надеждой и верой.

- А я на что?

Полина недолго посмотрела, как он делает несколько шагов вперед, сутулясь и почти не отрывая от земли ноги, а потом закрыла дверь и повернула ключ.

Город на 280-м километре.

Константин был отличным пластическим хирургом. К нему записывались на операции на годы вперед. Платили немалые деньги, чтобы его умелые руки исправили недоработки Господа Бога (по мнению пациентов). Именно поэтому Костя последние 6 лет совсем не ходил в отпуск, так, брал иногда отгулы, плюс Новогодние каникулы. Но вчера пришло письмо:

«Здравствуйте, Костенька! Это Лида, Ваша троюродная сестра, дочка Клавдии Михайловны. Пишу Вам по просьбе моей тетки, Варвары Михайловны, у которой Вы воспитывались. Тетка приболела… Или…

В общем, не буду юлить, хватил ее удар на нынешней неделе. Полезла в погреб за картошкой, а вытаскивал мой муж… Тетка Варя лежит лежмя. И зовет Вас. Спрашивает Костенька приехал или нет… Вы уж простите великодушно, понимаем, беспокойство. Но может сможете выбраться, пока тетка Богу душу не отдала… Не берите греха на душу…

С уважением, Лидия. Село Верхнеязыково…»

Константин прямо утром оформил отпуск на три недели и тут же сел за баранку. Что заставило его так поступить? Поступиться важной работой? Может, совесть; может обрубленные простые фразы Лидки; может осознание того, что тетю Варю, заменившую ему мать, по сути, он не видел с момента своего переезда в столицу. Так, писал иногда дежурные письма и отправлял открытки, посылки по праздникам… Интересно, как выглядят сейчас прежде самые близкие ему люди. Постарели, вероятно?...

Константин вдруг понял, что не может вспомнить, как именно выглядели Лидка, Клавдия Михайловна, тетя Варя… Давно это все было. Вспоминались все больше совсем другие вещи: как гоняли с мальчишками на велосипеде – до оврага и обратно, как воровали яблоки в соседском саду, как тетка накладывала полную тарелку дымящейся картошки и наливала парное молоко. Руки помнил. А лицо – нет. Вот ведь, метаморфоза! А память, кажется, профессиональная.

А все ведь жизнь городская, где все бегут куда-то, торопятся, и вечно не успевают… Так и Костя. В свои 42 года он не успел завести семью, детей. Правда, жил он в центре, в большой квартире, имел новую машину, счет в банке… Неплохо… Но и могло быть лучше… Сколько людей прошло мимо мужчины: и важных, и так, сквозных… А многих ли он узнал бы потом, встретив на улице? Вот мелькнет иной раз в толпе кто-то смутно знакомый, приглядишься, кивнешь на всякий случай – вдруг знакомы – и пройдешь мимо. Тем более, и в толпе приходится теперь не часто бывать: на работу на машине, с работы – на машине. По гостям – времени ходить нет. Все общение ограничивается разговорами по мобильнику, и в интернете. Еще на работе… Но там просто необходимо общаться, производственная необходимость…

С такими мыслями Константин не заметил, что стемнело. Необходимо было где-то остановиться, но ближайший населенный пункт был, увы, не близко. Так и до аварии недалеко… Что ж, придется съехать с шоссе и переночевать в лесу…

Мужчина повернул по едва заметной дорожке, поросшей сухой травой. Проехал пару километров, чтобы не останавливаться очень близко к дороге. Потом разложил сиденье и попробовал заснуть. Но сон не шел. В голову лезли какие-то тяжелые, не осознаваемые мысли. Про утерянные смыслы, про быстротечность времени, про то, что могло быть, но так и не свершилось. Вот помрет сейчас, не приведи Господи, тетка Варя, кому он нужен будет. Кто позаботится о нем, кто свечку поставит в церкви за здравие? Его крутые пациентки? Вряд ли они вспоминают своего хирурга, глядясь в зеркало. Вот делал бы он больше ошибок, точно бы не забыли… А так?...

Константин вышел из машины и закурил. Почти бессмысленно пошел по тропке вперед. Где-то краем сознания он отметил, что она становится все менее поросшей, более хоженой - езженой, что ли… Мужчина отбросил сигарету, вернулся, достал карту. Как это он раньше не заметил: на 280-м километре небольшой городок. Проехать-то осталось всего ничего, и через полчаса можно будет нормально отдохнуть, ведь наверняка там есть какая-нибудь гостиница, или комнаты на съем…

С каждой минутой Константин убеждался в правильности своего решения: тропка превратилась в проселочную насыпную дорогу, на улице закрапал дождь, а впереди скоро заблестели огоньки незнакомого жилья…

Доехать до городка на машине все-таки не получилось. На последнем повороте автомобиль вдруг заглох. Константин не стал разбираться, в чем дело, решив вернуться утром, и пошел пешком.

Его глазам предстал провинциальный городок – полудеревня. Вперемежку толпились и пятиэтажки, и маленькие покосившиеся домики. На заднем плане виднелись несколько многоэтажек. Так могло бы выглядеть Верхнеязыково сейчас, по прошествии двадцати пяти лет, когда Костя оттуда уехал. Он был уверен, что утром на улице можно будет увидеть снующих кур, услышать мычание коров и блеяние коз – овец…

А сейчас необходимо было найти, где переночевать. Дождь прекратился, но тучи не расходились. Мужчина пересчитал деньги в портмоне и постучал в первый домишко от дороги.

Дверь открылась почти сразу. В проеме показалась женская фигура.

- Здравствуйте! Простите, я здесь проездом. Заплутал немного, - начал объяснять Константин, но вдруг осекся. Сейчас его состояние можно было сопоставить и с ужасом, и с шоком одновременно: у хозяйки домика не было лица, никакого, оно будто было скрыто какой-то дымкой, туман плавал, не давал разглядеть глаза, рот, нос, форму бровей. Фигура, пожалуйста, во всех подробностях: приземистая, грубоватая.

Тем не менее, голос раздался – ворчливый, хриплый, будто со сна, хотя и непонятно было, откуда он исходит:

- Ну? Заблудился? У нас не заблудишься… Пять улиц, три переулка… Ночевать что ли негде?

- Да-да, - прошептал Костя и попятился назад. – Я пойду, пожалуй…

Он кинулся бежать дальше по улице. Несмотря на сумерки и дождливую погоду, ему встречались редкие прохожие. Константин вглядывался в их лица, но лиц – не было. Та же туманная маска. Даже у маленькой девочки, которая присела на тротуар неизвестно зачем – были только глаза, большие, удивленные… Он помнил их от чего-то. А вот кому они принадлежали – забыл.

Ночь приближалась. В сердце Кости воцарился ужас. Это был странный город. Его населяли какие-то нелюди… Или все-таки люди? Может быть Константин заснул в машине, и теперь ему снится кошмар? Мужчина остановился и ущипнул себя: боль была вполне реальная, завтра на этом месте будет синяк… Тогда что это? Кто эти жители без лиц?

Костя принял решение вернуться к машине, а с утра пораньше рвануть отсюда, и забыть этот 280-ый километр… Из-за пережитого он совсем забыл, что автомобиль заглох, и сразу уехать вряд ли получится…

Авто по-прежнему стояло за поворотом. Константин забрался на заднее сидение, закутавшись в старый плед, который всегда валялся в машине на всякий случай. Мужчину колотило. Безликие жители города стояли перед его глазами. Наваждение… Бред… Все волоски на коже встали дыбом… Такого просто не могло быть. Но случилось именно тогда, когда мужчина вдруг осознал для себя, что люди, прошедшие по его судьбе, забыты, и им, и, скорее всего, ими…

Видимо Косте все-таки удалось задремать, потому что когда он открыл глаза, уже брезжил рассвет. Рядом с машиной мужчина заметил темный высокий силуэт. Открывать дверь было страшно…

Незнакомец, а это был мужчина в штормовке, с капюшоном на голове, постучал по стеклу. Константин очень боялся опять увидеть нечто безликое, и потому минуты две решался опустить стекло. Неизвестный постучал еще раз, и вдобавок поддернул капюшон так, что стали видны черты лица: заостренные, сухие, обладателю их было около шестидесяти лет, не сказать, чтобы красавец… Но вид мужчины доставил искреннее удовольствие Константину. Он тут же открыл дверь.

Наверное, все-таки вчера от переутомления привиделось, вот же стоит вполне реальный человек, с глазами, бровями, носом, ртом, морщинками. Уж это лицо запомнится Константину точно, в силу обстоятельств. В руках незнакомца была корзинка, на дне которой болтались несколько грибов. Обычная картинка для провинции.

- С прибытием! – голос мужчины был глухим и каким-то надтреснутым.

- Вероятно, вы ошиблись. Я просто проезжал мимо, - Костя упорно сопротивлялся тому, что ситуация, в которую он попал, далеко не ординарна.

- Здесь все мимо проезжают, а потом уехать не могут, - с полуулыбкой резюмировал незнакомец…

- Да, вот с машиной что-то, починю и все, - Костик повел рукой, но осекся, внезапно его душа похолодела: автомобиль стоял не на проезжей дороге, а прямо посреди поляны, поросшей травой.

- Не уедете, не сможете, - будто в ответ невысказанному вопросу молвил мужчина и представился: - Соловьев Александр Семенович, бывший вице-премьер компании «Сомус».

- Тот самый? – Костик ахнул, пару лет назад это была загадка, куда пропал вице-премьер крупной компании, а вместе с ним и ее ликвиды; пропавшего так и не нашли, компания сменила руководство, и едва держалась на плаву.

- Да. Я здесь двадцать два месяца, восемь дней. Можно сказать, обжился, хожу вот, грибочки собираю, - мужчина показал на корзину. – Сядем в машину, поговорим. Или может, ко мне, дом не далеко…

- Нет, - Константину было жутковато идти в город, похоже, стремящийся затянуть его в себя. – Лучше здесь.

- Ладно, - Александр Семенович первым открыл дверцу авто и сел за сиденье. – Хорошая машинка, у меня тоже такая была, цвет другой. За три месяца проржавела, развалилась по частям буквально… Моя дорога сюда была с другой стороны, а то увидели бы кучку металлолома.

- Но ведь можно что-то сделать? – Константин с надеждой смотрел на нового знакомого.

- Что? – в голосе мужчины не было ни безнадеги, ни страха, просто обыденность. – Позвонить можно только в черте города, коли номер вспомните. Обычного телефона. Не мобильного. Вам, скорее всего ответят. Но вот вспомнят ли?... Если пойдете по дороге, скоро вернетесь обратно.

- Почему? – Константин сжал виски пальцами. – Что это? Нелюди?

- Нет. Обычные люди. Причем люди, которых мы когда-то знали, но забыли. Мы просто не можем их вспомнить, - Александр Семенович вздохнул. – Это мое предположение, возможно, нам надо их вспомнить до тех пор, пока не забыли нас…

Костя всматривался в лицо мужчины, с ужасом замечая то, что было не видно на первый взгляд: его черты неуловимо почти менялись, будто по ним вели незримым ластиком, стирая по немного, по миллиметру.

- Заметили? Началось недавно, - проследив за его взглядом, сказал мужчина. – Забывают потихоньку. Почти два года держался. Знать бы, благодаря кому?

- А девочка? У нее же были глаза? – мысли бились в голове Константина пойманными птицами.

- Все возможно, - даже не удивился Александр Семенович. – Я, увы, не знаю, одинаковых ли людей мы видим, или разных. Но что тут уже полно таких, как мы, это точно. Блекнут со временем. Кто-то раньше, кто-то позже. Я перестаю их отличать от жителей города… Вас вот увидел вечерком из окна. Хотел окликнуть, но вы уже убежали… Ну, думаю, далеко не убежите теперь, все одно утром встретимся. Мы же как? Живем, суетимся, пробегаем по чужим судьбам, забывая лица, забывая родных… А они живут здесь, ждут нас, верят, что мы придем и вспомним… Это верно, что и нас забывают, кого-то через года, кого-то через два, три, десять… И мы тоже живем здесь, ждем…

Александр Семенович открыл дверь и вышел из машины. Его корзинка осталась стоять на сиденье машины. Костя смотрел вслед его согбенной фигуре, пока глаза не стало слепить восходящее солнце.

На пятый год проживания в городе на 280-м километре Константин стал замечать, что его лицо перестает отражаться в зеркале. За это время он вспомнил лицо тетки Вари – в этой реальности она была вполне здорова и молода; девушку, с которой когда-то был близок, а потом забыл; пару детских друзей, с которыми гоняли на велосипеде. И глазастую девочку. Она пришла тогда со своей матерью, готовящейся на операцию. Ее мать привела дочку, как образец. Твердила, что хочет именно такой разрез глаз. Видимо, поэтому они и врезались в память Константина.

Город стал выпускать Костю на более дальнее расстояние. Он ходил за грибами с корзиной Александра Семеновича, которого больше не встретил ни разу…

Мои шесть смертей

Я умерла...

Очередной раз. 18 сентября этого года, в возрасте 98 лет.

Смерть за мной пришла в образе мужчины, не старого еще, подтянутого, эдакого бывшего военного. Но я узнала ЕЕ - как всегда сухая теплая ладонь, кожа натянута перчаткой, еще чуть-чуть и захрустит, как пергамент, а кончики пальцев подрагивают, то ли от скрытого сочувствия, то ли от избытка энергии. Смерть протянула мне руку и...

Мне дан странный дар. Я помню все свои смерти. Живу с ними, этими воспоминаниями, сродняюсь, а потом опять ухожу, вцепившись в ставшие родными, пальцы. Когда помнишь первую смерть - это страшно, а потом... Потом привыкаешь. Вот вы боитесь поездки в лифте? Наверное, нет.

Впрочем, я уже увела вас от главного.

Первый раз я умерла в 1482 году, в Италии.

Мне было 34 года. Я звалась Джованной, считалась повитухой. Пока меня не пригласили принимать роды у мадонны Лауры, жены сеньора Джулиано.

Монна Лаура жила в браке уже десять лет, а не понесла ни разу. Это было большой бедой для богатого семейства. Наследство Джулиано переходило только по мужской линии, значит в случае смерти мужа (а он был намного старше монны Лауры) она, принесшая львиную долю средств, останется на положении бедной родственницы.

И вот, несчастная женщина, наконец, забеременела. Она тяжело ходила, толстела в талии буквально по часам, но глаза ее сияли счастьем. Наблюдали монну Лауру знатные лекари. Когда же начались схватки, послали за мной.

Монна мучилась с рассвета до рассвета. Под ее глазами залегли тени, волосы были склеены от пота, а дело не продвинулось ни на шаг. Наконец, лоно роженицы раскрылось. Я приготовилась принять дитя. Однако, пальцы мои не нашли ничего, кроме окровавленной плоти и нечистот тела…

Это сейчас я знаю, что есть такое понятие, как «ложная беременность». А тогда?... Это был крах. Крах жизни, надежды. В момент, когда я поняла, что мадонна Лаура пуста, моя душа почувствовала дуновение смерти.

Меня обвинили, что я скрыла дитя колдовскими методами, и продала его дьяволу. Тем более и несостоявшаяся мать умерла в тот же час, и не могла сказать, был ли ребенок или нет. Мое тело пытали в течение трех недель. Я была растерзана, уничтожена инквизиторами.

Когда меня вели на костер, я не чувствовала ничего, кроме облегчения, что еще несколько минут и мое бренное тело больше не будет чувствовать невыносимой боли. О, как я заблуждалась!

Огонь неистово жарил мои ноги, это было так страшно! Невыносимо! Я не могла извиваться, потому что была накрепко привязана к столбу. Я чувствовала запах горящей плоти, моей плоти. А потом мой слух пронзил жуткий рев. Мне было не понятно, кто может так переживать за меня, и исторгать такие нечеловеческие вопли, пока я не поняла, что это кричу я сама!

Но хотя бы это отвлекло меня от страданий… До тех пор пока мои связки не перехватило дымом. Я больше не могла исторгнуть ни звука из своего обожженного горла. Глаза застили слезы. Мне не видно было небес. В какой-то момент я была готова признать, что души не существует. Что живо только тело. Вот сгорит оно сейчас, померкнет мое сознание, и не будет ни Бога, ни Дьявола, только НИЧТО!. А потом в пелене кострища появилась детская ручонка. Самого ребенка я не видела. Только ручонку, сухую теплую ладошку, с кожей тонкой, как пергамент, а кончики пальцев подрагивали, то ли от скрытого сочувствия, то ли от избытка энергии... Моя душа рванулась за этим маячком. И все! Боли не было!

Было только большое разочарование толпы и инквизиторов, что я так быстро испустила дух. Они считали, что я не искупила свои грехи должным образом.

Мое тело горело еще некоторое время. А потом вдруг налетел ветер, согнал косматые тучи в одну, и полил дождь. Костер потух. Головешки собрали на большую телегу и высыпали в овраг. Потом мальцы собирали мои обгорелые косточки для своих забав. Но мне уже было все равно.

Второй раз я умерла в 1654 году. Так и не получив имени. Не увидев солнца.

Знатная дама Джозефина увлеклась конюхом. Стыд - то какой, потому что понесла! Не понесла бы – было бы просто занятно, игра, интрижка, о которой не грех похвалиться на балу, перед такими же бесстыжими товарками.

Слуга был рыжим, как бес. А муж – черноволосым, как и сама дама. Джозефина скрывала свою беременность, сколько было можно, а потом вызвала, кто бы мог подумать – повитуху, славящуюся именно способностью избавлять женщин от ненужного плода.

Я сопротивлялась, как могла. Подавала сигналы своей матери, ибо в тот момент уже была способна любить ее, что я не рыжая, что мои волосы будут ее смолянистого оттенка, что мой облик во всем будет походить на нее. Мне до невозможного хотелось увидеть солнечный свет, почувствовать ласковое прикосновение, узнать себя. Однако, боль выталкивала меня из материнского теплого лона, выталкивала не способным бороться за глоток воздуха созданием, а кровавым сгустком.

В этот раз рука Смерти принадлежала женщине детородного возраста. Женщина улыбалась материнской улыбкой и ждала меня, терпеливо, спокойно. Моя душа узнала ее и рванулась вперед, потому, что позади была тьма и боль. А впереди… На какой-то благословенный миг души коснулся солнечный луч, мягко шелестнул и унесся вдаль. Мы ушли. Нет, не за ним. Я знала, что Джозефина будет беременеть еще не раз. У нее будет восемь отпрысков: дочери, сыновья. А любить ее будет только хромоножка, самая младшая. Несостоявшаяся моя мать закончит жизнь свою в монастыре, оплаканная слезами этой несчастной…

Третий раз я умерла в 1743 году… Крепостной.

Мой хозяин Федор Никитич Пантелеев владел большим имением в NNN губернии. Я прислуживала в доме, на кухне. Мне было семнадцать лет. По тем годам – самый сок жизни. Звали меня Прасковьей. Наверное, хороша я была, раз хозяин положил на меня глаз, проходу не давал.

А я была уже мужней женой, выдали меня в пятнадцать за кузнеца Илью, был у нас глуздырь Васятка, ходить только начинал. Выходила вроде замуж – слезы лила, дескать Илья и хромой, и рябой, и глаз у него косит. А потом слюбился – стерпелся. И приставания барские очень мне не по сердцу были. Ворочусь в избу, плачу, Васяткиной рубашонкой слезы утираю. Илья молчал, только кулачищи свои сжимал.

Однажды Федор Никитич совсем распоясался. Поймал меня на кухне, и давай лапать, всю рубаху порвал, сначильничал. Я вечера не дождалась, прибежала домой. Муж посмотрел, схватил молот помельче, да и пошел к барину.

Хорошо отделал его. Только кому лучше-то! Сам в бега пустился, Васятку с собою взял, по дорогам, по лесам. А я осталась – недужная была.

Меня барин на сеновал, да пороть приказал, пока не признаюсь, куда мужа с сыночком укрыла. А куда ж я укрою? Дорога одна. Только все равно молчала. Платок свой весь изгрызла. Так и запороли меня до смерти.

Чувствую я, что все – душа сейчас отлетит птицей белой, вольной. А сама думаю, как там Васятка мой? Кто ему хлебца нажует? Кто обогреет, напоит?

Умерла, как заснула. Обмякла вся и все. Смерть пришла ко мне бабушкой, приголубила, пригладила волосы сухой ладошкой… И увела. По другой дороге, не той, что Илья с Васяткой ушли. Хорошо, что не той...

Четвертый раз я умерла в 1888 году.

Меня звали Мери Джанет, мне было 25 лет, я была публичной девушкой…

Я находила своих клиентов на улице, а потом мы шли ко мне домой. Вернее, не совсем ко мне, на съемную квартирку.

Заинтересовавшийся мной тип мне не понравился. Я не могла понять чем, но от него исходила угроза. Причем не от вида. Да, и поведение, по большому счету, мало отличалось от поведения возбужденного мужчины. Только потом я поняла, что это было за возбуждение!

Тогда весь город будоражили сведения о Джеке Потрошителе. Мы внимательно выбирали клиентов, старались быть на виду.

А он подошел, вполне открыто. С виду – респектабельный, серьезный. В глазах огонек. И руки тонкие, аристократические. Видно, что господин не бедный.

Я рискнула. Он шепнул, что сможет забрать мое сердце. Может, именно это насторожило меня. Но сейчас что говорить!

Когда уже у меня дома я почувствовала его руки у себя на горле, моя душа была готова к такому повороту. Она просто потянулась к Смерти. Ибо боли не было. А что меня ждало на этой земле? Позорная старость, нищета, обманка любви, выданная за чистую монету фальшивка!

Смерть приняла меня в объятья юношей. Его руки были нежны, сильны и сухи. И он был единственным, кто любил меня, а не требовал любви от меня!

Пятый раз я умерла в 1920 году.

Я была актрисой. Очень красивой! Снималась в кино. Немом, конечно. Меня любили богачи и простая публика. А я любила Энн…

Вот представьте, бывает и такое! Меня просто колотило, когда она была рядом! Ее легкие прикосновения отзывались огнем у меня в сердце. Я не могла дышать, если Энн не было рядом. Играя страсть с мужчиной, я представляла статную фигурку, чувственные губы своей подруги. Эта страсть была наваждением каким-то! У меня ведь были до нее мужчины. Я встречалась даже с двумя одновременно. Но такой бури, какую вызывала у меня Энни, было невозможно сравнить, ни с чем. Моя подруга извергала из меня фонтаны чувств. Она возносила до небес нашу любовь.

Все закончилось банально. Она вышла замуж за режиссера, и обскакала меня на пробах. Бульварные газетенки раструбили ее откровения, что я приставала к ней, что она – невинная жертва моей развращенной натуры.

Я смотрела на кольцо, с дешевым камушком, в виде полумесяца, скрытого небольшим облаком – это кольцо подарила мне Энни в начале нашей страсти – и глотала таблетки, запивая вином.

Смерть стояла рядом и смотрела, как с роз моей любви медленно опадают лепестки. Они кружились медленно, ложились на мою склоненную голову, венчали ее, словно капли крови. Мне было стыдно почему-то, что Смерть видит все это. Потому что это был старик. Во фраке. С тяжелыми, поджатыми губами… Он ждал меня. Очень терпеливо, как старый дворецкий капризную хозяйку.

И вот теперь. Мне 98 лет. Я умерла … От старости, конечно.

У меня три сына и две дочери. Пятнадцать внуков. И уже не помню, сколько правнуков.

Но я отлично помню все свои смерти. У них были сухие теплые ладони, только тепло это было не жизни, а нагретого на солнце камня. Кожа натянута перчаткой, еще чуть-чуть и захрустит, как пергамент, а кончики пальцев подрагивают, то ли от скрытого сочувствия, то ли от избытка энергии...

Мне нечего и не о чем жалеть. Это просто череда уходов и возвращений. Бесконечное пересыпание гранул в песочных часах, отражение одного зеркала в другом… А я где-то между. Хожу по проторенной дороге, с неизменным спутником.

Вот вы боитесь поездки в лифте, я уже, вроде бы спрашивала? Наверное, нет... А если тряхнет вдруг посреди ровного скольжения, тоже нет?...

Переписывающая судьбы.

- Заходи, родная. Да, сейчас все скажу, все поведаю. Ты мне ручку свою протягивай. Баба Маруся не обманет, правду расскажет. Тебя как звать-то? Татьяна? Танечка значит? Очень хорошо!

Какая ладошка-то маленькая, почти детская. Мягонькая… А черточки-то, словно книжечка. Ты может, что конкретно спросить хочешь, так не стесняйся, говори. А то баба Маруся начнет считывать твою ладошку, да не то, что надо услышишь.

Все подряд говорить? Ну, ладно!

Любовь у тебя светлая, чистая. Замуж выйдешь. Муж – хороший человек, серьезный. К тебе по-доброму относиться будет. Вот видишь? Полосочка тут. Это любовь, значит…

Сыночек у вас с ним будет. Замечательный. Школу отлично закончит, институт. Да, и это все на твоей ладошечке. Потом в министерство пойдет, или за границей работать будет. Денег много заработает. Вам с мужем будет помогать.

Дочка еще, лапочка. У нее тоже жизнь будет легкая. Семья у нее будет. Внуков тебе родит…

В общем, с детишками все отлично!

Работа. Тут, деточка, вижу продвижение твое. Говоришь, некуда двигаться? Всегда есть куда. Ты сейчас так говоришь, а потом вспомнишь бабу Марусю, сходишь в церковь, да поставишь мне за здравие свечку… Денег тебе много будет. Вот смотри сама… Не понимаешь ничего? А тут и понимать нечего…

Здоровье у тебя – сама знаешь, не самое хорошее. А у кого сейчас хорошее? Ты к доктору попадешь, он тебе про здоровье, да как что лечить лучше моего скажет… Доктор – специалист. Скоро встретишься с ним… Нет, не по болезни, просто так, в приятной компании… А он скажет… Долго проживешь, больше моего. А бабе Марусе уже много лет. Сколько? Почти восемьдесят… Да, не скажешь… А у меня и война за спиной, и голод. Так – то…Ну, не обо мне ведь речь!

Смотри, а это твои интересы. Ты скоро новое откроешь, может в науке, может еще в чем. Это тебе славу принесет, удачу. К тебе люди приходить за помощью будут. Все вот это здесь, на твоей ладошечке. Мягонькой…

Нет, Танечка, про родителей твоих мало что могу сказать. Только вот… Напишет тебе мама твоя, прощенье будет просить. Ты уважь ее, старую. Она не хотела тебя бросать, судьба так легла… А отец… Уже и не вижу его… Но у тебя же бабушка жива еще? Вот я и говорю, жива! Здоровья ей! На свадьбе будет твоей плясать! Не ходит? Как не ходит? Вижу, пляшет на свадьбе! Может доктор поможет? Которого встретишь?...

Все узнала, что хотела? Ну, да ладно, Танечка. Я уж тебя провожать не пойду, ноги болят… Куда подарочек положить? А вон, на стол, под скатерку… Спасибо тебе, дочечка, иди, все у тебя хорошо! Расскажи подружкам, что баба Маруся поведала, бабушке своей. Может еще кто ко мне в гости наведается. Да…

- Что смотришь, морда твоя усатая! Ишь, зенки вылупил. Не нравится, что неправду говорю? А печеночка парная да сливочки нравятся? Сам ведь от «вискаса» морду воротишь, и рыбку тебе подороже надо, мойву не будешь жрать! А откуда у бабы Маруси такие деньги? То-то и оно! Все платить хотят за хорошее, а не за правду!...

Что я ей сказать должна была?... Что жених ее козел, каких свет не видывал? Что пойдут они поздно вечером по переулку, на них хулиганье нападет. Женишок деру даст. Ему-то что… Как с гуся вода! Татьянин жених через месяц женихом ее подруги будет, потому как папа ейный, бизнесмен!... А Танечка наша забеременеет потом от того насильничанья. Бабушка девочки нашей от дел таких скончается через месяц…И прозевает Танюша время, когда аборт надо делать.

Что сыночек, которого Танюша родит, весь в папочку пойдет подворотного, занаркоманится в четырнадцать, мать бить будет, кровушки ее попьет. Из-за этого она сначала в психушку попадет, работу потеряет. Будут жить с хлеба на воду перебиваться, пока Татьяна дворником не устроится. А в сорок пять рак у нее найдут…

Что хирург, который рак ей вырезать будет, пьяным окажется, и буквально зарежет ее…

Это я должна была ей рассказать? И после этого она подарочком меня наградит? Как бы мне ей еще доплачивать за инвалидность не пришлось…

И вообще, я так считаю, усатый, ее судьбу, Татьянину, настоящую, знаем только ты да я… А которую я ей сочинила: я, Танюша, подружки ее, бабушка – не щурься, знаю, расскажет, только до дома дай добраться!... Вот сколько! Больше? Больше! … Поверила Танечка мне? Поверила! Ишь, смотри, пятьсот рублей положила!... Значит, все может и обернется! …

Танюша шла от бабы Маруси и улыбалась. Хорошо было, светло на душе. Хоть похожа была ее рассказанная судьба на добрую сказку, но может, так и будет. Эту гадалку хвалили…

В пустой темной подворотне девушка услышала топот и гогот за спиной. Наглые, грубые голоса улюлюкали явно в ее адрес. Таня побежала. Бандиты за ней… И догнали бы, только за поворотом девушка наткнулась на молодого мужчину с огромной собакой. Пес рявкнул во всю собачью глотку. Хозяин его гаркнул, доставая газовый пистолет:

- Сейчас как бахну из пушки!...

Бандиты исчезли, будто и не было. Танюша едва смогла дух перевести, а добрый ее охранитель, представился:

- Виталий. Давайте мы с Джеком вас до дома проводим?...

Дальше все было, как баба Маруся ей и сказала….

- Заходи, милая! Как звать тебя? Ольгой?... Танюша, говоришь, посоветовала?... Как дела-то ее? Свадьбу сыграла?... Хорошо! Давай ладошку, мягонькая она у тебя, гладенькая…

Позовите Алису.

Виталий решил купить дом за городом по горячим настояниям мамы, тещи и жены, чтобы детям было, где побегать на приволье летом. Женщины в этом случае были на удивление единодушны. Пришлось снимать со счета довольно крупную сумму денег на предстоящую покупку. И после работы в течение двух месяцев почти каждый день катать риэлтору Вику по вариантам недвижимости.

Наконец, один дом глянулся. Сравнительно недалеко от города (во всяком случае, дорога хорошая, около часа езды). Поселок с магазином, пунктом «скорой помощи» при маленькой больнице, есть даже небольшой работающий кинотеатр. Везде, куда ни глянь – зелено, чистенько. Старомодные кирпичные заборчики. Аккуратные газоны. Лавочки с любопытными старушками. Играющие возле домов дети.

Сам дом – в очень даже хорошем состоянии. Двухэтажный, просторный. Со всеми коммуникациями. Отличной лестницей. Большими комнатами на втором этаже. При вполне оборудованном подвале. Дом, способный выдержать одномоментный приезд тещи с тестем и родителей Виталия, если они вдруг задумают в отпуске повоспитывать подрастающее поколение.

Подогнать бригаду строителей, и недельки через три можно будет выбираться на свежий воздух…

- Ты что ли покупаешь этот дом? – плотненький невысокий старичок как-то незаметно подкрался к будущему хозяину, когда они с риэлторшей вышли в садик перед домом.

- Покупаю. А что? Есть возражения? – неожиданный приход незнакомца спровоцировал резкую интонацию, про себя же мужчина отметил, что неплохо бы еще вокруг дома установить капитальный забор и сделать запирающуюся на замок калитку.

- Виталий Алексеевич, - переключила Вика внимание на себя, - так документики оформляем?

Мужчина краем глаза отметил взгляды, которыми обменялась женщина с подошедшим стариком. Это показалось ему подозрительным. Но задавать вопросы сейчас было как-то не с руки. Дом, как дом. Вполне современный. Из краткого рассказа риэлторши Виталий знал, что продает его некто по фамилии Хейфиц. Что вот уже десять лет в доме никто не живет постоянно. Только каждое лето проводились ревизионные вылазки, поэтому все коммуникации в рабочем состоянии, двери не скрипят, а окна блестят вымытыми стеклами.

- Ты, сынок, не сердись, - продолжил старик, несмотря на то, что Вика всем видом показывала, что ему лучше б помолчать. – Мы соседи. Все здесь у нас по-простому. Этот дом уже с конца девяностых пустует. Уехали его хозяева, - незнакомец хотел продолжить, но закашлялся, - совсем уехали… А нынешний, брат что ли? Так и не въехал. Приезжает раз в месяц с женой. Проветривают. И все. Даже не ночуют…

-Детей, наверное, нет, - усмехнулся Виталий; в принципе ничто в рассказе соседа не противоречило тому, что он узнал от риэлторши, а фамилия Хейфиц предполагала возможность выехать за границу.

Старик молча кивнул, почему-то махнул рукой и пошел к калитке. Уже взявшись рукой за щеколду, даже не оборачиваясь, крикнул:

- Если что, имей ввиду, надо будет – приглашай меня или внучку мою… Сами решите – позовите Алису.

Реплика была настолько бессвязной, настолько неожиданной, что Виталий не ручался за то, что правильно все расслышал. Переспрашивать Вику не хотелось. Тем более, она в жутко рассерженном настроении уселась на переднее сидение автомобиля, и к разговору расположена не была.

Ремонт дома завершился в запланированные сроки. Виталий вполне уложился в выделенную для этого сумму, остались даже деньги на лишние премиальные рабочим. Когда приехал принимать работу и рассчитываться, даже поразился, как презентабельно выглядел теперь дом. И не подумаешь, что десять лет стоял без хозяев.

Славка, мастер, расписываясь за премиальные, только довольно хмыкнул в усы:

- За мышей доплата…

- Каких мышей? – удивился хозяин.

- Так шалят же, - парень обвел взглядом обозримое пространство первого этажа. – С вечера уходим, все инструменты в порядке оставляем. А наутро – разбросано. Не иначе, мыши в прятки играют. Или чем поживиться ищут.

- Норы были? – брезгливо осведомился Виталий, прикидывая, что неплохо бы вызвать специалистов перед приездом детей, пусть обработают все тут.

- Не-а, - Славка беспечно дернул плечами, - все заделано. Полы – еще век простоят, не проломятся, - залихватски отбил чечетку, так, что эхо разнесло стук по всему дому. – Сами не поймем, откуда. Ребята говорят, может у местных у кого ключи есть, балуют просто…

Ответ не успокоил Виталия. Что мыши, что местные – проблема оставалась нерешенной. Жена, теща и мама – женщины общительные, но вмешательства соседей в свою жизнь не потерпят.

- Заеду к риэлторше, может с прежним хозяином свяжусь, - решил мужчина. – Узнаю, что почем…

Славка не понял, при чем тут он, но кивнул. Пожали руки и расстались. Виталий пообещал, что если что, будет вызывать именно эту бригаду рабочих. Мастер знал, что «если что» - будет навряд ли…

Вика очень удивилась, когда Виталий нагрянул к ней в офис. В голову пришли мысли, что клиент нашел какие-то скрытые дефекты здания или, что вероятнее, сосед приходил еще, и своей излишней словоохотливостью нагнал страху. Женщина приготовилась защищать контракт, настаивать на больших неустойках и так далее. Но мужчина просто попросил телефон бывшего хозяина.

- Зачем он вам? – удивилась Вика.

- Строители говорят, что мыши одолевали во время ремонта.

- Мыши?

- Ну, - Виталий почесал затылок и усмехнулся. – Хотел спросить, при нем то - же самое было, или нет.

Женщина молча протянула визитку Хейфеца.

- Спасибо! – мужчина помахал клочком бумаги, словно прощаясь и ушел.

Риэлторша глубоко вздохнула и на пару минут откинулась на спинку стула. Потом взяла телефон и набрала номер еще одного бывшего клиента.

- Михаил Хонович? Это Вика, из риэлторской фирмы. У меня есть вопрос: в вашем доме были мыши?...

Хейфец уже ждал Виталия. Мужчины договорились встретиться в парке, недалеко от дома бывшего хозяина дома. Когда Виталий подошел, Михаил кормил уток, плавающих в небольшом пруду, бросая кусочки булки прямо с мостика, перекинутого с берега на берег.

- У вас вопросы ко мне? Что-то с коммуникациями? Или обнаружили задолженность?

- Нет-нет… Просто дело такое, - Виталию вдруг показалось смешным и очень незначительным, что из-за рассказа строителя он тут же рванулся наводить справки. – Я делал ремонт в доме, нанимал бригаду. Ребята серьезные, - для чего он говорил это Хейфецу? Но тот только, молча, кивал, внимательно слушая. – Так они говорят, в доме мыши. Но норок не видно, полы вроде крепкие, плинтуса новые. Может соседи шалят? Вы ключи не теряли?

Михаил серьезно посмотрел на собеседника, пожал плечами, и ответил, улыбнувшись краешками губ:

- Так поменяйте замки. Если честно, я и не помню, терял ли?

- Так-то так, - вдруг интуитивно Виталий исправил свое несколько глупое положение. – А кто такая Алиса? И почему вы сами не жили в доме?

Михаил побледнел. Размял в руках сразу все остатки булки и выбросил прожорливым птицам.

- Сядем на скамейку? Уже наболтали, да?... Этот дом мне от брата достался. Генрих жил там с женой, девочками, дочками восьми лет: Алисой и Лизой. Собрались уезжать. Генрих нашел работу хорошую. Заграница, отличные условия… Алиса и Лиза были близняшками. Только у Лизы с головой что-то. Молчала все время, ходила с мишкой игрушечным, не расставаясь. Жила в своем мире. Брат думал – за границей специалисты, может помогут ей… А Алиса девочка общительная, живая. Заартачилась, мол, не хочу уезжать. Там люди другие, друзей нет… Мол, останусь здесь. Ее как только не уговаривали – без толку. Буду, говорит, с бабушками жить. А какие бабушки? Наша мама еще молодой умерла. Нас тетка воспитывала. Сейчас живет, наконец, в свое удовольствие, вышла замуж. Старенькая уже… У Марты тоже мама не молодая, болеет. Хотели и ее потом к себе потихоньку перевезти. Со мной оставить Алису? Так у меня своя семья, дети уже взрослые и тогда были, в университете учились… Такое положение… А девочка упрямится! Генрих стукнул кулаком по столу, приказал вещи паковать. Алиса, видимо, попугать хотела. Ночью бежать собралась. В рюкзачок покидала пару вещичек, футболки там, трусики, носочки – что ребенок собрать может. А двери на ночь закрывали. Так она – через окно. Прыгнула неудачно. Ее утром в траве нашли. Шею свернула… Такая история… Отъезд отложили. Похороны там, поминки. Марта вообще безутешна была… А Лиза, видимо, от потрясения, заговорила. Но мишку так и таскала за собой.

- Но потом все-таки уехали? – Виталию стало почему-то очень неудобно, что ненароком всколыхнул тяжелые воспоминания.

- Уехали… - Михаил вздохнул и отвернулся в сторону, были видны только вздрагивающие плечи. – Чуть из города выехали – под фуру угодили. Машина всмятку. Автогенами вырезали…

- Оп-па! – у мужчины даже дыхание перехватило. Сразу стало понятно, почему дом был не люб прежнему хозяину, почему не хотелось в нем наводить свои порядки, свой уют, ночевать. – Вы извините меня! – как можно искреннее попросил он.

- Ничего. Будьте счастливы, - Михаил поднялся со скамьи и пошел прочь ссутулившись.

Виталий смотрел ему вслед, пока глаза не зарезало, мысленно проклиная свою мнительность, соседа с недомолвками, Вику – риэлторшу – наверняка же все знала, а промолчала.

Жене и детям дом понравился. Гомон стоял такой, что хоть уши затыкай. Мама с тещей только переглянулись, видимо, переваривая впечатление от увиденного. Впрочем, у них и времени толком не было высказывать свои впечатления: помогли с переездом, разложили вещи по местам, и тут же уехали в город.

Впереди были выходные. Виталий предвкушал, что приятные. Женя благосклонно на него посматривала. Дети набегаются так, что заснут с курами, поэтому можно рассчитывать на романтический вечер.

Однако человек предполагает, а Бог располагает. Едва сели ужинать, позвонил Серега с работы, срочно вызвал на какую-то незапланированную «планерку».

- К черту! – возмущался Виталий. – У меня законный выходной!

- Ты больно не возбухай, - урезонивал Сергей. – Наш Лексей Вовкович собрался новый филиал открывать. Ищет директора. Или ты не в курсах со своим ремонтом?

- В курсе, - недовольно пробормотал мужчина. – Сейчас, доем и приеду! Он бы еще в десять вечера всех собрать надумал…

- Он, сам себе барин. Говорит, захочу, соберу в полночь, если бессонница замучает.

Виталий угрюмо взглянул на жену. Та, все понимая, грустно собирала тарелки.

- Ты езжай. Ночуй дома. Мы сами тут.

- На новом месте? – мужчина любил Женю в эти минуты, как никогда.

- А что? Почитаю, погуляю в саду. Дети рано сегодня заснут… А меня новое место никогда не пугало, - женщина улыбнулась. – Вот станешь директором, будешь прямо здесь совещания проводить!

- Твоими бы устами…, - Виталий немного успокоился. – Ладно, поеду! Если продержит до десяти, сюда вернусь.

- Ладно, позвонишь…

Алексей Владимирович был многословен и нетороплив. В полночь ехать на дачу смысла не было, да и опасно, можно было и нарваться. Виталий заночевал дома, соскочил в семь утра и тут же поехал за город. Душу томило тревожное ожидание: как поспали на новом месте.

Он сам-то ночевал там накануне. Поспал очень даже крепко. Но ему редко выдавались бессонные часы, здоровый организм сбоев не доставлял. Снилось, конечно, что-то тягостно-мутное. Но это, вероятно, после разговора с Хейфецом. Тем более, содержания сна Виталий не помнил уже через минуту после пробуждения, поэтому мог только строить предположения.

Когда в нетерпеливом возбуждении ворвался на кухню, Женя уже готовила завтрак.

- Как дела? Как спали? – начал с вопросов Виталий.

- Нормально, - жена улыбнулась, но мужчине показалось, что у нее слегка дрожат руки. – Дети недавно проснулись. Уже убежали в бадминтон играть. Я на тебя тоже яичницу готовлю? Или салатом обойдешься?

- Ага. – Виталий прошелся по кухне, заглядывая во все углы.

Жена удивленно следила за ним.

- Что-то ищешь?

- Мышей не было?

Женя выронила нож и в немом изумлении уставилась на него.

- Мужик придет, - кивнул мужчина, пытаясь шуткой разрядить обстановку.

- Тут есть мыши? – женщина была в таком взвинченном состоянии, что любой посторонний шорох, и она бы с ловкостью кошки запрыгнула на стол.

- Нет, - как само собой ответил муж. – А с ножами поаккуратнее, нам лишние гости не нужны.

Женя, принявшаяся было снова за готовку, отложила нож в сторону.

- Уже был один сосед. Говорил что-то странное, я не разобрала толком…

- Коренастый такой, плотненький? Глаза с прищуром? Говорил, позовите, если что?

- Ну да.

- Он и ко мне подходил, - Виталий сунул в рот веточку салата с кружочком колбасы. – Не обращай внимания. Местные достопримечательности… Мы люди новые. Вот и интересуются, так сказать…

Жена заметно успокоилась. Через несколько минут прибежали голодные дети. Завтрак прошел, как всегда, в веселых разговорах. Виталий пересказывал последние новости с работы. Женя радовалась возможности продвижения мужа по службе. Наташка с Сашкой дружно спорили о чем-то своем, попеременке получая тычки под столом друг от друга и от родителей. Но мужчина понимал каким-то внутренним чутьем, что утренняя тема не закончена, что жена еще вернется к ней.

Так и случилось. Когда дети опять убежали играть, а взрослые принялись дружно убирать со стола.

- Мне сон сегодня такой странный снился, - начала Женя. – Будто я не сплю, а словно парю над всем домом. Знаешь, летаю. Или скорее, хожу по воздуху. Вдруг вижу, девочка ходит, лет семи-восьми на вид. Странная такая. Будто в сорочке ночной почти до пят. Волосы светлые распущенные. Идет по дому, по первому этажу, заглядывает везде, шкафы открывает. Я подхожу, спрашиваю, мол, кто ты, что здесь делаешь. Она говорит, ищу мишку, мол, мишку куда-то Алиса дела, найти его надо, или Алису позвать…

Едва женщина начала рассказывать свой сон, Виталий вспомнил, что снилось ему предыдущей ночью. Сны мужа и жены поразительно походили друг на друга, описание девочки, поведение ее. Не это ли заставило мужчину спешить на дачу с утра пораньше, потом искать следов пребывания ночной гостьи на кухне…

- Тут история такая…- Виталий даже не знал, как рассказать. – Я не хотел тебе рассказывать при детях, маме и теще… У этого дома история.

Женя всплеснула руками и осела на стул, будто предчувствуя что-то. Муж принялся подробно пересказывать историю, которую услышал от Хейфеца, про брата его, про девочек-близняшек – Алису и Лизу, про несчастный случай с одной из них, про трагическую гибель всей семьи. Потом поведал о встрече с соседом, накануне заключения договора купли-продажи.

- Но здесь же погибла Алиса? – задумалась жена. – А девочка, которая мне снилась, наоборот, искала Алису. Что-то не сходится…

- Да, нет. Сломала шею эта оторва. Хотела всех напугать, а сделала хуже и себе тоже. Я уверен, что правильно понял Михаила… - Виталий старался не зацикливаться на несоответствиях. – Не переспрашивать же его… И так чувствовал себя гестаповцем, после нашей встречи.

- Может еще с соседом поговорить? Мне кажется, что он не просто так помощь предлагает, - задумалась Евгения. – Он пришел, когда увидел, что я вышла на крыльцо. Знаешь, проснулась после увиденного, и поняла, что заснуть больше не получится. Встала, думала, погляжу на рассвет. А тут он, Сергей Саввыч… Я так испугалась, что он тоже начал про какую-то Алису говорить. Убежала в дом, как девчонка. Пряталась за занавеску, за стариком подглядывала.

- А он что?

- Ничего. Ушел сразу. Махнул рукой, и ушел… - женщина немного встревожено посмотрела на мужа. – Я не останусь здесь ночевать больше одна.

- Завтра у меня выходной. Со мной останешься? – Виталий успокаивающе гладил ее по макушке, было очень приятно, что жена доверчиво уткнулась ему в грудь, будто пряталась.

Сосед, Сергей Саввыч, не стал дожидаться, пока они сами придут, пожаловал снова – после обеда. Принес с собой папку «Дело», весьма толстую, надо сказать, и положил ее на стол, будто предлагая посмотреть, ознакомиться.

- Чаю налить, - предложила Женя, видя, что мужчины собираются «поиграть в гляделки».

- Налей, - согласился старик. – А ты, - кивнув на папку, - смотри, это чтобы вы не думали, что я выдумываю, или просто к вам пристаю.

Первым документом в папке лежала копия диплома об окончании циркового училища. Виталий усмехнулся, не понимая, зачем это здесь нужно. Сергей Саввыч покачал головой:

- Я заканчивал. Увлекся, понимаешь, фокусами всякими, телекинезом, чтением мыслей, гипнозом. Поступил, обучился… А потом – ты дальше гляди – передумал, поступил в университет, на психиатра. Так всю жизнь и проработал в клинике для душевнобольных. У нас здесь и такая есть. Знаменитая. Сюда больше всяких звезд привозят, или состоятельных. Всякое бывает, и у них крышу сносит…

Отложив копии документов об образовании в сторону, Виталий наткнулся на копию трудовой книжки – да, сосед был человеком обстоятельным: действительно, психиатрическая лечебница № такой-то, стаж больше 30 лет… Потом была копия выписки из истории болезни Хейфец Елизаветы Генриховны. Мужчина ничего не понял, диагноз был для него только набором непонятных слов.

- Она не лечилась в клинике, просто наблюдалась, стояла на учете, - пояснил Сергей Саввыч. – У Марты роды были тяжелыми. Лиза шла второй, повредилась сильнее. Не говорила ни с кем, ходила с игрушкой, дичилась.

Эти пояснения вполне соответствовали тому, что рассказал Михаил. Но следующий документ поразил Виталия: Алиса так же наблюдалась в клинике.

- Шизофрения, - пожал плечами сосед. – Почти не проявлялась. Этот диагноз у них наследственный. У Марты отец был шизофреником.

- Не пойму, зачем вы мне все это показываете, куда ведете? – Виталий быстро пролистнул документы в папке.

- Просто чтобы не считали меня чудиком. Привязался, мол… А я просто помочь хочу. Михаилу хотел помочь…

Сергей Саввыч выразительно глянул на мужчину, будто притянул глаза его. Виталий почувствовал, что оторваться от этого контакта никак нельзя. Его душа словно увязла в чьей-то чужой душе. Но духоты, удушливости навязанной воли не было. Наоборот, словно ветерком в жару повеяло. А на фоне этого вдруг всплыл голос соседа:

- Снился же сон вам? И тебе, и жене твоей? Про девочку?

Оглянувшись по сторонам в поисках Жени, и наконец, найдя ее за своей спиной, застывшей с чашкой чая в руках, мужчина кивнул.

… Ночь. Тишина. Только сверчки поют свои заунывные песенки, да ветер шебуршит ветвями деревьев.

Дом полон странных удлиненных теней. Сразу и не поймешь, что их породило: реальный предмет, или это виновато воспаленное воображение. Лунный свет перескакивает то туда, то сюда. В какой-то такой скачок освещенной оказывается большая лестница, ведущая из холла на второй этаж.

На самом верху замерла фигура девочки лет восьми. Она одета в длинную светлую ночную сорочку. Ее ноги босы. Волосы рассыпаны по плечам неприбранными локонами. На лице застыло выражение удивления и чего-то еще, что не поддается распознаванию. Девочка оглядывается по сторонам, будто картина дома, наполненного лунными тенями, для нее в новинку. Малышка выглядит только что проснувшейся. Разбуженной внезапно. Это состояние полусна наполняет ее движения загадочной вкрадчивостью, когда она начинает спускаться с лестницы.

- Алиса! – зовет девочка…

Эхо разносит ее крик во все уголки дома, многократно отражаясь в тишине. Но загадочная Алиса оставляет зов без ответа.

- Где мой мишка, Алиса?

Юная незнакомка летящей походкой сбегает вниз, в холл. Оббегает весь первый этаж, заглядывает во все уголки. Видно, что она ищет небольшой предмет.

Наконец, девочка доходит до большого зеркала, висящего на стене. Взгляд малышки натыкается на свое отражение. Она протягивает к нему руки.

- Алиса! – и проваливается в зеркальную поверхность, словно та – только водяная гладь…

- Я сам видел все, когда остался здесь ночевать, - прокомментировал Сергей Саввыч. – Сон повторяется из ночи в ночь. Всем, без исключения. Я предлагал помощь Михаилу и его жене, но они отказались. Просто не стали здесь оставаться. Приезжали днем, наводили порядок – и домой.

Виталий тряхнул головой, будто желая проснуться, и взял из рук Жени остывший чай.

- И что делать?

Евгения обхватила себя руками, будто замерзла, присела на краешек стула.

- Уезжать… Уезжать, увозить детей, продать эту дачу ко всем чертям, - шептала женщина. – Да, просто бросить! Ты как знаешь, я здесь больше не останусь!

- Зря вы так. Решение есть. Я же предлагал его Михаилу, - отозвался сосед. – Моя внучка – хороший медиум. Вы не думайте, учится на факультете психиатрии, заканчивает аспирантуру. Просто имеет некоторые способности…Сейчас у нее каникулы, гостит у меня. Отправьте детей в город. Останемся здесь на ночь вчетвером, авось, что-то откроется?

Предложение старика принял больше Виталий. Евгения сидела в некотором ступоре. Мужчина даже не был уверен, что она вернется с ним из города. Но жаль было, увязнув в этом уже порядочно, вдруг бросить все, когда разгадка где-то рядом.

Ночь спустилась на дом как-то неожиданно. Лунные тени напрямую вызвали ассоциацию с навязчивым сном. Даже стало как-то немного не по себе. Захотелось завести машину и уехать обратно в город, где дети, наверное, уже мирно спят под присмотром тещи и тестя.

Виталий немного взял себя в руки, почувствовав прикосновение холодной Жениной ладошки. Жена волновалась не меньше его. Ее глаза в лунном свете напоминали глаза девочки из сна: потерянные, удивленные, испуганные. Сергей Саввыч был, казалось, самым спокойным. Его внучка – Аглая – едва придя, поднялась наверх. Старик сказал, что так надо, что она подготовится и спустится, когда придет время. Какое время должно придти?...

Виталий с замиранием сердца переводил взгляд с одного знакомого предмета обстановки на другой, замечая, как темнота постепенно скрадывает привычные очертания, как лунный свет создает фантастичные образы. В глубине дома раздавались потрескивания, шорохи. В привычной ситуации все бы списалось на перепад температуры с дневной жаркой, на ночную прохладную, а теперь в голове роились странные предположения, одно нелепее другого.

Судя по глазам Жени, ее одолевали те же мысли.

Сергей Саввыч глянул на циферблат наручных часов и тихо проговорил: «Пора. Полночь». Тут же послышался бой часов. Хотя откуда взялись часы с боем? Ни Виталий, ни Женя не уважали таких. Может в этом состояла подготовка Аглаи?...

Лунный свет, как заправский светорежиссер, скользнул на лестницу…

…На самой вершине стояла девочка. В длинной, почти до пят, белой ночной сорочке. Босоногая, с распущенными по плечам волосами…

Разумеется, все присутствующие видели, что это внучка старика, но сквозь нее будто выступала более юная незнакомка. Как это получилось, никто не смог бы ответить, даже предположений не возникало. Как двадцатипятилетнее лицо смогло приобрести нужную детскость, в точности повторяя выражение, мимику полночной гостьи из странных снов.

Аглая – или кто? – спустилась с лестницы. На ее лице было любопытство, страх.

- Алиса? Вы видели Алису? – голос был детским, высоким, и то, что незнакомка обращалась к присутствующим, подтвердило, что она их видит, в отличие от содержания сна.

- А ты – не Алиса? – спросил Сергей Саввыч, он провел пальцем по ее щеке. – Ты? Лиза?...

- Лиза, - подтвердила девочка-девушка. – Алиса куда-то дела моего мишку. Я все ищу – ищу. Надо найти Алису…

Старик неожиданно стукнул ладонью по лбу Аглаи. Она покачнулась, замерла и повалилась на пол. Быстрота происходящего не давала задуматься, зачем нужен тот или иной поступок. И Виталию, и Евгении казалось, что это просто вариант того же сна. Старик тем временем, что-то прошептав над внучкой, привел ее в чувство.

- Милая, что ты чувствовала?

- Страх. Я знала, что если спущусь с лестницы, не смогу вернуться назад, - ответила устало девушка. – Но мне необходимо было найти игрушку. Какая-то привязанность к ней вела меня навстречу страху…

- Алиса… Ты нашла ее?

- Нет… Но я знала, что это именно Алиса забрала моего мишку.

- Что ты чувствовала к сестре?

- Неприязнь… Ужас…, - лицо Аглаи покрылось бисеринками пота, которые блестели в лунном свете. – Последнее, похоже, прижизненное воспоминание – вижу игрушку, подвешенной на ветку дерева. Я поднимаюсь вновь на чердак, открываю окно, пытаюсь дотянуться. Толчок в спину… Алисин смешок…

Вдруг черты девушки исказились, будто от внезапной судороги. Она затряслась, забилась в конвульсиях. Потом неожиданно обмякла, вновь села на полу. В ее чертах проглядывала девочка. Другая девочка. Она уверенным взглядом, победным, торжествующим обвела холл, лица присутствующих. Остановилась на Сергее Саввыче.

- Самый умный, да? – голос Аглаи опять приобрел детские интонации, но совсем другие, несомненно, это была другая близняшка. – Хочешь сказать, что догадался обо всем?

- Алиса? – уточнил старик, покачав головой. – Нет, не догадался. Только сейчас…

Алиса не хотела уезжать. Почему из-за этой дуры Лизки необходимо менять страну? Здесь у нее друзья. Впереди третий класс. Мишка Махеев может предложит ей дружить! А отец твердит, как робот, что там лучше, там достойные заработки, работа отличная, врачи квалифицированнее… Дураки все!!! Девочка с ненавистью посмотрела в сторону спящей сестры. Опять обнимает своего мишку. Затасканная игрушка, уже потерявшая всякую форму, выбросить пора…

Алиса решила спуститься на кухню, оттуда можно позвонить бабушке, спросить, может она повлиять на предков или нет. Время, конечно, позднее, но зная тягу бабули к ночному каналу…

Девочка уже почти дошла до кухни, но ее остановили приглушенные голоса родителей. Черт! Что они там делают в этот час? Не спится им… Алиса выместила свою злобу, стукнув кулаком по спинке дивана.

Родители обсуждали дальнейший переезд. Мать, которая была еще недавно вся в сомнениях, уже поддерживала отца. Все, как обычно, повседневный треп. Ради этой ерунды откладывался разговор с бабулей. Того гляди и ее перетянут на свою сторону!

Вдруг одна фраза заставила Алису насторожиться:

- Если б здесь нас держали родные могилы…

Да, родных могил было маловато… Но ведь все возможно? Мозг девочки лихорадочно заработал в поисках вариантов: бабушка, дядя, тетка отца – не глобально… Да, и добраться трудновато…

Алиса поднялась в детскую комнату. Лиза по-прежнему мирно спала. Потрепанный мишка выскользнул из-под ее руки и валялся рядом с кроватью.

Лица обеих девочек одновременно озарились улыбкой, но если в одной был свет, то вторая была гримасой ада. Алиса подняла мишку и осторожно выскользнула из дома. Длинная лестница была приставлена к стене. Девочка забралась на самый верх и закрепила игрушку на ветке дерева, так, чтобы его было прекрасно видно.

Когда Алиса вернулась в дом, родители уже легли спать. Она прошла на кухню и набрала номер бабушки.

- Привет, бабуль! Как дела?... Да, мои точно решили! Слушай, можно я тогда поживу у тебя?... Я приеду к тебе, нам будет здорово! Почему это не серьезный разговор? – девочка постаралась, чтобы голос звучал трепетно, со всеми придыханиями, всхлипываниями, положенными в этой ситуации. – Ладно, пока!...

Потом Алиса прошла в свою комнату. Ложась на кровать, она постаралась, чтобы было как можно больше звуков, скрипов, шорохов. Как и следовало ожидать, Лиза проснулась. Села на кровати. Сонно принялась расшвыривать одеяло и искать мишку.

- Мишка ушел гулять, - шепнула сестра. – Надо посмотреть в саду. Может он забрался в дупло дерева, там же пчелы. А мишка очень любит мед…

В глазах Лизы застыли обиженные слезы. Она знала, что мишка не уйдет гулять без нее, что это Алиса. Лиза протянула руки к сестре, но та проворно вскочила с кровати и выбежала… Девочке стало страшно. Как она сможет выйти куда-то без мишки…

Малышка спустилась по лестнице, потому что ей показалось, что сестра где-то внизу. Но в холле было тихо. Выглянув в окно, Лиза посмотрела на дерево, растущее рядом: мишка сидел на верхней ветке. Что же делать? Может попробовать с чердака? А то мишка простынет, ему будет холодно там, одному, ночью…

Девочка поднялась на чердак. Дверь за ней захлопнулась, но Лиза не обратила на это внимания. Она открыла окно – вот он, мишка, рядом. Девочка потянулась, но в этот момент сильный толчок выбил ее вниз…

Алиса выглянула в окно. Сестричка лежала неподвижно. Может просто потеряла сознание? Девочка спустилась в сад, пощупала пульс – затея, кажется, удалась. А сейчас необходимо было позаботиться об единственно возможном алиби…

Разбудили ее крики матери. Истошные, пронзительные. Потом какие-то неразличимые слова отца. Вопли каких-то людей. Сирены, то ли «скорой», то ли еще кого. Прижав к груди мишку она спустилась вниз. Ее никто не замечал: одинокую девочку с потерянными глазами и потрепанной игрушкой в руках. Чужие люди суетились в доме, бегали на улице. В окно были видны санитары с носилками. Несколько машин… Разве Лизу это могло касаться? Девочка развернулась и пошла наверх. Ее остановило объятие отца.

- Лиза, детка, - отец обнимал ее и плакал.

Потом подошла мать. Она сначала обняла дочку, а потом резко отстранила, долго вглядывалась в ее лицо. Выражение лица матери было очень непонятным: моментальный переход эмоций – печаль – тревога – неверие – страх – ужас – безразличие – решимость. Последнее чувство появилось, когда взгляд матери остановился на игрушке, по-прежнему покоившейся в руках девочки…

Аглая усмехнулась. Эта усмешка заставила вздрогнуть всех, кто ее заметил. Злая, циничная.

- Вы ведь не заметили подмены? – девчачий голосок рассказывал жуткие вещи. – А она заметила! Моя ставка была на то, что потеряв слабую дочь, она сделает все, чтобы не потерять сильную! Как она смогла всех убедить, что Лиза на фоне стресса начала разговаривать! Даже вас, Сергей Саввыч, да? – Алиса торжествующе взглянула на старика внучкиными глазами. – Мать не могла позволить, чтобы я тоже медленно сошла с ума. Мне нужно было развиваться! И бедняжка Лиза выздоровела!... А беглянка Алиса упокоилась с миром…

Сергей Саввыч занес было руку, чтобы опять произвести странные манипуляции над внучкой, но она отпрыгнула.

- Я еще не все рассказала! Мое время на этом свете ограниченно, увы.

- Пусть говорит, - прошептал Виталий, ему было тяжело понять, как в восьмилетнем ребенке может уместиться столько ненависти.

Женя прижалась к нему, ее тело нервно подрагивало.

Алиса продолжила:

- Но несмотря на родные могилы, на выздоровление оставшейся дочери, отец не изменил свое решение. Теперь он говорил, что не сможет оставаться в том месте, где нелепо погиб его ребенок. Мать молчала. Она просто смотрела на меня и ждала следующего моего поступка. Я знала это, чувствовала. Когда мы решили уезжать, я подсыпала отцу снотворное. Но он все-таки сел за руль. Заметив, что его глаза слипаются, я предложила отдохнуть. Но отец снова заупрямился! – девочка-девушка вдруг зарыдала, будто в бессильной злобе, она забилась в истерике, на нее было страшно смотреть, казалось, что она отобьет себе все. – Дурак! Самолюбивый болван! Ничтожество!!! Это он виноват во всем! Эта фура вылетела на нас из-за поворота! Последнее, что я услышала от матери – «Я проклинаю тебя, Алиса»!

Виталий посчитал своим долгом сходить на кладбище и перебить табличку на могиле: «Хейфец Елизавета». Старый мишка его детей тоже переселился туда…

Дом остался за ними. Сны перестали сниться. Сергей Саввыч наведывался каждый раз, когда они приезжали, на правах доброго соседа и показывал детям фокусы, до которых был большой мастер.

Сафари на одинокую курицу.

Свекровь пришла почти незаметно и уселась на свое любимое кресло. Ей не помешали ни Димкины игрушки на широком сиденье, ни выглаженные футболки ее сына, аккуратно сложенные стопочкой на широкую деревянную ручку.

- Ты прости, Марусь, ладно? – сказать, что у меня мороз прошел по коже, это ничего не сказать, я была просто в шоке ото всей этой ситуации, от этих слов.

- Да, ладно. Чего там, - пробубнила я, пытаясь сосредоточится на глажке белья, и только.

- Все - равно, прости, - она уставилась куда-то за моей спиной, невольно принуждая меня отвести глаза туда же, однако, там не было ничего интересного: большая муха описывала неподвластные разуму маршруты.

- Ты не думай ничего, - между тем продолжала Ираида Андреевна, - даже в голову не бери. Просто забудь, наплюй и разотри.

Хорошие, наверное, советы. Но они слабо вязались с моими нажитыми представлениями о жизни.

- Вот так живешь-живешь… И понимаешь, что все… Обратная дорога дальняя-предальняя, а пройти ее невозможно, - философствовала моя собеседница.

- Это вы к чему? – поинтересовалась я.

- Не вернуть ничего, - резюмировала она, достала из-под себя изрядно помявшегося желтого медведя и бросила его на пол. - И не вернуться.

Игрушка падала очень медленно, нереально как-то. Сначала повернулась на бок, подмяв лапы и вывернув голову, потом запрокинулась на спину, а в итоге уткнулась черным носом в пол – кульбиты какие-то плюшевые.

Я догладила белье и принялась его раскладывать по шкафам. Молча. Не хотелось как-то разговаривать.

- Ты знаешь, Гоша сильно болел в детстве, - меж тем прервала пустую паузу свекровь, - кашлял сильно, горел весь. Губешки обметанные, шейка тоненькая, худющий весь, прозрачный почти…

Я представила своего мужа. Попыталась сопоставить с ним нарисованную картинку и не смогла. Его здоровью можно было позавидовать, причем во всех смыслах.

- Мы чем только его не лечили. У меня знакомая была, заведующая поликлиникой, нам врачей меняли через две недели. А те лекарства - меняли. Представляешь?

- Жутко, - отстраненно согласилась я, мне проблемы больного ребенка были не знакомы, Димка все переносил стойко и быстро.

- Микрофлора была убита напрочь, - продолжала Ираида Андреевна. – А мальчик не поправлялся. Тогда мы пошли к бабке, нашли через каких-то знакомых. Прийти к ней надо было только затемно, и принести с собой курицу.

- Курицу? – хмыкнула я. – Странный запрос.

- Я тоже так подумала. Но купила в гастрономе, чтобы посвежее, укутала Гошу и пошла. Без Евгения, одна. Темно, страшно. Иду какими-то закоулками, ребенок больной на руках, и курица в пакете, холодная, большая. Нашла улицу, дом. Захожу в подъезд, а там мужик. Здоровый такой и скалится. Все, думаю, сходила. Решила, подойдет на шаг ближе – буду орать.

Испуганная свекровь – это, наверное, колоритно! Да, и сама ситуация… Я даже рот открыла.

- А Гоша смотрит так и говорит тихо «Дядька, иди, иди». Мужик в сторонку отошел и вдруг шепчет: «Если вы к Маринке, то она куриц живых только берет»… Представляешь, да? А я с этой, из гастронома, - она хохотнула. – И тут самое невероятное, этот бугай достает из сумки квочку, беленькую, вырывающуюся, и пускает ее на пол. «Поймаешь» - говорит – «Твоя». А у меня сына на руках, на щеках его румянец лихорадочный, глазки горят…

Честно говоря, в этот момент мне захотелось уйти, чтобы не слышать ни свекровь, с ее откровениями, ни представлять маленького температурящего мужа. Все равно Ираида Андреевна уже вошла в стадию паровоза и не заметила бы, слушаю я ее, или нет. Но уходить было как-то неуютно. Особенно стал заметен сгущающийся полумрак наступающего зимнего вечера, тишина квартиры. Хотелось побыстрее уж услышать голос Димки и фривольное «привет» Георгия. И зачем я сказала ему, чтобы он сам забирал сына из садика, потому что воспитатели уже неоднократно намекали, что у них там что-то сломалось в группе, а мы все-таки считаемся полной семьей…

Зазвонил телефон. Не сотовый. В прихожей. Трубка. Мои ноги просто отказывались идти в темноту, как в детстве, когда казалось, что в коридоре и в ванной поселились жуткие чудовища, а под столом в кухне вовсю разгулялась Баба Яга. Сигнал вызова гремел в ушах. Видимо, не только в моих. Потому что свекровь протянула руку в указующем жесте. Я не могла бы вынести ее прикосновения, поэтому гренадерским шагом двинулась на звонок. Он прекратился за метр до телефона. Трясущимися руками я включила свет. Стало светло и покойно. Именно так – покойно…

Решила подождать минуточку, вдруг перезвонят, и присела на пуфик. Напротив меня было зеркало. А в нем отражалось кресло с Ираидой Андреевной. Она сидела вытянутая, как струна, с серьезным, даже торжественным лицом, и, видимо, заново проживала тот момент, когда она ловила курицу с больным сынишкой на руках под прицелом взгляда страшного мужика…

- Отче наш, иже еси на небеси…, - торопливо шептала я, пытаясь унять дрожь.

Время шло. И если бы кто-то хотел перезвонить, уже бы перезвонил. Мне не было смысла ждать, не было повода верить, что случится чудо, что мне не придется выслушивать чей-то бред, от которого холодеет сердце и зубы отбивают чечетку. Почему я не взяла сюда сотовый? Почему?

Дура!... Передо мной телефон, а я…

Медленно набрала номер мужа. Механический голос сообщил, что «абонент временно недоступен». Конечно… Недоступен… Для меня – всегда и пожалуйста…

Позвонила маме. История повторилась. Хотя мамочка была со мной всегда и везде. Бог троицу любит. Можно звякнуть Тамаре. Ее болтливость всегда заставала меня врасплох, пусть послужит на пользу теперь.

Но пока я размышляла о подруге, телефон зазвонил сам. Я машинально взяла трубку.

- Алло?

- Ты будто избегаешь меня, - раздался голос Ираиды Андреевны, глянув в зеркало, я убедилась, что она звонит по моему собственному сотовому, забытому на столике возле кресла.

- Да нет. Иду уже.

С выражением побитой собаки вернулась в комнату. Свет в коридоре выключать не стала, вдруг еще раз придется менять дислокацию.

А она продолжала, ка ни в чем не бывало:

- И вот, бегает эта курица, суетится. И я за ней. А Гошенька на руках у меня смеется, ручки тянет. Мужик мне говорит: «Давай, ребенка подержу. Так не поймаешь». И что тут у меня замкнуло в голове-то! Отдала, веришь или нет? Сама не верю! Но отдала! – грудная клетка свекрови работала, как кузнечные меха. – Не знаю, сколько времени прошло, пока курицу поймала, оглядываюсь, а мужика-то след простыл.

Боже мой! За что мне это? Эти откровения, этот мерный голос, эта поза, эта женщина… К чему рассказ. Курица...

- Стою, держу птицу, она бьется… И реву во весь голос! Реву, как дура! И делать что – не знаю! Тут дверь открывается. Знаешь, свет такой яркий. И на пороге мужик с Гошенькой на руках. «Мама» - говорит, - «Мы писать ходили». Представляешь?

Она начала дико хохотать. А вместе с ней и я. Стало так легко-легко. И даже полумрак квартиры будто рассеялся, страх отступил. Часы затикали привычно громко. Они приближали меня к Димке, к мужу, к привычному вечеру моей семьи.

Свекровь положила мне на плечо руку. Холод ожег меня. Я перестала смеяться и внимательно посмотрела в глаза Ираиде Андреевне.

- Я прощаю вас. Правда.

- Правд много, Марусенька. Истина – одна. И она в том, что я просто его мать. Боялась всегда, как бы чего… Заранее. Даже с тобой. Я ведь всегда думала, что ты так, погреться у его силы решила. А сама ничего ему не даешь.

- А я даю?

Она просто кивнула, склонив голову на бок, легонько так. Ив этом была истина. Самая настоящая. Потом свекровь опять внимательно глянула за мою спину, а я снова поддалась на это. На сей раз мухи не было. Да, и какая муха зимой?

Уже поворачиваясь, я знала, что Ираиды Андреевны нет. Потому что плечо не леденело от прикосновения. Потому что кресло было полно Димкиных игрушек, а на подлокотниках лежали отглаженные вещи, которые я еще не успела убрать в шкаф.

Только на полу лежал в нелепой позе желтый мишка. Я присела перед ним, пощекотала плюшевую спину.

- А курица-то бабке для чего была нужна? – спросила ни у кого конкретно… - Живая…

- Свернули шею, и съели. Знаешь, какой суп, из этих куриц, - прямо под ухом раздался голос Георгия, и Димкин смех. - Ну, очень "пользительный"!

Я даже не слышала, как они вошли, веселые, румяные и пахнущие морозом.

- Мам, - теребил сын, - а где она, живая курица, а? Где? Дай я поиграю с ней сначала?

Муж цыкнул на Димку и взял меня за руки:

- Холодные какие. Это Маш, не мы с улицы, а ты, - согрел дыханием, внимательно вглядываясь в мои глаза. - Корми давай мужиков. Если нет куриного бульона, согласны на любой. Лишь бы горячий. И все вместе.

Предложение было заманчивым. Я бодренько разлила суп по тарелкам, щедрыми кусками нарезала хлеб. Мои любимые были голодными, удивительно живыми, просто пышущими этой жизнью.

Наверное, это было странно и неожиданно, когда я опустила обратно поднесенную ко рту ложку, встала и пошла в комнату. Почему-то в этот момент для меня стало очень важным достать из шкафа старую забытую фотографию Ираиды Андреевны в рамке, и стереть с нее пыль.

По кому воет пес.

Я – журналист. И хорошо делаю выводы.

Вот и сделал. Те, за кого я переживаю и болею душой – практически неуязвимы. Скажете как? А вот просто. Без логики.

Примеры приводить не буду, долго это. Просто поделился своими соображениями с Юлькой. Она хмыкнула в своей манере, но явно спорить не стала.

- И что делать будешь? – спросила только.

- Требовать объяснений.

- У кого? – в Юлькиных глазах запрыгали смешинки. – У высших сил?

- Надо будет, потребую и у высших, - мне было неприятно, что любимая усомнилась в моей способности получать и анализировать информацию.

Полночи я провертелся на кровати, потом, чтобы не будить Юлю перебрался на диван. Там поддувало с открытого балкона. Я смотрел на звезды и обдумывал форму протеста. К утру, идея созрела.

Так что, когда жена встала, я уже сидел на полу в центре гостиной с плакатом: «Требую полной информации!» и пялился в одну точку.

- Бунт, бессмысленный и беспощадный, - зевая, проговорила Юлька и прошлепала мимо меня умываться.

Минут через двадцать она отметилась снова, уже в своем рабочем обличье:

- Завтракать будешь?

Я помотал головой, не меняя своей позы. У меня свободный график работы, торопиться мне некогда. Жена, в общем-то, к этому уже привыкла. Но сегодня она сделала неопределенную гримаску и как-то недовольно протянула:

- Ну-ну.

Еще через десять минут я услышал щелчок входной двери и цоканье ее каблучков по лестнице. Считает меня лентяем и выдумщиком. Переживем.

Я едва сдержался, чтобы вслед жене не отправить мысленное пожелание удачи. Сегодня такому же ограничению подверглись все те, к кому я неравнодушен, и кому с самого детства отправлял самый позитивный посыл. Иначе к чему мой протест?

Прошел час. Два. Сидеть становилось все тяжелее. Меня так и подмывало заглянуть в сетевые новости моего региона, чтобы убедиться в отсутствии терактов, наводнений и пожаров. Я не мог надеяться, что их не будет. Потому что надежда – это тоже главный фактор, как и посыл. Значит, надеяться нельзя.

К полудню накал моего внутренне напряжения начал достигать критической массы. Может, ну его все, к черту? Буду жить, как обычно. Благодушно желать окружающим доброго дня. Верить, что с моими близкими будет все отлично. Вон, за окном тучи сгущаются, изредка слышится громовой призыв одуматься. Пару раз слышался визг тормозов во дворе. Истошно замяукало соседское чудовище. А ветер донес пронзительный вой пса.

Интересно, говорят, они воют, когда чувствуют свою смерть? Последняя мысль поглотила меня, но ненадолго. Развлечения моим мозгам явно не хватало. Телефон я заблаговременно отключил. Телевизора не имел. В интернет не заходил. Поставил перед собой информационный блок и сам же теперь голодал.

В пять вернулась Юлька. Присела со мной рядом. Боднула дружески.

- Как успехи, бунтарь?

Я пожал плечами. Она сделала рожки над своей головой и смешно подвигала пальцами:

- На связь не выходили?

- Нет пока.

- Пока? – любимая хмыкнула и ушла на кухню.

Конечно, для нее это все было ерундой. Моим оправданием собственному ничегонеделанию. И Юлька злилась.

Сегодня с ней не случилось ничего. Но это не наличие ошибки в моих выводах. Просто счастливая случайность. Но доказательств этому у меня не было. Поэтому я не стал оправдываться.

В восемь вечера грянул гром. Не в смысле физического явления, а в другом, метафизическом, абстрактном понятии. Зазвонил телефон, Юля поговорила с кем-то, я не особо прислушивался к словам, поэтому совершенно не был готов к дальнейшему. Она прошла в комнату, села в кресло напротив. У нее дрожали руки и губы.

- Кир, - начала неуверенно жена. – Там твоя мама была. До тебя невозможно дозвониться.

- Я отключил телефон, - это были мои первые слова после того, как я понял, что обратного пути уже не будет, что точка невозвращения пройдена. – Что-то случилось?

- У папы инсульт.

Итак, они начали свою игру. Начали издалека. Потому что папа – это не папа, а отчим. И переживал я за него, только в связи с мамой.

- Ехал с работы на машине. И тут это случилось. Папа врезался в дерево, прежде чем потерять сознание.

Юлька была искренне расстроена.

- Может, хватит сидеть?

- Ты мне поверила?

Но я напрасно надеялся.

- Нет, - бросила супруга. – Помоги маме. Свозишь ее в больницу.

- Пусть позвонит Игорю. Это его родной сын.

Юля как-то тоненько пискнула и выбежала из комнаты. Я остался сидеть на месте. Листок с требованием полной информации покачивался от ветра. Надеюсь, он не походил на белый флаг, выброшенный неуверенным в своих силах противником.

Ночь прошла в Юлиных хождениях, созваниваниях с моей мамой, нервных угрозах и, наконец, в сборах чемодана.

- Я ухожу, Кирилл, - сказала жена утром. – Чем скорее ты возьмешься за ум, тем больше шансов, что я вернусь.

Мне стоило огромных, почти нечеловеческих сил не кинуться за ней, не пожелать вослед беречь себя, а еще лучше остаться со мной, в безопасности. Разобрать чемодан, плюнуть на работу, выключить телефон. И ждать вместе со мной. Верить…

Верить…

Зачем же так воет этот пес? Его заунывная песнь выматывает душу. А есть вообще душа? Говорят, что есть. Но мало ли, чего можно сказать?

Сегодня было жарко. Я сидел в полосе солнца и изнывал. К моим нравственным мучениям добавлялись физические. Пот щипал глаза. Я только прикрыл их, и, наверное, заснул.

Сон был не менее тягостным, чем явь. Меня носило по какому-то бесконечному коридору, где я распахивал двери, будто чего-то искал. Но комнаты были пустыми, заполненными больничным хламом и каталками. Почему именно больничным? Не знаю, отчего мозг мой сделал такой вывод…

Проснулся я от скрежета ключа в замке. Надежды было мало, но вдруг вернулась Юля?

- Привет, братан! – нет, это был Игорек, которому я однажды по глупости выдал ключи от своей квартиры.

Младший явился в майке навыпуск и льняных мятых штанах. Расхлябанный и накуренный, как всегда.

- Говорят, крышняк у тебя съехал? Ждешь контакта с высшим разумом?

Я не стал реагировать на его насмешки. Но отметил про себя, что жена уже хорошо пообщалась с моими родственниками.

Игорь прошелся по комнате. Мягко и вкрадчиво, как приготовившийся к прыжку тигр. Взвесил на руке связку ключей от моего гаража, лежащую на полке.

- Я возьму?

- У тебя своя машина есть.

- Хуже, чем у тебя. Движок ни к черту. А тебе все-равно пока ни к чему.

- Кто сказал?

Брат хохотнул, неприятно оголив десны. Глаза красные. Лицо одутловатое. Он всегда такой, или сегодня у меня что-то особое со зрением?

- Мать у отца в больнице, - перешел к главной теме Игорь.

- И?

- Совесть есть?

- А у тебя? – вопросом на вопрос ответил я. – Вчера напился, сегодня вмазался. Еще хочешь мою машину взять.

- Я и возьму, чтобы мать катать. Ты ж не хочешь.

Мне стало невыносимо тошно. Хотелось дать ему по ухмыляющейся роже. Он почувствовал флер агрессии. Подбросил ключи на ладони, а потом положил их на место. Гавнюк. Ушел, хлопнув дверью.

В десять вечера затрезвонил домашний телефон. Настойчиво. Упорно. Я точно помнил, что отключал его вместе с сотовым. Видимо, Юлька включила перед уходом.

Я пропустил первую очередь звонков, потом вторую, третью. Режущую, канонадную. В меня летела не трель, а разрывные пули. И кто это был таким упрямым?

Что случилось за полчаса, час, два – до этих звуков? Кого зацепило на этот раз? И будет ли мне так же никак после этого? Я представил брата в искореженной машине. У него же что-то с движком? Вообразил мать с сердечным приступом в обмотке больничных проводов. Юльку… Ее почему-то страшнее всего было видеть в чужих руках, такую податливую и призывно улыбающуюся.

Я прикасался к телефонной трубке, как к гранате без чеки, как к оголенному проводу в душе, как к обнаженной женщине под взглядом ревнивого супруга.

- Алло?

- Спевак Сергей? – спросил некто официальным тоном.

- Вы не туда попали, - выдохнул я, прежде чем начать хохотать.

Трубка замяукала сигналами отбоя. Я выдернул шнур из питания, убедившись, что вилка сама не присосется к розетке. Мне не нужны были больше подобные встряски. Я должен быть упорным.

Однако поднятые недавно со дна моего воображения образы всплывали с завидной периодичностью. Все труднее и труднее было бросать вызов непонятно кому, непонятно о чем и зачем. Что значила ценность правды, если на весы было брошено благополучие родных.

Юлька нанесла мне визит в конце третьего дня, когда я почти привык никому не желать добра, никого не защищать и ни за кого не чувствовать ответственности. Любимая бросила свою сумочку прямо на пол. Я отметил, что чемодана при ней нет. Значит, о возвращении домой речь не шла.

- Все ломаешь комедию? Не надоело?

- Нет, - я не знал, о чем с ней говорить, и неохотно разжал пересохшие губы.

- Ты себя в зеркало видел?

Покачал головой.

- Псих. Тебя в больницу надо.

Махнул ей рукой.

Жена подняла свою сумочку и пошла к выходу, демонстративно покачивая при ходьбе упругой попкой. Обернулась у двери:

- Я что приходила-то… Отца перевели в обычную палату. У него улучшение. И никто, ты слышишь, никто не зависит от тебя, от твоих пожеланий и посылов!

Я попытался улыбнуться, но треснула губа, стало больно.

Юлька ушла. Было слышно, как она оставляет ключи на тумбочке в коридоре, а захлопывает дверь просто на защелку.

Мне хотелось крикнуть ей, чтобы посмотрела, где именно воет собака, может там случилось чего? Помочь надо. Но испугался. Это могло расцениваться послаблением бунта.

Следующие четыре дня тянулись бесконечно. Думать мне ни о чем не хотелось. Переживать я устал. Оказывается, когда слишком долго прокручиваешь возможности того, что может произойти, перестаешь бояться этого. Мои чувства просто атрофировались. Это было странно. Такая своеобразная эмпирическая дистрофия. Я перестал прислушиваться к звукам за окном. Хотя нет. Остался вой. Вдалеке. Щемящий. Тоскливый.

По ком воет пес?

Без привязки к происходящему, вспомнился Сашка Холодов. Друг детства. Как мы ходили с ним в поход. Нам было по пятнадцать. Напились в зюзю первый раз. Жарили колбаски, а они шипели над костром и истекали жиром. И Сашок рассказывал, как обнимал Петрушевскую Владу.

В какой-то момент он перешел грань, потому что Петрушевская нравилась и мне. Я выплеснул остатки самогона в костер, и захмелевший язык пламени лизнул пацана. Наверное, ему было больно. Таким Санек стал вдруг обиженным и жалким. И я окутал его мысленно, потушил пламя.

Когда мы вернулись домой на следующий день, у Сашки были обгоревшие брови, а у меня все руки в волдырях. Повторяю, огонь лизал его!

Холодов умер в прошлом месяце. Сказали, от передоза. Я не знаю наверняка. Мы не общались с того похода.

А Петрушевская болталась по заграницам. Ей было фартово. Говорят, у нее завелся пес. Модный какой-то, жутко дорогой. С выщипом. Наверное, не выл сутками…

Когда я открыл глаза (спал?), передо мной стоял странный тип. Наклонив голову на бок, засунув руки в карманы дырявых джинсов, он разглядывал мой плакат. Пока визитер не встретился со мной взглядом, у меня было время хорошенько разглядеть его физиономию: светлые небрежно подстриженные волосы, выгоревшие до белизны брови, бесцветные ресницы и бледные большие глаза – альбинос что ли? Хотя у них, вроде, глаза розовыми бывают?

Гость разомкнул узкие губы и прокашлялся. Почесал грудь. Она была безволосой и впалой. Я бы с таким торсом не рискнул без майки выходить. А тип – ничего, не комплексовал.

- Информации, значит, требуешь? – спросил он вдруг неожиданно зычным и низким голосом.

- А есть что рассказать?

- Есть. Ты кто: атеист, программист или верующий?

- Это имеет значение? – мне было больно говорить, облизнув губы шершавым языком, я почувствовал металлический привкус.

- Ага, - пришелец присел напротив, - будет разница преподнесения.

- Тогда мне все варианты.

- Малопродвинутый полуверующий юзер? – усмехнулся пришелец. – Ну, версия первая, ты, типа, ангел, значит. Над кем крылышки простираешь, тому кайфово. Сейчас ты что-то обленился. И тоскливо всем. Поскольку мир этот перенасыщен несовершенствами, излишествами и несчастиями.

Я бессильно хмыкнул.

- Версия вторая, наша вселенная просто матрица. Ты координатор. Следишь, чтобы пользователи, подотчетные тебе, не вылетели из игры раньше времени. Но, благодаря тебе, программа зависла. По сети пошли сбои и перепады. В итоге, смешались кони, люди…

- Забавно, - горло саднило.

- Версия третья, по тебе, Кирюша, псина-то воет, по тебе. Свихнулся ты.

- И во что мне верить?

- А я знаю? – он картинно всплеснул руками. – Я ж так, мимо шел.

Мне полегчало от его стеба и сленга. Я впервые за эти дни не слышал воя. Мир начал приобретать привычные очертания и краски.

- А душа – есть?

- Есть, Кир, есть, - тип встал, отряхнул джинсы и похлопал меня по плечу. – Но болеет она у некоторых. Начинают они тогда бунтовать. Хандрить. Закатывать истерики. Люд честной пугать.

- Тебя Юлька прислала, - озарило меня.

- Юлька? – он, казалось, удивился. – Да, нет. Говорю же, так проходил.

- Кофе будешь? – я еле распрямил затекшие члены.

- Буду, - согласился гость.

После второй чашки, приправленной ложкой коньяка, мне пришло в голову включить сотовый. Я подождал, пока загрузится сеть, а потом позвонил жене. Бесстрастный оператор сообщил, что абонент вне зоны действия, и предложил повторить попытку позднее.

- Не хочет общаться, - отложил телефон с виноватой улыбкой. – Главное, чтобы у нее все было хорошо.

Пришелец посмотрел внимательно, строго и грустно. Словно хотел что-то сказать, а потом передумал. Потом протянул руку, включил громкую связь и набрал номер моей матери.

Его действия так же не увенчались успехом.

- Она у отца, наверное, - кивнул я, - в больнице. Там могут быть сбои. Аппаратура же везде.

До Игоря мы тоже не дозвонились.

- Деньги забыл положить, - широко улыбался я. – Безалаберный с детства.

Беловолосый встал к окну. Его силуэт отсвечивал золотым. Я почти залюбовался.

- Ты Эклезиаста читал? – задал гость неожиданный вопрос. - Должен был. Но я повторю. Всему свое время, и время всякой вещи под небом:

– время рождаться и время умирать; время насаждать и время вырывать посаженное;

– время убивать и время врачевать; время разрушать и время строить;

– время плакать и время смеяться; время сетовать и время плясать;

– время разбрасывать камни и время собирать камни; время обнимать и время уклоняться от объятий;

– время искать и время терять; время сберегать и время бросать;

– время раздирать и время сшивать; время молчать и время говорить;

– время любить и время ненавидеть; время войне и время миру.

- О чем ты? – я все еще улыбался, но моя улыбка таяла.

Мой гость пронзил меня взглядом и… Пропал. Рассыпался подобно матричному изображению.

В соседней запертой комнате истошно выл пес. Мой пес.

Подкидыш.

Карина давно уже знала, что Роман в их семье – подкидыш. И девочка была, пожалуй, единственной, понимавшей его, едва ли не со своего рождения. Может потому, что судьбы безродного, не знающего своего настоящего имени мальчика и последыша – одиннадцатого ребенка в доме Сурового Марка – казались непохожими лишь на первый взгляд. Карина, как и молчун-Роман, явно была лишней, мог ли кто-нибудь предположить, что она родиться, ведь Ильве уже исполнилось сорок восемь, а ее мужу давно перевалило за шестьдесят. Да, и десяти братьям, старшему из которых было тридцать, а младшему восемнадцать, маленькая сестричка была вовсе не нужна, впору своих детей заводить, а тут на тебе, подарочек с небес.

Только десятилетний Роман сразу взял малышку на руки и суровым взглядом пресек попытки других повторить его действия; глаза будто заявляли о неоспоримом праве собственности.

Чему он может научить ее? – испуганно вопрошала Ильва. – Ведь от него самого мы ни разу не слышали ни слова.

Да, странный парень, - тихо соглашался Суровый Марк. – Все дни проводит в лесу, ни разу не вернулся без ягод, грибов, рыбы или мяса. Да и в травах разбирается почище любого знахаря.

И шкурки его на рынке самые лучшие! – не без зависти вторил старший сын Маркус.

Но все же, отобрать Карину у мальчика никто не решился. Почему-то у всех в селении даже имя подкидыша вызывало безотчетный ужас…

А Карина все росла. К трем годам она уже бойко разговаривала, читала детские книжки, оставшиеся от братьев. Способности девочки поражали. И удивляло, что обучил ее всему Роман, которого все считали немым. А мальчик, как и прежде, уходил в лес, но, возвращаясь, приносил любимице блестящие не ограненные самоцветы; или к морю, тогда подарком служили крупные жемчужины и коралловые веточки.

Ильву смущала дружба дочери с подкидышем, иногда женщина пыталась выпытать что-то у Карины, о Романе, что позволило бы ей считать его просто заброшенным ребенком, в котором нет ничего странного и страшного. Однако, маленькая болтушка тогда замолкала тот час и своей молчаливостью могла перещеголять друга.

Но обычно Карина подкупала чистотой взгляда, живостью речи и странными фантазиями: что, например, чувствуют звери и птицы, рыбы и травы в тот или иной момент жизни, панику пожара, ужас охоты.

Я не могу! – воскликнул однажды Ярослав, младший из братьев, бросая в угол кинжал и красивое ружье. – Не могу убивать! Стреляешь и чувствуешь, что зверь лучше тебя, а сам ты жесток, словно демон!

Мир стоит на жестокости! Человек жесток, чтобы выживать. – Отозвалась Ильва.

Но Карина, игравшая жемчужинами, возразила:

Зверь убивает, когда голоден, человек – ради удовольствия. Убейте того, кто не хочет жить и такого восторга, упоения не будет.

Так говорит тебе Роман?

Так учит чистая человеческая суть.

Суровый Марк, молчавший до той поры не выдержал:

Все, хватит! Ребенок не долен домысливать того, что упустил Создатель! Карина, я запрещая тебе общаться с Романом!…

П

одкидыш в тот день не пришел сам, будто не хотел, чтобы, нарушая запрет, Карина вызвала глубокую ненависть, этого не выдержало бы ее доброе сердце и хрупкая, тонкая душа. Он не стал прощаться ни с кем, просто исчез и все.

Ш

ли годы…

В шестнадцать лет Карина стала удивительно красивой. Со всех сторон посыпались предложения руки и сердца, но ее не прельщала мысль пройти рука об руку всю жизнь с каким-нибудь охотником, мельником или рыбаком. Чего просила ее душа? Пожалуй, и сама девушка и сама была не в силах ответить на этот вопрос.

А забылся ли мальчик, темноволосый, с янтарными глазами, странный пугающий всех подкидыш? Да. Забылся мальчик, но жил в мыслях тот, кому было бы сейчас двадцать шесть, таким, каким он мог бы стать… И эти мысли тянули в лес, к морю, на горную вершину, поближе к облакам и птицам, подальше от людей.

Однажды девушка взобралась на пик горного холма. Суровый Марк четко видел ее стройный силуэт своими старыми, но зоркими глазами. Вдруг рядом с дочерью возникла большая черная птица. Старику понадобилось мгновение, чтобы схватить ружье и вскочить на коня – воображение рисовало жуткие картины: хладный труп, лежащий на камнях, с размозженными костями и выклеванными глазами. Но правда была иной: Карину обнимал какой-то незнакомый мужчина.

Отец был в ярости. И это чувство подстегнуло его быстро добраться до вершины. Старик не заметил, что его приход спугнул большую черную птицу.

Карина! – позвал Суровый Марк.

Отец? – девушка вышла из-за камней, оправляя платье и волосы после чудного сна.

Настороженный взгляд отца в невинных движениях усмотрел что-то мерзкое и постыдное. Старик размахнулся и ударил дочь так, что она упала на камни и больно рассекла руку.

За что? – прошептала Карина, неужели отец увидел ее сон, такой чудесный и невероятный, но ведь это был всего лишь сон…

Продажная девка!… Завтра же я отведу тебя в монастырь! Будешь замаливать грехи до конца жизни! – ругался Суровый Марк.

Хлопанье крыльев раздалось совсем близко. Старик не успел даже разглядеть птицу, которая бросилась на него с высоты. От резкой боли он потерял равновесие и полетел в пропасть.

В

идела ли со дня гибели отца Карина свой фантастический сон? Это знала только она сама. Но братья, ни один из которых так и не завел свою семью, будто в чем-то ее подозревали. Они мрачно косились на сестру и старались не отпускать никуда ее одну. Однажды даже Маркус привел в дом священника.

Отец, прочитайте ей об изгнании злых духов, казни оборотней и о святых, богоугодных делах святой инквизиции! Эта заблудшая душа, надеюсь, еще не дошла до сделки с дьяволом!..

Конечно, сын мой…

После долгой проповеди Карину оставили одну: братья вышли в море на своей большой лодке, взяв сети и гарпуны, а священник вернулся в свою церковку с протекающей крышей и полопавшимися фресками с изображениями святых.

В

тот же день произошло большое несчастье. Суровое море поглотило все рыбацкие лодки вместе с рыбаками. Казалось, оно безразлично взимает дань. И взамен утраченных жизней волны выплеснули всю их добычу: сети, полные рыбы, китенка и дельфина.

Пока женщины причитали, старики и дети корзинами уносили морскую живность. Монахини помогали нескольким чудом спасшимся рыбакам.

Среди них был и один из братьев Карины – Ярослав. Когда к нему подошли с помощью, он прошептал белыми губами:

Помогите моему спасителю. Дельфин, выбросите его в море.

Но дельфина будто и не было. Никто во всеобщей суматохе не заметил, куда он подевался.

Ночью Карине было не до сна. Она ткала и шила… Не саваны, а по старинному поверью, девять рубашек из морских водорослей, без которых души утонувших не смогут подняться со дна на небо, ведь земная одежда обволакивает, тянет вниз…

А девушку обволакивала темная усталость. Сон давил на веки. И не было сил закончить работу – ворот девятой рубашки, а надо было успеть до рассвета, тогда с первыми лучами солнца рукоделия бросят в воду.

Внезапный стук в дверь будто разбудил Карину. Может это вернулся еще один брат, и не надо доплетать рубашку? Девушка бросилась к двери: в темноте ночи блеснуло обнаженное мокрое тело, прилипшие ко лбу волосы, больные, усталые глаза янтарного цвета. Это был не брат, но она узнала его.

Роман был ранен, ему был нужен приют и сейчас не осталось никого, кто был бы не рад его присутствию в осиротевшем доме.

Д

авний подкидыш вновь поселился в доме Карины и ее брата. Он вернулся после стольких лет странствий, взрослым, сильным мужчиной. Никому не было известно, где он пропадал долгие годы и его возвращение вызвало разные толки.

Но в отличие от Романа-мальчика, Роман-мужчина говорил складно и ловко и поведал всем, что жил в большом городе, далеко отсюда, получил образование, даже сколотил состояние, и возвращаясь домой на корабле, стал жертвой той же самой бури, которая потопила рыбацкие лодки.

Люди ему поверили. Только Ярослав промолчал о своих мыслях, рожденных кусочком гарпуна, застрявшего в боку спасенного.

А Карина была счастлива. Тем более, что она каким-то непонятным чутьем понимала, что Роман вернулся давно: силуэты сна, туманные поцелуи, особое состояние души, странное исчезновение дельфина, спасшего брата – только подтверждало ее ощущение.

Рана Романа заживала, и он стал выходить к морю, в лес, и как и прежде, дарил девушке жемчужины, кусочки золота, самоцветы. Ярослав не препятствовал дружбе сестры с бывшим подкидышем, но постоянно задавал себе вопрос, откуда у него все эти сокровища.

Я

рослав тайком начал следить за Романом. Братская ревность к Карине, зависть от быстрого успеха и какая-то тайна сильно усугубляла неприязнь к молодому человеку.

Что же видел брат девушки? Он держал это в свое сердце и мрачнел день ото дня. Карина и представить себе не могла видения, поражавшие Ярослава: вот Роман взбирается на самый высокий пик и бросается вниз огромным черным орлом, воздух рвется от взмахов его больших крыльев, глаза отражают прелесть облаков; а вот подкидыш входит в море, но пена находит покой не на человеческой коже, а на коже дельфина, он прорывает сети, выпуская рыбешек, и любуется светлыми, гибкими телами плавающих девушек, среди которых плещется и Карина.

Или вот он зверь, лесная пташка, змея – сколько превращений испытало стройное, сильное тело. Да, Роман знает и тайны потонувших кораблей, и зарытых кладов, и многое другое, не доступное простому человеческому глазу…

А Ярославу известна его тайна…

Брат Карины решил, что следующее перевоплощение Романа будет последним и взял большое старое отцовское ружье.

На сей раз Роман обернулся львом. Хищник уверенно бродил по лесу, не замечая на себе взгляда оружия и смерти. Ярослав уже собрался выстрелить, но увидел Карину. Она спокойно приближалась к зверю, и не понятно было, знала ли она, кто он на самом деле. Девушка доброжелательно потрепала гриву льву, обняла его, и тот, будто ласковый котенок, лизнул ее в щеку.

Ярослав взвел курок. Он был уверен в своей силе и меткости. Был уверен, что обязательно убьет проклятого подкидыша, а сестра останется целой и невредимой. Лев был у мужчины на мушке.

Но только Бог располагает, человеку доступно лишь предполагать.

Какая-то птица неожиданно налетела на Ярослава, заверещала, забила крыльями. А выстрел уже прогремел – на землю медленно и спокойно, будто она устала и собралась немного поспать, опустилась Карина. Только покрасневшее на груди белое платье выдавало правду.

А зверь был цел. Он снова стал человеком, но в глазах его горел огонь лютой ненависти…

О

ни бились до заката. Тысячи змей жалили им ноги, миллионы шипов разрывали одежду, сотни звериных когтей оставляли метины на их телах. Но ненависть заставляла жить каждого. На стороне обоих была своя правда, своя месть…

Едва закатилось солнце и наступила темнота, Роман, теперь уже не по своей воле, взмыл в небо черным орлом, а Ярослав оказался у себя дома.

С

тех самых пор, говорят, каждый год брат Карины бьется с подкидышем, но после жестокой битвы с земли поднимается усталая черная птица, а изнеможенный человек оказывается дома. Может быть потому, что Карина, любя их обоих, и мертвой не дает им состариться и погибнуть…

Так гласит легенда о подкидыше, подкидыше леса, воды и воздуха…

Солдат КС116.

Он был солдатом. Универсальным солдатом. Лучшим из лучших. Еще до этой войны он погиб человеком: молодым, умным, успешным ученым – а очнулся солдатом. В пластиковой броне был закован его мозг. Теперь его идеи, его мысли могли жить вечно. Сначала беспокоили воспоминания, а потом он привык: ну, не смирится мама с громадиной, сделанной по человеческому подобию, носящей не имя, а порядковый номер КС116, не примет Аля его таким – ей нужны семья, дети, а для универсальных солдат это не приемлемо… Для них не действует закон усыновления. Да…

Он научился жить с этим. Научился жить, потому что его век уже давно опередил Алю – его системы моложе ее прапрапрапраправнуков.

Та жизнь была давно.

А потом началась война…

С какой-то нелепой фразы нерасторопного политика, с какой-то легкой иронии посла, с какого-то неясного жеста… Не важно уже с чего. Просто началась, и все. Две страны по цепочке вовлекали все новые и новые страны. И те становились полем грандиозных битв. Там строились не дома, а кладбища, там работали не врачи, а могильщики. А те, с кого все началось, мирно попивали хороший элитный коньяк и заключали – заключали немыслимые договоры. Они играли. Играли, как мальчишки, не жалеющие пластилиновых солдатиков.

Когда, наконец, война добралась уже вплотную к ним, они построили бункер. Уникальный, самый современный, расчитанный на долгие годы. Они перевезли туда весь свой скарб, и всех, пользующихся им. Потом подумали и пригласили туда же соперников – ведь надо было играть дальше…

А так же стали продавать билеты в бункер, по немыслимой цене… Но их брали, раскупали на ура. Потому что жить на Земле было уже негде. Она стала кладбищем. Ее терзали нарывы радиации от взрывов, ее засоряли болезни. Начался голод, вспыхнули давно забытые болезни…

А в бункере проходили тусовки и вечеринки. Отличия от нормальной жизни не было почти, только дороговизна, и постоянный электрический свет.

КС116 видел все стороны. Его пускали и наверх и приглашали вниз. Потому что наверху надо было подавлять восстания, а внизу – усмирять тех, кому нечем было больше платить…

Потом он совсем перебазировался в бункер. Потому, что на Земле уже не было никого и ничего. Его индикаторы сигнализировали, что воздух заражен, что почва не пригодна для произрастания чего-либо.

На этом бы войне и закончится. Но в бункере остались те, кто ее начал. Им стало неинтересно. Они опять не то сказали, не так посмотрели. Им опять нужны были пластилиновые солдатики… Теперь уже универсальные…

Политики не просчитали только одного – лес рубят, щепки летят. На Земле было много места, но там его стало мало. Бункер был не рассчитан на войну и на жизнь.

Через сто лет от начала первого сражения в нем не осталось ни одного человека. Не считая, КС116 и его врага. Неуловимого, беспощадного.

Они с врагом бились уже много лет, много веков, один на один. КС слышал его шаги, его дыхание за своей спиной, но сам незнакомец был неуязвим и неуловим. Они целыми днями крались друг за другом по пустынным лабиринтам бункера, они срослись уже, стали единым целым. КС часто ловил себя на мысли, что если он убьет своего врага – ему незачем будет жить самому. Можно, конечно, стать властелином мертвой планеты, но он был солдатом, он умел только воевать. За столько лет он разучился мечтать и вспоминать…

Может и его враг тоже? Если им не руководили те же мысли, то почему он не убивает его?…

КС сегодняшним утром получил сигнал из центральной системы управления бункером, что казавшийся бесконечным запас света кончится через семь часов. Значит, осталось всего семь часов боя… Надо найти этого врага… И все решится…

КС искал его в переулках. Звал в голос и по трансляции. Бывало, он слышал его шаги в соседнем доме, на другом этаже, но противник не сдавался. Вероятно, он был улучшенной моделью и мог видеть в темноте?

Солдаты бродили кругом. Наконец, КС понял, что сумел заманить своего врага в зеркальный лабиринт – гордость бункера. Пять часов КС потратил на то, чтобы загнать противника в угол. Это был последний тупик. Солдат знал это. Он сам проектировал лабиринт когда-то, еще при постройке бункера, и вспомнил сейчас это… КС слышал динамиками частое дыхание врага. Слышал сердцебиение соперника. Он замер в предвкушении встречи. Она пьянила, как когда-то свидания с Алей.

КС задумался, к чему это приведет. Что принесет эта встреча. Его враг, думается, рассуждал о том же…

Потом КС принял решение. Сейчас он зайдет в лабиринт, и если сразу не получит разряд в грудь, предложит мир. Именно мир, а не перемирие. Куда уж идти дальше?

Солдат шагнул. Навстречу ему шагнуло только его отражение… Это было ударом для КС. Правильно, как он мог забыть о такой мелочи, как идентификатор. Этот приборчик был придуман, чтобы заманивать противника в то место, где никого не было. Похоже, уже добрую сотню лет КС гонялся только за самим собой…

Он один. Что дальше? В первый миг его посетила мысль о самоубийстве. Потом он решил, что если Бог знает какое время и так живет один, к чему лишать себя существования, еще не факт, что два универсальных солдата ужились бы вместе в изученном до мелочей бункере.

Когда пришла темнота, КС на ощупь, по памяти вышел из лабиринта, потом подошел к двери бункера. Теперь в его распоряжении целая планета…

Он задумался о том, что умел раньше. Он построит дом, вырастит растения на удобренной им земле. В человеческих останках он найдет живые гены и возродит жизнь. Знаний и технических возможностей хватит…

КС даже развеселился. Впервые за все время существования после жизни, он решился улыбнуться. Он не будет для новой жизни солдатом. Он будет БОГОМ. Это его воодушевило…

КС открыл бункер. Его встретил поток света и детские голоса. Прямо перед ним была зеленая полянка, на которой резвились голенькие малыши. Они лопотали на незнакомом языке, не замечая его. Вдалеке виднелась соломенная хижина, горел костер. Женщина в звериной шкуре на плечах что-то готовила, судя по давно забытому аппетитному запаху.

Над КС пролетела птица. Она отличалась от тех, кого он помнил. Но так же села на ветку рядом и посмотрела на солдата круглым черным глазом, как и обычная ворона. Потом издала резкий звук и улетела.

КС шагнул внутрь бункера и закрыл за собой дверь…

Он не БОГ. Он возомнил себя Богом, но Боги не медлят веками, и он опоздал. Ему нечего дать этой жизни. Он только Универсальный Солдат КС116.

Content

Горбунова Екатерина Анатольевна Дверь. Сборник мистических рассказов (СИ)