Жан Жене

Когда смертник пробудился

Весной 1939 года Ролан Лауденбах пригласил меня присоединиться к группе молодых людей, собиравшихся в Мюэт у книготорговца, который, по моде тех лет, решил основать небольшой литературный журнал. Когда я пришел туда впервые, мы отправились во второй половине дня на берег Верхнего озера обдумывать название. Я предложил «Претекст». Мое предложение приняли сразу, и Фернан Госсенс — так звали книготорговца[1], — которому не терпелось скорее приступить к делу, дал команду немедленно возвращаться. Я же тем временем тщетно пытался втолковать им, что слово «Претекст» следует понимать не как существительное множественного числа («Pretextes»), что было бы выражением юношеского преклонения перед Жидом, которого сам я считал безнадежно устаревшим, а как прилагательное единственного числа в значении «toga praetexta», т. е. «пурпуром обшитая тога», какую носили в Риме наши сверстники — дети свободных граждан, а также актеры, игравшие в «fabula praetexta» — трагедии или комедии на современный сюжет, римский, а не греческий.

Такой смысл названия был без всяких объяснений очевиден последнему из примкнувших к нам два года спустя собратьев — Жану Тюрле (1921–1945). Когда он появился вместе с Антуаном Блонденом, в глазах его горели огни рампы. Сам он считал себя не столько писателем и журналистом, хотя с блеском писал в любой из рубрик, за которую брался, сколько театральным режиссером. А кроме того, фашистом[2], т. е. современным аналогом республиканцев бонапартистского толка, с которыми он себя отождествлял. Грохот барабана в руках сверстников отзывался в его сердце медными трубами юношей, сражавшихся при Лоди. Он страстно мечтал о театре военных действий, утопающем в огне и крови — там его и настигнет смерть в последнюю весну войны, — и о пурпурном с золотом занавесе театра, где воплощаются бескомпромиссные литературные мечты. Театр, молодость, современность — вот тройственный смысл, который он вкладывал в римское слово «praetextatus», что значит «одетый в обшитую пурпурной полосой тогу».

В тот период журнал «Претекст» (название, стоило мне уйти, стали писать во множественном числе) начал сотрудничать с «Молодежными подмостками» Пьера Франка. Самому Пьеру Франку пришлось, однако, invitus[3] — вспомним о царице Кесарийской — затаиться и прекратить постановки. На роль режиссера отважился Тюрле.

Нас сблизило творчество автора могучего, во многом еще не исследованного и в значительной степени, несмотря на постановки Лансона, Шлумбергера, Бразияка и Кайуа, неизвестного широкой публике — творчество Корнеля. Трагедия «Сурена» была поставлена на «Молодежных подмостках» с Жаком Дьена (еще не ставшим тогда Жаком Дакмином) в главной роли раньше, чем в «Комеди Франсез», и напечатана в «Претексте». Тюрле искал полный текст пьес Корнеля. В магазине Жибера он приметил одно издание — многотомное и недоступное по цене. Тогда-то он и рассказал нам, как поведал о своем желании и посетовал на свои проблемы одному чудаку-букинисту на набережной, а тот проникся к нему симпатией и подсказал способ, как это желание осуществить: в магазине надо было взять один из томов полного собрания, полистать его и по ошибке поставить на какую-нибудь отдаленную полку; потом прийти в другой раз и купить по дешевке не имеющие ценности разрозненные тома.

— Но это же воровство!

— Ну и что?.. Я, к вашему сведению, вор и есть.

— Ах, вот оно как!

А кроме того, он был поэтом, как Вийон, хотя, в отличие от последнего, его нисколько не влекло «нежное женщин тело» и любил он только отпетых парней. Что ж, бывает. Меня обещали познакомить с ним, как только он выйдет из тюрьмы, куда он попал за очередную кражу книг. Хорошо, познакомимся.

Правда, мне говорили о нем как об одном из тех оригиналов — слово «маргинал» еще не было в ходу, — каких нередко можно встретить между Латинским кварталом, где по книгам учатся, и берегом Сены, где книги продают, и которые книги же и воруют. Мне, провинциалу, никогда недоставало сил сразу после убогого ужина уединиться у себя в комнате, и оттого я хорошо знал эту породу людей. Ее всегда тянуло к студенческой братии, тем более что та постоянно обновлялась и каждый новый набор можно было снова и снова очаровывать экзотикой, на которую так падка неопытная молодежь. Очарование разбивалось о стоимость поэмы, отпечатанной за счет автора, и первая попытка выклянчить сто франков предвещала скорый конец только зародившейся дружбы… Того поэта из книжной лавки Жибера-младшего Тюрле прозвал «Корнелем»; по его словам, «Корнель» водил знакомство с Фердинандом Лопом — эдаким шутом с ясным взглядом и лукавой усмешкой, забавлявшим весь Латинский квартал; приехавшие учиться в Париж дети провинциальных нотариусов, насмехаясь над ним, и не подозревали, что он живет за их счет.

Между тем в «Аксьон франсез», где я нашел временное идейное пристанище, не терпели студенческий дух, ибо усматривали в нем налет буржуазной распущенности и полагали, что он отвлекает от истинных проблем. Сексуальные извращения считались здесь позором. Тюрле же написал передовицу в большом иллюстрированном журнале, где поднимал эту тему на щит.

Покажи он мне тогда неизданные произведения бунтаря «Корнеля», я не уверен, что они бы меня взволновали. Год спустя один журналист, завсегдатай Латинского квартала, достал из кармана — где они, возможно, провалялись бы еще долго, не начнись в это время шумный процесс, — стихи Жене из тех, что ходили по рукам:

В квадратное окно с массивною решеткой,

Скользя бесшумною кошачьею походкой,

Убийцу видит страж. Тот спит, с его губы

Слюна течет, смягчая жесткие черты.

… И темной сетью преступлений он опутан,

Как юный Арлекин в плену бумажных лент…

Это похоже на Жене, но все же не Жене или уже не Жене, такое у него не редкость. «Смертник» еще спит. Но охранник «бесшумной походкой»[4] уже бродит вокруг.

В августе того же 1942 года я провел с Роланом Лауденбахом несколько дней в Вире, где изголодавшемуся парижанину предоставлялась возможность наконец насытиться вволю. Однажды мы заговорили о Корнеле, и Лауденбах вспомнил, что так называемый «Корнель» Тюрле выражал желание познакомиться со мной и расспросить меня о греческой трагедии. Ему сказали, что я хорошо осведомлен в этой области и могу представлять «Бессмертные страницы Эсхила» Жана Кокто. Кокто уверовал в мою эрудицию, после того как я высказал при нем некоторые соображения о греческом театре, которые возникли у меня, еще когда я делал доклад на заседании научного общества в коллеже иезуитов, где я учился.

По возвращении в Париж я вручил Тюрле письмо, где разубеждал «Корнеля» относительно моей компетентности в области трагедии, не говоря уже о сатировской драме — я не разбираюсь в ней и до сих пор, — а также спрашивал, обращал ли он внимание на некоторые вещи, в частности что Эдип был не случайным, а желанным ребенком Лая, несмотря на пророчество Аполлона, открывшего истину фиванскому царю, напомнив о его давнем грехе с сыном Пелопса — именно это сказано Эсхилом, подхвачено Софоклом и уточнено Еврипидом[5]… Десять лет спустя я использовал этот аргумент в последнем серьезном споре, который состоялся у меня с Жене. Тот не возразил. Тут нечего возразить.

Я получил в ответ короткое письмо из тюрьмы Френ с благодарностью и предложением встретиться в октябре, как только он выйдет на волю.

…Я снова забыл о «Корнеле», но однажды октябрьским утром, переходя с Пьером Монье улицу Суфло, я услышал, что кто-то меня зовет: Лауденбах и Тюрле махали руками с террасы кафе «Капулад», где они сидели в обществе какого-то верленовского «мужика» — это и был Жене.

Прежде всего Лауденбах сообщил мне, что Пьер Френе интересовался, написал ли я, как он просил, краткое содержание фильма «Национальная революция», сюжет которого я придумал за обедом в ресторане студии Пуен-дю-Жур. Этот сюжет был навеян жизнью Коллежа молодых руководителей в Ля Шапель-ан-Серваль, занимавшего нижний замок, в то время как в верхнем помещалась Школа работников управления.

— Совсем как в исправительной колонии в Меттре, — вмешался Жене. — Там юные шалопаи возрастают душой в соседстве с рыцарями преступного мира, отбывающими наказание в централе Фонтевро, — и добавил, что он об этом напишет.

Мы находились в пятидесяти метрах от Люксембургского вокзала, с перрона которого только что прибывший из тюрьмы Френ Жене после долгого отсутствия ступил на парижские мостовые. Эта железная дорога, казалось, прямиком вела тех, у кого не сложилась учеба в университете, из Латинского квартала в тюрьму. Путь, по которому шел Жене, в средние века привел бы его в монастырь, он был в большей степени ересиархом, нежели вором, и разговаривал менторским тоном. Единственный жест, какой я у него тогда запомнил, — это поднятый палец… В те годы налетчики имели обыкновение испражняться на ковер, перед тем как уйти из ограбленной квартиры. Если бы Жене вместе с бандой Вийона ограбил Наваррский коллеж, он бы, наверное, не удержался и взошел на кафедру.

С того дня мы стали встречаться. Мы бродили по тротуарам и в спорах оттачивали свои суждения, а потому я процитировал однажды строчку из революционной песни, от которой получила название ночь мюнхенского погрома: «Точите ваши ножи о край тротуара!» «Прекрасно сказано!» — воскликнул он. Десять лет спустя, когда мы встречались уже только от случая к случаю, я стоял на том самом месте, где состоялся этот разговор, и ждал, когда загорится зеленый свет; вдруг кто-то ладонями закрыл мне глаза и резким голосом преподавателя спросил: «Известно ли, кто самый великий поэт?» — «Да, — ответил я. — Это не Жене, это Гомер». — «Гомер», — подтвердил он. Наши реплики, отточенные на тротуарах, были достойны «Илиады».

Человек с таким обостренным чувством поэзии не мог ограничиться строчками, подобными тем, что журналист в Латинском квартале записал за колоритным бездельником. В конце года мне передали просьбу Жене зайти к нему в номер около полудня — ему надо было кое-что мне показать.

Это был «Смертник»… Стихи совсем иного рода! Ценность этой поэмы для меня заключается прежде всего в том, что в наступившем тогда литературном похолодании от нее дохнуло новизной. Уже многие месяцы и годы поэзия подпитывалась только мелочными уловками, почерпнутыми из вольностей Аполлинера. Поэма Жене была полна жизни, как старинная картинка; чуть нескладная по слогу, восходящему к учению Малерба, она была исполнена неслыханной трагической нежности — это был единственный шедевр за четыре года подпольной литературы.

Затем последовала «совершенная», как сказал Жан Кокто, проза, а потом Жене дал нам читать роман, где преступление возведено в поэзию так, как он не смог этого сделать ни в одной из позднейших поэм.

Весь остаток зимы, чуть ли не ежедневно, тот из нас, кто вставал первым, заходил за другим, и мы шли вместе обедать. Весной Жене отправился в путешествие, вернулся, совершил кражу, угодил в тюрьму, вышел на волю, снова сел и снова вышел… Так появились публикуемые здесь письма.

Франсуа Сантен

Франц, дружочек…

(Письма, 1943–1944)

Плевал я на литературу, особенно на Литературу с большой буквы.

Прочь, прочь! Пришли мне сигарет.

Пришли пожалуйста, бумагу!

Жан

Письма Жана жене

РОЛАНУ ЛАУДЕНБАХУ

10 февраля 1943 (почтовый штемпель).

Письмо по пневматической почте

Ролану Лауденбаху, улица Франсуа Милле, 12, Париж (16).

Дорогой друг Ролан Лауденбах, я был бы очень рад вас видеть. Я просил Жана Тюрле, чтобы он попытался уговорить вас найти небольшую роль для молодого человека, о котором я говорил. Но опасаюсь, что он (Тюрле) сделает это недостаточно горячо. Потому хочу вступиться за юношу сам. Мне сказали, что вас колют от незнамо какой заразы. Сочувствую. Принесу вам апельсины, если найду на рынке. Про «Нож в сердце»[6] я не забыл (но это плод иного рода). На обороте открытки я начеркал стишок об одном молодом боксере, которого я звал «Жо-Златогласый» и который в 230-й камере не раз просыпался в моих объятьях.

Не забудьте про юношу. Это не один из моих дружков. Это замечательный <?>[7] парень, сами увидите.

Жму руку.

Жан Жене

Если вдруг, как знать, пожелаете мне ответить, я зовусь Жан Сене (не Ж, а С), отель «Биссон», набережная Гранз-Огюстен. Не забудьте. Сене.

* * *

Приносим благодарность семье Ролана Лауденбаха, разрешившей нам опубликовать это письмо и приводимое ниже стихотворение.

СПЯЩИЙ БОКСЕР

Пурпурная скала упала в простыни,

Цветок златоголосый, мускулистый,

Его объяли сон и папоротник мглистый,

Рукой пастушьей стерегущий наши дни.

О парус траурный, гонимый ветром сказки…

Вот-вот проснется он! — О пчел небесных горн,

Смежи скорей глаза боксера тихой лаской,

Плоть потную цветка верни в глубокий сон.

Пускай еще поспит. Я подоткну пеленки

И ангелов спугну с гнезда на крыльях тонких.

И пусть, когда очнется он, в цветочной новизне

Оплачут смерть мою торжественно и звонко

Клубки и кольца змей на робкой белизне.

И пусть твоя слеза падет на руку мне,

Твоя слеза мой друг, мой нежный Златоглас,

Из выклеванных хищной жадной птицей глаз,

Хватавшей как во сне, мой славный балагур,

Тут глаз, а там зерно, которым кормят кур.

Четыре дня спустя, в воскресенье 14 февраля, Ролан Лауденбах и Жан Тюрле приведут Жене к Кокто на улицу Монпансье, а затем он прочитает это стихотворение Жану Кокто и Кристиану Берару в ресторане «Отель дю Лувр». 15 февраля Кокто запишет:

«Наконец увидел Жана Жене, его привел Лауденбах. Поначалу он, видимо, считал, что я над ним смеюсь. Этот парень живет от тюрьмы до тюрьмы и тюрьмой отмечен. Лицо параноика, обаятельно скован, но легко переходит к раскованности. Глаза невероятно быстрые и лукавые. Я набросал его портрет, который он унес с собой. Я повел его с Бераром обедать в „Отель дю Лувр“ <…> Понемногу он освоился и прочитал нам свое новое стихотворение „Спящий боксер“. Там есть такие замечательные строчки, что мы с Бераром расхохотались. На этот раз он прекрасно понял, что мы над ним не насмехаемся и что наше веселье вызвано радостным удивлением.

Этот поразительный чудак источает изящество, равновесие, мудрость. Его стихи для меня самое значительное событие последнего времени. Кроме того, эротизм служит им надежной защитой (от публикаций), их можно читать только тайком и передавать из рук в руки.

Он сказал, что самое страшное для него — увидеть свое имя в газете».

(Дневник, 1942–1945 гг.)

«Спящий боксер» войдет (с незначительными изменениями) в сборник «Стихотворения», подготовленный Жене в 1948 году, и станет последней частью цикла «Парад», начинающегося пятью строфами из того самого стихотворения, которое Жене пошлет Францу 21 июля 1943 года (см. письмо 23). К «Боксеру» там добавлено две строфы:

Синеют две ступни в сплетенье звезд и веток,

Вор, словно на ладонь, бежит на берег мой,

Твой смех любовью мне пронзает сердце метко,

Посмей ее попрать жестокою ногой!

Очнешься от меня и убежишь поспешно.

Ступеньки лестницы, что клавиши зубов.

Ах, Ги, чтоб пустоту заполнить жизни грешной,

Помножь собой любовь на бесконечность снов.

И, если топчешь ты меня, сними сапог.

Мы видим, что в стихотворение прокрался «вор», подобно тому, как грабитель Ги по каменной тюремной лестнице (см. письмо от 19 июня 1943[8]) прокрался в жизнь Жене и занял в ней место «боксера», который исчез даже из названия стихотворения, для него, впрочем, незавидного, поскольку «спящий боксер» — это боксер в нокауте.

Что касается Жо-Златогласого, упомянутого в письме и в стихотворении, Жене нарекает таким прозвищем и обитателя централа Фонтевро в «Чуде о розе». Это один из геральдических символов в мифологии Жене. В Меттре «на руке у каждого из нас красовался цветочек — анютины глазки, но если блатные из Фонтевро посвящали его матери, то мы обвивали его лентой с надписью „Златоглас“. То было знаком посвящения в этот бесцельный орден». (Мы позволим себе несколько сократить фразу Жене.) «Чтобы цветок и лента покоились в достойном орнаментальном обрамлении, мы покрывали татуировками все тело». — «Я видел на татуировках Орла, Фрегат, Якорь, Змею, Цветок, Звезды, Луну и Солнце. Некоторые были разрисованы по шею и выше. Эти изображения украшали торсы нового рыцарства» («Чудо о розе»).

Письма Францу

1

23 февраля 1943 (почтовый штемпель). Открытка от Жана Жене, отель «Биссон», набережная Гранз-Огюстен, Париж, Ф. Сантену, площадь Комедии, 1, Монпелье, Од (sic).

Прими, дружок, самый что ни на есть дружеский привет от всех коктовцев. Поклонись от меня ребеночку Рейнолдса[9], а я от твоего имени поцелую А[10] в оба глаза, Жан Жене.

2

11 мая 1943. Первая открытка из Вильфранша-сюр-Мер. На открытке изображена площадь Амели-Полоне и отель «Белкам», где Жене отметил свою комнату крестиком.

(Крестиком отмечено мое окно и мой балкон.)

Старик, дорогой. Пришлось уехать по-скорому, не повидавшись с тобой.

У моей консьержки в «Отель де Сюэд» ты найдешь книги. Сделай с ними, что следует. 1000 франков возьми себе, остальные сохрани, я их у тебя потом попрошу. (Продолжение на второй открытке.)

3

Вторая открытка, отправленная вместе с первой: «Лодки, украшенные цветами на фоне Цитадели»; адресована также Франсуа Сантену, улица Сент-Андре-дез-Ар, 49, Париж, 6.

Видел Кокто и всю компанию. Когда я заговорил с ним о моем фильме, Жан, как ты и предполагал, сделал кислую мину. Расскажи, как поживаешь. Напиши мне скорей. Со мной три дня был парень, в пух и прах проигравшийся в М<онте>-К<арло>. Познакомился с ним в поезде. Он прелесть.

Приветствую.

Жан.

4

15 мая 1943 (почтовый штемпель). Письмо в конверте с адресом: улица Сент-Андре-дез-Ар, 49, Париж, 6.

Вильфранш-сюр-Мер.

Франц, малыш,

Шлю тебе коротенькое письмо и прошу тебя написать мне, рассказать о себе, о своей работе. Если что-нибудь опубликуешь, скажи. Я всегда узнаю последним. Разумеется, я так невежествен, что можно не обращать на меня внимания.

Должен сообщить тебе важную новость: у меня туберкулез. Туберкулез почки. Мучаюсь страшно. Не теряю надежды, что меня унесет — галопом — скоротечная чахотка! Доктор Иезекииль (по имени пророка) требует, чтобы я ничего не делал, не работал даже головой! А мне сейчас хочется работать как никогда, я увяз в сюжете, который мне очень нравится. Собираюсь состряпать роман из моего сценария[11]. Как ты и предполагал, Кокто сделал кислую мину. Сказал, что такое уже было, что это восхитительно, превосходно, но не ново, было тысячу раз и что я не найду денег… Мы с Жанно[12] только рты поразевали. Я крепко разозлился. Они оба собираются ко мне в воскресенье. Но я болен и ни с кем видеться не стану.

В поезде я познакомился с очаровательным парнишкой и привел его к Кокто. Юноша ехал играть в Монте-Карло с десятью тысячами сбережений. Ему двадцать лет. Он из богатых, у родителей целый замок, на мои уговоры не поддавался, потому что клятву дал Богоматери не совершать этого греха, в общем, я чуть с ума не сошел. А кончилось все тем, что он вернулся из М.-К. без гроша, пустился во все тяжкие, оказался весьма искусным в любовных делах… а теперь прислал мне из дома премилое письмецо (я его только что получил), в котором обещает приехать еще.

Опьянившись только раз

Ласками моими,

Поиграв со мною час…

И это несмотря на блуждающую почку! А если бы…

Ты продал книги?

Лекарь советует мне есть побольше! Смешно. Скажи, разве у меня вид или, может, нравы голодающего?

Я пока еще не могу тебе объяснить, почему бежал из Парижа. Письмо могут прочесть — твоя консьержка или мало ли кто.

Целую.

Жан Жене.

5

20 мая 1943 (почтовый штемпель). Письмо, idem.

Привет, дружочек,

Получил твое письмо. Спасибо. Ты встречаешься с Агуцци?[13] Браво. Покажи ему — не спасуй? — что такое настоящий южанин. Кокто и в самом деле в «Негреско». Вижу его все реже и реже. Он мне противен. Эсхила, разумеется, ты должен оставить себе. Сам решай, что сказать Кокто. По мне, так лучше всего заявить откровенно: «Мне моя работа нравится, я ею горжусь и требую вернуть». Он поймет. А не поймет, тогда ты узнаешь всю меру его глупости или тщеславия и сможешь не обращать на него внимания.

А я тем временем загораю на солнышке.

Видел Деноэля[14]. Денег он мне не дал, но я и не просил. Он восхищен Селином и удивляется, что я его не люблю.

Какое солнце! Я уже почернел, а ведь только начал загорать.

У меня сейчас был врач. Чувствую себя немного лучше.

Завязал знакомства — лет по 15–16; ты, любитель молодой поросли[15], был бы в восторге.

«И грации исполнен каждый лепесток…»[16] Ничего не пишу. Опротивело. Упекут, тогда и буду писать.

Целую.

Жан.

6

3 июня 1943 (почтовый штемпель). Письмо, отправленное по пневматической почте на одном листе (187 x 109 мм), надорванном при распечатывании (несколько слов утрачено или стерто), со штемпелем тюрьмы Санте: «Не более 4-х страниц по 15 строк разборчивым почерком»[17].

Франц, дружочек, у меня жуткое невезение: меня <арестовали> в четверг[18] <…>, как говорят, за кражу книги о «галантных празднествах». Вот такие дела. Окажи мне любезность, займись моими <несколько слов стерто>. Посылаю Декарнену письмо с просьбой принести мне передачу во вторник <перед?> отъездом. Не мог бы ты к нему зайти? Он живет на улице Ферронри, 5, 1-й ок. Это возле Центрального рынка. Найдешь без труда. Когда избавишься от моей коллекции, выдавай, пожалуйста, по 500 франков в неделю <неразборчиво> передачу и 100 франков ему лично за труды. Хорошо бы он принес 1 кг хлеба, 1 кг сахара, 250 г масла и кусок мяса. Табак — сколько сможет. Думаю, найти все это просто[19]. В первую передачу вложить конверты, писчую бумагу, спички. Если не найдешь Жана, собери передачу сам и доставь ее во вторник в первой половине дня на улицу Санте, 42. И договорись с кем-нибудь, кто мог бы заниматься этим в дальнейшем.

Я попросил адвоката Гарсона быть моим защитником. Написал Деноэлю. Может, он что-нибудь для меня сделает. Еще написал Кокто и Маре. Жду ответа.

Хорошо, у меня при себе свидетельство, где я признан непригодным к военной службе как психически неуравновешенный. Возможно, мне удастся на этот раз избежать высылки, хотя надежда слабая. Я намерен засесть за работу и закончить здесь свой роман, Кокто привезет мне его из Вильфранша. Знаешь ли ты, когда он возвращается? Хорошо бы поставить одну из моих пьес, пока я в заключении. Это может разжалобить судей.

Позвони, пожалуйста, Дюбуа[20] и скажи, где я. Он мне обещал… Возможно, он достанет тебе пропуск на свидание со мной. Пиши мне скорее, малыш. Быть может, тоска моя развеется, если я не буду чувствовать себя всеми покинутым. Еще сходи к моей консьержке. Она отдаст тебе картины[21]. Пришли мне также 500 франков, у меня почти ничего не осталось. До свидания, малыш. Обнимаю дружески.

Жан.

<…> этот бланк, чтобы <…> передачу. Его надо предъявить в окошко… <оторвано>.

7

6 июня 1943 (почтовый штемпель). Письмо по пневматической почте в конверте. Адрес на конверте в предыдущем письме, здесь и далее (если не указано особо): улица Сент-Андре-дез-Ар, 49. Фамилия и номера отделения и камеры здесь и в последующих письмах повторены внутри конверта, который следовало передавать незапечатанным.

Франсуа, малыш,

Меня удивляет, что от тебя нет писем. Ты не видел Декарнена, не получил моей записки? Я очень беспокоюсь. Деноэль мне написал. Он занимается моим делом вместе с Дюбуа (видел ли ты его?) и мэтром Гарсоном. Пожалуйста, переправь мне 500 франков и пошли кого-нибудь ко мне с передачей весом в 4 кг во вторник с восьми до полудня. Надо предъявить разрешение, оно приложено к последнему письму, если что — обратиться в канцелярию. Но больше всего, пойми, я жду твоего письма. Мне грозит высылка, так что, сам понимаешь, в каком я состоянии. Только работа может принести утешение.

Вещи мои, о которых мы говорили, можешь передать своему другу из Монпелье. Не стану тебе объяснять, до чего я голоден и как трудно работать, когда в желудке — ничего, кроме капельки бульона. И курить нечего.

Пиши, прошу тебя.

С дружеским приветом.

Жан.

Жене 5/32-бис, улица Санте, 42.

8

Суббота, 5-е, после обеда.

Франц, дружочек,

С моей стороны было ужасным свинством посылать тебе письма одно за другим, да еще такие дурацкие.

Нога разбитой статуи! Никогда не забуду[22].

Нет слов, как я тронут твоим дружеским расположением и вами всеми! Мне кажется, вы сможете вытащить меня отсюда. Ничего, если отсижу месяцев 8–10, лишь бы выйти. За это время я напишу замечательную книгу и тем вас отблагодарю. Я напишу прекрасную книгу!

Чтобы я мог работать, Кокто должен привезти мои наброски и передать Гарсону. А Дюбуа должен повидаться с начальником тюрьмы и попросить перевести меня в одиночную камеру.

Из вырученного за мою коллекцию — 4000 франков оставь себе — необходимо дать денег Декарнену на передачи, потому что я подыхаю от голода и отсутствия табака. Пережевывать я здесь могу только собственные слова.

Пиши мне больше. Твои письма никогда не покажутся мне слишком длинными. По правде говоря — и ты сам это знаешь, — ты мой единственный настоящий друг, не считая, конечно, бога в халате, окутанного облаками пара перегретой ванны[23].

Как у тебя дела с размазней Декарненом? По-моему, у вас ничего не получится. Он не тот, кто тебе нужен. Даже если он останется верен дружбе, в которой меня заверяет. Следи, чтоб он меня не забывал. Главное, чтобы твои дела в Багатель не помешали тебе писать мне письма, хотя бы коротенькие, если ты занят или устал. Целую — самым целомудренным образом, ибо затворничество очищает (будучи невидимым, я идеализируюсь) — Агуцци.

Откуда Сесиль Элюар и другим известны подробности обо мне? Кто им рассказал? Ты ничего не пишешь о юном зяте[24].

Я написал Пабло Пикассо. Спросил его, знает ли он, в какой камере сидел Гийом Аполлинер.

Мои литературные планы:

Закончить здесь начатые стихи и отдать их Деноэлю.

Просмотреть все мои пьесы, закончить «Обнаженного солдата» и опубликовать все вместе в одном томе, приправив рассуждениями о «невозможном» театре.

Завершить «Детей ангелов», которые я решил назвать: «Чудо о розе».

Мои пьесы тебе понравятся, когда я их пересмотрю и прокомментирую. Написал небольшое стихотворение. Пошлю его тебе в другой раз. Написал для романа страниц сорок — очень насыщенных, какие ты любишь. Я теперь, когда пишу, думаю о твоей оценке. Но мне не хватает бумаги.

Надеюсь на три вещи. Вот они по порядку, начиная с главнейшей:

В случае примерного поведения высланные освобождаются через три года.

Недавно опубликован декрет, по которому наименее опасные преступники высылаются в Германию. (Сможет ли Дюбуа подключиться в таком случае?)

При мне справка о непригодности к военной службе с диагнозом: мифомания, преступные наклонности и… Если Гарсон сумеет сделать так, чтобы меня осмотрел Алленди, я спасен.

Не расстраивайся, что не пришел ко мне в воскресенье утром: все уже было решено. Французская юстиция нерасторопна, зато полиция шустра.

Вчера был у доктора. На днях сделают рентген. Ты мне говоришь про больницу! Старик, тюремная больница — это морг.

Жду письма от Кокто. Как он отреагирует? Боюсь, с ним шок случится. Как бы хотелось, чтоб у меня была тут моя работа и я бы не видел окружающих рож. В камере шесть человек. Помнишь, что я говорил тебе о деградации и падении нравственного уровня в тюрьмах?[25]

Поблагодари Тюрле, Лауден<бах>а, Тьерри <Монье>. Приятно было бы получить письма от всех. Они меня, наверно, презирают. Что ж, я им заткну рот прекрасными стихами, если они во мне усомнятся. Они от такой красоты языки прикусят. Поблагодари хорошенького милейшего Дюбуа. Жаль, у меня нет его адреса. Чего он боится? Разве он все еще не убедился в моей преданности? Тогда он ничтожество. Мне бы так хотелось его поблагодарить.

Целую нежно.

Жан.

P.S. (написано очень мелким почерком на всех свободных местах и обведено в рамку).

— Пусть Жан пришлет мне свой шоколад[26] и конфет. Очень хочется конфет.

— Можно положить килограмм вареной фасоли без жидкости, свиной паштет из ресторана и т. д. …

— Пусть Жан Д. обратит внимание, что такие передачи, как во Френ, здесь не годятся. Никакой муки. Ничего в железных банках. Сходи с ним в ресторан на улице Сен-Северен. Попросишь еды для приятеля Андре (знаешь, о ком речь), постарайся повидать Марселя Жирара, парня, который меня узнал и с которым мы пили аперитив. Он достанет необходимое.

— Главное, скажи Жану Д.: никакой муки в передачу. Жидкостей тоже нельзя. Но нужен кусок мыла.

— Передача не более 4 кг. Побольше табаку или сигарет. У Жана есть. Закажи у него весь запас.

— Не более 4-х пачек в одну передачу.

— Я должен Ж. Декарнену 500 фр. за носки. Отдай, когда сможешь. Это кроме денег за передачу.

— Я возмущен: у меня забрали ключи. Отдадут консьержке, когда меня выпустят.

— Для передач продавай книги. Попроси у Деноэля в долг в счет моих картин. Увидишь Жана Декарнена, проследи, чтоб собирал так: хлеба — на пятьдесят франков, сахара — на сто, масла — на сто, мясо, конфитюр и пр… все только самое питательное. И табак. Главное — табак. Если Кокто задержится, съезди в Вильфранш за моими вещами. Проведешь там недельку, деньги возьмешь из моих. До свидания, дружок.

— Если встретишь какую-нибудь милую мордашку, поцелуй и от меня. Я их здесь воссоздаю. Возвеличиваю и увековечиваю.

— Расскажи мне, что ты пишешь, но будь осторожен: письма вскрывают и читают, никаких рассуждений о политике не пропускают. Напиши мне также о твоих похождениях.

— Забери у машинистки мой экземпляр «Богоматери цветов» и дай его почитать Дюбуа и Тьерри-Монье. Потом забери себе. Я тебе его дарю. Скажи Деноэлю, что машинистке не заплачено. Я хотел расплатиться с ней деньгами, вырученными за «Галантные празднества».

— Я прочитал здесь Эмиля[27], «Вторую молодость»[28] и один роман Жорж Санд. Землю целиком, представляешь! Так вот, друг мой, природа, увиденная из хижины, не радует. Как и ты, я сожалею, что на свете больше нет принцев. Только у принца мои книги не вызывали бы желание плюнуть в них. У принца или понтифика. Где они теперь? Скажи Декарнену, что мне нужно много бумаги и конвертов. Главное, бумаги для романа. Пока.

— Если поедешь в Вильфранш, я дам тебе адрес моих друзей по фамилии Траффик. Они будут рады очень тебя видеть. Я им писал.

— Пиши мне, дружочек, и съезди на несколько дней в Вильфранш.

9

7 июня 1943, 19.25. Письмо по пневматической почте.

ИЗДАТЕЛЬСТВО ДЕНОЭЛЬ

Париж, улица Амели, 19.

Господину Франсуа Сантену

улица Сент-Андре-дез-Ар, 49, Париж (6).

Сударь,

я получил письмо от Жана Жене (улица Санте, 42, 5/32-бис), он просит меня связаться с вами. Он хотел бы видеть вас завтра, точнее, он хотел бы, чтобы вы принесли ему «с 8 часов до полудня передачу весом в 4 кг. Пусть положит сигарет и писчую бумагу». Передаю его послание дословно. Рад помочь с бумагой.

Примите, сударь, заверения в моем неизменном почтении.

Р. Деноэль

10

9 июня 1943 (почтовый штемпель). Письмо по пневматической почте, idem.

Франц, дружочек,

Получил передачу от Декарнена. Скажи ему, что я его благодарю. Только у меня совсем нет бумаги. Я очень огорчен. Ты должен обязательно его повидать и дать ему денег, чтобы в каждой передаче непременно были:

2 пачки сигарет

масла на 100 фр.

сыр

1 кг хлеба

конфитюр, по возможности. Недостающий вес восполнить хлебом…

и мясо — взять в известном тебе ресторане, или пусть приготовит сам. Если не хватит выделенных 500 фр., дай ему, сколько надо. Улаживай это за счет книг. В следующей передаче пусть не забудет: мыло, бумагу, конверты, спички и перья (1 коробку). Не забудь, это очень важно. Еда тоже, из-за больной почки я должен есть, сколько смогу. А что я здесь могу? Надеюсь, ты выручишь несколько тысяч франков. Продай часть коллекции и даже акварели, если надо.

Меня посетил коллега[29] мэтра Гарсона. У него еще не были ни Деноэль, ни ты, он ничего не получал от Дюбуа, ничего. Не знаю, что и думать. Впрочем, мне не следует требовать слишком многого.

Следи за Жаном Декарненом, чтоб он присылал необходимое, он очень небрежен. Не принес мне белья. Ты и представить себе не можешь, как мне тяжело чувствовать себя покинутым. Я не могу больше считать его своим другом. Таким людям надо платить зарплату и обращаться с ними соответственно.

Кокто не пишет. Жан Маре тоже. Пикассо тоже нет. Ну что ж. Я расстроен, что у меня здесь нет моего романа. Постарайся хотя бы отправить мне письмо и сказать, как обстоят дела. Я вынужден писать стихи на обложках книг, на ордерах своих и чужих. Я вне себя: по милости Жана и по твоей я остался без бумаги.

Сегодня взяли кровь на анализ. В четверг сделают рентген почки.

Адвокат говорит, что, может, меня и не вышлют. Но заверения адвокатов, как известно, мало чего стоят. Точно так же врачи утешают умирающих.

Если Деноэль не хочет платить Гарсону, придется тебе отложить на это денег. Я скажу, сколько ему нужно заплатить вперед, в следующем письме — если у меня будет бумага…

Ответь, если сможешь, с обратной почтой. Мне будет приятно.

До свидания, малыш,

не сомневайся в моей искренней дружбе.

Жан.

Жене Жан, 5/32-бис.

Только что получил перевод. Спасибо. Теперь скорей письмо.

Что ты опубликовал за это время?

Вышла ли «Кармен»? Как там Жанно?

Есть ли новости от Жана?

Я все обдумал: сходи сам к Гарсону и спроси, сколько ему надо дать. Так будет лучше.

11

16 июня 1943 (почтовый штемпель). Письмо по пневматической почте, idem.

Франц, дружочек,

Пишу наспех, потому что только сейчас получил передачу и хочу отправить письмо до вечерней похлебки. По-моему, на этот раз все идеально. Если хочешь, можешь класть немного меньше табака, даже заменить одну пачку сигарет жратвой. Очень рад бумаге.

Получил письмо от Кокто. И еще от Маре. Очень мило. Видел Гарсона. О цене с ним пока не договаривался. Сходи, пожалуйста, к нему как можно скорее (лучше с Дюбуа), половину суммы, которую он затребует, отдай сразу. Постарайся выяснить, что он думает относительно высылки. Следователь был очень любезен. На днях меня должен осматривать доктор Клод[30] на предмет душевного здоровья. Не знаю, что это даст. Знаком ли с ним Дюбуа? Боюсь, что ему (Дюбуа) на меня наплевать. Ты договорился со своим другом из Монпелье? Странно, что Жан Декарнен мне не пишет. Почему? Что я ему сделал?

(Надзиратель завершил обход, а мое письмо еще не было готово. Теперь уже могу не торопиться.)

Воспользуюсь случаем, чтобы поблагодарить тебя за заботу. Всякого рода. В частности за то, что ты уделяешь внимание передачам — они, как ты заметил, занимают много места в моих письмах, но знал бы ты, как нас тут кормят! Не могу рассказать, потому что это запрещено. Что само по себе говорит о многом… А поскольку я весь в работе, мне нужны хоть какие-то силы.

Закончил четыре стихотворения. Ты сможешь оценить их сам через несколько дней, когда у меня появится возможность их переписать. Вот несколько строф из «Вора»:

Когда ты спишь, друг мой, табун коней в ночи,

Топча младую грудь, лихим галопом мчится,

Взрывает мрак ночной — с лица бегут лучи,

Они взойти торопят солнца колесницу,

И все вокруг молчит.

Твой сон ерошится скрещением ветвей,

Боюсь увязнуть в них, как муха в паутине,

Но вижу линию бедра средь простыней,

И кожу белую, и лик невинный синим

Наколотый на ней.

(вычеркнуто цензурой)…, мой нежный вор, мой друг,

Когда ты моешься, вокруг щебечут птицы

В колючих зарослях твоих проворных рук;

Ты в небе звезды рвешь — слезами на ресницы

Они спадают вдруг.

Костюм свой снял ты величаво будто фрак,

Рубашка, майка, черный пояс. Удивленно

Глядит на роскошь ту вся камера зевак.

Пред наготой твоей стою ошеломленный

Как истинный м…[31]

Словом, забавляюсь. Знаешь, я потерял всякую надежду. Я почти уверен, что меня вышлют. Я уже смирился. Мне надо только закончить сборник стихов и «Чудо о розе». Поскольку моя миссия в этом мире заключается в том, чтобы произвести на свет несколько стихотворных строк, то после родов мне остается только умереть — если не внезапной смертью, то медленно засохнуть на ветке. Поверь, я все это принял. Главное, чтобы Кокто привез наброски романа. Итак, я могу не сомневаться, что ты пойдешь к Гарсону (желательно вместе с Дюбуа, потому что бывший префект — это такая фигура, которая украсит любой пейзаж).

Хорошо бы также перед началом слушания издать «Богоматерь цветов», тогда мой защитник мог бы держать в руках экземпляр. Мое имя на обложке книги выглядело бы внушительно.

От секретаря Гарсона я знаю кое-что о литературной жизни, знаю, что господин Кл. Руа пишет повсюду. Его становится все больше и больше. Слышал о провале «Мух»[32]. А как ты? Где ты опубликовал статью о «Ринальдо и Армиде»? С тех пор — ничего? В письме отсюда я могу не стесняясь высказать то, о чем робко говорил еще у тебя дома: если ты берешься за что-то важное, следует отбросить как шутливый тон, так и излишнюю резкость. И то, и другое хорошо только для упражнений. Чтобы набить руку. Но когда хочешь написать глубокую (не найду другого слова) вещь, не надо опасаться тяжеловесности, она тебе простится — водолаз на глубине 80 метров не может станцевать вальс. Я не хочу сказать, что начало твоей повести написано плохо. Напротив. Даже слишком хорошо. А то, что написано слишком гладко, никогда не выведет нас на новый путь. Поэзия — это ошибка на ошибке. Ты знаешь это лучше меня. А потому, дружочек, лучше тебе заниматься вещами сложными, и желательно не для печати: они будут дольше оставаться с тобой, и ты сможешь хорошенько над ними поработать. Разумеется, я все это говорю тебе из лучших дружеских чувств. Ты знаешь, как мне нравится все, что ты пишешь, и не без оснований, потому что я умею отличать подлинное от подделки. Но твои способности могут увести тебя по легкому пути внешнего блеска. Блеск уместен при огранке бриллианта или чеканке по серебру. Множество граней и причудливость форм придают им глубину. В других же случаях не следует бояться, что ты покажешься тусклым и тебя не заметят. В общем, объясняю как могу. Но ты меня поймешь.

(Скажи Жану Декарнену, пусть положит пачку конвертов. В передаче было только два конверта.)

Кокто говорит, что уезжает в Эвиан и вернется <фраза не закончена>. Гарсон надеется, что сможет сказать несколько слов на слушании.

По-прежнему ни слова от Пикассо, Дюбуа, Бебе[33] и др. Короче, ни от кого, кроме тебя, Жана, Жанно и моих друзей Трафф<ик>ов. Вильям и Этьеннетта милы на удивление. Жан и Жанно уехали из Ниццы в субботу. Ты что-нибудь о них знаешь?

Камера очеловечивается. Но по-прежнему никого примечательного. Все удивляются, что я пишу. Один сосед (50 лет) спросил: «Это что, песни?»

Ах, как бы мне хотелось иметь «Чудо о розе». Писать было бы для меня облегчением.

Засим, старик, я с тобой прощаюсь.

Совсем забыл. Я передан следствию. Следователь — Лериш[34]. Чтобы увидеться со мной, сходи к нему и попроси пропуск. Скажи, что, кроме тебя, у меня никого нет, что несешь мне белье, что познакомился со мной через Кокто. И он даст. Он был очень любезен. Мы поговорили о том о сем еще полчаса после того, как закончили все формальности. Он считает меня немного чокнутым. Стоит ли мне огорчаться?

Был ли ты у моей консьержки? Забрал ли акварели?

Скажи мне, сколько ты выручил за мою коллекцию. Я тебе напишу, как распорядиться деньгами. А пока бери себе, сколько надо. Но если ты уедешь за город, оставь денег Жану, чтоб он посылал мне передачи.

Видишься ли ты с ним? По-моему, он бестолочь.

Видишься ли с Монтерланом? А со своим обожаемым Агуцци?

Напиши мне о них. И о себе.

И позволь дружески тебя обнять.

Жан.

Следователь: Лериш

Адрес Гарсона: улица Эперон, 10.

Фасоль очень вкусная. Можно таким же образом готовить горошек или что-то другое. Превосходно.

В письме пришли мне конверт для ответа.

Сообщи мне название книги Соссюра о языке. Она мне нужна. Спасибо[35].

На одной из присланных тобой страниц твоей рукой написано: «Дергает ногу от раны на пальце, словно я болен подагрой… и т. д.»

Поверх этих постскриптумов тюремный штемпель: «Поставьте номер камеры и отделения».

12

19 июня 1943 (почтовый штемпель). Письмо, отправленное по пневматической почте, как и четыре последующих — вот до чего бумага сделалась дефицитом! — в конверте с перечеркнутым штампом Генерального секретариата молодежи, Париж (9), улица Ле Пелетье, 44. Конверты эти адресат передал отправителю (см. примечание к письму от 22 октября 1943[36]). На первой странице единственного листка рисунок: лицо в профиль с открытым ртом, изо рта исходит крик «Помогите!». На внутренней стороне конверта: Жене Жан, 5/32.

Дружочек,

Посылаю тебе записочку наспех, потому что только закончил стихотворение, которое назвал «Ребенок Вдруг» («Das Kind Plötzlich»). То, что я тебе послал, — шутка, не придавай значения. Теперь — к нашим делам. Я не возражаю, чтобы ты написал обо мне в журнале, и благодарен тебе за это, но надо действовать быстро, потому что уже через месяц я могу предстать перед судом, а нужно это только в расчете на суд. А то ведь я слишком мало создал для того, чтобы обо мне писать статьи. Я знаю, что так делается, — тем более не хочу. Я бы мечтал, чтобы мое имя никогда не упоминалось в литературных журналах. Но сейчас я боюсь ужасно! Впрочем, не знаю, что это даст.

Вчера утром меня осматривал профессор Клод. Очарователен. По его заверениям, он напишет такое заключение, что разжалобит судей[37]. Мы говорили о Верлене, с которым он был знаком и которого лечил в больницах Бруссе и Кошена, и о Лотреамоне. Рассказ о моем пребывании в Меттре его, похоже, и в самом деле растрогал. С виду он настроен сочувственно, но поживем — увидим.

Есть ли у тебя деньги от книг для передач? Ты ничего об этом не пишешь. А это очень важно. Возьми фасоль у Ж. Ф. Л.-П.[38]. Передай ему привет и благодарность. На этой неделе достаточно двух пачек сигарет, так как мне удалось добыть тут. Употреби деньги на жратву.

Что касается белья, пусть Жан подождет, пока Маре привезет мои чемоданы. А вот кусочек мыла можно положить вместе с продуктами.

Книги передавать нельзя. Заказал здесь.

Деньги мне не нужны. Я расходую не более ста франков в месяц. Только на марки и бритье раз в три дня. Так что…

Да, пневматическую почту я получаю быстрее обычной.

Твоя любовная песнь в честь Агуцци прямо за душу берет. Ты и сам взволнован.

Боюсь, ты неправильно воспринял мои советы. Не понял, что они продиктованы исключительно дружескими чувствами; я хочу, чтобы ты создал нечто весомое, такое, что останется. Ты меня понимаешь? Не надо срывать ветки, пусть даже и цветущие, они быстро завянут. Ладно, не буду об этом. Я тебя все равно люблю.

Знаешь, я очень тронут твоей заботой. Не знаю даже, как выразить свои чувства. Единственное, увы, что я могу сделать, это время от времени посылать тебе стихотворение. Когда-нибудь… (Какой ужас! Я уже начинаю думать о том, что будет когда-нибудь!)

Тюрле написал мне милое письмо. Я ответил ему милым письмом. От Дюбуа — ничего. Да занимается ли он вообще моим делом?

Я знаю, Жан Декарнен симпатичный парень, но до чего нерасторопный!

Сегодня утром на повороте лестницы я столкнулся нос к носу с Богоматерью цветов. Я прижался к стене, и она разверзлась, чтобы меня спрятать. Он прошел мимо, волоча позади себя двадцатиметровый золотой атласный шлейф. На груди у него чахнет орел (татуировка). С его первоначального облика скоро спадут струпья. Он будет запечатлен для вечности[39].

Несмотря ни на что, старик, я подыхаю с голоду. До какой жизни нас довели!

Истинно настали времена, когда «Волки питаются ветром»[40].

Описывать камеру не разрешается, а жаль. Вообрази худшее.

Пиши. И пусть другие пишут.

Целуй меня, как я тебя.

Твой навеки.

Жан Жене.

для Франца

13

23 июня 1943 (почтовый штемпель). Письмо по пневматической почте. На внутренней стороне конверта: Жене Жан, 5/32.

Дорогой Франц,

Спешу сообщить тебе, что получил передачу. Последнее время чувствую себя очень усталым, оттого что много предавался литературным упражнениям. Закончил довольно длинную поэму (300 строк), пошлю ее тебе на неделе. От тебя требуется следующее: прочитать поэму и, если сочтешь ее достойной, отдать немедленно Деноэлю, ему я тоже пишу… Если же увидишь, что где-то не клеится, отнеси ее с замечаниями мэтру Аното, улица Верней, 13, тел. Lit. 54–10; он мне передаст. Это коллега Гарсона. Кстати, что от него слышно? Но закончим сначала со стихами. Должен сказать тебе, что это своего рода продолжение «Смертника». Я старательно избегал вычурных образов и, главное, скабрезности. Теперь я в страхе, потому что не знаю, чего стоят мои творения, если очистить их от привычной порнографии. Я трепещу, потому что боюсь показаться скучным. В общем, сам увидишь.

Надо сказать Деноэлю, чтобы печатал как можно скорей. Это не должно занять у него много времени. Я сам получил тираж и набор («Смертника») через неделю, за десять дней все было готово. У Деноэля своя типография, значит, он может издать очень быстро. Если, конечно, согласится.

Аното говорит, что, если бы обо мне напечатали статью, это было бы полезно. Сделай что сможешь, это мне очень пригодится.

Получил ли ты деньги за книги?

Виделся ли с Дюбуа, Деноэлем или только с Гарсоном? Напиши обо всем.

У меня по-прежнему нет мыла. О чем только думает Декарнен?

Спасибо за бумагу. Теперь хватит.

Когда прочитаешь поэму («Похоронный марш»), увидишь, как я хорошо поработал, даже если не получилось, не забывай, что одновременно я закончил еще четыре: «Ребенок Вдруг», «Матрос 1», «Матрос 2» и «Тюрьма»!

С сегодняшнего вечера впрягаюсь в большую работу — берусь за «Обнаженного воина», собираюсь написать его александрийским стихом.

Чтобы вознаградить меня за усердный труд на прошлой неделе и на время избавить от голодных мук, скажи Жану, пусть расстарается, когда будет готовить передачу во вторник. Поверь, моя жизнь чудовищна. Никакого лечения от почек я не получаю. Пусть достанет немного масла, мяса и сахару. Пойдет все. Хватает ли у него денег? (Он может израсходовать положенные три кило.)

Больше писем ни от кого не получал, ни от Жанно, ни от Жана. Правда, это меня не очень удивляет, ведь они должны были заехать в Эвиан и только потом, неизвестно когда, вернуться в Париж. Известно ли тебе что-нибудь об их возвращении?

Я слышал, что «Мухи» провалились. Ты видел?

Пиши скорее, хочется с тобой поболтать.

Как только получишь поэму, черкни, не терпится узнать твое мнение. Скажешь, если что не клеится. Мне, сам знаешь, трудно разобраться, где плохо, где — нет!

В камере становится все тошнотворней. Знал бы ты, мой любезный друг, сколько кретинов сидят в тюрьме! Так и от порока отвратят!

Больше писать сил нет. Я измучен бессонницей и каторжной работой. Заснул полпятого, а встал в семь. Так будет все время, пока я здесь. Мне кажется, что некоторым людям — поэтам, провидцам — всегда спится плохо. Их разум словно бы не желает выключаться. Вокруг меня все эти хари, продрыхнув целый день, заваливаются на ночь, когда солнце еще не село.

А теперь я с тобой прощаюсь, жму руку, обнимаю и все такое прочее! Привет Жану Д., который мне не пишет.

Что твои пассии? С Агуцци все?

Пиши быстренько.

Жан.

14

27 июня 1943 (почтовый штемпель). Письмо по пневматической почте, idem.

Франц, голубчик,

Поправка к поэме «Похоронный марш», глава XII: «Саломея, несущая розы цветок…» вместо «несет мне…».

Еще исправить номера глав, у меня первая не пронумерована. Всего XIII.

Целую.

Жан.

15

Без даты. Тюремный штемпель: «Проставьте номера камер и отделений».

Дорогой Франсуа,

Я в скверном расположении духа, и это нетрудно понять: уже месяц как я в тюрьме, но никто еще не ходил к Гарсону по моему поводу. Когда берут адвоката, ему хотя бы аванс выплачивают до суда, а Гарсон еще ничего не получил, о чем и сообщил мне, так что я вынужден отказаться от его услуг. Я попросил мэтра Аното меня защищать. Но надо, чтобы до конца недели он получил 2000 франков, это совершенно необходимо, я могу предстать перед судом со дня на день. Раз ты не смог пристроить книги, отдай их Жану Декарнену, пусть он их продаст, хотя бы часть. Это нужно сделать очень быстро. Он знает достаточно книготорговцев. Пусть добудет поскорей 2000 для Аното. Мне тяжело видеть, что обо мне никто толком не позаботился, когда речь идет о моей свободе и жизни, и это после всех теплых слов и заверений в преданности. Счастье еще, что я не попался с поличным. Тогда бы меня уж точно судили без всякой помощи и поддержки. Ладно, не хочу больше жаловаться. Но надо, чтобы Аното получил эти 2000 франков не позднее понедельника.

Поэму, которую я написал, я отправил Жану Кокто — Жан Декарнен сообщил мне, что тот вернулся. Будь добр, забери ее и отнеси Деноэлю. Поль тебе ее отдаст. Но не забудь (далее обведено в рамку): во второй строфе VI песни надо заменить слово «бедный» на «новый». «И новая смерть сокрушила…» Заглавие: «Похоронный марш».

Я вынужден тебе признаться: поэму я писал до того усталый и измученный бессонницей, что уже сам не понимал, что пишу. И прямо в таком виде отослал ее Кокто в надежде его разжалобить, — может, он хоть что-нибудь сделает, пусть самую малость, чтобы вызволить меня отсюда. По последним сведениям, все складывается как нельзя хуже. Адрес Аното: улица Верней, 13.

Франсуа, голубчик, сделай все, о чем я прошу, это очень серьезно. Я ужасно боюсь. Рассчитываю на тебя и на Жана Декарнена. С наилучшими чувствами.

Жан.

16

28 июня 1943 (почтовый штемпель). Письмо по пневматической почте, idem. Тюремный штемпель: «Не более 4-х страниц по 15 строчек разборчивым почерком». На внутренней стороне конверта: Жене, 5/32.

Дружочек,

я несправедлив, в моем положении иначе и быть не может. Пойми меня правильно. Не сердись. Но должен признать, любовь моя, что ты действуешь несколько неуклюже. От тебя требовалось: продать мои книги, отдать половину денег Декарнену на передачи для меня, а на другую половину поехать отдохнуть в Вильфранш или куда-нибудь еще. Ты же все усложнил и сам запутался. Не начал с главного.

Но Деноэль, Кокто и другие — я им это припомню! Каковы, а? Деноэль не отвечает мне три недели. Кокто присылает из Ниццы абсолютно холодное письмо! А с тех пор, как вернулся, — ни слова, не сообщил даже, привез ли мои рукописи. Дюбуа, придурок, имеет наглость заявлять, что меня ждет не ссылка, но приличный срок. Идиот! Чтобы меня не выслали ав-то-ма-ти-чески, я должен быть осужден на срок меньше месяца! Представляешь, какие чудеса таланта должен проявить мой адвокат! Я написал Гарсону и поблагодарил его. Взывать к Кокто и Деноэлю я устал — они меня не слышат. Не сомневайся: подлость Кокто по отношению ко мне никогда не будет оправдана его большим талантом. Можешь, кстати, показать ему это письмо. Он жалкий тип, и я его за это презираю. Он не велик, нет. Если я задел его своими выпадами, мне плевать, я даже рад.

Написал Декарнену, что делать с моими рукописями. Если хочешь, скажи ему, пусть передаст тебе «Галеру», хотя поэма и очень несовершенна. Напиши мне о «Похоронном марше». Ты о нем ни слова не сказал. Тебе не нравится? Тем не менее отнеси его Деноэлю и попроси издать брошюрой, как «Смертника».

Не понимаю, почему ты сидишь без гроша, имея мои книги, я же тебе сказал, чтобы ты тратил на себя деньги, которые за них выручишь. Дурак ты все-таки. И щепетильный не в меру по отношению ко мне. Продай на 10 000 фр. Вот тебе и деньги.

Когда получишь их, верни Кокто то, что он потратил на меня в Вильфранше. Это надо сделать, хотя срочности нет. И больше не разговаривай с ним обо мне. У меня есть друзья: Декарнен и ты. А этот — изрядная сволочь.

Жизнь здесь не такая занятная, как у вас принято думать. У меня на счету уже три драки. Пишу среди чудовищного бедлама, бумаги мои перетрясают каждые полчаса: не обыск, так потасовка. Невыносимо.

В третий раз сдаю анализ крови. Первые два раза доктор осматривал меня только на предмет сифилиса. Туберкулез его не интересовал. В конце концов я разозлился и дал понять, что вовсе не стремлюсь ему понравиться, тогда только он наконец сообщил в лабораторию, что искать надо палочку Коха. А чувствую я себя при этом скверно.

«Похоронный марш» я писал наскоро, наверное, это не шедевр. Я тебе объяснял почему. Но все-таки скажи два слова. Может, я ни на что, кроме похабщины, не способен. А мэтру Аното отнеси от меня Расина, полного, если можешь. Любое дешевое издание. Он очень образованный господин. Тебе понравится.

Целую.

Жан.

Поблагодари Тюрле и Лефевра-Понталиса.

17

1 июля 1943 (почтовый штемпель). Письмо по пневматической почте на одном сложенном пополам листке: внутри текст, сверху адрес.

Дорогой Франц,

Я удивлен, что от тебя до сих пор нет вестей. Не знаю даже, дошла ли до тебя поэма, которую я тебе послал, и исправления. Что касается меня, то я получил передачу и очень доволен. Сложность только в том, что из-за жары я должен слопать все это сразу. Тут у всех так. Все киснет, горкнет, но съедается. В понедельник был в суде. Видел Аното. Он сказал, что Гарсон все-таки будет меня защищать. Стало быть, не надо нести ему деньги. В суде меня поставили в известность, что я подлежу высылке. Я это и так знал. Еще я там услышал, что доктор Клод написал благоприятное заключение. Получил письмо от Кокто. Довольно милое. Умеет он пользоваться словами. Неужели ты не получил поэму? Странно.

Но все равно, вот исправления, которые надо внести:

Гл. II. «начальник» вместо «охранник»

Гл. VII. «новая смерть» вместо «бедная смерть»

Гл. XIII. «Со всем, кроме неба, прощаюсь навек» вместо «С миром живых я прощаюсь»…

Гл. XIII. «Радостная аврора» вместо «Утренняя заря»…

И вот еще, можешь ли ты отдать напечатать весь «Похоронный марш» <последние три слова вписаны вместо зачеркнутых строк: главы IX и XV целиком, но очень быстро. Я хочу, чтобы их приложили к моему делу, для председательствующего, пусть почитает заодно. Поэт защищается, как может.>

Расскажи мне, голубчик, что происходит за стенами тюрьмы. Пиши, я очень беспокоюсь, что от тебя нет вестей.

Мэтр Лериш, мой судья, разрешил мне иметь в камере рукопись («Чудо о розе»). Он очарователен, чудо, как любезен. Это уже хорошо.

До свидания, малыш. Целую тебя нежно. Жму руку.

Жан Жене.

Рисую на стене восхитительных юношей. Видел бы ты!

Перед тем как мне отправлять письмо, меня вызвали на свидание с Гарсоном. Он будет меня защищать, потому что ему звонил Жан. Он рассчитывает меня вытащить. Просил у меня экземпляр «Похоронного марша». Пожалуйста, отдай напечатать и пошли ему через Аното.

Спасибо, голубчик.

Жан.

Гарсон просил еще, чтобы я ему передал то, что ты обо мне пишешь. Сходи к Тюрле. Суд недели через две.

18

3 июля 1943 (почтовый штемпель). Письмо по пневматической почте на одном листе, idem. Адрес украшен нарисованным цветком «анютины глазки».

Франц, малыш,

Я ничего не понимаю в этой истории с принудительными работами[41]. Означает ли это, что ты должен охранять железнодорожные пути? Надеюсь, нет. Может быть, речь идет о твоих обязанностях в «Багатель»[42], тогда чего тебя жалеть, тебе можно только позавидовать, учитывая, что ты продолжаешь получать пахнущие сеном письма от твоего дражайшего Агуцци. Я знаю, что тебе приходится много заниматься очень утомительной деятельностью, но боюсь, что ты слишком легко позволяешь втянуть себя в никому не нужные сложности. Надо отмести все лишнее. Ведя такой образ жизни, ты никогда не сможешь написать серьезного произведения. Кстати, как там «Эсхил»? И вообще твои хроники? А тебя еще вдобавок заставляют править мои писания! Тебе хоть платят? Скажи мне. Я не хочу, чтобы ты делал эту работу даром. Это было бы слишком: издатель получает бесплатных работников на том основании, что существует дружба. Я напишу об этом Деноэлю. Довольно и того, что тебя заставили бесплатно править рукопись. Поразительно, сколько вокруг подлецов. Хорошо, что ты заплатил Аното. Так вернее, потому что на Кокто я совсем не рассчитываю. Студентик[43] этот очень мил, но сахар надо потребовать. Очень мил также и Тюрле, хотя название[44] нелепейшее. Ты, собственно, считаешь так же. То, что ты говоришь о «Богоматери цветов», мне приятно, я рад, что при внимательном прочтении она тебе нравится. А «Похоронный марш» — что получилось, то получилось. Скажу тебе правду: мне кажется, я пишу только для того, чтобы воскресить Пилоржа — он единственный человек, который оказал на меня глубокое влияние, а кроме того, Меттре. Между этими двумя полюсами и вертится теперь моя жизнь. Я немного обеспокоен, что Ж. Д. не нашел «Чудо о розе». Жан Декарнен, по-моему, в этом деле ведет себя как настоящий друг. Делает все, что может. Я знаю, это трудно. Книги распродавайте, как хотите. Предоставляю вам полную свободу. Вам двоим я полностью доверяю. Вы это прекрасно знаете. Повторяю, теперь, когда моя жизнь в основном организована, ты можешь взять половину денег и поехать отдохнуть, куда захочешь.

Мой защитник думает, что меня не вышлют, но ни в чем не уверен. Похоже, мне дадут три месяца, не считая предварительного заключения, т. е. после вынесения приговора мне надо будет отсидеть еще три месяца. Если, конечно, не вышлют.

Наконец я тут кое с кем познакомился. Расскажу, когда выйду. Очаровательный грабитель, которого, возможно, ждет высылка, но жалость к нему не пристает, настолько он все вокруг наполняет радостью (да-да, радостью) жизни. Надо слышать его рассказы о том, как он взламывал двери и вскрывал пустующие квартиры, как, отправившись на одно дело, одурманенные страхом, они совершали пятнадцать — двадцать грабежей подряд. Я напишу об этом несколько страниц, тебе понравится. Если какой-нибудь идиот скажет тебе: «Налетчики народ примитивный, они в конце концов всегда попадаются, а мы, честные люди, живем долго и благополучно», ответь ему, что возможность преуспеть и заработать деньги — не самое главное, грабителем становятся по призванию, которое оказывается сильнее, чем желание стать летчиком, моряком, исследователем… Поговорим об этом позднее.

Что за задница такая этот Комбель? Я его не знаю. Что он говорит о моих стихах и почему?[45] Если он из ваших друзей, объясни ему, для чего вы пишете. Скажи, что делаете это из милосердия, спасаете меня от смерти. Он поймет. Ему самому станет стыдно.

Прочел восхитительную брошюрку Монтерлана: «Владение собой», где в конце приведено замечательное письмо отца к сыну. Я заблуждался на его счет. Его положение трудное. Он с самого начала занял героическую позицию и выдержал ее до конца. Не дрогнул. Снимаю шляпу.

До свидания, малыш. Пиши, как только сможешь, а главное, когда почувствуешь необходимость. Я сообщу тебе о дне слушания.

Обнимаю.

Жан Жене.

Еще читаю «De profundis» Уайльда и невольно сравниваю два письма: письмо Уайльда Бози и Монтерлана — сыну. Оба одинаково благородны, несмотря на то что в «De profundis» повсюду всплывают денежные подробности. Прекрасные страницы.

Жан.

* * *

Ф. С. Я совершил неосторожность и явился по вызову в Службу принудительных работ, где меня немедленно занесли в список лиц, отъезжающих в ближайшее время в Гамбург, для работы в качестве ученика металлурга. Я ускользнул из этой мышеловки, ухитрившись унести с собой свое личное дело. Однако на моем удостоверении личности появилась громадная печать, из которой следовало, что я работаю в Германии, в результате чего я лишался продовольственной карточки. Поскольку я не был связан ни с одной ячейкой Сопротивления, мне не от кого было ждать в то утро помощи или практического совета. Избегнув физического принуждения, я подумывал теперь, не уехать ли добровольно. Морис Зак как раз в ту пору «укрылся» в Гамбурге. Антуан Блонден тоже решил уехать и в скором времени так и сделал. Монтерлан заявил, что в нашем возрасте поступил бы так же… если бы только его не удерживали какие-нибудь личные привязанности… К полудню я уже почти решился следовать в направлении, указанном на путевом листе, и написал об этом Жене. Эти события подробно описаны в «Новых записках вольнодумца и повесы» за 2 июля 1943.

19

5 июля 1943 (почтовый штемпель). Письмо по пневматической почте, idem. Тюремный штемпель: «Не более 4-х страниц по 15 строчек разборчивым почерком».

Воскресенье[46], пять минут спустя

после получения твоего письма

Мой бедный Франц,

Я просто обалдел — еще больше, чем ты, когда принял такое решение. У меня руки опускаются. Не знаю, что и сказать. Тебе нужны деньги, бери, сколько понадобится, из вырученных за книги и акварели. Что бы там ни было, не забывай мне писать по адресу: Жану Декарнену для Жана Жене, улица Ферронри, 5 (1). Письмо будет мне передано в любое время, где бы я ни находился. А в остальном, может, и не стоит слишком волноваться. Наоборот. Ты освободишься от этой пошлой среды, которая мне совершенно не по вкусу и в которой ты увяз с головой. Узнаешь жизнь менее искусственную, твои суждения станут свободнее.

Я очень бы хотел помочь тебе, как ты, не щадя сил, помогал мне. Но я связан по рукам и ногам. Сожалею об этом, как никогда. Я не могу обещать тебе, что буду всегда рядом. Но ты узнаешь со временем, какой я верный друг. За меня не беспокойся. Я не пропаду.

Не принимай трагически обстоятельства, которые навязывает жизнь, если ты при этом сохраняешь относительную свободу и возможность самовыражения, пусть не в самых подходящих для этого условиях. Вот я уже смирился с тем, что самовыражаюсь в тюрьме, в тех условиях, в какие она меня ставит, и с единственной целью — доставить удовольствие себе и друзьям. Рамки твоего существования далеко не так ограниченны. Тебе повезло, ты имеешь возможность испробовать что-то новое, так поезжай с чистым сердцем. Даже если забудешь всех здешних друзей, не важно. Езжай, малыш. Вспоминай обо мне, только если я тебе буду нужен. Но в этом случае немедленно зови на помощь.

Обнимаю от всего сердца.

Жан.

20

12 июля 1943 (почтовый штемпель). Письмо по пневматической почте в конверте, idem. Тюремный штемпель: «Не более 4-х страниц и т. д.».

Наверху единственного листка, над текстом, нарисован цветок, обрамленный надписью: «Я безумно влюблен. Расскажу тебе все подробно. Сокровище, как всегда». Правее еще один рисунок, иллюстрирующий окаймляющий его текст: «Молодой повеса, спящий после залпом проглоченной похлебки».

Франсуа, малыш,

Я рад, что ты еще не уехал. Может, ты и прав, что остался. Я, во всяком случае, счастлив, что ты здесь. Я предстану перед судом — 14-я палата, самая отвратительная — в понедельник 19-го приблизительно без четверти час. Если есть время, заскочи, если придешь сам или кто-то еще, захватите что-нибудь перекусить, адвокат мне передаст или ты сам — для этого надо выйти через дверь для свидетелей, когда меня будут уводить. Извести Жана Декарнена.

Никаких вестей от Деноэля насчет «Похоронного марша» и «Богоматери цветов». Ну и гнусный же тип. Пишу ему еще раз и, если на этой неделе не получу ответа, запрещу продажу книги. Клянусь. Пишу судье прямо сейчас. Я с ним договора не заключал. Три письма без ответа. Мразь такая! Я чертовски зол.

Посмотрим, что преподнесет нам понедельник. Я себя не обнадеживаю. Очень боюсь, что вышлют, председательствует некто Патуйар[47], известный своей жесткостью среди заключенных, адвокатов и даже собственных коллег.

А пока что — пиши.

Если есть время, позвони Деноэлю.

И развлекайся хорошенько, если не умираешь от страха.

Говорят, в наших лесах видели парашютистов!

Говорят еще о высадке на Сицилии, Корсике и Сардинии.

Обнимаю.

Жан.

Меня заставили стереть мои фривольные фрески со всех четырех стен камеры. Мало того что меня принудили к подобному вандализму, меня еще и наказали. Так совсем от Искусства отвратят. Прибавим к этому фиаско еще и то, что Пикассо не ответил на мое письмо!

Позвони срочно мэтру Аното, скажи, чтобы принес рукопись как можно скорей. Я ее так и не получил!

И еще удивляются, что я ругаюсь. До чего все эти адвокаты, издатели и прочая шушера неделикатны!

21

17 июля 1943 (почтовый штемпель). Письмо по пневматической почте в конверте, idem.

Франц, малыш,

Как же я рад, что ты остаешься! Когда я писал тебе по поводу отъезда — это были не столько мои искренние чувства, сколько желание тебя приободрить. Я не думаю, что тебя подстерегают в жизни иные опасности, кроме интеллектуальных, а эти — далеко не самые страшные.

Как я догадался из нескольких слов в конце твоего письма, какие-то новые события напомнили тебе о моей любви. Это Агуцци? Я так хочу, чтобы на сердце у тебя было радостно. Только с легким сердцем, с миром в душе можно браться за любое дело — тогда все получится. И надо же, чтоб из того же письма я узнал, как низко пал поэт! Ты и представить себе не можешь, какой это был шок. Я заплакал. Мэтр Гарсон просит Кокто быть свидетелем, а тот отказывается! До какой же подлости можно дойти! И какие же ухищрения он привел в свое оправдание? Я доверял ему полностью, а он струсил. Сподличал, в кусты ушел. Я знаю, что я здесь по собственной вине, но какое до этого дело поэтам, поэты должны понимать одно: заключение мешает мне писать книги. Поэтам не пристало меня судить, а если они хотят это делать, то пусть знают, что я смог написать «Смертника» и «Богоматерь цветов» только потому, что я вор, с ворами живу и вместе с ними рискую. Понятно, что никто не станет всякого вора вызволять из тюрьмы, но вора-поэта вызволяют. Разве не прекрасно, в самом деле, когда люди из кожи вон лезут только для того, чтобы спасти психа, который занимается такой никчемной на взгляд непосвященного вещью, как писание стихов.

Я же не требую социальных потрясений, но пусть, по крайней мере, не уклоняются от естественного человеческого долга. Кокто меня предал! И как раз тогда, когда я так на него рассчитывал, за неделю до суда. Он не ответил на мое последнее письмо. Ты не представляешь, Франц, как глубоко это меня задело. Он обязан меня защищать. Он, а не кто другой, потому что именно он внушил мне самому и остальным, что у меня есть талант. Получается, он не понял: я Жан Жене только потому, что я вор. Без этого я — ничто. Значит, он не стал бы защищать наркомана, написавшего «Опиум»? В общем, это меня совершенно подкосило, не знаю, что делать, что сказать. Слоняюсь по камере, как последний кретин. Пойми, я же считал его своим другом.

Теперь о других делах. Гарсон не хочет передавать мне «Чудо о розе» из-за содержания. Боится, как бы у судьи, который разрешил мне держать рукопись в камере, не было неприятностей. Словом, очередная подлость: препятствовать созданию произведения искусства для того, чтобы уберечь от неприятностей чиновника, судью или не знаю кого! Если он обнаружил, что в рукописи есть скабрезности, значит, он ее смотрел. А заодно и его секретарь, и еще не знаю кто. Если всякий идиот будет смотреть книгу, она испортится, как портится майонез от дыхания беременной женщины. В Морване говорят, что крольчиха сжирает собственный помет, если кто-нибудь на него посмотрит, пока детеныши не подросли. В конце концов и я сожру книгу, а потом выплюну ее им в рожу.

Прости мне мое раздражение, малыш, но поверь, мне сейчас очень худо. И еще постоянный страх, что меня вышлют! В камере осточертело, тут одни кретины и хуже. У меня было уже 6 или 7 стычек. Счастье, что я встретил Ги. Ему двадцать два. Красив невообразимо. Дерзок и великодушен. Пять лет провел в Меттре, попал туда через год после того, как вышел я. Увы, я вижусь с ним очень редко, но мысли о нем скрашивают мое существование. Очень боюсь, что он тоже надолго останется в централе. Расскажу тебе потом подробно, как он мил и любезен. А пока оставим его.

Я прекрасно понимаю, что мои письма отвратительны, поскольку говорю в них только о своих мелких неприятностях. Но иначе зачем нужны друзья?

Получил письмо от Деноэля, он хочет напечатать поэму вместе с чем-нибудь еще. Попробую переделать «Галеру» и отправить ему. Принесет ли мне это денег? Заплатил ли он тебе за сверку корректуры? Сомневаюсь. Тоже трус еще тот. Забыл сказать Ж. Декарнену, чтобы он в четверг положил хлеб в передачу с бельем. Скажи ему.

Франц, мой мальчик, никогда не делай жестов, лишенных красоты. Очень тяжело жить среди уродливых куцых жестов. Я все думаю, как удается людям посредственным смотреть на себя без отвращения.

Ты придешь в понедельник? Декарнена не нужно. Я хочу, чтоб на суде присутствовал только ты, если ты свободен. На остальных я плевать хотел. Приходи один.

Обнимаю тебя нежно.

Жан.

Декарнен, конечно же, очень мил. Он мне это демонстрирует, так ли это на самом деле? Но все равно, пусть лучше не приходит. Приходи один.

После вынесения приговора передачи можно будет делать поскромней. Я рассчитываю на три месяца, если не вышлют.

Скажи Жану, пусть положит ластик и блокнот для рисования или несколько листов бумаги «Кансон».

Скажи Жану, что у меня кончились конверты.

22

21 июля 1943, 10.40 (почтовый штемпель). Письмо по пневматической почте в конверте, idem. Тюремный штемпель: «Не более 4-х страниц и т. д.».

По возвращении из зала суда[48]

Франц, малыш,

Передай Жану Декарнену привет и скажи, что я счастлив. Позволь обнять тебя от всего сердца. Как ты прекрасно выглядел! Это любовь тебя красит.

Спасибо, старичок.

До скорого.

Жан.

23

21 июля 1943, 18.30 (почтовый штемпель). Письмо по пневматической почте в конверте, idem. Жан Жене, 5/32 четн. (sic).

Франц, малыш,

Посылаю тебе две вещицы, которые написал наскоро. Не бог весть что, но свидетельствует о моих добрых намерениях. Я совсем потерял голову от Ги, влюблен в него все больше, и мне все чаще не хватает для него табака. Поговори с людьми, которые могли бы мне его прислать. А в обмен, только для них — стихотворение. Скажи Жану Декарнену, пусть на следующей неделе положит

4 (пачки сигарет). Ги, уверяю тебя, неповторим. Ты узнаешь его получше. Я работаю только из-за него. Я его воспеваю. Передай Ребенку-Блондену стихотворение про Вийона. Я ему его дарю. Он мил. А второе дарю тебе. Ни то, ни другое опубликованы не будут. Это для вас. Поблагодари Ролана и Тюрле. Обнимаю тебя сердечно.

Скажи Декарнену, пусть продаст что угодно, чтобы к следующей неделе получить 500 фр. Они мне понадобятся. Пусть сообщит, как только раздобудет. Остались ли еще деньги на передачи?

Vale.

Жан.

На обороте стихотворение:

НА СМЕРТЬ ДЮБУА,

УБИВШЕГО КЮРЕ[49]

Сегодня бденья ночь, братва,

Потише, все, не смейте, черти,

Лежать иль говорить слова,

Но траурной кокардой смерти

Свои пронзите вы сердца!

Раскройте грудь лучам авроры,

Чтоб в сон врастали деревца,

И к небу обратите взоры.

Стрелок, и бледен, и угрюм,

Идет на башню, но уж скоро

Его украсится костюм

Цветами красными позора.

Вот воем огласился двор,

И тишина всех пробуждает,

Пред тайной смерти каждый вор —

Беспомощный м… и фраер.

Палач не знает красоты,

Ему неведом этот праздник:

Смурное небо за вихры

Твою главу возьмет, проказник.

Потише, вы, здесь торжество,

Молчите, не спугните чары,

Кто разрушает волшебство,

Заслуживает грозной кары.

24

27 июля 1943. Письмо по пневматической почте в конверте, idem. Тюремный штемпель: «Не более 4-х страниц и т. д.».

Дружочек,

Пишу тебе коротенькую записку. Весьма вероятно, меня отправят в тюрьму Турель[50], и я не знаю, смогу ли я тебе оттуда писать. Итак, самое основное. Время от времени пиши, пожалуйста, Ги и сообщай ему обо мне. Вот адрес: Ги-Люсьен Ноппе, 5/50, 42 и т. д. Он не получает писем ни от кого. Ему будет приятно, если ты ему напишешь. Я люблю его все сильней и сильней, и есть за что. Он достоин самой пылкой любви. Мне кажется, он честный, прямой, к тому же он жил и живет той же жизнью, что и я.

Мне плевать на то, что пишут в газетах, которые мы с Ги тут просмотрели. Ему, разумеется, тоже. Мы только посмеялись. Завтра отправлю «Галеру» Деноэлю. Не знаю, что он с ней сделает.

Как ты управляешься со студентами?[51] Теперь, когда я считаю оставшиеся дни, мне кажется, что время течет слишком медленно. И я не могу видеться с Ги так часто, как хотелось бы. Если он выйдет в октябре, мы вместе куда-нибудь уедем. Жан Декарнен говорит, что у него не осталось денег. Удивительно. Пусть распродает акварели. Сколько они стоят?[52]

И все-таки Кокто был великолепен. Подумать только, чтобы меня спасти, он решился сказать: «Жене — это самый…» и т. д. Особенно если он так не считает. Он не побоялся показаться смешным, чтобы вытащить меня из беды. Я ему премного благодарен, и я этого не забуду. Нет, он был поистине великолепен. Особенно если принять во внимание положение в литературе человека, который это произнес.

Что новенького на горизонте? Муссолини? Бедняга!

Скажи Кокто, пусть отдает в набор «Богоматерь цветов», вложить жизнь между строк, как он того хочет, я все равно не смогу. «Богоматерь» поганая книжонка, она мне опротивела. Больше к ней не прикоснусь. У меня другие дела.

Малыш Блонден был очень мил. Скажи ему, пусть напишет мне словечко. Я буду рад. Я его люблю, но, конечно же, не так, как Ги. О Ги! Я горю от страсти.

Можешь ли ты написать мне в ближайшие дни, до моего отъезда?

Осталось 35 дней! Да здравствует свобода! Привет друзьям.

Обнимаю.

Жан.

25

31 июля 1943 (почтовый штемпель). Письмо по пневматической почте в конверте, idem. Тюремный штемпель: «Не более 4-х страниц и т. д.».

Дорогой Франц,

Жан Декарнен смылся, не успев тебя предупредить, и велел мне просить тебя принести мне передачу вместо него. Можешь ли ты это сделать? Полагаю, он оставил тебе денег или отдаст по возвращении с севера. В любом случае сделай, пожалуйста, все возможное ко вторнику. Сколько же я доставляю всем хлопот, особенно тебе. Сколь многим я тебе обязан! Мой друг Ги получил первую передачу за год и счастлив. В первый же вечер у него случилось несварение. Он «травил», как он выражается.

Я получил длинное письмо от Тюрле, очень литературное, каким и должно быть письмо, адресованное поэту, и еще меня посетил пожилой господин — будущий дядя… Блондена! Воспользовавшись тем, что один из родственников невесты занимается благотворительностью, Блонден сообщает мне через него, что женится и уезжает в Австрию! Это жестоко!

Ну а у тебя, дружок, как обстоят дела со студентами? Все в порядке?

Осталось 28 дней. Уже скоро. Не пройдет и месяца, как я буду на свободе. И тогда да здравствуют «terras calientes»[53]. Бегите к другим небесам! Кроме шуток.

Надеюсь, все уладится.

Плевал я на литературу, особенно на Литературу с большой буквы.

Прочь, прочь!

До скорого.

Жан.

Пришли мне сигарет!

Пришли, пожалуйста, бумагу!

* * *

Переписываться из тюрьмы Турель оказалось, видимо, и в самом деле сложнее, нежели в период предварительного заключения в Санте, где остался «друг Ги» (Люсьен Ноппе), ожидавший суда и ставший теперь объектом благотворительности. Кроме того, письма Жене могли и затеряться, поскольку Франц, у которого документы были не в порядке, вынужден был скрываться.

Жене должен был освободиться 30 августа. В «Новых записках вольнодумца и повесы» помещен «дневник» за сентябрь, когда друзья встречались чуть ли не ежедневно. Жене поселился в отеле «Анжу», дом 1 по улице Сент-Оппортюн, всего в нескольких шагах от улицы Ферронри, где находился дом (матери) Жана Декарнена. 24 сентября он был пойман с поличным на краже книги в магазине Каффена и снова помещен в Санте. В камеру 27-бис/1.

26

? октября 1943. Тюремный штемпель: «Проставьте номера камер и отделений».

Дорогой Франсуа,

Не мог написать тебе раньше, поскольку находился в карцере. По каким причинам — думаю, ты догадался. Вышел только сегодня. Скажу без преувеличения, что я едва жив. Видел Гарсона. Он хочет меня защищать. Меня не вышлют. Аното больше не видел. «Чудо» у него? Позвони ему и скажи, чтобы принес мне его немедленно.

Как ты? Что насчет Виши?[54]

От Декарнена никаких вестей. Пиши мне. Письма от Ги получил. Спасибо.

Осторожней с рукописями.

Ты видел Кокто? Что он думает?

Я ни о ком ничего не знаю.

Что Дядюшка?[55] Кто бы мог предполагать? Напиши мне. Напишу более подробное письмо завтра или послезавтра.

Вложи в письмо конверт и бумагу для ответа. Следователя больше не видел. Судьей будет Лериш. Сходи к нему. Попроси у него пропуск для посещения.

Когда-нибудь все кончится.

Дружески жму руку.

Жан.

1 отд., камера 27.

27

22 октября 1943 (почтовый штемпель). Письмо по пневматической почте на одном листе.

Дорогой Франсуа,

Как ты поживаешь? Хорош ли фильм Жана?[56] Что о нем говорят и что говорит он сам?

Аното передал мне рукопись[57] и книгу Тьерри[58] Поблагодари Тьерри за книгу и конфитюр. Он хороший товарищ. Скажи ему, что я отвечу на письмо, как только у меня будут конверты.

Меня не вышлют. Уже договорено.

Жан Декарнен потрясающий парень, снимаю шляпу.

Зайди, пожалуйста, к Кокто и попроси у него четыре моих пьесы:

«Для красотки»[59]

«Гелиогабал»

«Персей»

«Кастильский день».

Только у тебя хватит настойчивости их потребовать. Не уходи от него, пока не отдаст. Скажи ему, что они мне нужны для работы. Я не держу на него зла за то, что он мне не написал. Я был к этому готов, и в душе, в глубине души, мне наплевать. Я жалею, что познакомился с ним (искренне!). Он опошлил секрет, который я хотел сберечь для работы. Мне остается только начать все заново.

Скажи мне, куда ты едешь, где это «в часе от Парижа»?

Что ты там будешь делать? Что все-таки с тобой происходит?[60]

Пиши мне. И верь. Я твой искренний друг.

Жан Жене.

28

4 ноября 1943 (почтовый штемпель). Письмо в конверте Франсуа Сантену, Центр молодежи в Нофль-ле-Вье (Сена и Уаза).

Дорогой Франсуа,

Я чудовищно беспокоюсь о Жане Декарнене. Он мне не написал и не принес передачу во вторник. Что с ним случилось? Прошу тебя, сходи скорее к нему и напиши мне, в чем дело.

Приходи, пожалуйста, в половине второго в субботу 6-го в 13-ю палату. Там состоится суд. Аното будет меня защищать.

Принеси мне, если сможешь, перекусить, трубки и тетрадь. У меня кончилась бумага, а она мне срочно необходима.

Если Жан Декарнен не вернется к субботе, зайди, пожалуйста, к Дядюшке и спроси, не может ли он приготовить передачу. Я жутко беспокоюсь!

Ты не представляешь, сколько я работаю! Я почти закончил. Книга будет еще больше, чем «Богоматерь цветов», но и лучше. Кропаю ее с любовью. Жаль, у меня здесь только половина.

Меня не вышлют, но я получу большой срок. Что ж.

Если Декарнен не вернется, узнай в воскресенье у консьержки адрес его матери, мадам Люка, и сообщи мне. Пиши мне скорее, дружочек. Обнимаю тебя.

Жан Жене.

* * *

Когда Жене отсидел свой срок и должен был выйти из Санте, его — в связи с ужесточением мер, принимаемых службами «поддержания порядка», и по решению префекта полиции от 27 декабря 1943 года — направили на неопределенный срок в «лагерь содержания под надзором» Турель, XX округ. Его могли продержать там до конца войны, или отправить в Германию, или освободить, но теперь это зависело уже не от Министерства юстиции, а от Министерства внутренних дел, называвшегося тогда «Секретариатом по поддержанию порядка», которым руководил Жозеф Дарнан и который фактически подчинялся Французской милиции. В этот мир знакомые Жене — Дюбуа, Теска и даже Бюссьер и Пикассо — были невхожи, я же знал Дарнана с семнадцати лет, поскольку с ним работал один мой родственник. Настала моя очередь действовать. «Не завтра, — сказали мне Кокто и Дюбуа, когда услышали о моих связях, — а сегодня же вечером». Несколько дней спустя я отправил требуемое письмо, хотя по причинам личного свойства делать это мне было неприятно. Я поручился за политическую неангажированность Жене и его литературный талант. Привел в пример Шенье и Гарсиа Лорку, тем более что Шарбонно[61] владел испанским и говорил мне в свое время, что кровь Лорки запятнала франкистское движение (в том, что Лорку казнили франкисты, тогда никто не сомневался).

Ответа на свое письмо я не получил. (Ф. С.)

29

14 января 1944 (почтовый штемпель). Письмо в конверте, адресованное Фр. Сантену, лагерь Нофль-ле-Вье (Сена и Уаза), и пересланное в Школу кадров в Монтри (Сена и Марна).

Франц, малыш,

Я ждал тебя уже дважды вместе с милейшим Барбеза (знакомством с ним я обязан тебе). Он говорит, что у тебя все в порядке. Мои дела тебе известны.

Расшевелить Кокто, Дюбуа, Теска не так-то просто. Понимаю, что все это трудно.

Скажи мне, есть ли у тебя время приехать ко мне и когда? Полагаю, ты в любой день можешь вызвать меня на проходной в Турель. Постарайся прежде повидать начальника. Он поймет.

Я работаю, а ты?

У меня никаких известий о Ги, а у тебя?

Так что очень беспокоюсь. О своей судьбе тоже.

Пиши, приходи ко мне…

Обнимаю.

Жан.

Лагерь содержания под надзором, к. 24, бульвар Мортье, 141, (20).

30

21 января 1944 (почтовый штемпель). Письмо в конверте, адресованное Франсуа Сантену, Центр молодежи, Нофль-ле-Вье (Сена и Уаза).

Франсуа, малыш,

Я на последнем издыхании, но все же у меня хватает сил беспокоиться о тебе, хотя ты и считаешь, что я тебя забыл. Ты с ума сошел. За что мне на тебя сердиться? Что за глупость.

Но я в скверном положении, и я тебе завидую.

Меня могут в ближайшее время отправить в концентрационный лагерь. Я в первом списке. К кому ты можешь обратиться, чтобы меня вызволить? Сам понимаешь, как я расстроен. Можешь ли ты увидеться с Дарнаном? Танги[62] не может меня освободить? Кокто не может сходить к префекту? К кому мне обращаться? Кругом осечки.

А ведь я работаю. Приходи ко мне в четверг. Я тебе покажу, что я делаю, но предупреди меня о дне прихода, чтобы тебя внесли в список посетителей.

Пиши мне, не будь свиньей. Я напишу тебе подробней через две недели, когда закончу книгу.

Над чем ты работаешь? Чем занимаешься, кроме дорогих деток? Ты мне напомнил Пилоржа.

До свидания, старик.

Пиши, пиши и приходи.

Жан Жене.

31

24 января 1944 (почтовый штемпель). Письмо в конверте, адресованное Франсуа Сантену, Центр обучения, Нофль-ле-Вье (Сена и Уаза).

Дорогой Франсуа,

получил твое письмо и отвечаю немедленно. Тороплюсь, потому что сегодня день посещений и письмо унесут, минуя цезуру.

Я очень рад, что ты согласен заняться моей судьбой, однако мне кажется, что такие дела решаются не в переписке, а с глазу на глаз. Твой родственник напишет тебе вежливый ответ, а что там на самом деле, проверить невозможно. Я же снова останусь ни с чем. Нет, тут ничего не поделаешь. Я в очередной раз поверил Кокто, а он пошел к Теска, Дюбуа и Танги, вместо того чтобы идти к префекту полиции, который подписал ордер на интернирование. Этого он не сделал. Что ж. Вот уже месяц мне твердят о вмешательстве Мондора. Сам Лауденбах почему-то желает поучаствовать в моей судьбе. Вся эта суета с виду очень красива, но вызывает у меня только досаду, поскольку ни к чему не приводит. Клянусь, если бы мой друг сидел в тюрьме и я бы хотел его освободить, я бы пошел к префекту, добился приема и убедил бы его.

Но боюсь, что все потеряно. Первая группа уезжает в понедельник 24-го в лагерь Руйе, а вторая, в которой числюсь я, в понедельник 31-го туда же. Что дальше? Не знаю, черт возьми, и знать не хочу. Так вот, если через месяц я отсюда не выйду, то порву или сожгу книгу, которую пишу, — а она могла бы стать одной из лучших во французской литературе. Я не отдам свою книгу кучке кретинов, которые преспокойно смотрят, как я подыхаю, и только вяло помахивают перчаткой, держа ее дряблыми пальцами. А коли так, то баш на баш. Ты и сам скажешь, что я прав. Ты же видишь, что работаешь с кретинами! И то, что ты о них говоришь, меня не удивляет. Я такого рода экземпляры уже встречал. Противно только, что ты водишься с подобным отродьем. Чтобы своротить эдакую глыбу, нужно обладать чудовищной силой или иметь капсулу мелинита. Хорошо бы тебе не долго в этом вариться!

Я познакомился здесь с Андре Люрса, архитектором, которого приглашали строить в СССР. Он сидит вместе со мной. Революционер из революционеров, борец, талантливый художник — так вот, несмотря на это, знал бы ты, до чего он остался буржуазным и несмелым!

По-настоящему крупные личности встречаются редко.

Ты попался. И увязаешь все глубже. Мельчаешь с каждым днем. Меня они живьем не возьмут. В гробу я их видал. Ты отдаешь им свою молодость, свои силы. От меня они ничего не получат. Если сдохну — все мое заберу в могилу. Мразь! Подонки! Плевать я хотел на всех этих ублюдков, они думают, что раз у них полиция и колючая проволока, значит, я у них в руках.

Мой бедный Франц, я тебя уже не увижу: этот четверг для меня последний и я уже не успеваю попросить разрешение на посещение. Сам понимаешь, как мне жаль. Попробую еще здесь поинтриговать, чтобы остаться, но надежды никакой. Напиши мне до моего отъезда. Не забывай меня. Вырывайся из цепких лап.

Обнимаю.

Жан Жене.

* * *

Фраза: «Мельчаешь с каждым днем» не очень понравилась Францу, он ответил чрезвычайно резко и полагал, что новых писем от Жене не последует.

К тому же он был скорее рад, что возле Жене появился человек с более выдержанным характером и стабильными доходами, взявший на себя заботу о гении, который сделался слишком обременительным для окружающих. Между тем, как стало известно Францу, 15 марта 1944 года Жене был отпущен на свободу.

Каково же было удивление Франца, когда он получил письмо следующего содержания:

32

31 марта 1944 (почтовый штемпель). Открытка, отправленная по пневматической почте и адресованная Франсуа Сантену, молодежный лагерь в Нофль-ле-Вье (Сена и Уаза).

Франсуа, малыш,

Спешу сказать тебе, как я рад, что снова на свободе, и сообщить мой адрес. Я был очень загружен хлопотами, связанными с освобождением в таких условиях. Мне пришлось съездить в Лион и там распутывать запутанные дела и запутывать простые… а ты так далеко в глуши! Я хотел было тебя навестить, но пришлось оставить эту мысль. Я не могу этого сделать, но я знаю (от Т. М.[63]), что ты часто бываешь в Париже. Сообщи мне, когда приедешь в следующий раз. Мы проведем день вместе.

Пиши. Расскажи о своей работе и своих любовных увлечениях.

Обнимаю.

Жан Жене.

33

Почтовая открытка (карандашный рисунок): «Аббатство Фонтевро (Мен-и-Луара), XI, XII, XIII и XIV века. Монастыри». Отправлена из Монсоро (Мен и Луара) г-ну Сантену, молодежный лагерь, Нофль-ле-Вье (Сена и Уаза). Дата на почтовом штемпеле неразборчива.

На память о бедном Жане.

* * *

В мытарствах по Фонтевро и Меттре Жене закончил «Чудо о розе».

Примечания

1

Он более всех нас был увлечен идеей журнала, который собирался издавать на свои деньги. По молодости лет мы не сумели тогда оценить по достоинству ни его самого, ни значение того, что он делал. (См. Франсуа Сантен. Новые записки вольнодумца и повесы. — «Ле Променер», 2000, с. 132–133 и прим.).

2

Сегодня это слово следовало бы поставить в кавычки, поскольку оно приобрело негативный оттенок и его значение стало расплывчатым. Тогда же им было позволительно играть, и разнообразные «фашизмы» ревниво отмежевывались друг от друга. В своей статье «Введение в историю фашистской литературы», опубликованной в «Кайе франсе» (1943, № 6), Тюрле вложил в него им самим придуманный смысл, и в дальнейшем ему, вероятно, пришлось смириться с тем, что сторонников у него не нашлось:

«Мы намерены представить в беглом обзоре не что иное, как „Историю фашистской литературы“. В идеале от нашего внимания не должен ускользнуть ни один из писателей, которыми мы восхищаемся. Мы пустимся на любые ухищрения, чтобы включить их всех, от Гомера до Жене. И если мы пока еще не знаем, как приобщить к нам Пруста, мы не отчаиваемся и надеемся такой способ найти. <…> Нас интересует не столько „фашизм“ Дрие ля Рошеля, Эрнста фон Саломона и Хосе Антонио, сколько Плутарха, Корнеля и Стендаля. <…> Писатели прошлого и ныне живущие, которых мы делаем фашистами помимо их воли, стоят большего, нежели те, кто стремится в наши ряды против нашей воли».

Здесь впервые в печатном издании Жене был упомянут как писатель, затем, 19 июля следующего года, появится приуроченное к судебному процессу письмо Кокто — оно всколыхнет весь Париж.

Тюрле забавлялся серьезными вещами и получил за это отповедь от Люсьена Комбеля в еженедельнике «Революсьон насьональ». На выручку нашему товарищу поспешил Антуан Блонден со своей второй статьей в «Кайе франсе» (1943, № 8) «Соцализм через радость». А первая статья Блондена и его первая, насколько я помню, публикация «От литературных кафе к Революции» (№ 7) начиналась с упоминания о Жене:

«Одного моего приятеля, только что вернувшегося из заточения, мечтательный поиск прекрасного привел в знаменитое кафе из тех, что от близости к Сен-Жермен-де-Пре уже сами стали почитаться святыми местами. Увидев там пеструю толпу дам, пускающих дым из ноздрей, поэтесс или их приспешниц, он воскликнул: „Так это заведение для женщин!“ В тот день там встретились два будущих писателя».

3

Против воли (лат.).

4

И рыщет охранник походкой бесшумной («Смертник», 1942).

5

Эсхил. Семеро против Фив.

Хор: Я о давнем речь веду

Преступленье, что третий век

Все свежо, хоть была тогда

Кара быстрой. Ведь Аполлон

Трижды Лаию посылал

В храме Дельфийском, где Пуп Земли,

Вещее слово: город спасет,

Если бездетным окончит жизнь.

Но Лаий, сладкой глупостью пленен,

Родил себе же на гибель

Эдипа. Убийца отца,

В заповедную пашню собственной матери

Семя бросив, кровавый корень

Там взрастил.

(Пер. С. Апта)

Софокл. Эдип-царь.

Эдип: Увы мне! Явно все идет к развязке.

О свет! Тебя в последний раз я вижу!

В проклятии рожден я, в браке проклят,

И мною кровь преступно пролита!

(Пер. С. Шервинского)

Еврипид в «Финикиянках» напоминает, что, когда Лай совратил Хрисиппа, сына Пелопса («Золотой осел»), последний обрушил на фиванского царя проклятие.

Оракул вещал: Наперекор богам, ты не желай

Жене детей, — родивши с нею сына,

Убийцу, Лай, родишь ты своего.

(Пер. И. Анненского)

6

Речь идет, надо полагать, о сборнике стихов «Нож в сердце» Арагона. Он вышел в 1941 году и сразу попал, как это случалось с любым заметным изданием, в разряд книг для серьезных клиентов, т. е. исчез в портфелях перекупщиков и у букинистов под прилавком. Жене, помогая Жану Декарнену, иногда присматривал за букинистической пайкой.

7

обозначает не вполне разборчивое слово.

8

В файле — письмо № 12 — прим. верст.

9

Открытки с репродукциями картины сэра Джошуа Рейнолдса (1723–1792) «Ребенок за молитвой» были выставлены во всех витринах города Монпелье рядом с «Фортуной, приветствующей Гений» Курбе и «Стратоникой» Энгра. Жене, должно быть, видел их в музее Фабра весной 1929 года в дни бесплатного посещения: казармы 2-го инженерного полка помещались напротив музея.

10

Андре, 15 лет, бармен полуподпольного ресторана на улице Сен-Северен, куда Жан Жене водил юного Франца. См. Франсуа Сантен. Новые записки вольнодумца и повесы, с. 263.

11

Жене рассказывал Франсуа Сантену об этом сценарии во время их первой встречи (см. Ф. Сантен. Новые записки вольнодумца и повесы, 15 октября 1942). Идея сценария не покидала Жене и теперь стала обретать форму романа, который назывался сначала «Дети беды», потом «Тайна детей ангелов» и, наконец, как видно уже из данной переписки, «Чудо о розе».

12

Жан Маре.

13

Жан-Жак Агуцци, 15 лет, прежде учился в центре профессиональной подготовки юных электриков у заставы Майо.

14

Издатель Робер Деноэль должен был участвовать в подпольном издании «Богоматери цветов».

15

В статье о «Ринальдо и Армиде», напечатанной в журнале «Иде» (1943), Ф. С. упомянул о «молодой поросли», которая вырастает в «прекрасных юношей».

16

Ронсар. Стихи к Марии. Книга вторая, сонет IV («Как роза майским днем…»). Известно, что поэзия открылась Жене, когда в Метгре он впервые с восторгом выслушал стихотворение Ронсара.

17

По меньшей мере семнадцать из тридцати двух приводимых здесь писем отправлены Францу «пневматической почтой». Эти слова мало что говорят поколению, привыкшему пользоваться мобильным телефоном.

«Пневматическая почта» получила распространение через пятнадцать лет после того, как в 1852 году в парке Монсо инженер Адор впервые продемонстрировал ее действие. Суть изобретения заключалась в том, чтобы, «используя разреженный воздух, пускать по проложенным под землей трубам письменные сообщения» (Луи Фигье. Чудеса науки, 1890). Они попадали в специальный ящик, имевшийся при каждом почтовом отделении. Письма помещались в капсулу диаметром в 65 мм и двигались со скоростью от 600 до 800 метров в минуту по трубкам (протяженность которых под конец эксплуатации составила 450 километров), проложенным под сводом сточных коммуникаций, до соответствующего отделения связи, где их забирали юные почтальоны и на велосипедах, а позднее — на мотоциклетках, тарахтевших перед Второй мировой войной по всему Парижу и предместьям, бесплатно доставляли по адресам менее чем через два часа после отправления.

Втиснутые в капсулу письма прибывали мятыми. Сначала использовались только специальные почтовые открытки (размером 125x155 мм) с маркой, позднее стали посылать любые письма весом до 7 грамм с возможностью доплаты при превышении веса (как оно и было почти со всеми письмами Жене). Цена вдвое, а потом и втрое превышала цену обычного отправления. В народе такую корреспонденцию называли «синенькой», но поскольку пользовался ей вовсе не народ, то и закрепилось за ней более изысканное греческое название «пневматическая», т. е. воздушная.

От Пруста до Жене пневматической почте доверялись все срочные сообщения. Над сливной клоакой летели запоздалые приглашения, уведомления о встречах, изъявления благодарности, извинения, проливающие бальзам на раны, нанесенные по неосторожности на только что закончившемся ужине, первые утренние мысли, стихи, сочиненные во время бессонницы, признания в любви. Правила пользования, изложенные на обороте открытки, могли восприниматься как метафора: не разрешалось вкладывать в послание ничего острого или колющего, «как-то: шпильки и булавки». Со временем весь этот поток излияний растворился в бесконечных телефонных разговорах, а 30 марта 1984 года пневматическая почта прекратила свое существование. На смену ей пришел факс.

18

В действительности Жене был арестован в субботу 29 мая. Книготорговец с улицы Шоссе-д’Антен, 7, бежал за ним до бульвара Капуцинок.

19

Ф. Сантен пятьдесят лет спустя: «Как бы не так!»

20

Луи Андре Дюбуа, в то время высокопоставленный чиновник в префектуре департамента Сена; впоследствии префект полиции.

21

Речь идет об акварелях Жана Булле (1921–1970) в рамках и под стеклом, не имеющих ни коммерческой, ни художественной ценности. С акварелистом, убитым впоследствии в Марокко, Жана Жене, возможно, познакомил Тюрле. Булле по собственному желанию взялся иллюстрировать произведения Жене, когда тот был еще никому не известен, но однажды Жене познакомился у Кокто с Полем Смара и сразу же решил: «Только он будет иллюстрировать мои книги»; еще он говорил Полю Смара: «Я пишу свои книги, чтобы проиллюстрировать ваши рисунки». Маниакальный талант Поля Дюбуа, именуемого Смара, делал этот выбор вполне оправданным. Они рассорились, прежде чем начали сотрудничать.

22

Я сообщал в тюрьму всякие сплетни, какими полнится город, одна история дошла до меня из Перигё, где находилась в это время наша знакомая. В суде департамента Дордонь слушалось дело Анри Жирара (будущего писателя Жоржа Арно, автора романа «Плата за страх»), обвинявшегося в убийстве отца, тетки и горничной. Его также защищал мэтр Морис Гарсон. Видимо, я пересказал Жене то, что записал в своем «дневнике» (Новые записки вольнодумца и повесы, 4 июня 1943): «Мария, невинная душа, при виде трупов воскликнула: „Они побили статуи!“» (Ф. С.).

23

Принимая по утрам друзей в тесных антресолях Пале-Рояля, Жан Кокто усаживал их на диван, а то и прямо на ковер обитой бархатом каморки с окном во двор, а сам ходил между ними и ванной комнатой, расположенной по другую сторону вестибюля, т. е. со стороны улицы, и оттуда, из ванной, поддерживал беседу, предаваясь ритуальному намыливанию щек и время от времени подставляя лицо обжигающему пару.

24

Пьер Ф., зять Жермены Айзенманн — художницы, ученицы Сюзанны Валадон, — к которой Ф. С. привел Жене в одно из майских воскресений. Жене не упустил случая испробовать чары своего языка на стриженном бобриком юнце, приехавшем в увольнение с фронта, куда отправился добровольцем.

25

Декабрь 1942 года: «<Жене> отвечает, что аморальность идет от политических. Попадая в тюрьму за Родину, за Свободу, за Добро, они считают, что страдают за правое дело, что они здесь по ошибке, а не по законам Зла, и потому не принимают, не замечают даже установленных тут норм поведения, заигрывают с надзирателями и тем самым развращают преступный мир». Ф. С. Новые записки вольнодумца и повесы, с. 263.

26

Жан Декарнен, 18 лет, как несовершеннолетний имел право на «пайку» шоколада.

27

Можно предположить, что Жене читал «Землю» Эмиля Золя, а не «Эмиля» Ж.-Ж. Руссо, тем более что во время обыска в его комнате в Отель-де-Сюэд полиция обнаружила среди книг именно «Землю», чтение которой он, вероятно, не закончил.

28

Роман Жана Жионо (примеч. пер.).

29

Адвокат Гийом Аното.

30

Врач-психиатр, с которым сталкивались все (от Верлена до Жене), кто имел преступные наклонности или психические расстройства и обладал при этом литературным даром. Его фотография помещена в «Наде» Андре Бретона, где ее сопровождает следующий текст: «Люди, которым вы не дали бы чистить ваши сапоги, имеют наглость задавать вам вопросы, например профессор Клод из лечебницы святой Анны, известный своим невежеством и упрямством („У вас есть недоброжелатели? — Нет, сударь. — Неправда, на прошлой неделе он говорил мне, что недруги чинят ему неприятности“. Или еще: „Вы слышите голоса! И что же, они похожи на мой? — Нет, сударь. — Так, понятно: слуховые галлюцинации“)». «Надя», 1928. — Эти пациенты не были писателями.

31

Эти строфы (с незначительными изменениями) составляют третий эпизод «Похоронного марша», опубликованный в «Стихотворениях» 1948 года с сохранением многоточий на месте вычеркнутых цензурой слов.

32

«Мухи», первая пьеса Жан-Поля Сартра, поставлена 2 июня 1943 года Шарлем Дюлленом в «Театр де ля Сите» («Сара Бернар»), см. Ф. Сантен, Новые записки вольнодумца и повесы, 22 июня 1943.

33

Художник Кристиан Берар.

34

Леон Лериш.

35

Речь идет, разумеется, о «Курсе общей лингвистики» Фердинанда де Соссюра (1857–1913), читанном в Женеве в 1907–1911 годах и опубликованном после смерти автора в 1916. Минувшей зимой они говорили о нем не раз.

36

В файле — письмо № 27 — прим. верст.

37

Это заключение, датированное 19 июня 1943, опубликовано в книге Альбера Диши и Паскаля Фуше «Жан Жене, попытка хронологии», Библиотека современной французской литературы, университет Париж-VII, 1988.

38

Жан Франсуа Лефевр-Понталис.

39

19 июня появился «Ги». Он был тогда еще просто Люсьеном Ноппе (1919 года рождения), его биография повторяла биографию Жене в том, что касается содержания по тюрьмам Меттре и Санте, и дополняла ее пребыванием в централах Клерво и Пуасси. Творческая фантазия Жене идентифицирует его с Булькеном в «Чуде о розе» столь же произвольно, как трудолюбивого воспитанника детского дома Кюллафруа с весьма сомнительным Кюлафруа в «Богоматери цветов» или добропорядочного и сурового Жана Декарнена с безвольным героем «Торжества похорон», которому и посвящено произведение… Поэтический произвол Жене сродни сновидению, где вроде бы знаешь, кто эти люди на самом деле, однако принимаешь как данность их внезапную метаморфозу. Жене скрепляет своей печатью фальшивые документы.

40

«…Пусть кормятся ветром волки», Франсуа Вийон, «Малое Завещание».

41

Ф. С. получил не предвещавшую ничего хорошего повестку из Службы принудительных работ, посылавшей юношей его возраста в Германию. Жене он об этом ничего не сказал.

42

Жене путает центр Жюля Ноэля, занимавшийся подготовкой молодых атлетов, будущих тренеров, с которыми Ф. С. было поручено вести культурно-просветительную работу, и спортивную площадку для игры в поло в Багатель, где иногда занимались учащиеся центра, но где обычно проходили стажировку преподаватели физического воспитания Секретариата молодежи.

43

Жан <Оже>-Дювиньо был настолько восхищен поэмами и романом Жене, отрывки из которых Ф. С. читал в номере гостиницы на улице Соммерар, что предложил передать для поэта сахару.

44

«Введение в историю фашистской литературы», «Кайе Франсе», № 6. См. выше примеч. к с. 6 /В файле — примечание № 2 — прим. верст./.

45

Об этой ссоре см. выше примеч. к с. 6 /В файле — примечание № 2 — прим. верст./.

46

Воскресенье, 4 июля. Пока мое письмо шло в тюрьму Санте, я гулял по Парижу с Жаном Кокто, он провел со мной целый день и все время повторял: «Не уезжай». Никогда еще Париж не казался нам таким прекрасным, как тогда, в период оккупации, когда нам было по двадцать лет. Он представлялся мне монтерлановским «Высшим Существом». Я решил не спешить с отъездом. Некоторое время спустя я узнал о фосфорных бомбах, разрушивших Гамбург, и вычислил, что если бы я уехал в означенный день, то как раз под них бы и попал. (Ф. С.).

47

Жак Поль Эжен Патуйар (род. в 1878), судья в департаменте Сена с 1932 года, председатель секции с августа 1937-го; таким образом, мог судить Пилоржа в 1935 году.

48

Т. е. вечером в понедельник 19 июля.

49

Альбер Дюбуа был приговорен к смертной казни 27 октября 1942 года судом присяжных департамента Сена за убийство священника; приговор был приведен в исполнение во дворе тюрьмы Санте 16 июня 1943 года.

Я всегда считал, что это стихотворение осталось неопубликованным, как и предполагал Жене. На мой взгляд, оно и не заслуживало публикации, ну разве посмертной. Это не лучшее, что есть у Жене, написано скорее в манере… Я был немало удивлен, когда обнаружил, что начиная с 1948 года оно было включено в сборник «Стихотворения», где, сокращенное до пяти строф, открывало «Парад», завершаемый «Спящим боксером», публикуемым без названия и удлиненным на две строфы, как было сказано выше.

Что касается «маленького стихотворения о Вийоне», я передал его Блондену, когда тот собирался уезжать в Австрию, и дальнейшая его судьба мне неизвестна. (Ф. С.).

50

Бывшая казарма Турель, у заставы Лила (XX окр.), стала местом содержания заключенных, у которых срок был уже на исходе или даже кончился, но которые, по мнению властей, сами по себе представляли угрозу порядку, — в таком положении оказался Жене пять месяцев спустя.

51

Чтобы получить комнату классного надзирателя в коллеже Боссюэ, Ф. С. нанялся наставником учащихся одного с ним возраста, готовившихся к отъезду на принудительные работы в Германию, от которых он сам уклонялся. Однако в тот день, когда у него попросили документы, чтобы рассчитаться, он счел за благо исчезнуть.

52

См. примеч. к с. 34 /В файле — примечание № 21 — прим. верст./.

53

Жаркие страны (исп.).

54

Анри Шарбонно, старый знакомый с довоенных времен — они вместе участвовали тогда в безрассудных вылазках «Тайной организации национальных революционных действий», — встретив на улице безработного Ф. С., преложил ему помощь — работу в Виши, в редакции «Комба», еженедельнике французской милиции.

55

Дядюшкой был известный на весь Париж хозяин «Liberty’s», кабаре на площади Бланш, которое он из скромности позволял называть заведением для педерастов, хотя в действительности здесь собиралась весьма требовательная публика. До войны заведение пользовалось благосклонностью Мистингетт, от которой тогда сходили с ума, но затем оно остепенилось, здесь стали исполняться народные песни и устраиваться чуть ли не поэтические вечера. Когда однажды Маргерит Морено из-за своего столика стала читать: «Будь мудрой, Скробь моя! Не унывай без меры!» — зал выслушал стихотворение Бодлера в благоговейной тишине… Настоящее имя «Дядюшки» уже все позабыли. Пьер Барийе напомнил мне его: Гастон Бае (1897–1966).

Когда к нему обратились — к сожалению, поздно — насчет Жене, он отнесся к делу со всей серьезностью. Никаких пышных фраз, но уж передача, так передача. Он предложил участвовать в издании «Богоматери цветов». На мой взгляд, это вполне соответствовало бы тому литературному будущему, которое мы прочили автору «Смертника», видя в нем писателя глубокого и не для широкой публики. (Ф. С.).

56

На экранах Парижа, где я бывал в только наездами, поскольку жил в Юрпуа, шел тогда фильм Кокто «Вечное возвращение». Я попросил одного приятеля, моего сверстника, знакомого с Кокто, рассказать мне, что он думает о фильме. Он ответил:

«„Вечное возвращение“? Это неинтересно, неинтересно… Интересно только то, что Жан Кокто им так интересуется. Это произведение в духе времени, насквозь фальшивое, театральное — но удачное, судя по тому, что народ давится у ворот Обер-Паласа… и восторженные надушенные дамочки в перчатках и шляпках проливают крокодиловы слезы на сумочки из крокодиловой кожи… Так что большой успех, событие года».

Мне нравится, записал я тогда, подобная свобода суждений по отношению к людям, которыми мы восхищаемся. Она доказывает, что мы их любим. Мы не из тех, кто готов отрезать себе палец и послать его Кокто.

Автор этих дерзких строк позднее от них отрекся и запретил мне упоминать его имя при цитировании. То были времена, когда у молодежи существовали кумиры. Однако я не припомню, чтобы хоть одного из них, пусть даже очень уважаемого, мы принимали «безоговорочно». Слово это некрасиво и тем самым изобличает уродство чувства. Молодежь должна быть дерзкой. Монтерлан мне нравился тем, что направленные против него выпады его забавляли. (Ф. С.).

57

«Чудо о розе».

58

«Читая Федру» Тьерри Монье (Галлимар, 1943), «к книге он приложил конфитюр и письмо, ответ на которое последует, как только будут конверты. Конверты передаю». (Ф. С. Новые записки вольнодумца и повесы, с. 429).

59

Пьеса «Для красотки» написана в 1942 году и поставлена автором, в опубликованной позднее окончательной редакции она будет поставлена Мишелем Демуленом.

60

Участники Сопротивления в Секретариате молодежи не поддержали «индивидуальное» сопротивление Ф. С., и он оставил свою работу, сменив ее на менее заметную деятельность в провинции, но во Франции.

61

Получив ранение в ногу в боях с партизанами в Лимузене, он будет весной дожидаться окончательного выздоровления в должности начальника Турель, однако Жене к тому времени уже покинет лагерь.

62

Следователь Танги получил известность после дела Ландрю (1920). В сентябре 1941-го он стал начальником уголовной полиции. Отстранен от должности после Освобождения.

63

Тьерри Монье.

Content

Жан Жене

Когда смертник пробудился

Франц, дружочек… (Письма, 1943–1944)

Письма Жана жене

Письма Францу

Примечания