Паул Путниньш

Приглашение на порку

Драма в 6 сценах

С латышского перевел Дайнис Гринвалд

Действующие лица:

Маргарита Эзертева

Карл Эзертевс[1] — её муж

их дети:

Эдуард —

Эрнест —

Лиина —

Эмма — жена Эрнеста

Бренцис — сосед Эзертевов

Гермина — родственница семьи Эзертевов

Хабихт — помещик, немецкий барон

Корм — управляющий поместьем

Таупер — лютеранский пастор

Сухоруков — подпоручик — командир подразделения драгунов

Рец — камердинер барона

Место — Латвия в составе Российской Империи

Время — ранняя весна 1906 года

Первая сцена

Кабинет барона Хабихта в родовом замке.

Субботний вечер.

Барон прохаживается по комнате, задумчиво останавливается у окна. Смеркается.

РЕЦ (тихо в просвете дверей). Ваше сиятельство, пастор Таупер!

ХАБИХТ. Хорошо, Рец, пускай войдет!

В дверях появляется Таупер.

РЕЦ. Войдите, господин пастор!

ТАУПЕР. Добрый вечер, господин барон! Кажется, я первый?

ХАБИХТ. Первый, да, первый, господин пастор. И не было бы ничего приятнее, если бы вы так бы и оставались моим последним и единственным гостем. (Смотрит в темнеющее окно.) Как спокойно, когда темнота… Не люблю зарева пожарищ! Ни замков наших, ни дворов крестьянских. Можете мне поверить, те, последние, меня совсем не радуют.

ТАУПЕР. Божья кара. От этого нам не спасти никого.

ХАБИХТ. Так, да так. Тем не менее… Есть и моя личная приязнь. И неприязнь. Садитесь, господин Таупер! Так вот — зачем я вас позвал. Как вам известно, благодаря усердию карательных экспедиций… Я бы сказал чрезмерному усердию… Иногда. Волна крестьянских бунтов по всей Балтии стихает.

ТАУПЕР (со скрытой иронией). Позвольте, зачем-таки чрезмерному усердию. Позволю все же заметить, меня несколько смущает ваш… «гуманизм» в данной ситуации. Бунтарский дух латышей не искоренен еще.

ХАБИХТ. С вашей последней мыслью соглашусь. Отчасти. Речь идет только о средствах нашей борьбы. О тактике! И тут я с вами никак не согласен. Некоторыми жестокостями, которые, к сожалению, позволяет карательная экспедиция, да и некоторые мои добрые соседи, бароны, мы зверя загоняем только глубже в нору, где тот теперь притаился. И долго будет прятаться, пока вновь покажет зубы.

ТАУПЕР. Об этом я и говорю! Надобно покончить со зверем — духом бунтарским — в самом корне! И навсегда! Не только покончить, прикончить!

ХАБИХТ (с иронией наблюдает за пастором). Если зверей всех с мясом и шубой прикончим, где же мы жир да меха в будущем возьмем? Зверя приручать надобно, чтоб домашним стал. Послушным! И вы еще многие годы в шубах ходить будете, господин пастор.

ТАУПЕР. Так, да так. Только хитрющий он, зверь этот! Да, домашним то он прикинется, да только глотку нам при случае перегрызет!

ХАБИХТ. Для начала и того достаточно, что лишь прикинется. Так инстинкт лесного зверя потихоньку и преобразуем и покорим оного окончательно. И зубы расти уже не будут… (С язвительной иронией.) А за глотку свою каждому самому заботится надобно. Ясли память меня не изменяет, ваш отец, который в поместье когда-то ухаживал за собаками, звался не Таупер а Тупенис (в переводе картошка) — латышский крестьянин Янис Тупенис. Латыш Тупенис, который с благословения Господа, да и с помощью барона, вышколил своего сына пастором.

ТАУПЕР. Да, ну… О своей безопасности вы позаботится сумели, в крестьянах волости да и слугах поместья создав образ «хорошего барина»…

ХАБИХТ. Лишь только образ, по-вашему? А если мне и по правде не по душе, противно даже нечеловеческое отношение к этому, в общем-то, безобидному крестьянскому люду? Эта нечеловечность, которую к моему прискорбию вижу в некоторых соседних поместьях. И не выгодно ли быть добрым — как вы выразились? Мой замок то не сожгли! И поживал я здесь без особой даже охраны. Пока сегодня прибыли драгуны. Не по моей просьбе, позволю себе заметить.

ТАУПЕР (язвительно). Два ваших сарая с зерном тем не менее красный петух прошлым летом склевал…

ХАБИХТ. Да…с. Да…с, дорогой! И кое-что еще нехорошее было. И не сплыло. Покамест. Поэтому я и пригласил вас нынче вечером на переговоры. И командир карательного отряда подпоручик Сухоруков мною приглашен. Тем не менее, если вы меня поняли хотя бы отчасти. Я хочу, чтобы вы внимательно вслушались в мой план наших дальнейших совместных действий и поддержали его… (Смотрит в окно.) Ей богу, ни одному крестьянину нашей волости не желаю я красного петуха. Ясли только не они сами…

В дверях появляется камердинер Рец.

РЕЦ. Подпоручик, господин Сухоруков!

ХАБИХТ. Попросите господина подпоручика войти, Рец!

Появляется подпоручик Сухоруков.

СУХОРУКОВ. Честь имею! Подпоручик Сухоруков!

ХАБИХТ. Рад принять вас в моем доме, господин Сухоруков! (Все приветствуют друг друга, барон знакомит поручика с Таупером.) Пастор нашего прихода, Таупер. (Подает только им обоим известный знак камердинеру.) Рец!

РЕЦ. Понял, ваше сиятельство. (Уходит.)

ХАБИХТ. Садитесь, господин подпоручик! Надеюсь, под моей крышей вы чувствуете себя как дома?

СУХОРУКОВ. Не понял.

ХАБИХТ. Переводите, господин пастор! (В спектакле все тексты Сухорукова говорятся на русском языке.) Об ваших лошадях и людях, я надеюсь, заботятся, как следует? Все нынешние передряги вас и ваших людей изрядно измотали, не так ли? У меня вы сможете сполна отдохнуть. Карательная экспедиция генерала Орлова свой долг выполнила уже в январе.

ТАУПЕР. Только одного казнили и пятерых увезли с собой.

СУХОРУКОВ. Маловато.

ТАУПЕР. Мало, мало, совсем мало.

ХАБИХТ. Так называемая «новая власть» нашей волости капитулировала в течение двух часов… Посланные ее высочеством лейб гвардейцы сразу смогли спешить дальше. В других местах Видземского края необходимость в помощи генерала Орлова была много большей, я так думаю.

СУХОРУКОВ (надменно). Да будет вам известно, что мы тоже являемся штрафным эскадроном генерала Орлова!

ТАУПЕР. Мы очень ждали вас, господин Сухоруков, очень…

ХАБИХТ … чтобы, не погорячившись, как тогда, но уже продуманно наказать тех крестьян, которые ошиблись. Повторяю — чтобы наказывать, а не губить.

СУХОРУКОВ. Если я правильно понял, вы, господин барон, вроде бы вступаете в роль защитника этих голодранцев…

ХАБИХТ. В какой-то мере — да!

СУХОРУКОВ. Интересно!

ТАУПЕР. Даже если мы простим… Господь Бог не простит их! Даже храм они посмели осквернить своими погаными, подстрекательскими речами!

ХАБИХТ. Вот-вот, за это их и следует наказать! И за мои сараи с зерном тоже, конечно, хотя и виновных за руку не поймали.

СУХОРУКОВ. Да помилуй Господи! Не поймали за руку! Да за каждый ваш сарай пять их хат! Так, и только так!

ТАУПЕР. Так и только так! Ваше сиятельство, господин барон. Бога ради, разрешите господину подпоручику действовать!

ХАБИХТ. Да успокойтесь, мои господа! Сараи я потерял уже. Хотите, чтобы потерял еще и доверие этих в целом то работящих людей? Что-то близоруко получится, мои господа!

СУХОРУКОВ. Так что же тогда?

ХАБИХТ. Сборищ бунтарских крестьян было немало у нас в прошлом году. Но ни одно из них я — барон Хабитх не запретил. Я даже переговоры с ними вел. Кое о чем даже договорились. Однако…с! Один случай я им простить не могу. Да и не хочу! Речь идет об уже упомянутом митинге в церкви прошлой весной. Рассказываете, Таупер!

ТАУПЕР. Ах, да! Это было во время Троицы. Служба уже подходила к концу, как вдруг появляется подстрекатель в маске, согнал меня с кафедры и приказал людям не расходится, а слушать его поганую хулу!

ХАБИХТ. И я тогда был в церкви! И я приказал людям разойтись! Один раз! Другой! Часть ушла. Но не все. Мне пришлось попросить управляющего Корма отметить имена тех, которые не подчинились моей воле. (Звонит. Появляется камердинер.) Рец, пригласите управляющего Корма! (Рец кланяется и выходит.) Список непослушных хранится у меня, но я даже не взглянул на него. И не буду этого делать. Личная месть не моя цель. Это было бы ниже моей чести. (Стук в дверь. Появляется Корм.)

КОРМ. Вы соизволили приказать мне явится, ваше сиятельство?

ХАБИХТ. Да…с, мой дорогой Корм. Список, о котором я сегодня уже однажды говорил, у вас?

КОРМ. Пожалуйста. Это длинный список. (Подает список.)

ХАБИХТ (список не берет). Пусть он останется у нас, дорогой Корм. Только не используете его… в корыстных целях. В моем распоряжении есть и второй список — так же точен и может быть еще точнее, вроде как копия. Так скажем. И в него я тоже не заглядывал. Все списки сравним через две недели… и один день.

СУХОРУКОВ. Господин барон все еще изволил изъясняться загадками…

ХАБИХТ. Сейчас всё и всех выведем на чистую воду, господин подпоручик. Господин Таупер, завтра, после богослужения, соизвольте объявить пастве, что в течение двух последующих воскресений после проповеди на площади перед Храмом всем будет дана возможность покаяться и выразить свое глубочайшее сожаление… Обратите внимание, что никто не принуждается, а каждый только приглашен!

СУХОРУКОВ. Не понял. Какую — такую слезную исповедь вы ждете от этих лицемерных подонков, когда в стране чуть ли не осадное положение!

ХАБИХТ. Эта будет приглашение на порку! Легкую, но публичную порку о коей они сами молитвенно поросят!

СУХОРУКОВ. Порка?…

ХАБИХТ. Порка, да…с. Не смотря на недавний запрет телесных наказаний, в это для нашей державы трудное время, оная практикуется опять — таки, понемногу. Легкая милая порка для всех, на той демократической основе, по коей люд латышский так соскучился. Приглашение на порку. Так…с!

СУХОРУКОВ (в глубоком замешательстве). Приглашение на…

ХАБИХТ. …на порку. Да, да — порку! Милую, беззлобную… Всех, кто окажет нам честь, почтим одинаково — тремя розгами, по пять ударов каждой.

СУХОРУКОВ (все еще в замешательстве). Трижды пять?

ХАБИХТ. Трижды пять. Без злобы. Замачивать розги не будем.

СУХОРУКОВ. И замачивать не будем!

ХАБИХТ. Да…с! Не замоченными. Удары легкие. Эти последние мелочи, господин пастор, можете и специально не объявлять пастве. Главное — именем барона попросите их прийти. Добровольно. Только про списки сказать не забудьте. Что оные имеются и что через две недели будут сравнены со списками тех, кто прошли порку. И ежели кто, имя которого в списке провинившихся наличествует, не посчитает своим долгом честно прийти попросить даренного мной публичного прощения, то уж… Через две недели, вечерком воскресным дом его да будет спален… Так же, как сараи мои в прошлом году…

СУХОРУКОВ (после долгой паузы). Надо сказать, дьявольски… Хотя… Строгости в избытке никогда не бывает.

ХАБИХТ. Строгости будет ровным счетом столько, сколько надобно. И еще, господин пастырь, дайте им знать, что пороть будут лишь один час…

СУХОРУКОВ. О-хо-хо! Пусть в очереди потомятся!

ХАБИХТ. Пусть потомятся!

СУХОРУКОВ. Да, потолкаются с опущенными штанами — кто первый!

ХАБИХТ. Да не опоздают!

СУХОРУКОВ. Ну, красотища! Надо сказать пляски нагаек, ломка косточек, да вешание нам уже нынче приелись. Сколько можно! Будя перемены в наших серых буднях! Дух переведем, шуточки погоняем — это, ей Богу, к стати.

ХАБИХТ. Однако…с, господа мои — шуток не будет.

ТАУПЕР. А… женщин? И их тоже?

ХАБИХТ. Всех взрослых. Включая женщин. Без исключений и слюнтяйства. Этот святой принцип соблюсти долг наш. За сим и я в списки не смотрю, чтоб не разжалобить себя зазря. (Пауза.) И если кто не согласен на то, что я предложил, дом сжечь — и без всякого снисхождения.

ТАУПЕР. Воистину по дьявольски…

ХАБИХТ. Все уразумел, Корм?

КОРМ. Все, ваше сиятельство!

ХАБИХТ. Можете идти!

КОРМ. С Богом, господа! (Уходит.)

ХАБИХТ (резко звонит). А драгуны ваши после тяжких и утомительных трудов в Эстляндии и Лифляндии пусть передохнут маленько. Трудится придется только по воскресным вечерам, да ежели Господь не выслушает наши молитвы… и в последнюю ночь тоже.

Входит камердинер с роскошным, перегруженным подносом с напитками.

СУХОРУКОВ (явно оживляется при виде напитков, тем не мене отзывается на последние слова Барона). Гуманно… Гуманно…

ХАБИХТ (поднимает стакан, то же делают и другие). Гуманно, — это означает со зверьём по человечески…

Вторая сцена

Общая комната семьи в доме Эзертевов. Воскресный вечер.

Маргарита Эзертева сидит, смотрит как бы в даль. К ней прильнула дочь, Лиина.

МАРГАРИТА (медленно, как бы себе, говорит стихотворные строки).

Говорят и мечтают люди много

О будущих лучших днях…

Пауза, следующие две строчки она проговаривает неслышно.

……………………………………….

……………………………………….

Мир становится старым и вновь возрождается

Лишь надежда людская не гаснет.

Надежда ворота нам в жизнь отворяет,

Лоб мальчика это она озаряет,

И юношу чары ее завлекают,

И душе старца она не дает угаснуть…

Долгая пауза. Следующие шесть строк она опять говорит неслышно.

……………………………………….

……………………………………….

……………………………………….

……………………………………….

……………………………………….

……………………………………….

И что в душе этой камнем драгоценным сверкает

Не отдаст никому сердце полно надежды.

Входит Карлис Эзертевс.

МАРГАРИТА. Заснули малыши?

КАРЛИС. Заснули.

МАРГАРИТА. Под мои сказки не засыпают. Даже Артур малый, уставший вконец, все еще мурлычет «Бабуль, а бабуль, теперь еще ту, про те три брата…» Да оба большие в такт ему: «Про умных два и дурачка одного…» Да «дурачок» малый, пока торг идет, уже в царство сна, да и ускакал… Да вот Янис с Рейнисом тоже умными братьями быть не хотят, да начинают шустро делить свободное место дурачка…

КАРЛИС. Задуматься твои сказки заставляют. Тогда уж не до сна, хоть тебе за плечами пять, четыре, а то и только два годика… МАРГАРИТА. А Эдуарда, того и вовсе к кроваткам малышей подпускать нельзя. С дядей из Тербаты пересуды на всю ночь гарантированны. (Неспокойно.) Малыши все про отца спрашивали. И что это Эрнест так долго домой не воротится… Эмма и вовсе не в своем лице пошла на скотный двор к вечерним работам.

КАРЛИС. Вчера драгуны в поместье прибыли. Эрнесту — то ничего не грозит, да за Эдуарда душа не спокойна. Вдруг эти царские псы про него что пронюхали…

МАРГАРИТА. Барон Хабихт тут им, как самим вздумается, разгуляться не даст,

КАРЛИС. Не верь, Маргарита им. Не верь им ни одному.

МАРГАРИТА. А если хочется? Хочется верить кому-то в этом мире столь жестоком… За что тогда цепляться иначе…

КАРЛИС. Так верь! Да только не им! Они уже свою звериную морду показали. (Лиина начинает потихоньку всхлипывать и прячет лицо у Маргариты. Та ее ласкает, успокаивает.)

Опираясь на самодельный костыль, входит Эдуард.

КАРЛИС (Эдуарду). Посмотрел сынок? Сможешь там пожить?

МАРГАРИТА. Холодно там!

КАРЛИС. Старые шубы постелем!

МАРГАРИТА. Темно там!

КАРЛИС. Малую керосинку возьмешь!

ЭДУАРД. Спасибо, отец там мне будет шикарней, чем в Вифлеемском корыте…

КАРЛИС. Да не хотел я уж нарочно с Вифлеемом тягаться, да коли так вышло…

МАРГАРИТА. Эдуард, сынок, теперь ты должен быть особо осторожен! Бог даст, за эти пару дней ни один чужой глаз тебя не видел…

КАРЛИС. За малышами надо присмотреть, чтоб не проболтались.

МАРГАРИТА. Если что, им сказано, что дядя Эдуард погостить из Тербатского университета приехал на пару дней. (Пристально смотрит на сына.) Эдуард, я очень верю, тогда на церковном митинге тебя никто не опознал… Если по голосу только…

КАРЛИС. Тогда уж давно бы нас допросили да дом перерыли!

МАРГАРИТА. Хотя… Однажды летом у волостной управы после митинга… барон Хабихт, в упор, глядя на меня, переспросил — как успехи моего студента…

КАРЛИС. Страх тогда заставлял его подозревать любого, как теперь нас страх велит подозревать его…

ЭДУАРД. Если бы не эта нога… Ни минуты я бы здесь не торчал. Мы еще сильны, хоть и загнаны в леса… Они все еще боятся нас!

МАРГАРИТА. Да и они сильны. И хитры… Должен ты, сынок, остаться тут у нас хоть пока подлечишь ногу. Теперь, когда весенняя слякоть да холода, другого выхода я не вижу. Ой, любо, что весь прошлый год тебя не было тебя в нашей стороне. Люди тоже думают, что ты все еще штудируешь. И хорошо, что ты всё под чужим именем творил и всё в чужой стороне… Это теперь может спасти — и тебя и нас…

ЭДУАРД. Да, мать. Только в университете меня почти год не было. Были дела поважнее…

МАРГАРИТА. Я всё же очень верю, что самоуправства барон Хабихт тут не допустит. Строг он да порядочен.

ЭДУАРД. Не будь наивна, мать! Все они одного поля ягоды!

КАРЛИС (тоже усмехается). Ты все еще во власти романтических воспоминаний юности… Молодой барончик Хабитх… и образованная барышня-крестьянка Маргарита, о господи! Что было! Немыслимо! МАРГАРИТА (задумчиво улыбается). Было, было, было… Да, почти немыслимо!

ЭДУАРД (иронично). Твоя корзинка барончику теперь всем нам может быть опасна…

МАРГАРИТА. Да нет! Я и тогда не смела посчитать это настоящим предложением… Да вообще… Обо всем о том, да только вы и знаете, мои самые, самые что ни есть близкие… Да и он, барон…

ЭДУАРД … если только не забыл давним давно. (Через минуту.) Ты не посмела посчитать это настоящим предложением… (Истошно.) Вот. Вот. Мать! Какой рабыней ты себя чувствовала перед ним! Ни гимназия твоя, ни краса твоя, ни манеры, ни чего не значили! Семь веков рабства сделали своё! Народишко крестьян, нелюдей, рабов! И вдруг! Как трудно так вдруг осознать себя, что за тобой сила, ум! Осознать себя полноценным человеком! И вновь все напрасно? Теперь лучших из нас они калечат, убивают, гонят гнить на каторгу… А остальные что? Опять добровольно под рабским ярмом? И те, утомленные большими мыслями, малые человечки в той комнате, сладенько спящие в своих теплых кроватках…

МАРГАРИТА. Пущай малые человечки учатся отличать добро от зла. Пока это главное и этого достаточно!

ЭДУАРД. Мы то научились рознить добро да зло. Настала пора действий! Чтобы покончить со злом!

МАРГАРИТА. Пора действий?… Ой, не рано ли было?…

ЭДУАРД. Нет, мать, нет! Настоящее время пришло! Хоть и теперь мы попрятались по лесам, минута эта не ушла. Пусть только мы вновь соберем силы! Пусть только не впустим в себя снова раба!

ЛИИНА (лихорадочно повторяет слова сказанные матерью в начале).

И что в душе этой камнем драгоценным сверкает,

Не отдаст никому сердце полно надежды…

Все замолчали, отец отвернулся, как бы вглядывается в даль.

ЭДУАРД (приближается к сестре, берет ее руку, с болью прижимает к себе.) Сестра… мы не сдадимся… Мы выдержим! (Услышав чужой звук за дверью, хромая быстро уходит. Мать успокаивающе гладит плечо дочери. Отец все еще молчит.)

С кнутом в руке входит Бренцис.

БРЕНЦИС. Тихо так у вас, думал, нет никого… Вечер добрый!

КАРЛИС. Добрый, добрый, сосед!

БРЕНЦИС. Ну, что делать — то будем? Аж, не слыхали еще новости? Аль Эрнест не приехал еще?

КАРЛИС. Не приехал.

БРЕНЦИС. Господи помилуй! Так вы аж ничяго да не знаете! Эрнест значь, при монополе засиделся! Кабак уж битком после сегодняшней проповеди! (С лукавой улыбкой.) Ничего не изменили выступления этой новой власти — бить бутылки с водкой да добро в канаву сливать… Как всё опять на полке, мужиков у стойки, иголке негде упасть…

КАРЛИС. Так что за новость! Что драгуны опять в поместье?

БРЕНЦИС. Драгуны тоже. Но они будут сидеть смирно, так как «наш барон Набихт… защиту людей нашей волости, перед грозной справедливой карательной экспедицией посланной ее Императорским Величеством Николаем вторым, взял на себя» — точь в точь — как преподобный Таупер с кафедры сказал. (С хитрецой.) Да… но на защиту от барона смогут надеяться только те, кто следующее или после следующее воскресение на церковной площади добровольно отведают легкую… порку… Именно так. Да, ну… Если только легкую… то ведь ничего страшного… не так ли?

КАРЛИС. Что? Ты слышала, Маргарита! Добрый наш барон! Значит, всех нас драть да добивать как скотину!

БРЕНЦИС. Зачем убивать! Да нет! Совсем легкая порка! Три прутья. Да то немоченые! Да только по пять ударов каждой! Да не сильно! Все это святой отец по несколько раз повторил! Да что страшного ежели только это! Мальчишками, когда были, покрепче доставалось! Разве людьми не стали? Да всем порка и не светит. Тем только, кто на прошлой Троице не послушались барона, кода тот велел расходится а остались да слушали подстрекателя — зосиалиста. Еву, мою сводную сестру тоже — придется уж вести воскресенье — к причастию и к розгам… Что совала нос, куда не следует! Что барона не слушалась! Да можно бы было слукавить — что не помню, — была там, не была… да только Таупер настрого предупредил — списки есть. Господам все известно! Ежели мягкой поркой отделаться не хотим, что барон дарит нам в своем великосердечии, как знак примирения, то защиту свою он снимает насовсем и за всё дальнейшее не вручается! (Акцентирует.) Драгунам дан приказ после сжечь дома непокорных! Боже упаси! Тогда лучше уж хоть две такие порки! Хоть при всем частном народе! Ну, с Богом! Так только, мимо ехал, остановился, узнать, известны ли новости соседям… (Замялся.) Так… из вашего дома был кто тогда в церкви? Не припомнишь ведь так всего… Так уж лучше лишнего на этот раз получить, чем не получить коли заслужил. Я бы и сам мог в это дело влипнуть! Так на ту Троицу как раз свинья подохла. Что же делать! Хоть кожа да мыло! Так и делал неугодное Богу дело, а Бог меня еще от порки спасает! А Лиза ведь без Бога никак не может, поехала, оставила меня с дохлятиной, и на тебе — розгочкой по попочке… Ну, с Богом!

Бренцис ушел. В комнате царит гнетущая тишина. Лиина все еще прильнула к матери. Отец смотрит в сторону. Из соседней комнаты выходит Эдуард.

ЭДУАРД. Ты только посмотри, какие благороднейшие планы родил наш «добрый господин»… «Защита людей своей волости»… Воистину человечно! Розгочкой по попочке пред всей волостью, на виду всех и богатых и бедных! Да по собственной горячей просьбе! Хороший господин! Хороший план. Каждый самовольно идет со спущенными штанами… чтобы добрый господин каждому свое всемилостиво отмерил. (Через минуту.) Боюсь только, воскресение господин наш один одинешенек будет сидеть пред церковью в ожидании своего униженного народа.

КАРЛИС. Так не говори, сынок, так не говори. От покорности так легко не избавится. Как позор она въелась она в кости латышского крестьянина!

МАРГАРИТА. Разве показная покорность это не хитрость задавленного крестьянина?

Входит Эрнест — он только что приехал.

ЭРНЕСТ. Добрый вечер. (Через минутку Эдуарду.) Ты, брат, тут так вольно гуляешь, как на балу. Так знай, что в поместье опять драгуны. Все наживем себе неприятности…

ЭДУАРД (с насмешкой) Барон же людей своих взял под свою защиту!

ЭРНЕСТ. Так знаете уже?

КАРЛИС. Бренцис заходил.

ЭРНЕСТ (через минутку). Уже тогда говорил я: добром всё это не кончится.

ЭДУАРД. Почему же? Помолимся, все хором, чтоб господин сжалился и так легенько прутиком по попоче…

ЭРНЕСТ (не сдержался). Замолчи — не то вышвырну за дверь как котенка…

КАРЛИС. Эрнест!

ЭРНЕСТ (Эдуарду). Ты только издеваешься. А кто нас в этот стыд и срам втолкнул? Вы — воздушных замков строители! Эта была ваша революция!

КАРЛИС. Наша революция, сын!

ЭРНЕСТ. Наша… Что же она нам дала? Обещала только. (Немного успокоился.) До конца надо было все продумать, перед тем как начать! Теперь захлебнулись горячими щами!

ЭДУАРД. Дала бы революция пользу — ты был бы самим первым в очереди!

ЭРНЕСТ. Я беру только то, что есть мое. А мое то, что вот этими руками наработано. Это ты отец можешь подтвердить — дом то все еще на твое имя записан.

КАРЛИС. Да будет, будет и на твое…

ЭРНЕСТ. Да не про то я, отец. Я работы не боюсь — не в своем ни в чужом доме. Работать, слава Богу, ты нас научил! Но жить тоже хочется! Жить! Без страха что ни за то ни про что тебе пулю в затылок могут пустить… иль на дыбы вздернуть… Жить! Вы понимаете! И сыновья мои малые жить хотят! И жена моя! Каждый живой жить хочет! (На Эдуарда.) Вы всю эту мерзость на волю выпустили! А сами в леса попрятались! А кто теперь страдает? Люд простой, кто нормальной жизни — жить да работать хочет!

ЭДУАРД (как бы спокойно). Рабская соглашательская душонка! Так тебе и надо, что революция разворотила твою спокойную жизнь. Надеялись вытрясти рабский дух, пробудить жажду свободы! Не тут то было! Времени не хватило, чтобы пробиться сквозь ваши закостенелые за века рабской жизни лбы! (Распрямился.) Да, мерзость! Мерзость, как ты выразился, выпущена! Чтобы все её видели, хорошенько осмотрели и никогда больше не забыли! И ты тоже, мой миролюбивый брат! (Маргарите.) Почему ты не говоришь ни слова, мать! Ты, кто учила нас всегда быть честными, гордыми, свободолюбивыми!

МАРГАРИТА (все крепче прижимая к себе Лиину). Я родила вас. И я хочу, чтобы вы были живы! Это главное! Не забудь это никогда, Эдуард! И лишь потом горды и свободны!

ЭРНЕСТ. Живы, живы!

ЭДУАРД. Живы, хоть и рабы? Ну, уж, извольте!

МАРГАРИТА. Раб может стать опять свободным, а мертвый живым никогда!

КАРЛИС. И все же — это стоит как день против ночи: гордо умереть или покорно жить… (Маргарите.) Я тебя, мать, гордую учил детям нашим… Сам тобою гордясь. Иной я тебя знать не могу, Такую я тебя ввел в этой дом, и такой ты однажды отойдешь от него…

МАРГАРИТА (прижимая к себе Лиину). Мало, Карлис, одной гордыни. Было время, когда хватало этого сполна. Но есть и времена когда одной гордости ой как мало…

ЭРНЕСТ (подходит к матери, тихо). Что делать то будем, мать?

ЭДУАРД. Что такое?

ЭРНЕСТ. Мать то единственная из нашего дома тогда осталась на том… трижды проклятом церковном митинге. Мы с Эммой поняли, что дело на этот раз серьезно. И ушли.

ЭДУАРД. Ты, мать! Так выходит, тебе…

ЭРНЕСТ. Да! Да! Так уж выходит, брат.

ЛИИНА (вздрагивает и в горячке смотрит в глаза матери). Нет! нет, мааа! Никто пусть не посмеет! Нет!

КАРЛИС (подчеркнуто тихо). Будь спокойна, дочь, Нашей матери ничего не грозит. Ей — нет! Пусть хоть тут… все пожгут… Или даже того хуже…

Третья сцена

Кабинет барона Хабихта. Воскресный вечер после недели.

Хмурый и задумчивый барон бродит по помещению. С минуту смотрит в темнеющее окно. С тяжким вздохом, отойдя от окна, наклоняется над аквариумом и с нежной любовью кормит рыбок.

РЕЦ (неслышно входит). Ваше сиятельство, пришел управляющий Корм!

ХАБИХТ. Хорошо, Рец! Пригласите его!

РЕЦ. Слушаюсь, ваше сиятельство! (Хочет уйти.)

ХАБИХТ. Минутку, Рец! Мое письмо в Германию вчера отправили?

РЕЦ. Да, я надеюсь, все в порядке.

ХАБИХТ. Хорошо. Я предлагаю баронессе, вернутся не родину. Я уверен, все спровоцированные бунтовщиками беспорядки, все их подлые выходки уже позади. Правда, Рец?

РЕЦ. Да. Кажется все позади.

ХАБИХТ. Да…с! Бог даст, Рец, и мы окажемся правы. Однако…с не всем так кажется. Вот Курт, мой сын, после университета отказывается покидать Германию. Говорит, что свою единственную и настоящую родину вроде он видит только там. Вроде как позыв крови… Однако я уверен — он вернется.

РЕЦ. Наверняка вернется.

ХАБИХТ. Молодые любят находиться во власти взвинченных эмоций и идеализма. А как результат — вы видите — суженное представление о своей родине! Не сузить, уменьшить свою родину, нам дано, а как раз наоборот — простереть ее все большей и могущественней — хоть бы на весь мир! Я хочу, я уверен, Курт вернется и останется тут на веки веков.

РЕЦ. В этом я уверен.

ХАБИХТ. Пригласите управляющего Корма, Рец!

РЕЦ. Слушаюсь, ваше сиятельство! (Уходит.)

ХАБИХТ. Войдите, Корм! Мне необходимо с вами кое о чем переговорить. Я хочу, чтобы вы все правильно поняли, насчет наказания крестьян и моих батраков там, на церковной площади.

КОРМ. Я слушаю, господин барон.

ХАБИХТ. Да… с. Как сегодня удался первый шаг на нашем справедливом пути? Я не остался до конца, честно говоря, не очень радостно было все это видеть, чтобы не сказать большего… Но я заставлю себя следующее воскресение присутствовать от начала до конца.

КОРМ. Неприятная досадность, господин барон. Уже под самый конец…

ХАБИХТ. Ну, ну…

КОРМ. Стоя в очереди на порку, батрак нашего поместья Залцманис ни от того, ни сего, вдруг бросился наутек. Тут один из драгунов то ли в шутку, то ли в серьез кричит: «Вон, социалист!» Сухоруков тоже то ли серьезно, то ли в шутку кричит: «Пали!» А третий солдат уже стреляет! Так Залцманиса раненного и взяли. Неприятный случай. Хотя… Это придало некоторую грозную серьезность всей дальнейшей процедуре.

ХАБИХТ. Воистину досадное недоразумение. Хотя… Может быть вы и правы. Серьезность тут не излишня.

КОРМ. Тем более что по спискам и четвертая часть сегодня не пришла. Они на что-то надеются!

ХАБИХТ. И зря! Корм, я думаю, вы понимаете, что дело серьезно на этот раз! И самая опасная для них и самая неоправданная надежда их — на мое добродушие. Компромисса не будет. И необоснованная надежда бунтарских крестьян на этот раз опасна, во первых для их самих, во вторых, конечно, и для нас. На следующее воскресение после порки мы же не можем позволить себе спалить половину хуторов нашей волости… Хотя и на этот раз мы действуем во имя святых интересов безопасности государства и нашей святой церкви! И свое святое слово мы должны сдержать — хоть бы пришлось подпалить все их дома!

КОРМ. Я понимаю вас, господин барон.

ХАБИХТ. Поэтому постарайтесь еще раз крестьянам напомнить их долг покаяния перед царем, перед церковью, перед дворянством… Для этого надавите и ни самоуправление волости. А я еще поговорю с пастором. Чтобы латыши, наконец, поняли, что дело действительно серьезно! Тут мы обязаны быть принципиальными до конца. И мы будем таковыми. И еще, Корм, — мы обязаны быть принципиальны также и в другом. Конкретно — мне не понравились издевательства драгунов во время порки. Латыши должны понять, что мы наказываем их не ради собственного удовольствия или из-за личной мести… Мы служим чему-то высшему! Во имя этого высшего мы их наказываем! Молча, жестко, непреклонно, но справедливо…

КОРМ. Но что делать, господин барон? Эти бедные солдаты за пару месяцев в Балтии видели и натворили столько всего… Такое нежное поглаживание крестьянских жилистых спин им, ей Богу, кажется смехотворной шуткой. Немых и хмурых их делает лишь вид крови и трупов… Да и то уже не всегда…

ХАБИХТ. Да…с. Тем не менее, может все же попытаетесь еще раз поговорить с подпоручиком Сухоруковым. Может… посоветовать ему не давать воскресенье солдатам водки? А после — хоть бы вдвойне!

КОРМ. Посоветовать… Господин барон, может быть, вы соизволили заметить, что самый первый, кто насмехается над теми, кто идет под розги, как раз и есть сам подпоручик Сухоруков.

ХАБИХТ. Да, я понимаю. Трудно этому русскому самодуру вбить в голову толк… Язык нагайки — да! Это он сразу понимает! (Задумывается.) «Скажи, кто твой друг, и я скажу, кто ты»… за эту премудрость латышских людишек господин Сухоруков мог бы быть рад. Но меня, высокородного немецкого дворянина, этот наш вынужденный союзник ой как унижает… Ничего. Со временем европейский ум придавит русского медведя… Мы верим в прогресс человечества! Не так ли, Корм?

Дверь приоткрыл камердинер Рец.

РЕЦ. Ваше сиятельство, к вам просится старая хозяйка хутора Эзертеви.

ХАБИХТ. Хозяйка Эзертевов? Хочет поговорить?

РЕЦ. Очень просила, чтобы вы приняли её. На несколько слов.

ХАБИХТ. В такой поздний час! Интересно…

РЕЦ. Она очень, очень просила.

ХАБИХТ. Да… с! Ну, хорошо. Если очень, то пусть входит. Корм. Это вкратце все, что я хотел вам сказать. Действуйте! Святой долг перед государством, Богом и самими собой не велит нам сегодня колеблется! Долг велит осуществить миссию грозного, но справедливого судьи до конца. (Корм кланяется и уходит, за ним Рец. С минуты барон один.)

Скрывая волнение, в кабинет барона входит Маргарита.

МАРГАРИТА. Добрый вечер, господин барон. Извините, что посмела вас беспокоить… И в такой поздний час… (Барон смотрит на позднюю гостью.) Не будет трудно догадаться, господин барон, что такой внезапный визит вызван важной необходимостью… (Замолчала, ища правильные слова.)

ХАБИХТ. Не будет уж трудно догадаться, хозяйка Эзертевов… Я слушаю вас.

МАРГАРИТА. Господин барон… Среди своих соотечественников вы всегда выделялись как особо уравновешенный, справедливый, добропорядочный… хотя и грозный господин. Вашему сиятельству будет известно… По человечески благородные стороны вашей натуры лично мне посчастливилось узнать даже лучше чем многим в нашей волости… Тут я думаю не только наши тогдашние разговоры о высоких идеалах в лучших работах мировой литературы… Я хочу напомнить вам и про ваше чувство такта в минуты, которые касались лишь меня лично и, я смею думать, и господина барона…

ХАБИХТ (нахмурился). Да… с. Конечно, конечно — я всегда считал ниже своей чести подчинится слепой игре инстинктов. И даже не важно — это глубоко личные переживания или же отношения с миром и людьми. Я всегда старался думать. (Изучающее смотрит на Маргариту.) И кое-что я и понял… Особо за последний 1905. год… К сожалению… К сожалению… Так всё же, какая цель вашего внезапного визита?

МАРГАРИТА. Ваше сиятельство! Я пришла сюда именно для того, чтобы апеллировать к вашему светлому рассудку… Почему вам нужна эта позорная порка людей нашей волости на церковной площади!..

ХАБИХТ. Мне? Почему вы думаете, что она нужна мне? Она нужна именно, только и единственно людям нашей волости! Подумаете об этом, хозяйка Эзертевов! Я верил, я доверял вам, латышским крестьянам. Как вы оправдали это мое доверие? Как ваш народец отнесся к нам — великому культурному народу! Вы предали наш общий союз, который создавался не год и не два, а чуть ли не тысячу лет! Подумаете — семь веков! Мы, да и вы были в праве считать, что наши отношения за эти годы проверенны, что они практически веч-ны-е! А что сделали вы! Стали опрокидывать незыблемое! И все же! Не смотря на все, в этот воистину тяжелый час я взял на себя неблагодарный труд вас, крестьян моей волости, защищать! Вы, может быть, все же могли бы сказать мне за это спасибо… Не трудно представить, как бы выглядела волость, если бы драгуны тут действовали, как им заблагорассудится… (Пауза.) Вы бы должны быть мне благодарны, что я создал эту — основанную на отзывчивости самих крестьян — столь миролюбивую систему наказания. Тут уж действительно все в ваших руках! Однако же! Кто за эти две недели раздумий не сможет сделать достойных выводов о ложных, тупиковых путях 1905. года, того уж, по горячим следам, поджидает кара пострашнее. Обратного пути нету! В этом я даю вам мое честное слово дворянина! Иначе бы я уже не смог бы уважать сам себя.

МАРГАРИТА. Господин барон! Теперь я говорю начистоту, совсем открыто. Неужели вы не рассмотрели глубинный смысл событий? Того, что латыши захотели действительного изменения наших столетних отношений с немцами и русскими. Мы уже ни хотим стоять ниже вас, а рядом, бок о бок…

ХАБИХТ. Равенство? Какая утопия! Нигде в природе вы не увидите равенства! Почему вы надеетесь, что оно возможно именно у людей? Вслушаемся, чему нас учит естествознание и история человечества.

МАРГАРИТА. И что же доказывает, что немецкий крестоносец был лучше, умнее, способнее латышского крестьянина?

ХАБИХТ. Что доказывает? Да хотя бы то, что немецкий крестоносец, да, да, именно он пришел в Балтию и подчинил местные племена, а не наоборот! Уже в 1184 году прибыл миссионер Меинхарт и крестил ливов! И в это время в Германию не прибыл некий Калниньш или Охолиньш, чтобы перекрестить какого то немецкого фирста в язычество. (Пауза.) Не говоря уже о том, что, хоть и завоеватель, немецкий рыцарь все же принес в эту европейскую глубинку культуру и цивилизацию. Вопрос, как видите, дискуссии не подлежит.

МАРГАРИТА. Но ведь мы начали дискутировать! Значит, вопрос все же обоснован!

ХАБИХТ. Зря вы все это! Есть, однако… с извечные исторические градации. И они в силе. И если уж на то пошло… Эти градации включают в себя и Германию, и Россию, и не в пользу последней. С этим русским в будущем придется считаться. (Долгая пауза.) Трудно мне, что-то прибавить к уже сказанному! Надеюсь, вы поняли меня до конца. И если кто в данной ситуации желает сделать что-то воистину хорошее, то он обязан направлять людей, чтобы на следующее воскресение они использовали нашу последнюю уступку — соизволение самим прийти на церковную площадь… Так как потом поздно будет. Надеюсь, вы, хозяйка Езартевов, были сегодня в церкви и видели, что на площади никакие зверства не происходят!

МАРГАРИТА. Я… Я, к сожалению, не была на площади. Я навещала семью подруги. Там и услышала. Что будто бы стреляли в человека…

ХАБИХТ. К моему великому прискорбию, да. Но поверьте мне — не по моей вине! Ах, значит, вы сегодня там не были… Жаль, жаль… Жаль тоже, что выслушиваете сплетни… (Резко и деловито.) Как дела дома? Хозяйство скоро будет выплачен не так ли? Как здоровье хозяина?

МАРГАРИТА. Спасибо…

ХАБИХТ (долго смотрит на Маргариту). Эзертеву в свое время крупно повезло. Даже теперь, Маргарита, я не могу этого отрицать. Единственная дочь самого состоятельного хозяина волости против воли родителей выходит за… не очень богатого молодого хозяина с не выплаченным домом… Надо мне сказать, хотя и с некоторой грустью, я очень уважал вас за такой поступок.

МАРГАРИТА. Спасибо…

ХАБИХТ. Как молодое поколение? Один сын, если не ошибаюсь, у вас студент?

МАРГАРИТА. Да… Да, да… В Тербате…

ХАБИХТ. Да, да… (Подходит к окну, долго всматривается в темноту, как бы про себя говорит обеим хорошо известные строки.)

И ты? Что пригнало тебя сюда?

Мне жалость сердце стиснуло до боли!

Что ищешь тут? Душа скорбит! Во власть красы попала?

О, бедный Фауст!

Не узнаю я тебя!

Это чары, что замедлили мой путь?

Следующие пять строк он говорит еле слышно, пока опять слышим его голос.

Ты, муж великий, гордыню свою бы погубил!

Если, попав под её власть, припал бы к ее ногам!

МАРГАРИТА (тихо, как бы про себя, с горькой усмешкой).

Я бедное дитя, кто даст мне род высокий?

Господин все это говорил мне лишь из любезности.

Эти драгоценности не мои, совсем нет… Не мои…

(Вдруг выпрямилась.) Барон, господин! В следующее воскресенье не опоздаете! Мгновения, сладострастья полны, ожидают господина барона, посматривая на голые задницы простых баб и стариков… Латышский крестьянин ведь всегда готов усладить своего господина… Спокойной ночи! (Гордо выпрямившись но, соблюдая приличия, уходит.)

Барон Хабихт, неприятно пораженный, с минуты стоит как пригвожденный, со все возрастающей злобой чувствует, что надо что-то предпринять, тем не мене завладевает собой, и уже с кажущимся спокойствием и застывшим взглядом смотрит в темное окно.

Тихо появляется камердинер Рец.

РЕЦ. Ваше сиятельство, барон, приглашается на ужин!

ХАБИХТ. Добро, Рец. (Через минуту, все еще глядя в темное окно.) Как года меняют человека, Рец! Ты помнишь ее — Маргариту?

РЕЦ. Помню, ваше сиятельство!

ХАБИХТ. А теперь… Одни морщины на лице, прямо как борозды… Воистину грубость. Внешняя и внутренняя… (Слегка даже встряхивается, тогда вновь долго всматривается в темноту.) Бог даст, и на будущее воскресение к этому времени… в этой волости будет так же тихо и темно. А коли, нет… Это уже на усмотрение их самих.

Четвертая сцена

Та же общая комната в доме Эзартеви. Поздний вечер того же воскресения.

Держась за бока по комнате ходит взволнованная Гермина.

Ссутулившись, охватив голову руками, сидит Эмма.

ЭММА (тихо всхлипывает). О, страшные времена перемен! О, божья кара! Когда же опять человек сможет почувствовать себя уверенно и без страха!

ГЕРМИНА (продолжает свое). Это да, милая Эмма, шуток тут нет. Если прямо перед дверью храма драгуны стреляют в живого человека, то спалить твою хату, это им раз плюнуть… Посему и, дорогая, я нынче гнала свою телегу что мочи, чтобы предупредить вас — как самих близких своих родственников. Выпустила бабушку на пороге дома, еще скомандовала девчонку, чтобы замешала пыльцу плауна на несоленом свином жире и натерла отцу спину. А сама прямиком сюда. Я же тогда — в ту злополучную Троицу видела тебя с Эрнестом в церкви!..

ЭММА (отмахивается). Да нет, нет — мы там были только во время богослужения! Упаси боже, как только барон велел, по быстрому бросились наутек! Только свекровь осталась!

ГЕРМИНА. Маргарита! Ей, ей, ей.

ЭММА. Ты, Гермина, теперь видишь, как мы влипли, в какой опасности наш дом… Ясли бы мне или Эрнесту идти, стиснули бы зубы, да пошли бы. Что надо — то надо. А теперь как! Как мне своей свекрови порку пожелать! А сама она молчит, да и только!

ГЕРМИНА. Нет, ну что-то надобно делать! Спина у тебя заживет раз и два. А дом так легко не поднимешь… (Не очень убедительно.) Да и опасности там слишком большой нету. Солдаты лишь посмеиваются, да легонько погладят прутиком… Если бы не стрельба… Когда подбитый Атис Залцманис вопя по грязи катался, тут уж было не до смеха…

ЭММА. Ой, ужасные времена…

ГЕРМИНА. Ой, хорошо, что мы всё это уже прошли… Отцу, правда, попалось покрепче. А как моя очередь, так началась та стрельба… Солдаты съежились, хотели дело совсем прекратить, велели уже приходить на следующий раз… Да я просила, просила, пока выпросила… (Пощупала бока, собирается уходить.) Ну, дорогая, что хотела сказать, сказала. Поеду домой. Самой бока намазать надо. (Смеётся.) Да и шутки при всем том деле тоже были! На порку приходит и старик Закитис (в переводе Зайчик). Писец ищет, ищет его имя в списках, да нету, не находит. Говорит, пускай идет домой с миром, ему тут ничто не светит А Закитис не отстает ни по чем — поднимает рубаху и требует чтобы задали ему, а то жаловаться будет… Солдаты ржут до чуть ли не по земле катятся… Наконец сжалились и врезали старику пару раз. Ну, с Богом, милая! Не хочется особо кого-то кроме тебя встретить — не самый лучший день все же. Но предупредить вас было надобно! Передай привет Карлу, Эрнесту! Ваша Лиина тоже вроде как по дому?

ЭММА. Дома, дома… Но что-то с этой девчонкой не хорошо. Была на молодежной сходке, ворвались немецкие зелбштуцеры (отряды дворянской самообороны). Там же, на глазах у всех, пристрелили одного ее классного товарища — вроде как социалистом посчитали… Лиина сразу гимназию бросила… мать ее домой привезла. Теперь девчонка такая странная — сидит, смотрит куда то, почти не говорит… Иногда плачет. Может эти душегубы тогда с девчонкой чего нехорошего сделали?…

ГЕРМИНА. Ох, мир, безумный этот мир… Бедная Маргарита — она уж так обо всех переживает!.. Передай Маргарите привет от меня, да от всей души! (По деловому.) Да только пусть не опоздает на будущее воскресение там, у церкви!

ЭММА. Как ты сказала, мазь ту делать? Свиной жир и…?

ГЕРМИНА. Жир. Только без соли! Да пыльца плауна. Ну так еще раз — с Богом! (С минуту Эмма одна.)

Входит Карлис Эзертевс.

КАРЛИС. С кем ты, Эмма, говорила? Я уже подумал, что мать вернулась!

ЭММА. Нет ее еще!

КАРЛИС. Мальчики заснули. Недождались бабушки. (Из соседней комнаты выходит Эдуард. Он хромает еще больше и, кажется нездоров.)

ЭДУАРД (пытается шутить). Может, сходила за поркой…

КАРЛИС. Этого уж не будет! Мать сегодня в гостях. Пока после приедешь с того конца волости!

ЭММА (про себя). Этого уж не будет. Легко сказать — этого уж не будет… А потом? Потом что? (Входит Эрнест.)

ЭРНЕСТ (он взволнован). Гермина только говорила — Залцманиса у церкви чуть не пристрелили…

ЭДУАРД. Что полез за поркой!

ЭРНЕСТ (кричит). Не за тем стреляли, что он лез, а за тем, что убегал от порки!

ЭММА. Так, да так! Он убегал!

КАРЛИС (Эрнесту и Эмме, стараясь говорить спокойно). Это вы это — мать нашу хотите променять на этот… дом. А я не меняю её на всё золото мира, это вы поняли?

ЭММА. Почему менять? Кто тут говорил, что мать надо погубить? Вот, Гермина, только из порки, что, загублена, да?

ЭДУАРД. Загублена, да, загублена, да, дорогая моя свояченица. Погублена! Скотом вьючным теперь вечно ходить будет, скотиной, которую можно да сечь да миловать по настрою хозяина! (Старается сдержаться.) Да, мы должны быть готовы, что барон свою угрозу приведет в исполнение. Это пустяк для богатого барона спалить насколько десятков жилищ людей второго сорта. Запросто. Шутки ради. Так что будьте готовы, Эрнест и Эмма — еще есть неделя, чтобы подготовится, так как мать за поркой не пойдет. (Входит Маргарита. По одежде видно, что она только что от барона.) Тут нам уже начало мерещится, что ты выстаиваешь в длинной очереди за поркой, коль так долго домой не едешь…

КАРЛИС (в тон сыну). Может на дружескую беседу к самой светлости, барону Хабихту, пожаловала?

Мать испугалась, но старается это не показать.

МАРГАРИТА (старается спокойно). Эмма, малыши уже спят? Привезла им гостинцев! (Достает сверток.)

ЭММА. Спят они, спят. (С тяжелым вздохом.) Пусть все святые будут с нами, даст Бог, и через неделю они смогут спасть так же спокойно и сладко…

МАРГАРИТА (деятельно). Да, да… (Гладит Эрнеста.) Эрнест, сынок, конь в сенях остался запряженный — весь день под дугой…

ЭРНЕСТ. Хорошо, мать… (Хмуро покидает комнату.)

ЭММА. Поесть хочешь, мать, Сейчас ужин накрою.

МАРГАРИТА. Спасибо!

ЭММА (идет к двери, вздыхает). Что будет, чего не будет… Что будет, чего не будет… (Ушла.)

КАРЛИС (Маргарите, старается говорить бодро). Ну и как в гостях?

МАРГАРИТА (по деловому, раздеваясь). Как же может быть — везде одно и то же — страх да неведение…

ЭДУАРД. Страх — это именно то, чего они добивались!

МАРГАРИТА. Да сынок, да! А где Лиина?

КАРЛИС. Спит. Тоже, весь день тебя дожидается. Видишь, как ты всем нам нужна, мать! Такой, какой ты есть!

МАРГАРИТА. Всякие у каждого есть необходимости. Да и Богу мы сами, самые что ни на есть разные, нужны.

ЭДУАРД. Мать, ты сегодня так странно говоришь. Время наше от нас требует не всякими такими разными быть, а только такими — достойными нашей справедливой борьбы!

МАРГАРИТА. Требует, требует… Время требует… Мне все равно кажется, что теперешнее время от людей требует как раз быть разными — то есть поумней. Семьсот лет латышский крестьянин выживал благодаря своей крестьянской хитрости — это умом! Это и есть доля малых народов. Так нам придется выживать перед сильными всегда. Да и на этот раз ничто не изменилось к лучшему, если не к худшему. (Прямо Эдуарду.) Так какими нам все же быть?

ЭДУАРД (выпрямившись). Чтоб только выжить, говоришь… На это ты метишь, мама! Чтоб выжить — как скот выживает… как стадо овец! Коим господин может и шкуру содрать и кровь спустить, да и погладить, всё по своему соизволению… Теперь, когда в своих идеалах, своих устремлениях, в осознании себя, своей силы мы сделали так много уже… (С лихорадочной, внезапной убежденностью.) И хоть бы мы и теперь как бы проиграли, так свои идеалы, свои убеждения мы не предали, да и не посмеем это сделать никогда! Иначе не стоит нам и жить! Мы верили и верим, что самое противное самое что ни есть, самое подлое, что только может быть между людьми — эта власть человека над человеком — грубая, необтесанная, жестокая власть, уничтожающее неравноправие, что оно должно быть изжито!! Эгоизм этот! Мать, ведь, хоть только в мыслях, но ты всегда была с нами!

МАРГАРИТА. Сынок, ты умен, да! И в душе своей ты не раб… А ты подумал, что человек, хоть и угнетенный человек, тем не мене никогда не стоит на самой низкой ступеньке в этом действительно несправедливом мире. Если даже люди бы во всем мире стали бы как братья, превеликая несправедливость мира была бы этим изничтожена? Человек есть да и будет эгоистом. Эгоистом, хотя бы к другой живности. А эта живность будет эгоистична по отношению к кому-то другому, и так без конца. За что же ты борешься? По сути, ты только желаешь закрепить свои позиции эгоиста — человека! Может быть лучше и быть жертвой несправедливости другого человека иногда, как хоть чуточку искупив свою вину пред большой, нескончаемой несправедливостью всего мира!

ЭДУАРД. Мать, что ты сейчас мелешь! Куда это ты дофилософствовалась! Теперь, когда человек унижает, убивает другого человека только потому, что этот другой такой же, как он сам, может быть даже лучше — умнее работящее, честнее, справедливее… И когда таким мерзавцем оказывается другой человек, рядом, — то мы с ним с той минуты враги, враги не на жизнь, а на смерть! Почему мне сегодня задумываться об эгоизме вселенной, если передо мной торжествует эта сознательная и поэтому самая противная часть эгоизма — подлость и мерзость между людьми?

КАРЛИС. Все тут яснее ясного.

ЭДУАРД (иронизирует). Мать, как бы это не было странно, такое глубокое философствование не к месту и не к времени иногда — мешает действовать, сохранять ясный рассудок!

МАРГАРИТА. Так же как каждые не до конца продуманные действия, дают результат скромный… А то и вовсе никакой…

ЭДУАРД (с лихорадочной увлеченностью). Даже если мы в своей революции чего то до конца и не продумали, сразу не почувствовали не только величие но и тяжесть цели… Все же за то совсем короткие мгновение мы многому научились, многое поняли. И это не зря! Поверь мне, мать, — это не зря!

МАРГАРИТА. Бог даст, чтобы это было бы не зря. (Эдуард, пошатнувшись, хватается за стенку.) Что с тобой, сынок!

ЭДУАРД. Ничего. Голова закружилась. Пройдет. (Пытается улыбнуться.) МАРГАРИТА (всматривается). Эдуард, тебе плохо… (Подходит, касается лба своего сына.) Ты же горишь как в огне!

КАРЛИС (обеспокоено). Может быть, простудился в подвале…

МАРГАРИТА. И с ногой не к лучшему… Может жар от того?

КАРЛИС. Нужно бы доктора, лекарство!

МАРГАРИТА. Нужно… Нужно…

ЭДУАРД (сникнув). Нога… Моя глупая нога…

МАРГАРИТА (с твердой, несгибаемой уверенностью). Иди сюда, я положу тебя в кровать! Сейчас лечить тебя будем! Иди сюда, сынок… Я сберегу тебя… Я вас всех сберегу…

Пятая сцена

Еще раз кабинет барона Хабихта. Воскресный вечер еще через неделю.

Оперев голову в руки, за столом хмуро сидит барон Хабихт. Встав, он подходит к окну, напряженно всматривается в ночную темноту. В дверях тихо появляется Рец.

РЕЦ. Ваше сиятельство, пастор, господин Таупер!

ХАБИХТ. Пригласите господина пастора!

Поклонившись, Рец уходит. Входит пастор Таупер.

ТАУПЕР. Я спешил, господин барон, чтобы встретить еще тут командира карательного отряда, господина Сухорукова.

ХАБИХТ. Господин Сухоруков еще не вернулся из волости. Ну, надеюсь теперь уже не долго. И я его жду…

ТАУПЕР. По вашему предложению — наше благодарственное донесение генералу Орлову. И благодарственное письмо от народа царю Николаю второму. Мой писарь вроде сносно оформил. (Подает Хабихту хорошо оформленные документы.)

ХАБИХТ. Спасибо! (С хмурой нервозностью смотрит на часы.) Благодарственное донесение генералу Орлову вышлем уже сегодня через господина Сухорукова. (Опять смотрит на часы и на ночное небо.) Какая кромешная тьма, господин пастор. Поверьте, я бы желал, чтобы она в эту ночь была бы вечной…

ТАУПЕР (с напускной набожностью). Все в руках Господа, ваша светлость!

ХАБИХТ (подавив раздражение). В моих, моих руках, господин священник! Нечего уж на этот раз за Господа прятаться! Все здесь происходит так, как я того хотел. И хотел я так, как велит мое высокое положение и справедливый долг перед вверенными мне людьми.

ТАУПЕР. И все же, все же — без Божьего соизволения…

ХАБИХТ. Конечно, конечно, Бог всё видит и, если так можно выразиться, дает добро на наши действия. (Он опять смотрит на часы.) Как там. Все пошло по моим предписаниям? Корм еще не вернулся и я не информирован.

ТАУПЕР. Как мне доложили — отряд драгунов разделился на несколько групп. Во главе каждой стал наводчик — кто-нибудь из местных, — старший писарь волости, ваш управляющий Корм, да еще другие… Сухоруков, правда, с начала боялся разбить отряд на такие мелкие части…

ХАБИХТ. Ведь я уже вчера убедил его в такой необходимости! (Презрительно.) Ах, так опять боялся…

ТАУПЕР. Темнота вокруг, чужой да враждебный к нам народ… Однако все же… все же… Я думаю — причины для опасений есть — и для него и для нас.

ХАБИХТ. Темнота вокруг, это да. А народ — он не столько враждебен, как покорный… Опять уже покорный! (В окно видно зарево пожара. Барон и пастор молча смотрят на возрастающий отблеск огненного бедствия: первый — хмуро и угрюмо, второй перекрещиваясь, но и с удовлетворением.)

ТАУПЕР (полушепотом шепчет молитву). Отче наш, Ты на небесах….

ХАБИХТ. Мы выстояли. Исключений не было. Насилия не было… (Смотрит на часы.) И финал строго по плану — одновременно во всех концах волости. (Смотрит на светлое окно. С облегчением вздыхает.) Тяжкий груз теперь с плеч долой…

В дверях показался камердинер Рец.

РЕЦ. Подпоручик, господин Сухоруков!

ХАБИХТ. Да, да — пожалуйста, пожалуйста!

Входит подпоручик Сухоруков.

СУХОРУКОВ. Ваша светлость, разрешите доложить, после успешно завершенной работы все группы вверенного мне отряда драгунов успешно вернулись в имение!

ХАБИХТ. Спасибо, господин Сухоруков! Спасибо за наше взаимопонимание! (Жмет ему руку.)

СУХОРУКОВ (смеется). Я должен извиниться перед вами, господин барон, что не всегда все шло точно по плану… Я имею в виду прошлое воскресение, когда пришлось стрелять в икра этого удирающего проходимца. К прискорбию, и этим вечером перепало строгость проявить. Группа моего заместителя Лепехина гуманно просит людей убраться из дома, так же гуманно подпаливают… А тут — бац! — из за угла из старой кремневки на нас лупит сам хозяин. Да утиной дробью при том… Пришлось старика тут же и уложить. (Вздыхая, к барону, с легкой усмешкой.) Вот так оно, когда хочешь все гуманно…

ХАБИХТ (слегка нахмурился, затем преодолевает себя). Отчасти вы даже и правы! Иногда только радикальные средства делают этих людей благоразумными. Как вот этот — столь дальновидно организованный выстрел прошлым воскресением… в воздух. И пожалуйста — на это воскресение собралась чуть ли не половина волости… Почти все, кто должен был прийти. (Смотрит на красное от дальних пожарищ окно.) Почти все — но к сожалению, к сожалению… не все…

СУХОРУКОВ (с напускным благородством). Мелочь, господин барон. Чистый отдых! Теперь отправляемся дальше! В соседней волости уж наверное придется потрудиться похлестче!

ХАБИХТ (дает Сухорукову одно из донесений.) Волость просит вас, господин подпоручик, передать генералу Орлову наше благодарственное донесение за успешные действия в нашей волости отряд его карательной экспедиции под командованием подпоручика Сухорукова!

СУХОРУКОВ (щелкает каблуками). Служу его Царскому высочеству, императору Николаю второму и неувядающему могуществу Российской империи!

ТАУПЕР (жмет руку Сухорукову). Во имя Господа Бога — благодарим, господин Сухоруков!

ХАБИХТ. Перед дорогой, позвольте, господин Сухоруков, оказать мне честь, и принять участие в небольшом торжественном ужине! И вас я приглашаю, господин пастор!

СУХОРУКОВ. О! С радостью принимаю ваше любезное предложение! В таком случае, мой отряд сможет покинуть поместье завтра утром…

ХАБИХТ. Прошу вас, мои господа!

ТАУПЕР. Спасибо, господин барон!

ХАБИХТ. Значит через полчаса, господа! (Сухоруков и Таупер покидает кабинет. Еще с минуты барон смотрит в озаренное пожарами окно.)

Появляется камердинер Рец.

РЕЦ. Ваша светлость, Корм желает вас видеть.

ХАБИХТ. Управляющий Корм? Путь входит. (Камердинер выходит.)

Появляется управляющий Корм.

ХАБИХТ. Я слушаю, Корм!

КОРМ (с плохо скрываемым волнением). Ваша светлость, господин барон, отряд драгунов собирается в дорогу… До сих пор поместье было без охраны и ничего. Обходились. По после этой ночи я все же советую, если позвольте…

ХАБИХТ (с минуты смотрит на красное зарево и о чем-то думает, тогда дает Корму красиво оформленное письмо для царя.) Перечитаете, Корм и завтра же отошлите царю Николаю второму в Петербург. То, что на переполненной площади у церкви все законопослушно прослушали это письмо, мы воспринимаем как общее сожаление народа за свои деяния… И как радость за восстановившийся порядок! Нет так ли, Корм?

КОРМ (читает). «Его Царскому высочеству, Императору Николаю второму…. (быстро просматривает письмо, в слух прочтя только последнее предложение). У нас снова порядок!»… Письмо отправлю господин барон. Только вряд ли оно сможет изменить ситуацию, которая сложилась тут у нас на месте…

ХАБИХТ. Корм! Вы о чем-то сомневаетесь? Вы не верите в наши моральные победы за эти две недели?

КОРМ. Не знаю, господин барон… Кто это знает, это окажутся наши моральные приобретения или… проигрыши. Мы, это вы, сейчас поступили умно. Но за нашей спиной стояли драгуны с винтовками. Тогда не трудно свой ум проявить. Но как нам теперь знать — может и у них тоже свое разумение. Их никто не охраняет, и они теперь будут скрывать от нас и ум свой и свою глупость.

ХАБИХТ (через минуту). Идите, Корм! Относительно охраны… Я переговорю с Сухоруковым — может быть небольшую часть драгунов пока и оставить в поместье. Но только пока. Так как я, Корм, считаю — прав оказался я! Это мы победили!

КОРМ. Не знаю, не знаю, господин барон… (Он кланяется и уходит.)

ХАБИХТ (подходит к окну, который стал еще красней от пожарищ, с минуты глядит на этот угрожающий свет). Вы сами это для себя выбрали. Вы не пришли, когда я пригласил. И тогда я пошел к вам… Правда — без приглашения! Незваный? Этого только еще не хватало, чтобы мы ждали, когда вы нас позовете!

Шестая сцена

Еже раз та же общая комната в доме «Эзертеви». Вечер того же воскресенья.

Эмма деятельно и тихо прибирает комнату. Явно взволнованный входит Карлис.

КАРЛИС. Ей богу, не могу понять… За окном совсем темно, а матери все нет… Как после обеда ушла соседской Лизе основу на кросно положить, так… Чтоб только что неладное не случилось… Такая неспокойная ночь ожидается…

ЭММА. Да придет, придет мать.

КАРЛИС. Парни тоже заснули недождавшись бабушкиной сказки.

ЭММА. Да сам ты, отец, рассказчик не хуже. Рейнис с Янисом иногда и решить не могут чьей сказке отдать предпочтение. Малому Артуру тому, конечно, хорошо все — лишь бы кто что рассказывал!

КАРЛИС. Что там я. Сказка моя получается такой прямой, необтесанной и резкой, как сама жизнь. А мать… Рассказы Маргариты не забудешь… Так я ее и в первый раз приглядел, — когда в доме общества со сцены говорила…

Как вздыхает Даугава, и волны как катит

Как Стабурагс слезами плачет!..

Я и теперь в ушах слышу! Эти аплодисменты, это согласие! А она стоит гордая, запрокинув голову… А молодой барон Хабихт тогда был в зале. Положил он глаз на Маргариту… С баронами такое редко бывает. А тут — сидит в первом ряду, смотрит на нее и хлопает, как рассудок потерявши… Ну, уж нет! — я подумал. Не достанешься ты барону! Мне, мне! Вырвал я из петлицы цветок маргаритки, протиснулся к сцене и вручил ей цветок! Так мы в первый раз взглянули друг другу в глаза… И навсегда! Да и барон тогда вскочил, стиснул в руках перчатки, но цветка у него не было… Маргарита вежливо улыбнулась барону, тогда взяла меня под локоть, и я проводил ее в зал. (Еще через минуту.) Скоро уже был первый праздник песни в Риге, Рука об руку мы шли и пели! Рука об руку… (Еще через минуту.) Много тяжкого, много бед было после, но и радости и счастья было не мало. И всю жизнь рядом со мной была эта ее простая и ненаигранная гордость…

ЭММА (все так же активно что-то делая по дому, как бы про себя). Гордость, гордость, слово то, какое безразмерное. И в конце концов — из гордости хлеб не испечешь.

КАРЛ. Не все в хлеб дано превратить. (Опять беспокойно.) И где это она задерживается…

Появляется Эдуард — все еще опираясь на костыль и утомленный болезнью.

ЭДУАРД. Отец, кто знает, какая ночь нас ожидает… Я возьму большую шубу и переночую в сарайчике на дальнем лесном лугу. Если они найдут меня здесь — пропали и вы и я.

КАРЛИС. Разговоры идут, что барон свою дикую угрозу — жечь дома, придумал только чтобы людей пугать!

ЭДУАРД. После увидим. Но если барон добился всего этого там — у церкви, то сжечь несколько крестьянских хуторов — это для него сущий пустяк. Я все же пойду.

КАРЛИС Может так и лучше. Позже принесу что потеплее.

ЭММА (взглянув на окно, кричит). Горит! (В окне виден еще ели заметный отблеск пожарища.)

КАРЛИС (застонав). Нелюди, нелюди…

ЭММА (подбежав к окну). Горит! И в другом месте тоже! А вы тут — гордость, гордость…

КАРЛИС (кричит). Спасайся, сын!

ЭДУАРД. Все должны спасаться!

КАРЛИС. Мы уж потом — как-то! Но ты теперь быстро! (Эдуард выбегает из комнаты.) Где Эрнест? (Чуть ли не в панике.) Эрнест! Эрнест! Скот надо спасать!

ЭММА. Эрнест еще не приходил с леса — говорил, поздно будет… (Бежит к другому окну.) Горит! И там тоже два зарева… (Отблески пожарищ в окнах все заметнее.)

КАРЛИС (кричит). Дети! Детей наших одевать надо! (Хочет броситься в соседнюю комнату.) Эмма, отвязывай скот, выпускай из хлева! (Таща за собой шубу, медленно возвращается Эдуард.)

ЭДУАРД (отчужденно, как бы снегом покрыт). Пусть спит скот… Путь стоит на привязи… Вовеки веков…

КАРЛИС. Эдуард, сын, что случилось? Спасайся! Маленьких одевать надо… (В комнату, медленно, входит сникнувшая Маргарита.)

МАРГАРИТА. Не надо, не надо малышей одевать. Пусть дети спят — пусть сны ясные видят… (Маргарита медленно опускается на стул.)

КАРЛИС. Мать…

ЭДУАРД (стоит, смотрит, не выпуская полу шубы из руки). Мать была за поркой…

КАРЛИС (кричит). Мать! Моя Маргарита…

В дверях с хлыстом в руке, немного смущенный, появляется сосед Бренцис.

ЭММА (бросается к Маргарите). Мать, я помогу! Я помогу раздеться! Минутку, сейчас нагрею воду. В миг! (Выбегает из комнаты.)

БРЕНЦИС (живо, деловито). Разве не хорошо? (Концом хлыста показывает на светлые окна.) У соседей вся жизнь вылетела в трубу, лишь пепел останется…

КАРЛИС (отчужденно, как бы издалека). Мать, да как ты могла… Моя гордая Маргарита…

БРЕНЦИС (живо, деловито). Как могла, как могла… Ты тоже Эзертев, как не с этого света говоришь. Хотел бы, чтобы хата твоя синим пламенем горела? Радовался бы лучше! Спасибо бы мне сказал!

КАРЛИС (все также отчужденно). За что?

БРЕНЦИС (кивнув на Маргариту, совсем сердито). За то, что отвез её туда… И обратно привез. Коли ты сам конюшню на замок запер. На днях встретил Эмму, руки заламывает — что будет, что будет… Страшно ей было тут в доме, что кому сказать — вроде как свекровь нарочно на порку посылает… Я и так и этак ее успокаиваю… Так разве сами слепые, незрячие! Что в волости творится! И если бы порка настоящая, так только несколько ивовых прутьев, не моченных при том, в пух и прах разлетаются при первом ударе… Я же знаю — старую Лизу свою сводную сестру тоже туда отвез. Я ведь знаю эти дела! Ну, так и вразумил вашу Эмму, — что свекровь сама заварила, сама пусть и выхлебывает…

МАРГАРИТА (все тек же подавлена, сидя). Хорошо, Бренцис… теперь езжай… Спасибо сосед, спасибо…

ЭДУАРД (как бы удар получил). Спасибо… (Кричит.) Спасибо! Еще — спасибо! Мать, мать, мать!

БРЕНЦИС (ничего не поняв, пялится к двери). Тогда с Богом, что ли. Иль как… (Выходит.)

ЭДУАРД (кричит). Почему ты нас погубила, мать! Почему уничтожила нас как людей! Как свободных людей! Никогда мы уже не встанем!

МАРГАРИТА. Встанем, сынок.

ЭДУАРД (потрясенный, тихо). Не встанем. Я уже не встану.

МАРГАРИТА. Если ты не встанешь, встанут другие… Я вас в эту ночь сберегла! Сберегла для всего, что еще впереди!

ЭДУАРД. Но каких ты нас сберегла! Смирившись, униженных… Извечные рабские душонки мы ныне!

В комнату возвращается деятельная Эмма.

ЭММА. Вода греется. Мать, я помогу тебе разуться! Сейчас, сейчас, сейчас все будет как надо! (Снимает и выносит за дверь обувь Маргариты.)

Появляется Лиина.

ЛИИНА (бросается к Маргарите). Мать! Мама… Что случилось? Что они с тобой сделали…

ЭДУАРД (не сдерживает себя). Они изнасиловали твою дочь! И потом ты приползаешь выпросить у них порку! Мать… мать…

МАРГАРИТА (кричит). Молчи!

ЛИИНА (как обезумев отскакивает от матери). Мать… Мать… (Тихо, смотря как бы в пустоту.) Мать, зачем ты это сделала… Мать, зачем… Мать, зачем… (Она тихо уходит.)

КАРЛМС (тихо). Моя умная, красивая, гордая Маргарита… Почему, почему я на этот раз не сберег тебя… Никогда я себе этого не прощу… (Не в силах совладать с собой приблизился к жене, охватив руками голову, соскальзывает на землю.)

ЛИИНА (быстро возвращается к матери). Мамочка! Мама, я буду с тобой! Тебе сейчас страшно — одна ты не выдержись. Мамочка… Если бы не ты… и я бы не выдержала. Во всем, всем мире только ты одна… Поэтому я буду с тобой — всегда, всегда… (Покрывает мать лихорадочными, но искренними ласками, пока, тихо плача, застывает, прильнув к ее коленям.)

Прямо как с леса в комнату входит Эрнест. За ним Эмма с теплыми, мягкими комнатными туфлями в руках.

ЭРНЕСТ. Мать… Милая моя мать…

ЭММА (надевает на ноги Маргариты мягкие домашние туфли). Сейчас, сейчас будет хорошо, мать…

ЭРНЕСТ (тоже в великой заботе о матери). Я сейчас запрягу коня и поеду за врачом! (Деятельно бросается к двери.)

МАРГАРИТА (отодвигает Эмму, с удивлением смотрит на деятельного, заботливого, жалеть готового сына и невестку, как бы протестуя.) Вроде на празднества, какие то собираемся…

ЭММА (притворившись что не слышит сказанное, так же деятельно Эрнесту). Езжай! Я еще мазь замешаю — несоленый свиной жир и пыльца плауна. (Оба исчезают за дверью.)

КАРЛИС (к Маргарите, тихо). Мать… Я всегда буду с тобою рядом! Наши пути уже неразлучны — слишком много вместе пройдено. Каким бы и неправым бы не был твой последний шаг…

ЭДУАРД (тихо, как бы про себя). Нет. Нет уже. Ушла… Свобода… Борьба за свободу… Наша справедливая борьба… Пропала… Рухнула под нее основа… Не для кого уже не нужно. А казалось, прошли уже столь далеко… Казалось… (Выпрямляется.) Но есть еще, есть те, гонимые на каторгу… Кто не сложил оружие… (В окнах все ярче отблеск горящих домов.) И те, чьи жилища сжигают в эту ночь… Но их мало… Так мало… Зато много отрозгованных — унижатсяспособных, выживатьжаждущих… (Тишина.) И как теперь далеко, далеко впереди нас те, которых нет уже… Которых стреляли… вешали… замордовали…

МАРГАРИТА (выпрямилась, чтобы протестовать). Нет! Нет! Жизнь! Жизнь всегда будет впереди смерти! Всегда!

ЭДУАРД. Всегда, Вряд ли всегда, мать. (Медленно покидает комнату.)

МАРГАРИТА (шепотом). Всегда, сын. (Говорит тихо, как бы для не присутствующего тут Эдуарда.) Это тебе мать говорит. (Через минуту также убежденно.) Но и если ты уже не сможешь встать, сын мой, то встанут они — маленький Янис, Артур, Рейнис… Те, кто сейчас так сладко спят в своих кроватках и не смотрят на эту страшную ночь… Те, коих мы сегодня сберегли… Они сделают то, чего не смогли мы… Спите в эту ночь и смотрите свои большие сны… Копите сны… Копите силы — вы живы!

А в окна комнаты красным угрожающим светом проступает отблеск пожарищ

Примечания

1

На латышском фамилия «Эзертевс» означает «отец озера» (прим. перев.)

Content

Паул Путниньш
Приглашение на порку

Первая сцена

Вторая сцена

Третья сцена

Четвертая сцена

Пятая сцена

Шестая сцена

Примечания