Валери Тонг Куонг

МАСТЕРСКАЯ ЧУДЕС

Эрику

Милли

Едкий, резкий, неотвязный запах пропитал меня, проник во все поры. От него защипало в носу, запершило в горле. Еще не выдравшись из липкого вязкого сна, я не могла понять, откуда эта напасть — ядовитый смог.

Ни за что не открою глаза. Просплю до утра, а еще лучше — буду спать все выходные. С вечера пятницы до понедельника не думаю, не вижу снов, даже не дышу. Миную два дня одним рывком, одним нырком.

Так плывет под водой слабый ребенок в бассейне. Слышит команду учителя, смех и свист других детей. Воздуха не хватает, бортик далеко, а возможная, почти желанная смерть уже рядом. Но вдруг пальцы вцепляются в пористый край. Ты выныриваешь, отплевываясь, легкие наполняются воздухом. Чувствуешь изнеможение и благодарность. Смерть отступила.

Жгучий кашель вырвал меня из тьмы. Глаза пришлось приоткрыть.

Длинный сизый язык дыма, просунувшись в форточку, беззвучно лизал пожелтевшие пестрые обои, подбирался к потолку.

Пожар! Тело судорожно сжалось, приподнялось, но я еще не проснулась. Сознание раскололось надвое. Один голос внутри возопил: «Вот, Милли, пришел час расплаты, истины, искупления! Покайтесь, не то возмездие настигнет вас! Кто-то должен за все ответить!» Другой напустился на него: «Перестань, сейчас не время для скоропалительных выводов, сведения счетов, философии, всяких знамений и воздаяний. Пожар — чистая случайность, результат неудачного стечения обстоятельств, несчастный случай. Соберись и действуй, иначе погибнешь!»

Вчера я, шатаясь, добрела до дивана и рухнула, как была, в одежде, не смыв косметику, даже не почистив зубы. Руки-ноги не слушались, каждое движение давалось с трудом.

А ведь я буквально помешена на чистоте. Голову мою утром и вечером, руки — по сто раз на дню. Без конца чищу ногти, пятки тру пемзой. Перед работой вытираю повсюду в квартире пыль и по возвращении тоже. Генеральная уборка еженедельно.

В офисе набрасываюсь с влажными салфетками (упаковка сулит мгновенный бактерицидный эффект) на все, что попадется под руку. На рабочем месте постоянно слежу за каждой мелочью: стираю следы грифеля со стаканчика для карандашей, проверяю, есть ли скобы в степлере всякий раз, как им пользуюсь, в конце дня непременно отключаю принтер. В ящиках стола у меня идеальный порядок. Однажды, управившись со всеми делами задолго до окончания рабочего дня, я и окна помыла. Однако замдиректора не оценила мое усердие. «Если вы дорожите своей должностью, извольте выполнять только те обязанности, которые оговорены в вашем контракте. Здесь вы секретарь-референт. Когда надумаете стать уборщицей или мойщицей окон, обратитесь в соответствующее агентство по найму!»

Это агентство прежде долгое время обеспечивало меня работой. Так что я подобострастно извинилась и решила приберечь свой пылеочистительный пыл исключительно для частной жизни.

И вот вчера, как на грех, именно вчера мои принципы потонули в алкоголе. Ноги подгибались, все плыло перед глазами. Вернувшись, я мечтала лишь об одном: поскорей уснуть.

«Ну и ладно, — думала я. — Меня ведь никто не видит, и уж тем более никто не поцелует, не обнимет, не ляжет рядом. Так что никого я не огорчу. Это единственное мое преимущество и достоинство. Почему бы разок не послать подальше…»

Сунула сумку под диванные подушки, растянулась и засопела, даже туфли не сняла.

Теперь с трудом подползла к окну. Занимался пасмурный серый день. Внизу собралась толпа. Люди с откровенным испугом смотрели на дом, показывали куда-то, чуть ниже моего окна. От их вида, криков, запаха гари, боли в груди меня затошнило. Огонь сожжет, угарный газ придушит. Асфиксия, интоксикация.

Что, если пожар — исполнение моего тайного желания? Что, если я вынашивала его где-то там, в глубинах подсознания? А вдруг я виновница возгорания? Таких случайностей не бывает, бросьте! Никакой статистике не поверю.

Хотя…

Ты Милли. Перед тобой окно. Решайся, еще не поздно.

Дым шел снизу, из квартиры подо мной. Нелюдимый старый Канарек забыл борщ на газовой плитке. В последнее время с головой у него плоховато. Я не раз встречала его у подъезда. Канарек проповедовал прохожим, декламировал с горячностью своего любимого писателя, «гениального Федора Михайловича Достоевского», как он его торжественно именовал. Брызгал слюной, проглатывал половину слов. В лихорадочном страстном речевом потоке иногда удавалось разобрать что-то о бедных людях, презрении, унижении, поруганной невинности, бесчестье, предательстве друзей. Владельцы окрестных магазинчиков и соседи считали старика сумасшедшим и старались держаться от него подальше. Он бормотал себе под нос, что в один прекрасный день зарежет кого-нибудь мясницким ножом. Или сожжет все к чертям.

Несчастный старик! Если он выживет, его обвинят в умышленном поджоге. А я, если выживу (хотя зачем мне дальше жить, непонятно), не смогу его защитить. Где уж мне переспорить домовладельцев!

Я обвела взглядом толпу, постаралась здраво оценить ситуацию, все взвесить, принять решение. Главное — не поддавайся панике!

Так уж вышло, Милли, ничего не поделаешь, ты попала в переплет. Соседей не выбирают, злополучному Канареку тоже, прямо скажем, не повезло. Не теряй времени, соображай поскорей, что ты вынесешь из огня. Что тебе по-настоящему дорого, с чем ты не сможешь расстаться ни в коем случае? Каждый не раз задавал себе этот вопрос. Каждый знает, что для него насущно, необходимо.

Даже ты, Милли, уж поверь.

Кто-то возьмет с собой безделушки, альбомы с фотографиями, письма в обувной коробке. Или привезенные из путешествий камешки и открытки. Или позабытую в глубине шкафа виолончель, на которой играл в детстве. Другой сунет за пазуху чековую книжку, свидетельство о браке и прочие документы. Третий потащит всякие ценности: картины, украшения, золотые часы. Вещи определяют наше бытие, обрамляют его, проявляют. Порой это залог безбедного существования в будущем.

Ну же, Милли, хватай, не медли!

Но ведь у меня ни единой вещицы за душой. Нечего спасать. Вместо профессии — тощая стопка договоров о временном найме и переписка с разными агентствами. Вместо личной жизни — три-четыре открытки от родителей, присланные за последние десять лет. На каждой: «С наилучшими пожеланиями». В этой формуле выражена суть наших отношений.

Ничего я не сохранила, ничего не приберегла. Вокруг все чужое. Эту крошечную квартирку три месяца назад совершенно незаконно пересдала мне одна девушка-этнолог, улетая на три года в Южную Корею.

Самое дорогое так и осталось на мне — новые туфли. В прошлые выходные я заплатила за них кучу денег. Не потому, что они мне понравились или пришлись по ноге. Просто назойливый продавец навязывал их, а я, как всегда, не смогла отказаться.

Дым сгущался. Надо же было пожару разгореться именно в ту ночь, когда я впервые в жизни напилась!

Пригласили, и я опять-таки не смогла отказаться… Вчера истек мой последний рабочий день на посту секретарши. Скучнейший: я только и делала, что разносила кофе и разбирала почту. Более серьезных заданий мне не давали с понедельника, зная, что я здесь не задержусь, хотя целых два месяца я беспорочно, самоотверженно и пунктуально выполняла всевозможные поручения.

В семь часов вечера завкадрами лениво пожала мне руку: «Вы прекрасно справились, Лизи, благодарю вас». Даже имени не запомнила. Теперь я могла исчезнуть.

Молодые бизнесмены обсуждали, где бы выпить, ожидая лифт. Внезапно один из них предложил и мне присоединиться к компании. Что у меня общего с этими людьми? Мы и знакомы-то не были, так, видела пару раз. Они преуспевающие, энергичные, нацеленные на успех, впереди у них блестящее будущее. Носят дорогие костюмы, покупают лишь «ультрамодное», «сверхскоростное», вплоть до смартфонов последней модели — мне на такой зарплаты не хватит…

А я повсюду временная, замещающая, исполняющая обязанности. Одежка с распродаж. Училась в дыре, о которой они и не слышали. В «высоких технологиях» не смыслю. Новейшие изобретения, достижения «нашего информационного века», социальные сети для меня — пустой звук. Я не очень-то социально активна.

То есть любая на моем месте отказалась бы от такого предложения, сочла его непристойным. Однако я, сама не знаю почему, ответила: «Отлично! Заметано!»

Позднее, уже выпив от смущения море пива и «мохито», я поняла, что попала на вечеринку по недоразумению. Молодой человек пригласил вовсе не меня, а приятную даму, главного юриста компании, которая стояла у меня за спиной. И в ответ на мою лихую поспешную реплику не решился честно сказать: «Простите, но вы ошиблись».

Если бы вчера вечером я благоразумно следовала заведенному распорядку (вернулась бы домой, съела макароны под какую-нибудь телевизионную чушь, ровно в десять легла бы в постель, выпив надежное быстродействующее снотворное), то к утру была бы в здравом уме и твердой памяти. Сознание ясное, движения четкие. Правила поведения при пожаре печатают в газетах ежедневно, я их перечитывала сотни раз: мокрую ткань на лицо и под двери, окон не открывать, а главное, не бежать через задымленные пространства.

Если бы я не напилась, как дура малолетка, то услышала бы сирену пожарной машины и поняла, что вскоре доблестные пожарные в касках и сапогах, настоящие герои, под восторженные крики зевак придут ко мне на помощь. Заберутся по длиннющей лестнице и осторожно вынесут меня из горящего дома. Я оказалась бы в безопасности. Не поддалась панике, подавила страх. В конце концов, злому року покоряются только безвольные трусы или мрачные пессимисты.

Скорей всего, сияющие каски потушили бы огонь внизу, и он не проник бы в мою квартиру. Я вымыла бы ее хорошенько и тише воды ниже травы продолжила свой немудрящий путь, безопасный и безнадежный, проживая каждый новый день точь-в-точь как предыдущий.

Вместо этого я распахнула входную дверь, даже не подумав, как защитить себя от огня и дыма. Густое черное облако ворвалось внутрь, заставило меня отступить. Все пространство от пола до потолка раскалилось добела в мгновение ока. Мне опалило кожу, волосы. Дыхание пресеклось, легкие пронзила невыносимая боль. Я поняла, что мне отсюда не выбраться. И все, что я в себе старательно подавляла и усмиряла целых одиннадцать лет, вырвалось наружу с невиданной силой.

Я задержала дыхание, чтобы уголь в груди потух. Бросилась к окну и с диким воплем перемахнула через подоконник.

Круг замкнулся, я вернулась к исходной точке. Еще одна шпилька судьбы.

Мистер Майк

Я знал, что он притащится снова. Который день рыщет вокруг, будто акула, что почуяла телячью требуху. Смотрит исподлобья, злобно так, но, похоже, смирился, в драку не лезет. Видите ли, его высочеству не нравится, что я занял его ступени, его владения, его место, все ведь знают, что тут его территория. Глядит, как солдат на вошь, ублюдок, однако потом отползает в соседний подъезд, не такой просторный и теплый, согласен, зато к помойке поближе. Долго с ним толковать не пришлось, сам дорогу нашел. В первый день полез на меня, визжа, будто кастрат. Я сидел, так он и не понял сразу, что во мне и росту и весу много больше, чем у него. Ничего не попишешь. Я как встану, как сгребу его за шкварник, мелочь поганую, карлика вонючего, сморчка, как зашепчу ему на ухо ласково: «Послушай, чувак, теперь я здесь живу, а ты отвали и не суйся, понял?»

Хлебало перекосилось, позеленело: еще как понял! В знак дружеской симпатии, чтоб скрепить полюбовное соглашение, я даже бухлом его угостил. А он ничего, задрот, выпил, не поперхнулся. Так я и решил, что дело улажено раз и навсегда.

С тех пор не то чтоб мы подружились, но как-то привыкли друг к другу, что ли. У каждого свой подъезд, вооруженный нейтралитет. Даже болтали с ним иногда. То есть я рассуждал, а он слушал. Сам сопля базарить не мастер, словарный запас маловат, в школе не доучился. Он на школу кивал, а на самом-то деле это проклятые вещества, которыми он ширялся каждый божий день на лестничной клетке, промыли ему мозги, лишили последних извилин, сделали полным придурком. На нем живого места не было, вен не сыскать, так он вмазывался в пах, под язык, чуть ли не в глаз. Решето ходячее. Каждый приход сжигал по сотне нейронов, вот торчок и тупел на глазах. Да и зубы порастерял, признаться. Попробуй, помитингуй, когда во рту с полдюжины черных пеньков осталось, да и те сожрал пародонтоз.

Я ведь тоже университетов не кончал. Как стукнуло мне шестнадцать треклятых лет, так и школу побоку. Однако понабрался кое-чего из газет. Где книжку надыбаешь, где радио послушаешь. Я давно осознал: невежество — обезьяна с гранатой.

Словом, мы неплохо устроились, жили себе поживали. Хотя на улице — не рай, конечно. То дождь, то слякоть. Сидишь-просишь — спина болит, зараза. Стоишь-просишь — ноги отваливаются. А так чем не жизнь? Грех жаловаться. Хавчик не хуже чем в армии. Каждый вечер из супермаркета несут на помойку йогурты всякие, ветчину, сыр, овощи, фрукты, всего навалом. Нетронутые, в упаковках. Дай бог здоровья тем, кто придумал срок годности.

В семь часов баки еще пустые. В семь тридцать народ начинает стекаться к задам магазина. Румыны, старушки, деды, молодежь с собаками, многодетные мамаши. Мой торчок-сморчок на стреме, следит, чтоб его не обошли. Мужики слоняются в ожидании поодиночке, руки в карманах, сутулые, на нервах. Бабы кучкуются, трещат, сплетничают: «Как дела? Чмоки-чмоки». Но тоже с баков глаз не спускают, караулят. Только те наполнятся — прощай, любовь! Тут уж каждый сам за себя: толкаются, работают локтями, когтями, лезут, выдирают друг у друга что повкусней.

А я спокойно кемарю в сторонке. Здешние сами со мной поделятся, а куда им деться? «Вот, мистер Майк. Возьмите, не стесняйтесь». Лучшее отдадут, не зажилят. Когда в тебе метр девяноста росту, а бицепсы как у Рокки, тебя по жизни уважают. Знаки внимания, лесть и все прочее. Природные данные тут ни при чем. Ростом Бог меня не обидел, но все остальное я сам заслужил. Железо качал, отжимался по шестьдесят раз без передышки, а выходов с силой и того больше делал. Потом хлебнул лиха, представьте: тридцать восемь в тени, а ты на марше в полной выкладке, за плечами тридцать кило, едва ноги передвигаешь. Но без этого мужиком не станешь, это вам не гнид давить, не тараканов коцать.

Конечно, теперь я уже не тот, последние полгода сказались. Негде пресс подкачать, да и хребет ни к черту. Однако даже тонущий капитан остается капитаном, и команда, барахтаясь среди обломков, это отлично знает. Многие пошли ко дну, захлебнулись, склеили ласты. Взять хоть Бретонца. Летом бойкий веселый парень был хоть куда, а к Рождеству захирел, запаршивел, родная мать не узнает. Или Художника. Все рисовал мелками на тротуаре картинки и вдруг загнулся от гриппа. Двух месяцев не протянул. Моко прибыл из Алжира щеголем: зеленое шерстяное пальто, клетчатый картуз, бачки. Гордый такой — не подходи, не тронь. Потом мигом спился, обносился. Загребли его и назад отправили. Где он сейчас?

Так что я-то еще молодцом. Держусь бодрячком. Труднее всего — не думать. Мысли разносят мозг почище противотанковой мины. Я для того и болтаю без перебоя, чтоб от них отделаться. Пристаю к прохожим, к торчку-сморчку, к охране в магазине, к ворью, к жителям нашего подъезда. Последние меня недолюбливают, честно говоря. Пробегают мимо и поскорей запирают за собой дверь квартиры. Я их самый страшный сон. Встречаясь с соседями на лестнице, перешептываются с опаской: «Этот все еще здесь?» — «Ну да, мы люди гуманные, все понимаем, но эта вонь, грязь… И потом он вечно пьяный. Какой пример для детей! Пивные банки, мерзость! Хоть бы он не пил. Хоть бы заткнулся. Так нет же! Такой дотошный, во все сует нос, каждый наш шаг обсуждает. Будто не знает, что вторжение в частную жизнь преследуется по закону. Посягает на нашу собственность. Где-то же есть для таких приюты. Вся беда в том, что наш подъезд — уютный и теплый».

И они наперебой изобретают разные способы выкурить меня отсюда, мол, пригласим архитектора, он что-нибудь набросает, начертит, затеем ремонт, одна беда, дороговато выйдет, до чего дожили: плати за то, чтобы жить спокойно в своем же доме! Ворчат, бурчат, головами качают, шепчутся, хотя напрасно стараются, я тут же сижу и все слышу.

Но кто-то один всегда вдруг одернет остальных: «Погодите, ну затеем мы ремонт, ну прогоним этого, так ведь тот, другой сейчас же вернется».

Жильцы сразу отказываются от наполеоновских планов до поры до времени, поскольку торчка-сморчка с безумным блуждающим взглядом и нетвердой походкой они еще больше боятся. И правильно делают. Мне бы тоже не стоило ему доверять. Не почуял я опасности, дурень. Лишний гонор до добра не доводит. Видел, что боец из него никакой, наркоши — вообще падаль, кто спорит? Вот и решил, что мы с ним договорились. Лучшее место получает сильнейший — таков закон. Я полагался на эту аксиому и не стал заморачиваться.

Не учел, что его высочество оскорбился до глубины души. Что клал он на логику и законы. Что зависть его замучила.

Если народ обо мне заботится, тащит кофе, газеты, гонит бабки, я тут при чем? Пытался как-то втолковать ему по доброте сердечной: «Думаешь, мне пруха из-за клевого подъезда? Нет. Просто у меня язык хорошо подвешен, я людям нравлюсь. Ты бы тоже привел себя в порядок, научился улыбаться лохам, а не вмазывался всякой хренью. Работай, развлекай их, балагурь, зарабатывай, черт тебя дери!»

Однако ублюдок собрался на меня хвост поднять, а я этого не просек.

Утром приносит он мне целую пачку колес. Другой бы на моем месте застремался, но я, баклан, взял безо всякой опаски, даже обрадовался: промерз на лютом ветру, не спал почти, хорошо бы подлечиться. Меня посреди ночи выгнал из котельной говнюк, пришедший свет чинить. Чем я ему помешал? Дрых себе в крысином гнезде, никого не трогал. Испугался, что я бухло у него стырю? За котлом меня и не видно было. Только этот кекс разорался, пригрозил, что легавых позовет. Ну и пришлось мне слоняться по сучьему холоду часа два, ждать, пока он срыгнет. Руки-ноги свело от холода, в горле запершило, башка раскалывалась. Бывало и похуже, само собой. Фишка в том, что от собачьей жизни на улице стареешь, как бобик: полгода за пять лет идут, пять лет суровой армейской службы.

Вот я и дал слабину. Пожаловался торчку-сморчку. Сказал, что измаялся, заболел. Тот покивал участливо: «Бедный мистер Майк! Не повезло! Ничего, я-то знаю, чем тебя реанимировать». Так я и попал, будто рекрут желторотый… Мне и в голову не пришло, что это подстава.

Всю пачку всосал еще до открытия супермаркета. И поплыло у меня перед глазами. Закружились, вальсируя в вихре африканской пыли, бойцы в хаки, винт вертушки, кожаные сиденья беж в эльзасском авто… Я услышал пронзительный смех мадам Майк, шлюхи по жизни. Запах жимолости… Она прикоснулась ко мне ледяными руками, раздвинула ноги…

Набежала окрестная пьянь, закипешила, затарахтела: «Мистеру Майку херово? Прихватило его? Может, „Скорую“ вызвать?» Торчок-сморчок за меня ответил: «Брось, братва! Он просто придуривается, комедию ломает, вы же его знаете. Говно не тонет, такой не пропадет». Сам я не мог и слова выдавить, ткнулся мордой в колени, слякоть проклятая мешала смотреть, потекла из-за мыслей этих паскудных. Лучше б я сдох, чем показал им, что плачу.

Вот я сидел-сопел, носом шмыгал, долго, с полчаса, наверное. Даже не заметил, как они подошли. Поднял голову, только когда сморчок заблажил. Встал напротив меня, руки в боки, грудь выпятил. Супергерой хренов! «Кирдык тебе, мистер Майк! Ты всех тут достал. Вали отсюда, а не то мы тебе поможем». И с ним еще три колдыря сушеных. Злющие, так и рвутся в бой.

Я устало вздохнул: «Сопля, имей совесть. Без тебя тошно, башка трещит. Не лезь, огребешь».

Но он храбро так подскочил, хвать меня за ворот, а сам орет, аж пеной брызжет: «Вали-вали-вали! Отхерачим тебя, чтоб духу твоего не было! Осточертела твоя харя!»

Такой борзоты я стерпеть не мог. Мой авторитет в квартале поставлен на кон, все мое будущее, вся жизнь. Он попер на меня, взъерепенился, встал на дыбы. Надо его опустить. Пришлось оторвать жопу, хоть я ослаб и устал.

Торчок откатился. Зато один из его друзей-колдырей вынул обрезок трубы из-под пальто. И я сразу просек, что это заговор. Хотел ощетиниться и навалять им. Но они мгновенно сбили меня с копыт, приложили железякой как следует, потом принялись месить ногами все разом. Я прикрывал то голову, то почки. Хрумкнули кости… А эти сволочи ржали как гиены, вопили, визжали. Их вой больше всего меня донимал, если честно. Боли после десяти минут мочилова я уже не чувствовал, но ультразвук их крысиный адски резал слух. Зверье поганое.

Последнее, что я запомнил перед тем, как вырубиться, — это осклабленная довольная моська торчка-сморчка. Ни разу за все полгода не видел, чтобы гад улыбнулся.

А тут сподобился.

Мариэтта

Я только подходила к дверям, когда раздался звонок, сверлом вонзившийся в мои внутренности. По инерции ускорила шаг. В вестибюле завуч мсье Виншон, прищурившись, вычитывал что-то на доске объявлений. Заслышав мои шаги, он обернулся, постучал по своим наручным часам, укоризненно зацокал языком, мол: «Поторопитесь, мадам Ламбер, ученики заждались вас».

Они действительно меня ждут не дождутся. Словно голодные безжалостные хищники. Словно охотники в засаде. Все они сговорились меня прикончить. Еще какое-то время поиграют с добычей, потом, когда надоест, нанесут последний смертельный удар. Естественно, если я кому-нибудь расскажу об этом, меня сочтут истеричкой, слишком ранимой и мнительной, склонной все преувеличивать. Скажут: «У вас паранойя». Здесь, конечно, коллеж, а не институт благородных девиц. Но дети по большей части из хороших обеспеченных семей, воспитанные и милые. Иными словами, такие не протыкают соседям шины, не поджигают окрестные дома, не насилуют в метро. Мы, как принято считать, привилегированный средний класс.

На самом же деле мои ученики просто хитрые, изворотливые и лживые. Они делают пакости незаметно, с улыбкой. В нашем тесном плюшевом мирке живут уютно и без хлопот, здесь даже преступления совершают тихо и благопристойно. Не набрасываются с ножом или с бейсбольной битой, не подстерегают в темном переходе. Тебя просто не приглашают на престижный спектакль, на вечеринку для элиты, исключают из семейного бизнеса. Постоянное давление, манипуляции. Ближних не убивают, их доводят до самоубийства. Кровь не пятнает рук.

Ученики объявили мне войну. Заключили пари: «Спорим, она и до Пасхи не продержится!» Грязные интриганы. Подлые ябеды. Ненавижу! Мне часто снится, что школьный автобус взрывается из-за протечки масляного бака. Бах! И никого не осталось. Это судьба, Мариэтта, несчастный случай.

Тут звонит будильник, и страх перед новым днем обволакивает меня и душит.

Нельзя сказать, что изначально весь класс бросил мне вызов. Там был зачинщик, самый подлый. Его подручные подстрекали, руководили. Кто-то подчинялся, исполнял приказы. Кто-то держался в стороне. Один мальчик даже встал на мою защиту. И сразу же превратился в изгоя. Пришлось ему пойти на попятный. Теперь, когда я тщетно ищу у него поддержки, он прячет глаза.

В конце концов класс объединился, сплотился. Все действуют заодно, все полны ненависти и злобы. Ученики не сдадутся — слишком далеко зашли. Я знаю, и они знают тоже, что добром это не кончится.

Мы враждуем с самого начала учебного года. Началось с того, что я влепила «ноль» их общепризнанному вожаку, Люку Зебрански, высокому блондину с эффектной челкой. «Ноль» он вполне заслужил, поскольку непомерное эго давно уже мешало ему развивать свой ум, от природы живой и острый. Поздней я узнала, что родители из-за плохой оценки не пустили его туда, где он должен был уладить амурные дела. Он мне этого не простил. Пропущенная вечеринка превратила жизнь уважаемой учительницы истории и географии в сущий ад!

Думаю, Люк тщательно продумал план мщения: он слишком предусмотрителен, чтобы рисковать и импровизировать. Началось с того, что класс обрушил на меня шквал вопросов. Блестящая мысль! В октябре на каждом уроке ученики непрерывно спрашивали меня по десять-пятнадцать раз об одном и том же, по-разному формулируя, оттачивая, шлифуя наглую глупость.

— Скажите, мадам, а тоталитаризм как-то связан с тотемизмом?

— Чем тоталитаризм отличается от фашизма? А от фетишизма?

— Тоталитаризм — это тотальная авторитарность, да?

Следующая тема.

— Правда, что Ленин — сын Сталина?

— Пролетариат над чем пролетает? Я что-то не понял.

— Они стали вождями потому, что переживали из-за своего малого роста, верно?

Невинные, наивные, сущие ангелочки. Сидят смирно, выпрямились, держат ручки наготове, открыли учебники на нужной странице.

Я не выдержала, вспылила:

— Вы что, издеваетесь надо мной? Нарочно такие дурацкие вопросы выдумываете?

— Нет, мадам, мы просто хотим разобраться!

Люк Зебрански злорадно заявил:

— Вы напрасно срываете раздражение на учащихся. Вам бы следовало и себе иногда задавать вопросы. А вдруг ваши объяснения не всем понятны?

«Вам бы следовало». Сопляку недавно исполнилось четырнадцать, а он учить меня вздумал! Я едва не задохнулась от ярости.

Викторина продлилась месяц, затем мы перешли к другим видам напряженных состязаний, разнообразных и изощренных. Они избрали меня своей жертвой. Мне некогда стало готовиться к урокам, я постоянно планировала контрудары, думала, как избежать ловушек. Напрасно. Ученики были куда изобретательнее меня. Вот, к примеру, вздумала я приохотить их к истории, принесла фильм про Вторую мировую. Во время просмотра ушла, чтоб отксерить задания для контрольной. Возвращаюсь, а дверь заперта изнутри. Ангелочки за стеклом вызывающе спокойны, будто так и надо. Я позвала старшего воспитателя. Как вы догадываетесь, когда он пришел, дверь была приоткрыта, а ключ висел на месте. Воспитатель тяжело вздохнул, возвел глаза к потолку:

— И не совестно вам, мадам Ламбер, отрывать меня от важных дел по пустякам?

День за днем я жаловалась начальству, просила помощи и поддержки. Тщетно. Зебрански и его приспешники совершали злодеяния, не оставляя ни единой улики. Я говорила одно, а он — совершенно другое. Так что мои слова вызывали сомнение, и враг торжествовал. Директор, завучи, воспитатели, мои коллеги-учителя упорно не замечали радости милых деток, когда я падала, поскользнувшись на банановой кожуре. Раз так, я умолкла. Стиснула зубы и перестала рассказывать кому бы то ни было про жвачку, прилипшую к волосам, про нарочно подстроенные серийные опоздания, про маркер, который то не писал на белой доске, то не желал стираться, про скверные слова, нацарапанные иглой циркуля на моем столе.

Если верить Зебрански, все это — случайности, совпадения, злой рок! При чем же тут класс? Ученики не виноваты.

Какое-то время я делала вид, что так и есть, но потом мое терпение лопнуло.

— Разве двадцать восемь человек могут случайно выронить ручки в одну и ту же секунду? Или бесшумно поменяться местами, пока я отвернулась к доске? Это юмор такой? Изысканный перформанс? Может быть, мне это мерещится или снится? Предупреждаю, Зебрански, благодаря вам я на грани нервного срыва. Последствия непредсказуемы, берегитесь!

— То есть вы мне угрожаете? При свидетелях?

Я совсем растерялась и впала в отчаяние. Даже дама-психоаналитик, к которой после каникул я стала ходить регулярно, два раза в неделю, и та мне не верила. Кивала с видимым смущением: «Все это так, однако… Не кажется ли вам, что у четырнадцатилетнего подростка найдутся дела поинтересней, чем плести интриги и мстить учителю за ноль, полученный в начале года? А вдруг это и правда — цепь совпадений?»

Она говорила о постоянных стрессах, детских травмах, комплексах, фрустрациях. О мнительности, об искаженном восприятии реальности.

— У вас кризис среднего возраста, классический случай переутомления, депрессии. Сублимируйте, мадам Ламбер, сублимируйте! Вы получили тревожный сигнал, сделайте вывод, действуйте! Кстати, как дела у вас в семье?

У меня руки тряслись, зуб на зуб не попадал. Неужели она не понимает, что мне страшно? Я боялась своих учеников, боялась саму себя. Скрип мела по доске, тиканье школьных часов — все внушало мне дикий ужас, вызывало панику.

— Вам необходимо расслабиться, освоить технику релаксации. Займитесь йогой! Как вы относитесь к йоге? Поверьте, она вам очень поможет, вернет чувство умиротворения, уверенности в себе. Нужно обновить ваш профессиональный я-образ.

Да-да, поговорим о моей профессии. За всю жизнь я только ее одну выбрала самостоятельно и по собственной воле. Мои родители вникали во все: в то, как я хожу, причесываюсь, одеваюсь. Диктовали, с кем мне общаться и как. Только мое призвание их ни в малейшей степени не заботило. Главное, чтобы я сделала хорошую партию. По зрелом размышлении они сочли, что преподавательница истории и географии — именно то, что нужно: такое социальное положение не отпугнет ни одного из лучших женихов. Не слишком высокое (ни претензии, ни вызова). Но вполне достойное (не стыдно появиться в обществе с женой-учительницей).

Поэтому они исправно, не скупясь, оплачивали мое образование. С чувством выполненного родительского долга.

И вот почти двадцать лет я преподавала с восторгом и самоотдачей. Теперь я осознала, что все эти годы была куда счастливее с учениками в школе, чем с мужем дома или с моими собственными детьми, как ни странно. Каждое утро спешила прочь, скорее в любимый класс, к фотографиям гор и озер, к выцветшим картам на стенах. Каникулы казались мне невыносимыми, нескончаемыми. Особенно летние, когда я буквально на стену лезла с тоски и скуки.

Однако со временем все изменилось. Я вдруг почувствовала, что меня перестали внимательно слушать и уважать. Сплошная критика и недоверие со стороны учеников и их родителей. Дело не во мне одной, общество ополчилось на школьных учителей. Газеты постоянно обвиняли нас в лени, ипохондрии, паразитизме. Видите ли, внешний долг страны увеличился именно из-за нас. Мы растим поколения невежд и ничтожеств.

Эти зловредные рассуждения отравили сознание подростков. Отныне учитель им не указ. В пригородах участились чудовищные случаи нападений на преподавателей, начался откровенный террор.

Даже мой муж, когда я один-единственный раз пожаловалась на то, что в школе дела идут все хуже, не посочувствовал мне. Напротив, заявил с апломбом, что я справедливо наказана за отсутствие инициативы и честолюбия!

— Ты давно бы преподавала в университете, если бы приложила немного усилий и прошла по конкурсу. Но мадам плывет по течению! Учит жалких сопляков. Что ж, пришла пора нести ответственность за свой выбор.

Все, сдаюсь, мой профессиональный я-образ никуда не годится. По чести сказать, не только шайка Зебрански довела меня до отчаяния. Я в полном одиночестве вовсе не по вине этих мерзавцев. Они всего лишь сорняки, которые буйно разрослись на куче навоза посреди пустыря.

— Мадам Ламбер, непременно зайдите ко мне после урока, — послышался у меня за спиной голос завуча, когда я открывала застекленную дверь, собираясь подняться в класс.

Я обернулась, хотела подойти к нему, но он махнул рукой: «Не сейчас, поговорим позже, вам нельзя опаздывать!»

На лестничной площадке меня поджидал, скрестив руки на груди, ликующий Зебрански. Не знаю, что на меня нашло. Приступ ярости, неуправляемый гнев, помрачение рассудка, аффект, амок. Все ясно, это он, гаденыш, пожаловался родителям, что мы и трети программы не прошли, а скоро выпускные — так никто не получит аттестат… Начнутся проверки, скандалы, он потребует «ради своих товарищей», чтобы меня заменили кем-нибудь другим… Давно грозился, и вот… Что, Зебрански, задумал сместить меня, выкинуть, отправить к малышам-шестиклассникам?!

Я приблизилась к нему, и моя рука непроизвольно взвилась и отвесила ему пощечину… ПОЩЕЧИНУ! Вместившую сотни тех, что я не решалась дать ему долго-долго… Он покатился с криком по лестнице вниз, ударяясь о ступени то головой с торчащей белесой челкой, но острыми тощими коленками, беспомощный, будто кукла. Прямо под ноги подоспевшему завучу.

Перепуганный Виншон опустился на колени рядом с ним, принялся гладить бедняжку по голове, расспрашивать с тревогой, где у него болит. Весь класс бросился к поверженному вожаку, вопя: «Люк! Ты как, Люк? Ты жив?»

Я видела все это будто в замедленной съемке сквозь задымление. Глава педсовета вышел из учительской, взял меня под руку: «Что ты наделала, Мариэтта, что с тобой?! Ступай ко мне в кабинет, не стой тут, пошли быстрей!»

Я безвольно следовала за ним, думая об одном и том же, по кругу: «Что я скажу теперь мужу, детям? А вдруг Зебрански искалечен? Нет, я не виновата, пусть все узнают, это вышло случайно, непреднамеренно… Я не хотела причинить ему вред… Я столько времени сдерживалась… Все вышло из-под контроля… Котел взорвался!»

Я просто попыталась покончить с пыткой, разорвать этот круг…

В конце концов, я ведь тоже живой человек…

Милли

Я мгновенно потеряла сознание. Провалилась в темноту. Будто кто-то, выходя из комнаты, выключил свет. Потом вдалеке послышались невнятные голоса, дребезжание. Я почувствовала тряску, покачивание. К лицу приблизилось что-то горячее. Я отпрянула. Захотелось спрятаться, нырнуть обратно в темноту, в сон. Плыть бездумно по течению времени, раствориться. Мысли путались. Я не понимала, где я, как долго, что происходит вокруг. Осязание и обоняние мне изменили. Белые вспышки, черные тени — зебра… Серые сумерки, отяжелевшие веки. Как хорошо лежать без движения, ничего не слышать, ничего не чувствовать, ничего не понимать, ничего не желать, ни о чем не заботиться, не суетиться. Оцепенеть, онеметь.

Долго или коротко это длилось, не знаю. Туман понемногу рассеялся, так рассвет разгоняет мрак. Назойливые резкие звуки лезли в уши. Чья-то рука прощупала мне пульс, затем отпустила запястье. Я разобрала слова в неясном бормотанье. Не было сил открыть глаза.

— Мадемуазель, вы меня слышите? — повторял женский голос. — Все позади, все в порядке, очнитесь. Вы меня слышите? Отвечайте! Очнитесь, не сдавайтесь, ну же, вот так, вот так, уже лучше! — Незнакомка не отставала, хлопала меня по щекам, теребила.

Холодный воздух в лицо. Пощечина. Металлическое позвякивание.

Наконец я разлепила веки и смогла ее разглядеть. Молодая брюнетка, медсестра в бирюзовой блузе, улыбалась мне.

— Вы нас здорово напугали. Долго же пришлось вас будить!

Из-за ее плеча выглянул врач.

— Она в сознании? Отлично! Наконец-то узнаем, как зовут нашу чудом спасенную.

Он склонился надо мной. Приветливый, торопливый, явно спешивший к другим больным.

— Знаете, мадемуазель, ведь вы самая загадочная и таинственная пациентка в больнице! Никто не смог назвать ваше имя. Ни одна соседка! Невероятно! Вы должны нам помочь, представьтесь!

Я попыталась быть вежливой, хотела ему ответить, шевелила губами, старалась выдавить хоть один звук — не вышло! Я так устала…

— Ничего страшного, потом поговорим. — Врач с тяжелым вздохом отошел от моей постели.

Сестра протянула ему листок с колонками цифр, он внимательно просмотрел их, кивнул. Они вместе вышли в коридор.

— К ней ни разу никто не пришел, никто ее не искал, — зашептала сестра. — Ни родных, ни знакомых… Если она сама не заговорит…

— Заговорит, не волнуйтесь. Пусть понемногу приходит в себя. У нее временная афазия, нарушение речи. Пройдет. Лишь бы не было амнезии…

Молодая брюнетка вернулась в палату, подошла ко мне, взяла меня за руку.

— Мадемуазель, постарайтесь ответить, это очень важно. Мы позвоним вашим родителям, они ведь волнуются!

Родители? Волнуются? В последний раз мы общались прошлым летом. По телефону. Пять минут, не больше. Закон обязывал их поставить меня в известность, что в их брачный контракт внесены изменения. Мать объяснила, что они с отцом нотариально заверили условие общности имущества, согласно которому в случае смерти кого-либо из супругов другой унаследует все движимое и недвижимое.

— Надеюсь, ты не станешь возражать?

— Нет, мама, ни в коем случае.

— Прекрасно. А в остальном ты как, в порядке?

— Да, у меня все хорошо.

— Рада за тебя. Ну еще созвонимся, хорошо?

— Обязательно, мама.

Родители научились скрывать свою неприязнь ко мне еще с тех пор, как я была ребенком, подростком, девушкой. Мама как ни в чем не бывало причесывала меня по утрам, папа чинил мой велосипед и помогал одолеть задание по математике. Мы ужинали все вместе, не поднимая глаз от тарелок, стараясь как можно быстрее поесть и разбежаться. Плотная дымовая завеса разделила нас раз и навсегда, стена подспудных обвинений и упреков. Да и зачем без конца их повторять? Они и так прозвучали в день трагедии. В день невероятной, непоправимой утраты. В реальность которой невозможно поверить, хотя с нею отныне приходится жить до конца своих дней. Непреложность непредставимого факта ранит заново вновь и вновь.

Тогда родители не смогли сдержаться. Слова полились помимо их воли. Мама и папа сознавали, что обращаются к маленькой девочке, к своей дочери… Понимали, что нельзя оглашать подобный приговор. Что лучше обуздать гнев, подавить горечь, промолчать, утаить, замкнуть в своем сердце. Что ненавидеть свою плоть и кровь — смертный грех. Что когда-то они меня любили, ласкали, мечтали стать хорошими родителями. Нужно было бы сохранить лицо. Однако боль куда сильнее разума, она смела все преграды, не оставила камня на камне от доброй воли и благих намерений.

Потом мы принялись обманывать друг друга. Они перед сном посылали мне воздушные поцелуи, делая вид, будто любят меня по-прежнему. А я притворялась, что верю им. Чтобы выжить, приходится лгать.

— Милли, постой, не вешай трубку…

— Да, мама, я слушаю.

— …

— Ты что-то хотела сказать?

— Нет, ничего.

— До свидания, мама.

Когда мне исполнилось восемнадцать, мы все вздохнули с облегчением. «Дочь стала взрослой, не нужно больше о ней заботиться, защищать ее», — думали они. «Я теперь большая и не должна отчитываться ни в чем и ни перед кем», — решила я. Мы расстались по обоюдному согласию. Я сообщила, что уезжаю далеко-далеко, буду жить в столице самостоятельно. Они охотно согласились.

Медсестра поправила мне подушку.

— Или друзьям сообщим, — продолжала она. — Есть же у вас друзья! Кому-то вы небезразличны, верно?

И это вряд ли. Нет у меня друзей. Разве что старик Канарек. Уверена, он хорошо ко мне относится, хоть мы с ним за все время и парой фраз не обменялись. Однажды он поймал мой сочувственный взгляд, когда на него орал домовладелец: «Дождешься у меня, старый хрен, шут гороховый, тридцать три несчастья! Полицию вызову, упекут тебя, тогда пожалеешь!»

С тех пор он подмигивал мне всякий раз, как я проходила мимо. Пытался угостить собственной выпечкой с неведомой начинкой, когда выносил на мостовую складной столик, покрытый красной морилкой, выставлял на него почерневший серебряный чайник и завтракал у всех на виду.

— Попробуй, деточка, тебе понравится!

Но едва ли он стал бы навещать меня в больнице. Да и жив ли он, кто знает?

В Париже я мгновенно нашла и жилье, и работу. При условии, что я буду трудиться по четырнадцать часов ежедневно, пекарь предоставил мне крошечную комнатку. Я начинала уборку в булочной с шести утра и сидела за кассой до восьми вечера. Ведала всеми счетами, заказами, доставкой. Драила печи, полы, мыла стеклянные витрины. Иногда какой-нибудь постоянный покупатель, унося хрустящий горячий багет, жалел меня: «Вы, Милли, света белого не видите. Это не жизнь!»

Я поспешно возражала: «Ну что вы! Вполне себе жизнь, моя жизнь. Я сама такую выбрала и ничуть не жалею». Так и проработала бы в булочной до старости, если бы мой хозяин, мужчина лет пятидесяти, много раз женатый и разведенный, не вздумал прибавить к моим обязанностям еще одну. Однажды утром он вошел в мою комнату — даже рук от муки не отряхнул, — схватил меня и швырнул на постель. Когда он поднялся, то увидел на простыне красное кровавое пятно, присыпанное белой мукой. Тут он испугался, смутился, принялся извиняться, канючить, чтобы я не жаловалась на него в полицию. Ныл, что он не знал и помыслить не мог, иначе бы никогда, ведь он неплохой человек… Затем сбегал вниз, принес круассан с пылу с жару и пачку денег.

К круассану я не притронулась, а деньги сейчас же спрятала в сумочку: нужно на что-то жить, пока не найду другую работу и кров. Пекарь проводил меня до ближайшей аптеки, купил противозачаточные таблетки, одну я сразу же проглотила. На пороге аптеки мы с ним расстались навсегда.

Горький опыт научил меня не связываться с частными нанимателями. Поэтому я без промедления отправилась в агентство. Все-таки я худо-бедно освоила в свое время профессию секретарши. И к тому же отличалась редкостной неприхотливостью. Мне было безразлично, сколько часов в неделю, какова прибавка за сверхурочные, кормят бесплатно или нет. Все равно, где работать и в какое время. Хоть с пяти утра на продуктовом рынке «Рюнжис», хоть с десяти вечера в адвокатской конторе. Лишь бы хватало на еду и жилье.

Я подписала первый контракт сразу же, в день обращения. С тех пор минуло пять лет.

— Мадемуазель, вы прошли полное обследование, результаты отличные. Небольшое сотрясение, более серьезных черепно-мозговых травм нет. Мы и надеяться не могли, что все обойдется. — Медсестра ласково погладила меня, провела рукой по одеялу. — Ну да, вы сломали ногу, берцовую кость, но она срастется, не переживайте, мы вас подлатали. Зато на спине и плечах всего лишь синяки. Вы дешево отделались, прямо в рубашке родились!

Она потрогала мой лоб и понизила голос, будто собиралась сообщить величайшую тайну:

— Вы упали на машину, которую кто-то припарковал у подъезда, у самых дверей. Счастливый случай! Судьба улыбнулась вам, мадемуазель. Ответьте мне что-нибудь, постарайтесь, попробуйте! Ну пожалуйста! Я понимаю, вы испытали шок. Испугались, да и кто бы не испугался пожара в собственном доме? Вполне нормальная реакция. Но теперь вы можете расслабиться, вам здесь ничто не угрожает, вы в безопасности, успокойтесь, не бойтесь.

Я и не боялась. Я была в смятении, в смущении. Совсем запуталась. Разные мысли теснились в голове, донимали, мешали дышать. Что им ответить? Зачем рассказывать, что меня зовут Милли Беккер, что я совершила преступление и потому лишилась будущего, пристанища, покоя? Зачем признаваться, что я жалкая секретарша, непривлекательная, нищая, незамужняя? Что у меня нет знакомых, родственников, друзей? Мне начнут задавать вопросы, придется называть имена, адреса, оправдываться, мямлить… Для чего распахивать дверь, которую потом ни за что не закроешь?

Не лучше ли начать с чистого листа, раз огонь обратил в пепел мое ничтожное прошлое? К чему возрождать прежнюю жизнь, которая и жизнью-то не была, возвращаться к беспросветной серости, полой и тщетной? Я так от нее устала.

«Счастливый случай», — подсказала мне медсестра. В самом деле, никто и никогда прежде не оставлял машину там, где зловредный домовладелец написал гигантскими буквами: «ПАРКОВКА ЗАПРЕЩЕНА!»

«Лишь бы не было амнезии». — Я хорошо запомнила слова доктора.

А если ты сбилась с пути и твои родители больше не могут любить тебя? Где оно, спасительное забвение?

— У вас здоровое сердце, осмысленный взгляд. Вот увидите, после пожара вы станете более здоровой и сильной, чем прежде. Суровые испытания закаляют. Для того они и нужны. Так что хватит себя жалеть, напрягитесь, прокашляйтесь, пора говорить! Попробуйте! Согласны, мадемуазель?

— Да, я согласна.

— Боже! У вас получилось!

— Похоже на то.

— Замечательно! Вы справились! Вы смогли! Полежите спокойно, я сейчас врача позову. Нет, погодите. Сначала скажите, как вас зовут. Я так долго ждала, я хочу услышать первой!

— Я не знаю.

Она выпустила мою руку, отступила на шаг, недоверчиво глянула прямо в глаза.

— То есть как — не знаете?

— Я не знаю, как меня зовут. Не знаю, кто я такая. Я ничего не помню. Мне страшно!

Медсестра помрачнела. Сдвинула брови, наморщила лоб, открыла рот, чтобы что-то сказать, но не смогла выговорить ни слова. Пришел ее черед лишиться дара речи.

— Это ничего, ничего, не страшно, все наладится, образуется, — залепетала она наконец, неубедительно, неуверенно.

И попятилась к двери, не отводя от меня взгляд. Признаюсь честно, мне было нелегко солгать этой милой доброй девушке, участливой, деятельной, всегда готовой помочь, да и помогавшей мне постоянно все это время… Увы, сказанного не воротишь, отступать поздно. Я ничего не продумывала заранее, не прикидывала, не планировала. Иначе, представив возможные последствия, затруднения, неприятности, скорей всего, и не решилась бы на этот шаг. Я действовала по наитию. Миновала точку невозврата.

Мистер Майк

Если торчок-сморчок и впрямь надеялся от меня избавиться, отправить в места большой охоты, то он оплошал, это факт. Кто же станет мочить парня средь бела дня на задах супермаркета, в двух шагах от легавых? Кассирша мигом набрала номер, они и примчались, мальчики по вызову. Д’Артаньян и три мушкетера из-за кислоты и бухла соображали туго, ползали как сонные мухи, их и сцапали за милую душу, поставили раком, надели наручники, подогнали тачку с мигалкой и отправили в обезьянник.

Все эти трогательные подробности я узнал куда позже, в палате, от соцработника, когда док меня подштопал. Трубой мне захерачили так, что лопнула селезенка. Ну меня в больничку свезли и сразу на стол — резать там, шить. Я не слишком потом печалился. Подумаешь, двести граммов гнили долой — делов-то! Только главный кудесник мне растолковал, что теперь я должен каждый день колеса глотать, антибиотики всякие, раз в пять лет уколы, и чтоб берег себя как зеницу ока: малейший жар — вызывай «Скорую»!

Тут же приставили ко мне соску-соцработника, девчонку только-только со школьной скамьи. Она все смотрела в пол и грызла ногти.

— Мсье Жан-Пьер, мы с вами…

— Все зовут меня мистер Майк.

— А в документах написано Мишель Жан-Пьер. Я так и не поняла: Жан-Пьер — это имя или фамилия?

— Ты, красава, уши прочисти. Говорят тебе: зови меня мистер Майк.

— Ладно, как скажете. Только в бумагах я все равно не могу ничего исправить. Так вот, мистер Майк, мы с вами должны придумать, как вам жить дальше. На улицу возвращаться нельзя, здоровье не позволяет, оно у вас теперь хрупкое.

— Отлично! И что, пойдем к тебе?

— Если честно, у нас пока нет ничего определенного. Я, конечно, поставлю вас на учет, однако очереди в государственные приюты громадные. Поймите, прежде всего мы заботимся о тех, у кого шизофрения, рак, склероз. О самых тяжелых больных. Мне очень жаль, поверьте…

— Я тебя умоляю, лапа. Я давно уже вырос и не жду подарков от деда с белой бородой и в красном колпаке.

Я даже пожалел ее, до того мелкая расстроилась.

— Есть одна организация, которая сотрудничает со многими больницами и помогает тем, у кого проблемы со здоровьем. Я передам им ваши документы, вдруг они вас возьмут… Но предупреждаю, у них дел невпроворот. Мистер Майк! Вы вообще меня слушаете? Почему вы улыбаетесь? Что здесь смешного?

— Слышь, коза, ты зря теряешь время. Хватай под мышку книжки и ступай петь караоке с одноклассниками. Говорить больше не о чем. Беги!

— Вы думаете, мне легко…

— Думать вредно. Но я надеюсь, что ты, малявка, спасешь мне жизнь.

Мне вообще никто не нужен, вот что! Брюхо вспороли недавно, вон красная полоса, шов не зажил еще. Выписали рецепт, длиннющий, как рулон туалетной бумаги. На минеральную воду и все прочее. Но проблемы со здоровьем — это не про меня, учти, солнышко! Меня ждет не дождется мой теплый славный подъезд, удобные ступени. Зима скоро кончится, заживу лучше всех, не боись! Много ты понимаешь! Мне еще и сорока нет. Если на улице будет тихо, протяну до пятидесяти как пить дать.

Она заторопилась, заелозила, сгребла бумажки, встала.

— Что ж, до свидания, мсье, поправляйтесь поскорей, удачи вам.

— Поправлюсь, зуб даю!

Док позволил неделю перекантоваться в больничке. Рай, да и только! Кровать как у людей, дрыхнешь на чистых простынях, их меняют каждый божий день — красота! Не всем такая пруха. Сестрички клеятся, я парень видный. На все для меня готовы. Притворяюсь, что сплю, а они шу-шу-шу и тычут пальцами в мои татуировки. Вертят хвостом, дурехи, будто я не раскусил еще все их фокусы. Я не вчера родился. Знаем, плавали. Бабы!

Однако грех не попользоваться. Кричу им:

— А ну, кто принесет мне пивка холодненького, красули?

— Мистер Майк, мы же вам говорили, тут больница, нельзя!

— Ладно уж! Одну баночку. Только вы уж нас не выдавайте, обещаете? Поклянитесь! Все равно вас завтра выпишут…

Завтра? Уже? Так быстро? В последние дни холода завернули лютые. Из окна палаты я видел, что все тротуары обледенели, заблестели на зимнем бестолковом солнце. Нужно подыскать местечко в котельной, и чтобы никакой гад не прикапывался.

Снова здорово, иди туда, не знаю куда. Невидимый враг повсюду. Пузо лопнет — наплевать, под рубахой не видать.

Я вылакал драгоценный пивасик с чувством, с толком, с расстановкой. Стемнело. По коридору проехала последняя тележка, все угомонились. Я проглотил снотворное, что мне оставила на тумбочке дежурная сестра. И позабыл обо всех примочках, без которых на улице пропадешь. Перестал быть страшным и сильным. Уснул сном младенца. Так я и в детстве не спал. Не было у меня детства.

Мариэтта

Шарль приехал, клокоча от ярости. Сжал кулаки, заскрежетал зубами. Глава педсовета вызвал его в школу из министерства.

Я была так потрясена, растеряна, убита, что ничего не поняла. Бросилась к нему, понадеялась на утешение, поддержку. Разве он не клялся перед алтарем, что будет со мной в горе и в радости? Разве муж не должен защищать жену вопреки всему против всех? Пусть наша семейная жизнь давно разладилась, пусть он бесчувственный эгоист. На этот раз он заступится за меня, выскажет горькую правду в лицо директору, завучу, моим коллегам, ученикам. Поведает о моих обидах, приступах паники, постоянной бессоннице, отчаянии, потере аппетита. О том, как я изнемогала, проверяя по ночам горы тетрадей, о том, как молча терпела все издевательства. Он пригрозит им судом, компенсацией за моральный ущерб. Напомнит, что ответственность за происшедшее ложится на их плечи. Наконец-то они осознают истину: я невинная жертва, затравленная, всеми покинутая. Вот к чему привело их долгое бесчеловечное равнодушие!

Шарль — один из сильных мира сего. Он награжден орденом Почетного легиона, есть у него и другие награды. К такому влиятельному солидному человеку не просто прислушаются, ему все послушны! Он хозяин жизни в полном смысле слова. Ему не только многое принадлежит — ему многие повинуются. Да, между нами существуют разногласия (согласия никогда и не было, увы). Да, теперь мы редко общаемся, фактически живем врозь. Но я по-прежнему его супруга, мать его детей. Оберегать меня — его святая обязанность. Хотя бы перед самим собой.

Но Шарль не обнял меня и не защитил. Он холодно отстранился.

— Бедняжка, теперь для всех очевидно, что ты сошла с ума, — произнес он с презрением.

От неожиданности у меня пресеклось дыхание, внутри все перевернулось. «Ты сошла с ума», — заявил мой муж!

Он отвернулся и заговорил с завучем:

— Поверьте, я глубоко сожалею о случившемся. Мы с вами оказались в сущем аду. Будем же поддерживать друг друга. Я признаю справедливость любых административных взысканий. Когда от родителей поступит жалоба, мой адвокат постарается все уладить в интересах коллежа. Заверьте директора в моей готовности вам помочь. Прошу лишь об одном: постарайтесь, чтобы скандал не разгорелся. Я ведь могу рассчитывать на вашу деликатность? — Муж грубо схватил меня за руку. — Поторопись, выйдем через заднюю дверь. Быстрее! Или ты полагаешь, что у меня только и дел, что возиться с полоумной женой? По твоей милости я пропустил очень важное совещание. Боже! О чем ты только думала? Как могла так унизить меня, предать, выставить на посмешище? Неужели ты задумала пустить мою карьеру под откос?

Я смотрела на него, окаменев, и не верила собственным ушам. Карьера? Унижение? Посмешище? Рушится вся моя жизнь, а он толкует о своей репутации, об общественном мнении, о врагах, которые не преминут воспользоваться моим промахом. Его ни в коей мере не интересовали причины моего поступка. Он даже не спросил, почему я дала ученику пощечину. Не почувствовал, что я миновала последний предел. Не попытался оправдать меня. Для него я виновна априори.

Машина затормозила перед домом. Он оставил меня у дверей, будто ненужный громоздкий чемодан.

— Я вызвал врача. Он обещал прийти в первой половине дня.

— А ты разве не останешься? Куда ты едешь?

— Мне что, и дальше нянчиться с тобой? Я еду тушить пожар, который ты учинила. До выборов осталось три месяца, и я вовсе не хочу, чтобы мое имя изваляли в грязи. Вероятно, происки оппозиции тебя не волнуют? Заметно! В газетах появятся заголовки: «Жена Ламбера слетела с катушек! Она искалечила ученика. Она невменяема!» Сколько времени и денег уйдет на то, чтобы замять скандал! Кто, по-твоему, будет умасливать директора и родителей мальчика? Хоть бы они согласились на переговоры! Посмотрим, насколько серьезны его телесные повреждения. Из-за тебя сплошные убытки, расходы, неприятности… Так что позволь доверить твою драгоценную персону первоклассному специалисту и удалиться. Я еду прибирать за тобой, дорогая!

Не хочу, чтобы мое имя изваляли в грязи! Но ведь это он настоял при заключении брачного контракта, чтобы я сменила девичью фамилию. Клялся, что обожает меня, боготворит. Сегодня это прозвучало бы дико, никто не говорит таких слов, тем не менее тогда он твердил всем и каждому: «Я не могу жить без нее, я схожу по ней с ума! Мариэтта — мое сокровище, чистое золото, бриллиант!»

Напрасно девушки не обращают внимания на лепет влюбленных женихов. Шарль ясно заявлял о том, что я его собственность, материальная ценность, унаследованное имущество, которое вполне можно переплавить и огранить. Когда мы познакомились, он был выпускником престижнейшей школы, где училась одна элита, и только начинал в парламенте свой путь к вершине власти. Мечтал занять пост своего непосредственного начальника и преуспел.

Шарль преуспевал всегда, везде и во всем. Он испещрял тысячи страниц сложнейшими стратегическими планами, схемами и подсчетами. Таким образом ему удавалось внести поправку в законопроект, добиться поддержки электората, привлечь инвесторов, устроить прием, собрать родню, отправиться к морю, купить загородный дом, квартиру, машину… Он прогнозировал, анализировал и моделировал любую жизненную ситуацию. Наши сыновья и те — результат его аналитической деятельности. В записной книжке Шарля обозначен благоприятный день для зачатия, адрес лучшего гинеколога, течение беременности, срок родов.

В первые годы совместной жизни я еще пыталась оспаривать некоторые его решения и высказывать разумные сомнения.

— Тебе не кажется, что лучше приобрести дом и сад в пригороде, нежели городскую квартиру?

— Глупышка, а ты хорошо изучила рынок недвижимости? Учла потери в случае повторной продажи? Рентабельность? Расходы на содержание? Мне казалось, ты преподаешь историю и географию, а не математику…

В первые годы я просто не замечала того, что ему доставляет удовольствие унижать меня, подавлять, издеваться. Не ощущала яда в его иронии. Вытесняла, игнорировала.

Шарль решил, что выгоднее всего поселиться в деловой части города. Нас окружали одни лишь офисы, и по вечерам весь дом погружался в мертвую тишину. Никаких магазинов поблизости. До коллежа мне приходилось добираться часами. Каждое утро я поднималась в половине седьмого, готовила завтрак для мужа и сыновей, а затем уезжала на работу, даже не повидавшись с ними.

Однажды мы ужинали с друзьями Шарля, и одна дама, услышав о моем распорядке дня, очень удивилась.

— Неужели вам не обидно терять столько времени в городском транспорте?

Шарль возразил с обворожительной улыбкой:

— Вы забываете, что Мариэтта подвизается в сфере государственного образования. Всего восемнадцать рабочих часов в неделю, фиксированная зарплата, оплаченный четырехмесячный отпуск. У нее столько свободного времени, что его просто некуда девать!

Провокация в чистом виде. Он дразнил меня, прекрасно сознавая, сколько сил отнимает у меня преподавание, как преданно я служу своему делу. Надеялся, что я не сдержусь, стану спорить. Вот тогда он продемонстрирует всем свой ораторский дар, отразит мои возражения колкостями, отточенными афоризмами. На виду у всех истерзать жену, мучить и оскорблять, прикрываясь юмором, — ничто не доставляло ему большего удовольствия. И при этом Шарль очень чутко улавливал настроение аудитории. Если вдруг — хотя такое случалось крайне редко — воцарялось неловкое молчание или кто-то из гостей (о, чудо!) начинал меня защищать («Шарль, уймись, откуда столько сарказма?»), он мгновенно менял тактику: «Полно, милая Мариэтта знает, как я люблю ее. Она нисколько не обижается, я просто пошутил».

Неужели я когда-то любила этого человека? Может быть, когда мы с ним только познакомились, он был или казался другим? Возможно, меня ослепило желание поскорее сбежать из родительского дома?

Заботливый, обаятельный, деятельный, он окружил меня вниманием, постоянно дарил цветы. После каждого свидания я находила в сумочке трогательную записку и какой-нибудь сюрприз. Высокий, красивый, честолюбивый. Ему сулили блестящее будущее, да он и сам упорно к нему стремился. Мне было уже двадцать лет, а я никак не могла решиться отринуть отцовскую власть и зажить самостоятельно. В любовь я не верила, но желала освобождения. И потом ухаживания Шарля мне льстили. Он осыпал меня комплиментами, непрерывно пел дифирамбы. Жюдит, моя лучшая подруга, говорила с нескрываемой завистью: «Мариэтта, тебе крупно повезло!»

Откуда мне было знать, что он выбрал меня потому, что я соответствовала всем критериям образцовой жены, дотошно перечисленным в одной из его записных книжек? Частью плана, необходимым звеном в цепи. Именно то, что нужно: стройная блондинка с правильными чертами лица и светлыми глазами, сдержанная, спокойная, вышколенная, покладистая. Неспособная взбунтоваться, устроить скандал.

Добропорядочная, предсказуемая. Идеальная спутница жизни политического деятеля, чья безукоризненная семейная жизнь вызывает восхищение избирателей. Через несколько лет после свадьбы он сам без всякого стеснения заявил мне об этом.

Мы столько лет прожили вместе, а я до сих пор не знаю, как на самом деле муж ко мне относится. Способен ли он вообще на какие-то чувства. Любил ли он вообще хоть кого-нибудь. Похоже, Шарль только и делал, что ставил перед собой цели и добивался их. В данном случае завоевал, вернее, поработил подходящую женщину. И гордился очередной победой. А чтобы лишний раз насладиться ощущением превосходства, показать, кто тут хозяин, время от времени наносил мне болезненные удары. Доводил до того, что я готова была уйти, развестись с ним. Тут он якобы опоминался, велеречиво просил прощения, клялся в пламенной страсти, давал громкие обещания и никогда их не исполнял.

Затем, как нетрудно догадаться, пылкий влюбленный вновь превращался в тирана. Можно позавидовать его актерскому дарованию.

Мои родители души в нем не чаяли. Лучшего зятя и представить себе нельзя: внимателен, уважителен, безгранично предан семье, трудолюбив, готов на все ради своего клана, благороден и щедр. Он дарил им дорогие подарки, охотно отправлял в круизы.

Сыновья восхищаются им, жалуются, что он редко бывает дома. Шарль в ответ:

— Мальчики, я стараюсь исключительно ради вас. Поверьте, я бы охотно возвращался в семь вечера, как ваша мама, садился на диван и вместе с вами заново открывал для себя столько прекрасного и интересного!

Не могу сказать, что мы вместе с Тома и Максом открываем прекрасное. Я приползаю из коллежа чуть живая, без сил, а они сидят, часами уткнувшись каждый в свой ноутбук, планшет, смартфон. Спасибо, если поднимут головы и поздороваются. Помогают лишь изредка, неохотно, спустя рукава. Я привыкла, не жалуюсь. По сравнению с Зебрански они у меня — воплощение благовоспитанности и дружелюбия. Меня утешает мысль, что переходный возраст пройдет — все подростки такие — и в один прекрасный день они вспомнят, как мы с ними в детстве играли, возились, радовались, удивлялись. Повзрослеют и поймут, как нежно привязаны к маме, а мама — к ним. Взглянут на меня иначе.

Шарль вызвал на дом психиатра. Доктор принялся расспрашивать меня обо всем, но ответов не слушал. Вместо этого сам пустился в пространные рассуждения. Я не обижалась. В конце концов, никому не под силу за час разобраться с подавленным гневом, фрустрациями, разочарованиями, накопленными за двадцать лет. Пока он нанизывал слова, анализируя мой поступок, у меня перед глазами проплывали разные картины. Вот Зебрански скатывается по лестнице, ударяясь о ступени с жутким стуком. Вот мсье Виншон укоризненно цокает языком: «Ай-яй-яй, мадам Ламбер, нехорошо опаздывать, поторопитесь!» Искаженное от гнева лицо Шарля. Двадцать восемь учеников смотрят на меня, разом засунув в рот карандаши. Больница, куда я попала в семнадцать лет. Подруга Жюдит с завистью качает головой: «Мариэтта, тебе крупно повезло!» Я снова начала задыхаться, почувствовала беспричинный страх. Злые козни повсюду!

У доктора изначально сложилось обо мне определенное мнение. Полагаю, не без помощи Шарля. Он прописал мне курс антидепрессантов, которые я спрячу подальше в ящик и ни за что не стану принимать. А еще велел уехать на две недели в специальный санаторий.

— Вам там понравится. Санаторий славится на всю страну. Красивое здание посреди огромного парка. Вы поправитесь. Говоря точнее, вам станет лучше. В таких случаях единственный выход — нарушить привычный ход жизни.

«Нарушить!» Какое неприятное резкое слово. И он полагал, что это меня утешит?

Доктор за десять минут по телефону договорился о том, чтоб меня там приняли. Перезвонил Шарлю, но тот «был временно недоступен». Пришлось оставить сообщение его секретарше.

Уже в дверях психиатр отечески потрепал меня по плечу.

— Вот все и закончилось, мадам Ламбер. Все позади. Теперь дела пойдут на лад.

Милли

Само собой, я должна была предположить, что начнутся бесконечные исследования, тесты, проверки. Мне задавали десятки вопросов, показывали картинки, фотографии. Я на все отвечала лишь «нет», «нет» и «нет».

Сперва боялась, что меня разоблачат и вышвырнут. Потом успокоилась. Мне стремились помочь, никто и не думал бросать беспомощную больную одну в пустоте. Я стала для врачей событием, загадкой, особым случаем в практике. Каждый стремился что-то придумать, пытался оживить мою память, восполнить пробелы, ощущал, что на него возложена важная миссия. Я слышала, как они тревожно переговаривались в коридоре:

— Беда в том, что у нее нет родных.

— Девушка совсем одна, но в таком состоянии она не сможет позаботиться о себе.

Перво-наперво мне решили придумать имя. Я сказала: «Мне нравится Зельда». Они оживились, засуетились:

— А кого еще так звали, мадемуазель, вы не помните?

— Нет.

— Может быть, персонажа видеоигры или писательницу с причудами? Вы услышали это имя в раннем детстве или в школе? Какие ассоциации оно у вас вызывает? Попробуйте восстановить хотя бы смутный образ, ощущение, звук голоса, который его произнес.

— Не могу.

— Такое имя не приходит на ум случайно. Вы выбрали его неспроста!

Конечно, неспроста. Я выбрала его специально для них. Ведь они любили фэнтези-игры Сигэру Миямото по манге. Чтобы они где-то там, далеко-далеко, поняли, что их я не забуду ни в коем случае. Они останутся в моей памяти навсегда. Амнезия придумана вовсе не им назло. Они живы в моем сердце навеки.

Оказалось, что притворяться не так уж сложно. Все-таки я выпрыгнула из окна, упала с семиметровой высоты, поэтому никто не заподозрил, что я симулянтка. Наоборот, весь персонал искренне мне сочувствовал. Люди до того прониклись, что обсуждали, как поступили бы на моем месте: решились бы шагнуть в неизвестность или предпочли погибнуть в огне, задохнувшись угарным газом.

Но больше всего врачей и сестер волновало мое ближайшее будущее. Куда меня девать? Кто обо мне позаботится? Иногда их тревога передавалась мне. Я пугалась, начинала метаться, беспокоиться. И зачем только я затеяла всю эту катавасию, доставила столько хлопот, переступила запретную черту? Не лучше ли, пока не поздно, пока я еще в больнице, одуматься, признаться, повиниться?

— Доктор, у меня нет никакой амнезии. Я все выдумала. Захотела избежать наказания, хотя прежде считала его справедливым. Признаю свою ошибку и раскаиваюсь. Я поступила низко, малодушно, простите меня. От неизбывной неискупимой вины устаешь. Пожизненный приговор — тяжкая ноша.

А в следующий миг успокаивалась и думала о том, что мне дали второй шанс. Я вовсе не подлая трусиха, которая воспользовалась подвернувшимся случаем. Пожар — не случайность! Огонь очищает, освобождает, обращает прошлое в пепел, чтобы человек мог родиться заново. Для меня пробил час перемен. Я обязана принять подарок судьбы со смирением и благодарностью. Начать новую жизнь во что бы то ни стало. Это мой долг. Я не могу отказаться. С провидением не торгуются.

Однажды утром я сидела у окна, безвольно развалившись в сером дерматиновом кресле, и смотрела, как ветер треплет верхушки деревьев возле больничной парковки, как на фоне неба они колышутся все вместе, похожие на гребень волны. Я ни о чем не думала, просто убивала время. Внезапно медсестра тронула меня за плечо и сказала:

— Зельда, к вам пришли.

Пришли? Ко мне? От ужаса у меня перехватило дыхание. Неужели все кончено? Кто мог меня опознать? Родители? Но как? Канарек? А вдруг почтальон, с которым мы как-то столкнулись у почтовых ящиков, запомнил имя на конверте и мое лицо?

Все оборвалось внутри. Миг отчаяния длился целую вечность. «Нет, не может быть! Я так старалась, молилась, клялась, что изменюсь и исправлюсь… Это несправедливо!»

На пороге возник немолодой человек с бейджиком на груди и толстой папкой под мышкой. Он смотрел на меня смущенно и с любопытством. Я никогда не видела его прежде, уж это точно.

— Меня зовут Жан, — произнес он с улыбкой. — Я представитель благотворительной организации, так называемой Мастерской. Быть может, вы о нас слышали? Мы помогаем людям в непростых жизненных ситуациях, потерпевшим, жертвам обстоятельств. Поддерживаем их психологически, юридически и материально, если потребуется. Делаем все возможное, не даем им пропасть. Нам позвонили из больницы и рассказали о вашей проблеме.

У меня отлегло от сердца, я вздохнула с величайшим облегчением.

— Врачи постараются реанимировать вашу память, — продолжал он после небольшой паузы. — Но вам в любом случае предстоит заново осваивать внешний мир, искать свое место в нем, строить планы, а затем их осуществлять. Вот тут-то мы и можем пригодиться. Само собой, без вашего согласия мы не станем вмешиваться. Это всего лишь приглашение на танец, никакого давления. Итак, что вы мне ответите, мадемуазель?

Мне захотелось обнять его и расцеловать.

— Вас мне сам Бог послал!

— Вы тоже для нас дар небес, поверьте.

Жан оказался не только вежливым и деликатным, но вдобавок еще и необычайно деятельным и дельным. Еще до полудня он успел переговорить со всеми врачами, оформить нужные документы. Итак, на следующей неделе я отправлюсь из больницы в «Мастерскую», там для меня приготовят комнату, Жан сам заедет за мной.

Обговаривая детали предстоящего переезда, он не торопился, тщательно подбирал слова, старался, чтобы между нами не возникло недоразумений.

— Зельда, вас действительно это устраивает? Возражений нет? Если что-то неясно, спрашивайте, не стесняйтесь.

Я отчетливо видела: Жан не хотел принуждать меня, боялся бестактно задеть мои чувства. Ему казалось, что испуганная, растерянная девушка, какой он считал меня, особенно беззащитна и ранима. Его предупредительность и чуткость восхищали, удивляли. Я была счастлива, мне так повезло! Правда, иногда в его глазах угадывалась затаенная беспричинная грусть. Может быть, Жана посещала мысль, что все его усилия тщетны? Однако вскоре воодушевление брало верх над печалью, поистине его преданность делу спасения несчастных безгранична!

Когда он ушел, медсестра с завистью проговорила:

— Вы теперь в надежных руках. Их еще называют «Мастерская чудес».

За два дня до выписки Жан пришел ко мне с планшетом.

— Пора обновить ваш гардероб!

Кое-какой одежкой больница меня снабдила. Мне дали спортивный костюм, халат, две пижамы, две майки со знаком Красного Креста, нижнее белье. Но все это было мне сильно велико.

— Вы должны выйти отсюда нарядной, готовой начать новую жизнь. Девушке особенно важно хорошо выглядеть, верно? Тут свой особый глубокий смысл.

Долгое время мне было наплевать, как я выгляжу. Выбирая одежду, я думала лишь о цене и о том, как наниматели представляют себе достойную секретаршу. Ничего яркого, обтягивающего, привлекающего взгляд. Классический офисный стиль. Сдержанные пастельные тона. Крой, не стесняющий движения. Добротная ткань, которую легко стирать и гладить, чтоб не лоснилась и не вытягивалась.

На распродажах и в дешевых магазинах я быстро ощупывала вещь, проверяла, моего ли она размера, и покупала, не примеряя. Мне и в голову не приходило, идет она мне или нет, мой ли это стиль… Я избегала зеркал.

Жан показал мне десятки платьев, брюк, блузок, юбок, свитеров, курток, пальто, туфель, сапог. Скромных, роскошных, модных, винтажных. Я могла одеться как хиппи или как фотомодель. Выбрать любой бренд, не стесняясь в средствах. Я растерялась…

— Не торопитесь, Зельда. Свою идентичность не так-то легко восстановить. Внешний вид следует тщательно продумать. Сегодня вы решаете, в чем выйдете из больницы. Об остальном мы позаботимся позже. Но и сейчас я никуда не спешу. Спокойно прикидывайте, подбирайте то, что вам подходит.

Я указала на черное короткое платье, кофточку, плащ и туфли на высоченном каблуке. Медсестра у меня за спиной присвистнула.

— Восемь сантиметров! Подумать только! Я бы ни за что не стала ковылять на таких ходулях. Вот вам и идентичность! Вы, Зельда, наверное, в банке работали. Цифры, счета, переводы ничего вам не говорят? Вы из тех молодых да ранних в строгих пиджаках, на шпильках, которые зашибают миллионы, не вылезая из-за компьютера, да?

Она осеклась. Жан смотрел на нее с крайним негодованием.

— Отлично. — Он постарался меня подбодрить. — Завтра я вам принесу все это для примерки.

Он смущенно поцеловал меня в лоб, выключил планшет и удалился.

Между тем стемнело. Я дождалась, пока уйдут последние посетители. Затем вышла из палаты в коридор и попыталась ходить на цыпочках, удерживая равновесие. Мое сердце отчаянно билось, стоило кому-нибудь появиться вдалеке или внезапно хлопнуть дверью. Я боялась, что меня застигнут врасплох, уличат в обмане.

У меня плоскостопие из-за дешевой обуви без каблука. Как я втиснусь в узкие лодочки? Я сутулая, не привыкла ходить прямо. Спина и ноги будут отчаянно болеть. Но длительное мучительное преображение необходимо, неизбежно.

Я готова к нему.

Мистер Майк

Я уж все бумажки их подписал. Всех сестричек, белых птичек, расцеловал. В щечки-яблочки. Они для меня расстарались. Наготовили всякого добра: спальный мешок, новенький блестящий термос с крышкой из нержавейки, кипятильник, крекеров целый пакет, чистые портки и все такое.

Только в путь собрался — откуда ни возьмись этот перец. Встал в дверях, руки в брюки. Субчик лет пятидесяти. Не урод, не красавчик. Не качок, не хлюпик. Так, серединка на половинку. Лица не запомнишь. Сотни таких шмыгали мимо меня, когда я у подъезда сидел.

— Не помешал?

— Ну это как сказать.

— Позвольте представиться. Я из «Мастерской», мы помогаем людям с проблемами здоровья. Вам о нас соцработник говорила, так?

— Ах, да-да-да! Ну как же! Ты тоже завел байду про проблемы? Лучше оглохнуть, чем слушать вашу туфту.

— Не могу с вами согласиться. «Проблемы со здоровьем» — это просто термин такой. Формула для подачи заявлений, запросов, выписок, формуляров, требований. Обычно люди не обижаются, когда им делают скидки и оформляют пенсии. Забудем о проблемах. Поговорим о «Мастерской». Найдется у вас минутка?

— Мне, вообще-то, пора из палаты выметаться. Но если купишь мне литрусик пивасика, буду слушать тебя хоть неделю. Валяй!

Я просто так это брякнул, думал: отвяжется. А он просиял как начищенный медный таз, куртку мне подает, кивает:

— С удовольствием. Пойдем выпьем.

Чудеса, да и только!

Присмотрелся я к типчику получше. Сперва он со мной как родной. Добрый такой, сладенький. А как завалились в пивнушку, пошло-поехало: социальная адаптация, «Анонимные алкоголики», никаких правонарушений, бухло — смерть… Привычная чушь. Пустой треп. «Давай договоримся: ты будешь чистый, трезвый, тихий, мирный, а я тебя накормлю, поселю и к делу пристрою». Плавали, знаем. Но на первое время, пока брюхо не заживет, можно и так перекантоваться.

Крендель этот заказал мне вторую кружку. А сам тем временем приглядывается, принюхивается, что я за зверь такой, как ко мне подкатить. Я ни гу-гу, прикинулся ветошью. Вот он молчал-молчал, да и выдал:

— Не думайте, мсье Мишель, что я вам одолжение делаю.

— Мистер Майк меня зовут.

— Правда-правда, простите, меня соцработник предупреждала, а я не учел, запамятовал. Так вот, мистер Майк, я к вам обращаюсь потому, что вы нужны нам больше, чем мы вам.

— Чего ты мне лапшу на уши вешаешь? Разводишь, да? Я не вчера родился. Ты, брат, гонишь, завязывай.

С тех пор как я себя помню, никому и никогда я не был нужен. Только мамаше своей, чтоб пособие получать. Семь лет она пропадала и вдруг заявилась к бабуле и деду, где я жил себе, кучеряво так поживал. Не потому, что соскучилась, сука. Денежки ей подавай. Всем выходной испортила, мы толком и позавтракать не успели.

— Гляди, покойница с того света пожаловала, — сказал дед, как ее увидел.

И точно. Кожа синюшная, вся в прыщах. Немытые волосы висюльками. Бычок в гнилых зубах. Вперлась без приглашения, ни здрасте, ни до свидания. Плюхнулась на табурет и рыгнула.

— Я за сыном. Мать я Мишелю или нет? Вы мне ничего не сделаете, я в своем праве!

Дед ей:

— Что ж ты раньше о нем не вспомнила? Где ты была столько лет? От тебя ни слуху ни духу. Ни разу не прислала ему ни весточки, ни подарка. Мы, чай, не в лесу дремучем живем, не на Аляске. Не дикари, цивилизация кругом. Поезда, автобусы ходят. Могла бы хоть навестить. Позвонить. Телефон у нас есть.

Я видел эту курву впервые. Если она до двух месяцев меня тетешкала, так что, думаете, я запомнил рожу ее кривую? Вцепился в бабушкину руку намертво, как лобковая вошь бойцу в яйца. Зажмурился крепко-крепко. Думал, открою глаза, а пакости этой и нет — была, да сплыла. Твердил про себя: «Пока бабуля рядом, ничего со мной не случится, меня этой страшной тетке не отдадут!»

— Нечего меня поучать, на себя посмотри! Семь лет ребенка обирал, и все тебе мало. Ты ж безработный! Вот тебя государство и поило-кормило ради мальца. Мишель у меня — добытчик! Скажешь нет? А теперь все, накрылась ваша лавочка. У меня и работа есть, и жилье, забираю сына, и баста! — прошипела она деду в ответ.

И увезла меня в тот же день. Я-то верил, что ее прогонят с позором. Но бабушка мне сказала:

— Мишель, малыш мой дорогой, послушай. Выбора нет, закон на стороне этой негодяйки, она твоя мать, у нее все козыри на руках. Мы ничего-ничего не можем поделать, хотя любим тебя всей душой.

У них и вправду не было ни единой бумаги, дед с бабулей были неграмотные, потому и не знали, как оформить опеку, а попросить не решались. Даже в начальную школу меня соседка записывала из года в год, пока я не переехал, само собой.

Вот родительница и сцапала меня без проблем. Еще и командовала, как лучше вещи мои складывать. Я понимал, что старички и сами не рады, что им стыдно и жалко отдавать внука. Но злился на них от этого еще больше, презирал, ненавидел этих терпил и слюнтяев. Нарочно отвернулся, не поцеловал их на прощание. Каким же я был тупым и злым сопляком! Знать бы мне тогда, что мы с ними больше не свидимся…

Двух лет не прошло, как они померли. Сперва бабуля во сне от сердца. А вскоре и дед. Мать меня даже на похороны не пустила. Мол, незачем ребенку по кладбищам шляться, не детское это дело. А на самом деле сорок евро пожалела на поезд туда и обратно. Дважды ведь ездить бы пришлось. Утешала меня: «Они теперь далеко, не докричишься. Им все равно, был ты у них на могилке или нет».

Я так и не знаю, что за кошка между ними пробежала. Она их единственная дочь, а они ее терпеть не могли, и она родителей не жаловала. В доме у деда с бабулей не было ни единой ее фотки, ни куколки, ни платьица — ничего. И не говорили о ней никогда. Раз только я набрался храбрости и спросил у деда, почему они не ладят.

— Мы для нее недостаточно хороши, — отрезал он.

Так у нас, видно, в роду повелось. Меня она тоже никогда не любила. Я не подарок, конечно, но в целом неплохой парнишка был, получше многих других. Не грубил, никогда не болел, учился на отлично. Первым в классе был, ну или вторым на худой конец. Однако она меня ни разу не похвалила. Смотрела волком, как на своих хозяек (мать была приходящей домработницей). Кормила по утрам, штаны штопала, как-то заботилась, иначе бы ей пособие срезали. Гоняла меня и в хвост и в гриву: я и белье гладил, и картошку чистил, и обувь натирал до блеска. Следила, чтоб не филонил. Так уж привыкла. Талдычила: «Запомни: жизнь для всех — каторга, нет у нее любимчиков».

Спать загоняла засветло.

— И чтобы до утра я тебя не видела, а не то!

Только лягу — в дверь звонок. Мужики к ней всякие захаживали. Я никого из них не встречал ни разу. Только слышал скрип пружин, шепот, крики. Просыпаюсь, встаю, а мать дрыхнет на диване в зале. На полу пустые пивные бутылки, в пепельнице бычки. Лифчик валяется на виду, чулки брошены. Будишь ее, будишь: «Вставай, на работу пора!» А она только ругается и дерется.

— Кроме шуток, мистер Майк, я без вас не справлюсь. Пропадаю пропадом, только вы можете мне помочь. Благодарю Бога за нашу встречу. У меня ведь работа непростая, нервная. Того убеди, этого успокой, с тем договорись. Кручусь-верчусь, на ходу соображаю, принимаю решения. Всякое бывает, иногда находит коса на камень. Требуется твердая рука, власть, авторитет. Некоторых и осадить не грех, напомнить об уважении. Сам я не мастер усмирять и на место ставить. А вот вы — другое дело! На войне побывали, многое повидали. Сразу видно: сила! Понимаете, к чему я клоню? Правильно: хочу нанять вас, есть вакансия. При условии, что вы будете соблюдать некоторые правила. Зарплата небольшая, предупреждаю сразу. Благотворительная организация, не банк. Зато будете сыты, обуты, одеты.

Слушал я его, слушал, а сам все думал: в чем тут фишка? Что за яму он мне роет? Я ведь давно не верю в Зубную фею, в Белоснежку и семь заветных цифр в лотерее. Зашибись, сколько сидел у подъезда с табличкой: «Ищу работу, рассмотрю любые предложения». И никто, ни одна собака на нее не взглянула. Я не в претензии, у людей своих проблем хватает, все колготятся, мечутся. А главное, видят во мне все свои страхи разом, шампунь, три в одном: насилие, пьянство и нищета. Что с них возьмешь, они правы, как ни крути.

— Вот что я могу вам предложить: вы поселитесь у нас в «Мастерской», пройдете испытательный срок в течение месяца, а там и контракт подпишем, если все пройдет гладко. Я хочу, чтоб вы отвечали за нашу безопасность. Оберегали меня, сотрудников и всех, кто нуждается в нашей помощи. Да-да, назначаю вас начальником охраны. Так вы согласны или нет?

Еще бы не согласен! Спрашиваешь! Отслужив, всякий норовит устроиться в охрану, если не хватает мозгов стать электриком или механиком, если нет желания и дальше в солдатиков играть, «стать кадровым военным», как говорится.

Я поначалу тоже обивал пороги охранных агентств, но меня отовсюду гнали поганой метлой. Дезертиры им не нужны. Они боялись, что у меня с Афгана синдром пошел: глюки, страхи и все такое. Хотя, Бог свидетель, ничего подобного и близко нет.

— Слушай, брат, — говорю я ему. — Давай без лишних соплей. Я тебе прямо скажу, чтоб потом без обид, без визга: второй контракт у меня слился. Я свинтил до приказа. Усек? Так что ты явно поторопился в начальники меня пропихивать.

— Вовсе нет, я знаю, чего хочу. Вам нужна крыша над головой, а нам ваши мускулы пригодятся. Когда интерес взаимный, отношения прочные, уж поверьте. От вас требуется только одно: надежность. Солидный, внушительный вид. И будьте начеку. Я не потерплю, чтоб у вас руки дрожали, ноги не слушались, язык заплетался. Немедленно выброшу вон без обжалований и кассаций, если начнется такая лажа. Предупреждаю заранее. Так что на пиво особо не налегайте.

Не верится, и все тут. Я чуваку про самоволку, а он и глазом не моргнул. Работу, мол, дам, жильем обеспечу. Тут дело нечисто, засада какая-то, а в чем — не поймешь. «Чудес не бывает, — твердил я себе. — Ты, лошара, что-то упустил, ушами прохлопал, словцо, условие, скрытый намек». Напрягся здорово. Однако хорек этот не шутит, вправду предлагает начальником стать. От такого не отмахнешься.

Ладно уж, пусть торчок-сморчок спит спокойно. Жалую ему теплый подъезд, а сам пойду на повышение. Прикуплю костюм, перееду в шикарный квартал.

Мариэтта

Доктор меня утешал:

— Не волнуйтесь, там великолепные условия, доброжелательный предупредительный персонал, полезные процедуры. И пусть вас не пугает название: «Психоневрологический центр». Многие принимают психиатрическую больницу за сумасшедший дом и впадают в панику. Поверьте, никто не считает вас сумасшедшей. Вам просто помогут, и вы очень скоро пойдете на поправку, вот увидите.

Паники нет и близко. Напрасно стараетесь, ходите вокруг да около, изобретаете эвфемизмы. Да, я ненормальная, меня довели до крайности ученики, их родители, всеобщая неприязнь, враждебность, критика со всех сторон, травля, подлое предательство Шарля, который обещал когда-то быть со мной и в горе и в радости. Нас и раньше многое разделяло, но теперь между нами не пропасть даже, а бездонный провал.

Как только я приехала, мне зачитали правила: ни мобильника, ни телевизора, кроме одной разрешенной программы, которую смотрят все.

— Уверяю, скучать по всей этой технике вы не будете.

Меня поселили в маленькой светлой комнатке с окном на восток. Я аккуратно разложила свои вещи. И вдруг почувствовала величайшее умиротворение. Наверное, так подействовала безмятежная тишина вокруг. Меня обволакивала, нежила, грела уверенность, что здесь я в безопасности. Смогу спокойно спать, свободно дышать. Никаких тревог, мрачных мыслей, дурных предчувствий. Сердце не сожмется от тоски. Приглушенные голоса, дружелюбные взгляды. Не только врачи тактичны, но и другие пациенты тоже. Им не нужно рассказывать о поражении, истощении, унижении, вечной войне, приступах беспричинного страха. Они знают все это по собственному опыту. Детали не имеют значения. Все мы надеемся, что рано или поздно боль отступит и нам станет легче.

Я вставала рано утром и гуляла в одиночестве по аллеям парка. Слушала шепот листьев, смотрела на облака. Я словно бы пробудилась от долгого сна. Ощутила биение крови в венах, каждый сустав, каждую клеточку. Снова стала собой. Невероятно, до какой степени можно себя позабыть-позабросить…

После полудня на «групповой терапии» мы жаловались друг другу, делились проблемами, и они таяли на глазах.

За десять дней мое лицо разгладилось, округлилось, посвежело. Кожа стала совсем другой.

Психиатр вызвал меня к себе, оглядел, покачал головой, явно довольный.

— Вы сами убедились, Мариэтта, что лучшей методики просто не существует. Ваш организм полностью восстановился, это видно невооруженным глазом. Как все-таки полезно иногда нарушить привычный ход жизни, я же говорил! Небольшая пауза, и вот вы в полном порядке, поздравляю. Начнете с чистого листа. Примите нервный срыв как печальную необходимость. Вы дошли до предела, потеряли контроль, затем передохнули и теперь, обновленная, здравомыслящая и сильная, готовы вернуться домой и даже в конце месяца продолжить занятия в коллеже. Я верю в вас, дорогая!

Меня будто осыпало вулканическим пеплом. Горло перехватило. За долю секунды от улучшений не осталось и следа. Я завопила:

— Вы что, издеваетесь надо мной? В конце месяца в коллеж? Завтра, да? Вы намерены со мной распрощаться, для того и позвали? Пытаетесь избавиться от меня с милой улыбкой? За десять жалких дней все мои тяготы, мучения исчезли как по волшебству, ну еще бы! Я в полном порядке! Доктор, вы СМЕРТИ моей хотите?

— Успокойтесь, мадам, держите себя в руках! — Доктор сердито нахмурился. — Что за патетика! Зачем такие громкие слова? Боже мой, я «хочу вашей смерти»! Абсурд! Если вас направили в психоневрологический центр на две недели, значит, больше вам незачем тут находиться. Мы профессионалы, нам лучше знать!

Мне сообщили, что Зебрански чувствует себя превосходно, хотя по-прежнему находится в больнице. Он отделался переломом запястья и парой пустяковых синяков. Врачи и родители решили понаблюдать за ним подольше, боясь сотрясения мозга или какой-нибудь другой серьезной травмы. Ведь бедного мальчика дважды вырвало… Кошмар! К тому же таким образом им удалось побольше вытянуть из Шарля, кто бы сомневался!

Я достаточно изучила гнусный характер Зебрански, чтобы представить, как негодяй станет упиваться своей славой невинной жертвы, знаменитой на весь коллеж. Скатившись с лестницы, он окончательно низверг мой авторитет. Уверена, парень готовился к моему возвращению и к возобновлению войны с огромным энтузиазмом. Придумывал новые пакости и подвохи.

Теперь для него дело чести добить меня окончательно. Он ни за что не отступит.

— Нет, доктор, никаких громких слов, это чистая правда. Вы переоцениваете эффективность лечения, я вовсе не выздоровела. Я не могу вернуться в коллеж. Я не хочу возвращаться домой. Во всяком случае, не сейчас. Еще слишком рано. При одной мысли об этом у меня руки трясутся, смотрите! Вы убьете меня, если выпишете. Я непременно наложу на себя руки.

Не обольщайтесь, доктор, такие глубокие раны за десять дней не затягиваются. Я не готова снова терпеть презрительное пренебрежение мужа, полнейшее равнодушие сыновей, давление ненасытных серых будней. «Что у нас на ужин?» «Как, моя майка еще не постирана?» «Домработница совсем обленилась, поговори с ней». «Мама, купи мне новые кроссовки!» «Дорогая, я пригласил к нам Бернаров. Пожалуйста, не потчуй их опять курицей, рецепт прескверный. В прошлый раз все давились». «Что за новая прическа? Фи! Волосы стоят дыбом, как у британского певца Рода Стюарта!»

Шарль унизит меня, подомнет и счастлив, рот до ушей. Макс и Тома весело хохочут над папиными шутками. «Мама, расслабься, посмейся, у отца просто юмор такой!»

Интересно, кого они топчут, пока меня нет? Подкалывают друг друга? Или притихли, копят яд к моему возвращению?

— Доктор, пожалуйста, позвольте мне остаться, — униженно попросила я в тревоге и тоске. — Я еще не окрепла, я ранимая, хрупкая. Каждый шаг, каждый вздох дается мне с таким трудом! Я просто не выдержу, я сломаюсь, умру от сердечного приступа. Пожалейте меня, не гоните!

Но он был неумолим.

— Не могу, Мариэтта. Это вы чересчур себя жалеете. Вас прислали сюда, чтоб поправить здоровье. Никто не обещал уладить все семейные неурядицы или устроить вам внеочередной шикарный отпуск. Вы немного отдохнули, оправились и вполне способны вернуться к своим обязанностям. Сыновья нуждаются в матери. У вас хорошая крепкая семья. В коллеже все сложнее, согласен. Но и тут важней всего изменить свое отношение к происходящему. Проявите немного такта, гибкости, что ли. Не забывайте, что вы преподавали двадцать лет подряд, не давая себе поблажек, и до последнего времени прекрасно справлялись. Честно говоря, я за вас абсолютно спокоен.

— Ах, вы спокойны! Рада это слышать! — Меня бросило в жар от возмущения. — Но предупреждаю, доктор, на самом деле я бомба, которая может взорваться в любую минуту. Я за себя не отвечаю. И ответственность в случае будущей катастрофы ляжет на вас!

Тут врач призадумался. Принялся нервно грызть шариковую ручку. Мои слова пришлись ему не по вкусу. Наконец-то удалось до него достучаться. Ответственность — то еще пугало. Все ее сторонятся. Психиатр нахмурился сильней. «Возможно, эта припадочная просто водит меня за нос. Однако случай с Зебрански — не пустяк. Ученик мог отправиться на тот свет. Что, если она опять станет буйной?»

— Ладно, так и быть, — сдался он. — Вы пока возвращайтесь в палату, после поговорим. Посмотрим, что можно сделать. Не так-то просто устроить вас куда-нибудь сейчас, когда мест катастрофически не хватает. С другой стороны, ваш муж — политический деятель, у него обширный связи. Попробую с ним созвониться. Что-нибудь придумаем.

Я не стала возражать. Ничего не поделаешь, мы живем на разных планетах. Хоть Шарлю звоните, хоть президенту, если вам неймется, мне все равно. Только оставьте меня в покое. Не выгоняйте, не трогайте.

В тот же вечер доктор заглянул ко мне перед тем, как уехать домой.

— Похоже, мы нашли решение. — Он вздохнул с облегчением и продолжил: — Вскоре получим окончательный ответ. Но даже в случае отказа я постараюсь продержать вас здесь еще неделю.

Несколько дней прошло в томительном ожидании. Напрасно я пыталась расслабиться, насладиться прогулкой по знакомым аллеям парка, любоваться деревьями, кустами, дроздами — все впустую. Мне никак не удавалось отвлечься от навязчивых образов: узких коридоров коллежа, скользких бежевых плиток кухни, темных углов прихожей, удушливой безнадежности нашего с Шарлем брака.

Нарочно снимала обувь и босиком ходила по влажной земле, чтоб напитаться ее силой. Растирала, массировала пальцы ног и рук, мяла свои ладони. Долго-долго вдыхала целебный запах хвои. Ничего не помогало. Зыбкая связь с собственным «я» оборвалась, едва возникнув.

Но однажды под вечер меня ласково, по-дружески обняли за плечи.

— Вы разочарованы, ваши надежды не оправдались, верно? Вам казалось, что вы ожили, приободрились, изменились. А все вдруг вернулось на круги своя.

Пока я тщетно боролась с мрачными мыслям, рядом со мной на каменную скамью сел хрупкий невзрачный человек лет пятидесяти, темноволосый, с проседью.

— Меня зовут Жан Харт. Я возглавляю благотворительную организацию взаимопомощи. Если у людей возникают психологические или материальные сложности, мы тут как тут. Доктор из психоневрологического центра связался с нами. Он объяснил, что хотел бы поместить вас в щадящие условия еще на некоторое время, ведь так? Отлично! Мы сможем предоставить вам все необходимое: комнату, где вы сможете жить, ни от кого не завися и ни в чем не нуждаясь, общение с теми, кто готов вас выслушать и поддержать. Насколько я понял, у вас burn-out, синдром эмоционального выгорания. Вы истощены до предела, так что две недели отдыха, хоть и принесли очевидные улучшения, проблему не устранили. Врачи изо всех сил старались вам помочь, но при одном упоминании, что придется тянуть прежнюю лямку, вы взвились до потолка. Стало быть, невроз не излечен, требуется длительная реабилитация.

Меня затрясло от гнева. Синдром эмоционального выгорания? Так психиатр сформулировал мой диагноз? «Взвилась до потолка» — это его выражение?

Жан примирительно потрепал меня по руке.

— Полно, не сердитесь. Он просто выполнял свой долг. Задача психиатра — как можно быстрее поставить больного на ноги, чтоб он мог заниматься полезной для общества деятельностью. Бюджет центра не безграничен. Врач не может держать вас тут бесконечно. Вы задаете экзистенциальные вопросы, превосходящие его компетенцию. Становитесь камнем преткновения, рискуете развалить всю систему. А мы существуем как раз для того, чтобы дать вам время прийти в себя и разобраться в своей жизни.

— Не уверена, что смогу в ней разобраться. Даже не знаю, хочу я этого или нет.

— Доверьтесь мне, Мариэтта! Вы не представляете, скольких отчаявшихся я повидал на своем веку… Мы вас выслушаем, вы нас выслушаете. Взаимное доверие — единственное лекарство от душевной боли. Вы увидите себя настоящую, не через призму чужого восприятия, не сквозь очки, навязанные прожитой жизнью. Призмы нас убивают. Нужно их разбить, уничтожить. Мы научим вас радоваться каждому дню, каждому мгновению. Вы распрощаетесь с грустью, депрессией, пессимизмом, неуверенностью, замалчиваниями. Знаете, Мариэтта, вы станете совершенно другой и даже не заметите как. И сможете в свою очередь помогать несчастным жить, научите их радоваться.

Приятный негромкий голос звучал уверенно, успокаивал. Мне предлагали комнату, тишину, свободное время. Все, в чем я так нуждалась. Прямо сейчас, немедленно. Тревога сразу ушла. Он почувствовал, что мне стало легче, протянул руку. Я ухватилась за нее, будто утопающая.

— Вам у нас понравится, Мариэтта, — заверил Жан.

Милли

Мы подошли к невысокому красному кирпичному зданию с большими стрельчатыми окнами.

— Вот мы и дома, — сказал Жан.

И распахнул передо мной лакированную деревянную дверь. Я оказалась в просторном холле. На полу узор из салатной, бежевой и черной плитки. На стене огромные старинные часы с бронзовыми стрелками.

— Здесь когда-то была мастерская часовщика, — произнес с улыбкой хозяин. — С тех пор ничего не изменилось, мы по-прежнему налаживаем тончайшие механизмы, следим, чтобы колесики двигались исправно. Мы ведь тоже отчасти часовщики, не правда ли?

Он говорил без остановки, воодушевленно, страстно, счастливый, что может показать кому-то свое детище. Я же, наоборот, старалась успокоиться, хотя сердце колотилось. Внимание не должно рассеиваться, когда приходится брести наугад, взвешивать каждое слово, следить за каждым движением, бояться, что тебя выдаст какое-нибудь замечание, предпочтение, что прошлое вырвется и все погубит.

Пока мы шли, я видела людей, не поднимающих головы от компьютера. Тотальная сосредоточенность, напряженное служение.

— Нас, основных работников, всего шестеро. Но нам помогают многие за пределами «Мастерской», добровольцы, волонтеры. Вы вскоре увидите и наших подопечных, само собой.

Для гостей отведено всего четыре комнаты. Здесь живут те, кому особенно не посчастливилось, те, кто нуждается в помощи больше других.

Впрочем, жильцы у нас не задерживаются. Знаете почему? Они обретают вкус к жизни, радость бытия, смысл, стержень, цель, самих себя. И больше не нуждаются ни в материальной помощи, ни в моральной поддержке. Тогда они становятся нашими соратниками и сами начинают помогать другим. Вскоре, Зельда, вы увидите, как сражается со злом наша славная когорта. — Он крепко пожал мне руку. — Вы тоже встанете с нами плечом к плечу.

Светлая комната на втором этаже оказалась по площади такой же, как моя прежняя квартирка. Безупречные белоснежные стены. Уютная темная старинная мебель: кровать, шкафчик, стол. Маленькая ванная за раздвижными дверями. Кухонька в нише: две электрические конфорки, микроволновка, кофеварка, небольшой холодильник в углу.

— Мы позаботились о том, чтобы наши гости чувствовали себя свободными и независимыми. Чтобы им было удобно. Вот, дорогая Зельда, ваш ключ. Вы дома, располагайтесь!

Дома… Неужели взаправду? Настоящее чудо! Дар небес! Та глава закончилась, началась другая. Знак свыше, что я не виновата! Несчастье случилось, их не вернешь, но ведь я не могла их спасти. Разве убийцам посылают ангелов-хранителей?

Жан постоянно говорил «мы», а не «я». И все-таки было заметно, что он здесь главный. Сотрудники и сотрудницы, сновавшие туда-сюда с папками, отвечавшие на телефонные звонки, обращались к нему почтительно, чуть ли не с благоговением. Он представил мне всех по очереди: Сильви, Мишель, Фредерик…

Я смотрела на него с удивлением. С виду неприметный, обыкновенный, а добился всеобщего непритворного уважения!

У Жана возник хитрый план. Он принялся странствовать вместе со мной по городу в надежде, что какое-нибудь впечатление разбудит мою память. Мы с ним обходили квартал за кварталом, болтали обо всем и ни о чем, обсуждали новости, наблюдали за детьми, играющими в скверах.

— Я не я буду, если не помогу вам, Зельда. Жить без единого воспоминания — что может быть ужасней? Представляю, как вам тяжело. Вы будто персонаж из мультфильма, который по инерции бежит над пропастью, внезапно понимает, что опоры нет, падает и разбивается вдребезги. Так вот, я не дам вам упасть и разбиться. С вами такого ни за что не случится, клянусь! Вы особенная. Как будто судьба бросила вызов мне лично. Ваше спасение для меня — дело чести. Если я вас вытащу, то буду считать, что выполнил свою основную миссию на Земле. Слово «миссия» мне не нравится, слишком высокопарное. Скажем так: исполнил свой долг. Поверьте, милая девочка, мы заново нарисуем картину вашей жизни, и если краски окажутся тусклыми, расцветим ее так, как вам захочется.

Угрызения совести по-прежнему не давали мне покоя. «Добрый, самоотверженный, благородный человек старается тебя спасти. А ты только и делаешь, что сводишь на нет все его усилия, загоняешь в тупик, морочишь, дурачишь. Какое ты имеешь право злоупотреблять великодушием Жана?»

Я отвечала себе самой: «Жан вызвался сам, я его не просила. Теперь у нас общая цель: мы оба хотим, чтобы я начала жизнь с чистого листа. Ничем я не злоупотребляю, ничего не краду. Я едва не умерла, так что имею право!»

Он выделил немалую сумму на покупку одежды для меня. И даже вызвался пройтись со мной по магазинам.

— Если бы мне в свое время сказали, что я буду получать удовольствие от шопинга, ни за что бы не поверил! — смеялся он в тот день.

Внезапно смех оборвался, он помрачнел.

— Что случилось, Жан? Вы вспомнили что-то грустное?

— Прошлого не исправишь. Что имеем, не храним… Счастье так трудно сберечь. Да мы зачастую и не понимаем, что счастливы. Боже, ну я и зануда, ну и брюзга! Не обращайте внимания, Зельда. Вперед, надо спешить! У нас насыщенный график.

Сначала мы зашли в крупный торговый центр, реклама которого висела по всему городу. Я как завороженная рассматривала причудливо оформленные витрины, без устали бродила между столами и полками, на которых одежда была разложена по размеру и по цветам, любовалась модными стильными платьями и блузками на вешалках. Как все это отличалось от пластиковых контейнеров уцененных товаров, где я привыкла рыться, извлекая скромную, порой бракованную одежку, растянутые колготки, убогие свитера.

— Ни дать ни взять наивная восьмилетняя девчонка в парке аттракционов! — радовался Жан, глядя на меня. — У амнезии свои преимущества: вы снова способны удивляться всему, как младенец.

Была ли я наивной в восемь лет?

Стала ли преступной в двенадцать?

У восьмилетней Милли было много подружек-болтушек, мы вместе ездили в школьном автобусе, шептали друг другу на ухо секреты с важным и таинственным видом, играли во дворе, плели себе браслетики. Мне тогда хотелось петь со сцены в ярком платье с блестками, стать кинозвездой или ветеринаром. В школе я таращилась на директрису в обтягивающей короткой юбке и строгом пиджаке, она казалась мне умопомрачительной красавицей. Я умоляла маму одолжить мне лодочки на высоком каблуке, дать помаду, тени, румяна, лак для ногтей. Она наотрез отказывалась, смеялась и качала головой: «Надеюсь, Милли, ты не станешь легкомысленной пустышкой, когда вырастешь. Как все-таки хорошо, что дочь у меня одна!» Да-да, мама, это твои слова. Я не ставлю тебе их в вину, просто пытаюсь понять, не было ли предвестий, предначертаний, семян, из которых потом вырос чудовищный красный цветок… В восемь лет я была счастливой. Мы были счастливы впятером. Я не знала, что внутри меня зреет зародыш будущей трагедии.

Я выбрала красное платье с декольте, две кружевные блузки, еще пару туфель на высоченном каблуке. Взрослая Милли не надела бы все это ни за что на свете.

— Боже мой, Зельда! — воскликнул Жан, когда я вышла из примерочной в обновах. — Вы прекрасны! Великолепны, неподражаемы! Весь мир будет у ваших ног, поверьте. Вы завоевательница по натуре, сомнений нет!

Я уставилась на свое отражение, стараясь ничем не выдать, что требование стать «победительницей» тяжким грузом легло мне на плечи. Ни один мускул не дрогнул. Хорошо, я справлюсь. Будет тяжко, но я не подведу. Постараюсь оправдать наши общие надежды на обновленную меня. Я не сдамся, не отступлю. Главное, никогда, ни в коем случае не обернусь назад, обещаю! Не поддамся искушению. Заткну уши, если услышу, как они настойчиво окликают меня. Затолкаю прежнее «я» поглубже, и все будет отлично!

Жан оформил все мои документы. Теперь меня вполне официально именовали Зельда Марин. Фамилию мы нашли наугад в телефонном справочнике, моему благодетелю она показалась вполне благозвучной. «„Марин“ — „морская“ — добрый знак!» — сказал он.

Осталось устроиться на работу. Жан пригласил меня к себе в кабинет, усадил за компьютер.

— Посмотрим, что вы умеете, Зельда.

Мои пальцы проворно забегали по клавиатуре. Я могла запросто отредактировать текст, составить таблицу, письмо, создать презентацию, знала юридическую терминологию, бухгалтерский учет, некоторые банковские операции. Еще я была неплохой кассиршей, сведущей в хлебопечении, но об этом предпочла умолчать.

Жан нисколько не удивился моей ловкости.

— Я и не сомневался, что вы работали в офисе. Тем лучше! Мой друг возглавляет крупную фирму. У них множество деловых партнеров за границей. Должность одного из менеджеров сейчас вакантна. Вы говорите по-английски?

— Yes, I do, — ответила я с улыбкой. — И по-испански тоже.

— Многообещающая молодая специалистка, полиглот, о такой можно только мечтать. Для начала неплохо, верно?

Я и в восемнадцать была многообещающей, с тех пор ничего не изменилось… Однако на этот раз все пойдет иначе. Все получится.

— Смотря какую зарплату мне предложат. И другие условия неплохо бы обсудить, — протянула я. — Впрочем, давайте попробуем. Там видно будет.

Жан внезапно побледнел и буквально затрясся от ярости.

— А вы, милочка, себя цените, — проскрежетал он. — «Там видно будет». «Обсудим условия». Похоже, вы, помимо прочего, забыли и о том, что в нашей стране уровень безработицы растет день ото дня. Молодежь страдает в первую очередь, ваши ровесники и ровесницы готовы ухватиться за любую возможность…

Медсестра написала в эпикризе: «Возраст: двадцать лет». Я тогда чуть не проговорилась: «Нет-нет, мне уже двадцать три». Врачи определили его примерно, исходя из различных параметров, данных кардиограммы, электроэнцефалограммы и прочих исследований. Я слышала, как они говорили обо мне с жалостью: «Такая молоденькая, двадцати пяти нет, и надо же: амнезия!»

— Вам нет и двадцати пяти! — бушевал Жан. — Если б мы вас бросили на улице, о вас бы никто не позаботился, никакие социальные службы. Вы даже на минимальное пособие не имеете права! Вы хоть представляете, сколько отчаянных писем с мольбой о помощи мы получаем ежедневно? И сколько выбрасываем в корзину, отвечая вежливым отказом? Вам невероятно повезло, вы попали в число счастливчиков. Но берегитесь, наглая девчонка, удача может и отвернуться!

Он умолк, будто вдруг онемел от возмущения. Съежившись под его испепеляющим взглядом, я думала: «Дура, ты дура! Хотела одолеть застенчивость и впала в другую крайность…»

Меня поразила внезапная перемена в Жане. Непритворная злоба, резкий оскорбительный тон, полные ненависти глаза. Совсем другой человек!

— Простите, — пролепетала я. — Мне так стыдно! Я сморозила глупость, не подумала, не поняла… Это все проклятая амнезия. Мысли путаются, не те слова лезут… Я не знаю, кто я и как мне себя вести…

Тягостное молчание длилось долго. Наконец маска гнева стала обычным лицом, кулаки разжались, Жан расслабился, успокоился, заговорил с прежней мягкой доброжелательностью:

— Зато у вас есть характер, а это уже кое-что! Все, ни слова больше. Я позвоню своему другу, и он возьмет вас на испытательный срок.

Он встал в знак того, что разговор окончен. Внезапно дверной проем заслонил здоровенный детина и уставился на меня с презрительным безразличием.

— Вы как раз вовремя, мистер Майк! — радостно приветствовал его Жан.

Он обошел письменный стол и дружески похлопал вошедшего по плечу.

— Мистер Майк — новый начальник охраны у нас в «Мастерской». Вы, Зельда, еще не раз с ним встретитесь, тем более что он живет теперь рядом с вами, в соседней комнате. Если что, обращайтесь к нему, не стесняйтесь. Вот увидите, он станет вашим ангелом-хранителем.

Я вежливо поздоровалась, тот кивнул.

— Ах да, Зельда, — сказал Жан на прощание. — Вам непременно понадобится мобильный. Обратитесь к Сильви, она же обеспечит вас банковской карточкой и сообщит, когда именно состоятся ваши переговоры с Робертсоном. Все, бегите.

Я почувствовала, что меня сейчас вырвет. Столько неприятностей: гневная отповедь Жана, тяжелый взгляд «нового начальника охраны», проклятые туфли на каблуках, из-за которых ноги пронзает невыносимая боль…

«Быстрее, Милли, быстрей! — твердила я себе на бегу. — Подальше от чужих глаз. Тебя душат сомнения, страх перед жизнью, отчаяние, тревога. Так выплюни их в унитаз, тебе станет легче…»

Не помню, как одолела лестницу, как влетела в свою комнату и захлопнула дверь. Меня вывернуло наизнанку. Я с трудом перевела дух.

Мистер Майк

Я себя ущипнул.

Больно, до синяка. Обычно народ прикалывается: «Ущипни себя, может, померещилось, во сне приснилось». Но я-то вправду решил, что сплю. Еще мальцом по ночам видел всякую небывальщину: то бабулю катаю на крутой тачке, то ползу по Долине Смерти в одних трусах, то лазаю по развалинам Теотиуакана, древнего города в Мексике, то курю гашиш на Амазонке, то ношусь по бурному морю с красоткой в Гвиане. Вот и добрый самаритянин с пивасиком, жильем и работой в охране мне просто привиделся, не иначе.

Нет, не сон, все так и есть. Вон тот парень в зеркале — в черном пиджаке, в белоснежной рубашке — это я, сука, чтоб мне сдохнуть!

Вот бы выскочить вон, сесть на поезд, примчаться к поганой мадам Майк, точнее, бывшей моей, глаза ей спрыснуть бесстыжие, пофорсить, покуражиться: «Любуйся, падла, гляди, змея, ты в канаву меня столкнула, а я выбрался, жив-здоров! Чистый стал, ответственный. Начальник охраны! Как тебе это, а? Съела? И костюм у меня, и зарплата, и авторитет. То ли еще будет! Раз уж так фишка легла, я на этом не остановлюсь. В люди выбьюсь, тебя не спрошу. Хочешь не хочешь, принимай, мистер Майк вернулся!»

Только вспомнил я, что мадам свалила и адреса не оставила. Была, да вся вышла. Опять-таки взаправду, не по приколу. Выгнала она меня, выставила. Я две недели с горя бухал, а потом явился вещички свои прибрать — но не тут-то было! Облом. Все вывезла, все вынесла и растворилась. Успела гнида. Привет семье!

Позвонил к соседке. Та отперла ни жива ни мертва. Дрожит, блажит: «Ничего не знаю». Ну я убеждать умею, добился-таки правды. Оказалось, за мадамой явился жираф в темных очках, брюнет на авто с тонированными стеклами и кожаными сиденьями беж. «Приятный такой господин, обходительный». В Эльзас они срыгнули. В Эльзас! За тысячи километров! По Интернету снюхались, чтоб их! И ведь сам я, дурак, виноват, сам эту сучью идею ей подал… Кто меня за язык тянул? Достала как-то раз меня стерва. И жизнь-то я ей испортил, паразит, нахлебник, раздолбай, алкаш… И лучше б она утопилась, ногу сломала, повесилась, чем со мной познакомилась… Я и не выдержал:

— А ты на сайте мозгов-точка-нет себе хахаля поищи! — брякнул, чтоб поддеть.

— И найду, спасибо, что подсказал, по-любому лучше тебя будет! — отрезала мадам.

Она работала продавщицей в магазине одежды больших размеров. Я хоть и здоровенный, однако познакомились мы с ней не в примерочной кабинке.

Был тогда в увольнительной, зашел в бар на ночь глядя, а там эта телка с подружками тусит. Крашеные блондинистые кудряшки, светлые глазюки густо черным подведены — вампирский взгляд. Тонкая, опасная, точно лезвие. Пошла она, пошатываясь, к стойке — набралась изрядно, — ножки-соломинки подломились, и плюхнулась красотка прямо ко мне на колени.

А дальше, ну как бы сказать попроще? Все нутро во мне перевернулось. Сидит она, легонькая, будто кузнечик, лодыжки узкие, на вид девчонка совсем. Одной рукой кудряшку крутит, другой за шею меня обняла. Я и сомлел. «Вот она, — думаю, — Девушка моей мечты». Козлина я последний!

— Прости, боец, — лепечет. — Я не хотела. А ты такой интересный!

Глянула прямо в глаза, так и прожгла. Зрачки — черные дыры. Ей двадцать шесть сровнялось, но я б ей не дал и шестнадцати, ладно, двадцати куда ни шло, личико у ней было помятое, бухая ведь. Гладит меня по груди, а я думаю: «Откуда девка знает, что я военный? Плечи широкие? Гимнастерка?» Мне б сообразить, что сучка на войне повернута.

— Охотно прощаю, красавица, — говорю. — Сиди на здоровье.

До Наттали — принцесса в своем имени так на «т» налегала, будто буквы две, а не одна, — у меня было много баб. Всех цветов, всех видов и мастей. Пока в армию не попал, больше недели ни с кем не встречался. А в армии мне и часа хватало. Наверное, сотню трахнул, не меньше, но ни разу не ползли у меня мурашки по всему телу, как при первом ее касании.

Пивасик отставил, поднял ее бережно на руки и понес. Боялся, что разобью, будто она стеклянная. Подружки за мной семенили, хихикали: «Прям жених невесту тащит». Тушь у ней потекла, помада размазалась. Натали поцеловала меня прямо в губы. Ну и пошло-поехало. На ночь остался, да так и не расставался с ней до конца увольнительной. Она мне сама прошептала: «Любимый, перебирайся ко мне насовсем».

Я ей честно сказал: «Зачем тебе с таким связываться? Меня ж угонят далеко, нескоро вернусь. Придется тебе одной сидеть, ждать да терпеть. Хорошего мало». А она мне: «Знаю, но мне плевать!» Такая храбрая! Ресницами захлопала, целует-милует. «Мне все равно. Слышишь, как сердце бьется? Я буду с тобой везде и всегда». Я и поверил, рассиропился, увяз по самые уши. В сети попал.

На самом-то деле на моем месте мог быть любой другой, кто угодно, лишь бы военный. Она в вояках души не чаяла, только о них и мечтала, ими одними жила. Ее прямо в дрожь бросало при виде формы. То есть ей, конечно, нравились мои мускулы, татуировки. Она смеялась, когда я поднимал ее как пушинку. Но больше всего Натали заводил запах крови, она обожала игру со смертью, грохот артиллерии, взрывы, крики. Когда я возвращался из очередной командировки, она долго-долго с упоением обнюхивала меня, руки, ворот, все швы камуфляжа. Наслаждалась, представляя жестокую бойню. Даже песок пустыни с моих ботинок был ей дорог. Она с гордостью говорила подругам: «Мой парень — настоящий мужчина, сильный, выносливый. Он служит родине, спасает нас от врагов».

Признаюсь без стыда: мне было приятно, что Натали меня ценит. Всякий раз приходила встречать меня на вокзал при полном параде. Завивка только из парикмахерской, глазки подведены, губки-бровки нарисованы. Обнимет меня, поцелует, а сама оглядывается: «Видишь? Все нам завидуют. Мы тут самая красивая пара».

Я верил, что она меня любит. Похоже, и она верила. Пару месяцев. Может, год. Разминала мне плечи, ласково стирала пот со лба, называла своим суженым, женихом. Я пытался ей втолковать, что война — дело грязное, подлое. Мне в ту пору уже многое не нравилось. Ненавижу штабных крыс, что хлопочут только о чинах и висюльках. Готов порвать уродов, которые запросто пошлют тебя на противопехотные мины, потому что кто-то координаты перепутал или просто ступил. Однако Натали слышать ничего не хотела, затыкала меня, не успевал я и рта открыть. «Что с тобой? Перестань, такие мысли до добра не доведут!»

У нее все просто: добрые и злые, наши и чужие, сильные и слабые. Либо черное, либо белое. Других цветов нет. Никакого, сука, компромисса. Никаких сомнений.

После очередного рейда я не выдержал. Передать нельзя, что мы там творили. Такого наворотили… Как последние подонки. Эти сволочи сперва приказывают никого не щадить, а потом говорят: «Забудьте!» Будто человека можно переключить как робота.

Никакой долг, никакой патриотизм, никакой антитерроризм не может оправдать подобной херни. Я на это не подписывался! Само собой, мой рапорт никому не понравился. Ни верхним, ни нижним, ни дальним, ни ближним. Рыльца у всех в пушку, правда глаза режет. Начали под меня копать. Сплошные замечания, взыскания, придирки, наряды и «губа». Мол, заткни свою пасть. Я только и делал, что сортиры драил. Понял: мне не жить. Либо загнобят в казарме, либо под пулю подставят… Ну и слинял по-тихому. Подавитесь своей присягой. Засуньте дисциплину, субординацию и национальную гордость себе в задницу.

Натали сразу почуяла неладное. Еще на платформе сдвинула брови, нахмурилась. Я усадил ее на скамейку.

— Послушай, лапочка. Мне нужно сказать тебе одну вещь. Забирай мою форму и делай с ней что хочешь. Хоть на тряпки порви, хоть выброси к черту. С меня довольно! Я ухожу и посылаю армейских засранцев куда подальше.

Помрачнела, долго молчала. Ручки задрожали, губки скривились. Наконец топнула ножкой и проговорила испуганно:

— Нет-нет, так нельзя, ты не должен. Дезертирство — преступление, которое карается по закону. Тебя поймают, осудят, посадят в тюрьму. А как же я, ты обо мне подумал?

— Военная полиция, суды, бумажные разборки — это все сказки для маленьких. Армия не станет разоряться ради одной паршивой овцы, там и без того говна навалом. Никто меня не будет ловить и судить. Пришлют пару повесток с угрозами и пойдут себе лесом!

Я взял ее за руку, мы пошли к ней домой. За всю дорогу она не проронила ни слова, упорно глядела в землю. Чужая, холодная. Всю душу мне вынула, никаких оправданий не слушала. Хоть я и распинался:

— Лапочка, не я преступник, а уроды, которые нас туда отправляют.

Понадеялся, что со временем Натали все поймет. Мой друг, моя жена, вторая половина. Но она даже не пыталась встать на мое место.

Заладила:

— Как ты мог? Мне стыдно за тебя. Ты меня опозорил. Ты меня разочаровал.

Ночью в постели, когда я захотел ее приласкать, раздраженно сбросила мою руку и отвернулась к стене. Зашептала опять:

— Как ты мог? Нет, как ты мог?

Достала меня эта песня. Я в ярости схватил Натали за плечи и принялся трясти. В конце концов, что для нее важней: муж или мнение каких-то имбецилов?!

— Ну чем я тебе не угодил? Чего ты стыдишься? Того, что я ни под кого не прогибаюсь, не умею молчать, не терплю их подлостей? Запомни раз и навсегда, Наттали с двумя «т»! Кровь проливать — это тебе не ногти красить. Я не манекен, чтоб форму носить и берет нахлобучивать. Не желаю ни убивать, ни умирать. Я жить хочу, жить с тобой, дура ты моя ненаглядная!

Должно быть, я помял ее, сделал больно. Она так странно взглянула на меня и заплакала. Все, конец! С этой минуты я потерял ее навсегда. Но не понял, баран, что натворил. Решил, что достучался до Натали, добился ответа, чувства. Мол, лед тронулся. Ничего подобного! Она так меня и не простила. Я принялся гладить ее по голове:

— Не плачь, малыш. Все уладится. Вот увидишь, я не просто пушечное мясо, я найду свое место в жизни. Ты не пожалеешь, что связалась со мной.

Натали жалела об этом еще тогда, на скамейке. Ничего у нас не срослось. Ничего не вышло. Хоть я и засунул гордость подальше, на работу меня упорно не брали. Ни в охрану, ни в бар вышибалой, ни в распоследний бардак. Я не смог устроиться даже разносчиком пиццы. Даже грузчиком в супермаркете. «Нет, нет и нет», — отвечали мне.

— Дезертир — человек ненадежный, — пустился в рассуждения хозяин ларька на углу нашей улицы. — Они боятся, что ты сбежишь при малейшей трудности. Кладешь с прибором на общество, никого не уважаешь, так приготовься к полной независимости, брат…

Пришлось мне по рынкам таскаться, разгружать машины, ставить и разбирать лотки-палатки, грязь сгребать за всеми.

— До чего докатился! Мусорщик, поденщик. Еще наймись писсуары протирать! Думаешь, я о таком мечтала? — злилась мадам.

Когда работы по утрам не было, я замечал, как старательно красится и наряжается Натали. Взвивался от ревности, как без этого?

— Что у меня, глаз нет? Не вижу, сколько помады красной изводишь? Ты одеждой торгуешь или себя предлагаешь, а?

— Может, скоро и на панель пойду, нужда заставит. Ты ж у меня шланг шлангом!

День ото дня Натали презирала меня все сильней. Но выгнать не решалась, побаивалась. Стоило мне подняться, приблизиться, заглянуть ей в глаза, визг смолкал, она бледнела и молча выходила из комнаты. Будто кто дернул стоп-кран.

Со временем до нее дошло, что сила на ее стороне. Вот тогда она и заявила мне сухо:

— Я заслуживаю лучшего. Катись-ка ты отсюда. Чтоб духу твоего не было! И вещи чтоб забрал до выходных.

Теперь Натали смотрела мне в глаза с угрозой. Так обидно было… Я согнулся, будто она мне по яйцам вмазала. Внезапный апперкот. Все кончено. Мадам свела счеты, нанесла последний удар, указала на дверь. Больше никогда не поцелует меня, не приласкает, не возьмет за руку. Паршивый дезертир на такое права не имеет. А ведь я любил ее до дрожи, до сумасшествия…

Теперешний мистер Майк пришелся бы тебе по вкусу, лапа моя. Начальник охраны! Это тебе не комар чихнул. Уважаемый человек в костюме и при деньгах. Ладно, с деньгами пока что туго, но это дело времени. Главное, сделать первый шаг. Дальше буду расти как на дрожжах. Терпение и труд все перетрут.

— Мистер Майк!

В дверь кто-то постучал.

— Открыто!

— Спуститесь к Жану, он ждет вас в холле. Ему срочно требуется ваша помощь.

— Уже иду, сию секунду!

Все-таки жаль, что мадам Майк меня не видит. Укатила в Кольмар с какой-то обезьяной, ну и ладно! Совет да любовь. Живите долго и счастливо. Если скажу, что забыл Натали, солгу. Перед Богом — хотя где Он там сидит, не знаю, — и перед зеркалом не стану кривить душой: каждую ночь она мне снится. Раньше я ее ненавидел, теперь просто тоскливо. Уже легче, не так больно. Зато не влюблюсь больше никогда. Обломитесь! Проехали. Пусть молодое поколение мается. Мне от баб нужно сами знаете что, и только.

Сейчас у меня одна беда, одна закавыка: Жан велел с костюмом галстук носить, а я его завязывать не умею…

Мариэтта

— Будьте как дома, не торопясь осваивайтесь, приводите себя в порядок. Когда сможете, зайдите ко мне в кабинет. Я вас жду. — С этими словами Жан ушел, оставив меня в моей новой комнате.

Оказалось, что «Мастерская» находится недалеко от коллежа, где я работала. Мы проехали мимо. На перемене старшеклассники курили и болтали во дворе. Я увидела светлую косую челку Зебрански и сразу же начала задыхаться.

Наглеца выписали из больницы, вот оно что! Хищник щурился с гордым победоносным видом, высоко задрав голову. Ногу поставил на край ограды. Его окружали восхищенные, во всем послушные приспешники. Только бы он меня не заметил, Боже! Сердце бешено колотилось, по лбу заструился холодный пот.

— Жмите на газ, пожалуйста, — умоляла я шофера.

— Что с вами, Мариэтта? — забеспокоился Жан. — Я и не знал, что у вас бывают приступы паники, болезненная тревожность. Да, работы у нас с вами непочатый край!

Больше мы с ним не сказали друг другу ни слова до самой «Мастерской». Думали каждый о своем. По прибытии Жан представил мне Сильви, свою секретаршу, нескольких неприметных сотрудников и здоровенного верзилу, начальника охраны. Звали его мистер Майк. Вылитый персонаж гангстерской саги, только темных очков не хватает.

Затем Жан отвел меня в эту милую скромную комнату с голубоватыми обоями, белой мебелью, массивными старинными часами.

Как только он ушел, я легла и уставилась в потолок. Мне нужно было успокоиться, сосредоточиться, отогнать неприятные, тягостные мысли.

Через полчаса я вошла в его кабинет. Перед ним лежала внушительная пачка белой писчей бумаги.

— Ну что ж, Мариэтта, приступим. Пора отыскать корень всех ваших проблем, основной источник страхов и тоски. Расскажите, что вас гнетет, мучает, не дает расслабиться и почувствовать радость. Пожалуйтесь, поделитесь.

Он и вправду считал этот метод действенным, испытанным и надежным. Говорил убежденно и убедительно. Не учитывая того, что невозможно довериться незнакомому человеку вот так, сразу.

— Не молчите, Мариэтта. Иначе мы не сдвинемся с мертвой точки.

— Не могу, Жан. Ничего не получится. Слишком поздно.

Я так долго все вытесняла, скрывала. Вернее, лгала. Мне не выбраться из панциря, из скорлупы, из-за крепостной стены. Безупречный непроницаемый фасад моей жизни враз не разрушишь. Я сто раз повторяла, что счастлива и благодарна судьбе. Мне исключительно повезло. Безоблачное детство, беспечальная юность. Любящие, заботливые родители. Блестящая партия, которую они мне обеспечили. Умные благовоспитанные сыновья. Работа по призванию. Я никогда не жаловалась, всеми силами подавляла гнев, обиду, недовольство. Сдержанность — главная моя добродетель. Я себя искалечила, задушила. Слишком поздно. Я не смогу начать заново, внезапно стать откровенной, критичной, адекватной. Да мне никто и не поверит. Скажут, что я ломаю комедию или в самом деле сошла с ума.

Когда отец и мать казнили меня, я не кричала от боли, не сопротивлялась. Нужно было бороться, а я сдалась. Похоронила себя заживо, забросала землей их грех. Безучастно следила за тем, как грязная тина предрассудков засасывает меня с головой. Хотя была почти взрослой, семнадцатилетней! Приняла неправедный приговор без ропота. Отдала на заклание себя и свое дитя.

— Изменить свою жизнь никогда не поздно. Преодолейте страх, смелее! С годами мы теряем веру в себя, начинаем плыть по течению, думаем, что нам ничто уже не поможет. Хотя всего одно слово, воспоминание, признание способно нас исцелить!

— Всего одно слово, — заклинал меня молодой врач. — Еще не поздно отказаться. Вы несовершеннолетняя, но все равно ваше слово решающее. Прошу вас, не плачьте, подумайте, не торопитесь. В семнадцать лет непросто принять такое ответственное решение, я прекрасно вас понимаю. Но мне кажется, вы хотите оставить ребенка, верно? А что отец? Давайте спросим и у него.

— Отец? Вы же только что разговаривали с ним, доктор. Он настаивает, чтобы я сделала аборт.

— Я говорю не о вашем отце, Мариэтта. Об отце ребенка.

— Я чем-то обидел вас, ранил? У вас слезы на глазах.

— Нет, Жан, все в порядке. Это из-за пыли или цветов на окне. Я аллергик.

На восьмой неделе у эмбриона прослушивается сердце… Они вырвали сердце ребенку и мне. Задело ли это отца ребенка? Не знаю. Мой отец дал ему денег, проводил на аэродром, пожал руку.

— Возвращайся на родину, сынок. Поверь, твое место там.

Может быть, я сдалась, потому что он меня бросил? Я осталась одна и не смогла защитить малыша. Хотя все это случилось не в пятидесятые, когда женщины беспрекословно слушались отцов и мужей. Так зачем же, зачем я подписала ту проклятую бумагу? Почему не разорвала ее в клочья?

— Родители все за меня решили. Сказали, что я еще слишком молода и неразумна. Не знаю жизни. Не справлюсь. Обещали, что никогда ни в чем меня не упрекнут. Убеждали, что со временем я об этом забуду.

— Боже мой! Так вот она, причина всех бед. Незаживающая рана. Теперь я все понял.

— Отныне вы должны взять на себя ответственность за собственную жизнь. Вы и только вы принимаете решения. Все ясно, детали мне не нужны. Довольно, не мучайте себя. Вы сделали первый шаг, доверили мне свою главную боль. Остальное расскажете потом, если захотите и если будете в силах. На сегодня достаточно, не так ли? Ваша хроническая усталость, депрессия, эмоциональное выгорание, нервный срыв — называйте как хотите — вовсе не бегство от жизни. Наоборот, это попытка играть по другим правилам, занять ключевые позиции, вернуть себе самоуважение!

— Ах, если бы все было так просто! Если бы я сказала: «Хватит, ребята! Отныне у нас все пойдет иначе. Вы исполняете свои обязанности и уважаете мои права». Если бы от моих решений хоть что-то зависело…

— Вы мне не верите, сопротивляетесь. Классический случай! Иначе и быть не может. Посмотрите в зеркало и скажите, чувствуете ли вы к себе хоть что-то кроме презрения? Вы так давно себя не любите, корите за трусость, слабость, покорность. Считаете себя жалкой, ничтожной. Будьте к себе снисходительней, Мариэтта! Вот увидите, все изменится и внутри, и вокруг.

Слушала я его, слушала, а сама думала: «Наверное, он регулярно читает статьи психологов в дамских журналах и верит их обещаниям. Он добрый, участливый, деятельный. Однако не понимает, что поставить диагноз еще не означает исцелить болезнь. Психоаналитик сразу вкладывает персты в ваши язвы. Видит все узлы и затягивает их потуже. Десять лет подряд он выслушивает вас по полчаса три раза в неделю за приличное вознаграждение. И что же? Теперь вы знаете свой узел наизусть, каждую ниточку, каждую выпуклость, каждую потертость, но распутать его не в силах. Он кажется вам таким крепким, прочным, безнадежным, что от отчаяния вы горстями пьете антидепрессанты и ходите к психоаналитику еще десять лет. „Слова, слова, слова“».

— Давайте заключим соглашение, — предложил Жан. — Позвольте мне месяц, всего один месяц лечить вас по-своему. Доверьтесь мне. Обещайте, что исполните мои предписания. И все у вас наладится, клянусь! Вот здесь мы запишем ваши страхи, здесь — угрызения и сожаления, здесь — желания и надежды. Вместе их разберем и сделаем выводы. Месяц — не великий срок, вы ничем не рискуете. Но за этот месяц произойдет столько перемен, что вы удивитесь. Вы вновь полюбите себя и жизнь! На это не жалко потратить четыре недели, согласны?

От такого предложения действительно невозможно отказаться. Хотя предстоит перечислить столько неприятных болезненных моментов, столько ошибок, начиная с моего неудачного скоропалительного брака. Друзья и родственники дружно убеждали меня принять предложения Шарля, все были на его стороне.

— Тут и думать не о чем! — всплеснула руками Жюдит, когда я рассказала, что он просил моей руки. — Обаятельные красавцы с блестящим будущим на дороге не валяются. Такое раз в жизни бывает, не упусти его, скорей соглашайся!

— Страшно представить, что стало бы с тобой, если б мы с отцом не вмешались! — сказала мама. — Бог вознаградил нас за все треволнения. Наконец-то тебе подвернулась прекрасная партия! Твой жених — воплощенный идеал мужчины.

— Ну, я не стала бы сразу называть его воплощенным идеалом. Там видно будет.

— Так он не идеал? Вот новость! Из-за того, что ты его не любишь, да?

— Я не то хотела сказать.

— Довольно пустых слов, выходи за него, и все тут! Великая любовь бывает только в кино и в книгах.

Жюдит тоже не верила в любовь, считала брак сделкой, взаимовыгодным соглашением. Каждый из супругов мошенничает, хитрит и выгадывает. Все прочее — лицемерные бредни.

Я же думала, что любовь подобна горячему щедрому солнцу. Полтора года я грелась в ее лучах, различая при ярком свете то, что прежде было от меня скрыто. Я знаю доподлинно истинно непреложно: чувства выше любви не существует! Когда солнце скрылось, наступила бесконечная промозглая осень. Сердце покрылось льдом. Я убедилась на собственном опыте: без любви жизни нет.

Я назвала дату нервного срыва «день Z» в честь Зебрански, зомби и зеро. С тех пор прошел месяц. Вдруг распогодилось. Наступили ясные теплые дни. Птицы весело щебетали, взлетая из-под ног у прохожих. Каждый день мы с Жаном бродили по городу. Он знал все тихие улочки, таинственные закоулки, дворы, причудливо изукрашенные фасады, уютные садики, скверы. Рассказывал тысячи историй обо всем, что мы видели. Во время наших прогулок страхи и мрачные мысли отступали, таяли. Понемногу я прониклась к Жану доверием, поверяла ему свои тайны, воспоминания, размышления. Он слушал с трогательным вниманием, задавал множество вопросов. Его интересовала малейшая деталь, любая малость.

— Этот парень, Зебрански, он и прежде у вас учился? И много у него приятелей? Шпана всегда сбивается в стаю. Такие царьки по натуре трусоваты, а потому нигде не появляются без свиты. Расскажите о них побольше! Неужели директор вас не поддерживал? А с кем из коллег вы дружите? Ваш муж участвует в воспитании сыновей? Они вам помогают? Прибирают хотя бы у себя в комнате или нет?

Жан ни разу меня не перебил. Ни разу не зевнул, как Шарль, которому всегда было скучно выслушивать мои жалобы, хотя я так редко делилась с ним!

Незадолго до срыва мой муж высказал свое мнение обо мне с невероятной жестокостью и цинизмом.

— Твои перепады настроения предвещают климакс. Ты стареешь и не желаешь этого замечать, вот и все! Взгляни на себя, милая, тебе уже не двадцать. От правды не уйдешь. Ты хочешь, чтобы я лгал, уверял, будто ты не изменилась, однако это не так. Мы же обещали ничего не скрывать друг от друга. Так вот, Мариэтта, ты опустилась, махнула на себя рукой, превратилась в неопрятную домохозяйку, в тетку с кошелкой, стала неряхой. Ты утратила веру в себя, ходишь сутулясь, смотришь уныло. Вот почему жалкий юнец, мальчишка четырнадцати лет, смог тебя победить. Да и как уважать такую распустеху? Опомнись, бога ради! Перестань жалеть себя и перекладывать вину на других. Займись фитнесом по методике пилатеса, отправляйся в салон, сделай подтяжку лица, впрысни под кожу ботокс против мимических морщин, да что угодно, в конце концов, лишь бы выглядеть прилично! Приведи себя в порядок, встряхнись и не докучай мне больше всякой ерундой.

Бесчеловечно!

Жан утешал меня:

— Мужчины не всегда умеют выражать любовь. Ваш муж — политик, он хочет, чтобы действительность походила на глянцевую картинку и не менялась. Здесь он неправ. Время не убивает красоту, оно придает ей глубину. Но есть и доля правды в его нападках. Не уважая себя, не добьешься уважения окружающих. Не веря в собственные силы, не заставишь других подчиняться и слушаться. Вы сможете поставить себя иначе, у вас огромный потенциал. Не обижайтесь на его критику, забудьте о ней. Скажите себе: «Это его точка зрения, пусть сам с ней считается». Постоянно оглядываясь на мужа, вы словно бы надеваете чужие очки. И видите мир искаженным. Его глазами.

Давно мне не было так хорошо и спокойно. Я просыпалась с улыбкой, радуясь новому дню. Само собой, мы с Жаном говорили не только обо мне. Я расспрашивала и о других «нуждающихся». Так он называл всех подопечных «Мастерской». Были среди них и совсем нищие, отверженные, оказавшиеся за бортом. Жан помогал им выкарабкаться, встать на ноги, найти работу и жилье. Все-таки удивительный дар — внушать людям веру в себя и ближних!

Однажды посреди ночи мне пришла в голову блестящая мысль: я тоже могла бы внести лепту в общее дело! Нужно разработать курс социальной адаптации, повышения общего культурного уровня. Такие занятия принесут «нуждающимся» безусловную пользу!

С утра пораньше я прибежала к Жану и рассказала ему о своей задумке.

— Отлично, Мариэтта! Я в восторге. Браво! Здесь у вас будут только послушные, восхищенные и преданные ученики. Занимайтесь с ними раз в неделю в большом зале. Я попрошу, чтоб его освободили для вас. Скажете, когда сможете начать.

Перспектива перейти из категории «нуждающихся» в категорию волонтеров радовала меня несказанно. Я наметила ряд важных тем, продумала план многих уроков, вдоль и поперек исписала несколько тетрадей.

Изредка я с нежностью думала о сыновьях. Жан запретил мне общаться с ними и с Шарлем, пока я здесь. «Лучше выдержать паузу, сохранить некоторую дистанцию», — сказал он. По чести сказать, я не скучала по семье. Жила сегодняшним днем с возрастающим наслаждением.

Так прошла неделя, затем десять, двенадцать дней. Как-то утром я сидела на диванчике в холле и просматривала газету. Внезапно ко мне подошел Жан с толстой папкой под мышкой. Поздоровался, сел в кресло напротив, сказал, что я прекрасно выгляжу, прибавил еще какой-то комплимент. Затем набрал в легкие побольше воздуха, будто собирался нырнуть в пучину.

— Ну вот, Мариэтта, пришла пора возвращаться к домашнему очагу. Попрощайтесь с вашей комнаткой. Вас ждут сыновья, муж и ученики. Я помогу вам подготовиться к отъезду.

Мне показалось, что серый потолок обвалился и меня задавило обломками. Жан поспешно продолжил:

— Помните о нашем соглашении? Вы обещали исполнить все мои предписания. Разумеется, вам страшно. Вы надеялись пожить у нас в «Мастерской» подольше. Вам было здесь хорошо, поэтому уезжать очень трудно. Но вы должны, Мариэтта, должны! Только столкновение с реальностью покажет, насколько вы изменились и окрепли. Вы готовы встретить повседневность лицом к лицу. Уверен, что готовы.

У меня все поплыло перед глазами.

— Должно быть, вы шутите, Жан? Мне казалось, что вы все понимаете. И вдруг я слышу те же слова, что говорил мне психиатр. Вы его помните. Меня точно так же безжалостно выселяют, выкидывают, бросают в прежний водоворот и не дают опомниться. «Уверен, что вы готовы!» Откуда эта уверенность?! Вы записывали не только мои надежды, но и собственные ожидания, да? Как же вам втолковать? Я здоровая и крепкая только здесь! В «Мастерской», а не там, у себя. Я никуда не уеду отсюда. Во всяком случае, не сейчас.

На мгновение его лицо окаменело, превратилось в свирепую страшную маску гнева. На меня смотрел совсем другой незнакомый человек. Потом Жан опять стал собой, ласково похлопал меня по плечу, примирительно проговорил:

— Мариэтта, вы напуганы, и это нормально. С самого начала мы с вами знали, что отъезд из «Мастерской» станет для вас мучительным, болезненным переживанием. Однако во всем остальном вы ошибаетесь, недооцениваете свои возможности. Вы вполне способны постоять за себя. У вас прибавилось уверенности, самоуважения. Вы даже не представляете, насколько укрепилась ваша воля. Осталось только убедиться в этом на деле. Что вы вскоре и сделаете. От жизни не убежишь. Я сообщил вашему психиатру, что вы вернетесь в коллеж в следующий понедельник. Опять работа, дом, дети. Однако отныне все пойдет иначе, вот увидите! Можете мне не верить, но с очевидностью не поспоришь. Через две недели вы ко мне приедете и расскажете, как вас встретили во внешнем мире. И тогда мы с вами заключим договор о преподавании истории культуры в «Мастерской». Или не заключим, если вы передумаете.

Я онемела от возмущения. Оказывается, Жан заранее все решил за меня, продумал, предугадал! И не желает слушать никаких возражений и предложений. Да, мы с ним заключили соглашение, согласно которому я целый месяц все исполняю беспрекословно. Почему же он не предупредил, что две последние недели я проведу вне «Мастерской»? Почему счел себя вправе распоряжаться мной как неодушевленным предметом? С которым не нужно считаться, общаться, советоваться…

Жан встал и направился к выходу.

— Позвольте, Мариэтта, пригласить вас на последнюю прогулку.

Как ни в чем не бывало будем бродить и болтать!

Ответа он не удостоился. Я молча надела пиджак и последовала за ним.

Милли

К первой встрече с работодателем я готовилась тщательно и упорно.

Занималась физическими упражнениями: ходила взад-вперед на высоченных каблуках, выпрямляла спину, выпячивала грудь, сто раз садилась так, чтобы короткая юбка не задиралась и не мялась, по-разному складывала руки, изящно оборачивалась перед зеркалом к воображаемому собеседнику.

Проводила сеансы самовнушения и психотерапии: победоносно улыбалась, повторяла про себя ключевые слова («энергия», «уверенность», «воля к победе», «стойкость», «сила», «успех»), старалась представить себя маленькой девочкой, которая еще не ведает об ужасном будущем, а потому весела и смела. Мной тогда восхищались, мне завидовали. «Прехорошенькая, бойкая, бедовая! Эта далеко пойдет, не пропадет!»

Перевоплощение давалось нелегко. Ту девочку я помнила смутно. Она казалась мне чужой, непонятной, ненастоящей. Я впадала в панику: «Ничего у тебя не получится, ты непременно чем-нибудь выдашь себя и провалишься!» И отвечала себе: «Неправда, я справлюсь! Главное, верить в себя и не оглядываться. Не отступать, не сдаваться. Отныне я совсем другой человек».

Мне было очень страшно.

В огромном холле фирмы «Робертсон и сыновья» я растерялась, не знала, куда идти. И вдруг меня окликнул приятный мужской голос:

— Прелестная барышня, позвольте вам помочь.

Другая на моем месте прошла бы мимо не отвечая. Еще посмеялась бы про себя: «Прелестная барышня! Задумал подкатить ко мне со старомодной галантностью. Этот номер не пройдет!» Я же остановилась и посмотрела на говорившего с удивлением: «Неужели я перестала быть невидимкой? И кому-то показалась прелестной! Не может быть».

Мне захотелось обернуться: а вдруг я опять приняла на свой счет слова, обращенные не ко мне?

«Ну нет, теперь с тобой ничего подобного не случится. Не в этой жизни. Милли постоянно попадала впросак, но Зельда совсем другая. Это добрый знак. Первое незначительное, но вполне достоверное свидетельство, что превращение свершилось, Зельда существует, она реальна».

— У меня назначена встреча с мсье Робертсоном.

— С самим господом богом? Поздравляю!

Молодой человек рассмеялся, взглянув на мое смущенное растерянное лицо.

— Я не святотатствую, успокойтесь. И вовсе не хочу напугать вас. Здесь все зовут его «Бог Отец». Скажу вам по секрету, он об этом знает и принимает как должное. Идите прямо, вон к тому лифту и поднимайтесь на третий этаж.

Юноша подмигнул мне и быстрым шагом направился к лестнице.

Робертсон оказался благообразным пожилым джентльменом лет шестидесяти. Войдя к нему в кабинет, я сразу же оценила справедливость народной молвы: крупные правильные черты лица, звучный голос, величественная осанка, спокойные властные движения и, главное, прямой взгляд больших светлых глаз, пронзавший собеседника насквозь, будто стальной клинок.

— А вот и наша знаменитая Зельда Марин собственной персоной! Жан уже объяснил, что мне нужен менеджер, специалист по экспорту, чтобы вести переговоры с представителями иностранных фирм? Уверен, вы достойны более высокой должности, но пока что могу предложить вам только эту.

Он смотрел на меня с любопытством и некоторым смущением. Перегнулся через стол, будто хотел дотронуться до диковинки, девушки с амнезией, которая чудом выжила после пожара. Ведь это все, что он знал обо мне от Жана. Поневоле призадумаешься: «Ну надо же! Бог Отец не всеведущ и не всемогущ».

— Если вы справитесь со своими обязанностями, то, само собой, пойдете на повышение. Я первый позабочусь об этом. Вы человек необычный, поэтому мой долг — следить за вашими успехами с пристальным вниманием и непрестанно вас поощрять.

Обязанности менеджера оказались весьма тривиальными. Как самый обычный секретарь-референт я должна была, с одной стороны, взвалить на себя львиную долю работы вышестоящих, с другой — исполнять всевозможные нудные мелкие поручения. Я знала их наизусть, поскольку именно этим и только этим и занималась, пока огонь не спалил мою прежнюю жизнь. Зато условия были сказочными и абсолютно непривычными. Робертсон назначил мне огромный оклад. В прошлом я о таком и мечтать не могла. А еще гибкий график и множество бонусов… Сразу видно, что я здесь на особом положении. Придется проявить незаурядную ловкость и смекалку, чтобы оправдать доверие и подняться еще выше.

Конечно же, я поспешно подписала выгодный договор. Впрочем, по-моему, мы оба считали эту сделку лучшей в своей карьере. Робертсон буквально светился от счастья. Он крепко пожал мне руку и самолично проводил до лифта.

— Так-то лучше, — проворчал Жан, когда я вечером сообщила ему о результатах. — И незачем было капризничать и ломаться. Избалованная девчонка! Надеюсь, впредь вы научитесь мне доверять. Все, довольно, забудем о той ссоре. Давайте лучше отпразднуем ваше назначение всей семьей!

— Всей семьей, Зельда, в смысле всей «Мастерской», поскольку у вас нет ни родственников, ни друзей. Во всяком случае, вы о них не помните. Каждый человек нуждается в общении с близкими, хоть с кем-то, хоть иногда. Мы так устроены. Одинокие люди долго не живут. Это факт. Они умирают, потому что им не с кем делиться своими мыслями, чувствами, теплом. Немеют и умирают. Одинокие ни о чем не просят, ничего не получают и тают. Таков закон. Сопротивляться ему бессмысленно и бесполезно.

Последние слова Жан произнес жестко, с горечью. Он смотрел сквозь меня и, казалось, обращался к невидимому собеседнику.

— Таков закон, — повторил он. — Их убивает молчание. Поэтому некого судить и казнить, хотя жертва мертва.

— Послушайте, Жан, — поспешно перебила его я. — Не бойтесь, я умирать не собираюсь. Это в мои планы не входит.

— Очень рад, — сухо ответил он. — Мы ведь поклялись оберегать вас.

В холле поставили длинный раскладной стол. Пришло человек десять. Среди прочих Сильви, секретарша Жана, мистер Майк, державшийся, как всегда, в стороне от прочих, и женщина лет сорока с короткой стрижкой, которую я несколько раз встречала в коридоре, поскольку она жила рядом со мной, в комнате с голубыми обоями.

Жан потребовал тишины и торжественно произнес:

— Друзья, мы собрались сегодня, чтобы отпраздновать поступление Зельды на работу. Она сделала всего лишь первый шаг, ее ждет дальнейшее долгое восхождение. Однако первый шаг самый важный, он означает стремление к свободе и независимости. Отныне Зельда — хозяйка своей судьбы, созидательница собственного благополучия и процветания. Дорогие мои, эта девушка потеряла все, ее воспоминания стерты. Случай исключительный и вместе с тем поучительный. Зельда показывает нам, малодушным маловерам, что целеустремленность творит чудеса. Под целеустремленностью я подразумеваю волю к жизни, могучую, сметающую все преграды. Мы должны проживать осознанно и полноценно каждый миг, чутко, отзывчиво воспринимать все, что нас окружает и направляет. Должны доверять себе, будущему, ближним. Знать, что счастье возможно. Зельда победила смерть, преодолела пустоту. Она, как никто из нас, постигла на собственном опыте силу целеустремленности. Конечно же, впереди у нее много трудностей, сомнений, отчаяния, и все-таки целеустремленность восторжествует над всеми невзгодами, я уверен!

Жан обернулся ко мне, поднял пластиковый бокал.

— Зельда, позвольте выразить вам безмерное восхищение. Я понимаю, что вместе с прошлым теряешь накопленный опыт и полезные навыки. Вы не раз оступитесь, споткнетесь, ушибетесь. Не бойтесь: мы всегда будем рядом, поддержим вас, утешим, поймем. Вы справитесь, потому что вы не одиноки. В этом смысл существования «Мастерской», всех волонтеров и нуждающихся. Так выпьем же за ваше будущее, выпьем за победу жизни!

Меня обступили со всех сторон, принялись разглядывать, обнимать, расспрашивать. Прежде они не решались из деликатности обсуждать при мне амнезию, но теперь заговорили разом:

— Зельда, ну хоть какие-то обрывки воспоминаний у вас есть?

— Интересно, а сны вы видите?

— Отдельные картины прошлого не всплывают?

Как же меня угнетал этот праздник! Мне бы, наоборот, расслабиться, насладиться сполна их участием. А я сжалась, напряглась. Приходилось взвешивать каждое слово, чтобы не выдать себя ненароком. Да еще и голос совести заглушать. Та опять твердила: «Воровка! Крадешь их время, жалость, сочувствие. Обманом захватила превосходную должность с великолепными условиями. Корыстная дрянь! Ты не лучше тех мошенников из газет, что задействуют благотворительные фонды в своих махинациях. Ты чудовище! Воплощение зла».

В конце концов, все поплыло у меня перед глазами, ноги подкосились, я выронила пластмассовую рюмку и провалилась в небытие. Темнота, затем вспышка света. Через мгновение я очнулась на руках у мистера Майка.

— Отлично, дружище! — похвалил его Жан. — Вот это реакция!

Мистер Майк осторожно положил меня на кожаный бежевый диванчик для посетителей. Он смотрел на меня как-то странно, сконфуженно, недоуменно. Я залепетала в смущении:

— Простите, мне очень стыдно, я не хотела… Я так растрогана… И потом шампанское… Я пью его впервые… Или нет. Не знаю… Ничего не понимаю…

— Не извиняйтесь, — пробормотал он в ответ. — Всякое бывает. Не берите в голову.

Принес мокрое полотенце и положил мне на лоб.

Вечером я отчитывала себя, глядя в зеркало: «Хватит, Милли, прекрати! Зачем метаться из крайности в крайность, изводить себя понапрасну. Выбери раз и навсегда: либо ты терпишь угрызения совести, либо последствия своих поступков. Все взвесь, оцени, измерь, а потом крепко держись принятого решения, не отступай, не меняй его».

Наконец-то я осознала, что лежит у меня на плечах мертвым грузом, мешает жить и дышать. Чувство вины! Раньше я была виновата в том, что не смогла их спасти. Теперь — во лжи, в утаивании правды. Милли или Зельда, разницы нет. Мы обе обречены, безнадежно виноваты.

Я всю ночь не смыкала глаз. И к утру поняла: угрызения лучше. От чувства вины все равно не избавишься. Это как врожденное хроническое заболевание. К нему нужно притереться, с ним можно жить. Его я приму как данность, буду скрывать от окружающих и втайне страдать от острых мучительных приступов.

Мистер Майк

Вот ведь заладил: «Зови меня по имени. Для тебя я просто Жан». Нет, не могу, и все тут! Он мой начальник, отец-командир, благодетель. Сам меня нашел, сам мне все дал. Не зря же я в армии служил. Субординация — серьезная штука! И пусть там вся верхушка протухла и прогнила до мозга костей, а порядок все-таки нужен. Хорошо, когда кто-то приказы отдает, думает за тебя. Так спокойнее. Знаешь, что ты при деле, на месте. «Жан» или «мсье Жан» — никуда не годится! Запанибрата с ним я не буду. Он мне не ровня. «Мсье Харт» — дело другое, прилично звучит, уважительно. Я, как перебрался в «Мастерскую», и тыкать ему перестал.

— Мистер Майк!

— Здесь!

— Выпейте, не стесняйтесь. Вы ж это любите, я знаю.

И подталкивает ко мне банку пива. Прямо по столу — вжик! Спятил, что ли? Верно, подловить меня вздумал.

— Премного благодарен, — отвечаю. — Но мне что-то не хочется.

— Ладно вам, берите. Вы же по нему стосковались до смерти. Это не ловушка, успокойтесь.

Будто мысли мои прочитал! А баночка запотевшая так, сука, и просится: «Возьми меня!» Умильно, как шлюхи в Нджамена.

— В этом мире все можно, но только в меру. А вы, мой друг, меру знаете, не подведете. Насколько мне известно, сегодня вы не за рулем?

Тут я не выдержал и отхлебнул полбанки. Когда испытываешь человека, тоже нужно меру знать.

— Отлично! А теперь вам пора узнать, чего я, собственно, от вас ожидаю. Видите ли, помогать людям не так-то просто. В своей работе я нередко сталкиваюсь с недопониманием и упрямством. Многие в упор не видят собственной выгоды. Наши нуждающиеся и их родственники зачастую плохо соображают. В молодости я считал, что достаточно заговорить, и тебя услышат. Рассчитывал на собственный дар убеждения. Но, к сожалению, род человеческий слеп и глух. Большинство не прозреет, пока не получит пинок под зад, простите за грубость. Приходится наставлять их на путь истинный, расчищать его от сорняков и камней, заново прокладывать, протаптывать. А некоторые вообще тебе не верят, тогда без грубой силы не обойтись. Тут-то вы и появляетесь на сцене, дружище. То есть сначала я все толком объясню, терпеливо их выслушаю, приведу разумные доводы и возражения. Но если это не подействует, вы заставите негодников мне повиноваться. Иными словами, уладите по-своему неразрешимые проблемы, например отказ от сотрудничества, открытое противодействие, нежелание исполнять мои требования.

— По-своему — это как?

— На ваше усмотрение. Любые средства хороши. Я жду лишь результата. Нет-нет, не пугайтесь, крайних мер не потребуется. Вы одержите верх без труда, военный опыт вам пригодится и уличная смекалка не помешает. Просто будьте самим собой. — Он тяжело вздохнул и продолжил: — Я бьюсь головой об стену, теряю столько времени из-за проклятых недоумков! Хуже всех зловредное окружение. Некоторые только и мечтают, чтобы их ближний пропал, не выкарабкался после болезни или несчастья. Представляете, мистер Майк, иные нарочно губят своих жен, мужей, сестер, братьев, друзей, коллег. Из ревности, из зависти, по злобе. Те, мол, мешают им жить. Таких, я считаю, нужно проучить как следует, они не понимают ничего, кроме насилия. Дохляка вроде меня и слушать не станут. Зато у вас, мистер Майк, очень внушительный вид, догадываетесь, о чем я?

Еще бы не догадаться! С детства меня только то и спасало, что я здоровенный и сильный.

Первый урок выживания мне преподали на школьном дворе. Пришлось защищать мою бабулю от стаи мелких шакалов, шпаны, что ржала и дразнила ее почем зря. Полная, старенькая, она носила штаны в цветочек, которые шли ей как корове седло, да еще бигуди иногда забывала снять… Как увидит меня, давай целовать крепко-крепко, будто мы прощаемся с ней навек и не увидимся больше никогда. До сих пор, если туго приходится, так что сдохнуть впору, вспоминаю бабулю, и на душе как-то полегче.

Она делала вид, будто не замечает издевок, не видит, как молодые мамаши шарахаются от нее с отвращением. По вечерам просила у меня прощения:

— Не обижайся, Мишель, я не хочу, чтоб тебе за меня доставалось. Варикоз у меня, вот и хожу, как пугало.

Мне хотелось порвать на части всех этих гадов. Лежа в постели, я отворачивался к стене и лупил со всей дури по ней кулаком. Костяшки в кровь, да еще от деда здорово попадало за порчу обоев. Я тогда еще был соплей, тощим шкетом, не мог отомстить за бабулю как следует. Самое скверное, я и вправду ее стыдился… Злился на себя за это и за бессилье свое позорное. Трудно мальчишке стать ангелом, когда вокруг такое творится.

Второй урок мадам Майк преподнесла. И не она одна. Меня в военной форме многие уважали: и булочник, и почтальон, и хозяин бара на углу, даже полицейские. Радостно приветствовали, когда я возвращался из Африки или из Афганистана. Готовы были руки мне целовать как младенцу Иисусу. А потом, сами знаете, отвернулись все разом. Без формы я для них грязью стал, падалью, вонючим бомжом. Хотя внутри был все тот же, не изменился. Так-то!

Третий урок уличный. Торчок-сморчок и прочие нищеброды. Здесь твое место в цепочке питания напрямую зависит от мускулов, кулаков, веса, роста и умения драться.

Так что, да, мсье Харт, я вас понял, так точно, будет исполнено. Надену вместо камуфляжа костюм и галстук, расправлю плечи, и прошу любить и жаловать! Кто тут у нас не согласен с боссом?! Ну-ка, заткнулись все!

— Договорились. Отныне я буду с утра давать вам список поручений. Но есть у меня и особая просьба. Не могли бы вы присмотреть за малюткой Зельдой? — внезапно спросил мсье Харт.

Малютка Зельда! Слабенькая, тоненькая, точь-в-точь мадам Майк. И тоже упала прямо ко мне на руки. Только та была бухая, а эта в обмороке, разница небольшая, но все же есть. И опять я голову потерял, чего скрывать, от природы не уйдешь…

— У нее амнезия, поэтому она не всегда верно судит о людях и обстоятельствах. Я волнуюсь: не станут ли ее обижать в той конторе? Робертсон — мой старый друг, однако у него и без того дел по горло. Некогда нянчиться с какой-то секретаршей. Добейтесь ее доверия, расспросите о коллегах: нет ли каких неприятностей, столкновений? Одним словом, оберегайте ее, защищайте, но так, чтобы она ничего не заметила. Пусть не чувствует слежки. Свобода для нее так важна! В то же время Зельда сейчас — легкая добыча. Ведь она ничего не помнит о зависти, о вражде, о всевозможных опасностях и угрозах. Она одна-одинешенька на всем белом свете, ей нужно на кого-нибудь опереться. Скажу честно: не уверен, что вы справитесь. Помощь ей — задача непростая, требует такта, ловкости, дипломатических способностей… Обращаюсь к вам лишь потому, что вы начальник охраны, ваши расспросы не вызовут подозрений. Ответьте по совести, мистер Майк, у вас получится приглядывать за Зельдой или нет? Предупреждаю, провала этой миссии я вам не прощу! Так и знайте!

— Не беспокойтесь, мсье Харт. Мне приходилось ладить с аборигенами тех стран, где нас считали захватчиками и мародерами. Удавалось раскручивать на бабло добропорядочных граждан, для которых пьянство — смертный грех. Стратегии и тактике меня учить не надо.

— Прекрасно. Самое время применить ваши таланты на практике.

Я вылакал остаток пива и взял у хозяина список дел на сегодня. Он улыбнулся мне по-дружески.

— Я доверяю вам на сто процентов, мистер Майк, на все сто! За дело, время не ждет. Некоторые поручения не терпят отлагательств.

Над головой у босса висел календарь. Я взглянул на число. Месяца не прошло, как торчок-сморчок с дружками отходил меня трубой. Все-таки жизнь — загадочная штука.

Мариэтта

Жан напрасно благодушествовал, ничего приятного о себе и о других за последние две недели я не узнала. Поняла только, что мои близкие — родители, муж, сыновья — всегда были ко мне несправедливы, использовали меня, помыкали мной. Что сама я слабый никчемный человек, неспособный самостоятельно принимать решения, даже когда от этого зависит моя дальнейшая судьба. К тому же стоило мне увидеть неприглядную истину без прикрас, как единственный человек, называвший себя моим другом, внезапно прогнал меня прочь…

Подъезжая к дому на такси, я с горечью думала о том, что приходится поневоле признать свое полнейшее поражение и отказаться от всех желаний и чувств, которые теперь, как и прежде, не приносили мне ничего, кроме разочарования и беспросветной тоски.

Я смотрела на прохожих. В это время служащие заканчивают работу и спешат по домам. Мелкий надоедливый дождь заставлял их втягивать голову в плечи, поднимать воротник. Вероятно, многие навсегда отказались от прежних надежд. Многие затыкали уши, чтобы не слышать ядовитые издевки своих спутников. Зажмуривались, чтоб не замечать, как их унижают и подсиживают коллеги.

Похоже, мне все-таки придется купить транквилизаторы по рецепту, забытому в сумке еще с тех пор, как я впервые побывала у психиатра.

— Приехали! — сказал шофер.

— Что вы сказали?

Вот уж действительно: приехали!

Я расплатилась и с тяжким вздохом покатила к дому чемодан. В лифте закрыла глаза, чтобы не видеть свое отражение в зеркале и яркие неоновые вспышки рекламы за прозрачными стенками. Я была в отчаянии, точно заключенный, вернувшийся в тюрьму. Точно старая кляча, которая знает, что ее тащат на бойню, упирается, но не может встать на дыбы и умчаться прочь.

Не успела я достать ключ из сумки, как дверь распахнулась, и на пороге появились Макс и Тома с огромным букетом белых цветов. Они бросились мне на шею.

— С возвращением, мамочка!

Я никак не ожидала, что сыновья встретят меня с распростертыми объятьями. От неожиданности замерла и онемела. Когда прошлым летом я вернулась из больницы (мне вырезали опухоль, доброкачественную, само собой), не было и тени нынешнего воодушевления.

— Что же ты стоишь? Проходи скорей, мы тебя заждались!

В конце коридора сквозь распахнутую дверь гостиной я увидела еще один роскошный букет на низеньком столике, обычно заваленном дисками с компьютерными играми и грязными носовыми платками. Теперь он был девственно чист.

Тома ласково взял меня за руку и усадил на диван. Макс втащил чемодан. Невероятно! Раньше он не помогал мне даже нести пакеты с продуктами из супермаркета. Что за чудеса? Неужели оба так по мне соскучились? Я не сразу смогла расслабиться, принять все это как данность, отогнать мрачные подозрения. «Ну же, Мариэтта, нельзя отвергать такой подарок, это же приятный сюрприз!» — уговаривала я себя.

«Мы снова и снова ходим по кругу, страдания порождают мнительность, наш стакан всегда „наполовину пуст“, — втолковывал мне Жан. — Пережитые психологические травмы — а вам и вправду пришлось нелегко — сделали вас недоверчивой. Иногда вы впадаете в паранойю, замечаете злой умысел там, где его и близко нет. Делаете из мухи слона. Я ни в коем случае не осуждаю вас, это вполне естественная реакция, понятная, почти неизбежная. Хроническая усталость, фрустрации, разочарования искажают вашу картину мира, заставляют считать мужа врагом, а сыновей — бесчувственными чудовищами. Постарайтесь взглянуть на них иначе. Поверьте, что они способны быть искренними и добрыми. Способны любить».

— Расскажи, как ты там жила? Что делала? — расспрашивали мальчики.

Они сели рядом, обняли меня. Внимательные, ласковые. А выросли-то как! Нет, скорее повзрослели. Все-таки разлука пошла им на пользу. В гостиной чистота, порядок, уют. У меня на душе сразу стало легче.

Страх исчез, я расслабилась, вспомнила наставления Жана: «Смелей принимайте решения, настаивайте на своем, пусть другие считаются с вами! Вы изменитесь, и все вокруг изменится, вот увидите, Мариэтта!»

— Мне понадобилась передышка, чтобы хорошенько все обдумать. Так что я гуляла и думала, — ответила я сыновьям.

— Папа сказал, что ты очень устала.

До полного изнеможения. До предела. До нервного срыва. Вот что случается, когда слишком долго терпишь, вместо того чтоб четко и ясно сказать: «Нет!» Но теперь жизнь изменится к лучшему.

Я поднялась с дивана и медленно, неторопливо обошла все комнаты, одну за другой. Пахло свежестью, будто на морском берегу. Словно перед моим возвращением повсюду открыли окна и тщательно проветрили. Нигде никакого хаоса. Кроссовки не валяются посреди коридора, на кухне не разбросаны толстовки. Даже спальни мальчиков прибраны, насколько это возможно у подростков: постели заправлены, журналы и банки колы не заполонили весь пол, и — о, чудо! — шторы раздвинуты и ставни открыты. Поверить невозможно! Ведь в последнее время мои мальчики жили во тьме кромешной и вдобавок не снимали наушники.

— А когда ты снова пойдешь на работу?

Одно время, вернувшись из коллежа, я ужасно злилась, готова была поубивать своих безалаберных безответственных детей. В доме бардак, уроки не выучены, в раковине гора грязной посуды, на столе засохшие объедки. Орала на них:

— Совесть потеряли! Портите, ломаете, бросаете, потому что другие за вас приберут, починят, купят новое. По-вашему, вещи с неба падают, да? Живете на всем готовеньком. Привыкли получать что угодно без труда и хлопот. Стоит только в ладоши хлопнуть или папе sms отправить.

А потом махнула рукой. Зачем себе нервы трепать, по сто раз повторять одно и то же? Наглости мальчикам не занимать. Ты им слово, они тебе — десять. Шарль внушил сыновьям, что они пуп Земли, остальные должны их учитывать, подстраиваться под них, угождать им. Сил у них больше, энергии хоть отбавляй. Мне с ними не справиться. Ну их!

— Я выхожу на работу с понедельника. А вы как без меня справлялись? Все хорошо?

Они замялись, насупились, помрачнели, принялись переглядываться, мол, жалобы сейчас ни к чему, мама только-только вернулась… Наконец Макс не выдержал:

— Да все отлично, если бы не Констанс. Она нас замучила. Утихомирь ее, пусть знает свое место, а то зарвалась совсем.

— Кто такая Констанс?

— Разве папа тебе не сказал? Наша новая домработница. Приходит каждый день после полудня.

— Мы с папой не общались, он не мог мне сказать о ней. А что случилось с Софьей? Неужели папа ее уволил?

— Софья сама уволилась. Ей предложили место получше. Констанс злющая, сущий цербер! Правда, мама, спаси нас от этой мегеры! Она заставляет нас сортировать и класть в машину грязное. А когда ее высочество изволит все постирать и погладить, мы сами убираем одежду в шкаф… Представляешь?! И ванну мы моем теперь и в комнатах у себя прибираем. Мамзель к нашим вещам не прикасается, только проверяет, все ли мы сделали как следует. И если ей что не понравится или она просто не в духе, забирает игровые приставки и прячет! Мы уже папе жаловались, но ему все некогда, времени нет искать другую прислугу и не его это дело. У нас тут сущий дурдом! Если мы трудимся вместо домработницы, пусть платят нам, а не ей. Или давай заставим ее сдавать за нас математику! Гони ее в шею, мама, нечего с ней церемониться!

— Нечего церемониться? Гони в шею? Тебе шестнадцать, а ты строишь из себя крутого, главу мафии? Не стыдно? Что вам сделала бедная Констанс? Чем обидела? Похищение игровых приставок меня не впечатлило, так и знайте! Мальчики, я люблю вас, правда, но вы такие лентяи! Неплохо иногда расшевелить вас. Вот я вернулась и вижу, что у нас дома красота, какой отродясь не бывало. Все налажено, все по местам. Мое мнение не котируется, я пекусь о пустяках, о мелочах… Но, поверьте, они имеют огромное, решающее значение. Не стану лгать. Я хоть и не видела Констанс, но глубоко ее уважаю. Решено: она остается. Придется вам потерпеть.

— Мам, ты что, издеваешься?

— Вовсе нет. Вы уже взрослые, научитесь считаться с другими. Иногда и убрать за собой не грех. Правила изменились, привыкайте.

Я говорила о переменах и сама себе не верила. Однако неожиданное странное поведение домработницы — неоспоримое доказательство того, что удача мне улыбнулась. Мои слова прозвучали веско и спокойно, хотя на самом деле я с трудом преодолевала смятение. Не только сыновей нужно было убедить, но еще и себя саму…

— Теперь все зависит от вас, — сказал мне Жан на прощание. — Будьте верны себе, остальное наладится само собой.

Наладилось. Как в сказке.

Спасибо неведомой Констанс!

— Дорогая, вот ты и дома!

Шарль вернулся. При детях он всегда лучезарно мне улыбался. У него в запасе была и другая ехидная улыбочка, которой он часто добивал меня, измучив издевательствами и придирками. Звучный чарующий голос мужа вразумлял:

— Полно, зайка, не злись! Ты же знаешь, я человек прямой. Строгий, но справедливый. Если и пожурил тебя, так для твоей же пользы, любя.

В политике и в частной жизни излюбленным оружием Шарля были слова и улыбки…

Я подошла к нему, поздоровалась.

— Боже правый, да ты у нас просто красавица! Выпрямилась, расправила крылышки, посвежела, порозовела. Давно бы так! Наконец-то моя милая женушка стала похожа на себя!

Шарль неисправим. Его ничуть не смущало, что месяц назад он унижал меня, оскорблял, бранил, считал тяжкой обузой, угрозой своей карьере. Вздумай я его упрекнуть, он ответил бы как ни в чем не бывало: «Родная, я сделал тогда все что мог, я заботился о благе нашей семьи, я все уладил, как видишь. Любой бы на моем месте рассердился, но что было, то прошло, теперь это не имеет значения». Поэтому я молча внимала потоку его красноречия.

«Ты моя болезнь, раковая опухоль, — думала я. — Твои метастазы проникли повсюду, отравили мое сознание. Год за годом ты высасывал у меня силы, хитрый, упорный, цепкий. Но случилось чудо, я преодолела коварный недуг. Отныне ты мне не страшен. По совету Жана я сняла навязанные тобою очки и увидела мир неискаженным. Вот он ты, не придуманный, настоящий: черствый, бессердечный политикан, одержимый тщеславием. Грязный пройдоха, который использует всех и вся, но любит только себя».

Я заблуждалась, врала себе. Как те женщины, что прощают мужьям побои, оправдывают их и надеются на лучшее.

Все эти годы я верила, что в глубине души ты меня любишь, что когда-нибудь изменишься. Я была неправа. И Жан неправ. Дело не в том, что ты не умеешь выражать свою любовь. Ее просто не было и нет. Я нужна тебе, потому что у депутата правых, ревностного католика, должна быть образцовая семья. Я нужна тебе, чтобы растить твоих сыновей. Я нужна тебе, я ведь точь-в-точь соответствую твоему представлению о жене политического деятеля. Я нужна тебе как лента ордена в петлице.

Вот только мне все это больше не нужно.

Чтобы торжественно отпраздновать мое возвращение, Шарль заранее заказал столик в лучшем ресторане, невероятно дорогом, роскошном, где каждому посетителю прислуживал отдельный официант, где свечи в серебряных канделябрах озаряли белоснежные льняные салфетки и редкостные блюда.

Весь вечер мы вчетвером непринужденно болтали, будто и не было вынужденной разлуки. Я старательно смеялась над шутками мальчиков, расспрашивала, где они собираются провести будущие каникулы, и вместе с тем постоянно была начеку: Шарль следил за мной испытующе, недоверчиво. Он почувствовал: что-то не так, наша жизнь изменилась, я изменилась.

Когда ужин закончился, к нашему столику подошел управляющий.

— Господин депутат, надеюсь, вы не разочарованы. Ваше присутствие — большая честь для нас. Позвольте выразить восхищение вашей прекрасной семье.

— Благодарю, — ответил Шарль. — Семья — наилучшее из моих достижений, я горжусь ею. Но главная заслуга принадлежит не мне, а моей очаровательной супруге. Она сделала меня счастливейшим из смертных. Без нее моя жизнь немыслима!

— Да-да, понимаю вас, — управляющего смутила внезапная откровенность почетного гостя.

Сыновья восторженно смотрели на отца. Где им было догадаться, что за велеречивыми комплиментами таится угроза?

Лишь я одна знала, что Шарль — двуличный человек. Возможно, помимо разочарования, это давало мне некоторое преимущество…

Милли

Работа в фирме Робертсона не приносила поначалу никакой радости. «Бог Отец» был ко мне милостив, не спорю, зато коллеги приняли меня в штыки. Здесь было еще четыре менеджера: по закупкам, по продажам, по персоналу, по работе с клиентами. Главную среди них звали Сандра, а ее подчиненных — Виолетта, Сара и Леандри.

Прежде у меня не возникало конфликтов. Я умела лучше всех на свете растворяться, сливаться с обоями, быть неприметной, скромной, исполнительной. Прежде, до того, но не теперь. В нынешней жизни мне хотелось, мягко говоря, проявить себя в полной мере. Поэтому я внимательно следила за тремя младшими, крашеными блондинками с ярким макияжем и аккуратным маникюром. Они перешептывались, косясь на меня, уверенные, что на таком расстоянии я не услышу. Ошибаетесь, милые!

Сандре было лет тридцать, остальные — мои ровесницы. Всякий раз, наблюдая за ними сквозь прозрачную перегородку, я невольно представляла себя в их компании. Мы могли бы вместе смеяться, болтать об утренних новостях, о своих женихах, о новых ресторанчиках… Если бы та беда обошла меня стороной…

Я просто констатирую факт без обиды и зависти. Мой жизненный путь не был гладким, судьба сделала его извилистым и тернистым. Но я наверстаю упущенное, одолею все препятствия. Сил у меня хватит. Нерастраченная энергия скопилась за долгие годы и требовала выхода. Я сумею направить ее в нужное русло. Использую это мощнейшее оружие.

Девицы невзлюбили меня с первого же дня и не скрывали своей неприязни. Они меня боялись. Вовсе не потому, что догадались о моем неуемном карьеризме, — жажду лавров я тщательно скрывала под маской безупречной вежливости и невозмутимости, — а по вине «Бога Отца». Мсье Робертсон слишком лестно отозвался обо мне в разговоре с Сандрой, ведь он был уверен, что до пожара я, выпускница престижного университета, занимала высокий пост. Мисс supervisor (на визитной карточке Сандры ее должность была для пущей важности напечатана по-английски) пересказала все вкратце своим девочкам. Она старалась понизить голос, однако я слышала каждое слово.

— «Блистательная!» «Очаровательная!» «Гений!» «Самородок!» А когда я напомнила, что наш «самородок» еще сопливый совсем, знаете, что он мне выдал? «Милая Сандра, для истинного таланта возраст не имеет значения. Уж поверьте, я многое повидал и разбираюсь в людях, но такой сообразительности, смекалки не встречал еще ни разу. Вы уж позаботьтесь о ней, помогите юному дарованию раскрыться и засверкать всеми гранями. Я очень на вас надеюсь, не разочаруйте меня!»

Девицы презрительно хмыкнули, скривились.

— Восьмое чудо света! Всего-то выпрыгни из окна горящей квартиры, и вот уже ты гений, самородок!

Меня же его похвалы буквально опьянили. Боже мой! Совсем недавно никто не помнил о моем существовании. Начальство забывало, как я выгляжу и как меня зовут. И вдруг: «Гений! Талант! Самородок!» Напрасно я твердила себе, что высокая оценка Робертсона ничем не обоснована, нелепа. Мои силы удесятерились, я готова была горы свернуть.

Я воспользовалась замешательством блондинок и принялась их мистифицировать относительно моей стертой амнезией биографии, curriculum vitae. Стоило кому-нибудь произнести заумную фразу с преизбытком сложной терминологии, как я откликалась по-немецки или даже по-китайски, радостно, будто услышала нечто родное и давно знакомое. Как-то так невзначай, рефлекторно. Бедняжки пугались, воображая, что помимо английского и испанского я знаю еще как минимум два языка. На самом деле я разучивала эти реплики, находя в Интернете подходящие сайты.

Девицы спрашивали с тревогой:

— Откуда ты знаешь, как это по-китайски?

— Понятия не имею. Вспомнилось вдруг, — отвечала я, изображая, будто и сама удивлена. — Но не уверена, что перевод верный.

Они лихорадочно искали в Google, кем же я была перед пожаром. Потом я без труда находила результаты их поисков в истории браузера: «Старший менеджер по продажам, владеет французским, английским, немецким, китайским…» Цирк! Пока они бились в истерике, я потихоньку готовилась к захвату власти. Просматривала все входящие сообщения, вникала в деловую переписку, собирала информацию обо всех поставщиках и заграничных партнерах фирмы. А также о ее конкурентах. У меня неплохие навыки хакера, ведь в прошлой жизни во время каждого обеденного перерыва я оставалась в офисе с компьютером наедине.

И у Робертсона обедала одна, по крайней мере поначалу. Девицы ни разу не пригласили меня пойти с ними. Меня это нисколько не огорчало. Мне не нужны подруги, нужно лишь прочное положение в обществе, статус, престиж. Остальное приложится. Буду добиваться успеха последовательно, поэтапно. И ни за что не отступлю от намеченной цели.

Я поняла на собственном горьком опыте, что выглядеть и казаться куда важнее, чем быть. Респектабельный вид — ключ от всех дверей. Следует взять на вооружение две простые истины.

Первая: любовь, развлечения, отдых — блага, к которым все стремятся и которых я долгое время вполне сознательно себя лишала, — напрямую зависят от продвижения по социальной лестнице. Иными словами, чем выше ступень, чем больше заработок, тем разнообразнее и приятнее предложения во всех вышеперечисленных сферах. Не слушайте идеалистов и романтиков, они заблуждаются. Иллюзии не принесут вам счастья.

Вторая: большинство поверит чему угодно, лишь бы это звучало убедительно и правдоподобно.

Не судите меня слишком строго. Я вовсе не собиралась идти по трупам. Не стала циничной, бессердечной и беспринципной. Мне просто хотелось устроиться, укорениться. Практических навыков не хватало, пришлось вырабатывать определенную стратегию. Коллеги упрямо видели во мне соперницу, врага, угрозу и не желали сотрудничать. Я поневоле начала защищаться от их нападок, слушать во все уши, смотреть во все глаза, накапливать знания и умения в ожидании благоприятного момента, когда применю их и вырвусь далеко вперед. Временные вакансии, скудный заработок закалили меня, научили осмотрительности и осторожности. Эти качества очень мне пригодились у Робертсона. Сандра мечтала уличить меня в некомпетентности, а потому постоянно придиралась и шпионила за мной. Но она совершила тактическую ошибку: вместо того чтобы следовать указаниям «Бога Отца» и поручать мне ответственные, сложные задачи, к примеру, наладить поставку продукции в другую страну, морила меня занудной рутиной. Я отвечала на звонки, отправляла письма и запросы по электронной почте, оформляла и сортировала счета, договоры, тормошила поставщиков, ни минуты не сидела без дела, зато оставалась неуязвимой. На такой ерунде меня подловить невозможно.

Дни тянулись унылой чередой, позиционная война не прекращалась. Мы с Сандрой следили друг за другом. Я была упорней и выносливей. Зато ее поддерживала свита. Виолетта, Сара и Леандри выступали против меня единым фронтом, оказывая постоянное моральное давление. Демонстративно не делились со мной ни шоколадками, ни жвачкой. Громко фыркали, когда я входила в офис. «Забывали» забрать мою часть корреспонденции, если курьер появлялся в мое отсутствие. И очень обижались, что я не замечаю их детских каверз.

Втайне посмеиваясь, я делала вид, что их вообще не существует. А сама не могла дождаться обеденного перерыва, чтобы отдохнуть от надоедливых болтливых соседок. Пусть себе кушают суши и бродят под ручку по улицам, разглядывая витрины.

Сама я забегала наскоро перекусить в ближайшую булочную. Подсаживалась к длинному прилавку, заказывала кофе и салатик. Быстро все проглатывала, торопясь обратно к компьютеру. Но вот однажды в дверях, к моему величайшему изумлению, мы столкнулись с мистером Майком, начальником охраны в «Мастерской».

— Забавно, — сказала я. — Живем в соседних комнатах и обедаем вместе… на другом конце города!

Он смутился, замялся, пришлось проявить чудеса дипломатии, чтобы выпытать у него правду. Оказалось, в соседнем доме живет его мать, дряхлая немощная старушка с невыносимым характером. Невероятное совпадение! Каждый день в обеденный перерыв мистер Майк заходит к ней, приносит почту, провизию, проверяет, не закончилось ли какое-нибудь лекарство, не нужно ли что починить, выслушивает жалобы и упреки, спускается в булочную, съедает сэндвич и мчится обратно в «Мастерскую».

Его рассказ растрогал меня до слез. Кто бы мог подумать, что этот громила бережет свою мать, как антиквар китайскую вазу эпохи Мин! И говорил он со мной запросто, по-добрососедски. Будто и не помнил, что я выжившая чудом девушка с амнезией. Без восхищения и страха. Боже, как приятно побыть нормальной!

Вскоре он убежал, бросив на ходу: «До завтра! Может, еще увидимся!»

На следующий день я неожиданно для себя то и дело смотрела на часы в ожидании перерыва. И без четверти двенадцать направилась к двери.

— Что-то ты у нас забываться стала! Амнезия прогрессирует? — съязвила Сандра. — Предупреждаю: пропустишь важный звонок, накажу со всей строгостью!

Мистер Майк уже сидел в булочной с большущим сэндвичем. При виде меня он радостно улыбнулся:

— Рад видеть вас, Зельда. Ну и досталось же мне от матушки сегодня! Ее, беднягу, тоже можно понять: погода меняется, давление скачет, ревматизм, суставы болят от сырости… Старость — не радость. И все равно после материнской трепки здорово поболтать с человеком, который не станет на тебя бросаться.

— Представьте, и я вам рада не меньше. Конечно, старая больная мама меня не тиранит, зато коллеги — те еще язвы. Завидуют, ставят палки в колеса при каждой возможности, иногда нападают в открытую, а что я им сделала? Неужели им бы хотелось оказаться на моем месте, проснуться ночью, а вокруг бушует огонь? Место хорошее, мне повезло, я понимаю. Но иногда хочется сбежать отсюда куда угодно, лишь бы подальше.

— Вот те на! — развел руками мистер Майк. — А я-то радовался за вас. И мсье Харт, в смысле Жан, тоже. Он говорил, Робертсон — неплохой человек.

— Робертсон — замечательный человек, но он сидит у себя в кабинете и понятия не имеет, что творится на других этажах в его конторе. А все из-за этой проклятой амнезии. Я-то думала, что ко мне отнесутся с сочувствием, с любопытством хотя бы. Поймите, я вовсе не хочу излишнего внимания, но понимание бы не помешало. Они же боятся меня, как гремучей змеи. Я стараюсь, мечтаю о продвижении, но меня задвигают, мучают дурацкими мелкими поручениями. Робертсон дал мне ответственный пост, однако с Сандрой и ее подпевалами я никогда не смогу проявить себя в полной мере. Просто руки опускаются.

Мистер Майк внимательно меня выслушал, покивал, потрепал по руке здоровенной ручищей в знак дружеской симпатии и поддержки.

— Понимаю, Зельда. Мне и самому завистники ох как подгадили! Но вы не сдавайтесь. Единственный способ справиться — переть напролом под ударами. Плюньте на предателей и злопыхателей. Когда-нибудь удача непременно улыбнется.

Он говорил со мной ласково и негромко. Я взглянула на его татуировки и шрам на шее.

— Расскажите о себе побольше, мистер Майк. Вы говорите как пишете. Заслушаешься. И в психологии смыслите. Знаю, вы были военным, потом жили на улице, ну а до этого что?

— Говорите как пишете, — повторил он со вздохом. — Книжек я много прочел со скуки. А так… это длинная история. Может, в другой раз, ладно?

Пора было возвращаться в офис. Он спросил меня напоследок:

— Давайте условимся, чтобы нам вместе кофе пить, вы не против?

Я не ответила, он смутился, заторопился:

— Вы не подумайте, я ничего такого, просто по-дружески, поболтать-посудачить…

Я засмеялась.

— Хорошо, тогда не раньше половины первого, иначе эти стервы загрызут меня совсем.

Мы направились к выходу. И тут, заметив, что половина булочной провожает его взглядом, я впервые осознала, насколько мистер Майк отличается от остальных, не вписывается ни в одно общество. Качок в черном пиджаке. Военная выправка, огромный рост (он выше всех на голову, а меня — на две). Хорошо, что я одна знала причину его появления в этом квартале. У него ведь и мама странная. Надо же было старушке поселиться в деловой части города!

«Потому тебе с ним и просто, — сказала я себе. — Он тоже не такой, как все, тоже вне и вопреки».

Я внезапно почувствовала невероятную, неописуемую радость. Такой беззаботной давно уже не была, точнее, с двенадцати лет. На работу летела как на крыльях.

Теперь я не одинока. У меня появился друг.

Мистер Майк

Всю ночь глаз не сомкнул, ворочался с боку на бок. Хотя матрас тут мягчайший и подушка, как попка у младенца. Стыд и позор для бывшего солдата и заслуженного бомжа, что дрых за милую душу на голой земле и в грязном углу котельной.

Нет, не по чину меня наградили, что-то там наверху перепутали. За что мне такая роскошь? Никак я не мог врубиться, прикидывал так и эдак. Столько подарков в одни руки: и работа непыльная, и жилье, и бабло, да еще и Малютка живет по соседству!

Даже в зеркало на себя поглядел. Обыкновенный лошара, каких пруд пруди, без мозгов и перспектив. Детство у меня тяжелое, согласен. И потом солоно пришлось. Ну и что? Ордена за это не дают и в раю не привечают.

Ладно. Отработаю, заслужу как-нибудь. Не ударю в грязь лицом. Завяжу с бухлом, засучу рукава и за дело. Послужу Малютке верой и правдой. Жан мне сказал:

— О ней мы должны позаботиться в первую очередь. Глаз с нее не спускайте, мистер Майк, защищайте ото всех напастей. Найдите подход, добейтесь доверия. Только осторожно. У Малютки амнезия. Ей нужно почувствовать себя самостоятельной, независимой, поверить в себя. Мы ступаем по тонкому льду. Она ребенок с болезнью старушки. Если бы вы знали, как я за нее беспокоюсь!

Кстати, не всем в «Мастерской» его беспокойство пришлось по нраву. Особенно злилась Сильви, брюнетка, секретарша и бухгалтер в одном флаконе. Эта день напролет стучала каблучками по лестницам и коридорам, всеми командовала, всех строила, всем распоряжалась, будто дежурный по казарме. Пока Жан не появится, само собой. Тогда Сильви мигом прикусывала язычок, делалась тихой и скромной. Глазки потупит, губки бантиком сложит и ноготки грызет от смущения. Я, конечно, невеликий спец, но и мне было ясно: втюрилась в начальника, да и только! Так малявки смотрят на поп-звезд, а мамаши — на исповедника.

Вы бы послушали, как она заливалась, когда я впервые заявился в «Мастерскую».

— Жан — великий человек! Он исполняет высокую миссию. Если бы хоть кто-то последовал его примеру, мир стал бы лучше. Он спасает жизни. Святой подвижник, мученик! Все силы посвятил страдальцам. Вы хоть понимаете, как вам посчастливилось? Сколько сигналов SOS мы получаем ежедневно? Жан такой скромный, простой, бескорыстный. Говорю же вам: великий человек! Никакой саморекламы. Он не получает взамен ничего: ни известности, ни благодарности.

— А чего тогда получает? — спросил я не без задней мысли.

— Ах, мистер Майк! — покачала она головой с укоризной. — Неужели вы не в силах понять, что награда за доброту и щедрость таится в сердце дарящего? Жан счастлив, что его ближние обретают вкус к жизни, возрождаются, воскресают. Большего он и не просит.

Но мне все-таки хотелось узнать, во что я ввязался.

— Слушай, красавица, ты мне зубы не заговаривай. На какие шиши существует ваша шарашка? Мсье Харт обещал мне зарплату, я ему верю на слово. Открой мне секрет: откуда он бабло берет? Малютка и все остальные платят вам за услуги? Или вам государство башляет?

Она брезгливо поморщилась.

— О деньгах не беспокойтесь, зарплату вам будут выплачивать в срок, без проблем. Об этом волноваться не стоит. Деньги приходят, уходят. Крутимся потихоньку. Благотворители жертвуют, в разных программах участвуем.

Меня здорово позабавила вся эта восторженная чушь. На Жана она чуть ли не молилась. Но и со мной была не прочь познакомиться поближе. Сразу видно. Начальник, он начальник и есть. Далекий, неприступный. Типа сказочный принц. О нем она мечтала по ночам в своей девичьей спаленке в цветочек. Чистенькой и прибранной. Не спрашивайте, как я догадался. Шила в мешке не утаишь. Небось, слезы по нему лила и слюни пускала. Раззадорит себя, разбередит. Сердчишко бьется! А потом хватит черного горького кофейку, оно и отпустит. В голове прояснится. Причешется, припудрится и в «Мастерскую» бегом.

Однако живой человек одними идеалами сыт не будет. А для этих дел и простой смертный сгодится, даже ваш покорный слуга. Повела меня Сильви бумаги оформлять, а сама руку жмет, плечиком прижимается. Я и понял: зеленый свет. Тут мы с ней похожи: многого не просим, довольны тем, что есть. Не плюй в колодец, как говорится. И нос задирать ни к чему. Вот и поладили.

Устроился я, начал обживаться. Прошло дня четыре. Как-то раз все с работы ушли, «Мастерская» опустела. Около восьми вечера в дверь «тук-тук-тук». «Кто там?» — «Сильви».

— Я вам не помешала?

Пошла хвостом вилять! Знает же прекрасно, что я один и делать мне нечего. Ни компа, ни телевизора. Только приемник старый, как говно мамонта, чтоб трансляции матчей слушать, да пара газет из холла — почитать в туалете.

— Проходите, — говорю. — Очень рад.

— Я вот подумала, неплохо бы нам с вами поговорить по душам. Мы же теперь коллеги, — прощебетала с дежурной улыбочкой.

Ногти ярко-красные, так и горят. В руках бутылка. И не просто пойло, а дорогое сухое красное. Я присвистнул. Она торопливо объяснила:

— Нам в «Мастерскую» целый ящик прислали. Часто дарят то шоколад, то вино, то еще что-нибудь. Жан и оделяет сотрудников.

Разговор по душам не понадобился. Сказала только, что не замужем, что у Жана работает уже десять лет, а живет неподалеку, в квартирке под самой крышей. Потом спросила, в каких я странах побывал, пока служил. Я стал перечислять, а она не дослушала. Прыгнула вдруг ко мне на колени и поцеловала, да так умело, страстно — я прям восхитился. Разделась. Не красавица, но чертовски мила. Кругленькая, горячая, аппетитная. Так и съел бы. Попка пышная в родинках. Мне давно ничего не перепадало по этой части. Поэтому я мигом пришел в боевую готовность. Сотрудничество осуществилось при полном взаимопонимании. Иначе и быть не могло.

Одевалась она, беззаботно посвистывая, будто мы с ней просто в картишки перекинулись. Весело покрутила лифчиком над головой, как лассо. Попкой помаячила, втискиваясь в юбчонку. Я валялся на кровати и наблюдал за ней. Наклонилась ко мне. Чмоки-чмоки в обе щеки, по-дружески. Подмигнула: «Пока, мистер Майк! До завтра!»

Признаться: удивила! Обычно, если переспишь с девчонкой — не о профи, конечно, речь, — изволь потом час рассказывать, какая она зашибенная. Клянись, что тебе с ней было замечательно, что вы непременно снова увидитесь, что она раскрасавица и все в таком духе. «Нет, я действительно тебе нравлюсь? Я не толстая?»

Сильви ничего не требовала. Сама все знала, все умела: где поцеловать, где погладить. Двигалась быстро и легко, дышала ровно. Поцелуйчик и: «До скорого, привет!» На пороге обернулась. Но не про любовь спросила, про другое:

— Мы ведь никому об этом не скажем, да?

Была у ней, видно, слабенькая надежда на то, что в один прекрасный день Жан обратит на нее внимание как на женщину. Она мечтала стать его любовницей, а не просто соратницей, сотрудницей, бухгалтершей-секретаршей. Понятное дело, я Сильви успокоил, кивнул. Мне тоже слухи о наших шашнях ни на кой не сдались. Я боялся Малютку спугнуть. Старый дурак, балбес! Ей-то все равно, с кем я путаюсь. Она об этом и думать не станет. Для нее я приятель, сосед. На большее и рассчитывать нельзя. Мои девки ее не касаются.

Сильви пришла снова, потом еще и еще. Повадилась. Затем пригласила в гости, мол, у нее безопасней, не нужно прислушиваться к шагам в коридоре, можно стонать, кричать, стучать, включить музыку. Ну и накормит она меня, если проголодаюсь после спорта этого. Я ответил: «Идет!»

Обстановка у ней оказалась, точь-в-точь как я представлял. Бабе тридцать пять, а спаленка будто у подростка. Рюшечки, цветочки, кружева. На тумбочке лампа под кремовым абажуром. Всюду подушки. Розовые и цвета пармской фиалки. Прежде я о таком цвете и не слыхал. Натали, наоборот, признавала только черное и белое. Обожала повторять: «Ультрамодный графический минимализм». Слова-то какие! Мрачно, странно, однако после слепящих желтых песков, надоедливой зеленки и бурых пятен крови на носилках я отдыхал душой. Мне и самому неясно, что нелепей: дурацкие пестрые цветочки или черно-белое пижонство моей бывшей.

Мы с Сильви встречались все чаще. Я бы, может, попридержал коней. Однако грех жаловаться. Любви слишком много не бывает. К тому же это меня ни к чему не обязывало. Никаких обещаний и клятв я не давал. В ней уживались два разных человека. Бесшабашная девчонка, которой все нипочем, и сестра милосердия, что жертвует собой ради ближнего и свято исполняет свой долг. Ни та, ни другая мне особо не нравилась. Но выбирать и капризничать не приходилось. Жри, что дают.

Иногда она заговаривала о работе, обсуждала со мной нуждающихся. Зельда интересовала ее больше других, Сильви следила за ней с особым вниманием. Всем было любопытно, долго ли продержится девчонка одна в пустоте, вернется ли к ней память и, если вернется, какую картину соберет из осколков. Я-то не сомневался: Малютка когда-нибудь вспомнит своих родных, друзей, жениха (у такой красавицы как не быть жениху!) и бросится к ним со всех ног, а меня мгновенно вычеркнет из списка, как когда-то сделали все остальные. Девочка с болезнью старушки. Хрупкий лучик во тьме. Вот будет весело! Катастрофа! Землетрясение!

Я курил у окошка в спальне Сильви и хмуро смотрел на небо.

— И о чем мы задумались?

— О прошлом, о настоящем, о будущем.

— Пусть будущее тебя не тревожит. Оно обеспечено раз и навсегда, ведь ты попал к нам, в «Мастерскую». Жан никогда никого не обманывает и не бросает. Если твои услуги больше не понадобятся, он найдет тебе другую работу. Только смотри, не разочаровывай его!

— В смысле?

Она рассердилась.

— Думай своей головой! Жан ждет от других лишь преданности и послушания. Выполняй добросовестно все его указания, и никаких проблем не возникнет!

Мне не понравилось раздражение в ее голосе, будто я сморозил невесть какую глупость. Ее послушать, так я должен Жану пятки лизать. Я, конечно, многим ему обязан, но гонять себя как мальчишку не позволю. Пусть зарубят себе на носу: мистер Майк — стреляный воробей и давно уже вышел из пеленок.

— Добросовестно выполнять указания мсье Харта довольно беспонтово, — озлился я в ответ. — Может, цели у него и благие, однако приходится нередко идти против совести и нарушать закон. Изворачиваться, хитрить, притворяться. А мне все это — как нож под ребра. Я потому из армии ушел, что тупо выполнять приказы задолбало.

— Из армии ты зря ушел, это ежу ясно, — вдруг отлила Сильви как последняя стерва.

Меня от ее подлости затошнило. Она поняла и мгновенно сменила тактику. Заговорила так ласково, будто малыша баюкает:

— Наверное, ты просто недостаточно доверяешь ему. Жан — провидец, пророк. Он видит то, что от нас сокрыто. Поэтому мы должны подчиняться ему без возражений и сомнений. Он вправе требовать повиновения.

— Знаешь, как мне трудно лгать Зельде?

— А зачем ты ей лжешь?

— Приходится. Ведь он велел присмотреть за ней, стать ее тенью, ангелом-хранителем, доверенным лицом, другом, на чье плечо она всегда сможет опереться. Я как разведчик, двойной агент. Вот и сочинил себе легенду. Про больную мать. Зельда думает, что мы встретились случайно. Каждый день рассказывает мне обо всем, жалуется, делится, что-то советует и у меня совета просит. Я ее обманываю и ненавижу себя за это. У бедняги и так кругом одни засады и ямы.

— Напрасно вы все носитесь с этой фифой. Не такая уж она и несчастная. Сумела из пожара выгоду извлечь. Бывают случаи и похуже. Черт! Да не лжешь ты ей, а помогаешь! Пойми это, бестолочь.

После того разговора я про Малютку ни гу-гу. Сильви сама о ней болтала, особенно как хватит лишку. Выпивка ей язык развязывала, ханжество и фальшь смывала напрочь. Не только Зельде, всем доставалось на орехи. Особенно бабам. Она готова была перемывать им кости с утра до вечера.

— Нет, мистер Майк, будь я на месте Жана, — тут Сильви тяжело вздыхала и, как всегда, укоризненно качала головой, — я бы половину его нуждающихся повыгнала. Не говорю об особых случаях. Услуга за услугу, это я понимаю…

— Что еще за услуги?

— Это я понимаю… Взять, к примеру, Мариэтту Ламбер. Стал бы он возиться с этой бледной немочью, если б нужда не заставила? Спасать богатую самку с депрессией, будто у нас других дел нет. А уж она-то хороша! Пока здесь жила, только и мечтала, как бы уединиться с Жаном в кабинете или на прогулку с ним улизнуть. Хорошо, хоть вытурили ее, идиотку…

С Сильви все ясно. Ее ревность гложет, прет изо всех щелей. Но Жану она и впрямь верно служит. Себя не щадит, сносит все его придирки, капризы, нагоняи. Слышали бы вы, как он рычит на всю «Мастерскую»: «Мер-р-ртен!» (когда недоволен чем или просто злится, всегда виноватого по фамилии зовет). Тиранит ее, изводит, а она молчит. Ему даже стыдно становится, и он при всех извиняется перед ней, вроде шутит: «Бедняжке Сильви давно уготовано место в раю. Целых десять лет она меня терпит».

Сильви гоняет своих подчиненных, Жан гоняет ее. Но она готова на любые муки, на все, что угодно, лишь бы занимать особое место при его величестве. И буквально лопается от гордости, если тот ее похвалит. Иногда Сильви разорется, а тут Жан ее позовет… Ну и картина! Прямо аджюдан-шеф, которому гранатой обе ноги оторвало на плацу, пока он солдат дрессировал.

Вот сошлись бы они, — парочка вышла бы — зашибись!

Мариэтта

Когда мы после ужина возвращались домой, Шарль съязвил:

— Ну, по крайней мере, аппетит к тебе вернулся.

«Опять ты за свое!» — подумала я с досадой. Излишний вес долгое время был любимейшей мишенью его острот. Муж не давал мне покоя, высмеивал, унижал, докучал бесконечными замечаниями. Спрашивал в присутствии официанта: «Дорогая, как ты думаешь: бараньи мозги потянут на триста калорий?» Говорил при своих друзьях: «Мариэтта, тюлень мой ненаглядный, тебе добавки не полагается. Ну-ну, не смотри на меня так! Уж и пошутить нельзя. Тюленьи детеныши, бельки — прелестные существа, милее на всем свете не сыщешь!»

Заметьте, я сказала «при своих друзьях», не «при наших друзьях», не просто «при друзьях». По мнению Шарля, у меня друзей не должно быть в принципе. Из всех моих подруг уцелела только Жюдит, да и с той мы видимся раз в год, если повезет. Остальных он распугал, разогнал непрестанными насмешками, сарказмом, высокомерием. Стоило мне к кому-нибудь привязаться, как Шарль заявлял: «Мариэтта, глупышка, как ты можешь общаться с этой тупоголовой уродиной? Она дурно на тебя влияет. И говорит такое, что хочется придушить ее на месте!»

Все эти годы я не сопротивлялась. Покорно терпела, решив, что прошла точку невозврата, что у меня не хватит сил, остроумия, сообразительности, чтобы ему противостоять. Меня засасывали зыбучие пески, я вообще не понимала, на каком я свете. Ведь все вокруг считали Шарля обаятельным, безупречным, красноречивым. Я никому не открывала правды, не рассказывала, во что он превращается, когда двери заперты и посторонних нет рядом. Со мной Шарль становился циничным, грубым, пошлым, вульгарным, от интеллигентности не оставалось и следа. Зато на людях преображался до неузнаваемости, речь становилась изысканной, отточенной, изящной.

Теперь я сбросила шесть кило, поскольку меня полгода ежедневно мучила рвота. Я не вызывала ее нарочно, поверьте. Наоборот, испугалась, побежала к врачу, сдала все анализы, но причину так и не выяснила. Видимо, рвотный рефлекс возник у меня на опостылевшую повседневность. Меня рвало от отвращения.

Лишнего веса как не бывало.

Я посмотрела Шарлю прямо в глаза и непринужденно сказала:

— Да, я проголодалась. И что в этом плохого?

Следовало быть агрессивней, но и такой ответ — блистательная победа, на мой взгляд.

В спальне он попытался меня приласкать. Я выскользнула из его объятий. Пока что мне не хватило храбрости бросить Шарлю в лицо: «Как ты мне опротивел! Я ненавижу тебя, отвергаю всем существом. От твоих прикосновений меня мутит и передергивает. Мне надоели твои уловки, ужимки, тирания и муштра». Пришлось солгать, сослаться на временное недомогание.

На следующий день я по возможности избегала мужа и старалась не думать о нем. Когда-нибудь я осмелею и открыто выступлю против него, исполню свою мечту, произнесу заветное слово «развод». Хотя смертельно боюсь последствий, знаю, что Шарль будет в ярости, и не представляю, как справлюсь со всем одна. Решающий бой впереди. Пока что предстоит выиграть другое сражение. Нужно вернуться в коллеж и там, по совету Жана, установить новые правила, иначе взяться за дело, отважно отражая нападения Зебрански, не обращая внимание на недоверие коллег. Зато Жан в меня верил. Старался убедить, что перевес на моей стороне.

— У Зебрански было время поразмыслить о своем поведении. Все-таки он вас до психушки довел — за это по головке не погладят. Вот увидите, он не станет опять нарываться на неприятности. Вполне возможно, он вас теперь опасается. Как-никак вы его с лестницы спустили в состоянии аффекта. А вдруг в следующий раз совсем пришибете?

— Я не спускала его с лестницы. Я всего лишь дала ему пощечину, а он потерял равновесие и сам скатился вниз.

— Не сомневайтесь, он все равно задрожит от страха и поднимет белый флаг.

В понедельник утром я поднялась на час раньше обычного. Решила привести себя в порядок. Сделала несколько дыхательных упражнений, как в «Мастерской», приняла контрастный душ, нанесла на лицо экспресс-маску, которая, если верить рекламе, «преображает кожу, возвращая ей свежесть и здоровое сияние». Смыв маску, тщательно подкрасилась. Но, поскольку я все-таки нервничала, стрелки мне не давались, пришлось рисовать их снова и снова.

Раньше, уходя на работу, я надевала просторную бесформенную одежду, удобную, не стесняющую движения. Широкие мягкие брюки, растянутые свитера, водолазки. О стиле не задумывалась. Но на этот раз выбрала свое любимое платье, короткое, черное, простенькое, но со вкусом. Оно отлично подчеркивало фигуру, так что даже водитель автобуса засмотрелся на меня.

Всю дорогу до коллежа я нервно постукивала ногой, прижималась щекой к холодному стеклу и воображала всевозможные ужасы, не дававшие мне покоя последние дни. Я приняла четвертинку последней таблетки бета-блокатора, которую бережно хранила в кармашке сумки с тех пор, как врач отказался выписывать мне лекарства этой группы. Я сдуру проговорилась, что нарушила обещание и пила их каждое утро перед работой, а не по особым случаям, как мы договаривались.

Вот и моя остановка. Знакомое громоздкое здание, серый асфальтовый двор, черно-белая плитка холла, кучи разноцветных рюкзаков возле облупленных дверей… «Что ж, Мариэтта, — сказала я себе. — Ты вернулась туда, где все началось, где с тобой и впредь может случиться что угодно. Готова ли ты начать с чистого листа? Удалось ли твоим помощникам в „Мастерской“ починить и наладить твой внутренний механизм?»

— Здравствуйте, мадам Ламбер, — приветствовал меня Виншон, как всегда наблюдавший за потоком учеников, сложив руки за спиной. — Как приятно снова вас видеть! Вы прекрасно выглядите!

Судя по всему, он искренне мне обрадовался. Потом вдруг смутился, забормотал:

— Этот ваш… Как бы сказать? Перерыв? Отдых? В общем, отпуск пошел вам на пользу… Мадам Ламбер, вы… неотразимы! — Виншон подошел ко мне, сочувственно покачал головой, взял за руку и проговорил вполголоса: — То, что с вами случилось, бросает тень на весь коллектив. У нас с вами непростая профессия, поэтому мы должны с особенным вниманием относиться к тем, кто нуждается в помощи, помогать друг другу, поддерживать коллег. Признаю, в вашем случае начальство проявило халатность… И вот результат! Ну, не стану вас задерживать, ученики и вправду заждались. Скоро экзамены, нужно усиленно к ним готовиться. Представьте, мадам Ламбер, я так и не смог найти вам замену… Да-да-да… Управление учебного округа не на высоте, согласен. Итак, время не ждет, придется осваивать программу в кратчайшие сроки. Но вы, уверен, разделаетесь с ней в два счета!

Я натянуто улыбнулась и поднялась на второй этаж, где с нетерпением ждал меня мой класс.

В другом конце коридора, прислонившись к стене, стоял Зебрански и вещал что-то своим верным подданным. От страха у меня живот подвело и в горле пересохло. «Мариэтта, не поддавайся, — велела я себе. — Лучше подумай о бликах солнца на мелководье, о теплом ветре, что ласкает твои голые руки, колышет кроны деревьев, раздувает костер. Ему все нипочем: огонь, пространство, время. „И это пройдет“, Мариэтта. Твой стакан наполовину полон, а не пуст. Вспомни о прогулках с Жаном». Ноги, не подгибаясь, спокойно несли меня вперед. Наверное, под действием лекарства. Я поравнялась с Зебрански, старательно глядя в другую сторону, высоко подняв голову, надеясь, что удастся войти в класс первой. Но он вдруг отделился от свиты и направился ко мне.

— Здравствуйте, мадам, — приветствие прозвучало корректно, без малейшего подвоха, если бы я не знала Зебрански, то сказала бы, что ко мне подошел приятный вежливый мальчик. — Как вы? Все хорошо?

— У меня все отлично, спасибо. А как ваше запястье? Срослось? — К собственному величайшему удивлению, я ответила сразу же, без запинки, непринужденно.

— Вы же знаете, травма была пустяковая, — кивнул он.

Зебрански поспешно поднял свой рюкзак, вернее, холщовый черный мешок, разрисованный черепами, и велел остальным идти в класс. Ученики послушно последовали за ним и тихо заняли свои места. Мне не пришлось ни о чем напоминать. Пока я вешала пиджак на спинку стула, они дружно достали тетради и открыли учебники на нужной странице.

Милли

Все переменилось внезапно и совершенно случайно. В тот день погода капризничала — то дождь, то солнце, — приближалась гроза, люди нервничали, повсюду на улицах образовались пробки. Я смотрела на скопление машин из окна офиса, наслаждаясь временным затишьем. С понедельника Леандри и Сару отправили на курсы повышения квалификации, а несчастную Виолетту положили в больницу на сохранение. Она рассказала нам, что беременна и что недавно у нее началось кровотечение. Зловещий симптом!

Так и вышло, что мы с Сандрой остались одни. Надо сказать, что, лишившись верных союзниц, она стала менее враждебной.

На утро у нее были назначены две важные встречи. Одна, менее существенная, на девять часов на другом конце города. Вторая, судьбоносная для фирмы, на половину двенадцатого. Сандре предстояло вести переговоры с посредником крупного китайского концерна, мсье Вэй Мином. Я предложила ей помощь, сказала, что обыденный разговор с нашим давним субподрядчиком Возелем вполне по силам и мне, однако та отказалась. Предпочла изматывающую мотогонку по отвесной стене разумному распределению обязанностей, лишь бы не дать мне вырваться на передовую и одержать даже самую пустяковую, незначительную победу.

В десять тридцать конференц-зал был готов к приему гостей. Я проветрила помещение, разложила блокноты и ручки с надписью «Робертсон», приготовила угощение: буду подавать им черный кофе, зеленый чай, шукеты — горячие заварные пирожные — и сухофрукты. Без четверти одиннадцать мне позвонили с проходной и сообщили, что мсье Вэй Мин с сопровождающими прибыл.

Сандры нет как нет. Я попыталась с ней связаться, мне ответили, что она «временно недоступна». Уже начало двенадцатого. Сандра по-прежнему отсутствует. Прибежала испуганная стажерка, зашептала: «Мсье Вэй Мин выражает недовольство и нетерпение». Я лихорадочно перебирала в уме возможные алгоритмы действий. Доложить о неприятности Робертсону лично? Не получится: я только что встретила на кухне, где мы сервировали закуски, его секретаршу, и она сказала, что «Бог Отец» занят, у него встреча с каким-то англичанином. Позвать на помощь второго коммерческого директора, мсье Брежона? Не вариант: он давний недоброжелатель и соперник Сандры, мечтающий оттереть всех нас от азиатского сектора. Умолять мсье Вэй Мина подождать еще какое-то время? Боже, уже четверть двенадцатого! Объяснить ему, что Сандра задерживается по непредвиденным обстоятельствам? Или просто заменить ее вот так с ходу, без подготовки? С одной стороны, последствия могут быть самыми плачевными. С другой — мне вдруг представилась уникальная возможность покончить с прозябанием, на которое меня обрекли недоброжелательные коллеги.

Второго шанса может и не быть, жди его потом до старости! Итак, мой выбор вполне понятен и оправдан.

Я пригладила волосы и аккуратно их заколола, расправила юбку, одернула блузку, застегнула верхнюю пуговицу. Спустилась вниз и предстала пред светлые очи мсье Вэй Мина в качестве заместительницы Сандры. Поклонилась, произнесла приветствие на мандаринском диалекте. Теперь он глядел на меня куда благосклонней. Продолжила по-английски, поскольку по-китайски ничего, кроме слов вежливости, не знала. Заверила, что смогу ответить на все вопросы и разрешить любые сомнения. Тут не солгала, коль скоро именно я по приказу Сандры готовила всю документацию для этих переговоров, вникая в малейшие детали и тонкости.

После непродолжительной паузы мсье Вэй Мин улыбнулся и последовал за мной в конференц-зал.

Переговоры длились целый час. Я взяла на себя смелость включить в контракт дополнительный пункт об ограничении сроков выплат, очень выгодный для Робертсона в финансовом отношении.

Демонстрировала на интерактивной доске колонки цифр, давала необходимые пояснения, а сама с опаской поглядывала на дверь: не ворвется ли Сандра в зал посреди моей презентации. Однако она так и не появилась. Мсье Вэй Мин подписал соглашение, мы пожали друг другу руки в знак успешного сотрудничества наших предприятий. И потом еще мирно пили зеленый чай за светской беседой о мировом экономическом кризисе. Вскоре представители китайского концерна отбыли, вполне довольные тем, что заключили выгодную сделку.

У меня сердце прямо выпрыгивало из груди, я никак не могла успокоиться: такая удача! Тут в офис влетела Сандра, красная, запыхавшаяся, растрепанная. Вне себя от волнения и злости.

— Ни за что не угадаешь, что у меня стряслось, — прошипела она и выругалась. — Мне и Возель напакостил, отложил встречу на полчаса, целых полчаса! Представляешь? Это еще ничего, я бы успела, хотя времени оставалось в обрез. Я все предвидела, все рассчитала заранее, но вдруг — бац! У меня лопнула шина на переднем колесе. Еще один сюрприз! Черт! Что за день такой поганый! Слушай дальше, приключения только начинаются. Какой-то прохожий предложил помочь, мол, сменить покрышку — плевое дело. Пять минут, и все. Нужен только специальный ключ, чтобы снять противоугонное устройство. На дорогих машинах они повсюду. Лишняя возня, а толку нет. «Лучше бы вы, дамочка, купили что подешевле». Я полезла в бардачок, проклиная все на свете: ключа нет. Третий сюрприз меня доконал. Пока я искала ключ, прохожий исчез и сумку мою прихватил! Мразь! Сволочь! Чтоб ему провалиться! Вернулась к Возелю, стала звонить тебе, чтобы ты попыталась застать Вэй Мина в гостинице и предупредила его, что переговоры откладываются. У тебя отключен мобильный. Чем это ты занималась, кстати? По твоей милости я там целый век проторчала как идиотка, слушая дурацкий автоответчик. Пришлось бежать в полицию, так и не дозвонившись. Ведь в сумке остались все мои документы и ключ от квартиры! Гнусный вор мог мигом меня обчистить. Хорошо хоть добрый дежурный дал мне карточку на метро, не то бы я целые сутки топала сюда пешком. Я в полном дерьме! Ни денег, ни мобильного, ни ключей, ни документов. Без сумки я как без рук. А что Вэй Мин? Рвет и мечет? Придется как-то его умаслить, иначе «Бог Отец» покарает нас за грехи. Не повезет, так не повезет. Что ты им всем наврала в мое оправдание?

Она рухнула на стул, совсем обессилев после бешеной гонки. Я набрала в легкие побольше воздуха, готовясь сообщить ей ошеломляющую новость.

— Вэй Мин не согласился перенести переговоры на другое время, так что они состоялись, Сандра. Брежона я не стала просить, ты же не велела к нему обращаться, предупреждала, что он тебя подсиживает, поэтому провела их сама.

— Ты сама провела переговоры с Вэй Мином?! — так и взвилась моя начальница, у ней явно открылось второе дыхание. — Дура несчастная, что ты наделала?! Робертсон очень дорожит этим посредником, а ты посмела его унизить! К самому Вэй Мину послали жалкую секретаршу! Зельда, это скандал! Международный скандал! Ты допустила непростительную ошибку!

Последние слова она произнесла уже спокойно, с глубоким удовлетворением.

«Наконец-то наше восьмое чудо света срезалось. Непростительная ошибка, серьезный промах! Теперь ее вышибут отсюда под зад коленом. Доигралась, милая!» Однако я протянула ей папку с документами, подписанными китайским представителем.

— Нет-нет, Сандра, успокойся. Никакого скандала нет и близко. Вэй Мин не догадался, что я мелкая сошка, последняя спица в колеснице. Он заключил договор с нашей фирмой на вполне приемлемых условиях.

Сандра внимательно прочитала и побледнела.

— У тебя хватило наглости добавить пункт об ограничении сроков выплат, и он это подписал?! Ты и впрямь ненормальная!

Она в ярости швырнула папку на стол и продолжила осыпать меня бранью. Пусть буянит в свое удовольствие! Мы обе отлично знали, что этот раунд выиграла я.

В булочную я летела на крыльях. Мистер Майк уже сидел там, облокотившись о прилавок, и потягивал пиво. Не знаю, что на меня нашло. Я бросилась к нему на шею.

— Мистер Майк, сегодня великий день! Поздравьте меня. Сейчас расскажу все по порядку. Помните, вчера я говорила, что у Сандры намечено две деловые встречи? И что она не пожелала отправить меня к Возелю, хотя он всего лишь давнишний субподрядчик? Пожадничала, не поделилась такой малостью, и вот результат. Ее Бог наказал. Подсекло злополучное стечение обстоятельств. Она задержалась, не смогла приехать, опоздала. Другие переговоры, важные, ответственные, с уважаемым посредником китайского концерна провела я! Я заключила договор с китайцами на самых распрекрасных выгодных условиях! Поверьте, я не хвастаюсь!

Мистер Майк радовался вместе со мной от всей души, угостил меня кофе, пошутил:

— Давай чокнемся за твой успех! Ой, простите, я не хотел, случайно вырвалось, — смутился он.

С этой минуты мы перешли на «ты».

На следующий день я пожинала лавры. Вэй Мин в беседе с Робертсоном упомянул обо мне, назвал «очаровательной» (да-да-да, именно так!) и выразил надежду, что я и впредь буду вести с ним переговоры. «Бог Отец» вызвал меня к себе на седьмое небо, поздравил, поблагодарил.

— Дорогая Зельда, я с первого взгляда понял, что вы особенная, талантливая, не такая, как все. Отныне проходные рутинные обязанности не будут отнимать у вас время. Вы даже не представляете, какую выгоду получит фирма благодаря тому, что вы достигли изменения пункта о выплатах! Вэй Мин — эталон, образец, его примеру последуют остальные. Вы создали прецедент. Раз Вэй Мин принял наши условия, и для других они закон. Мелкие ручьи вольются в широкую реку нашей прибыли.

Робертсон сразу же назначил меня третьим коммерческим директором, теперь я подчинялась ему напрямую, а в остальном обрела полнейшую независимость. Я переехала на другой этаж, мне предоставили собственный кабинет, обещали поручать только ответственную и интересную работу и значительно повысили оклад, само собой.

Настоящее чудо! Вечером, возвращаясь в «Мастерскую», я вспомнила слова медсестры: «Счастливый случай! Судьба улыбнулась вам, мадемуазель». И вновь ощутила угрызения совести. Повышения, как и всего остального, я добилась с помощью лжи, а также череды случайностей и недоразумений. Робертсон радовался моей победе потому, что был уверен: прежде Вэй Мин решительно отвергал пункт об ограничении сроков выплат. На деле все обстояло иначе. Сандра, отсылая китайцу для ознакомления копию договора, боялась осложнений и вообще исключила этот пункт. А Робертсону сказала, будто представитель концерна наотрез отказался обсуждать тему выплат. Так что благодаря хитрости Сандры, сопротивления я не встретила. Моя победа ничтожна.

Да и никакие героические усилия не помогли бы мне так быстро добиться успеха, если бы не моя мнимая амнезия. Разгадка проста: Робертсону хотелось сделать доброе дело.

Хоть я и выбрала угрызения совести вполне сознательно, чтобы начать жизнь заново, с чистого листа, мне не нравилось мошенничать. Судьба вовсе не улыбнулась, я обманула ее, вот и все. Построила свое счастье на их костях.

— Что-то ты приуныла, — всполошился мистер Майк. — Устала, да? Нелегко перепрыгивать через три ступени на служебной лестнице. Перетрудилась, бедная! Или дело в другом? Если тебя те сучки достают, ты только скажи!

Виолетту положили на сохранение вплоть до самых родов. С Сандрой, Леандри и Сарой мы почти не пересекались. Так, иногда встречала их в коридоре. Они смотрели на меня с подчеркнутым отвращением и повсюду распространяли слухи, будто я состою в непозволительной связи с «Богом Отцом». Мне рассказала об этом его секретарша.

— Не обращайте внимания, у них у самих стыда нет. Вам и так досталось — пожар, амнезия, — а они еще добавляют. Зависть все разъедает, как кислота.

Я с головой ушла в работу, полностью сосредоточилась на ней, чтоб ни о чем не думать и ничего не помнить. Но по вечерам меня вновь одолевала тоска и мучила совесть. В «Мастерской» теперь не было спасения от всеобщего внимания. Жан вновь устроил праздник, и все пили шампанское, отмечая мое повышение. Он жал мне руку, твердил, что гордится мной.

— Зельда — вы лучшее, прекраснейшее из наших достижений.

Потом спрашивал с беспокойством:

— Неужели у вас по-прежнему нет никаких воспоминаний?

Предлагал обратиться к лучшим специалистам.

— Зельда, для вас мы ничего не пожалеем. Один американский врач разработал новый подход к преодолению амнезии, причем весьма многообещающий.

Настаивал на моем участии в общей жизни.

— Вскоре у нас начнутся лекции по истории культуры. Вам просто необходимо на них присутствовать. Восстановить базовые познания, заново открыть для себя искусство.

Я задыхалась от преизбытка его заботы и тепла. Не знала, что меня мучает больше: мое самозванство или возрастающее, подавляющее, навязчивое присутствие Жана. В «Мастерской» он казался вездесущим, постоянно брал меня под руку, обнимал за плечи, водил по всем помещениям, словно хотел похвастаться мной перед всеми.

Других, наоборот, моя слава начинала раздражать. Особенно Сильви. Когда она передавала мне документы, я чувствовала на себе ее взгляд, подозрительный, пронизывающий. Будто Сильви догадывалась о подлоге и пыталась вывести меня на чистую воду.

Как-то раз я пожаловалась на нее мистеру Майку.

— Она неплохая, — вступился он за Сильви. — Просто старая прислужница, влюбленная в священника. А священник смотрит на тебя как на знаменье божье. Вот она и злится…

— Они оба ошибаются, это-то меня и беспокоит.

— Не ошибаются, ты и вправду чудесная. В огне не сгорела, о камень не расшиблась, все позабыла, а такую головоломку решила. Ты из бездны вынырнула. За тобой никто не угонится.

— Ты тоже из бездны вынырнул.

Он вдруг помрачнел и умолк.

— Не из такой, поверь.

С некоторых пор я стала приходить по вечерам к нему в комнату, особенно если днем не удавалось встретиться в булочной. Ведь я все чаще обедала с Робертсоном или с нашими деловыми партнерами.

Мистер Майк стал моим первым настоящим другом. Старый Канарек и школьные подружки не в счет. На следующий день после той, давней трагедии девчонки стали шарахаться от меня. Наверное, родители так их настроили. Не разрешали со мной играть.

Мистер Майк непохож на других. С ним не нужно притворяться, умничать, применять обходные маневры. Он говорит то, что думает, причем говорит и думает искренне, без затей. Язык у него забавный. То армейское прошлое всплывет, то уличный опыт, то простонародный юмор. «Попал под обстрел». «Торчок-сморчок». «Как в лужу пернул». Нам обоим выпало счастье начать жизнь заново, так что мы понимали друг друга. Мне с ним было легко, а ему — со мной. Остальные заставляли нас напрягаться, тянуться, вставать на цыпочки, оправдывать надежды, возложенные на нас, таких незначительных и невзрачных.

Ему первому я объявила о своем решении.

— Хочешь снять квартиру?

— Да, денег у меня хватит. А здесь мне трудно дышать. Я будто в западне. Кажется, что за мной следят днем и ночью. Хочется вольной спокойной жизни, без оглядки на чужих людей.

Мистер Майк сомневался, что я поступаю разумно. Считал, что я преувеличиваю. Ведь он не знал, каких усилий мне стоит постоянная ложь, необходимость замалчивать, прятать свои воспоминания, привычки, пристрастия.

— Без тебя «Мастерская» опустеет.

— Ничего подобного. Моя комната куда нужнее другим пострадавшим. Занимать ее нечестно по отношению к ним.

— Это Жан тебе сказал?

Нет, конечно, не Жан. Сильви. Я встретила ее вчера в холле, куда спустилась, чтобы купить в автомате бутылку воды.

— Зельда, хочу еще раз поздравить вас с назначением коммерческим директором у Робертсона. Потрясающее достижение! Мы рады за вас, и нам очень жаль, что вы нас покидаете.

— В смысле?

— Рано или поздно из «Мастерской» уходят все нуждающиеся. Вернее, перестают в нас нуждаться. Мы даем лишь временное пристанище. Расставаться всегда мучительно, к людям привязываешься, привыкаешь. Однако птенец с окрепшими крыльями улетает из гнезда. Освобождает место другим птенцам. Если бы вы знали, сколько просьб о помощи мы получаем!

Я догадывалась, что ею движет не только сострадание к ближним, но вместе с тем она была права. Да и мне самой хотелось свободы, что верно, то верно.

— Я согласна с вами, Сильви. Завтра же начну подыскивать жилье.

Мистер Майк допил пиво и тяжело вздохнул.

— Я буду скучать по тебе.

Я чмокнула его в щеку.

— Я не дам тебе соскучиться. Мы будем по-прежнему встречаться каждый день в булочной. Если ты, конечно, не придушишь свою несчастную матушку. Но ведь и это — повод для встречи. Я приду и помогу тебе спрятать труп. Так и знай!

— Я тоже тебя не оставлю. Помогу перебраться.

Мистер Майк криво улыбнулся, неловко поцеловал меня в лоб, отряхнул свой пиджак. Я еще никогда не видела его таким грустным. Он растрогал меня до слез.

Мистер Майк

Мне всего привалило поровну, и счастья, и беды. Счастье в том, что Малютка ко мне привязалась. А беда, что настала пора прощаться. И город, и жизнь — все нас теперь разделяет. Я ничего другого и не ждал, ясен пень, так и должно быть. Да и ей, бедняжке, в «Мастерской» неуютно, вечно она стремается, оглядывается. Амнезия с человеком и не такое делает. Помню, у одного парня после контузии и осколочного в голову тоже память отшибло напрочь. Мерещилась ему всякая хрень, голоса, мелодии, шумы какие-то. Совсем крышан поехал. Док три недели с ним возился, а потом в психушку сдал. Там его «ксанаксом» накачали, голоса-то и стихли. И никакого больше радио в башке.

Малютка меня в щеку поцеловала, посмотрела прямо в глаза.

— Мистер Майк, — говорит, — я и не знала, что такие, как ты, бывают на свете. Неужели же я тебя брошу?

Прямо вот так и сказала, ну, типа такого. У меня от этих слов прямо кровь закипела. Но я вида не подал, наступил на горло собственной песне, она и не заметила ничего. Только предложил ей помощь с переездом, и все.

Зато Жан разбушевался не на шутку. То есть Малютке он тоже ни слова поперек не сказал, будто ему до лампочки, а вот мы с Сильви огребли по полной. Как завопит: «Мер-р-ртен! Майк!» Как набросится, как начнет слюной брызгать и словно щенят мордой возить…

Целый час мозги клевал. Мол, невежды мы, лентяи и слюнтяи, упустили, проморгали, не уберегли ребенка. Меня-то, честно говоря, не за что было бодать. Я свою часть соглашения исполнил от и до. Наизнанку вывернулся, выше головы прыгнул. Однако боссу не возражал, помалкивал и кивал с сокрушенным видом. Нужно же и ему выпустить пар. Не мне его судить, он тут главный и мой благодетель к тому же.

Я лишь об одном отважился спросить. Продолжать мне Малютку пасти или пусть на новом месте сама разбирается? Жан на меня руками замахал.

— Ты что, спятил? Следи за ней, следи еще усердней! У тебя все те же обязанности. Мы с мамзелью не закончили, она по-прежнему у нас на попечении, хоть и возомнила о себе невесть что. Не понимает, что не готова еще жить одна, не видит, сколько опасностей кругом. Проклятая амнезия! Нельзя ее отпускать на волю волн без спасательного круга. Память так запросто к ней не вернется. Следи, оберегай, глаз с нее не спускай!

— Чего он убивается? Избавились от этой выскочки, и слава богу! — ворчала вечером Сильви у себя в спальне. — Меня она во как достала! Тоже мне, пуп Земли! Ни кожи, ни рожи, один курносый нос.

— Нет, носик у нее что надо, это ты зря.

— Не в том дело. Зельда — вылитая мадам Харт, покойница. Прими, Господи, ее душу. Я когда нанялась, Жан был уже вдовый. Но я фотографии видела: сходство несомненное. Как просто стать любимицей, ты подумай, а? Ну ее совсем, жену эту мертвую, еще явится! Свят-свят-свят!

— Рано радуешься, лапа. Ты Зельду как пить дать увидишь, и не однажды. Раз в неделю Жан ей велел являться на курсы повышения культурного уровня.

— Басня Лафонтена «Ку-кукушка и павлин». Цирк! Вот уж поржем!

— Не въехал. Повтори!

Она засмеялась, довольная, что так клево пошутила.

— Ты что, про кукушек не слыхал? Они еще свои яйца в чужие гнезда подкладывают. А мадам Ламбер я называю кукушкой, потому что она совсем «ку-ку». Сколько же с ней возни! Долги отдаем, приходится. Зато за Зельдой не заржавеет, чистую прибыль получим, вот увидишь! Удачная инвестиция.

— Какую еще прибыль? — испугался я. — Что за инвестиция?

— Ты дурак или прикидываешься? — нахмурилась она. — Мы общество взаимопомощи, соображаешь? Помогаем друг другу, да? Иначе мигом прогорим. Тебе дали, ты вернул. По-другому не получается. Мы с тобой — иная статья. Мы в «Мастерской» сотрудники, работники. А нуждающиеся нам кругом должны за свое чудесное избавление, исцеление, новую жизнь. Все эти чудеса недешево обходятся. Вот и плати за них деньгами и чем еще сможешь. Жан — не миллионер и деньги не печатает. На одни пожертвования сыт не будешь, хотя многие не скупятся, что правда, то правда.

— У системы своя логика, все ясно, — поразмыслив, сказал я. — Идея проста как апельсин. Берешь в долг, возвращаешь с процентами. Бесплатный сыр только в мышеловке. Однажды Жан, или ты, или кто другой заявится к Зельде со счетом на кругленькую сумму…

Сильви, как всегда, укоризненно покачала головой.

— Что ты за человек? Вечно всем недоволен, все тебе не так, все не то. Да каким еще тоном произнес: «Все ясно!» Успокойся, никто ей счет не пришлет. Речь о простой благодарности, вполне естественной и понятной. Ты хоть знаешь, скольких утопающих мы вытащили? Скольких умирающих в пустыне напоили? Потом они по доброй воле делятся с другими тем, что получили не без нашей помощи. И счастливы! Колесо вертится. Все довольны. Пойми! Жан — гений. Его идея неподражаема. Угадай, что было с Робертсоном десять лет назад?

— Понял. Он нанял Зельду, потому что задолжал Жану. А я-то думал, что они друзья…

— Мы все тут больше, чем друзья. Гляди, как складно вышло! Робертсону досталась превосходная сотрудница, Зельде — место под солнцем и достойная цель. Проигравших нет.

— Выигрыш немного подтасовали. Фортуне помогли.

— Повторяю: мы все помогаем друг другу. Отчего бы не подправить божий план? Греха в этом никакого. Жан никогда бы не подсунул Зельду Робертсону, если б не был уверен, что ее место именно там. Ошибись он в ней, не справься девчонка с задачей — Робертсон уволил бы ее, и все дела. Тогда Жан по своим каналам нашел бы ей другую работу, по способностям. В «Мастерской» самозванцев нет, учти! Почти нет. Порой залетает, конечно, какая-нибудь ку-кукушка. Помни: тебе крупно повезло. Без нас тебе бы из ямы не выбраться. Так и помер бы от цирроза печени в своем распрекрасном подъезде. А в «Мастерской» и от выпивки отвык, и обществу полезен, и уважение коллег заслужил. Любая система несовершенна, нечего всех подряд критиковать и подозревать Бог знает в чем. — Она положила мне голову на плечо и ласково проворковала: — Оставим это. Поговорим о чем-нибудь другом. Я одну такую штуку знаю, хочешь покажу?

Но у меня аппетит пропал.

— Завтра покажешь, лапа. Пойду-ка я прогуляюсь.

Сильви обиженно завернулась в цветочную простыню.

Мне нужно было проветриться, обмозговать всю эту хрень — взаимопомощь, гениальный план, фигову тучу тех, кто обязан Жану… Гигантский пазл, а я его малюсенькая частица. Жан — мужик башковитый, согласен. И неплохой. Однако на душе у меня кошки скребли. Что-то не так с вашей «Мастерской», ребята!

Вдруг меня осенило. Я резко развернулся, помчался к Сильви, позвонил в дверь. Она открыла в халатике на голое тело.

— Слушай! — говорю. — А когда народ узнает, что ему от вас никуда не деться? В «Мастерской» ведь не сразу об этом скажут. Вот в чем засада. Есть какая-то определенная такса? Или вы долг на глазок измеряете? Они вообще понимают, каким способом латают их дыры? Или так и умрут в святом неведении, не вдаваясь в детали? Догадываются, что все чудеса — ловкость рук, не более?

— Хватит! — оборвала меня Сильви. — Ловкость рук… Скажешь тоже! Вечно ты преувеличиваешь. Много знаешь — плохо спишь. Правда — вещь неудобная, не каждому нужна, уж поверь. А ты подписку давал о неразглашении, помнишь? Так что держи язык за зубами. Сам посуди: если тебя тащат на веревке из пропасти, будет тебя волновать, из чего сплетена веревка? То-то же. — Она вдруг схватила меня за ворот и приблизилась вплотную. — Тебе, мистер Майк, заранее рассказали все правила игры. Про ловкость рук ты знал, когда контракт подписывал. Скажешь нет? Поздно щелкать клювом.

Сильви права. Никто меня сюда силком не затаскивал. Сам пришел, сам подписал. Знал, на что иду, и не слишком собой гордился. Однако поначалу совесть меня не особо грызла. Захотелось пожить в тепле и сытости, чтобы все вокруг уважали, а не плевали в морду.

Сильви права. Подправить божий план — не грех. А помочь ближнему — уж тем более. Что стало бы с Малюткой, если б Жан не привел ее в «Мастерскую»? Давно бы с моста сиганула, как из окна при пожаре.

Сильви права. Любая система несовершенна. Эта по крайней мере скрипит помаленьку — колесики смазаны, крутятся. Рука руку моет. Как говорила моя бабуля: «Не разбив яиц, омлет не приготовишь».

— Прости, лапа. Меня и впрямь занесло. Больше не буду. Молчу. Пойду, раздавлю пару банок пиваса и на боковую. Спокойной ночи.

— Так-то лучше. Пей на здоровье. Завтра в «Мастерской» увидимся, пока.

Шел я к ближайшей пивной, а сам думал, думал, думал, вспоминал. Торчок-сморчок, приятель его с трубой, щека на мокром холодном асфальте, грязная котельная, чистюля Натали, свист пуль, камуфляж в крови, бабуля моя в дурацких штанах в цветочек, комната в «Мастерской»… Какой счастливой прибежала ко мне Малютка от китайца Вэй Мина! Как радовалась, что квартиру нашла!

— Мистер Майк, теперь я свободна! Свободна! — пела моя пташка во все горло.

Нет, оно того стоило. Не о чем переживать.

Мариэтта

Первое время я по привычке просыпалась среди ночи в холодном поту. Трудно избавиться от многолетнего страха, отчаяния, беспокойства. Но потом вспоминала, что жизнь у меня наладилась, все хорошо, и снова засыпала. Все изменилось — как по волшебству. Словно тот несчастный случай, шок, резкий сбой — никак не подберу подходящее слово для пощечины Зебрански — парадоксальным образом привел в порядок часовой механизм моего существования. Ученики прекратили надо мной издеваться, сыновья стали вдруг ответственными и взрослыми, даже Шарль, чьих сарказмов я боялась по-прежнему, не говорил ничего неприятного. Просто удивительно!

Иногда я думала: «Не ревнует ли муж меня к Жану?» Наверное, его настораживало, что я провожу много времени в обществе мужчины, которого он и в глаза не видел.

Я вернулась в «Мастерскую» после того, как неделю проработала в коллеже безо всяких проблем. Не знала, как выразить Жану глубочайшую признательность. А он даже не удивился.

— Вот видите, я же говорил. Пусть этот случай послужит уроком и вам, и всем остальным. Вы больше не позволите подавлять вас, унижать, порабощать. А они научатся уважению и чуткости. Наконец-то вы стали собой, Мариэтта! Очень рад за вас. Тем более что вы активно сопротивлялись лечению и не верили мне.

Теперь я в этом искренне раскаивалась. Жан — необыкновенный, исключительный человек. Он изменил мою жизнь, сделал меня сильной и стойкой. Сумел обратить ситуацию, которая, казалось бы, безвозвратно меня погубила, мне же на пользу. Вернул уверенность в будущем, в себе, в своих способностях и возможностях.

— Кстати, я больше не боюсь Зебрански, мне даже жаль его. Вовсе он не злой гений, не манипулятор-психопат, а глупый дурной мальчишка, только и всего. Настал его черед испытывать нешуточный страх передо мной. На уроке он сидит, склонив голову над тетрадью, тише воды ниже травы. Внимательно слушает, а затем выскальзывает из класса, неслышно, по стеночке, едва прозвонит звонок. Надо сказать, я трудилась не зря. Мы мгновенно наверстали упущенное, одолели всю программу до конца и успешно готовимся к экзаменам. Само собой, лентяи, растяпы и шуты не исчезли враз, куда же без них! Однако жаловаться смешно и дико. Наконец-то моя мечта осуществилась: нормальный класс, налаженный учебный процесс, радости и горести вперемешку.

— Все очень просто, — подытожил Жан. — Вы изменились, они изменились. Нужно было пройти этот долгий путь, чтобы преодолеть конфликт. К тому же раньше вы многое преувеличивали из-за своей депрессии.

Обновленная, бодрая, энергичная, я с увлечением начала читать бесплатные лекции в «Мастерской». В зале собиралось около двух десятков взрослых с разным уровнем образования. Приходила и Зельда Марин. Какое-то время мы жили с ней здесь по соседству, но, к сожалению, не общались. Естественно, я знала ее историю: пожар, амнезия, блестящий взлет в фирме, куда устроил ее Жан.

С первого семинара я заметила, насколько Зельда отличается от остальных. Она мало говорила. Слушала вдумчиво, но иногда ее взгляд становился рассеянным, девушка явно витала где-то далеко-далеко. В такие минуты ее было жалко. Как страшно носиться по морю без руля и ветрил…

Тихая, вежливая, приветливая. Мне хотелось обнять ее, приласкать как дочку, которой у меня не было. Хотелось непременно помочь ей, тем более что Жан очень рассчитывал на мои лекции, надеялся, что какой-нибудь сюжет или образ вернет Зельде память. Так что я старалась изо всех сил, чтобы не подвести его, не разочаровать.

В какой-то момент Жан решил, что тоже прочтет несколько лекций. Я обрадовалась несказанно. Мы очень с ним подружились, пока вместе продумывали и готовили этот курс. Он не пропустил ни одного занятия: то слушал меня, то говорил сам. Я поймала себя на том, что увлечена им. Не могла дождаться, когда же мы встретимся вновь. Стоило ему войти, подняться на кафедру, сесть рядом со мной, случайно коснуться моей руки — у меня замирало сердце. А если Жан обращался ко мне при слушателях, просил что-то пояснить, высказать свое мнение — я не помнила себя от волнения. Да, я влюбилась…

Я ни за что не призналась бы в этом ни ему, ни самой себе, если бы не Сильви. Я слишком им восхищалась, а потому и вообразить не могла, что роман между мной и Жаном возможен. Но однажды мы с Сильви задержались в «Мастерской» до позднего вечера, вместе вышли, и я попросила, несмотря на неурочный час, передать Жану план следующей лекции. Она кисло на меня посмотрела:

— Вы уверены, что план лекции так уж важен? По-моему, его на занятиях интересует нечто другое. Догадываетесь, о чем я?

От неожиданности у меня подкосились ноги, я рухнула на каменную скамейку у дверей «Мастерской». «Догадываетесь, о чем я?»

Боже, нет, тысячу раз нет, я ни о чем не догадывалась, слепая дура!

Хотя во время наших прогулок он ласково брал меня под руку, называл красавицей, терпеливо выслушивал… Мне и в голову не могло прийти, что такой одаренный человек обратил внимание на заурядную, ничем не примечательную женщину вроде меня!

«Догадываетесь, о чем я?» Сильви открыла мне глаза. Ясно как день: Жан затеял эти лекции ради меня, чтобы проводить больше времени со мной, чтобы нас с ним объединяло общее дело. Она проговорилась случайно и сразу же пожалела об этом. Но было поздно: отныне я знала о его чувствах. Ей они не давали покоя. Сильви хотела бы оказаться на моем месте, злилась, ревновала, завидовала. С какой ненавистью она посмотрела на мою полную грудь! Наверное, подумала: «Стерва неплохо сохранилась, чтоб ей провалиться!»

Вернувшись домой, я думала только о Жане. Вспоминала, как он погладил меня по голове. Видела золотые блики в его карих глазах. Слышала негромкий глуховатый голос. Как проникновенно он сказал тогда: «Мы научим вас радоваться каждому дню, каждому мгновению». Глубокий тайный смысл этих слов открылся мне наконец.

Красивым Жана не назовешь. Встретив его на улице, ни одна женщина не обернется и не посмотрит ему вслед. Но когда он говорит, возникает мощнейшее магнитное поле, властно подчиняющее себе, не отпускающее. С Жаном никто не сравнится!

— Ты какая-то рассеянная сегодня, — проворчал за ужином Шарль. — Не слышишь, когда к тебе обращаются. Что с тобой? Мы с мальчишками тебе надоели? Так и скажи! Мы отстанем.

С тех пор как я вернулась, мы с мужем сохраняли нейтралитет. Шарль старался быть на удивление милым. Ни оскорбительных замечаний, ни скабрезных шуточек. Должно быть, он растерялся, почувствовав мое полнейшее равнодушие. Не знал, как себя вести, что сделать, чтобы заполучить прежнюю власть надо мной.

Его тоже одолевала ревность. Он не мог не заметить, как старательно я наряжаюсь и крашусь, уходя в «Мастерскую».

Мне же не давали покоя слова Сильви. Жан стал средоточием всех моих помыслов и чаяний. Я заранее готовилась к субботней лекции. Тщательно подбирала одежду, продумывала каждое выражение, каждый термин.

Я поощряла Жана к решительным действиям всевозможными скрытыми подтекстами. Специально говорила о сближении Востока и Запада или о хиппи, которые проповедовали свободную любовь. «Стремление к независимости», «законные требования развивающихся народов», «преодоление предрассудков», «родство душ», «брожение умов» — я повторяла все это вкрадчиво, со значением глядя ему в глаза. Он не мог не понять столь откровенных признаний. Я всячески старалась ему понравиться, раздуть огонь в его сердце. И в то же время понимала, что нужно набраться терпения: скромному и порядочному человеку трудно признаться в своих чувствах. К замужней женщине в особенности.

Так прошло две недели. Внезапно события начали развиваться с немыслимой скоростью. Как-то раз я зашла к нему в кабинет и увидела, что Жан ходит взад-вперед, скрестив руки на груди, с недовольным озабоченным видом.

— Зельда съезжает из «Мастерской». Сняла квартиру где-то в центре. Уже пакует вещи. Прямо сейчас, представляете?

— Но ведь это хорошо, разве нет? Отличная новость! Птичка расправила крылья и улетела на волю.

Он ответил не сразу, смутился, замялся.

— Вы правы, Мариэтта, новость отличная. Хотя рановато ей жить одной… Но беда не в том. Ей должен был помочь мистер Майк, и вдруг его увезли на «Скорой»… Великана вырвало с кровью. У него ж селезенки нет, а он, непрошибаемый болван, лекарств не пьет. Мол, это ниже его достоинства. Бессмертным себя возомнил! Результат — хуже некуда. Мамзель упрямится, не хочет отложить переезд, говорит, что уже заказала грузовик и не может этого отменить, что справится сама без всякой помощи. У меня же, как на грех, конференция на носу, нужно писать доклад… Все разом навалилось со всех сторон, не знаю, как разгрести… Бешусь и дергаюсь.

— Подождите, Жан, не мучьте себя понапрасну, — принялась я успокаивать его, поглаживая по руке, будто так и нужно. — Ведь есть еще я, я тоже могу помочь. Бытовые проблемы не стоят таких переживаний. Это ерунда. Я мать семейства с огромным опытом, так что все мигом организую, и коробки соберу, и Зельду отвезу. У меня два взрослых сына-оболтуса, пусть разомнутся, погрузят вещи. Ну как, успокоились? Беритесь поскорей за свой доклад, обо всем остальном позабочусь я. Выбросите лишнее из головы, забудьте.

Он взглянул на меня с некоторым сомнением. Обдумал мое предложение и сказал:

— Пожалуй, вы опять правы. Лучше Зельде поможете вы, чем кто-нибудь незнакомый. Спасибо, Мариэтта, это очень мило с вашей стороны.

Признаюсь, я была несколько разочарована. К чему излишняя стыдливость? Лучше бы он меня обнял и поцеловал. Я заслужила. Впрочем, Жан ведь не знал, на какой серьезный шаг я только что решилась. Чтобы помочь Зельде с переездом, мне придется не ехать с Шарлем на торжественное открытие благотворительного фонда…

Когда я объявила мужу о том, что у меня изменились планы, он пришел в дикую ярость.

— Ты станешь таскать коробки какой-то чужой нищей девчонки вместо того, чтоб присутствовать на торжественной церемонии?! Это твое уважение и благодарность? Даже его святейшество, архиепископ, почтит своим присутствием… А ты не снизойдешь?! Моя супруга вообразила себя невесть кем!

Я поступила благоразумно и не стала упоминать про Жана. Сказала, что это мое собственное решение.

— Звони ей немедленно, предупреди, что не сможешь помочь.

— Нет, не буду. У нее никогошеньки. Одной ей не справиться. Я не оставлю ее на произвол судьбы. Взаимопомощь — главный принцип «Мастерской». Это мой долг.

Шарль заскрежетал зубами.

— Пора прекратить эту дурацкую игру, она заходит слишком далеко!

Вновь тиран, эгоист, не терпящий возражений и отказа, подавлявший и пугавший меня целых двадцать лет, показал свое истинное лицо. Муж грубо сунул мне трубку в руки.

— Звони! Трижды я повторять не стану. Не умрет она, как-нибудь справится.

Три месяца назад я виновато опустила бы глаза и пролепетала:

— Конечно, дорогой, я все сейчас отменю. Ты прав, как всегда. Не знаю, что на меня нашло…

А он бы ответил, сразу повеселев:

— Глупышка, ты сначала делаешь, потом думаешь. Не пойму, то ли тебе ума не хватает, то ли упрямства многовато. В любом случае как хорошо, что у тебя есть разумный муж!

Но с тех пор я стала совсем другой. Я больше не жалкая дрожащая одиночка, у меня появились слушатели, которые меня уважают, появились друзья, появился Жан. Он один стоит тысячи Шарлей. И он ценит меня, а если верить Сильви (я ей свято верила!), не просто ценит, он меня любит! Отныне я не пустое место, я человек!

Я храбро выдержала уничижительный, ядовитый взгляд мужа. И вдруг на меня снизошло вдохновение, за плечами выросли крылья.

— Говоришь, не умрет, как-нибудь справится? Значит, я тоже не умру, тоже справлюсь. Спихну тебя с трона. Я требую развода, Шарль!

Он замер с открытым ртом и растерянно, недоуменно уставился на меня. Будто я заговорила на непонятном языке, будто смысл моих слов до него не дошел.

Я не на шутку испугалась собственной дерзости. Боже, за оскорбление его величества полагается неминучая казнь! Шарль в гневе способен на многое, мне ли не знать?! Сейчас разорется, набросится с кулаками, начнет бить посуду…

Сердце бешено колотилось. Я поспешила к мальчикам.

Оба сражались с виртуальными врагами и, по счастью, ничего не слышали. Иногда полезно отгородиться от внешнего мира.

Героическим усилием воли я подавила панику и спокойно попросила их поехать со мной. Они, как ни странно, согласились без возражений. Я взяла сумку, ключи от машины, направилась к двери. К моему удивлению, Шарль даже не вышел из спальни.

— Все в порядке, мама? — спросил Тома, когда мы сели в машину. — Ты такая бледная! С папой поссорились?

— Нет, все в порядке, сынок. Мы должны помочь одной девушке переехать на новую квартиру.

Все в порядке, я просто потребовала развод у человека, для которого это — смертный грех. И он думает, как разделаться со мной, как отомстить. У меня от страха болит живот, рвота подступает, пульс зашкаливает, температура под сорок.

Так что все в порядке, сынок. Нет, правда, скоро все будет в порядке.

Боже! Я не влюблялась с семнадцати лет!

Милли

Сильви заботливо припасла для меня целую дюжину коробок, и я набила их доверху всевозможным скарбом. Все было готово заранее, запечатано и заклеено. Честно говоря, для моих вещей столько коробок не требовалось. Много ли мне нужно? Одежда, обувь, книги, бумаги, компьютер. Комнатка маленькая, лишнего и не втиснешь.

Однако Жан расстарался, поставил на уши все свое огромное братство, многие отозвались на его клич, и в результате я, как по мановению волшебной палочки, стала обладательницей несметного богатства: разнообразной посуды, утюга, кофеварки, постельного белья, салфеток и прочих абсолютно необходимых предметов. Пришлось нанять грузовик.

Накануне переезда я всю ночь не спала, извелась, измучилась. В «Мастерской» меня ни на минуту не оставляли в покое, со мной прощались все кому не лень. Я мечтала только об одном: скорее прочь отсюда! Томилась, дождаться не могла, а время, как нарочно, тянулось медленно. Когда же окончится этот затянувшийся постылый спектакль? Когда я смогу жить нормально? Не прятаться, не оглядываться, изводить тонны влажных салфеток в свое удовольствие, мыть все, что под руку попадется, драить пол, окна и стены… У меня мания чистоты, порядка, системы, ритуала везде и во всем. А мне приходилось сдерживаться, чтобы не прослыть сумасшедшей, не вызвать лишних вопросов.

Какое счастье не встречать то и дело Сильви, чья враждебность усиливается день ото дня. Не слышать сочувственных реплик нуждающихся и волонтеров.

— Неужели память к вам так и не вернулась?

— Зельда, бедная, как вам тяжело, наверное!

— Мигреней не бывает?

— А вдруг гипноз поможет? Или ребёфинг?

Главное, подальше от Жана. В последнее время наши отношения изменились — и не по моей вине. Он стал навещать меня каждый вечер под разными благовидными предлогами, приглашал в ресторан, провожал на работу. Мне не нравился его взгляд, тяжелый, настойчивый, пристальный. А после того, как я объявила о своем решении и мы объяснились, Жан бродил по «Мастерской» совсем потерянный — тоже радости мало.

Сначала он оторопел и не произнес ни слова. Затем попытался меня отговорить. Поняв, что это невозможно, вдруг побледнел, вскочил, лицо его перекосилось от ярости. Жан отвернулся к стене и заговорил отрывисто, жестко, будто бы сам с собой.

— И к лучшему. Старый дурак. Простите, Зельда. Я вам в отцы гожусь. Мне стыдно. Я весь дрожу. Сердце бьется. Вообразил невесть что. Я не должен. Вы были приблудным котенком с улицы. А стали ослепительной кометой. Я влюбился в вас безумно, страстно. Сам не знаю как.

Я застыла, ошеломленная. Конечно, я догадывалась, предполагала, однако надеялась, что до признания не дойдет. К нему я не была готова. Между тем Жан продолжал изливать душу.

— После смерти жены я думал, что мое сердце мертво. Поверьте, Зельда, я вовсе не хотел, чтобы оно ожило. Я начал бороться за счастье других, раз мне самому счастья не отпущено. Но порой мне кажется, что я остался жить не из любви к ближним, а из малодушия. Мы с женой обещали друг другу, что умрем в один день. Я не решился последовать за ней. Оставил ее одну в холодном каменном склепе. Убедил себя, будто живой смогу принести пользу другим…

Потом Сильви сказала мне, что жена Жана погибла двадцать лет назад в автокатастрофе. Она пребывала в тяжелой депрессии, пила транквилизаторы, поэтому неизвестно, сама ли она свела счеты с жизнью или просто потеряла управление под воздействием лекарств. Жан считал, что в ее смерти виноват он один. Не смог уберечь, защитить, исцелить.

После разговора с Жаном я вернулась к себе в комнату расстроенная и подавленная. Никак не могла собраться с мыслями. Боже, я не только обманула его, использовала в своих целях, но еще и разбила ему сердце… Невольно, но все же… Единственное утешение: никаких надежд я ему никогда не подавала и ответила честно, по совести, хоть тут не солгала.

От усталости ныло под ребрами. Я складывала в сумку последние мелочи: косметичку, ручки, зарядку от телефона. Руки двигались машинально, сами собой. Тревожный сумбур в голове. В третий раз моя жизнь безвозвратно меняется. Кардинально, резко, до самого основания. Процесс болезненный, неприятный, пугающий, однако я справлюсь, видит бог! Покину «Мастерскую» и окажусь в своей новой славной квартирке в старинном доме.

Стук в дверь. Наверное, за мной приехала Мариэтта. Жан предупредил, что вместо мистера Майка, который внезапно попал в больницу, придет она. Сразу вызвалась мне помочь, хотя на грузчика уж никак не похожа, что и говорить. Для Жана сделает что угодно. Она к нему неравнодушна. Мы с мистером Майком это давно заметили. Стоит Жану к ней обратиться, она вся зальется краской, встрепенется, выпрямится… Да, забавная у нас получится команда! Впрочем, с чего бы нам ссориться? Она вполне милая, доброжелательная, спокойная. Главное, уехать отсюда поскорей. Попутчики неважны. Постоянная тревога, настороженность, нетерпение вконец меня измучили. Мне все равно, с кем и как, лишь бы сейчас, не откладывая.

Я открыла дверь и обмерла. Кровь застыла в жилах, дыхание оборвалось. Мой организм — обмен веществ, циркуляция лимфы, сокращение мышц, восстановление тканей — вдруг перестал существовать. Мозг больше не посылал импульсов и сигналов, не обрабатывал информацию. Его просто-напросто не было. Время остановилось. Я умерла. Очевидно. Иначе бы не увидела в проеме двери две схожие тени, два призрака, двух юных и древних гостей из той страны, откуда обычно не возвращаются. Или они порождение моего воспаленного воображения, тлеющего безумия, оживший ночной кошмар?

Я поняла, зачем они здесь. Тени пришли за мной. Какое право я имела скрыться от них, убежать, ускользнуть? От их власти невозможно освободиться.

— Мальчики мои, братики любимые! — крикнула я исступленно. — Вот вы и нашли меня!

Они отшатнулись, одинаковые во всем. Их напугал мой крик, мой охрипший скрипучий голос, — будто железкой провели по камню. Напугал мой взгляд, полный ужаса и тоски. Я умоляла их ответить хоть что-нибудь, не молчать.

— Отчего? Ну отчего вы показались мне только теперь? Через столько лет… Когда я перестала вас ждать…

Один пробормотал:

— Нас вообще-то мама прислала. Она места здесь не нашла, вот и…

— Мама? Мама? — повторяла я, оторопев. — Это мама вас прислала?

Я ничего не понимала и не могла понять. Резкая боль в груди, в голове — невыносимая тяжесть.

— Малыши мои ненаглядные! Братья! Вы ведь знаете, что все они говорят обо мне неправду. Вы погибли не по моей вине, клянусь! Я так хотела вас спасти! Но дым разделил нас плотной стеной, пламя жалило, жгло нестерпимо, я задыхалась, плакала, кричала, не могла к нему подступиться… Я вас любила, души в вас не чаяла. И вы меня любили. Обнимали оба, болтали о чем-то, понятном лишь вам двоим. Я не ревновала, поверьте! Хотя для мамы на всем белом свете никого, кроме вас, не существовало. И для папы тоже. «Какие у меня красивые сыновья! Какие чудесные близнецы!» Все восхищались удвоенным совершенством. Однако мы с вами все равно привязались друг к другу. В тот вечер и я умерла. Отчасти. Нет, полностью. Но я не вправе жаловаться, не вправе даже заикнуться об этом. Ведь я выжила, уцелела, не сгорела в огне. «Это подло, несправедливо, — решили родители. — Ей двенадцать, взрослая девочка, и такая шустрая, сообразительная… Не она ли это подстроила? Не она ли их погубила?» Нет, не я. Не я вас сожгла!

Вне себя от горя, оглушенная, отупевшая, я не помнила, как упала. Мариэтта подняла меня, попыталась успокоить.

— Тише-тише, Зельда. Все хорошо. У вас был припадок. Вам нужно немного полежать. Мальчики, помогите мне дотащить ее до кровати! Принесите воды и помолчите — мне нужно сообразить, что делать дальше.

— Вот, мама, держи. — Один из близнецов протянул ей кружку.

Так она их мать! Меня затрясло от беззвучных рыданий. Мариэтта обняла меня крепко, прижала к груди.

— Простите меня, — всхлипнула я. — Просто в прихожей темно, и мне на мгновенье почудилось… Хотя я знаю, что такого не может быть. Братья ко мне не придут. Они давно умерли, погибли при пожаре, сгорели дотла. Мне было двенадцать, им — восемь. Теперь они стали бы вот такими. Господи, как я могла их спасти? Мы жили в загородном доме. Родители, уходя, велели мне: «Милли, ты старшая, ты уже большая. Присмотри за братьями. Мы поужинаем с друзьями неподалеку и скоро вернемся». Я осталась внизу, в гостиной. Близнецы спали наверху. Вернее, не спали, скорей всего, раз огонь вспыхнул именно у них в детской. Я не поджигала, я просто не устерегла их… Смотрела по телевизору конкурс молодых дарований, эстрадных певцов. Я тоже мечтала стать знаменитой. Артисткой, дивой. Включила звук на полную мощность. Подпевала, плясала. Когда почуяла гарь, было слишком поздно… Я пыталась подняться по лестнице, звала их, обливалась слезами. Поздно! Я выскочила из дома, принялась стучаться к соседям. Родители и это поставили мне в вину. «Ты что, забыла про телефон? Почему не вызвала пожарных, полицию, службу спасения, нас, в конце концов?! Столько времени потратила даром! Позвать соседа! Очень умно!»

Сосед тоже смотрел телевизор. Какую-то интересную передачу. Он не желал открывать, боялся все пропустить. Я стучала и звонила целую вечность. Наконец он открыл, мрачнее тучи.

— Что случилось? Что такое?

— У нас огонь, — кричала я. — Везде огонь!

Слишком поздно. Братья уже обратились в пепел. Две кучки пепла.

— Милли? — переспросила Мариэтта.

Ее сыновья, слушая меня, испуганно вжались в стену.

— На самом деле вас зовут Милли, вот оно что! Стало быть, память вернулась к вам? Боже, и всему виной мои мальчики! То есть это их заслуга, верно?

Снова солгать несложно. Она сама подсказала мне как. Оставалось только кивнуть, подыграть. Но я не могла продолжать надоевший фарс. Просто не было сил опять притворяться, все замалчивать, подавлять, искажать. Я бы вправду умерла, если б это продолжилось.

Я положила голову ей на плечо.

— Нет, Мариэтта, память ко мне не вернулась. Она никуда и не исчезала. Если бы амнезия поглотила мое отчаяние, горе, вину, я была бы счастлива. Но с двенадцати лет и поныне мои душевные раны, ожоги, не заживали ни на одно мгновение. Я все время лихорадочно стираю повсюду сажу и копоть того пожара. После второго мне показалось, что искупленье свершилось, я очистилась и могу зажить по-новому, освободившись от прошлого. Все сложилось спонтанно, само собой, безо всякого злого умысла. Я больше не могла тащить этот груз. Решила, что в забвенье, хотя бы и ложном, мое спасение.

Она кивком попросила мальчиков выйти и оставить нас одних. Какое-то время молчала в раздумье, затем проговорила с тяжелым вздохом:

— Мне ли не знать, как тяжко давит чувство вины… Смерть непоправима, утрата невосполнима. Неважно, когда и как это произошло. Могла ты помочь или нет. Двенадцать тебе или семнадцать. Хочется уничтожить себя, наказать. Пустота пожирает твою жизнь день за днем. Ты сама загоняешь себя в угол, в ловушку, в клетку. Преследуешь себя, истязаешь. Просто не можешь иначе.

Внезапно бледная слабая улыбка, похожая на первый луч зимней зари, скользнула по ее лицу.

— Но с возрастом, Зельда, понимаешь, что свобода тебе все-таки дорога. В один прекрасный день осознаешь, что жизнь — бесценный дар, и мы обязаны его принять.

В дверь просунулись две головы, неотличимые друг от друга. Я смотрела на них во все глаза. Сердце рвалось на части. Братики, дорогие, неужели и у вас сломались бы голоса, начали пробиваться усы? Вы стали бы такими же неуклюжими, грубоватыми и надменными, готовыми сразиться с целым миром…

— Так мы выносим коробки или как? — спросил один из близнецов.

— Ну конечно, Макс. Выносите! — скомандовала Мариэтта. — Вперед, за работу. Живо! Ни одной не забудьте, глядите!

Понемногу я пришла в себя. Уезжая из «Мастерской», я не всхлипывала, не задыхалась и не дрожала. Сердце щемило, однако непосильная ноша свалилась с плеч. Я будто слышала голоса братьев, их топот на лестнице, дурацкие шутки, смех. Мне никогда не удастся поцеловать их, приласкать. В дыму, в окружении обуглившихся стен, в остывшем пепле пропало наше будущее. Но теперь я могла их оплакивать. Живая мертвых.

Мариэтта

Мне было трудно следить за дорогой, сосредоточиться, не отвлекаться. Спасало лишь чувство долга. Я говорила себе: «Ты тут старшая. Никаких эмоций, лишних вопросов, ненужных замечаний. Малютка, как ее называет Жан, и так не знает, на каком она свете».

Я думала о Жане. Когда тайное станет явным, сумеет ли он, чистый сердцем, искренний, правдивый, простить Зельду за то, что она лгала?

Когда мы прибыли, мальчики быстро занесли коробки наверх и сбежали к друзьям. Все к лучшему.

Квартира мне понравилась: чистая, светлая, с окнами на восток. Мебели в достатке. В спальне — большая кровать, в гостиной — диван и низенький столик, а кухня и вообще обставлена полностью.

Мы с Малюткой принялись распаковывать коробки. У нее по щекам катились слезы, плечи вздрагивали, взгляд был грустный, растерянный. Мне стало жаль Милли. Я обняла ее и сказала:

— Знаешь, сегодня и у меня необычный день. Перед отходом я объявила мужу, что собираюсь с ним развестись. Как видишь, и я изгоняю призраков, налаживаю свою жизнь, готовлюсь насыщать ее, взращивать, оберегать. Прошлое и не утянет меня на дно. Я покончила с его властью. И ты покончишь, не сомневайся!

Она подняла на меня глаза, полные слез, и спросила:

— Ты больше не любишь мужа?

Наивный детский вопрос. Впрочем, все правильно. Сейчас она моя дочка, а я ее мама, которая всегда защитит и утешит. Незаметно мы перешли на «ты».

— Все гораздо сложнее. Отчасти ты права, я давно его не люблю. Однако живу себе и живу под его игом. Он опасный зверь. Обаяние, улыбка, актерская игра, остроумие, внешний блеск не дают разглядеть в нем жестокого грубого деспота. Я одна знаю, каков он на самом деле. Остальным он запудрил мозги, пустил пыль в глаза. Талантливый манипулятор. Да и я постоянно себя обманывала. Думала, что слишком слаба и не смогу его побороть. Что должна покориться и все терпеть, раз он отец моих детей. Тысячу раз принимала его извинения, верила обещаниям. «Я изменюсь, непременно изменюсь!» Как же! Слава богу, теперь все будет иначе. Не знаю, что ждет меня впереди, но в одном уверена: такого я больше не потерплю, ему нет прощения!

Я доставала разные вещи — тарелки, стаканы, картинки в рамках, фен, — и каждая напоминала мне о каком-нибудь эпизоде постылого прошлого. О скандалах, вранье, унижениях, тошнотворной грязи, сточной яме супружества. Мобильный завибрировал в кармане. Я по инерции прочитала сообщение: «Возвращайся, есть разговор». Такие на первый взгляд невинные слова означали нешуточную угрозу: «Я тебя раздавлю, уничтожу, сотру в порошок! Дерзкая тварь, жалкая букашка! Наступлю каблуком — только мокренько будет. Знай свое место, моли о пощаде. Без меня ты ничто, пустое место. Приползешь, будешь в ногах валяться. Иначе тебе не жить». Вот он, зарычал, показал зубы.

Закружилась голова, все поплыло перед глазами.

— Ты побледнела, — встревожилась Зельда. — Что-то не так? У тебя неприятности?

— Неприятности. Можно сказать и так. Вернее, тоска смертная, сплошное мучение. Он ждет меня, готовится нанести решительный удар. Безжалостный, жесткий. Не пугайся, скорей всего, бить он меня не станет. Шарль обычно действует осмотрительней, прячет когти в бархатных лапах. Он мастер на всякие подвохи. Предпочитает уничтожать словесно и наказывать финансово. Однажды я дала ему отпор при сыновьях. Тогда он заблокировал мою банковскую карту, хотя не имел на это права, нужна была моя подпись. Однако кто же откажет очаровательному мсье Ламберу? Безупречному, восхитительному! Он же депутат, влиятельный человек. Ему верят на слово. Перед ним стелются, лебезят, сгибаются в три погибели. Раз он сказал, что кто-то постоянно ворует деньги с карты его жены, значит, так и есть. Мне пришлось очень туго.

Зельда обдумала все сказанное, и вдруг ее осенило:

— Почему бы тебе не обратиться к Жану? Моя комната в «Мастерской» свободна, ты могла бы пожить там какое-то время, переждать грозу, подготовиться к сражению, собраться с силами.

— Ты гений! — обрадовалась я. — Идеальный вариант! Наилучший! Все мгновенно уладится. Сейчас же напишу ему SMS.

«Жан, я объявила Шарлю, что развожусь с ним. Решилась наконец-то, представляете? Это, безусловно, ваша заслуга. Ну и моя отчасти, правда ведь я старалась? Я благодарна Вам бесконечно. Свяжитесь со мной, нужно срочно поговорить. Я у Зельды. Она благополучно устроилась на новом месте». Лишь бы он не отключил мобильный!

«Догадываетесь, о чем я?»

Получив мое сообщение, он будет на седьмом небе от счастья. Нас тянет друг к другу давно, мы влюбились с первого взгляда, и теперь между нами нет препятствий! Жан — человек сдержанный, неимпульсивный. Он не обнаружит своих чувств, пока я не сделаю первый шаг ему навстречу. Просто заедет за мной, отвезет в «Мастерскую», поселит в комнате Зельды и будет ждать.

Я скажу, что истосковалась по общению, что устала от одиночества, что мне нужна родная душа — тогда он все поймет. И примчится ко мне немедленно, в тот же час.

И тогда… И тогда мы будем вместе.

Мистер Майк

В больничке я не застрял, мне свезло. Док погорячился, думал, у меня кровоизлияние в брюшную полость. Оказалось, ничего такого, обычное воспаление, еще сто лет проживу, коли не помру. С операции ныло-саднило, да я внимания не обращал и колеса их не глотал, забывал. Пациент из меня никудышный. Ладно, проехали. Я уж линять собрался — не тут-то было. Принесла нелегкая интерна-практиканта. Вот навязался на мою голову! Давай мне втирать три часа о пользе алкоголя. О пользе, прикиньте, а? Проповедует: «Вы, мсье, зануд в белых халатах не слушайте, они вам правду не скажут. На самом деле алкоголь снабжает организм витаминами, стимулирует кровоток, прочищает вены и мочеточники, не говоря уж о том, что это лучшее средство от стресса». Насилу сбежал от него.

В «Мастерскую» добрался к вечеру, извелся весь, не терпелось узнать, как Малютка справилась без меня с коробками. Ух и зол же я был, что не поспел ей подсобить! Только дверь открыл — Жан мне навстречу.

— Мистер Майк, пора за работу. Нужно забрать Мариэтту Ламбер. Она у Зельды. Поехали!

Тоже мне командир! Давай-давай, круглое носи, квадратное катай. Мог бы хоть раз такси поймать или сам за баранку сесть. В уши мне дул: «Отдыхайте, поправляйтесь». А вместо этого гоняет почем зря. Ладно, это я так, для порядка. Ведь рад-радешенек, что увижу, как Малютка устроилась на новом месте. Потому ни слова поперек не сказал, все исполнил.

В тачке Жан молчал, будто воды в рот набрал. Прежде не затыкался, чесал языком всю дорогу, хвастался, скольким жизнь изменил-наладил, кости перемывал нуждающимся (я этого слова раньше ни от кого не слыхал, только в книгах встречал, зато Жан любил его до смерти). Нет, что-то с ним творится неладное. Зубы стиснул, челюсти словно судорогой свело.

Кивнул, мол, вот здесь припаркуйся. Махнул рукой: «Следуй за мной!» В лифте я на него вблизи взглянул и малость даже струхнул. Мужик не в себе! К тому же молчит как рыба. Позвонил в дверь. Малютка отозвалась: «Иду-иду». Мне сразу полегчало. Обрадовался. Слава богу, сейчас на нее посмотрю, на лапушку, разберусь, что и как у нее в дому. Она, похоже, в глазок нас увидела. Крикнула: «Мариэтта, Жан и мистер Майк за вами приехали!»

Открыла нам. И радость мигом увяла. Глаза красные, щеки в подтеках от слез, видно, долго плакала-горевала. Я так и закипел: кто обидел, кто довел бедную?! Не поздоровится же вам! С чего это Жан такой мрачный? Не он ли девчонку замучил?

— Решили навестить меня? Очень рада, проходите. — Голос тусклый, неживой. — Мистер Майк, что ж ты примчался после больницы? Тебе бы отдохнуть.

Жан очень удивился:

— И давно вы с ним на «ты»? — Первые его слова с тех пор, как мы выехали из «Мастерской». — Я за Мариэттой, позовите ее поскорей, пожалуйста.

Малютке, любимице своей, даже «привет» не сказал, не зашел, ни на что не взглянул, озабоченный, хмурый. Не к добру это!

Мариэтта будто ждала нас. Вышла с сумкой, сразу надела пиджак. Что они там замутили? Объясните мне, ради бога! Поцеловала Зельду, бросилась к Жану.

— Я готова!

Глаза с поволокой, рот до ушей: «Готова на все!» Сильви сразу ее раскусила, чертовка. Втюрилась, так и есть. Но Жан ее не приветил. Сказал сердито:

— Поехали, — и весь разговор.

А в машине такое началось! Жан сидел рядом со мной, Мариэтта — позади. Она ему весело так, со значением:

— Ну как? Вы получили мое сообщение?

Он ей в ответ сухо и холодно:

— Получил. С чего бы иначе я за вами явился? Вам нужно опомниться, образумиться и, главное, поскорей вернуться домой. Я отвезу вас назад, к мужу, мадам Ламбер. Дома примите ледяной душ, вам это просто необходимо.

Так и сказал: «Мадам Ламбер». Мариэтта вздрогнула — он же ее без ножа кромсал, прямо в сердце всадил и еще повернул. Затряслась, забормотала:

— Простите, Жан, я ничего не понимаю… Это шутка такая, да? — однако было видно, что все она понимает, Жан вовсе не шутил, по голосу ясно. — Как вы смеете? Я вам сказала, что ухожу от мужа, а вы заставляете меня вернуться к нему? Я думала, вы будете счастливы, поздравите меня, порадуетесь, что я настолько изменилась… Думала, вы встретите меня с распростертыми объятиями… Вы же меня отталкиваете, губите, топите. За что? Куда подевалось ваше участие, сочувствие, расположение, восхищение? С чего вдруг вы меня разлюбили?

Он развернулся и посмотрел на нее в упор, улыбнулся гаденько, подлил, так сказать, презрения. Сами знаете, я не любитель нюни распускать, но и мне стало ее жалко, прям до слез.

— Разлюбил, говорите? Куда девалось восхищение? А чем, позвольте спросить, мне было восхищаться? Вами, Мариэтта? С чего вдруг? Для меня загадка, откуда у вас взялось подобное заблуждение. На кой черт вы мне сдались? Думаете, мне интересен экзистенциальный кризис депрессивной богатой самки? Разочарую вас: ни в малейшей степени. Конец света: горстка малолеток не уважает учительницу! Я плачу!

Я вцепился в баранку и вжался в сиденье, будто меня здесь нет. У Мариэтты от обиды глаза на лоб полезли.

— Не понимаю, — чуть слышно пролепетала она. — Не верю ни единому слову. Какая жестокая шутка! Я исповедовалась вам, вы меня внимательно слушали, утешали. Я рассказала о самом страшном…

— О самом страшном? — рассмеялся Жан как последний засранец. — Отлично! Поговорим о самом страшном. Вы сделали аборт. Какой ужас! Чудовищное испытание! Бедняжка! Оглянитесь: за один только год в нашей стране более двухсот тысяч женщин делают аборт и не требуют помощи у «Мастерской». Спуститесь с небес на землю. Вы не страдалица и не жертва. Вы сами виноваты в своих проблемах. Зельда не виновата. И те, кто слушает ваши беспомощные лекции, не виноваты. Люди попадают в аварии, умирают от неизлечимых болезней, нищеты, одиночества. Вы здоровы и счастливы. Опомнитесь, вернитесь домой. Хватит ломать комедию. Повзрослейте наконец!

Она стала белая, как мертвец.

— Хватит ломать комедию?! Я не просила у вас помощи, вы сами приехали за мной, уговорили пожить в «Мастерской», обещали чудесное исцеление!

— Верно, я участвовал в этом фарсе. Не по своей воле, уж поверьте. Шарль попросил утихомирить свою супругу, у нее, мол, крыша поехала. Я не смог ему отказать. Сделал исключение, изменил своим принципам ради человека, который целых пятнадцать лет верой и правдой служил «Мастерской». Ваша дурацкая выходка могла дорого ему обойтись. Приближались выборы. Вы его здорово подставили. Я обещал, что вы будете как новенькая. И сдержал обещание. Хотя новенького, пожалуй, многовато… Так что о разводе и речи быть не может. Посмотрите правде в глаза.

— Правда в том, что я совершила немыслимые усилия, стала другим человеком… Думала, вы мной гордитесь.

— Вами? Какие такие усилия, что за бред? Вы палец о палец не ударили. За вас работали другие. На совесть. Думаете, мелкого гада Зебрански совесть замучила? А добрая фея Констанс, наладившая вместо вас ваше хозяйство, пришла из волшебной страны?

Он тяжело вздохнул.

— Я предупреждал Шарля, что свобода — палка о двух концах. Последствия непредсказуемы. Риск велик. Он меня не послушал. Пусть пожинает плоды. И не предъявляет претензий. Я свое дело сделал, дальше разбирайтесь сами. Прочь с глаз моих, надоели до смерти. Возвращайтесь к тому, кто идеально вам подходит. А меня оставьте в покое.

Жан обернулся ко мне, типа базар окончен, с дамочкой все улажено.

— Мистер Майк, дайте газу, хочу поскорей отделаться. Потом еще раз заедем к Малютке, я попрошу у нее прощения. Так замотался с этой чушью, что даже не поздоровался как следует. Зельда обиделась, наверное, не поняла, в чем дело.

Я видел в зеркальце, что Мариэтта согнулась, будто пнули в живот, уткнулась носом в колени и твердила тихонько: «Шарль, Шарль, Шарль…» Мне стало как-то не по себе, захотелось извиниться, сказать, что я здесь типа ни при чем. То есть Зебрански я, конечно, навалял. И домработницу ту я знаю. Такие уж в «Мастерской» методы. Ловкость рук. Но про засаду с мужем мне не докладывали. Подленький план. И про то, что Жан ее размажет по стенке, я не знал. Хоть бы предупредил, что ли… Тут она вдруг просунулась между кресел и ухватилась за ручной тормоз. Тачка взвизгнула, подпрыгнула и резко остановилась.

— Ты что, ненормальная? — взвыл Жан. — Убить нас хочешь?

Откуда что взялось! Ни бледной немочи, ни заплаканной дамочки. Василиск глянул мерзавцу в глаза.

— Прощайте, Жан. Думаю, вы отлично позабавились, дергая за ниточки беспомощную марионетку Мариэтту. Малютка посмеялась тоже, управляя вами. Как там ее, Зельда? Нет, на самом деле она Милли. Она отомстила за меня, я довольна. Прекрасное утешение!

Мариэтта выскочила из машины. Жан завопил:

— Мистер Майк, не дайте ей уйти!

В субботний вечер в центре народу до черта. Разве кого поймаешь в такой толпе? В кино я бы выхватил ствол, а ему ответил брутальным шепотом: «Ждите в машине, босс!» Но тут вам не фильм, все взаправду. Да и в падлу было мне ее ловить, если честно.

Я прикинулся шлангом, выполз, как сонная муха, нарочно, чтоб она убежала как можно дальше.

— Майк! — визжал уже Жан. — Назад! Вернитесь! Пусть катится. Провалиться им с Шарлем, достали.

Ругался он по-черному всю дорогу.

— Тварь! Змея! Захотела куснуть меня побольней, вот и принялась на Зельду наговаривать. Ревнивая сука. Пусть бесится. У нее нет ни молодости Малютки, ни ее красоты, ни ума. Эту стерву никто не любит. Знаете, мистер Майк, она на каждой лекции ко мне липла, намеки всякие, предлагала себя как шлюха. Вместо мозгов одни феромоны. Ради Шарля я все терпел. И вот результат! Угроза развода! Браво! Шарль в бешенстве, я уверен. Он рвет и мечет, винит во всем меня. Политики все одинаковые. Командуют: «Огонь!» — а потом удивляются, откуда столько трупов.

Я в это время вспоминал Сильви: «Депрессивная богатая самка. Кукушка». То же, что и Жан, слово в слово. Эта явно все знала про Мариэтту.

— Мсье Харт, простите, что вмешиваюсь. Однако, по-моему, вы пережали гайку, аж резьбу сорвало. Зачем же так грубо? Это, конечно, не мое собачье дело, да я и не в курсе ваших терок, но пускай себе разводятся, вам-то что?

— Шарль Ламбер — депутат, влиятельный человек. Он жертвует нам немалые средства. И, самое главное, благодаря ему мы в безопасности. «Мастерская» очень уязвима, у нас нестандартный подход ко многим проблемам, наши методики не по вкусу всяким ханжам и занудам. Мы, по сути, играем с огнем. А лишившись его поддержки, и вовсе погибнем. Развод для него — настоящий Армагеддон. Скандал несусветный. Конец политической карьеры. Он представляет правых и должен быть образцом высокой нравственности. Что, если противники узнают страшную тайну: его жена в молодости сделала аборт? Представляете? Хорошо бы он вспомнил, чем мне обязан, а немедленно не расторг в ярости наше соглашение…

Я затормозил возле дома Зельды.

— Забудем о Мариэтте, ну ее, — сказал Жан. — Сейчас важнее узнать, что на уме у Малютки.

А что у нее на уме? Тут уж я впал в думку. Опять чем-то не тем запахло. Жан надулся, насупился как хорек, напрягся. Снова бульник за пазухой держит? Оскорбили его? Не хочу, чтоб он к ней прикапывался, как к Мариэтте. Пусть хоть заранее предупредит. Нет, помстилось, это у меня уже крыша поехала. И чудится невесть что. С этой работой своей я совсем затрюхался. Психую много, и дел невпроворот. Не разберешь этих, где у них правда, где ложь. А справедливости и подавно не сыщешь.

Милли

Раскуроченные коробки со всяким ненужным хламом загромоздили весь пол. Как только Мариэтта уехала, я легла на диван и уставилась в потолок. Разбирать вещи дальше не было сил, я попробовала, но руки не слушались. Братья словно бы забрали меня с собой.

И потом я ждала неминуемых последствий.

Рано или поздно он придет и потребует объяснений. Влюбленные женщины не умеют хранить секреты. Мариэтта обязательно проговорится, ведь она любит Жана. А он призовет меня к ответу, предъявит внушительный счет. Жаль, что из нас получился банальный любовный треугольник. Она любит его, он любит другую, которая не любит его… Комедия стара как мир. На мне все заканчивается, ломается, рушится. Я тупик, глухая стена, разрыв в цепи. Печаль!

В дверь позвонили. Я знала, что это Жан. Больше некому. Какое облегчение! Конец притворству, бегству, лжи. Сегодня рвутся узы, развязываются узлы.

Он приехал опять с мистером Майком, но без Мариэтты. Глянул на меня недоверчиво, напряженный, колючий. Руки дрожат. Я не стала дожидаться расспросов, заговорила первая, опередила его.

— Вы вправе обвинить меня во лжи. Другие долгие годы считали, что я обманщица, абсолютно несправедливо. Говорили, что только юный возраст служит мне оправданием, что иначе мне бы не избежать ответственности за поджог, что напрасно я все отрицаю… Разве можно жить с таким грузом? Назвали лгуньей — я стала лгать. Амнезия казалась мне единственным спасением, я вправду решила забыть прошлое и начать все с чистого листа. От безвыходности, от отчаяния.

Они переглянулись. Мистер Майк явно растерялся. Жан разозлился и обиделся до крайности.

— Я не поверил Мариэтте Ламбер. Однако она сказала правду. Вы цинично использовали меня, обвели вокруг пальца, надули. Никакой амнезии не было и нет. Просто в голове не укладывается! Как вы могли так поступить со мной, Зельда?! Как вы могли?

— Поймите меня, Жан, войдите в мое положение. Амнезия — моя давняя заветная мечта. Я бы с радостью избавилась от ужасных воспоминаний и от себя самой. Пожар и прыжок из окна я не выдумала. Помощь была мне нужна. Разве вы не говорили, что ваше призвание — налаживать и чинить, собирать и склеивать осколки? Судьба расколола меня на тысячу кусков, я превратилась в черную дыру, зияние, пробел. Я задыхалась, умирала от жажды. Вы стали для меня живительным источником, который чудом возник посреди пустыни.

Жан весь покраснел и затрясся. Я взглянула с мольбой на мистера Майка, ища поддержки и защиты, но тот замер с суровым непроницаемым видом.

— Нет, нет и нет! — завопил наш благодетель. — Я никогда и ни за что вас не пойму. Вам нет прощения. Это за гранью, это немыслимо. Я доверял вам, а вы посмеялись надо мной. Поглумились, втоптали в грязь. К черту вашу судьбу, не вам судить, в чем мое призвание и кому какая помощь нужна. Здесь я решаю, не вы. Я создал «Мастерскую», я управляю всеми и не позволю, чтоб кто-то мной помыкал. Я вам не прислуга, прими-подай. Я спасаю людей. А вы обошлись со мной как с мальчиком на побегушках.

Мне пришлось сесть. Ноги подогнулись, живот свело. Но я все равно пыталась достучаться до него, выразить свою искреннюю признательность.

— Жан, ваши усилия не пропали даром. Я внимательно слушала вас, обдумывала каждое слово и поняла, что вы правы. Тяжелые испытания не губят нас, а многому учат. Жизнь прекрасна. Благодаря вам я ее полюбила. Ведь вы не знаете, как я жила прежде. Я карабкалась, старалась изо всех сил. Я вовсе не паразитка, поверьте.

Он не желал меня слушать. Вернее, слышал лишь то, что хотел. В его голосе появились уже знакомые мне металлические нотки. И снова я испугалась.

— Я старалась, я слушала, я полюбила, я, я, я. Вы, Зельда, эгоцентричны до крайности. Или Милли… Как вас там? Неважно. Что было прежде, не знаю и знать не хочу. Вы могли бы рассказать мне об этом еще тогда, в больнице. И я бы вас выслушал. А теперь слишком поздно, поезд ушел. Никаких объяснений, никаких оправданий. Не знаю, на кого я больше сержусь: на вас или на себя? Как подумаю, что меня угораздило… Да, человек слаб. Молодая, красивая, до странности похожая на нее… Нет, вы и мизинца ее не стоите, бледная копия, слабое отражение… Тьфу! Как я мог обмануться! Ладно, все в прошлом. Вы украли чужое место, чужую жизнь. Придется вернуть украденное.

Вернуть? Если я и заняла чужое место, то заняла его прочно. Вычеркнуть и выкинуть меня невозможно.

— Мне жаль, что вы настолько разочарованы. Честно говоря, я надеялась, что вы сможете меня понять и даже простить. Вы казались другим. Ничего не поделаешь. Я принимаю и такую реакцию. Больше вы обо мне не услышите. Отныне я не доставлю вам никаких хлопот. И в «Мастерской» иногда ошибаются. Смиритесь. Забудем друг о друге навсегда, будто и не встречались.

Его лицо исказилось от гнева.

— Вздумали снова мне диктовать, устанавливать правила, распоряжаться? Не выйдет! Вы глупы и бессовестны, иначе у вас язык бы не повернулся такое сказать. В понедельник я первым делом позвоню Робертсону, и он вас уволит. Ищите другую работу!

Жан кричал на меня, оскорблял, унижал — я все сносила безропотно. Таких несправедливых и грубых нападок я, конечно, не ожидала. Но, в конце концов, он имел право злиться. Я действительно виновата. Я его обидела, отвергла. Не мне его судить, сама хороша. Как ни странно, наше общение и впрямь пошло мне на пользу. Я поверила в свои силы, в свои возможности. Обрела вкус к жизни. Мне понравилось общаться с людьми, к чему-то стремиться, учиться, действовать, преодолевать препятствия. Я готова уйти, я справлюсь и без опеки.

— Робертсону не придется меня увольнять, я уйду по собственному желанию. Он достойный человек, и мне стыдно ему лгать. Вы, Жан, доказали мне, что я чего-то стою и могу рассчитывать на многое. То, что мне удалось у Робертсона, удастся и в другой фирме.

Сказала и сразу почувствовала: что-то не так. Жан злорадно заулыбался: мол, ишь чего захотела! Мистер Майк смутился, забеспокоился, принялся умолять его взглядом промолчать, пропустить свой ход. Тщетно.

— Ах, вы чего-то стоите, да неужели? Не страдайте манией величия, деточка. Не обольщайтесь: без ангелов-хранителей такому ничтожеству ничего бы не удалось. Я заставил Робертсона взять вас на работу и продвигать по служебной лестнице. А без мистера Майка вам бы не видать китайцев как своих ушей. Кстати, поздравляю, мистер Майк! Вы потрудились на славу. Браво! Такую хитрую комбинацию придумали, шпионам бы у вас поучиться. И Возель опоздал по вашей милости, и шину Сандры вы проткнули, и сумку ее стащили, отлично! Одна сказка про старую больную мать чего стоит! Такую не всякий придумает. Тут нужен особый талант, воображение, вдохновение. Вот вы, мистер Майк, не зря мой хлеб едите.

Мистер Майк? Придумал сказку про больную мать?

— Мы оберегали вас на каждом шагу, все предугадывали, все продумывали. Мистер Майк буквально пылинки с вас сдувал. Так незаметно и привели вас к победе, сами бы вы ни за что не справились. Наивные дураки! Нашли кому служить верой и правдой… Но теперь чудесам конец. Пробило полночь. Все исчезло. Золушка в лохмотьях сидит на тыкве. И фея-крестная больше к ней не придет. В понедельник Сильви уничтожит ваши поддельные документы и все, что связывает вас с «Мастерской». В понедельник вы вернетесь к реальности, той, которую заслужили. Я отведу вас обратно к дверям больницы. И не пытайтесь снова меня обмануть. Я ведь могу и в полицию вас сдать как мошенницу. Не понимаю, что сейчас-то меня удерживает от этой разумной меры.

Что-то он еще говорил, я не слушала. Сердце заныло, подступили слезы. Боже мой! Мистер Майк оказался обманщиком… Забота о матери, наши задушевные разговоры, шутки, смех — сплошное вранье! Я смотрела на него, пораженная. Он молчал. Ничего не отрицал, не оправдывался.

— Мистер Майк, так ты со мной общался по службе, а не по дружбе? Знаешь, плевать я хотела на фирму, на тыкву, на добрую фею. Все это бред, суета, ерунда. Один ты мне был дорог. Казался другом, поддерживал, спасал от одиночества. Оказался ловким трюком, фокусом, миражом. Как это больно…

Жан радовался победе, понимал, что отправил меня в нокаут. Я открыла входную дверь: выметайтесь! Не знаю, что придало мне сил: горе или гнев. Я ни о чем не думала, ничего не чувствовала, хотела только одного: «Чтоб духу вашего здесь не было!»

Мистер Майк вышел первый. За все это время он не произнес ни слова, а под конец даже не дышал и не моргал. Да и что тут скажешь? Он прав.

Жан даже не обернулся на пороге. Ушел, хлопнув дверью.

Мистер Майк

— Пивко бы нам сейчас не повредило, а? — весело спросил Жан, выходя из подъезда.

Думает, я дубина, хрен бесчувственный, который дрочит по команде и рад без памяти, если ему нальют на халяву холодненького. Хоть и вправду я говно собачье, раз подгадил Малютке по его указке и вот только сейчас учуял, а говорят еще: свое не воняет.

— Прошу прощения, мсье Харт, а нельзя было полегче, что ли, не добивать совсем? Вы и так ее на улицу выставили, вам этого мало?

— Полегче, не добивать? Правда и вам глаза колет?

— Вы бы о правде помолчали, — оборвал его я. — Правды у вас тут не было отродясь. Все лгут, все повязаны. И Мариэтта Ламбер, и муж ее, и Робертсон, и Сильви, конечно. И все те, кто работает в «Мастерской», и побирушки эти, нуждающиеся ваши. Даже Малютка. Тот, кого я сменил, лепил горбатого. И тот, что придет на мое место, будет лепить. Ложь — оружие массового поражения, красная кнопка, на которую вы все жмете. Вот в чем ваша фишка. Как я, дурак, сразу не догадался! Одного не пойму: чего вы на Зельду баллоны катите? Она ваши же методы взяла на вооружение и применила их против вас, вот и всех делов!

— Гляньте-ка на нашего военного, красивого, здоровенного! — пропел Жан с издевкой. — Настоящий философ! А слог-то какой: «Ложь — оружие массового поражения». Браво! Я восхищен. Вы, само собой, на моем месте справились бы куда лучше. Посмотрите списки, убедитесь, скольким людям за двадцать лет моя ложь спасла жизнь. Спросите у них, в претензии ли они, мучает ли их совесть? Нет, они счастливы и благодарны. В детали никто не вдается. Плевать им на мои методы. Сбавьте обороты, мистер Майк. Не лгите самому себе. Вы не за правду стоите, а за свое эго. Вы привязались к Зельде, подружились с ней, дорожили ее уважением, доверием, симпатией. Теперь всего лишились, вот и беситесь. Вы ведь неравнодушны к Малютке, сознайтесь! Да и кто без греха? Я сам влип по самые уши. Признаю, она меня покорила, мозги мне запудрила, лишила рассудка. Но теперь я прозрел. И не сверну со своего пути ради какой-то поганки. Так и знайте! Вы меня не злите, мистер Майк. Я и так злой! Вам изначально все было ясно про мои методы, они вам понравились, показались действенными, хоть и не вполне законными. Я и не скрывал, что предлагаю грязную работу, но вы согласились, подписали контракт. Вас не смущала ваша роль. Теперь поздно строить из себя обманутую невинность. Вы тоже о правде не заикайтесь. Не вам судить меня и мою «Мастерскую». Мы никого не убивали. А если и приструнили пару упрямцев, так это пошло на пользу и им, и общему делу. С Мариэттой Ламбер осечка вышла, согласен. И я готов принять все последствия. В любом случае я никогда не поступался принципами, не шел против совести. Сомневаюсь, что вы можете сказать то же самое о себе.

Он прав. Я за жизнь много когда лгал, особенно себе самому. С детства мечтал, чтобы все меня уважали, ради этого готов был наизнанку вывернуться, а совесть с принципами нервно курили в сторонке. Вот я ругаю бывшую: мол, влюбилась не в меня, в камуфляж мой сраный, а сам напялил черный костюм с галстуком и грудь колесом… Костюм что, лучше комка? Из армии ушел, чтоб не быть терпилой, а для Жана чего только не делал за милую душу… И где тут логика? Где свободный выбор и гордость? Что я за мужик такой, а?

Плакался: ни мать меня не любила, ни Натали. Лебезил перед бабами, что терпели меня ради денег, мускулов, престижа. Впервые в жизни повстречал девушку, которая отнеслась ко мне по-человечески, с интересом, с участием. И ее-то кинул как последняя сука.

Я жалкий тип, брехло. Корчу из себя неведомо кого, героя, борца с системой, мечтая по-тихому обзавестись приличной работой, жильем и баблом, стать таким же, как все, законопослушным офисным планктоном. Нечего было щеки надувать, пытаться прыгнуть выше головы. Вся башка в синяках. Похвастаться нечем.

Мы ехали в «Мастерскую» молча. Каждый думал о своем. Когда остановились и вышли из тачки, Жан взял меня за плечо.

— Мистер Майк, ладно вам, не сердитесь. Просто день был тяжелый, вот я и наговорил лишнего. Каюсь, mea culpa. Готов загладить. Нервы у меня не железные, дают сбои. Думаете, мне легко? Не представляете, что значила для меня Малютка… Ладно, оставим это. Завтра наступит новый день, придут другие нуждающиеся, расскажут о своих бедах, попросят помощи. Мы же не подведем их, верно? Мы же вытащим бедолаг, позабыв о наших обидах?

У меня в голове мгновенно прояснилось. Будто солнце взошло. Карусель воспоминаний — картинки, запахи, звуки, разговоры — вдруг остановилась. Не понравился мне его ласковый голос и рука на плече.

— Насчет бедолаг не рассчитывайте больше на меня, мсье Харт. Ищите себе другого Кинг-Конга. Пусть он взвалит всю эту обузу на плечи вместо меня. Я увольняюсь.

Он убрал руку, как-то весь обмяк, скукожился, постарел.

— «Обуза» — хорошее слово, правильное. Вот он ключ, шифр от сейфа, где прячется моя тайна. Хватит охранять его, пялиться в оптический прицел, изображать безжалостного снайпера. Пора его открыть.

— Я же вижу, — кивнул я. — Вся эта тяжесть вас к земле тянет. Обуза и есть.

— Зайдите ко мне в кабинет, — пригласил Жан. — Поговорим.

Поздно вечером я забрел к Сильви на огонек. О нашем особом разговоре с Жаном ни слова. Сказал только, что работа в «Мастерской» надоела, не подходит она мне, не под нее я заточен, что бы там кому ни казалось. Она, конечно, принялась меня уговаривать, убеждать, просить. Прикидывалась железной леди, но, по сути, обычная баба. Когда вытурила Мариэтту и Зельду, радовалась как ребенок, даже и не скрывала. А как до меня очередь дошла, задумалась. Привязалась ко мне по-своему, в разумных пределах. Вздохнула тяжко, спросила, по какому адресу письма посылать. Я в ответ засмеялся.

— Что ты, лапа! Никаких писем. Я возвращаюсь в свой уютный теплый подъезд с видом на роскошную помойку супермаркета.

Сильви побледнела, схватила меня за руку.

— Нет, ты что, так нельзя! Неужели опять в бомжи подашься?

— А что мне еще делать, скажи на милость? У тебя здесь зависнуть на пару лет?

Она осеклась. Одно дело — крутить любовь, другое — взять на иждивение здоровенного вояку без перспектив. Кого это обрадует? Она права. Да я все равно бы с ней не остался. Мне тоже такая жена даром не нужна. Поняли друг друга без понтов, как всегда.

Последнюю ночь в «Мастерской» я провел без сна. Вспоминал рассказ Жана от слова до слова. Бродил возле пустой комнаты Зельды. Еще «3» с ее двери не стерли. Принюхивался, прислушивался, представлял, будто в пустом коридоре разносится ее звонкий смех. Подмечал то, что мне пригодится когда-нибудь за бухлом, если вздумается помечтать и ностальгия одолеет.

Утром сложил в сумку-мародерку два свои костюма и прочую ерунду. Воскресенье. Кругом тишина. За окном ни облачка. Хотя бы мокнуть на первых порах не придется.

Я запер комнату, бросил ключ в почтовый ящик, вышел вразвалочку из «Мастерской» и тихонько притворил за собой дверь.

Мариэтта

Я долго бродила по городу, не замечая улиц, людей, огней, машин, шума и гама. Никогда еще я не чувствовала себя такой ненужной, жалкой и одинокой. Только бы справиться с навалившейся правдой, примириться с ней, притерпеться… Хотела позвонить своей подруге детства Жюдит, но вовремя вспомнила, что она души не чает в Шарле, несмотря на все мои рассказы и жалобы. Нет, Жюдит меня не поймет, только осудит и обругает.

Шарль запросто обернет все в свою пользу. Будто бы он, желая мне помочь, благородно остался в тени. Мой бескорыстный благодетель! Никто, кроме меня, не замечал его хитрых козней, далеко идущих планов, желания подчинить всех и вся своей власти. Каждый раз последнее слово оставалось за ним. Сколько бы мы ни сражались. Сколько бы ни длилась наша холодная война. Победителем неизменно выходил он. Всегда. Даже сейчас.

Я шла и шла, вспоминая свои бессчетные поражения. Шарль молниеносно вознесся к вершине политического Олимпа и в период своего благополучия и успеха нещадно меня топтал. Но потом едва не слетел в пропасть. Его обвинили в связи с криминалом, в том, что он использовал грязные деньги, чтобы организовать свою предвыборную кампанию. Это был единственный момент, когда мы жили душа в душу. Я поддерживала его, защищала, подбадривала в минуты слабости и отчаяния, не верила гнусным слухам, забывала о том, как прежде он подавлял меня и унижал. Я выполнила свой долг: была с ним в горе, подставила плечо, помогла нести тяжкий крест. Тогда он думал, что не оправится после столь тяжелого обвинения. Плакал и говорил, что любит меня, что я одна у него осталась. «Я был к тебе несправедлив», — ясно слышу эти слова даже теперь, пятнадцать лет спустя. Они намертво врезались в мою память.

Пятнадцать лет спустя… Внезапно я остановилась, потрясенная нежданным открытием. Все ясно как день! Жан сказал: «Ради человека, который пятнадцать лет верой и правдой служил „Мастерской“». Таких совпадений не бывает. Жан не случайно возник в жизни Шарля в тот страшный год. Именно он помог ему выбраться из бездны, пересечь пустыню, избавиться от врагов.

Шарль похудел от переживаний и был похож на тень. Прежние друзья его покинули. Враги торжествовали. Но вот однажды вечером он вернулся в страшном возбуждении, его глаза сияли, щеки пылали.

— Я сумею очиститься от клеветы, — заявил он с уверенностью. — Правда восторжествует. Рано радуетесь, рано меня хороните! Я еще покажу, на что я способен. Они горько пожалеют, что изваляли меня в грязи.

Я удивилась и обрадовалась: муж готов бороться, к нему вернулись мужество и боевой задор. Я была уверена, что Шарль невиновен, хотя и знала, что он закоренелый эгоист, нарцисс, зацикленный на своей карьере. Я первая подняла бокал, празднуя его победу, когда главный свидетель обвинения неожиданно отказался от своих показаний, дело закрыли за отсутствием состава преступления, а самые злостные противники Шарля публично принесли ему извинения. Эта победа мне лично не принесла ничего хорошего. Наше краткое перемирие окончилось.

Интересно, какую роль сыграл Жан в том спектакле? Какие методы использовал? Главного свидетеля запугали как Зебрански?

Этого я никогда не узнаю. Несомненно одно: Жан в который раз наладил неисправный механизм.

Я пошла дальше, пытаясь направить в нужное русло бурный кипящий поток разрозненных мыслей. Мы с Шарлем угодили в одну и ту же ловушку, на этом сходство между нами заканчивается. Все, Мариэтта, довольно, успокойся, приди в себя!

Шарль позвал Жана на помощь ради себя, а не ради тебя. Он боялся скандала. Перед выборами ему нужна образцовая дружная семья. Ты и мальчики для него — не люди, а средство политической борьбы.

— Простите, мадам, вы не могли бы нам помочь? Мы заблудились, — раздался голос у меня за спиной.

Я обернулась. Обыкновенные туристы, папа с двумя детьми, растерянно мне улыбались, не зная, куда идти. Иностранец выбрал именно меня из всей толпы, я внушала ему доверие, он счел, что я смогу указать ему верное направление!

И тут я сбросила оцепенение, очнулась. Долгий дурной сон рассеялся. Передо мной отчетливо возникли два варианта возможного будущего: поражение или победа, подчинение или бунт, покорность спесивому Шарлю или решительный отпор. Я и для себя выберу верное направление, не сомневайтесь.

Жан вмешался не по доброй воле, он не желал мне добра, но все-таки помог. Его методы ужасны, но эффективны. Я больше не депрессивная богатая самка с экзистенциальным кризисом. Я живой человек, разумный и сильный. Хамство Жана вовсе не уничтожило меня. Оно привело меня в ярость. Я готова сразиться с Шарлем.

Муж открыл дверь со злорадной улыбкой.

— Я знал, что ты вернешься, я тебя ждал, — прошипел он.

— Не советую угрожать мне, — резко оборвала его я. — Я знаю, на что ты способен. Изучила твой арсенал: дети, деньги, общественное мнение. Теперь это не подействует. Не на ту напал. Напрасно привлек «Мастерскую» к решению личных проблем. Там я действительно изменилась. Избавь меня от затяжного скандала. Давай заключим соглашение. У тебя свой интерес, у меня свой. Мы знаем некоторые секреты, вернее, я знаю твои секреты… Так что выслушай мое предложение, оно тебе понравится. Ты поселишься где-нибудь в другом месте и не станешь вмешиваться в мою жизнь. Я же обязуюсь хранить твои тайны и оставаться на бумаге твоей супругой. Я буду присутствовать на всех официальных церемониях и приемах в качестве таковой. Сыновья останутся со мной, но я не буду препятствовать вашему общению. Мы же с тобой общаться не будем вовсе. Я не потерплю никаких твоих замечаний, советов и мнений. Твоя власть надо мной осталась в прошлом, так и знай. Если ты нарушишь хоть один пункт, готовься к пренеприятным последствиям.

Дикий зверь смотрел на меня с нескрываемой ненавистью. Но я не опустила глаза, не дрогнула, не отступила. Не струсила. Он бессилен причинить мне зло, он не может наброситься. Теперь я уважала себя по-настоящему.

— Запомни: я иду на уступки лишь потому, что ты отец моих детей, — продолжала я, удивляясь своей отваге. — Не вздумай восстанавливать их против меня. Иначе поплатишься. Замечу что-то подобное, сразу же расторгну соглашение и опубликую мемуары. В качестве компенсации за моральный ущерб.

— Мариэтта, — не выдержал Шарль.

— Все, разговор окончен.

Шарль подловат, но в сообразительности и уме ему не откажешь.

— Я сниму квартиру неподалеку отсюда, так будет удобней тебе и мне, — сказал он с ледяным спокойствием.

— А пока что будешь спать на диване в гостиной, — в тон ему подхватила я. — Как ты догадываешься, ни о какой супружеской постели и речи быть не может. Пойду прогуляюсь, подышу свежим воздухом. Здесь невыносимая духота.

Я не хотела, чтобы он видел, как я плачу от радости и душевной боли. Из бара на другой стороне улицы доносилась музыка. Глоток вина, безусловно, излечит меня и согреет.

Милли

Мысли бежали по кругу, соединяя, как шестеренки в кардане, голову и сердце, живот и легкие. Мистер Майк, Жан. Та самая дорога в ад, которая вымощена благими намерениями. Ложь во спасение. Мои погибшие братья. Близнецы Мариэтты. Снова мистер Майк. Тошнота, озноб. Все рухнуло в этот немыслимый странный день. Вдох, выдох, снова вдох. Дыши ровнее и помни: на земле пока еще осталась справедливость.

В дверь постучали. Удары глухие, частые. Голос Мариэтты:

— Милли, это я!

Меня так назвали впервые после пожара. Открываю…

— Жан приходил? — спросила она, хотя могла бы не спрашивать. — Прости, пожалуйста, прости! Знаю, что поступила некрасиво. Нельзя выдавать друзей… Но он так орал, так оскорблял меня. Жестоко, грубо, несправедливо… Мне безумно захотелось отомстить, отыграться, понимаешь? Нужно было, конечно, промолчать, но что уж теперь… Пусть сам, на своей шкуре, поймет, прочувствует, что такое обман. Гляди, как всё повернулось! Но я всё расставила по местам, так и знай!

Мне трудно было воспринимать ее местами бессвязную, торопливую, сдобренную алкоголем речь. Жан на нее орал? Был груб? Я вляпалась во всё это, потому что Мариэтта в нем разочаровалась. Он, без сомнения, ее отверг. И все еще тяжелее и хуже, чем казалось вначале.

Мариэтта говорила, говорила, никак не могла остановиться. Мы сидели до полуночи, и я поняла, что довело ее до этого взрыва — год за годом ее штормило от стрессов, первая любовь закончилась абортом, а семейная жизнь более всего походила на театр, где сначала ломал комедию Шарль, а затем к нему присоединился и Жан…

Я крепко обняла Мариэтту. Не знаю уж, кто из нас кого должен был утешать. Она годилась мне в матери, но в эту ночь мы как будто поменялись ролями, и я потихоньку твердила, успокаивая ее: «Не расстраивайся, всё равно это бы долго не продлилось. Не ты, так я бы не выдержала и всё ему выложила. А муж твой просто самовлюбленный эгоист. И кем бы он себя ни считал, ты больше от него не зависишь. Больше он не сможет ничего тебе внушить. Он потерял над тобою власть! Ты победила, Мариэтта!»

Мы проговорили до рассвета об одиночестве, разочаровании, череде несчастий — обо всем, что окружало нас до встречи с Жаном. И что в итоге? Вопреки его сомнительным методам, непомерной гордыне, произволу и отчасти безумию — ведь только безумец может верить, что способен наделить счастьем всякого, к кому прикоснется, что имеет право плести чужие судьбы, только сумасшедший мнит себя равным Богу, — ну так вот, вопреки своему помешательству Жан сумел нам помочь. И мне. И Мариэтте. С очевидностью не поспоришь.

Помог не тем, что укротил Зебрански или принудил помогать Робертсона, это всего лишь частности. Он сумел добраться до нашего самосознания, расшевелить его, оживить. И хотя мы с Мариэттой попали в странную историю, ни я, ни она не хотели вернуться в прошлую жизнь.

— Как ни удивительно, но у меня нет ни злобы, ни обиды, — заключила Мариэтта, когда солнышко защекотало нас своими первыми лучами. — Я даже думаю, что он искренне хотел вернуть мне радость жизни, на самом деле верил в свое призвание спасать людей. И в моем случае преуспел даже больше, чем хотел. А вот кто меня немного заботит, так это Зебрански. Будем надеяться, его не слишком запугали. Но если взглянуть с другой стороны — опять же сплошной позитив: парень взялся за ум и, похоже, прилично окончит год. Господи, Милли! Мне кажется, я готова оправдать всех и вся! А главное, я ни о чем не жалею. Мы ведь с тобой все выяснили? И я счастлива, что я здесь, и довольна, что послала мужа куда подальше. У меня теперь новая жизнь! Кто теперь скажет, что я дура, овца или тряпка?

— Честно говоря, и мне не за что сердиться на мистера Майка. Он все подстроил, но встречу с китайцами я провела без посторонней помощи. Не виню его и за обращение с Сандрой, по сути, ну грубо пошутил, с кем не бывает, а сама Сандра та еще сучка. Скажешь, я рассуждаю предвзято? Позволяю симпатиям обманывать себя? Да нет же, говорю так, как есть. А что касается Жана, то я действительно его использовала, ну и что? Почему я теперь не могу его судить? Не уверена! Впрочем, что ни делается, все к лучшему, не понимаю только, откуда в нем столько жесткости, столько злобы. Да, у меня не было амнезии, но мне жилось так паршиво… Растерянная, подавленная, я нуждалась в чьей-то помощи, в его помощи. А он в итоге открестился от меня.

— Есть два Жана… Первый — чуткий и благородный, второй — бесчувственный психопат, теряющий разум, как только ситуация выходит из-под его контроля.

— Я потому и переживаю за него, Мариэтта. Человек не в ладу с собой и, соответственно, не может быть счастливым. Мне даже кажется, я немного ему сочувствую.

Она ласково мне улыбнулась:

— Ты быстро учишься, Милли. Иной раз прожитый год идет за два, не так ли?

Мариэтта пригласила меня пожить у нее, как только муж соберет вещички. Без денег и без работы в этой квартире я не смогу оставаться. Нужно опять искать себе какое-нибудь занятие, но как ни странно, на этот раз я не психовала. Возьму тайм-аут, немного отдохну, буду просто жить. У меня проснулся аппетит, появился вкус к жизни, о котором я давным-давно позабыла. Как любил говорить Жан, главное — это стремление. Ну что же, будем стремиться, а всё остальное приложится!

Через день Шарль уехал. Они с Мариэттой объяснили мальчикам, что отец должен всерьез заняться делами — предвыборная кампания, как обычно, подкралась незаметно.

Мариэтта приехала за мной и моими коробками, а я уже знала: это будет последнее испытание. Мне придется жить рядом с близнецами, мальчиками примерно одного возраста с моими погибшими братьями.

И еще я знала, что справлюсь. Когда Макс и Тома появились в коридоре «Мастерской», я впервые победила неоправданное чувство вины и приняла все так, как оно и было на самом деле. Пожар — случайность. Ужасная случайность.

Мальчиков не слишком огорчил отъезд отца, и мое появление в доме не напрягло. Они продолжали жить своей обычной подростковой жизнью.

А мы с Мариэттой каждый вечер после ее возвращения из коллежа наладились решать мировые проблемы. Основной темой была, конечно же, «Мастерская». Мы с удовольствием склоняли на разные лады бессердечного Жана, представляя себе ужасные последствия его методов и одновременно стараясь изобрести нечто, что положило бы конец его опасным экспериментам над людьми.

Еще вспоминали мужчин и женщин, с которыми встречались в «Мастерской», на лекциях Мариэтты, в кабинете Сильви. О жизнях, вошедших в новую колею, о лицах со следами прошлых бед и печалей. Жан летел на помощь всякому — богатому и бедному, красавчику и уродине, юнцу и старику, гею и натуралу — всем изжеванным этой жизнью, которых роднили между собой лишь проблемы и душевные раны, которые он надеялся залатать. Нас швыряло из одной крайности в другую, и мы не могли сообразить, чего все-таки больше от деятельности Жана — пользы или вреда.

Мы без конца возвращались к мистеру Майку. Мариэтта говорила к «делу мистера Майка», потому что я всякий раз выступала его адвокатом. Он честно исполнял все поручения, не сомневаясь, что служит добру. Разве можно винить его за это? Скорее стоит видеть в нем жертву все тех же манипуляций. Несмотря на все сложности, мне не хватало мистера Майка.

— У него было что-то в глазах, Мариэтта. Что-то настоящее, живое. По-моему, он искренний, не такой, как остальные в «Мастерской».

— Вспомни, как трудно выйти из-под власти иллюзии…

— Вспомни, как важно доверять своей интуиции…

Прошли две недели после «великого переселения народов» — так мы с Мариэттой окрестили произошедшие с нами перемены и перемещения, — и вдруг в старом, покрытом пылью компьютере она обнаружила сохраненную на жестком диске переписку между Жаном и Шарлем. Любопытно было понять, как развивались их отношения. Жан собирался спасти Шарля посредством серьезного воздействия (его собственные слова) на совесть свидетеля обвинения. Позднее он давил уже на Шарля, пробивая законопроект о льготах по налогам для совершеннолетних инвалидов. Речь также шла о щедром субсидировании благотворительных учреждений.

— Рука руку моет, — не удержалась от язвительного замечания Мариэтта, — ты мне — я тебе!..

А я тем временем решила, что настало время узнать, как себя чувствует мсье Канарек. Все это время я думала о нем, но опасение, что меня узнают, брало верх, и я держалась подальше от своего бывшего квартала, хотя испытывала самую искреннюю симпатию к этому старику. Подумать только, я не знала даже, уцелел ли после пожара дом, где мы с ним жили.

В субботу утром я напекла мадленок и шоколадных маффинов. Мариэтта решила поехать вместе со мной. Кексы и печенье я упаковала в красивую жестяную коробку, завернув её в подарочную бумагу.

Дом стоял весь в лесах, так что следы пожара на фасаде были не так уж и заметны. Я поискала глазами окна Канарека и увидела на них цветастые занавески.

Дверь черного хода стояла открытой. Я глубоко вздохнула и вошла.

Мистер Майк

Торчка-сморчка как ветром сдуло, стоило мне появиться на пороге. Мигом срыгнул, даже початую банку пива бросил. Я допил ее за его здоровье.

Поганый наркоша только откинулся. Нравится ему там, что ли? И недели не провел на воле. Выпустили его, стал быть, после того как он меня оприходовал, и через пару дней приняли обратно.

А у нас здесь, надо сказать, мало что изменилось, тот же бой у мусорки, и любимый мой подъезд в таком же состоянии: видать, не столковались мужики-совладельцы насчет денег на ремонт.

Полдня не прошло, как я обустроился в своем логове, даже коврик постелил, который Сильви подарила мне на прощанье, когда я пришел к ней за расчетом.

Помню, на радостях она меня даже в щеку поцеловала, и я через секунду понял, с чего это она так тащится. Жан не сидел без дела, уже отыскал мне замену: в холле возник блондин в черном костюме. Набычившись, он бросал сальные взгляды на нашу красулю. По жизни… Все по ништяку. Мы друг другу лапшу на уши не вешали, как скауты клятв не давали. Оказывали, так сказать, маленькие взаимные услуги, и этим все сказано. Так что без обид и всё в порядке!

Иной раз, особенно в сумерки, вспоминалась мне Малютка, и я жалел, что не побазарил с ней. Корил себя, что упустил момент, прохлопал последнюю возможность. А мог бы нарисовать ей, так сказать, свою версию событий. Рассказал бы, че и как я просек. Дело ведь немаловажное, не комар чихнул. Многое меняет. Но я как последний баклан дожидался следующего дня, а на следующий день — она тю-тю! В квартире пусто. Уплыл моряк, пишите письма.

И чего-то я приуныл. Жил всегда не своей жизнью, беспонтово, хоть и под крышей, а когда понял, кто я и в чем мой интерес, жизнь, сука, оказалась позади. Зато здесь, в углу под лестницей, нет у меня нужды накалывать себя и других. Ничего меня тут не ждет, и от меня ждать нечего. В кармане вошь на аркане, никто не полюбит из корысти, да и вообще никто не полюбит, но на это мне с прибором, потому что я понял: главное для меня, чтобы все, сука, было реальным.

И вот настала суббота — погода была потеплее, чем обычно, — а у меня с утра голова трещит, потому как с вечера я маленько перебрал с бухлом, сижу, значит, на обычном месте и вижу на другой стороне улицы тоненькую, хрупкую фигурку. Узнал бы ее среди тысячи. Идет через улицу под руку с Мариэттой Ламбер, ножки едва переставляет, головку наклонила. Болеет, что ли? Сердце у меня затряслось, как овечий хвост. Малютка! Да еще в лучах солнышка!

Я подскочил, когда они добрались до тротуара. Мариэтта меня первая увидела, ужасно удивилась: мистер Майк, какой сюрприз!

Малютка остановилась, рот приоткрыла и стоит. Секунда мне показалась вечностью. И тут она ко мне бросилась. Мистер Майк, говорит, что это ты тут делаешь?

— Странный вопрос, — отвечаю, стараясь не показать, как я ей рад. — Да живу я здесь!

Показал им свои ступеньки, и сумку, и синий плед. Здесь, Зельда, я жил до «Мастерской», сюда и вернулся. Сижу, наблюдаю с утра до ночи, что вокруг происходит, смотрю на мужиков, дамочек, собак, облака, как воробьи дерутся, как бумажки по асфальту летают, как вода по стоку журчит, машины всякие едут, колеса велосипедов крутятся, на служащих, что покурить вышли, на ребятенка, которого мамаша за руку тянет, на голубя, который возьмет да и сходит по большому. А еще, Малютка — Зельда или Милли, какая пес разница, — я хочу попросить у тебя прощения, потому как все было обманкой — работа, зарплата, кров, уважение, а всамделишным было то, что я взаправду думал, что тебе помогаю. Может, по глупости своей думал, из трусости, слабости, не знаю, короче. Но ходил я за тобой как нянька, тенью твоей стал, хотел защитить, хотел как лучше. Дубина стоеросовая! Но теперь я все бросил, «Мастерскую», Жана с его мелкими подставами и большой тайной. Ты не знаешь, Малютка, у Жана, по правде, тоже есть свой секрет. И он тоже несет свой крест, и нас, Малютка, такой крест, может быть, даже расплющил. А теперь, когда мы уже больше не ряженые, когда карты открыты, нам и скрывать друг от друга нечего. И теперь если я покину этот подъезд, а я его непременно покину, только не знаю, когда и как это случится, то клянусь тебе, без всякого театра и притворства, просто уйду в один прекрасный день, уйду, подняв гордо голову.

Мариэтта отошла на шаг в сторону. Малютка бровки нахмурила.

— О каком кресте ты говоришь? — шепотом спросила она.

— О причинах говорю. Главных причинах. Откуда, так сказать, ноги растут. Жан, он привязался к тебе, Малютка, потому и гнул под себя, во всяком случае, пытался. А «Мастерскую» он затеял, потому как за жену себя винил, чувствовал себя виноватым в ее смерти. Вот оно как, Малютка. Не сама же машина поскользнулась на льду, или я не знаю, как там оно было, не жена же толканула ее на дерево. За рулем-то Жан сидел, они поругались, вот он и психанул. В итоге — она погибла, а ему хоть бы хны. Вот какая вышла история: Жан Харт убил женщину всей своей жизни и с тех пор старается расплатиться по счетам.

— Так вот почему он попросил меня перевезти вас, Милли, — задумчиво сказала Мариэтта. — А речь, к которой он готовился, была выдумкой, предлогом. А ведь что-то в этом есть, Жан никогда не садится за руль, всегда ищет, кто бы поработал шофером. Мистер Майк, а откуда вы все это узнали?

— Сам допер. В последний вечер, после того, как мы с ним у Зельды побывали. Сперва, конечно, заметил, что водить он умеет, а сам не водит ни хрена. Потом насторожила эта его готовность лететь на всех парах ближнему на помощь и кайф, который он с этого ловит. И покой, приход как у наркомана, когда он, это самое, уже напомогался. Видал я уже таких! Были у нас офицеры: сначала примут дерьмовое решение, пошлют солдат на мины или в засаду приведут, а потом знай маются, суетятся, спасают всех, кто под руку попадется. А как стал Жан на Малютку за вранье орать, тут мне вообще все ясно стало. Пазлы в картинку сложились.

— Да я-то какое отношение имею к его проблемам? — удивилась Зельда.

— Ты на Элизу похожа, на его жену. Я ее фотки видел. Такой же носик, конопушки, фигура. Замечал, что он по-особому к тебе относится, но не догонял, почему. А в тот вечер понял. Ты стала для него как будто новой Элизой. Надеждой на прощение грехов.

— Да, Жан тебя полюбил, — согласилась со мной Мариэтта. — До такой степени, что мне казалось, ты его приворожила, а причиной всему оказывается невроз.

Малютка, конечно, разволновалась.

— Я чувствовала, что он постоянно на меня смотрит… Но убедила себя, что это мне кажется. Испугалась, вдруг у меня мания преследования развивается…

— В тот вечер мы с Жаном припухали у него в кабинете, — продолжал рассказывать я. — В «Мастерской» ни души, только я и он. Я и сказал ему, что все понял. Что он был несправедлив к тебе, Малютка, и что ты не обязана расплачиваться за его собственные грехи. Ты же не сделала ничего плохого, никого не кинула. Хотела двигаться дальше. Жить хотела, вот и все. Поглядела бы ты на него, Малютка, после моих слов! Потемнел весь, как земля в Каписе. Глаза выпучил, рукой за сердце хватается. А какими словами он про свое горе рассказывал! Я не говорю, что из-за этого ему теперь все дозволено. Я вот ничего ему не забыл. Вел он себя отстойно. Манипулировал Мариэттой. У тебя отнял все, что ты построила. И все же… Мне его жалко стало, подумал: он старается залечить чужие раны, а у самого-то все швы разошлись.

— Следуй он своим собственным советам, какие раздает с такой убежденностью, ему стало бы легче, — вздохнула Мариэтта. — Но тогда ему пришлось бы смириться, что он такой же человек, как все остальные, а не всемогущий Господь Бог.

— Все мы совершаем одну и ту же ошибку: бегаем от своих фобий, а не ищем, как с ними подружиться, — сказала Малютка и улыбнулась грустно и ласково.

Волосы на солнце у нее светились, щеки порозовели, и до чего же она была хорошенькой, Господи Боже ты мой! Я невольно подвинулся к ней поближе, и она взяла меня за руку.

— Подумать только, я каждый день проходила мимо твоего подъезда, а тебя никогда не замечала. Я жила здесь рядом, на соседней улице. Бежала всегда глаза в землю, ни на кого и не смотрела. А вот в день пожара все было иначе. Пошла на вечеринку в компанию, упилась в хлам, сама не знаю, как домой вернулась, и сразу повалилась спать. А когда проснулась, весь дом был в огне.

На глазах у нее заблестели слезинки. Мариэтта тоже подошла к Малютке и обняла ее.

— Канарек умер, вот что случилось, мистер Майк! Он был моим соседом. Даже больше, чем соседом, но я этого не понимала, потому что была слепой, глухой и думала только о себе. Он читал наизусть Достоевского по-русски и выплескивал борщ из окна, когда злился. Его вытащили из огня, но он так и не пришел в сознание и, наверное, даже не понял, что умер…

Мы втроем стояли и молчали. А движение вокруг нас только нарастало, машин стало больше, ускоряли шаг прохожие с покупками, а собачники с питомцами на поводке, наоборот, замедляли. Мариэтта взглянула на часы.

«Всему хорошему приходит конец, — подумал я, — им пора, они торопятся». И стало мне как-то хреново, оттого что они сейчас отправятся восвояси, но виду я не показал.

— Ни к чему вам опаздывать, идите, — не слишком, может, вежливо сказал я, но мне уже захотелось поскорее с ними распрощаться. — Рад был повидаться. Спасибо доброму случаю.

— Случаю? — переспросила Мариэтта. — А я в этом случае вижу большой смысл. — И тут она подмигнула Малютке.

— Видите ли, мистер Майк, мы тут затеяли одну авантюру. Как только найдем помещение, я буду вести такие же занятия, какие вела в «Мастерской», Милли будет обучать деловой переписке, ведению баз данных на компьютере, а одна из моих коллег преподавать французский. В «Мастерской» многие хотели попасть на такие курсы. Люди хотят повысить свой уровень, им нужна помощь, толчок, подсказка. Мы думаем, что нашли свою нишу, ясно нам и другое: понадобится очень много сил, а еще больше добровольцев-помощников, чтобы наши курсы существовали. Что скажете на это, мистер Майк?

И Малютка так радостно мне улыбнулась.

В общем, я понял, что настала пора и мне отрывать задницу. Худо ли, хорошо ли, я прожил эти семь лет, не мне судить, одно я знаю твердо: все, что случилось, пошло мне на пользу: подлости, измены, подставы и махалово. И впереди меня тоже ждет разное: лишения, борьба и сомнения… Но какое это имеет значение, если я готов? Если я реально стою на ногах?..

Благодарственная речь месье Жана Харта после награждения орденом Почетного легиона

(Сокращенный вариант)

Господин премьер-министр,

Господин префект,

Господин депутат,

Господа местные депутаты и депутаты от регионов и департаментов,

Господин генерал,

Дорогие друзья,

Я бесконечно благодарен и горд за честь, оказанную мне!

С вашего позволения, первой я хочу вспомнить здесь Элизу Харт, мою жену, ее нет сейчас с нами, но она была и всегда останется главной вдохновительницей всех моих трудов. Благодаря ей я понял, что жизнь — это дар, драгоценный, но очень хрупкий.

Ее преждевременная гибель повергла меня в отчаяние и растерянность, я ощутил всем своим существом, как уязвим и как раним порой человек. В любую минуту каждый из нас может почувствовать свое полное бессилие, соскользнуть в бездну отчаяния и одиночества и в конечном счете умереть. «Помоги себе сам, и Небо тебе поможет», — гласит мораль басни. Но на самом деле нам очень трудно справиться с такой бедой в одиночку. На самом деле мало кто получает помощь здесь, под солнцем, большинство несчастных живут изгоями, непонятые, отвергнутые зачастую даже собственными близкими. Они замыкаются в себе и в безнадежном отчаянии ходят по замкнутому кругу своей беды.

Чтобы вернуть несчастных в жизнь, приходится бороться. Они часто прячут руки за спину, но ты все равно ищешь их ладони, чтобы взять и повести за собой. Ослепшему от слез ты протягиваешь волшебное зеркало, чтобы он увидел себя успешным и сильным. Порой приходится искажать действительность, порой злоупотреблять правами. Каждый поймет, что я имею в виду, когда я назову великим искусством — чувство меры, позволяющее понять, как далеко ты можешь зайти, не погрешив против совести и профессионального долга.

Миссии помощи и спасения я служу вот уже тридцать лет вместе со своими соратниками по «Мастерской чудес». И думаю, имею право без ложной скромности сказать, что служу небезуспешно.

А теперь я открою вам главное: я понял, что, стремясь всю жизнь помогать другим, я помогал сам себе. Мое величайшее открытие состоит в том, что я получаю больше, чем отдаю, и поэтому я хочу разделить полученную награду со всеми, кто был все эти годы вместе со мной.

Дорогие друзья, вы собрались здесь, потому что прямо или косвенно, вдалеке или с нами рядом способствовали успеху нашего общего дела.

Я знаю, среди вас есть те, кто был очень удивлен, получив приглашение на эту церемонию, их-то я и хочу поблагодарить в первую очередь.

Особая моя благодарность Мариэтте Ламбер-Монтей и Милли Бекер, и заодно я пользуюсь случаем поприветствовать их «Открытую школу» и одобрить направление их деятельности. Наш общий с ними путь был тернистым, болезненным, полным конфликтов и даже горечи, но за несколько недель я узнал о самом себе больше, чем за многие годы. Вместе мы научились прощению, пусть не сразу, пусть со временем.

Мариэтта, Милли, я не мог бы обратиться к вам, не упомянув и Жана-Пьера Мишеля, которого многие здесь знали как Мистера Майка. Вот уже два года, как тяжелая болезнь лишила нас этого замечательного человека, чье отсутствие мы чувствуем каждый день. Где бы вы ни были, Мистер Майк, знайте, нам очень вас не хватает.

Не менее горячо я хочу поблагодарить мою сотрудницу Сильви Мертен, за ее преданность делу и компетентность, а вместе с ней и всех постоянных и добровольных работников «Мастерской», которые выносят с завидным терпением мой скверный характер. (…)

Все вместе мы будем продолжать служить нашему делу с энергией, всегда сопутствующей добру, снова и снова повторяя не без лукавой улыбки фразу Альбера Камю: «Желать — значит вызывать к жизни парадоксы».

Благодарность

Карине Осин-Белланже за мудрые советы, Корине Риве и Лидии Занини за неоценимую помощь,

Моим родителям за неистощимую щедрость,

Моим детям за любовь, какой они дарят меня каждый день.

Content

Валери Тонг Куонг
МАСТЕРСКАЯ ЧУДЕС

Милли

Мистер Майк

Мариэтта

Милли

Мистер Майк

Мариэтта

Милли

Мистер Майк

Мариэтта

Милли

Мистер Майк

Мариэтта

Милли

Мистер Майк

Мариэтта

Милли

Мистер Майк

Мариэтта

Милли

Мистер Майк

Мариэтта

Милли

Мариэтта

Мистер Майк

Милли

Мистер Майк

Мариэтта

Милли

Мистер Майк

Благодарственная речь месье Жана Харта после награждения орденом Почетного легиона

Благодарность