Алисса Наттинг

ТАМПА

ГЛАВА 1

Я провела ночь перед своим первым днем преподавания в школе, тихо мастурбируя на своей половине кровати. Так и не смогла уснуть. Перед тем как лечь, надела под халат шелковую сорочку и хлопковые трусы, так, чтобы мой муж, Форд, не доставал меня. Вечно ему хочется испортить пейзаж. Забавно, что люди считают нас прекрасной парой, основываясь лишь на внешних признаках. На свадебной церемонии брат Форда задвинул выдающуюся речь. В частности, он сказал: «Вы двое выглядите, как будто победили в генетической лотерее». В его словах явно читалось плохо прикрытая зависть. Еще он добавил, что наши лица выглядят отфотошопленными. Вместо того, чтобы закончить каким-нибудь тостом, он просто положил микрофон на стол и сел на место. У него была амблиопия, чего мы политкорректно старались не замечать.

Я находила Форда весьма привлекательным, даже излишне. Да и все считали его красавчиком. «Он слишком симпатичный, я не могу смотреть на него без ощущения, будто меня ударили между ног» — высказалась о нем одна из моих подружек по коллежскому сестринству, после сдвоенного свидания. Проблема в том, что Форд выглядит на свои годы. Он, как и большинство мужчин, за которых выходят ради денег, немолод. Да, мы не так уж сильно различаемся в возрасте, мне уже двадцать шесть. Но тридцать один — это примерно на семнадцать лет старше того, где лежит мой сексуальный интерес.

Думается, выйти замуж за Форда было неплохой идеей, хотя бы лишь из-за кольца: оно замедлило лихорадочный темп жизни, в котором какой-нибудь идиот запал бы на меня во время короткого перерыва на обед. И, конечно, кольцо было замечательным. Форд работает копом, так что с деньгами у его семьи все в порядке. Я надеялась, что достаток позволит мне стать более свободной, но вышло напротив: он лишил меня стимулов. Ну, кроме тех, что касались секса. Всего через неделю после свадьбы я ощутила, как мое либидо отчаянно рвется наружу, из покрытых лучшими обоями стен нашего элитного загородного дома. Во время обеда я сидела, крепко сжимая ноги, всерьез опасаясь, что если я хоть немного их раздвину, оно завопит пронзительным криком, заставив полопаться хрустальные бокалы. И это совсем не казалось мне слишком невероятным. Барабанный стук внутреннего желания переполнял меня изнутри, курсируя по электрическим проводам от висков к груди и бедрам. В эти моменты мне казалось, что похоть заставит мои половые губы раскрыться и заговорит голосом чревовещателя.

Все, о чем я могла думать — это о мальчиках, которых я скоро буду учить. Виноват ли в этом желании тот самый первый раз в четырнадцать лет в подвале у Эвана Келлера, который навсегда впечатал сексуальную карту в мое сознание, — не знаю. Я была немного выше Эвана, и каждый раз, когда я наклонялась, чтобы поцеловать его в губы, это давало мне ощущение того, что я полубог, а он смертный. Так как он был меньше, он был сверху, выступая в роли жокея «Тройной короны»[1], до тех пор, пока его тело не покрывалось обильным потом. Когда все кончилось, я пошла в ванную и позвала его. С выражением меланхоличного любопытства он наблюдал, как остатки моей девственной плевы закручиваются в водовороте унитаза, словно погибающее животное из некогда обильного, но вымирающего теперь вида. У меня было чувство, будто я подарила место в мире новому человеку; я ощутила себя словно заново рожденной и проживающей первый день своей жизни.

Через несколько месяцев Эван вступил в тот период, когда мальчики делают стремительный скачок в росте. Наши сексуальные отношения прекратились и мы расстались. С этого момента я стала встречаться со старшеклассниками, пока к моменту окончания школы не поняла окончательно, что мое истинное влечение застряло несколькими годами позади. В университете я бросалась к трудам классиков, в надежде унять мою сексуальную фрустрацию описаниями давно минувших кровопролитных битв. Но в первый год жизни с Фордом я занялась своим образованием, и теперь, наконец, я могу получить работу, которая может навсегда вернуть меня в восьмой класс средней школы.

Нет, последнее, чего мне хочется — это ввязать Форда в мою церемонию подготовки к предстоящим годам школьной жизни. Она стоит того, что я заплатила за нее. Этим вечером я приложила все усилия, чтобы привести себя в идеальный порядок, — как внутри, так и снаружи, словно апартаменты, выставленные на продажу и готовые к осмотру. Мои ноги, подмышки и бикини тщательно выбриты и увлажнены кремом, а лосьон издает легкий аромат клубники. Я хочу, чтобы мое тело казалось съедобным фруктом. Нельзя пахнуть как что-то на третьем десятке лет. Моя цель — крем для бриться, как свежеприготовленное прозрачное желе; румяна для моей груди, как речной песок; скраб для лица, как персиковый крем. В надежде сохранить аромат, я покрыла груди маской из крема и оставила на десять минут, пока она не затвердела, как кондитерская глазурь и не скрыла под собой мое возбуждение. После я выбрила каждый дюйм моего тела и поразилась плавучести пенной массы и соломы волос, не желавшей тонуть в раковине. Это навеяло мне воспоминания о пунше из мороженного, которое делают на танцах в средней школе.

Представляю радость, которую я скоро могу испытать! Быть может, под прикрытием веселья и легкомыслия и мне даже удастся станцевать вальс с одним-другим выпускником — мальчиком, который уверенно возьмет меня за руку и выведет в центр площадки. Он ничего не будет подозревать до тех пор, пока наши тела не соприкоснутся, и его носа достигнет пульсирующий аромат моей кожи, отделенной от него одним только тонким слоем материи. Кружась, я смогу ловко зажимать их, мои влажные губы будут в паре сантиметров от их ушей, произносить незамысловатые светские беседы. Конечно, я не подам виду, что происходит что-то необычное, хотя в этот момент в мой пах сквозь брюки, взятые напрокат, будет упираться затвердевшее мальчишеское сокровище. Мне понадобится сильный мальчик — из тех кто не побежит докладывать о каждой мелочи маме и папе, а возродит воспоминания об этом моменте только в полуночные одинокие часы взрослой жизни, в ликерном полусне после делового ужина, в командировке по Среднему Западу, позвонив жене и детям, откупорив три-четыре бутылочки бурбона, из тех, что продают в самолетах. Поставив будильник и сидя в постели выпрямившись, сжимая рукой набухающий орган, он будет сомневаться: на самом ли деле в тот вечер он видел и слышал то, о чем думает. Под электронную фонограмму поп-песни, которую он впервые услышал на своей первой работе в торговом центре, когда раскладывал рубашки и приветствовал покупательниц с детьми; тогда, под крышей школы, действительно ли он услышал предложение, прошептанное ему в ухо? Он почувствовал, вспомнил бы, как мои слова образовали предложение, которое рассеялось в горячем воздухе, прежде чем достигло его сознания. Всю жизнь часть его навсегда бы хранила в себе тот танец, заставляя его сомневаться и искать истину. Настолько алчно, что сидя той ночью в отеле, он предпочел бы отказаться от многого в обмен на чувство упорядоченности, которое я у него украла. Или хотя бы иметь кого-то, кто мог бы сказать ему, что это было на самом деле. И он всегда был бы и уверен и не уверен в реальности того момента, когда я прижалась своим пахом к его члену, так плотно, как прижаты пленкой фотографии в альбомах, и прошептала фразу: «Я хочу почувствовать этот запах, когда ты кончишь в штаны».

* * *

Раннее утро в средней школе имени Джефферсона — самое соблазнительное время. Семь тридцать утра. Мальчики еще сонные, их тела все еще на разных стадиях утреннего возбуждения. От моего стола я могла бы видеть, как они смущенно пытаются укротить под партой свой сопротивляющийся орган, не желающий опускаться.

Второй плюс — возможность послеурочных занятий. На заднем дворе стоят передвижные классы на колесах с запирающимися дверями, а если включить кондиционеры, то будет совершенно невозможно услышать, что творится внутри. На июльском заседании кафедры никто из учителей не хотел брать «мобильный блок» — это означало необходимость каждое утро идти в здание школы, чтобы воспользоваться ванной, а во время дождя бежать с зонтом, чтобы отпереть дверь. Но я, как прилежная отличница, вытянула руку, вызвавшись в добровольцы. «Я рада помочь коллективу», — заявила я, ослепительно улыбаясь. Лицо заместителя директора Розена покрыл красный румянец: я бесстыдно опустила взгляд прямо на его промежность. Подняв голову, я сжала губы и, встретив его лицо, улыбнулась понимающей улыбкой. «Конечно, мои слова заставили тебя подумать про групповой секс», — успокоительно передавала я ему взглядом, — «Это не твоя вина».

«Очень мило с вашей стороны, Селеста», — кивая и пытаясь сделать запись, он уронил ручку и, пытаясь поднять ее, нервно прокашлялся.

«Как я и говорила…» — раздался сзади голос Джанет Фейнлог. Джанет, учитель мировой истории, преждевременно лысела. И просиживание всего времени дома над своими фолиантами только добавляло контраста между редеющими волосами и просвечивающей белой кожей черепа. Как и большинство физических недостатков, оно не шло в единственном числе. Компрессионные колготки против отеков добавляли ее лодыжкам и икрам характер рифленого картона. — «Аудитории должны распределяться по стажу».

«Согласна», — поддакнула я. — «Я тут новенькая. Это будет вполне справедливо». И я одарила Джанет дежурной улыбкой, на которую она не ответила. Вместо этого она вытащила из сумочки желтый платок и прокашлялась в него, словно я была противным куском слизи, который можно изгнать прочь, если просто высморкаться.

То, что у меня будет мобильный класс, означает, что он перейдет под мой полный контроль. Повесить бы на окна непрозрачные шторы, принести мои любимые духи и разбрызгать их на рабочий стул. Я буду преподавать английский и литературу в восьмых классах, и хотя я еще не знаю, какие парни будут моими любимчиками, я уже гадаю по именам с помощью мини-приемов вуду, по чернильным пятнам на стульях между ногами, даже по влажности моих пальцев. Я пишу их имена на доске в первом ряду, надеясь, что эта магия заставит их сесть именно на те места, куда подскажут им гормоны, хотя глаза их и не увидят ничего подозрительного. Я ласкаю себя, сидя за столом, до тех пор, пока не становится больно, а стул пропитывается влагой. Надеюсь, что феромоны сохранятся в воздухе и расскажут избранным ученикам то, о чем я не могу сказать словами. Сижу на краю стола, скольжу вперед, опускаюсь. Мои половые губы в опасной близости от острого угла. Чувствую, как моя нагота соприкасается с твердым слоем лака. Эти углы… Это небезопасно: если я встану, в любой момент они могут поцарапать мое бедро.

Прямоугольный плоский деревянный стол достаточно велик, чтобы на него лечь, и это выглядит символически: гладкая поверхность, с четырех сторон окруженная острыми углами опасности, как напоминание о тех гранях, за которые не стоит заступать. Каждый раз в эти дни, когда я приходила в свой класс, я ложилась на этот стол, прижималась спиной к прохладному дереву и, смотря на необлицованный потолок, сдвигала и раздвигала ноги, словно делая «снежную бабочку». Когда я садилась, я нарочно делала так, чтобы угол больно задевал мой зад, отчего я испытывала удовлетворение, отчасти компенсирующее мучительное ожидание начала занятий. Каждый раз, когда я выключала вентиляцию перед тем, как уйти, это было подобно отключению генератора моих фантазий. В наступающей тишине изменялась и сама комната — воображаемый аромат подросткового пота исчезал, поглощенный запахом деревянного ламината на стенах. Плавающая в солнечном луче меловая пыль оседала на прежнее место, ее сгустки напоминали окаменевших в янтаре жуков, рассматриваемых на свет. Пока вентиляция работала, они ошалело гонялись друг за другом. Перед выходом я каждый раз подставляла язык в этот медовый свет, ловя частички и надеясь получить удовлетворение от этого занятия, даже если те были слишком малы, чтобы можно было их почувствовать.

* * *

К пяти часам утра моего первого дня преподавания в школе от ожидания меня стало лихорадить. Включив воду в душе, я поставила одну ногу на столешницу, проверяя состояние промежности до тех пор, пока зеркало не затуманилось и не прикрыло ее цензурой. Насколько я смогла разглядеть, до того как испарина покрыла зеркало, мои накрашенные ярко-красным ногти оставили пять царапин, которые я сделала себе ночью. Мои гениталии истерзаны и опухли. Раздвигаю их пальцами, они похожи на расщепленное сердце. Наклоняюсь и приподнимаюсь на цыпочки, чтобы получить полное представление. Начинаю ощущать нарастание гнетущей паники из-за того, что створки моих органов осязают лишь друг друга вместо извивающихся, как насекомые, тоненьких мальчишеских пальцев. Встаю под теплую струю воды в надежде почувствовать облегчение. Думаю о мальчиках, от которых меня отделяет лишь пара часов. Фруктовый гель для душа на моей груди насыщает воздух опьяняющим ароматом. Улыбаюсь, представляя, как они почувствуют запах моего яблочного шампуня, которым я вымыла свои белокурые волосы. Хотя на деле он довольно горький — я испробовало это, когда один из локонов упал к моему рту, и я стала сосать его вместе с пеной. Вскоре я почувствовала такое сильное головокружение, что пришлось сесть на пол душевой кабинки. Неуклюже вытащив душ из держателя, я направила струю прямо себе между ног, точно так же, как надевают кислородную маску, выпавшую из потолка в самолете во время разгерметизации — ничего не чувствуя, но питая испуганную надежду на выживание.

Перед выходом проверила прогноз погоды, и сердце упало — обещают высокую влажность. Поежилась, представляя как к концу дня растекается мой макияж и волосы становятся похожими на всклокоченную кипу перьев. Как назло, из комнаты вышел Форд — голый, с полустоячим членом, протопал к окну с видом на восход и протяжно зевнул. «Доброе утро, деточка», — сказал он. — «Чудесное утро», — отозвалась я, захлопывая за собой дверь на выходе.

Не удивительно, что в школьном холле было невыносимо жарко. Мы собрались у директора Дигана, который, не теряя времени, произнес нам вдохновляющее напутствие. Как и во всех своих речах, он ежеминутно опирался на риторический прием повторения «Я прав?» после каждого предложения. «Боже», — обмахиваясь произнес рядом со мной мистер Селлерс, учитель химии. — «Как будто сегодняшние дети недостаточно вооружены. Мне сейчас придется идти в класс с мокрыми подмышками». Джанет продолжала громко хрустеть. Сначала мне показалось, что она горстями глотает сухой завтрак, но вскоре я поняла, что это аспирин.

Мне захотелось сбежать из этой комнаты к моему классу. Наверняка, первые ученики уже собрались там. Мне казалось, что мне приложили огонь к позвоночнику, где он сходится с головой — мое тело настойчиво рвалось прочь. Я чувствовала себя, как полная надежд невеста утром своей желанной свадьбы. Возможно, скоро мне предстоит встретить того, кто узнает меня со всех интимных сторон. «Они нам не враги», — директор Диган подчеркнул свои слова. Большинство учителей издали сдержанные смешки.

«Верится с трудом», — парировала Джанет. Мистер Селлерс понимающе покивал, отчего его скрюченная шея несколько раз выпрямилась, создав сходство с попугаем.

Внезапно глаза Джанет пригвоздили меня к стене. Мое молчание в ответ на ее шутку на фоне одобрительного смеха в комнате прозвучало как громкий крик. Хуже того, она успела заметить выражение моего лица — ехидный взгляд, выражающий очевидное презрение. Годы преподавания в средней школе, видимо, привили ей невероятную способность различать насмешки. Я немедленно растаяла в улыбке, но ее лицо не потеплело в ответ. «Курение в туалетах должно пресекаться, и это не должно делаться абы как», — продолжал Диган. Я стала поглядывать на часы, сделав вид, что тщательно воспринимаю его слова. Через тридцать секунд я вернулась взглядом к Джанет, и она все еще таращилась на меня. Когда раздался звонок, она, не моргнув, бросила в рот еще несколько таблеток аспирина, как будто это был сахарный арахис.

«Ну, вперед, жеребцы!» — выкрикнул напоследок директор Диган, и его слова были наполнены деланным воодушевлением. На мгновение мне показалось, что его клич и правда разбудил дикое стадо, но это были сотни учеников прямо за нашей дверью. Я снова взглянула на его улыбающееся лицо: руки с энтузиазмом подняты вверх. «Вперед, жеребцы», — повторил он еще несколько раз, словно аниматроник.

* * *

Я первой вышла из аудитории. В коридоре висел терпкий запах подросткового пота. Со всех сторон раздавался громкий смех и крики, похожие на те, что издают при насильной щекотке. По пути к выходу я то и дело попадала в воздушные ямы удушающего запаха чрезмерно надушенных одеколоном «крутых парней», вздрагивала от хлопков открывающихся и закрывающихся и снова открывающихся алюминиевых шкафчиков. Вскоре беспорядочная толпа в коридоре образовала движущееся стадо. Мою скорость задавали ученики, движущиеся к выходу, я плыла на гребне несущей меня волны. Казалось, будто популярная группа готовится к выходу на сцену. Воспользовавшись возможностью, я пристроилась за учеником, полоска загара на лодыжках которого указывала, что он, вероятно, из команды по бегу. «Извини», — шепнула я ему в ухо, — «Меня толкают». Судьба ли это, тот ли он самый? Но когда он повернул лицо, я увидела, что оно покрыто угрями. Я быстро отодвинулась от его горячей спины.

Мое сердце упало, когда я увидела двух глупого вида девчонок, вошедших в мой класс, взявшись за руки. Из журнала я знала, что у меня будут десять мальчиков и двенадцать девочек. Я попыталась настроить себя: даже если здесь не найдется ничего подходящего, у меня еще четыре урока и четыре класса, так что возможностей будет предостаточно. Нельзя сказать, что я ожидала быстрой удачи: идеальный партнер в моем воображении должен иметь комплекс некоторых характерных черт, которые не присущи большинству мужского населения. Быстрое развитие и мускулатура — немедленная дисквалификация. У него должна быть хорошая, нежная кожа, он должен быть тихим или ответственным, чтобы прочно сохранять наш секрет.

Мне пришлось приложить усилие, чтобы открыть дверь в мой класс — кондиционер внутри из-за нагнетания холодного воздуха создал подобие вакуума. Внутри оказалось темно и холодно. Двое мальчиков, по виду те еще проказники, стояли перед кондиционером и сразу же отскочили от него на свои места, с улыбками и внешним видом готовности принять кару («Вы же знаете что вам не дозволено это трогать!»), безошибочно отличающим смелых ребят от общей массы. Я не успела рассмотреть их лица, но по виду их тел уже поняла — это не мой тип. Они оба были в разных этапах полового созревания. Очертания бицепсов одного их них были видны даже с расстояния нескольких футов. У другого на руках завивались мужеподобные темные волоски. Но в классе были и другие.

Я прошла прямиком к кондиционеру и встала перед ним, чувствуя, как мои соски заметно напряглись. На секунду я закрыла глаза. Я должна оставаться хладнокровной, я должна рассматривать их издали, с шести футов, как в художественной галерее, чтобы не поддаться искушению коснуться их.

«Вы учитель?» — раздался мужской голос, но слишком низкий. Я повернулась, подставив вентилятору шею.

«Да, это я», — я улыбнулась. — «Тут довольно жарко», — я потрогала карандаш в волосах, но оглядывая комнату, я уже видела, что здесь мне не повезло — его не было в этом классе. Но все-таки, глазу было на чем задержаться. Пока я вела урок, мне удалось захватить момент, как один из учеников во втором ряду, думая, что никто его не видит, долго приводил в порядок у себя между ногами. От этого зрелища у меня сдавило в груди, и мне пришлось ухватиться за край стола, чтобы вымолвить хотя бы еще несколько слов, хотя они прозвучали как слова астматика, у которого случился приступ. «Опишите себя…» — успела я сказать, — «В свободной форме. Укажите ваши хобби, ваши самые темные и примитивные страхи, все что пожелаете». В то время, как мое возбуждение постепенно спадало, меня одолевал новый вид паники. Все примечательные парни в классе оказались совершенно непригодными — слишком шумными, слишком самоуверенными.

К концу второго урока, когда стало ясно, что в классе не будет победителей, я задалась вопросом, ставить ли на послеобеденные уроки. Стоит ли дальше подвергать себя мукам без всякой надежды на избавление? Теперь придется каждый день встречать их здесь, видеть их, хотя не один из них не вызывает многообещающих надежд. Может быть, стоит бросить эту затею с замещением, и поискать удачи весной где-нибудь в другом месте? «Так домашнего задания не будет?» — спросила одна из девочек, едва прозвенел звонок. Из-за желтого оттенка ее глаз и носа, ретейнер на зубах был самой выделяющейся ее частью. Мне захотелось развернуть ее к зеркалу и спросить: «Как лицо может быть таким, как у тебя?»

«Почему ты спрашиваешь?» — произнесла я. — «Тебе хочется, чтобы я задала на дом что-то?». В ответ та беспомощно заморгала. Я бы плеснула в ее лицо кровью посреди стаи акул. Другие ученики немедленно набросились на нее и продолжали оскорблять, выходя из класса, что меня несказанно порадовало. Я понимала, как трудно мне будет снизить влияние девочек в классе, — любая слабина с моей стороны и они воспользуются даром, которым щедро одарила их жизнь. Они сейчас в самом начале развития своей сексуальности, им некуда торопиться, они всегда готовы, в их распоряжении целый выбор возможностей, которые ждут их внимания, легкие и доступные. Их желания будут расти следом за ними, как тени. Им никогда не придется пережить то ощущение, когда либидо должно таиться под замком на чердаке сознания, и получать волю только втайне, под покровом ночи.

Наконец, последняя группа троих отставших парней миновала мой стол, смеясь и перешептываясь.

«Увидимся с вами завтра», — сказала им вслед я. Самому громко шепчущему из троицы этот прямой посыл добавил смелости, которой ему не хватало.

«Кайл думает, что вы очень симпатичная», — выпалил он. За его словами последовал смех, и Кайл рассерженно толкнул говорившего. «Заткнись», — только и нашелся он что сказать. Он был достаточно подходящим кандидатом — не слишком высоким и накачанным, не слишком уверенным в себе и энергичным. Самые подготовленные мальчики были определены. Кроме того, они же — самые расположенные к разговору.

За минуты перед третьим уроком, каждый раз, когда дверь открывалась, и новый ученик входил в сопровождении шума и яркого солнечного света, мое горло сжималось от напряженного ожидания. Из-за того, что они входили с ярко освещенной улицы в темный класс, их фигуры подсвечивались, безликие лица оставались в полумраке, каждый волосок на их головах светился; они казались ангелами, материализовавшимися, словно из сна. Но стоило им войти, большинство оборачивались разочарованием. Я не уловила момента, когда Джек вошел — какое-то ужасное существо с огромным подбородком и слоноподобными ногами, контрастирующими с остальным телом, подошло к моему столу и принялось излагать мне список прочитанных за лето книг. Я увидела Джека вскоре после того, как прозвенел звонок, уже сидящим. Он казался младшеклассником-переростоком — у него были длинные светлые волосы до уровня подбородка, обыкновенные черты лица и рот, выдающий в нем чертовскую сдержанность. Он выглядел моим вариантом, хотя путь к нему не будет прямым. Время от времени его друг обращался к нему, и он поворачивал к нему голову, кивал или смеялся. Но потом он возвращал робкий взгляд прямо перед собой. В его движениях проявлялась нерешительная учтивость. Начав вытаскивать из сумки ноутбук, он передумал, осмотрелся — достали ли компьютеры остальные, — и только затем наклонился, чтобы расстегнуть свой рюкзак. Мне не составило труда представить его, с такой же застенчивостью расстегивающего молнию на моей юбке; его карие живые глаза, поднимающиеся на меня, спрашивающие, все ли идет как надо, и не нужно ли ему прекратить. На этом моменте я поощряю его, говоря: «Все хорошо, пожалуйста, продолжай».

Со смущением я вдруг поняла, что впервые за весь день вспомнила, что нужно сделать перекличку. Внезапно мне стало интересно, кто есть кто. Его имя было обыкновенным, но своеобразным: двойным.

«Джек Патрик?»

Он улыбнулся — скорее из-за привычки быть вежливым, чем осознанно. — «Здесь».

«Рапунцель, Рапунцель», — подумала я. Протянув руку к затылку, я развила волосы, а карандаш приставила к языку.

* * *

Когда я вышла на улицу после последнего урока, неразбавленный солнечный свет ослепил меня. Атмосфера послеурочного бедлама лишила строгие кирпичные стены средней школы своей фальшивой официозности — идеальная геометрия ландшафта, безупречные полукружия, высыпанные древесной стружкой и граничащие с зеленой изгородью и пальмами, — все, казалось, подверглось вторжению иноземной цивилизации. Подростки расходились по домам с дикими воплями, словно звери джунглей, бегущие наперегонки друг с другом к павшей добыче где-то за пределами школьного двора. Я прищурилась, глядя на дорожку, пуповиной тянущуюся от школы. В ней местами встречались минералы, отчего она сверкала на свету. Прижимая к груди папки с опросниками учеников (включая информацию о срочных контактах Джека), я, щурясь, зашагала по отсвечивающей каменной дорожке. Казалось, что я уснула наяву; будто я иду к моей машине по светящемуся сахару.

«Каждое лето кажется все короче», — донесся до меня хриплый оклик.

Запах сигарет настиг меня раньше, чем я успела услышать фразу полностью. Я обернулась и подняла руку к глазам, наполовину, чтобы закрыться от солнца, наполовину — в качестве приветствия. На парковке для преподавателей на подножке своего голубого фургона сидела Джанет Фейнлог. Она глядела прямо перед собой, окурок свисал в паре дюймов от ее пальцев, бросая вызов гравитации. Я не была уверена, обращалась ли она ко мне или к себе самой, поэтому убрала руку от глаз и выключила сигнализацию, которая отозвалась характерным звуком.

«Знаешь, что бы я отдала за одну лишнюю неделю лета?» — спросил она. Ее голос задрожал, выдавая ее внутренний конфликт в полной мере. Я представила как ее органы в приступе ярости дергаются в организме, пытаясь сохранить равновесие в ее дряблом животе. Ее злоба был сложена камнями прожитых безрадостных десятилетий и укреплена сталью ненависти. Она громко закашлялась, пытаясь прикрыть вырвавшийся из-под нее низкий звук пердежа. — «Лишь одну долбанную неделю, чтобы побыть свободной от этих тинейджеров». Сама она продолжала сидеть, скрючившись, но ее глаза метнулись в мою сторону, как разведчики, оценивающие, стоит ли прилагать усилия, чтобы повернуть шею. Мне стало невыносимо жаль тех молодых парней, которым не повезло быть вписанными в ее классный журнал. Я не могла представить, каково быть в ее возрасте, и мой женский организм вступал в конфликт отношений из-за того, что мне приходится с ней взаимодействовать.

В тот самый момент, как я издала в ответ нервный смешок, червяк пепла с ее сигареты наконец упал на землю. «Может в этом году вам попадется класс получше?» — спросила я. Мысль о том, что в ее классе могут быть сплошь тихие застенчивые мальчики, была невыносима. Сколько незамеченных прекрасных образцов прошло через ее класс за годы ее работы? Великаноподобные полузащитники и хрупкие недотроги — все попадали в список нежеланных в ее сексуально-слепых глазах. Судя по ее очкам, она была так слепа, что вряд ли бы что-то заметила, хоть подмени всех ее учеников на манекены для краш-тестов. Разве, быть может, что их поведение несколько улучшилось.

Когда она повернула ко мне голову, я была готова поверить, что услышала скрежет старого ржавого вала, на котором держится ее шея. Ее ассиметричные глаза наткнулись на меня и принялись изучающе сканировать, начав с ног. Этот процесс продолжался так долго и методично, что я почувствовала, как моя кожа начинает зудеть.

«Сколько, кстати, вам лет?» — проскрипела она наконец. Моя голова невольно стремилась повернуться в сторону череды школьных автобусов; сложно было не слушать возбужденные крики молодежи, будто зовущие присоединиться к ним. Она сделала продолжительную затяжку и выдохнула невозможное количество дыма; он закруживался вокруг нее и фургона, словно выхлопные газы. — «Видимо, у вас нет дня рождения».

«Нет» — улыбнулась я, возможно, слегка заносчиво. — «Не думаю, что я такая исключительная».

«Вам достаточно лет, чтобы пить?»

«Конечно», — я прокашлялась. — «Мне двадцать шесть».

Она кивнула. «Это лучший вариант, если хочешь пережить год». — Джанет поднялась и начала тяжело разворачиваться на 180 градусов, чтобы забраться в свою машину. В этот момент она напоминала барсука, страдающего лунатизмом. Ее слабые предплечья иногда как бы жили своей собственной жизнью, пытаясь преодолеть невидимые препятствия и хватая воздух со злым недовольством. Поднимаясь по двум устланным ковром ступенькам на борт своего фургона, она бесцеремонно бросила незатушенный окурок на землю. У меня возникла мысль, что она втайне надеется, что сигарета каким-то образом попадет под бензобак и устроит ей огненное погребение в традициях викингов.

Она издала протяжное рычание, как рожающая моржиха, и погрузилась в утробу фургона, откуда тут же послышался выкрик «Эй!» Я не видела, к кому это относилось, и предположила, что в кабине нежеланный пассажир. В надежде на то, что она отвлечется на него, я повернулась и направилась к своей машине, испытывая мощный выброс адреналина. Но добраться до нее быстро мне не удалось. «Все-таки, зачем вы взялись преподавать в средней школе?» — выкрикнула она вслед.

Я обернулась через плечо. Дверь кабины теперь была распахнута и Джанет уже сидела за рулем. Она пялилась на меня через лобовое стекло. Без сомнения, дай я неправильный ответ, и мотор взревет, подчиняясь давлению ее жирной ноги, нависшей сейчас над педалью газа.

От ответа можно было бы легко увильнуть — достаточно сказать какую-нибудь классическую ерунду: «как я хочу привнести изменения, как приятно видеть момент, когда ребенка озаряет понимание», но это не успокоит Джанет, не снимет ее подозрений. Они, впрочем, могут дать мне шанс отвязаться от нее.

Пожав плечами, я посмотрела на дорожку для проезда машин позади нас. Будут ли свидетели, когда глушитель ее фургона снимет скальп с моей головы, проехавшись по мне?

«Лето заканчивается, вот и все», — сказала я по возможности будничным тоном. Горячий воздух поднимался от нагретого асфальта и колыхался вокруг нас, как будто мы стояли в пшеничном поле. Как ужасно, если она, вместо того, чтобы раздавить меня своим фургоном, прижмет меня лицом к асфальту и рубцы от ожога третьей степени навсегда останутся на моем лице. Я снова подняла глаза на машину, но Джанет уже не было за лобовым стеклом. Приподнявшись на носки, я поняла, что она откинулась назад и возлегала на сиденье.

«У меня тоже», — гаркнула она. Пот с пальцев коробил гладкие картонные папки у меня в руках, и я стала обмахивать ими лицо и грудь. «Неплохая мысль, ага?» — продолжила она. — «Работай девять месяцев, гуляй три. Они тут все не говорят про это; про то, что ты все лето надеешься, ждешь, что тебе позвонят и скажут: приходить не нужно, август не закончится. Вы читали историю „Колодец и маятник?“ Я тоже, но я его читаю каждый год, когда мы проходим испанскую инквизицию. Вот так. Я тут лежу на спине и гляжу вперед, и вижу там еще один учебный год». Я представила Джанет, лежащую на постели, и своей жилистой губой ощущающую нависание над ее лицом метафорического лезвия и запах его стали.

Мой телефон ожил, передавая мне текстовое сообщение от Форда. «Подарок ждет тебя дома!» — сообщало оно. Я подумала, что он, наверное, заметил убыль моего внимания к нему теперь, когда я нашла работу, и отчаянно старается не быть заброшенным.

«Отлично поболтали!» — сказала я Джанет. — «Мне пора домой, долг зовет». Я подождала пару секунд ответа, но из машины ничего не доносилось.

Я откинула крышу своего кабриолета и положила папки на водительское сиденье, чтобы их не сдуло ветром. Мой выезд с парковки оказался чуть более шумным, чем я хотела, ну да ничего — надо спустить пар перед времяпровождением с Фордом. Я лихо завернула по длинному полукругу для высадки учеников и мимо пикапов, немного подрезав бордюр и зеленую изгородь и выехала за границу школьной территории, на въезде которой установлен большой знак — электронные часы и термометр, служащие дополнением к бегущей строке, в которой ученикам напоминалось о необходимости предоставить сведения о вакцинации. Далее была иллюстрация поднявшегося на дыбы коня — школьный маскот. «СИЛА ЖЕРЕБЦА!» — восклицал плакат. Я прибавила оборотов, но разогнаться здесь было сложно. Мои глаза все время возвращались к зеркалу заднего вида, в надежде, что там каким-то образом появится Джек Патрик. Я оглянулась еще несколько раз, чтобы убедиться, что он не бежит следом за машиной, размахивая руками, босой, с расстегнутыми джинсами, крича мое имя и рыдая.

* * *

За ужином Форд, как гость, прятавший все время трапезы свой подарок, водрузил его на стол: это был неуклюжего вида бронежилет.

«Он огромный», — сказала я. Форд улыбался, довольный собой, с наивной глупостью полагая что это комплимент его брутальности.

«Кевлар», — сказал он, жуя, судя по произношению, свиную отбивную. — «Великолепная защита. Броня внутри. Подходит к тебе какой-нибудь мудак, приставляет пушку к спине и говорит: „Гони-ка сюда бабло, или пристрелю“. Ты ему говоришь, чтобы нажимал курок до тех пор, пока он не нажмет. И даже синяка не останется».

«Это звучит обнадеживающе», — сказала я. Интересно, остался ли синяк от вчерашнего удара задницей об угол стола? Я запустила под столом туда палец, чтобы проверить чувствительность. Этот жилет превратит мое тело в асексуальный цилиндр, и явно добавит фунтов пятнадцать. Единственный вариант, когда бы я его надела — если бы я полностью разделась перед классом и добавила к нему сапоги на шпильке и плетку. Я потерла копчик, представляя как позирую перед мальчиками с голыми ногами.

Форд заметил мое довольное выражение и подмигнул мне, продолжая двигать челюстью, которая занимала, казалось, все его лицо. Его глаза потускнели и цветом стали напоминать луковичную шелуху — он выпил вина. Мысль о его языке, оставляющем мокрую пленку на моей коже была достаточной для того, чтобы я встала и вмешалась. «Давай-ка я тебе обновлю», — сказала я с улыбкой, забирая пустой бокал. Я опустила в него две предварительно раскрошенных таблетки амбиена, спрятанных в пакетике из-под чая, который я хранила в самом укромном уголке буфетной, куда он бы никогда не заглянул. Форд ненавидел чай — это не американское, считал он.

«Спасибо, детка», — он сделал большой глоток, оставивший фиолетовый осадок на его зубах, и некоторое время продолжал говорить об оружии. «Еще один важный день завтра, а?» — сдался он наконец. Я довела его до кровати, словно усыпленного медведя. Благодаря его отключке я позволила себе роскошь посмотреть в спальне музыкальное видео мальчиковой группы, с вибратором, включенным на максимум и ревущим как катер.

Рты всех юных певцов синхронно открывались, выводя звук «О». В связи с половым созреванием, их кожа лоснилась от пота и выглядела совершенно мокрой в сценическом освещении. Плоскости прямоугольных грудей заставили меня ускорить темп. Их непринужденные длинные челки были зачесаны набок и прикрывали глаза. Чтобы сохранять визуальный контакт с камерой, подростки откидывали рукой волосы назад, и когда их лица выхватывались крупным планом, показывались их блестящие от пота лбы. В эти мгновения проблеска ранее скрытой плоти мое сердце начинало биться так яростно, как если бы они враз сбросили свои брюки.

Моя сосредоточенность мгновенно рассеялась, когда из комнаты Форда донеслось низкое бульканье. Свет телевизора сделал его тело похожим на труп, а струйки слюны в уголках губ — на застывший яд.

Мысль о мертвом Форде меня вовсе не возбуждала, но фантазия о нахальных подростках, поющих над его телом, срывающих свои яркие футболки и размахивающих ими над головами, как будто его смерть была спортивной победой, важным шагом к победе в одной из лиг старшей школы, — этот образ был более чем приятен. Это было похоже на греческий миф. Я начала представлять, что мальчики — это пришельцы, растущие в животе Форда до тех пор, пока не окрепнут до того, что смогут вырваться наружу в неистовом рождении. Этого даже почти хватило для того, чтобы я почувствовала гипотетическое сочувствие к Форду. Если бы в его разорванном теле действительно был кокон, из которого появились бы четыре чудесных молодых мальчика, я бы даже поцеловала его в щеку, может статься. Спасибо, Форд. Но времени на промедление не будет. Эти подростки, липкие от нахождения в его утробе, будут нуждаться во мне, я должна буду отвести их в душ сразу после вылупления. Я всегда подозревала, что внутри Форд должен пахнуть, как недавно купленный фабричный ковер — он имеет слабый химический привкус, хочет казаться новым, но в нем слишком явственно сквозит обычность. Запах, говорящий: «Я даже ни на грамм не уникален. На складах достаточно таких как я, чтобы опоясать всю планету».

Мой оргазм достиг пика, когда по сценарию видеоролика мальчики спонтанно оказались бредущими по прибою океана, игриво плескаясь водой друг в друга. Один из мальчиков получил полный заряд соленой воды в лицо. Он оскалил зубы, изображая возмущение, и бросился на обидчика, толкнув его так, что тот упал задом прямо в воду. Двое других помогли тому подняться, взяв за руки. Его крошечные, похожие на пупырышки гусиной кожи, соски просвечивали через намокшую ткань. Каждый дюйм его тела был мокрым, кроме волос. Я представила себя, подходящую к нему. Я поднимаю его челку (в который раз), чтобы лизнуть его лоб. Наверное, у него вкус, как у пота на его бедрах, как у слабого загара под его шортами после того, как он пробежал многие мили по солнечному берегу.

ГЛАВА 2

Джек Патрик. Что-то в его длинных волосах до подбородка, худой плоской груди уверило меня, что он был исключительно необычным среди своей возрастной группы, и я находила это восхитительным. Он проживал последний этап андрогинности, перед тем как половое созревание настигнет его. Он, безусловно, мужского пола, но не мужчина. Мне нравились его длинные и гладкие конечности, их пластичность, отсутствие любых намеков на полноту или мускулы. Их еще не оформившиеся очертания.

Молодежь школы Джефферсона определенно почтила меня вниманием. «Там про вас неприличные надписи, на кабинках в мужском туалете», — скучающим тоном сообщила Джанет. — «Уборщица закрасит их в ближайшее время, мы ей сообщим, но скоро они снова появятся. Называют вас горячей сучкой. Это пока еще они не дошли до крайних гадостей. Но дайте только им пару месяцев». — Джанет говорила с прикрытыми глазами, чтобы смотреть мимо меня. Она, казалось, глядела в ближайшее будущее, и оно ее не радовало.

«Мальчишки есть мальчишки», — я покачала головой в притворном неодобрении. Общественные проявления лести не затрагивали меня, эти студенты не были моей целевой аудиторией. Тот, кто достаточно смел, чтобы портить школьное имущество, уж точно не сможет надежно хранить секреты, хотя его было бы фантастически легко соблазнить. Обратное также верно. Из своего опыта обучения я уже поняла, что самые надежные мальчики, те которые точно не станут трепаться о поцелуях, — как раз самые труднодоступные.

Преподавание обернулось для меня тревожным сигналом того, как непросто мне будет удовлетворить мои желания. Сначала я думала, что одного моего пребывания среди них будет достаточно; что я, как коралл среди актиний, смогу черпать жизненные силы с помощью своих щупалец, тянущихся по коридорам школы. Спустя неделю я поняла, как ошибалась.

В первую неделю моего назначения я была без ума от одного юноши по имени Стивен — увы, слишком морального мальчика. Он был президентом школьного спортивного братства христиан и носил на шее маленький золотой крестик с цепочкой. Я не могла не представлять его обнаженным, в одной только этой святыне на его тоненьком теле. Когда он поднимал руку, я старалась каждый раз задеть ее своими волосами, наклоняясь к нему чтобы помочь с решением; я часто ободряюще касалась его спины, проходя мимо его парты. Однажды он пропустил тест, и я вызвалась принять у него долг. Наконец-то мы останемся наедине в пустой комнате. Когда он закончил, я недвусмысленно наклонилась над его столом и спросила, могу ли я подвезти его домой.

Его глаза застыли в потрясенном недоверии. Возможно, рано было судить, но этот мой жест, похоже, задел его веру. Он внезапно взглянул на меня, как будто увидел на моем плече демона, или вдруг обнаружил на моем лбу внезапно появившуюся ругательную надпись. Я хотела было сказать ему, что желание — это естественно для человека, но подумала, что это — именно то, что он ожидает услышать от дьявола. «М-мисис… Прайс», — заикаясь, произнес он; его фарфоровый голос дрожал и ломался со звуком трескающейся яичной скорлупы, — «Я думаю, нам нужно помолиться вместе».

«Да!» — воскликнула я, и мой энтузиазм явно его ошарашил. Я соскочила с его парты и направилась к нему с протянутыми руками. — «Давай возьмем друг друга за руки», — улыбнулась я.

Он спиной попятился к двери, сначала один шаг, потом еще. Недоверие в его взгляде уже дало мне понять, что я, так или иначе, потеряла его — он видел меня насквозь и, возможно, счел это предзнаменованием. Я представила себе, какое же благочестие требуется для этого. «Когда ты играешь в футбол, ты предпочитаешь быть в нападении?» — спросила я.

«Мне нужно идти», — наконец смог произнести он.

«Раньше, чем мы помолимся?» — я облизнула губы и накрутила на палец локон волос.

Он поглядывал на закрытую дверь, в надежде что кто-то, может, войдет. «Я помолюсь дома», — он серьезно кивнул. — «За нас обоих».

«Ты такой хороший мальчик, Стивен». — я стала взывать к его чувству приличия. — «Я люблю в тебе это. Знаешь, ты отличаешься. От всех остальных». — Я ступила вперед босиком, оставив туфли на полу позади, так что мои глаза оказались на уровне его макушки. Проследив за его взглядом, я увидела, что он смотрит на мои покрашенные ногти на ногах. — «Ну раз ты уже доделал свой тест, то могу я рассчитывать на прощальное объятие этим поздним вечером?» — и не дожидаясь его ответа, будто он заранее дал согласие, я наклонилась вперед, прижавшись к нему. Затем я притянула его голову к себе, коснулась губами горячей кожи его шеи и быстро отстранилась. Я не обернулась назад, не подтверждая и не опровергая, что что-то случилось. Я вернулась к своему столу, собрала бумаги, а когда обернулась, он уже исчез.

Я знала что он никогда больше не позволит мне остаться с ним наедине. Я тотчас придвинула парту к двери, села и принялась мастурбировать, в то время как мой язык, как заведенный механизм часов, скользил по нижней и верхней губе, ловя его неуловимый земной аромат: немножко травы, капля несладкого чая, соль. Кончив, я заревела в отчаянии: я влюбилась в неправильного мальчика, недоступного мне, а тем временем мой срок в школе истекал. В оставшиеся три недели он сидел на задних партах с друзьями и ни разу не поднял руку. Только однажды, выходя из класса он бросил на меня полный страдания и смущения взгляд. Я поощрила его муки, не ответив ему улыбкой.

В последний день лягушачьего вида наставник, с которым я работала, заставил всех учеников подписать мне открытку. К ней он приложил дерьмовую записку на разлинованной бумаге, которая до невозможности старалась выглядеть круто за счет приписанного номера его телефона, который понадобится мне ровно до тех пор, пока я не решу сходить в туалет. Случай представился в недорогом ресторане китайской еды, куда Форд настойчиво пригласил меня на праздничный ужин. «Извини, я на минутку отлучусь в ванную комнату», — сказала я. Перед тем как взять туалетную бумагу я убедилась, что сторона с надписью обращена вверх. Затем я снова поглядела на открытку. Большинство записей учеников, обильно приправленные ошибками, были благодарственными и поощрительными, и только Стивен поставил одну лишь подпись. Я стояла, и чувствовала как мои трусы падают к лодыжкам. И тогда я разорвала открытку до Его имени, отделив его от остальных. Я уставилась на клочок бумаги, который жег мой палец как кислота. Со стуком я прислонила голову к душевой кабинке и засунула его имя так глубоко внутрь себя, как только могла. Это придало мне достаточно сил чтобы вернуться обратно к Форду, который все еще попивал голубой коктейль, обильно украшенный цветами.

«Милая», — позвал он издали, увидев что я возвращаюсь. — «Представь, они называют это „гигантские голубые шары“»! Я улыбнулась ему с благодарным выражением, насколько это было возможно при моих мыслях, выражающих: «Ты мне отвратителен, и я только что устлала мою шейку матки бумагой с именем мальчика-подростка».

Джек уже прошел проверку на отсутствие внешних признаков принадлежности христианству, и я начала разрабатывать планы персональных эссе и классных заданий, которые должны были дать мне больше личной информации о нем.

«Сегодня я хочу», — объявила я, — «Чтобы вы уделили десять минут и написали о знаменитости, которую считаете самой привлекательной. Используйте всю силу описательного жанра — представьте что никогда раньше не видели его или ее».

Большинство ответов парней так или иначе вращались вокруг ягодиц реальных звезд, но Джек был уклончив. «У меня нет по-настоящему любимой звезды» — написал он. «Обычно, если фильм хороший, то мне нравится и главная героиня в нем, или, если это певица, и мне нравится песня и видео, то и она тоже привлекательна». В пятницу первой учебной недели после каникул я решила оставить его после занятий, чтобы расспросить про отсутствие подробностей. В выходные я планировала отправиться по магазинам и хотела удовлетворить его предпочтения.

Когда я подозвала его, он махнул рукой своим друзьям, прощаясь, — хороший знак — решила я, убеждаясь, что они не будут ждать его на улице. Он медленно приблизился к моему столу. Его руки цеплялись за лямки рюкзака так крепко, будто это был парашют.

«Я бы хотела обсудить с тобой твое сочинение, ты не против немного подождать с обедом?»

Он смотрел в землю, рисуя носками кроссовок линию на плитке. Он кивнул. Кричащий стиль кроссовок делал его ноги кажущимися еще тоньше — казалось, в его теле нет ни одной унции веса, которая не была бы ему жизненно необходимой. Мне понравилось, как его шорты-карго опасно приспустились и держались лишь на тазовых костях, так что, без сомнения, легко упали бы вниз при малейшем усилии. Его коленные чашечки, едва виднеющиеся из-под штанин, оставили бы почти идеально круглые следы, если бы он встал на колени в песок.

«Ну, как проходит твой год? Какие у тебя еще предметы?» — Гораздо больше мне хотелось спросить: «Когда ты последний раз делал это с собой?»

Пожав плечами, он наконец поднял взгляд на меня. — «Обычные. Биология, мировая история…»

«Миссис Фейнлог», — я хохотнула. — «Бог мой, извини».

Он улыбнулся. — «Ага». — Он принялся чесать руку, затем стал смотреть на меня пристально, продолжая это занятие, как будто опосредованно он устранял зуд и в моем теле.

«Так вот, я хотела поговорить с тобой о твоем сочинении». — Мой огромный учительский стол создавал пропасть между нами, и я жестом пригласила его сесть за одну из парт. — «Давай поговорим минуту». Когда он сел, я подвинула к его столу соседний, так чтобы мы вместе могли смотреть в его тетрадь.

Внезапно я оказалась к нему ближе чем когда бы то ни было. Я могла чувствовать слабый запах спортивного геля для душа и его дезодоранта. Как же больно — видеть насколько безразлично сидит на нем футбола, не заботясь о том, где держаться за тело, а где свободно свисать. Казалось, одежда — совсем не обязательный атрибут для него; как будто он вышел утром из своей комнаты в одном нижнем белье и готов был пойти в школу, но мать сказала ему, чтобы он прежде одел что-то сверху, и он, пожав плечами, повиновался.

«Мне кажется, тут ты просто решил пойти по легкому пути», — заметила я. — «Я не знала, что у тебя в словаре только одно единственное прилагательное», — я опустила руку на его макушку лишь на мгновение, достаточное для того, чтобы принять этот жест за понимание и симпатию, и в то же время, как намек на возможное продолжение. «Смотри», — сказала я. — «Дай свою руку. Я думаю, они у нас примерно одинакового размера». Он протянул руку и широко улыбнулся, когда моя ладонь, приложенная к его, оказалась, действительно, такой же длины. Казалось, мы только что нашли ключ, который что-то открывает.

Я улыбнулась. Наши руки были прижаты в воздухе одна к другой, мы точно касались друг друга через невидимое стекло. Мы долго смотрели друг на друга, и, наконец, Джек покраснел и убрал свою руку. «Сколько тебе лет, Джек Патрик?»

«Летом исполнилось четырнадцать», — ответил он. Я впечатленно кивнула, показывая, что это немалое достижение.

«Так значит, ты достаточно взрослый, чтобы знать, что тебе нравится». — Мне вспомнилась речь директора Дигана в первый день моей работы, и мне пришлось прикусить губу, чтобы не добавить шутливо: «Я права?» — «Давай я приведу тебе пару примеров. Тебе нравится, если девушки красят губы?»

Он покраснел и кивнул: «Угу». — Его голос прозвучал смущенно, как будто ему только что пришлось сознаться в постыдном грехе.

«Хорошо, тебе больше нравится светлая помада? Темная? Красная?» — я захотела снова взять его руку. Мне потребовалось приложить всю свою волю, чтобы не поддаться соблазну протянуть руку под стол и коснуться голой кожи его ноги.

«М-м…» — протянул он. Его рука задумчиво зачесала затылок.

«Погоди», — сказала я. — «У меня возникла мысль». Я подошла к своему столу и вытащила из него свою сумочку и салфетки. «Так вот: то что сейчас у меня на губах — называется фуксия. Это оттенок темно-розового». — Сказав это, я стерла помаду с губ и достала из сумочки «фуксию» и два других тюбика. «Ну, готов?» — он кивнул с неожиданным оживлением: впереди намечалась игра.

Я встретилась с ним глазами. «Смотри на мои губы», — инструктировала я его. Я нанесла красную помаду на губы и несколько раз сжала их. Его руки переместились со стола на колени. «Какая тебе понравилась больше — эта или та, что была раньше?»

Он улыбнулся и чуть-чуть пожал плечами. — «Обе понравились».

«Давай тогда попробуем третий вариант». — Я подмигнула и стерла красную помаду с чрезмерной манерностью, использовав куда больше салфеток чем необходимо, будто я перепачкалась за обедом. Мне нравилось то, как поглощено мной его внимание. «Последняя у нас — коралл». — Я нанесла помаду на губы, сжала их и разомкнула с игривым чмоком. — «Ну и какая тебе понравилась больше?»

«Они все выглядят отлично». — Его глаза, не отрываясь, смотрели на мой рот, он говорил, словно загипнотизированный.

«Джек», — я наклонилась к нему, — «Ты не можешь всю жизнь стесняться выражать свое мнение. Скажи прямо сейчас, прими решение, какую помаду мне нужно использовать каждый день моей жизни: фуксию или коралловую? Это твое решение и тебе необходимо выбрать. Какая же?»

Он сглотнул. — «Красная — ничего».

«Великолепно». — Улыбнувшись, я сгребла два других тюбика и, пройдя через класс, выбросила их в мусорную урну, один за другим. — «Я ценю твое мнение». Я подняла на него взгляд и увидела что его рот приоткрыт, в безмолвии силясь выразить что-то непроизносимое, застрявшее между его губ. Вдалеке раздался звук обеденного звонка. «Иди сюда», — позвала я. — «Давай я напишу тебе записку для дежурного в кафетерии».

Сев за стол, я набросала несколько строк, затем подула на бумагу, размахивая ей, чтобы подсушить чернила. «Вот, это тебе», — сказала я. Когда он подходил, каждый звук шагов его кроссовок по полу создавал волшебное эхо в пустой комнате. Когда он оказался рядом, я поглядела на него самым бесстыдным взглядом, гадая, отведет ли он глаза. Он не отвел.

Прежде чем отдать записку, я снова подняла ладонь. — «Дай пять, дружище». Он снова приложил свою руку к моей. Но в этот раз я надавила рукой вперед, и наши пальцы переплелись. В его взгляде продолжал читаться немой вопрос, но он ничего не говорил и не отнимал руку. «Приятных выходных», — наконец сказала я. Я сжала его руку напоследок и отпустила. До поры.

* * *

У Форда впереди предстояла ночь за покерным столом, и это было отличным прикрытием для моей первой вылазки. Каждую среду его коллеги по работе собирались у него для игры. Даже теперь, когда я попривыкла к этому, вид восьми припаркованных у дома полицейских машин вызывал у меня мгновенное головокружение, а несколько месяцев назад я чуть не въехала в пожарный гидрант, когда передо мной предстало это зрелище. Первой мыслью было, что полиция внезапно обнаружила мою историю поиска в интернете, или кто-то написал донос, возможно из-за одного из тех случаев нескромных прикосновений в школьном коридоре, которые я пыталась выдать за неуклюжесть. На минуту у меня даже проскочило невероятное предположение, что полиция как-то прослушала мои мысли.

Сигаретного дыма было достаточно, чтобы заставить меня чувствовать себя не в своей тарелке. Через раздвижную дверь он казался вторым слоем сетки. Форд любил пошутить, что это облако заставляет комаров держаться подальше. Я находила этот запах вульгарным и отвратительным. Это занятие делало Форда еще более древним в моих глазах, как будто он курил прах самого себя, кремированного в будущем. Насколько же противоположен ему запах на губах мальчиков: сладчайшая смесь плохого и хорошего: жевательная резинка, леденцы «Red Hots», сироп «Кола», запрелый сон, резинки для брекетов, иногда сигареты, которые оставляют запах скорее мха, чем табака.

Я проскользнула на задний двор через приоткрытую дверь, театрально, разодетая в свое самое лучшее. Я открыла для себя, что чем больше приятного я делаю для Форда публично, тем меньше мне приходится делать для него лично. «Привет, ребята», — окликнула я компанию. Они все расплылись в слишком широких улыбках, чему причиной был алкоголь, делающий их лицевые мышцы чересчур подвижными. — «Я собираюсь залететь в спортзал на чуточку, Фордси».

«Возьми и мою жену с собой, а?» — отозвался Билл, напарник Форда. В прошлом году на мероприятии по сбору средств для полиции города он, нажравшись в стельку, положил мне руку на зад, незадолго до того, как его вырвало прямо за пультом диджея. — «Ее единственное упражнение — вставлять в пульт батарейки». Мужчины усмехнулись в свои кружки, оружие позвякивало вокруг талий и грудей, сверкая в свете заходящего солнца. «Направила бы ты ее усилия на тренажер, что ли», — продолжил он. Я закрыла дверь и помахала на прощание Форду, который сделал вид, что разглядывает вслед мою задницу. По этой самой причине он и женился на мне, и именно поэтому я могла чувствовать себя лучшей женой для него, чем любая другая женщина, которая могла бы его действительно полюбить; любовь заставляет людей думать, что они живут в согласии, и поэтому они начинают расслабляться и нарушать правила, как жена Билла. Для меня очертания нашего брачного контракта были куда более ясными, чем для большинства других женщин: Форду хотелось, чтобы я была в форме, хорошо выглядела перед его друзьями, что в свою очередь позволяло хорошо выглядеть ему.

На улице я встретила мистера Джеффриса, нашего соседа. Он поливал растения, держа шланг на уровне паха, словно это была глупая шутка. Я помахала ему, и он проводил меня долгим взглядом, из-за чего шланг опустился и обильно окатил его штаны водой. Он попытался сделать вид, что не заметил этого. «Если вам нужно, то я купил тонну яда от красных муравьев, хватит чтобы отправить кусачих тварей в ад, всех до единого», — предложил он.

«В вопросах к экзаменам по естествознанию для восьмого класса есть, по меньшей мере, восемь упоминаний о красных муравьях», — ответила я. Мистер Джеффрис прищурился, словно силился что-то прочитать во мне. — «Их королева живет шесть-семь лет, а самцы — лишь четыре или пять дней», — продолжала я. — «Единственная цель их жизни — спаривание с королевой, после чего они умирают». Произнося это, я не смогла не представить соответствующие варианты, в которых кроме меня фигурировали сразу несколько четырнадцатилетних мальчиков. Я начала гадать, какой процент учеников средней школы Джефферсона согласились бы заняться со мной сексом, даже перед лицом неизбежной смерти через 48 часов, если бы я явилась к ним в комнату посреди ночи, голая. Я сделала заключение, что хоть несколько согласились бы.

Мистер Джеффрис убавил напор воды до слабой, бессильной струйки. Несмотря на то, что он поливал свои грядки теплой водой, три установленных в их середине гнома так и остались стоять заляпанными птичьим пометом. «Какое несправедливое устройство», — заметил он.

Я помнила местонахождение дома Джека; онлайн-справочник показал, что это одноэтажный пятиспальный дом со сводчатыми потолками. Жилье выше среднего класса обнадеживало меня — я надеялась, что у него будет пара занятых работой родителей, у которых нет времени разбираться во лжи или устраивать для сына гиперопеку. Онлайн-карта выдала, что мне предстоит проехать 5,3 мили. Перед тем как завести машину я еще раз проверила показание счетчика, чтобы увериться в точном расстоянии. Любой новый факт, относящийся к Джеку, был для меня как этап прогресса.

Из-за серии красных сигналов светофоров и быстрого роста пригородных районов короткая поездка отняла все четверть часа, которые тянулись одновременно и с пользой, и слишком мучительно долго. Припарковаться я смогла только на противоположной стороне от дома Джека, и под углом, так что мне был виден кусочек их двора через щелку между его домом и домом единственных соседей. Стоило мне заглушить мотор и отключить кондиционер, как моя кожа стала покрываться влагой. Но каждая капля пота, образующаяся на моих губах была приятным чувственным опытом. В старших классах, где мне приходилось встречаться с ужасными парнями (по социальным причинам), я часто предпочитала секс в душной машине из-за того, что сдавленный воздух делал меня легкомысленной и добавлял приятный оттенок эротической асфиксии в целом непримечательную для обычной ситуации встречу. Сегодня я хотела подъехать к его дому с наступлением темноты, когда жара не будет столь мучительной, но у меня не хватило терпения ждать. Я решила, что приблизилась достаточно. Солнце проваливалось за горизонт, через тонированное стекло казалось, что оно медное. Я представила, что огромная фигура Джека стоит надо мной, а солнце — раскаленная металлическая пуговица на его джинсах. Огромные пальцы спускаются из облаков и расстегивают ее, и джинсы цвета горизонта начинают складываться в складки и спадают вниз, освобождая его подростковое достоинство размером с небоскреб. Я начинаю движение вперед, к пальцам его ноги, так, чтобы он мог наклониться рассмотреть меня, и нечаянно убить, когда головка его члена размером с секвойю пробьет лобовое стекло машины. Вся моя надежда — на то, что это станет последним увиденным перед смертью, фоном для нашей вечности.

Пот вскоре начал каплями стекать по моему телу, и у меня возникло неприятное ощущение, будто по мне ползают муравьи. Я здесь, Джек, сижу в этой преисподней, ради тебя. Я с тоской посмотрела на защищающий задний двор забор и на крытый бассейн. У меня привычно защемило в желудке, — как несправедлива жизнь. Нельзя было просто дождаться ночи, проскользнуть во двор, поплавать в бассейне в белом лифчике и трусиках, а затем появиться в его окне, тихонько постучать, пока он не очнется от эротического сна. Отодвинув жалюзи, он увидит меня, со стекающими по телу каплями воды, и впустит меня. Это ли не то, о чем мечтает любой гетеросексуальный подросток? Меня поразила неожиданная мысль о том, как несправедлив мир, игнорирующий потребность Джека в женщине в трусиках, стучащейся к нему в окно посреди ночи. В беспокойстве, я потянулась за спортивной сумкой, в которой были спрятаны мои шпионские принадлежности — бинокль, вибратор, Полароид, полотенце и бутыль с водой.

Я сфокусировала бинокль на окна, насколько это было возможно. Большинство жалюзи было опущено, но квадрат матового стекла в левой стороне дома навел меня на мысль о расположенной за ним ванной. В гостиной горел свет, хотя диван был пуст — может быть, Джек дома один? Я недостаточно хорошо знаю его, чтобы рискнуть постучаться и сказать «привет». Если он отреагирует плохо, или возникнут неправильные вопросы, то это может разрушить все. Хотя он и выделяется среди своих одноклассников, я напоминала себе, что он все равно еще может оказаться в тупике. Не стоит рисковать так опрометчиво. В одном из окон на задней стороне дома мигнула яркая вспышка; я направила бинокль туда и испустила протяжный благодарный выдох: там сидел он, перед телевизором, в низком кресле-подушке; еще одна яркая вспышка подтвердила, что это был он. Его напряженная поза подсказывала, что он играет в видеоигру, а не смотрит телепередачу. Я попыталась приблизить, но линзы уже были на максимуме.

Хотя прохожие вряд ли могли увидеть что-то, даже прижавшись носом к окну машины, мастурбировать на открытом пространстве казалось мне безвкусным. Я развернула полотенце и положила его на колени, словно собираясь съесть ланч, а сама скользнула пальцами в шорты. Отлепив ноги от сиденья, я мастерски расположила их в позу — иначе бы они сразу слиплись с горячей кожей сиденья, а мне было важно, чтобы оргазм не потребовал дополнительных телодвижений. Мне понадобилось лишь мгновение, чтобы идеально расположить бинокль в левой руке, а вибратор — в правой. Но едва приступив, я услышала голоса. Оторвавшись от бинокля, я увидела двух женщин, занимающихся спортивной ходьбой, поворачивающих из-за угла.

Я вернулась к биноклю, ожидая что они минуют дом Джека. На миг размытые очертания их увеличенной одежды внезапно заполнили оба окуляра. Когда их шаги затихли, я включила вибратор и приступила.

Время от времени Джек на пару секунд поднимал игровой контроллер над коленями и я могла видеть его сжатые руки. Он был одет в майку, но что было внизу я разобрать не могла. Может быть, когда-нибудь я смогу доставить ему удовольствие, когда он будет играть, полулежа в этом кресле-подушке, пока я спущу его штаны, лягу перед ним на ковер и стану удовлетворять его.

Хотя я все еще слышала голоса женщин, огибающих тупик и приближающихся к машине с противоположной стороны, мысль о налитом кровью члене Джека в моем рту заставила меня быстрее облизывать губы. Даже в духоте моего закрытого кабриолета мысли о его половом органе накаляли атмосферу. Не сомневаюсь, что некоторая часть мистических вымыслов с моей стороны может стать правдой, когда тому придет время. Плоть между его ног, вероятно, будет самым горячим что прежде бывало в моих устах.

Я все еще помню те приятные чувственные моменты моих первых подростковых минетов, до того как это стало вынужденной рутиной. Гладкость тел заставляла чувствовать себя невесомой, будто мой рот производил особую слюну, устраняющую плотность, делающую мои кости полыми и невесомыми, как у птиц. Когда я представила горьковатый вкус — безошибочный, как воздух перед грозой, признак того, что Джек близок к кульминации, мои ноги конвульсивно дернулись, точно проверяя рефлексы.

«Слово тебе даю», — раздался возражающий женский голос, — «Все приготовила в долговарке!» Я выключила вибратор, так как голоса сзади приближались к машине. Я отметила про себя широту их бедер, растягивающих спортивные логотипы на их тренировочных шортах, как будто они отражались в кривом зеркале. Их фигуры закрыли мне обзор и я оторвалась от бинокля, чтобы рассмотреть получше, как они прохаживаются, оттопырив локти и загребая ими, как бессильными крыльями. Оставалась ли в этих женщинах хоть часть от их души? Сомнительно. Душа всегда казалась мне чем-то слишком неустойчивым для того чтобы держаться в теле: аристократка, которая в любо момент сбегает от скучной компании. Какие соблазны и какие перспективы у нее с этими людьми? Складывание в стопку носков и поиск очередных диет на интернет-форумах? Их гусиные конечности не попадали в ритм. Для одержимой души тела этих женщин были бы клеткой из плоти.

Я закончила осматривать их. Джек проходил сложную часть: брови сосредоточенно сдвинуты, два крепких белых зуба закусили нижнюю губу. Этот момент самодоминирования заставил меня кончить легко — куда быстрее, чем мне хотелось. Пытаясь вернуть ощущения, я несколько раз ударилась головой о руль, и начала вяло мастурбировать снова, но вскоре пот с окуляров бинокля начал разъедать мне глаза. Отпустив вибратор и позволив ему гудеть внутри, я вытерла лицо полотенцем, лежащим на коленях. Духота в машине вдруг показалась мне угрожающе сильной. Я завела машину, чтобы кондиционер мог поработать пару минут. По-настоящему прохладно не станет, но мне не нравится, когда машина работает, если я не еду. Я слышала, возможно, городские легенды, но все-таки пугающие меня, о людях, задохнувшихся угарным газом в машине даже на открытом воздухе. Скорее всего, то были несчастные случаи, а несведущие обыватели поспешили обвинить во всем неисправную технику. Я подумала, что умереть молодой и красивой, в корвете, даже если он припаркован на обочине, со спущенными штанами и секс-игрушкой — не самый худший жизненный финал. Но все же, лучше избегать этого, если есть возможность.

Переваливающаяся, как бассет-хаунд, пара завернула с дороги за угол, чтобы, сделав круг, снова вернуться. Они двигались в темпе, который сложно было отличить от обычного шага. Я испытала чувства, испытываемые ребенком, обнаружившим, что и его родители тоже занимаются сексом — во мне снова поднялись страх и отрицание. Какую часть их тел было бы приятно трогать или хотя бы видеть, даже в темной комнате? Секс представился мне морепродуктом с самым коротким возможным сроком хранения; ему подобает быть очищенным и съеденным незамедлительно после созревания. Мне кажется, что к семнадцати, даже шестнадцати годам люди слишком свыкаются со своими потребностями, чтобы объективно оценивать свою вульгарность. Они закрывают глаза, чтобы спрятать выражение лица при оргазме, надевают на свои несовершенные тела модельное белье, сделанное для манекенов. Как же звали ту королеву, которая купалась в крови девственниц, в надежде вернуть ускользающую молодость? Ей следовало вместо этого заняться с ними сексом; ну или по крайней мере, до того, как убивать их. Многие могут усмотреть в этом противоречие, но я вижу здесь простую иронию: с моей точки зрения, секс с подростком — единственно возможный способ получить полную гамму впечатлений от секса. Они наблюдательны, они отмечают каждую деталь, на которой зацикливаются. Они одержимы от природы. Разве нужно что-то еще кроме такого секса? Я вспомнила, как однажды сняла футболку перед младшим братом моей подруги по колледжу. Его глаза загорелись, точно он увидел снег впервые в жизни.

Неожиданно на дорожку к дому Джека заехал серый «Бьюик», дверь гаража открылась, показывая внутреннее убранство из мешанины домашних инструментов и спортивного инвентаря. Из тени гаража показался невзрачный мужчина среднего роста, в брюках, подпоясанных ремнем и сидящих немного высоковато на его талии. На нем была клетчатая рубашка, не поддающаяся временной оценке, — она могла быть родом из любого года последних трех десятилетий. У него определенно было десять рук. В одной он держал мобильный телефон, поднеся его к уху, другой тащил за собой большой зеленый мусорный бак, — так легко, будто вез багаж к терминалу аэропорта. Было что-то показательно отталкивающее в этом разговоре по телефону во время выноса мусора. Почему все притворяются, что человеческие взаимоотношения имеют ценность?

Через секунду после того как он выставил мусор к обочине, я отвела взгляд и увидела двух бегущих людей, двигающихся по улице навстречу друг другу. Их движение казалось синхронизированным, когда они огибали угол чтобы продолжить путь вниз по улице. Мгновение спустя появился третий. Они бежали по направлению к выставленному баку, и мне пришло на ум, что они похожи на енотов, весь день дожидавшихся именно этого момента выноса мусора. На минуту я представила, что этот бак заполнен одними только невесомыми ватными комками «Клинекс», — свидетельствами лихорадочной мастурбации Джека на этой неделе. Там может быть, рассудила я, настоящее сокровище среди груды мусора — один завязанный пакет из переработанного пластика, мусор из комнаты Джека. Внутри — конфетные фантики, стружка от карандашей, неуклюжие начинания домашних заданий, скомканные в отчаянии, и еще, быть может, прекрасный комочек из тканевой или бумажной салфетки, затвердевший посредине, пахнущий металлической соленостью. Будь сейчас час позднее и улица безлюднее, я бы с радостью рылась в сгустках прогоркшего кофе и клочках оставшихся на расческе средневозрастных волос, ради того, чтобы найти этот комок.

Отец Джека возвратился в гараж, оставляя за собой хвост громкого хохота, который, казалось, активировал разбрызгиватели на лужайке, в то время как автоматическая дверь гаража заботливо опустилась. Один из бегунов, женщина лет тридцати с лишним, тяжело дыша, протопала мимо. У нее был затравленный вид человека, пришедшего с плохими новостями, и попавшего в еще более худшее место. Это выражение сильно контрастировало с ее кофейного цвета хвостиком, восседавшим на верхушке черепа, как перо на шляпе пехотинца армии Наполеона. Нет никакой возможности, ни для женщин, ни для кого, стареть изящно. После определенного момента любая деталь, как эта молодежная прическа черлидерши, выглядит смехотворно. Несмотря на ее спортивную самоотверженность, целлюлитные бедра намекали на скорейшую смерть, чем на выживание. Не знаю, сколько еще осталось до того, как это окно настойчиво прищемит и мне пальцы, — возможно, лет десять. Чем старше я становлюсь, тем сложнее мне будет получать то, чего я хочу. Впрочем, это относится ко всем и каждому.

Еще один бегун обогнул мою машину, его мясного цвета лицо сильно загорело. Грудь была обильно покрыта потом, как может быть покрыта кровью кровоточащая рана. Волна отчаяния охватила меня, чуть не заставив выскочить из машины и побежать, как есть, со спущенными на лодыжки шортами, теряя по пути выпадающий вибратор, — к окну Джека, и стучать кулаком в его окно; потом прижаться задом к стеклу, повернуться лицом и отчаянными глазами молить, без лишних слов и объяснений: «Возьми меня, прямо сейчас, через окно! Ты слишком молод, чтобы понимать, что у нас нет времени ждать».

Я вновь вернулась к биноклю, но Джека уже не было в комнате — видимо, его позвал отец. Я просмотрела все доступные из моего положения комнаты, но его нигде не было видно. Со вздохом я отложила вибратор на подстаканник, и он наполнил машину своим гулким жужжанием. Самое время опустить водительский козырек и проверить себя в зеркале. Я выглядела обманчиво удовлетворенной — вспотевшая, раскрасневшаяся, с румянцем на щеках. «Терпение — добродетель», — сказала я громко своему отражению. Это прозвучало так забавно, что я захихикала. Смех вышел весьма непривлекательный, почти фыркающий. Я находила весьма приятным делать что-то непривлекательное, когда тебя не видят, подтверждая так свою порочность, в то время как другие считают тебя самим совершенством. Люди часто удивляются, увидев мой почерк; из-за того, что я милая внешне, они полагают, что я такая же во всем остальном. Им странно видеть, что я пишу так, словно у меня крюк вместо руки. Даже Форд однажды поинтересовался, не кривая ли у меня душа. Туалет — отличный пример. Во время учебы в колледже, моя соседка по комнате заходила в туалет после меня и в шоке кричала оттуда о жутком запахе, что доставляло мне огромное удовольствие. С ее квадратной немецкой челюстью и широкими плечами, мне было легко вообразить ее собственные туалетные произведения, — они представлялись мне ортогональными, скорее прямоугольными. Но при моем лице трудно было подумать про меня, что я способна испражняться.

«Пока, Джек», — произнесла я. Один плюс в том, чтобы возвращаться домой в промокшей от пота тренировочной одежде, был, — теперь у Форда не будет сомнений, что я и правда сильно устала. В таких случаях уговор всегда был таков: я лежу на своей половине, отвернувшись, так, чтобы он мог спустить с меня трусики, снять лифчик, обнажая соски, и мастурбировать надо мной, в то время как я притворяюсь спящей.

ГЛАВА 3

Близость учеников с их юностью заставила меня удвоить усилия по поддержанию себя в форме, включая посещения спа, кремы и маски. Неделями я ездила на велосипеде, принимая воздушные ванны, втирала в себя косметику с энзимами. В ход пошло все: тонизирующие кремы, ботокс, микродермабразия, световая терапия. Для достижения лучшего результата я представляла себе, что молодею с каждой процедурой. Я представляла себя, четырнадцатилетнюю, стоящую вдалеке и смотрящую на себя, в ожидании, когда я верну свое тело назад, и каждая процедура еще на шаг приближала меня к ней, возвращая на несколько месяцев назад в прошлое. Хотя часто, высказанные с наилучшими намерениями, комплименты, могли сорвать мое стремление к цели достичь совершенства.

Это было не редкостью во время гликолиевого пилинга (я не нахожу эту болезненную процедуру неприятной, для меня чем сильнее страдания — тем больший прогресс я ощущаю), когда мне говорили: «Знаете, вы на самом деле могли бы быть моделью».

«Я слишком мелковата», — саркастически замечала я, — «5,7 фута всего лишь». Хотя в студенческие годы я флиртовала немного с рекламщиком, делавшим принты, вряд ли сейчас я соблазнилась бы таким предложением. Еще я опасалась, что если вдруг попадется хороший фотограф, то он может запечатлеть настоящую меня, глядящую с фотографии, и все, посмотревшие на меня, вдруг прозреют, словно увидев меня впервые: «О боже! Ты — бездушная извращенка!»

Фойе Центра пластической хирургии, с присущими больничному аскетизму белыми колоннами и хромовыми деталями, выглядело наполовину как храм, наполовину как лаборатория. Думаю, в этом заключался смысл послания: сочетание религиозного чуда и современных достижений медицины для остановки дряхления. Хотя пожилые пациенты в приемной ясно давали понять, что все это — лженаука. Они часто посматривали на меня, вытягивая свои шеи с дряблыми складками, стремящимися к обвислым грудям, словно смятые шейные платки. Я знала, что и у меня впереди то же самое, но все же их вид заставлял меня улыбаться с садистским наслаждением. «У вас великолепная кожа», — сказала мне одна. Она произнесла это так, словно готова была ударить меня и прошипеть: «Когда-нибудь и у тебя кожа обвиснет». Но сейчас каждый дюйм моего тела был подтянут и совершенен, и если бы я выбежала в коридор во время процедуры и сбросила халат, то вид моего безупречного живота, скорее всего, заставил бы этих высохших существ в рыданиях падать на пол, разбивая колени.

Дни в спа я, как правило, совмещала с шопингом. Эта разрядка была мне жизненно необходима, чтобы выдерживать реалии моего притворного брака. Покупка хороших вещей помогала мне забыть вульгарно отвисающую во время храпа челюсть Форда, его мокрое чавканье во время поглощения бифштекса, и даже мои редкие, но неизбежные обязанности в спальне. Но никакие покупки не могли отвлечь мои мысли от Джека. В последнее время я начала наполнять шкаф облегающими костюмами и шелковыми топами с низким вырезом сзади; перед учителями я могла носить пиджак, а в классе снимать его, так что только ученики видели бы мою обнаженную плоть. Еще я наматывала на шею сатиновые шарфы, скрывающие мою грудь. И только входя в класс, я заматывала их на шею или закидывала на плечо, так, чтобы, вкупе с дуновением кондиционера, бюстгальтер с открытыми чашечками и просвечивающими через ткань сосками могли составлять неплохое шоу. Пока я не сблизилась с Джеком или другим учеником, мне было необходимо внимание мальчиков, следящих за мной голодными глазами. Они еще совсем зеленые в этом мире и не умеют прятать свои взгляды, устремленные на вожделенную цель.

Даже в этом параметре Джек намного превосходил своих сверстников. В то время, как остальные смотрели на мою грудь с радостной ухмылкой или довольной удивленностью, в глазах Джека сторонний наблюдатель мог бы увидеть водопад — что-то, что можно назвать глубокой надеждой, оптимизмом, ожиданием того, что мир таит в себе больше удивительного, чем он мог когда бы то ни было предполагать. У меня было чувство, что я стараюсь подать ему знак — кивок или обнадеживающий взгляд, который бы сказал ему: «Ты видишь именно то, что думаешь».

Оглядываясь назад, я начинаю думать, что меня и Джека свело вместе его имя. Я надеюсь, что его двойное имя — Джек Патрик — вмещает в себя две его натуры: снаружи — обыкновенного 14-летнего школьника, а внутри — сознательно готового воплотить со мной самые грязные мои фантазии.

Его поведение в классе меня обнадеживало: не доверяющий себе, но готовый учиться; смеющийся, если я или кто-то из класса шутил, но сам никогда не делающий это и не ищущий всеобщего внимания. Каждый день он приходил в футболке и спортивных шортах чуть ниже колен, но по икрам его ног можно было предположить, что его бедра покрыты мягкими светлыми волосками. На свету они были похожи на сахарную паутинку; наверное, если бы я их лизнула, они бы растаяли на моем языке.

Список литературы для восьмого класса по английскому языку был заранее утвержден и неизбежно включал в себя «Ромео и Джульетту», которая будет в осеннем семестре; затем мы перейдем к «Алой Букве» и «Суровому испытанию». Я начала с того, что вытягивала бумажки с именами учеников: мы читали по ролям пьесу Шекспира, чтобы убить время. Джеку досталась роль Париса, и он заметно покраснел, когда раздражающе манерная рыжая Марисса Талбет, в первый день занятий спросившая разрешения делать объявления о новостях студсовета, начала восхвалять легендарную красоту Париса, читая свою роль Кормилицы. Марисса первой попыталась подстроить голос под свою роль, снизив его на пару октав и придав речи британский акцент. Класс нашел это весьма забавным, но только не Джек. Вместо этого он только улыбнулся, не отрывая своих невинных карих глаз от текста. Но когда он поднял голову, он увидел, что я смотрю на него, и на минуту наши взгляды соединились, прежде чем он опустил глаза назад, к безопасной книге.

Когда он читал, его голос был довольно уверенным, хотя время от времени он запинался на устаревших выражениях или нажимал на неверные слова, когда не понимал контекст. «Ты больше слез вредишь… ему… словами», — обращался он к Джульетте, которая вещала голосом Фрэнка Паченко, вытянувшего эту роль. Когда это случилось, по классу прокатилась волна смешков, но Фрэнк поспешно напомнил, что во времена Шекспира все роли в театре, даже женские, исполнялись мужчинами. Вообще-то наружность и манеры Фрэнка не вязались с образом типичного 14-летнего подростка: его рука первой вздымалась в воздух, когда я задавала вопрос, а его очки были слишком большими и круглыми для его возраста. Иногда я видела, как он обращается к Джеку, — обычно это были торопливые вопросы, на которые Джек отвечал тихими краткими фразами. Но была между ними и некоторая фамильярность, это дало мне повод предположить, что они знают друг друга с детства, несмотря на различные ступени в социальной лестнице, на которых они находились: Джек был своим в кругу популярных спортсменов, хоть и держался особняком, в то время как Фрэнку достался утешительный приз в виде достижений в учебе. Фрэнк не обладал выдающимся умом: во всех его работах доводы были весьма примитивными, а лексика — скудной. Зато выглядел он как начинающий академик — рубашка, заправленная в шорты, сидевшие на нем слишком высоко, громоздкие белые кроссовки, впрочем, производившие впечатление, что их никогда не надевали.

У меня вошло в привычку во время обеда, следующего прямо за третьим уроком Джека, забегать в столовую с тем, чтобы отметить про себя его местонахождение, и при случае даже посмотреть как он ест. Еще не прошло месяца с начала учебы, как я уже коварно вытеснила его сверстниц прямо под носом у заветной цели. Без всякого сомнения, были толпы учеников, не только из моих классов, которые следили за мной, когда я потягивала через трубочку шоколадное молоко, стоя во влажном смоге перед одним из больших промышленных вентиляторов по углам столовой; поток воздуха поднимал и трепал мои выбивающиеся из пучка на затылке волосы. Индикатор над входом в столовую с звуковым сигналом и тремя цветами должен был следить за уровнем шума: зеленый сообщал, что ученики разговаривают с приемлемой громкостью, желтый — предупреждающий уровень, красный же сопровождался звонком, что означало наказание в виде полного молчания. Однажды, когда красный загорелся, один из дежурных трижды просвистел в свисток, и каждый, кто впредь пытался заговорить, был пойман и оставлен после уроков. Но сейчас горел зеленый. «Великого Гэтсби» проходят в девятом классе, а не восьмом, и я, уставившись на лампочку, предалась мечтам о нас с Джеком. Мы сидим в моем кабриолете, полностью голые, я давлю педаль в пол, позволяю ветру бить по нашим телам; это прелюдия.

Джанет доставляло радость разрушать такие идиллические моменты — однажды я была почти готова свернуть ей шею. В тот раз Джек принес на обед пачку «Twizzlers»[2]. У меня открывался на него отличный вид между спинами согнувшихся маленьких девочек, вероятно, шестиклассниц, сидевших за столом перед ним. Один за другим, он откусывал куски от длинной красной конфеты, оттягивая их, перед тем как оторвать, и обнажая при этом зубы хищника; он начинал медленно жевать и его губы увлажнялись. Мое внимание было так сосредоточено на этой картине, что я не слышала Джанет, пока та не подошла вплотную, сипя, как респиратор, прямо в мое ухо.

«Розен устроил чертову охоту на ведьм, черт его побери», — заявила она. Я очнулась от транса, внезапно став уязвимой для всех противных запахов и звуков в помещении. Сегодня был день чили, и желтые мусорные баки по всей столовой были заполнены чесночными отходами. Джанет зашлась мокрым кашлем, полезла в карман своих широких штанов и выудила оттуда запятнанный платок. «Приперся сегодня на середину моего урока, без всякого предупреждения. Я дала им групповое задание, а эти маленькие говнюки расползлись по всей комнате. Некоторые залезли на парты, как бабуины».

«Здравствуй, Джанет», — я вернулась взглядом к столам и почувствовала, что меня охватывает паника: Джека нигде не было видно. В отчаянии я завертела головой, пытаясь отыскать его в разных концах столовой. Мне пришлось несколько раз сглотнуть, чтобы не поддаться желанию окрикнуть его по имени.

«Хотела бы я взглянуть на него, пытающегося рассказать им о бывшем СССР. Но это дело не намазано медом. Он сидит в своем большом прохладном офисе целыми днями, ему не приходится управляться с классом. Он бы и мили не прошел в моих туфлях».

Я кивнула, с серьезным видом поглядев на ее ноги. Интересно, если бы я подарила ей пару туфель без липучек, она бы стала их носить? Скорее всего, нет. Часто она снимала обувь в учительской, приговаривая: «Щеночкам нужно подышать», а когда она одевала туфли обратно, ей даже не нужно было наклоняться и что-то завязывать. Она просто зацепляла ремешки на липучках вокруг сопротивляющихся мозолистых пяток.

Когда она стояла перед вентилятором, одежда облепляла выступающие части ее тела, обычно скрытые под мешковатой одеждой. «Просто сыграй в эту игру, Джанет. Пусть он видит то, что хочет видеть, — сделай так, чтобы он не дышал тебе в затылок». Угольные кудри ее химической завивки нависали над ее головой как облако черного смога. С одним глазом, приоткрытым шире чем другой, она напоминала собой выжившего в крушении, — потрепанная судьбой, но все еще готовая идти наперекор всем невзгодам.

«Говорит, что хочет, чтобы я способствовала созданию атмосферы взаимоуважения. Мешок конского дерьма. Эти дикие собачата не будут знать никакого уважения, если не держать их за яйца твердой рукой».

«Держа их за яйца, действительно можно добиться уважения?» — спросила я.

«Да ты только посмотри на них. Это же Нэшнл Джиогрэфик какой-то. Будущее безнадежно». Это едкое замечание было направлено в сторону сидевшего за ближним столом рослого ученика. Хот-дог замер на полпути к его рту, он перестал жевать чтобы посмотреть прямо на Джанет.

«Наверное, стоит отложить эту тему на внерабочее время», — прошептала я. Краем глаза я заметила, как мелькнула знакомая серая рубашка. Повернув голову, я увидела, что Джек с приятелями переместились во двор и теперь сидели на краю кирпичной кадки для растений. Ребята в центре были увлечены разговором с двумя девочками в коротких шортах. Из-за того, что они говорили, девочки с притворным возмущением толкали их в плечо, при этом не переставая смеяться. Джек сидел с краю. Он ничего не говорил девочкам, но участвовал в обсуждении. «Прошу извинить меня, Джанет». Она все еще бубнила, когда я пошла прочь, на ходу расстегивая верхнюю пуговицу блузки. Выходя через дверной проем наружу, я постаралась придать своей походке ее лучшие качества. Глядя прямо перед собой, я прошла через весь двор настолько близко к Джеку, насколько можно было пройти, не задев его. Его компания замолкла, когда я прошла мимо; я чувствовала как их глаза обратились на меня. Пройдя пару футов, я услышала как один из его друзей присвистнул. «Уматно горячая штучка», — сказал он. Раздался смех, потом его перекрыл голос одной из девочек. «О боже мой, Крейг», — упрекнул он, — «Она же учитель». Это было то отношение, которое должно укорениться в сознании Джека, — что я больше похожа на него, чем на его мать.

Вторую половину дня я просидела на занятиях у самого кондиционера, пытаясь, насколько возможно, остудить циркулирующий по моему телу ток. От этого одна сторона моего лица почти онемела. Я знала, что нельзя западать на одного конкретного ученика так рано, что я не должна так безрассудно желать его. Мое помешательство на Джеке означало, что я все ближе и ближе к тому, чтобы попытаться ускорить контакт. Такая поспешность может ослепить меня, так что я не замечу предупреждающих знаков и подвергну себя ненужному риску. Я должна была оставаться верной плану, но мне уже казалось, что эту битву мне не выиграть.

От первых актов «Ромео и Джульетты», повторенных пятый раз на дню, моя голова начала тяжело опускаться на спинку стула. Благодаря кондиционеру она чуть ли не покрывалась инеем, но он был не в состоянии охладить непрекращающееся покалывание, из-за которого я то скрещивала, то раздвигала ноги, снова и снова. В этот момент мне захотелось, чтобы мои половые органы были протезами, чтобы я могла сбросить их прочь. Вся моя жизнь сопровождалась постоянным гулом их возбуждения, они пели о своих требованиях. И куда бы я не посмотрела, — были юные тела мальчиков. Мне приходилось смотреть на их пальцы, отбивающие барабанную дробь по партам, на их зарождающиеся бицепсы, когда они поднимают руку, чтобы почесать ухо, на их розовые бутоны язычков, высовывающихся наружу и облизывающих губы. К концу дня моя голова шла кругом от запахов феромонов, въевшихся в стены, словно те были выкрашены свежей краской.

Но несмотря на то, что все выглядело крайне приятно, я видела сквозь это истину. Такие примерные мальчики как Фрэнк отринут меня, и будет глупо надеяться на то, что после такого еще и не разболтают обо всем. Оставался только Джек — мой второй выбор. Тревор Бодин обладал целым рядом недостатков. Просить сделать выбор между ними — все равно что просить выбирать партнера для танца между изучавшим хореографию и калекой с деревянной ногой. Тревор был из сорта тех вычурных аристократов, что носят завивающиеся кудри. Задумчивый мечтатель, он уже спрашивал меня, не хочу ли я почитать его поэзию из записной книжки. Так как он ходил домой пешком, ему не нужно было торопиться на автобус, и он часто заходил ко мне после уроков — обсудить книгу или пописáть. Но у него была подружка, — Эбби Фишер, бывшая в моем расписании вторым уроком, и запомнившаяся мне по пряди синих волос. Большинство его стихов было посвящено исповеданию его любви к ней. Будучи романтиком по натуре, в случае нарушения верности он бы немедленно признался ей во всем, возможно, засыпав безумными текстовыми сообщениями, наполненными раскаянием и плачущими смайлами. Он также был слишком целеустремленным, что могло бы оказаться крайне опасным. Тревор, похоже, был из тех, кто постоянно будет стоять на своем, не приемля ничего, кроме симбиоза. Плюс, судя по его одежде, его родители были довольно мягкими людьми. Он не испытывал страха перед авторитетом, что значило, что он не станет бояться быть пойманным, и не будет действовать с должным уровнем осторожности. Тревор был слишком откровенен, слишком старался произвести впечатление. Но все-таки он продолжал искушать меня, — он любил оставаться в классе поговорить наедине после того, как все остальные уходили. И в этот день, как только прозвенел звонок, он направился прямо к моему столу. Думаю, ему понадобилось некоторое время, чтобы привлечь мое внимание: в это время я сквозь щель жалюзи пыталась разглядеть Джека среди орды учеников, заполнивших пространство от главного здания до автобусной стоянки. Вместе с тем как они прибывали, начинало казаться, что они размножаются, разделяясь и производя новых в массовом бесполом акте.

«Миссис Прайс?»

Я ответила, не отводя глаз от окна. — «Говори, Тревор, я слушаю».

«Вам не кажется, что Ромео и Джульетта — неправдоподобны? Я имею в виду, как они убили себя. Зачем им убивать себя, если они действительно любят друг друга?»

Внезапно я увидела двух мальчиков, устроивших борьбу на лужайке перед автобусной линией. Они обхватили друг друга за талии, но один вскоре вывернулся и захватил второго, из-за чего рубашка того задралась до ребер, и я могла различить движения мускулов его напряженной голой груди. Я поднесла губы поближе к окну, чувствуя, как усиливается тепло солнца через стекло. Разве слишком невероятно, что в порыве боевой страсти они останутся совсем без рубашек? Мой разум начал рисовать картины, в которых они были не на траве школьного двора, а на пыльной арене римского Колизея, борющиеся насмерть, чтобы я затем могла совокупиться с победителем.

«Я все-таки сомневаюсь, что они правда любили друг друга. То есть, они были едва знакомы, правильно?»

«Возможно и так, Тревор». У меня возникло сиюминутное желание предложить Тревору сыграть в подражание, глядя на тех мальчиков и повторяя за ними. Если я наброшусь на него и обхвачу за талию, — смогу ли я остановиться и не пойти дальше, почувствовав как он сожмется с нервным хихиканьем?

В считанные секунды драка снаружи превратилась из шутливой в серьезную: двое, сцепившись, уже катались по траве. Мальчик сверху пытался прижать руки второго к земле, а дети из автобуса неподалеку повысовывались из окон и подбадривали их. Я должна была оказаться в центре этой драки, чтобы иметь возможность прикоснуться к горячей влажной коже руки верхнего мальчика, когда я буду оттаскивать его в притворной попытке остановить потасовку; почувствовать едкий мускусный запах гормонов. А возможно, будет и еще что-то, — все что угодно могло произойти: меня могли увлечь за собой в кучу, и я окажусь зажатой между их извивающимися торсами, моя одежда может разорваться в бою.

«Двое ребят там ведут себя как идиоты», — сказала я, протягивая руку за своей сумочкой. Я поспешила к двери и Тревор, торопясь, последовал за мной.

«Эй», крикнула я им как можно громче, но вместе с тем так, чтобы это звучало доброжелательно. Верхний мальчик посмотрел вверх, и тот, что был внизу, воспользовался его секундным замешательством, сделав выпад и захватив противника за шею. «Ну все, ребята, хватит уже». — Я подбежала и схватила душителя за обе руки, мои пальцы ухватились за мокрые подмышки его футболки.

Я ждала, что они утянут меня в мешанину их переплетенных рук и ног и продолжат борьбу, но вместо этого сидевший сверху мальчик немедленно встал и попятился, потирая шею. Может быть, он испугался того, что его исключат. «Мы дрались понарошку», — объяснил он, переводя дыхание. Его приятель тоже встал, слишком скоро вывернувшись из моих рук. Нет! Мне хотелось зашипеть на них: не прекращайте трогать друг друга! Когда стало окончательно понятно, что никакого физического контакта между любым из нас не будет, мое разочарование стало настолько сильным, что почва стала уходить у меня из под ног. Я присела на траву, чтобы отдышаться.

«Да», — подтвердил второй мальчик. Его голос был немного ниже. — «Мы просто так». Возникла напряженная пауза, я закрыла глаза и взялась за лоб. Ощущение от их взглядов, обращенных на меня сверху-вниз было таким сильным, что я ощущала их также отчетливо, как солнечное тепло на шее. «Вы в порядке?»

Я кивнула. У меня не сразу получилось встать. Я с тоской посмотрела на их фигуры, сожалея, что мне не пришлось оказаться между ними в то время, как они катались по траве; острый подбородок верхнего мальчика мог бы больно впиться в мое плечо, руки другого могли бы скользнуть по моему заду, когда он лихорадочно искал бы опору для того, чтобы освободиться. «Понятно», — сказала я, кладя руку на покрасневший участок открытой шеи второго мальчика. Воротничок его футболки растянулся. Моя рука проскользила по его коже несколько дюймов, пока не нашла достаточно влаги, чтобы потом я могла успеть попробовать ее на вкус, прежде чем ветер осушит пальцы. «Теперь идите, пока вас не увидел замдиректора».

«Да, мэм», — ответили они в унисон, сгребли свои сумки и побежали, перейдя на шаг только когда достигли автобусов. Я повернулась и обнаружила Тревора все на том же месте в паре шагов от меня. Из-за своей черной футболки и джинсовых шорт он обильно потел.

«Идиоты», — произнес он, одаривая меня понимающей улыбкой. Я прищурилась, пристально оглядывая его. Его щеки стали розовыми от жары, а с волос чуть ли не капало. У меня был шанс на трехсторонний поединок, но этого не произошло, так возможно ли, что вселенная теперь дарит мне Тревора в качестве утешительного приза? Ему, конечно, было очень жарко в этой одежде, и сбросить ее было бы божественным избавлением.

Но я тут же напомнила себе обо всех опасностях, которые он представляет. Пот, глянцем покрывающий его тело, на самом деле был ядом. «Увидимся завтра, Тревор». — Я бросила ему небрежную улыбку и, повернувшись, зашагала к стоянке. Но мои слова не получились полностью небрежными. Мне показалось, что я по-настоящему хочу, чтобы он пошел следом, и я бы обрадовалась, если бы он увязался за мной и мы бы сели в машину вместе.

«Я видел в телепередаче… то есть это было по телевизору, но это было на самом деле… там детям запретили видеться родители девочки, и она со своим парнем убила своего отца и мать». — Тревор почти шептал, пытаясь придать истории таинственный оттенок.

«Влечение создает сильные чувства», — пробормотала я. — «Они подчиняют себе разум».

«Дааа…» — согласился он. — «Я понял: это как решающий момент в игре, верно?»

«Мы можем обсудить одну из этих тем на занятиях». Когда мы достигли желтой линии, обозначавшей край преподавательской стоянки, я заметила замдиректора Розена, идущего вдоль вереницы автобусов со своей карманной рацией. Я не могла посадить Тревора в свою машину на глазах у других учителей, независимо от того, как сильно бы я хотела посмотреть, что из этого получится. Он был как щенок, которому нужен невидимый забор, показывающий где находится граница его двора.

«Последний вопрос», — улыбнулся он. — «Ромео и Джульетта — ваша любимая пьеса Шекспира?»

Я засмеялась, и вышло громче, чем я хотела. Я оглянулась в сторону уходящих преподавателей — не смотрит ли кто-то из них на нас, но, кажется, никто не обратил внимания. «Нет. Моя любимая — Гамлет. Она самая реалистичная».

Его рука смахнула насекомое, прилетевшее на соль и воду, заливающие его лицо. Будь мы одни, я быть может, предложила бы вытереть его пот моими волосами. С одной стороны, Тревор и правда был очень привлекательным, но я должна была противостоять ему, этот плод висел слишком низко. С гулким ревом автобусы начали проезжать мимо. Я провожала их взглядом, как будто следя за передвигаемыми наперстками; все они выглядели одинаково, но мой приз был только в одном. В каком из них был Джек?

«Разве „Гамлет“ не начинается с призрака? Как он может быть самым реалистичным?» — Тревор не замолкал. Мне отчаянно захотелось протянуть руку и приложить к его губам палец. Интересно, что он сделает — просто замолчит? Или его губы слегка приоткроются, так чтобы мой палец проскользнул между его зубов и достиг языка?

«Потому что все ведут себя лицемерно», — сказала я. «А потом они все умирают», — Тревор продолжал говорить, хотя его слова потонули в шуме проезжающих автобусов. Мои глаза переключались то на его рот, то на удаляющиеся выхлопы, которые оставлял каждый отъезжающий автобус. Клубы дыма вдали собирались вместе в одну черную тучу, из которой, как я надеялась, словно по волшебству, мог показаться Джек.

Приходилось признать, что Тревор полностью не подходит для моих целей. Но рев моторов проезжающих автобусов заставил меня почувствовать, что я и Тревор сейчас вместе в одной опасной ситуации, и нуждаемся друг в друге, чтобы выжить. Я была впечатлена, как его губам удавалось оставаться девственно розовыми, как внутренние ткани, несмотря на окруживший нас черный смог. На ветру я почувствовала, что между ног у меня увлажняется. Тревор глядел на меня с кривой ухмылкой; от этого казалось, что он читает мои мысли. Возможно, мы посылаем друг другу химические сигналы. Его растущее тело, конечно, почуяло мой влажный запах катализатора жизненного опыта, что может подтолкнуть его перейти от теории к практике.

«До свиданья, Тревор», — прошептала я. Я почувствовала, как слезы сдавливают мою грудь. Было трудно отказываться от бесспорного удовольствия. Как просто было бы постоять здесь еще и поговорить с ним немного дольше, дождаться пока парковка опустеет и предложить подвезти его. Он бы сел в машину, немного смущенный, чересчур поджав ноги, чтобы не касаться нежной горячей кожи сиденья. Через пару кварталов мы бы уже были на главной дороге, ведущей из города. Спустя десять минут мы бы выехали за его пределы, оставшись в окружении незастроенных пространств травы и земли, огороженной для будущих пригородов. Тогда бы я приглушила радио и сказала ему снимать шорты, подчеркнув, что я говорю серьезно. У первого же знака стоянки я бы наказала ему произнести мое имя, если он увидит приближающуюся с любой стороны машину. Затем я снова включу радио и наклонюсь к нему между коленей, заполняя мой рот частью его, до тех пор пока прежде неуверенные пальцы не начнут расчесывать мои волосы, и сначала тихий, потом более громкий и испуганный голос не позовет: «Миссис Прайс, я вижу машину».

«Миссис Прайс?» Тревор вытащил свой мобильный телефон и показывал мне на экране что-то, чего я не могла видеть из-за яркого дневного света. Я представила, что он показал мне фото своего возбужденного члена с приложенной линейкой и улыбнулась ему, преисполненная благодарности.

«До завтра, Тревор». — Я повернулась к машине и больше не оборачивалась. Неистовство похоти было как капельница в моих венах. Я чувствовала, как оно начинает распространяться внутри меня. Это было похоже на беспомощное осознание того, что кто-то подсунул тебе наркотик. Я попыталась дать этому чувству освобождение, стуча каблуками по асфальту так сильно, как только могла. У меня было ощущение, что я сорву дверь с моей машины, если буду неосторожной. Сев внутрь, я наскоро закрутила волосы в узел, и прижалась шеей к обжигающе горячей спинке сиденья. Дрожащей рукой я дотянулась до зеркала заднего вида и настроила его прямо на свое лицо. «Сейчас ты приедешь домой и затянешься маленькой дозой кокаина, что лежит в банке из под Altoids[3] в ящике с пижамами. Потом ты будешь машинально трахать своего мужа, пока твое отверстие не превратится в зияющую рану. Ты будешь настолько агрессивной, что он испугается, и его страх будет удерживать тебя от того, чтобы окончательно отринуть его. Ты будешь поддерживать горение этой докучливой искры столько, сколько нужно, ради того, чтобы приобрести немного больше времени с Джеком. Джеку нужно узнать тебя, прежде чем он сможет доверять тебе. Джеку нужно доверять тебе, прежде чем ты сможешь доверять ему. Тебе нужно доверять ему, прежде чем ты сможешь трахнуть его. Конец».

«Эй, эй, Селеста!»

Я подпрыгнула на своем сиденье; свиноподобный кулак Джанет неожиданно снова забарабанил по моему окну. Услышала ли она то, что я только что сказала? Я быстро завела машину и опустила окно. Она просовывала свою голову внутрь до тех пор, пока ее гоблинская шея не оказалась над гильотиной оконного стекла. Несколько раз втянув ртом воздух, она начала рыскать глазами по салону, оценивая интерьер. «Эта штуковина в отличном состоянии», — пропела она. Я заметила, что под прямыми солнечными лучами Джанет немедленно начала терять контроль над основными функциональными системами своего организма. Ее рот теперь непроизвольно приоткрылся и отвисал вниз. Казалось, что ее только что подстрелили в спину.

«Ну я не знаю, мой фургон не заводится. Я должна была это предвидеть. Говорят, беда не приходит одна».

Вместо того, чтобы спросить о прочих несчастьях, посланных ей Вселенной (внешний вид и характер?), я решила сократить общение. «Что тебе нужно, Джанет?»

«Трипл-Эй[4] потратят час только на то, чтобы вытащить свои головы из задниц. Подвезешь меня? Я позвоню из дома, чтобы его отбуксировали. Из своей гостиной, в которой есть кондиционер. Не могу даже думать об этом, пока не доберусь до кондиционера». Наши лица почти соприкасались, однако ей удавалось смотреть мимо меня, избегая зрительного контакта. У нее катаракта? Я восхитилась ею, как существом в целом: несмотря на то, что каждая ее часть имела свои индивидуальные дефекты, она все еще была здесь и функционировала.

«Конечно, садись». — Я протянула руку и осторожно раскрыла свою спортивную сумку, пытаясь вытащить полотенце и не выронить фаллоимитатор. Позволь, я подложу это, чтобы сиденье не обжигало.

Я почувствовала как машина зловеще просела, когда она передала ей свой вес. Ее стремящиеся к брюху буфера нависали прямо над рычагом переключения передач. Когда мы поехали, каждый раз, когда мне нужно было переключить на третью, моя рука задевала край ее живота. «Извини», — пробормотала я. Джанет пожала плечами.

«Я даже не чувствую эту часть тела», — сказала она.

* * *

Хотя тяга Форда к соответствию гендерных ролей и означала, что он терпеть не может курящих женщин («Нет ничего более мужеподобного чем пыхтеть дымом. Это занятие для мужчин и выхлопных труб»), после секса он был согласен с чем угодно. А если он прикасался ко мне в течение длительного времени, мне приходилась опустошить добрую половину пачки, чтобы успокоиться.

Он весело шлепнул меня и удовлетворенно подмигнул. Когда я заметила, что он не снял свое кольцо, я взяла вторую сигарету и закурила сразу две. Было время, когда в колледже я дала себе обещание, что никогда не буду заниматься сексом с мужчинами, носящими кольца. У Форда была куча драгоценностей, оставшихся со школы, колледжа, братства, полицейской академии. Это была взрослая форма дешевого бахвальства, и я ненавидела это. «Детка, я знаю, что тебя бесит иногда, когда я его не снимаю», — произнес он. — «Но когда ты это делаешь, черт возьми…»

«Знаю», — сказала я с отсутствующим выражением. Меня охватило чувство, будто мы избили друг друга. У меня получилось, хоть и на несколько часов, вытеснить наружу злобные желания внутри меня. «Когда я говорю „нет“, я только пытаюсь тебя защитить. Тебе нужна передышка чтобы восстановить силы». Я выпустила долгую струю дыма в потолок, вспоминая невесомый блеск на губах Тревора. Я должна быть с ним жестче, хватит его поощрять. Нельзя позволить себе снова поддаться соблазну, подобно тому, как сегодня. Тогда, на парковке, у меня возникло чувство, что он меня преследует. И если он это делает, он может разносить разные слухи. Он может использовать все это для давления и шантажа. Многие ученики, которые бегали за мной, были не тем, что мне надо. Тот, кто мне нужен, и кого я отчаянно надеюсь встретить — это Джек, за ним я готова бегать сколько угодно. Тот, кто даже если и убегает, будет постепенно сбавлять темп и позволит мне его поймать.

ГЛАВА 4

К тому моменту, когда осень вошла в отворенные двери сентября, внутри меня, кажется, расплодился вирус. Каждая эрогенная точка на моем теле воспалилась и болела. Между уроками я часто убегала в учительский туалет, чтобы, опираясь одной ногой на сиденье унитаза, запустить палец в пылающую боль между ног. Благодаря Ромео и Джульетте, в классе теперь можно было свободно разговаривать о сексе и, сидя за своим столом, я часто терла гениталии, и от совершаемых фрикций едва сдерживалась, чтобы не застонать. Большинство детей, опьяненные свободой говорить на эту тему открыто, охотно участвовали в обсуждении. Марисса, например, была в этом деле заводилой. Ее зубы постоянно были окрашены в различные оттенки омбре из-за красного фруктового пунша, и всякий раз, когда она придумывала, что сказать, она привставала со стула, сидя на одной ноге и размахивая рукой с отчаянием выжившего в авиакатастрофе и увидевшего спасательный вертолет.

«Я думаю, что если бы они никогда… ну, вы понимаете… не делали это…» — Она замолчала, ликующе улыбаясь, когда класс зашелся хихиканьем. Марисса была подстрекателем, причем нахальным. Если когда-то Джек станет ее целью, то она будет способна преследовать его неустанно, я была в этом уверена.

«Занимались сексом, ты имеешь в виду», — дополнила я. Хихиканье усилилось.

«Точно. Я считаю, что если бы они не занимались сексом, они бы не убили друг друга, и все такое. Я смотрела передачу о том, что секс может, вызывать всякие штуки в мозгу и сводить с ума».

«Интересно». — Я оглядела аудиторию. Большинство учеников шепотом обменивались друг с другом менее приемлемыми для учительских ушей предположениями об озвученном тезисе. — «А что думает народ? Секс сводит вас с ума?»

Парочка лидеров-спортсменов немедленно поспешила заявить о богатом личном опыте. «Безусловно», — раздался низкий голос Дэнни с задней парты. Его мясистое лицо искривляла грубая усмешка.

«Не знаю», — сказал еще один игрок футбольной сборной. Признаюсь, я не сильно утруждалась тем, чтобы запоминать их имена или отличать одного от другого. Они были слишком физически развиты, чтобы быть для меня привлекательными: их всплеск взросления был позади, мышцы уже обрели оформленные мужские очертания. «Я полагаю, что, напротив, отсутствие секса сводит тебя с ума». Гам искусственного недоверия пронесся по классу. Тут раздался звонок и тревожное гудение мгновенно сменилось шумными выкриками.

Когда Джек проходил мимо меня к двери, его лицо заливала краска, а сам он застенчиво опустил глаза на свои ботинки. Я встала и позвала его по имени так тихо, что он мог бы не услышать меня, или сделать вид, что не услышал. Но он повернулся. Я поманила его к себе, тепло глядя ему в глаза, но ничего не говоря, пока последний ученик не закрыл за собой дверь.

Я заговорила вполголоса, сопровождая каждое слово преувеличенными движениями губ. «Ты очень тихо ведешь себя в классе, Джек Патрик». — Я широко улыбнулась, показывая, что это не критика.

Он почесал затылок и улыбнулся, а его лицо стало еще краснее. Может быть, он смотрит вниз потому, что жар на щеках смущает его? Я протянула руку и указательным пальцем подняла его голову, взявшись за ямку в нижней части его подбородка. Теперь его глаза смотрели прямо на меня. На каблуках я была выше: макушка его светлых волос доставала мне до уровня рта. «Вот так», — прошептала я почти беззвучно, стараясь выдыхать слова. — «Так лучше, не правда ли? Ну так скажи мне теперь, Джек, раз ты ничего не говорил на уроке и оставил меня домысливать о том, что творится у тебя в голове. Как ты считаешь, что больше сводит с ума — иметь секс, или не иметь его?»

Его глаза расширились; казалось, его мозг отказывается верить в то что я действительно задаю ему этот вопрос. Он нервно засмеялся и покачал головой, снова опуская ее.

«Ах-ха», — проворковала я, на этот раз поднимая его подбородок всеми пальцами. Его щеки оказались мягкими и шелковистыми. Если бы я нажала на них, я бы легко смогла разомкнуть его челюсти и прижаться своими губами к его рту. «Вот так», — предложила я — «Я буду держать твою голову, чтобы тебе не пришлось беспокоиться о зрительном контакте». Джек поднял на меня глаза и я почувствовала как пульсирует вена на его горле, отдаваясь ударами в мои пальцы. Внутреннюю часть моего бедра будто кто-то лизал горячим языком.

«Я… ээ…» — начал он. Когда он сглотнул, его горло напряглось под мягким давлением моих пальцев.

«Я знаю, что у тебя есть мнение на этот счет», — подзадорила я его. Мой голос был подобен шелку. — «У всех есть».

Он сглотнул, освобождая горло, и это отдалось эхом в моем запястье. «Я вообще-то не очень много знаю про секс», — наконец произнес он. Помедлив, он произнес знаменательную фразу, которая почти заставила меня схватить его за шею и прижать спиной к стене. «Я имею в виду», — быстро добавил он, говоря теперь даже тише чем я, — «Пока что».

Я протяжно втянула в себя воздух, это вышло само по себе. Получился почти всхлип. Испугавшись, что он заметил мою реакцию, я отпустила его подбородок и отступил на шаг назад. «Конечно», — я кивнула. Последовала долгая пауза. — «Но только между нами: мне интересно, отсутствие секса… Это сводит тебя с ума? Я совсем забыла, каково быть в твоем возрасте. Тебе ведь четырнадцать, правильно?»

«Да». — На его лбу появились маленькие блестящие капельки пота.

«Джульетте было почти четырнадцать. Можешь сказать мне, я не стану тебя осуждать. Это сводит тебя с ума?»

Возможно опасаясь, что я снова возьму его за подбородок, он попытался смотреть мне прямо в глаза, но не смог долго выдержать. Отведя взгляд влево, он наконец ответил: «Наверное, иногда бывает что-то такое. Когда я воображаю… разное».

Овладев собой, я шагнула вперед и приблизилась к нему ближе чем когда-либо. Мое лицо приблизилось к его уху, и мои губы прошептали: «И когда ты это делаешь, Джек Патрик…» — я шептала в самое ухо, так чтобы даже стены не могли подслушать нашу тайну, — «Когда твое воображение работает так быстро как только может, бывает ли так, что ты чувствуешь… Что если не получишь разрядку, то можешь умереть?»

Положив руки на его плечи, я поднесла ухо к теплому дыханию его губ, ожидая ответа. Пару мгновений я слышала только прерывистое дыхание, которое само по себе было ответом.

«Не знаю». — Его выдох обдал теплом мои волосы. Когда он замолчал, я сильнее потянула его за плечи, теперь по-настоящему прижимая его рот к моему уху. — «Иногда я чувствую напряжение», — признался он.

В тот момент, когда моя правая рука начала спускаться с его плеча на левую руку, раздался запоздалый обеденный звонок. В тишине класса, не нарушенной нашим шепотом, он прозвучал так громко, будто звонил внутри нас. Мы подскочили одновременно. Звонок будто застиг нас здесь с поличным, стоящих слишком близко друг к другу. Он посмотрел на меня с беспокойством: опоздание на обед означало получение выговора за поведение, а три выговора — временное отстранение от занятий. Сжав напоследок его плечо, я быстро пошла к своему столу, словно ничего не произошло.

«Не волнуйся», — мой голос вернулся к обычному тону, — «Я напишу тебе записку. Я признательна тебе за то, что ты остался обсудить со мной свою точку зрения». Пока я писала, он ждал в молчании, но я чувствовала, что он смотрит на меня другим взглядом. Границы допустимого в его понимании только что оказались разрушены. «У тебя раньше были выговоры?»

Он отрицательно помотал головой. Вручая ему записку, я почувствовала приятное чувство коммерции, будто я дала ему чек за оказанные услуги. «Хороший мальчик». — Я улыбнулась ему.

Но как только он покинул класс, моя улыбка мгновенно исчезла. Просунув руку под блузку, я изо всех сил ущипнула себя за соски, так что ногти впились в кожу, от этого на глазах выступили слезы.

* * *

Это было тяжелейшее испытание, но в течение следующих двух дней я сумела полностью игнорировать Джека. Я хотела, чтобы он заскучал по моему вниманию, страстно захотел моих взглядов украдкой, хотя сам он всегда смотрел стыдливо потупившись, будто внезапно вошел в полную людей комнату, где он единственный посторонний. Вместо этого я расточала похвалы его дубоголовым одноклассникам («Да, Хит, очень проницательно, мы и правда можем поставить это в вину родителям Ромео и Джульетты») и воодушевляла девочек на непристойные комментарии, надеясь, что он почувствует оставленность, когда я не стану смотреть в его сторону. Я решила, что на предстоящем дне открытых дверей можно будет выяснить, насколько безопасно будет перейти черту в отношениях с Джеком. Появление его матери или отца (или, что еще хуже, обоих), вызывало серьезные опасения. Это будет означать, что мне придется выдумать правдоподобное объяснение нашим совместным задержкам с Джеком после уроков. Я боялась, что если с Джеком ничего не получится, то я просто наброшусь на Тревора в кладовке спортинвентаря. Потом, конечно, придется бежать из города прочь — Тревор не сохранит секрет дольше часа. Тогда не будет иного выбора, кроме как сесть на автобус, попытаться пересечь границу и начать полностью новую жизнь.

Дома Форд заметно примирился с сокращением времени, которое мы проводили вместе с того момента, как я начала преподавать. Судьба преподнесла мне неожиданный подарок, о котором я не могла мечтать и в самых оптимистичных чаяниях. На второй неделе сентября его перевели на вечернюю смену с попеременными выходными. Теперь он уходил на работу в 3 часа дня и возвращался к полуночи, когда я успевала уже вернуться или уснуть. Он часто пытался разбудить меня, когда ложился в кровать, а утром, пока я собиралась на работу, обрушивал на меня град вопросов, лежа в кровати неподвижно, укрывшись одеялом до подбородка, как инвалид. Чуть ли не каждый день он грозил попроситься вернуть его в обычный график, но я всеми силами гнала эту мысль прочь из его головы.

«Ну милый», — говорила я, прекращая расчесывать волосы и подходя к нему в слишком ярком утреннем белом свете спальни. Мои волосы были его навязчивой идеей — я часто шутила, что в школе он, наверное, был одним из тех мальчишек, что подрезали девочкам хвостики. Присаживаясь к его покрытому одеялом червеобразному телу, я с самыми корыстными побуждениями наклонялась к его лицу, закрывая его своими волосами, словно ароматной завесой. «Если ты это сделаешь, то потеряешь очередь на повышение, которого так долго добиваешься». Форд хотел повышения, но в ближайшем будущем это вряд ли произойдет — письменные тесты ему совсем не давались. Тем не менее, я изо всех сил старалась подогревать в нем пламя надежды. Последнее, что мне было нужно, это чтобы он решил что работа — гиблое дело и принялся бы искать детективные истории в нашей личной жизни. «Это только на время», — ворковала я, наклоняясь к нему и целуя в висок, с трудом перенося отвратительный кислый запах взрослого мужчины, исходивший от него по утрам. Он опередил меня и поцеловал прямо в губы, ни на миллиметр вправо или влево. От ощущения его губ и щетины меня обдало жаром в груди, ощущение было сравнимо только с насильственной клизмой.

«Ты права, персик», — сказал он. Улыбнувшись ему, я погладила его через одеяло и, встав, направилась обратно в ванную. Он лапал мои волосы, но не держал их, — ему просто нравилось ощущать, как они скользят между его пальцев, когда я ухожу.

* * *

Я должна была явиться на вечер открытых дверей к шести. Вместо того чтобы пойти после уроков домой, я осталась в классе и с помощью острого пинцета вырезала на парте Джека послание, гласящее: «ТЫ ХОЧЕШЬ МЕНЯ». Я написала его печатными буквами на самой верхней части парты, так что надпись будет прикрываться учебником, когда он читает, и ноутбуком, когда пишет. В пять я зашла в учительскую, чтобы наскоро перекусить. Несколько моих коллег также слонялись здесь в ожидании, в том числе и Джанет. Стоило мне зайти, как она, не теряя времени, объяснила мне, что предстоящий вечер будет апофеозом лизания задниц родителей. Чувства, которые вызывает участие в этом ежегодном низменном мероприятии, — предупредила она меня, — в конечном итоге приводят к кризису среднего возраста.

Даниэл Тамбор, тихий учитель математики, чьи очки были куплены не меньше двух десятилетий назад, выложил свою коробку печенья «Nilla Wafers» и повернулся ко мне. «Вы слышали про Гэри Фелдинга, верно?»

Я покачала головой.

«О, эту историю стоит послушать. Мы любим вспоминать о нем каждый год в этот день.»

«Полный крах», — прогремел Ларри Келлер, школьный логопед, носивший броский галстук-бабочку и любивший энергично грозить указательным пальцем. — «Человек преподавал биологию двадцать шесть лет подряд и в вечер открытых дверей на двадцать седьмой год взял и сломался». — Ларри сел на угол стола, его спина была идеально прямой, а глаза устремлены вперед, словно он давал интервью для документального фильма. — «Свихнулся. Некоторые родители стали жаловаться, что их сыновья не понимают, что он говорит на лекциях. Гарри просто начинал на них орать. Спросил мать ученика, знает ли она, что ее сын нарисовал волосатый член на бланке ответов по теме митоза. Но Гари на этом не остановился. Он зажег газовую горелку и начал срывать с себя одежду. Сунул свой галстук в пламя, потом рубашку, потом штаны. Родители с криками выбежали из комнаты. Когда приехали копы, он сидел в своем классе без света и смотрел старую киноленту про атомную бомбу. Он сидел на парте и рыдал, смотря на распускающиеся на экране грибы взрывов».

Мистер Тамбор включился в разговор. Широко раскрыв глаза, он заговорил своим тихим вибрирующим голосом, проникнутым таинственностью. «Самое печальное воспоминание на моей памяти — это как Гари уводят в наручниках. Хотя они позволили ему взять один из черных фартуков для защиты от химикатов, которые во время экспериментов надевали дети, до того как они вывели его из себя. Наверное, он почувствовал себя немного незащищенным, когда сжег всю свою одежду.»

Джанет медленно поднялась с дивана, болезненно застонав. «Мы тут просто цирковые звери, развлекающие за плату родителей по вечерам». Она ссутулилась и согнула руки в форму преувеличенных скобок. «Танец обезьян для вас», — объявила она низким голосом. — «Я обезьяна. Обезьяна высоко прыгает, если родители прикажут». Воодушевленная смешками со стороны других учителей, она шагнула к вазе с фруктами и схватила банан. «У обезьяны чешется задница», — Джанет перешла на рычанье, — «Обезьяна чешется!» Она ухватилась за зад и стала поочередно поднимать ноги в ортопедических туфлях с липучками, имитируя танец.

«Хватит… хватит!» — зашипел сквозь зубы Ларри. Причина неожиданно оказалась в поле зрения. Заместитель директора Розен стоял в дверях, заглядывая внутрь. Джанет убрала руки от своего зада, но не стала поворачиваться.

«Нед», — Ларри встретил его, протягивая чашку кофе в качестве приветствия. — «Не обращай внимания. Мы просто спускаем пар перед тем как начнется представление». Нед Розен кивнул и вышел прочь. Он выглядел смущенным и немного погрустневшим, как последний пещерный человек, соглашающийся с могуществом изобретения колеса, и удивленный, как другие смогли оценить то, что казалось ему таким бесполезным.

Что касается меня, то я не ждала встречи с родителями по другой причине. Они были криптонитом для моего либидо. Я предпочитала смотреть на учеников как на обособленных существ, новых созданий собственной формы. Видя день ото дня сотни подростков, легко представить, что средняя школа — островок для бессмертных и не взрослеющих, но стоит только встретиться с их родителями и все фантазии рассыпаются. Внезапно передо мной появляется откровение о том, как примерно будут выглядеть мои ученики через два десятилетия. И стоит увидеть эти образы, их уже не прогнать из своей памяти.

К примеру, я узнала что физиологическая судьба Тревора — щедро рассыпанные по лицу родинки с торчащими из них волосками, и в дополнение к этому — сеть лопнувших капилляров в носу, которая создавала впечатление заразного раздражения. Майкл Роналдо, сейчас тощий и долговязый, должен был унаследовать брюшко, как будто у роженицы на восьмом месяце. В этот вечер было несколько противных отцов («Я бы точно обратил внимание, если бы моя учительница выглядел как вы») и несколько слишком льстивых матерей, которые осторожно прощупывали потенциальную дружбу («Дана сказала мне в первый день: „Мама, наша учительница английского — самая симпатичная из всех!“ — разве это не мило? Знаете, мы, несколько человек, собираемся по средам в кружке скрапбукинга…») Единственной не фальшивой женщиной из пришедших оказалась мать Фрэнка Паченко, которая представилась просто как миссис Паченко, хотя я узнала ее сразу: у обоих — и матери, и сына, были глаза навыкат. Их сонные глаза носили какое-то паническое выражение, как у хорька, которого одели в миниатюрный корсет. Фрэнк был полным придурком с прической четвероклассника, и, взглянув на его мать, можно было понять почему.

«Миссис Прайс, добрый вечер», — обратилась она ко мне так, будто я была японским бизнесменом, с которым у нее были долгие и выгодные, если не личные, отношения. — «Вы получили мой письменный запрос, который я посылала с Фрэнком? По его словам, вы уже должны были отправить ответ». Мои мысли отчаянно завертелись. Письменный запрос? Спустя мгновение я нечетко вспомнила прошение о должности ассистента учителя, написанное на бумаге с цветочками, которую Фрэнк иногда передавал мне. Сначала я читала их полностью, опасаясь, что там могут быть предупреждения об аллергии на продукты или расстройстве внимания, но когда поняла об их неизменной сущности, стала выбрасывать их сразу при получении.

«Да, разумеется, я просто решила, что раз скоро будет вечер открытых дверей, нам лучше пообщаться лично». Миссис Паченко еще сильнее поджала губы.

«Так вот, я каждую неделю начинала повторять программу сначала», — подчеркнула она, сетуя на доставленные мной неудобства. — «Но я быстро учусь. Если вы дадите мне учебный план и задания на следующие несколько недель, я догоню в два раза быстрее. Другого выбора у меня нет».

Мне пришлось применить все усилия, чтобы сдержать возрастающее ощущение психоза. Я не знаю, что мы будем делать в классе завтра, не говоря уже о нескольких неделях. «Понимаете, миссис Паченко, я ждала личной встречи с вами, потому что у нас сложилась деликатная ситуация, и я надеюсь вы меня поймете». Я понизила голос до доверительного уровня, взяла ее за руку и отвела в угол класса.

«У меня есть коллеги», — продолжила я, — «Которым вы бы действительно могли помочь своим опытом. Теперь я наверняка знаю, что вы всегда помогаете Фрэнку с уроками, и я понимаю вас. Вы вкладываете в образование своего ребенка. Но я должна сказать, что Фрэнк великолепно показывает себя на моих уроках, он настоящая звезда. С вашими способностями, вы бы могли сделать доброе дело — помочь учителю, которая, откровенно говоря… она в опасности.»

Миссис Паченко скрестила руки. «Я, конечно, рассчитывала быть в классе Фрэнка», — начала она. — «Но я не хочу отказывать тому, кто нуждается в моей помощи».

Я положила руку ей на плечо. Редкие нити ее грубой одежды кололи руку. «Миссис Паченко, я бы не стала вас просить, если бы не критичность ситуации. Я чувствую, что только вы можете помочь». И лесть сработала. К концу вечера я проводила ее до дверей Джанет и снабдила инструкциями.

«Вы просто находка!» — воскликнула Джанет. На секунду она отвлеклась, чтобы почесать экзему на плече, но тут же ее радость вернулась. «Я ждала, когда же прибудет кавалерия. Знаете, сколько раз я писала заявление на предоставление ассистента?»

Я оставила их знакомиться, а сама поспешила обратно в класс взглянуть напоследок, нет ли опоздавших родителей, которые из-за работы могли прийти только через 5 минут после закрытия собрания.

Но никого не оказалось. Значит, родители Джека не пришли. Я не могла не видеть в этом хорошее предзнаменование. По пути домой все светофоры встречали меня зеленым светом.

* * *

После этого вечера во мне поднялось чувство неотвратимости близящегося грандиозного события. Я не могла думать ни о чем, кроме того, что все мои фантазии воплотятся в реальность, когда я, наконец, получу Джека. Я была словно ученый на пороге открытия, к которому он шел всю свою жизнь. Я чувствовала, что выигрыш вот-вот выпадет, и даже небольшое ожидание заставляло меня кричать во все легкие.

Следующим днем выдалась пятница и дети уже были мыслями на выходных. Я же с нетерпением ждала возможности провести первый уикэнд с Джеком. Наверное, мы заедем в «Dairy Queen»[5] потом поедем в парк и исследуем тела друг друга языками, охлажденными мороженым. Или уедем за город, разденемся догола и побежим вместе, как дикие олени, преследуя друг друга по очереди, любуясь движениями мускул бегущего впереди. Я надеялась, что его родителей будет легко провести. Под предлогом ночевки мы проведем ночь в постельных играх, и лучи восходящего солнца озарят наши липкие тела. Я открою ему вкус свежего кофе, которое продают на заправках и высажу на безопасном расстоянии от его дома, а сама поеду в спортзал, чтобы принять душ. Форду можно сказать, что я занималась йогой на протяжении всей ночи. Любой предлог, касающийся поддержания формы его удовлетворит. Но что, если родители Джека окажутся не такими мягкими? Я сделаю все возможное. Джек может впустить меня через свое окно, и мы будем трахаться на полу, заткнув рты чистыми носками, чтобы заглушить звук. Ничто не сможет удержать меня от получения Джека.

Но в тот день он не пришел. Не пришел впервые. Я была так ошарашена таким поворотом событий, что целую минуту после звонка все, на что я была способна — молча уставиться на его пустующий стул. Остальные ученики начали перешептываться и посматривать на свои телефоны, заинтересованные причиной задержки, но не спеша вызывать меня из транса и начинать урок. Наконец я поднялась и молча поставила диск современной адаптации «Алой Буквы». «Мы начинаем Красную А?» — спросил Дэнни.

«Угу». — ответила я. Я поймала себя на том, что кусаю ногти — противная привычка детства, которую я преодолела с таким трудом, только благодаря горькому лаку. По сей день конфеты с подобным резким вкусом вызывают у меня перекручивание желудка.

«А я уже читала это», — заявила одна девочка, — кажется, ее звали Алексис. — «Это как Ромео и Джульетта, только Джульетту поймали и наказали, а Ромео нет». Сделав короткую паузу, он добавила: «Я прочитала за лето все книги на этот год».

«Как впечатляюще», — заметила я. Пустой стул приковывал мой взгляд. Может ли быть такое, что он рассказал родителям о наших перешептываниях? Может он рассказал им перед вечером открытых дверей, и они советовались со своим адвокатом, который сказал им, что лучше не иметь контактов с будущим подсудимым. Или еще хуже, возможно, один из его родителей — адвокат. Или оба. Прямо сейчас они, наверное, обсуждают это дело.

«Наше общество все еще на том же пути», — басила Гаш, чье настоящее имя было Джессика. Она покрасила свои натуральные светлые волосы в смоляной черный цвет, красила губы черной помадой и носила одежду, утыканную несколькими сотнями декоративных булавок. — «Когда это делают женщины, на них вешают клеймо шлюх, а для мужчин это как будто обычное дело».

«Верно, верно, Гаш», — я кивнула, ставя видео на паузу. «Но это было не „обычное дело“ для пуританских священников, таких как Артур Димсдейл. Давай на минуту подумаем о социальном контексте и о социальных ролях. В сегодняшние дни, где бы мы могли ожидать сексуальных скандалов?»

«Священники», — выкрикнула Марисса и класс разразился хохотом. Марисса покивала, оглядывая их. — «По правде же», — хихикнула она.

«Спортсмены», — заявил Денни с неприкрытым намеком, улыбаясь и пощипывая свой футбольный свитер.

«Хорошо», — ответила я, — «Знаменитости — особенно. Но как заметила Марисса, больше всего нас шокируют отношения, где кто-то нарушает границы общепринятых социальных ролей. Признанная для священника социальная роль — быть целомудренным и благочестивым, в то время как для знаменитости — развлекать людей».

Рука Мариссы снова взвилась вверх, но еще не дождавшись разрешения, она заговорила. «Кроме того, все что касается священников и детей».

«Хорошее замечание. Кто-то может объяснить, почему это особенно скандальная тема?»

«Это, ну, как бы вдвойне запрещено». — сказал Хит.

Место Джека, казалось, излучало свет. Хромированные кнопки на спинке стула отражали свет из окна и он отскакивал, рассыпаясь в воздухе ослепительными стрелами. «Кто знает, есть ли такие социальные роли, где секс с несовершеннолетними считается в порядке вещей?» — задала я вопрос.

«Ну, в некоторых отсталых штатах взрослые могут вступать в брак с несовершеннолетними с согласия их родителей», — сказала Гаш.

«Да». — улыбнулась я. Раньше мне никогда не приходила в голову перспектива, как в будущем я разъезжаю по дебрям Западной Вирджинии, где можно заплатить родителям мальчиков за возможность выйти за них замуж на их 14-м году, а на следующий день рождения развестись. Возможно, если бы мне удалось удерживать Форда некоторое время, пока его отец не оставит ему наследство, я бы тоже могла получить часть. Тогда эта схема могла бы сработать. Не такая уж и плохая перспектива: фермерские комбинезоны и жаркий секс-марафон, подпитываемый глотками «Маунтин Дью». Это намного умнее, чем сидеть в классе и смотреть на пустое место, ожидая с минуты на минуту повестки в суд.

Я поняла, что пялюсь в окно с блаженной улыбкой. «Таким образом, есть грань», — продолжила я, — «В виде брака, где допускаются сексуальные отношения между взрослыми и несовершеннолетними по взаимному согласию. Мы упомянули о священниках. Какие еще есть социальные роли, в которых действует табу на сексуальные отклонения?»

«Политики», — отозвался кто-то. «Учителя», — очень тихо сказал с первой парты Фрэнк Паченко.

«Но от них мы как раз такое ожидаем», — сказал Дэнни. Его громкий бас, к счастью, заглушил комментарий Фрэнка, а я притворилась что не услышала его. «Я имею в виду: посмотрите на прошлого президента. Кеннеди был игроком. А Клинтону отсосали прямо в его кабинете». Помещение взорвалось громовым смехом, оглушив меня, как будто я попала в набитый народом зрительный зал, а не класс с 25-ю учениками.

«Окей, окей», — сказала я. «Давайте успокоимся. Если мы хотим обсуждать взрослые темы, мы должны вести себя как взрослые люди».

«Миссис „Прайс“», — в голосе Мариссы звучала укоризна. Ее испещренное прыщами лицо изобразило древнее знание. — «Мы совсем не взрослые».

«Но ведь вы можете вести себя как взрослые?» — воодушевленно сказала я. — «Можете притвориться?»

Все клятвенно заверили меня, что могут. Хоть сейчас бери их на реалити-шоу.

ГЛАВА 5

Выходные прошли в ожидании стука в дверь, за которым последует письменная повестка или устный вызов. Но вечер пятницы прошел без происшествий. Я взяла напрокат фильм про тринадцатилетнего подростка, которому пришлось научиться управлять машиной, чтобы забрать обдолбанного старшего брата из тюрьмы. После этого они попали в серию происшествий в темных закоулках городка, выясняя где старший брат спрятал сумку с наркотиками. Чтобы наверняка уснуть к тому времени, когда вернется Форд (и в лучшем случае проспать большую часть субботы), я купила коробку вина. Вынув из картонной упаковки похожие на мочевые пузыри пакеты, я взяла их с собой, чтобы посмотреть фильм в постели. Несколькими часами позже я проснулась и увидела, что Форд держит опустошенный пакет перед настольной лампой. В ее свете амфорная форма пакета, окрашенная в цвет марло, смутно напоминал плаценту.

«Господи Иисусе, Селеста», — Форд присвистнул с восхищением, — «Эти поганцы наконец довели тебя?»

После сна во рту было ощущение склеенности от винной пленки. «Может отвернешь свет?» — предложила я.

«Вот это душок. Знаешь, ты пахнешь как бездомный, Селеста». Я села и Форд рассмеялся. «О боже, посмотри на свое лицо. Почисти-ка зубы, пока они не повыпадали».

Тут он был прав. Моя улыбка отбрасывала фиолетовую тень. Вокруг рта засохли слюни, оставив красные пятна, что давало мне сходство с клоуном. Сползая с постели, я хотя бы не забыла спрятать вибратор под подушку, так что портрет моего одинокого гедонизма остался неполным. «В 10–31 один алкаш ворвался в уборную круглосуточного магазина», — донесся до меня голос Форда, пока я рылась в аптечке. Я выудила горсть чего-то, что, как я надеялась, было Tylenol PM[6]. «Преступник скрылся. Это ведь была не ты?»

Когда я проснулась в субботу и приняла душ, у меня не было сил ни на что, кроме как сидеть за кухонным столом и смотреть на телефон, надеясь, что мне не позвонит директор Розен или представители родителей Джека. Когда же он наконец зазвонил, я подпрыгнула на стуле. Меня парализовало, — было чувство, что я сама накликала на себя подозрения, сидя и глядя на телефон, и тем самым заставив его зазвонить. Но это оказался всего лишь Форд, решивший проверить мою трезвость.

«Привет, милый», — ответила я, подняв трубку и остановив запись. Мой хриплый голос был похож на голос затворника, проведшего в одиночестве весь день. — «Я не притронулась к бутылке, и молю бога дать мне сил».

«Ха», — буркнул он. Я услышала гудок автомобиля.

«Разве разговаривать по телефону во время езды не противозаконно?»

«Не в том случае, когда ты за рулем полицейской машины, конфетка». И он пустился в рассказ о бытовой ссоре, которую он остановил. Изюминка была в том что оружием в ней выступала мухобойка.

«Созвонимся позже, герой», — сказала я, выслушав. Похмелье вкупе с голосом Форда вызвали во мне сильнейший приступ тошноты.

Отказавшись от попыток уснуть, я решила еще раз наведаться к дому Джека, когда настанут сумерки. Без сомнения, если Джек им признался, то я смогу различить снаружи признаки непорядка: свет в гостиной и долгое совещание за столом после обеда; Джек, опустивший голову на руки, погруженный в душевные переживания; родители, обсуждающие как лучше поступить.

Не оставалось ничего другого, кроме как ждать. Поджариваться на солнце было идеальным занятием — ощущение лучшей солнца на коже будет служить хорошим отвлечением. Я намазала на себя толстый слой солнцезащитного крема и большую часть дня провела в бассейне, разлегшись в надувном шезлонге полностью обнаженной за исключением соломенной шляпы, и вглядывалась в прозрачное небо сквозь солнцезащитные очки. Я думала о Джеке, о том что он рядом со мной; его кожа пахнет хлором и кокосом… его яички сжимаются и твердеют в моей руке, когда он расслабляется в прохладной воде… Как прекрасно было бы лежать на горячем бетоне, в то время как он выскользнет из бассейна, стройный и обтекающий водой, ляжет на меня как холодный двойник, прижав своими руками и ногами мои конечности.

Я все равно питала надежду, что вместо худшего исхода — увидеть его, сидящего на диване, с родителями, допрашивающими его с большими желтыми блокнотами в руках — все может обойтись куда лучше: Джек, подстригающий газон за свои еженедельные карманные расходы; веснушки грязи, прилипшие к его взмокшему обнаженному торсу; баскетбольные шорты, заткнутые на бедрах за боксеры. Если никого нет дома, то можно будет припарковать машину и внезапно появиться рядом с ним, изображая удивление: я просто не туда свернула, когда искала дом друга, и тут увидела его, подстригающего траву, и решила поприветствовать. Может ли он сделать перерыв и предложить мне стакан воды? Я пробегала весь день, и мучаюсь жаждой, да и он, наверное, тоже.

Если такое случится, я должна быть одета соответственно. Выйдя из бассейна, я подсушила волосы полотенцем и нанесла спрей с морской солью для того, чтобы придать кудрям неряшливый вид. Крем от солнца оставил на моем теле мягкий запах пляжа. Отложив нижнее белье, я надела махровые брюки чуть пониже пупка, застегивающийся спереди бюстгальтер и футболку, так чтобы живот был достаточно оголен. От похмелья у меня проснулось желание наесться крахмала, поэтому на полпути к его дому я остановилась перекусить картошки фри. У меня был особый способ есть ее. Мне нравилось зажимать губами по одной штучке, втягивать ее, подобно соломке, внутрь, предварительно обсосав всю соль, намочить и сделать их красноватыми. Когда я подъехала к дому Джека, губы жгло так, что я бы не почувствовала даже яд. Я припарковалась и звук глохнущего мотора тут же сменил разносящийся отовсюду тревожный стрекот сверчков.

Дверь гаража была закрыта, ни одной машины на дорожке не было. Но кто-то дома все-таки был: одиночное окно передней комнаты было освещено, а шторы раздвинуты. Достав бинокль из бардачка, я перебралась на пассажирское сиденье, откуда мне не загораживали обзор гигантские пальмы во дворе. Быстрый осмотр обнаружил средних лет мужчину, уснувшего на софе. Рядом на кофейном столике стояли две бутылки пива и коробка с пиццей. Я просмотрела каждый дюйм комнаты, до которого могла дотянуться взглядом, но Джека тут не было, только мужчина. Это же вечер субботы, глупо было питать какие-то надежды, — рассудила я. Но был и утешительный момент: бессознательная фигура отца означала, что дом не стоит на ушах из-за чрезвычайного происшествия. Конечно, Джек не сказал ни слова. Я перевела взгляд на темное окно комнаты Джека, и тут же бинокль выпал у меня из рук.

Поднять его быстро у меня не получилось. Моя грудь напряглась. Пытаясь отыскать бинокль на полу, я почувствовала что могу задохнуться от прилива адреналина. Неужели я и правда видела его?

Наконец я нашарила бинокль под сиденьем и так торопливо поднесла к глазам, что жесткие пластиковые окуляры больно ударили кость под левой бровью. Теперь, две семидесятимиллиметровые линзы отчетливо показывали мне фигуру, выделяющуюся на фоне темного окружения. Я приблизила еще больше, пальцы стали потными. Это точно был Джек. Его рука опускалась и поднималась, с усилием совершая повторяющиеся движения над промежностью. Подоконник мешал рассмотреть что было ниже, мне был виден только кончик его пениса. Зато полностью были видны его торс и согнутая рука. Увиденное почти заставило меня вскрикнуть, я засунула кулак в трусы и стала натирать клитор костяшками пальцев. В его позе и взгляде было что-то причудливое, отчего я кончила почти мгновенно. Не останавливаясь, я продолжила изо всех сил давить на лобковую кость, пытаясь заглушить ощущение, повергавшее меня в безумие, чтобы вернуть себе способность трезво оценить его как объект наблюдения. Он смотрел в окно прямо на луну и неистово дрочил, глядя на далекое небесное тело.

Он будто дразнил меня, и я чувствовала что чем больше смотрю на него, тем глубже и кровавее становится внутри меня рана. Когда он кончил, то на мгновение закрыл глаза, упершись головой в оконное стекло. И тут же внезапно развернулся и в панике быстро нагнулся, торопливо натянул штаны и растворился в глубине комнаты. Быстро переведя взгляд на гостиную, я обнаружила что отец проснулся и встал с дивана.

У меня было чувство, будто меня похитили и накачали наркотиками, а теперь мне нужно было сбежать: неясный, но острый паралич сковал мои руки, и я не могла даже повернуть ключ зажигания; взгляд расплывался, в затылке пульсировала тупая тошнота. Мое тело протестовало против бессмысленных действий, — все чего я хочу, находится здесь, рядом, в ожидании того же, в то время как я уезжаю в противоположную сторону, — альпинист с кислородным голоданием, продолжающий подъем в гору, вместо того чтобы спуститься вниз. Мои ноги на педалях были слишком тяжелы. Я представила что мне пересадили опухшие ноги Джанет. Ее ортопедические туфли, то как она перепутывает педали тормоза и сцепления. На первом же светофоре я заглохла. Прошло несколько минут, прежде чем я поняла что выехала из его района по другой дороге. Пришлось сделать не один лишний поворот. На какой-то миг, проезжая с фарами дневного света мимо полосы мини-маркетов, я усомнилась, что вообще смогу вернуться домой. Вроде бы, это была дорога, по которой я ездила каждый день. Но в затылке пульсировала кровь, ее удары почти не отличались от стука полицейских дубинок по щитам; этот шум парализовывал и вызывал страх. Рассудок оставил меня. Все что я ощущала — бомба внутри меня с размеренно тикающим часовым механизмом, отсчитывающая время до неизвестной катастрофы.

Добравшись, наконец, до своей улицы, я припарковалась поперек подъездной дорожки. Одежда колола тело как грубый свитер, и едва зайдя внутрь, сбросила ее и в коридорной темноте прислонилась к прохладному гипсокартону, тяжело дыша. Спустя часы или минуты я услышала, что Форд вернулся домой — его громкое ругательство известило меня о том, что из-за моей машины ему пришлось припарковаться на дороге. Я сползла на пол, опустившись на корточки, как собака.

Дверь хлопнула и в лицо мне ударил мощный поток света.

«Селеста, Иисусе, привет! Хорошо что я не стал завозить Скотти на пиво…» Звук закрывающейся ручки, стук засова, лязг цепочки.

«Можешь выключить свет обратно?» — тихо попросила я. Тьма. Звук снимаемого пояса, стук откладываемого пистолета. Он подошел сзади и пристроился. Мой взгляд уперся в нашу стеклянную дверь, через которую светила луна, отражающаяся в бассейне, будто там и рождалась. Я уставилась на нее, стараясь думать не о грубых проникновениях Форда, а о любознательных и решительных движениях Джека, на ощупь изучающего свои инстинкты. Когда он кончил, я стала отползать к раздвижным дверям; сперма стекала по моим бедрам как кровь из раны. Молча, я прыгнула в бассейн и, опустившись на самое дно, что есть силы закричала, выпуская весь воздух из легких. Казалось, луна заполнила собой половину небосвода. Я продолжала выдавливать из себя последние остатки воздуха, легкие протестовали в панике, мышцы живота свело от потребности вынырнуть. Тут вид заслонил Форд, прикрывающийся рукой, чтобы любопытные соседи не увидели его голым через забор. «Какого черта ты делаешь?» — прочитала я по губам. Тогда я медленно подплыла к мелководной стороне бассейны и вынырнула.

Я вернулась к дому Джека вечером воскресенья. Надеясь на повторение представления, я выехала из дома в то же время, хотя это стоило мне немалых усилий, и приготовилась наблюдать на том же самом месте. Я поборола суеверное желание одеть ту же самую одежду, которая была на мне, когда я увидела блестящий кончик его эрегированного члена, многообещающую грудь, напряженные в движении руки, и рот, жадно глотающий воздух.

Но на этот раз Джека там не оказалось, окно было закрыто. Все что я могла видеть в его спальне — большие опущенные занавески, объявляющие что шоу закончилось.

ГЛАВА 6

Утром понедельника шел проливной дождь, воздух был застлан непрозрачной пеленой. Ученики приходили с мокрыми волосами и учебниками, служившими им подобиями зонтов. К третьему уроку следы грязи от двери к партам и обратно образовали сложные, подобные танцевальным, схемы.

«Нужен туннель или что-то подобное, чтобы доходить от школы до внешних классов», — протестовала Марисса. Ее блузка промокла насквозь и липла к груди и складкам на талии. Джек появился минуту спустя, со следами дождя на плечах. С помощью папки, которой он прикрывался, ему удалось сохранить волосы почти полностью сухими, зато по ногам текло. Некоторые капли начинали свой путь от бедер. Я наблюдала как они стекают по всему протяжению ноги и представляла что это моча. Какая невинная ситуация: обмочившийся и испуганный Джек в середине класса, и я, — снимаю его грязную одежду, дотрагиваюсь до нежной, мокрой и холодной кожи. Эти материнско-эротические образы заканчивались у меня близостью с Джеком. Например, однажды он попадет в переделку, может быть, даже заплачет, а я проявлю доброту и успокою его, заслужив этим его благодарные чувства, которые он выразит в сексуальной форме, глядя на меня улыбающимися глазами во время куннилингуса. Я наскоро раздала тест по Димсдейлу и его чувству вины за содеянное и посмотрела на часы: просто нужно было протянуть это до конца урока и мое ожидание закончится.

«Итак, что мы можем сказать о несчастном, печальном герое, — Артуре Димсдейле?» — спросила я. Рука Фрэнка Паченко вытянулась вверх. Он пришел в настоящем дождевике, слишком большом для него, кислотно-красном, того фасона, что обычно надевают на малышей в детском саду. Цвет был отвратителен, как эрекция пса.

«Тайны, если их держать в себе, отравляют тебя», — заявил Фрэнк. Как всегда, он был доволен собой и своими словами. Я представила его стоящим с этой же улыбкой, в своем дождевике перед сотней ведер с рыбьими потрохами на заднем дворе оживленного рынка морепродуктов. Мальчишке не удастся просто так испортить мне это время реальностью.

«Чувство вины съест тебя заживо!» Это выкрикнул с задней парты Хит, с драматическим талантом вознося ладони к небесам. Я ощутила укол беспокойства: не повлияет ли этот урок на мнение Джека о моем предложении, которое я ему готовлю? Бросив взгляд на Джека, я увидела что он смотрит сквозь оконное стекло на капли, которые, как машины в траффике, спешили перегнать друг друга.

«Вы думаете, что он бы чувствовал угрызения совести, если бы Эстер не забеременела, не попалась и не была наказана?» — спросила я. — «Что, если бы никто ни о чем не узнал, если бы все это осталось между ними, а не попало в поле зрения горожан? Разве не могло бы быть так, что этот секрет сплотит их, а не отравит?»

«Это как когда встречаешься с девушкой, чтобы скрыть, что голубой», — провозгласил Дэнни.

«Верно… иногда что-то бывает таким волнительным только потому что является секретом», — подхватила я с энтузиазмом, надеясь что что-то из нашего разговора достигнет сознания Джека сквозь его мечты. «К сожалению, беременность Эстер наполовину выдала ее тайну. И вот Димсдейл страдает из-за комплекса выжившего, из-за того что он не разделил ее позор, на самом деле.»

Дискуссия продолжилась («Какое-то время я встречался с девушкой, хотя уже имел одну подругу…»), а я старалась находиться поближе к парте Джека, чтобы быть рядом с ним, когда прозвенит звонок. Когда это случилось, я остановилась прямо около его стула, так, чтобы он не мог встать. «Джек», — позвала я его, неподвижно стоя посреди шумящей толпы, прорывающейся к выходу. — «Останься на пару минут, чтобы мы могли поговорить».

Он кивнул, сперва незаметно, но тут же поднял голову и поглядел на меня со слегка беспокойной улыбкой.

«Благодарю, Джек». — Я села за парту позади него и стала разглядывать его светлые локоны, слегка завивающиеся вправо. Когда комната опустела, я засомневалась: может отбросить все излишние разговоры и просто начать раздеваться, а потом попросить его сделать то же самое?

Я прочистила горло. «Я должна тебе сказать кое-что, что может тебя немного смутить, Джек. Думаю, будет лучше, если ты будешь продолжать сидеть ко мне спиной, так чтобы я свободно говорила отсюда, сзади. Тебя это устраивает?»

Он кивнул. Мои глаза остановились на поясе его шорт. Я протянула руку вперед и коснулась основания его позвоночника. Слова застревали в горле. Но мне нужно было убедить Джека, что в наших действиях нет ничего плохого. И я должна была видеть, если он выразит протест против моих действий. Я не переставая твердила про себя, что он не дал предварительного согласия, и если он меня выдаст, то это ничего не будет значить — я просто разговаривала с ним. «Хорошо. Прежде, мне нужно попросить тебя об одолжении. Независимо от того, что я скажу, что ты подумаешь или почувствуешь, обещай, что останешься сидеть».

Он снова кивнул; мышцы его шеи явственно напряглись. Снаружи рванулся ветер, бросив в окно мощный дождевой заряд. Нужно было, чтобы он почувствовал, что и я буду хранить его секреты, а не только он — мои.

«Я проезжала мимо твоего дома вечером в субботу», — призналась я. — «Я узнала твой адрес, когда изучала списки учеников. Один мой друг тоже живет на твоей улице. Так вот, проезжая мимо, я решила проехать мимо твоего дома, чтобы посмотреть насколько изменился район. Я вовсе не ожидала тебя увидеть, но я увидела. Я затормозила, чтобы посмотреть на дом, и заметила тебя в окне». — Я сделала глубокий вдох, надеясь, что сказанное мной не обратит его в бегство. — «На тебе не было одежды. Ты трогал себя».

Он закрыл руками лицо, потом обхватил голову. «Боже», — выговорил он. Он прерывисто дышал, казалось, еще мгновение, и он заплачет. — «Мою комнату видно с улицы? Но там так далеко…» В иной ситуации я бы призналась, что вряд ли смогла бы что-то разглядеть без бинокля, но сейчас решила оставить эту деталь при себе. «Вы расскажете моему папе?»

«Конечно же нет, Джек. Ты не делал ничего плохого». — Теперь я склонилась над ним, желая побыстрее перейти от слов к делу. — «Но с той минуты, когда я увидела тебя без одежды, я не могла думать ни о чем другом». — Я сделала паузу, чтобы подчеркнуть это, но Джек не реагировал, застыв в молчании. Он сидел без малейшего движения. «Я могла думать только о том, что трогаю тебя. Я хочу прикасаться к тебе так плохо, что я решила просто спросить тебя, позволишь ли ты мне это сделать». Запоздалый звонок разорвал непрерывный гул дождя. Дождавшись, пока он умолкнет, я продолжила: «Я хочу сказать тебе, что ты меня возбуждаешь».

Он продолжал сидеть не шелохнувшись, так что невозможно было угадать его эмоции. «Теперь можешь повернуться ко мне», — наконец сказала я. Он повернулся, его лицо ничего не выражало, и я решила сыграть на его неуверенности. Я опустила глаза вниз. «Наверное, ты думаешь, что я слишком взрослая и вульгарная».

«Н-нет», — заикаясь, выдавил он наконец. — «Вовсе нет. То есть, вы красивая». — Он поднял взгляд прямо на меня, изучая мое лицо, как будто ставя медицинский диагноз. — «Вы могли бы работать на телевидении».

Я наградила его благодарной улыбкой. — «Ты правда так считаешь?»

Он кивнул с незамутненной подростковой искренностью. «Да. Все ребята говорят о вас. Когда вы появились в первый день, всех будто ударило током».

Я протянула руку и начала тихонько скользить пальцем по его руке. «Меня не интересуют другие ребята. Меня интересуешь только ты, Джек». Я сказала достаточно со своей стороны, пора переложить вину желания обратно на него. «Ты когда-нибудь думал обо мне? В том смысле, как тогда, в субботу?» Не получив ответа, я умолкла, притворившись смущенной. Он не выглядел напуганным или возмущенным, так что я решила продолжить направлять его. «Я думала о тебе», — сказала я тихо. — «Я думала о тебе очень много с того дня».

«Да», — наконец ответил он. Его голос дрожал. — «Вы очень красивая».

«Можно я поцелую тебя, Джек?» Я закрыла глаза и прижалась ртом к его онемевшим губам. Они были совершенного размера — почти точь-в-точь как у меня. Его рот был нисколько не похож на большой рот Форда, в котором мой язык утопал. Я протолкнула губы между его зубов, обнимая его голову за мягкие волнистые волосы. Через несколько минут я отрыла глаза, чтобы отстраниться, и поняла, что он смотрел на меня широко открытыми глазами на протяжении всего времени. Я опустила руку на его ногу, и он чуть-чуть заерзал, смущаясь.

«У меня…» — начал он.

«Знаю», — я улыбнулась. — «Я хочу это ощутить. Мне нравится, что он встал». Джек кивнул, и я провела рукой по всей длине твердого бугра в его шортах. Я заметила, что он смотрит за вырез моей блузки. «Хочешь увидеть их?» — прошептала я. Я сжала его окаменевший орган, даже сквозь плотную ткань я ощущала форму обрезанной головки под моими пальцами.

Его влажные губы слегка приоткрылись, когда он кивнул. «Давай закроем дверь». Я подошла к столу и достала ключ из своей сумочки — запирать дверь изнутри было небезопасно, на тот случай если кто-то из преподавателей попытается попасть в этот класс. Звук запирающегося замка отразился ударом в моем паху — мы здесь, заперты совершенно одни и предоставлены сами себе.

Возвращаясь, я на ходу расстегнула блузку, сняла ее и осторожно положила на одну из парт. Я постояла минуту в одном бюстгальтере и юбке, дав ему возможность осмотреть меня, а затем также сняла его и положила вместе с блузкой. «Иди сюда, потрогай», — позвала я.

Он встал и подошел, ступая с огромной осторожностью, словно мои слова были заклинанием, которое может разрушиться от слишком громких шагов. Он замер в паре дюймов от меня, парализованный, пока я не схватила его за шею и не притянула его рот к своему. Вскоре я почувствовала как его руки неуверенно заскользили по моей талии.

Его язык проник глубже в мой рот, когда он обхватил мою грудь, ухватившись за соски. От неумелых ласк его пальцев они затвердели и почти болели. Я взяла его за голову и с силой направила его лицо к моей груди. Он ухватился губами за сосок и я закрыла глаза. Шум дождя стал таким громким, будто крыша раздвинулась. Из меня вырвался короткий вскрик, когда оргазм разлился по телу. Он продлился лишь секунду после начала, закончившись как только Джек отнял губы от моей груди. «Вы в порядке?» — спросил он.

Мое желание взревело, неудовлетворенный аппетит разбудил каждый рецептор в теле. Еще секунда, и я была готова задрать юбку, спустить трусики на сантиметр вниз, расстегнуть его штаны и почувствовать в себе то, что мне было нужно — его плоть — сначала неуверенные толчки, доставляющие освобождение, которое по-настоящему может длиться вечно. Но я знала, что наш первый раз должен произойти не здесь: нужно было дать ему небольшую передышку, даже если это всего лишь два часа. Пусть его мысли оформятся в фантазии. Я не могла обрушить на него неожиданный секс, а потом отправить на химию, переполненного странными и запутанными чувствами, под влиянием которых он мог бы сделать что-то ужасное — например, пойти и обсудить их с кем-то.

«Все в порядке», — ответила я. — «Это от удовольствия». Я взглянула на часы. «Смотри-ка, я увлеклась, и ты теперь пропустил обед. Извини».

Его лицо приняло самое серьезное выражение, которое я когда-либо видела. «Я не против», — сказал он.

Я прижалась к его груди, ощущая сквозь рубашку его маленькие затвердевшие соски. «Надеюсь, ты осознаешь, какой ты изумительный», — шепнула я, целуя его нижнюю губу. «Мы можем делать это только потому что я знаю, что могу доверять тебе, что ты никому не расскажешь».

«Не расскажу», — его рука лежала на моей талии с неумелой скованностью. Я улыбнулась, думая о том, каким он будет любовником, и обо всех вещах, которые он попробует со мной в первый раз. Я стану сексуальным ориентиром на всю его будущую жизнь. Весь остаток своих дней он будет безуспешно пытаться повторно пережить те ощущения, которые он получил в то время, когда ничего не знал. Как заноза, я вопьюсь в его память, и каждая новая партнерша будет проходить через сравнение со мной, которое будет не в ее пользу. Цифры никогда не будут столь же благоприятными, как сейчас, когда его наивность сочетается с моим опытом, образуя наибольшую возможную сумму.

«Конечно, не расскажешь. Даже самому лучшему другу. Это бы означало конец веселья». Не одевая бюстгальтер, я села за свой стол, чтобы написать для него записку, которая в часы скуки будет возбуждать его воспоминания о проведенном вместе времени. Теперь, каждый раз, когда я буду сидеть за столом, он сможет представить меня обнаженной. Я вручила ему записку и стала одеваться. «Не грусти», — я подмигнула, — «скоро увидишь их снова. Если кто-нибудь спросит, где ты был, скажи что пропустил в пятницу и получал замечание. Мы не можем делать это в школе слишком часто, не стоит надеяться на везение. Ты можешь встречаться со мной где-нибудь после школы?»

«Да». Его лоб напряженно сморщился, он попытался прогнать мысль, но все же спросил: «Вы ведь замужем?»

«Отношения взрослых сложны, Джек. Тебе нужно знать только, что мы можем делать все что захотим, пока никто об этом не знает».

«Мои родители развелись», — сказал он, беря рюкзак.

«Тогда у тебя есть кое-какие знания о том, каким различным бывает поведение людей». Я подарила ему еще один поцелуй, предполагая, что он будет коротким, но его податливые губы затянули меня и скоро я уже терлась ногой о его возбужденный член. Звонок прозвенел повторно, сигнализируя об окончании обеденного перерыва, и я издала ощутимый стон. «Иди на следующий урок», — тяжело дыша, медленно сказала я. — «Никто не будет знать, что ты пропустил обед, кроме твоих друзей».

«Мне нужно что-то с этим делать», — сказал он, глядя вниз.

«Держи там рюкзак». — Я положила руку на его плечо и подвела к двери. — «Это пройдет когда ты пойдешь отсюда. В том чтобы торопиться на урок нет ничего возбуждающего.»

Теперь следовало немного приоткрыть свои карты: я надеялась что это придаст моим намерениям большую серьезность в его глазах. Я достала из сумочки заранее купленный телефон и вручила ему. «Возьми. Мой номер — единственный в списке контактов. Используй этот телефон только для сообщений мне. И никому больше. Не звони с него никому другому, и не пиши». Этот телефон был куплен мной за наличные, я также купила к нему карту предоплаты. Все это я сделала в ходе оптимистичной летней компании подготовки к началу учебного года, ожидаемого с таким нетерпением.

Он посмотрел на телефон, как будто он был маленьким спящим зверьком, который вот-вот пробудится у него в руках.

«Спрячь его», — предупредила я. — «Никогда не носи в школу. Напиши мне позже, если сможешь встретиться». С этими словами я поцеловала его на прощание в шею, слегка лизнув пульсирующую артерию, отперла дверь и проводила взглядом его фигуру, растворившуюся в стене дождя.

* * *

Оставшиеся три урока, казалось, тянулись и гнулись, лишь бы не заканчиваться. Я поймала себя на том, что постоянно посматриваю на часы. К шестому уроку мое раздраженное страдание довело меня до того, что я высказала его. «У вас когда-нибудь было чувство, что занятия никогда не закончатся?» Класс дружно закивал.

«Вы, наверное, единственный взрослый, кто это понимает», — сказал Тревор. Я отыскала глазами его в задней части класса и улыбнулась. У него была новая подружка — ушлая штучка по имени Дарси. Ей никак не давались запятые, которые она ставила где угодно, кроме нужных мест. Они сидели рядом, держась за руки через проход и передавали друг другу ноутбук, смеясь над одними им понятными шутками. Теперь я наблюдала, как палец Тревора совершает маленькие круговые движения по ее ладони, лаская ее. Моя зависть к их возможности открыто делать это прямо здесь, в классе, была той еще пыткой, — можно сказать, что медленно водить пальцем по огню зажигалки — примерно то же самое. Но мне нравилось, как я схожу с ума в преддверии встречи с Джеком, которая ожидает меня в магазине сегодня вечером. Интересно, у Тревора был с ней секс? По крайней мере, оральный, точно был, — решила я. Их шеи, а также верхняя часть груди Дарси были усеяны фиолетовыми и бордовыми следами засосов.

Когда звонок, наконец, прозвенел, все ученики, кроме этой счастливой парочки, толпой повалили из класса. Как обычно, в этот раз Тревор и Дарси увязли в предложениях друг другу помощи и обсуждениях планов на вечер. Затем они направились к моему столу, где Тревор любил давать различные комментарии к прошедшему уроку. Предполагалось, что это будет производить впечатление на Дарси, которая в это время, как сиамский близнец, безмолвно стояла рядом. «Вы смотрели экранизацию, в которой Эстер и Димсдейл занимались этим в куче пшеницы?» — задал вопрос он.

Я кивнула. «Выглядело красиво, но не знаю, насколько уместно смешивать наготу и зерна. То же самое, что секс на пляже, верно? Для некоторых мест песок может быть очень болезненным». Шок на их лицах доставил мне неимоверное наслаждение. Они засмеялись, и тут дверь открылась, высосав вместе с кислородом атмосферу легкомыслия. Директор Розен вошел в класс. Как ни странно, моей первой мыслью был не Джек, а то, что директор услышал мои слова, стоя за дверью. Но тут же ужасная догадка ударила меня, — я словно попала в аварию, сидя на стуле; живот скрутило острое предчувствие, пульс глухими ударами отдавался в висках. Я облизнула губы, чувствуя, как потеют подмышки. «Тревор, Дарси, увидимся завтра».

Розен хмуро взглянул на их них, с неприязнью оглядев их шеи. Его туфли с крыловидными накладками посторонились, чтобы пропустить их к выходу. Наверное, эти пятна казались ему язвами проказы. «Не держаться за руки», — бросил он им вслед. — «Все в начале года подписывали соглашение об анти-ПДА[7], забыли? Страница два кодекса поведения». На секунду они отпустили руки друг друга, но едва ступив за порог класса, с силой сцепили их снова. Я издала нервный смешок.

«Юная любовь», — пошутила я. Он начал мерить шагами класс, останавливаясь чтобы рассмотреть сомнительные плакаты, из тех, что присылают в подарок издатели учебников. Я кое-как развешала их по стенам в попытке создать гармоничную атмосферу. Здесь был плакат с датами жизни Шекспира, текст «Ворона» Эдгара Алана По, напечатанный микроскопическими буквами, чтобы вместить изображение огромной черной птицы.

«Селеста», — начал он угрюмым тоном, — «Я боюсь, у нас проблемы». Мой взгляд заметался по столу и упал на металлический промышленный степлер. Если ударить его сзади достаточно сильно, чтобы он отключился, то я успею убежать, если полиция еще не здесь. Я представила, как меня ведут, закованную в наручники, а Форд, услышав об аресте, приезжает и бежит ко мне, думая, что это недоразумение, и сейчас он во всем разберется. Я встала и осторожно подошла к окну, чтобы проверить наличие полицейских машин.

«Это очень неловкий разговор для меня», — признался он. — «Эта часть работы мне совсем не по душе. Ни один управляющий не хочет, чтобы такая ситуация случилась с ним. Но когда это случается, приходится разгребать».

С восточной стороны школы машин не было. Я пересекла комнату и взглянула через жалюзи на западную сторону. Может полицию еще не вызвали? Я подумала, что это вполне возможно, так как школа была в одном из лучших школьных округов, и им не хотелось бы арестов на ее территории. Может, поводов для ареста еще нет, и все что они слышали — разговоры друзей Джека в коридоре. Возможно, он вызвал его к себе, и тот все отрицал, но такие заявления нельзя игнорировать, и на время расследования я, наверное, буду отстранена. То что Джек разболтал все другим, причем сразу, было огромной проблемой. Неужели мои инстинкты ошиблись в выборе? Похоть вполне могла ослепить меня, предположила я. Возможно, мне нужно больше всего винить себя за нетерпеливость.

«Вы тут новенькая, я знаю», — продолжал он. — «И мне не хочется, чтобы у вас сложилось впечатление, что это обычное дело у нас. На самом деле, раньше у нас не было такого рода ситуаций». Он подошел к моему столу и постучал по нему костяшками пальцев. «Буду с вами откровенен», — он отвернулся от меня. — «Мне неловко даже больше, чем я могу выразить словами».

Закрытая дверь была не более чем в футе от места, где я стояла. Я готова была сорваться с места, хотя это только отсрочит неизбежное. Кроме того, это будет автоматически означать признание вины. Возможно, все не так плохо, как я боюсь. Может, Розен вовсе не поверил слухам. Вполне объяснима ситуация, когда юные озабоченные мальчишки дали волю воображению, увидев новую молодую и привлекательную учительницу.

«Джанет Фейнлог должна уйти», — закончил он наконец.

«Джанет?» — облегчение разлилось в моей груди с ментоловой прохладой, невольная улыбка растянула мое лицо, и я даже усмехнулась. Он повернулся и сурово нахмурился. «Извините, неуместная реакция с моей стороны. Просто Джанет — очень… нетипичный преподаватель», — попыталась оправдаться я.

Он кивнул. «Нетипичный» — это мягко сказано. Она отвратительный учитель. Баллы ее учеников по FCAT[8] — самые низкие в округе за прошедшее десятилетие. Ее класс неуправляем, на нее поступает больше жалоб от родителей, чем на всех остальных учителей вместе взятых. У нее отсутствует взаимопонимание с подростками. Знаете, что она сказала на вечере открытых дверей?

«О нет…»

«О да. Она сказала матери, что мечтает работать в исправительном центре для несовершеннолетних, где заставляла бы детей носить электрические ошейники».

Я невольно подумала, что Джанет могла бы преуспеть в этой роли.

«Она не может больше тут работать. Это печально, вы тут всего два месяца, но были самым близким ей человеком среди всего персонала. Вы единственная, о ком она отзывалась хорошо. Полагаю, это вы подсобили ей с ассистентом?»

«Я просто хотела, чтобы она преподавала настолько эффективно, насколько это возможно», — я улыбнулась. — «Ради детей».

«Что ж, я вам весьма признателен. Но, кажется, наши усилия напрасны. Вы нужны мне, чтобы сказать ей это. Придется, конечно, как-то безопасно проводить ее из школы, я бы хотел свести к минимуму возможные сцены. Я не понимаю как устроено мышление у женщин. Думаете, она способна на насилие? Вернуться в корпус с оружием?»

Меня пробрала дрожь, мне легко удалось представить Джанет в большой футболке со смайликом, с автоматической винтовкой в руках. «Ну…»

«Простите», — сказал он. — «У меня склонность сгущать краски. Приятный плюс в том, что после ее ухода освободится класс в основном здании, а ваш стаж позволит вам его занять по старшинству. Приемная дочь больше не будет жить на чердаке», — он улыбнулся. — «Поселим вам в большой дом»[9]. Отхлынувшая было паника вновь накрыла меня со всей силой. Главное здание подразумевает прозрачные двери, учителей, постоянно ходящих туда-сюда по пустячным делам. Все сказанное в классе будет прекрасно слышно в коридоре — разговоры о сексе больше не прикрыть вуалью литературоведения. Больше никаких пошлостей. Никакого приватного флирта с Джеком после звонка.

«Мистер Розен», — улыбаясь, я задумчиво пригладила волосы, — «Я совершенно согласна, что обстановка требует изменений. Но все же, быть может, еще можно обратить дело к положительному исходу, если помочь Джанет? Преподавание так… заряжает меня энергией. И миссис Паченко, которая работает с Джанет… Я очень рада этому партнерству. Миссис Паченко очень строго следует правилам.»

Розен сел на мой стол, его штанины задрались, и под ними оказались носки с узорчиком из радужных форелей. «Продолжайте».

«Что если раз в пару недель я буду присматривать за ее классом в мои часы? Я могла бы следить за ее реакцией и докладывать о прогрессе или регрессе? И, может быть, я бы могла давать ей свой класс на время ее занятий. Для нее это могло бы быть новой перспективой. Как вы сказали, у меня с ней хорошие рабочие отношения. Думаю, она будет открыта к предложениям, исходящим от меня».

Он пожал плечами. «Что ж, это очень благородно с вашей стороны. Я уже готов опустить руки. Но она уже точно не может стать хуже. Если есть способ избежать головной боли из-за увольнения человека, который работал здесь годами, то я только за».

«Благодарю вас», — улыбнулась я. — «Я рада этой возможности».

Он склонил голову в удовлетворенном кивке. «Если хотя бы четверть преподавателей имели ваш характер, мы бы были лучшей школой Северной Америки». Встав, он протянул руку, которую я пожала двумя своими. — «Мы счастливы, что вы с нами».

По пути к выходу он остановился и указал рукой над рядами пустых стульев. «Но больше всего повезло этим детям. Вы потрясающе с ними ладите. Уж я-то знаю». — Он подмигнул. — «У меня отличный слух».

ГЛАВА 7

Этим вечером в 7:23 я встретилась с Джеком в первый раз. Это произошло перед закусочными «Taco Bell» и «Long John Silver’s». Еще не стемнело, но в слабом свете заката глазу было легко ошибиться. Прохожим могло показаться, что они видели Джека, садящегося в красный корвет, но им бы пришлось признать, что это мог быть любой похожий на него мальчик такого же роста. Хотя они могли бы почти с уверенностью утверждать, что различили марку и модель машины, может быть, с меньшей убежденностью, — что определили ее цвет, в предсумеречных розовых бликах на краткое мгновение ставший алым.

«Спасибо что пришел», — улыбнулась я. — «Пристегнись».

«Он был одет по-другому, чем когда мы виделись в школе. Сейчас он выглядел готовым пойти на собеседование в супермаркет: на нем была полосатая рубашка-поло цвета хаки, а влажные кончики волос говорили о том, что он недавно побывал в душе. Его кожа источала мыльно-сладкий аромат одеколона. Я улыбнулась, представляя как мой язык ощутит этот горький вкус специй. „Мне нравится ваша машина“, — заявил он.

Мы двинулись в направлении пригорода, к заливу, вдоль которого росли густые мангровые заросли, среди которых нас никто не сможет побеспокоить. Вскоре траффик начал меня раздражать: это портило все ожидание сладкого десерта в виде подростка на сиденье рядом. Мы сразу оказались позади грузовика с курами; а когда, наконец, смогли объехать его, нас поджидала еще более неприятная картина: омерзительная тетка за рулем универсала, одной рукой управляющая машиной, а второй отправляющая в рот гамбургер. „Разве люди в большинстве своем не отвратительны?“ — пожаловалась я.

Джек вежливо улыбнулся. Я заметила, что он смотрит на центральную консоль и на мою руку, лежащую на рычаге коробки передач.

„Умеешь ездить на ручном управлении?“

Он помотал головой. „Я бы хотел. Я не умею водить совсем. Хотя я смогу брать уроки в феврале“.

„Что ж, придется дать тебе парочку уроков“, — заявила я. Эта идея, казалось, пришлась ему по нраву, хотя мое предложение не было совсем искренним. Следом последовало более серьезное. „Джек?“

„Да?“ Из-за его взволнованности мне было сложно оценить степень его готовности.

„Можешь меня потрогать. Везде, где захочешь, пока мы едем. Окна тонированные“. Он сглотнул, набираясь духу, и на секунду поглядел прямо перед собой, потирая вспотевшие ладони о штаны.

„Окей“, — он кивнул. Положив мокрую руку на мое голое колено, он замер на целую минуту. Затем его пальцы стали медленно двигаться сначала в одном, потом в другом направлении, постепенно поднимаясь вверх по бедру. Я застонала, но мой восторг слегка пошатнулся, когда мы проехали мимо плаката против абортов, затем рекламы фирмы по ремонту канализаций, на логотипе которой был нарисован антропоморфный вантуз. Я тяжело вздохнула, — нам с Джеком нужно было свое собственное шоссе, лишенное напоминаний о пошлости окружающей действительности. Даже ржавые развалюхи, мимо которых мы проносились, казались зловещими напоминаниями о том, что мое время с Джеком, наши тела, и все, что известно человечеству, неизбежно разрушится и сгниет.

Я подвинулась на сиденье вперед, чтобы его пальцы приблизились к моей промежности, так что мне пришлось раздвинуть и согнуть ноги и сгорбиться перед рулем в позе краба. Я напомнила себе о том, что нельзя напугать его излишней внезапностью; вместо этого я высоко оценила сдержанность его действий. „Очень приятно, Джек“. Я бросила на него украдкой быстрый взгляд, когда взглянула через сиденья назад, чтобы перестроиться в другой ряд и выехать на шоссе. Его глаза были прикованы к моим поднятым коленям. Ни разу за всю дорогу он не спросил куда мы едем. У него было прекрасное чувство того, что сейчас несущественно.

Наконец его пальцы нашли ритм, при котором я едва сдерживалась, чтобы не закрыть глаза от удовольствия, но оно вскоре увяло из-за отвлекающей дороги. Я не ощущала того, что управляю машиной, и даже не совсем понимала, куда мы едем. Вместо этого, мне казалось, что автомобиль запрограммирован, чтобы отвезти нас в приватное место, и мне нужно было только следовать его маршруту. Каждый раз, когда скользкие пальцы Джека начинали массировать мою ногу, я подавляла желание остановиться тут же на обочине. Я знала, что стратегия должна преобладать над желанием еще некоторое время — то что мы собирались сделать было слишком опасно, и импульсивные решения могут отворить дверь перед новыми непредвиденными опасностями. Я временно обуздала свои потребности и продолжила ехать до запланированного съезда, делая каждый нужный поворот, чтобы добраться до моего затерянного мира. Мелкая дрожь Джека переросла в тряску. „Ты замерз?“ — спросила я. Казалось, он не знал, как ответить.

„Я не уверен“, — наконец ответил он.

Примерно через полчаса нас стали окружать густо заросшие деревьями и, судя по всему, давно заброшенные фермы. „Здесь мы будем в безопасности“, — объявила я. Он кивнул. В его глазах появилась неуверенное нетерпение, когда он выглянул в окно, точно пытаясь разглядеть хищников в окружающей нас кромешной тьме. „Никто нас не потревожит“, — повторила я. Мой голос звучал томным зовом. — „Мы в самом центре Нигде“.

С этими словами я сняла блузку, наблюдая, как его глаза замерли на моей груди. Это чувство было подобно ощущению рождественского утра. Я скинула шорты, представляя на обозрение кружевные стринги, проскользила ягодицами по рычагу переключения передач, затем в дюймах от его лица, выгибая позвоночник, перебралась на заднее сиденье, и каждое движение было как еще один подарок. „Тут немного тесновато, но лечь мы сможем“. — Я указала на него. — „Снимай одежду и иди ко мне сюда“. Он стянул рубашку, ботинки и привстал, снимая штаны. При этом он повернулся ко мне лицом, и в его голубых боксерах явственно виднелась эрекция.

„У тебя великолепное тело“, — сказала я. Его стройная тонкая фигура обещала в будущем стать идеально мускулистой, но сейчас мышцы еще не проявились.

„Я слишком тощий…“ — начал он, но я быстро прикрыла его рот рукой, избегая лишних разговоров. Другой я начала гладить его грудь, постепенно спускаясь ниже, на живот, потом запустила палец под резинку трусов и стала поглаживать едва намечающиеся очертания лобковых волос. Я почувствовала, как его губы раскрылись под моей рукой, тяжело выдыхая; его глаза двигались вверх-вниз от моей промежности до груди. „Ты раньше когда-нибудь снимал с девушки бюстгальтер?“ Он помотал головой. „О, это таинственное устройство“, — сказала я, поворачиваясь к нему спиной и закладывая пряди волос за плечо, чтобы открыть ему вид. — „Давай, попробуй“. Его руки дрожали, он почти задыхался от волнения. Нагнувшись к моей спине почти вплотную, он пытался разобраться в устройстве застежек. Я ощутила мятную свежесть его дыхания — он основательно подготовился к нашей встрече. Разве это не самый очевидный знак согласия? В конце концов, грудь освободилась от стесняющих ее оков, и Джек победоносно выдохнул.

„Браво“. — Я улыбнулась через плечо, а затем сбросила бюстгальтер на пол и повернулась к нему обнаженной грудью. — „Ты меня отлично ласкал, Джек“. Его руки были судорожно стиснуты вдоль тела, он отодвинулся от меня на правую часть сиденья настолько, насколько позволяло тесное пространство салона. Я встала на четвереньки и придвинулась к нему, так что теперь моя грудь была на уровне его лица. „Попробуй, какие они твердые“. Он потянулся рукой, но я отвела ее в сторону и хитро улыбнулась. „Не пальцами“, — поправила я его. Языком».

Кивнув, он придвинулся поближе и высунул язык так далеко, как будто осмелился лизать металлический столб зимой. Его глаза оставались широко раскрытыми, он не отводил взгляд от цели, словно боялся, что может потерять ее. Я опустила голову, рассматривая, как встречаются розовые губы и соски, блестящие от слюны Джека. Он послушно обсосал сначала один, потом другой, и сел обратно, ожидая дальнейших указаний. «Это было чудесно», — похвалила я его. — «Я знала, что ты будешь хорош в этом». Я села перед ним, развратно расставив ноги; стринги прикрывали кончик клитора, но не более того. «Ты когда-нибудь вставлял пальцы внутрь девушки?»

Даже в темноте мне был виден горячий румянец на его щеках. «У меня ничего особо не было», — ответил он. Слыша его дыхание, можно было подумать, что он от кого-то убегает.

«Почему?» — спросила я. — «Ты, бесспорно, симпатичный». — Я обхватила через шорты его член и стала мастурбировать. Он поджал ногу под себя, нервно извиваясь вместе с тем, как моя рука увеличивала скорость. Похоже было, что комплименты больше взволновали его, чем расслабили.

«Просто, я, наверное, стесняюсь девушек», — сказал он. Он сглотнул три раза перед тем, как продолжить. — «Никогда не знаю, о чем с ними говорить».

Я провела рукой вверх по выпирающей ткани, и достигла кромки плавок. Медленно и осторожно я сдвинула ее вниз, освобождая его пенис. Нагнувшись прямо над ним, так что мои волосы легли на его промежность, обжигая кончик его члена своим дыханием, я сказала: «Можешь расслабиться, Джек. Тебе не нужно ничего говорить». С этими словами я облизала губы и обхватила ртом его член. Медленно выгибая шею, я впускала его все глубже в горло, пока не достигла самого основания. Джек издал задыхающийся звук и дернулся, отчего головка ударилась о мою гортань. Примерно тридцать секунд я сосала, мой язык усердно обрабатывал нижнюю часть его пениса. Вскоре я почувствовала соленый вкус предэякулята. Оторвавшись, я села, обтирая рот рукой.

Его лицо изображало маску неверия в произошедшее. Опустив глаза вниз, он посмотрел на свой возбужденный орган, словно пытаясь проверить, прикреплен ли еще тот к телу. Я взяла его руку, и та поддалась безропотно, слабая и безжизненная. Чтобы поддержать его сознание включенным, мне нужно было говорить с ним, как с жертвой гипотермии, иначе он мог впасть в шок. «Ты ведь искал фотографии девушек в интернете, ведь так?» — Я стала двигать его рукой по своим открытым половым губам. — «У них были волосы на этом месте, или они были выбриты?» Его глаза на мгновение закрылись, мозг погрузился в поиск ответа, и я воспользовалась этой секундой бессознательности, чтобы ввести его пальцы внутрь меня, двигаясь бедрами навстречу. Когда он вернулся к реальности, его глаза открылись медленно, как у человека, увидевшего привидение и зажмурившегося в надежде что оно само пропадет, если дать ему возможность уйти незамеченным. «Ну?» — Я улыбнулась. Мой таз ритмично двигался навстречу его пальцам. «Бритые или небритые?» Я все еще не могла поверить в то что мы здесь, так близко друг к другу, и делаем это. Во мне нарастал параноидальный страх, что какое-нибудь невероятное происшествие вмешается и помешает нашему сексу — молния ударит в машину, расколов ее пополам и отбросив нас друг от друга; или земля разверзнется под кабриолетом и увлечет нас в пустоту. Я представила как мы летим в невесомости, голые, отчаянно боремся с силами гравитации, пытаясь схватиться друг за друга, чтобы он всадил свой член в меня в последние мгновения перед смертью.

«Наверное, и то и то», — пролепетал он.

Я отпустила его руку и выпрямилась, упираясь в потолок и держась за крючок для одежды, чтобы сохранить равновесие. «Знаешь, что будет классно?» — продолжила я, приноравливаясь, чтобы приставить вагину к его лицу. — «Если ты снимешь мои трусики зубами». Секунду он смотрел на свои влажные пальцы, оценивая их реальность, потом опустил лицо к низу моего живота и ухватил краешек стрингов, слегка проскоблив резцами по коже. Его голова медленно склонилась, нос коснулся моего лобка, и из меня вырвался вопль облегчения. Мое состояние приблизилось к экстазу, когда его макушка уткнулась мне в бедро. Его голова почти полностью скрылась у меня между ног. Когда мои трусики спали до коленей, он откинулся на сиденье, и мне оставалось только легко опуститься вниз. Я наклонилась вперед, сделала легкое движение бедрами и это случилось: он вошел в меня на всю длину, которую мог предложить. Это наконец случилось, действительно случилось. В этот момент я поняла, что это был больше первый раз для меня, чем для Джека. Откинувшись назад, я прижала его тело к сиденью, так что он почти лежал на нем, взяла его руки и положила на мою грудь. Медленными движениями я начала опускаться и подниматься. Я думала, что сейчас все накопленное внутри вырвется наружу и я расплачусь. Вот этот момент, к которому я шла всю свою сознательную жизнь, момент когда я ощущаю внутри себя несильный, любопытный напор мальчика-подростка, входящий в самый центр моего естества.

Мы кончили почти мгновенно. Я посмотрела вниз; его лицо изображало смесь экстаза и опустошенности — мозг надолго отстал от тела и теперь старался понять, что произошло, происходит и вот-вот произойдет. В его глазах появился испуг от того, как он потерял контроль над собой, потом с его губ сорвался гортанный хрип. Его лицо неопытно дернулось, и эта гримаса сказала мне все, — я яростно, всем весом опустилась на его член, и в этот момент его сотрясли спазмы. Прошло несколько минут, прежде чем я снова посмотрела в его глаза, — в них был испуг. Наверное, когда я кончила, я издала вопль, обычно свойственный смертельно раненым.

Но скоро дыхание восстановилось. Я слезла с Джека; кожа сиденья прилипала к моему мокрому телу. Влагалище было заполнено горячим свидетельством удовольствия, тягучие капли его жидкости вытекали из меня. Они словно очистили меня, выведя наружу всю внутреннюю боль. Мои фантазии сразу устремились вперед, обыгрывая события, которые предстоят, когда я подброшу Джека до дома. Мне предстоит дело, которое может стать частью ритуала: заехав на парковку, вытереть с сидений следы наших жидкостей.

Окна машины запотели; я дотянулась до переднего сиденья, чтобы взять свою блузку. Первым делом я вытерла ею лоб Джека, — его светлые маленькие завитки волос на лбу слиплись от пота. Потом я протерла свое лицо, грудь, и занялась окнами с водительской стороны. Закончив, я передала блузку Джеку и он вытер стекла у себя.

«Это был лучший секс в моей жизни, Джек». Он стыдливо спрятал глаза, но на лице отчетливо засветилась гордая улыбка.

«В моей тоже», — ответил он, и поняв забавность сказанного, захихикал. Теперь, когда все кончилось, вожделение рассеялось и больше не подавляло его природную скромность. Джек, казалось, снова стеснялся своего тела: он поджал колени к животу.

Я протянула руку на переднее сиденье и повернула ключ зажигания; холодный воздух кондиционера обдал нас взрывной волной. Я посмотрела на часы. По моим ощущениям прошли часы, на самом деле — только двадцать минут.

«Ты проголодался? Хочешь, заедем куда-нибудь по пути?» Джек кивнул. Он нагнулся и поднял с пола свои трусы, а я перебралась на переднее сиденье, чтобы взять нашу одежду, надеясь, что он посмотрит на то, как глянцевый блеск переливается по моим бедрам. Я знала, что ему понадобится некоторое время на то, чтобы избавиться от излишней робости и решиться взять меня сзади. Я оглянулась назад проверить, возбужден ли он, так, чтобы можно было устроить еще одну сессию в новой позе. Но его пенис опал, а Джек глядел в окно. Все же, рассудила я, сложно было бы ожидать от него этого, может быть он не подозревает, что секс может повториться сразу же.

«Джек», — позвала я его мягко. Когда он обернулся, его взгляд упал точь-в-точь туда, куда следует. — «Я хочу, чтобы ты чувствовал себя свободно в обращении с моим телом», — проговорила я, отворачиваясь, так, чтобы он мог смотреть на мой зад без смущения. — «Почем бы тебе не посмотреть на меня по-другому?» Прошла долгая минута, и не дождавшись его прикосновения, я направила его. «Раздвинь мои ягодицы», — поворачиваясь к нему, прошептала я. Он не шевелился, обдумывая, как ребенок, прикасаться ли к выключенной плите, которая однажды обожгла его. Медленно его тонкие пальцы двинулись вперед по моим ногам, скользя по засохшим пятнам спермы. Достигнув цели в самом пухлом месте, они ухватились за плоть и потянули ее в разные стороны. Мое отверстие тут же сжалось от потока холодного воздуха. Я потянула его за колено к себе. «Давай ближе». Теперь, когда я снова могла получить его, казалось, что это впервые: каждый грамм моего первоначального желания вернулся с прежней силой. Я передвинула руку вверх и дотянулась до его промежности. Осторожно я потянула его к себе. Он послушно придвинулся к краю сиденья. Балансируя на коленях, мне, наконец, удалось оседлать его, сев к нему спиной.

После пары неловких толчков, когда я засомневалась, ответит ли он, его эрекция стала увеличиваться. Он даже ухватил меня за бедра, чтобы с большим удобством совершать фрикции вверх и вниз. Я повернула голову и начала целовать его немного грубее, чем хотела, но я не могла сдерживаться. Он был прямо здесь, готовый. «Сделай это так жестко, как только можешь», — выдохнула я. И он сделал, скорость заставила его чувствовать себя больше по мере приближения оргазма. Когда он кончил, его зубы непроизвольно лязгнули, почти прикусив мой язык; я передвинула его руку от моего бедра к клитору и стала нетерпеливо тереть его с помощью его пальцев. Мысль о его маленьком кулачке, вторгающемся внутрь моего тела, вызвала у меня конвульсивную дрожь, отчего я сползла вниз и так и осталась, с растопыренными ногами, — одна закинута на пассажирское сиденье, другая на полу, а пятая точка бесцеремонно торчит в пустоте. Минуту в салоне стояла полная тишина, нарушаемая только нашим тяжелым дыханием. Желание преследовало нас долго и настойчиво.

«Тебе помочь подняться?» — наконец спросил он.

По моей позе сторонний наблюдатель мог предположить, что я была сброшена с сиденья столкновением со встречной машиной. Я сделала глубокий вдох, собрала конечности и откинула намокшие волосы с лица. Не произнося ни слова, я сгребла его рубашку, шорты и собственные штаны. В полном молчании мы оделись и перебрались на передние сиденья. Правда, когда я переступала через центральную консоль, в промежности растеклась такая приятная боль, что я чуть было не выругалась. Неожиданно мне захотелось поскорее отвезти Джека домой. Меня обуревало желание пофантазировать наедине на тему своих воспоминаний об этом вечере до возвращения Форда с работы.

На въезде в город мы купили молочные коктейли и гамбургеры и остановились перед закрытым магазином бытовой техники, чтобы перекусить. В каждом действии, которое совершал Джек я находила откровенный эротизм: то как он разрывал зубами пакетик с кетчупом, снимал крышку со стаканчика, чтобы наброситься на сливки, которые он слизывал крупными порциями. Не знаю, намеренно ли он дразнил меня или эти жесты были естественны для него. «А в городе у нас такой закусочной нет», — заметил он. — «Коктейль очень вкусный».

«Ты увидишься со мной снова, ведь так, Джек?» — Я сняла вишенку с молочного коктейля и стала ее обсасывать, держа черешок между губами и смотря умоляющим взглядом. Он вытер рукой крем в уголках рта, и я улыбнулась. — «Я имею в виду, кроме школы».

Он энергично кивнул, потом стал водить пальцем по дорожкам на верхушке рычага переключения передач, как будто читая шрифт Брайля, и наконец повернулся ко мне. «Мы можем делать это каждый вечер?» — с надеждой спросил он.

У него на лбу все еще оставались капли пота. Я вытерла его салфеткой, делая паузы чтобы уложить его волосы набок. «Может не каждый вечер. Но, надеюсь, большинство дней». Я включила двигатель и приглушила радио, когда мы выехали с парковки. По нему было видно, что он колеблется, пытаясь что-то сказать.

«Тебя высадить в том же месте?» — спросила я.

Он коротко кивнул. «Завтра будет очень странно сидеть на уроке». Мы остановились на светофоре. Слева я заметила пошлого вида трактир «Тукан». Тут же меня посетили фантазии, как мы входим в него, скрываясь под маской анонимности, которую всегда должны поддерживать, каждый месяц переезжая с места на место, как преступники, избегая любых публичных мест, или таких, где требуется удостоверение личности.

«Хочешь, иногда будем останавливаться в этом мотеле?» — предложила я. — «Вряд ли там так чисто, чтобы ложиться под одеяла, но держу пари, там найдутся хорошие зеркала в каждой комнате». На его лице появилось отсутствующее выражение, его мозгу словно требовалось задействовать ранее никогда не использовавшиеся отделы для того, чтобы понять что я сказала. Я мягко положила руку на его колено и подмигнула. «Не думай об уроках. Все равно ты на них всегда мечтаешь. О чем ты думаешь?» Он пожал плечами.

«О всякой фигне, не знаю. Обо всем, что придет в голову. Я обычно даже не помню о чем. Иногда я смотрю в пустоту. Очнусь, а учитель меня зовет». — Он наклонился и стал обуваться. — «Миссис Фейнлог хуже всех. Она прикидывается, будто она НАСА или типа того. — Джек, Джек, ты сходишь с орбиты. — Она такая дура».

«Сожалею что она тебя донимает. У нее немного преимуществ в жизни». Я зарулила на стоянку перед «Taco Bell» и ощутила глубокое чувство порядка: мы в том же месте, откуда начали. Это действительно случилось и никто больше об этом не знает. Джек непринужденно развалился на пассажирском месте и несколько минут мы болтали. Он точно не выглядел жертвой или травмированным чем-то. Напротив, он светился живостью и новыми впечатлениями. Сейчас он выглядел куда более энергичным и увлеченным, чем когда я встретила его впервые. Случившееся явно пошло ему на пользу.

«Так когда тебя оставят без присмотра на этой неделе?» Кажется, он понял шутку, на его губах появилась слабая улыбка.

«Мама живет в Кристал Спрнгс, так что дома есть только я с папой. Обычно он бывает дома после шести, а я остаюсь один с того времени, как прихожу домой в четыре до его прихода». — Внезапно его лицо озарилось. — «А по средам он никогда не приходит раньше девяти… У него курсы непрерывного образования для новых сервисных представителей. Поддержка IT-оборудования. Ему не очень нравится, когда я ухожу из дома вечером в дни учебы».

«О… Как же тебе удалось выйти ко мне сегодня?»

Джек рассмеялся. «Сказал ему, что у меня совместный проект по английскому. Но в течение недели вы можете приходить ко мне днем в любое время, когда его нет дома».

Я почувствовала как напряглись мышцы в промежности при мысли о том, как я буду трахать Джека на его собственной постели, на простынях, источающих раннеподростковый мускусный запах. Все вокруг нас будет относиться к нему, давая ему ощущение великолепия его тела. Его дом будет лучшим местом, чем я могла представить: я ожидала, что у нас будет секс только на открытом воздухе, в моей машине, может иногда монотонность будет прерываться вылазками в мрачные загородные кинотеатры, на пустые показы которых мы раздельно купим билеты. Его дом предвещал множество способов заняться этим: в ванной, душе, бассейне, на кухонном столе. «Было бы потрясающе, но это может быть рискованно. Твои одноклассники не живут на этой же улице?»

Он отрицательно замотал головой. «Некоторые живут в моем районе, но не на этой улице». — Он запнулся и нахмурился. — «Хотя нет, один живет напротив через улицу. Я не общаюсь с ним. Фрэнк».

«Фрэнк Паченко?» Он кивнул. Я опустошенно откинулась назад. «Его мать самая пронырливая сука на свете. Она уж точно увидит меня где угодно, если я подойду к твоему дому».

«У вас же затемненные стекла?»

«Ну да, но она увидит как я выхожу или вхожу». Мне так и представлялись тонкие губы, цедящие обвинение: «А что вы делали одна в доме с несовершеннолетним, в то время, как его опекуны отсутствовали?»

«Можете парковаться у нас в гараже. Я могу оставлять дверь открытой, а когда заедете, буду закрывать. Тогда она даже не увидит, кто был в машине».

Я знала что это была не лучшая идея, она могла наткнуться на меня, когда я сажусь в машину на школьной парковке и провести параллели с таинственным красным корветом, виденным накануне. Укола любопытства будет для нее достаточно, чтобы записать мой номер и, предвкушая расследование, радостно ожидать повторной встречи. Но перспектива предаться удовольствию в постели Джека перевесила паранойю. Для того, чтобы все пошло по худшему сценарию, нужна длинная цепь неудач: во-первых, чтобы ей показалась подозрительной машина, въезжающая в гараж. Очевидно, что семьи не были близко знакомы. Но даже при худшем сценарии, если она с уверенностью будет знать, что это моя машина, у нее не будет никаких шансов узнать мои точные мотивы. Что если я друг семьи? Любящая родственница, к которой в класс попался троюродный брат? Она не может быть уверена.

Я кивнула и наклонилась поцеловать его. «Хорошо, я приеду завтра примерно в четыре пятнадцать. Держи гараж открытым. Все равно нам нужно быть очень осторожными. Я могу оставаться только на час, не больше».

Его поцелуи изменились. Теперь в них было необузданное желание, почти грубая сила. Но глаза оставались широко открытыми, следя и перенимая мои навыки. «Попробуй теперь еще раз, с закрытыми глазами», — прошептала я. Он прикрыл глаза и неожиданно его тонкие руки обхватили меня вокруг ребер и крепко притянули к себе. Несколько минут спустя мы разомкнули опухшие губы. Наши лица раскраснелись.

«Так впечатляет еще больше», — заметил он.

Поцеловав его на прощание, я потрепала его волосы жестом тренера младшей лиги — мне хотелось чтобы наше расставание отметилось жестом нормальности, показывающим естественность происходящего. «Верно. Теперь растворись в толпе. Увидимся завтра». Он вылез и очень осторожно прикрыл дверь, затем быстро зашагал по тротуару прочь. Я проверила телефон — Форд мог меня потерять. Но пропущенных сообщений не было. Это был поистине идеальный вечер. Я оглянулась — Джек переходил через дорогу. Когда я выехала на дорогу и повернула к дому, через зеркало заднего вида я увидела, как он бросился бежать.

* * *

Хотя мне хотелось насладиться каждым ароматом, смешавшимся на моей коже, я знала, что благоразумнее будет принять душ перед тем, как лечь в кровать. Это казалось вандализмом, как если бы я провела наждаком по бесценной картине. Обсохнув, я не могла отделаться от ощущения, что у меня отняли очень большую ценность. Я даже проверила содержимое ювелирной шкатулки, чтобы развеять это ощущение. Не теряя времени, я напилась и, без сил, довольная собой, завалилась в кровать. Было не позднее половины десятого.

Проснулась я уже за полночь, мучимая голодом. Из гостиной доносился шум включенного телевизора. Сегодня я не пообедала, слишком велико было мое волнение, и все, чем я удовлетворилась — вишенка с молочного коктейля. Мне не хотелось перебивать вкус Джека на языке.

Форд, развалившись в кресле, смотрел шоу, где старые машины взрывали и расстреливали из всех мыслимых видов оружия. Телевизор освещал ведерко с курятиной на столике. Я вытащила одну ножку и встала позади кресла, жуя. Если бы он посмотрел в зеркало на стене, он, наверное, увидел бы меня, подпрыгнул с кресла и, смеясь, притворился бы, что я его испугала. Его незатейливый лоб был бледен, глаза в темноте отражали мелькание бликов экрана. Дочиста обглодав ножку, я посмотрела в зеркало на себя, стоящую позади Форда с костью в руке, как с холодным оружием.

ГЛАВА 8

В классе Джанет разносились оглушительные вопли. Пока она пыталась читать лекцию про Парижский мирный договор, миссис Паченко ходила между рядами, прикладывая палец к губам и призывая отдельных учеников сесть наконец за парты и успокоиться. В заднем ряду несколько детей аплодировали еще одному, в футболке с изображением горящего черепа. Под одобрительные крики он оседлал парту верхом, словно байкер и мелкими толчками двигал ее вперед. «Ученики проявляют энтузиазм и хорошую коммуникацию друг с другом», — записала я в рапорте.

«Кевин!» — завопила Джанет, прикладывая толстые пальцы ко рту в форме рупора. — «Сядь и прижми свой зад, или будешь практиковаться в этом после уроков!» Кевин мгновенно прекратил свои скаковые упражнения, но едва Джанет отвернулась к доске, поднял парту и на цыпочках стал прокрадываться вперед, готовый в любой момент опустить ее и замереть. Миссис Паченко, наблюдавшая за тем, как ученик перерывает портфель в поисках домашнего задания, хотя всем было ясно, что его там нет, тоже ничего не замечала. Наконец, когда Кевин пересек границу самых передних парты и добрался почти до самой доски, Джанет заметила его. Она опустила на него глаза, обрамленные толстыми бифокальными стеклами. «Что с тобой не так?» — спросила она. — «У тебя муравьи в штанах?» Кевин тут же запрыгал на месте, изображая что ему невероятно щекотно, отчего по классу снова прокатился громовой хохот. Между делом я заметила, что поперек спины миссис Паченко красуется надпись «ВОЛОНТЕР», вышитая замысловатыми узорами на ее синем жилете. Обычно у ассистентов были простые бейджи на шее. У нее тоже висел такой. Жилет был ее собственной инициативой. Я представила печальную сцену: она сидит вечером дома в одиночестве, покорно скармливая ткань швейной машинке при свете настольной лампы, а Фрэнк с энтузиазмом зачитывает вслух ответы на академический оценочный тест.

Тем не менее, мой отзыв об уроке должен быть положительным и заслуживающим доверия. «Хотя возникают некоторые вопросы к управлению классом, миссис Фейнлог быстро восстанавливает внимание с помощью своего авторитета и чувства юмора», — продолжала сочинять я. — «Миссис Паченко, ассистент преподавателя, служит надежным помощником в поддержании порядка и организованности». К концу урока Джанет сдалась и уныло сидела за столом с выражением лица, будто у нее случился запор. Тем временем миссис Паченко, подчеркивая важность послешкольного чтения, зачитывала вслух выдержки из обновленного учебного плана, за который она взялась сразу, как только получила должность. «Если мы до пятницы не обсудим войну 1812-го года», — в ее голосе появились дрожащие нотки паники, — «Мы не успеем вовремя начать тему по Техасской революции».

«Спасибо за то, что позволили посетить ваш урок», — сказала я, сияя, когда прозвенел звонок. — «Мне кажется, наблюдаются улучшения по сравнению с тем, что было несколько недель назад?» Во время моей первой инспекции один из учеников успешно проколол себе носовую перегородку громадной булавкой, но, к сожалению, не учел последствий в виде обильного кровоизлияния из проколотого носа. В результате, миссис Паченко всю оставшуюся часть дня пришлось заполнять документы о возможных последствиях в виде инфекций и ждать, пока уборщица отмоет парту и весь пол с хлоркой. Хотя я должна была доложить в отчете об этом инциденте, я постаралась минимизировать упоминания о внезапной утечке биологической жидкости. Я написала следующее: «Миссис Фейнлог поддерживает обстановку открытости, поэтому ее ученики не стесняются выражать себя».

* * *

В то время как в школе дела шли гладко, Форд, казалось, начал замечать мою отстраненность от него, которая нарастала с того момента, как начался мой роман с Джеком. Стремясь к укреплению связей, он настаивал на выходных в боулинге с Биллом, своим партнером по работе, и его женой Шелли. «Надо тебе хоть иногда вылезать, чтобы повеселиться», — настойчиво повторял он. — «Иначе совсем съедешь с катушек».

Вечер не удался. Мне было сложно сконцентрироваться, ведь вокруг было столько подростков. На дорожке пососедству несколько юных мальчиков и девочек, на шеях которых светились неоновые ожерелья, бросали легкие шары между ног, стоя задом. Разумеется, я не могла не начать прислушиваться к ним, вместо того, чтобы принимать участие в флегматичном разговоре нашей команды. Несколько раз за вечер я погружалась в фантазию, в которой обнаженный Джек стоит, расставив ноги, как орел крылья, на блестящей линии паркета, и замахивается шаром, готовясь выполнить бросок. В тот момент, когда шар проходит между ног, его яички оживают и продолжают раскачиваться, пока он выпрямляется. Очнувшись, я поняла что Форд и другие ждут от меня какого-то ответа. Вопрос я не слышала.

Недовольный, Форд осушал одну кружку пива за другой. Когда веселье начало подходить к логическому завершению, он уже напился вдрызг и стал цепляться, пытаясь поцеловать меня в губы. Он вонял несвежим взрослым потом. И злился все больше с каждым разом, когда я его отталкивала. Когда мы сели в машину, он был готов взорваться.

«Да что с тобой? Ты с Шелли и парой слов не обмолвилась. Думаешь, ты выше того, чтобы болтаться с людьми, которые выглядят обыкновенно, или что?» Под «обыкновенно» он, видимо, подразумевал нос Шелли, к несчастью для нее, имевший сходство с лампочкой.

«У нас с ней ничего общего. Я не была невежлива». Я поглядела тревожно в сторону Форда; меня одолела тревожная мысль, что Джек каким-то образом пробрался в машину и сидел на пассажирском сиденье, когда Форд всем весом приземлился прямо на него. Я испугалась, что сейчас, невидимый под обширным задом Форда, он задохнется, когда мы поедем.

«Ты выглядела как заносчивая сука». — Он выговаривал слова медленно, будто повторяя за голосом в наушниках, который диктовал ему, что говорить. — «Тебе надо понимать, что люди подумают, если ты не станешь с ними дружелюбнее». На секунду его голова потеряла равновесие и свесилась вниз, но тут же дернулась вверх, заряженная кинетической энергией падения. «И что значит „У нас ничего общего“? Она преподает в старших классах, черт возьми».

Меня посетила оптимистичная мысль, что Джек все-таки не сидел на переднем сиденье. На самом деле он сейчас сзади, приготовился набросить на толстую шею Форда струну от пианино. И когда он это сделает, я пошлю ему воздушный поцелуй и включу радио. Ах, какой бы прекрасный это был подарок от Джека. «А что, у тебя есть что-то общее с каждым полицейским?» — ответила я. — «С каждым из них? И что же? Неплательщики налогов? Воры? Изменщики?»

«Достаточно общего, чтобы поговорить за кружкой пива», — парировал он. — «Я же не прошу тебя отправиться с ней в недельное путешествие». Остановившись на светофоре, я почувствовала, как его глаза поедают меня. Его голос смягчился, когда он залюбовался моей фигурой в профиль. «Эй…» — обратился он, кладя руку мне на плечо. Этого мне совсем не хотелось.

«Ну!» — я сбросила его руку. — «Я за рулем».

«Да, ты за рулем», — кивнул он. — «За рулем этой гребаной машины, которую я тебе купил. Что, тебе можно тратить мои деньги, а мне тебя трогать — нет? Ты лучше меня, да?»

«Ты просто пьян, Форд».

«Нет», — убежденно ответил он. — «Это происходит не потому, что я пьян. Я пью, потому что это происходит». Его рука сильно сжала мое плечо. Я попыталась оттолкнуть его, но он держал меня изо всех сил.

«Форд, мне больно», — предупредила я его; в моем голосе зазвенел неподдельный испуг. Дело было не столько в боли, сколько в ощущении связанности; чувствовать себя физически под чужим контролем было ужасно.

«Знаешь, что я все время чувствую?» — он почти рыдал. Я сбросила скорость и ехала теперь намного ниже ограничения. Мне не хотелось возвращаться с ним в таком состоянии домой. Он никогда по-настоящему не бил меня, но не гнушался иной раз применить силу, — например, схватить за плечо, когда я хотела уйти не дослушав его, или больно схватить за бедро, если я несколько ночей подряд отказывала ему. — «Ты холодна как лед, и так целыми днями, неделями, но вот однажды я прихожу домой, и ты горишь как огонь, стоя задницей вверх. А на утро я как будто снова тебе отвратителен. Знаешь, как это выносит мозг?» Его глаза были устремлены на меня, в ожидании что я повернусь и увижу в них исповедь страдальца, но я этого не сделала. Остаток пути сопровождался мертвой тишиной. Наконец, он ослабил хватку и убрал руку с моего плеча. «Сраная моя жизнь», — пробормотал он.

Когда мы приехали домой, Форд откупорил пиво и сел перед телевизором. Я же направилась прямиком в спальню. Не успела я переодеться в пижаму, как из гостиной донесся низкий храп. Наутро он ни словом не обмолвился о вчерашнем вечере. Только спросил, что будет на ужин, и я ответила, что оставлю ему в холодильнике тарелку со свиными отбивными. Кивнув, он быстро поцеловал меня, обдав крепким запахом лосьона после бритья, и вышел. По крайней мере, в одном насчет Форда я могла быть уверена: несмотря на внезапные вспышки, он мог долго копить напряжение внутри. И если происходил взрыв, то когда тучи рассеивались, я могла спокойно быть уверенной, что еще долго он будет хранить свою печаль похороненной глубоко.

Сомнения Джека были куда более постоянными, и первым пунктом в них был Форд. Я не сказала ему, что мой муж — коп, хотя если бы он спросил, я бы не стала лгать. Джека больше всего беспокоили мои физические отношения с Фордом. В среду, после скандала с Фордом, я встретилась с Джеком в его доме, который оказался прекрасно подходящим местом. На самом деле, после первого раза в машине, его дом был единственным местом наших встреч. Его односпальная кровать, к счастью, была очень узкой, так что нам приходилось либо трахаться, либо прижиматься друг к другу, чтобы уместиться на ней. По средам Джек заказывал пиццу. Мы всегда смеялись, когда доставщик подходил к двери, и я бежала прятаться в коридоре. Потом мы ели шоколадный пудинг без ложек, пачкая носы холодной массой и глядя на розовые языки друг друга, скользящие по пластиковому ободку стакана.

Сегодня мы купались голышом в бассейне, не высовываясь из воды выше шеи, чтобы ни один любопытный прохожий не решил заглянуть за забор в этот предсумеречный час осеннего дня. Сцепившись ногами и держать за пенопластовую трубу, зажатую между нами, мы плавно покачивались в теплой воде.

«Отстойно, что мы ничего не можем делать открыто еще четыре года», — сказал он. Джек считал, что мы будем встречаться на протяжении всей его старшей школы и после, но я не спешила разрушать его фантазии. По правде говоря, остаток наших отношений по длительности был не больше срока, отмеренного старому лабрадору. Еще один год казался оптимистичным прогнозом, два — слишком маловероятно. Он вырастет, его голос огрубеет, проявившаяся мускулатура сделает его крупным и широким. Мне было сложно представить влечение к нему хотя бы после 15 лет. «Я имею в виду даже самые дурацкие вещи, понимаешь? Типа, ходить вместе обедать или на баскетбол».

Я подтянулась выше, обхватив ногами его талию и трясь о его плоский живот. «Но ты можешь делать это с друзьями. Мы добились лучшей части отношений — наших отношений. Для нас двоих это десерт». Я почувствовала его эрекцию, упирающуюся мне промеж ягодиц, но последовавший вопрос озадачил меня: я думала, что его мысли плавают в более приятной области.

«Каков твой муж?»

Не стоило притворяться безразличной. «Он просто муж», — я пожала плечами. Беспокоясь, что дальнейшие вопросы могут испортить вечернее удовольствие, я решила сыграть на сочувствии: «Прошлой ночью он напился и кричал на меня. Скорее, это просто сожительство. Он платит по счетам, выполняет разные скучные взрослые обязанности», — я взяла Джека за руки, переплетя наши пальцы и глядя на его подстриженные ногти. Несмотря на теплый вечер, время, проведенное в бассейне, придало его губам бледный оттенок, а тело покрылось гусиной кожей. Мне нравилось, какой робкий вид это ему придавало, — будто его только что спасли, вытащив со дна колодца.

«Вы все еще?.. Ты знаешь», — спросил Джек. Я хотела, чтобы он сказал это, меня возбуждало, когда он произносил сексуальные слова в любом контексте.

«Все еще — что?»

Он закатил глаза. — «Занимаетесь сексом».

«Не часто. Но это совсем другое, не так как у нас. С ним нет страсти, как с тобой. Когда я занимаюсь с ним сексом, я думаю о тебе». — С этими словами я подплыла к бортику и поманила Джека к себе. Когда он приблизился, я притянула его к себе за руку, так что сама оказалась зажатой между ним и холодной струей воды. — «Так что дай мне возможность подумать об этом снова». Джек услужливо начал целовать мою шею. Руководствуясь моими стонами, вскоре он отлично в этом преуспел. Дотянувшись до его члена, я направила его в себя, помогая ему преодолеть эластичное сопротивление первого неуклюжего проникновения под водой. Уже достаточно стемнело, чтобы можно было разглядеть на небе звезды, но вся Вселенная для меня сузилась до Джека, его дыхания, толчков и сопровождающих их всплесков воды.

* * *

Мы всегда были осторожны, даже по средам, когда у нас было больше свободного времени (его отец был на учебе до восьми часов, а потом еще час добирался домой), уже без десяти восемь я уходила. Единственный раз я нарушила этот график в тот вечер, когда Джек получил свой первый серьезный опыт куннилингуса. Смотреть на него сверху вниз, уткнувшегося лицом в плоть моих половых губ, и не позволить себе продлить это блаженство, поддавшись его упрашивающей улыбке, было совершенно невозможно. В тот вечер я уехала в 8:15 и каждая секунда могла стать фатальной.

Я надеялась, что все предосторожности, которые я предпринимала, отразятся на Джеке и заставят его хранить свои эмоции поглубже. Но спустя месяц после начала наших встреч, когда его застенчивость со мной наедине полностью рассеялась, он уже не сдерживался и постоянно напоминал мне о своих чувствах и планах на будущую совместную жизнь. Я напрямик заявила, что между нами не может быть никаких письменных или электронных сообщений, пылких признаний и дифирамбов. Он нарушил это правило, когда стал записывать в тетрадь ужасные стихи, посвященные мне (Когда ты уходишь от меня прочь / Наступает ночь и сердце не бьется / Замирая в ожидании, пока ты не вернешься), которые он дал мне прочитать после секса. Они выглядели вполне безобидными для любого непосвященного — в них не было упоминаний моего имени, и прочитавший понял бы только, что Джек в кого-то влюблен. Он часто повторял мне это, но я не спешила отвечать на его горячность, повторяя, что предпочитаю сначала понять и прочувствовать что значит «любовь», прежде чем произносить его попусту. Это часто вызывало у нас споры.

Однажды я попросила его подрочить передо мной. Он согласился, но сказал, что привык во время этого занятия всегда смотреть через окно на небо. «Я повернусь к окну, вместо того, чтобы вставать к нему вплотную», — улыбнулся он. — «Думаю, ты сможешь меня увидеть, но я не хочу, чтобы меня увидел кто-то с улицы».

«Давай», — поторопила я. — «Действуй, как будто меня тут нет». Сев на кровать позади него, я увидела, как сжались его ягодицы. Его голова задралась вверх; сейчас он был наедине с Богом. Когда он кончил, я попросила его размазать свою сперму по моей груди, и спросила, почему ему так нравится смотреть в окно.

«Ты точно смотришь на небо?» — Оно было единственным, что виднелось отсюда, за исключением нескольких живых изгородей в отдалении. — «А не заглядываешь в чужие окна?»

Он усмехнулся. «Да не знаю. На облака или звезды».

«Почему?» — Я стала перекатывать в руках его мошонку. Несмотря на складки, она до сих пор сохраняла детскую мягкость. Я отметила, что она нежнее, чем кожа на животе Форда.

«Меня от этого переполняют ощущения. Хорошие ощущения. Как будто я настолько маленькая часть мира, что мне не приходится заморачиваться ни о чем.»

Я расплылась в улыбке. «Ты действительно юн». Он шутливо толкнул меня, — ему жутко не нравилось, когда я напоминала ему о его возрасте.

«Ты выглядишь моложе своего возраста», — возразил он. — «Через пару лет никто даже не заметит разницы в возрасте между нами. Когда я буду в колледже, все подумают, что ты моя подруга».

«Не загадывай так далеко», — сказала я. — «Мы должны наслаждаться каждой секундой.» Его фраза про колледж как будто поразила меня ударом в челюсть. Это было все равно что понюхать забытый неделю назад ужин, гниющий и кишащий опарышами — теперь я не могла наслаждаться остатком вечера с Джеком без этой картины в голове. Я начала целовать его грудь, закрыв глаза и уткнувшись носом ему в подмышку, в надежде, что его запах подействует как соль и прогонит прочь ужасное видение выросшего Джека.

Но он только что испытал оргазм, и моя власть над ним сейчас была минимальной — он не хотел отворачиваться от хрустального шара будущего. «Я говорю, что мы могли бы пожениться, когда мне будет 18», — предложил он. — «Правда, до этого времени ждать еще целую вечность».

От этого второго упоминания преклонного возраста я откинулась на кровать, ища отраду в выцветших простынях с баскетбольными рисунками, которые он уже давно перерос. Я протяжно зевнула.

«Ты не хочешь выйти за меня, да?» — спросил он.

«Я уже замужем, Джек».

На его лице появилось выражение смущения. Это было не милое выражение наивности, а недоумение, как если бы он купил в магазине салат из курицы, а вернувшись домой, обнаружил в контейнере фунт макарон. «Ну да», — протянул он, защищаясь. «Но ты же бросишь его, когда я вырасту и мы сможем быть вместе, да ведь? То есть, ты же не любишь его. Ты любишь меня».

«Это утомительно, Джек». — Я потянулась за бюстгальтером, но он умоляюще взял меня за плечи.

«Ты же любишь меня?»

«А ты как думаешь?» Он кивнул и отодвинулся, но не отступил от своего.

«Если это так, то почему ты не можешь сказать?» — потребовал он. — «Разве если ты скажешь, то это станет неправдой?»

«Но и если сказать это, оно не станет от этого правдой», — заметила я. — «Люди разбрасываются этим словом когда ни попадя. Это бессмысленно.»

Он стал вышагивать по краю кровати, отчего его гениталии слегка подпрыгивали. Их гипнотическое влияние заставило меня почувствовать к нему благосклонность. «Это не бессмысленно для меня», — с ударением заявил он. «То что у нас происходит… трудно, — я вижу тебя в классе и не могу потрогать тебя, или сказать что-то настоящее. Мы не говорим по телефону, кроме пары секунд, чтобы договориться о планах, и то, мне приходится прятать его в коробке под кроватью. Мы не можем сказать никому или пойти куда-то вместе. И после этого ты даже не можешь сказать три слова?»

«Лучше давай я покажу», — предложила я, протягивая руку к его руке.

«Знаю», — он отстранился. — «Я знаю это. Я просто хочу услышать».

Я не хотела, чтобы он слышал это, — чем больше он будет это слышать, тем больше будет в это верить, и тем сложнее будет закончить все, когда придет время. А оно неизбежно придет. Но все же лицемерно выворачиваться в дальнейшем споре, придумывая туманные оправдания своей позиции было бы еще хуже. Не было никакого резона преждевременно рушить мосты.

«Только один раз», — предупредила я. — «Ты знаешь, что я не люблю этого. Это делает нас похожими на остальных, а мы не такие как все остальные».

Он запустил пальцы в мои волосы, обняв меня за шею и вплотную приблизив свои губы и глаза к моим. «Я тебя люблю». — В его голосе чувствовалось действие гормонов.

«Я тоже тебя люблю, Джек». Едва я это произнесла, он тут же начал меня целовать, ни на секунду не задержавшись, чтобы проверить искренность моих слов. Прежде чем я успела это понять, он уже полностью вошел в меня. Мои ноги безвольно болтались на его плечах, как слишком большая упряжь на молодом быке.

* * *

Фотографии были еще одной больной темой. Я настаивала, что мы не должны хранить фото друг друга, даже, где я полностью одета, которые он тайком сделал в классе на свой мобильник. «Нельзя даже одну фотографию тебя в водолазке, как ты стоишь перед доской? Хотя бы одно фото, на которое я буду смотреть между нашими встречами?»

Я была непреклонна. «Это не умно, Джек. А если твой отец увидит, или друзья? Один вопрос потянет за собой другие. Они вдруг начнут следить за мной в классе и заметят, что я пялюсь на твою промежность, когда ты проходишь мимо стола. Не нужно привлекать лишнего внимания», — увещевала его я.

Но вскоре отец Джека увидел кое-что посерьезнее чем фото. Это произошло примерно в сорок минут седьмого, вечером среды. Мы были в ванной, вода в душе шумела. Джек намыливал мою грудь шампунем и смывал пену струей воды. Открывавшийся вид так ему нравился, что он повторял эту процедуру раз за разом. Он стоял на краю ванны, держась за перекладину для занавески, чтобы сохранить равновесие; в зеркале ему был виден мой зад и рассыпавшиеся по спине волосы. Тем временем я, присев на корточки, делала ему первосортный минет, попутно театральными жестами поглаживая свою покрытую пеной грудь. Из-за шума воды и усиливающихся стонов Джека, мы едва расслышали звук открывающейся гаражной двери.

ГЛАВА 9

В первые секунды мы замерли, не веря в случившееся; я продолжала смотреть на Джека вверх, с его членом во рту, а он таким же полным ужаса взглядом смотрел на меня вниз. Наконец, мы сорвались с места. Я вырубила воду, Джек натянул шорты и футболку. «Возьми книги и сядь в кухне за стол», — распорядилась я. — «Скажешь ему, что я пришла помочь по учебе и попросила воспользоваться душем. Иди». Он побежал. Я не знала, успела ли у него исчезнуть эрекция.

Я закрутила волосы на макушке, стараясь высушить их полотенцем, насколько возможно. Боковая дверь раскрылась и до меня донесся приглушенный разговор. Убедившись, что больше ничто в моем облике не выдает того, что минуту назад у меня был жаркий трах, я сделала глубокий вдох и вышла навстречу отцу Джека.

К счастью, он не унаследовал от отца внешность. В свои четырнадцать он был почти такого же роста, как и этот коренастый мужчина, с усилием передвигающий свои коротенькие ножки, казавшиеся еще более короткими и глубже посаженными из-за проявляющегося пивного живота. Его палевые волосы были подстрижены на детский манер: слишком коротко с боков. Когда я приблизилась, он протянул руку, одновременно делая вид, что оглядывает меня сверху донизу. Только тут я спохватилась, что не одела туфли — они остались под кроватью Джека.

«Приятно вас увидеть, мистер Патрик. Я Селеста, учитель английского у Джека». Бак тихонько присвистнул.

«У меня в свое время не было таких учителей как вы. Джек, я тебе так скажу: ты хоть понимаешь, какой ты счастливчик?» — Бак повернулся и подмигнул Джеку, который был готов провалиться под землю. От этого замечания его лицо стало пунцовым. — «И вызов на дом, к тому же!» — воскликнул Бак. После этих слов тугой узел у меня в груди ослаб. У большинства родителей возникли бы подозрения, если бы придя домой, они обнаружили там учителя своего ребенка, заявившегося без предупреждения с репетиторством, и на следующий день они бы уже позвонили в школу. Но Бак, судя по всему, никаких тревожных сигналов не ощутил. Особенно, глядя на такую учительницу как я.

«Ну, я живу тут неподалеку, а исследовательская работа Джека связана с темой написания резюме», — объяснилась я. Джек сидел, выпрямившись, за обеденным столом, уткнувшись в первое попавшееся, что он успел вытащить из рюкзака, создавая видимость учебного процесса, — учебники химии, истории и открытая на чистой странице тетрадь. Но и тут Бак не нашел поводов для подозрений. «Джек очень умный мальчик», — добавила я.

Бак решил избежать прямого согласия. «Когда он сосредоточен, то может делать все как надо», — заявил он, кивнув. Возникла неловкая пауза. Бак без стеснения разглядывал мою грудь. Джек пытался создать видимость увлеченности пустой страницей перед ним. К его чести, он написал в заголовке тему, которую я назвала Баку: «Резюме».

«Вот мы и решили доделать его вместе», — заключила я. Нужно было поскорее попросить Джека убрать мои туфли, и сказать, что я оставила их в ванной.

«Оставайтесь пообедать!» — воодушевленно предложил Бак. — «Я как раз хотел сделать заказ на вынос. После того, как вы помогали Джеку, это меньшее, чем я могу вас отблагодарить. Наверняка, то что они вам платят не стоит и выеденного яйца. Хотя, глядя на вашу машину, не скажешь, что вы ошиблись выбором. Она прекрасна. Я понимаю, почему вы не стали парковать ее на улице». — Он обличающе улыбнулся, как будто владение такой машиной было чем-то противозаконным. «Это куплено не на учительскую зарплату». Услышав это, Бак перешел к сути, хотя кольцо на моем пальце могло давно ему все сказать. «Так вы замужем или уже… того?» — спросил он. К счастью, не дав мне времени ответить, он затараторил дальше. «Позвольте мне предположить, как это может быть». — Он кивнул в сторону Джека, избегая слов «его мать», как будто собирался сказать про нее что-то крайне нелицеприятное. — «Несколько лет назад я еле унес ноги из весьма неприятной ситуации». — Его глаза вновь задержались на моей груди. Он достал мобильник из сумочки на поясе, пытаясь сделать это максимально эффектно. — «Брак может налагать столько ограничений…» — Он медленно облизал губы, не спуская глаз с уровня моих сосков. — «Иногда бывает полезно спустить пар». С этими словами он набрал номер и зашагал, удаляясь в кухню, откуда вскоре послышался его голос, диктующий ресторану заказ. Джек встал и стал собирать книги со стола в рюкзак. Когда отец исчез из поля зрения, он шепотом стал извиняться.

«Твой отец просто кошмар». — Также шепотом ответила я. Джек серьезно кивнул. Мной овладело страстное желание победоносно поцеловать его: мы сделали это вместе, стали подельниками, смогли обмануть Бака. Но я не рискнула, — отец Джека тут же вернулся с красочным меню в руках и стал указывать мне один пункт за другим. Я энергично покивала головой, одобряя его выбор, и он снова зашагал, не в состоянии одновременно разговаривать и находиться на месте. «Джек», — быстро зашептала я, указывая на ноги, — «Туфли!»

Когда Бак вернулся, я уже была в блестящих бежевых туфлях на высоком каблуке. «Приоделись к обеду», — улыбнулся Бак.

«Мне действительно пора бы идти», — разыграла я традиционную карту порядочной жены. — «Нужно приготовить ужин для мужа».

В моих словах про Форда прозвучала отчужденность, и Бак это сразу интуитивно почувствовал. «Он ждет вас прямо сейчас?» — В его голосе прозвучали победные нотки, — он точно знал, каков будет мой ответ.

«Нет, нет, не прямо сейчас», — подтвердила я. — «Он приходит довольно поздно». Лицо Бака засветилось, почти как у автоматов для пинбола, когда выигрываешь. Он, казалось, думал, что единственная причина, по которой я могу не согласиться завести с ним интрижку — это график Форда.

Пока Джек механическими движениями накрывал на стол, Бак бубнил про свою работу: о том, сколько людей под его контролем, об учебной пожарной тревоге, из-за которой рабочий день сегодня закончился раньше. Он так и не задумался ни на мгновение о странности ситуации: без всякого его ведома я прихожу к нему в дом и дополнительно преподаю Джеку, и если бы не случай на работе, он бы так ничего и не узнал. От разговоров о работе он перешел к прозрачным намекам: рассказал о том, какой замечательный отпуск он провел со своей бывшей подругой, и какой чудесный ювелирный магазин он знает, подразумевая, видимо, что вскоре мог бы преподнести мне прелестный браслет. «Хотите увидеть самые чудные из изумрудов, какие только можно увидеть?» — застенчиво поинтересовался он. — «Тогда отправляйтесь в карибский круиз на Сент-Томас». Я еле сдерживалась, чтобы не рассмеяться. Конечно, Бак был не самым последним представителем среднего класса, но встречаться с ним в обмен на подарки — все равно что менять золотоносный карьер на речку, в которой нужно искать сомнительный самородок.

Сидя напротив Джека, я любовалась сценой, как он, избегая палочек, ел вилкой, как будто он так проголодался после секса, что не мог думать ни о чем ином, кроме как поскорее набить рот едой. В какой-то момент я вынула ногу из туфли и стала гладить его лодыжку, пробираясь выше и выше, пока не достигла его паха. В это время Бак рассказывал о предстоящих концертах, о том что его компания может достать билеты в ложу. Глядя на Джека, я даже могла переносить этот треп. Его губы стали заметно блестеть от масла и соуса, и я мучилась от мысли о том, какие они на вкус. К окончанию обеда мое терпение уже было полностью израсходовано.

Так что, когда Бак спросил, останусь ли я на десерт, я предельно вежливо отказалась: «Мне нужно следить за фигурой».

«Самоконтроль», — улыбнулся он, — «Мне нравится это в женщинах. Не считая спальни, конечно». — Мы все втроем замерли, парализованные неловкостью от неудачной шутки, потом Бак попытался обнять меня на прощание, но я перехватила его руку и потрясла ее.

«Я был бы очень рад снова с вами встретиться», — сказал он.

«Благодарю за чудесный вечер», — с трудом выдавила я с притворной вежливостью.

Меня одолевало легкомысленное чувство оптимизма, — если теперь Бак вернется домой раньше обычного, Джеку достаточно только натянуть шорты и сесть с ноутбуком за стол.

Но Джеку хотелось еще больше свободы. В пятницу, по его настоянию, я взяла его в автокинотеатр. Наш путь лежал в Клируотер, до которого было около часа езды. Я настояла на том, чтобы мы надели парики, купленные в магазине для вечеринок, так как мне придется опускать окно чтобы купить билет. Я превратилась в ярко-рыжую коротковолосую девушку, Джеку достался блондинистая мочалка с вихрами и костюм серфера. «Мы как будто собираемся грабить банк», — пошутил он, натягивая костюм.

Во время сеанса мы в основном были заняты друг другом. Он беспечно расположил руку у меня между ног, вставив два пальца внутрь, а я держалась за основание его члена. Время от времени мы останавливали ласки, чтобы не пропустить особенно захватывающий момент фильма. «Отец все время просит меня взять твой телефон», — проронил он между делом.

«Сочувствую тебе. Он полный кретин». В фильме рассказывалось о соперничестве двух школьных футбольных команд. К сожалению, младшему из актеров, похоже, было никак не меньше 26 лет. Тем не менее, одна из сцен в раздевалке, перед игрой, тронула меня почти до слез. «Мы выпускники!» — воскликнул главный герой. Его страстный порыв заставил меня на мгновение поверить в то, что ему действительно 18 лет, хотя совсем недавно я видела его фотографию в желтом таблоиде, где рассказывалось о том, что он изменил жене с няней собственных детей и та забеременела. «Этот вечер — все что у нас есть. Сегодня мы поклянемся помнить свои мечты, на всю жизнь. Скоро многие из нас покинут этот город, но в предстоящие два часа мы выйдем на поле и будем бессмертны!» «Это так», — подумала я, — «Мир взрослых не может предложить столько, сколько мир подростков». Лучшим финалом был бы взрыв на стадионе, уничтоживший обе команды, оборвав их жизни на пике их расцвета.

Джек повернулся ко мне, он выглядел чем-то внезапно взволнованным. «Я придумал, как тебе оставаться у меня дольше, и не важно, дома отец или нет», — сказал он. — «Тебе надо просто немного ему подыграть. Все бывшие моего отца имели ключи от дома. Они приходили, когда хотели, даже когда его не было, пользовались бассейном и всем остальным. Они приносили продукты и готовили, чтобы ужин был готов к его приходу, и все в этом роде. Если ты притворишься, что хочешь с ним встречаться, то ты сможешь приходить в любое время».

Я отняла руку от его члена, не веря своим ушам. «Ты хочешь чтобы я спала с твоим отцом?»

«Нет!» — он посмотрел на меня как на сумасшедшую. «Боже, ты издеваешься?»

«Но Джек, взрослые так устроены, — они занимаются сексом, если встречаются. Одно без другого не бывает. Прости, что шокирую тебя, но те женщины, что приходили готовить еду, на самом деле были главным блюдом в меню».

«Фуу!..» — Джек скривился, затыкая уши. — «Хватит говорить гадости. Я знаю об этом. Я не имел в виду по-настоящему встречаться. Просто скажи ему, что хочешь узнать его получше или что-нибудь в этом роде.

От мысли, как жесткая щетина Бака трется о мою кожу, я поджала пальцы на ногах. „Это скользкая дорожка, Джек“.

„Ну притворишься, что он тебе немного интересен. А если он вернется рано и увидит тебя, то подумает что ты ждала его. Можешь даже заходить в выходные“.

На экране тем временем добродушный пузатый полузащитник получил сокрушительный удар от защитника соперников. Камера в замедленном повторе проследовала за траекторией полета капы для зубов, вылетевшей из его рта. Она медленно летела над скопищем тел и приземлилась за границей очковой зоны. „Джек“, — настаивала я, — ему недостаточно просто съесть приготовленное мной тушеное мясо и посмотреть Джеопарди! Ему будет хотеться все большего и большего».

Мне представились красные щеки Бака, разгоряченные, как мясо на сковороде, когда он начнет намекать на секс. «В конце концов мне придется либо уступить, либо отказать».

Если бы Джек знал, что когда-то мне придется сделать это и с ним. Про себя я подумала, что, возможно, через несколько месяцев, когда Баку уже будет невтерпеж, Джек вступит в фазу рывка развития, и тогда мне нужно будет, так или иначе, закончить с обоими. Бак будет предлогом, чтобы начать встречаться с Джеком все меньше и меньше, и в конце концов разыграть карту своей совестливости, основывающейся на том, что я причинила им обоим вред своим легкомыслием, и что мне нужно время чтобы покопаться в себе; что мои притворные отношения с Баком привели меня к мысли о том, что Джек должен быть нормальным ребенком, пойти в старшие классы без нитей, связывающих его с тяжелой ношей взрослых отношений.

Джек все еще размышлял над загадкой, которую я ему задала: как мне увлечь Бака, но не допустить физической близости. «Я думаю, если ты скажешь ему, что тебе нужно больше времени, или что-нибудь еще, не важно, он смирится. Скажи, что он может встречаться с другими. Я знаю, что он любит ходить в стрип-клубы. Он больной придурок. Иногда приходит домой ночью и рассказывает мне, что ему делали приватный танец».

«Это ужасно, ужасно мерзко». Джек улыбнулся, отчего в уголках его глаз проступили морщинки, освещаемые синим светом экрана. Может ему стоит принимать ретинол, — интересно, не будет он против? Наверняка, я могла бы аккуратно убедить его, что это полезно ему.

«Знаю, он противный. Но я про то, что ты гораздо моложе и сексуальнее чем все, с кем он встречался. Думаю, ты смогла бы вертеть им очень долго. Хотя бы до того, как я получу права и смогу гулять после комендантского часа. Подумай только: ты сможешь приходить в любое время, когда угодно».

Мысль о неограниченной доступности заставила меня судорожно сжать ноги. Я бы могла прийти рано утром, незаметно пробраться в его кровать и разбудить его, погрузив его член в тепло моего рта. Этой картины оказалось более чем достаточно, чтобы моя алчность затмила все сомнения.

«Думаю, можно попробовать», — согласилась я. — «Но скажи ему, что он не может мне звонить, никогда, так что нет смысла давать ему номер. Я замужем за копом, и он тот еще ревнивец. Невозможно быть чересчур осторожными». Я не стала уточнять, действительно ли мой муж коп, а Джек, как ни странно, не спросил. Думаю, также как мне хотелось избежать определенных обещаний, он не собирался способствовать укреплению моего брака. Это может сработать, решила я. Когда придет время, я объясню Баку, что у нас все равно бы ничего не вышло. Скажу: я никогда не рассчитывала на физическую близость и он должен был это понять. Я просто искала друга. И уж конечно, он свободен с этого дня и может спать с кем хочет. Наши встречи — вовсе не свидания, как ему могло показаться, — я лишь хотела немного отдохнуть от мужа.

На экране тем временем одна из команд сделала тачдаун, последовали разрывы хлопушек с конфетти цветов школы, заполнившие воздух, счастливые игроки бросились в объятия болельщиц, которые осыпали их поцелуями. Джек высосал через соломку остатки колы со дна стакана.

«Это будет круто». — Он улыбнулся и сжал мою руку. Я подбираю определение для этого прикосновения. Наверное, единственное подходящее — «по-мальчишески», — как будто мы на ярмарке аттракционов и он тянет меня за руку к колесу обозрения.

ГЛАВА 10

Теперь не нужно было бояться, что Бак в любое время вернется, а это означало больше времени для игр. На кухне, где Джек, закрыв глаза, дегустировал заправки для салата с моей груди и пытался угадать их по вкусу, и каждый раз получал дружеский шлепок деревянной ложкой, если ошибался. В гостиной, где мы повторяли сцены, увиденные по софткорному порно-каналу, совокупляясь на раскидном электро-кресле Бака, настроенном таким образом, чтобы постоянно двигаться, как будто мы ехали на спине заторможенной лошади. Хотя кое-что меня тревожило: с тех пор как мы стали больше видеться, Джек заладил звонить каждый раз, как только Бак ступал за порог, даже если тот лишь уходил вернуть DVD в прокат. Наши опасные подвиги стали более разнообразными и частыми, и мне сложно было отказать себе в удовольствии задержаться в гостях подольше, даже в те неудачные моменты, когда Бак успевал вернуться, и приходилось притворяться, что я решила зайти на чай. К моему удивлению, он с легкостью удовлетворялся самыми невинными развлечениями — мы просто смотрели вместе пару ТВ-шоу и я уходила. На прощание он лишь обнимал меня, под этим предлогом ощупывая мои ягодицы, сдавливая их пальцами, будто продавец, проверяющий фрукты. Иногда, отпуская меня, он сажал мокрый поцелуй мне на подбородок и шумно вдыхал запах моих волос.

Но эти мучения с лихвой окупались тем, что происходило до его прихода. Например, когда Джек вызывал меня звонком, и встречал обнаженным и с эрекцией, сидя на диване в своей бейсболке, которая мне жутко нравилась (с эмблемой младшей лиги на ней он выглядел более юным). Часто мы знали, что у нас в распоряжении лишь несколько минут, и тогда происходили апокалиптические жестокости. Мы бились о стены телами, сплетаясь в безумные объятия, сотрясаемые лихорадкой удовольствия, на которое мы могли отвести лишь секунды. Для эффективности я сменила штаны на юбки, которые можно легко и быстро снять.

Это была оптимальная одежда, если не считать некоторого стеснения дома. Теперь я виделась с Баком достаточно часто, так что запасы его терпения истощались. Я решила использовать это время для того, чтобы побыть милостивой с Фордом. Вечером, когда он вернулся домой и зашел в спальню, алчущий быстрого и острого секса, его ждало большое расстройство: я предложила ему поискать картинки в интернете или купить видео. «В школе я совсем выматываюсь за день, она забирает всю энергию». Но аппетиты Форда было не так просто удовлетворить без живой плоти. Он стал настаивать, чтобы я, по крайней мере, лежала голой перед ним, пока он удовлетворит себя. Он навис надо мной, сгорбившись, тяжело дыша и роняя капли пота. При этой оскорбительной сцене его тускло освещенное лицо с плотно сжатыми зубами источало агрессивность, словно он готовился убить меня.

Чувствуя, что я дрейфую все дальше от него, Форд совсем слетел с катушек. Недавно он пытался заговорить о том, чтобы завести ребенка, и даже предлагал сходить на прием к врачу, чтобы сдвинуть дело с мертвой точки. «Если у нас и появится ребенок, то только приемный», — заявила я, пытаясь сыграть на его и своем тщеславии. — «Ты не выйдешь за меня, когда увидишь растяжки после родов». У меня не было ни малейшего желания заводить детей. И даже если бы Форд полностью взял на себя воспитание и избавил меня от всех контактов с новорожденным, я бы наверняка сбежала прочь из дома на следующий день после его появления. Это была самозащита — я знала, что если родится сын, то когда он достигнет определенного возраста, я не смогу игнорировать его, и мне ни за что не хотелось толкать себя на это преступление.

«Ты сама знаешь, что в этом есть свои плюсы», — напомнил он. Это было так — за родительство можно было бы получать дополнительные деньги из фонда отцовства.

«Тебе что, нужно больше денег?» — спросила я. Он мотнул головой, сначала бездумно, потом в его глазах появился гнев. Он вскочил со стула и зашагал по комнате, сжимая кулаки. «Меня не волнуют деньги», — почти зарычал он, выпячивая грудь. — «Но это не значит, что я не хочу больше».

«Больше скольки?» Этот мой вопрос окончательно вывел его из себя. Стена из гипсокартона затрещала под ударом кулака. «Больше!» — гаркнул он, затем что-то неразборчиво пробормотал. Он еще несколько раз ударил по стене ладонью. Потом, тяжело дыша, сгреб в охапку куртку и вышел в дверь, оставив ключи. Шел дождь, когда Форд вернулся через три часа, хлюпая водой в кроссовках. Войдя, он прошел прямо на кухню к телефону, оставляя за собой маленькие лужицы. Я протянула ему полотенце. Он взял его, но вытираться не стал. Пока он звонил в кабельную компанию, заказывая три новых премиум-подписки на спортивные каналы, вода стекала по нему от волос до кончиков пропитанных джинсов.

* * *

Осенний семестр закончился. Я задала на каникулы прочитать «Повелитель мух». «Это идеальная история в канун Рождества», — сказала я. — «Вспомните об этих ребятах, когда будете смотреть новости об очередных покупателях, задавленных толпой обезумевших потребителей, несущихся за игровыми консолями со скидкой.»

«Эта книга наподобие программы „Выжить любой ценой“?» — спросила Марисса. Красные от леденцов языки учеников казались мне обагренными кровью в ходе какой-то культовой церемонии сатанинской общины.

«Вот именно», — ответила я, открывая дверь и почти выталкивая их из класса. — «Приятных каникул. Бон Вояж». В последнее время Джек выходил из класса весьма высокомерно: не смотря в мою сторону, вальяжно, изображая обыденность. Но сегодня он подмигнул мне, и это могло означать только ожидание скорого удовольствия. Его день рождения приходился на рождественские каникулы, которые он в основном должен будет провести у матери. В качестве прощального подарка самим себе мы решили поехать в «Тукан» после школы. Я была в предвкушении: видеть ангельское лицо Джека, стоящего посреди комнаты, обычно используемой для минетов и приемов героина, казалось мне фантастическим удовольствием. Этот контраст превосходно подчеркивал его мальчишеские качества.

Когда я подъезжала к заправке, где мы условились встретиться, уже смеркалось. Я увидела его, взволнованно расхаживающего взад и вперед с маленькой коробочкой в руках, повязанной ленточкой, будто он набирался смелости сделать предложение дежурной по станции. При мне были рыжий парик и наличные для консьержа. Если спросит удостоверение, можно будет просто сказать, что забыла, — он не откажется от денег. Но этого не потребовалось. «На час?» — предположил он, оглядывая мои искусственные волосы, сияющие электрическим оттенком, и громадные очки, закрывающие большую часть лица. Расположившись за прилавком, он курил и смотрел полицейское реалити-шоу. Однажды серию этого шоу снимали в участке Форда, но его вырезали из кадра. Этот случай до глубины души задел его чувства. Его друзья уже успели окрестить его «суперзвездой», когда злосчастная серия вышла в эфир. Когда она закончилась, он повернулся ко мне на диване и повторял «Нет, ты можешь в это поверить?» раз двенадцать, не меньше.

Я не позволила Джеку касаться ковров или постели в комнате. «Еще подхватишь вшей, подумай об этом», — предупредила я. Вместо этого я велела ему снять всю одежду и лечь поперек столешницы в ванной, так чтобы пенис свисал в раковину, а ягодицы оказались под краном.

«Странно это», — заметил он не столько осуждающе, сколько объективно оценивая свое положение. Он было лег лицом на стойку, но тут же отпрянул и подложил под голову ладони. «Тут липко».

«Переживешь», — я открыла кран и он тут же сжался. Я стала аккуратно мыть его дырочку, отчего он засмеялся.

«Щекотно?» — спросила я, слегка нажимая кончиком пальца, отчего он проник на пару сантиметров внутрь.

Он кивнул. Я закончила мыть и, вытерев все насухо, нагнулась и принялась делать ему первый в его жизни анилингус. Ни звуком, ни движением он не показал, нравится ему это действо или пугает, но когда я перевернула его, он был исключительно тверд, и мне потребовалась лишь пара секунд обсасывания кончика его члена, чтобы он спустил мне глубоко в горло. Минуту он неподвижно сидел в раковине, откинув голову на зеркало, и я на мгновение подумала, что он, возможно, чувствует себя использованным, развращенным; его оргазм кажется ему украденным, последовавшим за действиями, которые не в полной мере ему нравились. Но тут он спрыгнул на пол и потянулся за коробочкой, которую принес с собой. «Вот», — сказал он, смущенно протягивая ее мне. — «Это для тебя». Он выглядел таким взволнованным, что я испугалась, не решил ли он вручить мне обручальное кольцо, бриллиантовый браслет, или даже фианитовый, с расчетом что через четыре года мы поженимся. Он открыл коробочку, но внутри оказалась всего лишь пара золотых сережек. Я вздохнула с облегчением, что Джек ошибочно воспринял как неподдельное счастье.

«Они такие чудесные». — Я залилась краской. — «Честно. Они просто совершенны, их можно носить с чем угодно».

Часть меня, которая раньше опасалась связей в повседневной жизни между мной и Джеком, которая раньше задалась бы вопросом, не были ли эти серьги семейной реликвией, или собственностью его матери, которая могла заметить пропажу и рассказать о ней Баку, больше не волновалась о таких мелочах: длительные повторяющиеся встречи без последствий убедили ее. «Тебе нравится?» — Джек забросил удочку.

«Я их люблю». — улыбаясь, ответила я.

«И меня любишь?» — лукаво закончил он, широко улыбаясь. Я наклонилась, схватила ртом его член, и стала невнятно бубнить. Он засмеялся, отталкивая меня.

«Чего?» — улыбалась я. «Ты разве не понял?» Из-за нескольких секунд, которые я касалась ковра, еще несколько дней у меня была сыпь на коленях.

* * *

Более насущным, чем сыпь, были проблемы в отношениях Джека и Бака. Для начала, оценки Джека были ни к черту, — Бак посетовал, что тот совсем запустил этот семестр, как будто у него что-то на уме, что мешает ему сконцентрироваться. «Но в английском у него замечательные успехи», — заметила я.

«Ну», — подмигнул Бак, — «Это потому что у него замечательный учитель».

Джек, несмотря на собственную выдумку с притворным флиртом, теперь вел себя весьма агрессивно каждый раз, когда Бак настаивал на уединении со мной. Если Бак включал фильм, он просил Джека идти в свою комнату делать уроки. Иногда он даже накрывал обеденный стол на двоих, а Джека отправлял есть на кухню. «Нам нужно поговорить о взрослом», — настойчиво говорил он, выдворяя Джека, который рассерженно хлопал дверью в знак протеста. Самый неприятный инцидент произошел через несколько дней после посещения трактира. За обедом Бак преподнес мне рождественский подарок — серьги с довольно недешевыми алмазами. Джек тут же увидел, что в потенциальной дуэли, на фоне этого подарка, его меч выглядит куда скромнее.

Пытаясь его подбодрить, я вежливо подчеркнула непрактичность подарка. «Я не могу взять это домой», — уверила я Бака. — «Если муж их увидит, он точно станет задавать вопросы».

Бак пожал плечами. «Тогда одевай их когда приходишь». — С этими словами он встал и начал снимать мои серьги. Ими оказались те самые серьги, которые недавно подарил Джек.

Тот вскочил, громко оттолкнув стул, бросил вилку на пол и, яростно топая, захлопнул за собой дверь в свою комнату. «Какого черта?» — удивился Бак, но не остановился, — он был слишком занят надеванием на мои уши своего подарка.

Только из-за депрессии Джека, последовавшей за этой неприятностью, я согласилась встретиться с ним один раз во время каникул. За два дня до Рождества я два часа ехала в город, где жила мать Джека со своим новым мужем и его двумя сыновьями семнадцати и девятнадцати лет, которых Джек, видимо, ненавидел достаточно, раз предпочел жить с Баком. По плану мы должны были встретиться в торговом центре, в одном из туалетов для инвалидов. Джек рассказал, что один из его сводных братьев некоторое время использовал такой для быстрого траха со своей подружкой. «Он, похоже, романтик», — пошутила я. Это было смелым решением, но я надеялась, что нам поможет предпраздничная суматоха, когда охрана будет занята только тем, как бы уберечь товар, вместо того чтобы ловить парочки в туалетах. Даже если нас застукают, — рассудила я, — они ничего не смогут доказать. Я могу сказать, что Джек увидел меня, когда я входила в туалет, и зная, что мне можно доверять, постучал, желая рассказать о личных проблемах. Не думаю, что у них считается легальным иметь в туалетах камеры. Так что не будет никаких законных доказательства того, что мы трахались у сушилки, а не разговаривали по душам.

Я купила кофе со льдом и присела на скамеечку около туалетов. Увидев, как он входит через главный вход, я зашла в комнатку и заперла за собой дверь. Я готовилась к худшему: что прежний посетитель был жирдяем на скутере, который не совладал с чиз-догом из ресторанного дворика. На всякий случай я вынула маленькую бутылочку лизола и опрыскала им углы.

Раздался условленный стук: один короткий удар. Я подошла и отперла дверь, встав сбоку, так чтобы оставаться вне поля зрения для наблюдателя снаружи. Дверь распахнулась и Джек вошел. Заперев дверь, он, не медля, развернулся, чтобы впиться мне в губы. Прошло почти полторы недели с момента нашего расставания — самый большой срок с тех пор, как мы увидели друг друга в первый раз. Бедное, отчаявшееся создание, ему сейчас было не до прелюдий. Меньше чем за минуту он расстегнул молнию и спустил штаны. Я прислонилась к раковине и выпятила к нему зад. Войдя внутрь, он вздохнул, втягивая воздух возвращения домой, и уткнулся лицом в мою шею, потираясь щекой о мои волосы. Все закончилось даже быстрее, чем обычно происходит опорожнение кишечника в этой комнате.

После этого его губы, задыхаясь, зашептали мне в ухо: «Подождем чуть-чуть и давай еще раз, хочешь?» Конечно я хотела, но я также волновалась, как бы не образовалась очередь: чем больше мы здесь находимся, тем больше шанс, выйдя наружу, предстать перед аудиторией.

«Нам нельзя тут задерживаться», — предупредила я. — «Придется потерпеть, пока не вернешься домой к папе».

Лицо Джека мгновенно окаменело, как будто его жутко обидели. «Ты же не виделась с ним, пока меня не было?» — в его вопросе прозвучала оскорбленность.

«Нет, разумеется. Сказала ему, что слишком занята семейными встречами, чтобы приходить». Я игриво ткнула Джека в бок и он засмеялся с облегчением.

«Отстой», — добавил он, качая головой. — «Отец на тебе свихнулся. Раньше ему было все равно насчет женщин. Я знаю, он считает тебя действительно красивой, но я не думал, что он на тебя так западет». Джек застегнул штаны, и помолчав в нерешительности, добавил: «Он все время о тебе говорит».

Я мягко притянула его за воротник футболки, наклонив голову набок; мои волосы упали на правое плечо, и я знала, что это выглядит привлекательно. «Джек», — успокаивающе обратилась я к нему, — «Он и понятия не имеет, кто я такая. Он меня совершенно не знает».

После этих слов Джек улыбнулся — сначала неуверенно, потом все шире и шире. «Ага», — кивнул он. — «Вот уж точно, не знает». Последний страстный поцелуй, наши жаждущие языки сплелись, заставляя нас задыхаться, и я отперла дверь. Мы решили, что если там кто-то окажется, я попробую отвлечь его внимание, спросив где мне найти магазин, а в это время Джек незаметно выскользнет наружу. Но за дверью поджидала согбенная старушка с ходунками.

«Сюда», — негромко направила я ее, пряча Джека за спиной, — «Позвольте, я вам помогу». Пока я, как заботливый гражданин, помогала ей пройти через двери, худенький подросток просочился мимо и исчез.

* * *

На Рождество Форд завалил меня подарками, и я было уж начала подозревать, что у него тайный сговор с Джеком. Здесь были все прелестные принадлежности будуара — от атласных стрингов до кружевных бюстье с вызывающими вырезами. Мне, конечно, не терпелось предстать в этом великолепии перед Джеком. «Форд!» — только и могла я восклицать при каждом новом разрываемом пакете. На этот раз в моем голосе было искреннее ликование, я представляла как упадет челюсть Джека. «Какая ты скверная». — Он плотоядно ухмыльнулся, поднося ко рту стакан с виски. Кубики льда в нем стукнули.

Примерка была неизбежностью, я это знала, так что предварительно проглотила несколько таблеток успокоительного с клюквенной мимозой. Форд взялся за приготовление индейки во фритюре, так что весь вечер у меня не было никаких обязанностей, кроме как не забывать отирать Клинексом текущие слюнки и временами служить Форду в роли надувной куклы, чтобы поддержать его праздничное настроение. После обеда мы оба завалились спать: Форд из-за триптофана, а я из-за более сложного коктейля химикатов в моем организме. Проснулась я от его шуток со взбитыми сливками, первоначально предназначавшимися для тыквенного пирога. В голове царил полнейший сумбур. Мне удалось нацепить на себя костюм французской горничной (Форд дополнил его маленьким розовым венчиком из перьев, которым мне нужно было щекотать его член), представляющий собой трусики и бюстгальтер. Подыгрывая, я стала сыпать несвязными фразами, выученными в колледже (Peux-tu m’aider?[10]). Пожалуй, вот и все, что я запомнила об этом праздновании рождения Христа. Пробуждение было мучительным — меня одолевала жажда, которая всегда следует за ночью, которая стирается из памяти, оставляя только нескольких болезненных воспоминаний. Стертая память была моим подарком самой себе.

ГЛАВА 11

Этого никак нельзя было предвидеть. Утром воскресенья, предшествующего началу весеннего семестра, Джек позвонил и сообщил, что Бак уехал менять на машине масло. Чего мы точно не могли знать, так это того, что ожидание механика займет часы. Поскольку мастерская была всего в нескольких кварталах, Бак решил наведаться домой, пока машина в починке. Вместо громкого и протяжного механического лязга машины, которым Бак обычно извещал о своем приезде, что давало нам бесценные 30 лишних секунд, на этот раз он направился пешком напрямую в парадную. Ключ почти неслышно скрипнул в замочной скважине, отпирая герметично запертую входную дверь. Бак уже зашел в гостиную, когда мы услышали его насвистывание. В тот момент Джек был внутри меня, разложив на кухонном столе. Повсюду были разлиты оставшиеся после праздников соусы, размазаны остатки тыквенного пирога, которыми мы воспользовались как красками для тела. Мгновение мы таращились друг на друга, обездвиженные ужасом. Затем Джек соскочил на пол и надернул на себя футболку и шорты. Его боксеры остались валяться на полу за сушилкой. Я успела лишь натянуть лифчик, застегнув на три застежки, набросить блузку и подтянуть штаны. Когда фигура Бака появилась в дверях, его глазам предстала следующая картина: разбросанная повсюду одежда Джека, я, придерживающая незастегнутые на молнию джинсы, и последствия нашего буйного пиршества на столе. Когда его взгляд встретился с моим, я почувствовала, что мои руки, поддерживающие джинсы, начинают трястись.

Никто не проронил ни слова. Я могла видеть, как в голове Бака шевелятся мысли. Он знал, что только что увидел, но вместе с тем он не хотел этого видеть. Его мозг искал лазейку, надуманное оправдание, которое объяснило бы увиденное легко и просто.

Продолжая стоять, я похлопала себя по голому животу. «Уж извини за мой внешний вид», — сказала я. — «Расстегнула, чтобы проветриться. Нужно подышать после обжорства».

Прошли несколько секунд, в течение которых он не проявил никаких эмоций. Казалось, он решал, играть ли в мою игру. Его левый глаз задергался, как будто он смотрел застопорившееся слайдшоу: глаз пытался найти следующий кадр, но картинка все мигала и мигала, не меняясь. Он окинул взглядом шею и ключицы Джека, измазанные едой, потом посмотрел на стол и, наконец, снова на мои расстегнутые джинсы. Паззлы упрямо складывались в картину, которую Бак сильно не хотел признавать.

«Ты уж точно не объедалась», — произнес он. На его лице не было и тени улыбки, он еще не совсем принял решение.

Что я еще могла сделать? Я подошла к Баку и обвила руками его шею (мое самое большое проявление внимания к нему за все время). Почувствовав, как его густые волосы на жилистой груди щекочут мою щеку, я сжалась. Он будто заботливо выращивал этот мех, выставляя его днем на солнышко, чтобы тот фотосинтезировал и плодился. «Как хорошо что ты дома», — промурлыкала я шепотом, зная что Джек все равно услышит. Впрочем, я надеялась, что он все понимает и испытывает благодарность за мою жертву, которую я принесу на алтарь кровати Бака ради того, чтобы наши авантюры могли продолжаться. — «Мы с Джеком просто тут перекусили, пока ждали тебя. Я не могу слишком задерживаться, но, может, мы проведем сегодня немного времени вместе, если ты свободен… Я бы наконец вручила тебе рождественский подарок».

Нужно отдать должное Баку, — он был не из тех, кто получив власть, сидит сложа руки. Он тут же обнял меня за талию и замешательство на лице сменилось плотоядным вожделением. «Конечно», — улыбнулся он. Я опустила взгляд: его штаны совершенно беззастенчиво топорщились, как будто он только что выдернул шнур, выпускающий газ. — «Я начал уже думать, когда же увижу тебя снова».

С этими словами он взял мою руку и повел в спальню, и наше компромиссное рандеву началось. Мои джинсы были расстегнуты, и он мгновенно спустил их. Его воображение интерпретировало каждую деталь как знак, даруемый ему провидением. Не прошло и секунды, как он стащил джинсы донизу и опустился на колени. Я почувствовала, как его язык коснулся промежутка между лобком и ногой. Я зажмурилась от напряжения — ощущение было как от касания мокрой и склизкой жабы, а не человека. Нет, лучше без всяких прелюдий, нужно его поторопить. «Бак», — сказала я, собрав волю в кулак, — «Я больше люблю сразу к делу». Он посмотрел на меня снизу-вверх, немного сконфуженный. Тогда я решила взять инициативу в свои руки. Я опустилась на пол, сложившись в позу зародыша, но так, чтобы все еще можно было в меня войти. В этой же позе я переживала последнее пищевое отравление, когда валялась на полу ванной, стараясь облегчить мучительные судороги.

«Ты такая красивая», — выдохнул он, и его грубые ладони стали ощупывать мои ягодицы.

«Я хочу чтобы ты вошел в меня» — сказала я, и тут же поняла, что получилось очень фальшиво, будто я пыталась убедить саму себя. Закончить начатое все-таки было надо, так что я выдавила из себя еще одну фразу сквозь зубы: «Прошу, не заставляй меня ждать еще дольше». Мне подумалось, что нужно бы было подготовиться получше, прежде чем раздеваться. Можно было попросить минутку уединения, чтобы, укрывшись в туалете, прополоскать рот лосьоном после бритья, чтобы одурманиться спиртом прежде, чем он засунет мне в рот свой язык.

«Твоя воля — закон для меня», — прошептал он. Где-то в глубине горла появились позывы рвоты, но я смогла подавить их, беззвучно рыгнув. Он быстро снял рубашку и брюки, при этом каждый звук наполнял воздух мучительным осознанием того, что мы еще даже не начали. Послышались пара шлепков рукой по телу, и мне пришло на ум что, наверное, также он заводит свою газонокосилку, дергая за шнур: раз, два. Наконец, он с облегчением и немного самодовольно опустился позади меня на колени. «Хорошо. Я готов».

Возможно, я бы рассмеялась, если бы не два настырных пальца в моей вагине, которым я не в силах была сопротивляться. «Позволь мне немного увлажнить тут», — произнес он. Моя немая от скорби плоть ощутила приближение его дыхания. Я едва сдержалась, чтобы не лягнуть его в челюсть.

«Не надо!» — воскликнула я, и в моем голосе прозвучали интонации прохожего, просящего самоубийцу на крыше не совершать последний шаг. «Извини», — добавила я, оправившись, — «Мне такое претит». Мысль о том, что его язык коснется моих половых органов и навсегда осквернит их — ужасала. Я уже представляла, что места, где он коснется меня, станут сначала мокрыми от его слюней, а когда она начнет высыхать, то будет стягивать кожу.

«Тебе нужны лубриканты?» — спросил он. «У меня, вроде, есть тут где-то».

«Бак», — сказала я, обращая к нему лицо с выражением возбуждения, какое только мне удалось соорудить. Мельком я увидела свое отражение в зеркале в полный рост: слишком широкая неестественная улыбка во все зубы. Должно быть, я бы могла произвести впечатление переигрывающего актера пьесы на какой-нибудь патетической постановке. Но нужно было выдать желание поскорее закончить за нетерпение начать. — «Заткнись и вставляй».

Он кивнул и положил руку мне на спину, второй направляя себя то влево, то вправо, пока наконец ему не удалось сделать это.

«Все нормально?» — поинтересовался он. Я стала двигать тазом, наполовину стараясь вытолкнуть его прочь, наполовину впустить внутрь. Я напомнила себе, что было поставлено на карту: он должен считать что я хотела его, и ни в коем случае не должен догадаться, что я пришла к Джеку. Я принялась издавать стоны, издевательски похожие на типичный саундтрек порно-фильмов. «Экая ты игривая!» — воскликнул он. Через несколько минут добавил: «Невероятно!» Затем огласил очевидное признание: «Я мечтал об этом с тех пор как увидел тебя».

И только тогда, когда его толчки стали резкими и лихорадочными, а руки стали тянуться все дальше и дальше, в попытке найти опору, чтобы проникнуть в меня еще глубже, я наклонила голову вбок и заметила, что дверь осталась раскрытой настежь. Почему Бак не закрыл ее? Неужели чтобы Джек услышал нас? Если так, то в чем были мотивы такого поступка? Либо он в приступе развратной гордости хотел, чтобы сын знал о его сексуальной победе, либо это было связано с тем, что Бак увидел, придя домой. Тогда это значило бы, что задним умом он все еще держал в уме то, что увидел.

Позади меня раздалось громкой хрюканье: это Бак приближался к кульминации. Он издавал первобытные рыки, как будто морпех, преодолевающий последние препятствия во время учений. Он сбавил обороты, теперь толчки стали хаотичными, а периоды между ними больше, словно он после каждого раза перезаряжался. Продолжая смотреть в дверной проем, я увидела, без всякого сомнения, кончики спортивных белых носков Джека. Он думал, наверное, что из-за двери их не видно. Я в бессилии закрыла глаза.

«Джек…» — прошептала я беззвучно, и ужас от возможных последствий заставил меня сжать кулаки, вцепившись ногтями в пол. Я немедленно стала прокручивать в голове разговор, который нам предстоит: «У меня правда не было выбора, Джек. Твой отец увидел нас вместе, и меня, с расстегнутыми штанами. Если бы я не сделала это, то сейчас бы уже была в тюрьме».

Белые носки выжидали за дверями до самого конца, пока Бак не испустил громкий протяжный вопль, скорее похожий на звук животного, готовящегося чихнуть. Внезапный шум испугал меня, отчего моя голова дернулась вверх, и взгляд уперся в полку над кроватью, где были расставлены трофеи по боулингу. Когда я снова обернулась, Джека уже не было.

Я не оставляла надежду, что мы выкрадем момент для прощания, неважно насколько краткого. Момент махнуть рукой и бросить украдкой фразу. «Мне жаль», или даже глупое «Я тебя люблю». Сейчас я была готова даже на это. Но мы вышли, а его дверь оказалась закрыта. Если бы можно было найти предлог, чтобы увидеть его. Но даже найди я его, велика вероятность, что Джек лежит сейчас на кровати и плачет в истерике. Конечно, в таком состоянии, он может начать громко меня обвинять. Так что вместо этого рискованного шага я позволила Баку поцеловать меня на прощание в шею. «Ты божественна», — он залился краской. Я повернулась и открыла дверь чтобы выйти. От звука поднимающейся гаражной двери, когда я включила машину, я почувствовала, что меня предали. Где был этот звук час назад, когда он пришелся бы так кстати?

«Эй…» — позвал Бак. — «Можно тебя попросить подвезти меня до техсервиса?»

Я опустила стекло и выглянула наружу. «Извини, не могу. Если мой муж заметит тебя в машине, пустит тебе пулю промеж глаз». С этими словами я подняла окно и резко тронулась с места.

* * *

Посреди ночи меня разбудил гулкий звонок телефона Джека, раздававшийся из сумочки подле кровати. Форд храпел рядом и даже ухом не повел. Пару мгновений я смотрела на него, держа в руке светящееся устройство. Его расслабленная челюсть отвисла и выглядела отрешенно, левая рука подложена под голову, открывая взору густые заросли подмышкой, поднимающиеся из тела подобно джунглям Амазонии. Я выключила вибрацию на телефоне и затем еще почти час сидела и смотрела, как загорается и потухает экран, когда Джек безуспешно пытается снова и снова дозвониться. Это зеленое мерцание света оглушало сильнее, чем любая сирена. Казалось, Форд спит крепко, я почти поддалась соблазну выйти к бассейну и ответить — прошептать Джеку о том, что я предана ему, успокоить его. Мысли о гормонах, бушующих в венах Джека и превращающих его эмоции в ураган страстей, заводили меня сами по себе. Сейчас его разум выполняет приказы тела. Это чуть было не вытолкнуло меня прочь из дома, я уже всерьез составляла план, как буду пролазить в его окно, но риск попасться Баку второй раз, ночью, в комнате сына, охладила меня. В такой ситуации одной секс-взяткой не откупишься, каким энтузиазмом ее не приправь.

На следующий день первые два урока прошли для меня как во сне. Я дала ученикам задание написать сочинение о каникулах. Большинство управились минут за десять и затем достали телефоны и стали переписываться. Конечно, я не собиралась им мешать. На первом уроке большинство клевали носами, отвыкнув вставать в такую рань за последние три недели, которые они провели, играя ночи напролет в видеоигры, подаренные им на Рождество, и проводя ночевки у друзей. Второй оказался более бодрым.

«Когда мы будем обсуждать „Повелителя мух“?» — поинтересовалась одна девочка.

«Ну что ж, поговорим», — согласилась я. Внезапно мне вспомнилось ощущение сосископодобных пальцев Бака на моем плече. Кислый привкус тошноты подкатил к горлу, — мне представилась ртуть в градуснике, подставленном под горячую воду.

«Ничего подобного не случилось бы на острове девушек. Протыкать кабана копьем… в зад?» Она скривила мину, означающую, должно быть «Нет, благодарю», как будто ей предложили сыграть в игру, в которой она не имеет ни малейшего желания принимать участие.

«Ну-ну, конечно», — отреагировал Ламберт. Он был глуповатым ребенком, занимался тем, что писал в своем дневнике обличительные памфлеты о том, что девушки говорят, что мечтают о добром парне, но он-то знает что они те еще лгуньи. Один он такой молодец, которому не подходят сверстницы, не списывающие у него домашку. «Если бы вы оказались на необитаемом острове, то убили бы и съели друг друга за несколько дней».

Я вздохнула и принялась на автомате выдавать стандартный шаблон анализа литературного произведения. «Это интересная книга, которая открывает нам возможность подумать о том, какие варварские скрытые черты проявляются у нас в подобной ситуации». Я остановилась, ожидая что кто-нибудь переведет разговор на тему секса, и я смогу хоть немного ожить. «У вас бывают такие моменты когда вы чувствуете, что не можете себя контролировать?»

«Во время танцев, когда мы танцуем как животные», — отозвался один, и придуриваясь, изобразил вращение тазом. Я вздохнула еще раз, — он выглядел слишком взросло, как и все ученики, которые напоказ пытались демонстрировать на публике свой эротизм. По виду его верхней губы можно было предположить, что он уже бреется.

Второй вмешался. «А я — когда грызусь с родителями».

Мне мгновенно пришли на ум Джек с Баком. «Объясни, что ты имеешь в виду под „грызусь“?» — спросила я. «Что-то вроде… тебе кажется, что ты теряешь контроль?»

«В смысле», — он пожал плечами, — «Я никогда на самом деле не причиняю им вреда. Понимаете? Но время от времени…» — от воспоминаний о прочувствованной злости, его ладонь сжала кулак. — «Типа, хочется просто выбить из них все дерьмо. Я начинаю думать о том, чтобы задушить их».

«Ууу… ты псих?» — хихикнула одна девочка.

«Это не психопатия», — сказала другая, — «Пока ты не делаешь это на самом деле».

Неожиданная мысль уколола меня ледяной стрелой, пройдя до самого нутра. Никогда прежде Джек не звонил мне так настойчиво, как прошлой ночью, особенно, если знал, что Форд дома. Вдруг то, что он увидел тогда в спальне отца, подтолкнуло его на реальные действия? Вдруг он сделал что-то непоправимо ужасное после того, как я ушла? Теперь мне отчетливо вспомнилось, как он топнул, когда его отец разразился на всю спальню стонами. Если он убил Бака и скажет, что это я толкнула его на это, буду ли я считаться соучастником? Наверное, срок по такому обвинению будет посерьезнее, чем за секс с малолетним. Какая горькая ирония в том, что, возможно, я напрасно переспала с Баком, и теперь в любом случае придется отправиться в тюрьму за совращение или за убийство. На секунду желудок ухнул вниз: вдруг Бак сговорится с Джеком? Вдруг Бак оказался умнее чем я думала? Может ли быть так, что он все понял: и то что поймал нас с Джеком, и то что я пыталась откупиться, соблазнив его. Возможно ли такое, что он подкупил Джека обещанием какой-нибудь супер-дорогой игровой системы или машиной на 16-летие, чтобы тот позволил ему застигнуть нас двоих и позволить Баку один раз попользоваться мной перед тем, как тот вызовет копов. Но чувство вины и зависть оказались для подростковой психики слишком тяжелы и в тот вечер у них завязался жаркий спор, в котором он лишил отца жизни.

Мне нужно было тщательно обдумать это в более подходящем месте. Мы тут обсуждаем несдержанность, так почему никто не поднимет тему либидо, черт возьми?! «Таким образом, мы понимаем, что от гнева мы теряем над собой контроль», — резюмировала я. — «Есть ли еще ситуации, когда подобное происходит с вами? Отдаете ли вы отчет своим действиям, когда остаетесь наедине со своим другом или подругой?». Этот вопрос вызвал нервные смешки.

«Я уверена, что если бы когда-нибудь встретилась со своим любимым певцом, то сделала бы все, что он захочет», — призналась одна девочка.

«Ха, только это незаконно», — усмехнулась ее подружка.

«Ну и что», — рассмеялась первая. — «Я бы сделала так, что тюрьма стоила бы времени со мной».

Я задалась вопросом: стоило ли все, что у меня было с Джеком того, что я могу оказаться сегодня в тюрьме? Я получила от него все, о чем могла только мечтать, и он хранил это в тайне, насколько мне было известно на этот момент. Но никакие воспоминания не будут адекватны мучениям без шанса встретить мальчишек в тюрьме. Когда раздался звонок, я не сдвинулась с места. В кафе сейчас обилие высокоуглеводной еды, повсюду бесформенные спортивные костюмы, напоминающие цветом дорожные конусы.

Мне живо представился наихудший сценарий: Джек не появляется на уроке. Я представила, как он сидит дома над трупом отца и плачет, пытаясь придумать, как скрыть улики. Но внезапная отлучка с рабочего места будет выглядеть слишком подозрительно. Я не могу внезапно вернуться домой точно в то же время, когда Джек не пришел на урок. Как бы мне не было трудно, я должна вытерпеть оставшиеся уроки и только после окончания учебного дня, уединившись в своей машине, я смогу позвонить Джеку. Нельзя не учесть, что если он убил Бака и полиция об этом знает, то наверняка, его прослушивают. Нужно будет говорить крайне строго. Для начала я спрошу, почему он не был сегодня в школе. Ничего больше. Звонок с подобным вопросом — лишь проявление ответственности учителя, ничего более. И никто не докажет, что это я дала ему мобильник.

Но Джек появился. Под глазами у него были синяки, как у человека, проведшего бессонную ночь, терзаясь неизвестностью. «Джек», — позвала я его из-за учительского стола. Меня встревожило, как жалко прозвучал мой голос, и как неуверенно я ожидала, что же скажет Джек. Мне это положение совсем не нравилось. Не обратив на меня никакого внимания, он прошел мимо. На нем была мятая рубашка и спортивные штаны, — наверное, он спал не раздеваясь. Я отметила про себя, что нужно достать из сумочки ментоловые леденцы — он, конечно, забыл почистить зубы.

Джек добрел до своего места в заднем ряду и сел, уставившись в пол с угрюмым видом. С этим обиженным видом, он некоторым образом походил на младшеклассника, и я позволила себе некоторое время полюбоваться на его сердитый вид. Он выглядел как ребенок, у которого отобрали игрушку. Его возмущенный вид был хорошим знаком — если бы он убил отца, то едва ли вообще добрался бы до автобуса этим утром, не говоря о том, что скорее всего, выглядел бы обеспокоенным, виноватым, стремящимся немедленно поговорить со мной наедине. Вместо этого он игнорировал меня. Он решил наказать меня за то, что я уступила Баку. В конце концов я поднялась и неторопливо подошла к его парте. «У меня тут эссе, которое ты сдал в конце прошлой четверти», — произнесла я. — «Можешь остаться после уроков чтобы мы обсудили его?» Он почти незаметно кивнул и снова уставился вниз с еще более хмурым видом, что должно было означать, что он не намерен смягчаться. Я была довольна и этим. Как только урок закончится, я сотру эту надутую мину с его лица.

Когда пятьдесят долгих минут подошли к концу и школьники, освобожденные звонком, разошлись, я выхватила из сумочки ключи и, заперев дверь, стала торопливо раздеваться. На мне был бюстгальтер в стиле французской горничной, — тот самый, что мне подарил на рождество Форд. «Джек», — сказала я, и голос прозвучал слишком официально, — «Мне очень жаль, что я не могла ответить тебе прошлой ночью. Мой муж на самом деле полицейский. Если бы он застал меня ночью, разговаривающей по телефону, неважно с кем, у него появились бы подозрения. У копов куча возможностей. Он бы стал следить за мной. Тогда я больше не смогла бы приходить к тебе. Не смогла бы встречаться с тобой в любом другом месте. Не смогла бы ничего». Я подошла к своему столу и стала освобождать его от всего что на нем было, оставив только маленькую настольную елочку.

Я постаралась повернуться к Джеку спиной, чтобы он мог видеть мои стринги, пока я говорю. Не важно, насколько он зол, разве может он отказаться от такого зрелища? Может ли любой гетеросексуальный 14-летний мальчик?

«Подумай, в каком положении мы могли оказаться, если бы я не сделала того, что сделала». Джек упрямо не желал менять выражение лица. Я поняла, что нужно разделить долю вины. «Между прочим, ты не оставил мне много вариантов», — заметила я. — «Сам сказал мне, что он ушел на несколько часов».

Брови Джека недоверчиво поползли вверх. «Так это моя вина, что ты с ним переспала? Я понятия не имел, что он придет так рано. Он всегда уходит на полдня, когда отвозит машину в ремонт».

Я слегка дала задний ход. «Я не виню тебя. Просто напоминаю, что ты думал, что у нас будет больше времени, чем оказалось».

Еще прежде, чем он начал говорить, я поняла, что просчиталась: он был слишком зол, чтобы чувствовать какое-либо раскаяние. «У тебя был с ним секс!» — воскликнул он. — «Ты спала с моим отцом. Ты даже не дала ему слова сказать». Джек стал расхаживать из стороны в сторону, и меня охватила нешуточная тревога. Сейчас не лучшее время, чтобы он так разволновался, да еще в школе. Одно случайное слово, брошенное каким-нибудь прыщавым ботаником в коридоре, и он сорвется. Потом, в кабинете директора, куда его приведут, ошеломленные его нетипичным поведением, он растеряется и выдаст все напрочь. «Может, он даже не думал ни о чем таком. Но ты стала вертеться перед ним. Ты сама хотела этого. Я слышал все, что было в спальне. Тебе нравилось это!» Джек направился к двери и я не стала ему препятствовать — все равно она заперта. Он несколько раз дернул ручку, и видя что она не поддается, раздраженно пнул дверь. «Выпусти меня». Он не повернулся ко мне, говоря это.

Мне нужно было срочно придумать план перемирия. Я смягчила тон, добавив новую нотку извинения. «Он видел меня со спущенными штанами, Джек. Мозг человека может поразительно иррационально все отрицать, но для этого должны быть хоть какие-то основания. Останься я на вечер с ним, чтобы посмотреть телек, — это слегка польстило бы его самолюбию, но не более того. Этого недостаточно, чтобы заставить его забыть о вопросе, что я делала полураздетая наедине с его сыном-подростком».

Я сняла бюстгальтер и назвала Джека по имени. Кажется, прошла вечность, прежде чем он повернулся ко мне лицом. «Подойди сюда», — позвала я.

Джек уставился в пол. «Ты теперь все время будешь трахаться с ним?» — спросил он.

Я не сдержала вырвавшийся короткий смешок. «Я бы предпочла чтобы меня опрыскали перцовым спреем против медведей, чем снова прикоснуться к твоему отцу». Осторожно, балансируя на шпильках, я взобралась на стол и стала на колени. «Ты идешь?»

«Он будет хотеть этого все время».

«Ну что ж, это не значит, что он это получит. С этого момента мы будем осторожнее. Мне придется сократить времяпровождение с тобой, когда он дома. А когда мы с ним в следующий раз увидимся, я скажу, что произошедшее было слишком поспешным решением, и нам нужно притормозить, чтобы я все обдумала». Джек кивнул, но все еще продолжал стоять у двери.

«Иди ко мне, я хочу позволить тебе сделать кое-что особенное». Я хотела было сказать, что это будет эксклюзивно для него, но это означало бы, что я подразумеваю свои отношения с Фордом, а сейчас говорить о моих отношениях с кем-то еще было не лучшей идеей. Но я желала показать, что иду на что-то из ряда вон выходящее. Отбросив секундные сомнения, я решила что оно того стоит. «Я не делаю этого даже со своим мужем», — добавила я. Конечно, это было не совсем правдой, я иногда прибегала к этой мере, когда нужно было заставить Форда безоговорочно доверять мне, но упоминать об этом было бы не более убедительно, чем имитировать бодрость, ходя во сне после дозы барбитуратов.

Ставка сыграла. Он прошествовал к столу и резко бросил рюкзак на пол, как вернувшийся с войны солдат, роняющий вещевой мешок при входе в дом. Расстегнув штаны, он спустил их до колен вместе с боксерами. «Забирайся сюда ко мне», — воодушевленно сказала я. Я повернулась и начала облизывать его член, смачивая его со всем усердием. Потом я присела на его пенис, позволяя ему проскользнуть в мой анус, прежде чем самой опуститься на четвереньки и приготовиться быть трахнутой на учительском столе. Я никогда не была в восторге от таких экспериментов, но с Джеком, я полагала, это будет намного приятнее, за счет удовольствия от его удивления и наслаждения, испытываемого в первый раз.

Я заблуждалась. Джек не был ни осторожен, ни внимателен, и не издал ни звука за все время — ни стона, ни единого признака того, что он благодарен мне за мою рабскую подчиненность его воле. Может, по своей наивности, он не знал об испытываемой мною боли, а может, наоборот, прекрасно все понимал и желал отплатить мне за собственные страдания, перенесенные за последние 24 часа. Так или иначе, его немой гнев был подлинным наказанием. Впервые за время наших отношений я мечтала чтобы все закончилось поскорее.

Когда он закончил и выскользнул наружу, на том месте осталось немного слизи и крови, которую я вытерла «Клинексом». Стерев остатки, я достала еще одну салфетку и приготовилась подложить ее между ягодиц, чтобы сперма не протекла и не запачкала штаны. Слишком поздно я заметила, что Джек зачем-то копается в портфеле. Когда я наконец оглянулась посмотреть что он делает, он уже направил на меня свой смартфон. У меня не было возможности прикрыться или увернуться, когда убийственно громкий щелчок камеры разнесся по комнате. Он запечатлел меня полностью обнаженную, с раздвинутыми ногами.

«Очень смешно, Джек. Но сейчас придется это удалить. И лучше сейчас, дай мне». Я протянула руку, указывая на телефон.

«Я это сохраню», — заявил он. — «Я должен иметь больше, чем он».

«Прекрати, Джек. Ты имел меня тысячу раз, а он только один. Вспомни обо всем, что мы делали вместе. А с ним я только лежала одну минуту и смотрела на стену, думая о том, что нужно купить в магазине». Но Джек, похоже, был не в настроении торговаться, даже после сексуальной концессии, предоставленной ему посреди учебного дня. «Ну ладно», — согласилась я. — «Сохрани это». Все равно когда я найду способ ее удалить, это лишь вопрос времени.

Когда Джек покинул класс, я распахнула все окна и проветрила помещение, но запах выплеснутых гормонов продолжал витать невидимым облаком на протяжении всех оставшихся уроков. Тревор, которого Дарси бросила во время каникул, поглядывая на нее, стал зачитывать свое сочинение, прозрачно намекающее на суицидальные намерения. Когда урок подошел к концу, он в поисках советника направился ко мне, пока я пыталась поудобнее устроиться на стуле. Хотя боль от холодной ярости Джека все еще отдавалась в теле, она напоминала об искуплении. Надеюсь, он считает что заставил меня должным образом покаяться, и теперь все вернется на свои места.

Я подала Тревору салфетку, такую же, какая сейчас была приспособлена у меня между ягодиц и напоминала о себе влажностью от впитавшейся спермы. Внезапно дверь распахнулась. Я испугалась было, что это окажется Джек, и увидев меня с Тревором, решит что я кручу романы и с другими учениками. Но тяжелые шаги и шумное дыхание сняли мое беспокойство. Переваливаясь, в комнату вошла Джанет.

Она запрокинула голову чтобы рассмотреть Тревора через свои бутылочные окуляры очков. «Кхе, кажется кто-то провалил тест», — прокаркала она.

Игнорируя ее, я повернулась к Тревору и обратилась к нему со всем драматизмом, которого он мог ожидать от меня. «Если я беспокоюсь о том, что ты можешь повредить себе, то по закону я обязана сообщить об этом», — сказала я. «Так вот, мы оба сейчас знаем, что она не стоит того, чтобы страдать из-за нее. У тебя в жизни будет множество девушек, Тревор. Да, сейчас тебе больно», — мои ягодицы сочувствующе сжались, — «Но боль эта — временна. Все, что я сейчас должна знать — будешь или нет ты в порядке до тех пор, пока я не увижу тебя завтра в классе».

Он вздохнул и уставился на стену. «Хорошо», — ответил он. — «Буду держаться до завтра».

«Вот и хорошо», — заключила я, кладя руку ему на спину и провожая к двери. На мгновение я испугалась, что шарик ткани выпадет на пол из своего убежища подобно снесенному магическому яйцу, на которое Джанет и Тревор уставятся в недоумении. «Будь к себе добрее», — прошептала я ему. — «Иди домой и передерни на порно в интернете. Погляди на других рыбок, их много в этом океане. Особенно с пластическими операциями». Он смущенно усмехнулся и шмыгнул носом.

«Спасибо, миссис Прайс». Я кивнула и закрыла за ним дверь. Повернувшись, я обнаружила Джанет, склонившуюся над моим столом, облокотившись на него локтями. Ее голова была сейчас точно в том же месте, где недавно член Джека проник в мою прямую кишку.

«Я хочу с тобой поговорить», — победоносно объявила она. — «Розен официально больше не заноза в моей заднице». На какой-то момент я испугалась от неожиданной проницательности этого заявления, но тут же поняла что это просто совпадение.

«О, чудно. Теперь вам, конечно, куда комфортнее». Я улыбнулась.

«Он сказал, твои отчеты показывают что я… погоди, сейчас посмотрю как там точно говорится. А, да, — демонстрирует улучшения». Она наставила на меня палец и погрозила им. «Пока ты не вмешалась, он только и разбрасывался выговорами, последними предупреждениями и подобным говном». Ее правая рука сжалась в тестоподобный кулак; она стукнула по парте. «Черта с два», — почти надрывно выругалась она, — «Ты тут единственный человек, кто заслуживает, чтобы работать».

С неожиданной быстротой она бросилась ко мне и прежде чем я успела увернуться или закрыться, заключила меня в тесные, слегка кислые объятия.

«О, вы очень любезны, Джанет».

Разомкнув связь, она наградила меня довольно крепким шлепком по руке. «Признаться честно, когда ты пришла, я думала, что что-то в тебе не так. Ты не походила на либералку, у которой обливается сердце за мир во всем мире. И непохоже, чтобы ты нуждалась в деньгах. Я не могла врубиться, почему кто-то такой как ты мог решиться проквасить свою молодость в этой пыточной». Я нервно улыбнулась и позволила ее руке старушечьим жестом погладить мое лицо. «Но ты просто хороший человек. Уникальный. Мир катится в дерьмо, и очень быстро».

Она направилась к двери, потом остановилась, чтобы неодобрительно помахать рукой перед носом. «Кстати говоря, вонь от этих детей невыносимая. Несет, как будто здесь раздевалка».

Я открыла дверь и придержала ручку, лучезарно улыбаясь: «К вечеру воздух становится слегка затхлым».

ГЛАВА 12

Хоть я и избежала опасности загреметь в тюрьму из-за заминки с Баком, секс с Джеком определенно изменился не в лучшую сторону. Легкомысленная жизнерадостность больше не струилась из него как из обильного источника энергии. Это было моей любимой особенностью наших отношений и я все бы отдала, чтобы вернуть ее. До того инцидента случайный зритель, просматривая запись с камеры, направленной на лицо Джека во время полового акта, мог бы решить что тот прыгает на батуте: его волосы, колышущиеся, словно под водой, в сочетании с бессловесным восхищением на лице, когда он был на мне, — все это легко могло ввести непосвященного в заблуждение. Сейчас в нем была только угрюмая решительность, нацеленность. Когда он вставлял, то делал это в сосредоточенном молчании, глядя так, как будто без его непосредственного надзора наши тела никак не соединятся друг с другом. Во время акта он щурил глаза, словно слесарь, выполняющий напряженную работу на станке. «Не хмурься», — все время приходилось напоминать мне. — «От этого будут морщинки».

Я подумала, что добавив к сексу некоторые атрибуты и игрушки, я добьюсь столь необходимой раскованности, но не тут-то было — мое возбуждение складывалось из противопоставления невинности Джека его просыпающейся чувственности. Вибрирующие кольца для члена может и вызывали его интерес, но в ущерб моему собственному. Если запросы Джека начинали становиться более взрослыми и прагматичными, это было так же ужасно для меня, как и взросление его тела.

Таким образом, выдумываемые мной изыски оказывались рутинными извращениями, которые проистекали из искажения чего-то здорового. Я пыталась одевать его в старые костюмы для Хэллоуина и спортивную форму, пока ублажала его, — больше всего мне нравилась футбольная форма, давно ставшая ему маленькой. Она едва держалась на нем, член высовывался из шорт, как чертик из табакерки, небрежно засунутый обратно в тесную коробку после того, как выскочил наружу.

Но ничто не могло вернуть Джеку его былой непринужденности, которой я добивалась. Вскоре я поняла, что проблема была не только в нас. То как он вздрагивал при малейшем постороннем шуме, когда мы были наедине, его взгляд, направленный на входную дверь, все эти тревожные признаки, которые я замечала во время секса, говорили о том, что катастрофа по вине Бака не прошла без следа. Она наградила Джека посттравматическим расстройством, мешавшим нам отрываться на полную. Я не чувствовала, что мы с Джеком оставались наедине. Каждую секунду злобно ухмыляющийся толстый призрак Бака давил на нас своим незримым присутствием, угрожая навсегда задушить все лучшее в наших с Джеком отношениях.

Нужен был совместный акт возмездия, который удовлетворил бы нас обоих и показал бы Джеку, что его отец не имеет над нами никакой реальности власти. Я точно знала, чего Джеку хотелось больше всего: дать понять отцу, что он единственный, кто удовлетворяет меня сексуально. Увы, было решительно невозможно продемонстрировать Баку какие фантастические оргазмы я получаю с его сыном. Однако в эту пятницу я с восторгом поняла, что кое-какой намек мы можем устроить.

«Джек», — раскрасневшаяся и счастливая, обратилась я к нему. — «Давай напоим твоего отца до отключки сегодня вечером».

Неожиданно для меня, Джек заколебался, и мне пришлось ответить на целый ряд вопросов, и он согласился только после того, как я уверила его, что на следующий день Бак не будет чувствовать себя плохо. «А он не догадается что произошло?» — допрашивал он меня, словно был дотошным инспектором, а я просила разрешения на строительство, не соответствующее требованиям городского планирования. Каждая мельчайшая деталь подверглась рассмотрению, прежде чем он поставил свою подпись.

В конце концов, он позволил себя убедить, но выглядел слегка испуганным, когда я поведала, что часто проворачивала подобное с Фордом. «В худшем случае помается немного с головной болью или проспит до вечера», — обещала я. — «Я постоянно делаю так с мужем».

Джек засмеялся, не уверенный в том, была ли это шутка, но в глазах оставалось беспокойство. Когда он понял, что я не шучу, он прикусил ноготь и задумчиво стал его жевать. «А со мной ты такого не делала?» — нерешительно спросил он, вспоминая, не засыпал ли он внезапно в моем присутствии.

«Это способ отдохнуть от людей, которых я не выношу, Джек. Мне незачем делать такое с тобой». Я надеялась, что этот вечер достаточно выразит то, что есть «Мы» и «Они». И мы против них. Бак, Форд — они по другую сторону черты.

Как мы с Джеком и договорились, вечером я приняла приглашение Бака остаться на ужин. Как только мы уселись за стол и вино было налито, я попросила острый соус. «Хочу сегодня чего-то остренького», — заявила я Баку, и тот аж засветился от предвкушения.

«Джек, можешь принести острый соус?» — приказал он.

Мой желудок ухнул вниз. Такого хода событий я не предполагала. Нужно было улучить момент, чтобы подсыпать снотворное в рюмку, но с момента моего прихода Бак ни на секунду от меня не отлучался. Когда мы сели за стол, он придвинулся так близко ко мне, что я могла чувствовать его дыхание, неприятно сочетавшее запахи марло и маринованной говядины.

Но тут Джек ошарашил меня. В его голосе не было и тени подростковой непокорности, наоборот, он говорил с идеальным оттенком небрежности. «Ну и принеси», — ответил он, не отводя глаз от тарелки. — «Она твоя девушка».

Удовлетворение от интимного звучания слова «девушка» и притяжательного местоимения «твоя» полностью перевесило в Баке любое раздражение от неповиновения Джека. Улыбаясь, он поднялся со стула и направился в кухню. Это было именно то что нужно, но я все равно не могла не отметить легкий укол раздражения от того, как умно Джек нашел выход. Это указывало на его способности вводить в заблуждение, которое я бы очень не хотела в нем видеть. Но неопытная самодовольная улыбка, когда я наклонилась к нему и прошептала «Отличная работа», полностью стерла неприятное ощущение. Он просто искренне радовался, что угодил мне. Он сделал это ради всеобщего блага.

Вынув из кармана маленький конвертик, я высыпала его содержимое в бокал Бака и несколько раз взболтнула его, пока порошок не растворился полностью. Ожидание момента, когда Джек войдет внутрь меня при бесчувственном свидетельстве Бака не давало мне покоя, и как только тот вернулся, я подняла бокал. «Да будет всем тепло», — произнесла я тост. Бокал Бака чокнулся с моим.

«Да будет так», — подмигнул он.

Так как уикенд только начался, да и учитывая мои обнадеживающие намеки, Бак решил оторваться на полную. Опрокинув в себя стакан, он тут же наполнил его снова. Нам с Джеком стоило большого труда сдержать смешки и продолжать вести себя, как будто ничего не происходит, когда Бак начал клевать носом и его голова попеременно то откидывалась назад, то падала на грудь. «Какая теплая зима, даже по меркам Флориды», — заметила я. — «Глобальное потепление? Как ты думаешь, Джек?»

Джек хихикнул. «Страшные вещи». — Я отхлебнула из бутылки и передала ее Джеку, который тоже сделал глоток.

«Действительно, происходят страшные вещи. Ты тоже так считаешь, Бак?» Мы оба повернулись чтобы посмотреть на его опрокинувшуюся голову. «А… что? Извини, я тебя не расслышал».

Спустя недолгое время мы окунулись в слегка легкомысленную, но восторженную эйфорию от того, что Бак полностью потерял способность соображать. «Оставим его за столом?» — спросил Джек.

«Давай оттащим его до кровати. Для него будет неожиданно очнуться здесь». Джек встал и подошел к отцу. Для уверенности он несколько раз ощутимо стукнул его по лбу, прежде чем схватил за волосы и привел голову в вертикальное положение. Поглядел в разинутый рот, приподнял одно веко и посмотрел в совершенно не реагирующий на свет зрачок.

«Он как будто откинулся», — заметил Джек с опасливой улыбкой, призванной показать что он не всерьез. — «Мы же его не убили нечаянно, нет?»

Я подошла и тоже наклонилась над Баком, заглядывая в окрашенную вином гортань. «Я бы не стала давать ему смертельную дозу. А надо было?»

Джек уставился на меня, широко раскрыв глаза. Я как могла, пыталась изобразить на лице серьезность, но вскоре разразилась истерическим смехом, и он присоединился ко мне. Затем последовала комичная сцена: мы тащим Бака в спальню и его мотающаяся голова то и дело стукается о стену коридора, тогда кто-то из нас роняет «Опс!» и мы начинаем безудержно хохотать, так что приходится опускать Бака на пол до тех пор, пока мы не успокоимся.

Когда, наконец, Бак оказался на кровати, я приступила к Джеку и стала расстегивать его штаны. Он начал было вставать, но я притянула его обратно на матрас. «Разве ты не хочешь в моей комнате?» — спросил Джек.

«Сделаем это перед ним. Он в отключке, поверь мне». Заметив на тумбочке стакан с водой, я взяла его и вылила несколько капель на лоб Бака. Капли звонко запрыгали по коже и Джек тихонько засмеялся. «Вот видишь? Он не проснется, что бы мы не вытворяли». С этими словами я бросила на лицо Баку свой лифчик. Трусики последовали за ним, и теперь лицо отца, если оно смущало Джека, было прикрыто. Но Джек должен был пройти через эти чувства. Для него это было своеобразным подобием аверсивной терапии[11]. Он явно все еще не мог оправиться от того дня, когда Бак застал нас, а потом вставил в меня свой отросток. Это была возможность доказать, что ничто из произошедшего не имеет значения. Бак лежал здесь, перед нами, и был совершенно беспомощен.

Но Джеку все еще не удавалось найти в этих обстоятельствах обнадеживающую сторону. Несмотря на уверенную эрекцию, его глаза то и дело поднимались, оглядывая комнату, и в конце концов непременно возвращались к бездвижному телу. «Я… Я не думаю, что могу…» — сдался он.

«Закрой глаза», — сказала я. Взяв его член глубоко в рот, я принялась усердно и прилежно сосать, как делаю тогда, когда хочу добиться своего. Вскоре он начал постанывать, робко подталкивая мою голову. Я повернулась к нему спиной, впуская его. В этот момент мое тело оказалось прямо над телом Бака, и Джек с резким хлюпаньем входил в меня раз за разом, отчего кровать ходила ходуном. Ноги Бака, обутые в комнатные тапочки, мотались с одного края кровати на другой, подчиняясь размеренному ритму.

Когда мы кончили, я попросила Джека принести мне листок бумаги и ручку. Когда он вышел, я стащила с Бака тапочки, брюки и боксеры, оставив его полностью голым ниже пояса, за исключением носков.

«Ты чего?» — раздался испуганный голос Джека. Он стоял в дверях, уставившись на пенис своего отца.

«Сегодня я могу заполучить его доверие, даже не прикасаясь к нему». С этими словами я начеркала на листке «Ты был великолепен, спасибо» и положила его на тумбочку рядом с головой Бака. У меня было упрямое желание запустить руку в трусики и смазать губы Бака спермой Джека, но мне не хотелось делать это при нем, вряд ли он понял бы мой поступок.

Джек не позвонил мне ни в этот день, ни в выходные. Это показалось мне странным. Обычно он делал это хотя бы раз в сутки, даже если свободное окно между отъездами Бака было слишком маленьким, и он знал что я откажу ему. «Ну приезжай просто так», — умолял он иногда. «Он во дворе, пьет пиво с соседом. Что-нибудь можно успеть. Я могу вставить тебе палец. А ты полижешь мне лопатки, как ты любишь». В понедельник он появился в классе минута в минуту со звонком и весь урок просидел рассеянно, уставившись то в пол, то в потолок, и ни разу не посмотрев прямо. Этого было достаточно, чтобы порядком напугать меня. После занятия он подошел ко мне и сказал что нужно поговорить. Мои внутренности немедленно судорожно сжались, к глазам подкатили слезы. «Что случилось?» — спросила я. — «Отец нормально проснулся?»

Джек сморщил лоб. «Да. Я, гм… думал, а что мы будем делать на день святого Валентина?»

Я всегда ненавидела этот праздник, из-за непременной обязанности секса с Фордом. Но вопрос Джека мог перевернуть эту традицию. День пыток мог превратиться в праздник чрева и плоти, каким он был для других. Я села за стол и вытащила из ящика тарелку с конфетами, предлагая ему.

«Blow Pop?» Он отрицательно покачал головой, но я взяла одну себе и стала разворачивать фантик, представляя, как мокрый липкий леденец скользит по светлому пушку на животе Джека. Повертев леденец между губ с гиперболизированной артистичностью, как это делают в рекламе, я с сочным хлопком втянула его в рот. «Святой Валентин, ну конечно. А что у тебя на уме?»

* * *

Праздник выпадал на вторник, то есть график Бака давал нам с Джеком лишь час, чтобы по-быстрому сделать все в 69-й, да поиграть в Марио-карт на Nintendo, но Джек настоял на экскурсии в выходные. Я с трудом припоминаю, что мы делали с Фордом в этот день, в основном потому что после возвращения от Джека я приняла приличную дозу снотворного. Форд поменялся сменами, чтобы прийти домой пораньше; мы пошли куда-то, где заказали диетический ужин; потом был запланированный акт до невозможности банального «необычного» секса, заключавшегося в том, что мы делали это на софе в гостиной, перед зеркалом, обращенным ко входу. Наши тела нагрелись и терлись о кожу дивана, которая от этого издавала мягкое поскрипывание. Меня едва не вырвало от вращающихся лопастей вентилятора на потолке, в который упирался мой взгляд. Только на следующее утро я заметила розы и алмазный кулон, которые он оставил на тумбочке. Он спал, когда я собралась и ушла в школу. Во время обеденного перерыва я позвонила ему чтобы поблагодарить за подарок. «Я рад, что ожерелье тебе понравилось», — ответил он. «Вечером я не мог понять этого. Ты что ли набралась слегка?»

Не то слово. К тому моменту, когда я слезла с дивана, комната ходила ходуном у меня перед глазами, так что мне пришлось чуть ли не ползти в спальню на четвереньках. Форд, как обычно, пошел принять обычный посткоитальный душ и, наверняка, не заметил моего кошмарного состояния. Интересно, он когда-нибудь замечал, что мое сознание постоянно уходит куда-то прочь, когда мы занимаемся сексом? А если замечал, то отказывался признавать или был безразличен? «Наверное», — согласилась я. — «Но на праздники так обычно делают».

На следующую субботу я улизнула из дома, сказав Форду, что отправляюсь на весь день на образовательный семинар. Этот день мы с Джеком провели на роллерном катке по другую сторону залива. Загадочный сумрачный свет помещения видоизменял наши лица, отчего мы казались совершенно другими людьми. Как же восхитительно было огибать поворот на скорости, с развивающимися волосами, и сквозь них видеть кого-то очень похожего на Джека, но в то же время будто другого человека, доступного для объятий моих рук. Впрочем, кажется, никто не усматривал в нас ничего подозрительного — может оттого, что я казалась моложе, или Джек достаточно взрослым, чтобы сгладить различие — не знаю. Я до сих пор считаю, что было довольно безрассудно испытывать судьбу, присоединяясь к толпе подростков, лениво слоняющихся по игровой комнате. Зато когда мы грохнулись на полированный деревянный пол, образовав кучу-малу, у Джека появились намеки на эрекцию. Пока мы барахтались, пытаясь подняться и удержаться на роликах, то снова и снова сталкивались друг с другом. Я вывела его с катка и мы принялись обжиматься за игровым автоматом, пока какая-то маленькая девочка не бросила в него четвертак, отчего тот обрушил на нас шквал света и грохота, чуть не наградив сердечным приступом. Мы с замиранием прождали несколько минут, пока она играла, чувствуя сладостную боль в прижатых гениталиях. Она управляла металлической клешней, стараясь подцепить мягкую игрушку, но промахнулась на несколько сантиметров, и это было хорошим метафорическим сравнением для нашего упущенного оргазма. Взамен мы купили сахарную вату и «Slurpees», от которых наши рты окрасились синим и я ощутила почти медикаментозный прилив сил, когда мы поспешно закончили начатое на полу под аккомпанемент двух финальных песен, которые словно замедляли и торопили в одно и то же время.

Позже, в машине, Джек вручил мне красный конверт, в котором оказалась открытка, инкрустированная блестками и розами и подкрепленная надписью, клянущейся мне в вечной любви. «Это невероятно мило», — проворковала я, хотя мне стоило труда сдержать возмущение от такого глупого поступка, после всего прекрасного, чем был наполнен этот день. — «Но я не могу это оставить, ты же понимаешь?»

Он готов был разозлиться, но подумав, кивнул. «Нужно придумать какую-то церемонию с этим… например, сжечь ее вместе», — предложила я. «Или порвать на мелкие клочки и развеять над океаном».

Он ничего не ответил, так что я завела мотор. Он молчал, пока мы не выехали на шоссе, и тут он уступил рвавшимся наружу мыслям. «Кажется, от этого становится только тоскливее», — произнес он. Я промолчала, заставляя его остановиться на этом — нужно было показать, что его поведение неприемлемо. Повозившись с ремнем безопасности, он, наконец, направил свое разочарование в самоотверженную романтическую прокламацию. «Я просто хотел сделать тебе подарок. Понимаешь? То что с ним будет дальше мне не важно». Я думала, что он добавит что-то еще, но это были последние слова, которые он произнес в этот вечер.

С того дня он стал разговаривать меньше. Он, кажется, пытался выразить свои мысли вживую, но каждый раз что-то внутри заставляло его чувствовать разочарованность. Наши сексуальные занятия превратились из коротких и частых в длинные и непрерывные, часто к тому времени, как он кончал, до прихода Бака оставалось совсем немного, и Джек скакал в ванной, пытаясь высушить предательски мокрые волосы.

* * *

Это случилось во время одного из таких мартовских марафонов, в самый канун весенних каникул. Возвращаясь к тому дню, я вспоминаю, что свет в комнате Джека был не такой как всегда — какой-то направленный и зловещий, как мерцающие тени в пламени костра. Руки Джека расположились на моих ягодицах, он двигался внутри меня, я была прижата к стене, мы оба стояли. Окажись здесь Бак, его взгляду предстали бы голые ягодицы Джека, сжимающиеся и разжимающиеся, его мошонка, раскачивающаяся между ног, мои локти, упертые в стену, голова, повернутая назад, со ртом, открытым в порыве страсти принятия. Я первая повернулась на внезапно донесшийся из прихожей шум.

«Тссс», — выдохнула я. Я ощутила его напряжение внутри меня, когда он замер.

«Дерьмо», прошептал он, вытаскивая из меня, и бросился одеваться. Я тоже стала одеваться, хотя и не с таким же остервенением. Я знала, что видела: это была тень Бака, отходящего от дверного проема, и теперь мысли неслись сумасшедшим потоком. Мне нужно немедленно разработать план, — одним обольщением не откупиться от того, что он только что видел. Может лучше всего положиться на его чувство гордости? Если он пойдет в полицию, то все в округе узнают о происшествии, и о том, что он делил с сыном любовницу. Да, за это и нужно цепляться — ему не нужна такая слава, он не захочет чтобы Джек проходил через это.

Из коридора донесся низкий стон, — он то повышался, то понижался, затихая. Глаза Джека встретились с моими. Неужели Бак рыдал? Я ускорила темп и, одевшись, вышла, надеясь, что смогу его утешить, несмотря на то, что была причиной его горя. Может, я скажу, что Джек заставил меня — залез в сумку, нашел в мобильнике номер моего мужа и угрожал позвонить Форду и рассказать ему о моем романе, если я не пересплю с ним. Даже если Бак не поверит до конца, это будет достаточно убедительно, чтобы переключить его внимание на игру, которую я предложу ему. С этого расстояния стоны Бака были громче и еще невыносимее. Сколько он стоял в дверях, прежде чем я почувствовала это и обернулась?

«Жди здесь», — обернулась я к Джеку. «Я попробую с ним сначала поговорить». Джек кивнул, но когда я встретила его глаза, в них читалось почти отвращение. Я знала о чем он сейчас думает: если тогда я откупилась сексом лишь за то, что Бак застукал меня с расстегнутой ширинкой, то что же потребуется в этот раз. «Сохраняй спокойствие», — предупредила я. — «Главное, чтобы он сейчас не вызвал копов».

Бак стоял в конце коридора, согнувшись пополам, его плечи периодически оживали, спазматически содрогаясь. «Бак», — мягко окликнула я, приближаясь к нему медленными шагами. Несмотря на все усилия, мой голос дрожал, — я не знала к какой реакции мне стоит готовиться. Вдруг он набросится на меня? Может, если он начнет меня бить, это сыграет мне на руку: полиция проявит больше доверия к моим словам. Мы с Джеком сможем придерживаться легенды о том, что я заходила лишь для того, чтобы дополнительно позаниматься с одним из учеников, а все остальное — ревнивое воображение Бака. Но такие обстоятельства сами по себе лишат меня работы и Форда; кроме того, чрезмерное рвение доказать свою правоту может привести, например, к судебно-медицинской экспертизе спальни Джека. Нет, ни при каких обстоятельствах нельзя допустить вмешательства полиции. Я обязана убедить Бака любой ценой.

Подойдя еще ближе, я осознала, что Бак склонился как-то слишком нелепо. Он согнулся почти до земли, как будто ребенок, играющий в войнушку и притворяющийся что его смертельно ранил игрушечный пистолетик. Бак попытался сделать шаг, но покачнулся в своей неустойчивой позиции и затоптался на месте в беспорядочном зомби-стиле. Я остановилась, сбитая с толку, и прокашлялась. И только подойдя вплотную, я заметила как изменился цвет его шеи, услышала хрипящий звук легких, не получающих воздух. Бак согнулся пополам потому что держался за грудь. «О бог мой», — пробормотала я. Его тело искривилось невозможным образом и теперь лицо поднялось вверх, обращаясь ко мне. Увидев его цвет, я едва не завопила. Его щеки налились багрово-красным, словно его повесили на невидимую петлю.

Я тихо отступила на шаг, сцепив пальцы и уставилась на него. Он засипел, пытаясь назвать имя Джека, его искривленные губы беззвучно пытались снова и снова выдавить наружу это слово, пока наконец не сомкнулись. Хотя его голова запрокинулась назад, один глаз продолжал смотреть на меня. Он был наполнен ненавистью и осознанием; теперь он не питал никаких иллюзий обо мне. Тем не менее, я была единственной, к кому он еще мог обратиться, мог что-то сказать. Я обернулась назад проверяя дверь комнаты Джека. Если он высунет голову в коридор и увидит позу своего отца, то как мне удержать его в своей комнате еще ненадолго?

Мне нужно лишь несколько минут побыть одной, без подростковой истерики, которая могла охватить его. Сейчас решается, заслуживает ли Бак «Quid pro quo»[12]. Если я вызову 911, отплатит ли он мне ответным добром, не сдав полиции? Какой несвойственный мне бред, но глупая мораль заставляет людей оправдывать разные идиотские поступки. Независимо от моих усилий по его спасению, Бак мог решить, что лучшим выбором будет сдать меня. Я буквально могла слышать его слова: «Закон — есть закон, у меня связаны руки».

Я вернула взгляд вниз и увидела, что выражение в выпученных глазах Бака сменилось на отчаяние. Он напрягся и смог слабо хрюкнуть в моем направлении; этот звук напомнил мне о его неудачной попытке залезть мне лицом между ног. Я снова оглянулась на дверь Джека. Если бы был хоть один надежный способ заставить его остаться в комнате, пока это не кончится. Я просто должна была быть уверена, что он это сделает. Если я увижу что он выходит, то я подбегу к нему и запихну обратно, сказав что его отец очень расстроен и нуждается в минуте чтобы побыть одному и подумать. Позже мы вместе обнаружим тело. Нельзя позволить Джеку прервать эту естественную цепь событий. В конечном счете, жизнь его отца просто не стоит риска — короткие ручонки Бака больше не вмешаются в мою жизнь, никогда впредь.

Я застыла на месте, наблюдая как рот Бака распахивается все шире и шире, ища воздух, и когда последняя вспышка сознания промелькнула в его глазах, я почти чувствовала что на меня спускается проклятие. Он понял, что я выбрала для него смерть. Осознавая, что не смогу отвернуться, я смотрела как каждая унция жизни покидает его, а глаза излучают ощутимые обжигающие потоки злобных проклятий. Одна сторона губ приподнялась, обнажая часть зубов, как будто он готовился вцепиться в меня.

Меня обуревало желание помахать ему пальцами в небрежном «пока», но все же это было слишком злобно, — мне не следовало злорадствовать. Открытый глаз Бака закатился внутрь и он упал на колени, беззвучно, — ему нечего было сообщить плюшевому ковру семейства Патриков. Тело осело и повалилось наземь. Бак Патрик только что умер от сердечного приступа.

Я нагнулась, чтобы удостовериться, что он больше не дышит. Его закатившиеся глаза остекленели, я могла видеть свое раздвоенное отражение в их блеске. Мне захотелось спрятать его язык обратно в рот, просто чтобы его вид не был слишком вульгарным — его фиолетовая масса вывалилась наружу, точно тот пытался сбежать прочь из умирающего тела. Я ткнула его носком ноги в щеку — никакой реакции. Чтобы удостовериться наверняка, я слегка прижала ногу к его шее, чтобы прощупать пульс. Его не было. Струя возбуждения пробежала через мое тело, как будто я только что выиграла в лотерею. Все шло хорошо.

Я прикрыла глаз Бака большим пальцем. Избавившись от обличительного взгляда, я наконец обрела способность подумать. Почему мы не услышали как он вошел? Прокравшись на цыпочках по коридору в гостиную, я бросила взгляд на закрытые жалюзи. Лучше Джеку пока все же не высовываться из своей комнаты. Я почувствовала необычный всплеск платонической нежности к нему, думая о том, как он сидит, притихший, в своей комнате совсем один; проходит час, другой, в его голове роятся мысли о разных отвратительных действах с участием меня и его отца; и он боится выйти из комнаты и увидеть это своими глазами. После того, что произошло в первый раз, ему не хотелось обменять счастливое незнание на жестокую действительность.

Автомобиль Бака был припаркован прямо посреди дорожки, мой стоял в гараже. Он почти целенаправленно закрыл мне путь к отступлению. Может ли быть такое, что он знал о нашей с Джеком тайне? Намеревался ли устроить мне очную ставку? Это предположение выглядело сомнительным, сердечный приступ скорее был скоропостижным результатом увиденного, к которому он был отчасти готов. Нет, Бак был шокирован больше, чем могло перенести его сердце. Мне оставалось только предполагать, что он вернулся домой раньше запланированного и собирался вскоре вновь уйти. Перед этим он решил зайти к Джеку, чтобы спросить не хочет ли тот перекусить вместе с ним. «Это сложно», — произнесла я вслух.

Я знала, что телефон Джека лежит у него в рюкзаке. Если понадобится, я смогу его побороть. Наш секретный телефон лежит в коробке под кроватью, и он не сможет его достать, если я буду мешать ему. Я вытащила мобильник Бака из держателя на поясе, затем зашла на кухню и убрала трубку домашнего телефона. Спрятав оба в ящичке в ванной, я вернулась в комнату Джека.

Он сидел на кровати и тревожно посмотрел на меня. В спешке он надел шорты задом наперед, и теперь шов неуклюже топорщился спереди, в районе гениталий.

«У меня новости, которые тебя расстроят», — начала я, — «Но все будет хорошо». Про себя я заметила, что такая формулировка будет хорошим смягчением, когда придет время расставания. Конечно, положительного тут мало, но по крайней мере, она дает понять, что жизнь не кончена, нужно жить дальше.

Джек в смятении нахмурился. «Он ушел? Разозлился?»

«Нет, не разозлился. Он в коридоре». Снаружи проехала машина. Окна спальни задребезжали из-за громких музыкальных басов. Я не смогла справиться с чувством того, что смерть Бака сделала мир моложе. Глаза Джека расширились и обратились в сторону открытой двери.

«Он хочет со мной поговорить?» — прошептал он. Я подняла блузку, в данной ситуации это было, возможно, лучшим вариантом.

«Положи ладони мне на грудь. Я скажу тебе кое-что тяжелое, и тебе нужно сосредоточиться на всем хорошем, что есть в мире, что доставляет тебе удовольствие». Не говоря ли слова, Джек выполнил мои инструкции и нервно сглотнул.

«Не буду тянуть кота за хвост», — вздохнула я. — «У твоего отца случился сердечный приступ».

Понимание тенью промелькнуло на его лице. Он бросился из комнаты, а я задержалась на мгновение, чтобы забрать оба его телефона. Я приготовилась к возможному горячему противостоянию. Я наскоро просмотрела телефон в поисках своей фотографии, но нигде сразу на нее не наткнулась, а времени на ее поиски не было. Это фото было единственной нитью, которая могла связать нас двоих, и Джек, разумеется, не станет показывать ее полиции. Это был триумф, который я намеревалась сохранить в первоначальном виде. Например, как эту тарелку на шкафу для одежды с зачерствевшим кусочком пиццы, на которой сохранились маленькие и несовершенные следы укусов Джека, его слегка кривого правого резца. Я было хотела положить эту ценность в сумочку, думая, что она может пригодиться в ближайшие дни, чтобы представлять на ее месте губы Джека, когда тот будет оплакивать отца. Но я понимала, что не смогу вечно иметь что-то связанное с Джеком, каким бы натуральным и одноразовым оно не было.

В коридоре Джек упал на колени и склонился над телом в беззвучных рыданиях. Когда я положила руку ему на плечо, он сел по-турецки и стал раскачиваться взад-вперед. «Нам нужно вызвать 911», — давясь слезами, пролепетал он.

«Ты вызовешь», — кивнула я. — «Позже, когда я уйду».

Джек покачал головой, но не пошел за телефоном, а вместо этого продолжал говорить со мной. Все же, я оставалась единственным взрослым. «Нужно сделать искусственное дыхание», — добавил он уже с нажимом. Действительно ли мне показалось, что в его голосе прозвучал слабый намек на согласие? Возможно ли, что он начал понимать, что даже если бы удалось воскресить Бака, это было бы не в наших интересах?

Я присела рядом и взяла его за руки, отчего он заплакал еще сильнее, теперь в голос. «Он не дышит, Джек». Мои слова были медленными и уравновешенными, производя успокаивающее воздействие, подобное голосу телевизионных дикторов. «Когда мозг теряет кислород, клетки начинают отмирать. Даже если они вернут его к жизни, он останется овощем. Мы не хотим такой участи для него. Он бы не хотел. Нам следует подождать, прежде чем вызвать парамедиков. Мы должны быть уверены».

«Уверены?» — ревел Джек. У него из носа потекли сопли, смешиваясь со слюной. Его слезы и пронзительные крики делали его похожим на маленького мальчика, и это было приятное впечатление. Пожалуй, я бы сейчас занялась с ним сексом.

«Уверены?» — повторил Джек. — «Нет». — Он затряс головой. «Нужно попытаться. Они могут спасти его. Вдруг? Вдруг все обойдется, если кого-нибудь позвать?»

Я прижала его голову к своей полуобнаженной груди, так чтобы его подбородок оказался чуть выше нее и одарила его выразительным взглядом, который должен был сказать, какой он глупенький. Я вытерла его лицо и произнесла: «Джек, его нельзя спасти. Он умер, и это ужасная трагедия. По крайней мере, он бы точно не хотел три месяца питаться через трубку, пока его так или иначе не отключат от розетки…» Я сделала паузу, потому что эти слова показались мне слишком вульгарными. Но нужно было покончить с этим раз и навсегда. «Ты со мной, теперь мы можем остаться вместе», — прошептала я ему на ухо.

Лицо Джека исказилось от конвульсивных рыданий. Я обняла его, утешая, и так мы сидели довольно долго, согнувшись всего в нескольких дюймах над трупом его отца. Солнце стало клониться к закату и прихожая погрузилась в полумрак. «Давай пойдем в комнату и поговорим», — предложила я. Он позволил мне помочь ему подняться и отвести до кровати. Походкой он походил на лунатика.

Я подумала, что если сейчас я притронусь к нему, то он оттолкнет меня, но все же я начала. Он выглядел таким зависимым и прижался ко мне как к матери, так что мне не составило труда направить эти объятия в сексуальное русло. Усадив его на краешек кровати, я поцеловала его бедра, затем спустила его шорты и начала сосать. Я слышала, что он снова тихонько заплакал, но в то же время его пальцы крепко держали мою голову, вцепившись в волосы. Кончая, он издал протяжный стон и прижал руки к лицу. Я вытерла рот об угол одеяла, затем накинула его на плечи Джека, чтобы унять его дрожь.

Бросив взгляд на будильник, я убедилась, что время уже позднее. Пора было двигаться вперед, тактическое отступление требовало обсуждения и планирования. «У твоего отца машина с автоматом? Можешь ее повести?» Мне пришлось повторить это несколько раз, прежде чем он ответил.

«Я немного пробовал ездить с моим сводным братом». Его голос звучал необнадеживающе; он словно исходил издалека, неохотно вытекал оттуда, где царствуют вечный мрак, холод и неподвижность.

«Машина твоего папы припаркована посреди подъездной дорожки. Ты сможешь отогнать ее на дорогу, чтобы я могла выехать, а потом завести в гараж?»

«Наверное», — ответил он. После нескольких тиков молчания он поправился: «Не знаю».

«Мне необходимо, чтобы ты попытался. Сходи по-быстрому в душ, я подожду», — предложила я. «Это немного тебя взбодрит. Не нужно мыться, просто посиди под водой». Я направилась в ванну и включила воду, затем сопроводила его дрожащую телесную оболочку к месту назначения и помогла сесть в ванну, поддерживая его под руку, словно немощного старика. Секунду я стояла, наблюдая как струи воды бьют по его лицу, при этом глаза его оставались открытыми. Это зрелище вводило в ступор. Я потянула занавеску, закрывая.

Идя по темному коридору к трупу, я думала о том, что было бы неплохо проверить, не остались ли в нем призрачные остатки жизни, но бросив на него взгляд, я решительно отвергла эту мысль. Я даже не стала пытаться тряхнуть его за плечо: на лице Бака Патрика безошибочно отпечаталась маска смерти. Нижняя губа, словно насильно оттянутая, отвисла вниз, отчего рот принял ромбовидное очертание. Захотелось заглянуть в его бумажник и поискать там наличность. Это было бы финальным аккордом триумфа — чувство от того, что покупаешь что-то на память за деньги, взятые с бездыханного тела Бака. Совсем не важно, какая это будет сумма. Я представила как смакую в своем кабриолете купленную на эти деньги шоколадку, и ее сладость, в сочетании со знанием того, что Бак унес в могилу мою тайну, образуют экзотический микс.

Удостоверившись, что воскрешения Бака не ожидается, я вернула на места все телефоны, кроме подаренного Джеку, и пошла проверить его. Там, в ванной, он сидел в той же позе, в которой я его оставила, разве что голова опустилась на грудь и мокрая челка теперь свисала вниз, закрывая глаза. Я выключила воду и развернула полотенце, приглашая его. Затем я с нежностью и заботой насухо вытерла каждый дюйм его тела, пока он, поникнув, сидел на опущенной крышке унитаза. «Вот что тебе надо сделать», — обратилась я, сидя перед ним и вытирая ему ноги, как будто была уличным чистильщиком обуви, а он — джентльменом. «Ты подождешь еще полчаса после того как я уеду, потом наберешь „911“. Могут возникнуть проблемы, если кто-то вдруг заметит, что скорая приедет через минуту после того как я отъезжаю. Когда они приедут, скажи им, что играл в приставку и нашел отца, когда вышел из комнаты». Холодные соски Джека, будто сосредоточенно сфокусированные маленькие глаза, смотрели на меня, в шоке от всей этой ситуации. Я вышла, чтобы подобрать в спальне Джека чистую одежду, и продолжала инструктировать его, повысив голос: «В такой смерти нет ничего противоестественного, так что они не станут задавать тебе слишком много вопросов. Ты ошарашен и охвачен горем. Максимум, они станут утешать тебя». Я направилась обратно в ванную с одеждой в руках, но прежде чем отдать ее, мне хотелось напоследок внушить ему необходимые указания, пока он оставался нагишом и чувствовал себя беззащитным. «И еще одну вещь мне нужно будет забрать — наш секретный телефон».

Я ожидала, что он ощутит себя преданным, начнет спорить, но ничего такого не произошло — он смотрел на диспенсер для туалетной бумаги и всем своим видом напоминал жалкого потрепанного воробья, которого окатили водой. Тем не менее, я продолжала свои инструкции. «В ближайшие дни тебя будет навещать множество людей, Джек. Наверняка, это будет очень тяжело в эмоциональном плане. Вероятно, ты захочешь позвонить мне, но ради нас обоих мы не должны контактировать до тех пор, пока все не уляжется». Неожиданно, застывший взгляд Джека ожил. Он зажмурился, потом издал низкий рев и со всей дури стукнул себя по лбу.

«Шшшш», — успокаивающе произнесла я. Я понимала, что нужно чем-то отвлечь его, дать что-нибудь, на чем можно заострить внимание. «Джек, слушай. Ты наизусть знаешь мой секретный номер?»

Он кивнул, схватившись руками за волосы и подтянув колени к груди. От этого его яички, одиноко опустившиеся на крышку сиденья унитаза, казались нечаянно выпавшими изнутри органами. «Хорошо. Через несколько дней, если ты будешь в состоянии пополнить счет, и никто не будет за тобой следить, ты позвонишь мне, примерно в пять часов. Запомнил?

Он кивнул. Я присела на край ванны, ожидая пока он встанет и оденется. Это заняло у него несколько минут, в течение которых он двигался как робот. Придя в спальню, он сгреб одеяло с кровати. Я проследовала за ним в коридор, наблюдая как он прикрывает тело отца. В этом было некое очарование: мертвое тело Бака сейчас было укрыто саваном, который много месяцев впитывал в себя мои вагинальные выделения и сперму его сына. Я приготовилась было начать говорить, но Джек сам прервал молчание.

„Я пойду убирать машину“. Мы вышли, не включая ни одной лампочки. Я видела только очертания фигуры Джека, идущего впереди меня к парадному входу, до тех пор пока не свернула на свой путь, пролегавший к гаражу.

Я выехала из гаража на улицу и проехала мимо работающей на холостых оборотах машины Бака, отъехавшей на дорогу. В окнах дома миссис Паченко горел свет, но, вроде, никаких любопытных глаз из-за жалюзи не выглядывало. Несмотря на то что я не оглянулась на Джека, когда проезжала мимо, чутье каким-то образом подсказало мне, что он тоже не посмотрел мне вслед.

* * *

Увы, Бак оказался не единственным сюрпризом этого вечера. Когда я свернула на подъездную дорожку, полицейская машина Форда уже стояла у дома. Хотя я была слегка встревожена его ранним возвращением, все-таки было хорошо, что он сейчас не на дежурстве. Последнее, чего бы мне хотелось — чтобы Форд оказался тем, кто ответит на вызов Джека.

„Эй, я тут“, — раздался голос Форда из задней комнаты. Войдя внутрь, я обнаружила, что вся мебель закрыта пластиковой пленкой, а сам Форд, стоя на стремянке, раскрашивает потолок незапоминающимся бежевым цветом. „Где ты была?“ — поинтересовался он между делом. По его тону мне было понятно, что ответа он, впрочем, не ждет. Он был поглощен тем, ради чего вернулся домой так рано, и намеревался заняться этим прямо сейчас, независимо от того, отвечу ли я ему или промолчу. Но после событий этого дня я ощущала в себе уступчивость. „Сходила с девочками с работы перекусить“.

„Вечер для дам“, — продекламировал он, делая величественный вид. Кстати, про вечера. У меня снова новое расписание. Начиная с завтрашнего дня. С десяти вечера до шести утра». Было что-то тошнотворное в звуке скребущей по потолку мокрой кисти, лижущей его, будто язык крупного хищника свою добычу. «Довольно грубо, но я же пытаюсь делать все как положено, верно? Вот где я им нужен сейчас. Ну хотя бы мы сможем вместе обедать. В те дни, когда ты не обедаешь с девочками», — пошутил он.

От этих новостей, вкупе со знанием того, что теперь многое после смерти Бака изменится в наших отношениях с Джеком, к горлу подкатило чувство, что наступает идеальная эпоха для того, чтобы начать развязывать узлы. Вряд ли выйдет встречаться с Джеком, когда Форд будет постоянно торчать дома, даже если Джек еще год будет продолжать учиться в школе Джефферсона. Меня вдруг ударила в голову мысль, что теперь он, конечно же, будет жить с матерью. Хватит ли мне этого времени, чтобы достичь такого же уровня доверия с новым учеником? «Как бы то ни было, они дали мне сегодня передышку, чтобы выполнить поручения и все дела, а завтра я вступаю в команду ночных кровососов. Я-то уж думал, что начинаю подавать надежды в этой дыре». — Он махнул на бумажки с образцами разных красок, приклеенные к стене. — «Дымчатый беж для жалюзи. Тебе нравится?»

Я сглотнула, опасаясь что меня вырвет прямо здесь и сейчас. «Да, Форд», — справившись, выдавила я. — «Просто прелесть».

ГЛАВА 13

Джек сломался и это было не изменить, хотя через пару недель его плаксивый безучастный тон, слава богу, исчез. Десять дней он не появлялся в школе. В конце уроков на второй неделе его отсутствия телефон в моей сумочке завибрировал.

«Я дома», — сказал Джек. — «В доме отца. Я тут один. Пожалуйста, приходи».

Это приглашение звучало так прекрасно, что казалось ловушкой, но либидо перевесило подозрения. У меня начала съезжать крыша, весь урок я пыталась угадать, какое белье одето на мальчиках, когда те вставали из-за парт, чтобы пойти к доске читать вслух.

Я обнаружила Джека лежащим на кровати, уставившись в потолок, заложив руки за голову. Я почувствовала, что воссоединение разочаровывает меня — задним умом я ждала, что после стольких дней воздержания он бросится на меня и начнет страстно целовать. Пожалуй, если бы он с облегчением расплакался от возможности снова прикасаться ко мне, я бы не возражала против того, чтобы его слезы капали на меня во время совокупления. Вместо этого он едва моргнул, когда мое лицо оказалось в поле его зрения. Я легла рядом и запустила руку ему под футболку, поглаживая его грудь.

Его настрой явно не располагал к единению. «Моя жизнь кончена», — заявил он с чрезмерно драматической ноткой в голосе. «Мама сказала, я могу остаться в городе с ее знакомыми — семьей Райанов, и закончить этот год в школе Джефферсона, но после этого она заберет меня в Кристал-Спрингс, там я пойду в старшую школу. Я больше никогда не увижу тебя. Я даже не буду ходить в старшую школу вместе со своими друзьями». Он выдержал небольшую паузу, а потом закрыл лицо руками, будто последний факт ужасал его больше всего. «Лучше бы я умер».

Я поняла, что если собираюсь получить хоть какое-то удовлетворение от этой встречи, то нужно прямо сейчас выдвинуть повестку: трансмутация страдания через исцеление сексом.

Встав перед ним на колени, я подняла его футболку и стала целовать его тело, делая языком длинные теплые дорожки от верха живота до груди. «Твое тело не хочет, чтобы ты умирал, Джек», — сказала я. «Только твой разум. Тебе нужно разделить эти вещи. Живи в своем теле, а не в своей голове». С этими словами я начала целовать его шею, иногда опуская бедра так, чтобы слегка надавить на его промежность. Он ответил — я почувствовала эрекцию, хотя, казалось, остальное тело пыталось бороться с ней. «Расстояние — не беда», — соврала я, стягивая блузку и расстегивая бюстгальтер. Я погладила его лоб и материнским жестом предложила свою грудь. Он начал сосать мою грудь, закрыв глаза, чтобы вложить в этот процесс все свое отчаяние, всю боль, от которых он хотел избавиться, принимая этот наркотик. «И у тебя тут же появятся новые друзья. Все будет хорошо».

Он, точно в гипнотическом трансе, продолжал сосать, — сначала одну грудь, потом вторую. Его брови нерешительно поднялись; он облизал губы и задумчиво поглядел в потолок, точно сомелье, вслепую оценивающий старинное изысканное вино. Вдруг внутри него словно что-то переключилось: он сел, резким движением стянул с себя штаны, развернул меня спиной и вошел в меня. Слава богу, — подумала я с приливом оптимизма, — худшее позади. Секс был невероятно хорош, движения его бедер были неумолимо сильны. Когда он кончал, это было завершающим катарсисом всего процесса; я потянула его обратно на кровать и всем телом обвилась вокруг него. «Это было что-то», — прошептала я, вдыхая светлый буйный запах, заполняющий комнату. Он быстро дышал, грудь высоко поднималась и опускалась. Я ждала что он успокоится через минуту, но этого не произошло — хотя мы лежали совершенно неподвижно, его грудь вздымалась, будто он бежал спринт, оставаясь на месте.

«Мы убили моего отца», — наконец произнес он.

«Разумеется нет!» — воскликнула я. Какая контрпродуктивная и вредная для него мысль. Прижав губы к его голове, как бы для того, чтобы слова шли прямиком в его мозг, я попыталась вразумить его. «Джек», — проговорила я, — «Твоего отца убил сердечный приступ. Это трагично, но в конечном счете все будет замечательно».

В действительности, удача подарила нам прекрасную возможность, а именно — этот дом. Как законный опекун Джека, его мать собиралась управлять собственностью, чтобы гарантировать ее сохранность для сына; братья Бака утверждали, что он хотел направить вырученные от продажи дома деньги на уход за своей больной матерью, и по этому поводу заключил с ними устное соглашение. Судебные разбирательства займут месяцы, может даже год или два, в течение которых дом будет ничьим, и мы с Джеком сможем встречаться тут, когда позволит время, несмотря на то, что у него теперь часто портилось настроение от воспоминаний, которые вызывал дом. «Нам нужно найти какое-то другие место», — настоятельно заявил он. — «Где угодно, мне без разницы». Я согласилась, отчасти потому что каждый раз ездить сюда так далеко из города — непрактично. Вдоль одной из главных дорог города располагалась целя серия медицинских центров, подъездные пути к которым переплетались друг с другом, как звенья цепи. После закрытия их стоянки всегда оставались уставленными автомобилями и совершенно безлюдными, без малейшего трафика. Ни одна проезжающая машина не беспокоила нас посреди этой пустоты.

И все же ситуация оставалась далекой от идеала. Иногда она становилась адски невыносимой. Вначале это была световая реклама на щитах, гласящая о прелестях акушерских услуг и занятиях по возвращению фертильности. Их разноцветные сияющие огни вокруг нас формировали несовершенной формы пентаграммы; будто в ритуальной церемонии вуду, они грозились объединить свои тотемические силы медицинского чуда и сокрушить усилия, прилагаемые мной к тому, чтобы не забеременеть. Другим кошмарным аспектом были жара и насекомые. Мы не могли включить мотор, чтобы использовать кондиционер, так как охранник подошел бы к работающей машине. Поэтому мы боролись с приближающейся летней влажностью, конденсирующейся на кожаных сиденьях. Когда внутри становилось совсем уж невыносимо, нам приходилось открывать окна, и тогда каждый комар с прилегающих искусственных прудов устремлялся на соленый запах нашей крови. Одним вечером мы оставили открытыми только передние окна, а затем занялись сексом на заднем сиденье. К тому моменту, когда Джек достиг оргазма, насекомые вились в салоне уже такой плотной тучей, что на мгновение я оцепенела, готовая увидеть, как она примет форму лица Бака с мстительной усмешкой, но боль вернула меня к действительности. Внезапно я ощутила, как их жала вонзаются в самые чувствительные места моего тела. До этого момента наше сознание было настолько поглощено сексом, что мы не осознавали всей серьезности ситуации. Джек выпрыгнул из машины как есть — нагишом, и я не могла его за это винить, хотя и готова была прибить за такое безрассудство.

«Тут есть камеры видеонаблюдения», — прошипела я через открытую дверь, не высовываясь из салона. «Лезь обратно!» Но вместо того, чтобы выполнить это, он схватил из салона свою одежду и стал одеваться снаружи, оставив меня наедине с насекомыми.

Но главным разочарованием этих встреч оказалось вовсе не их место. Джек казался отстраненным от процесса секса, будто выполнял заученную привычную работу. Была какая-то сдавленность во всех его действиях, будто он делал это против своей воли. Его толчки становились все сильнее и сильнее, он как бы пытался ощутить что-то, но каждый раз терпел неудачу, хотел выразить те чувства, которые не мог описать словами, и даже не вполне был способен понять. «Знаешь…» — часто начинал он, но когда я переспрашивала, что он хотел сказать, он лишь легонько качал головой. «Забудь», — был ответ, и его глаза становились пустыми.

Я с нетерпением ждала лета, надеясь что оно окажет на него благотворное влияние. Последним разделом по английскому в этом году был анализ «Убить пересмешника», это позволило мне сделать паузу. Мне не хотелось подвергать Джека опасности встать на кривую дорожку к чистосердечному признанию под влиянием проповедей о морали и правосудии. Во время третьего урока я постаралась сделать все, чтобы отвести разговор подальше от основной темы. «А если бы мы сегодня стали снимать ремейк, кого бы вы, ребята, выбрали на роль Бу Редли?»

«Лысого кого-нибудь», — ответила Марисса. Все остальные, кроме Джека, согласно закивали.

* * *

Но и летние каникулы не принесли ожидаемого результата: он оставался по-прежнему хмурым. Джека нужно было заменить в кратчайшие сроки, но на этом пути вставали непреодолимые преграды. Первым делом, виной тому было мое либидо. Мысль о трехмесячном выживании на сухом пайке, пока осенью не выпадет возможность найти преемника Джеку, вызывала глубокий внутренний протест. Моменты флирта во время работы замещающим учителем, которые когда-то так поддерживали меня на плаву, — будь то небрежное потрепывание по плечу ученика, жалующегося на стресс, или поздравительное объятие в честь принятия в ряды Национального общества почета, — после года с Джеком казались жалкими сухими крохами. Второе — назойливая боязнь, отчасти паранойя, убеждающая меня держать Джека полностью под контролем, пока не станет ясно, что полиция не вернется с расследованием всех обстоятельств смерти его отца. Насколько мне было известно, никаких подозрений у них не имелось. Но что, если кто-то вдруг видел мою отъезжающую машину, и вдруг почувствует необходимым об этом заявить? Разрыв, скорее всего, будет подобен напалму для находящейся в нестабильности психики Джека и под воздействием эмоций после моего демарша, при появлении новых вопросов об обстоятельствах смерти его отца, он вполне мог выпустить шипы.

В процессе подготовки к осеннему переезду к матери Джек проводил неделю у Райанов, неделю — в Кристал-Спрингс. Из-за этого наши совместные вылазки стали происходить от случая к случаю и мне пришлось запастись изрядным терпением, чтобы переносить сумрачный настрой Джека, сопровождавший его болезненное принятие расставания. Смерть отца сделал его взрослее, отчего я стала получить с ним куда меньше удовлетворения. Впрочем, каждый раз, когда он возвращался от матери, накопив сдерживаемое желание, у меня начинались несколько стоящих недель, в течение которых страсть застилала его глаза, защищая от неутешительных мыслей. Я тут же хватала его в свои хищные объятия. Это был совершенно необходимый оборонительный прием. Останавливаясь, чтобы спросить о том, удобно ли ему, или хочет ли он чего, я лишь давала ему возможность вести себя пассивно-агрессивно: мне было несложно представить, как вместо ответа он пожимает плечами и устремляет взгляд в неопределенную даль, ожидая что я остановлюсь, обниму его и начну вытягивать из него, что же его беспокоит, а потом начнется длинный унылый разговор исключительно о нем и его многочисленных обидах. Я никоим образом не собиралась допускать такую скуку. Вместо этого, каждый раз когда мы встречались, я оседлывала его с мастурбаторной энергией, позволяя ему двигаться внутри меня с довольно вялой устойчивостью, пока не кончала, а потом соскальзывала с него, наградив коротким поцелуем, и уходила. Часто было очевидно, что он ни на грамм не приблизится к оргазму, сколько бы мы не продолжали. И все же, это было лучше чем ничего, до тех пор пока я не найду нового поклонника. Я уже несколько раз прокрутила в голове наш будущий последний разговор: сочувственная осанка, рука, мягко положенная на голову и заботливо обвивающая его шею. Я бы тепло сказала ему, что понимаю, как сильно напоминаю ему о трагической смерти отца и, чтобы оставить этот эпизод позади, он должен оставить позади меня. И поэтому нам нужно прекратить видеться друг с другом. Я даже убедила себя, что Джек уже понял и принял это в глубине души, — в конце концов, я так и не вернула ему секретный телефон, а он ни разу не упомянул о нем. Теперь я настаивала на таксофонах, и он звонил мне с автозаправок и стоянок Макдональдс. Для этого я каждую неделю снабжала его целой кипой четвертаков.

* * *

Отсутствие школьных занятий во время каникул, вкупе с новым ночным графиком Форда, делало эти летние дни невыносимо длинными. Кое-как мне удалось приспособиться к расписанию Форда: ложась как можно позже, я просыпала всю первую половину дня, вместо того чтобы проводить ее вместе с ним. Пока он был дома, я не могла сбросить с себя постоянное гнетущее чувство тяжести. Зато ночью и в предрассветные часы, когда его не было, я могла свободно витать в порнографических дремах, воображая, что принесет мне осенний семестр. С Фордом я завязла в рутине ежедневного пробуждения, завтрака в 3 или 4 часа пополудни, посещения спортзала, где он все время смотрел на меня с глубоко довольным выражением, говорящим «Эта куколка — моя собственность». Независимо от того, куда бы я не направилась — на растяжку или силовые упражнения — я постоянно чувствовала на себе его взгляд. Ему даже нравилось, когда другие мужчины смотрели на меня или подходили ко мне. Едва стоило кому-то из них обратиться ко мне, как я могла быть уверена, что через считанные секунды лапы Форда коснутся моего зада, ущипывая или шлепая его. При этом его лицо расползалось в дебильной самодовольной ухмылке, когда желавший познакомиться поспешно линял прочь. Форду нравилось принимать душ дома, но я настаивала на том, чтобы делать это здесь, в раздельных душевых. Так мне удавалось избежать его мыльных хватаний. Мы возвращались домой, обратно к мучительной вечерней скуке. Чтобы хоть как-то потратить эти часы, я начала готовить на ужин самые сложные блюда, какие могла отыскать. И когда Форд наконец убирался на работу, я оставалась в состоянии доведенной до изнеможения хозяйки, с облегчением проводившей прочь гостей, целую неделю злоупотреблявших ее гостеприимством.

Эта обстановка привела к тому, что я начала хвататься за каждую общественно-полезную работу, какой занудной бы она не была. Я посещала заседания школьного руководства, собрания ассоциации родителей и учителей, даже день рождения Джанет. Последний проходил в небольшом мини-маркете, в баре под вывеской «Еноты». Около скромной стойки располагалось караоке и несколько аркадных игр. Единственными гостями были: миссис Паченко, мистер Селлерс и я. Джанет понесло почти сразу — возможно, она уже успела поднабрать на парковке.

«Почему ты не заведешь себе жену?» — требовательно вопросила она Селлерса уже менее чем через час. Миссис Паченко, кажется, начали подводить нервы, особенно это стало заметно после серии оскорбительных комментариев именинницы о размерах половых органов администрации. «Там точно мелкий хреник», — громко объявила Джанет о параметрах замдиректора Розена. — «Это видно даже по тому, как он ходит». В приглушенном свете бара лицо миссис Паченко приобрело потерянное и озадаченное выражение, как у недалекого ребенка, столкнувшегося с тем, что две части головоломки у него в руках никак не желают складываться воедино.

«Миссис Паченко», — мягко обратилась я к ней, пытаясь взять на себя роль отвлекателя от сквернословия. — «Не могу поверить, что за все время так и не узнала вашего имени».

Она сделала затяжной глоток содовой. «Элеонора. Но я вообще-то предпочитаю миссис Паченко».

Я кивнула, намеренно сжимая сфинктер, чтобы не отвести глаза в отвращении. «И чем же занимается мистер Паченко?»

Она чуть качнула головой, показывая что это был не самый подходящий вопрос. Я предприняла вторую попытку, схитрив на этот раз.

«Где вы живете?»

«Блумингдейл Грин», — ответила она. Это был первый ответ, в котором прозвучало что-то от гордости или одобрения.

«О», — кивнула я. — «Отличный район. Спокойный.»

«Мог бы быть и немного более спокойным», — сказала она. Тут Джанет отпустила еще одну порцию ругани и миссис Паченко встала чтобы уйти.

«С днем рождения», — произнесла она с нервной улыбкой. — «Думаю, мне нужно домой, к сыну». С этими словами она повернулась и направилась к двери так скоро, что со стороны могло показаться будто она почти бежит.

«Хорошая женщина», — сказала нам Джанет. — «Будет помогать мне снова в следующем году. Но с мальчишкой своим она чересчур носится».

Я все больше и больше зацикливалась на перспективе возвращения в школу и тех прелестях, которые оно сулит в первый же день. Часто, когда Форда не было, я проводила ночи напролет в сети, смотря порно с подростками и мысленно собирая из отдельных фотографий идеального ученика. Своими небрежными замечаниями о том как быстро пролетело лето другие учителя, с которыми я виделась на подготовительных встречах, давали мне волю день ото дня выживать в игре под названием «Ожидание». Я попыталась вдохнуть жизнь в наши мертвые отношения с Джеком, которые можно было бы описать как бесстрастные. Впрочем, было в этом и свое маленькое удовольствие: моим любимым сюжетом было, смотря только на тело, но не на лицо, представить его мальчиком, лежащим на обочине дороги после того как его сбила машина, и последнюю искру жизни он хочет направить на то, чтобы потерять со мной невинность. Периферийным зрением я отмечала признаки раненного в его позе — ссутуленные плечи, сощуренные глаза, — как будто удовольствие и страдание боролись в нем наравне. Все это теперь обретало смысл. Только идя на такие ухищрения с изобретением подобных фаталистических и недолговечных сценариев для нашего секса, я могла убедить себя, что протяну до августа без того, чтобы пойти искать в супермаркете или торговом центре непроверенного, необработанного мальчика, который может погубить меня.

Но финальное испытание моей воли случилось за две недели до начала школы. Форд захотел взять недельный отпуск и провести его в одном из пляжных домов, принадлежавших его отцу. «Может, Билл и Шелли поедут с нами?» — сделала я попытку. Хотя они мне и не нравились, парное путешествие было все же лучше, чем перспектива остаться в изоляции с Фордом. Но, разумеется, он знал чего хочет.

Его лицо расплылось в очаровывающую улыбку сюрприза. «Ах ты светский мотылек», — поддразнил он меня, счастливый, что я попросила об этом. «Рад, что ты к ним подобрела. Но уж нет. Это только для нас двоих. Начнется школа, и я опять тебя почти не буду видеть до следующего лета». Я покачала головой, показывая что он преувеличивает, но внутри я порадовалась прозвучавшей перспективе. Значит, он сам осознает, что с началом учебного года все, что касается меня — присутствие дома, мое внимание, — резко оскудеют. Это чувство достигнутой цели дало мне смелость на последнюю авантюру среди летней тоски.

Невероятно, но я зашла так далеко, что даже назвала бы эту неделю величайшим успехом нашего брака, — вероятно, от мысли о том, что совсем скоро меня ожидает встреча с юношами, которые будут приветствовать и сопровождать меня каждое утро и в течение дня кроме вечерней беседы на веранде под парами коньяка, после которой мы отправимся домой. В темноте я чувствовала, что взгляд Форда все так же устремлен на меня в замешательстве. Затем он отвел глаза вдаль. Это был взгляд неудавшегося примирения. Он пытался понять, как наша жизнь может казаться такой идеальной со стороны, а реальность быть настолько иной. Я почти кожей чувствовала, что он хочет высказаться, но Форд тем и отличался, что крайне редко выказывал свое разочарование. Однако спустя пару стаканов барьер все же рухнул. «Я думал, что все изменится, когда ты начнешь преподавать», — выдавил он. Темнота усиливалась почти механическим скрежетом цикад, раздававшимся со всех сторон. Они, казалось, были заинтересованными зрителями и подзуживали его продолжать. «Что ты станешь счастливее», — закончил он.

«Я стала счастливее», — возразила я. «Это какой-то вечно занятый, отстраненный вид счастья».

Я с беспокойством ожидала что он скажет дальше, но продолжения не последовало. Он встал и вышел, оставив меня одну сидеть на веранде, овеваемой теплым ветерком под шум недалекого океана, и мечтать окунуться в его волны нагишом вместе с восьмиклассником, которого я скоро собиралась вычеркнуть из своей жизни. Разреженный лунный свет обращал окружающее пространство в подобие иллюзии. Я почти наяву представляла нас двоих, плещущихся вдалеке в волнах. Наши головы то скрываются, то поднимаются над водой, а тела беззаботно сплетаются в лоне океана.

Когда я наконец пошла в постель, Форд уже улегся и притворился решительно готовым уснуть. В такие моменты, когда он мог, как бы в шутку, задать вопрос, а затем показать, что ответ его совсем не интересует, я думала: не подозревает ли он кое-что большее, чем подает вид. Казалось, он каждый раз решал, что нельзя допускать того, чтобы его заключение имело что-то общее с истиной и предпочитал ощущение гармонии знанию правды.

Я легла как можно дальше от него и уснула. Мне приснился первый день школьных занятий. Я вхожу в класс со звонком, на мне надет только шелковый халат. За каждой партой сидят мальчики, они встают и толпой поднимают меня на руки, ощупывая каждый сантиметр моего тела своими пальцами, словно по мне ползет гигантская сороконожка.

Я проснулась, задыхаясь. Уже наступило утро. Голова Форда была в паре дюймов от моей. Потребовалось некоторое время, пока я заметила, что его руки лежат у меня на груди, как будто на панели управления. Он одарил меня улыбкой, которая не исчезла даже после того, как мое лицо невольно исказилось от замешательства и испуга. «Тебе что-то снилось», — произнес он. — «Чувствуешь себя развратно, детка?»

ГЛАВА 14

Робкое поведение и незаметность в классе никак не могли выдать скрытых извращений потенциального заместителя Джека, именно поэтому сначала я полностью упустила его из вида и предприняла неудачную попытку с мальчиком по имени Коннор. Это было моей ошибкой с самого первого дня. Я начинала каждый урок с простой улыбки — возможно, моя робкая надежда проявится. Затем осматривала класс, ища во встречных взглядах многообещающую сдержанность. Вначале Коннор показался мне идеальным — он был тихим, старательным, хотя и не исключительно умным. Казалось, друзей у него немного, но он ищет любого общения.

В понедельник второй недели, протосковав и профантазировав все выходные, я попросила его остаться ненадолго после уроков. Мне удалось сохранить за собой свой передвижной класс, несмотря на то, что Розен то и дело предлагал аудиторию в основном здании. Я же стояла на том, что люблю недостатки своего места: «Как будто это школа из одной комнатушки», — говорила я. — «Когда я была девочкой, я всегда играла в учительницу времен первооткрывателей». Ему чрезвычайно понравилась эта ложь. Кажется, его прапрабабушка председательствовала в такой однокомнатной школе. Он начал рассказывать мне длинную историю об этом, а я в это время задумалась, представляя, что напеваю «Знамя, усыпанное звездами»[13] с членом школьника во рту.

У меня и в мыслях не было, что с новым мальчиком все пойдет не так, как с Джеком. Вместо этого, мне казалось, что в прошлом году я проторила путь, по которому будут послушно следовать все последующие кандидаты. Приближались выходные и Джек собирался сесть на автобус из Кристал-Спрингс и провести в доме отца пятницу и субботу под предлогом встречи с друзьями. Если бы я могла знать, что наш депрессивный секс будет лишь одной из строчек меню, а не единственной возможностью переспать с юным партнером, атмосфера не казалась бы такой удушливо свинцовой. Тогда бы я могла расслабиться, перестать заботиться о приближении времени неминуемого разрыва, и целиком отдаться наслаждению тем немногим, что осталось от наших сокращающихся встреч.

Когда остальные ученики покинули класс, оставив нас с Коннором наедине, я отвернулась от него и расстегнула две верхние пуговицы на блузке, чтобы она приоткрылась и ему был виден мой бюстгальтер. Я думала, что он уставится на меня, пока я буду разжевывать глупые подробности касательно его темы эссе. Тогда я могу притвориться удивленной таким его поведением и, возможно, вытянуть из него признание, что он действительно смотрел туда, а если так, то высказать свою польщенность и предложить ему еще более лучший вид.

Но едва я повернулось, он тут же отвел глаза влево. «У вас расстегнулась пуговица», — сказал он, указывая пальцем мне на уровень груди.

Я опустила голову, притворяясь испуганной. «Ох ты Боже», — сказала я. — «Ну вот и все». Я дождалась, когда его глаза снова встретятся с моими, но он так и не повернул голову обратно — теперь он не только смотрел в сторону двери, но и прикрыл глаза ладонью.

«Вы привели себя в порядок?» — осведомился он.

«Да, конечно». Он отнял руку от глаз, но увидев, что я так и не застегнулась, немедленно снова прикрылся.

«Вы не хотите поправить?» Что-то обвиняющее прозвучало в этом вопросе — недоумение, но ни капли волнения.

«Застегну перед следующим уроком. Так хочется время от времени расслабиться. Мне всегда казалось, что одежда может быть немного стесняющей. Ты так не считаешь?» — поинтересовалась я.

Он заерзал под столом ногами. «Зачем вы попросили меня остаться?» — наконец спросил он.

Я протяжно и огорченно вздохнула. Этот, похоже, не из веселых.

«Как я уже сказала, я хотела обсудить с тобой тему твоего эссе». Но с продолжением у него оказалось туго.

«Все писали на одну и ту же тему», — сказал он оборонительным тоном. — «У меня разве хуже чем у всех, или что тогда?»

Я не ответила, надеясь, что он посмотрит на меня, если молчание затянется, и наши глаза смогут высказать друг другу то, что нельзя сказать словами, но он этого не сделал.

«Меня просто заинтересовало твое. Вот и все». Звонок на обед затрезвонил из коридора, и паранойя Коннора подскочила до небес.

«Теперь меня отметят за опоздание на обед?» — спросил он. Из испуга и злости в его голосе я сделала вывод, что он никогда в своей жизни не опаздывал на обед. Мальчик был слишком ограниченным. Я решила оставить его в покое и успокоить кровоточащие раны Клонопином.

«Нет, не волнуйся. Я напишу тебе записку». На его теле, казалось, не осталось ни одной неподвижной точки, его нервозность начала передаваться и мне. «Видишь, я прямо сейчас напишу», — я остановилась и помахала в воздухе бумажкой с некоторой враждебностью. — «Боже».

Я подошла к столу и наклонилась, давая ему последний шанс бросить взгляд на мою грудь, от которого он на этот раз не отказался. «Можно теперь идти?» — потребовал он.

«Иди, иди», — ответила я. Этот инцидент еще больше усугубил горечь и пустоту этой недели. Я продолжала бороться с худшим из своих страхов, перспектива воплощения которого была настолько ужасающей, что я не могла заставить себя признать ее реальной до того, как случился провал с Коннором. Вероятно, что за весь год я так и не смогу найти подходящую замену!

И все же, спустя две недели ветер сменил направление. Следуя своему правилу, я бы вычеркнула из списка любого ученика, который сам проявлял инициативу, — она была признаком нахальности и импульсивности. И то и другое легко могли привести к нашей поимке. Кроме того, если начать встречаться с таким, он обратит свою энергию и властность против меня. Но Бойд проявил более высокий уровень мастерства — одной из сторон его гениальности было то, что он проявлял его настолько тонко, что я не замечала его почти целый месяц. И все же, в один из дней, покидая класс, он сделал предложение, которое я распознала безошибочно. При взгляде на меня его лицо на секунду покинуло выражение пустой беспечности и по нему проскользнула усмешка — настолько слабая, что ее едва можно было различить. Это было неожиданно, но совершенно очевидно: его взгляд говорил, что он знает, кто я такая и чего я хочу, но также в нем была и его собственная аналогичная тайна. Мы проследили друг за другом глазами лишь пару секунд, но этого было достаточно: мы оба — извращенцы, мы узнали друг друга в опознавательной телепатической игре. На следующий день я попросила его задержаться после урока. Он кивнул с невинным видом — по обыкновению всегда тихий мальчик, смирно сидящий за партой. Но как только дверь закрылась, он облизнул губы и улыбнулся: маски спали и теперь он был совсем другим зверем.

Внешне Бойд был не так привлекателен, как Джек — еще одна причина, почему я не сразу его заприметила. У него был выступающий нос и все еще торчащие уши. Кроме того, он вечно носил не по размеру большие футболки и свитеры, из под которых едва торчали руки. Его улыбка опоясывалась металлическим ободком брекетов, зато его изощренные желания позволяли представить, что это — своеобразное усмиряющее устройство, которое он с гордостью носит в наказание за самые грязные и вульгарные слова, какие только возможно произнести на человеческом языке.

Его развязность позволила мне избежать притворных вступительных речей. Первое и единственное, о чем я его спросила на нашей первой встрече, было прямым и очевидным. «Ты хочешь меня потрогать?»

Вместо ответа он приблизился и приступил к делу. Его руки были такими маленькими, что каждая из них легко могла войти внутрь меня по самое запястье. После нашего первого раза наедине он вышел из класса за пять минут до конца обеда с бывшим секретным телефоном Джека в руке.

На этой же неделе мы еще дважды занялись сексом в классе, но у нас уже созревал иной план на будущее. «Мой дом не обсуждается», — объявила я. — «У тебя бывает никого дома после школы?»

Увы, родители Бойда, в особенности его мать, были современными и куда большими домоседами, чем у Джека. Но были еще варианты с «окнами» в течение дня: Бойду разрешали оставаться на внешкольные занятия до шести часов, когда ему нужно было быть дома к ужину. Из-за этого свидания в моей машине были слишком опасны — в это время еще недостаточно темно, а парковки и стоянки у супермаркетов слишком оживленны. Принимая решение, я вовсе не пыталась кощунствовать или извращаться, это была лишь осторожность: дом Джека действительно был лучшим решением.

Объективно, Джек, сам не зная, тоже выигрывал от этого. Секс с ним в той же самой постели, где я несколько дней назад была с Бойдом, неимоверно заводил меня. В первый раз, когда я занялась с Джеком сексом после того, как переспала в этой постели с Бойдом, я скакала на нем так отчаянно, что боялась, как бы не сломать ему кости таза. У меня чуть не пошли галлюцинации от воображения картины их обоих, трахающих меня. Задыхаясь, я временами бросала взгляд вниз и мне чудился рот Бойда — меньше и не такой аккуратный, как у Джека. «Ух ты», — выдохнул Джек. Определенно, этот комментарий отражал произошедшие изменения: наш секс теперь был скорее враждебной аэробикой, чем наслаждением.

«Это точно», — подтвердила я. — «Разлука — что ветер для огня».

До начала наших отношений сексуальный опыт Бойда равнялся приблизительно нулю, но зато он был куда более продвинутым в плане извращений. Его причудливые предложения не вызывали у меня беспокойства, как в случае с Джеком, может быть из-за наивности этих перспектив, которые он произносил с таким придыханием, возбужденным шепотом, как будто эти фетиши были легендарными сказаниями, оттесненными на коже драконов и русалок, а может потому что они были у него и тогда, когда он был девственником. Они не были следствием пресыщения обыкновенным сексом. Ему хотелось попробовать все и сразу — простой секс и его оральные формы не удовлетворяли его алчущее желание. Как-то он попросил меня пописать ему в рот, что я и сделала. Не сказать, что ему это слишком понравилось, зато от этого дела у него случилась просто каменная эрекция. Еще он любил трахаться с завязанными у нас обоих глазами, и злился, что я настойчиво отказываюсь кусать друг друга так сильно, чтобы на теле оставались следы зубов.

Я была счастлива потворствовать ему во всем, что не оставляло улик. Но некоторые из его желаний были совершенно неосуществимыми. Он желал, чтобы другие увидели нас трахающимися — часто он принимался фантазировать, как я прилюдно беру у него в рот, находясь в витрине магазина на оживленной улице. Само собой, мы не могли открыть занавески в доме Джека или записывать себя на видео, так что мы удовлетворялись фильмами на заднем плане во время секса; он мог, как он мне сказал, слыша голоса актеров, представить, что люди находятся в комнате и смотрят на нас.

С того момента, как я начала спать с Бойдом, я поняла, что неприязнь к Джеку была вызвана исключительно меланхолией, которую он принес в наши отношения. Также имел место и тот факт, что я почти доросла до того, чтобы признать, что зависима от него: я нуждалась в нем, как единственном доступным источнике сексуальной разрядки. И это приводило меня в негодование. Но теперь, даже в те дни, когда у него было самое дурное настроение, часть моей первоначальной теплоты вернулась и мне уже не так хотелось с ним порвать. «Ненавижу новую школу», — признался он одним из вечеров. — «Бесит, что я вижу тебя пару раз в месяц. Хочу узнать, можно ли будет опять жить у Райанов весной и перевестись в старую школу.»

«Ты не думаешь, что такое положение выглядит… более особенным?» — спросила я. — «Выдерживая время разлуки, чтобы потом посылать к черту накапливающуюся фрустрацию?» Я попыталась обозначить для Джека светлую сторону, но, кажется, совершила оплошность.

«О чем ты? Тебе нравится, что я больше здесь не живу?»

«Конечно же нет», — ответила я. — «Просто отметила выгоду».

Впрочем, мне нравилась возможность колебаться между ними. Благодаря этому я могла проводить сравнение между их телами и отмечать небольшие физические отличия: веснушки на левой части груди Джека, сочная спелость мочек ушей Бойда. В иной ситуации я бы никогда не заметила и не насладилась бы этими различиями. Планирование всего этого происходило как-то само собой, так что разные отсеки моей жизни связывались воедино с податливой эластичностью. Я приезжала домой, якобы после собраний внешкольного оргкомитета, на самом же деле, после вечера с Бойдом, и как раз поспевала к моменту, чтобы поужинать с Фордом и спровадить его на работу. В случае когда, перед выходом на работу, он делал намек на быстрый перепих, в его предложении бывало так мало настойчивости, что мне не составляло труда отказать. «Похоже, ты больно уж уставшая для бесиловки», — заключал он, а я зевала и кивала, стараясь убедительно показать, что извиняюсь до глубины души.

Уроки как будто тоже проходили на автопилоте, что позволяло мне сосредоточиться на их сексуальных сторонах. В этом году в мой класс перевели несколько новичков из недавно закрытой школы с театральным уклоном. Они были в восторге от идеи разыграть «Ромео и Джульетту» в полном объеме. Пока они это делали, я занималась тем, что пыталась максимально правдоподобно нарисовать пенис Бойда в вялом и эрегированном состоянии. Со звонком я рвала листок на мелкие клочки.

Джанет стала куда общительнее этой осенью — неудовлетворительные оценки, которые она получала весной, теперь достигли уровня «ниже среднего» и она почувствовала, что ее работа теперь вне опасности. «Миссис Фейнлог в вас раболепно влюблена, как бывает у старых женщин», — заметила однажды одна из учениц. — «Я слышала, она называла вас прекрасным ангелом. Это немного странно». Иногда, идя по главному корпусу, я слышала резкий писк ее несоразмерных белых кроссовок по полу, потом она клала руку мне на плечо, при этом дыша так тяжело, будто два дня бежала без остановки из глухой деревни, чтобы передать мне послание.

«Хочешь глотнуть холодненького после работы?» — спрашивала она. Обычно я соглашалась, если не намечалось никаких планов с Бойдом, — все-таки смотреть на пьянеющую Джанет было меньшим страданием, чем сидение дома с Фордом. Пока я пила виски со льдом, Джанет лакала из кувшина самое дешевое разливное пиво и повествовала мне о целом круге своих проблем: нарушение кровообращения, нотации от общества домовладельцев за неподобающее состояние ее газона, и о том, как сильно она хочет привязать некоторых учеников к бамперу своего фургона и запустить его с обрыва. Я следила за ее словами с периодичностью космического спутника, пролетающего над Землей, время от времени выплывая из своих грез под аккомпанемент ползучего алкогольного тумана и предаваясь мыслям о том, представится ли когда-нибудь случай, когда я смогу удовлетворить эксгибиционистские желания Бойда — отвести его на нудистский пляж или в один из тех захудалых ночных клубов, где пары, не стесняясь, открыто спариваются, прикрываясь задранными юбками, прижимаясь к стенам туалетов. Думаю, эти посиделки только добавили уверенности моему растущему ощущению безопасности — Джанет была самой подозрительной личностью из всех мне известных, и все же даже она, похоже, не имела насчет меня никаких подозрений. И никто не имел.

* * *

В субботу после обеда Бойд позвонил. Форд только что вышел на пробежку и если бы не это, я бы не взяла трубку и Бойд, наверное, забыл бы упомянуть о произошедшем до понедельника.

«Алло?» — ответила я слегка нервозно. Бойд никогда раньше не звонил в выходные — его мать постоянно была дома, не спуская с него глаз, и ему не особо предоставлялись возможности куда-то пойти, кроме собраний церковной молодежи. «Может, мне поработать волонтером, — устроиться молодежным пастором к вам в церковь?» — пошутила как-то я. Но Бойд решил, что это потрясная мысль. «Там, наверху, есть кладовка, мой друг там прячет два порно-журнала в шкафу», — загорелся он идеей. — «Мы можем заниматься там этим и смотреть их».

«Привет», — заговорил Бойд. — «Ты мне сейчас звонила?»

«Нет», — ответила я. Потребовалось несколько секунд после его вопроса, чтобы я ощутила, как ужасное понимание растекается в моей груди. — «Тебе звонили с другого номера?»

«Да», — подтвердил он. — «Не с твоего».

«Ты ответил?» Я прокручивала в голове последние выходные с Джеком — насколько хорошо они прошли? У нас была уйма секса, его задумчивость в этот раз была меньшей, чем обычно. Не было никакого неловкого молчания, он не настаивал на том, чтобы уйти из дома и заняться сексом в машине. Напротив, он даже собирался взять домой что-то из спальни отца, — может, фото? Небольшой трофей? У меня не получалось вспомнить, но это был хороший знак того, что он начинал чувствовать себя комфортнее в своем старом доме. Перед уходом мы съели по бутерброду, сидя голыми на ковре в гостиной.

«Да», — сказал он и добавил, опасаясь упреков: «Я думал, что ты звонишь с другого телефона».

«Я никогда не звоню тебе с другого телефона, Бойд», — я не пыталась скрыть раздражение в голосе. — «Это первое правило».

«Да, знаю. Прости меня». В трубке раздавался ор радиоприемника в его комнате, так что, наверняка, мать не слышала наш разговор. «Я сильно захотел поговорить с тобой». — Он произнес это таким тоном, что мне представился провинившийся щенок, просяще присевший на задние лапы. У Бойда были навыки манипуляции, о существовании которых Джек и представления не имел, — постоянная необходимость обманывать свою властную мать вынудила его постичь их еще в невинном возрасте. Может ли быть так, что Джек решил разузнать, не сплю ли я еще с каким-то учеником? Это было не похоже на него, но исключать такой вариант было нельзя.

Как и некоторые прочие. Первое: что Форд обнаружил мой секретный телефон, скопировал единственный внесенный в него номер и позвонил. Насчет этого я сомневалась — если бы он начал подозревать, что у меня роман на стороне, его интерес ко всем моим делам возрос бы. Он бы пулял вопросами о каждом моем занятии в течение дня, прикрываясь преувеличенно равнодушным тоном, обязанным показать, что его интерес не связан ни с чем из ряда вон выходящим. Или он просто напрямик спросил бы меня про телефон. Второй вариант: кто-то просто ошибся номером. Такое случается редко, но случается. Ну и последнее: никто Бойду не звонил, а он просто хотел поговорить со мной, и придумал эту историю чтобы придать разговору нотку драматичности. Задумывался ли он о том, был ли у телефона владелец до него? Он никогда не задавал вопрос, были ли у меня ученики до него. Что-то подсказывало мне, что Бойд — из той породы, которым это до лампочки.

«Что сказал звонивший? Можешь определить, кто это был — мужчина или женщина?»

«Нет. Он молчал, когда я ответил, а потом положил трубку».

Несмотря на тревожность новостей, тихий голос Бойда заставил меня почувствовать возбуждение. «У тебя закрыта дверь?» — прошептала я. — «Давай, сейчас, залезь в шкаф, и поласкай себя. Дай мне это послушать». Я бы могла еще спросить, был ли тот номер местный или иногородний. Я могла попросить продиктовать мне его, чтобы потом поискать в интернете, сравнить со списком предоплаченных номеров, с которых мне звонил Джек. Но вместо этого, я прислонилась к стене и стала услаждать себя, прислушиваясь к тяжелому дыханию Бойда, возраставшему в трубке, и завершившемуся пронзительным стоном. Теперь проблема заблудившегося номера стала казаться и вовсе незначительной. «Я уверена, что кто-то ошибся номером», — сказала я. — «Просто никогда больше не бери трубку, пока не увидишь мой номер, понял меня?»

«Знаю, я понял», — выдержав паузу, ответил он. — «Хочешь, чтобы я еще раз сделал это? У меня все еще стоит».

Картина блестящего от влаги, неутолимого члена Бойда, как волшебная палочка, сопровождала меня в течение всего уикенда. Когда Джек позвонил мне через несколько дней, чтобы договориться о следующем свидании, я вела себя особо приветливо, но ни словом не упомянула про таинственный звонок. Было заманчиво невзначай бросить фразу про его бывший телефон, — что я избавилась от него, или что обнаружила, будто номер отобрали за неактивность. Но в конечном счете, любое упоминание, связывающее мой интерес с тем звонком, — прозвучало бы скорее обличающе. Если бы Джек упомянул о нем в каком угодно контексте, я, разумеется, поняла бы намек, и это было бы равносильно признанию с его стороны.

Но он не обмолвился ни словом. В своей новой школе он открыл для себя способ легкого кайфа с помощью вдыхания сжатого газа из банок со взбитыми сливками. Он притащил с собой несколько таких, чтобы высосать из них азот во время траха на кухонной столешнице. Когда мы кончили, он, с мутной и кружащейся головой, потянулся за моими трусами и расправил их перед светом, падающим из окна, оценивающе глядя на них, как на особо редкий вид насекомого. «Обожаю твое белье», — сказал он. Это была одна из немногих фраз, произнесенных им в этот вечер. О чем могли быть у меня еще мысли, кроме как о том, что все прекрасно и не о чем волноваться?

ГЛАВА 14

Середина октября в центральной Флориде была отмечена слабым отголоском тепла увядающего лета. Сумерки теперь опускались неестественно рано, каждый вечер темнота в окнах нарастала с угрожающей быстротой. Начиная заниматься сексом без света, скоро мы с Бойдом оказывались в кромешной темноте, едва видя лица друг друга. Ему стало нравиться делать это под звук жестоких фильмов, — автоматные очереди, удары ножом, звуки брызг перемежались с нашими фрикциями. После того как темнело, свечение маленького телевизора в комнате Джека вызывало жуткое, потустороннее чувство, почти реальное, как будто мы смотрели фильм, но в действительности видели съемку убийства в реальном времени.

В этот вечер мое лицо было прижато к кровати, зад задран вверх, а Бойд трудился надо мной сзади, глядя в экран телевизора. Вдруг он приостановился, но тут же продолжил — медленно, словно забыл что и как делать. Если бы он помедлил немного дольше, я бы обернулась гораздо раньше. Не знаю, как долго Джек стоял внутри темной комнаты, сколько его глаза были прикованы к Бойду, трахающему меня, прежде чем он испустил дикий вопль, который заставил меня подскочить так, что я слетела одновременно с члена и с кровати.

Будучи голой в его спальне, моим первым побуждением было подойти к Джеку и начать гладить его промежность, надеясь, что он успокоится, получив равную долю ласки для них обоих. Громкие звуки битвы, исходящие из телевизора, нагнетали напряженность; я схватила пульт и поставила фильм на паузу. Но остановка фильма, кажется, возвратила замершего Джека к жизни, — с гортанным криком он подскочил к Бойду и набросился на него, молотя кулаками. У Бойда все еще была эрекция, смазка блестела на его члене.

Не думаю, что Джек собирался причинить сильный вред, — отчасти это было следствием кинетических сил и неудачно подвернувшихся углов. Левая часть затылка Бойда врезалась в острый угол тумбочки и место раны мгновенно начало сильно кровоточить. К тому времени, когда Джек понял что Бойд ранен, его руки уже были сплошь покрыты пятнами крови, настолько огромными, что казалось, будто они происходят от внутренностей крупного животного. Бойд съежился на полу, обеими руками обхватив голову и издавая нечленораздельные стоны. Джек медленно отступил, с выражением внезапного замешательства, которое появляется, когда понимаешь, что стал жертвой ужасного розыгрыша.

Прошло время, прежде чем я поняла, что он говорит. Среди бессвязных заиканий я разобрала, что я в ответе за необязательную смерть его отца, что все мои мотивы вызваны только моим эгоизмом. «Ты дала ему умереть, мы могли быть вместе». Джек провел рукой по лицу, оставляя поперек него широкий мазок крови. «Ты мне изменяешь!» Каждую секунду из затылка Бойда с методичностью метронома выплескивалась кровь, словно спецэффект в кино, регулируемая электронным таймером. Поразительно, но его пенис при этом не опадал. Он вновь попытался встать, но вместо этого только запнулся и прополз еще несколько дюймов. Полное разрешение ситуации и успешный финал теперь казались маловероятными. Липкие руки Джека схватили мои запястья, вскоре я ощутила их на плечах и шее.

Я понимала, что это был не лучший момент для дискуссии, но чувствовала, что важно защитить себя от веских ошибочных обвинений, в значительной степени и перед Бойдом, хотя тот был сейчас не в том состоянии, чтобы запомнить разговор, или обратить внимание на пагубные слова Джека.

«Джек», — я старалась говорить спокойно. — «Мне жаль, что у твоего отца произошел приступ».

«Все ради того, чтобы никто про тебя не узнал», — перебил Джек, сдавливая руками мои ключицы.

Но после этих слов его хватка на моих плечах ослабла. Что-то промелькнуло в его мозгу, какая-то мысль, отразившаяся в приоткрывшемся рте и округлившихся от паники глазах.

Секунду спустя, Джек бросился бежать.

* * *

Кажется, я гналась за ним. Только выбежав наружу, я поняла, что сжимаю в руках нож, вероятно, схваченный по пути на кухне.

Остановившись напротив почтового ящика перед домом Джека, я, тяжело дыша, стала осматриваться по сторонам, ища его. Я едва заметила, как слева от меня из тени появилась фигура, схожая походкой с травоядным, обвешанная с двух сторон сумками из бакалеи. Периферийным зрением я сначала приняла ее за колышущийся на ветру кустарник. Когда, наконец, я заметила ее, мы очутились лицом к лицу; ее глаза прищурились, как будто она пыталась опознать меня в такой необычной обстановке. «Селеста?» — наконец ошеломленно выдохнула миссис Паченко, поднимая брови, отчего ее волосы сползли чуть ли не на затылок. Ее удивление было вызвано вовсе не кровавыми отпечатками рук Джека на моей груди или ножом в руке. Вначале она вовсе этого не заметила. «Ты голая», — наконец ахнула она. Ее рот раскрылся, обнажая розовые берега ее десен, на которых обнаружились неподобающе уродливые зубные протезы. Понятное дело, мне меньше всего хотелось заострять внимание на моем положении.

«Вы видели здесь Джека Патрика?» — спросила я.

Как будто отвечая на мой вопрос, над нашими головами включился фонарь. Я подняла глаза вверх к лампе, вокруг которой причудливо кружился рой мотыльков. Секунду я продолжала смотреть на них, будто и правда ждала условного знака — что они выстроятся в стрелку, которая укажет мне в каком направлении убежал Джек, или снимутся с места и сами поведут меня к нему. Когда реальность вырвала меня из прострации, вокруг уже собралось порядочно народа. Соседи опасливо стояли на крылечках, держа у ушей телефоны; некоторые потрясенно тыкали пальцем, не осмеливаясь ни на шаг переступить границу своих газонов. Миссис Паченко уронила свои сумки и медленно отступила от меня. Я посмотрела на землю и отметила лежащую на асфальте коробку несоленых крекеров. К нам приблизилась пожилая пара. Женщина держала в руках велюровый халат на молнии цвета морской пены.

«Дорогуша», обратилась она тихо, протягивая мне его, — «Надень-ка это». Под светом фонаря ее волнистые седые волосы казались совершенно прозрачными, как будто сделанными из пара.

«На вас напали?» — спросил ее спутник. — «У вас кровотечение?» Только тут, посмотрев на засохшие отпечатки рук Джека на своей коже, я вспомнила о Бойде, который истекал кровью в доме, всего в паре футов отсюда. Можно ли как-то избежать вызова скорой, чтобы позже, когда его обнаружат, избежать наказания? Можно симулировать шок — решила я. Я взглянула на кровавые пятна и сотворила изумленный взгляд, затем выронила нож, оборачиваясь в халат. Он пах тальком и кошками. Внезапное желание подхватить подол и броситься бежать как есть, босой, охватило меня. Но резкий звук приближающихся сирен остудил это желание. Лучше признаться в наличии Бойда и изобразить непомерное страдание.

«Там в доме мальчик, он ранен», — произнесла я, возможно, слишком тихо. Две полицейских машины появились из-за угла и приближались к нам, даже не замедляя движения. Нужно было приготовить свой внешний вид для изображения беспокойства и напряжения, но мне мешала привычка подавлять любые эмоции, которые могут привести к появлению морщин.

«Что?» — переспросил старик, закрывая уши от воя сирен. Я старалась рассмотреть лица полицейских, выходящих из машин, и только удостоверившись, что среди них нет Форда, я окончательно отказалась от мысли броситься бежать через двор Джека. Но тут же меня охватил леденящий ужас от мысли, что Форд неизбежно скоро здесь появится. Почти сразу понимание безнадежности положения стало сковывать меня. Как только нож был подобран и двое офицеров направились прямиком в дом, не дав мне шанса первой рассказать им о Бойде, я поняла, что скорее всего, они приехали по вызову Джека, а не соседей. Чувство потерянности стало распространяться по ребрам, продувая их как ветер: что если Джек первый рассказал им свою версию, прежде чем я доложу свою? Нож упаковали в пакет, затем на мою спину легла рука в перчатке. «Вам нужно проследовать с нами, садитесь в машину, мэм», — сказал полицейский. Его лицо показалось мне знакомым, может я как-то раз видела его на работе Форда. Я продолжала смотреть вниз. Если им и известно что я сделала, они пока ни разу не упомянули этого. Всю дорогу до участка мы провели в полном молчании, и я была им благодарна за эти последние моменты анонимности, даже если они делали вид, что ничего не знают для собственного полицейского чувства комфорта, а не ради меня.

* * *

Часть меня продолжала беспокоиться насчет, возможно, ждущего меня в участке Форда. Наверное, услышав о моей истории, он был готов отдать все, чтобы уйти оттуда, хотя бы и на одну только ночь. Но я была принята в участке и помещена под арест как любой подозреваемый, хотя и с некоторыми особенностями. Полицейские настояли на том, чтобы мое обнаженное тело запечатлели на фото с разных ракурсов. В основном там, где отчетливо виднелись кровавые отпечатки ладоней Джека, но и не только. Несколько полисменов с деловым видом курсировали по комнате, обставленной как медицинский кабинет. Мне было приказано лечь на гинекологическое кресло и раздвинуть ноги. Мои половые органы сфотографировали со вспышкой. К тому времени, когда меня одели в оранжевую тюремную робу и привели в комнату для допросов, меня стал охватывать ужас: возможно ли, что я проведу ночь в тюрьме? Впервые мне захотелось позвонить Форду, — неожиданно, роскошь наших простыней, великолепие гардеробной с аккуратными рядами пижам показались мне достаточным стимулом для отказа от моих темных желаний. Но когда детективы вошли в комнату, держа в руках сотовый Джека, с которого я так и не успела стереть фотографию себя обнаженной, я подумала, что не хочу, чтобы он оказался тут ни при каких обстоятельствах.

Детектив с бритой головой показательно жестким голосом зачитал мне наиболее серьезные из обвинений. «Нам известно, что вы спали с этими детьми», — начал он. В промежутках между фразами он жевал жвачку, яростно двигая левой стороной рта. — «Это факт. Тут обсуждать нечего. Что я хочу услышать от вас, так это что вы делали посреди улицы — голая, с ножом, в то время как у Бойда Мэннинга из головы хлестала кровь».

Из моих глаз рекой хлынули слезы — я удивилась сама себе, с какой легкостью это произошло. Я несколько раз потрясла головой, прежде чем начать говорить, словно это обвинение было для меня слишком невыносимо. «Когда Джек увидел нас вместе, он просто сошел с ума». Я обхватила руками голову, вцепившись в волосы. «Он напал на Бойда и все, что я могла видеть — кровь, повсюду кровь. Потом Джек убежал. Мне надо было бежать за помощью, чтобы помочь Бойду». Наверное, впервые я почувствовала, что моя привлекательность изменила мне, — мои волосы спутались, лицо, наверняка, распухло. Детектив смотрел на меня так, будто я являла собой самое непристойное зрелище. Он смотрел на меня с брезгливым любопытством, с каким наблюдают за рожающей коровой.

«Вы не гнались за Джеком?» — На несколько секунда он так быстро задвигал челюстью, будто его жвачка принимала участие в скоростной погоне. — «По словам мистера Патрика, вы преследовали его с ножом».

«Нет», — воспротивилась я, на ходу меняя тон на шокированный от оскорбительного обвинения. — «Это неправда». Детектив продолжал смотреть вниз на папку в своих руках, временами посматривая на меня. Я задумалась, есть ли там распечатки моих обнаженных фотографий, сделанных по приезде в тюрьму.

«Дело в том», — продолжил детектив, — «У меня есть около пятнадцати свидетелей, которые видели, как вы стояли посреди улицы, оглядываясь по сторонам и ища кого-то. Вы не пытались позвать на помощь. А вот нож у вас в руках был».

«Я взяла его только на случай если Джек вернется и попытается напасть на нас снова», — объяснила я. — «Я действительно выбежала за помощью, но ничего после этого не помню». Я поглядела на его пенопластовый стаканчик с кофе, по краю которого виднелась серия отметок от зубов. Я с надеждой подумала, что это свидетельствует о том что он нервничает также как я. «Наверное, у меня был шок», — добавила я.

«Ну ладно», — сказал он. — «Ладно». Он откинулся на спинку стула, глядя на меня с плохо скрываемой усмешкой. Казалось, он нарочно придерживает стрелки на каких-то неизвестных мне часах, хотя мог бы заставить меня говорить и во всем признаться за какие-нибудь пять минут. «Помогите мне понять вот что», — заговорил он наконец. — «Почему вы не воспользовались ни одним из двух телефонов в вашей сумочке, чтобы позвонить 911? Или телефоном в штанах Бойда?» Вместо того, чтобы смотреть на меня, ожидая ответа, он стал поочередно хрустеть суставами пальцев. Очевидно, он думал, что подловил меня.

Не оставалось ничего другого. Я закрыла уши руками и издала пронзительный вопль. Я не замолкала, пока в легких не осталось воздуха. Детектив, качая головой, напомнил, что мои драматические выходки записываются на видео. Тогда я перевела дыхание и снова закричала. Вскоре в дверь резко постучали, возможно, от звука моих страданий, этот стук скоро усилился. Я не прекращала кричать до конца, вместо этого я опустила громкость до вибрирующего визга, чтобы рассмотреть кто вошел внутрь. Может, Форд прознал про мой допрос и спешит забрать меня домой? Я решила удовлетворить его на полную катушку и без возражений, едва мы прибудем домой. Возможно, если моя благодарность не развеется до приезда, я даже сделаю ему минет, но в этом не должно быть ничего сексуального. Это станет просто актом признательности за его помощь в вызволении из этой крайне неловкой ситуации.

Но это был не Форд. Вместо него в дверях стоял мужчина в костюме, и было похоже что он чувствует себя в нем очень неловко. У него была прическа флэттоп и прямые щетинистые усы, а еще он был несколько кривоног. «Я — адвокат миссис Прайс», — заявил он, перекрывая мои низкие стенания. — «Это интервью окончено».

Я мгновенно сжала губы.

ГЛАВА 16

Хотя адвокат, представлявший меня во время судебного разбирательства, а также последующего развода, и был милостью от лица семьи Форда, он не был бесплатным. Мне пришлось публично раскаяться, восславляя своего мужа и изображая стыд и отчаяние из-за того, что я так больно ранила хорошего человека. Если я смогу зарыдать, — пояснил адвокат, — семья Форда даст мне, сверх прочего, 15 тысяч на личные расходы во время суда, которыми я смогу распорядиться по своему усмотрению. «Вы можете сохранить вашу машину», — коротко сообщил он. Меня восхищала способность его усов сохранять потрясающую неподвижность, не важно насколько энергично двигалась его лицевая часть, когда он излагал мне это. Казалось, они почти и не держались за лицо, паря в полудюйме перед ним. «Все ваши личные вещи собраны и отправлены на съемную однокомнатную квартиру, которую вам оплатят до окончания суда, если они сочтут, что размер залога будет приемлемым. Если же нет, то эти вещи будут помещены на индивидуальное хранение до вашего освобождения. В обмен на это вы соглашаетесь, что никогда не скажете публично ничего плохого о Форде Прайсе, не станете подразумевать, что он прямо или косвенно имел отношение к вашим действиям. Вы принимаете эти условия?»

В моей голове расплывались картины стремительного падения моего социально-экономического класса. Будучи уверенной, что меня никогда не поймают, я, конечно, не подумала о пункте про измену в нашем брачном контракте. Но я понимала, что сейчас нет времени оплакивать финансовые неудачи — важнее было избежать тюрьмы с ее липкими лапами вонючих арестанток. «Что вы подразумеваете под приемлемым залогом?» — спросила я. — «Сколько они готовы заплатить?»

Он был честен: «Генри мне не сказал». Сверившись с часами, он сообщил, что уже больше двух часов ночи.

«Вряд ли новости разлетятся так быстро», — пробормотала я. Значит теперь с Фордом все пропало? Не исключено, что внутри него еще остались запасы отрицания и он по-прежнему отходчив. Если он так печется об огласке в СМИ, может, после суда мы сможем уехать за границу. В своем воображении я вылепила картину, в которой Форд отчаянно рвется спасти меня, а семья ему запрещает. Так ли невероятно, что он пойдет на мирное принятие моих неудобных пристрастий, как сделала я, когда решила жить с ним и играть роль жены? «Вы сегодня видели Форда?» — спросила я. — «Он спрашивал про меня?»

Адвокат, чье имя было Максимилиан, поглядел на меня безучастно. «Я разговаривал только с Генри».

Я никогда особо не общалась с отцом Форда. При нашей первой встрече он вел себя весьма вежливо до тех пор, пока мы не остались наедине. Тогда он оценивающим взглядом осмотрел мое тело, как будто присматривался к заказываемому товару. «Знаешь», — произнес он, — «Я построил компанию стоимостью 60 миллионов долларов с нуля и так и не получил трофейную жену, — ты же видела Марджери. Форд же едва научился вытирать задницу, как уже заполучил тебя в руки». Он покачал головой, вынул из кармана сигару и облизал ее кончик самым неприличным образом. Его огромный розовый язык был словно некое беспозвоночное, вытащенное из своего панциря.

Я очнулась от воспоминаний и снова обратила внимание на Денниса. Хотя в сложившихся обстоятельствах это вряд ли было мне по силам, я хотела, чтобы мой случай был для него особо принципиальным, неважно, будет ли дело успешным или нет. Я взяла его руки в свои, отчего он почувствовал себя неловко — его пальцы обмякли и он уставился на них, пытаясь развести в стороны, как если бы тестировал протез. Я подчеркнула, что не могу отправиться в тюрьму. Меня начинало тошнить от одной мысли, что придется делать те же вещи, которые я делала с Фордом и Баком, но на этот раз с грубыми бабами и не за проживание в роскоши или доступ к пубертатному сыну, а просто так. Тогда мне придется удовлетворять их лишь за то, чтобы быть избитой не так сильно. Не говоря о том, что та среда обитания будет подобна скороварке, которая безжалостно состарит меня. Я выйду из тюрьмы после голоданий и болезней, с ломкими волосами, серой кожей и полностью заплессированной гусиными лапками кожей вокруг глаз. Впервые в жизни я задумалась, способна ли я на самоубийство. «Я буду мишенью для них», — сказала я. — «Люди, которые выглядят как я, не отправляются в тюрьму». Неожиданно я обнаружила, что на этот раз мне не нужно притворяться растерянной наивной девчонкой, ищущей напутствующей руки старшего мужчины, — я действительно была напугана и нуждалась в его помощи.

«Вы необычайно привлекательны», — его голос прозвучал как бездушная оценка робота, отчего я задалась вопросом — не являются ли его усы на самом деле мимикрирующими под живую материю тоненькими коричневыми проводками. — «Я могу сделать упор на то, что ваша внешность может повлиять на риск сексуального насилия. Вы будете в безопасности сегодня, вас поместят в одиночную камеру, а с утра за вас внесут залог.»

«Нет!» — воскликнула я, хватаясь за его руку, словно внезапный порыв ураганного ветра мог ворваться в дверь и унести меня в камеру. Я представила себе, как я лежу на жесткой койке и начинаю мастурбировать, несмотря на гнетущие мысли, чтобы почувствовать хотя бы что-то кроме терминального ужаса. Мимо будут прогуливаться охранники и свет их фонариков будет скакать по моим бедрам, а заключенные в соседних камерах, наблюдая эту картину, будут горланить обещания успокоить меня чередой изнасилований.

Деннис тяжело и протяжно вздохнул и открыл портфель. Вытащив оттуда не магнитофон или блокнот юриста, а пузырек с чем-то, что показалось мне стимуляторами, он засунул в рот две без всякой воды и закинул голову, двигая шеей из стороны в сторону, чтобы протолкнуть их в горло. «Ну раз вы хотите сейчас, то давайте приступим». Оплата была почасовая, полагаю, он был готов набраться терпения.

* * *

Мы разговаривали до утра, и когда оно наступило, глаза Денниса обрели будто желатиновую консистенцию и смотрели расширенно, с настороженностью. Хотя каждое окошко в комнату для консультаций было плотно закрыто, к тому времени, когда я закончила излагать свою версию событий, его волосы выглядели изрядно всклокоченными у основания.

«Ну ладно», — сказал он. Два полумесяца пота, потрясающие в своей конвергентной симметрии, красовались в районах подмышек на кокетке его синей рубашки. — «Мы можем это сделать». Он держал ручку так, как будто собирался писать, но вскоре снова щелкнул ею и отложил, передумав. «Хотя, наверное, было бы лучше, если бы я не слышал половины рассказанного». От этой реплики я едва не рассмеялась: ведь я не рассказала ему и малой части всех скандальных подробностей. «Советую принять вам душ перед слушанием по залогу», — посоветовал он. Пара мазков крови Бойда виднелись на моем оранжевом комбинезоне на уровне ключицы. Деннис поднялся и указал на них. «Ребенок в порядке, кстати. Бойд. Потребовалось много стежков, кровило безбожно. Он-то в норме, а вот его мамаша уже разводит говно в СМИ». Я никогда не видела ее фото, но она сразу представилась мне тонкой сухой женщиной, чья любовь к кардиганам и прочей скромной одежде взяла верх над жарким климатом Флориды. Интересно, перед камерами она тоже держит в руках библию?

* * *

Просидев всю ночь в изоляции, я и представить не могла, насколько быстро распространилась моя история по округе всего за шестнадцать часов. Выйдя после слушания о залоге, мы оказались в окружении толпы журналистов и фотографов, которые называли мое имя, щелкали камерами и лаяли мне в лицо вопросы. Большая часть, вроде бы, были настроены не столько на осуждение, сколько на восхищение смелостью и наглостью моей самозащиты. «Ваша честь», — начал мой адвокат, — «Внешность моей клиентки сделает ее крайне уязвимой мишенью для домогательств и сексуального насилия в тюрьме. Она слишком привлекательна, чтобы содержаться вместе со всеми». Со стороны толпы журналистов раздался шокированный приглушенный гул, этот вздох был подобен звуку, который раздается за мгновение до того, как брошенная в бассейн с бензином спичка вызовет огненный взрыв. Обвинение логично возразило, что в нашем обществе пенитенциарная система не знает шкалы наказаний в зависимости от степени привлекательности. Но согласится ли судья с моим адвокатом, учитывая мою прежнюю блестящую репутацию (за все разы, когда меня останавливали, мне даже ни разу не выписали штраф за превышение скорости, даже до того, как я вышла за Форда). Или хотя бы поверит моим банковским счетам, говорящим о том, что у меня нет денежных средств для побега (даже не проверяя кредитки, я была уверена, что ни одна из них больше не работает) и согласится с тем, что можно оставить меня под домашним арестом до суда.

Мне были выдвинуты обвинения в шести случаях совращения и сексуального насилия над двумя несовершеннолетними. До смешного мало, учитывая сколько раз я была с Джеком и Бойдом, но, видимо, обвинение выбрало только те случаи, которые считало неоспоримо доказуемыми. Хотя окружной прокурор дал понять моему адвокату, что исходя из версии произошедшего, изложенной Джеком, я буду обвинена в попытке непредумышленного убийства во время погони с ножом, на самом деле они лишь блефовали, пытаясь привязать факты к делу. Мы с Деннисом встретились с прокурором через несколько дней после слушания об освобождении под залог, чтобы обсудить возможные дополнительные обвинения. Стало ясно, что им не хватает показаний.

«Предположим, мой клиент искал Джека Патрика в целях насильственного действия — удара ножом, хорошо». Мой адвокат несколько раз провел рукой по усам и уголкам губ, как будто прозвучавшее утверждение было кусочком торта, который он только что съел и теперь вокруг рта остались крошки. «Между тем, мы знаем, и слова мистера Мэннинга это подтверждают, что Джек напал на того в приступе безумной ярости, вероятно, с намерением убить его. Сколько „прыжков веры“ нужно, чтобы моя клиентка почувствовала угрозу для себя? Когда он выбежал из комнаты, разве не самой очевидной мыслью было то, что он собирается взять пистолет из спальни отца? Что он собирается взять нож и вернуться, с тем чтобы напасть на нее, или подкараулить в другом месте? Разумеется, моя клиентка схватила нож и побежала. Она была в таком ужасе и боялась за свою жизнь, что даже не подумала о том, чтобы сперва одеться». Он положил свою руку поверх моей и повернулся ко мне. «Держу пари, при воспоминании об этом вы не можете сдержать слезы?»

Я кивнула. Детективы слегка наклонили головы, изучая каждую микроэмоцию, которая указала бы на мою виновность. «Не могу», — тихо произнесла я.

«Я не виню вас ни на грамм», — провозгласил адвокат. Затем, повторил, повернувшись уже к детективам. — «Я не виню ее».

Пока адвокат продолжал упирать на страх, испытанный мной в тот вечер, я размышляла о том, что на самом деле не убила бы Джека, даже если бы поймала его тогда. Конечно, не считая того варианта, если бы он совершил какое-нибудь явно агрессивное действие — бросился на меня, схватив нож, или был совершенно безрассуден в разговоре, что заставило бы меня принять превентивные меры. Я просто хотела, чтобы он увидел преимущества решения дела словами. Он бы мог отступить и позаботиться о Бойде, пока я заберу свои вещи из дома. Потом, когда я выйду, он бы вызвал скорую и рассказал вполне невинную версию: что они с Бойдом — друзья, которые играли в борьбу и нечаянно один из них ударился головой. Я думаю, Бойд был бы в достаточном сознании, чтобы понять, о чем идет речь и подыграть со своей стороны, или хотя бы разыграть потерю памяти, когда придет в сознание.

Детектив вздохнул и принялся выводить пальцем крупные окружности на столе. «Знаете», — произнес он, — «Джек сообщил нам, что вы спали и с его отцом тоже». Другой детектив поднес к губам чашку из-под кофе и выплюнул в нее комок жевательного табака. Я почувствовала, как страх сковывает мое дыхание. Сейчас мне перескажут обвинение Джека, что я намеренно оставила его отца умирать, чтобы позволить своей позорной тайне умереть вместе с ним. За этим может последовать целая череда новых обвинений, сильно ухудшающих мою защиту и общественное мнение обо мне, и даже может привести к тому, что Деннис откажется защищать меня, испугавшись что скоро всплывут другие неизвестные стороны дела. И тем не менее, похоже, те месяцы унылых совокуплений с Джеком оправдали себя: он не передал полицейским эту информацию. Джек чувствовал себя вовлеченным во все произошедшее — он был активной стороной событий и не сделал ничего, что могло бы помочь Баку в его последний час. Также, он продолжил спать со мной после того, как я убедила его, что Бака нельзя спасти.

Голова Денниса покачалась из стороны в сторону, обдумывая услышанное. «Если это и было, то лишь способствовало бы признанию того факта, что моя клиентка — попавшая в непростую ситуацию молодая женщина, отчаянно ищущая любви. А никакой не „хищник-педофил“, как допустил себе сказать в интервью господин окружной прокурор». Я не смогла не наградить Денниса улыбкой восхищения, — иметь на своей стороне его находчивый ум было моим бесспорным преимуществом.

Второй детектив снова плюнул в чашку, на этот раз с куда большей силой. «Или она просто хищник-педофил и шлюха», — сказал он. Пошедшие в ход ругательные ярлыки означали, что наши расходы на оборону принесли результат: они не собирались предъявлять дополнительных обвинений, кроме половых преступлений.

«На этом, джентльмены, я полагаю, мы на сегодня закончили». Мой защитник встал и я последовала его примеру. Второй детектив проводил нас взглядом, не спуская с меня глаз. По тому, как они с противоречивым желанием впились в детали моей фигуры, я отлично поняла: даже зная все детали дела, он все равно хотел меня. Он хотел меня, несмотря даже на то, что понимал, чем это может для него обернуться.

ГЛАВА 17

Несколько месяцев до суда я провела в Тампе, в дерьмовой квартире с хрипящим кондиционером и некачественным ковром, на который я не решалась ступить босиком. Толпы грушеподобных мамаш разбили лагерь на противоположной стороне дороги и днем и ночью пикетировали с самодельными плакатами, которые клеймили меня больной растлительницей малолетних, заслуживающей провести остаток жизни в тюрьме. Я могла только гадать, насколько рады были их мужья этому внезапному хобби, которое выгнало этих мерзких женщин из дома.

Крича и потрясая лозунгами, они пополнили ряды тружеников экономики протеста, валютой которой были сочувствующие гудки автомобилей. Каждый раз, когда проезжающая машина издавала ревущий гудок, они вздымали вверх мясистые руки и ударяли друг другу пятернями. Конечно, ни одна из них не выглядела представляющей какую-то опасность, тем более для меня. Как раз наоборот, — мой судебный процесс дал им ощущение целеустремленности, которое сделало их легкомысленными и возбужденными. Вечерами выходных, когда их численность была максимальной, они часто устраивали хоровые песнопения, среди которых особой популярностью пользовалась «Учи, а не трогай». Среди пикетчиков никогда не было мужчин, хотя некоторые матери сочли подходящим привести своих маленьких детей, чтобы привить им такой полезный жизненный навык, как стояние на обочине дороги с негодующим видом. Условиями моего домашнего ареста была оговорена возможность предварительно запланированных и одобренных вылазок за продуктами, но я, как правило, заказывала их с доставкой. Поняв это, они, как только работник доставки подъезжал к моему дому, бросались к нему наперерез. «Тебе есть восемнадцать?» — выкрикивали они в недоумевающее лицо развозчика пиццы. — «Это может быть опасно, если тебе еще нет!»

Признаюсь, после десятилетий скрывания своих желаний, было нелегко смириться с тем, что я оказалась публично раскрыта. Это было словно по своей воле оказаться заброшенной в земли страданий вместо того, чтобы вовремя приземлиться в царстве блаженства. С помощью некоторых ментальных трюков несколько раз в день я почти забывала о произошедшем; что все обо всем знают, что мое лицо — на передовых газет по всей стране. Но скоро паническое осознание недавних событий возвращалось, захлестывая, и я снова и снова была вынуждена возвращаться и заново переживать весь цикл, и каждый раз меня словно хлыстом обжигало ощущение дежа вю. Это заставило меня вспомнить случай, когда в детстве я страдала от морской болезни. Как-то мне попалась чересчур резвая водитель автобуса, которой нравилось жать на клаксон каждый раз, какой незначительной не была бы помеха на ее пути. В основном, это были переползающие дорогу броненосцы, из-за которых она бешено жала на тормоз. «Ух уу!» — восклицала она и мы хватались нашими маленькими ручками за спинки расположенных перед нами сидений. Сила инерции всегда оказывалась сильнее ожидаемой, что наполняло меня страхом того, что я против своей воли соскользну вперед к зеленому винилу сиденья передо мной и продолжив движение дальше, взлечу в воздух.

Однажды Форд выразил похожее чувство, когда на работе во время учений его ударил тазер. В тот день он поверить себе не мог, что оказался не в состоянии умственно и физически приготовиться к боли. «Знаю, у тебя-то нет яиц», — сказал он мне, — «Но представь, что есть, и по ним одновременно врезали молотком и ударили током». Форд всегда был из тех, кто требует от других невозможного, и каждый раз делал это как-бы мимоходом.

«И вот я вижу, что всех лупит и они падают на ковер, ага?» — продолжал он. — «Один за другим. Как твари на ноевом ковчеге, не считая того, что у нас даже не было пары».

Произнося это, он приподнял бровь, как бы говоря: «Я дам тебе время, чтобы эта внезапная библейская отсылка могла уложиться в твоей голове, пока я выпью залпом это пиво». Я скрестила ноги, расширила глаза и отшатнулась, закачав головой в притворном изумлении.

«В общем», — продолжал он, — «Смотря на то, как их бьет, я как бы внутри напрягаюсь, верно? Потому что, когда они выстреливают в ребят, те кричат. Очень здоровые парни — Билл даже обмочил штаны».

«Ты сказал про яйца» — напомнила я. — «Они направляли пистолет на твои яйца?»

«Нет, конечно нет. Просто я описываю какие это ощущения… охеренная боль».

Вдруг меня осенило: это было в некотором роде умственное озарение благодаря Форду, хотя он сам и не мог понять глубокий смысл того, что подтолкнуло его к выбору таких слов. Переключатели возбуждения и боли находятся на одном щитке центральной нервной системы. Все мучения и страхи перед предстоящим судебным разбирательством будто поселились в моих сосках. Они постоянно самопроизвольно затвердевали, ожидая что их используют в качестве клапанов для выпуска пара, как было в прошлом. Если бы только мне выделили несколько минут с Бойдом, чтобы острые брекеты на его зубах потерлись о мои соски. Я полагаю, наша преступная система правосудия знала, что искусственно сдерживая достижение оргазма со второй половиной, она загоняет жертву в мышеловку пессимизма. Это была разновидность пытки — разряжаться только с помощью собственных усилий. Я знала все, что буду делать в следующий момент.

Судя по новостям, не только я оказалась в заключении. Джек получил шесть месяцев в центре содержания для несовершеннолетних за свое нападение на Бойда. В этот момент я готова была признать, что не стоило приводить другого мальчика в дом его отца. Но и Джек мог бы избавить нас от этих мытарств, если бы предусмотрительно позвонил перед тем как вваливаться.

* * *

Хотя личные вещи, также как и тайнички с предписанными таблетками были в целости доставлены мне в коробках, ни одно из моих личных лекарств или первоклассных кремов для лица вместе с ними не доехало. Это, несомненно, было умышленное «хуй-тебе» от Форда. Часто я днями напролет пила сироп от кашля и перелистывала каналы в поисках мальчиков в возрасте Джека или Бойда. Их размытые образы и доносящиеся эхом голоса сопровождали меня во снах, когда я засыпала под них. С момента происшествия я все еще не встречалась с Фордом лично. Нельзя отрицать: это разочаровало меня по ряду причин. Я все еще жила надеждой, что он может быть простит меня, что мы сможем вернуться к тому, как было раньше и жить как будто ничего не было. Теперь, зная о моей тайной жизни, и после того, как мне пришлось провести вдали от дома долгие дни, Форд мог установить более выгодное для себя сотрудничество. Я была готова согласиться на более интенсивную ежемесячную квоту сексуальных услуг в обмен на возможность снова вернуться к прежней роскошной обстановке. Но если нет, если все кончено и не будет никакой надежды на возвращение Форда и его денег, он останется той единственной ареной, на которой я одержала победу, будучи пойманной. Теперь он, наконец, понял, что в нашем личном поединке я победила его. Несмотря на все сомнения, он всегда более или менее полагал, что я просто отстраненная и непостоянная жена, а не актриса, чьи таланты культивировались дабы скрыть сексуальные аберрации.

Мне нужно было отыгрывать эту роль и перед присяжными. Для того, чтобы я предстала перед ними в максимально приемлемом виде, Деннис хотел, чтобы я выглядела как можно более приближенно к возрасту Бойда и Джека. Я часто вставала перед туалетным зеркалом в тускло освещенной квартире-студии и практиковалась в выражении, которое надену на себя во время заседания: глаза как у лани, временами удивленные, часто шокированные и почти не мигающие, но преувеличенно двигающиеся.

Еще я работала над достижением подавленного вида и опасливой дрожи в ответ на любые громкие раздражители: мои влажные губы поджимались с выражением надежды и нервного запинания. Кроме того, я практиковалась говорить несколько более высоким и мягким голосом. «Когда они подходили ко мне», — я дышала, поджав уголки рта, как будто с трудом исповедуясь, — «Их внимание было таким приятным. По ряду причин я чувствовала себя так изолированно». На этом пункте я едва заметно кивала, чтобы показать, что я призналась в этом себе, прежде чем произнести. «Это звучит жалко», — продолжала я, отводя задумчивый взгляд вдаль, — «Но мне кажется, я искала в Бойде и Джеке друзей, не более того».

Тем временем Деннис, не теряя времени, ковал раздор в общественном мнении. Когда я смотрела на него в новостях, мое сердце едва не выскакивало от переизбытка чувства, почти напоминавшего патриотизм: никогда прежде я не испытывала такой гордости за свою страну, как сейчас, при виде работы ее системы правосудия. Вот он, безукоризненно одетый и убедительный, говорит от моего имени, просто в обмен на деньги! Геометрически-идеальная линия его усов воплощала на камеру его спокойную уверенность, никогда не изменяя своей правильной форме.

«Мой клиент виновен разве что в собственной недальновидности», — повторял он раз от разу. — «Подробности о якобы сексуальном злоупотреблении покажут, что картина, нарисованная обвинением, далека от действительности». Он знал, что ему никогда не обратить на свою сторону грушеподобных мам, но для тех, у кого достаточно незашоренный мозг, чтобы принять этот факт, он начал закладывать основы для здравомыслящего оправдания: я молода и привлекательна, и мальчики-подростки хотели бы спать со мной. В одном из шоу он сидел вместе с ведущим перед большим экраном, на котором демонстрировалась моя фотография времен ранних лет в колледже. На ней я, с развивающимися на ветру волосами, позировала в бикини, лежа на капоте спортивного автомобиля. «Если бы вы были парнем подросткового возраста», — начал ведущий, указывая пальцем на фотографию за его спиной, — «Вы бы назвали насилием сексуальный опыт с ней?»

Деннис откашлялся с нарочито обреченной улыбкой. «Думаю, это довольно справедливый вопрос в данных обстоятельствах», — ответил он.

Хотя от выгодных предложений желтых газет и популярных новостных журналов не было отбоя, — так им хотелось взять телефонное интервью или принести в мой дом съемочную аппаратуру и пообщаться вживую, адвокат опасался что это может помешать его выстраиваемому образу Полианны в моем лице. «Ты очень сексуальна», — пояснил он, — «Но мне хотелось бы, чтобы присяжные увидели, что ты об этом не осведомлена». Его секретарша принесла мне одежду, которую мне подобало надевать, выходя из дома на слушания. Здесь были платья-джемперы, туфли на низком каблуке в духе Мэри Джейн. Позаботилась она и о новых правилах макияжа.

«Представьте, что вы идете на свидание и вам нужно проскочить мимо вашего консервативного отца», — сказала она. — «Прозрачные персиковые румяна, намек на нейтральный блеск для губ. Единственное, с чем мы поиграем — ваши глаза. Очень чистая, тонкая подводка для глаз. Тушь тут очень важна». Забавно, что ее собственный макияж выглядел как у перспективной танцовщицы из группы поддержки, только что оторвавшейся от выступления на время большого перерыва. «Нужно чтобы она была свежей. Если она пойдет комками у вас на лице во время слушания — считайте, это значит „виновна“. Понимаете о чем я говорю? Вам нужно, чтобы она лишь легким поцелуем коснулась кожи. Но эта крошечная капля изменит все на свете».

* * *

Учитывая причину всеобщего интереса, я думала, что с приближением слушания мне будет становиться противно от репортеров. Но после нескольких недель изоляции было приятно выбраться наружу и увидеть фотографов, борющихся за мой взгляд. Большей частью они были настойчивы, но не грубы, — больше всего им хотелось, чтобы я кокетливо им улыбнулась, чего я сделать, разумеется, не могла. Вместо этого я старательно работала над выражением неудобства от любого внимания. Я жалась к своему адвокату и вела себя так, словно впервые вышла на поверхность земли и никогда не видела ни камер, ни даже других людей, никогда не слышала своего имени, произнесенного вслух.

Должна признаться, что в тот день в зале суда, несмотря на все попытки сконцентрировать внимание, я уловила не более пяти слов вступительной речи. Вместо этого я предалась фантазиям, в которых фигурировала тюремная обстановка. Не пытаясь избавиться от этих мыслей, я стала воображать, как сегодня вечером меня встретит новая холодная клетка. Образ, который сразу посетил меня — я просыпаюсь от звука приближающейся толпы исхудавших, голодных мальчишек, вероятно, сирот, с чертами Оливера Твиста. Приблизившись к прутьям камеры, они начинают просовывать внутрь свои эротические придатки, — в своих мыслях я могла видеть как они формируют линию эрегированных членов на разных стадиях роста. Их жаждущие руки протягиваются ко мне, плечи вдавливаются в просветы между металлической решеткой, их языки высовываются из алчущих ртов и извиваются, как будто хотят заполучить меня для утоления голода. Как восхитительно было бы пройтись по этой очереди, давая каждому свое лекарство — иногда наклоняясь отсосать, в то время как его пальцы жадно стараются насадить мою голову глубже, иногда — поворачиваясь и давая проникнуть в меня сзади, в то время как он яростно облизывает мою шею, точно олень, наслаждающийся солью. В какой-то момент мне удалось вернуться к судебному заседанию, когда я заметила, что прокурор — человек по имени Делани — указывает на меня, злобно вытянув палец. Я глянула поверх него на присяжных с обиженным выражением на лице, которое настойчиво говорило: «Как ты мог, Делани, ведь мы были когда-то лучшими друзьями, а теперь ты распускаешь про меня такие ужасные сплетни». Я, с другой стороны, сидя молча, оказывалась на верном пути.

Скоро мне пришлось обнаружить, что моя тюремная клетка далека от воображаемой камеры из моей мечты. Вход представлял собой сплошную мощную дверь с прямоугольной прорезью для подачи подноса с едой. Это отверстие не оставляло надежд на то, что какой-то юный член достанет до него и проникнет внутрь. Этот недостаток проектирования иррационально увеличил мою панику: мои руки метнулись к промежности и прикрыли ее, когда я поняла, как долго может продлиться моя сексуальная кастрация. Вместо сна я долго сидела в темноте после отбоя и задавалась вопросом: сколько месяцев выдержит мой рассудок без всяких физических контактов с подростками, — когда нет возможности даже положить руку им на плечо или похлопать по спине. До ареста моим рекордом полного воздержания было что-то около шести-семи недель, хотя эта засуха в значительной степени компенсировалась порно, а потом я шла и вступала в кокетливый разговор в проходе продуктового магазина или шла шопиться. Тогда, по крайней мере, у меня было внутреннее удовлетворение от нахождения рядом с подростками. Даже такие пассивные столкновения подпитывали источник энергии внутри меня, не важно, касались ли наши тела, когда мы разговаривали, или проходили мимо друг друга в шумной магазинной толкучке. Я была уверена, что в тюрьме меня ждет кое-что худшее, чем сексуальные нападки и насилие. Я никогда не смогу получить желаемое в тюрьме, здесь не будет кислорода для больного пламени, которое разгоралось внутри меня.

Одновременно с этим прозрением свет в моей камере внезапно включился. Этот сверхъестественный эффект был приумножен фактом того, что была самая середина ночи. На мгновение я подумала, что некие божественные силы выражают согласие со мной и собираются сокрушить дверь моей камеры, чтобы позволить мне выйти на цыпочках и сбежать. Дверная ручка и в самом деле повернулась, но за этим не последовали ничего волшебного: не появилось ищущей сексуального утешения орды подкидышей в маленьких белых трусиках, в камеру не ступил властный заговорщик. Вместо этого за открывшейся дверью возник Форд.

ГЛАВА 18

Я продолжала сидеть на постели с поджатыми коленями, с руками, сцепленными между ног.

Форд был пьян, но не настолько, как хотелось бы ожидать в такой ситуации. Это было полностью в его стиле: прийти увидеться в такой час, в таком месте, чтобы показать широту своих привилегий. По сути, это был первый раз, когда он обратился ко мне после того случая.

«У меня тут сидят знакомые ребята в ночную смену», — пояснил он. Я хотела было убрать руки от своей промежности, но вовремя сообразила, что от их положения может сложиться впечатление, будто я недавно подверглась сексуальному насилию в душевой. Так что неразумно было упускать любую возможность возбудить в Форде некую смесь ревности и сочувствия.

Я ничего не ответила. Чего ему хотелось больше всего, так это чтобы я заговорила.

Он протяжно выдохнул, распространяя крепкий запах джина. Я хотела избежать любого сценария, при котором он начнет плакать. У него не ладилось со слезами, так что он чувствовал необходимость долго их обосновывать. Теперь, когда он в самом деле снова оказался рядом со мной, рассеялись все прежние придумки, которые я воображала: что мы воссоединимся в гармоничном взаимодополнении наших нужд — денег для меня и потрясающей жены для него. Или романтическая идея о том, что его падение даст мне ощущение победы. Он, как всегда, был раздражающим и мне хотелось лишь чтобы он ушел. Вроде он загорел с тех пор, как я его видела последний раз, отчего наружу вылезли его морщинки. Несомненно, после работы он побывал дома и пил успокаивающий ликер, лежа в бассейне. Каждый из его квадратных зубов сделался заметным и смотрелся как отдельная брешь, когда он прищурился в попытке подавить эмоции. Они, несомненно, принадлежали человеку, зато мышцы, коробящие его тонкую V-образную футболку, свидетельствовали о грубой, до неприличия зооморфной, брутальной силе, более подходящей животному, чем человеку. Мне подумалось, что Форд может сейчас сделать со мной что угодно в этой клетке: избить, изнасиловать. Может быть даже убить, если его друзья готовы держать рот на замке и помочь сочинить правдоподобную историю, которая даст ему выйти сухим из воды.

Я бы уже согласилась на любую не смертельную форму побоев. Я не смогу заявить, что это сделал Форд, — как-никак, его семья оплачивает мне адвоката. Так что в суде будет сделан вывод, что это дело рук охранников или сокамерников. Это может стать рычагом, который надавит на сострадание присяжных и медиа и, быть может, позволит мне настаивать на переводе в лучшее место, менее суровое, чем тюремная камера.

«Почему?!» — наконец крикнул Форд. Его кулаки сжались, готовые удариться в бой с самой идеей того что я сделала. Теперь, когда мы оказались в точке, где обман закончился, я больше не видела нужды в притворстве.

«Просто это то, что мне нравится». В этот момент его взгляд обратился на мои сложенные руки. Он, казалось, с нетерпением ждет, когда я уберу их и моя вагина, освободившись от зажимавших ей рот рук, заговорит, признаваясь во всех возможных злодеяниях, совершенных мной.

Мышцы на его лбу пришли в движение, двигаясь в разных направлениях. На протяжении нескольких секунд я наблюдала за тем, как разнообразные складки оживают, будто ряды земляных червей, каждый движущийся в своем направлении. «Ты что-то типа педофила?» — спросил он.

«Я не пробираюсь в начальные школы», — заметила я. — «Они подростки».

«Но ты замужем за мной!» — выпалил Форд. На фоне его отчаяния было сложно понять, взвинтился ли он, или просто набрался перед разговором немного сильнее, чем рассчитывал. «У нас, вроде, не то чтобы не было секса…» — продолжил он. И усмехнулся, словно сама эта мысль казалась ему настолько абсурдной, что не заслуживала быть озвученной; однако усмешка была сухой и неулыбчивой. Он понимал, что произнося это вслух, ему, скорее всего, придется принять это за правду. Но та его часть, которая надеялась, что я брошусь в отрицание с заверениями о безумности этого предположения, заставила его произнести: «То что у нас было — не было притворством».

Думаю, я бы могла дать ему желаемое, попросить прощения, сказать что он ни при чем, во всем виновата моя больная голова. Но квадратные золотые кольца на его пальцах слишком живо напомнили о ночах, принесенных мной в жертву ради его умиротворения. Теперь не было больше ничего, ради чего стоило притворяться, и повторить это было бы уже слишком.

«Тебе лучше пойти домой, Форд», — сказала я как можно мягче. Мной овладел прилив возмущения несправедливой иронией всего происходящего: Форду не было никакого дела до своих неограниченных возможностей по реализации сексуального потенциала, которым он мог насладиться хоть по выходе из моей камеры. Как просто ему пойти в бар и склеить кого-то легального возраста, к которой он почувствует влечение, привезти домой и достичь оргазма. И он не испытывал благодарности за эту свободу. Вместо этого он идет домой, напивается и делает себя несчастным. Еще, может быть, в хмельном угаре сдуру едет в ночной тир. В то время как я отдала бы что угодно за одну пипетку спермы Бойда, с которой я бы играла. Форду никто не мешал насладиться всем спектром радуги Камасутры, но его это не волновало.

«Ты любишь меня?» — спросил он. Не получив ответ, он попытался утешиться малым. «Хоть какая-то часть тебя любит меня? Любила хоть когда-то?» Его скорбь была слишком внутренней, личной, не отличимой от экскрементов, чтобы иметь с ней дело в приватной обстановке. Но он был здесь, выкладывая ее передо мной и заставляя нюхать.

Его глаза расширились и увлажнились, с выражением неверия они посмотрели на меня, впервые увидев по настоящему, но все еще неспособные сопоставить это со своей памятью. Казалось, он нуждался в подтверждении, что я на самом деле тот самый человек, с которым он прожил несколько лет, что я — его подлинная жена, а не самозванка, играющая роль похищенной кем-то настоящей. Так что я легла на койку, отодвинувшись от него к стене, как делала обычно в то время, когда мы ложились в постель. С видом нормальности, как будто последний вечер мы провели вместе в собственном доме, я произнесла слова, которые так часто говорила в нашей спальне. «Я устала, Форд. Можешь, пожалуйста, выключить свет?» Когда я закрыла глаза, меня стала окутывать ностальгия по моей мягкой подушке, тумбочке для кремов, рассчитанных так, чтобы начать действовать во время сна, ремонтируя все разрушения, нанесенные повседневным воздействием свободных радикалов.

Я напряженно ждала его реакции, мои ягодицы невольно сжались, ожидая его нападения. Вместо этого он продолжал стоять, всматриваясь в мою спину, а я продолжала рассматривать стену. «Блядь!», — наконец воскликнул он. Затем он громко забарабанил по металлической двери, которая отозвалась бесконечно затухающим эхом, создавая эффект присутствия на подводной субмарине. Через пару мгновений дверь загудела, открываясь, а потом все стихло.

С тех пор я больше никогда не видела Форда. Свет в камере оставался включенным всю ночь.

ГЛАВА 19

Когда обвинение оттарабарило список физических актов, составлявших «непристойное и блудное надругательство», на лице судьи расцвел восхищенный интерес, который мог, по крайней мере, означать, что ему ни капли не скучно на этом заседании. В целом, его заинтересованность выражалась в частых уточнениях деталей. При этом каждый раз его брови поднимались в ожидании, как у путешественника во времени, не знающего чего ожидать в следующую минуту.

К встрече с Джанет Фейнлог он определенно не был готов.

Она была единственным свидетелем моей защиты. Другие учителя не знали меня достаточно хорошо, да и ни за что не согласились бы прийти сказать что-нибудь в мою пользу, опасаясь за свои рабочие места. Джанет, похоже, вообще не волновало, числится ли она еще в Джефферсоне. Незадолго до Рождества, последовавшего за моим арестом, она устроила бранную сцену перед всем классом, в придачу запустив в стену стулом. Почти половина учеников засняли это на видео и к концу дня запись стала вирусной, распространившись так широко, что едва ли остался хоть один социальный медиа-сайт, на котором ее не было.

Весь зал, казалось, застыл, когда она, переваливаясь, поднялась на подиум в черном тренировочном костюме, вокруг воротника которого виднелось что-то, подозрительно напоминающее засохшую зубную пасту. После того как ее усадили на место свидетелей, она схватила стакан бесплатной воды и принялась с пыхтением пить, как будто пробежала марафон. Зато, утолив жажду, она была более чем готова к работе.

Она не стала дожидаться вопросов моего адвоката, предпочтя метод «свободного микрофона», что отняло у нее еще пару очков в глазах судьи. «Селеста — хорошая женщина», — гаркнула она слишком громко, так как вплотную прислонилась к микрофону. — «У мальчишек в эти годы на уме одна грязь». После несколько раз повторенных предупреждений «отвечать только на заданные вопросы», она примирительно извинилась, отчего мое сердце исполнилось теплом: понятно было, что она всеми силами хотела быть эффективным свидетелем в мою защиту.

«Миссис Фейнлог», — приступил Деннис, — «Вы когда-нибудь видели мальчика-подростка, добивающегося учителя сексуальным образом?»

«Еще спросите, гадит ли медведь в лесу», — издевательски ответила Джанет. — «Я учу младшие классы средней школы почти 25 лет. У них мозги мышек и либидо горилл. Вы что, всерьез думаете, что мыши победят?»

В противовес, обвинение решило сфокусироваться на недавней карьере Джанет. «Вы были уволены из „Джефферсона“ той осенью, все верно, миссис Фейнлог? С характеристикой „за низкую производительность труда и неподобающее поведение в классе?“

Джанет решила обратиться к лжесвидетельству. „Это было по обоюдному желанию. Я не хотела там больше работать“. Она несколько раз почесала нос тыльной стороной ладони и, прищурившись, поглядела на прокурора, будто голова того неожиданно съежилась в размерах и лицо больше нельзя было разглядеть.

Во время выступления обвинителя Джеку и Бойду не задавали почти никаких вопросов за исключением нескольких простых, призванных подтвердить факт произошедшего. Они не предназначались для установления причин или степени виновности — я была виновна уже потому, что это случилось со мной. Джек сидел с опущенной головой, избегая глядеть в мою сторону, зато Бойд широко улыбался и не раз пытался поймать мой взгляд. Вместо перекрестного допроса Деннис решил вызвать их в качестве свидетелей в мою защиту — он надеялся, что присяжные впечатлятся тем, что мальчики все равно остаются на моей стороне. Это, безусловно, должно было получиться с Бойдом — улыбающимся, завернутым в подарочную упаковку свидетелем. Он бы гордо носил на рукаве повязку с надписью что он спал со мной. С тех пор как мы начали заниматься сексом, его величайшим желанием было поведать всему миру, что он и я делаем это, и теперь, когда это произошло, он не мог чувствовать большего восторга. Когда Бойд вернулся давать показания, новообретенная уверенность делала его шаги плавучими. Я почти готова была увидеть, как он сделает сальто на полпути к свидетельскому креслу.

Почти каждый вопрос моего адвоката обвинение встречало возражением, требуя признать не относящимся к делу. Детали, в их понимании, не значили ничего, раз преступление имело место. Большинство из них были довольно связными, хотя некоторые ощутимо провисали. Все равно, успехом была возможность задать вопросы и посеять семена сомнения в умах присяжных. Сожалел ли он о том, что произошло? Его улыбка говорила за него. Нравилось ли ему проводить время вместе со мной? Он с энтузиазмом закивал, прежде чем обвинитель успел подать протест. „Вы начали сексуально добиваться миссис Прайс, не так ли, Бойд?“ Это был риск, но просчитанный: я видела как хочется ему внимания и восхищения. Давая ему заявить о своей роли инициатора, можно не сомневаться, что он примет ее. Вопрос был отклонен, но присяжные уже знали, каков был бы ответ.

Настала очередь Джека встать к трибуне, и это был куда больший риск. Но после вызова Бойда, мы не могли не вызвать и его. Это означало бы, что мы боимся того, что он может сказать. Так оно и было. Хотя адвокат не спрашивал его ни о чем, что могло бы увести его с намеченного курса, но если бы он слишком расстроился, то в гневе или разочаровании мог выкрикнуть что-то совсем неподходящее для ушей присяжных. Деннис был уверен, что сможет проскочить мимо возможных вспышек. В общем и целом, он планировал списать расстроенность Джека на мою измену с Бойдом. Тем не менее, когда Джек во второй раз занял место у трибуны, я волновалась, как никогда прежде в жизни. Один лишь настоящий взрыв эмоций с его стороны мог с легкостью отправить меня в тюрьму на долгие годы.

У меня не получалось смотреть на него привычным образом. За прошедший с моего ареста год он сильно повзрослел, куда заметнее чем Бойд. Пребывание в исправительном центре, конечно, тому только способствовало. Его голос стал ниже и грубее, в нем слышалось пережитое горе. Хотя он все еще был слишком стеснительным для своих шестнадцати, травма ускорила появление взрослых форм в его теле. Хотя я всегда знала, что он быстро окажется за пределами возраста привлекательности, часть меня надеялась что где-то — в его глазах или, быть может, в мимолетном жесте, я встречу намек на то, что наши отношения были сохранены навечно, — знак, что, когда мое тело накрывало его сверху, неумолимый ход времени в какой-то его части остановился. Но нет, не виделось в нем ничего от того жаждущего и доверчивого мальчика из восьмого класса, образ которого сохранился у меня в памяти. Флуоресцентные огни в зале подчеркивали его недавно начавшие прорезаться на подбородке волоски, плохо сидящий костюм, наверное из запасных отцовых, которые Бак оптимистично держал на всякий случай, не украшал картину. На все время его показаний мне пришлось отвернуться. Я думала о будущем и надеждах других мальчишек в других местах. Его признаки взросления были словно плевком, уничтожившим все, неудачным экспериментом с моим именем в заглавии, который никогда не прекратит терпеть фиаско.

„Джек“, — начал мой адвокат авторитетным тоном, — „Всем нам известно, чем вы занимались с миссис Прайс“. Джек сдвинулся на своем сиденье и опустил взгляд на колени, его нижняя губа задрожала. „Я хочу, чтобы ты рассказал нам предельно честно о нескольких вещах. Заставляла ли она тебя целовать ее?“

Джек выдохнул слишком близко к микрофону, в результате чего по залу пронесся ветер отозвавшегося на ответ эха. „Нет“. Я знала Джека достаточно хорошо, чтобы понять, что сейчас происходило в его голове. Признавая, что я не принуждала его, Джек видел вину за все случившееся на себе, — в том, что не оттолкнул меня и не вызвал полицию в день смерти отца; в том, что потерял всех старых друзей, бывший дом, образ жизни; в том, что был отправлен в исправительный центр за нападение на Бойда. Джек заплакал.

Адвокат подошел к нему и по-отечески положил руку на деревянные поручни трибуны. Его голос смягчился, как будто он и Джек разговаривали полностью наедине, и только они вдвоем могли слышать друг друга. „А заставляла ли она тебя заниматься с ней любовью?“

„Протестую“, — заявил прокурор. — „Заниматься любовью“ — неприемлемый эвфемизм для изнасилования несовершеннолетнего».

«Я перефразирую», — предложил мой адвокат. — «У вас был секс с миссис Прайс. Он был по согласию? Ты хотел это делать?»

«Да», — ответил Джек. — «Я хотел этого». Его голос надломился. Это было словно исповедь или нечто более значительное.

«Спасибо тебе, Джек. Прости, что тебе пришлось выйти и сделать все это». — Деннис вернулся к столу и сел. — «Больше нет вопросов, Ваша Честь».

Хотя Джеку разрешили покинуть трибуну, он задержался на мгновение, плача, а потом посмотрел на меня. В этом взгляде не было ни капли ненависти, которую я ожидала увидеть. Нет, это был взгляд взаимного понимания. Джек передал мне этим взглядом открывшееся ему осознание, каким ужасным местом может быть мир. Его взгляд сообщил, что за время с нашего расставания никому из них вообще не было до него дела, и никто не сможет починить эту значительную брешь в паутине мироздания. Мои глаза встретились с его, сообщая ему, что он прав.

Но присяжные, адвокат, и даже прокурор, похоже, имели на этот счет другое, совсем отличное от моего мнение. «Вот так пушка!» — возгласил Деннис после того, как заседание было отложено на один день. «Каков взгляд после признания, а? Как будто он хотел сползти с трибуны и броситься к тебе! Плюс слезы. Слезы не могли быть лучше. Черт, мне стыдно, что я заставил его чувствовать вину за его импульсы. Главное, присяжные увидели американского подростка, кровь с молоком, кающегося за то, что засадил в тюрьму горячую блондинку. Думаю, у нас хорошие шансы».

У нас еще были психологи-эксперты, готовые дать показания о моем расстройстве настроения и слабом самоконтроле, но Джек проявил себя как подарок, который возвращается снова и снова[14]. Опасаясь, что присяжные могут проявить сочувствие к мальчикам, которые так мне симпатизируют, а заодно и ко мне, за то что я не оправдываюсь, на следующее утро прокурор округа предложил мне признать вину в обмен на 4 года условно, на что я ответила согласием. Я не могла приближаться ближе чем на тысячу ярдов к школе, не могла оставаться наедине ни с кем младше 18 лет без присмотра, обязана была посещать собрания для осужденных женщин-сексуальных преступников. Но все же я была на свободе.

В день освобождения адвокат заключил меня в поздравительные объятия, которые, предполагается, должны были означать торжество в битве за благородную мораль. «Мы сделали это», — гордо объявил он, затем преувеличенно радушно похлопал по спине. Его глаз слегка дернулся, мимолетная мысль доставила ему дискомфорт, но лишь на короткое мгновение. «Теперь держите руки при себе, не давайте им волю, слышите меня?»

* * *

Через год после освобождения мне разрешили выехать в сонный пляжный городок и перепоручили присматривать за мной полицейской даме, которая носила шлепанцы. Она часто повторяла фразу «Твоя лучшая оценка — хорошо» во время моих регулярных анкетирований во время регистраций. Здесь тихо.

Сейчас я работаю в баре под открытым небом у семидесятилетнего старика по имени Дейв, который чересчур любит шуточки про виагру. «У меня было пять сердечных приступов», — говорит он, распахивая полы своей гавайской рубашки и обнажая внушительный набор лиловых рубцов на фоне красновато-коричневой кожи груди, — «И я, наверное, не переживу шестой. Но помереть ради тебя стоит». Я закатываю глаза и называю его извращенцем. С его выходками легко мириться, потому что он платит мне из-под полы. Я пока еще никому не называла здесь свое имя, кроме офицера полиции. Я снимаю гротескно выглядящий трейлер на болотистой окраине города, так что у меня нет соседей, которым бы я обязана была сообщать о своем статусе сексуального преступника. Ближайшее ко мне жилье — заправочная станция «Ситго», в трех милях по дороге. Этот город — не более чем перевалочный пункт, и все это временно. Сейчас самые насущные мои проблемы — возобновление кислородных инфузий и светодиодных масок, поддержание баланса микрокомпонентов в диете для оптимальной эластичности кожи — съедают большую часть моих заработков. Когда-нибудь скоро, когда я наберусь терпения, я найду какого-нибудь состоятельного мужчину и начну с ним встречаться. Но сейчас, после судебных тяжб, так хорошо пожить, не делая ничего, что меня отвращает, кроме пребывания в нищете.

Большую часть времени я провожу на пляже при курортных отелях или в открытом баре на набережной, где я сижу, выжидая недовольных подростков, которым осточертело сидеть в комнатах с родителями. Иногда они выходят прогуляться в одиночестве в сумерках. Я смотрю на предательскую бледность, выдающую в них учеников, приехавших сюда на каникулы. Я не хочу рисковать с местными мальчиками. Вместо этого, я представляюсь Минди или Дженной и говорю, что я тоже на каникулах, учусь в колледже, и спрашиваю, учатся ли они там же. Некоторые врут и притворяются, но большинство со смехом признаются, что им только четырнадцать, а потом становятся еще более польщенными, когда мой интерес не ослабевает. Мы находим раздевалки на пляже их отеля, одноместные туалеты в какой-нибудь забегаловке, темные углы пляжа, где два тела на полотенце не привлекут внимание. Когда они настаивают на номере телефона, я даю им ненастоящий. Если же требуют встретиться на следующий день, я назначаю встречу под белой вершиной «той хижины» на противоположном конце пляжа и никогда не прихожу.

Пока что моя юность и внешность легко позволяют это делать. Я стараюсь не думать о сумраке лет, ждущих впереди, когда время начнет медленно забирать мою молодость и необратимо изменять тело. Придется ограничиться определенным типом — мальчики без матери, или настолько сексуально голодные, что не будут против моего подержанного состояния. В конце концов, мне придется найти хорошо оплачиваемую работу в городе и искать алчных до денег, которых я смогу снять на ночь. Но это случится еще не скоро, между сегодняшним и тем днем будет еще много веселья.

Я, конечно, теперь не забываю, что не стоит испытывать удачу. Неделями, когда ничего не происходит, я тренируюсь удовлетворяться воспоминаниями. У меня сохранились почти фотографические воспоминания о счастливых временах с Джеком и Бойдом, и я часто о них думаю. Я представляю их именно такими, какими они запомнились мне, когда впервые вошли в мой класс. Иногда мысль о том, что сейчас им почти восемнадцать, обертывается вокруг их образов как змея, и мой желудок обрывается, когда я представляю их полностью возмужавшими. Если я наткнусь в своем баре на Бойда, приехавшего сюда в отпуск, меня охватит тошнота — это будет не лучше, чем воочию увидеть реанимированный трехсотлетний труп. Оба они — до сих пор любимые объекты моих фантазий, которые я собираю в единое целое, — в конце концов, я столько раз была с ними. Но иногда подсознание пробивается наружу с мыслью о том, что они сейчас фактически взрослые мужчины. От этого мастурбировать становится тяжело. Иногда, ночами, чтобы достичь оргазма, мне приходится придумывать альтернативную историю и говорить себе, что ни один из них не выжил тогда, перед моим арестом, — Джек пострадал от смертельного удара, нанесенного ему в лесу моей рукой, а Бойд, истекая кровью в одиночестве в спальне Джека, умер не приходя в сознание от шока.

Примечания

1

Triple-Crown — американские соревнования по конным скачкам.

2

Марка лакричных конфет.

3

Популярная марка мятных конфет, которые упаковываются в жестяные коробочки.

4

Triple A (AAA — Американская автомобильная ассоциация; англ. American Automobile Association) — некоммерческая организация, в том числе занимающаяся предоставлением технической помощи и эвакуацией автомобилей.

5

Dairy Queen — сеть ресторанов быстрого питания.

6

Tylenol PM — торговая марка обезболивающего.

7

Anti-Public Displaying of Affection — запрет на публичное проявление любви; практика, когда в учебных учреждениях США запрещаются открытые проявления симпатии, как то: поцелуи, объятия и т. п.

8

Florida Comprehensive Assessment Test — стандартизированный тест для оценки подготовленности школьников в Флориде.

9

Игра слов. «Большой дом» — перен. «тюрьма».

10

Можете мне помочь? (фр.)

11

Способ лечения наркомании, сексуальных отклонений и т. п., при котором искусственно вызывается отвращение к объекту влечения.

12

лат.: Услуга за услугу.

13

Гимн США.

14

The gift that keeps on giving — популярный слоган из различных рекламных кампаний, обозначающий подарок, который много раз приносит радость.

Content

Алисса Наттинг
ТАМПА

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 14

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

Примечания