Фрэнк Партной

Подожди! Как отложить решение до последнего момента и… победить

Frank Partnoy

Wait! The Art and Science of Delay

© Перевод. А. А. Курышева, 2014

© Издание на русском языке AST Publishers, 2015

Все так же посвящается Флетчу

Введение

Собака на обложке этой книги – назовем ее Мэгги – отличный пример для тех из нас, кто хочет научиться принимать правильные решения. Мэгги могла бы в мгновение ока слопать сухарик, который лежит у нее на морде. Однако она медлит, показывая нам, что способна держать свои инстинкты и эмоции под контролем, оттягивать удовольствие, запах которого струится ей прямо в ноздри. Хоть речь в этой книге идет в основном о людях, а не о животных, основная ее мысль именно в том, что мы можем многому поучиться у Мэгги.

В определенном смысле Мэгги думает о будущем. Она ведет себя примерно так же, как мой собственный пес, четырнадцатилетний лабрадор Флетч, которого я еще щенком научил не набрасываться на угощение сразу же. Флетч едва ли способен продумывать будущее больше чем на пару минут вперед, однако даже его ограниченная способность предсказывать последствия и откладывать удовольствие неизменно служит ему хорошую службу. После семейного ужина, если на одной из тарелок остается еда, Флетч не кидается на нее, пока есть вероятность, что мы его поймаем. Вместо этого он тихонько идет за нами в гостиную и ложится у моих ног. Проходит какое-то время, и мы даже не замечаем, что он пропал, пока из кухни не раздается грохот посуды.

Проведенные недавно эксперименты подтверждают, что Флетч и Мэгги – не исключения из правил. В 2012 году ученые из Шотландии и Франции опубликовали результаты исследований, доказывающие то, что владельцам собак и так известно: когда дело касается еды, собаки разных пород могут принимать решения, ориентированные на будущее[1]. Большинство собак способны научиться подавлять мгновенные реакции как минимум на протяжении десяти-двадцати секунд, если такое поведение дает им шанс на более вкусное или обильное вознаграждение. У многих этот период значительно длиннее. Одна овчарка дольше десяти минут держала во рту кусочек курицы, ожидая возможности поменять его на порцию в восемь раз больше[2].

* * *

В последние годы наука сильно продвинулась в понимании механизмов принятия решений. Психологи полагают, что у нас есть две системы мышления – интуитивная и аналитическая, и обе способны привести к серьезным ошибкам в суждениях. Теоретики поведенческой экономики утверждают: наша реакция на стимулы часто иррациональна и неадекватна, причем в некоторых случаях этот сбой можно предсказать. Нейробиологи сканируют мозг, чтобы выявить, какие именно участки реагируют на конкретные раздражители[3].

И все же нам до сих пор неясно, какую роль играют в наших решениях время и промедление и почему мы продолжаем ошибаться в выборе правильного момента, реагировать то слишком быстро, то слишком медленно. Промедление уже само по себе способно превратить хорошее решение в плохое или наоборот. Большая часть новых исследований в области принятия решений помогает понять, что делать или как делать, но, за редким исключением, не говорит – когда. Порой нужно доверять своему нутру и реагировать мгновенно. В иных же случаях действия и решения лучше отложить. Иногда стоит довериться интуиции. Но в остальных ситуациях требуются анализ и план действий.

Хотя исследования механизмов принятия решений и не отводят сколько-нибудь значимой роли ни времени, ни промедлению, эти понятия маячат где-то за кулисами – особенно в дискуссиях на тему человеческой природы. Многие ученые уверены, что ключевым умением, отличающим людей от животных, является как раз наша высокоразвитая способность думать о будущем[4]. И все же думать о будущем и предвидеть будущее – это разные вещи.

В должности преподавателя я изучаю право и финансы уже более пятнадцати лет. В 2008 году, когда случился финансовый кризис, мне хотелось разобраться, почему наши ведущие банкиры, органы государственного регулирования и прочие оказались настолько близоруки и повергли экономику в такой хаос; почему их решения оказались неверными, а ожидания – катастрофически далекими от реальности. А еще я из чисто эгоистических соображений хотел понять, так ли уж пагубна моя склонность к прокрастинации (единственная лампочка в моем платяном шкафу перегорела уже лет пять назад).

Я опросил более сотни специалистов различного профиля и проанализировал самые свежие данные нескольких сотен экспериментальных и теоретических исследований (многие из которых еще даже не опубликованы) в самых разнообразных областях. Мне бросилось в глаза, что работы о механизмах принятия решений не особенно часто пересекаются[5]. Нередко ученые, чьи методы разнятся, даже не слышали друг о друге. Эти исследования так далеко продвинулись в разных направлениях, что эксперты в одной узкой сфере часто не подозревают о существовании других экспертов, даже если работают над одним и тем же вопросом.

Пару лет поразмыслив над связью между процессом принятия решений и временем, я решил, что для полного понимания не следует обращаться к одной только области, будь то психология, поведенческая экономика, нейробиология, право, финансы или история, – нужно изучать их все одновременно. Подобно хорошему адвокату, я попытался собрать все свидетельства, чтобы осветить и прояснить аргументы каждой из дисциплин, которые могут остаться незамеченными, если смотреть только с какой-то одной позиции.

Суть дела, по моему мнению, такова: из-за бешеного темпа современной жизни большинство людей привыкли реагировать слишком быстро. Сознательно или вынужденно, мы не оставляем себе времени подумать о все более сложных и тонких задачах, которые ставит перед нами время. Технический прогресс окружает и подгоняет нас. Каждый день, дома и на работе, мы чувствуем его давление. А ведь те, кому лучше всего удается распоряжаться доступным временем, спокойно выжидают перед активными действиями и медлят, сколько необходимо, даже перед принятием самых неотложных решений. Кажется, они способны затормозить ход времени. В руках мастеров принятия решений оно податливее метронома или атомных часов.

Даже в случае сверхбыстрых реакций профессионалы с лучшими результатами инстинктивно знают, когда нужно помедлить – хотя бы долю секунды. То же самое и с более длинными временными отрезками: некоторые из нас чувствуют, когда нужно, рассказывая анекдот, оттянуть концовку на пару секунд или когда стоит прождать целый час, прежде чем судить о человеке. Иногда это умение совершенно инстинктивно, иногда к нему приходят аналитически. Оно вырабатывается путем проб и ошибок, наблюдения за специалистами, но учиться можно и у маленьких детей, и даже у животных. Как будет показано далее, промедление – это и наука, и искусство.

На протяжении всей книги мы будем снова и снова возвращаться к двум вопросам, от которых коренным образом зависит принятие успешных решений в личной жизни и карьере. Прежде всего – как долго можно оттягивать решение или действие в конкретной ситуации? Затем, когда мы точно определили интервал, на что потратить время до момента принятия решения? Мы начнем с того, что рассмотрим эти вопросы в контексте сверхбыстрого реагирования, когда реакция следует всего через долю секунды, и постепенно, с каждой новой главой, будем переходить к более долгосрочным решениям.

Как мы неоднократно убедимся, в большинстве ситуаций выжидать нужно дольше, чем мы привыкли. Чем больше мы медлим, тем лучше. А как только становится понятно, сколько времени должно занять само решение, следует отложить его, в общем-то, до самого последнего момента. Если у нас есть час, перед реакцией нужно подождать пятьдесят девять минут. Если есть год, подождать триста шестьдесят четыре дня. Даже если нам дано всего полсекунды, ждать нужно как можно дольше. Каждая миллисекунда имеет значение.

1. Сердца и умы

Стивен Порджес, нейробиолог и преподаватель психиатрии Иллинойского университета, штат Чикаго[6], полагает, что ключ к пониманию психологического развития человека нужно искать не столько в головном мозге, сколько в расположенном ниже нерве, который служит двухполосным гоночным треком для сигналов, несущихся туда-сюда между мозгом и остальным телом. Он сосредоточил свое внимание на десятой паре черепных нервов, известной под названием вагальных, или блуждающих, нервов, – дороге, которая начинается в продолговатом мозге (части ствола мозга) и, разветвляясь, обвивает самые главные участки тела – от головы и глотки до легких, сердца и пищеварительной системы[7]. Это что-то вроде крошечной автомагистрали, проходящей по всем жизненно важным органам. Немногие понимают ключевую роль, которую этот нерв играет в процессе принятия решений.

Порджес начал исследования нервных импульсов в конце шестидесятых годов прошлого века – как раз в это время психологи разделились на тех, кто оправдывал применение психотропных препаратов, и тех, кого захватила тема смерти. Он вступил в Общество психофизиологических исследований, относительно неприметную группу ученых с практическим складом ума, которые хотели объединить психологию и физиологию. Эти ученые, как и Порджес, мечтали лучше понять поведение человека с помощью наблюдений за телом в реальном времени. Они были недовольны растущей популярностью субъективных опросов и психологических тестов, и им не особенно хотелось три раза в неделю укладывать пациентов на диван и говорить с ними об их детстве.

Вместо того чтобы доверять словам пациентов, члены общества хотели сосредоточиться на изменениях в их телах. Как объяснил мне Порджес, «целью было – понять психологическое состояние пациента, не разговаривая с ним».

Порджес решил изучать сердце, посчитав, что высокоскоростные нервные связи между мозгом и сердцем имеют первостепенную важность для понимания человеческих эмоций. Он хотел доказать, что может оценить психологическое здоровье пациента путем определения изменений в сердечном ритме с точностью до миллисекунды. Ему представлялось, что в будущем психологи смогут диагностировать и даже предсказывать психические расстройства по одному лишь сердцебиению.

Как часто случается с гениальными идеями, предположения Порджеса поначалу казались всем откровенным безумием. С чего вдруг почти неуловимые изменения сердечного ритма должны быть связаны с психическим здоровьем? Да, когда мы возбуждены, сердце бьется быстрее, а когда спокойны – медленнее, но мы это едва замечаем; разница измеряется в крошечных долях секунды. Да, любопытно, что сердечный ритм ускоряется при вдохе и замедляется при выдохе, но это никак не влияет на вменяемость и психическое здоровье. Изменение ритма не влечет за собой внезапных вспышек безумия. Проверьте сами: вдохните и выдохните. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Вы же не чувствуете, чтобы сердце билось быстрее на вдохе и медленнее на выдохе, хотя именно так и происходит. Точно так же вы не ощущаете никаких колебаний по шкале маниакальности-депрессивности, потому что их и нет. Так что же имел в виду Порджес? Докторская диссертация Порджеса, посвященная вариабельности сердечного ритма и скорости реакции, была самым крупным исследованием на эту тему с тех пор, как более ста лет назад Чарльз Дарвин, основываясь на ранних трудах французского физиолога Клода Бернара, предположил, что смена эмоциональных состояний у человека обусловлена скоростными циклами связи между мозгом и сердцем. Дарвин, предвосхитивший множество открытий в разных областях науки, высказал мысль, что блуждающий нерв (пневмогастральный, как тогда говорили) – это дорога, по которой проходят сигналы от мозга к сердцу и обратно. В 1872 году он писал:

Мы всегда можем ожидать, что сильное душевное возбуждение мгновенно и непосредственно отразится на сердце; это всем хорошо известно ‹…› возбужденное сердце оказывает влияние на мозг, а состояние мозга в свою очередь воздействует через блуждающий нерв на сердце; таким образом, всякое возбуждение сопровождается взаимодействием этих двух наиболее важных органов тела[8].[9]

Еще целое столетие ученым не хватало знаний, чтобы подтвердить или опровергнуть теорию Дарвина. В 1969 году, когда Порджес впервые посетил собрание Общества психофизиологических исследований, рассуждения о механизме обратной связи между мозгом и сердцем по-прежнему оставались на уровне гипотез. Требовалось меньше теории и больше практики.

Порджес разработал новые тесты сердечного ритма[10]. Он записывал, как менялась частота биения сердца у испытуемых, когда они сосредоточивались на каком-либо задании. Набрал студентов, подключил их к кардиотахометрам, рассчитал надежный способ измерения вариабельности сердечного ритма, а затем протестировал его с учетом разнообразных психологических факторов, уделив особое внимание младенцам. Он изучал сердечную ритмику самых разных живых существ, от крыс до маленьких детей. Более сотни лабораторий по всему миру использовали его метод для исчисления вариаций сердечного ритма.

В ходе одного из исследований Порджес и его коллеги протестировали группу детей сначала в возрасте девяти месяцев, а потом в возрасте трех лет[11]. На первой стадии эксперимента младенцы спокойно сидели на коленях у матерей в течение трех минут, после чего им давали куклы, кубики и фигуры из стандартного набора для тестирования детского развития по методу Бейли. Одновременно Порджес измерял реакции сердца, округляя результаты до миллисекунды. В заключение матери заполняли несколько стандартных опросников о поведении своих детей. Через два с лишним года Порджес вновь протестировал этих детей, собрал данные об их поведении и, наконец, сравнил полученные результаты.

Обнаружилось, что отметки родителей о поведении ребенка в девять месяцев никак не связаны с поведением того же ребенка в три года. Невозможно определить, будет ли трехлетний малыш страдать депрессией или вести себя агрессивно и деструктивно, если ограничиться расспросами родителей о его поведенческих проблемах в возрасте девяти месяцев. Младенцы, которые отказывались играть, могли вырасти совершенно нормальными, а девятимесячные ангелочки могли к трем годам обернуться чудовищами.

А вот анализ структуры сердечных ритмов рассказал о многом. Согласно результатам исследования, «самым точным предвестником поведенческих проблем у трехлетних оказалось снижение кардиовагального тонуса во время теста Бейли»[12]. Другими словами, младенцы с наиболее гибким сердечным ритмом – те, кто мог быстро ускорять и тормозить моментальную реакцию на куклу, кубик или фигуру, – позже имели меньше проблем с поведением. Младенцы, которые быстро усмиряли сердцебиение, испытывали меньше трудностей, связанных с социальным отчуждением, депрессией и агрессией. Умение справляться с повышением частоты сердечного ритма за несколько сотен миллисекунд в возрасте девяти месяцев помогло детям стать менее конфликтными в три года. Порджес хотел знать, можно ли оценивать психологическое состояние пациента, не опираясь на его суждения. Конечно, девятимесячные дети не особенно разговорчивы, поэтому слушать их в любом случае было бы не слишком продуктивно. Но Порджес выяснил, что ответы их матерей тоже не особенно помогают, как и наблюдение за поведением младенцев в течение нескольких секунд или минут. Действительно важную информацию сообщало лишь тело ребенка, в котором миллисекунда за миллисекундой переключалась передача крошечного сердечка[13].

* * *

В течение двух десятков лет Порджес, к изумлению многих психологов, снова и снова доказывал, что вариабельность сердечного ритма (широкая амплитуда ускорений и замедлений) – это показатель психического здоровья в той же степени, в какой кровяное давление и уровень холестерина являются показателями здоровья физического[14]. Это особенно верно для детей. Младенцы с изменчивым сердечным ритмом уделяют новым зрительным стимулам больше времени и не так легко отвлекаются[15].

Маленькие дети, у которых в спокойном состоянии пульс не превышает сотни ударов в минуту, будут легче переносить эмоциональные стрессы в более старшем возрасте, если в состоянии удивления или страха частота их сердцебиения варьируется от девяноста до ста десяти, а не, например, от девяноста пяти до ста пяти. Важно не состояние покоя, а то, насколько изменяются показатели в ответ на различные стимулы. Дети с более широким диапазоном реакции обладают более эффективной системой обратной связи, и это помогает им регулировать эмоции: их сердцебиение учащается при возбуждении и замедляется в состоянии покоя.

Представьте себе, что сердце – это двигатель и тормоза автомобиля. Если вы поедете по извилистой двухполосной дороге, не будучи уверены, что машина в нужный момент исправно прибавит скорость или затормозит, путешествие выйдет неприятным и изматывающим. Если испортится погода или стемнеет, от напряжения вы вообще можете отреагировать неадекватно. Но если вы не сомневаетесь, что всегда сумеете прибавить или сбросить скорость, минуя опасный поворот, то и маневрировать будете увереннее. У вас не будет соблазна все время жать на газ и тормоз. Однако порой вам требуется нечто большее: резкий скачок скорости, а потом несколько минут спокойного плавного хода. Чем больше умеет машина, тем более комфортной будет поездка.

* * *

Поначалу, прочитав, что сверхбыстрые изменения в сердечном ритме влияют на долгосрочные реакции мозга, то есть, по сути, на то, как мы принимаем решения, я отнесся к этой идее скептически. Эксперименты Порджеса не упоминались в ведущих трудах, посвященных механизмам принятия решений. Ученые, с которыми я разговаривал, светила в этой области, даже не слышали о нем. Но многочисленные исследования, проведенные Порджесом и другими, подтверждают преимущества высокой изменчивости сердечного ритма, особенно у детей. А низкая изменчивость – это изъян, с которым связаны вспыльчивость, враждебность, тревожность и слабая стрессоустойчивость[16]. Как это ни парадоксально, быстрая реакция сердца помогает дождаться отложенного вознаграждения, устоять перед сильным искушением и спокойно глядеть в лицо опасности. Торопливое сердце дает мозгу возможность не торопиться.

Знаменитый ученый Джон Готтман, который, если верить книге Малкольма Гладуэлла «Озарение», может оценить крепость брака, понаблюдав за супругами несколько минут, узнал о теории Порджеса и решил выяснить, как детское сердце реагирует на критику со стороны родителей. Вместе с коллегой Линн Катц они, естественно, обнаружили, что если в четыре-пять лет ребенок во время напряженного разговора с родителями быстро (и бессознательно) регулирует скорость сердцебиения, то в восемь лет он умеет лучше управлять своими эмоциями. Готтман и Катц совершенно не интересовались сознательными реакциями и поведением детей. Они наблюдали лишь за тем, что происходило в организме, и выяснили, что дети вырастают более здоровыми в эмоциональном плане, если умеют подстраивать сердечный ритм под родительскую критику[17].

Другая группа исследователей усадила на диван шестьдесят восемь гетеросексуальных пар и попросила их рассказать о своих отношениях (примерно как в фильме «Когда Гарри встретил Салли», вот только к ним прикрепили электроды, ведущие к четырехканальному биоусилителю, который непрерывно фиксировал изменения их сердечного ритма)[18]. Они говорили о характере, поведении партнера, о том, каково было переносить разлуку с ним или с ней, а компьютеры отмечали миллисекундные изменения в их сердцебиении. Потом в течение трех недель партнеры вели записи, где подробно рассказывали о том, как они общаются и что чувствуют по отношению друг к другу.

Хотя результаты оказались неоднозначными и зависели от пола участника, общая картина была такова: и женщины, и мужчины реагировали более позитивно и отмечали более приятное взаимодействие с партнером, у которого было более отзывчивое сердце. Каким-то образом люди чувствовали, что происходит в организме партнера. Результаты свидетельствуют о том, что изменчивость сердечного ритма влияет не только на наши собственные эмоциональные реакции, но и на то, как партнер реагирует на нас. Выходит, когда мы влюблены, наши сердца, и вправду, трепещут в груди.

* * *

Опыты Стивена Порджеса дали начало новой серии исследований, связывающих изменчивость сердечного ритма с крепостью эмоционального здоровья. Но в сентябре 1992 года – вскоре после выхода статьи Порджеса, в которой он доказывал, что доношенные младенцы обладают более широким диапазоном сердечного ритма, чем недоношенные, – ученый получил письмо от врача-неонатолога, и это заставило его пересмотреть все ранее обнаруженные закономерности. Статья Порджеса любопытна и полезна, писал неонатолог. Однако изложенные в ней результаты противоречат практическим наблюдениям: быстрота реакций центральной нервной системы может быть крайне опасна. Высокая чувствительность сердечного ритма к раздражителям способна навредить новорожденным и может их даже убить.

Неонатолог имел в виду брадикардию – внезапное резкое замедление сердцебиения, при котором в мозг перестает поступать кислород. Он утверждал, что причина брадикардии кроется в блуждающем нерве. Другими словами, природная магистраль, которую изучал Порджес, доставляла к сердцу младенца два разных вида сигналов – с противоположными последствиями. Одни сигналы, полезные, укрепляли и закаляли сердце, но были и другие, которые могли замедлить его до такой степени, что возникал риск внезапной смерти младенца. Порджес рассказывал: «В течение определенного периода я расширял свои знания и был уверен, что докопался до сути. Я решил очень важную задачу. Добытые мною данные показывали, что высокая изменчивость сердечного ритма – всегда плюс. Но письмо их опровергало. Я оказался побежден, мне пришлось пересмотреть все свои выводы».

Порджес спрятал письмо в портфель, где оно пролежало два года.

В 1994 году его пригласили выступить с президентской речью на собрании Общества психофизиологических исследований. Для Порджеса это было что-то вроде научной встречи выпускников, огромная честь и возможность показать, что он эти двадцать лет рос в профессиональном плане вместе с коллегами. К 8 октября, когда должно было состояться собрание, он уже понял, как следует ответить на доводы неонатолога, и готовился предложить новую всеобъемлющую теорию, которая учитывала бы и позитивные, и негативные аспекты высокой чувствительности сердечного ритма.

В своей речи Порджес заявил, что блуждающий нерв, который берет начало в стволовой части головного мозга и пронизывает весь организм, на самом деле представляет собой две переплетенные дорожки из нервных волокон: одну из них, низшего порядка, мы унаследовали от общих с рептилиями предков, а другая, более сложная, развилась уже в млекопитающих[19]. Обе работают на высоких скоростях – и там, и там речь о миллисекундах, – но действуют очень по-разному. Та, что досталась от пресмыкающихся, контролирует пищеварительную и репродуктивную системы, а более современная – жевательные и мимические мышцы плюс сердечно-сосудистую систему. Грубо говоря, старая заведует потрохами, новая – всем, что выше[20]. Однако, как особо отметил Порджес, обе системы связаны с сердцем.

«Наследие» рептилий имеет богатую эволюционную историю. Представьте себе, как по этой части нерва путешествуют короткие черепахоподобные сигналы. Часть, общая с млекопитающими, развилась позже. Тут представьте себе зайцеподобные сигнальчики. И те, и другие движутся по двум переплетенным путям. И те, и другие невероятно быстры. Удивительно то, кто в этой гонке побеждает и по какой причине.

Порджес утверждает, что при наличии стимула – когда мы испытываем страх или волнение – обе нити воздействуют на сердце, но по-разному. «Черепаха» немедленно посылает сигнал к отступлению и отключению, как аварийный стоп-кран. Порджес приводит в пример игуан, у которых в момент испуга сердцебиение резко замедляется, и свиноносую змею, у которой сердце еле бьется, так что ее можно принять за мертвую. Хотя рептилии относятся к числу самых медлительных животных в мире, на испуг они реагируют очень быстро. Многие ученые называют реакцию на страх – «борись или беги», но Порджес добавляет: «Борись, беги или замри».

А вот «заячья» часть блуждающего нерва реагирует на стимулы более гибко, подхлестывая или удерживая хозяина в зависимости от ситуации. Также она помогает «отжать» рудиментарный тормоз, который в противном случае грозит полностью отключить организм. Выходит, «пресмыкающаяся» часть сковывает, а новая, «млекопитающая», мобилизует. Один рефлекс – застыть в панике, другой – обострить чувства, быть предельно бдительным и максимально готовым к любой стрессовой ситуации. Мы унаследовали оба этих механизма, поэтому блуждающий нерв ведет себя двояко. По мнению Порджеса, старая часть нерва, если новая не окажет ей сопротивления, либо понизит скорость сердцебиения настолько, что мы потеряем сознание, либо пошлет кишечнику сигнал испражниться – не слишком полезный рефлекс, что в младенчестве, что в зрелости.

С помощью этой новой теории Порджес сумел ответить на возражение неонатолога. Чаще всего хорошим здоровьем могут похвастаться младенцы с большим диапазоном частоты сердечных сокращений – с более активными сигналами «млекопитающей» системы. Но если доминируют сигналы пресмыкающихся, младенец в опасности. Они вовсе не отличаются неторопливостью – наоборот, это точно такие же сверхбыстрые защитные рефлексы, и они велят сердцу «выключиться», почуяв опасность. Вот почему при дистрессе плода у ребенка почти не наблюдается изменений в сердечном ритме. Древние зачатки нервной системы, почуяв опасность, «щелкают выключателем»[21].

Пусть эти реакции и длятся всего несколько миллисекунд, но они могут объяснять самые разные физические и эмоциональные проблемы, особенно связанные со стрессом. Взять, например, астму. Рептилия, обладающая относительно примитивным стволом мозга, подвергнувшись атаке, вынуждена радикально ограничить циркуляцию кислорода. Но для жадного до кислорода млекопитающего это смертельно опасно. Приступ астмы, возможно, является защитным механизмом пресмыкающейся части нервной системы, которая в опасной ситуации чувствует, что сердечно-сосудистая система перегружена[22].

Или вот аутизм. Эта гипотеза противоречива, но некоторые исследования предполагают, что дети, больные аутизмом, отличаются менее гибкой динамикой частоты сердечных сокращений и сильнее подвержены реакции «выключения». По всей видимости, доминирующая «пресмыкающаяся» часть блуждающего нерва не обязательно полностью отключает сердце, но может отключать «млекопитающую» реакцию. Как утверждает Порджес, стимулирование новой части нервной системы – усиление динамики сердечного ритма – способно ослабить проявления аутизма у некоторых пациентов[23]. Аутизм – это то, что бывает, когда гонку выигрывает черепаха, выключая все эмоциональные и социальные реакции, которые иначе были бы доступны ребенку[24].

Или, к примеру, пограничное расстройство личности. Ученые нашли связь между ним и динамикой сердечного ритма. В ходе одного из экспериментов контрольная группа смотрела очень эмоциональные видеоролики. Частота их сердечных сокращений заметно возросла. Но когда те же ролики смотрели люди с ПРЛ, их сердцебиение было более стабильным, чем до того. Почему? Опять же, причиной, видимо, была «пресмыкающаяся» часть блуждающего нерва: она блокировала другую часть, не давая сердцу биться быстрее во время страшной сцены и медленнее во время спокойной[25]. Порджес утверждает, что в каждом из этих примеров наблюдалось снижение регуляции сердечного ритма «млекопитающей» частью нерва.

* * *

Измерение диапазона сердечных колебаний в наши дни является несложным процессом: оно занимает лишь несколько минут, а оборудование практически исключает ошибку. Если широта диапазона действительно окажется важным показателем, как полагают исследователи, его можно будет использовать в тестах для новорожденных, таких как шкала Апгар (ее критерии – окраска кожного покрова, частота сердечных сокращений, рефлекторная возбудимость, мышечный тонус, дыхание). Также эти измерения помогут оценить, насколько ребенок подвержен психическим заболеваниям. Что касается взрослых, то измерение вариабельности сердечного ритма – повышения и понижения частоты сердечных сокращений в ответ на стимулы – можно было бы включить в стандартный перечень медицинских обследований, таких как проверка давления и уровня холестерина. Психологи и врачи могли бы учитывать этот показатель при постановке диагноза, и, возможно, мы и сами со временем научимся чувствовать, когда наш диапазон сужается или когда колебания сердечного ритма начинают влиять на других людей, особенно на наших близких.

Поскольку исследования в этой области начались недавно, не следует делать слишком уж решительных выводов. И паниковать, если у ребенка относительно стабильный сердечный ритм, тоже не стоит. Нет никакой необходимости измерять диапазон сердечных сокращений потенциального спутника жизни (пока что, во всяком случае). Важной областью практического применения этих исследований является терапия психологических травм. Люди, которые подвергались насилию в детском возрасте, обладают менее вариабельным сердечным ритмом. Это говорит о том, что травмирующее событие не только «заморозило» их тогда, но осталось в памяти и продолжает заглушать чувствительность сердца[26]. Заезженная идиома «разбитое сердце», возможно, имеет анатомическое обоснование.

Наиболее успешные современные методы лечения психологических травм направлены на регуляцию сердечной активности: от йоги, которая учит контролировать дыхание, до социальных проектов, например театральных студий, где травмированных подростков обучают ритмичным движениям и звукам. Хотя медленное дыхание, медитация и физические упражнения помогают увеличить диапазон сердечных сокращений, пока еще неизвестно, до какой степени эти техники способны возместить ущерб от травмы. Во всяком случае эти новые исследования в области психического здоровья служат дополнительным стимулом для укрепления здоровья физического – на случай, если вам нужна еще одна причина заняться йогой или отправиться на пробежку.

Я спросил Порджеса, к каким выводам по части воспитания детей он пришел в результате исследований. Неудивительно, что ученый, который предпочитает наблюдать за физическими реакциями, а не слушать вербальные сигналы, сосредоточил внимание на физической стороне дела. Он рассказал о среде, в которой должен расти ребенок, особенно маленький, пока еще слабо осознающий реальность и неспособный рационально оценивать происходящее: «Избегайте громких звуков и травмирующих ситуаций. Обращайте внимание на детали обстановки. Почаще думайте о том, что ваши действия могут спровоцировать „выключение“. Будьте предельно внимательны к физическому состоянию ребенка, а также ваших родных и близких, да и к своему собственному. Следите за физическими рефлексами ребенка».

Всем нам хотелось бы думать, что мы знаем значение слова «безопасность». Но «угроза» в понимании взрослого может отличаться от того, что тело ребенка распознает как угрозу. Даже ощущения опасности для ребенка достаточно – она не обязательно может быть реальной[27]. Нам уже известно, что многие психические расстройства связаны с травмирующими событиями раннего детства, например сексуальным насилием или неблагополучием в семье. Но дети реагируют и на менее ужасные вещи – достаточно сердитого окрика или страшного маскарада на Хеллоуин, чтобы ребенок «выключился», хотя мы не собирались его пугать. Нам кажется нормальным крикнуть «Нет!», увидев, как ребенок тянется к горячей плите или острому ножу. Или мы вообще об этом не задумаемся. Но подобная реакция способна серьезно нарушить эмоциональное равновесие ребенка[28]. Суть, по мнению Порджеса, в том, чтобы подарить ребенку безопасность, среду, в которой спокойно могла бы развиваться способность центральной нервной системы быстро реагировать, не отключаясь.

* * *

Открытия Порджеса были обнародованы как раз тогда, когда появился интерес к детским механизмам самоконтроля и принятия решений. Во многом этот интерес подогрела широко известная серия экспериментов в детском саду имени Бинга при Стэнфордском университете. Исследователи раздали четырехлетним детям по кусочку зефира и предложили выбрать: съесть зефир сразу или подождать пятнадцать минут и получить второй кусочек. Позже этих детей протестировали, и оказалось, что те, кто смог отложить удовольствие, впоследствии лучше сдавали тесты в старших классах школы, были менее импульсивны, а став взрослыми, легче приспосабливались к социальной жизни[29].

С тех пор исследователи не раз еще убеждались, что дети, способные откладывать на потом, вырастают более счастливыми и успешными, чем их порывистые товарищи: у них лучше развиваются навыки общения, разрешения конфликтов, эмпатия, познавательные способности[30]. Дети, которые умеют сдерживать свои рефлексы, вырастают более уверенными в себе, лучше справляются со стрессом, менее подвержены риску наркотической зависимости и ожирения.[31] Дети, умеющие ждать, вырастают более успешными.

Учителям и родителям результаты этих исследований хорошо известны, порой даже слишком хорошо. Многие школы считают обучение самоконтролю частью программы. Филадельфийская академия KIPP (от англ. Knowledge Is Power Program – программа «Знание – сила») раздает своим ученикам футболки со слоганом «Не ешь зефирку»[32]. Гиперзаботливые родители гадают, какого ребенка они растят – обреченного на один кусочек или успешного «двухкусочкового». Блоги с названиями вроде «Воспитываем директора компании» или «Растим богатых детей» советуют, как обучить ребенка видеть материальную выгоду в сознательном отказе от немедленного удовольствия. Некоторые родители стараются не сразу вознаграждать хорошее поведение похвалой или подарками, а выдавать талоны, которые можно будет «обналичить» лишь через некоторое время.

И все же заключение, что отсроченное вознаграждение окупается, не объясняет нам, почему одним ждать легче, чем другим. Опыты с зефиром, быть может, и известны всем, но их результаты полностью понять затруднительно. Хоть мы и знаем кое-что об участках мозга, которые реагируют на подобные тесты, нам, по сути, неизвестно, от природы ли дано некоторым четырехлеткам это умение ждать, чтобы получить второй кусочек зефира – и в конечном итоге больше преуспевать в жизни, – или мы еще можем спасти нетерпеливых детей, научив их откладывать удовольствие на несколько лишних минут. Это новый виток старого спора о роли природы и воспитания.

Кроме того, мы не знаем точно, как долго должны уметь ждать дети. Предположительно, ребенку, который не может утерпеть больше пары секунд и тут же хватает угощение, придется туго, потому что вероятность эмоциональных проблем у детей, не контролирующих порывы, очень высока. Логично, что ребенок, который может подождать несколько минут и добиться второго кусочка, имеет преимущество, потому что такая пауза демонстрирует похвальное наличие силы воли и самоконтроля. Но у нас нет наглядного представления о том, какой отрезок времени – слишком маленький, а какой – слишком большой, из каких факторов складывается идеальная по продолжительности пауза. Наверное, стоит больше беспокоиться не о нетерпеливом ребенке, который схватил зефир сразу же, а о том, который по прошествии нескольких часов все еще пялится на него, упрямо отказываясь сдаться. Можно заключить, что настолько упертый экземпляр скорее закончит в тюрьме, чем в престижном университете.

По мнению специалистов, чтобы судить о душевном здоровье ребенка, нужно наблюдать реакцию хотя бы несколько секунд. При диагностике первазивных расстройств развития и нарушений внимания – включая аутизм, синдром Аспергера, синдром дефицита внимания и гиперактивности – рассматриваются реакции ребенка примерно за такой период. Психологи, которые диагностируют подобные расстройства, наблюдают за тем, как дети играют, говорят, суетятся, ерзают, начинают скучать; все это требует как минимум нескольких секунд, часто больше[33].

Исследования мозга концентрируются на таких же интервалах. С помощью функциональных магнитно-резонансных изображений ученые составляют карту реакций мозга, показывая, как при разной реакции «загораются» разные его участки[34]. Но изменения в циркуляции крови и кислорода, которые регистрируют томографы, появляются лишь через несколько секунд после реакции нейронов мозга. Хотя есть много способов отследить изменения быстрее, до недавнего времени самые быстрые томографы не умели делать сканы чаще, чем раз в секунду[35].

Все это значит, что, размышляя об умении откладывать на потом и о детском развитии, мы обычно фокусируемся на отрезках времени, составляющих как минимум несколько секунд. И не видим области исследований Порджеса – миллисекундных сигналов, пробегающих по блуждающему нерву. Но что, если секрет эмоционального развития и душевного здоровья ребенка – как раз в умении откладывать реакцию всего на долю секунды?

Ни дети, ни родители, ни учителя даже не подозревают о подобном неосознанном управлении временем. Никто не носит футболки с надписью «Не реагируй в первую миллисекунду». Ультрабыстрые реакции кажутся свойственными скорее животным, чем людям и их эмоциям. За полсекунды у нас в голове успевает промелькнуть мыслей не больше, чем у моего пса Флетча, когда я кидаю ему кусок мяса. На такой огромной скорости любая реакция кажется механической и неосознанной, или, как выразился философ Уильям Джеймс, «пассивно-непроизвольной».

И все же есть рефлексы куда более быстрые, чем «зефирное время», и они имеют самое непосредственное отношение к решению, съесть зефир сразу или нет. Наше понимание того, как мы принимаем решения, будет неполным, если проигнорировать важный физиологический аспект – реакцию нашего организма в те предсознательные миллисекунды, когда угроза или соблазн только появляется перед нами. При принятии решений сердце может играть такую же важную роль в умении ждать, как и разум.

* * *

Время – понятие скользкое, и мы частенько насчет него ошибаемся. Если сосредоточиться лишь на том, как наш мозг реагирует за секунды и минуты, мы не увидим более быстрых реакций. Вот общая проблема рассуждений о механизмах принятия решений – идет ли речь о детях или о взрослых. Слишком часто мы оказываемся в нужном месте, но упускаем нужное время.

Исследования блуждающего нерва показали, что внутри нас существует сверхскоростной мир, такой быстрый, что мы неспособны сознательно управлять им. И все же, когда нас просят принять решение, например съесть зефир сразу же или нет, именно эти мгновенные реакции помогают определить, какое решение мы примем. Быстрая реакция сердца поможет отложить торопливую реакцию мозга и тела. Это звучит странно, но спешка в самом начале может помочь дальнейшему неторопливому продвижению.

Вариабельность сердечного ритма – инструмент, который помогает управлять отсрочками и ожиданием на очень большой скорости. Это подсознательный навык, который мы используем и в детстве, и в зрелости, когда нужно проявить терпение. Медицина не знает точно, как оптимизировать миллисекундные изменения сердечного ритма, – пока что не знает. Нельзя просто дать четырехлетнему ребенку таблетку или провести процедуру, чтобы расширить диапазон сердечных сокращений и помочь дождаться второго куска зефира. У нас нет инструментов изменения сверхбыстрых реакций. Такая беспомощность может показаться печальной.

И все же некоторые люди прекрасно умеют откладывать быстрые реакции даже на предсознательной скорости. Их организм инстинктивно реагирует в нужное время, даже если у них есть лишь доля секунды. Благодаря их умению этими людьми восхищаются, за ними наблюдает весь мир.

2. Сверхбыстрые виды спорта

В 1974 году Джимми Коннорс стал победителем Уимблдона в мужском одиночном разряде, Крис Эверт – в женском. Ему был двадцать один год, ей – девятнадцать. Оба выросли в семьях игроков в теннис и занимались с профессиональными тренерами. Они познакомились, сыграли в паре, начали встречаться и обручились. Всего он завоевал 148 титулов, она – 157. Оба более пяти лет считались первыми в мире. Но самым главным, что у них было общего, даже после расторжения помолвки, оказалось невероятное умение принимать подачи.

Длина теннисного корта от линии до линии составляет семьдесят восемь футов. И мужчины, и женщины подают мяч на скорости более сотни миль в час. У противника на то, чтобы отбить, есть лишь четыре-пять сотен миллисекунд с того момента, как мяч касается ракетки подающего. Максимум – полсекунды.

Дэвид Фостер Уоллес, романист, эссеист и – в школьные годы – один из лучших юниоров на региональном уровне, был экспертом по приему подачи. Он понимал, что прием подачи отличается от любых других ударов в теннисе, кроме быстрых ударов с лета, потому что решение о том, как и где принять мяч, нужно принять за такой короткий промежуток времени, что всякая возможность обдумывания исключена: «Если говорить о времени, то мы рассматриваем диапазон, присущий скорее рефлексам, чисто физическим реакциям, которые предшествуют осознанной мысли. И все же удачный прием подачи зависит от огромного количества решений и физических корректировок, на которые требуется куда больше внимания и сосредоточенности, чем на то, чтобы моргнуть, вздрогнуть от испуга и т. д.»[36].

Уоллес отмечал, что прием подачи – явление парадоксальное. С одной стороны, это физический рефлекс, по большей части бессознательный. С учетом скорости полета мяча по-иному и быть не может. Некогда вычислять углы и особенности вращения. Сознательный анализ займет как минимум полсекунды, так что любому, кто всего лишь попробует задуматься над тем, как отбить подачу, останется лишь проводить взглядом мяч, который тем временем пролетит мимо.

С другой стороны, прием подачи требует ряда сложных и нестандартных реакций. В идеале игрок должен принять во внимание и местонахождение, и траекторию мяча. Позиция и движения подающего также крайне важны. Принимающие-профессионалы справляются с этой лавиной информации так успешно, будто успевают сознательно всю ее обработать, хотя мы и знаем, что это невозможно.

Коннорс и Эверт точно знали, где мяч ударится о землю и как будет вращаться. Они обрабатывали огромные объемы информации и отбивали – очень часто – идеально. Наймите хоть десяток физиков и тренеров и заставьте проанализировать движения Коннорса и Эверт в замедленной съемке, и все равно не выйдет придумать более удачные решения. (Создатели спортивных компьютерных игр это понимают и поэтому все больше и больше опираются в своих разработках на видеозаписи великих игроков, а не на математические алгоритмы.)

Как они это делали? Чтобы разобраться, почему у них все получалось, можно разделить доступное для приема подачи время на две части. Первая – время, за которое мозг реагирует, увидев поданный мяч, то есть скорость чисто зрительной реакции. Его можно измерить, просто попросив теннисиста нажать на кнопку, как только он увидит, что мяч оторвался от ракетки.

Скорость зрительной реакции у всех нас примерно одинаковая. Большинство людей реагирует на визуальный раздражитель за две сотни миллисекунд, не меньше, и шкала скорости реакции примерно одна и та же у самых разных людей (независимо от рода деятельности)[37]. Подросток за рулем автомобиля видит красный свет тормозных фар. Биржевой маклер средних лет видит понижение цены. Профессиональный спортсмен видит приближающийся мяч. Они, как и все мы, реагируют максимум за две десятые секунды – это примерно вдвое меньше времени, чем нужно на то, чтобы моргнуть. Это означает, что практически любой человек, которому зрение позволяет разглядеть предмет на расстоянии семидесяти восьми футов, способен зарегистрировать визуальный стимул в виде подаваемого мяча, даже если подает Энди Роддик или Винус Уильямс.

За оставшееся время – скажем, три сотни миллисекунд – нам нужно отреагировать физически. Если точнее: подготовиться принять мяч, исходя из всего, что нам известно о его полете, и попытаться ударить так, как нам хочется, и туда, куда нам хочется. Время разбивается на зрительную реакцию (назовем ее «увидеть») и физическую («ударить») примерно вот так:

Увидеть (200 мс) – Ударить (300 мс)

Как может подтвердить даже самый медлительный любитель видеоигр, если бы нужно было только «увидеть» и нажать кнопку «удар» (не вставая с дивана), то даже профессионально поданный мяч смог бы отбить любой. В настоящем теннисе вся трудность лежит во второй стадии реакции.

«Ударить» – для большинства из нас дело очень непростое. Времени, доступного при профессиональной подаче на то, чтобы отбить, нам едва хватит на то, чтобы сдвинуть ракетку на несколько дюймов. Любителю не под силу за три сотни миллисекунд оказаться в нужном месте и ударить точно и мощно. Да и многие закаленные профессионалы на это не способны. Энди Роддик, которому одно время принадлежал рекорд на самую быструю подачу в профессиональном теннисе, 155 миль в час (в марте 2011 его побил Иво Карлович, подавший со скоростью 156 миль в час), говорит, что на медленном корте, «если ударишь 140, и ударишь верно, то его не отобьют»[38].

Даже Коннорсу и Эверт не всегда удавалось отбить подачу. Но в большинстве случаев времени у них было полно. Их таланта и опытности с лихвой хватало на то, чтобы произвести почти что мгновенные сокращения мышц, принять позицию и отбить примерно за сотню миллисекунд. Для них физическая часть задачи была почти так же проста, как нажатие на кнопку.

* * *

Чтобы разобраться, как некоторым профессиональным теннисистам удается столь мастерски отбивать подачу, я договорился о встрече с Анхелем Лопесом, одним из самых востребованных тренеров по теннису в мире и настоящим гуру в вопросах приема подачи. Лопес тренировал множество профессионалов. Он современник Джимми Коннорса, они занимались у одного инструктора и тренировали команды противников для командного теннисного турнира WTT (World Team Tennis).

По словам Лопеса, скорость и сила концентрации Коннорса перевернули представления о приеме подачи: «Коннорс изматывал подающего. Его целью были быстрота и агрессивность. Снова и снова он тренировался на высокой скорости. Ты начинаешь чувствовать, куда полетит мяч, только после долгих тренировок. Потому и говорят: научиться принимать подачу можно, лишь принимая подачу. Он сосредоточивался на моменте, когда мяч отскакивает от ракетки. Не думал о том, как движется подающий. Его взгляд был прикован к точке соприкосновения мяча и ракетки. И глаза у него в этот момент были круглые, точно у маньяка Чарльза Мэнсона. Отбивая подачу, Коннорс выглядел как безумный».

Ключевое понятие, используемое Лопесом, это «распознавание мяча» – подготовительная фаза, сразу после которой нужно решить, как именно отбивать. Он приказал мне следить за его глазами: они пометались туда-сюда, а потом замерли. «Большинство игроков тренируют руки и ноги. Но для скоростной реакции нужны три вещи: руки, ноги и глаза. „Скорость“ относится и к зрению тоже, суть не только в том, чтобы быстро добраться до мяча, это не видеоигра. Нужно сфокусироваться на мяче, а потом перевести эту сосредоточенность в атаку».

Лопес утверждает, что распознавание мяча приобретает все большую важность по мере того, как развиваются техника и мастерство подачи. «В матчах самого высокого уровня до того, как мяч ударяется о ракетку, из подающего невозможно извлечь никакой информации. Ничего. Мы вместе с другими тренерами анализировали подачи Пита Сампраса, внимательно, в максимально замедленной съемке. Ничего не видно. Он скрывает подачу, как профессиональный бейсболист. Все всегда выглядит совершенно одинаково, куда бы в итоге ни полетел мяч. Так что приходится сосредоточиться на моменте удара. Раньше теория была такая: отбивать нужно как можно скорее. Но со временем игроки стали более быстрыми, инвентарь – более совершенным, они научились оттягивать момент и отбивать сильнее. Больше времени уходит на распознавание мяча, но, как только им удается „прочитать“ траекторию, они готовы отбить так, как нужно».

У Коннорса и Эверт не было особенного преимущества в скорости зрительной реакции – ее ни у кого нет. А вот физически они реагировали быстрее многих. Эта скорость и позволяла потратить больше времени на подготовку в той самой фазе, которую Лопес называет «распознаванием мяча». Именно за этот отрезок времени они воспринимали поток информации, создаваемый соприкосновением мяча с ракеткой подающего. Они делили доступное время на периоды, и их скорость давала им возможность потратить больше времени на сбор и обработку данных. Наконец, в самый последний момент, они делали выбор и отбивали. Между «увидеть» и «ударить» им удавалось втиснуть немалый интервал на то, чтобы «подготовиться».

Увидеть (200 мс) – Подготовиться (200 мс) – Ударить (100 мс)

Поскольку Коннорсу и Эверт требовалось меньше времени на собственно удар по мячу, у них оставалось время на сбор и осмысление информации. Они видели, готовились и наконец, только после как можно более всестороннего учета деталей, отбивали. Их предсознательное мастерство управления временем – то, что их мозг делал во время фазы «подготовки», – имело ключевое значение для успеха. Талант позволял им растянуть мгновение и засунуть в него цикл «интерпретация – действие», на который почти любому из нас потребовалось бы куда больше времени.

Роберт Ливайн, психолог, написавший множество работ о человеческом восприятии времени, сравнивает опыт спортсмена во время этой подготовительной фазы с дзен-буддистской техникой «освобождения от времени». По мнению Ливайна, Джимми Коннорс иллюстрировал именно такое состояние дзен. Говоря о Коннорсе, Ливайн описывает «исключительные ситуации, когда игра выходила на такой уровень, что он чувствовал себя в „трансе“. В такие минуты, по его воспоминаниям, мяч, перелетая через сетку, казался огромным и словно застывшим в замедленной съемке. Коннорсу казалось, что прошла вечность, а на самом деле – всего лишь доля секунды»[39]. И однако он чувствовал, что у него было сколько угодно времени на то, чтобы решить, как, когда и куда отбить мяч.

Коннорс и Эверт умели растягивать время и пользоваться преимуществом, откладывая действие на самый последний момент. Они натренировались отбивать так быстро, как только можно. Иногда они использовали эту скорость, чтобы отбить сразу же и таким образом застать противника врасплох. Но чаще всего она позволяла им отбивать как можно неторопливее. Пришлось сначала довести до совершенства скорость, чтобы иметь возможность не спешить.

* * *

Это практикуется не только в теннисе. Звезды других видов спорта, например бейсбола и крикета (фехтования, гонок, настольного тенниса), в которых требуется скорость, способны «увидеть» не быстрее, чем любой из нас. Отличает игроков высшего уровня – таких, как Тед Уильямс (средний показатель за карьеру – 344) или сэр Дональд Брэдмен (средний показатель за карьеру на международных тестовых матчах – 99.94[40]) – их умение собирать и обрабатывать информацию до того, как ударить. Профессиональные отбивающие преуспевают не благодаря скорости зрительной реакции, а потому что высокая скорость физической реакции позволяет им не торопиться.

Лабораторные исследования бейсбола и крикета подтверждают, что лучших игроков делает лучшими не умение «увидеть», а умение «подготовиться». Исследователи из Университета Киото усадили профессиональных бейсболистов перед мониторами компьютеров в затемненной комнате. Измерив, как быстро те реагируют на изображения, ученые подтвердили, что зрительная реакция у профессионалов развита не лучше, чем у любителей или даже не спортсменов: все справились примерно за две сотни миллисекунд. Ученые заключили, что «одно только время реакции не позволяет с уверенностью говорить об опытности, манере игры или успехах спортсмена»[41]. Отличало профессионалов от любителей лишь то, что происходило после зрительной реакции.

Решающее значение имели сравнительные эксперименты на распознавание мяча и скорость реакции у любителей и профессионалов, поставленные Питером Маклеодом из Оксфордского университета. В них принимали участие отбивающие игроки в крикет, с очень разными способностями. Я встретился с Маклеодом в одной из общих комнат Куинз-колледжа, в котором он ведет исследовательскую работу. На первый взгляд кажется, что Маклеод отстал от жизни – оксфордский преподаватель рассуждает о спорте с многовековой историей в колледже, основанном в 1341 году. Но Маклеод – выдающийся нейробиолог и экспериментальный психолог, и он первый в своей области.

«Лучшие игроки в крикет выглядят так, будто у них вдоволь времени, – сказал он мне, – а вот менее профессиональные словно бы вечно торопятся. Так кажется любому зрителю, но мы хотели проверить, правдиво ли это впечатление, поэтому измерили, сколько времени уходит у разных игроков на удар и когда они начинают бить. Мы рассмотрели три уровня игроков – от полных дилетантов до профессионалов высшего класса. Что интересно – все они пользовались примерно одной и той же стратегией. Профессионалы действовали быстрее, но ненамного – всего на несколько десятков миллисекунд. Когда мы наблюдаем за игрой, отрыв в мастерстве кажется огромным, но на самом деле вся разница лишь в небольшом отрезке времени. Ключевым оказывается крошечное „окно“ протяженностью примерно в пятьдесят миллисекунд. Оно решает все».

По словам Маклеода, отбивающий, который лишь на пятьдесят миллисекунд – то есть на крошечную долю мгновения – более медлителен, чем средний профессиональный крикетист, не имеет просто никаких шансов в игре с профи. Даже крошечное промедление перечеркивает все остальное, потому что профессиональные игроки в крикет натренированы использовать это дополнительное время для распознавания мяча – для тех же самых обработки данных и подготовки, которые, как утверждает Анхель Лопес, так важны при приеме подачи. Изучив действия отбивающих на пленке, Маклеод пришел к выводу, что, «очевидно, их мастерство заключается в том, как они используют визуальную информацию для управления моторными действиями, а не в том, как они ее получают, что само по себе элементарно»[42].

Есть что-то истинно животное в моментальном распознавании мяча, которое требуется в сверхбыстрых видах спорта. Все это – разновидности дуэлей: подающий и отбивающий выходят один на один что в теннисе, что в крикете, что в бейсболе. Эти виды спорта обращены к самой примитивной части нашей нервной системы, к инстинкту выживания. Это имитация смертельной битвы, цивилизованная версия дуэли на пистолетах, схватки двух волков, примеряющихся, как бы вцепиться друг другу в горло. Один из противников наблюдает за движением другого, а потом моментально реагирует.

Фехтование – пожалуй, самый быстрый спорт из всех. Скорость поединка немыслима: чтобы, например, нанести успешный удар шпагой, нужно атаковать противника за сорок миллисекунд до того, как он или она атакует вас[43]. Действия фехтовальщика основаны на предсознательном предчувствии – так же, как прием подачи в теннисе или удар по бейсбольному мячу. Фехтование, возможно, и утонченный спорт, но он будит в основном примитивные инстинкты.

* * *

Мы часто сваливаем в кучу все виды спорта, которые кажутся скоростными. И все же немногие из них требуют таких быстрых реакций, какие нужны, чтобы отбить мяч в высшей лиге или парировать удар фехтовального партнера. Квотербеков Национальной футбольной лиги американского футбола США часто называют самыми главными экспертами по быстрому принятию решений среди спортсменов. В первой главе книги «Как мы принимаем решения» Джона Лерер изумляется умению Тома Брэйди, защитника «Нью Ингланд Пэтриотс», замедлять время[44]. Профессиональные квотербеки часто говорят, как и Джимми Коннорс, что входят в некий «транс», откуда видят лайнбекеров[45] словно в замедленной съемке, и освобождаются от времени.

И все же их действия кажутся неторопливыми по сравнению с приемом подачи в профессиональном теннисе или крикете[46]. У квотербеков на то, чтобы определиться с местом броска, обычно есть несколько секунд – сравнительно огромный промежуток времени. Американский футбол не кажется медленным – особенно на фоне крикетных матчей, которые могут длиться по нескольку дней, с перерывами на обед и чай, – но «подготовиться» к ключевым решениям в футболе можно без особой спешки.

Речь не о том, что задача квотербека незамысловата и не требует быстроты; и то, и другое неверно. Просто сверхбыстрые виды спорта (теннис, бейсбол, крикет, фехтование) кардинально отличаются от быстрых (футбол, американский футбол, баскетбол). Между ними есть разница. На высших скоростях приходится рассчитывать исключительно на быстрые рефлексы[47]. В этих условиях спортсмены не принимают взвешенных, сознательных решений, которые мы рассмотрим позже (в главе пятой нас ожидают решения футбольных тренеров). В футболе, американском футболе и баскетболе все решают секунды; в теннисе, бейсболе и крикете – миллисекунды.

Сверхбыстрые виды спорта для нас – что-то вроде демонстрации того, как люди могут реагировать на стремительное нападение. Просто не верится, что спортсменам высшего уровня удается наблюдать за противником, обрабатывать информацию о его действиях, а потом реагировать за несколько сотен миллисекунд.

Зачем же тем из нас, кто не может соперничать с профессионалами сверхбыстрых видов спорта, вникать в суть бейсбольных и теннисных подач? В следующих главах мы увидим, что схема принятия решений, которую используют профессиональные спортсмены, – та же самая, какой и мы должны пользоваться, принимая не связанные со спортом решения на более низких скоростях. Подход спортсмена: наблюдение – обработка данных – действие (в самый последний момент) вполне годится для любых решений личного и делового характера. Разница между нами и спортсменами лишь в том – и это весьма примечательно, – что они следуют этой схеме (и преподносят нам ценный урок промедления), совершенно об этом не задумываясь.

* * *

Бенджамин Либет, который почти 50 лет был профессором физиологии Калифорнийского университета, размышлял о сверхбыстрых реакциях едва ли не больше всех на свете. Его новаторские эксперименты выявили нечто удивительное: неизменную задержку между бессознательной реакцией человека на стимул и его (или ее) осознанием существования стимула. Либет обнаружил, что мы не отдаем себе отчета о реакции – даже нашей собственной реакции – в течение половины секунды. Этот полусекундный барьер – странная, почти магическая находка. Именно она и делает сверхбыстрые виды спорта особенными[48].

Неудивительно, что ученый, открывший пятисотмиллисекундный барьер в сознании, заинтересовался видами спорта, которые ставят пятисотмиллисекундные задачи. Также не является случайным совпадением то, что в качестве примеров Либет использовал в своих работах о предсознательных реакциях теннис и бейсбол[49]. (Как типичный американец, он не подумал включить туда крикет; я тоже не собирался, пока не узнал о Питере Маклеоде.) Он был заворожен тем, как профессиональные спортсмены используют предсознательное промедление, и два этих сверхбыстрых вида спорта, естественно, вызвали у него особый интерес[50].

Как объяснял Либет, профессиональная теннисная подача – это особый тест на границе предсознательных человеческих умений. Она длится дольше, чем быстрый период зрительной реакции, но меньше срока, требуемого для сознательной реакции. Подача вынуждает отбивающего действовать в установленное время, до того, как мяч пролетит мимо, но преимуществом обладают те, кто способен выждать как можно дольше. И все происходит так быстро, что сознательное мышление исключается. Именно эти черты и делают прием подачи столь увлекательным зрелищем.

Примерно такое же отношение у него было и к бейсболу. Больше всего в профессиональном бейсболе его изумляла не скорость отбивающих, а то, чтó эта скорость позволяет им делать.

Мяч летит на отбивающего со скоростью девяносто миль в час. Игрок должен решить, отбивать ли мяч, замахнуться ли битой туда, где она встретится с мячом. Поскольку подающий находится в шестидесяти футах от отбивающего, мяч достигает последнего за 450 миллисекунд. Только в последние двести или около того миллисекунд отбивающий имеет возможность оценить скорость и траекторию движения мяча и принять решение. Предположительно, и оценка, и решение являются изначально бессознательными. Игроками высшего уровня, вероятно, становятся те, кому удается успешно растягивать эти процессы настолько, насколько это физиологически возможно.[51]

* * *

Удивительно, что в процессе эволюции некоторые виды спорта остановились именно на этом «сверхбыстром, но не слишком» темпе. Теннис и бейсбол могли бы быть устроены иначе, требовать более быстрых реакций, в которых проявлялись бы чистые рефлексы. Или допускали бы более медленные реакции, в которых проявлялся бы сознательный ответ на стимул. Но если бы линия подачи в теннисе или край площадки бейсбольного питчера отстояли от поля противника лишь на тридцать футов или на все двести, игра уже не была бы такой напряженной. На более близком расстоянии у игроков хватало бы времени только на то, чтобы отреагировать и ударить, не успев похвастаться своей предсознательной подготовкой. На более далеком расстоянии у них было бы слишком много времени на планирование действий: все мячи подавались бы высоко. Мы бы не восхищались так хорошей подачей в профессиональном теннисе и в высшей бейсбольной лиге, если бы время реакции занимало целую секунду или две сотни миллисекунд. А вот четыре-пять сотен – это что-то вроде спортивной золотой середины.

Либет обнаружил, что на этом временном отрезке профессионалов высшего уровня отличает не умение быстро реагировать на визуальный стимул, а умение создавать дополнительное время, а потом использовать его на полную, пока не настанет пора реагировать. Они раздвигают рамки доступного времени, замедляют его, собирают больше информации, а в итоге находят идеальное место для того, чтобы принять мяч с оптимальной скоростью и под оптимальным углом. Они – виртуозы промедления. Они способны реагировать быстро, но только когда это действительно необходимо. Либет подытоживает: «Великие игроки… способны придать бите необычайную скорость. Это позволяет им отложить замах на самый последний момент».[52]

Выводы Либета можно применить ко всевозможным видам решений. Профессиональные теннисисты и бейсболисты следуют тому же двухступенчатому принципу принятия правильных решений, который подходит и к нашим, более неторопливым, решениям в личной и деловой сфере. Сначала они примерно определяют, сколько времени доступно для реакции, а потом откладывают ее, насколько возможно в рамках этого периода. Альберт Пухольс, бьющий по мячу в очень замедленной съемке, выглядит совершенно так же, как Уоррен Баффет, покупающий акции[53]: изучите подающего, внимательно смотрите на мяч и не реагируйте ни на что, пока не убедитесь, что перед вами выгодная возможность. Ждите как можно дольше, чтобы не упустить шанс удачно отбить мяч.

Большая часть поединка между сверхбыстрыми спортсменами происходит настолько быстро, что ее невозможно заметить. Тут требуется внимательное исследование с использованием скоростной съемки. Так же, как и в случае с вариабельностью сердечного ритма, значительная часть наших реакций и решений на протяжении миллисекунд происходит так быстро, что оказывается почти скрыта от взгляда.

Сверхскоростные механизмы, созданные по модели человеческого поведения, также скрыты от взгляда. Компьютеры и алгоритмы программного обеспечения, копирующие наши модели принятия решений, трудно отличить от нас самих, когда мы действуем на высоких скоростях. Это неудивительно, и это центральная точка дискуссий об искусственном интеллекте вот уже несколько десятилетий[54]. Но что и вправду удивительно в сверхскоростном мире вычислений, так это то, что промедление может сыграть вам на руку и что скорость – это еще не все.

3. Высокочастотный трейдинг: быстро или очень быстро?

В разгар 2006 года трейдинговая фирма UNX попала в беду. Компании было семь лет – почти целая жизнь в собачьих годах мира высокочастотной торговли ценными бумагами. Их техника устарела. Компьютерные платформы тормозили, а клиенты, включая взыскательные хеджевые фонды и банки с Уолл-стрит, переходили к конкурентам. Чтобы выжить, UNX требовалось создать более успешную торговую платформу, которая смогла бы конкурировать со сверхскоростными трейдинговыми фирмами.

Андре Перо, тогдашний председатель совета директоров UNX и глава финансового отделения Гарвардской школы бизнеса, осознал проблему и понял, кого нужно позвать. Основой бизнеса UNX была торговля ценными бумагами от имени респектабельных клиентов, которые хотели покупать и продавать дешево, быстро и анонимно. С одной стороны, Перо знал, что UNX нужен «квонт», то есть специалист по количественному анализу, разбирающийся в математических моделях. С другой стороны, он понимал, что скоростная торговля ценными бумагами – это искусство. Скотт Харрисон, которому в итоге позвонил Перо, так описал запрос: «Он сказал, что нам нужно спасать UNX, что мы получим деньги от нескольких банков с Уолл-стрит и создадим новейшую платформу с самой лучшей трейдинговой технологией. Это нелегкая задача, но и увлекательная тоже. Нашей целью было стать быстрее и дешевле всех».

Лишь горстка людей во всем мире обладала и тем и другим набором умений, которые требовались для работы с UNX, и Харрисон был одним из этих людей. Он уже занимался алгоритмическими трейдинговыми операциями, включая создание сложных компьютерных программ, вроде «Тритона» и «КвонтЭКС», но к тому же был еще мечтателем и творцом. Большинство высокочастотных трейдеров всю жизнь занимаются торговлей акциями и обработкой данных. Харрисон до перехода в сферу финансов работал в фирме «Скидмор, Оуингс & Меррилл» архитектором.

Когда мы встретились первый раз, осенью 2010-го, он не торговал на бирже, а готовил у себя на кухне, отдыхая от ремонта дома. Харрисон находился, как называют это некоторые директора технологических фирм, «в перерыве между блестящими идеями». (Позже он пошел работать в «Ликвиднет», огромную всемирную торговую сеть, директором по глобальному производству.) Он с удовольствием рассказал мне, что произошло с UNX после его вмешательства: «Не уверен, что хоть кто-нибудь до конца разобрался, что случилось. Я все время об этом думаю и все равно не могу понять. Даже слов подобрать не могу. Просто чепуха какая-то».

Харрисон пришел в UNX в июле 2006 года и после трехмесячного переходного периода стал исполнительным директором. Объявляя об этом, Андре Перо всячески превозносил его, изрек даже такую фразу: «Мы уверены, что под его руководством UNX ожидает блестящее будущее». Они быстро собрали деньги и создали сверхновую компьютерную трейдинговую систему. И оборудование, и программное обеспечение были разработаны специально для UNX, в расчете на максимально высокую скорость и, следовательно, эффективность. Харрисон установил новую технику в офисе на втором этаже, в городе Бербанк, штат Калифорния, в двух кварталах на восток от автомагистрали I-5, в трех тысячах миль от Уолл-стрит. И «щелкнул выключателем».

* * *

Слова «высокочастотный трейдинг» звучат замысловато, но на самом деле это всего-навсего сверхскоростная торговля, которой занимаются компьютеры. Он отличается от «дневного трейдинга» – быстрой покупки и продажи акций в течение рабочего дня людьми, а не компьютерами. Компьютеры, занимающиеся высокочастотным трейдингом, покупают и продают так быстро и часто, что это превосходит всякие человеческие возможности.

Отрасль зародилась в конце девяностых, когда органы госрегулирования разрешили электронные фондовые биржи. До того большая часть торговли акциями на Нью-Йоркской фондовой бирже производилась с помощью специалистов – людей, которые ходили туда-сюда по огромному торговому помещению, усыпанному сигарным пеплом и бумагами с записями. Я до сих пор помню, как однажды в девяностых оказался в этом бедламе – приятель с юрфака устроил экскурсию. Там творилось настоящее безумие – все кричали, мигали огоньки, трезвонили телефоны[55]. В то время быстрой считалась сделка, которая занимала меньше нескольких секунд.

Сегодня высокочастотный трейдинг составляет семьдесят процентов всего объема торговли акциями в США.

Комиссия по ценным бумагам и биржам называет его «одним из важнейших усовершенствований в структуре биржи за последние годы»[56]. Компьютеры доминируют на современном рынке, и они недостаточно терпеливы, чтобы дожидаться оклика специалиста или телефонного звонка. Даже мигающие огоньки уже не успевают за трейдинговыми сигналами, скорость которых приближается к скорости света. Электронные трейдинговые сети пышно цветут, а знаменитый огромный зал Нью-Йоркской фондовой биржи и люди, которые там работают, все чаще остаются не у дел. Теперь быстрая сделка – это сделка, которая занимает меньше нескольких миллисекунд.

* * *

Скотт Харрисон верил, что более быстрая трейдинговая система принесет больше прибыли и что скоростная компьютерная платформа позволит UNX конкурировать с крупными фирмами, которые получают больше финансирования. Он был прав: с Харрисоном UNX выиграла гонку вооружений в сфере высокочастотного трейдинга, по крайней мере, на какое-то время. Но совсем по другим причинам.

Когда UNX включила свои новые компьютеры, торговые издержки стремительно поползли вниз. Новая платформа раздула бизнес, словно кузнечные меха – костер. Фирма вдруг оказалась способна покупать и продавать акции дешевле, чем практически все конкуренты. Клиенты повалили толпой.

Когда новость разнеслась по рынку, другие брокеры с Уолл-стрит начали допытываться, каким образом UNX преуспела за столь короткий срок. По словам Харрисона, «мы противостояли очень быстрым соперникам – „Леман“, UBS, „Джоунс Трейдинг“ – и вдруг начали одолевать всех. Только что были никем, а на следующее утро оказались на вершине. Все они теперь названивали нам с вопросом: кто вы такие и какого черта вам удалось так вырваться вперед?» Харрисон был в восторге, а фирма считала его героем.

К концу 2007 года UNX в самом деле оказалась впереди всех. Годом раньше в рейтинге лидирующих трейдинговых фирм, по версии консалтинговой группы «Плексус», они даже не упоминались. Теперь они оказались на первой строчке почти в каждой значимой категории.

Харрисон из тех руководителей, которые всегда ищут, как можно улучшить ситуацию, даже если все и так идет хорошо. Хоть новая трейдинговая платформа UNX и была очень успешной, он подумал, что будет еще выгодней переместить компьютеры на три тысячи миль из Бербанка в Нью-Йорк, поближе к торговым площадкам Нью-Йоркской фондовой биржи и NASDAQ, где проводилось большинство сделок. В то время мало кто задумывался о времени прохождения сигнала. Но Харрисон понимал, что географическая удаленность замедляет дело: даже на скорости света биржевой заявке, чтобы пересечь страну, требовалось относительно много времени.

Он изучил скорость финансовых операций UNX и заметил, что от первой фиксации сделки в компьютерах компании до заключения ее в Нью-Йорке проходит около шестидесяти пяти миллисекунд. Примерно половина этого времени уходила на путешествие от одного побережья к другому. Чем ближе – тем быстрее. А чем быстрее – тем лучше. Так что Харрисон упаковал компьютеры UNX, переправил их в Нью-Йорк, а потом включил опять.

Вот тут-то и начались, как выразился Харрисон, странности. По его словам, «когда мы все обустроили в Нью-Йорке, операции пошли быстрее, как и ожидалось. Перевезя все на восток, мы сэкономили тридцать пять миллисекунд. Получилось точно как мы планировали.

Но издержки вдруг стали выше. Мы стали больше платить за акции и меньше выручать при продаже. Скорость трейдинга возросла, но качество упало. Едва ли я в жизни видел что-то более чуднóе. Мы потратили огромное количество времени на подтверждение этих данных, проверяли и перепроверяли, но везде был один результат. Что бы мы ни делали, скорость все только портила.

Наконец мы сдались и решили слегка замедлить компьютеры, просто чтобы посмотреть, что выйдет. Отсрочили выполнение операций. И стоило вернуться обратно к шестидесяти пять миллисекундам, как мы опять взлетели на первые строчки рейтингов. Очень странная штука. Понимаете, вот мы торгуем на самом оживленном рынке в мире, триллионы долларов каждую секунду меняют хозяев, и скорость торговли от переезда в Нью-Йорк определенно возросла. И все же результаты испортились. А затормозив, мы все исправили. Чуднее некуда. Выходит, в мире, который так высоко ценит скорость, можно медлить и все равно быть лучше всех».

* * *

История UNX кажется странной, почти загадочной. И все же подобное не редкость в мире современных коммуникационных технологий. В некоторых ситуациях данные нужно переслать как можно скорее. Но в иных случаях самый первый сигнал проходит слишком рано. Важность скорости зависит от того, что ты делаешь. Иногда лучше припоздниться.

В самом деле, управление «задержками», временем системной отсрочки сигнала, превратилось в отрасль бизнеса, в которой вращаются многие миллиарды долларов, и не только в деле торговли акциями. Если у вас проблемы с кабельным или интернет-соединением, мастер пингует определенный адрес, чтобы измерить циклическую задержку – время, которое требуется пакету данных на то, чтобы отправиться из вашего кабельного блока или компьютера, достигнуть места назначения и вернуться. Нам часто хочется, чтобы пинг вернулся как можно скорее. Очень раздражает, когда говоришь с кем-нибудь по спутнику, и каждого ответа приходится ждать больше полсекунды.

Когда задержка слишком велика, данные путешествуют туда-сюда очень медленно. Разговор не клеится. С играми по Сети еще хуже – даже на скорости света спутниковая задержка портит интерактивную игру. Точно так же хирургу, который проводит операцию удаленно, требуется моментальная обратная связь, так что полагаться на спутник рискованно. Для телефонных звонков, видеоигр и удаленного оперирования скорость часто имеет решающее значение, и «медленнее» в этих делах значит «хуже».

Но в иных ситуациях более быстрый сигнал не нужен. Задержка телефонного сигнала, в отличие от спутниковой, почти всегда составляет меньше 150 миллисекунд, а это быстрее, чем способен засечь человеческий слух, так что мы редко замечаем отсрочку. Телефонные компании могли бы вложить деньги в системы, способные сократить время задержки, но они этого не делают. От того, что они повысят скорость коммуникации, нам лучше не станет. В самом деле, если компьютеры запрограммированы получать пакеты данных за определенный промежуток времени, слишком ранняя отправка информации может создать неудобства или информационные пробки. Вот почему компьютерные программы часто вписывают в код паузы, чтобы убедиться, что компьютеры на принимающем конце будут готовы к входящим данным. В таких сферах высокая скорость несущественна, и можно быть медленнее и выигрывать от этого.

Технические консультанты рекомендуют компаниям поискать баланс между скоростью и расходами и подсчитать, во что обойдется задержка, отчасти чтобы обеспечить своевременную доставку данных, отчасти же – чтобы не переплатить за сверхбыстрый сигнал[57]. Существует оптимальное время отсрочки. Не всегда обязательно его сокращать.

Задержки, с которыми имеет дело индустрия телекоммуникаций, могут показаться чем-то сложным, но управление ими ничем не отличается от управления людьми. Если компания требует, чтобы сотрудник явился на встречу на час раньше назначенного, ей придется покрыть расходы на кофе; если сотрудник должен прибыть раньше на целый день, придется оплатить ему гостиницу и питание. Если клиенту все равно, когда именно явится сотрудник фирмы, лишь бы он не опоздал на встречу, какой смысл посылать его слишком рано? Не каждая фирма захочет платить лишние деньги за то, чтобы ее работник подоспел первым.

Если коротко: допустимое время задержки зависит от того, что мы делаем. Нам важнее скорость или расходы? Если время ценнее, будем разгоняться до максимума; минимизировать задержки. Но если стоимость важнее, лучше повременить, пока не подвернется наиболее удачный момент. В таком случае мы хотим задержки оптимизировать. Минимизация и оптимизация – это совершенно разные вещи.

Оптимизация – это то, что делает профессиональный спортсмен, когда на него летит мяч. То, что делает эмоционально уравновешенный ребенок, когда ему предлагают сладость. Они не реагируют мгновенно, а с пользой для себя распоряжаются лишней долей секунды, распознавая мяч или изменяя частоту сердцебиения. Компьютеры, в которых отсрочки оптимизированы, тоже на высоких скоростях не всегда реагируют моментально – так же, как спортсмены и дети. Их цель не обязательно в том, чтобы оказаться первыми; их цель в том, чтобы оказаться в выигрыше.

А минимизация? Вот вам яркий пример: оптоволоконный кабель (горячая линия, по которой совершаются сделки с ценными бумагами) тянется из Чикаго, где заключают бóльшую часть опционов и фьючерсов, в Нью-Йорк, где больше всего торгуют акциями. Многие фирмы вполне устраивает необходимость торговать между Чикаго и Нью-Йорком по проводам, которые петляют по Индиане, Огайо и Пенсильвании. Им неважно, если сделки будут заключаться на несколько миллисекунд быстрее, точно так же, как нам неважно, если заказанная вечером срочная посылка прибудет на следующий день в восемь пятьдесят девять, а не ровно в девять утра.

Но иные фирмы настаивают на более коротком пути, и это требование заставило компанию «Спрэд Нетворкс» за два года и несколько сотен миллионов долларов проложить новый прямой канал из Чикаго в Нью-Йорк. Торговля по этому кабелю – чему-то вроде суперскоростной версии службы доставки FedEx – стоит целое состояние, но многие компании готовы платить, чтобы минимизировать задержки. В конце концов, они экономят целых три миллисекунды.[58]

Почему эти три миллисекунды так важны? Для некоторых трейдеров вся разница между прибылью и убытком – в том, чтобы их электронный запрос на покупку или продажу дошел первым. Если по низкой цене доступна только одна акция, первый заказавший получит ее за эту цену. Припозднившимся скорее всего придется платить больше. Высокоскоростной трейдинг порой – что-то вроде гонки временных вооружений или ускоренной версии праздничного шопинга. Если вы не окажетесь в числе первых покупателей в Черную пятницу[59], наутро после Дня благодарения, то пока доберетесь до магазина, все лучшее уже расхватают.

По словам самих трейдеров, сверхскоростная компьютеризированная торговля выгодна инвесторам, потому что позволяет покупать или продавать когда угодно с наименьшими издержками. Им возражают, что растущая скорость торговли не только неоправданна, но и опасна. Критики полагают, что лишь по счастливой случайности высокоскоростной трейдинг пока не обрушил рынок, но когда-нибудь удача нам изменит. Хорошо, что курс ценных бумаг чутко реагирует на новую информацию, но краткосрочные колебания цен слишком капризны и ничего не говорят о стоимости компании в долгосрочной перспективе, и это главный повод для беспокойства; в какой-то момент, если автоматизированные торговые программы подтолкнут цены слишком далеко в одну сторону, они резко изменят направление. По сути, это спор о том, кто лучше принимает решения – человек или компьютер. Стоит ли позволить компьютерам торговать самостоятельно на предсознательных скоростях или необходимо сознательное человеческое вмешательство?

* * *

В два часа тридцать две минуты 6 мая 2010 года работник компании «Уэдделл & Рид», головной офис которой расположен примерно в миле от дома, где я вырос, в городе Оверленд-Парк, штат Канзас, нажал на кнопку «пуск» в программе компьютеризированного трейдинга[60]. Целью компании было сократить риски владения акциями стоимостью 4,1 млрд долларов, продавая так называемые фьючерсы «Е-мини». «Е-мини» основываются на индексе топовых курсов акций пятисот фирм, составленном агентством «Стандарт энд Пур», но продаются небольшими партиями (отсюда – «мини») и проходят через электронную торговую платформу, а не через суматошную «систему выкриков», которой до сих пор широко пользуются при торговле другими фьючерсами (отсюда «Е-»). Для страхования акций стоимостью 4,1 млрд долларов «Уэдделл & Рид» нужно было продать 75 тысяч контрактов «Е-мини».

Вместо того чтобы поручить персоналу вручную вводить ордера или звонить брокеру, фирма использовала автоматизированную компьютерную программу. Каждую минуту программа рассчитывала, сколько контрактов «Е-мини» ушло на рынок в предыдущую минуту, а потом автоматически продавала девять процентов от этого количества. Алгоритм заложили такой, чтобы 75 тысяч контрактов распродалось за несколько часов или даже дней.

Вместо этого программа запустила самые быстрые американские горки в истории финансовых рынков. Вначале, когда компьютеры «Уэдделл & Рид» открыли продажи, высокочастотные трейдеры (точнее, их компьютерные программы) стали совершать покупки. На рынке царили покой и равновесие. Минут примерно девять.

Потом, в два часа сорок одну минуту, высокочастотные трейдеры начали продавать контракты, которые у них накопились, чтобы обнулить свои позиции. С этого момента в течение одной минуты объем продаж увеличился, и автоматизированная программа «Уэдделл & Рид» ответила тем, что продала больше «Е-мини». За вторую минуту еще больше трейдеров продало контракты, и программа сделала то же самое. За третью и четвертую минуты все продали еще больше, войдя в этакий высокоскоростной компьютеризированный штопор.

К двум сорока пяти торговля уже лопалась по швам, и контракты начали разваливаться. Их цена упала на пять процентов всего за 13 минут. Высокочастотные компьютерные программы составляли тогда большой процент рынка. Четырнадцать секунд подряд операции примерно с половиной всего вышедшего на рынок объема – что составляло 27 тысяч «Е-мини» – приходились на долю высокочастотной торговли.

Снижение стоимости контрактов «Е-мини» сразу же распространилось на весь остальной рынок. Компьютерные программы получили сигнал «продавать» – и не только контракты «Е-мини», но и акции компаний, которые представляли эти контракты. С движением этих акций пришло дополнительное давление на продажи – до такой степени, что на акции некоторых компаний не осталось спроса. В результате легитимные ордера от брокеров на продажу акций были встречены ордерами на покупку по абсурдно низким ценам. (Такие ордеры называются stub orders. Их обычно размещают в целях соблюдения закона, который требует от некоторых фирм определенного количества постоянных предложений, независимо от того, делаются они по реалистичным рыночным ценам или нет.)

Отчасти давление оказывали компьютерные системы, которые не предвидели такого бума. Многие высокочастотные трейдеры вовсе ушли со своих позиций и разбежались по виртуальным углам. Индексы акций, не входящих в «Е-мини», тоже рухнули, как и отдельные акции, представленные контрактами. В два часа сорок семь минут акции консалтинговой компании «Аксенчур» упали с почти сорока долларов до тридцати, а потом внезапно – всего за семь секунд – рухнули до одного цента. Хотя часть акций все же успели купить и продать по этим абсурдным ценам, торговля тут же усохла. Через несколько минут акции «Проктер энд Гэмбл» упали с более чем шестидесяти долларов до сорока. Акции престижных компаний – вроде IBM, «Эппл», 3М и «Дженерал электрик» – тоже резко упали в цене.

Но вдруг, через пару минут, рынок снова подал признаки жизни. «Аксенчур» добрала обратно до сорока долларов; «Проктер энд Гэмбл» опять перевалила за шестьдесят. И контракты «Е-мини», и все акции вернули свои позиции.

К трем часам восьми минутам рынок успокоился, и цены поползли к таким же отметкам, как до запуска «Уэдделл & Рид» программы. Когда компьютеры фирмы закончили продавать 75 тысяч контрактов, они исчерпали инструкции и выключились. Вся эта карусель, вместе с падением и подъемом, заняла всего 36 минут. Она осталась в истории биржевой торговли под названием «мгновенный обвал»[61].

* * *

Множество исследований говорит о том, что в нормальных условиях высокочастотные трейдеры позитивно воздействуют на рынок. Они повышают ликвидность, помогая нам покупать и продавать акции без труда и лишних издержек. Они снижают волатильность, особенно краткосрочную, так что цены остаются относительно стабильными[62]. Однако, согласно другим исследованиям, в периоды неопределенности, как это было 6 мая 2010 года, высокочастотный трейдинг связывается с повышением волатильности и внезапными, резкими изменениями цен[63]. В общем и целом ситуация двоякая.

Что же все-таки делать с высокочастотным трейдингом? Первое, чему нам, частным инвесторам, следует обучиться, – это осторожность. Хотя компании, занимающиеся высокочастотным трейдингом, получают прибыли, исчисляемые миллиардами долларов, большинство из нас, активных трейдеров, все равно что дворовая команда против профессиональных спортсменов: мы определенно потерпим поражение, да еще, возможно, и покалечимся. Большинству из нас стоит просто покупать акции и продавать только тогда, когда это совершенно необходимо. Однако многим сложно последовать этому простому совету. Мы торгуем больше, чем следовало бы, по тем же причинам, что и переедаем, увлекаемся алкоголем и азартными играми (подробнее об этих пороках – дальше).

Чарльз Перроу, профессор социологии Йельского университета, не оставил трудов о высокочастотном трейдинге, но его предложение добавить инертности сложным системам, чтобы привести их в равновесие и снизить степень риска, можно применить и к биржевому делу, так же, как к атомным электростанциям, движению воздушного транспорта и работе дамб. Книга Перроу «Нормальные аварии», первая в своем роде, была написана под впечатлением от аварии на атомной электростанции Три-Майл-Айленд[64]. Что если торговля на бирже – это столь же сложная система, и для нее неизбежно существует «нормальная авария», которая эту систему разрушит? Мысль невеселая, а решения Перроу предлагал радикальные – либо полностью переделать систему, чтобы минимизировать риск, либо закрыть отрасль. Три десятилетия спустя мы можем интерпретировать его позицию более широко: чтобы обнаружить опасные тенденции системы, необходимы время и перспектива.

Второе, что нам стоит заучить: хотя кажется, что высокочастотным трейдингом заправляют компьютеры, в программирование и управление этими компьютерами вливается очень много человеческой мудрости. По сути, самые успешные трейдинговые фирмы управляют временем – ускоряются, когда нужно, но и замедляются тоже[65]. Несколько ведущих высокочастотных трейдеров признались мне, что поощряют работников не торопиться с решениями и закладывают в программы алгоритмы предвидения реакции других трейдеров, а потом ждут этих реакций. Иногда эти алгоритмы направлены на минимизацию задержки. Но чаще – на оптимизацию: в первые миллисекунды покупается и продается лишь несколько акций – этакий первый ложный выпад в фехтовальном поединке, чтобы проверить, как отреагируют другие трейдеры.

Сегодня самые успешные трейдеры вводят у себя в компаниях курсы по принятию решений, чтобы убедиться, что их сотрудники понимают, почему компьютерные алгоритмы ведут себя в различных сценариях так, а не иначе. Эти руководители подчеркивают, что стратегия важнее скорости вычислений. Например, при проведении собеседований с будущими сотрудниками один из ведущих высокочастотных трейдеров нередко спрашивает, что больше – 8/13 или 11/18. Не для того чтобы посмотреть, кто даст правильный ответ быстрее, а чтобы понять, как человек думает. Его не особенно впечатлит шустрый математик, который быстро переведет дроби в десятичные и ответит, что 8/13 больше. Зато заинтересует более созерцательный, способный «увидеть – подготовиться – ударить», как профессиональный теннисист, а именно поразмыслит спокойно и быстро сообразит, что общим знаменателем будет 234, а затем заключит, что 8/13 равняется 144/234, а 11/18-143/234.

Все чаще и чаще успешные фирмы обучают сотрудников стратегии игры в покер, чтобы те понимали, как важно продумывать альтернативы, а не просто быть быстрее остальных. Покер требует не только рассчитывать вероятности, но и предсказывать, что будут делать противники. Это помогает развивать своего рода стратегическое, перспективное мышление, что крайне важно, если мы хотим принимать правильные решения о покупке и продаже акций. Ведущая компания «Саскуэханна интернэшнл груп» провела десятинедельный тренинг, в котором четверть учебного времени была посвящена глубинному анализу покерных ставок. Директор отдела кадров фирмы устраивает турниры по покеру в самых престижных университетах, он даже преподавал в Массачусетском технологическом институте, причем весь курс был основан на одной-единственной покерной комбинации.

Немногие частные инвесторы способны конкурировать с этими умными, вышколенными трейдерами. Да и немногие агентства-регуляторы могут за ними уследить.

Хотя некоторые политики выступают за то, чтобы регуляторы поддерживали порядок в высокочастотном трейдинге, шансов против компьютерных алгоритмов у них не больше, чем при игре с компьютером в шахматы или «Свою игру». Еще до того, как 30 сентября 2010 года был опубликован отчет федерального правительства о «мгновенном обвале», участники рынка уже перешли к новым методам. Сегодня никто не станет использовать трейдинговую программу «Уодделл & Рид».

Пусть у регуляторов маловато шансов справиться с трейдерами голыми руками, они могли бы прибегнуть к одной стратегии и с ее помощью предотвратить подобные обвалы в будущем: вместо того, чтобы пытаться идти в ногу с рынком, регуляторы могли бы замедлить его путем введения оговоренных пауз. Фондовые биржи и так уже используют стратегию автоматического выключения, заставляя торговлю стихнуть, если котировки снизились до определенного уровня[66]. Так вот вам конкретное предложение, как помочь трейдерам замедлиться: заставьте их сделать перерыв на обед.

Когда я работал в токийском офисе банка «Морган Стэнли» в 1990-х, меня изумило, как положительно влияет на темпы торговли обязательный полуторачасовой обеденный перерыв. Не то чтобы трейдеры так уж примерно вели себя в это время: некоторые из наиболее вопиющих сделок, описанных в моей книге «F. I. A. S. C. O.», были заключены в Токио именно в обеденный перерыв. Тем не менее в общем и целом пауза в торговле вела к более рациональной оценке торгового дня и часто помогала холодным головам остаться в выигрыше. Мы читали. Мы обдумывали план действий. Иногда мы даже обедали.

Изначально фондовые биржи в Гонконге, Шэньчжэне и Сингапуре использовали аналогичный подход – работали с полуторачасовым перерывом в середине дня.

А остальные фондовые биржи мира, в том числе и в США, наоборот, работают постоянно, от утреннего звонка до сигнала к закрытию. Сейчас азиатские рынки движутся к западной модели. В феврале 2011 года Токийская фондовая биржа объявила о намерении сократить обед на тридцать минут[67].

К сожалению, у стратегии торговых пауз, вроде обеденного перерыва, недостаточно сторонников. Большинство поддерживает идею непрерывности торгов – в том числе дневные трейдеры, которые постоянно теряют деньги. Банки с Уолл-стрит выступают против длительных перерывов, так же, как и многие регуляторы. Рынки в целом переходят на круглосуточные торги в мировом масштабе. Что интересно, главные сторонники теории интервалов – как раз самые скоростные и технически продвинутые трейдинговые фирмы, которые часто используют паузы в собственных стратегиях. Они понимают, что «самый быстрый» не всегда значит «лучший».

* * *

Порой в вопросах отсрочки в трейдинге приходится идти на компромисс, к тому же оптимальный интервал меняется каждый день, может быть, даже каждую секунду. В течение относительно краткого периода в 2008 году оптимальное время задержки на рынках, где торговала UNX, составляло примерно шестьдесят пять миллисекунд. Секрет успеха UNX прост: в тот момент лучшая стратегия состояла в том, чтобы позволить другим фирмам идти первыми, а потом последовать за ними и оказаться на рынке позже. И UNX прекрасно это удалось. Сегодня такая задержка неприемлема для многих высокочастотных трейдеров, однако другим фирмам, с другими стратегиями, возможно, имеет смысл ждать и подольше.

Хотя многие сверхбыстрые программы зарабатывают деньги тем, что первыми используют новую информацию – с помощью компьютерных алгоритмов оценивая, куда движутся котировки, или подхватывая чужие ордера, – все чаще высокочастотные трейдеры предпочитают сначала прощупать торговую почву, разместив несколько небольших ордеров, чтобы посмотреть на реакцию. В зависимости от спроса и предложения, существующих на данный момент, они могут через несколько миллисекунд подкорректировать цены. Могут пойти в атаку или отступить. Они живут в сложной экосистеме, где сотни компьютерных алгоритмов реагируют на действия друг друга. Как и профи сверхбыстрых видов спорта, они играют в скоростной бой, делая все возможное, чтобы получить крошечное преимущество. Иногда лучшая стратегия – это купить или продать чуть-чуть позже, чем другие компьютеры. Иногда первопроходцем быть невыгодно. Иногда сыр из мышеловки получает вторая мышь.

Первые миллисекунды биржевой торговли похожи на начало популярной детской забавы – охоты за пасхальными яйцами. Некоторые дети спешат заполнить свою корзинку. Другие медлят. Кто из них выбрал верную стратегию? Однозначного ответа нет. Возможно, лучше поспешить, если ваша цель – собрать максимальное количество яиц, тем более если все остальные тоже готовы броситься вперед. Но если спешить будут не все или если вы думаете, что яиц все равно останется довольно, может быть, вам удобнее подождать. Особенно если вы хотите избежать минусов, которые дает спешка (потенциальных травм или неприятных воспоминаний) и просто приятно провести время, собирая оставшиеся яйца. Тогда лучше дождаться, когда стихнет переполох, а потом устроить неторопливый и менее затратный «второй тур» охоты. Время ожидания зависит от того, что вам важнее: время или затраты.

Скотт Харрисон, Андре Перо и компания UNX, словно профессиональные спортсмены, поняли, что ожидание – это искусство, даже в случае предсознательных реакций, которые занимают лишь миллисекунды, и даже если это реакция компьютера, а не человека. Слегка отсрочив время заключения сделок, UNX избежала дополнительных расходов, которые приносит торопливая мгновенная торговля. Можно было бы попенять компании на медлительность, нежелание всех опередить. Но у нее была иная стратегия. Прибыль ей обеспечили несколько десятков миллисекунд ожидания – прокрастинация со скоростью света.

4. Непристойности в «Бойцовском клубе»

Мне придется нарушить первые два правила «Бойцовского клуба», но лишь для того, чтобы подробнее рассмотреть процессы принятия решений на предсознательных скоростях[68].

Среди множества захватывающих, иногда совершенно потрясающих сюжетных линий и идей «Бойцовского клуба» есть история о том, как киномеханик вставлял в пленку семейного фильма кадр с обнаженным мужским телом, просто чтобы посмотреть, как отреагируют зрители. В конце самой ленты тоже есть такой кадр (я взял диск напрокат и проверил на всякий случай), и по всему фильму раскиданы другие странные послания и намеки. Хотя картина вышла на экраны больше десяти лет назад, она по-прежнему остается культовой, и в Сети без конца обсуждают, что же значат все эти скрытые послания, которые особенно рьяные фанаты вытащили, проглядев пленку кадр за кадром[69].

Когда вы смотрите фильм, вы их не замечаете. Традиционный формат для кино и, соответственно, для «Бойцовского клуба» – это 24 кадра в секунду. Выходит примерно 42 миллисекунды на кадр[70]. Человек неспособен отреагировать на визуальный стимул за столь короткий промежуток времени. Если бы нужно было нажать на кнопку, когда в фильме на такой скорости появится одинокий кадр, у нас бы ничего не вышло.

Но что, если скрытые послания все же на нас воздействуют, даже если мы неспособны сознательно отреагировать на них? В общем и целом могут ли предсознательные вспышки информации из других источников – рекламы, телевидения, просто чего-то, что мы заметили краем глаза, – менять наше поведение втайне от нас самих? Неужели в нас действительно что-то происходит, когда мы видим тот двадцать пятый кадр из «Бойцовского клуба»?

* * *

История сублиминальных посланий довольно туманна. Впервые этот термин использовал Джеймс Викари, бизнесмен и исследователь с неоднозначной репутацией, огласив в 1957 году результаты эксперимента, которого, возможно, вовсе и не проводил[71]. Викари заявил, что с помощью тахистоскопа проецировал из будки киномеханика в Форт-Ли, штат Нью-Джерси, на экран слоганы «Голоден? Ешь попкорн» и «Пейте кока-колу», и продажи попкорна и кока-колы выросли на 58 и 18 процентов соответственно.

Викари созвал пресс-конференцию и объявил, что эти данные собраны в ходе шестинедельного эксперимента и что он только что основал компанию по сублиминальной рекламе. Он отказался опубликовать данные и даже сообщить, в каком кинотеатре проводился эксперимент, но сказал, что он и его новая компания всегда готовы помочь рекламодателям заработать на этом открытии.

Событие пришлось как раз на период интенсивных споров о рекламной индустрии. Это была эпоха Дона Дрейпера, главного героя телесериала «Безумцы», время, когда реклама была эффективной и яркой, но постоянно подвергалась нападкам. Потребители начали понимать, как рекламодатели влияют на их решения, и им это не понравилось. Повсюду распространилась параноидальная боязнь промывки мозгов. Роман Джорджа Оруэлла «1984» только-только экранизировали. «Тайные манипуляторы», разоблачительная книга Вэнса Паккарда о рекламной индустрии, была бестселлером.

Эксперимент Викари возмутил общественность. Национальная ассоциация телерадиовещателей США запретила сублиминальную рекламу; так же поступили правительства Великобритании и Австралии. Лоббисты медиакомпаний выступили в защиту тридцатисекундных рекламных интервалов, опасаясь, что конкуренты переманят публику с помощью мгновенной вспышки. Но, внимательнее изучив результаты исследований, специалисты не сумели их повторить. После нескольких лет споров Викари наконец признался, что солгал об эксперименте. Новые исследования показали, что сублиминальная реклама не имеет ожидаемого эффекта. Она не заставляет потребителей покупать больше попкорна и кока-колы. Казалось, она вообще никак не влияет на их поведение.

Тем не менее людей она по-прежнему беспокоила, и каждые несколько лет кто-нибудь публично возмущался. Громкий скандал разразился в сезон отпусков 1973 года: по телевизору пустили ролик от корпорации «Игрушки Прессмана» c рекламой норвежской настольной игры для детей Hūsker Dū, и там присутствовал кадр с сублиминальным посланием: «Покупайте»[72]. Потребители пришли в негодование. Федеральное агентство по связи провело слушания и вынесло новый запрет. Так же поступили правительства других стран, в том числе Канады, где игра была популярна.

Позднее сублиминальная реклама стала своего рода игрой в кошки-мышки между рекламодателями, потребителями и регулирующими органами. Рьяные активисты высматривали с лупой ненавистные послания в кино и на телевидении[73]. В 1999 году компания Уолта Диснея отозвала видеоверсию своего классического мультфильма «Спасатели» 1977 года после того, как один из зрителей нашел два кадра, на которых были изображены не только пара симпатичных мышей, но и обнаженная по пояс женщина[74]. В 2000 году ФАС обвинило организаторов президентской кампании Джорджа Буша в том, что они включили в свой рекламный ролик кадр со словом «крысы» после упоминания оппонентов. В 2007 году противники фастфуда заметили кадр с логотипом «Макдоналдс» во время показа передачи «Железный повар» на канале «Фуд нетворк». И так далее.

Позиция общественности по поводу сублиминальных посланий неоднозначна. С одной стороны, страшновато: если бессознательная стимуляция в самом деле работает, то «большой брат» может менять наше поведение, быстро подсовывая нужную картинку, и мы об этом даже никогда не узнаем. Если возможно столь мощное влияние на подсознание, мы должны быть в курсе и, наверное, нам надо избегать или запрещать его. Как минимум, нам следует сдерживать себя, если мы знаем, что подверглись подобному воздействию.

С другой стороны, идея сублиминальных посланий кажется абсурдной. Как могла обнаженная женщина в «Спасателях» существенно повлиять на поведение зрителя? Многие 25-е кадры – просто-напросто баловство.

Результаты исследований сублиминальной рекламы почти столь же расплывчаты, как наша позиция. До недавнего времени казалось, что ученые согласны в одном: хотя подсознательные стимулы могут влиять на наше поведение, эффект едва ли будет мощным или длительным. Эксперименты показали, что сублиминальная реклама наиболее эффективна, когда подталкивает нас сделать что-то, что мы и так уже собирались сделать, или подумать о том, что у нас и так уже на уме. Многие эксперты говорят, что она либо влияет на наше поведение очень слабо, либо не влияет вообще.

Однако уже есть данные, что эффект сублиминальных посланий может оказаться прочным и сильным, особенно если эти послания совпадают с нашим жизненным опытом. Согласно недавним исследованиям, воспоминания о подсознательном образе могут оставаться в памяти в течение нескольких часов или даже суток[75]. В дни, когда участникам одного из экспериментов показывали 25-й кадр с логотипом фирмы «Эппл», а не IBM, они проявляли более творческий подход к работе[76] (уж простите, IBM). Люди, которым показывали картинку с фотографией дорогого ресторана, держались за ужином более чинно[77] (хотя, возможно, тем, кто никогда не бывал в дорогом ресторане, например подросткам из сериала «Прослушка», далеко до таких результатов). Когда людям дают прочитать в течение нескольких миллисекунд слова, которые обычно ассоциируются с пожилым возрастом («домино», «седой», «сентиментальный»), они замедляют шаги, проявляют забывчивость и рассуждают, как консерваторы[78]. Может, в таком случае голая женщина из «Спасателей», и вправду, на каких-нибудь мальчишек повлияла.

Все больше ученых сегодня полагают, что под влиянием сублиминальной рекламы люди делают то, чего добровольно не сделали бы. Их выводы могут казаться столь же натянутыми, как и утверждение Джеймса Викари, что он может заставить нас возжаждать попкорна и газировки, но на этот раз они подкреплены фактами и надежными научными исследованиями.

* * *

Сэнфорд Дево – доцент кафедры организационного поведения и управления персоналом в школе менеджмента Ротмана, Университет Торонто. Он и еще несколько молодых ученых пересмотрели взгляды на то, как люди думают о стимулах и времени. В 2007 году, будучи аспирантом Стэнфордского университета, он опубликовал два важных исследования о воздействии на поведение работника почасовой заработной платы. Затем он стал размышлять о фастфуде.

Большинство из нас при виде ресторана «Макдоналдс» не думают о бомбовой атаке стимулов. Многие просто хотят заказать большой бургер и съесть его. Даже если мы отлично понимаем, из чего он сделан и как это повлияет на нашу диету, мы не осознаем, как логотип и цвета компании влияют на наше поведение, не связанное с едой. Я и представить не мог, что стимулы «Макдоналдса» могут влиять на мои решения за порогом ресторана, хотя в детстве и пристрастился к фастфуду, школьником работал там и баллотировался на пост президента Университета Канзаса, щеголяя в униформе «Макдоналдса», причем моим программным лозунгом было требование открыть «Макдоналдс» на территории кампуса. (На выборах я проиграл.)

Дево смотрит на стимулы «Макдоналдса» более критически. Фастфуд нравится ему не больше и не меньше, чем любому другому. И он, конечно, понимает, что зависимость чревата, среди прочего, ожирением и диабетом. Но он также видит в своих и в чужих реакциях богатый материал для исследований на тему того, почему современная жизнь стала такой суматошной. Он беспокоится не только об увеличении веса, инсулинорезистентности и других опасностях для здоровья, о которых много писали в предыдущее десятилетие (прежде всего Эрик Шлоссер в знаменитой книге «Нация фастфуда», изданной в 2001 году). Дево предложил интересную гипотезу: темп жизни ускорил сигналы, которые мы получаем от фастфуда каждый день. Он сказал мне: «Идея исследования родилась из моего собственного опыта. Я заходил в „Макдоналдс“ и баловал себя, заказывая огромный бургер, хоть в нем полно жира и калорий. Я понимал, что подобной едой питаться не стоит. Но как только мне его приносили, желание одолевало, и я съедал его моментально, просто в ту же секунду. Я его даже не смаковал, как намеревался. И однажды мне пришло в голову, что этот психологический феномен – настоящая золотая жила. Материала для исследований здесь немерено».

Дево задумался, существует ли связь между временем, нетерпением и эффектом раздражителей, характерных для индустрии быстрого питания. Конечно, не все любят фастфуд, многие терпеть его не могут – например те, кто на дух не переносит мяса, как моя двенадцатилетняя дочь. Тем не менее почти каждый испытывает воздействие логотипов и рекламы, и многие из нас едят – неважно что – быстрее, чем наши родители, бабушки и дедушки. Возможно ли, что желание Дево проглотить тот бургер – лишь одна из широкого круга подсознательных реакций на фастфуд? Дево задал себе вопрос: что, если «Макдоналдс» поторапливает его уже тем, что сам производит быстрое питание?

Вместе с коллегой по университету Торонто, Чэнь-Бо Чжуном, Дево решил изучить влияние сублиминальной рекламы быстрого питания на подсознание группы студентов[79]. Их усадили за компьютеры и велели сосредоточиться на центральной части монитора, где будут мигать восклицательные знаки («!!!»), а затем в том же месте появится слово. Студентам предложили угадывать это слово, не обращая внимания на разноцветные квадраты, которые мигали в углах экрана. Когда мигание прекратилось, им дали прочесть краткую инструкцию и текст о Торонто, составленный из трехсот двадцати слов. Временных рамок не было; их просто попросили сказать, когда они закончат чтение.

Чего им не сообщили, так это то, что половина из них видела по углам вовсе не одни только разноцветные квадраты. Между кадрами с квадратами мелькали 12-миллисекундные картинки с логотипами ресторанов быстрого питания. Там были представлены шесть основных брендов: «Макдоналдс», «КФС», «Сабвэй», «Тако Белл», «Бургер Кинг» и «Венди’с». Ни один из студентов не понял, что им показывали логотипы фастфуда. Как и контрольная группа, они заявили Дево и Чжуну, что видели только цветные квадраты.

Вопреки обычной практике, в этом эксперименте не проверяли, вызывает или нет сублиминальная реклама чувство голода (желание съесть фастфуд) у студентов. Дево и Чжуна интересовали более общие факторы, связанные не с аппетитом или едой, а со скоростью. Они хотели проверить, повлияет ли увиденное на то, как студенты прочтут описание Торонто. Могут ли 12 миллисекунд созерцания логотипа «Макдоналдса» заставить человека читать быстрее?

Именно так все и оказалось. Контрольной группе понадобилось более восьмидесяти четырех секунд, чтобы прочитать отрывок о Торонто, а студенты, которым показывали логотипы ресторанов быстрого питания, уложились в шестьдесят девять с половиной секунд. Неизвестно, поняли ли они прочитанное; возможно, что и нет. Но тем не менее они закончили читать примерно на двадцать процентов быстрее. Из этого следует, что если вашей целью является просто впихнуть в себя или побыстрее закончить заданное чтение, вам стоит пойти в «Макдоналдс».

В 1960 году сеть «Макдоналдс» насчитывала 200 ресторанов; сейчас их количество достигло тридцати одной тысячи. В Америке на сегодняшний день существует более четверти миллиона ресторанов быстрого питания, и каждый день в одном из них ест каждый четвертый американец. Вместе с тем снизилось количество времени, которое люди проводят за чтением. В обычный будний день американцы старше 14 лет тратят на чтение всего 20 минут. Возьмем данные за год – четверть американцев в возрасте от 18 до 24 лет не прочла для удовольствия ни одной книги[80]. Среднестатистический американец в этом году прочтет лишь полдюжины книг. Фастфуд и экономит нам время, и подгоняет нас. Больше свободного времени, повышенная скорость чтения – мы могли бы читать больше. Но на деле все наоборот.

Дево и его исследовательская группа предположили, что фастфуд, поощряя ускорение темпа жизни, влияет на наше восприятие и, возможно, даже мешает наслаждаться маленькими радостями. Могут ли негативные последствия быстрого питания выйти за рамки физического благополучия и перейти на эмоциональное и психическое здоровье? Возможно, чтение – это лишь одно из множества культурных удовольствий, которые становятся менее ценными из-за влияния сигналов фастфуда. Последние эксперименты Дево и его коллег Чэнь-Бо Чжуна и Джулиан Хаус привели к поразительным результатам.[81]

Команда Дево снова показала группе студентов мигающие восклицательные знаки, слова и квадраты – так же, как при исследовании скорости чтения. Но на этот раз вместо того, чтобы попросить их прочесть текст, им велели сделать перерыв и посмотреть на три приятные фотографии из журнала National Geographic. Сразу после просмотра фотографий участники должны были оценить по шкале, насколько счастливыми они себя чувствуют в данный момент.

Студенты, которым показали 12-миллисекундные кадры с логотипами, сообщили, что чувствуют себя значительно менее счастливыми после просмотра фотографий. Расстроили их не сами по себе логотипы: Дево с коллегами обнаружили, что студенты, которые видели только логотипы, без фотографий, чувствовали себя по большому счету так же, как контрольная группа студентов, которым не показывали ни логотипов, ни фото. Суть была в том, что картинки с фастфудом перебивали у студентов способность наслаждаться фотографиями. У студентов, которым показали только лого, стимуляция на настроение не повлияла; у студентов, которым показали и логотипы, и красивые фотографии, настроение испортилось.

Исследователи хотели понять, почему стимулы фастфуда мешают эстетическому опыту, и провели подобный эксперимент с музыкой. Преимущество музыки перед фотографией в том, что ее восприятие ограничено во времени и равно продолжительности звучания. В тот раз студенты слушали первые 86 секунд «Цветочный дуэт» из оперы «Лакме».

Как и в случае с фото, те студенты, которых подвергли воздействию и логотипов, и музыки, были не так уж рады. Логотипы помешали им получать удовольствие. Но тот факт, что музыка длилась ровно 86 секунд, позволил Дево и его команде рассмотреть еще одну переменную: нетерпение. Чтобы понять, становятся ли студенты более нетерпеливыми после просмотра логотипов, Дево и его коллеги спрашивали их, сколько времени играла музыка. Студентам с логотипами показалось, что музыка играла дольше. В других тестах на нетерпение они также показали более высокие результаты. Стимулы фастфуда исказили понятие студентов о времени. Мелькающие картинки помешали им откинуться на спинку стула и насладиться музыкой. Дево смотрит на эффект быстрого питания как на метафору потенциальных угроз, которые приносит с собой новая скорость жизни и экономия времени. Фастфуд – великолепный способ экономить время, но вместе с этим, подгоняя нас, он может сделать нас менее счастливыми. Мы грустим, даже если тратим освободившееся время на то, что должно бы приносить нам удовольствие, – например, красивые фотографии или музыку. Люди сегодня стали меньше читать, реже ходить по музеям и посещать концерты. Потому ли, что эти развлечения уже не так интересны? Снижение количества и качества нашего культурного отдыха можно, по крайней мере, частично, объяснить бессознательными стимулами, которые заставляют нас жить быстрее. Как говорит Дево: «Экономия времени часто имеет парадоксальные последствия. Фастфуд может сберечь нам время. Но также он отвращает нас от всего, чем мы могли бы с удовольствием заняться в эти сэкономленные минуты. Он мешает нам наслаждаться мгновением».

И речь не только об эстетическом опыте. Как мы видели на примере высокочастотного трейдинга, успех решения зависит от верно выбранного момента и верного суждения о времени. Так же, как некоторые торговые стратегии проигрывают из-за чрезмерной скорости, наши навыки принятия решений в целом пострадают, если темп жизни слишком ускорится под натиском образов с телеэкранов и мониторов. Возможно, наше коллективное решение предпочесть скорость качеству сегодня является верным. Но экономия времени не всегда оправдывает затраты – что мы и рассмотрели в предыдущей главе, в первую очередь на примере телекоммуникаций. Эксперименты с фастфудом учат нас уделять больше внимания отсрочкам в наших собственных высокоскоростных системах. Неуместное послание может заставить нас принять решение слишком быстро, когда мы этого не осознаем.

Большинство людей против того, чтобы у них перед глазами мелькали 25-е кадры с логотипами, подгоняя их и мешая воспринимать изобразительное искусство и музыку или принимать взвешенные решения. Мы не желаем, чтобы в кино нас атаковали «сублиминальные» пенисы – не важно, каким образом. (Несмотря на популярность «Бойцовского клуба», однозначных результатов исследований, которые прояснили бы этот вопрос, не существует.) Короче говоря, большинство из нас не потерпит даже очень слабого влияния 25-го кадра. Но как же его избежать?

Один из вариантов таков: правительство должно регулировать сублиминальную рекламу. Абсолютный запрет будет противоречить принципу свободы слова, но Конгресс может как минимум запретить компаниям использовать 25-й кадр, если доказано, что он вводит потребителей в заблуждение. Если работодатель, ознакомившись с результатами исследований Дево, заставляет сотрудников смотреть на мигающие логотипы, чтобы они работали быстрее, это должны пресечь регуляторы. Но, как и в случае с высокочастотным трейдингом, регуляторы вряд ли сумеют идти в ногу с технологиями. Нельзя надеяться, что они удержат нас от ускорения темпа жизни под влиянием сублиминальных посланий. Точно так же нельзя ожидать, что они сумеют пресечь слишком быструю торговлю акциями. В конечном счете решение – в наших собственных усилиях, а не в законодательных препонах.

Можно попытаться определить, когда именно мы наиболее уязвимы для эффекта 25-го кадра. Например, мы в большей степени восприимчивы к рекламе еды и питья, когда голодны или хотим пить. Если вам пришлось проехать мимо ресторана быстрого питания, добравшись до места, посидите несколько секунд, глядя вдаль, чтобы очистить разум. А если вы подозреваете, что все же поймали нежелательный сигнал к ускорению, не поддавайтесь, сознательно сдерживайте темп – читайте чуть медленнее, приостановитесь перед входом в музей или концертный зал.

Другая стратегия, еще лучше первой, – активная умственная работа. Исследователи из Института когнитивной неврологии при Университетском колледже Лондона на примере «Бойцовского клуба» разъяснили суть своего недавнего открытия: сублиминальные послания влияют на поведение лишь тогда, когда возможности мозга используются не в полной мере. И наоборот, когда мозг занят (в их эксперименте «занят» он был задачей найти синюю Z или белую N в непрерывном потоке букв), 25-й кадр не оказывает никакого воздействия. Если мозг активно работает, все усилия сублиминальной рекламы будут тщетны.[82]

Так что, если внимательно следить за сюжетом «Бойцовского клуба» и думать над смыслом заключительных сцен, мы с меньшей вероятностью подпадем под влияние нескромных изображений. Но если разум неактивен при встрече с 25-м кадром – потому, например, что мы не сосредоточены на просмотре, – тогда дела наши плохи (или в полном порядке, если картинка нас устраивает). Включенный мозг – надежная защита от сублиминальных посланий. Когда пользователи Google заговорили об ошибке поисковой системы, из-за которой в ответ на определенные запросы якобы всплывают порнографические флеш-баннеры, все, естественно, забеспокоились. Но мало кто знал, что больше всего пострадали от сублиминальной атаки те, кто скучал без дела.[83]

Конечно, все эти изображения способны влиять на наши реакции и решения и при более длительном воздействии, чем несколько миллисекунд; когда у нас достаточно времени, чтобы осознать их присутствие. Люди, которые смотрят на логотипы фастфуда или порнографические изображения в течение нескольких секунд или минут, несомненно, подвергаются тому же воздействию. С другой стороны, мы порой так к ним привыкаем, что уже не замечаем их влияния – например, если наш повседневный маршрут проходит мимо ресторанов быстрого питания или рекламных щитов с полураздетыми моделями.

Что ж, теперь, когда мы под разными углами рассмотрели миллисекунды, пора уменьшить масштаб и перенестись в мир секунд. В случае более неторопливых решений, о которых речь пойдет дальше, у нас хватает времени и на бессознательную, и на сознательную реакцию. Эти решения принимаются быстро, но не сверхбыстро, и разница здесь принципиальная. Как только у нас появляется несколько секунд, возникает возможность подумать – а это ведет и к новым возможностям, и к новым опасностям.

5. Неверный выбор

Психологи часто говорят, что у человека есть две системы мышления: первая работает автоматически и непроизвольно, вторая требует осознания и умственного напряжения. Ученые вовсе не имеют в виду, что две системы разграничены в физическом смысле. Лауреат Нобелевской премии Дэниел Канеман писал: «Эти две системы реально не существуют ни в мозге, ни в ином месте»[84]. Но некоторые находят двухсистемную идею удобной метафорой для описания различных умственных стратегий.

До сих пор в этой книге мы рассматривали то, что психолог назвал бы системой номер один. Как мы убедились, выбор точного момента и задержка играют важную роль даже в тех сверхбыстрых предсознательных реакциях, которые психологами оцениваются как автоматические. Даже доля секунды – достаточное время для изменения частоты сердечных сокращений, спортивной реакции или восприятия сублиминального послания.

С этой главы мы начинаем рассматривать решения, которые требуют подключения еще и системы номер два. Имея в распоряжении по крайней мере полсекунды, мы в состоянии подключить сознательное мышление, чтобы либо подкрепить автоматическую реакцию системы I, либо попытаться замедлить или изменить ее. Когда включаются обе системы, внутри нас нередко происходит борьба: интуиция против анализа, инстинкт и эмоции против логики и рассудительности. Всего за несколько секунд мы способны проанализировать собственные суждения и варианты выбора, но, вероятно, не в полной мере. Как мы увидим далее, обе системы не застрахованы от ошибок, особенно в условиях дефицита времени. Система II может как исправить ошибки системы I, так и усугубить ситуацию в случае ошибочной реакции.

Одна из самых сложных задач при вступлении в сознательный мир секунд – различать, в каких случаях ты – специалист, который может смело последовать внезапному решению, а в каких – новичок, которому лучше отступить на шаг и хорошенько все обдумать. Чаще всего специалисту вовсе не нужно задумываться над выбором, а вот новичку следует откладывать решение как можно дольше. Самое главное – понять, что можно быть экспертом в своей области, обладать многолетним и достаточным, на первый взгляд, опытом, а потом столкнуться в этой же области с новым поворотом, который превратит вас в новичка. Немногие эксперты способны признать или даже просто осознать, что снова стали новичками.

* * *

Воскресенье 19 ноября 1978 года, еще один мрачный осенний день в жизни Боба Гибсона – координатора нападения футбольной команды «Нью-Йорк Джайентс». «Гиганты» всегда были сильным клубом – со времен легендарного тренера Кнута Рокне в 1920-х и до конца 1950-х, когда они сражались на чемпионате во главе с Фрэнком Гиффордом, знаменитым раннинбеком[85] (а позже – телекомментатором). Но от тех славных дней на стадионах «Поло граундс» и «Янки» осталось лишь слабое воспоминание. Минуло 15 лет с тех пор, как команда выходила в плей-офф, и владельцы не сумели реанимировать франшизу, несмотря на новых игроков и наисовременнейший стадион рядом с ипподромом «Мэдоулендс».

Надежда тает и в этом сезоне. «Гиганты» проиграли три выездные игры подряд. Теперь, имея пять побед и шесть поражений, команда любой ценой должна победить в домашней игре против «Филадельфия Иглз», которые в своей группе ведут с разницей в одну игру. Тренеру Гибсону необходимо разработать и воплотить в жизнь стратегию нападения, способную вывести из строя крепких, опытных в обороне «орлов».

Квотербек Джо Писарчик начинает игру блестяще – двумя пасами, каждый из которых кончается тачдауном[86], и это только в первой четверти[87]. Но тут план тренера Гибсона дает сбой, и «орлы» берут игру под свой контроль. Ближе к концу четвертой четверти они отстают лишь на пять очков, и толпа на стадионе «гигантов» вне себя от напряжения. Рон Яворский, звездный квотербек «орлов», талантливо атакует: он выигрывал наступления в каждом из четырех своих сезонов в стартовом составе, только в прошлом месяце – дважды[88]. «Орлы» подбираются все ближе к зачетной зоне, уже кажется неизбежным, что Яворский в последнюю секунду даст пас, заработает тачдаун и разрушит все шансы противника. Болельщики «гигантов» рискуют потерять сезон. Опять.

И вдруг самым чудесным образом сквозь облака пробивается луч солнца. Одис Маккинни, новенький защитник нью-йоркской команды, перехватывает у Яворского пас. Пропитанная пивом толпа ревет; до конца игры остается меньше минуты. Все чувствуют, что момент критический. Наконец, после стольких лет проигрышей, «гиганты», кажется, снова в седле. Все, что требуется от тренера Гибсона – это три стремительные комбинации, и «гиганты» у цели. Писарчик и Ларри Чонка, прославленный раннинбек, готовы праздновать поворотную для сезона победу.

Сначала тренер Гибсон выбирает игру на вынос, что дает команде небольшое преимущество. Остается тридцать одна секунда; мудрый тренер в такой ситуации скомандовал бы Писарчику крикнуть «хайк», перехватить мяч между ног своего центрового и упасть на него сверху. Как только его коснется защитник, игровой момент будет окончен[89], и «орлы» используют свой последний тайм-аут. Потом Писарчик сделает то же самое на третьем дауне[90]. Игра закончится победой «гигантов».

На втором дауне тренер Гибсон поступает как мудрый тренер – кричит Писарчику падать на мяч.

В такого рода ситуациях команда защиты, как правило, признает свое поражение. Но «орлы» и «гиганты» – давние противники, можно сказать, заклятые враги. Вместо того чтобы признать потерю мяча, верзила Фрэнк Лемастер, внутренний лайнбекер «орлов», врубается в самую середину изумленных лайнменов противника, и падает на Писарчика, который лежит на газоне лицом вниз, едва не нанеся ему травму. Начинается драка, и Лемастер вскакивает, размахивая кулаками.

Болельщики «гигантов» настолько пьяны и веселы, что даже не замечают Лемастера. Они уже записали игру в победные и начали подтягиваться к автостоянке. Транслирующий игру канал CBS прокручивает титры желтыми печатными буквами, а комментатор Дон Крики благодарит всех – от продюсера и режиссера до съемочной бригады и команды статистиков. «Орлы» берут последний тайм-аут, и Крики объявляет, что команда в сезон не прошла.

Игра закончилась почти для всех. Кроме тренера Гибсона, которому все еще нужно принять последнее важное решение. К концу дня нервы у него на пределе: высокие ставки, переменный успех команды, неожиданная драка. Гибсон по-прежнему зол на Писарчика с тех пор, как на прошлой неделе защитник ослушался его и во время совещания игроков на поле изменил одну из комбинаций Гибсона. Но тренер должен отложить в сторону подобные чувства и обезопасить своего квотербека от новых неожиданных выпадов со стороны защиты «орлов». Чтобы у «гигантов» были шансы в плей-офф, Писарчик должен быть здоров.

Гибсон знает, что стандартный умный ход по-прежнему – велеть Писарчику упасть на мяч, как и в прошлый раз. Но разве ситуация сейчас стандартная? Лемастер не должен был нарушать неписаное правило конца игры: игроки обороны не могут приближаться к лежащему квотербеку. Раз Лемастер сделал это раз, может сделать и снова – один или вместе с другими. Опасность витает в воздухе; защитники «орлов» выстраиваются, готовые продолжать игру. В разуме Гибсона работают обе системы: система I автоматически реагирует на угрозу важному члену команды, а система II сознательно рассматривает варианты. Что делать? Велеть Писарчику падать на мяч на третьем дауне, рискуя подставить его под новую атаку? Или выбрать такой маневр, чтобы квотербек был вне опасности?

У него есть всего несколько секунд на то, чтобы сделать выбор.

* * *

Футбольный тренер живет в более медленном мире, чем игроки в теннис, бейсбол и крикет. Скорее, он в положении врача скорой помощи, пожарного или командира группы быстрого реагирования. Жизнь для этих людей движется в стремительном темпе, и большую часть решений они принимают бессознательно. Тем не менее у них в запасе все же есть несколько секунд на раздумья. Хитрость здесь заключается в том, чтобы включать логическое мышление, когда оно помогает, и отключать его, когда лучше действовать по наитию.

В сверхбыстрых видах спорта гормонам некогда разыграться. Но в более спокойной ситуации, например, в конце футбольного матча, у них появляется несколько секунд. В течение этого периода опытные игроки стараются не думать о стратегиях и избегать мыслей, которые навязывает гормональная реакция на стресс, особенно с ростом напряжения. В конце баскетбольного матча Майкл Джордан мог даже в прыжке спокойно растягивать время. Джек Никлаус[91], возможно, не сумел бы пройти задние девять лунок всего за тридцать ударов и выиграть в 1986-м Чемпионат мастеров в возрасте сорока шести лет, если бы сознательно сосредоточивался на собственных действиях. Эти спортсмены и в стрессе сохраняли изящество, отодвинув мысли подальше. Вместо того чтобы путаться в стратегиях, они полагались на годы обучения – и реагировали рефлекторно и естественно.

Нескольких секунд мало, чтобы система номер два учла все возможности, но достаточно, чтобы гормоны повлияли на ее суждение. Белый шум вмешавшейся в дело физиологии может привести к ошибкам обеих систем.

Антонио Дамасио, один из известнейших в мире нейробиологов, опубликовал множество работ о том, как физиологические состояния, обусловленные импульсами и инстинктами, определяют наше поведение[92]. Он обнаружил, что, хотя нейроны реагируют мгновенно, в течение нескольких миллисекунд, биологические изменения, вызванные этими нервными реакциями, происходят медленнее, иногда намного медленнее: «Нервные сигналы пробуждают химические сигналы, которые пробуждают новые химические сигналы, которые способны повлиять на работоспособность многих клеток и тканей (в том числе и головного мозга), и изменить регуляторные цепи, которые, собственно, и инициировали сам цикл»[93]. Иными словами, часть нашего мозга реагирует сразу же, но для реакции всего тела требуется больше времени.

Почему же физиологические реакции занимают секунды, а не доли секунд? Одно из объяснений – эволюция. Представьте себе саванну миллион лет назад, а в ней – двух наших предков, охотников или собирателей. Сердце одного из них мгновенно пускается в галоп, как только он замечает хищника. Сердце другого поначалу бьется как всегда, но ускоряется через несколько секунд, если ситуация оборачивается реальной опасностью. Преимущество неоднозначное: моментальная реакция означает быстрый износ сердечной мышцы. Человек, у которого сердцебиение учащается сразу, может долго не протянуть. По мнению Дамасио, «жизнь зависит от того, чтобы эти биохимические процессы держались в пределах приемлемого диапазона, так как чрезмерные отклонения от этого диапазона ‹…› могут привести к болезни или смерти»[94]. Другими словами, стабильность оказалась важна в процессе эволюции. Наши предки должны были удирать от хищников быстро, но также им нужно было сохранять здоровье. Результат очевиден: люди с мгновенной физиологической реакцией вымерли, а в нас осталась запрограммирована краткая задержка.

Пока во время финального тайм-аута «орлов» тренер Гибсон решает, какую стратегию выбрать, эти физиологические реакции буквально разрывают его изнутри. Основная активность сосредоточена в мозговом веществе надпочечников, располагающихся в верхней части почек – точнехонько в том месте, которое мы привыкли называть «нутром». Когда Гибсон ощущает опасность, вспыхивают нейроны в области подкорковых узлов его мозга, побуждая мозговое вещество надпочечников пустить по всему организму гормоны, которые отвечают за «борьбу или побег», в частности адреналин. Выброс адреналина повышает кровяное давление. Кора надпочечников вырабатывает гормон стресса кортизол, отчего уровень сахара в крови тоже повышается. Аппетит и либидо падают. Кровоток в сторону желудка снижается. Во рту пересыхает. Организм тренера сходит с ума.

Разум тоже в панике. Большая часть исполнительной функции мозга (в коре больших полушарий, префронтальной зоны) выключается, а в дело вступают две мозжечковые миндалины – ядра, которые помогают обрабатывать эмоциональные реакции из глубин мозга. Миндалины выпускают в кровь норадреналин, гормон стресса, который повышает нашу восприимчивость к раздражителям, затрудняя расстановку приоритетов. Главным становится обеспечение безопасности. Мозг работает изо всех сил, будто его атакуют, и включает инстинкт самосохранения, который помогал нашим предкам выжить. Тренер напряжен до такой степени, что не может отделить важное от неважного. Его поведение кажется более безрассудным и взбалмошным, чем обычно, возможно, даже легкомысленным[95]. Система II отказывает – не сразу, а в течение нескольких секунд, – и он по умолчанию переключается на бессознательную систему I.

Когда мозг перегружен раздражителями, сознанию сложнее работать. По мере того, как нагрузка на мозг увеличивается, мы все больше полагаемся на бессознательное. Это и происходит с тренером Гибсоном. Секунды текут, и он постепенно переходит от сознательного управления к автоматизму. Он перегружен раздражителями. Его мозг переполнен до краев.

* * *

Перегруженный мозг для высококвалифицированного специалиста, такого как профессиональный футбольный тренер, не большая проблема. На самом деле одно из важных преимуществ профессионала перед новичком – это способность принимать правильные решения даже при лавине раздражителей. Специалисты способны перекрыть кран сознания и все же сделать правильный выбор, действуя на основе опыта и интуиции.

Никто лучше Гэри Клейна не знает, как справляются профессионалы с временным прессингом. С 1985 года Клейн, психолог-исследователь, на практике, в реальных условиях, изучает, как они принимают решения в случае дефицита времени. Его первый крупный проект – для армии США – стал одним из ключевых исследований механизмов принятия решений профессионалами. Он во многом разъяснит нам затруднения тренера Гибсона.

В 1970-х – начале 1980-х годов военные исследователи потратили миллионы долларов, пытаясь понять, как люди принимают решения. Они разработали дорогие системы поддержки решений для офицеров в полевых условиях, графики и схемы, показывающие, как люди реагируют в различных ситуациях. Однако, по словам Клейна, «никто ими не пользовался. За десять лет исследований, потратив огромное количество денег, они почти не продвинулись в понимании проблемы».[96]

Клейн предложил Научно-исследовательскому институту поведенческой и социальной психологии Армии США проект исследования – но не с офицерами, а с командирами пожарных бригад, которые решают, как бороться с пожарами. У этих людей большой опыт, и они работают в условиях жесткой нехватки времени. По мнению Клейна, они по необходимости используют те же стратегии, что и военачальники. Руководители программы насмотрелись на неудачи более традиционных подходов, поэтому решили рискнуть и поставить на Клейна, не имевшего опыта военных исследований. Он получил разрешение осуществить свой проект.

Для начала Клейн поговорил с несколькими командирами о стандартной модели принятия решений, которая преподается во всех ведущих школах бизнеса и менеджмента. Эта модель поддерживает стратегию сознательного «рационального выбора»: определить, оценить и взвесить все варианты, а затем выбрать тот, у которого больше плюсов.

Но пожарные не сумели разобраться в этой модели. Им она показалась бессмысленной. Когда Клейн начал спрашивать о решениях, вариантах и взвешивании, они вообще не поняли, что он имеет в виду. Один опытный командир сказал: «Я не принимаю решений. Не помню, чтобы хоть раз принимал решение».[97]

Вместо этого командиры опирались на опыт. Определив вид пожара, они тут же понимали, что делать. Не было никакой сознательной оценки, которая привела бы к решению, было только действие. Если огонь был вертикальный, поднимающийся вверх, они распыляли воду сверху. Если пожар распространялся слишком далеко, проводили поисковые операции, чтобы всех эвакуировать. Каждая ситуация имела прототип, и каждый прототип требовал определенного решения. Никаких вариантов не существовало. Клейн пришел к заключению, что командиры пожарных бригад были настолько опытными профессионалами, что верная реакция первой приходила им на ум: «Они заранее знали принятый порядок действий… поэтому даже не тратили время, обдумывая другие возможности».[98]

Исследование Клейна имело огромный успех. Ученый пришел к аналогичным выводам о том, как ведут себя в условиях дефицита времени эксперты в самых различных областях: от военной стратегии до скорой медицинской помощи и скоростных шахмат. Одно из решений, которые изучал Клейн, было сделано в апреле 1988 года капитаном Уильямом С. Роджерсом III. Он решил не стрелять в два иранских истребителя F-4, которые нацелили свои радары на его крейсер «Винсеннес». Хотя ирано-иракская война продолжалась, капитан Роджерс знал по опыту, что во время военных учений нередки пустые угрозы. Для этого решения ему не требовалось рисовать сложную матрицу доводов «за» и «против». Он просто не мог себе представить, чтобы два иранских пилота серьезно собирались напасть на него в данных обстоятельствах. Роджерс был прав. Он быстро принял решение не стрелять, и F-4 спокойно улетели. Инцидент был исчерпан.[99]

В дополнение к исследованиям полевых ситуаций Клейн провел несколько экспериментов, чтобы сравнить, как принимают решения в течение нескольких секунд эксперты и новички. В одном из них группе санитаров скорой помощи и инструкторов-спасателей показали короткое видео, в котором шестеро человек делали искусственное дыхание. Затем они должны были выбрать, кому из этих шести людей они доверили бы делать искусственное дыхание, если бы с ними самими произошел несчастный случай. Только один из шести человек на видео был сотрудником скорой помощи.

Девяносто процентов сотрудников скорой помощи выбрали профессионала. Когда их спросили, почему они сделали такой выбор, они не сумели сказать, что такого особенного делал их коллега. Просто, в общем и целом, им «показалось, что он знает, что делает»[100]. А вот среди инструкторов только тридцать процентов выбрали сотрудника скорой помощи. Остальные раскритиковали его за то, что он не в точности следовал правилам, которым они обучали, – например, нужно тщательно выбирать место, куда накладывать руки. Возможно, они и были специалистами в обучении первой помощи, но в суждениях о реальной помощи оказались новичками.

В другом эксперименте Клейн изучал блиц – разновидность шахмат, в которой у каждого игрока есть лишь три-пять минут на всю игру. В среднем это около шести секунд на ход – их едва хватает на то, чтобы найти фигуру на доске и взять ее в руку. Первые несколько ходов, по существу шаблонные, выученные заранее комбинации, разыгрываются еще быстрее. В блице игрок не успевает придумать и проанализировать варианты. От него требуется просто отреагировать, а затем нажать кнопку на часах, чтобы остановить свой таймер и запустить таймер противника.

Профессиональные шахматисты хорошо справляются с такими временными ограничениями. Клейн обнаружил, что, когда гроссмейстеры играют блиц, качество их игры почти совсем не снижается[101]. Они сразу же инстинктивно выбирают лучший ход[102]. Но если играют новички – это катастрофа. Они либо включают систему II и тратят слишком много времени, обдумывая следующий ход, либо ходят быстро и неудачно. Так или иначе, система перегружается, и они проигрывают.

Клейн сделал вывод, что профессионалы в различных областях похожи на гроссмейстеров, играющих блиц. Они успешно функционируют в условиях дефицита времени, потому что умеют выключать сознание и доверять интуиции. И наоборот: новички в условиях дефицита времени терпят неудачу, потому что слишком медлят и не умеют слушать нутро. Идея ясна: если у вас есть лишь несколько секунд на то, чтобы принять решение, вам лучше быть профессионалом.

* * *

Всего через три месяца после того, как капитан Роджерс показал класс, решив не стрелять в два иранских F-4, он очутился в еще более сложной ситуации и вынужден был принять решение, которое с тех пор внимательно изучают военные историки[103]. 3 июля 1988 года в 10 часов 22 минуты экипаж корабля военно-морского флота США «Винсеннес» сообщил Роджерсу, что воздушное судно, за которым они следили в течение пяти минут, оказалось теперь в пределах радиуса действия ракеты «воздух-земля». Сотрудники боевого информационного поста корабля полагали, что это был иранский истребитель F-14 «Томкат».

* * *

Как минимум один член экипажа думал, что это коммерческий авиалайнер. Экипаж послал несколько радиопредупреждений, но самолет не ответил. Согласно имевшимся данным, коммерческий самолет должен был отправиться из находящегося неподалеку иранского аэропорта «Бендер-Аббас» тридцать две минуты назад. Если он вылетел вовремя, то уже находился в пункте назначения в Дубае или вблизи от него, но никак не рядом с «Винсеннесом». Рейс представлял собой всего лишь двадцатиминутный перелет через Ормузский пролив. Но было неясно, отбыл ли самолет вовремя.

Решающим фактором была высота. Гражданский самолет, пролетая над «Винсеннесом», должен был набирать высоту, а атакующий иранский F-14 пикировал бы. Поняв, что самолет снижается, капитан Роджерс обязан был применить ракеты. Но корабельные радары не указывали, меняется ли высота самолета. Команде пришлось отслеживать показатели высоты, мелькавшие на небольшом мониторе, а затем выводить траекторию по изменениям в цифрах. Эта процедура, как позже докладывал капитан Роджерс, заняла мгновения – «пять, возможно, десять секунд». Несколько членов экипажа произвели расчеты, но пришли к противоположным выводам. В переполненном помещении было шумно, началась путаница с идентификационным номером рейса, который, по всей видимости, изменила компьютерная система. А между тем самолет подбирался все ближе.

В 10.24 утра уже не было времени выяснять, движется он вверх или вниз. Если бы капитан Роджерс промедлил еще несколько секунд, самолет оказался бы слишком близко, и от корабельного оружия не было бы никакого толку. Роджерс решил стрелять. Он запустил две ракеты «земля-воздух» SM-2MR. Обе попали в цель, уничтожив ее.

К своему ужасу, экипаж и капитан быстро обнаружили, что это был не истребитель F-14 «Томкат». Это был аэробус A300B2-203 авиакомпании «Иран Эйр». Самолет набирал высоту, как и планировалось, и приблизился к «Винсеннесу» по стандартной траектории полета в Дубай. Все 290 находившихся на борту (в том числе 66 детей) погибли. Это был седьмая по количеству жертв авиакатастрофа в истории. Самолет покинул «Бендер-Аббас» с опозданием на 27 минут.

По всеобщему мнению, капитан Роджерс был опытным командиром. С тех пор, как 23 года назад его произвели в офицеры, он побывал в многочисленных экспедициях на разных судах, начиная с эскадренного миноносца типа «Гиринг» в Японии и двух эсминцев типа «Спрюэнс» на Ближнем Востоке и заканчивая «Винсеннесом». Но в этот раз все шло не по сценарию: угроза, нависшая над кораблем, разногласия в команде по поводу высоты мишени, коммерческий рейс с неизвестным временем вылета и отсутствие реакции на сигналы предупреждения. Всего тремя месяцами ранее Роджерс продемонстрировал свою компетентность во время инцидента с участием иранских F-4. Но на этот раз, в новой ситуации, в условиях жесткой нехватки времени, он оказался новичком.

* * *

Если вы не профессионал, и у вас нет времени сравнивать варианты и сознательно выбирать самый выгодный, зачастую лучше не предпринимать ничего. Поскольку новички часто склонны делать неверный шаг, безопаснее вообще не двигаться с места.

Даже ведущие мировые эксперты порой оказываются новичками, и часто в такие моменты лучший выход – бездействие. Может статься, вы даже полагаете, что вам точно известно, что делать, и все же лучше действовать так, будто вы скованы нерешительностью и не в силах пошевелиться. Исследования серий пенальти в конце футбольных матчей высшего уровня, когда вратарь стоит лицом к лицу с игроком противоположной команды на близком расстоянии, показывают, что, хотя вратари обычно прыгают влево или вправо, оптимальная стратегия – оставаться в центре ворот[104]. Точно так же среди врачей высшей категории бытует пословица, которую я узнал от Джастина Грэма, специалиста по инфекционным заболеваниям: «Не делай что-нибудь. Стой просто так».

Когда начальник пожарной охраны небольшого городка, участник исследования Гэри Клейна, прибыл на место страшного пожара на нефтебазе, то увидел стофутовую стену пламени. Еще никогда ему не приходилось сталкиваться с такими масштабами. В большинстве случаев он знал, что делать, но здесь оказался новичком. К счастью, он признал это. Его люди тоже чувствовали растерянность, и ни у кого не было ни малейшего понятия, что предпринять. В обычной ситуации они поспешили бы развернуть брандспойты и включить воду. Но они этого не сделали. Позже, размышляя о случившемся, командир скажет: «У всех нас головы стали, будто чугунные». Пожарные не приняли никакого решения. Они не делали ничего. Просто смотрели на пламя.

Такая нерешительность оказалась к счастью. Попытки тушения пожара могли бы привести к напрасным жертвам. Вместо этого начальник и вся бригада пытались понять, почему так долго полыхает огонь. Наконец через двое суток они обнаружили 22-дюймовую трубу, которая качала нефть прямо в один из горящих резервуаров. Они перекрыли трубу; пламя выгорело и погасло.[105]

Если вы новичок, то наверняка к тому времени, когда на принятие решения останется всего несколько секунд, будет уже слишком поздно. Лучшие решения в условиях дефицита времени – это те, к которым мы готовы заранее. Сложнее всего предвидеть ситуации, в которых мы, как эксперты, внезапно оказываемся новичками, а затем подготовиться к этим ситуациям. Клейн предлагает для этого технику «предсмертного вскрытия». «Посмертным вскрытием» можно назвать анализ опыта, полученного уже после принятия решения, а «предсмертное» – это смоделированная ситуация, в которой будущее решение по какой-то причине оказалось неудачным. Предположим, мы проиграли матч, сбили не тот самолет, погибли в огне. Почему? Какие предположения оказались ошибочными? Были ли наши суждения предвзятыми или мы опирались на некорректные данные? «Предсмертное вскрытие» занимает куда больше нескольких секунд. Его следует провести заранее, до того, как наступит критический момент и времени будет в обрез.

К сожалению, если вы никогда не пользовались этой техникой и не являетесь экспертом, эти идеи вам, вероятно, не очень помогут. Если нет возможности взять тайм-аут или обратиться за помощью и если вы не продумали заранее сценарий, с которым теперь столкнулись, вы, скорее всего, примете плохое решение. Новички, которые ошибочно считают себя профессионалами, обречены. Они не поймут, что их подводит, пока не станет слишком поздно. И тут мы опять возвращаемся к Бобу Гибсону.

* * *

Даже в разгар боя «гиганты» отдают себе отчет в том, что тренер Гибсон, скорее всего, велит Писарчику упасть на мяч. Так автоматически поступил бы любой профессиональный тренер. Да и, в конце концов, кого же еще назвать профессионалом, если не Гибсона? Он был квотербеком Янгстаунского государственного университета в 1940-х, а в 1950–1960 годах сделал блестящую тренерскую карьеру. Будучи главным тренером университета Боулинг Грин, он выиграл более двух третей игр, в том числе чемпионство Среднеамериканской конференции, и ко времени перехода к «гигантам» был тренером с более чем двадцатилетним стажем. К ноябрю 1978 года Гибсон уже тысячи раз принимал решения в стрессовых ситуациях. Любой бы справедливо сделал вывод, что Боб Гибсон – профессионал. И для большинства футбольных сценариев это было бы верно.

Тем не менее на третьем дауне, когда до конца игры с «орлами» остаются считанные секунды, тренер Гибсон вдруг оказывается новичком. Он никогда не видел ничего подобного нападению Лемастера на Писарчика. Никто не видел. Гибсон сейчас в положении капитана Уилла Роджерса III, который решает, сбить ли самолет, не зная наверняка, поднимается он или опускается.

Когда Гибсон объявляет последнюю комбинацию – разворот и передачу мяча Чонке, «гиганты» не скрывают изумления. Во время совещания на поле Чонка говорит Писарчику: «Не отдавай мне мяч». Но Писарчик помнит, как разгневался Гибсон, когда он за неделю до этого ослушался его указания. Дезорганизованные, растерянные игроки выстраиваются, продолжая спорить. Один говорит: «Джо, да просто упади на чертов мяч».[106]

Дон Крики, комментатор канала CBS, голосом, в котором поначалу звучит уверенность ветерана, понимающего, что игра окончена, описывает, что происходит дальше: «С каждой секундой все меньше шансов остается у „Филадельфия Иглз“ в игре, которую они считали своей возможной путевкой в плей-офф… но внезапный поворот событий обеспечил „гигантам“ победу, сенсационную победу. „Гиганты“ ведут семнадцать очков к двенадцати, осталось тридцать секунд».[107]

И тут, пока Крики между делом замечает, что у «орлов» не осталось тайм-аутов, Писарчик путается в броске. Он разворачивается по часовой стрелке, ища Чонку, который в этот самый момент слева от Писарчика кидается вперед. Писарчик пытается перехватить мяч поудобнее, но теперь Чонка оказывается слишком далеко, и он сует мяч ему не в руки, а куда-то в бедро. Мяч падает на землю, подпрыгивая на астротурфе в двадцати семи ярдах от зачетной зоны «гигантов». Комментатор кричит: «Погодите… поверить не могу, „орлы“ его поднимают, и Герман Эдвардс зарабатывает тачдаун. Невероятный поворот… Просто поразительный поворот… совершенно невероятно… невероятно… невероятно».

Том Карри, фанат «гигантов» с пятидесятилетним стажем, описал происходящее так: «Мы уже уходили, я на шесть ступеней поднялся по проходу. И вдруг мы слышим рев. Я обернулся и увидел, как Герман Эдвардс бежит в зону. „Да ну, быть не может!“ – говорю»[108]. Этот тачдаун подарил «орлам» победу со счетом 19:17. Они прошли в плей-офф впервые за 18 лет; «гиганты» провалились. Эта игра вошла в историю как «чудо на Мэдоулендс».

Гибсон был уволен на следующее утро и уже никогда больше не работал в футболе. Он открыл рыболовную лавку и универмаг во Флориде, на острове Санибел. К несчастью для ученых, он так и не рассказал, было ли его решение непроизвольной реакцией или же основывалось на каком-то поспешном расчете. По сей день он отказывается говорить об этой неудаче и ее последствиях. «Тридцать лет это не обсуждал и сейчас начинать не собираюсь», – говорит он.[109]

* * *

После разгрома «гигантов» «орлами» тренеры по всему миру поняли, что не могут себе позволить оказаться в конце игры на месте Гибсона. Нужно использовать тайм-аут или просить о помощи. Нужно осознавать, как биологическая реакция на стресс может повлиять на принятие решения. Необходимо проводить «предсмертные вскрытия».

Команды разработали новое «победное построение» для защиты и квотербека, и мяча, и стали регулярно его применять, чтобы все в команде, в том числе и тренер, в заключительные секунды игры чувствовали себя опытными профессионалами. Были введены надежные правила, по которым тренер нападения имел возможность обязательно посоветоваться с главным тренером перед тем, как в последний момент менять комбинацию в непредвиденных обстоятельствах.

Как говорит Дик Вермейл, тренер нескольких профессиональных футбольных команд, решение Гибсона «всегда будет напоминать тренерам, что свои догадки нельзя считать чем-то само собой разумеющимся. Нельзя исходить из своих предположений». Герм Эдвардс, защитник, который воспользовался оплошностью Писарчика, вспоминает, что и у них в команде это вызвало подобную же реакцию: «Помню, на следующей неделе там поставили дополнительного игрока просто на всякий случай. Мы до сих пор по субботам прогоняем это построение».[110]

Современные тренеры предвидят, что может произойти в конце игры, и постоянно практикуют различные ситуации, чтобы перестраховаться. В баскетболе тренеры имитируют сценарии конца игры, когда у команды больше не остается тайм-аутов, чтобы игроки на них не рассчитывали (иначе это приведет к перехвату мяча). В бейсболе тренеры изучают статистику, чтобы знать, когда нужно отбивать горизонтальной битой или менять подающего. В американском футболе все помнят тренера Гибсона.

Ближе к концу игры против «Индианаполис Колтс» в ноябре 2009 года Билл Беличик, тренер «патриотов», решил передать пас на четвертом дауне, а не отдавать мяч «кольтам», сделав пант[111]. Маневр не удался. «Кольты» завладели мячом вблизи очковой зоны «патриотов» и в последнюю секунду добились победного тачдауна. Многие критиковали решение Беличика, утверждая, что пант отодвинул бы «кольтов» от очковой зоны, уменьшив вероятность тачдауна. Несколько разгневанных болельщиков «патриотов» даже сравнили ситуацию с «чудом на Мэдоулендс».

Но ситуация Беличика отличалась от ситуации Гибсона в одном решающем аспекте: Беличик был настоящим профессионалом во всех вопросах, касающихся четвертого дауна.[112] Он был помощником тренера Национальной футбольной лиги в течение пятнадцати лет, а главным тренером – более восемнадцати. Он не раз изучил и пережил точно такую ситуацию, которая возникла во время игры. Даже читал и анализировал научную литературу по четвертым даунам (да, есть такая литература), в которой сказано, что командам не стоит слишком часто выбивать мяч пантом и что правильное решение в сложившихся обстоятельствах – попытка сыграть.[113]

Беличик знал, что статистика во многом благоприятствует попытке именно на четвертом дауне. Он знал, что может проиграть, но попытаться определенно стоило. На последних секундах игры он испытывал огромное умственное и физическое напряжение, но, будучи профессионалом, смог сделать единственно правильный выбор. Его интуиция, подкрепленная многолетним опытом и горой статистических данных, сама приняла решение. Ему не требовалось время, чтобы взвесить все «за» и «против». Он занимался этим более двадцати лет.

6. Где тонко, там и рвется

Врачи, казалось бы, не склонны к проявлениям расизма. Они дают клятву относиться ко всем пациентам одинаково, и большинство старается ей следовать. Даже сейчас, когда медицина во многом ориентирована на прибыль, студенты, как правило, выбирают медицину, потому что хотят помогать людям независимо от цвета их кожи. Когда среди врачей разных специальностей проводят опросы на предмет расовых стереотипов, они показывают высокий уровень толерантности и низкий – предубежденности. Тем не менее более сотни исследований говорят о том, что под влиянием предвзятости и предрассудков врачи по-разному лечат представителей разных рас[114]. В случае хронической почечной недостаточности доктора чаще направляют на пересадку почки белых пациентов. А при лечении сердечного приступа врачи в два раза чаще вводят тромболитический препарат, разбивающий тромбы в коронарных артериях, белым пациентам, нежели чернокожим. В общем и целом врачи скорее обеспечат медикаментами и должным лечением представителей белой, а не черной расы, каков бы ни был диагноз – психическое заболевание, рак или сломанная кость.

В одном из недавних экспериментов семеро ученых предложили нескольким сотням врачей из четырех научных медицинских центров в Бостоне и Атланте гипотетический сценарий, в котором пятидесятилетний мужчина по имени Мистер Томпсон появляется в отделении неотложной помощи с болью в груди («острой, как от ножевого ранения»). Врачам предоставили сведения о состоянии здоровья пациента и показали его фотографию. Чтобы проверить, насколько расовая принадлежность больного может повлиять на ответы врачей, ученые раздали им изображения разных мужчин, с разным цветом кожи. В итоге некоторые врачи думали, что мистер Томпсон – белый, другие – что чернокожий. Затем их спросили, собираются ли они назначить тромболитическую терапию[115]. Также ученые поинтересовались расовыми взглядами испытуемых.

Как и следовало ожидать, в эксперименте проявился парадокс, уже известный по предыдущим исследованиям: хотя врачи утверждали, что у них нет расовых предрассудков, они с гораздо большей охотой назначали терапию белому пациенту, нежели чернокожему[116]. Врачи не проявляли расизма открыто, но лечили чернокожих иначе, чем белых (точнее, недолечивали) – что, по сути, является расизмом.

Чтобы как-то разрешить это противоречие, исследователи с помощью ряда тестов попытались определить, является ли предпочтение врачами белых скрытым (имплицитным), то есть бессознательным. Данные тесты представляли собой адаптированную к конкретной ситуации версию Теста подсознательных ассоциаций (Implicit Association Test, или IAT), популярного компьютерного опросника для выявления неосознаваемых предрассудков[117]. Как и ожидалось, тест показал, что на бессознательном уровне врачи относятся к белым лучше, чем к чернокожим. До этого соответствующие предрассудки были обнаружены с помощью IAT у миллионов людей, в том числе и у врачей. Казалось бы, ничего удивительного.

Но эксперимент обнаружил и кое-что другое – а именно наличие тесной связи между показателями IAT у врачей и решением прописать тромболитическую терапию белым, а не чернокожим пациентам. Проще говоря, врачи, которые бессознательно предпочитали белых, активнее относились к их лечению. «Вместе с ростом предубежденности против чернокожих уменьшалась частота рекомендации для них тромболитической терапии», – заключают исследователи. Врачи недолечивали чернокожих не из сознательных расистских убеждений, а из-за бессознательных расовых предпочтений.

По словам ученых, результаты исследования «позволяют предположить, что у врачей, как и у всех прочих, существуют бессознательные предпочтения и стереотипы, которые влияют на медицинские решения». Врачи могут настаивать на том, что лишены расовых предрассудков, но проявляют пристрастность, стоит им увидеть цвет кожи пациента.

Почему бессознательные предрассудки побеждают сознательную терпимость? Исследование имплицитных расовых предпочтений у врачей выявило еще одну грань проблемы. Скрытый, бессознательный, расизм, замеченный в ходе исследования, кажется, заразен.

К такому выводу пришли Дана Карни, одна из семи исследователей, проводивших тест среди врачей, и Грег Уиллард, научный сотрудник Гарвардского университета, после того как студенты разных рас посмотрели по их просьбе короткие видеоролики, в которых белокожие люди общались с чернокожими. Чернокожий вел себя одинаково на всех роликах, а белый выказывал различные (научно доказанные) признаки расовой предубежденности (меньше улыбок и смеха, определенные движения, меньше дружелюбия в целом).[118]

Все студенты испытывали схожие чувства по поводу белокожего человека, независимо от того, какое видео им показали. Но студенты, которые смотрели видео «с предрассудками», сформировали более негативное мнение о чернокожем человеке и продемонстрировали более высокую степень расовой предубежденности. Результаты не изменились, даже когда чернокожего участника диалога вырезали из видео, и участникам просто показывали фотографию того, кто, оставаясь за кадром, разговаривал с белокожим. Как только студенты замечали предубеждение, они сами тоже начинали проявлять предвзятость.

В свое время Стокли Кармайкл, сторонник движения «Власть черных», придумал термин «институциональный расизм», чтобы обозначить широкую распространенность расизма в правительственных учреждениях, на предприятиях и в школах. Сюда относятся не только откровенно расистские организации вроде ку-клукс-клана или движения за превосходство белой расы. Институциональный расизм – гораздо более широкое понятие, которое может включать целый социальный институт, например школьное тестирование или средства массовой информации. Так в конце 1990-х годов расследование убийства Стивена Лоуренса, чернокожего подростка из юго-восточного Лондона, вылилось в публичный доклад[119], в котором лондонская полиция обвинялась в институциональном расизме. Исследование Даны Карни и Грега Уилларда дает простое объяснение тому, как возникает расизм в организации, цели которой, в отличие от ККК, не связаны с расовой дискриминацией, а ее члены даже не осознают собственных расовых стереотипов: их предубеждения бессознательны, имплицитны, при этом коллеги много общаются между собой.

Все мы знаем, что в больничных палатах и кабинетах врачей не всегда безопасно. Повсюду скрываются вирусы и бактерии, кочуя от инфицированных пациентов к врачам и обратно. Но теперь мы знаем, что там, как и вообще повсюду, встречается и другой недуг. Это бессознательный расизм. Все дело в турбореактивной работе нашего мозга. И подхватить вирус можно всего за пару секунд, просто взглянув на лицо больного.

Выражение «тонкий срез» впервые появилось в статье Налини Амбади и Роберта Розенталя, опубликованной в журнале «Психологический бюллетень» в 1992 году[120]. Этим термином они описывали способность человека постигать закономерности целого события по незначительному фрагменту этого события. Ученых, в частности, интересовало, чтó люди могут извлечь из коротких видеоклипов с выключенным звуком. Выяснилось: очень и очень многое.

Наиболее известны результаты их следующего эксперимента 1993 года: участники, посмотрев несколько коротких беззвучных видеозаписей школьного урока, сформировали об учителе приблизительно такое же мнение, как ученики и инспекторы, которые посещали классные занятия в течение нескольких месяцев. Работу Амбади и Розенталя широко цитируют, когда хотят привести пример могущества нашего бессознательного. Основная мысль содержится уже в подзаголовке: «Прогнозирование суждения об учителе по данным „тонких срезов“ невербального поведения и физической привлекательности».[121]

Идея «тонкого среза» восходит по крайней мере к 1930 году, когда психолог Гордон Олпорт высказал мнение, что люди способны делать глобальные обобщения по поводу личности другого человека, основываясь на ограниченном объеме информации[122]. В последующие десятилетия несколько психологов предположили, что люди формируют близкое к реальности впечатление друг от друга всего за один взгляд, но эти утверждения оказались спорными и в значительной степени бездоказательными. Большинство ученых относилось к идее скептически, и до недавнего времени господствовало мнение, что первое впечатление от незнакомца часто бывает ошибочным и на него едва ли стоит полагаться.

Все изменилось в 2005 году, с выходом гениальной книги Малкольма Гладуэлла «Озарение», написанной доступным языком, которая познакомила широкую публику с исследованиями Амбади, Розенталя и других. В самом начале Гладуэлл приводит изумительный пример «тонкого среза» – историю о поддельной мраморной статуе, приобретенной калифорнийским Музеем Жана Пола Гетти. Четверо экспертов, едва взглянув на статую, тут же испытали отвращение. Заканчивает он введение следующим образом: «За первые две секунды – за один-единственный взгляд – они сумели понять о статуе больше, чем команда Музея Гетти за четырнадцать месяцев».[123]

Заманчиво сделать из такого рассказа простое заключение: стоит овладеть мастерством «тонкого среза», освоить эти первые две секунды, и можно со знанием дела рассуждать не только о видеороликах или произведениях искусства, но и вообще о чем угодно. «Тонкие срезы» стали последним писком моды; люди просто помешались на магии первых двух секунд.[124] Введите термин thin-slicing в поисковик, и получите более четырех миллионов результатов. Вот, например, консалтинговая фирма «Гарднер Резорсес» из Уэлсли, штат Массачусетс, поможет вам «тонко срезать препятствия на пути к лучшим кадровым решениям»[125]. «Виртулинк» разработала консалтинговую методику «тонкого среза процессов», призванную помочь компаниям оптимизировать производительность.[126]

Двухсекундный интервал стал главной мантрой сторонников «тонких срезов». Внезапно все вокруг принялись его обсуждать. Вот характерное высказывание из чикагской радиопрограммы The Lit Show: «В первые две секунды знакомства с новым человеком или заданием наше бессознательное автоматически анализирует стимулы и выделяет ключевые детали»[127]. Малкольм Гладуэлл подчеркивал важность двухсекундного интервала в лекциях, на своем сайте и в книге «Озарение», которую описал как «книгу о тех самых первых двух секундах».[128]А теперь подумайте мгновение – только, пожалуйста, дольше двух секунд – о самой идее «тонкого среза». Используя эту технику, мы выявляем в событии систему, даже если наблюдаем только ничтожную его часть. Суть концепции заключается в том, что мы делаем выводы, не видя полной картины. «Тонкий срез» выполняется бессознательной системой, потому что в этот короткий промежуток времени она берет верх над сознанием в процессе принятия решений.

Но «тонкий срез» почти никогда не занимает двух секунд. В самом деле, ведь даже в заголовках ведущих статей на эту тему не упоминаются две секунды. Революционная статья Амбади и Розенталя называется «Полминуты». Исследование семейных пар на материале видеозаписей, проведенное Джоном Готтманом и его соавторами (в «Озарении» оно называется «самым тонким срезом») озаглавлено «Прогнозирование вероятности развода среди молодоженов по первым трем минутам обсуждения супружеских конфликтов». Речь о минутах, не о секундах.

Ни в одном из этих исследований не утверждалось, что оптимальный «тонкий срез» составляет интервал, близкий к двум секундам. Напротив, Амбади и Розенталь обнаружили, что, хотя ученики, посмотревшие три двухсекундных видеоролика (всего шесть секунд) об учителе, довольно близко подошли в своей оценке к оценкам людей, которые ходили на занятия весь семестр, ученики, которые смотрели десятисекундные видео, показали лучшие результаты. Позже Амбади и остальные соавторы определили «тонкий срез» как «любой отрезок динамической информации длиной менее пяти минут».[129]

Возможно, самыми известными практиками «тонкой нарезки» являются Джон и Джули Готтман, соучредители Института исследования отношений Готтмана, о котором реклама сообщает: «Мы можем быстро получить огромное количество информации о паре, анализируя очень „тонкий срез“ данных, собранных за один короткий сеанс исследования»[130]. В своей книге Гладуэлл восхищается умением Джона Готтмана быстро оценивать ситуацию в супружеской паре и, опираясь на его работу, заключает, что «чаще бывает прав именно „тонкий срез“, а не долгий и тщательный анализ».[131]

Но мы не знаем, какие результаты дали бы изыскания Готтманов, если бы они рассматривали двухсекундные срезы, потому что в фокусе их внимания был интервал в 180 раз длиннее. Более того, хотя сам Джон Готтман умеет молниеносно выносить вердикт супружеским парам, он рекомендует собирать информацию в течение более длительного периода времени: не двух секунд, а двух дней.[132]

Итак, насколько тонким должен быть «тонкий срез»? Вряд ли две секунды. Если нужно решить, опасен ли незнакомец, наши мозг и тело запрограммированы реагировать очень быстро, за несколько миллисекунд. Мы успеваем рассмотреть расу, пол и возраст за доли секунды. С определением сексуальной ориентации сложнее, но если мы ее видим, то видим сразу же: когда студентам показали фото человека и спросили о его ориентации, они отвечали с примерно одинаковой точностью и через сто миллисекунд, и за более долгие интервалы[133]. Для подобных выводов требуется гораздо меньше времени, чем две секунды.

Но в иных случаях нам нужно куда больше, чем две секунды. Если нас просят описать незнакомца как дружелюбного или опасного, мы лучше справимся, если нам дадут больше времени. Чтобы точно оценить степень общительности человека, требуется по меньшей мере минута, а лучше – пять[134]. То же верно в отношении более сложных свойств личности, таких как невротизм или широта взглядов[135]. Для таких выводов впечатлений первых двух секунд недостаточно. Нужно больше времени.

Для основной массы решений «тонкий срез» можно представить в виде «кривой приобретения навыка». Поначалу она круто идет вверх (период, когда мы быстро собираем информацию о том, что наблюдаем), а затем становится более пологой (пока мы обрабатываем эту информацию). Хотя некоторые считают, что «тонкие срезы» приводят к поспешным выводам, на самом деле это больше ускорение, чем рывок. Скорее похоже на то, как автомобиль взбирается на холм, чем на то, как зажигается лампочка. Иногда мы справляемся достаточно хорошо и за несколько секунд, но обычно, если медлим с минуту или дольше, то действуем успешнее. Все зависит от сложности оценки – крутизны холма. Чаще всего сделать «тонкий срез» вовсе не так просто, как щелкнуть выключателем.

Рассматривая решения, которые занимают, по крайней мере, несколько секунд, мы увидим, что умение собирать и обрабатывать информацию может сильно меняться в разные временные интервалы. Исследования феномена «тонкого среза» демонстрируют, что мы умеем действовать быстро, но также, что даже небольшая прибавка времени часто помогает принять более удачное решение. Кому-то «тонкий срез» покажется слишком тонким, да и две секунды – вовсе не магическое число. Толщина среза должна зависеть лишь от того, что именно мы нарезаем.

* * *

Кроме того, «тонкий срез» может подвести на любой скорости. Нам хотелось бы верить, что мы отлично разбираемся в людях – так же отлично, как пожарный Гэри Клейн разбирается в пожарах. Мы восхищаемся тем, как бессознательное помогает нам восполнить пробелы в том, что мы видим. Но хотя автоматическая обработка данных очень важна, в ней таится и опасность. Мы запрограммированы делать выводы, которых нам, возможно, совсем не хотелось бы делать.

Психологи, в частности Пол Экман, доказали, что лицо человека – источник огромного количества мгновенной и надежной информации. Определенные выражения лица непосредственно связываются с определенными базовыми эмоциями. Многие из этих простых выражений универсальны и не зависят от культурных различий. Большинство людей могут распознать гнев, отвращение, страх, радость, грусть и удивление моментально, не задумываясь, просто взглянув на лицо. Мы мгновенно выдаем биологическую реакцию на эти выражения, и наше первое впечатление довольно точно схватывает базовые эмоции.[136]

Наша способность читать по лицам поистине чудесна. Кроме пола, расы и возраста, мы также распознаем и менее очевидные свойства. Эксперименты показывают, что люди довольно точно отличают демократов от республиканцев, просто взглянув на них. По выражению лица мы можем отличить хорошего продавца от плохого. Мы даже способны сделать выводы об организации, посмотрев на фотографии ее членов. Можем определить наиболее успешные юридические фирмы по фотографиям их руководителей, сделанным десятилетия назад – еще до того, как они стали изучать юриспруденцию[137]. Мы можем предсказать, какие компании получат самые высокие доходы, по фотографиям их директоров.[138]

Но, рассматривая «тонкие срезы» лиц, можно и обмануться. Рефлекторная реакция на мимику способна ввести в заблуждение. Мы выбираем товары или варианты жилья, которые связываем со счастливыми лицами; вот почему хорошие продавцы и агенты недвижимости всегда улыбаются. На печальные или злые лица мы испытываем противоположную реакцию, даже если они предлагают желаемый продукт более высокого качества. Некоторые эксперты способны точно определить, когда кто-то лжет, но большинство людей этого не могут.

Нам кажется, часто совершенно ошибочно, что люди с физически привлекательными лицами более надежны, умны, чувствительны, добры, скромны, дружелюбны, альтруистичны и отзывчивы, да и просто они кажутся нам более счастливыми[139]. Привлекательные политики набирают больше голосов[140]. Привлекательным сотрудникам лучше платят, их быстрее и чаще повышают по службе[141]. Привлекательные адвокаты запрашивают больше за свои услуги[142]. Привлекательные официантки получают больше чаевых[143]. Существует множество научной литературы о сексуальных сигналах, намеренных и случайных, но если вы бывали в баре хотя бы раз или учились в старших классах, вы, вероятно, и так примерно представляете себе суть[144]. Лица (и тела), которые мы находим сексуально привлекательными, искажают наше суждение.

Внешность может иметь в карьере еще большее значение, чем в личной жизни. Вспомним, например, о том, что говорят о руководителях их лица. В одном из экспериментов Налини Амбади и Николас Рул попросили 170 студентов оценить личностные и деловые качества нескольких десятков исполнительных директоров не на основе их решений или показателей эффективности их компаний, а просто посмотрев на их лица в течение нескольких секунд. Они не сообщили студентам ничего о людях на фотографиях, даже не сказали, что те работают директорами предприятий. На первом этапе объектами изучения стали белые мужчины-руководители: ученых интересовали черты лица, не связанные с расой и полом.

Они обнаружили тесную связь между субъективными мнениями о лицах директоров и финансовым благополучием компаний. Исследователи сделали следующий вывод: «Студенты, не участвовавшие ранее в подобного рода экспериментах, не имевшие никаких дополнительных данных (независимо от пола), верно определили успешность тысячи компаний из списка журнала „Форчун“ по лицам их директоров».[145]

Далее Амбади и Рул решили проверить, так же или по-другому мы воспринимаем женщин-руководителей. Это оказалось нелегкой задачей. Просеяв тот же список тысячи самых крупных компаний, они нашли только 20 руководителей женского пола. Затем они провели тот же эксперимент, что и с директорами-мужчинами. В случайном порядке показали студентам на мониторе лица генеральных директоров и предложили оценить по семибалльной шкале их компетентность, авторитет, способность располагать к себе, личностную зрелость, надежность и лидерские качества. Участников попросили выполнить задание как можно быстрее.

Реакции на фотографии руководительниц продемонстрировали оборотную сторону «тонкого среза». В общем и целом, мы лучше относимся к привлекательным людям, но когда речь заходит о женщинах у власти, все точно наоборот. Женственность кажется привлекательной, однако для лидеров она становится отрицательной чертой. А вот мужественная внешность, неважно, у мужчины или у женщины, наталкивает на мысли о более влиятельном и компетентном лидере и, скорее всего, более надежном добытчике в финансовом плане. Пусть женщин с более привлекательными чертами оценивают выше по всем пунктам, которые имеют решающее значение в отношениях, в том числе при выборе пары, но чтобы в ней признали хорошего лидера, женщина должна выглядеть как мужчина.

Аналогичные выводы ученые сделали относительно более скромных профессиональных позиций, где физическая привлекательность, как правило, помогает мужчинам, но может иметь фатальные последствия для женщин. В конце 2010 года Брэдли Раффл и Зеэв Штудинер опубликовали объемный труд, в котором проанализировали ответы соискателей на несколько тысяч объявлений о вакансиях в Израиле[146]. Израиль был выбран потому, что там нет строгих правил по поводу прикрепления фото к резюме. Половина заявлений, отправленных работодателям, содержала портретную фотографию. Жюри разделило фотографии мужчин и женщин на две категории – привлекательные и невзрачные.

Потенциальные работодатели наказывали привлекательных женщин. В то время как привлекательных мужчин приглашали на собеседование в два раза чаще, чем невзрачных, привлекательным женщинам перезванивали реже. Мужчины, которые не предоставили фото, получили меньше ответов, чем привлекательные мужчины, но женщины, которые не предоставили фото, получили больше ответов, чем привлекательные женщины с фото. Привлекательные мужчины, приложив фотографию, подняли свои шансы на получение работы; привлекательные женщины свои шансы понизили.

Раффл и Штудинер рассмотрели и отклонили несколько возможных объяснений того, почему привлекательные женщины оказались в таком положении, в том числе характер искомой работы и возможное влияние стереотипа «тупой блондинки», согласно которому привлекательные женщины кажутся менее умными. (На самом деле восприятие привлекательности и интеллекта прямо пропорционально.) Тут они заметили, что привлекательность шла во вред женщинам только тогда, когда претендентов на интервью отбирала сама компания, а не агентство по трудоустройству. Сортировщики, не работающие в компании, относились к привлекательным женщинам так же, как к обычным, в то время как сотрудники компании предпочитали обычных женщин привлекательным.

Также Раффл и Штудинер заметили, что подавляющее большинство кадровиков оказались женщинами, и попытались выяснить, чувствуют ли женщины в компании, в отличие от сотрудниц агентства по трудоустройству, угрозу со стороны привлекательных кандидаток. Если компания нанимает привлекательную женщину, в агентстве ее никогда больше не увидят. А сотрудница компании будет видеть ее на работе, возможно, каждый день.

Почему же они могли отказывать в собеседовании привлекательным женщинам и отдавать предпочтение невзрачным или не приложившим фото? Возможным ответом, по Раффлу и Штудинеру, является ревность. Сотрудницы компаний не приглашают на собеседования привлекательных женщин, поскольку имплицитно, или бессознательно, на работе предпочитают видеть вокруг себя обычных женщин. Ученые поясняют: «Женщины, сотрудницы компаний, отвечающие за наем сотрудников, вполне могут завидовать привлекательным кандидаткам, которые способны конкурировать с ними за партнера или, по крайней мере, за внимание коллег-мужчин»[147]. Хотя некоторые исследования поддерживают такое объяснение, это непростой вопрос, и он остается открытым.[148]

Нам бы хотелось, чтобы все были гендерно нейтральны в своих решениях и чтобы врачи не предпочитали белых пациентов чернокожим. Общество уже искоренило многие формы сознательной дискриминации по половому и расовому признакам. Но мы, возможно, сделали лишь первые шаги в изучении бессознательной дискриминации, повинен в которой, кажется, один из наших самых замечательных навыков. Мы блестяще делаем «тонкие срезы». Мы многое узнаем о человеке, просто взглянув ему в лицо. Мгновенно определяем, кто нам больше нравится, но так же мгновенно определяем, кто нам не нравится. И, бессознательно испытывая предубеждение, относимся к нему несправедливо, даже если сами не осознаем этого.

* * *

Дана Карни, соавтор исследования о расизме среди врачей, подающий надежды молодой специалист по общественному мнению. Она один из лидеров нового течения в науке, которое подвергло пересмотру процесс принятия решений. Вместе с небольшой группой коллег она нашла новые способы изучения и изменения обоюдоострых эффектов «тонкого среза». В своих новаторских экспериментах Карни далеко отошла от традиционного метода рассмотрения решений, который делает акцент на альтернативах и вероятности.

* * *

Лучший способ это доказать – попытаться найти ее лабораторию на факультете экономики и торговли Университета Колумбия в Нью-Йорке, что я и сделал однажды в пятницу дождливым осенним вечером[149]. Я поднялся по ступеням Юрис-холла, девятиэтажного здания факультета, вошел в просторный вестибюль и увидел декана Гленна Хаббарда, бывшего председателя Совета экономических консультантов при президенте Буше. Он как раз перекусывал сэндвичем. Затем я поднялся на лифте на седьмой этаж, где начальство расположилось в кабинетах с огромными окнами, а аспиранты ютились в кабинках, заваленных до потолка коробками и бумагами. Повсюду были разбросаны копии авторитетных статей из ведущих журналов. Карни там не было, так что пришлось позвонить ей на сотовый. Когда я рассказал, что не смог найти ее лабораторию на седьмом этаже, она рассмеялась.

Чтобы добраться до лаборатории, мне пришлось выйти обратно на улицу, обогнуть Юрис-холл, пройти под двумя лестницами, найти скрытую подвальную дверь, а потом проследовать по коридору назад. К тому времени, когда вход отыскался, я весь взмок и ощущал себя так же странно, как Алиса в кроличьей норе. То, что я обнаружил внутри, оказалось не менее странным.

Карни устроила встречу с представителем компании «БиоПак Системс Inc», чтобы продемонстрировать их новое оборудование для измерения физических показателей нескольким студентам и коллегам. Она привела меня в белое помещение без окон, где сидел аспирант, облепленный датчиками для измерения сердечного ритма, кровотока и уровня проводимости кожи. С десяток исследователей, в основном женщины, жадно следили за четырьмя пульсирующими цветными линиями, бегущими по плоскому монитору.

Слушая объяснения Карни, я одновременно думал о том, насколько эта сцена отличается от занятий в бизнес-школе Йельского университета, которые я посещал в начале 1990-х. Преподаватели были почти сплошь мужчины, а упор делался на математику и финансы, а не на биологию. Мой любимый курс – использование дифференциальных уравнений в ценообразовании производных финансовых инструментов – вел сотрудник «Дж. П. Морган» в дорогом костюме. Если бы мне показали аудиторию, в которой привлекательная блондинка подключает электроды к небритому мужчине, я бы предположил, что тут снимают кино, а не ведут семинар.

Карни первой готова признать, что выглядит и ведет себя не как чопорный университетский преподаватель. Во время этой демонстрации она была одета во все черное, на ногах красовались модные лаковые черные сапоги. В ней есть природная энергия, в кино ее могла бы сыграть Рене Зеллвегер. Карни сосредоточила внимание на взлетах и падениях зеленой линии, которая показывала кожно-гальваническую реакцию – КГР. Так она пояснила ее суть: «КГР показывает, как меняется проводимость кожи в ответ на несистематическое вегетативное возбуждение. Человек испытывает шок во время действия стимула. Не обязательно физического. Я могу его не касаться, а просто напугать, и зеленая линия изобразит скачок. Если он почувствует боль, страх или напряжение, мы увидим, как она ползет вверх».

Мне стало ясно, что имелось в виду, когда она попросила нас покричать и похлопать в ладоши. Физическая реакция, обозначенная зеленой линией, последовала рефлекторно. Но она была не мгновенной. Напротив, на то, чтобы среагировать, коже требовалось от одной до трех секунд. Хлопок – пауза – скачок. Крик – пауза – скачок.

Карни сравнила зеленую линию с остальными, которые фиксировали действие раздражителей от других электродов, подключенных к аспиранту. Реакция кожи казалась замедленной по сравнению с моментальной реакцией мозга, но быстрой по сравнению с сознательной реакцией. Карни рассказала, что КГР использовалась в эксперименте, который ученые из Университета Айовы поставили на азартных игроках. Гальваническая реакция кожи испытуемого выражала его отчаяние по поводу неудачной ставки еще до того, как сам он осознал, что ставка была неудачной. Получается, наша кожа говорит нам, что мы сейчас потеряем деньги, раньше, чем это понимает наш разум.

Потом Карни объяснила, как различные виды раздражителей вызывают различные виды физических реакций, которые начинаются в мозгу и распространяются по всему телу. Во время теста мы наблюдали, как четко отражаются на экране физические реакции аспиранта: мозговые волны, изменения пульса и кровяного давления, разница в уровне проводимости кожи. Но он не осознавал этих изменений – по крайней мере, если и осознавал, то не сразу. (Мне подумалось, что линия КГР у тренера Боба Гибсона, когда вместе с игрой близилась к финалу его тренерская карьера, должна была скакать как сумасшедшая, но он, вероятно, тоже не осознавал этих изменений.)

Если «тонкий срез» представляет собой последовательность физических реакций, как показала Карни, то теоретически должна быть возможность ими управлять так же, как мы управляем другими функциями организма[150]. Реакции занимают около секунды. Они относительно медленны и зачастую изменяемы. Действительно, через несколько минут аспирант, облепленный датчиками «БиоПак», сумел сгладить свои физические реакции на наши крики и хлопанье в ладоши. Он начал привыкать к испытанию и уже не впадал в стресс. Иными словами, он постепенно становился экспертом по такого рода ситуациям, и поэтому ему удалось взять под контроль реакцию своего организма на шок. В последний раз, когда я на него крикнул, зеленая линия едва пошевелилась.

* * *

В перерыве между демонстрациями я спросил у Карни, можно ли преодолеть сложности, возникающие из-за «тонких срезов». Как нам повлиять на собственные биологические реакции и на реакции других людей? Вместо того чтобы прямо ответить на мой вопрос, она резко села, откинулась в кресле, заложила руки за голову и поставила сапоги на стол передо мной, так что я уставился на подошвы. Вышло что-то вроде позы «дело выгорит», которую я привык видеть у коллег из «Морган Стэнли», когда в 1990-е годы работал на Уолл-стрит.

Затем она спросила: «Так что во мне изменилось за последние несколько секунд? Биологически как я изменилась?» Когда я шутливо заметил, что она теперь больше похожа на банкира, Карни тут же переменила позу и подалась вперед. «Совершенно верно. Тестостерон можно было нюхом учуять. Это была повелительная поза».

Потом она рассказала мне о недавнем эксперименте, который провела совместно с Эми Кадди из Гарварда и Энди Япом из Колумбии[151]. По их просьбе 42 студента приняли позы, которые она называла «повелительными» и «скованными». «Повелительные» – это либо та самая «дело выгорит», которую она мне показала, либо стоя с широко расставленными ногами, опираясь руками о стол перед собой. «Скованные»: сидя, сгорбившись, положив руки на колени, или стоя, сутулясь, со скрещенными руками. Студентам велели застыть в этих позах на 60 секунд.

Исследователи взяли образцы слюны до и после принятия позы, чтобы определить изменения в уровне тестостерона (гормона, который связывают с доминированием и высоким статусом) и кортизола (который связывают со стрессом и слабостью). Различия были поразительны. У студентов, принявших повелительные позы, резко повысился уровень тестостерона и понизился уровень кортизола. Они сообщили, что чувствуют себя более «значительными» и «важными». В стандартном финансовом тесте они оказались готовы идти на риск. У тех, кто принимал скованные позы, значения показателей были обратными.

По заключению Карни и ее коллег, «данные результаты могут найти важное применение в повседневной жизни»[152]. Всего лишь приняв повелительную позу, мы можем повысить уровень тестостерона, чтобы вести себя увереннее или активнее. И наоборот, если вы обеспокоены собственной агрессией, можно добавить кортизола, ссутулившись. Это на удивление простая возможность подкорректировать гормональный уровень (в ту или иную сторону) перед важной встречей или презентацией.

Поскольку эти гормональные изменения, по данным Карни, сохраняются в течение некоторого времени – как минимум, семнадцати минут, – принять позу можно раньше, находясь в одиночестве, и все равно получить выгоду от подскочившего тестостерона. Посмотрите, как ведут себя боксеры в раздевалке перед боем. Они принимают самые повелительные позы, накачивают тела тестостероном перед тем, как выйти на ринг. И вы можете готовиться к рабочему дню точно так же, но в конференц-зале, а не в раздевалке. Просто встаньте за стол, вытянув руки и расставив ноги, наклонитесь вперед и ждите, когда в кровь хлынут гормоны.

По мере усовершенствования методики мы, возможно, научимся частично противостоять собственным негативным «тонким срезам», просто приняв определенную позу и подождав пару минут. Нет ничего удивительного в том, что эксперимент с позами вызвал изрядный интерес у широкой публики; однако он помогает уяснить, что мы все еще остаемся на поверхности: как только мы лучше поймем, каким образом физиология влияет на наши решения, то сумеем обуздать и использовать эту силу.

* * *

Когда Дана Карни и ее коллеги проводили эксперимент по выявлению расизма среди врачей, их беспокоило одно: некоторые участники могли догадаться, что исследование разработано с целью выявить имплицитный расизм, и тем самым исказить результаты. Поэтому они попросили врачей высказать свои идеи по поводу цели эксперимента. Этот вопрос невольно указал на возможное решение проблемы скрытого расизма.

Врачи умны и проницательны, а тест IAT хорошо известен в медицинских университетах. Некоторые участники эксперимента удивились, зачем исследователи выдали им фотографию мистера Томпсона. Около четверти врачей предположили, что исследование проводится для определения расовых предрассудков еще до того, как их об этом спросили.

Исследователи исключили их результаты из итоговых цифр, но увидели в этой подгруппе иной потенциал. Их проверили отдельно, чтобы посмотреть, предложат ли эти врачи иное лечение. Так и произошло. Хотя «знающая» подгруппа, как и остальные, показала во время тестирования скрытое благоволение к белокожим, однако они прописали чернокожим пациентам больше, а не меньше, препарата. Другими словами, как только врачи поняли, что проблемой является раса, она тут же перестала быть проблемой. Они сознательно уравновесили свое бессознательное смещение в сторону белокожих пациентов, как водитель приноравливается к разболтанному рулю.

Несколько секунд и один взгляд на фотографию мистера Томпсона изменили подход некоторых врачей к лечению больного под влиянием его расовой принадлежности. Но несколько секунд осознания того, что раса является темой исследования, поменяли отношение других врачей к пациенту на противоположное. Подразумевается, что если у вас есть скрытые расовые предпочтения, вы должны быть в курсе и не забывать об этом. Врачи, которые при виде чернокожего пациента тратят хотя бы мгновение на то, чтобы вспомнить результат своего IAT, обладают некоторым иммунитетом против собственных бессознательных расовых предпочтений. Совет тот же, как и в случае сублиминальной рекламы фастфуда или миллисекундного порнографического изображения: совсем небольшое усилие мысли легко может исправить любую поспешную реакцию.

Трудно и даже, пожалуй, невозможно изжить имплицитные расовые предпочтения. Но мы можем отвести себе время на то, чтобы осознать их, пройдя IAT или аналогичный тест, а потом помедлить, прежде чем принимать решение, когда есть шанс, что на наше суждение могли повлиять скрытые предрассудки. Мы способны укреплять положительные стереотипы и игнорировать отрицательные, способны победить имплицитный расовый фаворитизм с помощью разума.

В общем, осознавая опасности «тонких срезов», мы можем подготовиться к преодолению этих опасностей. Зная, что, как показали опыты Даны Карни, на некоторые суждения лучше потратить несколько минут, а не несколько секунд, мы сможем подождать подольше, прежде чем выносить суждение. Если вы хотите преуспеть в искусстве «тонких срезов», стоит подготовиться заранее и научиться делать моментальные выводы, только когда вы знаете, что они достаточно хорошо обоснованы. Вот что по этому поводу говорит семейный гуру Джон Готтман: «Наш скоростной анализ работает потому, что каждый „тонкий срез“ данных на самом деле основан на огромном количестве „толстых срезов“ – то есть огромном объеме данных, которые мы собирали и проверяли на тысячах других пар в течение более тридцати лет».[153]

Оказывается, врач, который глядит на фотографию чернокожего пациента, и ученик, наблюдающий за учителем на двухсекундном видео, выполняют похожие задачи. Так же, как и молодая американка, которая смотрит видео о террористах на Ближнем Востоке, или юноша с Ближнего Востока, который разглядывает шикарную американскую жизнь на фотографиях. Или неважно кто и неважно где – любой человек, который судит других на основе первого впечатления. По «тонкому срезу» мы бессознательно в считанные секунды делаем категоричные выводы о других. К сожалению, они часто оказываются ошибочными. К счастью, их можно сознательно исправить.

Даже распространение заразных убеждений можно повернуть вспять. Авторов исследования о заразности расизма заботило, что происходит, когда «маленькая девочка чувствует, как отец чуть крепче сжимает ее руку, проходя на улице мимо чернокожего незнакомца; или маленький мальчик замечает, что его мать неохотно говорит и старается не поднимать взгляд, стоя перед чернокожим кассиром в супермаркете»[154]. Но они все же пришли к вот таким обнадеживающим выводам: «оборотная сторона этих результатов, конечно, в том, что акты подлинного эгалитаризма также могут формировать межрасовые отношения, ведя их к равенству».[155]

Вставьте любое интересующее меньшинство в приведенные выше цитаты, и получите точное описание многих мировых проблем. И, пожалуй, их частичного решения.

7. Не паникуй!

Писатель Дуглас Адамс часто использовал характерную фразу «Не паникуй!» в романе «Автостопом по Галактике», в одноименном телесериале, на значке, который продавался в комплекте с видеоигрой, в которой он выступал соавтором сценария; он даже написал ее на полотенце. Артур Кларк как-то сказал, что этот девиз Адамса был лучшим советом, который когда-либо давали человечеству.[156]

Суть его в том, что внезапный прилив страха, который мы называем паникой, способен серьезно помешать нам, когда нужно выбрать лучший план действий. Паника мешает использовать логику и разум. Выключает сознательную систему номер два и заставляет рассчитывать на первобытную, автоматическую систему номер один. Доверять первой системе не всегда плохо, особенно если вы – профессионал. Но паника способна превратить профессионала в новичка. Из-за нее закончилась карьера футбольного тренера Боба Гибсона. Из-за нее военные и полиция стреляют в невинных граждан. Она может любого подтолкнуть к катастрофическим решениям.

Одна из проблем, связанных с паникой, кроется в нашем восприятии времени. Наше чувство времени меняется в зависимости от обстановки, даже если мы не тревожимся и не боимся. Как потребители, мы оперативнее реагируем на низкие цены и яркое освещение, именно поэтому в магазинах так много распродаж и освещение там, как правило, хорошее. Если вы живете в городе с населением более миллиона, промедление покажется вам в два раза более долгим, чем для тех, кто живет на ферме или в небольшом городке[157]. Попросите кого-нибудь засечь время, поднимите руку и держите ее так ровно одну минуту. Опустите руку, когда вам покажется, что время истекло. Вероятно, это случится примерно секунд через сорок. Или попробуйте замолчать на целую минуту во время разговора или своего монолога. Вы наверняка не удержитесь. Пройдет секунд десять или двадцать, вы сломаетесь и заговорите.

Когда мы паникуем, время искажается намного сильнее. Люди, которые испытывают панические атаки или страдают психическими расстройствами, связанными с паникой, часто испытывают ощущение, что время резко замедляет или ускоряет ход[158]. Для детей сильные эмоциональные переживания – такие как похороны или страшный карнавал на Хэллоуин – тянутся дольше, чем на самом деле. Если вы попадали в автомобильную аварию или участвовали в погоне, то, вероятно, вы чувствовали, как время растягивается. Подобное может произойти и по дороге в больницу или во время спортивных гонок.

Нейробиологи Дэвид Иглман, Чесс Стетсон и Мэттью Фиеста проверили действие паники на восприятие времени с помощью такого эксперимента: они привязывали людей ремнями, поднимали их на 150 футов над землей, а затем сбрасывали в страховочную сетку безопасности.

Чистый ужас этого свободного падения длился три секунды. Но когда людей просили сразу же после падения снова вообразить, что они падают, и указать на секундомере, как долго, по их мнению, длился полет вниз, они показывали четыре секунды – на треть дольше, чем на самом деле.[159]

Так что же? Наш мозг делает время эластичным. Но растягивается не само время, а наше восприятие. В состоянии крайнего напряжения мы сосредоточены на каждом мгновении. Всплески адреналина меняют то, как мы ощущаем время в ситуации стресса, обманывают разум. Вся суть в интенсивности наших воспоминаний. Поскольку воспоминания в подобной стимулирующей ситуации глубже врезаются в мозг, оглядываясь назад, мы чувствуем, будто событие занимало больше времени, чем на самом деле[160]. Иглман объясняет эту идею следующим образом: «В сложной ситуации ваш мозг укладывает воспоминания таким образом, чтобы они лучше „прилипли“. При проигрывании ситуации в голове из-за высокой плотности данных кажется, что событие длилось дольше».[161]

Искажение может происходить как в режиме реального времени, так и в ретроспективе. Эта идея знакома нам по фильмам. В «Матрице» время для героя Нео растягивается, пока он в замедленном темпе уклоняется от пуль. А Макс Пейн в игре Max Payne 2: The Fall of Max Payne – A Film Noir Love Story говорит: «Когда ты смотришь в дуло пистолета, время замедляется. Вся жизнь проносится перед глазами – все горе, все раны. Замри, и в эту долю секунды сумеешь прожить целую жизнь».

Профессиональные спортсмены делают примерно то же, что Нео и Макс Пейн: сами выбирают момент, приказывая мозгу замедлить происходящее, чтобы лучше понимать ситуацию. Представьте себе Майкла Джордана, зависшего в воздухе. Или гонщиков – они, наверное, будут лучшим примером. Вот как бывший чемпион Гранпри Джеки Стюарт описывает поворот: «Поворот можно взять на ста семидесяти трех милях. На ста девяноста пяти милях в час все равно нужно очень четко видеть, почти в замедленной съемке, как вы его проходите, чтобы у вас было время затормозить, время выровнять машину, время оценить занос. А потом вы минуете пик, немного поправляетесь – и вот уже выходите из поворота на ста семидесяти трех милях в час»[162]. Если бы мозг Джеки Стюарта работал на обычной скорости, спортсмен мог бы неверно оценить ситуацию и разбиться.

Влияя на восприятие времени, паника увеличивает пропасть между профессионалами и новичками. Эксперты понимают, чем грозит паника, но могут и использовать деформацию времени в своих целях, растягивая каждую секунду для максимального эффекта. Новички более уязвимы. Их мир ускоряется и замедляется самопроизвольно, хотят они того или нет.

В двух предыдущих главах мы рассматривали мгновенные сознательные реакции в пределах нескольких секунд. Мы сосредоточили свое внимание на действиях людей: выборе верной игровой комбинации, тушении пожара, диагностике заболевания. В этой главе мы останемся в мире секунд, но обратим внимание на слова, а не на действия. Паника и восприятие времени – это обширные темы, которым легко можно было бы посвятить целую книгу, поэтому мы сосредоточимся на том, как искажение времени паникой влияет на один конкретный аспект принятия решений: выбор момента при межличностном общении. Мы рассмотрим не только слова, которые используем, когда разговариваем, но и то, когда мы произносим эти слова. И в работе, и в личной жизни одним из самых важных решений является выбор удачного момента для того, чтобы заговорить.

Паника заставляет нас вести себя неестественно в общении с людьми. И, возможно, самое главное (это понимал Дуглас Адамс и отлично понимают его коллеги-комики) – паника мешает нам быть смешными.

* * *

Кэрол Бернетт, одна из величайших знатоков комедии всех времен, очень любит старый афоризм: «Комедия – это трагедия плюс время». Как и Вуди Аллен, который использовал его в своем фильме 1989 года «Преступления и проступки», где Алан Алда, играющий самодовольного телепродюсера, говорит: «В ту ночь, когда убили Линкольна, вы не могли бы шутить, вы не могли бы превратить это событие в фарс… Сейчас, когда прошло время, – пожалуйста, шутите».

Темп занимает в комедии центральное место. Как доказали миллионам поклонников Джек Бенни и Виктор Борге, удачность шутки во многом зависит от удачного момента. Они разработали концепцию «увеличенных пауз», которые иногда называют «беременными паузами», когда оттягивание шутки становится даже смешнее, чем сама шутка.

Паузы важны не только потому, что нагнетают напряжение, но потому что дают слушателю больше времени для обработки информации[163]. Выбор момента для того, чтобы пошутить, отличается от предсознательных реакций, таких как удар по мячу, но имеет с ними кое-какие общие элементы. Слишком рано – в лучшем случае скользящий удар. Слишком поздно – и возможность упущена. Но стоит выбрать верный момент – и шутка выходит непринужденной и сильной, просто безукоризненной.

Когда профессиональный комик в ударе, он или она создает новое измерение, в котором время деформировано. Величайшие комики виртуозно умеют откладывать. Они способны заставить нас прочувствовать «беременную паузу» с той же остротой, с какой автогонщик проходит поворот на огромной скорости. Время растягивается.

Джон Стюарт, ведущий программы The Daily Show, мастер долгих пауз. Он показывает видеосюжет: общественный деятель сморозил глупость. И посмотрите, что Стюарт делает дальше: ничего. Он ждет, и ждет, и ждет, иногда пять, иногда десять секунд. И наконец, когда напряжение достигает максимума и эти секунды выжаты до конца, он чувствует, что пора разрядить напряжение, и произносит заготовленную фразу.

29 марта 2011 года Стюарт показал видеоролик, в котором бывший губернатор Аляски Сара Пэйлин прокомментировала ограниченное использование американской военной силы в Ливии. Революция шагала по всему Ближнему Востоку от Туниса до Египта и достигла наконец Ливии. Пэйлин была настроена скептически по отношению к действиям президента Обамы. «Я не слышала, – сказала она, – чтобы президент заявлял, что мы находимся в состоянии войны. Вот почему я тоже не знаю – нам использовать термин „интервенция“ или говорить „война“, или „перебралка“? Что там происходит?»

Посмотрев этот сюжет, мы сразу понимаем, что целью насмешек Стюарта будет несуществующее слово «перебралка», проскользнувшее в речи Пэйлин.

Но мы не смеемся над видеоклипом сразу. Как и он. Он мог пошутить сразу же или просто повторить слово («Перебралка?»), и аудитория бы рассмеялась от всего сердца. Однако Стюарт ничего не говорит. Он медлит. Четыре секунды он смотрит вперед, склонив голову вправо, с недоверчивым видом хлопает глазами в камеру, не смеется и ничего не говорит. Затем, по-прежнему наклонив голову, начинает возиться с карандашом. Проходят еще четыре секунды. Поворачивает голову влево и снова смотрит вдаль. Еще четыре секунды. По-прежнему ни слова, ни тени улыбки.

Затем он поднимает бровь, изображает скепсис, подавляет смешок и на мгновение опускает глаза. Вот он, похоже, готов. Но все же нет. Пауза становится мучительной. Нам кажется, что пора бы, наконец, уже заговорить. И в самом деле Стюарт поднимает палец, готовый к своей реплике. Но вместо того, чтобы пошутить, просто поднимает палец еще выше и целую секунду просто молча держит.

Теперь отсрочка уже кажется болезненной. Мы не можем больше терпеть. Нам страшно хочется смеяться. («Перебралка»! Она сказала: «Перебралка»! Ну скажи же что-нибудь!) Но даже после этого Стюарт ждет еще четыре секунды. В последний момент он, кажется, как будто собирается заговорить, но вместо этого поднимает палец еще раз, еще выше, чем прежде, вытягивая из тишины заключительную драматическую секунду, прежде чем наконец опустить палец и – через целых двадцать секунд после того, как Сара Пэйлин произнесла это слово, – сказать самому всего два слова: «Отлично сказано!» Толпа взрывается хохотом. Впоследствии, если бы нас попросили с помощью секундомера засечь время, за которое Стюарт все это проделал, мы бы уверенно заявили, что он тянул еще дольше, чем на самом деле.

Наконец, чтобы добить аудиторию, Стюарт ждет еще две полных секунды и добавляет: «„Перебралка“, значит? Ну это либо какой-то мудреный внешнеполитический термин, либо то, что бывает, когда двое пьяных ссорятся». К этому времени уже не имеет значения, слышат его зрители или нет. Им все равно, что он говорит. Уже даже не важно, смешно это или нет. Мы смеемся не потому, что представили себе комичную ссору. Нам смешно до слез не от того, что сказал Стюарт, а от того, сколько он ждал, прежде чем сказать это.

Если бы Стюарт просто показал клип и пошутил, вышло бы забавно. Но с помощью пауз, растягивая момент, откладывая шутку, нагнетая напряжение, он в конце концов добился взрыва облегченного хохота. Если бы он сразу приступил к ссорящимся «перебравшим», вышел бы фол. Но стоило подождать двадцать секунд, и шутка угодила точно в ворота.

* * *

Уокер Кларк – этакий человек эпохи Возрождения: актер, преподаватель, тренер, писатель и философ-любитель. Он вырос на севере Нью-Йорка, был искусным хоккеистом и прыгал с шестом. После окончания университета Дьюка Кларк изучал драму, работал в сфере финансов, а затем переехал в Голливуд, где много снимался на телевидении. За первые несколько секунд нашего знакомства на его лице сменилось несколько искренних эмоций: удовольствие, серьезность, озабоченность, потом снова удовольствие. Во плоти он так же притягателен, как на телевидении, где вы, возможно, видели его в «Веронике Марс», «Правосудии» или «Скорой помощи».

Кларк одержим паникой. В школе его тренеры думали, что ему прямая дорога в олимпийскую хоккейную команду США. Он играл с невероятной легкостью; казалось, его просто подхватывало «потоком» каждый раз, стоило ему оказаться на льду[164]. Но потом, почти в одночасье, он начал паниковать и задыхаться[165]. Как он сам объяснил: «Многие годы я играл в хоккей и ни о чем не думал. Я просто развлекался. Но потом меня заставили анализировать свою игру, чтобы я играл еще лучше. Я начал думать. И мысли о хоккее заставили меня паниковать, беспокоиться о том, что я могу делать неправильно. Как только это началось, все было кончено».

То же самое произошло с прыжками с шестом. Он числился одним из первых в штате Нью-Йорк, шестнадцать футов на тренировках были для него обычным делом. Но из-за напряжения на соревнованиях Кларк часто «не брал высоту» – проваливал все три попытки на самой низкой отметке. Как он объяснил: «Я начинал паниковать сразу, как касался шеста. Все что угодно могло меня довести: мысль о полете, даже ветер. Я постоянно задыхался». И по сей день он ужасно боится высоты.

К счастью, со сценой все вышло иначе. Там Кларк тоже паниковал, но понял, как бороться с этим. Он учился на неудачах, победах, анализируя и наблюдая. Присоединился к группе нью-йоркских актеров, которые собирались вместе каждый понедельник, чтобы работать над своими навыками. Идея заключалась в том, чтобы каждую неделю семинар вел новый человек, но довольно быстро все согласились, что Кларк должен вести все занятия.

Он думал об актерской игре все время, кроме тех моментов, когда играл. Мастерски подмечал сильные и слабые стороны коллег. Он сказал мне: «Войдя в комнату, полную актеров, я сразу же могу выбрать лучшего, того, кто перевернет весь мир. И вижу, кто по-человечески слишком застенчив».

Эта застенчивость и является главной проблемой при принятии решений в относительно короткий период – несколько секунд. В отличие от сверхбыстрых решений, просто быстрые решения, которые занимают секунды, сочетают в себе и бессознательные, и разумные элементы. У нас есть время осознать, каковы обычно бывают наши мгновенные реакции; мы можем даже просмотреть собственные реакции на видео, если хотим, а потом скорректировать их, если необходимо. Но это дополнительное время также может заставить нас вмешаться в свои бессознательные реакции, даже если они совершенны. Иногда четкое понимание того, что мы делаем бессознательно, может убить естественную спонтанность. Если мы слишком смущены, мы задавим свои инстинкты, а ведь они нам понадобятся. И все же, если мы совсем не застенчивы, мы никогда не разовьем инстинкты. Трудность секундного интервала состоит в том, чтобы быть в курсе факторов, которые влияют на наши решения (стоит ли мне поднять палец, делая важное замечание?), но не настолько концентрироваться на них, чтобы сделать неестественными и неэффективными (смотрите все: я поднимаю палец, чтобы сделать важное замечание).

Кларк разработал методику актерской игры, опираясь на опыт хоккея, прыжков с шестом и простое наблюдение: лучшие актеры – это те, кто не паникует. Даже тени паники хватает, чтобы актер задумался о том, что делает, а актеры не могут играть, если думают. В состоянии паники они говорят слишком быстро. Торопятся сказать свою реплику. Что на самом деле нужно делать, так это отставить в сторону мысли и ждать, когда ситуация сама придет к ним. Как только их подхватит «потоком», они начнут взаимодействовать с другими актерами, камерой или аудиторией естественным образом. Как объясняет свою теорию сам Кларк: «Актерская игра – это не действие. И не реакция на чужое действие. Актерская игра – это поиск настоящих эмоций. Если вы дотянетесь до них в себе, то сумеете раскрыться. И это будет уже не лицедейство, а взаимодействие».

Самый простой способ объяснить метод Кларка – это посмотреть, как он встречает новую ученицу на своем семинаре. Он представляет новенькую группе из примерно десяти подростков, вставших в круг (на их месте легко можно представить себе группу взрослых), затем просит ее к ним присоединиться и объявляет, что они будут играть «в хлопки».

«Так, начинаем с меня. Вот у меня хлопок. И я этого не стыжусь.[166] (Он хлопает в ладоши и поднимает брови, а дети хихикают, даже если и не понимают каламбура.) Я могу передать его направо или налево, указав на рядом стоящего и хлопнув. Теперь хлопок у него, и он может передать его в любую сторону. Вы сами решаете, куда идет хлопок. И так далее. Выйдет весело. Все готовы? Давайте потренируемся».

И они начинают. Кларк хлопает; остальные хлопают. Игра простая, даже у новой девочки не возникает никаких сложностей. Никто не забывает ни показать на соседа, ни хлопнуть. Никто не паникует.

Через пару минут Кларк говорит: «Ладно, теперь у нас будет игра на выбывание. Тут уже все по-настоящему.

Кто ошибся, тот выбывает. Выходит из круга и садится у стены. Последний, кто останется стоять, получит награду за свою игру, и я проведу с ним бесплатное индивидуальное занятие». Учитывая, сколько стоит час занятий у Кларка, всеобщее внимание теперь направлено на игру.

Внезапно в комнате нарастает напряжение. Многие ученики, даже бывалые, начинают беспокоиться. Каждый начинает обдумывать свои действия. Новая девочка в ужасе. Отправить хлопок направо или налево? С какой скоростью реагировать? Что, если она забудет хлопнуть или указать на соседа? Начиная игру, Кларк улыбается. А вот новенькая – нет. В ее глазах читается, что она вылетит первой. Так и происходит.

Вот как Кларк объясняет случившееся: «Каждый раз новенький неизбежно выбывает в самом начале. Я говорю ему или ей: „Ладно, садись. Ты проиграл. А теперь расскажи нам, почему“. И продолжаю задавать вопросы, пока все не поймут, что причиной была паника, слишком много мыслей. Вас подводит собственное сознание. Игра „в хлопки“ – аналог актерской игры. Если вы играли роль и думали об этом, вы играли неестественно. Методики, которым я обучаю, помогают отключить разум, понять, как перестать думать, пока находишься на сцене или перед камерой. Потому что, не умея отключать мысли, невозможно выглядеть искренним».

Цель в том, чтобы научить клиентов действовать спонтанно и естественно. Объясняя, Кларк использует почти те же выражения, что Гэри Клейн, когда говорит о сотрудниках скорой помощи. Если вы профессионал, вы способны положиться на подсознание и все сделать правильно. Вы не паникуете. Не реагируете слишком быстро или слишком медленно. Вы уверенно принимаете решение, основанное на опыте и знаниях. Если вы – Джон Стюарт, то подсознательно понимаете, сколько нужно подождать, прежде чем заговорить. Время перед вами растягивается само собой, и вы не думаете об этом. Вы просто знаете.

Бывалые ученики в группе Кларка уже настолько привыкли играть «в хлопки», что инстинкты у них включаются мгновенно и без сбоев. Обдумав и обсудив технику, они научились реагировать без усилий и без паники. Новые ребята поначалу стесняются, но только пока не понимают, как обуздать свои природные инстинкты. Тут требуется немного подумать, потому что инстинкт не подскажет вам, что в игре нужно хлопать и показывать пальцем. Но нужно придумать, как вплавить в себя эти новые навыки так, чтобы больше о них думать не пришлось. Вот основное отличие игры «в хлопки» от сверхбыстрых реакций: тут нужно использовать обе наши системы, и автоматическую, и сознательную, сначала систему номер два, а затем номер один.

Когда я спросил у Уокера Кларка про «перебралку», он чуть не подпрыгнул на стуле от восторга. «Джон Стюарт – вылитый телеведущий Джонни Карсон. Вы только посмотрите, какая невозмутимость. Делает он очень мало. Один многозначительный взгляд, поднятая бровь; возможно, усмешка. Если бы он был активнее или больше двигался, у него ничего бы не вышло. Он как бы говорит: „Я дам вам насладиться моментом“. И мы ему верим. Мы знаем, что он не затянет слишком надолго. Он медлит и медлит, и тут, когда мы уже готовы заскучать, припечатывает одним словом. Бах! И не то чтобы без паузы шутка нам не понравилась. Было бы все равно смешно. Но нам нравится то, как он ведет нас за собой, как нагнетает напряжение, а потом наконец шутит – в самый последний момент».

* * *

То, о чем говорит Кларк, и то, что делает Стюарт, – это актерская игра очень высокого уровня, но из нее можно извлечь урок и для повседневного общения. Мы постоянно в том или ином смысле сталкиваемся с аудиторией, будь то один человек или группа. Хотя мы обычно не думаем о границах пауз, когда разговариваем, но они есть. Некоторые лучше других умеют произносить речи, и во многом это связано с паникой и с паузами. Если пауз недостаточно, нам не хватает эмоций. Если слишком много, речь звучит скучно или наигранно. Лучшие рассказчики увлекают слушателей за собой естественно и ненатужно, используя слова и промежутки между ними.

По словам Хосе Бенки, психолога, специалиста по речи из Мичиганского университета, ораторы, которые используют частые короткие паузы, говорят более убедительно, чем те, чья речь звучит ровно[167]. Причина в том, что четыре или пять пауз в минуту – наиболее естественный темп для большинства людей. Если игнорировать эти паузы, речь будет звучать заученной, а у слушателей недостанет времени обдумать ее и отреагировать.

Лучшие ведущие и дикторы на радио (Ларри Кинг, Вин Скалли, Терри Гросс) замолкают несколько раз в минуту. Лучшие ораторы (Мартин Лютер Кинг, Рональд Рейган, Билл Клинтон) используют еще более долгие драматические паузы. Колин Ферт, который сыграл заикающегося короля Георга VI в фильме «Король говорит», завоевал наше восхищение и премию Американской киноакадемии не словами, а молчанием в паузах между этими словами.

Частично гениальные способности этих людей – результат сознательных усилий; по крайней мере, на какой-то ранней стадии в жизни они крепко усвоили, сколько можно медлить в разных ситуациях. Отчасти это могло произойти еще в детстве, отчасти – с появлением опыта и пониманием того, какая пауза подходит к какому случаю. Но как только они пришли к осознанию своего темпа, выступления перестали требовать усилий. Сначала Колину Ферту пришлось обдумать то, как нужно заикаться. А дальше он должен был делать это, не рефлексируя. Самое изумительное в исполнении Фертом этой роли – то, как естественно выглядят его попытки преодолеть панику, вырастающую из дефекта речи, которого у актера на самом деле нет.

Великие ораторы инстинктивно понимают, сколько можно говорить: как можно дольше, но ни миллисекундой дольше, чем нужно. Как советовала актриса, певица и инструктор по сценической речи Дороти Сарнофф: «Обязательно заканчивайте говорить до того, как публика закончит слушать». В какой-то момент нужно остановиться и не говорить больше ни слова. Никто не знает про это лучше моего школьного друга, эксперта в продажах. Он принципиально использует долгие паузы, чтобы убедить покупателей: произносит последнюю фразу монолога и замолкает, уверенный, что тот, кто заговорит следующим, проиграет. Как-то раз, несколько лет назад, когда друг продавал системы очистки воды, он целый час молча просидел на диване, глядя на пожилую супружескую пару. Наконец они сдались и заговорили. А потом сделали покупку.

Для эффективной коммуникации долгое молчание и короткие паузы в разговоре так же важны, как сам разговор. Количество пауз зависит от контекста. Час – это, конечно, крайность. В 1920-е, когда одним из лучших ораторов в мире считался Ивар Крюгер, печально известный «спичечный король», его слушатели порой могли вынести паузу в целую минуту. Сегодня, в эпоху телевидения, даже пять секунд – это очень много. Будь аудитория не так хорошо расположена, Джон Стюарт, возможно, подождал бы только одну-две секунды, прежде чем пошутить. В некоторых репликах он вообще паузы не делает. А в обычной жизни речь у Стюарта точно такая же, как у любого нормального человека. В дружеском разговоре он не сидит молча по четыре секунды кряду, склонив голову набок.

Мы можем и должны подражать этим мастерам пауз. Для большинства из нас это означает растягивать речь и меньше паниковать. Став преподавателем, я научился держать долгие паузы во время лекций и короткие – на семинарах, где меньше студентов. В зависимости от атмосферы в аудитории я иногда могу позволить себе задержку длиной в десять секунд или около того – после особенно драматичного пассажа. Но в наш век мгновенного удовлетворения потребностей нужно быть осторожным. Если слишком затянуть, студенты просто встанут и уйдут.

Жизнь полна возможностей для таких отсрочек. Чаще всего, особенно в состоянии стресса, мы упускаем эти возможности и полагаемся лишь на свои неподготовленные инстинкты. Нам автоматически хочется заполнить тишину словами. Но мы можем сделать выбор в пользу более эффективного управления своим темпом. Это потребует усилий и даже некоторой практики, и мы, конечно, поначалу будем смущаться и чувствовать себя неуклюжими. Но большинство сможет улучшить свои ораторские навыки, не меняя ни одного слова в речи, а просто произнося эти слова с небольшой задержкой.

В состоянии паники мы не только слишком быстро говорим. Паника обычно заставляет слишком быстро реагировать, торопиться. Подобная мгновенная реакция может быть полезна в опасной ситуации. Но в современной жизни паника может привести к деформации восприятия времени и заставить нас поспешно принять решение, о котором мы позднее пожалеем. Научившись контролировать свои панические наклонности, мы могли бы замедлить реакцию, победить животные инстинкты и, как следствие, принять более обоснованное решение. Мы могли бы даже кого-нибудь рассмешить.

8. Первые свидания и летчики-истребители

Доктор Яннис, персонаж «Мандолины капитана Корелли», так говорит о любви: «Любовь – временное помешательство, она извергается, как вулкан, а потом стихает. И когда она утихнет, приходится принимать решение[168]»[169]. Доктор, хоть он и самоучка, прав: при первой встрече с человеком внутри нас происходит множество сверхбыстрых и просто быстрых реакций. Притяжение, если оно есть, мы чувствуем сразу же. Но потом, за несколько минут или около того, больше узнаем о человеке. У нас есть время на то, чтобы подумать, поразмыслить и, возможно, изменить свое мнение.

Ирэн Лакота – один из ведущих мировых экспертов по первым свиданиям. За долгие годы работы президентом международной сети знакомств «Просто ланч» она внимательно проанализировала множество первых свиданий, начиная с последнего из собственных – групповой встречи, на которой двадцать лет назад познакомилась со своим мужем. Благодаря Лакоте «Просто ланч» вырос из мелкой конторы образца 1991 года в глобальное агентство для профессионалов, с филиалами в более чем ста городах по всему миру – от Алабамы до Сингапура.

С Лакотой я впервые встретился не за ланчем, а в «счастливый час» в модном ресторане. Я надеялся, что нам попадутся какие-нибудь парочки, и мы сможем понаблюдать за ними в естественной среде обитания. Пока она оглядывала зал, ища людей, которые могли быть на первом свидании, я спросил, почему так много умных юристов, врачей и бизнесменов готовы платить тысячи долларов «Просто ланчу», когда сайты знакомств требуют не больше полусотни долларов[170]. По словам Лакоты, одна из причин – обслуживание: на сайте вам придется искать партнеров и устраивать свидания самим, а «Просто ланч» организует все для вас.

Но в своих исследованиях Лакота вывела еще два фактора, которые имеют гораздо большее значение, чем удобство. Эти факторы и принесли ее фирме львиную долю успеха.

«Во-первых, – объяснила она, – мы не показываем фотографии. Никогда и ни за что. Наши клиенты постоянно их просят, особенно мужчины, и сердятся, когда мы отказываем: „То есть как это не покажете?!“ Но по фотографии вы ничего не поймете. Два самых важных элемента в отношениях – это „химия“ и совместимость, и фото не поможет вам почувствовать ни того, ни другого. Вам нужно ощутить запах человека, его присутствие, иначе вы не получите четкого представления о том, что действительно важно. К тому же фотографию можно подретушировать. Вживую люди выглядят совершенно иначе».

Зарегистрировавшись на сайтах знакомств, таких как Match.com, Zoosk или JDate, можно найти кучу информации о возможных партнерах. Но что поражает на этих сайтах, так это объем визуальных данных. Первое, что вы увидите на Match.com, где на свою страницу можно загрузить до двадцати шести изображений, – большая зеленая кнопка «Смотреть фотографии». Даже если целый год безвылазно провести на этом сайте, просмотреть все фото не получится. Также и пользователи сайта Zoosk с гордостью копируют фотографии из своего профиля куда только можно – в анкету, в приложение Zoosk для рабочего стола, в фейсбуковские виджеты. Раздел справки еврейского сайта знакомств JDate советует пользователям при отборе загружаемых фотографий помнить правило пяти F: Face, Full body, Fun, Friends, Family («лицо крупным планом, в полный рост; увлечения; друзья; семья»), именно в таком порядке.[171]

Лакота считает, что зацикливаться на фотографиях вредно. Ей хочется уберечь людей от поспешных выводов на основе первых впечатлений. «Мы пытаемся оградить клиентов от скоропалительных решений, которые они принимают, глядя на фотографию», – говорит она. Лакота понимает важность исследований в сфере «тонких срезов» и то, что они могут быть как полезными, так и наоборот. Когда речь идет о знакомстве с возможным партнером, один из лучших способов помочь клиентам – намеренно противостоять их склонности к «тонким срезам».

Хотя «Просто ланч» использует аналитические исследования и вопросники, Лакота избегает автоматического подхода многих сайтов знакомств, которые подбирают пару на основе теста с вариантами ответов. У интернет-знакомств, помимо дешевизны, есть ряд очевидных преимуществ, в том числе огромная база потенциальных партнеров. Данные онлайн-опроса бывают весьма полезны, если ваша основная цель – секс. (Вопрос: «Нравится ли вам вкус пива?» – лучший способ выяснить, согласен ли человек переспать на первом свидании. Ответ должен быть: «Да»)[172]. Здесь «Просто ланч» конкурировать не может, да и не пытается.

Вместо этого сотрудники «Просто ланча» проводят длинные собеседования с клиентами и потенциальными партнерами, стараются узнать их поближе, чтобы подобрать пару, – так, как сделала бы настоящая сваха: сочетая интуицию и логику. Задача Лакоты, прямо как в мюзикле «Скрипач на крыше», в том, чтобы отбросить вариант брака по расчету и основать союз на истинной любви. Сайт знакомств мог бы предложить старшей дочери Тевье, Цейтл, удобный брак с вдовцом Лазарем Вольфом. Но младшая дочь, Хава, никогда бы не встретила русского солдата Федьку в Интернете.

Второй важный фактор успеха «Просто ланча» даже более очевиден. Это действительно просто ланч. Лакота объясняет: «Мы выбрали ланч, так как исследования показывают, что первое свидание как раз укладывается в обеденный перерыв. Ужин – это слишком долго. Если вместо ланча им удобнее пойти выпить по бокалу после работы, это, думаю, тоже подходит. Но только не ужин. Никаких ужинов. Это слишком интимно, слишком сложно. И свидание за ланчем тоже затягивать не стоит, даже если все идет отлично и вам кажется, что вы влюбились. Позже у вас еще будет полно времени на все». Лакота считает, что такая отсрочка, готовность взять паузу и довериться будущему – краеугольный камень при построении отношений.

* * *

Профессор психологии в Гарварде Дэниел Гилберт написал книгу-открытие «Спотыкаясь о счастье», а в 2006 году основал Современное движение счастливых. Гилберт уже имел к тому времени множество наград за научные и преподавательские достижения, но его книга оказалась настолько захватывающей, открыла такие глубины, что перевернула представления о том, что делает нас счастливыми, и вызвала новый всплеск интереса к вечной теме.

Сегодня счастье изучают все кому ни лень, исследования ведутся повсеместно, так что легко забыть, с чего начинает Гилберт в первой главе: он называет это «Предложением». По его шутливому замечанию, это некий обряд посвящения для профессора психологии: каждый должен издать книгу, где будет доказываться, что: «Человек – единственное животное, которое…» Это – первая часть Предложения. Задача профессора – закончить его.

Как же закончил предложение Гилберт? Что, по его мнению, является главной особенностью человеческого вида, личностной характеристикой, определяющей нашу способность быть счастливым? «Человек – единственное животное, которое думает о будущем». Гилберт утверждает, что возможность думать о будущем – ключ к пониманию того, что делает нас счастливыми или несчастными. Именно это делает нас людьми. На протяжении всей книги Гилберт рассматривает концепции времени и отсрочек, нашу способность обдумывать и представлять будущие события, а также склонность путаться в воспоминаниях, строить нереалистичные планы и жить только настоящим. Легко запомнить, что Гилберт изучал счастье. Легко забыть, что для этого он сфокусировался на времени.

В этой книге мы говорим о человеке и его решениях, глядя на механизмы принятия решений через несколько различных временных призм. Памятуя об этом, я, при всем уважении, хотел бы внести небольшую поправку в предложение Дэниэла Гилберта. Вот она (мое дополнение выделено курсивом): «Человек – единственное животное, которое думает об очень далеком будущем».

Я добавляю «об очень далеком», потому что, как показывают последние исследования и как мы выяснили во введении на примере собак, многие животные способны просчитывать будущее, по крайней мере, на несколько минут вперед, пусть и не на целый день. Точные сроки варьируются в зависимости от вида животного, но два вывода на основе новых экспериментов очевидны: первый – животные могут думать о будущем и второй – люди могут полнее охватить взглядом будущее и думать о нем дольше, чем животные. Слова «очень далекое» напоминают нам, что в краткосрочной перспективе мы очень напоминаем животных и что наше относительное преимущество зависит от того, как далеко мы заглядываем в будущее. На уровне миллисекунд и секунд мы порой ведем себя не намного мудрее животных. И только когда наши мысли убегают вдаль, становится ясно, что мы – люди. Как бы я ни любил своего пса Флетча, но с ланчем у него ничего бы не вышло.

Еще в первых главах этой книги вы, возможно, поймали себя на мысли, что рефлекторные реакции человека мало отличаются от таковых у животного. Почти каждое животное, даже червь, способно бессознательно «думать» о ближайшем будущем в пределах примерно половины секунды. Животные не играют в теннис и бейсбол, но за несколько сотен миллисекунд они способны на удивительные вещи. Телепередачи о природе не зря используют замедленную съемку – только она может показать, как хищник растягивает время, обдумывая и планируя нападение. Будь то мангуст, бросающийся на кобру, или кобра, атакующая мышь, – их рефлексы напоминают реакцию профессиональных спортсменов. В плоскости миллисекунд люди не единственные животные, которые думают о будущем.

То же самое верно, пусть и в меньшей степени, для решений, которые принимаются в течение секунд или минут. Недавние исследования показали, что на этих относительно коротких дистанциях многие виды животных, в частности приматы, способны потягаться с людьми в дальновидности. Животные не могут тушить пожары, диагностировать заболевания или шутить и во многих отношениях почти всегда испытывают нечто вроде паники, которая не позволяет им заглядывать в будущее. Но ученые находят, что животные способны видеть риски и возможности на несколько секунд и даже минут вперед, особенно когда дело касается пищи или продолжения рода[173]. Шимпанзе собирают орудия, которые им сейчас не нужны, но могут вскоре понадобиться[174]. Обезьяны, крысы и голуби[175] предпочитают отсрочку немедленному кормлению, если она сулит бóльшую порцию угощения[176]. Сойки запасают еду в местах, где им, возможно, придется провести ночь и где наутро нельзя будет найти завтрак. Птицы вьют гнезда. Бобры строят плотины. И так далее. Припомните, как во введении мы обсуждали, что некоторые собаки способны ждать больше десяти минут, чтобы получить больший кусок курицы.

Ведя себя таким образом, животные все же не всегда «думают» в том смысле, в каком мы обычно понимаем это слово. Тем не менее многие животные умеют «размышлять» о будущем не хуже маленьких детей. Как показал один из экспериментов, «шимпанзе осознают существование временной оси в пределах, превышающих таковые у других испытуемых животных, и их поведение напоминает поведение детей»[177]. Малыши примерно до пяти лет не чувствуют разницы между ближайшими и отдаленными будущими событиями. Даже в детсадовском возрасте они не заглядывают слишком далеко вперед. Детский сад называется так неспроста – обучение в этот период строится на игре в настоящий момент; сад нужно возделывать здесь и сейчас, не думая о будущем. Четырехлетний ребенок, который может подождать пятнадцать минут, чтобы получить второй кусочек зефира, имеет примерно такое же представление о преимуществах терпения и самообладания, как обезьянка бонобо.[178]

Повзрослев, мы начинаем заглядывать намного дальше в будущее, чем животные. Среднестатистический взрослый тратит на мысли о будущем двенадцать процентов времени в день – примерно каждый восьмой час[179]. Мы можем представить себе события, которые произойдут спустя многие годы, что выходит далеко за пределы возможностей остальных животных. Если речь идет о периоде более длительном, чем несколько минут, ни одному животному за нами не угнаться.

Вот здесь и таится ключ к соотношению счастья и ежедневной необходимости принимать решения. Уникальным человека делает способность думать о далеком будущем. Это не значит, что мы всегда о нем думаем, но способность есть. Возможно, мы решим вести себя как животные и будем весь день напролет выполнять ряд краткосрочных, не связанных между собой задач. Возможно, мы предпочтем крепко держаться в настоящем (например, с помощью медитации и йоги) или в ближайшем будущем (думать о еде и развлечениях). Как-то состоятельный бизнесмен рассказал одному моему родственнику, что, уйдя на покой, большую часть оставшихся ему дней будет уделять боулингу, потому что в нем совершенно не надо думать.

Но мы часто выигрываем от умения смотреть в будущее, как могут делать только люди. Это касается не только повседневных задач (даже приматам не под силу спланировать поход в продуктовый магазин), но также личной жизни и отношений. Наше счастье нередко зависит от того, можем ли мы сдержать краткосрочные животные реакции и ориентироваться на будущее, если в конечном счете это в наших интересах. Иногда нам хочется поддаться животным рефлексам, но часто мы их усмиряем. Как писал Роберт Браунинг: «„Сейчас“ годится для собак! У нас есть „Вечность“».[180]

* * *

Что общего все эти поведенческие исследования животных имеют с первыми свиданиями? Ответ зависит от того, как вы относитесь к идее любви с первого взгляда. Мгновенно вспыхнувшее чувство – популярный художественный прием, окруженный ореолом романтики, но у него могут быть и катастрофические последствия. Греки рассудительно назвали страстную любовь «безумием от богов», что помнит доктор Яннис, персонаж Луи де Берньера.

Наш мозг, конечно, сохранил животные механизмы мгновенной привязанности. Как мы уже знаем, люди могут определить привлекательность лица за долю секунды. Мужчины незамедлительно отдают предпочтение женщинам с соотношением талии к бедрам 0,7. Любой, кто когда-нибудь оставался в баре до закрытия, может подтвердить, что и мужчины, и женщины быстро и мастерски (хотя, по сути, очень бестолково) принимают решения такого типа.

Научная общественность по-прежнему спорит о том, испытывают ли животные чувство романтической любви, как полагал Чарльз Дарвин[181]. Да, действительно, влюбленность у животных – или как вам угодно это назвать – длится недолго. Это реакция на основе первых впечатлений. Некоторые животные, например степные полевки (мелкие грызуны), быстро образуют моногамную пару, а потом, как правило, держатся вместе[182]. При встрече они проводят с партнером примерно столько же времени, сколько занимает свидание за ланчем, и, довольные друг другом, очень редко расстаются. Но немногие животные ведут себя так же, как степные полевки.

Одно из главных правил удачного первого свидания, по мнению Лакоты, – быть человеком, а не животным. Ну или, по крайней мере, быть полевкой, а не кроликом. За время ланча можно составить определенное впечатление. Можно попытаться представить себе, каким будет второе свидание. Можно приглядеться к другому человеку, сориентироваться по его поведению, решить, что вы о нем думаете, и, наконец, приступить к действию, а именно назначить второе свидание или не назначать.

Такая последовательность – наблюдение, ориентирование, решение и действие – рекомендуется и в той области, где правила диктуют куда более воинственное поведение, чем в делах любовных. Это сражения уже иного рода.

* * *

Военный стратег Джон Бойд, возможно, величайший летчик-истребитель в истории США. Бойд выступал за использование легких маневренных самолетов, таких, например, как F-16 «Файтинг Фолкон», потому что они так же удобны в бою, как автоматический складной нож в драке. Пилот мог дергать рычаг управления вперед-назад, заставляя противника снова и снова промахиваться, а потом начать вилять и делать резкие развороты, чтобы получить тактическое преимущество. Бойд мог переиграть противника, позволив ему нападать первым. Ему казалось, что такая тактика пилотов – хорошая метафора для военной стратегии в целом.

По мнению Бойда, в бою важна не только скорость. Он привел в пример нападение Германии на Францию в ходе блицкрига и израильский рейд на аэропорт Энтеббе. Главным фактором оказалась не скорость атаки, а удачный выбор момента. Временной принцип лег в основу разработанной Бойдом теории боя, в которой он развил идеи Сунь Цзы. Согласно этой теории, истребитель должен, во-первых, наблюдать за быстро меняющейся обстановкой; во-вторых, ориентироваться на основании этих наблюдений, оценивать ситуацию и выбирать момент, когда атака может выбить противника из колеи; в-третьих, решать, что сделать, и, наконец, в-четвертых, быстро действовать в нужный момент, когда противник окажется наиболее уязвимым. Бойд утверждал, что работать нужно «во временном цикле» противника: как только он делает ход, оцените последствия и нападайте в соответствии с ситуацией. Эти четыре этапа известны под названием «НОРД» (наблюдение – ориентация – решение – действие) или, если они повторяются в рамках цикла, «петля НОРД». Основная цель НОРД – действовать быстро, но не обязательно первым.[183]

Главные принципы системы НОРД распространяются на многие обычные человеческие действия, а именно: человек сможет принимать более обоснованные решения, если сведет к минимуму срок, который требуется на решение и действие, чтобы иметь больше времени на наблюдение и ориентирование. Как и с ударом по мячу: чем быстрее мы составим план, нарисуем график или подготовим речь, тем больше времени освободим на понимание задачи, сбор информации и анализ проблемы. Если нам требуется слишком много времени на решение или действие, то наблюдения и ориентацию приходится заканчивать раньше. А еще, действуя слишком быстро, легко промахнуться, ведь к моменту дедлайна проблема, возможно, уже будет состоять в чем-то другом или вовсе исчезнет.

Методика НОРД похожа на процессы принятия решений, которые мы уже рассмотрели в связи со сверхбыстрыми видами спорта, высокочастотным трейдингом и юмористическими выступлениями. Отбивая подачу в теннисе, профессионал наблюдает за траекторией и скоростью мяча, обрабатывает эту информацию, чтобы определить, где мяч коснется земли и куда отлетит, и, наконец, действует – размахивается ракеткой. Компьютеры UNX действовали как профессиональные фехтовальщики – позволяли конкурентам сделать выпад первыми и торговали с задержкой в несколько десятков миллисекунд. Точно так же Джон Стюарт оценивает терпение аудитории и тянет с шуткой так долго, как только может.

Достижение Бойда в том, что он очень четко описал различные этапы принятия решений именно в боевой ситуации, так что летчики-истребители могли заранее все продумать, подготовиться, овладеть навыками наблюдения, ориентировки, решения и действия, а после не сомневаться, что в разгар сражения они с легкостью, на автомате, смогут все это выполнить. Некоторые из предложений Бойда по ведению воздушного боя требуют сверхбыстрых решений, подобных тем, что делают спортсмены и компьютеры. Но в основном его стратегии основаны на более длительных периодах – на минутах, а не на миллисекундах. Во многих отношениях НОРД – это просто медленная версия тактики «увидеть – подготовиться – ударить», следуя которой, профессиональные спортсмены учатся быстрее отбивать, чтобы иметь больше времени на анализ вращения мяча и его траектории.

Выводы Бойда работают не только на войне, в спорте, юмористических шоу или торговле акциями. Суть всегда остается той же. Сначала вы собираете информацию, потом обрабатываете ее и наконец действуете. Главное различие: бейсболист собирает информацию всего за доли секунды, пока мяч мчится к нему; летчик-истребитель собирает информацию, глядя на виражи противника, гораздо дольше. Гениальность формулы Бойда в том, что не важно, рассматриваем ли мы ее с точки зрения миллисекунд или минут, делаем крупнее или мельче масштаб, – шаги всегда одни и те же.

Хотя НОРД наиболее часто используется в военной тактике, этот принцип в равной степени применим и к технике знакомств. Сражение часто разворачивается примерно теми же темпами, что и отношения. И первое свидание может показаться не менее напряженным, чем битва с F-16.

* * *

На идеальном первом свидании способность заглядывать в будущее нужна, чтобы решить, как мы относимся к человеку. Оценивая шансы парочки в ресторане (как во время нашей первой встречи), Лакота отпускает такие же замечания, что и психолог Джон Готтман, когда оценивает отношения супружеской пары: этот парень отвлекается; эта женщина наглухо закрылась. Лакота ловит эмоциональные сигналы и с той и с другой стороны, особенно отрицательные. Люди, которые только что встретились, как правило, не выказывают презрения друг другу, подобно супругам в неудачном браке. Но Лакота мастерски отслеживает маркеры поведения, которые позднее приведут к проблемам в отношениях. С помощью таких моментальных тестов она тут же выделяет сильные и слабые стороны пары.

Чтобы облегчить клиентам наблюдение и ориентировку и дать им критерий для оценки их собственных реакций, Лакота предлагает им поразмышлять о втором свидании. Ключевой вопрос: что я буду думать об этом человеке, когда свидание закончится? Лакота объясняет это так: «Мы говорим клиентам, что их единственная цель на первом свидании – понять, хотят ли они увидеть этого человека снова. Вот и все. И чтобы решить, нужно ли второе свидание, они должны подождать до конца ланча. Не делайте поспешных выводов. Единственное, что должно быть у вас в голове на первом свидании: хочу ли я назначить второе свидание? Этот вопрос должен вертеться у вас в мозгу все время, пока длится ланч, но чтобы ответить на него, вам нужно дождаться конца свидания. Будьте готовы поменять мнение в любой момент, пока ланч не закончится. А если, оглядываясь назад, поймете, что вам было комфортно, значит, вы готовы ко второму свиданию».

Требуются долгие годы обучения, чтобы овладеть мастерством Лакоты, и некоторым людям (таким, как я, например) это никогда не удастся. Но даже те, кто склонен в делах любовных к поспешным и роковым шагам, могут спасти ситуацию, если послушаются двух ее главных советов. Во-первых, не принимайте никаких решений до окончания свидания. А во-вторых, когда оно закончится, задайте себе один простой вопрос: надо ли нам снова встречаться? Этот вопрос позволяет выжать максимум из обеих систем – автоматической системы I и сознательной системы II. Мы даем себе достаточно времени для того, чтобы собрать и обработать информацию о возможном партнере, но в конечном счете слушаем собственное нутро. Дальше можно еще раз сходить вместе на ланч. А потом, возможно, поужинать. А там – кто знает?[184]

Правила знакомства от Лакоты напоминают технику НОРД военного стратега Джона Бойда. Не думайте о том, что на ланч отведено определенное время. Не торопитесь, внимательно понаблюдайте за партнером. Проявите гибкость. Сориентируйтесь в том, как вы относитесь к этому человеку, не отвлекаясь. Не реагируйте слишком быстро. Дайте ему время продемонстрировать свои сильные и слабые стороны. Наконец, когда придет время подумать о новом свидании, не нужно перебирать в уме каждую деталь прошедшей встречи. Будьте решительны. Если вы дали себе достаточно времени, необходимости гадать не будет. Просто действуйте: либо пригласите партнера на второе свидание, либо как можно мягче завершите знакомство.

9. Этикет поедания слов

Утром 8 октября 1997 года – тогда рейтинги президента Клинтона приблизились к рекордным отметкам – сенатору от республиканцев Фреду Томпсону попала в руки, как он думал, неопровержимая улика. Его сотрудники обнаружили июньские записи, из которых следовало, что двое спонсоров Клинтона явились в Белый дом в сопровождении тогдашнего советника профсоюза водителей грузовиков для личной встречи с президентом. Советник уже признал себя виновным в организации незаконного обмена политическими взносами. Преступление было построено по нехитрой откатной схеме: профсоюз давал деньги Национальному комитету Демократической партии, а тот обещал выдать аналогичную сумму на кампанию президента профсоюза Рона Кэри. Обнаруженные записи позволили Томпсону высказать предположение, что Клинтон участвовал в сговоре.

Изначально эта история напоминала бомбу из собственного прошлого Томпсона.

Будучи юридическим советником республиканцев в комитете Сената по Уотергейтскому делу, он стал одной из ключевых фигур в разыгравшемся на глазах у всей страны скандале, который положил конец президентству Ричарда Никсона. Он одним из первых узнал, что Никсон вел прослушку и запись разговоров в Белом доме, и 16 июля 1973 года потряс общественность, спросив бывшего помощника Никсона: «Знали ли вы о существовании подслушивающих устройств в Овальном кабинете президента?» Этот вопрос вызвал лавину событий – повестку в суд от государственного обвинителя по особо важным преступлениям Арчибальда Кокса, попытки Никсона уволить Кокса и всех его соратников, которые позже прозвали «субботней резней», и ультиматум Верховного суда об опубликовании записей, что в конечном итоге заставило Никсона уйти в отставку.

Могли ли записи этой встречи стать новым Уотергейтом – на этот раз для Клинтона? Томпсон увидел возможность и вцепился в нее. Тем утром на открытии собрания Сената, посвященного обсуждению финансовых злоупотреблений на выборах, он высказал предположение об участии Клинтона в махинациях профсоюза, отметив, что «встреча с президентом произошла всего за четыре дня до той даты, когда, согласно обвинительному заключению, профсоюз постановил направить 236 тысяч долларов отделениям Демократической партии в различных штатах в соответствии с откатной схемой»[185]. Томпсон подчеркнул, что это была частная встреча, подразумевая, что стороны обсудили незаконную сделку за закрытыми дверями.

Однако на этот раз Томпсон отреагировал слишком быстро – след оказался ложным. Не прошло и часа, как адвокат комитета Сената, который вел заседание, опроверг Томпсона. Он раздобыл документы, свидетельствующие о том, что упомянутая Томпсоном «частная встреча» на самом деле была обедом, в котором участвовало еще с полдюжины других людей. Документы разъясняли, что именно обсуждали за обедом, и там не было ничего, что позволило бы предположить вовлеченность Клинтона в незаконные махинации со взносами. По словам адвоката, со стороны Томпсона было «непорядочно» заявлять обратное.

Томпсон ошибся, и теперь столкнулся с дилеммой. Ему необходимо было извиниться. Но стоило ли делать это сразу, во время заседания? Или позже? Если позже, то когда? Он знал о любимой фразе Олбена У. Баркли, вице-президента при Гарри Трумэне. Тот говорил об извинениях в политике так: «Если вам придется съесть собственные слова, ешьте, пока они горячие». Многие люди, как и Баркли, считают, что, допустив ошибку, нужно выражать сожаление немедленно, как только появится возможность. Не откладывая, продемонстрировать раскаяние, минимизировать ущерб и жить дальше.

Но Томпсон не извинился сразу. Заседание продолжилось; в течение нескольких часов появились новые доказательства, подкрепляющие алиби президента. Чиновники Белого дома подтвердили, что встреча была публичной. Присутствовавшие на обеде засвидетельствовали, что политические взносы никто не обсуждал. Демократы взъелись на Томпсона за голословные обвинения в адрес Клинтона.

Когда заседание закончилось, Томпсон посовещался с помощниками и наконец тем же вечером, через несколько часов после своего проступка, выступил с заявлением. Он извинился за то, что «оставил неверное впечатление», признал: «Мне следовало потратить больше времени на изучение подробностей ситуации, прежде чем выступать со своим предположением».

Томпсон из тех людей, кто тщательно подбирает слова, и, как я знаю из личного опыта, он не боится поправиться сразу же, даже во время прямой трансляции заседания Сената[186]. Он получил научную степень по философии и политологии, а также степень доктора права в Университете Вандербильта. Был успешным юристом и лоббистом[187]. Ему приписывают авторство знаменитого вопроса, который его наставник, Говард Бейкер, задал во время слушания Уотергейтского дела: что знал президент и когда он это узнал?[188]

Так что стоит внимательно рассмотреть сказанное Томпсоном, когда он, наконец, извинился за свою оплошность. С тягучим южным акцентом, который он прославил, сыграв несколько ролей в телесериалах, сенатор заключил свою речь афоризмом, не точно цитируя Баркли. Он сказал: «Если вам приходится съесть свои слова или хотя бы надкусить, лучше есть их теплыми»[189]. У Баркли было «горячими». Однако Томпсон сказал: «теплыми».

Томпсон хорошо понимал, в какой момент нужно принести извинения. Он знал, что извиняться сразу, в пылу дискуссии, не стоит, потому что торопливое раскаяние показалось бы бездумным и только подтвердило бы импульсивность и поспешность его утреннего обвинения. Ему нужно было, чтобы объяснение его неправоты получило огласку, чтобы вся информация успела оказаться в открытом доступе и чтобы было понятно, что он проанализировал факты. Томпсон отложил обращение на несколько часов, а когда наконец извинился, перекроил слова Баркли, чтобы объяснить свою задержку. Он не хотел откладывать извинения слишком надолго, но и слишком рано выступать тоже не собирался. Вместо этого Томпсон использовал тактику из сказки про трех медведей – дождался, когда реакция на его ошибку будет не слишком горячей, но и не остынет вовсе, а будет как раз такой, как нужно.

Когда лучше всего приносить извинения? Вопрос этот, как и многие решения, которые мы рассматриваем в этой книге, не так прост, как кажется на первый взгляд; есть у них и другие общие особенности. Если вы случайно облили кого-то или наступили незнакомому человеку на ногу, немедленно извиниться – логичный и уместный ход. Если проступок непреднамеренный или не направлен против кого-то лично, то, прождав слишком долго (даже больше нескольких секунд), вы рискуете показаться неискренним в своем раскаянии. Тут следует положиться на реакцию первой, автоматической, системы: вам не требуется ни наблюдать, ни ориентироваться, ни раздумывать. В такой ситуации извиняться нужно сразу.

В иных же обстоятельствах поспешное извинение может оказаться менее действенным или даже лицемерным; за ним даже может скрываться паника. Для сенатора Томпсона важно было извиниться с задержкой, включив сознательную систему номер два. Когда проступок является преднамеренным и задевает конкретного человека, каким и было обвинение, выдвинутое Томпсоном президенту, некоторая отсрочка делает извинение более искренним. Если помедлить, прежде чем извиняться (мы рассматриваем теперь большие периоды промедления, измеряющиеся часами или даже днями), вы покажете, что подумали о чувствах пострадавшего, что было бы невозможно, если бы вы принесли извинения тотчас же. В ожидании мы можем использовать методику НОРД Джона Бойда: успеть понаблюдать и сориентироваться по поведению оскорбленного нами человека. Отсрочка решения извиниться часто несет нам те же возможности и риски, которые мы рассматривали в контексте других решений[190].

В своей книге On Apology («Об извинениях») преподаватель психиатрии Аарон Лазаре рассказывает, что чаще всего, впервые услышав вопрос, когда лучше извиняться, студенты отвечают: немедленно. В конце концов, именно этому нас учат в детстве. Но после обсуждения они замечают, что у поспешных извинений есть недостатки. По словам Лазаре, большинство студентов приходит к выводу, что «выбор правильного момента является важным и сложным компонентом успешного извинения»[191]. Они уясняют, что первое решение, которое необходимо принять, когда вина доказана, это не «просить прощения или нет», а «когда именно просить прощения».

Тема, которая помогает студентам осознать важность правильного момента, – это не случайные пятна от кофе на пиджаке или отдавленные ноги, а неверность в отношениях.

Как-то раз на семинаре, обсуждая с другими студентами момент извинения, один из них признался, что изменял своей девушке и что она об этом узнала. Он объяснил, что пронеслось в его голове, когда она вызвала его на разговор: «Я сразу же сказал ей, что нам нужно об этом поговорить, но в тот момент прощения не попросил»[192]. Поначалу его однокашники возмутились. Такое поведение показалось им проявлением наглости и холодного расчета. Разве не лучше было извиниться сразу?

Есть две веские причины для того, чтобы подождать. Во-первых, слишком быстрое извинение не даст пострадавшему выразить свои чувства, особенно если речь идет о серьезной личной обиде. При такой поспешности у жертвы не будет времени на естественную реакцию, на то, чтобы представить, что было на уме у обидчика, и выговориться. Если вас толкнул незнакомец, нужна всего доля секунды, чтобы понять, что это было сделано случайно. Но если супруг признается вам в измене, вам требуется некоторое время, чтобы осмыслить произошедшее и дать выход эмоциям. Отсрочка позволяет обиженным использовать свою сознательную систему и, что самое важное, свой голос.

Вторая причина медлить – в том, что за дополнительное время проступок обрастает дополнительной информацией. Жертва обмана может больше узнать о том, кто, что, почему, где и когда. Был ли это единичный случай или длительные отношения? Когда это началось? Из-за чего произошло? Дополнительная информация помогает увидеть контекст извинения и объясняет не только сам факт измены, но и ее причины. Таким образом, более поздний разговор может быть более основательным и полным и, соответственно, принести больше удовлетворения. Время дает жертве шанс понять.

Раскаяться в измене необходимо. По данным Общего социального опроса, каждый год около десяти процентов супругов признаются, что изменяют. Среди неженатых пар эти цифры еще выше. Многих из тех, кто читает сейчас эту книгу, поймают на лжи, и им придется просить прощения. Конечно, само собой разумеется, что изменять – это ужасно. Но если все же измените и вас поймают, извиниться вы должны как можно более действенно.

* * *

В 2005 году Синтия Макферсон Франц и Кортни Беннигсон опубликовали первую официальную научную работу о роли времени в процессе принесения извинений[193]. Их гипотеза состояла в том, что жертвы испытывают более глубокое удовлетворение, когда извинения приносятся с задержкой, потому что дополнительное время дает им возможность высказаться и почувствовать, что их услышали и поняли. Франц и Беннигсон испытали эту теорию, проведя исследования среди студентов своих альма-матер – Амхерст-колледжа и Уильямс-колледжа соответственно.

В первом исследовании студентам требовалось рассказать о каком-нибудь пережитом конфликте. Сначала нужно было выстроить порядок событий (включая извинение). Потом оценить, насколько удачно, по их мнению, разрешился конфликт, чувствуют ли они до сих пор гнев, полностью ли простили обидчика. Они также оценивали, насколько, как им кажется, их чувства были услышаны и приняты к сведению. Студенты не знали, что предметом исследования была роль времени в извинениях.

Итоги эксперимента не оставляют сомнений: «Время отсрочки оказалось прямо пропорционально удовлетворению результатом; участники были больше довольны разрешением тех конфликтов, в которых прощения просили позже»[194]. Статистика показала, что дополнительное время позволяло жертве почувствовать себя услышанной. Чем больше его понадобилось, тем больше было возможностей для дискуссии и понимания.

Во втором исследовании студенты оценивали свою эмоциональную реакцию на гипотетическую ситуацию, в которой они договорились встретиться с другом, но друг не появился, а вместо этого провел вечер с кем-то другим. Затем студентам в случайном порядке раздали три альтернативных описания телефонного разговора с этим другом на следующий день. В первом друг извинился в начале беседы. Во втором – в конце. В третьем – не извинился вообще. После этого студентов попросили вновь оценить свою реакцию.

Самые негативные чувства, что неудивительно, оставил третий вариант. В любом случае извиниться лучше, чем не извиниться. Но, как и в первом исследовании, более благоприятный отклик вызвало отложенное извинение: «В случае позднего извинения эмоциональная реакция оказалась значительно лучше, чем в случае раннего извинения»[195]. Более того, статистически значимое улучшение реакции произошло только в случае позднего извинения, поскольку оно дало возможность обсудить причины произошедшего[196]. В общем и целом, оба опроса показывают, что отношение между временем извинения и его эффективностью следует по кривой нормального распределения: сначала эффективность низка, затем она поднимается, достигает пика и в конечном итоге снижается.

Во время обсуждения на семинаре студент Лазаре объяснил, что не извинился сразу, потому что «нужно было дать ей время выплеснуть гнев. Несколько дней спустя я попросил прощения, и все пришло в норму»[197]. Возможно, этим отношениям не следовало «приходить в норму». Но если бы он не извинился вовсе или извинился сразу же, они могли бы окончиться сразу же.

Выбор правильного момента больше искусство, чем наука. Нет формулы, которая позволила бы высчитать точное время, когда следует извиниться. И все же у нас есть средства которые помогут нам в выборе подходящей паузы. Прежде чем извиниться, можно понаблюдать и обработать информацию. Аарон Лазаре целиком посвящает две главы своей книги и значительную часть более поздних работ вопросам выбора времени и отсрочки. Он считает, что действенное извинение обычно включает четыре этапа:

1. Признайте, что вы это сделали.

2. Объясните, что произошло.

3. Выразите раскаяние.

4. Возместите ущерб, насколько сможете.[198]

У этого перечня две важные функции. Во-первых, он определяет важные элементы извинения, перечисляет их по порядку. Во-вторых, подсказывает нам, что перед каждым этапом стоит сделать паузу, чтобы ненароком не скомкать покаянную речь. Студент Лазаре признал, что изменил подруге. Потом помедлил минуту, прежде чем объяснить, что случилось. Затем снова сделал перерыв, теперь уже на несколько дней. Наконец он извинился. И после этого потратил еще больше времени – возможно, годы – на последний пункт: залечивание раны.

* * *

Не так-то легко выполнить все эти указания, кроме того, они не гарантируют успеха. Обидные действия или слова этим не исправить. Но, как продемонстрировали некоторые общественные деятели, правильная стратегия извинения может удержать неприятную ситуацию от дальнейшего ухудшения.

3 июня 2011 года комик Трейси Морган, выступая в ночном клубе в Нэшвилле, отпустил несколько неуместных шуток о геях; сказал даже по какому-то поводу, что зарезал бы своего сына, если бы тот оказался геем. Когда разнеслась молва об этих его словах, стало очевидно, что Моргану придется извиниться. Так он и поступил – шаг за шагом.

Во-первых, дав публике несколько дней, чтобы отреагировать на его высказывания, Морган признал, что в выступлении своем «зашел слишком далеко». Затем добавил, что его выходка «не была забавной ни в каком контексте». Он послал в несколько организаций, борющихся за права людей нетрадиционной сексуальной ориентации, обращения, в которых извинялся за свой выбор слов. Эти действия покрывают первые три пункта из списка: признание, объяснение, раскаяние.

После, по прошествии еще нескольких дней, Морган встретился с бездомными ЛГБТ-подростками в Центре Али Форни в Нью-Йорке. Он поговорил с женщиной, которая недавно потеряла сына – он был убит на почве ненависти. Потом вернулся в Нэшвилл, чтобы лично извиниться перед руководителями Альянса геев и лесбиянок против диффамации[199] (ГЛААД), и снялся в социальном рекламном ролике организации[200]. Он повторял второй и третий пункты снова и снова, как летчик-истребитель повторяет круг за кругом бойдовский цикл НОРД.

Извинения Моргана не убедили ни его подругу, начальницу и коллегу по телесериалу «Студия 30» Тину Фей, ни Боба Гринблатта, начальника отдела развлекательных программ на NBC, где и выходит в эфир «Студия 30». Оба они критиковали Моргана уже после того, как были принесены извинения, и как-то даже заявили, что никогда больше не смогут относиться к нему, как раньше (хотя позднее поменяли мнение). Но публика приняла извинения Моргана. Люди хотели признания, объяснения, раскаяния и искупления вины именно в таком порядке, и именно это он им дал. Произнося слова извинения, он напомнил зрителям, что его многочисленные предыдущие гей-пародии был смешны, проницательны и полны чистой иронии, но никак не ненависти. Любой, кто смотрит шоу Saturday Night Live, никогда бы не подумал всерьез, что Моргану пришлось бы глотать «гомосил» пачками, чтобы смириться с тем, что его сыну нравится готовить крем-брюле[201]. К концу июня Морган снова был на сцене и даже шутил на эту тему: «Блин, мне уже сорок два года – и вдруг я стал гомофобом? Мой отец был солистом группы Village People… Он прямо при мне писал эту их песню, мой папа. Индеец был моим крестным отцом»[202]. Решение Моргана уделить извинению время и силы с лихвой окупилось.

А теперь рассмотрим неудачные извинения Мела Гибсона после ареста за вождение в нетрезвом виде поздним вечером летом 2006 года в Малибу, когда он выдал сдобренную ругательствами антисемитскую тираду, понося «чертовых евреев» и заявляя, что «на евреях лежит ответственность за все войны в мире». Новость об этом вызвала бурную реакцию. Справедливо или нет, многие и раньше подозревали Гибсона в антисемитизме из-за того, как избирательно были использованы тексты Евангелия в фильме «Страсти Христовы», в котором он двумя годами ранее выступил режиссером, продюсером и одним из сценаристов.

Учитывая, сколь силен был общественный гнев, Гибсону стоило тщательно спланировать каждый шаг извинения и дать публике время выпустить пар. Хотя средства массовой информации требовали немедленного заявления, ему необходимо было дождаться, когда общественность выскажет все, что накипело, сколько бы это ни потребовало времени, а затем признать свои ошибки.

Вместо этого Гибсон извинился незамедлительно, и вышла настоящая катастрофа. На следующий день после ареста он повел себя как бизнесмен, невозмутимо отвечающий на жалобу по поводу его компании. Его пиарщик распространил пресс-релиз, полный расплывчатых формулировок, с извинением, но без прямого упоминания об антисемитских высказываниях Гибсона. Отсутствие ясности в пресс-релизе породило новую бурную волну протеста. На YouTube появился пародийный мультфильм, в котором переиначили слова Гибсона: «Мне очень, очень жаль, что у вас большие носы. Мне очень жаль, что вы такие жадные. Но больше всего мне жаль, что вы такие грязные, подлые манипуляторы. Всегда ваш, главный фанат грязных евреев, Мел Гибсон».

Первый пресс-релиз Гибсона столь единодушно признали неудачным, что ему пришлось выпустить второй, который оказался немногим лучше. Когда обе попытки повлиять на общественное мнение провалились, он дал интервью Дайан Сойер с канала ABC News, в котором попробовал все объяснить. Как только это интервью вышло в эфир, его принялись жестоко высмеивать в Интернете. Извинение Гибсона стало классическим примером того, как не надо делать. Ему следовало потратить больше времени на поиск слов для полного признания и объяснения, и нельзя было двигаться дальше, пока общественность не согласилась бы принять его покаянную речь.

Ошибка Гибсона была в том, что он неверно определил максимальную длину отсрочки – сколько можно было протянуть перед тем, как признать вину и объяснить, что случилось. Это, конечно, противоречит здравому смыслу, но нам всегда хочется оттягивать процесс извинения до тех пор, пока нас не будут готовы услышать. В этом извинения похожи на последнюю строчку анекдота, вот только в них, конечно, нет ничего смешного.

Можно было бы предположить, что политики все это знают – как сенатор Томпсон, например. Что они научены горьким опытом множества предшественников, которые тоже делали ошибки и приносили извинения. Можно было бы предположить, вот только все не так.

* * *

27 мая 2011 года нью-йоркский конгрессмен Энтони Вайнер послал 21-летней девушке, которая была подписана на него в социальной сети «Твиттер», ссылку на фотографию: крупным планом эрегированный пенис, скрытый под серыми трусами. Изображение было быстро удалено, но недостаточно быстро. Сочувствующий консерваторам блогер Эндрю Брейтбарт достал копию и на следующий день опубликовал ее на своем сайте.

Четыре дня спустя Вайнер дал серию интервью о фото. Он отрицал, что сам отправил его. Предположил, что кто-то взломал его «Твиттер», что фото могло быть изменено с помощью графического редактора. Использовав загадочное двойное отрицание, заявил, что не может сказать «с уверенностью», что это не он. Заявления Вайнера во всех этих интервью стали отличной добычей для телекомментаторов, новостных программ и блогеров, которые с готовностью набросились на историю. Позже, 6 июня, Вайнер созвал пресс-конференцию и со слезами на глазах признался, что солгал, и извинился. Впоследствии, когда всплыли новые фотографии, Вайнер провел еще одну пресс-конференцию, снова извинился и ушел в отставку.

Стратегия Вайнера была полным провалом. Во-первых, потому, что он начал с отрицания своей вины, во-вторых, потому, что его извинения были неполными. И, в-третьих, потому, что ко времени признания он был уже совершенно не в себе и не контролировал происходящее. Он стал посмешищем всей нации. Вместо того чтобы наблюдать, размышлять и действовать, он попытался уклониться, потом дрогнул и свалился в тартарары.

Нет научно обоснованных предписаний, когда политикам извиняться за сексуальные злоупотребления. Сроки зависят от тяжести преступления, доказательств и репутации политического деятеля. И все же подобных случаев было уже столько, что из них можно составить что-то вроде руководства «Политики, непристойное поведение и извинения». Удачные извинения, как правило, следуют схеме наблюдение – размышление – действие. А неудачные – нет.

Многие общественные фигуры, которые обвинялись в преступлениях сексуального характера, плохо планировали свои действия; среди прочих – Джон Энсин, Ньют Гингрич, Гэри Харт и Марк Сэнфорд. В 2008 году сенатор Джон Эдвардс признался, что у него был роман на стороне, но отрицал существование внебрачной дочери; два года спустя, перед самым выходом книги, в которой рассказывались подробности дела, он признался в отцовстве. Сенатор Ларри Крейг, домогавшийся полицейского под прикрытием в мужском туалете аэропорта, отказался принести извинения, позже объявил, что планирует уйти в отставку, а затем передумал и до конца срока в Сенате был окружен позором и пересудами.

Некоторые политики действовали успешнее. Конгрессмен Крис Ли, отославший в сети «Крейглист» свою фотографию в полуголом виде женщине-транссексуалу, рассмотрел и проанализировал доказательства, а затем извинился и ушел в отставку на следующий день после того, как новость распространилась. Сейчас он успешный бизнесмен. Когда газета «Нью-Йорк Таймс» сообщила, что губернатор Нью-Йорка Элиот Спитцер оказывал покровительство vip-клубу «Императоры», тайно промышлявшему проституцией, Спитцер дал средствам массовой информации и общественности два дня на реакцию, потом быстро извинился и подал в отставку. Всего через несколько месяцев он вновь объявился на сцене – в качестве комментатора и консультанта. Губернатор Арнольд Шварценеггер скрывал отцовство так ловко, как только возможно для политического деятеля. Он дождался окончания губернаторского срока и лишь потом подтвердил слухи, что у него есть ребенок от прислуги. Все случилось 14 лет назад, когда он был женат на Марии Шрайвер.

Запоздалое извинение президента Билла Клинтона по поводу стажерки из Белого дома Моники Левински заслуживает отдельного обсуждения. Погрозив пальцем в камеру и отвергнув обвинения в сексуальных отношениях с «этой женщиной, мисс Левински», Клинтон протянул восемь месяцев – пока его не заставили давать показания перед присяжными, – а потом быстро отработал все четыре пункта из приведенного выше контрольного списка. Неизвестно, как тщательно Клинтон наблюдал и анализировал ситуацию эти восемь месяцев, и мнения о том, насколько он преуспел, расходятся. Большинство уже и так понимало, что у него была связь с этой женщиной, особенно после того, как Левински убедительно доказала, что занималась с ним оральным сексом девять раз. Но он пережил скандал.

Из всех этих политических mea culpa[203] извинение Энтони Вайнера было самым неудачным. Трудно себе представить, чтобы его снова приняли всерьез как общественного деятеля. Даже коллеги и сторонники Вайнера пришли к выводу, что, независимо от оценки его поступка, доверять ему более невозможно. И тем не менее неужели Вайнер действительно провинился сильнее, чем остальные в нашем списке? Он ведь даже не видел никогда этих шести женщин, которые получили от него сообщения. От него никто не забеременел. Роковая ошибка Вайнера была в том, что он опозорился, появившись перед общественностью в трусах, а потом вконец испортил все провальными извинениями. Он отреагировал слишком рано, а покаялся слишком поздно.

Политики, с их несокрушимым эго, могли бы служить отрицательным примером в учебнике по извинениям, и это неудивительно. Как заметил однажды Оливер Уэнделл Холмс[204], извинение – это всего лишь самолюбование наизнанку.

* * *

Попросить прощения поздно – это лучше, чем никогда, но запоздалые извинения, как правило, теряют свою эффективность. Например, извинения министра обороны Роберта Макнамары за ошибки, которые он и другие допустили в оценке ситуации во Вьетнаме, получили бы больший отклик, если бы прозвучали лет на десять-двадцать раньше. Пусть Мухаммед Али и извинился перед Джорджем Фрейзером за то, что назвал его «дядей Томом» и «гориллой», но едва ли эти извинения что-то значат через тридцать лет после их легендарных боев, и когда в 2011 году Фрейзер умер, общественность снова всколыхнулась, осуждая Али.

Искусство извинения основывается на умении откладывать. Для большинства из нас урок состоит в том, чтобы в следующий раз, когда мы обидим близкого друга или члена семьи, ляпнем лишнее на работе, попытаться представить себе, как обиженный может отреагировать на извинения завтра, а не сегодня, или через пару часов, а не прямо сейчас. Если отсрочка даст другу, родственнику или коллеге возможность выразить себя, высказать обиду и подготовиться к тому, чтобы нас услышать, полезней будет извиниться не сразу, а позднее.

Если проступок достаточно серьезен, нам, вероятно, придется извиниться несколько раз, что сделает выбор момента еще более сложной задачей. Придется ориентироваться на реакцию жертвы и наблюдать за ее состоянием после каждого извинения; только тогда мы сможем решить, сколько ждать, прежде чем предпринять еще одну попытку. Новые и новые отсрочки в динамическом процессе извинений напоминают петлю НОРД в воздушном сражении.

Так или иначе, в большинстве ситуаций следовало бы минутку подумать о том, когда лучше извиниться, а не делать это немедленно. Согласитесь, что были неправы, а потом – слушайте. Остановитесь и подумайте, как и когда сделать следующий шаг и объяснить, что произошло. Не торопитесь. А потом, в последний возможный момент, скажите, что сожалеете, и постарайтесь загладить обиду. Как выразился Фред Томпсон, ешьте свои слова не горячими и не холодными, а теплыми.

10. Наконец о прокрастинации

В какой момент откладывание дел, которые нам неприятны (например извинений), превращается в прокрастинацию? Когда Фред Томпсон выжидает несколько часов перед тем, как признать, что ошибся, обвинив президента Клинтона в махинациях, – это хорошая стратегия. Но если бы он откладывал извинения день за днем, это выросло бы в проблему. Имеет смысл подождать до конца ланча, чтобы решить, хотите ли вы второго свидания. Но что, если прошел месяц, а вы до сих пор откладываете решение? Где грань, после которой полезная отсрочка становится вредной?

Экономист Джордж Акерлоф, окончив магистратуру, решил пожить год в Индии; там его посетил хороший друг и коллега Джозеф Стиглиц. (Это было десятки лет назад, еще до того, как оба они получили Нобелевскую премию[205].) Стиглиц за время поездки накупил много сувениров и одежды. На обратном пути при регистрации таможенник сказал ему, что у него слишком много вещей и что-то придется оставить, так что Стиглиц уложил часть диковинок и одежды в картонную коробку и попросил Акерлофа отправить ее почтой в США, а потом спокойно полетел домой. Ни один из них не думал, что эта коробка станет краеугольным камнем одной из самых важных теорий поведенческой экономики.

Акерлоф – человек очаровательный и очень мягкий, при этом он дотошный и целеустремленный ученый, автор десятков замечательных статей и нескольких книг. Не так давно я спросил его, прокрастинирует ли он сам, и он ответил: «Нет, никогда. Совсем наоборот. Важные дела я делаю не откладывая». Но когда я упомянул эпизод со Стиглицем, он смутился, а потом спросил: «Ну а что еще поделать, когда вам надо отправить по почте коробку из Индии?»

* * *

Наше общество одержимо производительностью и эффективностью, и мы презираем прокрастинацию. Американские первопоселенцы привезли с собой наказ графа Честерфилда: «Нет праздности, нет лени, нет прокрастинации: никогда не откладывайте на завтра то, что можно сделать сегодня»[206]. Они читали проповедь Джонатана Эдвардса под названием «Прокрастинация, или Грешно и безрассудно зависеть от будущего». Они строили свою жизнь согласно пуританской трудовой этике, которая была довольно сурова, но стала одной из основ американской культуры. Со временем наставления Честерфилда и Эдвардса просочились в повседневную жизнь вместе с цитатами из Библии, которыми Эдвардс украшал свою речь; прежде всего это касается заповеди из книги Притчей, 27:1: «Не хвались завтрашним днем, потому что не знаешь, что родит тот день».

Затем, начиная с 1970-х годов, антипрокрастинация под лозунгом «сделай сейчас же» превратилась в индустрию.

Менеджеры последовали совету Питера Друкера[207]: «Первым делом – важное, остальное – никогда»[208]. Джейн Бурка и Ленора Юэн написали бестселлер о том, как избегать прокрастинации; и на их семинарах яблоку было негде упасть[209]. Гуру самопомощи Стивен Кови рассказывал нам, что «высокоэффективные» люди делают «главные дела в первую очередь»[210]. Дэвид Аллен[211] учил «приводить дела в порядок».[212]

Со временем прокрастинация повисла на нашей совести ужасным грузом, и все же мы стали лениться еще больше. Процент людей, которые говорят, что прокрастинируют «часто», с 1978 года вырос в шесть раз[213]. Студенты признаются, что проводят за этим занятием более трети своего времени[214]. По данным некоторых исследований, почти каждый пятый взрослый хронически отлынивает от дел[215]. Эта тема не выходит у нас из головы. Америка в самом деле стала «прокрасти-нацией».[216]

Но так было не всегда. В Древнем Египте и Риме считалось, что медлить – это полезно и мудро. По пальцам можно сосчитать древних авторов, которые увещевали народ не затягивать. Среди них Цицерон и Фукидид. До середины XVIII века осуждение прокрастинации было явлением редким.[217]

Многие знаменитые деятели были заядлыми прокрастинаторами – взять хотя бы святого Августина, Леонардо да Винчи, Дюка Эллингтона, Агату Кристи, Джона Хьюстона[218] или Билла Клинтона. Как и многие мои коллеги и друзья, я порой прокрастинирую, и меня всегда раздражало, что это считается зазорным. Если у меня и случаются (не так уж часто) порывы творческого вдохновения, то именно потому, что я откладываю, а не потому, что близится дедлайн. Последние исследования показывают, что я не одинок. Обнаружено, что, хотя для некоторых людей прокрастинация чревата проблемами, иные могут откладывать дела и все же продуктивно работать без стресса, трудностей или понижения самооценки.[219]

Когда в «Уолл-стрит джорнэл» написали про «поклонников прокрастинации», несколько психологов, занимающихся этой темой, отреагировали очень бурно. Их разъярила фраза успешного предпринимателя Пола Кедроски о том, что он «топчется вокруг темы, как собака, которая устраивается спать». Джозеф Феррари, преподаватель психологии в Университете Де Поля, строго заметил: «В нашей культуре прокрастинацию ошибочно принимают за норму. Хуже того, ее не принимают всерьез». Джейн Бурка, психолог и автор книг по этой теме, поддержала Феррари, заявив, что прокрастинируют люди, которые боятся неудачи, успеха или подчиненного состояния: «Это способ защитить себя от внешней оценки своих истинных способностей». Но Кедроски, судя по всему, эта критика озадачила. Он в ответ сослался на «навязчивое подозрение, что многое из того, что меня просят сделать, на самом деле мне делать вовсе не нужно».[220]

Ученые, интересующиеся прокрастинацией, делятся на лагеря, и общего между ними примерно столько же, сколько у разных народностей на территории Афганистана. Многие психологи согласны с выдающимся современным ученым Пирсом Стилом, который сказал, что прокрастинация – это «иррациональная» задержка; другими словами, мы прокрастинируем, даже зная, что действуем не в собственных интересах[221]. Среди них, однако, нет единодушия в вопросе о причинах такого иррационального поведения. Может быть, всему виной мрачные мысли, негативное поведение, личностные черты? Порывы? Бессознательный страх смерти? Протест против конечности существования? Кто-то говорит, что причина – в чрезмерно снисходительном воспитании, иные утверждают, что в чрезмерно требовательном.[222]

Другая группа психологов дает прокрастинации более мягкую характеристику (в зависимости от количества энергии, которое на нее расходуется)[223]. Так называемая «активная» прокрастинация полезна – это просто сознательная отсрочка, приостановление проектов, которые в самом деле не требуют немедленных действий. И наоборот, «пассивная» прокрастинация вредна – она является своеобразным эквивалентом лени. Таким образом, эти ученые утверждают, что прокрастинация может быть хорошей или плохой – смотря сколько усилий мы на нее тратим.

Экономисты смотрят на прокрастинацию под несколько иным углом. Одна группа ученых наблюдает повсеместность этого явления и задается вопросом – повторяя стандартный для классической экономики ход мысли, – как что-то может быть иррациональным, когда оно настолько распространено? Зачем люди прокрастинируют, если это никоим образом не приносит им пользы? Каролин Фишер, специалист в сфере государственных финансов и природных ресурсов, разработала хитрую математическую модель, чтобы показать, как прокрастинация может приносить выгоду.[224]

Второе направление экономики, у истоков которого стоит Джордж Акерлоф[225], заложило основу для теории Пирса Стила и десятков других видных экономистов и психологов, считающих, что прокрастинация тесно связана с нетерпением. Эта тема стала в экономике предметом активного изучения, но если спросить о ней трех разных экономистов, то можно услышать сразу пять разных мнений.

Историки также делятся на лагеря с диаметрально противоположными взглядами. Одна группа приводит доказательства того, что прокрастинация существовала с древних времен, и видит в ней феномен, глубоко укорененный в человеческой природе. Еще святой Августин молил: «Господи, надели меня целомудрием, но только не сегодня!» Другая группа считает прокрастинацию относительно недавним явлением, обусловленным новыми технологиями, урбанизацией и соблазнами современной жизни.[226]

Нейробиологи также изучают эту тему: недавние МРТ-исследования помогли ученым выяснить, как тяга к прокрастинации связана с различными областями мозга. На эти пестрые сканы теперь ссылаются все другие дисциплины – что ж, они выглядят куда круче, чем любые находки психологов, экономистов или историков. Пышным цветом цветут пограничные области науки, в том числе нейроэкономика и нейрофинансы, каждая из которых указывает на части мозга, которые, возможно, являются источником иррациональной прокрастинации.[227]

Почти все согласны в одном: практически каждый человек, по крайней мере, иногда, чувствует желание отложить дело на потом. И в каждой позиции есть доля истины[228]. Удивительный скепсис Пола Кедроски по поводу действий, которых от него ожидают, характерен для творческих, неординарных мыслителей. Психологи Джозеф Феррари, Джейн Бурка и Пирс Стил помогают хроническим прокрастинаторам, которые мучаются от парализующего стресса и низкой самооценки. Кроме того, различные точки зрения экономистов и историков позволяют лучше узнать предмет – разные ракурсы одного и того же предмета. Но несмотря на обилие книг, сайтов и курсов самопомощи, большой универсальной теории прокрастинации не существует[229]. Наиболее близка к этому определению теория Джорджа Акерлофа.

В 1991 году, через 25 лет после возвращения из Индии, Акерлоф был приглашен прочесть лекцию на сто третьем собрании Американской экономической ассоциации. К этому времени он разработал экономическую модель, объясняющую, почему люди прокрастинируют. Лекцию под названием «Прокрастинация и послушание» он начал с рассказа о коробке Стиглица.[230]

В основе классической экономики лежит гипотеза о том, что люди мыслят рационально и думают о будущем. Они принимают решения двумя разными способами с помощью простой техники – умножения. Во-первых, экономические модели предполагают, что люди умножают вероятность каждого возможного исхода на степень благоприятности результата, а затем выбирают решение с наибольшим ожидаемым значением. Например, мы скорее выберем получить гарантированные 100 долларов, чем шанс выиграть 150 долларов, подбросив монету, потому что каждая сторона монеты будет стоить в среднем всего 75 долларов (150 долларов, умноженные на 1/2). Но если бы вместо 150 нам предложили 250 долларов, мы выбрали бы монету, потому что каждая возможность теперь стоила бы примерно 125 долларов. Согласно этой теории, мы почти никогда не покупаем лотерейные билеты, потому что «ожидаемая» ценность, как правило, отрицательна: цена билета выше, чем крошечная вероятность выигрыша, умноженная на его сумму (за исключением того случая в 2007 году, когда джекпот лотереи «Мега миллионз» достиг 390 млн долларов, и шансы на выигрыш оказались всего 175 миллионов к одному). Предположение, что мы проделываем подобные расчеты, может показаться неправдоподобным, но оно довольно точно подтверждается вот уже более двух столетий – с тех пор, как его сделал в 1738 году математик Даниил Бернулли.

Согласно другой гипотезе, люди используют умножение, чтобы «обесценивать» платежи, которые будут сделаны в будущем. Основная мысль проста: завтрашний доллар стоит меньше сегодняшнего. Большинство из нас, естественно, предпочли бы заплатить кому-то 100 долларов через год, а не сегодня. С другой стороны, мы сами предпочли бы получить 100 долларов сегодня, а не через год. Сторонники классической экономической теории предполагают, что люди выбирают между деньгами сегодня и завтра так: они умножают будущую сумму на коэффициент обесценивания, или дисконтирования, который рассчитывается на базе сроков и возможного риска (с поправкой на инфляцию). Например, оценивая мое обещание заплатить вам 100 долларов через год, вы можете обесценить их, умножив на девять десятых. Другими словами, в современных условиях обещание сотни долларов стоит только девяносто. Когда процентные ставки и риски малы, мы не особенно обесцениваем будущие платежи; когда они высоки – наоборот.

Если эти два предположения верны и люди умножают без ошибок, то такого понятия, как прокрастинация, не может существовать вовсе. Получается, если кто-то затягивает решение, он, должно быть, рассчитал вероятности и обесценил будущие затраты и выгоды, а затем определил, что дело просто не стоит того, чтобы делать его сегодня. (В детстве я любил математику и как-то привел именно такой аргумент, когда родители попросили меня заправить кровать. Вероятность, что явится гость и заглянет в мою комнату, низка. Если это вообще случится, то в будущем и поэтому не стоит усилий. Заправлять кровать энергозатратно, а немедленных выгод не сулит, так зачем мне делать это сейчас?)

Экономисты, слушая Акерлофа, в соответствии с классической экономической моделью предположили, что он поступил рационально и отправил коробку Стиглицу.

В конце концов, стоимость отправки была относительно низкой, а выгода для Стиглица, который, предположительно, хотел получить вещи, за которые недавно заплатил, – относительно высокой. Выгода для Акерлофа заключалась в приятном ощущении, которое ему доставило бы осознание того, что он помог хорошему другу[231]. Если Акерлоф все умножил правильно, используя верные показатели вероятности, и правильно дисконтировал будущие выгоды, значит, должен был отправить коробку как можно скорее, может быть, даже на следующий день. Естественно, аудитория предположила, что Акерлоф так и поступил.

Однако, как признался ученый, он не послал коробку ни в тот же день, ни на следующий. Ни через день. К ужасу собравшихся экономистов[232], Акерлоф открыл, сколько времени ему понадобилось, чтобы отправить посылку, и как он день за днем откладывал поход на почту: «Каждое утро на протяжении восьми месяцев я просыпался и решал, что на следующее утро отправлю коробку Стиглицу». Восемь месяцев? Это не просто невежливо по отношению к юному Стиглицу. Это настоящая пощечина классической экономической теории.[233]

Акерлоф заявил, что, хотя в целом люди не иррациональны, они склонны совершать повторяющиеся мелкие ошибки в суждениях «в связи с произвольными особенностями некоторых затрат и выгод по сравнению с другими». Одно лишь упоминание этих произвольных «особенностей» заставило полный зал экономистов, рациональных до мозга костей, замереть. Акерлоф высказывал предположение, что человеческие существа поступают иррационально. И подкреплял его вычислениями. Он описал алгебраическую модель своего решения, которое включало стоимость отправки, ценность вещей для Стиглица и еще один новый фактор – привлекательность дела, которым он мог заняться каждое утро вместо того, чтобы разбираться в тонкостях индийской почты. Использование математики для описания человеческого поведения лежит в самой основе экономики, но обарифмечивание задачи не утешило экономистов и не смягчило радикальный вывод Акерлофа: в пределах короткого периода люди принимают неудачные решения, даже если осознают, какими последствиями это обернется в долгосрочном плане.

Хуже всего, что Акерлоф осознавал, что ошибается по поводу «особенностей», и все равно продолжал затягивать доставку посылки. Каждое утро он вставал, чувствовал запах горячего самбара[234] и кофе, думал об ужасах индийской бюрократии и откладывал отправку Стиглицу его коробки на следующий день. Акерлоф знал, что преимущества отправки коробки перевешивают непосредственные расходы. Он понимал: исходя из учета вероятностей и обесценивающих факторов, ее нужно отправить. Он сделал все расчеты. И все же никак не мог послать коробку. Для экономистов, которые считали рациональность чуть ли не одиннадцатой заповедью, это была настоящая ересь.

В своем выступлении Акерлоф сравнил эту ситуацию с другими неудачными краткосрочными решениями, имеющими долгосрочные последствия, начиная с алкоголизма и заканчивая диетами и своеобразной экономностью пенсионеров. Его аудитория в значительной степени состояла из старых, полных, выпивающих экономистов. Неужели они не понимали долгосрочных последствий подобного поведения? Акерлоф предположил, что эти привычки тесно связаны с прокрастинацией, потому что ориентированы на сегодняшний день. Оказалось, что люди рассчитывают выгоды не так, как думали экономисты: они не учитывают вероятности далеких негативных последствий и слишком обесценивают будущие риски (например: «У меня не будет болезней печени и сердца» или «Я не волнуюсь о своей пенсии»). Наблюдения Акерлофа ударили не в бровь, а в глаз: даже сами классические экономисты поступают нерационально.

* * *

Сегодня большинство из нас не удивится выводу Акерлофа. Мы в курсе, что часто откладываем домашние дела, подготовку к экзамену или ответ на электронное письмо, потому что заниматься этими вещами сегодня кажется чрезмерно затратным. Если бы мы могли разогнать туман и понять, что стоимость будущих действий будет точно такой же или даже выше, мы, возможно, взялись бы за дело. Но мы этого не понимаем. Не можем осознать. Как язвительно заметил Марк Твен: «Никогда не откладывай на завтра то, что можно сделать послезавтра».

Загвоздка в том, что порой нам действительно лучше отложить дорогостоящее решение до завтра. Если у нас есть выбор заплатить кому-то 100 долларов сегодня или через год, нам зачастую лучше выбрать второй вариант. Причина в том, что сегодня 100 долларов стоят больше, чем будут стоить через год. Если ваш банк выплачивает проценты (что, правда, в наши дни редкость), вы можете положить эту сотню в банк, через год выплатить ее, а проценты положить в карман.[235]

Конечно, выбор – заплатить определенную сумму сегодня или такую же в будущем – довольно прост. Сложнее, когда с течением времени сумма возрастает. Выбирая, заплатить ли 100 долларов сегодня или 115 через год, мы, возможно, остановимся на первом варианте. Но между 100 долларами сегодня и всего 105 через год мы, скорее всего, выберем второй. При определенном соотношении сумм нам становится все равно, платить сегодня или в будущем. Приравнивая 100 сегодняшних долларов к 110 долларам через год, мы, как выразились бы экономисты, используем десятипроцентную ставку дисконтирования, или обесценивания. При такой ставке 110 долларов через год для нас являются по существу той же суммой, что сотня сегодня.

Мы часто решаем заплатить больше в будущем вместо того, чтобы заплатить меньше, но сейчас. Иногда это решение добровольное. Иногда мы делаем такой выбор, потому что сегодня у нас не хватает денег. Но такая отсрочка не обязательно вредна: часто, предпочитая заплатить позже, мы поступаем вполне рационально. Для этого были придуманы кредитные карты и ипотека. Именно поэтому у предприятий существует кредиторская задолженность, а у стран – госдолг. Конечно, мы склонны делать ошибки и занимать слишком много. Но тенденция обесценивать будущие платежи лежит в основе многих наших решений, и мы не всегда называем это прокрастинацией.

Главное в оценке будущих платежей – дисконтная ставка. На протяжении большей части XX века экономисты считали, что, обесценивая будущее, люди применяют постоянную дисконтную ставку – как в краткосрочной, так и в долгосрочной перспективе[236]. То есть если ставка составляет десять процентов, то она используется независимо от того, когда нужно выплатить деньги – через день, месяц или год[237]. Экономисты также предполагали, что люди используют одинаковую ставку независимо от уровня благосостояния и того, должны они сами или это им кто-то должен. Стандартная экономическая модель основывается на гипотезе о том, что человек в своем решении учитывает все факторы и имеет постоянные взгляды на риск и время.

В 1979 году психологи сбросили первую бомбу на эти предположения. Дэниел Канеман и Амос Тверски в статье, опубликованной в престижном экономическом журнале «Эконометрика», утверждали, что стандартная экономическая модель ошибочна. Некоторые экономисты, в частности Ричард Талер, показали, что темпы обесценивания значительно разнятся в зависимости о того, как далеко в будущее смотрит человек. В 1981 году Талер сообщил о результатах эксперимента, в котором протестировал это предположение, задавая людям вопросы о том, предпочли бы они получить деньги сегодня или в будущем. Талер обнаружил, что ставки респондентов были намного выше в краткосрочной перспективе, а затем снижались со временем. Для различных периодов опрошенные использовали совершенно разные ставки. Если речь шла о месяце, ставка составляла примерно 345 процентов, если о годе – 120 процентов, если о десяти годах – 19 процентов[238]. Действительно, сначала ставки обесценивания были высокими, а затем резко падали.

Вскоре к критике присоединились и другие ученые. Талер и экономист Джордж Левенштейн рассмотрели то, как непоследовательны люди в своем отношении ко времени[239]. Психиатр Джордж Эйнсли разработал модель импульсивности, тесно связанную с выводами Талера. По мнению Эйнсли, в краткосрочной перспективе темпы обесценивания крайне высоки: то есть если мы хотим чего-то сегодня, мы хотим этого очень сильно и почти не думаем о будущем.[240]

Эти исследователи обнаружили, что в краткосрочной перспективе мы ведем себя как нетерпеливые четырехлетки, которые не могут дождаться второго кусочка зефира, – ставки у нас взлетают до небес. А вот если речь о более долгом периоде, нам куда лучше удается сопротивляться соблазну – ставки снижаются. Например, если нам предлагают 50 долларов сегодня или 100 через месяц, мы можем предпочесть 50 сегодня. Но если нам предлагают 50 долларов через год или 100 через тринадцать месяцев, мы почти наверняка согласимся подождать тринадцать месяцев. Разница в обоих случаях составляет месяц, но оценка настоящего момента очень отличается от оценки ситуации в следующем году.

Мы ждем, что месячная ставка через год будет намного ниже, чем сегодня. Но проходит год, и она повышается. Наши предпочтения непоследовательны: мы считаем, что через год будем вполне не прочь подождать месяц, чтобы получить вдвое больше денег, но если нас спросить прямо сейчас, окажется, что гораздо соблазнительнее забрать пятьдесят баксов сразу. Исследователи обнаружили, что схожие временные несоответствия связаны и с болезненными пристрастиями: человек говорит, что бросит курить, пить или играть в азартные игры через год, но год проходит, а ему совсем не хочется бросать.

Такое отношение ко времени – очень важный фактор в разграничении полезных и вредных отсрочек. Если мы последовательны и используем подходящую ставку обесценивания, нет ничего плохого в том, чтобы отложить решение. Я откладываю заполнение налоговой декларации до второй недели апреля по той же причине, по которой плачу по кредитным счетам в самую последнюю минуту. Мои деньги и время более ценны для меня сейчас, чем в будущем. Проблемы возникают не тогда, когда я решаю отложить затратное действие, а когда неправильно оцениваю преимущества подобного решения.

До недавнего времени у экономистов не было хорошей модели, которая отражала бы соотношения между темпами обесценивания и прокрастинацией. Джордж Акерлоф дал первый толчок, но даже он не знал обо всех исследованиях, ведущихся в этой области, когда в 1991 году делал доклад о прокрастинации на собрании Американской экономической ассоциации. Как и десять лет спустя, когда читал свою нобелевскую лекцию, которая связала исследования Левенштейна, Талера, Эйнсли и других в единую экономическую модель прокрастинации.[241]

На самом деле экономисты и психологи поняли, как относиться к прокрастинации и нетерпению, ее близкому родственнику, только когда перестали фокусироваться исключительно на людях и начали больше думать о животных. Прорыв произошел, как ни странно, когда они узнали, чтó Джеймс Мазур, профессор психологии в университете Южного Коннектикута, делает с голубями.

* * *

В начале 1980-х многие ученые скептически относились к предположению, что животные думают о будущем. Даже те, кто считал, что шимпанзе могут быть на это способны, не предполагали, что какой-то толк выйдет из экспериментов с голубями.

А вот Джеймс Мазур предполагал. Он считал, что наблюдение за голубями, возможно, прольет свет на ошибки и нетерпение людей, когда они судят о вероятности и темпах обесценивания. Для своих ранних исследований он подробно разработал комплекс испытаний, в ходе которых давал голубям различные количества еды в разное время, в зависимости от того, клевали они зеленую кнопку или красную. Мазур обнаружил, что голуби учатся различать особенности каждой кнопки: зеленая выдавала им несколько кусочков еды через секунду, а красная – в два раза больше, но с задержкой в десять секунд.[242]

Ричард Талер рассчитал ставки людей в разных периодах на основе того, предпочитали они получить определенную сумму сегодня или больше, но в будущем. Голуби, само собой, не могли рассказать Мазуру о своих предпочтениях, но он мог понять их, отслеживая, какие кнопки они клевали, и меняя интервал задержки.

В ходе серии экспериментов Мазур выявил те же самые результаты для голубей, что Талер – для человека: их темпы обесценивания были очень высоки в краткосрочной перспективе, а затем быстро снижались. Сроки у голубей были гораздо короче, чем у людей, – секунды, а не месяцы, – но логика оставалась той же: как четырехлетний ребенок, который хватает зефиринку, не вытерпев пятнадцать минут, и как взрослый человек, который выбирает 50 долларов сегодня, а не 100 через месяц, в краткосрочной перспективе голуби очень нетерпеливы.

К своему главному открытию Мазур пришел после того, как сравнил голубиные ставки, сделанные в разное время. Он обнаружил, что ставки следовали одна за другой по гиперболе: сначала они были очень высоки, затем быстро снижались и выравнивались, как крутой склон американских горок[243]. Кажется невероятным, что голубиные предпочтения следуют уравнению из тригонометрии. Но если гиперболы можно обнаружить в конструкции подвесных мостов и форме древесных стволов, чем хуже голубиные мозги?

В течение ряда лет Мазур поставил множество экспериментов, которые показали, что голубиные ставки последовательно выстраиваются в гиперболическую кривую: сначала они высоки, затем круто скользят вниз. Голуби хотят получить пищу немедленно, но трудиться ради этого не желают. Когда Мазур выставляет такие условия, при которых нужно клевать дольше, чтобы получить еду, они сделают все возможное, лишь бы перенести эту работу на будущее. Голуби так отчаянно пытаются избежать энергозатрат в данный момент, что готовы клевать в четыре раза больше потом, чтобы получить такое же количество пищи, лишь бы им было позволено не делать этого прямо сейчас.

Казалось бы, эти голуби ведут себя иррационально. Если бы они немного подождали, то получили гораздо больше пищи. Если бы они были готовы потрудиться сейчас, то могли бы избежать большего труда в будущем. Но проблема у них та же, что и у нас, – непоследовательное отношение ко времени. Мазур называет то, что они делают, прокрастинацией.[244]

* * *

Многие экономисты, в частности Дэвид Лейбсон из Гарварда, используют открытия Мазура при разработке новых математических формул для замены классической модели принятия решений. Экономисты любят математику, так что утверждение Мазура, что темпы обесценивания следуют по гиперболе, сразу всем понравилось. Лейбсон и другие отрегулировали гиперболическое уравнение Мазура и разработали квазигиперболическую математическую модель, которая достаточно неплохо описывает реальное поведение людей[245]. Ключевым моментом является то, что у них, как и у голубей, краткосрочные дисконтные ставки – высокие, а долгосрочные – низкие.[246]

Сегодня многие экономисты, говоря о том, что наши ставки в настоящем очень высоки, используют термин present bias («смещение предпочтений к настоящему»): мы предпочитаем счастье сегодня счастью в будущем[247]. Нынешние модели смещения сложны и противоречивы[248]. Уравнения в них хитрые, и никто всерьез не считает, что даже старшеклассники, которые как раз проходят тригонометрию и помнят уравнения гипербол, в самом деле используют квазигиперболическую формулу при принятии решений. И все же в стремительном снижении дисконтных ставок участвует некий фундаментальный и даже, возможно, врожденный механизм. Иначе как объяснить, что и у голубей, и у людей оно принимает вид одной и той же кривой?[249]

Основное различие между новыми экономическими моделями и более ранними заключениями Мазура, если не считать некоторых технических модификаций, в том, что сроки у людей гораздо более долгие, чем у голубей. Секунда для голубя – это примерно один день для нас.

Пятнадцать голубиных секунд равны человеческому месяцу, а все, что дольше, уже превышает возможности концентрации внимания у птиц.

Параллели между изменением дисконтных ставок у голубей и у человека – еще один пример поведенческой закономерности, которую можно увидеть в разных временных срезах. Люди и голуби следуют сходным моделям, и главное различие в том, что мы действуем медленнее. В математике существует понятие «самоподобия»: некоторые объекты, особенно те, что мы называем фракталами, выглядят одинаково, сколько их ни увеличивай. Мазур объясняет, в чем самоподобие голубиной и человеческой прокрастинации:

То же самое происходит с людьми: если нам требуется выполнить прямо сейчас небольшой объем работы, например починить какую-то мелочь в автомобиле, мы во многих случаях будем затягивать с этим и в конце концов платим в три или четыре раза больше за крупный ремонт. Так что, по моему мнению, выводы о том, как мои голуби зарабатывают еду, могут оказаться правдивыми для всех нас. Масштабы, возможно, будут иными, но, как мне кажется, всем свойственно откладывать неприятные задачи, даже если это невыгодно.[250]

Экспериментов подобного рода проводилось уже столько, что теперь исследователи используют для определения ставок стандартизированные опросники. Например, опросник Кирби, «Дисконтирование будущего при денежном выборе», состоит из двадцати шести вопросов, и первый звучит так: «Вы бы предпочли 54 доллара сегодня или 55 через 117 дней?» Суммы варьируются от 11 до 85 долларов, время – от 7 до 186 дней. Результаты обычно показывают смещение предпочтений к настоящему: ставки в пределах недели у опрошенных намного выше, чем в пределах шести месяцев. Такие тесты подтверждают, что новые экономические модели достаточно точно описывают наше поведение.

Тесты также выявили, что у некоторых людей дисконтные ставки выше, чем у большинства. Эти люди – в опасности.

Исследования снова и снова показывают, что высокие ставки обесценивания связаны с опрометчивыми действиями. Люди с высокими дисконтными ставками, как правило, менее счастливы и менее успешны. Они толще, имеют больше долгов и меньше сбережений, употребляют больше алкоголя, больше курят, меньше занимаются спортом, работают на менее высокооплачиваемых должностях, не задерживаются на одном месте работы и имеют более высокий риск развода[251]. Если вам известны ставки дисконтирования, характерные для конкретного человека, то у вас автоматически есть представление о том, какие проблемы у него могут возникнуть.

И наоборот, люди с более низкими ставками, как правило, больше думают о том, что они делают и почему. Они не склонны к излишествам, у них меньше задолженность по кредитной карте, они любят и практикуют здоровое питание[252]. Пока люди с низкими дисконтными ставками потягивают красное вино, разрешая себе один бокал в день, люди с высокими ставками заглатывают двойной чизбургер с беконом и хлещут пиво на ипподроме.

Причины высоких ставок горячо обсуждаются. Среда, безусловно, играет значительную роль. Например, есть данные, что малообеспеченные люди особенно склонны иметь высокие краткосрочные ставки[253]. Они рассматривают экономические решения в «тонком срезе», используя своего рода шоры, и это одна из причин того, почему так много бедных людей загнаны в ловушку непосильных долгов. Малообеспеченные люди чаще занимают «до получки», то есть берут кредиты с высокой процентной ставкой в счет следующей зарплаты[254]. Многие из них не понимают, что проценты в таких займах неоправданно высоки даже по сравнению со ставкой кредитных карт.

Или, возможно, они это понимают, но деньги им все равно нужны незамедлительно. Остается неясным, в какую сторону здесь работает причинно-следственная связь: люди бедны, потому что у них высокие ставки обесценивания, или же у них высокие ставки обесценивания, потому что они бедны?

У молодых людей также есть склонность к высоким дисконтным ставкам. Если бы четырехлетки достаточно разбирались в деньгах, чтобы заполнить опросник Кирби, мы бы, вероятно, обнаружили, что у тех, кто хватает зефирку сразу, ставки выше. Что касается детей постарше, и особенно подростков, то многочисленные исследования показывают: высокие ставки ассоциируются с импульсивным, саморазрушительным поведением[255]. Подростки с высокими ставками имеют больше проблем с учебой[256]. Исследование, в котором участвовали восьмиклассники, показало, что их дисконтные ставки вдвое точнее соответствуют успеваемости, чем коэффициент интеллекта.[257]

* * *

Все эти исследования позволяют разработать некую общую теорию прокрастинации, состоящую из двух частей. Во-первых, дисконтные ставки являются ключевыми переменными. Если они разумны и при этом мы откладываем действие, то не стоит называть это прокрастинацией в отрицательном смысле. На самом деле прокрастинация начинается, когда мы используем слишком высокие ставки, то есть слишком обесцениваем будущее. Высокие ставки являются одной из самых серьезных проблем в процессе принятия решений. Именно они ведут к пагубной прокрастинации.

Во-вторых, промедление тесно связано с нетерпением. Родство этих понятий основано на дисконтных ставках и смещении в сторону настоящего по сравнению с будущим[258]. И то, и другое – примеры человеческой склонности излишне обесценивать будущие события и переоценивать то, что происходит в настоящем. Основное различие состоит в том, переоцениваем ли мы выгоду или затраты. Когда в настоящем мы видим выгоду, то становимся нетерпеливыми обжорами, излишествуем и загребаем больше, чем нам нужно. Но когда в настоящем маячит нечто затратное, мы прокрастинируем, откладывая дела, которые следовало бы сделать сегодня.

Злоупотребления и прокрастинация – две стороны одной медали. Термин «препроперация» обозначает действие, когда стоило бы помедлить. «Прокрастинация» – промедление, когда стоило бы действовать. Тесты показывают, что и то, и другое зависит от общей переменной: высоких ставок обесценивания.[259]

Учитывая то, что мы теперь знаем о прокрастинации, как нам избежать связанных с ней проблем? Решение для всех трудностей, рожденных нетерпеливостью, только одно: нужно найти способ снизить краткосрочные ставки до уровня разумного и более близкого к долгосрочным. Превратить американские горки в ровную дорогу. Простого и быстрого способа нет, но, как и в других областях принятия решений, уже одно то, что мы осознаем наличие в себе таких тенденций, – хорошее начало. Так же, как расовая предубежденность может открыться во время теста на имплицитные ассоциации, мы можем узнать о собственном неустойчивом отношении ко времени с помощью опросника на тему дисконтирования. Узнавать новое полезно: знания учат идти на компромиссы в выборе между «сегодня» и «завтра».

Также могут помочь некоторые правила, хотя для их соблюдения нужна сила воли[260]. Можно сказать себе, что, прежде чем отложить задачу, необходимо назвать конкретную причину, по которой ее нельзя выполнить сегодня, а потом позаботиться о выполнении задачи в будущем, вписав ее в ежедневник[261]. Веб-инструменты, такие как RescueTime.com, помогут распланировать день и отследить, на что растрачивается время. Точно так же, как лучшие методики похудения предполагают записывать, что мы едим, лучшие методики управления временем предполагают следить за тем, что мы делаем.

Должникам, чтобы избежать смещения к настоящему, стоит более тщательно обдумывать будущие затраты, сравнивая проценты по срочному кредиту со ставкой по кредитной карте или рассматривая примерные траты и выгоды в годовом срезе[262]. Работодатели могут помочь подчиненным справиться с высокими темпами краткосрочного обесценивания, автоматически зачисляя их на программу сбережения средств, если только они сознательно не откажутся[263]. В случае относительно простых задач часто помогает более жесткий дедлайн.[264]

С другой стороны, откладывание на потом может приносить реальную выгоду, и этим тоже нужно уметь пользоваться. Не каждое электронное письмо требует немедленного ответа. Не в каждом шкафу нужно убираться ежедневно. Среди умений, которые многие студенты развивают в колледже, выделяются два: умение управлять своим временем в течение семестра и умение в сжатые сроки подготовиться к экзамену или быстро закончить курсовую работу в конце семестра. Студент, от которого требуется сдавать готовое задание каждую неделю, таких навыков может и не развить.

Джордж Эйнсли, ученый, занимающийся нетерпением, считает, что от прокрастинации избавиться труднее, чем побороть другие связанные с нетерпением привычки, такие как алкоголь или наркоманию. Одна из причин, почему примерно половине всех алкоголиков удается бросить пить и такое же количество курильщиков в конечном итоге бросает курить, в том, что они могут представить себе будущее, в котором больше не пьют или не курят. Они видят свою цель. Но для прокрастинации таких абсолютных условий не существует: нельзя обходиться вообще без промедлений. Это немыслимо.

Как объясняет Эйнсли, мы не можем представить себе, каково это – ничем не заниматься, точно так же, как не можем представить жизнь без еды. Именно поэтому перестать прокрастинировать почти так же трудно, как поддерживать долгосрочную диету; легче обходиться без алкоголя или сигареты. Только пять процентов людей с избыточным весом, севших на диету, добиваются долгосрочного снижения веса[265]. Конечно, трудно бросить пить или курить, но еще труднее похудеть навсегда[266]. Одна из причин – в том, что заставить себя меньше есть тяжело, а не есть вовсе – невозможно.

Прокрастинация – явление столь же фундаментальное, как насыщение. Глядя в будущее, мы заранее знаем, что нам повстречается еще много задач, которые мы не сумеем выполнить, точно так же, как знаем, что должны есть. Так устроена жизнь. Как объясняет Эйнсли, количество задач потенциально бесконечно: «Просто невозможно не откладывать большинство дел, которые мы способны сделать». Эйнсли предполагает, что проблемы с прокрастинацией – это просто-напросто условие человеческого существования: «В то время как другие, более очевидные, искушения можно идентифицировать и подчинить личным правилам, желание отложить усилия, дискомфорт или скуку невозможно контролировать полностью. Это явление не менее фундаментальное, чем сама структура времени, и оно вполне может быть названо базовым импульсом».[267]

* * *

Некоторые люди называют прокрастинацию болезнью, психическим расстройством, связанным с синдромом дефицита внимания и гиперактивности, биполярным расстройством, обсессивно-компульсивным расстройством, проблемами со сном, мозгом и щитовидной железой. Конечно, если видеть прокрастинацию в столь мрачном свете, от нее нужно лечиться – искоренять болезнь и ее последствия. Но не обязательно прибегать к драконовским мерам. Если наши проблемы являются результатом высоких дисконтных ставок и мы принимаем решения, которые оставляют нас в убытке, то прокрастинация есть зло, и нужно приложить все усилия, чтобы остановиться. Но порой мы используем этот термин для описания поведения, в котором нет ничего криминального. Иногда прокрастинировать полезно.

В 2005 году Пол Грэм, программист, инвестор, писатель и художник, написал эссе под названием «Хорошая и плохая прокрастинация». Начинается оно так: «Все самые удивительные люди, которых я знаю, – ужасные прокрастинаторы. Так, может быть, прокрастинация не всегда вредна? Большинство людей, которые о ней пишут, советуют, как от нее излечиться. Но это, строго говоря, невозможно».[268]

Грэм отмечает: прокрастинируя, мы чего-то не делаем. Однако, по его словам, люди в любом случае постоянно чего-то не делают. В самом деле, независимо от того, что мы делаем, мы по определению не делаем все остальное. Для Грэма вопрос заключается не в том, чтобы прекратить прокрастинировать, так как мы всегда будем чего-то не делать и, таким образом, прокрастинировать. Настоящая проблема – в том, чтобы понять, как прокрастинировать правильно: как делать что-то более важное, чем то, чего мы не делаем. По мнению Грэма, самое главное – не забывать оценивать то, что мы делаем, по сравнению с тем, чего не делаем.

Франческо Геррера, редактор «Уолл-стрит джорнэл», научился управлять временем, когда прокрастинировал в колледже. Он не только привык быстро писать работы в последнюю минуту, но и развил умение расставлять приоритеты, которое неизменно помогает ему и по сей день: «Сейчас это происходит по большей части естественно. У меня есть дела, которые нужно сделать. Список того, чем надо заняться в течение определенного времени, вроде как составляется сам собой. Остальное – прокрастинация».

Для проектов, которые требуют разного количества времени, Геррера составляет отдельные списки. Вот как он описывает технику, которую использует он и многие другие журналисты: «У нас есть два набора записных книжек: маленькие и большие. Маленькие – для коротких ежедневных мелочей, которые надо сделать сразу. Большие – для важных мыслей, тем и историй, с которыми не нужно спешить. Существует реальное, физическое различие между срочными делами и теми, которые могут подождать. Выбирая разную форму для двух записных книжек, мы хотим сказать, что слишком тяжело делать и то и другое одновременно».

Геррере не нравится думать, что с его поведением что-то не так. Он считает, что просто расставляет паузы: «Это не похоже на традиционную прокрастинацию. Это способ формировать приоритеты. Я откладываю не потому, что не хочу чего-то делать, а потому, что не могу. Это необходимая мера». Как сказал Леонард Бернстайн: «Чтобы достигнуть многого, нужны две вещи: план и недостаток времени».

Если мы не работаем вообще, значит, мы ленимся. Если работаем над чем-то неважным, значит, мы приняли неудачное решение. Если же мы работаем над чем-то важным, то имеет ли смысл упрекать нас в том, что мы не работаем над чем-то менее важным? Если вы откладываете дела, потому что пытаетесь найти лекарство от рака, называть ли это прокрастинацией? И если да, то так ли уж она плоха?

По мнению Пола Грэма, в прокрастинации главное компромиссы. Мы постоянно сравниваем то, что делаем сейчас, с тем, что могли бы сделать в будущем. И пока мы действуем разумно, не страшно, если мы что-то откладываем.

* * *

В феврале 1996 года Джон Перри, профессор философии Стэнфордского университета, наконец нашел время для написания эссе о прокрастинации для журнала «Хроника высшего образования». Он планировал сделать это уже несколько месяцев и начал писать не потому, что у него появилось время, а потому, что искал способ не делать все то, что должен был делать: оценивать работы, рассматривать заявки на стипендию, читать черновики диссертаций. Эту стратегия уклонения он называет «структурированной прокрастинацией»[269]. Говоря о «структурированной прокрастинации», Перри имеет в виду, что нам нужно структурировать, или планировать, то, как мы будем вычеркивать некоторые пункты из нашего списка дел. Он считает, что структурированная прокрастинация может «превратить прокрастинаторов в продуктивных работников, которыми восхищаются и которых уважают за то, сколько всего они успевают сделать и как хорошо распределяют свое время».

Вот как Перри объясняет это:

Все прокрастинаторы откладывают то, что им нужно сделать. Структурированная прокрастинация – это искусство заставлять дурную привычку работать на вас. Ключевая идея заключается в том, что прокрастинировать – не значит абсолютно ничего не делать. Прокрастинаторы редко не делают абсолютно ничего. Они делают мелкие полезные дела, например работают в саду, точат карандаши или рисуют схемы того, как реорганизуют свои файлы, когда найдут время. Почему прокрастинатор делает все это? Потому что выполнение этих задач является способом не делать что-то более важное. Если бы прокрастинатору нужно было точить карандаши, никакая сила на земле не заставила бы его этим заняться. Тем не менее прокрастинатор может решиться сделать нечто трудное, уместное и важное, пока это позволяет ему не делать чего-то еще более важного.

Перри советует, во-первых, составить список вещей, которые вы должны сделать. Сверху напишите несколько важных задач – они и понадобятся для прокрастинации. Потом, под ними, перечислите несколько задач, которые не так важны, но которые вам тем не менее нужно сделать. Согласно Перри, выполнение этих менее важных задач «становится предлогом не делать то, что стоит в списке выше».

Перри считает, что прокрастинаторы часто следуют прямо противоположной тактике:

Они стараются свести к минимуму свои обязательства, предполагая, что если у них будет только несколько задач, то они перестанут прокрастинировать и выполнят их. Но такой подход противоречит натуре прокрастинатора и разрушает наиболее важный источник мотивации. Эти несколько задач в списке будут, по определению, самыми главными. И единственный способ не выполнять их – это вообще ничего не делать. Таким путем можно превратиться в ленивца, а не в продуктивного работника.

Перри признает, что в его методе кроется потенциальная проблема: важные дела вверху списка мы так и не сделаем. Поэтому нам придется обмануть себя – сначала раздув значение верхних пунктов, а затем сделав вид, что нижние не так важны. Перри поставил первым пунктом эссе для книги о философии языка, а следом – заказ учебников для следующего семестра. Статью о прокрастинации он закончил задолго до эссе о философии языка и раньше, чем разобрался с заказами.[270]

* * *

Так что же, Джордж Акерлоф на самом деле прокрастинировал в самом отрицательном смысле этого слова? Я спросил его, насколько трудно было отправить коробку из Индии. Он рассказал, как долго пришлось бы лавировать в хаосе местной бюрократии. Он не знал, как это сделать и даже с чего начать: «Главная проблема была в том, что я не мог отправить ее, не потратив на это весь день. Это ведь Индия, а не Соединенные Штаты».

Когда я спросил Акерлофа, насколько, по его мнению, содержимое коробки было необходимо Стиглицу, он сказал: «Представьте себе самую непрактичную одежду в мире и умножьте на два. Там, например, был свадебный наряд из Непала. Срочно ему эта одежда не требовалась. Да и вообще, лучше бы Джо никогда больше не увидел эту коробку».

Другими словами, непосредственные затраты Акерлофа на отправку коробки, потеря целого дня на поход в индийское почтовое отделение и борьбу с бюрократией были слишком высокой ценой. И Стиглиц в самом деле не особенно выиграл бы, получи он эту коробку быстрее, чем через восемь месяцев после того, как отбыл из Индии. Молодой профессор экономики, вероятно, в любом случае не планировал так уж часто носить непальский свадебный наряд.

Выходит, прокрастинация Акерлофа не была такой уж иррациональной, не свидетельствовала о проблемах с самоконтролем или нетерпением. Ему было стыдно, что он не посылает коробку, – нам часто бывает стыдно за то, что мы чего-то не делаем, – но его поведение не было результатом слишком высокой краткосрочной ставки дисконтирования. Отправлять коробку было затратно, а польза очевидной не казалась.

Коробка представляла собой то же, что важные задачи Пола Грэма или бланки заказов Джона Перри. Акерлоф, живя в Индии, начал работу над исследовательской программой, которая позже привела к написанию десятков статей, многочисленных книг и к Нобелевской премии. В течение восьми месяцев эта коробка стояла первым пунктом в списке дел Акерлофа – казалось бы, первостепенная задача, которую он откладывал каждый день. Он прокрастинировал и в то же время сделал очень много.

11. Мастер-класс

Главная проблема прокрастинаторов – неумение оценивать настоящее с точки зрения отдаленных последствий. Именно такой навык лежит в основе профессионального опыта и профессиональной интуиции. Профессионализм юристов, бухгалтеров, врачей, журналистов, финансовых советников мы обычно определяем по тому, насколько хорошо люди выполняют свою работу, имеют ли специальные знания, высоки ли их этические стандарты. Но специалисты обладают и еще одним общим качеством, которое мы замечаем не так часто: умением распределять время.

Лучшие юристы и бухгалтеры мастерски умеют откладывать. Стороны в судебном процессе точно знают, как распределить свое время на написание обоснования, подготовку к выступлению и судебному разбирательству. Юрисконсульты вырабатывают четкое ощущение времени при совершении сделок, чувствуют, когда переговоры нужно продолжить, а когда закончить. Опытные аудиторы, зная крайний срок подачи отчетности, могут составить почасовой план работы и наметить, когда она должна быть завершена.

Настоящие профессионалы умеют действовать быстро, но готовы двигаться медленно. Они спокойно используют как интуицию (автоматическая система I), так и анализ (сознательная система II). Они не уподобляются бегущему стаду и ждут идеального момента, чтобы сделать свой ход. Это не значит, что они принимают решения медленно; если нужно, эти люди могут действовать быстрее всех. Профессионалы высшего класса устанавливают, сколько времени у них есть на принятие решения, а затем, зная сроки, ждут столько, сколько возможно.

* * *

Телепередача «Бешеные деньги» Джима Крамера выходит в прайм-тайм – шесть вечера по восточному поясному времени[271] – и каждый вечер привлекает к экранам несколько сотен тысяч зрителей. Крамер кричит, отчаянно жестикулирует, нажимает кнопки, вызывая драматические звуковые эффекты, и бросается реквизитом (вплоть до пластиковых быков и медведей), рекомендуя покупку или продажу той или иной акции на публичных торгах. За один вечер Крамер успевает оценить акции различных компаний в ходе блиц-раунда, порекомендовать книгу (часто одну из своих собственных), сувенирные фигурки (часто изображающие его самого) или посадить за свой стол обезьянку. «Бешеные деньги» впервые вышли в эфир в 2005 году и принесли каналу CNBC огромный коммерческий успех.

Вечерние театральные экзерсисы Крамера наутро отражаются на фондовом рынке. На следующий день, уже в начале торгов, рекомендованные им акции в среднем прибавляют 2,4 процента по сравнению с остальным рынком. Стандартная рекомендация генерирует мгновенную прибыль в размере 77,1 миллиона. Джима Крамера смотрит множество людей, и спрос заставляет цены подниматься. Кажется, знай мы заранее, какие акции Крамер посоветует, могли бы сделать целое состояние.

Однако мы не знаем заранее, что скажет Крамер, а если бы и знали, покупать акции на основе этого знания было бы незаконно. Вместо этого люди, которые следуют рекомендациям Крамера, покупают акции на следующий день по более высокой цене. Они переплачивают, отражая оптимистичный взгляд на эти компании, который Крамер генерирует в стаде инвесторов.

По данным детального анализа, опубликованного в октябре 2010 года, зрители, покупавшие акции, которые Крамер рекомендовал вечером, потеряли деньги по отношению к рынку в целом[272]. Даже люди, которые продержали акции 50 дней, потеряли в среднем почти 10 процентов. В случае же покупки акций, которые наутро после передачи Крамера выше всех взлетали в цене, 50 дней были еще более убыточными: минус 29,54 процента для верхнего квинтиля. Другими словами, согласно исследованию 2010 года, если вы смотрите «Бешеные деньги» и следуете рекомендациям Джима Крамера, то потеряете почти треть своих денег менее чем за два месяца. Немногие могут позволить себе слушаться таких советов.

Исследование также показало, что вложение денег в акции, рекомендованные Крамером, в долгосрочной перспективе принесло значительные убытки. Даже если бы у вас был доступ к рекомендациям Крамера и вы рискнули бы заняться незаконной торговлей, покупая акции перед тем, как тот их посоветует, в долгосрочной перспективе вам рынок все равно не обыграть. Джим Крамер может рассказать об инвестициях в целом много интересного и полезного. Но его рекомендации почти наверняка были бы полезнее, если бы делались реже и не так поспешно. «Бешеные деньги» – занимательная передача, но ее советы не сделают вас богачом.

«Поведенческие финансы» – это относительно новая область исследований, которая объединяет психологию и традиционную экономику в попытке объяснить, почему люди принимают в денежных вопросах иррациональные решения. Она ставит под сомнение старые постулаты финансовой экономики (а именно: инвесторы разумны и действуют в собственных интересах), а также математические уравнения, якобы доказывающие, что рынки в значительной степени предсказуемы и эффективны. Некоторые экономисты, например Юджин Фама, один из отцов-основателей теории эффективного рынка, по-прежнему цепляются за эти старые положения. Но большинство финансовых экономистов покидает тонущий корабль.

Исследовательский бум, начало которому положили эксперименты Дэниела Канемана, Амоса Тверски и Ричарда Талера, выявил у инвесторов устойчивые предубеждения. Многие ученые зафиксировали, что мы принимаем ошибочные финансовые решения[273]. Нас притягивают определенные числа и понятия, в нас развит стадный рефлекс, мы слишком остро реагируем, мы самоуверенны и очень-очень плохо оцениваем риски[274]. Мы торгуем слишком часто. Мы платим за акции слишком много. Короче говоря, ведем себя непрофессионально.

Уолл-стрит по большей части еще непрофессиональнее. У банкиров проблемы с самоконтролем особого рода, которые приводят к оглушительным провалам, вроде того, что едва не опрокинул всю систему в 2007–2008 годах. Консультанты по инвестициям пользуются нашими ошибками, продавая рискованные и неподходящие инвестиции нам и тем взаимным фондам, а также пенсионным фондам и страховым компаниям, которые мы считаем надежными. Многие брокеры жируют на наших ошибках, и особенно – на нашей самоуверенности[275]. Предполагается, что финансовые консультанты, высказывая рекомендации, действуют в наших интересах, но мы не всегда можем им доверять. В частности, если их выгода не совпадает с нашей: например, когда они получают прибыль потому, что мы торгуем слишком часто или покупаем рискованные ценные бумаги.

В финансовом бизнесе, конечно, еще остались надежные лидеры. Хотя инвестиционно-банковские услуги с тех пор как грянул финансовый кризис, подвергаются очернению, некоторым инвестиционным фирмам, например «Нидхэм Груп», удается избегать серьезных убытков и скандалов (которые были обычным делом в крупных банках на Уолл-стрит) благодаря переносу внимания на традиционный бизнес: консультирование компаний по вопросам сбора средств, слияний и стратегий. Также, хотя большинство инвесторов в последние годы показали слабые результаты, некоторые справляются неплохо. Есть, конечно, Уоррен Баффет. Инвесторы вроде Уилбура Л. Росса-младшего и Ральфа Уитворта заработали на том, что скупили значительное количество акций неблагополучных предприятий и провели их финансовое оздоровление. Некоторые главы хеджевых фондов, такие как Билл Экман и Рэй Далио, сумели остаться на коне до, во время и после недавнего кризиса.

Эти успешные профессионалы не представляют однородной группы, но у них есть одно важное общее качество: они ориентируются на будущее. Их инвестиционный горизонт простирается вперед на годы или даже десятилетия. Они способны действовать быстро, но понимают, как заглушить опасные мгновенные импульсы[276]. Это умение некоторые финансовые руководители называют способностью «заглядывать за угол». Они никогда бы не положились на блиц-раунд Крамера. Они не прислушиваются к его советам и даже не смотрят «Бешеные деньги».

По словам Уоррена Баффета, умение откладывать решения стало для него, как инвестора, ключом к успеху. Он сравнивает покупку акций с ударом по бейсбольному мячу – вот только без страйков[277]: «Я называю инвестиционный бизнес лучшим в мире, потому что вас никогда не заставляют отбивать. Вы стоите на месте, подающий бросает: „Дженерал моторс“ за 47! „Ю Эс Стил“ за 39! И никто не объявляет вам страйк. Штрафов нет, единственное наказание – упущенная возможность. Весь день вы ждете подачи, которая вам понравится, а потом, пока полевые игроки спят, отбиваете подачу»[278]. Еще цитата из Баффета: «Мы зарабатываем не активностью, а выбором верного момента. Сколько мы готовы ждать? До бесконечности».[279]

Баффет не прокрастинирует. И хотя, по его признанию, «вялость, граничащая с ленью, остается краеугольным камнем нашего инвестиционного стиля», он, конечно, не ленится[280]. Он работает все время, читает финансовые отчеты и доклады, готовится к очередной крупной сделке. Но хотя Баффет постоянно работает, он покупает и продает не постоянно, не реагирует на все, что ему попадается. Вместо этого он откладывает реакцию насколько возможно. У него низкая дисконтная ставка в краткосрочном периоде. Он смотрит в будущее.

Билл Экман, основатель хеджевого фонда «Першинг скуэр» (Pershing Square Capital Management), на 36 лет моложе Баффета, но использует аналогичный подход. Можно спросить кого угодно – Экман будет в первых строках списка лучших инвесторов за последние два десятилетия. Он часто поступает спорно, особенно по мнению руководителей компаний, которые критикует, но он последовательно обеспечивает своим инвесторам высокий доход и оперирует к настоящему моменту почти десятью миллиардами долларов. Экман действует настолько же медленно, насколько Крамер – быстро, и именно поэтому его, а не Крамера, можно назвать Уорреном Баффетом своего поколения.

Экман объяснил мне, что даже топ-менеджерам тяжело следовать долгосрочным принципам Баффета: «Каждый в этом бизнесе чувствует одинаковое давление, обязанность делать хоть что-нибудь. Нужно заставить деньги крутиться. Большинство игроков не может позволить себе медлить. Уоррен Баффет говорит, что, глядя на свою историю инвестиций, вы увидите двадцать прибыльных ходов. И все. Больше их использовать не выйдет. Вот почему он говорит, что лучше подождать. Проблема большинства институциональных инвесторов в том, что они ждать не могут».

В среднем управляющие взаимными фондами держат акции меньше года. Управляющие пенсионными фондами ненамного терпеливее. А индивидуальные инвесторы еще хуже: они торгуют гораздо чаще, чем следовало бы. Сопротивляясь этому давлению, Экман держит свои инвестиции по нескольку лет или дольше. Когда, изучив положение дел в страховой компании MBIA, он обнаружил проблемы, то открыл короткую позицию, утверждая, что компания плохо кончит. Был верен своему мнению семь лет, невзирая на огромное недоверие и критику со стороны MBIA и Уолл-стрит, но в итоге оказался прав и принес инвесторам колоссальную прибыль. (Он создал благотворительный фонд, куда отдал миллионы, заработанные им лично на ситуации с MBIA.) Будь он менее терпелив и подожди только год или два, он все равно был бы прав, но не заработал бы на этом[281]. Он сказал мне:

«Если нам кажется, что сейчас не самый подходящий момент, мы не делаем ничего. Когда есть хорошее вложение, оно работает само».

Лучшие финансовые специалисты действуют именно по долгосрочному принципу и создают вокруг себя рабочую среду, которая поддерживает эту философию. Один менеджер хедж-фонда сказал мне, что не дает своим младшим сотрудникам доступа к информации о ценах в режиме реального времени, потому что тогда они приклеятся к экранам, как подростки, играющие в компьютерную игру. Вместо этого он, словно старомодный родитель, советует сотрудникам читать и думать. Не так легко найти инвестиции, которые сгенерируют высокий доход, и они, как правило, не появляются в новостях. По его словам, «если наша цель – двадцать процентов в год, нет смысла работать с акциями, которых мы не продержим и полгода». Это, наверное, удивительно, но в лучших высокочастотных трейдинговых фирмах царит культура «низких оборотов»: пока компьютеры торгуют со скоростью света, руководство сидит, откинувшись в кресле, и продумывает рыночную стратегию. Джулиан Робертсон, основатель инвестиционных фондов «Тайгер», сообщил сотрудникам, что часто оптимальная линия поведения – это ничего не делать. Лучшие трейдеры, с которыми я работал в «Морган Стэнли», на первый взгляд, торговали быстро, но эти быстрые сделки часто являлись результатом месяцев раздумий и ожидания подходящего момента, когда акции можно будет купить по достаточно низкой цене.

Большинство из нас копит деньги на что-то далекое: на колледж для детей или на пенсию для себя. Это означает, что, инвестируя, мы должны стремиться к одному: купить некие акции и облигации и просто их не трогать. Лучшие инвестиционные стратегии – те, что выигрывают в совокупном доходе при минимальных затратах. Нанимая «профессионала», мы обязаны понимать, как именно этот человек делает деньги, по возможности минимизировать торговлю и быть терпеливыми, как Уоррен Баффет и Билл Экман.

* * *

С 2008 года группа врачей-специалистов проводит ежегодную конференцию «Ошибки диагностики в медицине» (Diagnostic Error in Medicine, сокращенно DEM), на которой выясняет, почему врачи делают ошибки, и пытается разработать более надежный механизм принятия врачебных решений в целом. Эта молодая организация открыта для исследований и идей, которые выходят далеко за рамки традиционной аналитики. Врачи, приходящие на конференцию, обсуждают там интуицию и психологию. Они сравнивают врачей-профессионалов с шахматными мастерами: доктор «рассовывает» данные по папкам на основе знаний и опыта и складирует в памяти «сценарии болезней». Подобным же образом хороший шахматист сохраняет стратегии и дебюты[282]. Гэри Клейн, исследователь, который помогал офицерам выработать схему быстрых решений, изучая сотрудников скорой помощи и шахматистов, был основным докладчиком на DEM осенью 2011 года. Свою речь он назвал: «Чему врачи могут научиться у пожарных». Знаменитая книга о том, как думают врачи, – «Обучение клиническому мышлению», переизданная в 2010 году, – поддерживает эту новую широту взглядов. В ней описывается процесс принятия врачебных решений, который напоминает принцип «увидеть – подготовиться – ударить», рассмотренный нами в контексте сверхбыстрых видов спорта, и петлю НОРД: врачи должны собрать данные, сформировать гипотезу о заболевании пациента, проверить гипотезу с помощью тестов, выбрать лечение и подтвердить его действенность. Книга также затрагивает темы предубеждения, забывчивости и других когнитивных ошибок и включает детальный разбор более шестидесяти конкретных случаев под заголовками: «Серьезный недостаток концентрации», «Неверный диагноз, неверные тесты, неверное лечение», «В поисках шпаргалки» и т. д., с откровенными и яркими описаниями врачебных ошибок.[283]

Гурприт Даливал, один из членов группы, преподаватель медицины и эксперт по принятию решений, подчеркивает необходимость гибкого подхода к врачебным решениям. В беседе со мной он сказал: «В последние три десятилетия из-за попыток оптимизировать процесс принятия решений анализу все чаще отдают предпочтение перед интуицией. Я сторонник противоположного подхода, я считаю, что врачам следует оттачивать интуицию с помощью опыта и тщательных наблюдений».

Мой разговор с Даливалом происходил утром, перед началом его смены в отделении неотложной помощи. Он рассказал мне об острой нехватке времени в течение дня и о том, что для него и его коллег очень важно медлить столько, сколько возможно, прежде чем поставить диагноз: «Для разных решений у нас будет разное количество времени. Лишь малую часть вопросов надо решать в считанные секунды. Многие решения требуют нескольких часов. Иные ситуации будут развиваться целыми днями, а то и неделями». Даже в «скорой» Даливал думает о будущем.

Большинство решений, которые принимают врачи, стандартны и не требуют временных затрат. Но, по словам Даливала, около десяти процентов случаев настолько сложны, что не соответствуют привычным шаблонам. В этих трудных случаях врачам приходится совмещать аналитический и интуитивный способы мышления. Даливал утверждает, что врачи, аккумулируя в течение долгого времени сведения о пациентах, а также кейс-стади[284], постепенно создают базу знаний, которая помогает им быстро определять необычные случаи.

Кардинальное различие между процессом принятия решений у финансистов и у врачей состоит в том, что врачам приходится отбивать каждую подачу. Гурприт Даливал не может отказаться от тех пациентов, в болезни которых не совсем разобрался. Ему нельзя выбирать самый простой диагноз из возможных. Он обязан попытаться помочь каждому. Девять случаев будут обычными, прямыми подачами. Но он не должен пропустить и ту единственную, что окажется крученой.

* * *

Автор глубокой и провокационной книги «Чек-лист» Атул Гаванде рассказывает, как использование врачами контрольных списков спасает жизни, сокращая количество ошибочных решений, особенно в ходе операций[285]. Он также выступает за применение контрольных списков в других, немедицинских, профессиях, в том числе пилотами и финансистами.

Чек-лист может напомнить о важном, когда нас подводит память, и спасти от самых разных когнитивных ошибок. Он структурирует задачу, не позволяя нам упустить какой-либо из ее этапов. Но составление таких списков – хитрое искусство. Излишне сложный и громоздкий чек-лист будет мешать. Если план слишком жесткий или включает чересчур много пунктов, в конце концов его нарушат или просто проигнорируют. Хорошие контрольные списки упорядочивают простые задачи. А плохие становятся источником путаницы, корпоративной и государственной бюрократии. Идеальный контрольный список состоит из одной страницы, и слов в нем не слишком много.

Хотя Гаванде фокусируется на преимуществах упорядочивания простейших этапов операции и не упоминает специально о промедлении, одним из недооцененных плюсов чек-листа является то, что он помогает нам задуматься. Контрольный список как бы расставляет «лежачих полицейских» между задачами, заставляя хирургов и строителей, пилотов и инвесторов помедлить и продумать, что они собираются делать, прежде чем начать действовать. Контрольный список является примером того, как квалифицированные специалисты переключаются с мыслей о настоящем на мысли о будущем.

Хирургический чек-лист Атула Гаванде включает три паузы: перед анестезией; перед тем, как сделать первый разрез, и перед тем, как покинуть операционную. Каждая пауза длится не более минуты – вполне достаточно, чтобы члены команды успели провести основные проверки (подтверждение личности пациента в начале, переучет всех игл и губок в конце). Казалось бы, разве имеет значение такая банальность, как то, что все члены команды называют свое имя и роль в операции? Но результаты поразительны: всего несколько дополнительных секунд перед тем, как нож коснется кожи, помогают замедлить темп всей процедуры, а более медленный темп приводит к значительно лучшим результатам.

Начиная с весны 2008 года восемь больниц стали использовать контрольный список Гаванде. Всего за несколько месяцев количество серьезных осложнений у прооперированных больных уменьшилось на 36 процентов. Количество смертей – на 47 процентов[286]. Теперь контрольные списки не редкость в больницах. Они не могут предусмотреть всех подводных камней; в конце концов, стандартный больничный чек-лист не длиннее страницы. Краткий список навязывает основные паузы, потому он и работает: человек может остановиться и подумать о том, что он собирается сделать.

В сверхбыстрых видах спорта задержка позволяет, например бейсболистам, потратить несколько лишних миллисекунд на то, чтобы убедиться, видят ли они перед собой фастбол или все-таки крученый мяч[287]. Это верно и для медицины, но в иных временных масштабах: вместо миллисекунд речь идет о минутах или днях. У врачей в запасе больше времени, чем у спортсменов, и больше свободы, потому что они могут растянуть принятие решения. Им обязательно нужно среагировать, но не всегда – моментально.

Джастин Грэм, специалист по инфекционным заболеваниям, который рассказал мне о поговорке «Не делай что-нибудь. Стой просто так», утверждает, что даже самые простые решения, бездумно принятые врачами «скорой», например, назначение антибиотиков, могут иметь негативные последствия. Как он объяснил: «Даже пациент с хронической инфекцией костной ткани может продержаться несколько дней без антибиотиков, если нет никаких признаков скорой катастрофы – септического шока, например. За это время можно провести тесты, которые помогут определить этиологию инфекции и выбрать ход действий. Если врач скорой помощи поспешит дать больному антибиотики в первые же полчаса, бактериальный посев, скорее всего, не даст значимых результатов, и команде лечащих врачей придется месяцами работать вслепую».

* * *

Некоторые врачи все более искусно применяют отсрочки и интуитивное мышление вне операционной, где в их распоряжении больше времени. Когда я попросил Даливала привести пример диагноза, который выиграл от отсрочки, он моментально назвал шесть случаев. В каждом из них его первая реакция была отчасти правильной, но со временем ситуация прояснялась. Например, поступил пациент, принимавший препараты для разжижения крови, с болью в груди, но внешние проявления отсутствовали, и анализы крови были в норме; в конце концов Даливал нашел гематому в брюшной стенке пациента. Другой пациент жаловался на серьезный ожог, и изначально врачи предположили, что сердцебиение учащено от боли, однако, как выяснилось, причиной была инфекция. Еще поступил рыбак, у которого прямо в лодке отказали ноги. Его парализовало совершенно внезапно, но когда несколько тестов показали низкий уровень калия, Даливал установил, что у пациента проблемы с щитовидной железой.

По словам Даливала, он смог поставить окончательный диагноз после того, как заказал анализ крови на гормоны щитовидной железы, положившись на интуицию: «Проблемы с щитовидкой обычно не вызывают паралича. Как правило, они приводят к избытку или недостатку энергии, активности и веса. Это и заставляет пациентов показаться врачу. Но у мужчин-азиатов гиперактивность щитовидной железы может приводить к внезапному параличу». Даливал – выходец из Индии и хорошо осведомлен о своих собственных предубеждениях: он рассказал, что читал об уровне расизма среди врачей и проходил ассоциативные тесты на скрытые предрассудки. Он понимает, что мгновенный, за миллисекунды, выбор в пользу той или иной расы может привести к недобросовестной врачебной рекомендации. Но также понимает, что вопросы расы и эпидемиологии занимают прочное место в медицинской подготовке не просто так, а потому что учет этих факторов помогает в лечении. Отбивающий не может сделать перерыв, чтобы получше разглядеть крученый мяч. Но врачи, как и тренеры, живут в более медленном, более гибком мире. Для них не проблема взять диагностический тайм-аут[288], чтобы подумать о факторах, в том числе расовых, которые могут повысить точность диагноза. В случае рыбака, по словам Даливала, «этническая принадлежность оказалась ключом, который помог связать крайнюю слабость пациента с гипертиреозом»[289]. Он нашел правильное решение, потому что сделал паузу и включил расу в свои рассуждения.

Выдавая одну историю за другой, Даливал похож на гроссмейстера, когда тот описывает классические шахматные поединки: «Мне кажется, запоминая все больше случаев, я составляю в собственном мозгу личную базу данных. Это истории про сложные случаи, где диагноз неясен. Именно тогда и требуется собственное мнение. Я выстраиваю набор возможных сценариев. Это своего рода мысленная программа обучения. Некоторые случаи – из моего опыта. Но не все. Нужно либо нарабатывать опыт, либо выжимать все до капли из того, что есть. Тут оказывается полезным чтение литературы. Все встреченные случаи нужно записывать себе в память, чтобы они помогали оценивать принятые решения». Рассказывая о бывших пациентах, Даливал очень похож на Уоррена Баффета и Билла Экмана, когда они говорят о прошлых сделках.[290]

Один случай Даливал описал с такими подробностями, что я решил – должно быть, пациент поступил совсем недавно: «Двадцативосьмилетний мужчина. На первый взгляд казалось, что у него ВИЧ. Угнетенная иммунная система и язвы на половых органах. Тем не менее врач, который осведомлен о стандартных диагностических критериях, знает, что под симптомами ВИЧ может скрываться болезнь Бехчета – редкое расстройство иммунитета. В самом деле, язвы этого человека соответствовали классической тройственной симптоматике болезни: они были на гениталиях, во рту и на глазах».

Первым диагнозом был бы ВИЧ. Более обдуманным – болезнь Бехчета. Но у этого пациента не было ни того, ни другого[291]. Как объяснил Даливал, врачам понадобилось еще некоторое время, чтобы заметить, что, хотя язвы пациента соответствовали классической картине болезни Бехчета, у него также имелись кольцеобразные пятна в форме «мишени». Они решили подождать развития симптомов. Заказали дополнительные анализы. Обдумали варианты. И в конце концов пришли к выводу, что у пациента мультиформная эритема, кожное заболевание, которое легко и эффективно лечится стероидами[292]. Как они это поняли? Используя сочетание аналитического и интуитивного мышления. Они позволили ситуации развиваться, наблюдая и оценивая ее на основе своего опыта.

Я очень удивился, когда Даливал сказал мне, что это был не его пациент. По словам Даливала, лучшие врачи собирают диагностические базы данных не только из собственных случаев, но также из разборов практики в медицинских журналах, из рассказов коллег – точно так же командиры пожарных бригад повышают свою компетентность благодаря личному опыту и рассказам о других пожарах. Если эти рассказы достаточно подробны и наглядны, то, столкнувшись с аналогичной ситуацией в реальной жизни, профессионал интуитивно почувствует, что раньше уже видел нечто подобное. Хотя современная система здравоохранения создает жесткий экономический и временной прессинг, врачи-специалисты успешно ему противодействуют, опираясь на ментальную базу данных.

Джефф Критчфилд, начальник стационарного отделения в главном госпитале Сан-Франциско, подтверждает, что время само по себе может быть важным диагностическим инструментом, поэтому врачи часто заказывают анализы, ждут, а потом заказывают еще анализы, чтобы проверить, как изменились результаты. Идеальная длина отсрочки непостоянна. Для хирурга, который собирается разрезать пациента, довольно нескольких секунд. Если ситуация не чрезвычайная, многие врачи предпочитают посмотреть пациента еще раз через день или два, прежде чем ставить диагноз. Специалисты, которые лечат необычные болезни, часто ждут неделями, месяцами или даже дольше.

Критчфилд признался: когда ему нужно принять решение, он представляет себе, что прямо за дверью стоит преподаватель, которого он уважает. «Однажды он сказал мне, что я должен всегда быть готов открыть дверь и представить ему свои выводы, должен действовать так, как будто он все время ждет за дверью». Это хороший совет для любого профессионала, а не только для врача: думайте о своих решениях как об историях, которые вам придется рассказать эксперту, и у вас будет больше шансов правильно выбрать время и способ действия.

* * *

Телешоу «60 минут» вот уже более сорока лет пользуется зрительской популярностью и любовью критиков. Время всегда было важным элементом программы. Она начинается и заканчивается эффектным тиканьем секундомера марки «Аристо». Шоу выходит каждое воскресенье, и у него насыщенная программа, каждая секунда тщательно распланирована. Журналисты и продюсеры шоу – настоящие профессионалы. Они разрабатывают истории месяцами, но в последний миг действуют молниеносно.

2 мая 2011 года, когда в частном жилом комплексе в пакистанском городе Абботтабад был застрелен Усама бен Ладен, Стив Крофт работал в Нью-Йорке над другим сюжетом. Он узнал о бен Ладене в тот же вечер, вместе со всеми, от президента Обамы по телевидению. Крофт и его коллеги сразу же подняли свои контакты в Белом доме, надеясь, что президент сможет дать интервью к следующему выпуску «60 минут».

Крофт уже брал интервью у Барака Обамы десять раз как у кандидата и президента, и все они длились от сорока пяти до шестидесяти минут. На этот раз, однако, Белый дом согласился лишь на более короткое интервью в среду утром с 11.00 до 11.35 утра. Не дольше. Крофт рассказал мне, что пытался выторговать дополнительное время: «Я даже спросил президента, когда мы сели, не уделит ли он нам еще десять минут. Он улыбнулся и уверил меня, что тридцать пять минут – это вполне достаточно и что он обещает отвечать коротко».

Интервью всего в тридцать пять минут – это, конечно, проблема, когда ваша программа называется «60 минут». С учетом рекламы, подводок и переходов, а также рубрики Энди Руни, длина выпуска оказалась ближе к сорока минутам, чем к шестидесяти (три сегмента от одиннадцати до шестнадцати минут каждый). Даже если бы они не вырезали из интервью ни секунды, его не хватило бы, чтобы заполнить три сегмента – а возможно, даже два. Как пояснил Крофт: «Президент всегда старается всесторонне осветить вопрос, который ему задают, и в своих ответах часто уходит в подробности. Прервать действующего президента – дело непростое. Нам требовалось обсудить многое, а времени было совсем мало». Чтобы выудить из тридцати пяти минут интервью достаточное количество материала, каждая секунда должна быть информативной.

Стив Крофт работал журналистом в «60 минутах» с 1989 года и получил за свои новаторские сюжеты девять «Эмми» и множество других наград. Таких, как он, ученые называют «традиционными» профессиональными журналистами, репортерами, которые, как Эдвард Р. Мерроу и Уолтер Кронкайт, активно направляют расследования, участвуют в написании сценариев и создании интервью.

Во время войны во Вьетнаме Крофт работал репортером армии США, а еще три года после этого – телевизионным репортером. Затем он получил степень магистра в престижной школе журналистики Колумбийского университета и продолжал журналистские расследования во Флориде, пока не нанялся на CBS News в 1980 году, за год до того, как Кронкайт в последний раз вышел в эфир. Так же, как у Мерроу и Кронкайта, у Крофта большая часть карьеры прошла на канале CBS.

Когда удалось договориться об интервью с Обамой по поводу бен Ладена, команда Крофта придумала 60 возможных вопросов и направилась в Вашингтон. В 21.00 во вторник, накануне интервью, одна из продюсеров, Мария Гаврилович, передала Крофту окончательный список вопросов и оставила его, как она выразилась, «в спящем режиме».

Люди, которые работают с Крофтом, с благоговением рассказывают, на что он способен в последнюю минуту. Джеймс Джейкоби, продюсер «60 минут», говорит: «У него дар выбирать подходящий момент. Наши истории длятся 12 минут. Он лучше, чем кто-либо, понимает, как все организовать в этих рамках. Начиная интервью, он точно знает, что ему нужно и сколько это займет времени».

Между девятью вечера во вторник и следующим утром, когда команда встретилась за кофе, чтобы пробежаться по вопросам, Крофт сумел полностью переосмыслить и перекроить их план. По его словам, он начал ревизию в пять утра, «вычеркивая вопросы, которые вызвали бы долгие ответы»[293]. По понятным причинам Крофт не хотел прерывать президента, поэтому важно было придать вопросам определенную направленность – это был единственный шанс получить от Обамы четкие ответы. По словам Гаврилович, «мы встретились в восемь утра и должны были быть в Белом доме в десять тридцать. К этому моменту он уже знал, чтó он хочет спросить и куда поведет беседу. Никто из нас ни о чем не догадывался, пока он не начал задавать вопросы и перескакивать с одного на другое».

* * *

На интервью с Обамой Крофт кажется невозмутимым. Нет никаких признаков того, что он отклоняется от заданного сценария и что он вообще готовил список вопросов[294]. Кажется, в его технике нет ничего нового и необычного. Однако Крофт отчаянно импровизирует, бросая все силы на то, чтобы каждая минута держала зрителя в напряжении.

Крофт начинает с закрытого, конкретного, вопроса[295]: «Господин президент, как вы считаете, это была наиболее удовлетворительная неделя вашего президентства?» Такого рода вопросы журналисты обычно используют, чтобы выудить факты, а не мнения. Считается, что закрытый вопрос не добудет вам яркого ответа. Но с этим вопросом вышло наоборот. Крофт говорит, что тщательно обдумал свой первый вопрос и не зря употребил слово «удовлетворительная». Обама повторяет его в своем ответе, хоть и долгом, но запоминающемся и эмоциональном:

Что ж, это, безусловно, одна из самых удовлетворительных недель не только для меня как президента, но, я думаю, для всех Соединенных Штатов с тех пор, как я вступил на пост. Естественно, бен Ладен был не просто символом терроризма, а массовым убийцей, который очень долго уклонялся от правосудия, и, думаю, множество пострадавших семей уже потеряли надежду. Теперь мы можем с уверенностью сказать: мы нашли человека, ответственного за гибель тысяч людей в Соединенных Штатах, и, думаю, все мы благодарны за эту возможность – возможность быть свидетелями случившегося.

Затем, продолжая задавать закрытые и очень короткие вопросы, Крофт добивается как ответов средних по времени, в которых Обама делится своими эмоциями, так и более коротких, в которых президент раскрывает новые факты. Когда Обама заканчивает долгое обсуждение рейда в тыл бен Ладена, Крофт спрашивает просто: «Вы нервничали?» Когда Обама произносит в ответ всего одно слово – «Да», Крофт делает небольшую паузу, позволяет ответу повисеть в воздухе. Вместо того чтобы сразу же переключаться на другой вопрос, мы слушаем молчание. И эта пауза красноречивее любых слов.

По ходу интервью каждый вопрос и ответ становятся миниатюрной битвой, как выпады и защита в фехтовальном поединке. Обама ориентируется на короткие вопросы Крофта и отвечает так же кратко. В свою очередь журналист, помня о времени, задает еще более короткие вопросы. Поведение обоих можно сравнить с тем, что военные стратеги называют «пробраться во вражескую петлю НОРД»: каждая сторона пытается получить крошечное преимущество, пройдя цикл наблюдения – ориентации – решения – действия быстрее противника.[296]

Стратегия НОРД работает и на более низких скоростях. Некоторые военные стратеги игнорируют эту возможность, но Крофт и Обама в этом интервью используют ее очень эффективно. Иногда преимущества достигаешь, опережая противника, но в иных случаях преимущество именно в том, чтобы действовать медленнее, или, по крайней мере, делать вид, что действуешь медленнее, чтобы противник ошибочно решил, будто скорость принесет ему победу. Идея, что выбор идеального момента позволяет достичь перевеса в бою, что надо уметь и развить и замедлить скорость, принадлежит Сунь Цзы, автору трактата «Искусство войны». Она подходит к любому потенциальному противостоянию – мы неоднократно убедились в этом на примере сверхбыстрых видов спорта и боевых действий. Профессиональная журналистика – своего рода словесное фехтование.[297]

Спрашивая: «Это первый раз, когда вы приказали кого-то убить?», Крофт начинает издалека, провоцируя Обаму на быстрое «да» или «нет», и кажется, что такой ответ был бы верным ходом. Но, поспешив, президент угодил бы в ловушку, вынужденный признать, что это нападение – или какое-то более раннее – потенциально было незаконным убийством. Однако Обама видит уловку, меняет курс и отступает – к более продуманной стратегии развернутого, обтекаемого ответа:

Что ж, понимаете, тут нужно иметь в виду, что каждый раз, когда я принимаю решение о пуске ракеты, каждый раз, когда я принимаю решение об отправке войск в бой, я понимаю, что это приведет к гибели людей. Это очень отрезвляет. Но это мой долг как президента.

Эл Томпкинс из института Пойнтера, престижной школы журналистики, изучал интервью о бен Ладене в деталях, препарируя каждый вопрос. Он пришел к выводу, что, смешав такое количество различных типов вопросов и подходов, Крофт «нарушил многие принципы, которых мы учим придерживаться при ведении интервью. Однако это сработало»[298]. Интервью оказалось жаркой схваткой профессионалов коммуникации, и в итоге победили оба. Это был высококлассный материал, в котором отразилась целая неделя работы и десятилетия наработанного опыта, который потребовал от президента Обамы сочетания вдумчивости и решительности. Интервью продолжалось 34 минуты и 48 секунд. Но Крофт убедил президента уделить ему еще несколько минут позже, после церемонии в честь пожарных, которые пожертвовали жизнью в катастрофе 11 сентября, и это дало «60 минутам» недостающий видеоматериал, чтобы заполнить все три сегмента шоу.

* * *

Франческо Геррера родился в Милане и с отличием окончил Лондонский городской университет. Он удостоен многочисленных наград, в том числе премий Ассоциации иностранной прессы за журналистское расследование дела о «кровавых алмазах», Международного пресс-клуба Америки за сюжет о претензиях китайской нефтяной компании CNOOC на поглощение американской корпорации «Юнокал» (Unocal) и приза Общества американских бизнес-репортеров и редакторов за многосерийный фильм о крахе банка «Леман Бразерс»[299]. Он считается одним из ведущих мировых бизнес-репортеров и возглавляет авторитетную рубрику «Деньги и инвестиции» в газете «Уоллстрит джорнэл». Он на 28 лет моложе Крофта.

Когда в 1990-х Геррера начинал свою репортерскую карьеру, технологии еще не преобразили журналистику, но до этого оставалось всего ничего. Сам он описывает это так: «Не было ни смартфонов „блэкберри“, ни электронной почты, мобильные телефоны вообще были редкостью. На первой работе я завел себе пейджер. Если днем меня или кого-то из моих „источников“ не было на месте, на то, чтобы с ними связаться, уходило время. У меня был четко очерченный объем работы. Утро я проводил в телефонных переговорах, обедал с „источником“, потом еще немного возился с телефоном. Каждый вечер, как правило, около четырех или пяти часов, естественным образом наступала пауза, когда больше не о чем было рассказывать. Тогда я начинал писать».

Джонатан Глейтер, бывший бизнес-репортер «Нью-Йорк Таймс», вспоминает, что, когда он писал о крахе аудиторской фирмы «Артур Андерсен» в 2002 году, то целый день лихорадочно висел на телефоне, но всегда заканчивал в пять часов вечера и записывал все, что узнал, для завтрашней газеты. Глейтер повторял этот ежедневный цикл снова и снова: собирал как можно больше информации, в течение дня анализировал ее и разговаривал со своим редактором, а затем, в самый последний момент, записывал все услышанное. Он даже успевал обдумать, что можно пустить в более подробную статью на выходных. Еще несколько лет назад журналисты работали относительно медленно, даже над остросюжетными репортажами.

Сегодня они, как правило, работают не в пример быстрее, чем десять лет назад[300]. Геррера так комментирует ситуацию: «Теперь надо мной постоянно висит дедлайн. Что-то все время идет в публикацию. Раньше, когда я только пришел на работу, у меня бывало по целому дню до крайнего срока. Теперь же я только успеваю добраться до офиса, а через два часа заканчивает работать Азия. Еще через два часа – Европа. Что-то постоянно закрывается. Я не могу выделить время конкретно для сбора информации и написания новости. Поскольку большая часть времени уходит на то или другое, анализировать и думать об общей картине приходится в свободное время. Риск в том, что очень часто жесткие требования на работе мешают мне и другим журналистам глубоко погрузиться в анализ ситуации за время, остающееся до первого дедлайна».

Сегодня журналистика движется в очень быстром темпе. Ее теснят новые технологии, и слияние телевидения, печати и радио, которое ученые предсказывали в 1970-х годах, полностью осуществилось. Каждая крупная новостная организация мгновенно реагирует на события текстами, аудио– и видеоматериалами, иначе она закоснеет и станет никому не нужна. Репортеры сталкиваются с постоянной конкуренцией со стороны блогеров, которые освещают события в режиме реального времени. У историй уже есть не просто дата, а метка времени с точностью до минуты. Новости мгновенно появляются на телевидении и отзываются в Интернете. Большинству журналистов некогда вздохнуть.

Легко сетовать на эти изменения, но Геррера не собирается этого делать. Он не тоскует о прошлом и смотрит в будущее без пессимизма. Его профессиональные качества – сообразительность, сухой стиль письма, отличное понимание технологий и бесстрашная готовность нажать кнопку «Отправить» – идеально соответствуют головокружительному темпу современной журналистики. Когда он говорит, что у него нет времени разбираться в деталях, он не имеет в виду, что не может этого сделать, а просто подчеркивает, что работа требует постоянного движения вперед в таком темпе, за которым не угнаться никому, в том числе и самому Геррере.

Не однажды журналисты рассказывали мне, что перед дедлайном, работая очень быстро, чувствуют, как время замедляется. По их словам, это нечто вроде опьяняющего нервного возбуждения, которое чувствовал Джеки Стюарт, проходя на высокой скорости поворот в гонке «Формулы-1», или Майкл Джордан, отправляя мяч в корзину в финале НБА. Некоторые журналисты пишут так быстро, что их не волнует, что на сюжет отводится лишь очень короткое время. Они с удовольствием включаются в эту игру и до последнего момента не кладут трубку. Десять лет назад, когда мне звонили с просьбой прокомментировать ту или иную историю, репортеры говорили: «Последний срок – завтра», и я чувствовал, как они спешат. Как-то в конце 2011 года мне позвонил репортер из «Блумберг», который только что узнал важную новость о некоем банке. Я спросил, когда у него дедлайн, и он совершенно спокойным тоном ответил: «Через двадцать три минуты».

Стив Крофт тоже понимает важность таких скоростей. Он считает, что сокращать вопросы на лету, как, например, в интервью с Обамой о бен Ладене, он может, потому что всю неделю глубоко вовлечен в создание сценария интервью и составление вопросов: «Плюс самостоятельного написания вопросов в том, что вы хорошо знаете материал. Мне нужно было постоянно двигаться вперед. Я ни на секунду не забывал о часах»[301]. Мало кто мог бы так же оперативно в последнюю минуту подготовиться к интервью с Обамой или переключаться между шестьюдесятью вопросами в списке.

Но Крофт говорит, что хороший журналист должен уверенно чувствовать себя в любом диапазоне сроков. «Есть моменты, когда ситуация требует быстро закончить сюжет, и нужно это уметь. Нужно отбивать и медленные, и быстрые мячи. Любой опытный журналист скажет вам, что он знает, сколько уйдет труда на конкретный сюжет, и может точно определить количество нужного времени; а то и другое диктует, что делать и как. У вас есть конкретный срок, к которому нужно составить и отредактировать сценарий. Все должно быть продумано и распланировано с самого начала».[302]

Работая в вечерних новостях на канале CBS, Крофт знал: чтобы написать сценарий для двухминутного ролика, ему нужен час. Если бы у него было больше, он работал бы больше. Но он был уверен, что часа достаточно и что сценарий будет готов именно к последним минутам этого часа. Он сказал мне: «Иногда, просто мысленно пробегая по сюжету, вы в последнюю минуту найдете что-то важное. Чем дольше вы прождете, тем увереннее будете чувствовать, что понимаете тему».

* * *

Сегодня интернет-журналистику вводят в учебные программы. Эксперты разошлись во мнениях относительно того, как новые программы повлияют на процесс обучения[303]. Противники обеспокоены качеством сетевых источников новостей. Джеймс Джейкоби, продюсер телепередачи «60 минут», – дитя эры высоких технологий. Он, в отличие от Крофта, не прошел традиционной выучки, поэтому беспокоится о потере умения «оценивать новости» – понимать, что в конкретном сюжете важно: «В вашем распоряжении такое богатство информации. Журналисты освещают множество второстепенных деталей, а важное остается за кадром. Во времена Крофта умели „оценивать новости“ – это было ключевым навыком». Джейкоби продолжает: «Те из нас, кто пришел в журналистику уже в электронную эпоху, не могут писать с такой легкостью. Этому электронные журналисты, как правило, не обучены, потому что не привыкли к большому количеству ограничений. Старая модель журналистики выглядела так: у вас есть 800 слов, чтобы написать заметку, или 12 минут, чтобы рассказать свою историю, – и вы вырабатываете умение чувствовать время».

Чувствовать время и управлять им – это, несомненно, искусство. Более того, это жизненно важный защитный навык. Потому что если вы не знаете, как управлять временем, время будет распоряжаться вами, как настоящий тиран. Есть одно опасное приспособление, которое сильнее, чем компьютерные программы, смартфоны, Интернет или электронная почта, привязывает нас к текущему моменту. Оно искажает нашу способность принимать решения и – тик-так, тик-так – мешает нам выбирать между настоящим и будущим, что опасно не только для профессионалов, но и для всех нас.

Это, конечно, часы.

12. Не наблюдайте часов

Поведение человека во многом основано на «часовом времени», согласно которому наш день делится на количественные единицы, измеряемые часами. По законам часового времени именно эти единицы знаменуют начало и окончание действий[304]. Отчасти часовое время обусловлено законами природы, но в основном оно искусственно. День – естественный отрезок времени, он определяется вращением Земли вокруг своей оси. Логично, что распорядок дня наших предков, особенно крестьян, зависел от восхода и захода солнца. Дневной цикл – явление как физическое, так и биологическое, поэтому он естественным образом перешел в древние календари. Постепенно календари стали включать месяцы и годы, пришлось добавлять високосные годы здесь и там, чтобы привести всю систему в хрупкое соответствие с годовым циклом и обращением Земли вокруг Солнца.

Но час, 60 минут, – совершенно произвольная единица времени. Этот искусственный отрезок суток – наследие вавилонской культуры, которая пользовалась шестидесятеричной системой счисления (60 секунд в минуте, 60 минут в часе), а также предпочитаемого египтянами способа ориентации во времени. Если бы наши предки использовали десятичную систему счисления, как мы, час был бы на 20 процентов длиннее (одна двадцатая часть дня вместо одной двадцать четвертой). Однако именно древняя практика деления дня и ночи на 12 часов стала для нас основным способом организации времени. Циферблат показывает часы и доли часов. Час – единица, которую мы используем, чтобы планировать встречи, обеды и футбольные тренировки. Час имеет настолько фундаментальное значение для нашей повседневной жизни, что если бы его не существовало, нам пришлось бы его выдумать.

Часовое время – не единственный способ упорядочивания действий. Как вариант можно использовать событийное, или целевое, время. В этом случае мы выполняем задачу до тех пор, пока не закончим ее или пока не произойдет некоторое событие. Тогда мы переключаемся на следующую задачу, независимо от того, прошло ли 10 минут или 24 часа. Например, вы можете начать работу не в 9 утра (часовое время), а когда закончите завтрак (событийное время). Можете перестать упражняться на фортепиано не через час, а как только у вас получится сыграть первую часть сонаты без единой ошибки три раза подряд. Хотя сегодня часовое время преобладает, особенно в современном западном обществе, событийное время, как когда-то, распространено во многих культурах и используется в разных обстоятельствах.

Чтобы уяснить разницу между часовым и событийным временем, представьте себе, что вам нужно сегодня выполнить пять задач. Как вы организуете день? Первый подход: используете личный календарь и отведете на каждую задачу определенное время по часам. Второй подход: составите список дел, чтобы довести их все до конца, но не обязательно в конкретный срок. Какой подход лучше, зависит от вашей цели. В общем и целом, стоит использовать календарь, когда вам важнее продуктивность, выполнение задачи как можно быстрее в оптимальные сроки. И наоборот, используйте список дел, если вам нужна эффективность, стопроцентное выполнение задачи без оглядки на время. Производительность требует скорости и временных рамок; эффективность означает тщательность, даже если понадобится больше времени. Продуктивность измеряется часовым временем, эффективность – событийным временем.

Наша сознательная система поможет нам выбрать между часовым и событийным временем. Спросите себя: что мне важнее – скорость или качество? Если вы пишете юридическое обоснование, которое должно быть подано не позднее пятницы, тут нужна продуктивность. Лучше внести дату подачи в календарь и распланировать работу соответственно, по часовому времени. Но когда вы идете в продуктовый магазин, порядок и сроки имеют для вас меньшее значение, чем результат. Вам лучше составить список покупок и с помощью событийного времени убедиться, что вы не уйдете из магазина, пока не купите все, что нужно, чтобы приготовить ужин.

* * *

Филип Зимбардо, почетный профессор Стэнфордского университета, в свое время провел нашумевший эксперимент с очень спорными результатами: запер в подвале университета два десятка студентов-добровольцев и назначил в произвольном порядке одну половину «охранниками», а другую – «заключенными». (Зимбардо пришлось прекратить эксперимент через шесть дней, потому что студенты слишком вжились в роли.) Но истинная его заслуга – исследования в области психологии и учение о времени.

Зимбардо и его соавтор Джон Бойд называют людей «живыми анахронизмами». По их мнению, мы, запрограммированные жить в медленном времени собирателей и охотников, «стали герцевыми механизмами, живущими в мегагерцевом мире»[305]. Зимбардо считает, что одна из наших центральных проблем как человеческих существ заключается в том, чтобы заставить свою устаревшую физиологию идти в ногу со стремительно ускоряющимися технологиями. Он разработал тесты, описывающие отношение людей ко времени, в надежде, что если мы поймем свои бессознательные взгляды на время, то сможем сознательно попытаться контролировать то, как мы реагируем, учимся и принимаем решения.[306]

Зимбардо и Бойд утверждают, что можно улучшить качество жизни, если понять, как современная экономика изменила отношения людей со временем. Часы, календари и другие способы измерения времени стали намного точнее в эпоху промышленной революции, когда люди обзавелись карманными часами, страны приняли временные стандарты (в частности, время по Гринвичу) и поезда начали курсировать в соответствии с этими стандартами, а не по местным часам. Зимбардо и Бойд заявляют: «Переход от целевого времени к часовому в корне изменил общество, и особенно экономические отношения. Мы перешли от экономики, ориентированной на события и производство, к экономике, ориентированной на время, в которой нам платят за единицу времени (почасовая оплата) или единовременно (оклад).»[307]

На работе многим из нас именно часы указывают, что делать. О роли часового времени на рабочем месте говорил еще Фредерик Уинслоу Тейлор, автор книги «Принципы научного управления», изданной в 1909 году. Тейлор, бывший токарь, инженер и консультант по управлению, призывал использовать время для повышения эффективности труда[308]. Он считал, что компаниям необходимо заменить опирающиеся на опыт правила выполнения задач точными инструкциями на основе научного анализа сроков. Советовал заводским управляющим поделить работу на этапы и замерить с секундомером, сколько времени требуется работникам на каждую операцию. Затем, согласно теории Тейлора, как только будет найден «наилучший способ» выполнения задачи, нужно обязать каждого работника следовать ему неукоснительно.

Так называемый тейлоризм на короткое время стал важной частью американской культуры и продолжает доминировать в некоторых отраслях промышленности и в плановой экономике некоторых стран. Хотя оригинальная версия тейлоризма оказалась слишком строгой и бесчеловечной для большей части современного общества, основная идея никуда не делась. По-прежнему нет согласия между работодателями, которые хотят, чтобы сотрудники работали усердней, и сотрудниками, которые продают свой самый ценный товар – время.

* * *

Если вы похожи на большинство людей, то вам не хватает двадцати четырех часов в сутках. Вы чувствуете, что работаете дольше и напряженнее, чем раньше. Время кажется как никогда юрким[309]. Но есть одна проблема: вы ошибаетесь.

Нельзя отрицать документально подтвержденный факт: люди сегодня намного острее чувствуют нехватку времени. На самом деле среднее количество часов, действительно занятых работой, оставалось практически неизменным на протяжении полувека, а в последние годы оно снижается[310]. Из-за высокого уровня безработицы и неполной занятости многие люди работают мало или не работают вообще. Если вы действительно работаете дольше, чем работали ваши родители, вы – исключение из правила.

У беспокойства по поводу рабочего времени множество причин. Развитие технологий – наиболее очевидная из них. Современная работа – это гонка. Когда мы разрываемся между письмами, телефонными звонками, общением в соцсетях, встречами и поиском информации в Сети, часы тянутся дольше, чем на самом деле. Как ни странно, интенсивное напряжение, которого требует многозадачность, снижает темп и продуктивность, хоть и растягивает время в нашем восприятии[311]. Работа становится медленной версией свободного падения с высоты ста пятидесяти футов (которое, как мы узнали в главе седьмой, по ощущениям длится четыре секунды, хотя в действительности – всего три).

Также благодаря технологиям мы все чаще заполняем рабочее время нашими личными делами. Мы тратим больше времени на отдых, планирование социальных мероприятий, поиск в Интернете. Предыдущие поколения служащих проводили за работой сорок часов в неделю; сегодня мы тратим на нее пятьдесят часов, но только тридцать из них действительно работаем.

Дорога на работу также удлинила средний рабочий день. Ежедневные дальние поездки плохи по понятным причинам – это пробки, траты на бензин, стресс, несчастные случаи на дороге и разлука с семьей. Исследования показывают, что поездка на работу – худшая часть нашего дня, и чем больше расстояние от дома, тем менее счастливыми мы себя чувствуем, даже если это выгодно с точки зрения заработка[312]. Также из-за дальней дороги люди ощущают себя запертыми на рабочем месте, поэтому задерживаются на службе, даже если дела этого не требуют. Недавнее исследование показало, что на каждый час утренней поездки приходится 35 минут сверхурочной работы[313]. Некоторые из этих изменений трудно контролировать: вы, возможно, чувствуете себя обязанным оставаться допоздна, если ваш начальник уходит в восемь вечера, или вам приходится ездить на работу издалека, если это – единственный способ скопить на дом.

К тому же степень реалистичности наших представлений о рабочем времени зависит от того, какую работу мы выполняем. На отношение к работе многих из нас – от сантехников и художников до бухгалтеров и юристов – самым пагубным образом влияет почасовая или поминутная оплата. Она не вызывает такого привыкания, как никотин, но во многом на него похожа и, может быть, даже еще вреднее для здоровья, особенно если речь идет о высокооплачиваемых работниках.

* * *

В основе почасовой оплаты – не целевой, а часовой принцип; этот ложный стимул заставляет человека сосредоточиться на времени, потраченном на задачу, а не на самой задаче и рождает нездоровую привычку отождествлять время и деньги.

После Второй мировой войны специалисты по экономике труда предсказывали снижение роли почасовой оплаты в экономике США[314]. На пару десятилетий они оказались правы, но с 1970 года число американцев, получающих почасовую плату, неуклонно возрастает[315]. Сегодня более 58 процентов всех наемных работников в США получают почасовую плату[316]. Средний размер ее увеличивается, и она все больше привлекает средний класс, представителей престижных профессий, включая не только юристов, бухгалтеров и специалистов по консалтингу, но уже и медиков. Хотя пятая часть почасовых работников еще не преодолела возрастную планку в 25 лет, лишь менее пяти процентов из них получают минимальную ставку или меньше.[317]

Многим людям независимая работа с почасовой оплатой кажется идеальной альтернативой работе в крупной организации. В статье 1998 года для журнала Wired и в последующей своей книге «Нация свободных агентов» Дэн Пинк красноречиво описывает, как десятки миллионов людей устали от интриг на рабочем месте, некомпетентных начальников и несправедливого отношения и оставили свои рабочие места, чтобы трудиться в одиночку, зарабатывать больше денег и иметь полную власть над собственным временем[318]. Как объясняет Пинк, свободные агенты дорожат своей независимостью и возможностью контролировать собственную жизнь. Типичный свободный агент – это профессионал на пике своей карьеры, который работает один или в небольшой группе и берет почасовую плату.

В конце 1990-х годов Джеймс Эванс, Гидеон Кунда и Стивен Барли подвергли так называемых свободных работников – подрядчиков, инженеров, разработчиков программного обеспечения, технических писателей и специалистов в сфере информационных технологий – полевому этнографическому исследованию[319]. Оно заняло два с половиной года, и его результаты предвосхитили будущее. Ученые обнаружили, что на всей территории США почасовая оплата существенно меняет отношение к работе.

Хотя почасовые работники часто извлекают выгоду из своей независимости, они страдают от недостатков часового времени. По сравнению с другими категориями служащих люди, которые получают почасовую плату – при всем различии профессий и доходов, – работают дольше и не так заботятся о досуге. Они испытывают сильный стресс во время простоя и беспокоятся о том, будет ли у них достаточно работы. Когда работа есть, они склонны трудиться как можно больше, тратя на это все имеющееся время. Эванс, Кунда и Барли обнаружили, что почасовые подрядчики, которых они опросили, «точно рассчитывали стоимость часа отдыха или времени, проведенного с семьей» и «четко осознавали, что каждый час, когда работать было невозможно, они теряли деньги»[320]. Отпуск или даже просто выходной для них означали потерю заработка.

Свободные агенты, возможно, видят в почасовой оплате идеальный, гибкий подход, который делает их хозяевами ситуации, позволяет больше времени уделять досугу и уходить от жестких рамок. Они, безусловно, выиграют от автономии и самоконтроля. Но люди, которым платят по часам, начинают думать о времени и деньгах иначе, чем те, кто получает зарплату. Почасовики, скорее всего, посчитают час, проведенный не за работой, потраченным впустую. Они, как правило, испытывают стресс из-за больших объемов работы[321]. Эти люди реже занимаются волонтерской деятельностью и тратят меньше денег на благотворительность[322]. Они, как и Бенджамин Франклин, придерживаются мысли, что время – деньги. Тем не менее, если время равняется деньгам, почасовая оплата может стать ловушкой.

Влияние почасовой оплаты на отношение к работе – особенно важный вопрос как для вчерашних выпускников, так и для работников со стажем, которые пересматривают свой профессиональный путь. Но даже тот, кто прочно застрял на почасовой оплате, может извлечь выгоду из понимания того, что она меняет наш взгляд на время. Многие люди хотят иметь сбалансированную, счастливую и полноценную жизнь плюс карьеру. Но для этого нужно приложить сознательные усилия и удостовериться, что способ оплаты не оказывает негативного влияния на личную жизнь.

Парадоксальный факт: нехватка времени переживается тем острее, чем больше денег мы зарабатываем. Исследования показывают, что более высокий доход повышает стресс, даже если количество отработанных часов остается тем же самым[323]. Достаточно посмотреть на выпускников, которые взбираются по карьерной лестнице, становясь директорами, партнерами или исполнительными вице-президентами. Зарабатывая больше денег, они чувствуют, что у них остается меньше времени.

Почему так происходит? Ответ прост – спрос и предложение. Мы склонны считать, что ценность предмета определяется его редкостью. Если картина Матисса продается за сто миллионов долларов, мы предполагаем, что на свете не очень много картин Матисса. Если мраморная говядина Кобе продается по цене десять долларов за унцию, мы предполагаем, что она более редка, чем простой фарш. Если дорожает вода, мы предполагаем, что началась засуха.

Зарабатывая больше денег, мы думаем – и правильно, – что наше время имеет более высокую ценность. Но в результате мы также чувствуем, что времени у нас все меньше. В одном из последних экспериментов Сэнфорда Дево – профессора из университета Торонто, который заставил людей читать на двадцать процентов быстрее, показав им сублиминальную рекламу фастфуда, – испытуемые выполняли задачу и через каждые шесть минут должны были засекать время. Половина из них полагала, что им платят из расчета 90 долларов в час; другая половина – 9 долларов в час. Когда испытуемые закончили задание, они ответили на вопросы о нехватке времени. Те, кому платили по более высокой ставке, переживали ее значительно острее, хотя все делали одинаковую работу в одинаковых условиях в течение одинакового периода.[324]

В другом исследовании Дево и Джеффри Пфеффер, профессор бизнес-школы Стэнфордского университета, попросили 128 студентов бакалавриата поставить галочку в списке напротив суммы, равной той, что лежит у них на счете. У половины испытуемых все значения в списке были низкими, чтобы даже студенты с относительно небольшими вкладами оказались в верхней части таблицы и «почувствовали себя богатыми». У другой половины значения были гораздо выше, чтобы даже студенты с изрядной долей денег на счету оказались в нижней части списка и «почувствовали себя бедными».

Эти ярлыки не изменили количество денег на счетах у студентов, но значительно повлияли на их эмоциональное состояние. Студенты на «богатом» конце спектра испытали более острую нехватку времени и вообще чувствовали себя более неспокойно. Как и участники эксперимента с фастфудом, они читали быстрее. Если вы беспокоитесь о времени, чувствовать себя богатым так же плохо, как испытать бессознательное влияние рекламы «Макдоналдса».

Дево также обнаружил, что одна лишь мысль о почасовой оплате труда снижает способность наслаждаться досугом. В одном из экспериментов он и его соавтор Джулиан Хаус попросили людей приблизительно подсчитать количество часов, которое они предполагают отработать за год, а также их ожидаемую годовую зарплату. Половину группы также попросили вычислить свой почасовой заработок. После этого все испытуемые провели десять минут в приятных занятиях – играя или общаясь с друзьями. Те, кого попросили рассчитать почасовую заработную плату, чувствовали себя менее счастливыми. Они всего лишь поделили зарплату на количество часов, чтобы выяснить почасовую ставку, и в итоге испытали меньше удовольствия от досуга.[325]

Как и со многими другими бессознательными установками, главный способ борьбы с побочными эффектами почасовой оплаты и быстрого обогащения – просто думать об этом. Зная, как мысли о деньгах влияют на нашу личную жизнь, мы можем сознательно перестать думать о досуге в тех же категориях, в каких думаем о работе.

Есть еще более простое решение: перестать взимать почасовую плату. Вместо этого можно брать деньги за оказанную услугу: фиксированную сумму за составление юридической записки, заполнение отчетности или ремонт протечки. Адвокаты, бухгалтеры и другие специалисты все чаще назначают фиксированную плату вместо почасовой ставки. Это особенно верно в отношении больших юридических фирм, где партнеры, с одной стороны, считают деньги, с другой, не проявляют особого рвения, и это вынуждает их искать альтернативные способы выставления счетов.

Экономисты и консультанты полагают, что фиксированная плата более эффективна, чем почасовая, потому что поощряет работников не зацикливаться на издержках и ценить преимущества тщательного подхода к проекту. Но если вы берете плату за час, вот еще один веский аргумент в пользу перехода на фиксированные сборы: это уменьшит стресс и сделает вас счастливее – и вам не придется наблюдать часов.

* * *

В недалеком прошлом люди шли работать в определенную компанию, планируя построить карьеру именно в ней. Оставаясь там, они получали привлекательный пенсионный пакет, медицинское страхование и другие льготы. Уходя слишком рано, сотрудники теряли все или, по крайней мере, многие из преимуществ. Пока они работали, зарплата была относительно низкой – на жизнь хватало, но без излишеств. Значительная доля их общего вознаграждения отмерялась либо по часовому времени (за очень длительный период – тридцать или сорок лет), либо по целевому (по выходе на пенсию). Эта модель побуждала сотрудников думать о будущем своих работодателей и коллег. Она действовала даже на Уолл-стрит: инвестиционные банки были товариществами, и сбережения большинства партнеров были вложены в бизнес. Партнеры не продавали свои акции до самого выхода на пенсию; к этому времени они зарабатывали на доходах компании относительно скромное состояние. В это трудно поверить, учитывая нынешний торгашеский имидж Уолл-стрит, но когда-то банки в самом деле были похожи на семьи.

Сегодня вознаграждение в большинстве компаний ориентировано на более краткие сроки по часовому времени. Самые высокооплачиваемые сотрудники получают бóльшую часть выплат на ежегодной основе – задолго до выхода на пенсию. Средний срок пребывания в должности генерального директора – всего несколько лет, но в год он получает примерно десять миллионов долларов – в 250 раз больше, чем средний работник. Стремление заработать как можно больше как можно быстрее – и уйти – исказило цели генеральных директоров. Их горшок с золотом полон до краев и находится в конце очень короткой радуги[326].

Выплаты работникам противоположной, самой низкой, категории рассчитывают на основании еще более коротких промежутков: недель и часов. У них нет горшка с золотом. У них даже радуги нет.

Разрыв в оплате труда увеличился, в частности, из-за мощного сдвига в политике денежных компенсаций: от событийного, долгого, к часовому, короткому, времени. Многие десятилетия зарплата делилась между руководителями и сотрудниками более равномерно, а теперь огромная доля ежегодно отходит руководителям высшего звена в виде бонусов и премий. Неравенство доходов выросло, когда важнейшей единицей времени в вопросах оплаты труда стал год, а не карьера.

То, что короткое часовое время подчиняет себе нашу работу, а разница в зарплатах все ощутимее, влечет два потенциально опасных последствия. Во-первых, многим людям работа в целом приносит меньше удовлетворения. В идеале на закате жизни нам хотелось бы оглянуться на свои достижения и увидеть стройную череду событий; с отрадой узнать, что семена, посеянные в начале нашей карьеры, дали всходы и созрели. Когда перед нами большая цель, мы готовы ждать десятилетиями и мириться с тем, что начатый нами труд, возможно, еще долго будут завершать другие, уже после того, как нас не станет. Почасовая оплата и годовые бонусы камня на камне не оставляют от этой философии и в итоге мешают полноценной работе.

Во-вторых, стремительное развитие технологий и неустанное тиканье часов могут уменьшить прибыль в долгосрочной перспективе. Компании все активнее взаимодействуют со средствами массовой информации – речь не только о квартальных и годовых финансовых отчетах, но и о продвижении новой продукции, ежедневных обновлениях в блогах и на веб-сайтах и почти непрерывных ответах на запросы клиентов, – сотрудники неизбежно начинают думать и действовать в ускоренном темпе. Как мы уже убедились на примере профессионалов, быстрота реакции важна и полезна, но так же важно и умение видеть стратегическую перспективу. Работники, привыкшие, что их труд мгновенно вознаграждается, а информация всегда доступна, ожидают, что станут успешными очень скоро. Но что, если этого не произойдет? Что, если главные двигатели экономического роста не поспевают за современной жизнью?

Вероятно, вам знакома одна из версий знаменитой истории об изобретении. На нее постоянно ссылаются в книгах и научных трудах.[327] Я даже недавно приметил ее в учебнике дочери-шестиклассницы. Однако, хотя рассказывают ее часто, почти всегда эти рассказы выходят неточными и неполными – настолько, что приводят читателя к совершенно неверным выводам о природе инноваций. Но поскольку это уже классика, на которой учится современный бизнес, придется нам повторить ее, со всеми красочными подробностями, и усвоить ее урок раз и навсегда.

13. Изобретение длиною в жизнь

Артур Фрай и Спенсер Сильвер с детства любили работать руками. Арт вырос на ферме в Айове и львиную долю знаний получил, разбирая и собирая устройства и механизмы, которые они с отцом приносили с местной свалки. Фрай делал санки из старого хлама и обломков. В школе, где он учился, была только одна классная комната[328]. Поступив в Университет штата Миннесота, он выбрал специализацию в области химических технологий.

В 1953 году Фрай начал работать в новой группе разработчиков компании «Миннесота Майнинг» (Minnesota Mining and Manufacturing). Фрай отлично вписался в коллектив инженеров и экспериментаторов. Он был в восторге от философии начальства: «Если это дурацкая идея, вы поймете. Влепитесь в кирпичную стену, отшатнетесь и увидите новую возможность, которую иначе не заметили бы».[329]

Спенсер Сильвер был на десять лет моложе Артура Фрая и по тогдашним стандартам «Миннесоты» считался совершенным космополитом: родился в Сан-Антонио, штат Техас, учился в колледже в штате Аризона, получил степень по органической химии в Университете Колорадо. А еще он был художником и любил работать пастелью и маслом.

Сильвер присоединился к исследовательской группе «Миннесота Майнинг» в 1966 году и сразу же получил полную свободу действий. Как и Фрай, он восхищался широкими взглядами руководства компании – ему приходила на ум фраза Томаса Эдисона: лучшие изобретения получаются у небольших групп людей самого разного происхождения.[330]

«Миннесота Майнинг» была огромным конгломератом с тысячами сотрудников, так что поначалу эти два человека не работали вместе и даже не пересекались. Группа Сильвера больше походила на научное общество, чем на подразделение фирмы: это была кузница преданных науке вольнодумцев. Она не была непосредственно связана с практически ориентированной группой разработчиков, в которую входил Фрай. Сильвер обнаружил, что «мог поговорить с химиком-аналитиком, физиком, специалистами в области биологии и органической химии – представителями любой науки. Все они находились от меня на расстоянии пятидесяти ярдов»[331]. Арт Фрай, как и клиенты фирмы, был менее доступен.

Как многие химики, Сильвер интересовался липкими веществами: клеем, резиной, цементом и прочими. После двух лет экспериментов он обнаружил, что может сделать клей из крошечных неразрушимых акриловых сфер. Он был в восторге от этой новой технологии, но не знал, что с ней делать, кроме как демонстрировать каждому встречному. В дополнение к обычным разговорам у кулера он затеял небольшие семинары, чтобы показать людям эти удивительные маленькие липкие шарики. Он описал свое новое открытие как «решение, которое ждет своей проблемы».[332]

* * *

Арт Фрай был заядлым игроком в гольф, а одним из плюсов работы в «Миннесота Майнинг» был частный гольф-клуб компании «Тартан-парк», расположенный в уединенном заповеднике в 480 акров на озере Эльмо, в девяти милях к востоку от города Сент-Пол. Он был открыт для всех сотрудников. Фрай играл там в лиге, наслаждаясь неторопливым темпом бесед с другими сотрудниками, его знакомыми по клубу. Он считал, что гольф – это «гармония. Вы ходите, так что естественный темп ходьбы помогает вам думать. Но это еще и общение»[333]. По мнению Фрая, пребывание на свежем воздухе, общение и гармония с природой настраивали его на творческое мышление. (Я играю в гольф уже больше тридцати лет и точно в таких же выражениях объясняю жене, почему мне необходимо по пять часов подряд обивать покрытие с маленького белого шарика.)

Как-то раз, в 1968 году, через два года после того, как Спенсер Сильвер пришел в «Миннесота Майнинг», Фрай играл ничем не примечательную партию: «В одной лиге и на второй лунке красной девятки я спросил парня, с которым играл, как дела в его отделе. Он сказал, мол, есть у нас такой Спенс Сильвер, он придумал липкие микросферы, крошечные такие сферы, липкие, но никто не знает, куда их лепить. Очень интересная штука. Не растворить их. Не расплавить. Как будто липучая горстка стеклянных шариков».[334]

Фрай подумал, что описание этого нового клея звучит интригующе. На следующий день он пошел на «технический форум» в «Миннесота Майнинг» – один из множества «круглых столов», которые проводила компания, чтобы новости об исследованиях достигали разных групп ученых. Среди докладчиков был и Сильвер – он рассказывал, как можно менять степень клейкости его хитрого изобретения, просто располагая крошечные сферы на разном расстоянии друг от друга. В отличие от большинства клеев, этот можно было использовать повторно – он сохранял клеящую способность, потому что маленькие сферы не повреждались. Сильвер предложил несколько возможных вариантов его применения: в частности, клей-распылитель и липкую доску объявлений, где удобно размещать записки и легко их менять. Фрай был в восторге от шариков, но не считал, что предложенные идеи практичны, а самому ему ничего в голову не приходило.[335]

* * *

Нам нравится слушать про моменты «эврики». В народной памяти полно такого рода историй. Исаак Ньютон теплым вечером сидит под яблоней в своем саду, вдруг яблоко бьет его по голове, и он мгновенно открывает закон всемирного тяготения[336]. Томас Эдисон в Менло-Парк самозабвенно экспериментирует всю ночь и внезапно создает новую лампочку, которая светится тринадцать с половиной часов без перерыва[337]. Тим Бернерс-Ли помогает ученым переслать кое-какие данные, тут из ниоткуда на него сваливается идея, и он изобретает Всемирную паутину.[338]

Но все эти истории редко бывают правдивыми. Ньютон работал над вопросом гравитации многие годы, и ни он, ни его биограф не упоминали, что ему на голову падало яблоко. Первая лампа накаливания была изобретена за 75 лет до Эдисона, который усовершенствовал не саму лампочку, а нить из бамбука. Тим Бернерс-Ли высмеивает мысль, что он придумал Интернет внезапно, как будто ему «просто нужно было взять идею гипертекста и соединить ее с идеями протокола управления передачей и системы доменных имен и – та-да! – Всемирная паутина».[339]

Важнейшие технические достижения последних двух веков – автомобиль, фотоаппарат, компьютер, хлопкоочистительный станок, лампочка, пенициллин, швейная машинка, паровой двигатель, телефон, телевидение – не были плодами внезапного прозрения. На то, чтобы их придумать и создать, ушло по нескольку десятилетий или даже больше. И несмотря на ускорение цикла, разработка самых впечатляющих инноваций нашей эпохи – начиная с «Эппл», «Гугла» и «Фейсбука» – потребовала не одного года. Большинство этих изобретений возникли не тогда, когда ученый или предприниматель впервые осознали и стали продвигать свои гениальные идеи, а еще во времена их детства, когда они накапливали творческую базу для последующих прозрений.

В блестящей книге «Откуда берутся хорошие идеи» Стивен Джонсон показывает, что к важным открытиям, как правило, не приходят путем расчета. Их нельзя добиться тщательным анализом. Центральную роль в них, наоборот, играет интуиция. Но это «медленная» интуиция, а не мгновенная. «Вспышки озарения, хоть они и бывают мощными, редко встречаются в истории мирового прогресса», – заключает автор[340]. Джонсон говорит об инновациях так же, как Арт Фрай и Спенс Сильвер – о рождении классных идей в «Миннесота Майнинг»: «Они начинаются со смутного, не поддающегося описанию чувства, что появилось интересное решение для проблемы, которой еще нет, и прячутся в темном уголке разума, иногда многие десятилетия, формируя сочетания и набирая силу»[341]. Инновацию нельзя вывести с помощью дедукции. Ученый-изобретатель за работой похож на командира пожарной команды в горящем доме или гроссмейстера, когда он «набрасывает» на доске комбинации, только первый действует в несколько миллионов раз медленнее. Идеи новых технологий возникают как по волшебству из нашего подсознания, иногда из наших снов, но со скоростью ледника[342]. Стивен Джонсон придумал идеальный термин для такого постепенного озарения. Он называет его «медленной догадкой».

* * *

Спустя пять лет после той игры, а затем и знакомства Арта Фрая со Спенсом Сильвером липкие акриловые шарики все еще оставались очередной идеей, осевшей в недрах «Миннесота Майнинг». Фрай и его коллеги отлично умели придумывать новые продукты – компания изготовила их уже тысячи – и не бросали попыток выяснить, что же делать с новым клеем Сильвера, однако неизменно заходили в тупик. Но как-то раз, воскресным днем 1973 года, Фраю пришла в голову одна мысль:

Я пел в церковном хоре. Едва я встал и собрался запеть, как тут же выпала бумажка, которой я заложил место, на котором мы остановились в среду вечером, во время репетиции; все остальные пели, а я пытался понять, на какой мы странице, и вдруг подумал: хорошо бы у меня была закладка, которая прилипнет к бумаге, но не разорвет ее. Как такую сделать? И тогда я вспомнил о микросферах. Вспомнил, что если их развести подальше, то они будут не такими липкими. Значит, должно быть какое-то идеальное расстояние, как раз подходящее для бумаги. На следующий день я вернулся к Спенсу Сильверу, взял образцы его микросфер, и мы стали экспериментировать. Так все и началось.[343]

После серии новых экспериментов Фрай и Сильвер создали клей, которого как раз хватало на то, чтобы держать два листа бумаги вместе. Если страницы нужно было расклеить, это можно было сделать, не разрывая их. Они покрыли клеем только половину бумажной полоски, так что липкая часть оставалась на странице внутри книги, а выступающая часть не была липкой. Наконец, спустя пять лет, появился продукт: закладка, которая не выпадает.

Когда у изобретения долгий путь, оно очень уязвимо. Стивен Джонсон называет медленные догадки «хрупкими существами, которые легко заслоняют более насущные потребности и повседневные проблемы»[344]. Такие инновации нужно бережно взращивать.

Когда Фрай наконец решил, что они довели идею липкой закладки до совершенства, ее представили руководству. Боссы отнеслись к ней скептически и без энтузиазма. Закладки в общем и целом и так отлично выполняли свою функцию. Да и рынок сбыта у них был небольшой. Кроме того, Фрай и Сильвер не могли удержать клей на одной поверхности, поэтому прототипы оставляли липкие следы. Какой клиент захочет, чтобы у него страницы склеились после того, как их коснулась закладка? Фрай и Сильвер работали над этими производственными задачами более года, но начальство все равно сомневалось, что удастся продать закладок больше, чем на 750 тысяч долларов в год. Этого было маловато, чтобы заинтересовать их маленькими липкими бумажками. Воскресное озарение Фрая ни к чему не привело.

Во многих компаниях начальство просто-напросто закрыло бы проект, посчитав его провальным. Но в компании «Миннесота Майнинг» царила взаимная поддержка. Сотрудников поощряли тратить пятнадцать процентов рабочего времени на то, что им хотелось делать[345]. Руководство фирмы понимало важность взращивания новых продуктов, даже если они оказывались не слишком успешными.

Человеком, ответственным за эту «семейную» культуру, был Уильям Макнайт, давний глава фирмы, настоящий провидец. Он вступил в должность президента «Миннесота Майнинг» за три месяца до краха рынка в 1929 году – самое неудачное время, чтобы начать управление компанией. Но Макнайт увидел в Великой депрессии повод к поощрению творчества и профессионального роста.

Он ясно дал понять, что «Матушка Майнинг» позаботится о своих птенцах, и за два десятилетия разработал «принципы Макнайта». Им уже более полувека, но звучат они так, словно это цитата из вдохновенной речи директора сегодняшней молодой компании:

С ростом компании становится все более необходимым делегировать ответственность и поощрять в мужчинах и женщинах инициативу. Это требует значительной терпимости. Эти мужчины и женщины, которым мы делегируем полномочия и ответственность, захотят делать работу по-своему, если они хорошие люди. Ошибки неизбежны. Но если человек по сути прав, ошибки, которые он или она совершит, в конечном счете не так серьезны, как ошибки, которые совершит управление, если станет указывать тем, на ком лежит ответственность, как им выполнять свою работу. Неконструктивной критикой ошибок руководство может убить инициативу. А ведь очень важно, чтобы у нас было много инициативных работников, если мы хотим развиваться и дальше.[346]

«Принципы Макнайта» стали внедрять сразу после Второй мировой войны, и это был по-настоящему радикальный шаг – в большинстве других компаний ввели жесткий режим «с девяти до пяти», а управляющими были в основном мужчины в синих костюмах и накрахмаленных белых рубашках.

Макнайт ушел с поста председателя правления в 1966-м – в том же году, когда в фирму пришел Спенс Сильвер. Но созданная им корпоративная культура осталась и продолжала определять работу компании[347]. Фрай и Сильвер были хорошими, инициативными людьми. Начальство верило в них и давало им волю. Им разрешались ошибки, даже если это значило, что они потратят годы на свою липкую закладку. Сотрудники «Миннесота Майнинг» ценили доверие и работали еще усерднее, жертвуя свободным временем.[348]

* * *

Слово einstellung по-немецки означает «отношение, установка». Под еinstellung-эффектом, или «эффектом установки», подразумевается наша склонность идти проторенной дорогой, действовать или думать так, как мы действовали или думали всегда, даже если нам предлагают явно лучшую альтернативу. Крупнейшие изобретатели – такие как Арт Фрай и Спенс Сильвер, Ньютон и Эдисон, Стив Джобс – мастерски умели преодолевать «эффект установки». В соответствии со старым слоганом «Эппл», они «думали иначе». Они не находились в плену собственного образа мышления.

Чтобы рассмотреть, какое влияние «эффект установки» оказывает на прогресс и довести до конца историю липкой закладки, мы ненадолго вернемся к Питеру Маклеоду, нейробиологу из Оксфорда, который рассказал нам, что лучшие подающие в крикете откладывают удар по мячу до последней доли секунды. Маклеод (который, кстати, сам страшный прокрастинатор) и еще двое ученых, Мерим Билалич и Фернан Гобе, с помощью статистики показали, что установка при принятии решений действует даже на профессионалов[349]. Их выводы имеют важное значение практически в любой области, где требуется инновационный подход, – от науки до политики и бизнеса. Но они начали с шахмат.

Маклеод и его коллеги приготовили шахматную доску с задачей-трехходовкой, необычной, требующей умения мыслить нестандартно. Большинство из нас никогда не увидело бы решения самостоятельно.

Решение представляет собой три хода ферзем: первым нужно загнать короля противника в угол, затем подойти вплотную к пешке, которая могла бы съесть ферзя, но тогда она оставит короля беззащитным перед белым слоном, стоящим слева внизу по диагонали; а следом, наконец, съесть пешку и поставить королю шах и мат.

Мат в три хода

Мат в три хода начинается с движения белого ферзя вверх на е6 и объявления шаха черному королю. Когда черный король перемещается в угол, чтобы избежать шаха (он не может перейти на f8, потому что белый конь возьмет пешку на h7: шах и мат), белый ферзь идет на h6. Черные не могут взять белого ферзя пешкой, потому что это откроет черного короля для белого слона. К этому моменту черные уже проиграли: как бы они ни пошли, белый ферзь следующим ходом съест одну из их пешек и поставит черному королю мат (1. Фe6+ Крh8 2. Фh6! Лd7 3. Ф: h7 мат или 2… Крg8 3. Ф: g7 мат).

Задачу показали шахматистам различной квалификации. Многие игроки среднего уровня не увидели хитрого решения в три хода, но опытные игроки его заметили. Сто процентов сильных игроков, начиная от кандидатов в мастера спорта до международных мастеров, заметили ходы. И в среднем им потребовалось на это всего 37 секунд.

Тогда Маклеод слегка видоизменил задачу, передвинув лишь одну фигуру, слона (обведен кружком), так что трехходовое решение не изменилось, но теперь появилось также пятиходовое решение.

Мат в три хода или в пять ходов

Пятиходовый мат развивается так: белый ферзь снова идет на е6, оттесняя черного короля в угол. Потом белый конь переходит на f7 и ставит королю шах. Черному королю ничего не остается, как вернуться на g8, в исходное положение. Теперь белый конь переходит на h6, снова ставя черного короля под удар белого ферзя. Когда черный король отступает назад в угол, белый ферзь атакует черного короля, становясь прямо рядом с ним. Черная ладья вынуждена съесть ферзя, оставив короля в ловушке, «спертого» (или сдавленного) собственными фигурами. Наконец белый конь возвращается на f7 и объявляет мат (1. Фe6+ Крh8 2. Кf7+ Kрg8 3. Кh6++ Kрh8 4. Фg8+ Л: g8 5. Кf7 мат). На втором рисунке присутствуют и трехходовый, и пятиходовый маты. Но на первом рисунке (см. выше) пятиходовое решение не сработает: белый конь не может пойти на f7, так как эту клетку защищает черный слон.

Большинство из нас не увидело бы и пятиходового решения (это «спертый мат» – короля загоняют в ловушку собственные фигуры). Но для игроков уровня мастера пятиходовая комбинация – проверенное и знакомое решение. Они знают эти пять ходов наизусть.

Когда исследователи попросили новую группу игроков найти кратчайший путь к победе, произошло нечто странное. Профессионалы сразу узнали пятиходовое решение. Но трехходового не увидели. Ни один кандидат в мастера спорта не нашел его. Только 18 процентов игроков уровня мастера сумели отыскать эту комбинацию. И даже среди самых высококвалифицированных игроков – международных мастеров – трехходовое решение заметила только половина.

А вот нечто еще более удивительное: даже после того, как Маклеод переставил фигуру в первоначальную позицию, профессионалы, которые не увидели трехходового решения, по-прежнему не могли его заметить – даже при том, что пятиходовое решение было уже недоступно. Искажающий эффект знакомого решения, словно призрак, висел в воздухе, притупляя их способность найти новое. Эти профессионалы в конечном счете нашли трехходовое решение, но им потребовалось в два-три раза больше времени, чем тем, кому не показывали пятиходового. Игроков, которые его видели, тормозил «эффект установки».

Обычно нам кажется, что в шахматах ценится творческий гений. Они требуют удивительной силы ума и оригинального мышления. Но даже профессиональные шахматисты подвержены воздействию einstellung-эффекта, если оказываются в знакомой ситуации. Мат в пять ходов был привычным – как рутинная задача на работе. Увидев это решение, они на уровне инстинкта знали, чтó перед ними – они уже видели такую раскладку раньше. И этот эффект (эта установка) не выветрился, даже когда перед ними оказалась новая ситуация. Маклеод пришел к выводу, что эффект установки оказывает постоянное влияние: он «продолжает отвлекать экспертов, даже если удалить источник».[350]

Главная трудность инновационного мышления заключается в том, что эффект установки сохраняется, даже когда мы считаем, что делаем все возможное, чтобы избежать его. Эксперты сказали Маклеоду, что осматривали всю доску, настаивали на том, что анализировали все доступные фигуры и ходы, пытаясь найти новое, творческое, решение. Они искренне верили, что искали инновационный мат.

Но Маклеод – скептик, как и Стивен Порджес (психиатр, который изучает связь вариабельности сердечного ритма с эмоциональным благополучием). Эти ученые интересуются действиями людей, а не их словами.

Поэтому Маклеод в точности отследил движения глаз игроков, чтобы определить, на какие клетки они смотрели чаще всего, и вот что он обнаружил: направление из взгляда зависело от того, видели ли они пятиходовое решение. У тех, кому его не показывали, взгляд путешествовал по всей доске и наконец останавливался на клетках, необходимых для инновационного мата в три хода. Но те профессионалы, которым сначала показали пятиходовую комбинацию, фиксировались на клетках и фигурах, имеющих отношение к этой стратегии. Они не смотрели на клетки, участвующие в трехходовом решении, хоть и утверждали обратное.

Маклеод и его коллеги пришли к выводу, что «информация о движении глаз демонстрирует, как определенный образ мышления, стоит его активировать, может помешать возникновению иных идей»[351]. Эти блестящие шахматисты в самом деле верили, что искали везде, а не только на привычных клетках. Они настаивали на том, что делали все возможное, чтобы мыслить творчески и оригинально. Но их взгляды были прикованы к одному и тому же месту.

* * *

Есть два способа защитить хрупкие зарождающиеся изобретения от эффекта установки. Один из них заключается в том, чтобы избегать известных, удобных стратегий или, по крайней мере, ясно осознавать их потенциальные недостатки. Именно поэтому многие организации, в том числе успешные научно-технологические компании и наиболее передовые структуры в правительстве, каждые несколько лет устраивают ротацию кадров. Именно поэтому они финансируют сугубо научные исследования и проекты, освобождают некоторые группы сотрудников от погони за квартальной прибылью и поощряют работников 15 процентов времени заниматься собственными разработками. Цель в том, чтобы вытолкнуть сотрудников из «зоны комфорта». Как писал Джон Мейнард Кейнс, «сложность состоит не в новых идеях, но в том, чтобы избавиться от старых, которые у тех, кто воспитан, как большинство из нас… опутали каждый уголок разума».[352]

Второй способ: показывать рабочие проекты специалистам из разных сфер. Вот почему фирмы поощряют «перекрестное опыление» сотрудников идеями друг друга, циркуляцию идей между группами, чтобы коллеги из не связанных областей могли посмотреть на проблему свежим взглядом. Вот почему все более востребованы культурные и иные различия – не только в сфере социальной политики, но и в сфере инновационных технологий. И вот почему во многих офисах теперь открытая планировка – чтобы сотрудники видели работу в разных ракурсах. Именно поэтому у «Миннесота Майнинг» были исследовательские группы, технические форумы и гольф-клуб.

Шахматист может попытаться свести к минимуму влияние установки, сознательно ища альтернативы знакомому сценарию или выбирая партнеров с разным стилем игры. С одной стороны, этот подход требует быстрых реакций во время партии. С другой стороны, полезны и медленные действия – например, анализ игр за несколько лет.

В наши дни многие дальновидные руководители стараются обезопасить работников от «эффекта установки», даже если вообще не слышали о нем, с помощью похожей стратегии, сочетающей быстроту и медлительность. Некоторые технологические компании устраивают хакатоны – периодические одно-двухдневные перерывы в нормальном трудовом графике, когда сотрудники собираются вместе, чтобы развивать новые идеи или продукты. Хакатон ориентирован и на короткий, и на долгий период: само событие проходит быстро, но ему предшествуют несколько месяцев ожидания, а за ним следуют несколько месяцев реакции. Хакатоны помогают инженерам и программистам компании найти лучшие альтернативы и, возможно, принципиально новые подходы. Идея соцсети «Твиттер», например, зародилась на хакатоне.

Кроме того, некоторые онлайн-компании используют возможности Интернета, чтобы избежать того, что Кейнс, говоря о старых идеях, назвал «опутыванием». Shop It To Me, популярный бесплатный персональный сервис покупок, принимает предложения от клиентов и проводит эксперименты в реальном времени, постоянно совершенствуя свой веб-сайт и электронную почту, чтобы проверить, какие функции больше всего нравятся посетителям. Вы стали бы использовать новый фильтр, который пошлет вам информацию о конкретном платье от Дианы фон Фюрстенберг, как только оно поступит в продажу? Хотите установить максимальную цену или минимальную скидку? В какое время вам удобнее всего получать уведомления?

Компания тестирует нововведения очень быстро, иногда всего по нескольку минут, чтобы проверить эффект одного конкретного изменения. Иногда они тестируют и полную противоположность тому, что просят клиенты. Если им предлагают ввести больше поисковых фильтров, компания может дать вам попробовать дополнительные фильтры, но и проверит, как вы поступите с меньшим количеством фильтров. Сотрудники сервиса понимают, что, когда мы говорим, что хотим X, на самом деле мы, возможно, хотим Y. Анализируя данные этих быстрых экспериментов на протяжении гораздо более долгих периодов – месяцев или даже лет, они получают довольно точные представления о том, как посетители ведут себя, а не только о том, что те говорят. Гениальность идеи в том, чтобы позволить инновациям возникать моментально, как пузырьки на воде, из рекомендаций разношерстной клиентуры, а потом реагировать стратегически, на более низкой скорости, наблюдать, прикидывать и уже в долгосрочной перспективе принимать всесторонне обоснованные решения. Этот быстро-медленный подход похож на петлю НОРД, и он работает: по состоянию на начало 2012 года Shop It To Me привлек более четырех с половиной миллионов подписчиков.[353]

* * *

Пока Арт Фрай раздумывал, куда бы еще приладить крошечные клейкие сферы Спенсера Сильвера, другие сотрудники «Миннесота Майнинг» начали использовать липкие бумажки в повседневной рабочей жизни. Некоторые, как Фрай и предвидел, делали из них закладки. Но другие посмотрели на липкую бумагу с неожиданной стороны. Они не предполагали с самого начала, что это должны быть закладки, поэтому использовали их для самых разных целей. Записывали на них. Отправляли сообщения начальству, которое отвечало тем же способом. Передавали образцы другим сотрудникам, которые тоже писали заметки для себя и других. В открытой культуре «Миннесота Майнинг» нововведение распространялось быстро.

В какой бы отдел фирмы теперь ни зашел Фрай, он повсюду встречал свои бумажки, налепленные на столы и календари. Сотрудники, которые не имели никакого отношения к продвижению этого продукта, увидели гениальную возможность, которую Фрай не заметил раньше.

Многие годы они с Сильвером думали только о липких закладках. А теперь наконец, благодаря помощи коллег и их собственной скромности, появился новый продукт. Как объясняет Фрай: «Это оказалась вовсе не закладка, а бумага для заметок. Вот в чем было прозрение. Абсолютно новая концепция применения самоклеящихся контактных материалов. Мы словно перестали палить во внешнее кольцо мишени и сразу угодили в яблочко».[354]

Потребовалось еще несколько лет, но к 1977 году Фрай убедил своих начальников, что у бумаги для заметок достаточно высокий потенциал, чтобы провести кое-какой анализ рынка. Их назвали «Пресс-н-Пил» («Прижми и оторви») и протестировали в четырех крупных городах. Но результаты были не особенно впечатляющими, и дело снова застопорилось. Менеджеры по-прежнему видели в них закладки. Но Фрай не отступил.

Между тем сотрудники «Миннесота Майнинг» пристрастились к бумажкам. Образцов Фрая вечно не хватало. Сначала он раздавал по одной стопке зараз, чтобы можно было отслеживать, сколько людям требовалось. По его подсчетам, сотрудники компании использовали от семи до двадцати пачек в год. Вскоре они запросили больше. В коридорах поставили целые подносы с липкими листочками. Для сравнения: скотча, популярного и чрезвычайно прибыльного продукта, сотрудники компании тратили всего по одному рулону в год. Фрай увидел, какие возможности скрыты в бумаге для заметок, и решил не сдаваться.[355]

Минул еще один год, и Арт Фрай убедил начальство в последний раз прощупать рынок. Решено было массированно распространить образцы в одном городе и посмотреть, зацепят ли они жителей так же, как зацепили сотрудников фирмы. Выбрали Бойсе, штат Айдахо, и провели так называемый «Бойсе-блиц», наводнив город листочками. К этому времени Фрай и его коллеги усовершенствовали бумажки. Теперь они были маленькими и желтыми, удобными по размеру и приятными на ощупь. Клей надежно держался на записке.

Прошло всего несколько дней, и листочки стали хитом. Более девяноста процентов людей, которые попробовали продукт, заявили, что будут их покупать. А если оглянуться сейчас назад, для всех в «Миннесота Майнинг» это было очевидно.

6 апреля 1980 года, через 12 лет после того, как Спенс Сильвер изобрел липкие шарики, а Арт Фрай случайно услышал о них за игрой в гольф, через семь лет после того, как Фрай в церкви вдруг подумал о клейких закладках, и через несколько лет после того, как сотрудники «Миннесота Майнинг» пристрастились к бумажкам для заметок, новый продукт компании наконец появился в продаже в Соединенных Штатах. Прошло больше трех десятилетий, и сегодня они везде. Продано уже более триллиона.

* * *

«Изобретение» стикеров Post-It ® часто выдают за «эврику», как будто это была мгновенная вспышка, прозрение, как яблоко Ньютона или лампочка Эдисона.

Факты утверждают иное. Появление стикеров – не просто щелкнувший у кого-то в голове переключатель, а долгий, многоступенчатый процесс, который занял более десяти лет. Это «медленная догадка».

Стикеры обязаны своим существованием многим людям, а не только Фраю и Сильверу. Партнеры по гольфу и коллеги Фрая сыграли в этом важную роль. Как и сотрудники «Миннесота Майнинг», которые не знали, что стикеры думают использовать как закладки. Эти люди не были экспертами по видам клея, и им не мешала предварительная установка. Их свежий взгляд помог Фраю преодолеть einstellung-эффект.

Стивен Джонсон и другие специалисты высказывают опасения, что в наши дни компании отказываются от рассчитанных на перспективу инноваций, чтобы повысить продуктивность в пределах короткого периода. Даже компании с инновационной культурой теперь ограничивают свободу, которую когда-то даровали сотрудникам. «Гугл» в свое время обошел «Миннесота Майнинг», отведя на изобретения двадцать процентов рабочего времени против пятнадцати в «Миннесоте». Компания запустила программу «Время инноваций», и именно ей была обязана примерно половиной своей ежегодной продукции, в том числе Gmail, Google News и Google Earth.[356] Но в конце 2011 года «Гугл» отказался от этой программы (хотя и продолжает финансировать развитие новых идей в передовом научно-исследовательском отделе). Другие компании, такие как «Хьюлитт-Паккард», внесли ограничения в политику свободного времени.

Как считает Джонсон: «Отчасти секрет гениальной идеи заключается в создании рабочей среды, где ее можно вырастить и поддерживать долгое время. Это, само собой, представляет определенные трудности в условиях современного предприятия, на фоне дедлайнов, ежеквартальных отчетов и ежегодной аттестации сотрудников»[357]. Не многие руководители оценят, что у работника родилась идея продукта, который не принесет прибыли еще лет десять, а может, и вообще никогда. Но в иные времена у компании «Миннесота Майнинг» было именно такое дальновидное руководство.

В 2001 году, в связи с крахом энергетической компании «Энрон» (Enron), на должность главы «Миннесота Майнинг» наняли Джеймса Макнерни, бывшего исполнительного директора «Дженерал электрик», который проиграл конкурс на место генерального директора «Дженерал электрик», свободное после ухода Джека Уэлча. Макнерни был, безусловно, профессионалом в управлении, но вот ученым он не был. Не был экспериментатором. Макнерни реализовал программу сокращения расходов и повышения продуктивности «Шесть сигм». За первые два года в «Миннесота Майнинг» сократили около десяти тысяч рабочих мест и закрыли с десяток заводов. Название изменили на 3М. Еще через два ориентированных на продуктивность года Макнерни ушел с поста и стал генеральным директором «Боинга». Что ж, прощай, «Матушка Майнинг».

За те четыре года, что Макнерни был у руля, терпение утратило былые позиции в корпоративной культуре. Пришедший ему на смену сэр Джордж Уильям Бакли срезал еще шесть тысяч рабочих мест. Сегодня лидерам 3М приходится выживать в более суровом экономическом климате, не говоря уже об усилившейся конкуренции. Пока неясно, сумеет ли компания, в заботах о квартальной и годовой прибыли, сохранить надежды на будущий рост. Учитывая сокращение расходов, смогут ли сотрудники свободно осуществлять свои мечты? Будут ли у них время и силы на новое открытие, равное стикерам? Или их засосет рутина?

В 3М еще много творческих людей, и компания тратит более миллиарда долларов в год на исследования и разработки (около пяти процентов чистого объема продаж). Но многие ли сотрудники 3M так же верны своей компании, как были верны ей Фрай и Сильвер? Многие ли ощущают, что у их работы есть важная, долгосрочная цель? Оглядываясь назад, Фрай смотрит на проекты, над которыми он работал, как на часть своей семьи: «Это словно ваши дети вырастают и становятся счастливыми и успешными. Если стикеры будут использовать еще долго после того, как меня не станет, то часть меня, можно сказать, будет жить вечно».[358]

* * *

Неслучайно Фрай, Сильвер и другие вспоминают о «Миннесота Майнинг» как о второй семье и часто используют слово «дети», когда речь идет о работе. Они начали изобретать, когда были детьми, и детская искра любопытства в них не угасла. Фрай не забыл, как строил санки из обломков досок. Сильвер не перестал рисовать. Мыслить как ребенок – очень важное условие инноваций.

За плечами у каждого изобретателя детство, неистощимое на игры и эксперименты. Когда Стиву Джобсу было пять или шесть лет, приемный отец отвел ему место за верстаком, дал инструменты и, как говорит Джобс, «проводил со мной много времени… учил мастерить вещи, разбирать и собирать их обратно»[359]. Похожая история у Ларри Пейджа, одного из основателей «Гугла»: в доме, где он вырос, было полно компьютеров и разных устройств, а еще у него был старший брат, который показывал ему, как все это работает[360]. Фирма «Эппл» появилась в 1976 году, а «Гугл» – в 1996-м, но фактически начало им было положено гораздо раньше.

Одна из самых обсуждаемых тем в истории инноваций – «открытие» кислорода Джозефом Пристли. Некоторые историки связывают момент прозрения с событиями понедельника 1 августа 1774 года, когда 41-летний изобретатель нагрел оксид ртути на зажигательном стекле и получил любопытный образец «чистого» воздуха[361]. Другие считают, что честь открытия принадлежит Карлу Вильгельму Шееле или Антуану Лавуазье, а Пристли лишь следовал по их стопам. Третьи указывают на сотрудничество Пристли с Бенджамином Франклином, который натолкнул его на размышления о растениях. А четвертые вспоминают про тогдашние технические новинки, особенно воздушный насос, благодаря которому Пристли мог перемещать воздух в банку и из банки.

Но большинство умалчивает о том, что озарение Пристли началось с детской одержимости: он запирал пауков, мышей и лягушек в стеклянных банках, чтобы посмотреть, сколько те проживут. Глядя, как эти существа умирают, сельский мальчик из Йоркшира в глубине души знал, что происходит нечто неправильное[362]. Он был, конечно, гениальным ребенком[363]. Но спустя три десятилетия окупился не только его гений, но и жуткая одержимость стеклянными банками.

Когда повзрослевший Пристли начал работать над связью между растениями и воздухом, он, естественно, захотел проверить, проживет ли мышь внутри банки дольше, если ей составит компанию растение. А когда он обнаружил, что растение делало что-то такое, что помогало мышам оставаться в живых, разгадка тайны кислорода стала вопросом времени.

Самые важные опыты взрослого Пристли не были результатом внезапного озарения. Они строились на почти навязчивой идее, которая засела у него в голове с одиннадцатилетнего возраста. Стивен Джонсон заключает: «Большинство великих идей, так же, как идея Пристли, растут из детской одержимости, с трудом пробиваются через бесчисленные препятствия и фальстарты юности и, наконец, расцветают спустя многие десятилетия после того, как дали первый росток»[364]. Процесс инноваций кажется стремительным, но на самом деле он почти никогда таким не бывает.

* * *

Где-то, прямо сейчас, ребенок размышляет о том, что, быть может, приведет к открытию не менее важному, чем гравитация или кислород, или вполне рутинному и бытовому, вроде стикеров. А пока идея остается всего лишь неоформленной, тусклой мыслью в темном уголке детского разума. Быть может, это та самая девочка, которая сейчас играет в видеоигру, наблюдает за любимой собакой или чинит сломанную игрушку. Если озарение и придет, оно не будет похоже на лампочку, загоревшуюся над головой. Оно будет кульминацией многолетнего процесса.

То, преуспеет ли она, зависит вовсе не только от ее собственных способностей. Очень важно, чтобы ей, как Арту Фраю и Спенсу Сильверу, повезло с семьей и учителями, которые поощряли бы в ней творческое мышление. Для успеха ей нужна открытая среда в компании или научно-исследовательском институте, где ей помогут развить оригинальные идеи и предложат поделиться ими с коллегами. Ей понадобятся наставники и начальники, которые думают о далеком будущем, которые готовы отвлечься от квартальных и годовых доходов, подумать о чем-то кроме служебных характеристик и премий и поддержать новаторскую мысль, даже если на первый взгляд неясно, как извлечь из нее прибыль. Этой девочке нужно будет провести много лет в компании с инновационной культурой и очень долго – не часы и дни, а месяцы и годы – просто работать руками.

14. Взгляд в будущее

На самые главные вопросы своей жизни человек не может ответить быстро. Как же тогда нам подступиться к решениям, от которых зависят наше счастье, здоровье, безопасность и благополучие? Сколько надо вложить в сохранение этой планеты для будущих поколений? Какую назначить цену за человеческую жизнь? Кажется, что у этих фундаментальных вопросов нет ничего общего с фехтованием, голубями или открытием кислорода, но не исключено, что понимание механизмов быстрых решений поможет нам найти для них возможно более полные и вдумчивые ответы. Разобравшись в мелочах, мы скорее поймем великое.

Сущностные вопросы такого рода – серьезное испытание для нашего терпения. О них тяжело думать долго. Эти вопросы абстрактны и сложны, и ответы, как правило, выходят расплывчатыми и неудовлетворительными. Вместо окончательного решения часто приходится задавать еще больше вопросов. Учитывая быстрый темп современной жизни, делать это последовательно у нас не получается; мы предпочитаем моментальные, конкретные ответы. Мы словно спортсмены, которые тренируют быстрые мышечные волокна и забывают о медленных[365], а потом пытаются пробежать марафон. Многие из нас не в той форме, чтобы мыслить на перспективу.

* * *

В феврале 2008 года, за семь месяцев до краха инвестиционного банка «Леман Бразерс», президент Франции, консерватор и незаурядный человек Николя Саркози попросил экономистов Джозефа Стиглица, Амартию Сена и Жана-Поля Фитусси создать комиссию по изучению недостатков валового внутреннего продукта (ВВП) как инструмента оценки экономического состояния страны. По признанию самого Саркози, он чувствовал «настоятельную необходимость освободиться от тех представлений и догм, которые овладели нашими мыслями и действиями и которые заставляли нас лгать себе».[366]

ВВП является стандартным измерителем стоимости товаров, произведенных в стране за год. Когда мы говорим: «Китай на подъеме» или «Соединенные Штаты в рецессии», мы имеем в виду, что уровень ВВП Китая вырос, а США – снизился. Президент Саркози сказал, что хотел бы, насколько это в его силах, заменить ВВП каким-то более совершенным инструментом измерения социального прогресса. Некоторые критики обвинили Саркози в том, что он лукавит, утверждая, будто мир нуждается в новом индикаторе благополучия, меняет правила по ходу игры, желая представить экономику Франции в более выгодном свете. Так или иначе, создание комиссии было спорным шагом. Возглавить ее Саркози попросил Стиглица.

Стиглиц прошел долгий путь с тех пор, как его друг Джордж Акерлоф пообещал прислать ему коробку с одеждой из Индии. В 1979 году он получил медаль Джона Бейтса Кларка – награду, которую Американская экономическая ассоциация раз в два года вручает выдающимся молодым (до сорока лет) американским экономистам. Он преподавал в Колумбийском университете, Университете Дьюка, Оксфорде, Принстоне, Стэнфорде и Йеле, занимал пост главного экономиста Всемирного банка и председателя Совета экономических консультантов при президенте Клинтоне, а также получил Нобелевскую премию по экономике.

А еще Стиглиц уже многие десятилетия работал над тем, что он называет «проблемой замеров». Задание президента Саркози идеально отвечало стратегическому видению ученого и его коллег. Он рассказал: «Мы начинали в 1990-е годы с попыток привлечь внимание американского правительства к „зеленому“ ВВП. Мы знали, что это не произойдет в одночасье. И знали, что введение нового индикатора само по себе не изменит поведение людей, но постепенно процесс к этому приведет, потому что он расширяет горизонты, меняет взгляд на вещи. Идея, родившаяся 15 или 20 лет назад, наконец проникает в коллективное сознание».

ВВП не отражает многих важных факторов, которые до недавнего времени не измеряли вообще. В нем опущены свободное время и качество жизни. Не учтены «экстерналии» – этот экономический термин означает убытки, которые действия отдельных людей, например загрязнение ими окружающей среды, приносят всем остальным. С неравенством эти цифры также не соотносятся. ВВП уверяет нас в процветании страны, однако бедность и имущественное расслоение, возможно, тоже цветут пышным цветом.

Комиссия предложила несколько вариантов решения этих проблем и закончила свой доклад таким выводом: помимо экономической продуктивности, необходимо измерять показатели здоровья и образованности, политической свободы и социального благополучия. Нужно сосредоточиться на неравенстве и проблемах окружающей среды, проводить опросы с целью изучения субъективных мнений о качестве жизни, наряду с объективными показателями экономического роста. Нужно измерять счастье, а не только объем продукции. Такая реформа займет много лет, а возможно, и десятилетия.[367]

Когда доклад был опубликован, он вызвал широкую поддержку в обществе, благоприятные отклики в ведущих газетах и журналах, на телевидении и в Интернете, позитивные комментарии политиков. Саркози повторял, что реформа имеет основополагающее значение и не может быть приостановлена: «Сам характер цивилизации, которую мы строим, зависит от наших способов учета, поскольку они меняют ценность вещей в наших глазах. Эта ценность – не просто плод сиюминутного столкновения спроса и предложения»[368]. Высокопарная речь Саркози вдохновила людей во всем мире, и они задумались о далеком будущем. На короткое время.

Но тут в Европе грянул финансовый кризис. В 2012 году цифры, о которых Саркози призывал забыть, стали объектом ежедневного навязчивого интереса. Рухнули рынки. Журналисты и общественность затаив дыхание следили за обвалом индексов, как бывает, когда вдруг резко возрастает число убийств или внезапно падают результаты тестов по математике. Рост ВВП замер, зато выросла безработица. Упал даже кредитный рейтинг Франции. Саркози внезапно столкнулся с более насущной проблемой, чем долгие поиски надежных способов измерения благополучия: индексы подрывали его шансы на переизбрание в и без того жесткой президентской гонке. Измерение качества жизни отошло на задний план. А в Соединенных Штатах проблема замера ВВП даже ни разу не обсуждалась.

Сегодня почти никто из политиков, включая Саркози, не говорит о замене ВВП в долгосрочной перспективе. Вместо этого все озабочены тем, как поддержать краткосрочный рост ВВП. Мы выбираем быстрый ответ, а должны были бы задавать «медленный» вопрос.

* * *

Концепция устойчивого (самодостаточного, экологичного) развития[369] имеет дело с еще более длительными периодами. Слова «самодостаточный», «экологичный» навевают ассоциации с хиппи 1960-х, которые носили «вареные» майки и обнимали деревья. На самом деле в этом понятии нет особой левизны, и оно не фетиш, даже если мы говорим об окружающей среде. Суть концепции в простом вопросе: будет ли нынешний уровень доходов и вообще благосостояния устойчивым в течение длительного срока.

Если мы неспособны предвидеть последствия дальше чем на один год, мы можем сразу вырубить весь лес. Но если мы думаем о будущих десятилетиях, то должны использовать только часть леса, а еще периодически досаживать деревья там, где их вырубили. Необязательно делать это из любви к деревьям – это надо делать в заботе о потребностях следующего поколения. Устойчивое развитие и возобновление ресурсов – это трезвый подход к будущему, как долгосрочный вклад по сравнению с финансовой пирамидой. Уоррен Баффет вписывается в эти правила, Берни Мейдофф[370] – нет.

Устойчивое развитие также связано с ВВП. Он обозначает, сколько мы заработали в прошлом году, и дает некоторое представление о ближайшем будущем. Но он ничего не говорит о далекой перспективе, о том, что, возможно, граждане потребляют слишком много из этого богатства, о том, хватит ли стране природных ресурсов и человеческого капитала на будущие десятилетия. По ВВП нельзя предсказать, сколько еще продержится транспортная и технологическая инфраструктура, будет ли у следующего поколения обслуживающих ее работников достаточно знаний и опыта. Замыкаться на ВВП – все равно что вести машину, глядя только на спидометр. Устойчивое развитие означает, что нужно интересоваться и тем, сколько топлива осталось в баке и не нужно ли выровнять руль на извилистой дороге.[371]

Устойчивое развитие – это глобальный долгосрочный выбор, вроде того, с которым мы сталкиваемся на индивидуальном уровне, когда нас тянет к излишествам: алкоголю, курению, азартным играм, перееданию, когда мы слишком погружены в настоящее и не ценим грядущее благополучие. Сегодняшний день кажется нам куда более важным, чем завтрашний, поэтому мы предаемся злоупотреблениям сегодня. Как мы уже убедились, ключевой переменной в такого рода вопросах – как для человека, так и для животных (даже для голубей), – является ставка дисконтирования.

Как и все мы, политики склонны сильно обесценивать будущее, особенно в краткосрочной перспективе[372]. Напомню, что ставка дисконтирования – это процентная ставка, которую мы используем для сравнения будущих выгод и издержек с текущими выгодами и издержками. Ставка, которую правительства используют для оценки будущих выгод и издержек, иногда называется социальной дисконтной ставкой. Она может существенно повлиять на решения правительства. Если социальная ставка обесценивания высока, это означает, что лицо, принимающее решение, мало ценит будущее. Учитывая влияние СМИ и избирательные циклы, неудивительно, что политики думают о краткосрочной перспективе гораздо больше, чем о долгосрочной.

Вот уже два десятилетия Административно-бюджетное управление США (АБУ) держит «базовую ставку» в семь процентов по инвестициям и программам для населения[373]. Между тем другие структуры в федеральном правительстве, например Счетная палата и Бюджетное управление Конгресса, используют ставки, близкие к одному проценту[374]. Для многих решений правительства семь процентов и один – это просто день и ночь.

Например, Федеральное агентство по управлению в чрезвычайных ситуациях требует, чтобы проектные заявки по программам смягчения последствий наводнений – на строительство дамб, насыпей, модернизацию зданий – включали анализ будущих выгод, основанный на семипроцентной ставке АБУ. Поскольку ждать этих выгод еще очень долго – десятилетия или даже века, – то сегодня они тем менее очевидны, чем выше дисконтная ставка. При ставке в один процент стодолларовая выгода, которую мы получим через сто лет, сегодня стоит 37 долларов. Но при семи процентах она будет стоить всего лишь 12 центов. Ураганы Эндрю и Катрина показали, сколь важно смягчение последствий наводнений и долгосрочное планирование. И все же при семипроцентной ставке проекты имеют мало шансов. Следовательно, мы оказываемся беззащитны перед будущими наводнениями.

Яркий пример того, как важны дисконтные ставки в вопросах устойчивого развития, – глобальное потепление. Хотя политики и СМИ больше заняты шумихой вокруг поддельных доказательств и вопросом, действительно ли климат меняется, ключевой момент здесь – именно ставка обесценивания. Ведущие экономисты мира предполагают, что глобальное потепление в итоге уничтожит планету, но спрашивают, какова стоимость этого будущего разрушения в сегодняшних условиях. Это битва тяжеловесов, в которой у каждого – своя ставка.

Одна группа, объединенная вокруг Николаса Стерна, председателя научно-исследовательского института Грэнтема по вопросам глобального потепления и окружающей среды в Лондонской школе экономики, заявляет, что нужно использовать низкую дисконтную ставку – буквально в долю процента[375]. Применив такую ставку, Стерн пришел к выводу, что правительства должны немедленно провести широкую реформу, чтобы предотвратить катастрофу в далеком будущем. Другая группа во главе с Уильямом Нордхаусом, преподавателем экономики Йельского университета, считает, что мы должны использовать более высокую ставку[376]. Нордхаус согласен со Стерном в оценке разрушительных последствий изменения климата, однако, применяя высокую дисконтную ставку, заключает, что угроза недостаточно велика, чтобы оправдать крупные расходы сегодня.

Какой группе нам верить? Что такое глобальное потепление – серьезный кризис или неприятность, которую можно спихнуть на детей и внуков (пусть сами разбираются)? Если мы используем низкую дисконтную ставку – скажем, полпроцента, – потери в сто триллионов долларов, которые мир понесет через 500 лет, сопоставимы с потерей нескольких триллионов сегодня. Это означает, что мы должны быть готовы потратить целое состояние, чтобы предотвратить будущую катастрофу. Но если мы возьмем высокую ставку – например, 7 процентов, как АБУ, – те же будущие потери будут стоить сегодня всего-навсего двадцать центов. Это означает, что если вам дадут на выбор 25 центов сегодня и сохранение экономики всего мира через 500 лет, берите четвертак.

Есть соблазн поскорее разделаться с вопросом глобального потепления, как мы нередко поступаем с нашими частными проблемами. Но хорошо живется тому, кто дает себе время подумать, не многовато ли он пьет, курит, играет в азартные игры, ест. Так же и мы как общество выиграем, если не будем торопиться и задумаемся об экологичном развитии.

Выбрать правильную ставку не значит жонглировать цифрами[377]. Должно быть принято принципиальное решение – как далеко мы зайдем в заботах о будущих поколениях. Если мы предпочтем благополучие современного человека благополучию того, кто еще не родился, есть ли у нас этическое оправдание? Если да, то насколько меньше, предположительно, стóят будущие поколения? Есть ли у нас моральная обязанность (в соответствии с утверждением философа Джона Ролза о том, что нужно защищать наименее преуспевающего члена общества) максимизировать благосостояние самого неблагополучного поколения – неважно, в какую эпоху это поколение будет жить?

На такие вопросы нет простых ответов – по крайней мере, сегодня. Но от них нельзя отворачиваться, несмотря на краткосрочные отвлекающие факторы. И под этими сложными вопросами кроется еще более глобальный, последний наш вопрос: сколько стоит человеческая жизнь?

* * *

Когда законодатели и регуляторы вводят новые правила, предполагается, что они должны оценивать их преимущества и издержки. Нужно ли на все зажигалки ставить защиту от детей? Сделать маркировку продуктов питания более подробной? Должны ли авиакомпании навязать экипажу спасательное оборудование на случай аварийной посадки на воду? Следует ли ввести лимиты на выбросы углекислого газа автомобилями и заводами?

Ответы «да» или «нет» правительственные чиновники должны облекать в цифры.

А это неизбежно ставит вопрос о стоимости человеческой жизни. Сколько денег должны мы потратить, чтобы спасти человека от смерти? И насколько важно сохранить эту конкретную жизнь?

Каждый день чиновники отвечают на такие, казалось бы, риторические философские вопросы, и делают это на языке, понятном АБУ, – на языке чисел. Сегодня человеческая жизнь оценивается ими приблизительно в 7–9 миллионов долларов.

Почему именно столько, а не, скажем, 42? Сообразительные экономисты, оценивая человеческую жизнь, считают риски: курение, вождение автомобиля, употребление в пищу непрожаренного мяса, выбор опасной профессии[378]. Как отмечал Адам Смит, заработная плата выражает компромисс между «легкими и трудными, чистыми и грязными, почтенными и непочтенными занятиями»[379]. Ученые провели более сотни исследований, пытаясь определить ценность человеческой жизни, исходя из того, насколько мы сами ценим ее, когда принимаем решения.[380]

Один из способов рассчитать стоимость человеческой жизни – посмотреть, сколько получает человек на опасной должности. Предположим, работающие в угольной шахте получают на десять тысяч долларов в год больше, чем работающие в безопасных условиях офиса, а риск смерти на работе у шахтеров на один процент выше. Некоторые экономисты сказали бы: такой компромисс предполагает, что человеческая жизнь оценивается в один миллион долларов, то есть высокие издержки профессии шахтера (которые, в среднем, составляют миллион, умноженный на один процент, то есть на десять тысяч) отражены в увеличенной заработной плате.

Еще один метод основан на том, как мы себя ведем. Сколько мы готовы заплатить за меры безопасности, например, за велосипедный шлем или антиблокировочную тормозную систему? Если у нас есть возможность поддать газу, пусть и с повышенным риском для жизни, на сколько мы прибавим скорость? В 1987 году, когда правительство США разрешило штатам поднять скоростную планку с 55 до 65 миль в час, многие штаты воспользовались этой возможностью, и водители экономили время, двигаясь в среднем на две мили в час быстрее. Но уровень смертности вырос примерно на треть. Получается, люди сэкономили примерно по 125 тысяч часов за каждую потерянную жизнь. Исходя из средней заработной платы, баланс между экономией времени и повышенным риском смертельных случаев показал, что чиновники, принимающие решения, оценивают человеческую жизнь примерно в полтора миллиона долларов[381]. В наши дни Великобритания рассматривает вопрос об увеличении максимального скоростного лимита на автомагистралях с 70 до 80 миль в час. Эти перемены приведут к увеличению количества смертей и тем самым прояснят вопрос о том, во сколько регулирующие органы оценивают человеческую жизнь.

Все эти исследования не свободны от внутренних противоречий и предвзятости. И весьма спорно, что их можно использовать для расчета ценности конкретной жизни: все это лишь обобщения. Должны ли мы принять, что жизнь неизлечимо больного пожилого человека так же ценна, как жизнь здорового малыша? Нужна ли для оценки стоимости жизни консультация медицинского эксперта, и как он обоснует свои выводы – исходя из качества жизни или вероятности смерти?[382] Не существует идеальной методологии, но за долгие годы исследователи достигли единодушия в том, что полтора миллиона – это очень мало. Профессор университета Вандербильта Кип Вискузи и другие видные экономисты уговорили чиновников повысить номинальное значение.

С 2011 года Агентство по охране окружающей среды установило ценность человеческой жизни в 9,1 миллиона долларов, Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов – в 7,9 миллиона, а Министерство транспорта – примерно в 6 миллионов[383]. Есть среди этих цифр ответ на наш вопрос?

Между тем он сложнее, чем кажется. Даже если предположить, что человеческая жизнь сегодня стоит от семи до девяти миллионов, сколько будет стоить будущая жизнь? Если политический курс ставит под угрозу будущие поколения, какую ставку нам использовать для оценки этих жизней? От трех до пяти процентов, как предлагают некоторые экономисты? Семипроцентную ставку Административно-бюджетного управления? Или крошечную долю процента?

Как мы видели на примере дискуссии о дисконтных ставках и глобальном потеплении, эти цифры кому-то могут показаться произвольными. Они дают совершенно разные результаты. Если человеческая жизнь стоит восемь миллионов долларов, то сколько нам следует заплатить сегодня, чтобы предотвратить событие, которое приведет к гибели десяти миллиардов людей через пятьсот лет? Если использовать ставку в семь процентов, то это число отвратительно мало: 162 доллара 63 цента. Если использовать низкую ставку, оно будет настолько большим, что все его нули не поместятся на этой странице.

* * *

Важнейшие системные решения – касающиеся экономики, рабочих мест, здравоохранения, обороны, охраны окружающей среды и международных отношений – требуют, чтобы над ними долго думали умные люди, стратеги. Понадобятся годы, чтобы изобрести индикаторы счастья, здоровья, безопасности и благополучия, которые заменят ВВП, и, возможно, еще больше времени, чтобы понять, что нужно сделать, чтобы спасти нашу планету. Мы, возможно, никогда не выясним, сколько стоит будущая человеческая жизнь в цифровом выражении. Но если достаточно долго искать ответы на главные жизненные вопросы, в конце концов мы приблизимся к разгадке.

Долгосрочные вопросы нужно решать в два приема – способом, который, как мы уже видели, отлично помогает в случае быстрых решений. Во-первых, нужно оценить, сколько времени понадобится для конкретного решения. Для глобальных вопросов это могут быть 10 или 20 лет. Возможно, для начала стоит провести публичные дебаты исключительно по поводу сроков и способов решения этих вопросов, допустим, в рамках большого избирательного цикла.

Во-вторых, нужно собрать группу специалистов и убедить их изучать вопрос на протяжении всего этого периода, с оговоркой, что ответ понадобится нам только в конце срока. Используя эту схему, правительства могли бы запустить ряд долгосрочных исследовательских программ для решения наиболее важных системных проблем человечества[384]. Чтобы избежать застоя, можно дополнить программы серией злободневных вопросов[385]. Но так или иначе, ожидать решения нужно лишь в самый последний момент.

* * *

Вспомним знаменитые строки Дугласа Адамса: «Ответ на Самый Главный Вопрос Жизни, Вселенной и Вообще… 42». Хотелось бы найти столь же точный ответ и для наших вопросов: на сколько в точности миллисекунд нужно отложить реакцию в теннисе или в высокочастотном трейдинге, сколько должно длиться первое свидание, какова идеальная пауза между проступком и извинением?

Но мудрость не в том, чтобы дать окончательный ответ. Куда важнее задать правильный вопрос. Все затруднения с этим ответом в книге «Автостопом по галактике» происходят оттого, что никто не может вспомнить вопрос.

Вот правильный вопрос: «Сколько нам ждать?»

Задавая этот вопрос снова и снова в контексте различных решений, мы начинаем видеть алгоритм успеха, не зависящий от временных рамок. Элементы правильного решения в пределах миллисекунд («увидеть – подготовиться – ударить» в бейсболе) повторяются на уровне секунд (наблюдение – ориентирование – решение – действие у летчика-истребителя) и так далее – в масштабе минут, месяцев, лет. Какой бы интервал мы ни взяли, ключевой фактор успеха – искусное владение отсрочкой.

Это сходство предполагает, что некоторые аспекты принятия решений универсальны, более того, составляют самую суть человеческого. Быстрая реакция заложена в нашей «программе». Современное общество, нажимая нужные кнопки, соблазняет нас мгновенно реагировать на все виды информации и на любые запросы к системе. Однако во многих случаях стоит поспорить и с биологией, и с технологиями. По мнению психолога Роберта Дж. Стернберга, «сущность интеллекта, предположительно, в том, чтобы знать, когда нужно думать и действовать быстро, а когда – медленно».[386]

Наиболее проницательные авторы исследований о принятии решений косвенно говорят об отсрочке, когда описывают, как человек справляется с неопределенностью будущего. В предисловии к знаменитой книге Роберты Вольштеттер о внезапном нападении японцев на Перл-Харбор Томас Шеллинг писал: «Планируя что-либо, мы склонны путать незнакомое с невероятным. Случайность которую мы никогда не рассматривали всерьез, выглядит странно. То, что выглядит странно, полагают невозможным, невозможное же не рассматривают всерьез»[387].

Эти нерассмотренные случайные обстоятельства Дональд Рамсфелд, бывший министр обороны, называл «неизвестными неизвестными». Экономист Фрэнк Найт[388] окрестил их неисчисляемой «неопределенностью» (в противоположность риску, который можно измерить), а Нассим Талеб[389] – «черными лебедями». Немецкий военный теоретик Карл фон Клаузевиц писал о неизбежности удивления. В терминологии Чарльза Перроу это звучит как непредвиденные «нормальные аварии». И Сократ имел в виду то же, говоря: «Я не знаю и не думаю, что знаю».[390]

На протяжении веков эти ведущие мыслители и те, с кем мы познакомились на страницах книги, убеждают нас не спешить с выводами о неизвестном. Однако сегодня мы склонны именно к таким выводам – скороспелым и железобетонным. Нам нравится думать, что в мгновенных решениях кроется какая-то глубинная мудрость. Иногда так оно и есть. Но истинная мудрость и рассудительность происходят от понимания ограничений человеческой способности думать о будущем. (Даже Мэгги, собака на обложке, не может сидеть с сухариком на носу вечно.) Именно поэтому так важно выбрать для решения соответствующий интервал, а потом задать вопрос: сколько времени в течение этого периода мы можем потратить на наблюдение и обработку информации о возможных исходах? Вопросы о сроках имеют решающее значение, даже если не приходится надеяться на столь же конкретный ответ, как «42».

Исследование, проведенное в этой книге, имеет целью не просто улучшить наши решения в личной и профессиональной жизни. Размышления о высокой роли ожидания – фундаментальная особенность человека. Вопросы об отсрочке – это экзистенциальные вопросы: количество времени, потраченное на раздумья о решениях, определяет, кто мы такие. Возможно ли, чтобы мы были всего лишь еще одним видом животных, не способным устоять перед раздражителями? Или мы рождены для чего-то большего?

Способность анализировать плюсы и минусы ожидания составляет самую суть человеческого бытия. Это дар, инструмент, с помощью которого мы можем подвергнуть исследованию собственную жизнь. И пусть жизнь – всего лишь бег наперегонки со временем, но она станет полнее, если мы вознесемся над своими инстинктами и остановим часы, чтобы обдумать и понять, что мы делаем и зачем. Мудрое решение требует осмысления, а осмысление требует времени. Изнанка известного изречения Сократа как раз в том, что жизнь изученная, возможно, и стоит того, чтобы ее прожить.

Как и любой автор, я надеюсь, что будущие поколения сильных мира сего прочтут эту книгу, что узкоспециальные исследования и рекомендации, изложенные в ней, помогут им осознать всю сложность человеческих механизмов принятия решений. Но если этого не произойдет, если реклама фастфуда или «черепашья» реакция блуждающего нерва сузят пределы их внимательности, я могу дать им совет попроще. Пусть я сумею донести лишь одно мудрое слово до тех, кто родится через сто лет, кто унаследует нашу силу и нашу ограниченность, но кому придется жить в мире, невообразимо более стремительном, чем наш. У меня нет никаких сомнений, что это должно быть за слово.

Подождите.

Благодарности

Вы не держали бы сейчас в руках мою книгу о важности отсрочки в процессе принятия решений, если бы не мудрость и настойчивость суперагента Терезы Парк. Уже много лет она поддерживает меня, пока я сочиняю все более невразумительные книги о том, в чем я разбираюсь все хуже. Спасибо тебе, Тереза, за здравомыслие и честность. Я благодарен коллегам Терезы из литературной группы «Парк»: мне очень помогли рассудительные комментарии и советы Эбби Кунс, я был рад возможности поработать с Эмили Суит и Питером Кнаппом. Спасибо всем.

Вы не держали бы сейчас в руках мою сравнительно неплохую книгу о важности отсрочки в процессе принятия решений, если бы не творческий гений редактора Клайва Придла. Клайв перевернул мои сырые мысли с ног на голову, вывернул наизнанку, разорвал в клочья, перемешал с собственной мудростью, а потом разрешил мне поставить свое имя под тем, что в значительной степени является его трудом. Спасибо, Клайв, за твое терпение и за то, что не стеснялся указывать мне на каждую «откровенно кошмарную фразу».

Также на ранней стадии мне очень помогли несколько бесед с Ники Пападопулос, редактором и восходящей звездой книжной индустрии из издательской группы «Пингвин», которая покинула должность в издательстве Public Affairs летом 2010 года, как раз когда я готовился начать прокрастинировать над этой книгой. Я благодарен всем и каждому в Public Affairs, в частности Мелиссе Веронези, которая показала себя чрезвычайно искусным выпускающим редактором, и Тессе Шэнкс, виртуозному публицисту. Спасибо Питеру Осносу и Сьюзен Вайнберг за то, что верили в успех этого проекта.

Эндрю Франклин из «Профайл Букс» был, как всегда, великолепен, помог не свернуть с пути, а в последнюю минуту налетел, как коршун, с яркими редакторскими правками. Эндрю – мой самый преданный друг с 1997 года, надежнее его разве что моя жена и мой пес. Это четвертая книга, которую мы сделали вчетвером. Еще раз спасибо всем в «Профайл Букс».

Множество людей согласились побеседовать со мной на темы, затронутые в этой книге. Они заслуживают самой горячей благодарности: Билл Экман, Джулиан Александер, Майкл Эшнер, Лэнни Брейер, Ярон Брук, Джефф Кэмпбелл, Дана Карни, Кэти Кейси, Уокер Кларк, Саймон Коплстон, Джефф Критчфилд, Патрик Дэниелс, Эрнандо де Сото, Сэнфорд Дево, Гурприт Даливал, Эндрю Диттмер, Джесси Айзингер, Энн Эрни, Аллен Фаррелл, Джером Фонс, Мэри Фрикер, Кодзи Фукумура, Мария Гаврилович, Гордон Герсон, Джонатан Глэйтер, Франческо Геррера, Скотт Харрисон, Маргарет Хеффернан, Шина Айенгар, Джеймс Джейкоби, Роб Джафек, Рой Кацович, Адам Колбер, Эрик Колчинский, Унни Кришнан, Стив Крофт, Стивен Лабатон, Ирэн Лакота, вице-канцлер Трэвис Лэстер, Энджел Лау, Дональд Лоуренс, Джо Лонсдейл, Анхель Лопес, Джон Лови, Джефф Мэдрик, Питер МакЛеод, Ральф Нейдер, Чак О’Келли, Андре Перо, Стивен Порджес, Эрнесто Рубен, Кристин Ричард, Даррен Роббинс, Джон Роджерс, Дженнифер Шенкер, Тодд Симкин, Роберт П. Смит, Ив Смит, Марк Снелл, Майкл Солендер, судья Стэнли Споркин, Джозеф Стиглиц, Ричард Талер, Дэвид Уэстбрук и Дэвид Виниар.

Мне удалось проверить некоторые из идей, изложенных в этой книге, в ходе двух выступлений в октябре 2011 года: на коллоквиуме по корпоративному управлению в центре Берли при школе права Университета Сиэтла и на курсах для молодых руководителей во Франко-американском фонде. Я благодарен этим организациям, активная обратная связь, вопросы и отзывы обеих групп мне очень помогли.

Несколько человек делали конструктивные замечания к черновикам в беседах и переписке. Особенно полезные советы мне дали Дженнифер Керран, Чарли Грэм, Джастин Грэм, Питер Г. Хуанг, Пол Кедроски, Алекс Кронгард, Шон Мартин, Трейс МакКрири, Джоэл Мик, Лиза Партной и Дж. Б. Тропп. Выражаю особую благодарность моей преподавательско-писательской шайке – Кенту Гринфилду и Адаму Винклеру, которые читали самый ранний вариант рукописи, отпуская дельные замечания – трезвые и не очень.

Я благодарен университету Сан-Диего, и прежде всего бывшему декану Кевину Коулу, нынешнему декану Стивену Ферруоло, проректору Джули Салливан и ректору Мэри Лайонс.

Наконец, спасибо моей семье: моей жене Лоре Адамс за то, что помогала мне не отвлекаться; нашим детям, Наташе и Закари, за то, что вдохновляли меня, помогали объяснить трудные места и не раз спрашивали, сколько страниц я уже написал; Флетчу – за то, что терпеливо лежал у моих ног, пока я писал эту книгу.

Примечания

1

Rebecca J. Leonardi, Sarah-Jane Vick, and Valérie Dufour, «Waiting for More: The Performance of Domestic Dogs (Canis familiaris) on Exchange Tasks», Animal Cognition 15 (1, 2012): 107–120. Если вас интересуют данные об экспериментах по отложенному вознаграждению у животных, эта статья – очень полезное чтение. – Прим. авт.

2

Некоторые другие животные, в особенности приматы, тоже отлично справляются с отсрочкой вознаграждения. Шимпанзе готовы ждать своего любимого угощения до восемнадцати минут. Theodore A. Evans and Michael J. Beran, «Chimpanzees Use Self-Distraction to Cope with Impulsivity», Biology Letters 3 (2007): 599–602. – Прим. авт.

3

Когда я говорю о заявлениях поведенческих экономистов насчет предсказуемых сбоев, а также о том, что на языке психологов зовется системой I (автоматической/ интуитивной) и системой II (сознательной/аналитической), я вспоминаю недавно вышедшие популярные книги: Daniel Kahneman, Thinking, Fast and Slow (Farrar, Straus and Giroux, 2011); Dan Ariely, Predictably Irrational: The Hidden Forces That Shape Our Decisions (Harper Perennial, 2010). См. также Venkatesh Guru Rao, Tempo: Timing, Tactics and Strategy in Narrative-Driven Decision-Making (Ribbonfarm Inc., 2011). – Прим. авт.

4

По заключению гарвардского психолога Дэниела Гилберта, «человек – единственное животное, которое думает о будущем» (курсив Д. Г.). Daniel Gilbert, Stumbling on Happiness (Knopf, 2006), p. 3. – Прим. авт.

5

Например, в работах, посвященных силе воли, не используются данные исследований о том, как вариабельность сердечного ритма влияет на умение контролировать эмоции (эту тему мы рассмотрим в главе 1). В 2010 году Уолтер Мишел и его соавторы высказали предположение, что эксперимент в детском саду им. Бинга и исследования силы воли (на материале томографии мозга) вплотную подошли к объяснению феномена самоконтроля, в котором задействованы когнитивные и нервные механизмы; но ученые не упоминают о вариабельности сердечного ритма. См. Walter Mischel et al., «‘Willpower’ over the Life Span: Decomposing Self-Regulation», Social Cognitive and Affective Neuroscience Advance Access (September 19, 2010): 1–5. Точно так же в Рой Баумейстер в своей передовой работе о силе воли уделяет больше внимания когнитивным процессам и функции мозга, нежели вариабельности сердечного ритма. См. Roy F. Baumeister and John Tierney, Willpower: Rediscovering the Greatest Human Strength (Penguin Press, 2011). – Прим. авт.

6

Полное звание Порджеса показывает, насколько широки его знания и научные интересы: профессор психиатрии (и биоинженерии) и директор Центра мозга и тела в отделении психиатрии медицинского колледжа Университета Иллинойса в Чикаго. Он также является адъюнкт-профессором кафедры психологии, но сказал мне, что называет себя «поведенческим нейробиологом», поскольку его взгляды и цели отличаются от таковых в современной психологии. – Прим. авт.

7

Название десятого черепного нерва – вагальный, или вагусный, – происходит от латинского слова «блуждающий», поскольку его путь сквозь тело очень запутан и проходит через множество органов. Однако слово «блуждающий» не нужно понимать буквально. Вагальный нерв передает сигналы по нескольким нитям, которые пронизывают все тело, но делает это не в темпе «блуждания», а быстро. Очень-очень быстро. Исследования Порджеса, а также идеи его важнейших статей описаны в его книге Polyvagal Theory (W. W. Norton & Co., 2011) – там есть резюме и выдержки из большей части его ранее опубликованных работ. Порджес также излагал свою теорию в нескольких публичных интервью и лекциях. См. Ravi Dykema, How Your Nervous System Sabotages Your Ability to Relate: An Interview with Stephen Porges About His Polyvagal Theory, Nexus (March– April 2006), http://www.nexuspub.com/articles_2006/interview_porges_06_ma.php. – Прим. авт.

8

Дарвин Ч. Выражение эмоций у человека и животных // Собр. соч.: в 9 т. М.: Изд-во АН СССР, 1953. Т. 5. – Прим. ред.

9

Charles Darwin (1872), цитируется по книге The Expression of the Emotions in Man and Animals (University of Chicago Press, 1965), p. 69. – Прим. авт.

10

О начальном этапе исследований Порджеса см.: Stephen W. Porges, Heart Rate Variability and Deceleration as Indexes of Reaction Time, Journal of Experimental Psychology 92 (1, 1972): 103–110. Ранние работы Порджеса стали пророческими; в статьях, посвященных вниманию, он отмечал различие в реакциях людей в зависимости от времени: начиная с короткого (менее одной секунды) торможения, затем чуть более долгой (от двух до шести секунд) вариативной реакции, а затем, наконец, устойчивой реакции. См.: Stephen W. Porges, Peripheral and Neurochemical Parallels of Psychopathology: A Psychophysiological Model Relating Autonomic Imbalance to Hyperactivity, Psychopathy, and Autism, Advances in Child Development and Behavior 11 (1976): 35–65 (по теме см. 47–53); см. также: Gary F. Walter and Stephen W. Porges, «Heart Rate and Respiratory Responses as a Function of Task Difficulty: The Use of Discriminant Analysis in the Selection of Psychologically Sensitive Physiological Responses», Psychophysiology 13 (6, 1976): 563–571; Stephen W. Porges and David C. Raskin, «Respiratory and Heart Rate Components of Attention», Journal of Experimental Psychology 81 (3, 1969): 497–503. – Прим. авт.

11

Porges, Polyvagal Theory. – Прим. авт.

12

Ibid., p. 111. – Прим. авт.

13

Ibid., p. 112. – Прим. авт.

14

Изменения частоты сердечных сокращений, то есть кардиовагальная регуляция, измеряется переменной, известной как дыхательная синусовая аритмия (ДСА). С тех пор, как были опубликованы первые работы Порджеса, многочисленные исследования подтвердили, что различия ДСА влияют на эмоциональный контроль и переживания как у детей, так и у взрослых. Самые недавние примеры: см. статьи Bradley M. Appelhans and Linda J. Luecken, «Heart Rate Variability as an Index of Regulated Emotional Responding», Review of General Psychology 10 (2006): 229–240; также Paul D. Hastings et al., «Applying the Polyvagal Theory to Children’s Emotional Regulation: Social Context, Socialization, and Adjustment», Biological Psychology 79 (2008): 299–306; и Lisa M. Diamond, Angela M. Hicks, and Kimberly D. Otter-Henderson, «Individual Differences in Vagal Regulation Moderate Associations Between Daily Affect and Daily Couple Interactions», Personality and Social Psychology Bulletin 37 (6, 2011): 731–744. – Прим. авт.

15

Porges, Polyvagal Theory, p. 145. – Прим. авт.

16

Diamond, Hicks, and Otter-Henderson, p. 732. – Прим. авт.

17

John Mordecai Gottman and Lynn Fainsilber Katz, «Children’s Emotional Reactions to Stressful Parent-Child Interactions: The Link Between Emotional Regulation and Vagal Tone», in Richard A. Fabes, ed., Emotions and the Family, pp. 265–283 (Haworth Press, 2002). Что интересно, Готтман и Кац также обнаружили, что идеальная реакция ребенка варьируется в зависимости от того, кто из родителей его ругает. Широкий диапазон сердечного ритма важен для реакции как на маму, так и на папу, но в противоположных смыслах. Когда отец отпускает колкости в адрес ребенка, реакция, которая наилучшим образом предсказывает будущее эмоциональное здоровье, – быстрое замедление сердцебиения. Судя по всему, центральная нервная система ребенка запрограммирована реагировать так, как предполагают стереотипы об отцах. Идеальная реакция на критику со стороны отца – это спокойствие. Но когда источником негатива является мать, лучшей реакцией становится повышение частоты сердечных сокращений. Центральная нервная система малыша в ответ на критику со стороны родителя-женщины вызывает более эмоциональную реакцию. Это противопоставление также походит на запрограммированный стереотип: эмоции – лучший способ реагировать на маму. Мы еще вернемся к новаторской работе Готтмана об эмоциональных реакциях в главе шестой, когда будем говорить о «тонких срезах». – Прим. авт.

18

Diamond et al., «Individual Differences in Vagal Regulation». – Прим. авт.

19

Stephen W. Porges, «Orienting in a Defensive World: Mammalian Modifications of Our Evolutionary Heritage: A Polyvagal Theory», Psychophysiology 32 (1995): 301–318. Порджес назвал свою теорию поливагальной, поскольку у блуждающего нерва существует несколько нитей, и они ведут себя по-разному. Чтобы упростить его теорию, мы сосредоточимся на различии между пресмыкающейся и млекопитающей нитями блуждающего нерва. После своего выступления Порджес дал несколько интервью о поливагальной теории, некоторые из которых опубликованы. См.: «The Polyvagal Theory for Treating Trauma: A Teleseminar Session with Stephen W. Porges, PhD, and Ruth Buczynski, PhD», National Institute for the Clinical Application of Behavioral Medicine, NICABM, http://www.childhood.org.au/Assets/Files/618688a6c955-4a1d-9608-ce33e945cc1e.pdf, 1-28; «The GAINS Anniversary Interviews: Stephen Porges: Interviewed by Lauren Culp», Connections and Reflections: The Global Association for Interpersonal Neurobiology Studies Quarterly (Autumn-Winter 2010): 57–64. – Прим. авт.

20

Технически то, что я зову старой, «пресмыкающейся», частью блуждающего нерва, в литературе называется дорсальным моторным ядром; молодая, «млекопитающая», часть называется миндалевидным ядром. – Прим. авт.

21

Порджес более последовательно использует сравнение старой и молодой части блуждающего нерва с историей о гонке черепахи и зайца: «Рептилии передвигаются с помощью надежного, но маломощного двигателя, а млекопитающие – с помощью сверхмощного, но способного функционировать без дозаправки, лишь очень недолгое время». Porges, Polyvagal Theory, p. 31. – Прим. авт.

22

Ibid., p. 46. – Прим. авт.

23

Ibid., ch. 14. – Прим. авт.

24

Ibid., pp. 222–223. – Прим. авт.

25

Ibid., p. 227. – Прим. авт.

26

Ibid., p. 241. – Прим. авт.

27

Чтобы описать, как нейронные цепи отличают безопасные ситуации (людей) от опасных, Порджес придумал термин «нейроцепция», или «нейровосприятие». См.: Stephen W. Porges, «Neuroception: A Subconscious System for Detecting Threats and Safety», Zero to Three (май 2004): 19. – Прим. авт.

28

Такие программы, как «Остановись и спланируй» (Stop Now And Plan, SNAP), очень полезны для маленьких детей, у которых есть предрасположенность к девиантному поведению; они учат бороться с реакциями, которые могут представлять проблему в стрессовой ситуации; таким программам тема вариабельности сердечного ритма очень близка. См. вебсайт программы SNAP на http://www.stopnowandplan.com. – Прим. авт.

29

Первая работа на эту тему: Walter Mischel, Ebbe B. Ebbesen, and Antonette Raskoff Zeiss, «Cognitive and Attentional Mechanisms in Delay of Gratification», Journal of Personality and Social Psychology 21 (1972): 204–218. Последующие работы: Harriet Nerlove Mischel and Walter Mischel, «The Development of Children’s Knowledge of Self-Control Strategies», Child Development 54 (1983): 603–619; Walter Mischel, Yuichi Shoda, and Philip K. Peake, «The Nature of Adolescent Competencies Predicted by Preschool Delay of Gratification», Journal of Personality and Social Psychology 54 (1988): 687–699; Walter Mischel, Yuichi Shoda, and Monica L. Rodriguez, «Delay of Gratification in Children», Science 244 (1989): 933–938; and Walter Mischel and Ozlem Ayduk, «Willpower in a Cognitive-Affective Processing System: The Dynamics of Delay of Gratification» in Roy F. Baumeister and Kathleen D. Vohs, eds., Handbook of Self-Regulation: Research, Theory, and Applications, 99-129 (Guilford, 2004). – Прим. авт.

30

Yuichi Shoda, Walter Mischel, and Philip K. Peake, «Predicting Adolescent Cognitive and Self-Regulatory Competencies from Preschool Delay of Gratification: Identifying Diagnostic Conditions», Developmental Psychology 26 (6, 1990): 978–986; John Mordecai Gottman and Lynn Fainsilber Katz, «Children’s Emotional Reactions to Stressful Parent-Child Interactions: The Link Between Emotional Regulation and Vagal Tone» in Richard A. Fabes, ed., Emotions and the Family, 265–283 (Haworth Press, 2002). – Прим. авт.

31

См.: Walter Mischel et al., «‘Willpower’ over the Life Span: Decomposing Self-Regulation», Social Cognitive and Affective Neuroscience Advance Access (September 19, 2010): 1–5, at 2. – Прим. авт.

32

Jonah Lehrer, «Don’t!», The New Yorker, May 18, 2009. – Прим. авт.

33

В ходе одного из экспериментов было обнаружено, что для различения двух временных интервалов детям с синдромом дефицита внимания и гиперактивности (СДВГ) потребовалась дополнительная разница в 50 миллисекунд, чего не было в контрольной группе. В этом эксперименте детям показали два круга на компьютере и спросили, какой из них дольше оставался на экране. Контрольная группа сумела увидеть различие в 190 миллисекунд, в то время как детям с СДВГ потребовалась разница в 240 миллисекунд, чтобы ощутить различие. Эти данные статистически значимы, но скрыты от глаз простого наблюдателя, пытающегося определить, страдает ли ребенок СДВГ. См.: Anna Smith et al., «Evidence for a Pure Time Perception Deficit in Children with ADHD», Journal of Child Psychology and Psychiatry 43 (4, 2002): 529–542. – Прим. авт.

34

Например, магнитно-резонансные исследования обнаружили существенные различия в изображениях мозга детей с СДВГ и расстройствами поведения, когда они выполняли задачи, в ходе которых им требовалось сдерживать себя. См.: Katya Rubia et al., «Dissociated Functional Brain Abnormalities of Inhibition in Boys with Pure Conduct Disorder and in Boys with Pure Attention Deficit Hyperactivity Disorder», American Journal of Psychiatry 165 (2008): 889–897. – Прим. авт.

35

Robert Sanders, «Advance Makes MRI Scans More Than Seven Times Faster», UC Berkeley News Center, January 5, 2011, http://newscenter.berkeley.edu/2011/01/05/functionalmri. – Прим. авт.

36

Дэвид Фостер Уоллес / David Foster Wallace, «Federer as Religious Experience», New York Times, August 20, 2006. Уоллес покончил с собой 12 сентября 2008 года, за три дня до банкротства Lehman Brothers. Учитывая его глубокие познания в области математики (см.: David Foster Wallace, Everything and More: A Compact History of ∞ [W. W. Norton, 2003]), не сомневаюсь, что он сумел бы растолковать нам связь между финансовым кризисом и поспешными решениями – возможно, на примере тенниса. – Прим. авт.

37

Утверждая, что большинство людей реагирует на зрительный раздражитель примерно за две сотни миллисекунд, я опираюсь на результаты сотен исследований, проведенных в течение предыдущего века. Может показаться, что двести миллисекунд – это очень быстро, но на самом деле это довольно медленно для наших нейронов, которые способны посылать сигналы за одну миллисекунду, – время, необходимое комару на то, чтобы хлопнуть крыльями. И визуальная реакция – это, пожалуй, самая медленная реакция мозга. К примеру, мы видим приблизительно на двадцать процентов медленнее, чем слышим, потому что ста миллионам палочек и колбочек в сетчатке глаза требуется больше времени, чтобы обработать визуальную информацию, чем двадцати тысячам волосковых сенсорных клеток уха, чтобы обработать звук. Если вам любопытно прикинуть свою скорость реакции, вот некоторые общие положения: мужчины реагируют на несколько миллисекунд быстрее, чем женщины; молодые и пожилые люди – медленнее, чем сорока-пятидесятилетние; кофеин, физические упражнения и выдохи увеличивают скорость; алкоголь и болезни – уменьшают. Если хотите знать свою скорость точно, поищите в Интернете «тесты на время визуальной реакции» и проверьтесь. Готов поспорить, что, если только вы не абсолютно здоровый, трезвый пятидесятилетний мужчина, который только что выпил чашечку кофе, вам не удастся несколько раз подряд среагировать быстрее, чем за двести миллисекунд – и в любом случае ненамного. Роберт Дж. Косински, профессор биологии в Клемсонском университете, опубликовал прекрасный обзор литературы о времени реакции (сентябрь 2010 года) на http://biology.clemson.edu/bpc/bp/Lab/110/reaction.htm. В экспериментах Косински, проведенных в Клемсоне, среднее время реакции на простой визуальный стимул составило 268 миллисекунд. Интересно, что в одном из более ранних исследований Фрэнсиса Гальтона среднее время реакции для подростков составило 187 миллисекунд, так что, возможно, мы теряем скорость. Francis Galton, «On Instruments for (1) Testing Perceptions of Differences of Tint and for (2) Determining Reaction Time», Journal of the Anthropological Institute 19 (1899): 27–29. Другой полезный источник – замечательная книга Стефана Клейна / Stefan Klein, The Secret Pulse of Time: Making Sense of Life’s Scarcest Commodity (Da Capo Press, 2007), которая содержит глубокие рассуждения о краткосрочных интервалах (в главе пятой), а также цитирует многочисленные работы о времени реакции. – Прим. авт.

38

Пресс-конференция Энди Роддика: «WTF: Andy Roddick Monday Press Conference», Tennis Connected, November 23, 2010, http://tennisconnected.com/home/2010/11/23/wtf-andy-roddick-monday-press-conference. – Прим. авт.

39

Robert Levine, «A Geography of Time: On Tempo, Culture, and the Pace of Life» (Basic Books, 1997), p. 33. В книге приводятся любопытные истории, а также рассказы спортсменов о состоянии «транса». – Прим. авт.

40

Тед Уильямс (1918–2002) – американский бейсболист. Дональд Джордж Брэдмен (1908–2001) – австралийский игрок в крикет. Средний показатель отражает количество мячей, отбитых за одну игру. – Прим. ред.

41

Noriyuki Kida, Shingo Oda, and Michikazu Matsumura, «Intensive Baseball Practice Improves the Go/Nogo Reaction Time, but Not the Simple Reaction Time», Cognitive Brain Research 22 (2005): 257–264. Многочисленные исследователи пришли к аналогичным выводам о сверхбыстрых видах спорта, начиная от бейсбола и тенниса и кончая стрельбой по тарелочкам. См.: Bruce Abernethy and Robert J. Neal, «Visual Characteristics of Clay Target Shooters», Journal of Science and Medicine in Sports 2 (1999): 1-19; Antti Mero, Laura Jaakola, and Paavo V. Komi, «Neuromuscular, Metabolic, and Hormonal Profiles of Young Tennis Players and Untrained Boys», Journal of Sports Sciences 7 (1989): 95-100; Darhl Nielsen and Carl McGown, «Information Processing as a Predictor of Offensive Ability in Baseball», Perceptual and Motor Skills 60 (1985): 775–781. Результаты исследования в Киото совпали с результатами предыдущих исследований и подтвердили, что даже многолетняя практика не приводит к ускорению визуальной реакции. Интересно, что когда ученые попросили испытуемых отреагировать на стимул и при этом не обращать внимания на визуальные подсказки за пределами обозначенной «зоны удара», профессиональные бейсболисты продолжали реагировать все так же быстро, но вот остальные значительно замедлились – иногда на целых 100 миллисекунд. – Прим. авт.

42

Данные приведены по статье Peter McLeod, «Visual Reaction Time and High-Speed Ball Games», Perception 16 (1987): 49–59. Учитывая, что крикет является вторым самым популярным видом спорта в мире (после футбола), пожалуй, неудивительно, что о времени реакции подающих написано немало работ. Литература по крикету не столь обширна, как статистические исследования бейсбола, но близка к тому. Существует даже «классическая работа» H. T. A. Whiting, Acquiring Ball Skill: A Psychological Interpretation (Bell and Hyman, 1969). Как и в бейсболе, в крикете ведется горячая полемика по определенным ключевым вопросам: например, может ли отбивающий на ранней стадии точно предсказать скорость и траекторию мяча, наблюдая за подающим. Некоторые исследования показали, что профессионалы способны почерпнуть информацию из секундной видеосъемки замаха подающего. См.: Jonah Lehrer, How We Decide (Houghton Mifflin, 2009), стр. 25. Другие исследователи также пришли к выводу, что квалифицированные подающие могут предсказать параметры полета мяча и не полагаются на удачу. Bruce Abernethy and David G. Russell, «Advance Cue Utilisation by Skilled Cricket Batsmen», Australian Journal of Science and Medicine in Sport 16 (1984): 2-10. Однако не исключено, что объекты исследования в экспериментальных условиях уделяют визуальным подсказкам перед подачей больше внимания, чем обычно. См.: McLeod, «Visual Reaction Time», стр. 57, п. 3. Не оспаривается в этих исследованиях лишь общая скорость человеческой визуальной реакции: все исследователи согласны, что профессиональные спортсмены реагируют не быстрее, чем любители. – Прим. авт.

43

См. фехтование в Великобритании, «Foundation Programme for Beginners-Epee», http://www.britishfencing.com/academy/academy-resources/foundation-programme-for-beginners-epee. – Прим. авт.

44

Lehrer, How We Decide, ch. 1. – Прим. авт.

45

Квотербек, лайнбекер – нападающий и защитник, позиции игроков в американском футболе. – Прим. ред.

46

Например, в книге «How We Decide» Лерер говорит: «Так как же квотербэк это делает? Как принимает решение? Это все равно что спросить бейсболиста, почему он решил отбить мяч: скорость игры такова, что задумываться невозможно. У Брэйди есть лишь доля секунды на каждого принимающего, прежде чем нужно будет переключиться на следующего» (стр. 8). Тем не менее, как отмечает Лерер, между наличием трех секунд на то, чтобы подумать о четырех принимающих, и половиной секунды, чтобы среагировать на подачу, есть разница. – Прим. авт.

47

Одним из самых волнующих в сверхбыстрых видах спорта является вопрос о том, выгодно ли делать ход первым. В теннисе и бейсболе ответ, как правило, положителен. Подающий в теннисе обычно выигрывает больше. В бейсболе отбивают менее чем половину бросков. А вот в других битвах один на один, таких как фехтование или дуэль на пистолетах, ответ не столь очевиден. В рассказах и кино часто стрелок, который вынимает пистолет первым, получает пулю. Ученые давно предполагали, что человеческие существа реагируют быстрее, чем действуют. Физик Нильс Бор много десятилетий назад предположил, что человеку требуется больше времени, чтобы инициировать движение, чем чтобы среагировать на то же самое движение, и недавние эксперименты показали, что люди, играющие в дуэль, в самом деле двигались примерно на десять процентов быстрее, реагируя на действия противника, чем когда вынимали пистолет первыми. Судя по всему, реагируя, мы используем более быструю нейронную цепь. Конечно, это не значит, что нужно сознательно отдавать первый ход противнику. На улице – в отличие от кино – побеждает обычно тот, кто выстрелил первым. Фехтовальщики часто атакуют лучше, чем защищаются. И все же, независимо от побед и поражений, мы, похоже, реагируем быстрее, чем действуем. См.: Andrew E. Weichman et al., «The Quick and the Dead: When Reaction Beats Intention», Proceedings of the Royal Society: Biological Sciences 277 (2010): 1667–1674; Эд Йонг / Ed Yong, «Why Does the Gunslinger Who Draws First Always Get Shot?» Not Exactly Rocket Science, February 2, 2010, http://science-blogs.com/notrocketscience/2010/02/why_does_the_gun-slinger_who_draws_first_always_get_shot.php. – Прим. авт.

48

Основной вывод Лайбета – открытие, которое заслуживает Нобелевской премии, вот только Альфред Нобель не включил психологию в число ее дисциплин. Группа ученых в Клагенфуртском университете (Австрия) попыталась исправить эту оплошность путем создания «Виртуальной Нобелевской премии в области психологии». Вместо «звонка из Стокгольма» и семизначной денежной премии лауреат получает лишь «письмо из Клагенфурта» и никаких денег. Тем не менее это своего рода честь, и в 2003 году награду получил Лайбет «за новаторские достижения в экспериментальных исследованиях сознания, инициации действия и свободной воли». – Прим. авт.

49

Лайбет родился в Чикаго, получил докторскую степень в Чикагском университете и провел большую часть своей жизни вблизи крупных городов в Соединенных Штатах. Получив виртуальную Нобелевскую премию по психологии, он отклонил приглашение прочесть Нобелевскую лекцию в Европе и объяснил: «Я не планирую в ближайшее время путешествовать». (См. его письмо от 8 июля 2003 г.: http://cognition.uni-klu.ac.at/nobel/libetanswer.jpg.) Вместо этого Лайбет выложил на YouTube краткую благодарственную речь. И, судя по всему, он не слишком ярый поклонник крикета. – Прим. авт.

50

Benjamin Libet, Mind Time: The Temporal Factor in Consciousness (Harvard University Press, 2005), pp. 109–110. – Прим. авт.

51

Libet, Mind Time, pp. 110–111. – Прим. авт.

52

Ibid., p. 110. – Прим. авт.

53

О биржевых стратегиях У. Баффета читайте в главе 11. – Прим. ред.

54

Исследования в сфере искусственного интеллекта ориентированы во многом на те же вопросы, что и теория принятия решений: решение проблем, знание, рассуждения, неопределенность, общение, восприятие и действие. Вопрос о том, «научились» ли компьютеры искусству и науке медлить и откладывать, настолько сложен и интересен, что в следующей главе мы сумеем рассмотреть его лишь в общих чертах. Для справки см.: Stuart Russell and Peter Norvig, Artificial Intelligence: A Modern Approach, 3rd ed. (Prentice-Hall, 2010). – Прим. авт.

55

Я описал это в своей книге «F. I. A. S. C. O.: Blood in the Water on Wall Street» (W. W. Norton, 1997), p. 168. Бардак за кулисами Нью-Йоркской фондовой биржи и в целом на Уолл-стрит – которому посвящена эта книга, – стал не таким радикальным с переходом на более безличную компьютерную торговлю. В результате инвестиционный бизнес стал менее красочным, но, возможно, более терпимым. – Прим. авт.

56

Цитируется по подробной публикации Комиссии по ценным бумагам и биржам о высокочастотной торговле и других сложных вопросах, связанных с достижениями в области торговых технологий, Concept Release on Equity Market Structure, release 34-61358, file S7-01-10 (2010), p. 45. – Прим. авт.

57

И суть не только в расстоянии. Взаимодействие с сетями, обработка и буферизация информации или декодирование речи, размещение данных в пакеты – все это требует времени. Brooktrout Technology, ведущий поставщик аппаратного и программного обеспечения на рынке электронного обмена сообщениями, рекомендует составлять бюджет задержки: такой же, как обычный, но с миллисекундами вместо долларов. Вот пример (вам он не пригодится, но проиллюстрирует, что оптимальное количество задержек зависит от расходов и целей). Высокочастотный трейдер посмеется над такими показателями, а вот телекоммуникационной компании они, возможно, подойдут.

ФАКТОР/ДЕЙСТВИЕ – МИЛЛИСЕКУНДЫ

Взаимодействие с сетью – 1

Синхронизация – 30

Время обработки данных – 10

Пакетизация – 30

Доступ к среде передачи – 10

Маршрутизация – 50

Неустойчивость синхронизации – 30

____________________

Общая задержка – 161

Alan Percy, Understanding Latency in IP Telephony, TelephonyWorld.com (2011), http://www.telephonyworld.com/training/brooktrout/iptel_latency_wp.html. – Прим. авт.

58

См.: Spread Networks, Vision & Background, http://www.spreadnetworks.com/about-us/vision – and-background; Christopher Steiner, «Wall Street’s Speed War», Forbes, September 27, 2010. – Прим. авт.

59

Первый день рождественских распродаж в США. – Прим. ред.

60

Этот раздел взят из моей статьи «Don’t Blink: Snap Decisions and Securities Regulation», Brooklyn Law Review 77 (2011): 151–179, зачитанной мною на лекции о регулировании рынка ценных бумаг, которую я прочел 15 марта 2011 года в Бруклинской школе права в качестве своего вклада в серию лекций имени Эйбрахама Л. Померанца. – Прим. авт.

61

Подробности «мгновенного обвала» зафиксированы в отчете «Findings Regarding the Market Events of May 6, 2010» Объединенного консультативного комитета по проблемам регулирования Комиссии по срочной биржевой торговле и Комиссии по ценным бумагам и биржам за 30 сентября 2010 года. – Прим. авт.

62

Joel Hasbrouck and Gideon Saar, «Low-Latency Trading», Johnson School Research Paper Series 35-2010, September 1, 2011, http://papers.ssrn.com/sol3/papers.cfm?abstract_id=1695460; см. также Jonathan A. Brogaard, «High-Frequency Trading and Market Quality», Working Paper Series, Jule 17, 2010, http://papers.ssrn.com/sol3/papers.cfm?abstract_id=1970072; Andrei Kirilenko, Albert S. Kyle, Mehrdad Samadi, and Tugkan Tuzun, «The Flash Crash: The Impact of High-Frequency Trading on an Electronic Market», Working Paper Series, 26 мая 2011, http://papers.ssrn.com/sol3/papers.cfm?abstract_id=1686004. – Прим. авт.

63

Frank Zhang, «The Effect of High-Frequency Trading on Stock Volatility and Price Discovery», Working Paper Series, December 2010, http://papers.ssrn.com/sol3/papers.cfm?abstract_id=1691679. – Прим. авт.

64

Charles Perrow, Normal Accidents: Living with High-Risk Technologies (Princeton University Press, 1999). – Прим. авт.

65

Комиссия по срочной биржевой торговле и Комиссия по ценным бумагам и биржам, «Findings Regarding the Market Events of May 6, 2010», p. 6. В позднейшем заявлении консультативный комитет рекомендовал дополнительные меры безопасности касательно пятисекундного торгового лимита и процесса установления пределов изменения цены, а также проработку существующих процедур остановки торгов при резком изменении цен. См.: «Recommendations Regarding Regulatory Responses to the Market Events of May 6, 2010», суммарный отчет Объединенного консультативного комитета КСБТ-КЦБ по вопросам регулирования рынка от 18 февраля 2011 года, http://www.cftc.gov/ucm/groups/public/@aboutcftc/documents/file/jacreport_021811.pdf, pp. 4–5. Что интересно – частота приостановления торговли, по-видимому, в последнее время увеличилась. См.: Nick Baker, «Clearwire Is Latest Stock Halted by Circuit Breakers», Bloomberg News, February 4, 2011, http://www.bloomberg.com/news/2011-02-04/clearwire-is-latest-stock-halted-by-circuit-breakers-table-.html. – Прим. авт.

66

Другие послеобвальные рекомендации включают в себя механизм определения лимитов изменения цены, который предохраняет от торговли за пределами установленного ценового диапазона, устранение абсурдно низких stub-квот и использование учетных записей для обнаружения нарушений на рынке. См.: «Plan to Address Extraordinary Market Volatility Submitted to the Securities and Exchange Commission», http://www.sec.gov/news/press/2011/2011-84-plan.pdf; см. также Michael Mackenzie and Telis Demos, «Fears Linger of New ‘Flash Crash,’» Financial Times, May 5, 2011. – Прим. авт.

67

Takako Iwatani and Kana Nishizawa, «Tokyo Bourse Will Start Shorter Lunch Break on May 9», Bloomberg News, February 6, 2011, http://www.bloomberg.com/news/2011-02-07/tokyo-bourse-will-start-shorter-lunch-break-on-may-9-tse-says.html; «Most Investors Oppose Ending TSE Lunch Break», Japan Times Online, September 25, 2010, http://www.japantimes.co.jp/text/nb20100925a4.html. – Прим. авт.

68

Цитирую Тайлера Дердена (в фильме его играет Брэд Питт): «Добро пожаловать в „Бойцовский клуб“. Первое правило клуба – не упоминать о „Бойцовском клубе“. Второе правило клуба – не упоминать о „Бойцовском клубе“!» – Прим. авт.

69

Одним из наиболее полных обсуждений сублиминальных сообщений в «Бойцовском клубе» является статья «11 Hidden Secrets in Fight Club», 11 Points, September 14, 2009, http://www.11points.com/Movies/11_Hidden_Secrets_in_Fight_Club_spv. Поиск в Интернете по ключевым словам: «fight club subliminal penis» («бойцовский клуб сублиминальный пенис») в начале 2012 года дал более 98 000 результатов. – Прим. авт.

70

В наши дни форматы стали разнообразнее, но даже в медленном формате 24 кадра в секунду кадры мелькают на экране на предсознательной скорости. – Прим. авт.

71

В Университете Коннектикута, в Исследовательском центре Томаса Дж. Додда в городе Сторрс, хранится переписка, публикации, исследования и записи деловых операций Джеймса Викари; см. «James A. Vicary Papers, Archives and Special Collections», http://doddcenter.uconn.edu/asc/findaids/Vicary/MSS19980320.html. – Прим. авт.

72

Игру, в названии которой используются черточки над «u», не следует путать с панк-группой 1980-х годов Hūsker Dū из Миннеаполиса, у которой черточки в названии были заменены умляутами. – Прим. авт.

73

Здесь я сосредоточился на видео, однако существуют и многочисленные примеры сублиминальных звуковых сообщений-посланий – как реальных, так и воображаемых – в частности, в песнях рок-групп, если их проигрывать задом наперед. Хотя считается, что это «Битлз» ввели моду на обратное воспроизведение, о нем узнали, когда некоторые религиозные группы пожаловались на рокеров – якобы те используют так называемый бэкмаскинг, склоняя слушателей к почитанию сатаны или к самоубийству. Сублиминальная фраза, якобы спрятанная в песне хэви-метал группы Judas Priest «Better by You, Better Than Me», стала предметом годичного судебного разбирательства после того, как родители мальчика, совершившего в 1985 году попытку самоубийства, заявили, что он послушался скрытого в песне призыва «сделать это». Протесты против сатанинского бэкмаскинга привели к тому, что некоторые группы отреагировали зашифрованными шутками или пародиями на религиозные догматы. В песне 1984 года «Nature Trail to Hell» Weird Al Yankovic сублиминально утверждает, что «сатана ест швейцарский сыр». А в песне Darling Nikki, которую в том же году выпустил певец, ранее известный как Принц, слова, звучащие в обычном порядке, в красках описывают нимфоманку, но если прокрутить запись наоборот, Принц говорит: «Господь грядет». – Прим. авт.

74

Если хотите посмотреть на ту самую голую женщину, попробуйте сайт Snopes.com, «The Rescuers», http://www.snopes.com/disney/films/rescuers.asp. Она скрывается в окне на заднем плане, за зубастыми главными героями Бьянкой и Бернардом, которые сидят в банке из-под сардин, привязанной к альбатросу Орвиллу. Там есть два кадра, А и В, для всех, кто еще сомневается в том, что традиционная анимация была утомительным трудом и аниматорам жутко хотелось развлечься, особенно в «Диснее» в 1970-х. – Прим. авт.

75

Исследование остаточных воспоминаний об образах: см. Andreas T. Breuer, Michael E. J. Masson, A. Cohen, and D. Stephen Lindsay, «Long-Term Repetition Priming of Briefly Identified Objects», Journal of Experimental Psychology: Learning, Memory, and Cognition 35 (2009): 487–498. Исследование остаточных воспоминаний о словах: см. Thorsten Albrecht and Dick Vorberg, «Long-Lasting Effects of Briefly Flashed Words and Pseudowords in Ultrarapid Serial Visual Presentation», Journal of Experimental Psychology 36 (2010): 1339–1345. – Прим. авт.

76

Gráinne M. Fitzsimons, Tanya L. Chartrand, and Gavan Fitzsimons, «Automatic Effects of Brand Exposure on Motivated Behavior: How Apple Makes You ‘Think Different,’» Journal of Consumer Research 35 (2008): 21–35. – Прим. авт.

77

Henk Aarts and Ap Dijksterhuis, «The Silence of the Library: Environment, Situational Norm, and Social Behavior», Journal of Personality and Social Psychology 84 (2003): 18–28. – Прим. авт.

78

John A. Bargh, Mark Chen, and Lara Burrows, «Automaticity of Social Behavior: Direct Effects of Trait Construct and Stereotype Activation on Action», Journal of Personality and Social Psychology 71 (2, 1996): 230–244. Другие недавние исследования показывают, что мы также способны выносить эстетические суждения на удивительно высокой скорости: например, посмотрев в течение пятидесяти миллисекунд на веб-сайт, без каких-либо других изображений до или после, мы уже делаем выводы, которые высоко коррелируют с нашими долгосрочными суждениями после более длительного просмотра. См. Gitte Lindgaard, Gary Fernandes, Cathy Dudek, and J. Brown, «Attention Web Designers: You Have 50 Milliseconds to Make a Good Impression», Behaviour and Information Technology 25 (March-April 2006): 115–126. – Прим. авт.

79

Chen-Bo Zhong and Sanford E. DeVoe, «You Are How You Eat: Fast Food and Impatience», Psychological Science 21 (2010): 619–622. – Прим. авт.

80

National Endowment for the Arts, «To Read or Not to Read: A Question of National Consequence», отчет об исследовании 47, November 2007, http://www.nea.gov/research/ToRead_ExecSum.pdf. – Прим. авт.

81

Неопубликованный тогда еще материал, который находился на очереди в печать в журнале Consumer Research по состоянию на начало 2012 года, называется «No Time to Smell the Roses: Happiness in the Era of Impatience». – Прим. авт.

82

Bahador Bahrami, Nilli Lavie, and Geraint Rees, «Attentional Load Modulates Responses of Human Primary Visual Cortex to Invisible Stimuli», Current Biology 17 (6, 2007): 509–513. – Прим. авт.

83

Отчеты были опубликованы на справочном форуме Google по адресу: http://www.google.com/support/forum/p/Web%20Search/thread?tid=42196a7ddc220675 &hl=en. – Прим. авт.

84

Kahneman, Thinking, Fast and Slow, p. 415. – Прим. авт.

85

Игрок нападающей команды. – Прим. ред.

86

То есть передает мяч в очковую зону, за что команде начисляют очко. — Прим. ред.

87

Счет игры можно посмотреть на сайте Pro-Football-Reference.com, http://www.pro-football-reference.com/boxscores/197811190nyg.htm. – Прим. авт.

88

Подробности о Роне Яворском доступны на том же сайте Pro-Football-Reference.com, http://www.pro-football-reference.com/play-index/comeback.cgi?player=JawoRo00. – Прим. авт.

89

Национальная футбольная лига позже изменила это правило, чтобы защитить квотербеков. Теперь необязательно ждать касания защитника, чтобы окончить игровой момент, – он кончается, как только колени квотербека касаются земли. – Прим. авт.

90

Даун – игровая попытка. У команды есть четыре попытки, прежде чем мяч перейдет к противнику. – Прим. ред.

91

Джек Никлаус (род. в 1940 г.) – американский игрок в гольф. – Прим. ред.

92

Antonio Damasio, Descartes’ Error: Emotion, Reason, and the Human Brain (Penguin, 2005), гл. 6. – Прим. авт.

93

Ibid., p. 119. – Прим. авт.

94

Ibid. – Прим. авт.

95

Stefan Klein, The Secret Pulse of Time, pp. 199–200. – Прим. авт.

96

Gary Klein, Sources of Power: How People Make Decisions (MIT Press, 1998), pp. 7–8. – Прим. авт.

97

Ibid., p. 11. – Прим. авт.

98

Ibid., p. 17. – Прим. авт.

99

Ibid., p. 75–76. – Прим. авт.

100

Ibid., p. 150. – Прим. авт.

101

Многочисленные исследования показывают, что опытные шахматисты инстинктивно выбирают лучшие ходы даже в ходе высокоскоростного блица. См.: Roberta Calderwood, Gary A. Klein, and Beth W. Crandall, «Time Pressure, Skill, and Move Quality in Chess», American Journal of Psychology 101 (1988): 481–493. – Прим. авт.

102

Гроссмейстеры способны посмотреть на доску пять секунд и запомнить расположение фигур с 90-процентной точностью. Они достигают этого с помощью деления доски на «блоки», используя свой опыт работы с информацией. Вместо того чтобы запоминать фигуру за фигурой, они вызывают в памяти хорошо запомнившуюся игру или стратегию из прошлого. Если фигуры расставлены на доске случайным образом, так что эксперты не могут «разделить» доску, их результаты не лучше, чем у новичков. Совершить увлекательное путешествие в мир науки поможет книга Joshua Foer, Moonwalking with Einstein: The Art and Science of Remembering Everything (Penguin Press, 2011), где различные теории запоминания увидены глазами участника Чемпионата США по памяти. – Прим. авт.

103

Ведущее исследование: см. Michael Bar-Eli, Ofer H. Azar, Ilana Ritov, Yael Keidar-Levin, and Galit Schein, «Action Bias Among Elite Soccer Goalkeepers: The Case of Penalty Kicks», Journal of Economic Psychology 28 (5, 2007): 606–621. Некоторые исследователи, однако, ставят под сомнение это исследование, и футбольные вратари продолжают игнорировать его выводы и прыгать туда-сюда. См.: Roger Berger, «Should I Stay or Should I Go? Optimal Decision Making in Penalty Kicks», Arbeitspapier des Lehrstuhls IV № 1, January 2009, http://papers. ssrn.com/ sol3/papers. cfm? abstract_id=1628776; Paul Kedrosky, «Soccer Goalkeepers: Action Bias or Not?», September 2010, http://paul.kedrosky.com/archives/2010/09/soccer_goalkeep.html. – Прим. авт.

104

Gary Klein, «Sources of Power», ch. 6. – Прим. авт.

105

Ibid., pp. 21–22. – Прим. авт.

106

Ray Didinger, «Didinger’s Game I’ll Never Forget», CSN-Philly.com, September 4, 2009, http://www.csnphilly.com/09/04/09/Didingers-Game-Ill-Never-Forget-The-Mira/landing_insider_didinger.html?blockID=73181 &feedID=2227. – Прим. авт.

107

Несколько вариантов видео «чуда на Мэдоулендс» можно посмотреть на YouTube. – Прим. авт.

108

Steve Serby, «True Blue Fans Set for Final Game at Stadium», New York Post, December 26, 2009. – Прим. авт.

109

Hank Gola, «30 Years Later, Giant Disappointment of ‘The Fumble’ Still Lingers», New York Daily News, November 18, 2008. – Прим. авт.

110

Greg Garber, «Pisarcik Eager to Set Record Straight; Others Aren’t», ESPN, December 2, 2008, http://sports.espn.go.com/nfl/columns/story?columnist=garber_greg &id=3694635. В изначальной цитате было пропущено слово «мы». – Прим. авт.

111

Удар по мячу, подброшенному в воздух, с целью отдалить противника от очковой зоны своей команды и задержать его атаку. – Прим. ред.

112

Точно так же в конце Суперкубка 2012 года Беличик велел защитникам «патриотов» отдать «гигантам» тачдаун, потому что он знал – вероятность, что «гиганты» победят в игре, забив в последнюю секунду стремительный филдгол, выше, чем вероятность того, что они в последнюю минуту защитятся от атаки квотербека Тома Брэйди. Да, Беличик был профессионалом. Но опять же «патриоты» все равно проиграли. – Прим. авт.

113

Одна из самых известных работ по теме: см. David Romer, «It’s Fourth Down and What Does the Bellman Equation Say? A Dynamic-Programming Analysis of Football Strategy», February 2003, http://emlab.berkeley.edu/users/dromer/papers/nber9024.pdf. Беличик говорил о ней с репортером из «Нью-Йорк таймс» Дэвидом Леонхардтом. Он сказал, что прочел и обдумал ее. См.: David Leonhardt, «Incremental Analysis, with Two Yards to Go», New York Times, February 2004. – Прим. авт.

114

Например, см. Alexander R. Green, Dana R. Carney, Daniel J. Pallin, Long H. Ngo, Kristal L. Raymond, Lisa I. Iezzoni, and Mahzarin R. Banaji, «Implicit Bias Among Physicians and Its Prediction of Thrombolysis Decisions for Black and White Patients», Journal of General Internal Medicine 22 (September 9, 2007): 1231–1238. – Прим. авт.

115

Кроме того, на вопрос, является ли болезнь сердца (а не сердечный приступ) причиной боли в груди у мистера Томпсона, утвердительный ответ чаще давали те врачи, кто думал, что имеет дело с чернокожим пациентом. – Прим. авт.

116

Статистическое расовое неравенство возникло потому, что врачи чаще диагностируют заболевание коронарной артерии у чернокожих пациентов, но прописывают тромболизис черно– и белокожим примерно одинаково часто. Вывод исследователей был суров: «Равное обращение перед лицом неравного диагноза в двух группах является признаком неравенства». Green et al., «Implicit Bias Among Physicians», p. 7. – Прим. авт.

117

IAT вычисляет наличие скрытого расизма или иной предубежденности по тому, как быстро мы даем характеристику типовым фотографиям и общим понятиям. Например, в тесте, предназначенном для проверки расовых предпочтений, вас могут попросить вставить некое изображение или слово в один из двух столбцов. В первый раз у столбцов будут заголовки «Белое/Хорошее» и «Черное/Плохое»; в следующий раз – наоборот: «Черное/Хорошее» и «Белое/Плохое». Теоретически, если вам требуется намного больше времени, чтобы вставить, например, слово «зло» в колонку «Белое/Плохое», чем в колонку «Черное/Плохое», то вы бессознательно предпочитаете белокожих людей. На самом деле более чем восемьдесят процентов людей поступают именно так – в том числе многие чернокожие. Подобные результаты не означают, что все эти люди – расисты. И все же бессознательные расовые предпочтения действительно способны влиять на наши поступки. – Прим. ред.

118

Dana R. Carney and Greg Willard, «Racial Prejudice Is Contagious», рабочий доклад, http://www.columbia.edu/~dc2534/Contagion.pdf. – Прим. авт.

119

Резонансный отчет сэра Уильяма Макферсона, судьи Верховного суда Великобритании, который вел общественное расследование данного дела. – Прим. ред.

120

Nalini Ambady and Robert Rosenthal, «Thin Slices of Expressive Behavior as Predictors of Interpersonal Consequences: A Meta-Analysis», Psychological Bulletin 111 (1992): 256–274. – Прим. авт.

121

Nalini Ambady and Robert Rosenthal, «Predicting Teacher Evaluations from Thin Slices of Nonverbal Behavior and Physical Attractiveness», Journal of Personality and Social Psychology 64 (3, 1993): 431–441. – Прим. авт.

122

Gordon W. Allport, Personality: A Psychological Interpretation (Holt, 1937). – Прим. авт.

123

Malcolm Gladwell, Blink: The Power of Thinking Without Thinking (Little, Brown, 2005), p. 8. – Прим. авт.

124

Малкольм Гладуэлл признает в своей книге, что «тонкие срезы» таят в себе множество опасностей. Он говорит о расизме нью-йоркских полицейских, застреливших Амаду Диалло, безоружного иммигранта из Гвинеи, и объясняет, как проявляются гендерные стереотипы на музыкальных прослушиваниях. Но хотя «Озарение» – это книга в том числе и о минусах «тонкого среза», публика ухватилась именно за плюсы, возможно, потому, что таковы были общественные настроения, или потому, что читатели не добрались до заключительной трети книги Гладуэлла (или не уделили ей должного внимания). – Прим. авт.

125

Garner Resources Consulting, «Thin Slicing Your Way to Better Hiring Decisions», http://www.grgc.com/pages/117_thin_slicing_your_way_to_better_hiring_decisions.cfm. – Прим. авт.

126

Virtulink LLC, «Consulting Services», http://www.virtulinksystems.com/rfp-procurement-it-emr-ehr-consulting.php. – Прим. авт.

127

Derek Thompson, обзор книги «Blink» Малкольма Гладуэлла, http://www.wnur.org/lit/reviews/blink.php. – Прим. авт.

128

Gladwell, Blink, p. 8; Gladwell.com, «What Is ‘Blink’ About?» http://www.gladwell.com/blink/index.html. – Прим. авт.

129

Nalini Ambady, Mary Anne Krabbenhoft, and Daniel Hogan, «The 30-Sec Sale: Using Thin-Slice Judgments to Evaluate Sales Effectiveness», Journal of Consumer Psychology 16 (1, 2006): 4-13, at 5. – Прим. авт.

130

The Gottman Relationship Institute, http://www.gottman.com. – Прим. авт.

131

Gladwell, Blink, p, 34. – Прим. авт.

132

Семинар «Искусство и наука любви» при институте длится два дня, как и «Углубление в метод Готтмана». Есть и другие многодневные программы: «Уединенные убежища для пар», «Марафон семейной терапии» (в частном доме Готтманов на острове) и «Добрачная подготовка» (замечательный свадебный подарок!). Готтманы не предлагают двухсекундных сеансов терапии. См. http://www.gottman.com. И еще, если помните, в первой главе упоминалось, что Готтман также предлагает при необходимости использовать гораздо более «тонкие срезы», чем две секунды, – например, при изучении миллисекундных реакций сердечного ритма маленьких детей на критику со стороны родителей. – Прим. авт.

133

Nicholas Rule and Nalini Ambady, «Brief Exposures: Male Sexual Orientation Is Accurately Perceived at 50ms», Journal of Experimental Social Psychology 44 (4, 2008): 1100–1105. – Прим. авт.

134

Dana R. Carney, C. Randall Colvin, and Judith A. Hall, «A Thin Slice Perspective on the Accuracy of First Impressions», Journal of Research in Personality 41 (2007): 1054–1072, at 1058. – Прим. авт.

135

Ibid. – Прим. авт.

136

Например, Экман и его коллеги показали, что, хотя большинство из нас не может заметить, когда люди лгут, некоторые высококвалифицированные чиновники способны определить лжеца приблизительно в 80 процентах случаев по микродвижениям мышц лица. См. Paul Ekman, Maureen O’Sullivan, and Mark G. Frank, «A Few Can Catch a Liar», Psychological Science 10 (3, 1999): 263–266. – Прим. авт.

137

Nicholas O. Rule and Nalini Ambady, «Judgments of Power from College Yearbook Photos and Later Career Success», Social Psychology and Personality Science 2 (2, 2011):154–158. – Прим. авт.

138

Nicholas O. Rule and Nalini Ambady, «She’s Got the Look: Inferences from Female Chief Executive Officers’ Faces Predict Their Success», Sex Roles 61 (2009): 644–652, at 651; см. также Nicholas O. Rule and Nalini Ambady, «The Face of Success: Inferences from Chief Executive Officers’ Appearance Predict Company Profits», Psychological Science 19 (2008): 109–111. – Прим. авт.

139

Многие исследования обобщены в статье Алана Фейнгольда / Alan Feingold, «Good-Looking People Are Not What We Think», Psychological Bulletin 111 (2, 1992): 304–341. А вот отличный и более свежий обзор литературы с особым акцентом на занятость: Bradley J. Ruffle and Ze’ev Shtudiner, «Are Good– Looking People More Employable?» Working Paper Series, October 2011, http://papers.ssrn.com/sol3/papers.cfm?abstract_id=1705244. – Прим. авт.

140

Niclas Berggren, Henrik Jordahl, and Panu Poutvaara, «The Looks of a Winner: Beauty and Electoral Success», Journal of Public Economics 94 (2010): 8-15. – Прим. авт.

141

Daniel S. Hamermesh and Jeff E. Biddle, «Beauty and the Labor Market», American Economic Review 84 (5, 1994): 1174–1194. – Прим. авт.

142

Jeff E. Biddle and Daniel S. Hamermesh, «Beauty, Productivity, and Discrimination: Lawyers’ Looks and Lucre», Journal of Labor Economics 16 (1, 1998): 172–201. – Прим. авт.

143

Matthew Parrett, «Beauty and the Labor Market: Evidence from Restaurant Servers», 2007, неопубликованная работа. – Прим. авт.

144

Есть сотни интересных книг на эту тему, начиная от серьезной классической работы 1985 года доктора Тимоти Перпера / Dr. Timothy Perper, Sex Signals: The Biology of Love (с розовым купидоном на обложке), и заканчивая более легкомысленной, похожей скорее на инструкцию книгой 2001 года Лейл Лаундес / Leil Lowndes, Undercover Sex Signals (на обложке – вызывающее декольте шикарной блондинки). Если вас интересуют биосоциальные алгоритмы, Перпер вам поможет. Если хотите «узнать, как стать детектором сексуальности», читайте Лаундес. – Прим. авт.

145

Rule and Ambady, «She’s Got the Look», стр. 651; см. также Rule and Ambady, «The Face of Success». – Прим. авт.

146

Rue and Shtudiner, «Are Good-Looking People More Employable?» – Прим. авт.

147

Ibid., p. 24. – Прим. авт.

148

Другие ученые также заметили то, о чем говорят Раффл и Штудинер. См. Ramit Mizrahi, «‘Hostility to the Presence of Women’: Why Women Undermine Each Other in the Workplace and the Consequences for Title VII», Yale Law Review 113 (2004): 1579–1621; Joan Marques, «Sisterhood in Short Supply in the Workplace: It’s Often the Women Who Hold Back Their Female Colleagues», Human Resource Management International Digest 17 (5, 2009): 28–31. – Прим. авт.

149

Со времени моего визита в 2010 году Карни переехала в школу бизнеса Хаас при Калифорнийском университете в городе Беркли, и теперь ее куда легче найти. – Прим. авт.

150

Аналогичные выводы позволяет сделать сканирование мозга. Хотя ученые еще не до конца понимают, почему наш мозг так реагирует на стереотипы, некоторые ответы дает поиск участка мозга, в котором локализуются наши бессознательные предубеждения. Налини Амбади и трое ее коллег уложили шестнадцать добровольцев в сканер «Siemens 3T Тим Трио» и попросили их за три секунды сформировать суждение о человеке, изображенном на фотографии. Нужно было сделать несколько таких суждений. См. Jonathan B. Freeman, Daniela Schiller, Nicholas O. Rule, and Nalini Ambady, «The Neural Origins of Superficial and Individuated Judgments About Ingroup and Outgroup Members», Human Brain Mapping 31 (2010): 150–159. Половина суждений были «поверхностными», а половина – «индивидуализированными». Первые определяли принадлежность к социальной категории на основании только внешности («Эван – мужчина; он агрессивен?»). Вторые относили человека к социальной категории на основании его атрибутов и качеств («Эван любит драться; он агрессивен?»).

В отличие от других работ Амбади, здесь суть была не в том, ответят ли испытуемые правильно или предубежденно (вопросы были намеренно неоднозначными). Ученых интересовало, какие части мозга участвуют в ответе на поверхностные вопросы, а какие – на индивидуализированные. Сканирование показало, что объекты делали поверхностные суждения прежде всего в миндалине, которая специализируется на автоматической обработке информации, а индивидуализированные суждения оказались разбросаны по нейронной сети нескольких других областей мозга. Как явствует из этого исследования, миндалина, хоть и полезная во многих отношениях, также играет важную роль в формировании имплицитных предубеждений. – Прим. авт.

151

Dana R. Carney, Amy J. C. Cuddy, and Andy Yap, «Power Posing: Brief Nonverbal Displays Affect Neuroendocrine Levels and Risk Tolerance», Psychological Science 21 (10, 2010): 1363–1368. – Прим. авт.

152

Ibid., p. 9. Как показывают исследования, тестостерон приглушает социальные эмоции, такие как чувство вины, смущение, тревога, подавляет способность к эмпатии как у мужчин, так и у женщин. См.: Erno Jan Hermans, Peter Putman, and Jack van Honk, «Testosterone Administration Reduces Empathetic Behavior: A Facial Mimicry Study», Psychoneuroendocrinology 31 (2006): 859–866; Erno Jan Hermans, Peter Putman, Johanna M. Baas, Nynke M. Gecks, J. Leo Kenemans, and Jack van Honk, «Exogenous Testosterone Attenuates the Integrated Central Stress Response in Healthy Young Women», Psychoneuroendocrinology 32 (2007): 1052–1061. Например, люди с высоким тестостероном скорее всего больше преуспевают на Уолл-стрит. В другом исследовании Карни и Малия Мейсон, профессор Колумбийского университета, показали, что мужчины и женщины с более высоким уровнем тестостерона скорее будут практичны в выборе, то есть оценят затраты и выгоды, не опираясь на моральный кодекс и суждения о том, что правильно, а что неправильно. См. Dana R. Carney and Malia F. Mason, «Moral Decisions and Testosterone: When the Ends Justify the Means», Journal of Experimental and Social Psychology 46 (4, 2010): 668–671. – Прим. авт.

153

John Gottman, Julie Gottman, and Joan DeClaire, T e n Lessons to Transform Your Marriage: America’s Love Lab Experts Share Their Strategies for Strengthening Your Relationship (Crown, 2006). Хотя Джон Готтман утверждает, что его схемы предсказания удачного и неудачного брака точны на 80–95 процентов, некоторые критики сомневаются в их могуществе. Вот слова журналиста Лори Эйбрахама: «То, что сделал Готтман, по сути не предсказание будущего, а формула, выработанная по уже известным результатам. Это не означает, что создавать такие формулы бесполезно – на самом деле, это важнейший первый шаг к тому, чтобы сделать настоящий прогноз. Однако следующий шаг, которого, несомненно, требует научный метод, – это применить полученное уравнение к новому объекту и посмотреть, работает ли оно. Это особенно важно в случае „тонких срезов“ данных (таких как 57 семейных пар), потому, что закономерности, которые выглядят важными, скорее всего на самом деле окажутся лишь совпадениями. Но этого шага Готтман так и не сделал». Laurie Abraham, «Can Yo u Really Predict the Success of a Marriage in 15 Minutes?» Slate, March 8, 2010. Готтманы оспорили это утверждение и заявили, что их схема работает не только на материале прошлого. Так или иначе, семейные пары продолжают стекаться к Готтманам, а те продолжают использовать знаковый интервал в своей программе два дня, а не две минуты. – Прим. авт.

154

Carney and Willard, «Racial Prejudice Is Contagious», p. 13. – Прим. авт.

155

Ibid., p. 12. – Прим. авт.

156

Джордж Зебровски, интервью с Артуром Кларком / George Zebrowski, Sci Fi Weekly, June 30, 2008, http://web.archive.org/web/20080723051103/, http://www.scifi.com/sfw/interviews/sfw19051.html. – Прим. авт.

157

Stefan Klein, The Secret Pulse of Time, p. 54. – Прим. авт.

158

Даже мигрень может заставить время замедлиться или ускориться. См. Joseph Dooley, Kevin Gordon, and Peter Camfield, «The Rushes: A Migraine Variant with Hallucinations of Time», Clinical Pediatrics (Philadelphia) 29 (9, 1990): 536–538. – Прим. авт.

159

См. Chess Stetson, Matthew P. Fiesta, and David M. Eagleman, «Does Time Really Slow Down During a Frightening Event?» PLoS One 2 (12, 2007): e1295. Иглман описывает несколько смежных экспериментов, а также более общие теории о личности и мозге в своей замечательной книге Incognito: The Secret Lives of the Brain (Canongate/Pantheon Books, 2011). – Прим. авт.

160

Интерпретация Иглмана является спорной, но нам не нужно с ним спорить, чтобы понять главную идею: растяжение времени – реально существующий феномен. Если вам интересна критика этого исследования, см. Marshal Barnes, «Duration Dilation and the Flawed Frightening Experiment», 2007, http://aet-radal. blogdrive.com. Основная претензия заключается в том, что субъекты переоценивают длительность падения, потому что приземление оказывается слишком постепенным. (Но, конечно, никто не согласится упасть с шестнадцатого этажа, чтобы проверить теорию при приземлении на твердую поверхность.) – Прим. авт.

161

David M. Eagleman, «Brain Time», Eagleman Laboratory for Perception and Action, June 24, 2009, http://www.eaglemanlab.net/time/essay-brain-time. – Прим. авт.

162

Levine, A Geography of Time, p. 34, n. 21. – Прим. авт.

163

То же самое верно в отношении музыки. Как говорит композитор Пол Саймон: «Я стараюсь оставлять паузу после тяжелой фразы – либо молчание, либо стихотворное клише, чтобы дать уху шанс „догнать“ песню, прежде чем ударит следующая мысль, и слушатель отстанет». Композиторы делают скидку на нашу короткую память, вставляя паузы после рифмы, чтобы напомнить нам, что мы только что услышали. Такие паузы звучат во многих известных вокальных произведениях: в «Мессии» Генделя, перед самой кульминацией; после каждого «С днем рожденья тебя». Популярные песни, как правило, замирают в конце строки (вспомните Yesterday «Битлз» или I Just Wanna Stop Джино Ваннелли). См.: Пол Саймон. Isn’t It Rich, Книжное обозрение «Нью-Йорк Таймс», 31 октября 2010 г.; Ян Суоффорд. Silence Is Golden, Slate, 31 августа 2009. – Прим. авт.

164

Кларк является большим поклонником теории «потока» из бестселлера 1990 года «Flow: The Psychology of Optimal Experience» авторства Михая Чиксентмихайи, где описываются различные способы, которыми люди могут достичь счастья, креативности и ощущения полноты жизни. Поэтому Кларк часто использует слово «поток». – Прим. авт.

165

И Кларк, и я используем слова «задыхаться» и «паниковать» как синонимы. Существуют разногласия в определении этих понятий. Малкольм Гладуэлл пишет, что «задыхаться» – это «слишком много думать… и потерять инстинкт», тогда как «паниковать» – «думать слишком мало… и полагаться только на инстинкт». См. Malcolm Gladwell, «The art of Failure», The New Yorker, August 21 and 28, 2000. Это важное различие. Чтобы было понятнее, мы с Кларком (как, полагаю, и большинство публичных персон), употребляя и то и другое слово, имеем в виду неспособность эффективно действовать из-за нервного возбуждения или напряжения. Другими словами, в этом контексте и «задыхаться», и «паниковать» будет означать «слишком много думать». – Прим. авт.

166

В английском языке у слова clap, которое использует Кларк, помимо значения «хлопок», есть другое, разговорное значение – «гонорея». – Прим. пер.

167

Institute for Social Research (ISR), «Persuasive Speech: The Way We, Um, Talk Sways Our Listeners», ISR Sampler, May 16, 2011, http://www.sampler.isr.umich.edu/2011/research/persuasive-speech-the-way-we-um-talk-sways-our-listeners/. – Прим. авт.

168

Цитата приводится в переводе А. Сафронова. – Прим. ред.

169

Слова доктора Янниса о любви появляются и в книге Louis de Bernière, Corelli’s Mandolin: A Novel (Vintage, 1995), и в фильме 2001 года Captain Corelli’s Mandolin. См. «Memorable Quotes for Captain Corelli’s Mandolin». http://www.imdb.com/title/tt0238112/quotes. – Прим. авт.

170

Отличная статья о сайтах для одиноких сердец: Nick Paumgarten, «Looking for Someone», The New Yorker, 4 июля 2011 года. – Прим. авт.

171

Tamar Caspi Shnall, «More Picture Perfect», JDate.com, http://www.jdate.com/blog/2010-07/more-picture-perfect. – Прим. авт.

172

Paumgarten, «Looking for Someone». – Прим. авт.

173

Thomas Suddendorf and Michael C. Corbalis, «The Evolution of Foresight: What Is Mental Time Travel, and Is It Unique to Humans?», Behavioral and Brain Sciences 30 (2007): 299–351. – Прим. авт.

174

Elizabeth H. M. Sterck and Valérie Dufour, «First Test, Then Judge Future-Oriented Behavior in Animals», Behavior and Brain Sciences 30 (3, 2007): 333–334. – Прим. авт.

175

Голуби удивительно популярный объект среди исследователей, которые изучают способность думать о будущем. Мы подробнее рассмотрим голубиные процессы принятия решений, когда наконец доберемся до прокрастинации, – в десятой главе. Сейчас же просто отмечу, что, хотя голуби не могут перехитрить обезьяну или найти в лабиринте наркотик быстрее грызуна, они могут ждать еды по несколько секунд. В следующий раз, когда увидите человека, который сидит на скамейке в парке, бездумно бросая хлебные крошки голубям, приглядитесь хорошенько. Еще не ясно, кто из них более серьезно задумывается о будущем. – Прим. авт.

176

См. Thomas R. Zentall, «Mental Time Travel in Animals: A Challenging Question», Behavioral Process 72 (2, 2006): 173–183. – Прим. авт.

177

Sterck and Dufour, «First Test», p. 334. – Прим. авт.

178

В 2011 году ученые опубликовали результаты исследования обезьян бонобо, в ходе которых использовались эксперименты, разработанные в 1950-х для маленьких детей: обе группы научились откладывать вознаграждение на аналогичные периоды времени, если источник вознаграждения был более надежным. Jeffrey R. Stevens, Alexandra G. Rosati, Sarah R. Heilbronner, and Nelly Mühlhoff, «Waiting for Grapes: Expectancy and Delayed Gratification in Bonobos», International Journal of Comparative Psychology 24 (2011): 99-111. Хотя вряд ли обезьянки, которые научились ждать дольше, в будущем сумеют пройти тест на выявление академических способностей. – Прим. авт.

179

Daniel Gilbert, Stumbling on Happiness (Knopf, 2006), p. 16. – Прим. авт.

180

Robert Browning, «A Grammarian’s Funeral» (1896), http://www.online-literature.com/robert-browning/2768. – Прим. авт.

181

Хелен Фишер / Helen Fisher, Why We Love: The Nature and Chemistry of Romantic Love (Holt Paperbacks, 2004). – Прим. авт.

182

См. Sue Carter and Lowell L. Getz, «Monogamy and the Prairie Vole», Scientific American 268 (1993): 100–106; а также Lowell / L. Getz and C. Sue Carter, «Prairie-Vole Partnerships», American Scientist 84 (1, 1996): 56–62. Сью Картер замужем за Стивеном Порджесом, поведенческим нейробиологом, который изучает изменения сердечного ритма, что делает их, пожалуй, единственной в мире парой, которая сформировала крепкую моногамную связь, занимаясь исследованиями крепких моногамных связей. – Прим. авт.

183

См. Robert Coram, Boyd: The Fighter Pilot Who Changed the Art of War (Back Bay Books/Little, Brown, 2002), ch. 24. Основное различие между моим «наблюдением – обработкой – действием» и подходом Бойда в том, что я сжал «ориентацию и решение» в «обработку», чтобы избежать сложностей, которые возникают при наложении «ориентации» на «решение», а также «решения» на «действие». Еще один важный аспект петли НОРД заключается в том, что это, собственно, петля, и «действие» тут же возвращает вас на позицию «наблюдения». Эта динамика особенно важна во время боя, когда действие и взаимодействие быстро изменяют ситуацию, и динамика, наблюдаемая человеком, влияет на его дальнейшие ориентацию и решения. Военные стратеги, которые преданы НОРДу и встретят в штыки мою скромную поправку, могут по-прежнему использовать петлю НОРД в бою, а «наблюдение – обработку – действие» оставить для иных, повседневных, решений. – Прим. авт.

184

В романтических отношениях есть очень важный вопрос: сколько нужно ждать, прежде чем ответить на предложение руки и сердца? Идеальная длина задержки зависит от нескольких факторов, в том числе от того, сколько времени вы провели вместе, от ваших предыдущих отношений, возраста, от того, говорили ли вы о браке и трезв ли человек, который делает вам предложение. Если это происходит на первом свидании, наверное, лучше вежливо ответить, что сначала вам нужно какое-то время, чтобы побольше узнать друг друга. Но если предложение ожидаемо и ваша реакция положительна, лишняя пауза лишь станет для вашей будущей половинки неприятным воспоминанием или, возможно, даже основой для подозрений, так что просто сразу соглашайтесь. – Прим. авт.

185

Susan Schmidt, «Teamsters Contribution to Clinton Effort Probed», Washington Post, October 9, 1997, p. A01; Thomas Galvin, «GOP’s Prez Bombshell Is a Dud», New York Daily News, October 9, 1997, p. 34; Michael Kranish, «Thompson Apologizes to Clinton», Boston Globe, October 9, 1997, p. A1. – Прим. авт.

186

В январе 2002 года меня вызвали в качестве эксперта на одно из первых слушаний в Сенате, касаемых краха компании Enron. Когда я поднял вопрос о примечании номер 16 в годовом отчете компании за 2000 год, в котором зашифровано упомянуты одни из ее самых непрозрачных и кошмарных сделок, сенатор Томпсон прервал меня, заметив, что знаком с содержанием примечания. Но только я воодушевился нашим, как мне показалось, общим пониманием причин фиаско компании, он снова прервал меня и сказал, что пошутил. Так как это был для меня очень волнительный момент и так как большинство людей не верят, когда я рассказываю им эту историю, вот полная, неотредактированная, официальная стенограмма нашего краткого обмена репликами (см. Partnoy, «F. I. A. S. C. O.», p. 258).

Партной: Я хотел бы обратить ваше внимание на примечание 16 в отчете компании «Энрон» за 2000 год.

Сенатор Томпсон: Я отлично с ним знаком.

Партной: Если вы можете объяснить мне, что…

Сенатор Томпсон: Шучу.

– Прим. авт.

187

Лоббист – специалист, защищающий интересы общественных организаций, компаний и частных лиц в органах государственной власти. – Прим. ред.

188

Stephen F. Hayes, «From the Courthouse to the White House», The Weekly Standard, April 23, 2007, обложка; Matea Gold and Scott Collins, «Reality Role for a Television DA», Chicago Tribune, Jule 27, 2005, p. 3; Eleanor Clift, Evan Thomas, and Michael Isikoff, «The Role of a Lifetime», Newsweek, Februrary 3,1997, p. 30. – Прим. авт.

189

Schmidt, «Teamsters Contribution to Clinton Effort Probed», p. A01; Galvin, «GOP’s Prez Bombshell Is a Dud», p. 34; Kranish, «Thompson Apologizes to Clinton», p. A1. – Прим. авт.

190

Выбрать правильный момент, чтобы сказать: «Я тебя прощаю», тоже не так-то просто. – Прим. авт.

191

Aaron Lazare, On Apology (Oxford University Press, 2004), p. 171. – Прим. авт.

192

Ibid. – Прим. авт.

193

Cynthia McPherson Frantz and Courtney Bennigson, «Better Late Than Early: The Influence of Timing on Apology Effectiveness», Journal of Experimental Social Psychology 41 (2005): 201–207. Предыдущие исследования в этой области демонстрировали общую эффективность извинений, но важность правильного момента и отсрочки отмечали лишь мимоходом. См., например, Jeffrey Z. Rubin, Dean G. Pruitt, and Sung Hee Kim, Social Conflict: Escalation, Stalemate, and Settlement, 2nd ed. (McGrawHill, 1994), p. 165 («неискреннее или высказанное в неподходящий момент извинение может вызвать подозрения у собеседника»); Christina E. Mitchell, «Effects of Apology on Marital and Family Relationships», Family Therapy (1989): 282–287, at 285 («Краткое извинение сразу после проступка может быть воспринято как поверхностное и неискреннее»). – Прим. авт.

194

Frantz and Bennigson, «Better Late Than Early», p. 204. – Прим. авт.

195

Ibid., p. 205. – Прим. авт.

196

Судя по всему, к таким же выводам приводят и некоторые неопубликованные исследования. См. Erinn Squires and Michael J. A. Vohl, «Timing Is Everything: When an Apology Is Given Affects Empathy, Perceived Responsibility, Relationship Closeness, and Willingness to Forgive», представлено на одиннадцатом ежегодном собрании Общества личностной и социальной психологии в Лас-Вегасе (январь 2010 года); Erinn C. Squires, «Timing Is Everything: The Time at Which an Apology Is Given Affects Willingness to Forgive», магистерская диссертация в Карлтонском университете (2009); Sarah J. Zilzer and Cynthia McPherson Frantz, «The Influence of Timing on Apology Effectiveness: Exploring the Phenomenon of a ‘Too Late’ Apology», представлено на ежегодной встрече Американского психологического общества в Новом Орлеане (июнь 2002 года). – Прим. авт.

197

Lazare, On Apology, p. 171. – Прим. авт.

198

Aaron Lazare, «Apology in Medical Practice: An Emerging Clinical Skill», Journal of the American Medical Association 296 (11, 2006): 1401–1404, at 1402. – Прим. авт.

199

То есть против искаженного освещения или замалчивания вопросов, связанных с ЛГБТ. – Прим. ред.

200

TMZ.com, веб-сайт, посвященный сплетням о знаменитостях, на котором появилась информация о высказываниях Трейси Моргана, также рассказал о его попытках исправить ситуацию. См. «Tracy Morgan: I’m Going Back to Nashville to Apologize», TMZ.com, June 13, 2011, http://www.tmz.com/2011/06/13/tracy-morgan-glaad-anti-gay-comedy-routine-homophobic-stab-son-homeless-ali-forney-center-new-york-tennessee. – Прим. авт.

201

Отсылка к юмористическому скетчу, в котором «рекламировали» препарат Homocil, снимающий чувства тревоги и вины у родителей (в роли одного из них снялся Морган) и помогающий им принять сексуальную ориентацию ребенка. Скетч заканчивался фразой: «Потому что проблема в вас, а не в ребенке». – Прим. пер.

202

Dave Itzkoff, «Comedian, Chastened, Gets Back to Laughs», New York Times, June 27, 2011, p. 1. – Прим. авт.

203

Mea culpa – моя вина (лат.), здесь – признание вины. – Прим. ред.

204

Оливер Уэнделл Холмс-старший (1809–1894) – американский врач, писатель. – Прим. ред.

205

Акерлоф и Стиглиц вместе с Майклом Спенсом получили Нобелевскую премию 2001 г. по экономике за исследование феномена информационной асимметрии. Его идея в том, что рынки непродуктивно распределяют ресурсы, если существует большой разрыв между информацией, имеющейся у продавцов и покупателей. Самая известная работа Акерлофа и вообще одна из наиболее часто цитируемых работ в истории экономики: George A. Akerlof, «The Market for Lemons: Quality Uncertainty and the Market Mechanism», Quarterly Journal of Economics 84 (3, 1970): 488–500. В данной работе Акерлоф использует рынок подержанных автомобилей в качестве примера эффекта «лимонов»: там, где качество автомобилей является низким, владельцы хороших машин не выставят свои автомобили на продажу, потому что покупатели, не имеющие достаточной информации, предположат, что эти хорошие машины – просто обычные. В результате общее качество продаваемых подержанных автомобилей является низким, и продавцам и покупателям подержанных автомобилей более высокого качества трудно найти друг друга. Через пять лет после того, как статья Акерлофа была опубликована, федеральное правительство приняло национальный «лимонный закон» для защиты покупателей, чтобы попытаться решить проблему «лимонов». – Прим. авт.

206

Piers Steel, «The Nature of Procrastination: A Meta-Analytic and Theoretical Review of Quintessential Self-Regulatory Failure», Psychological Bulletin 133 (1, 2007): 65–94, at 66. – Прим. авт.

207

Питер Фердинанд Друкер (1909–2005) – экономист, теоретик менеджмента. – Прим. ред.

208

Peter F. Drucker, The Effective Executive: The Definitive Guide to Getting the Right Things Done (HarperCollins, 1967). – Прим. авт.

209

Jane B. Burka and Lenora M. Yuen, Procrastination: Why You Do It, What to Do About It (Da Capo Press, 1983). – Прим. авт.

210

Stephen R. Covey, The Seven Habits of Highly Effective People (Simon & Schuster, 1989); Stephen R. Covey, A. Roger Merrill, and Rebecca R. Merrill, First Things First (Simon & Schuster, 1994). – Прим. авт.

211

Дэвид Аллен (р. 1945) – консультант по управлению временем, разработал методику «Как привести дела в порядок» (Getting Things Done). – Прим. ред.

212

David Allen, Getting Things Done: The Art of Stress-Free Productivity (Penguin Putnam, 2001). – Прим. авт.

213

Piers Steel, The Procrastination Equation: How to Stop Putting Things Off and Start Getting Things Done (HarperCollins, 2011). – Прим. авт.

214

Timothy A. Pychyl, Jonathan M. Lee, Rachelle Thibodeau, and Allan Blunt, «Five Days of Emotion: „An Experience Sampling Study of Undergraduate Student Procrastination“», Journal of Social Behavior and Psychology 15 (2000): 239–254. – Прим. авт.

215

Jesse S. Harriott and Joseph R. Ferrari, «Prevalence of Procrastination Among Samples of Adults», Psychological Reports 78 (1996): 611–616. – Прим. авт.

216

Журнал Slate использовал термин «прокрастинация» 15 мая 2008, публикуя список «дающих представление о масштабах прокрастинации в Америке» высказываний ковбоев, космонавтов, лесничих, имамов и даже федерального судьи и мыслителя Ричарда Познера: http://www.slate.com/articles/life/procrastination/2008/05/procrastination.html. Судья Познер категорически не приемлет прокрастинации: «Она создает проблемы для людей, которые рассчитывают, что вы выполните то, что от вас требуется, вовремя, и осложняет вашу собственную жизнь». – Прим. авт.

217

Хотя негативные упоминания о прокрастинации встречались и до восемнадцатого столетия, многие ученые утверждают, что промышленная революция была поворотным моментом для критики, так как вместе с новыми технологиями появились точные сроки сдачи работы. Кое-что из ранней критики прокрастинации, в том числе речь Цицерона против Антония, некоторые размышления Фукидида, предостережение поэта Гесиода («пусты амбары у тех, кто работать ленится») и высказывание Кришны, собраны у Стила в книге The Nature of Procrastination. Стил признает, что повышенное внимание к прокрастинации началось примерно с 1750 года, но утверждает, что феномен все же имел большое значение на протяжении всей истории человечества. Он также отмечает, что по крайней мере одно из так называемых сочинений о прокрастинации, которые приводятся в научной литературе, на самом деле было изощренной шуткой: эта книга о прокрастинации так никогда и не была закончена (Steel, The Nature of Procrastination, p. 66). Да уж, тут не добьешься ни рецензий, ни цитат. – Прим. авт.

218

Джон Хьюстон (1906–1987) – американский режиссер и актер. Его фильм «Сокровища Сьерра-Мадре» в 1949 году получил «Оскар» за лучшую режиссуру. – Прим. ред.

219

Angela Hsin Chun Chu and Jin Nam Choi, «Rethinking Procrastination: Positive Effects of ‘Active’ Procrastination Behavior on Attitudes and Performance», Journal of Social Psychology 145(2005): 245–264. – Прим. авт.

220

«Fans of Procrastination Say It Boosts Control, Preserves Self-Esteem», Wall Street Journal, Februrary 9, 2005, p. B1. – Прим. авт.

221

Steel, The Procrastination Equation, p. 3. – Прим. авт.

222

Sidney J. Blatt and Paul Quinlan, «Punctual and Procrastinating Students: A Study of Temporal Parameters», Journal of Counseling Psychology 31(1967): 169–174; W. Hugh Missildine, Yo u r Inner Child of the Past (Simon & Schuster, 1964); Laura J. Solomon and Esther D. Rothblum, «Academic Procrastination: Frequency and Cognitive-Behavioral Correlates», Journal of Counseling Psychology 31(4, 1984): 503–509; William McCown, Thomas Petzel, and Patricia Rupert, «An Experimental Study of Some Hypothesized Behaviors and Personality Variables of College Student Procrastinators», Personality and Individual Differences 8 (6, 1987): 781–786. – Прим. авт.

223

Chun Chu and Nam Choi, «Rethinking Procrastination»; Jin Nam Choi and Sarah V. Moran, «Why Not Procrastinate? Development and Validation of a New Active Procrastination Scale», Journal of Social Psychology 149 (2, 2009): 195–211. – Прим. авт.

224

Carolyn Fischer, «Read This Paper Later: Procrastination with Time-Consistent Preferences», Discussion Paper 99–19 (Resources for the Future, April 1999), p. 28. – Прим. авт.

225

George A. Akerlof, «Procrastination and Obedience», American Economic Review 81(2, 1991): 1-19. – Прим. авт.

226

См. Steel, The Procrastination Equation, p. 66. – Прим. авт.

227

См. George Loewenstein, Scott Rick, and Jonathan D. Cohen, «Neuroeconomics», Annual Review of Psychology 59 (2008): 647–672. – Прим. авт.

228

Отличную компиляцию многих из этих идей (с философским уклоном) можно найти, например, в недавней книге под редакцией Крисулы Андреу и Марка Д. Уайта / Chrisoula Andreou and Mark D. White The Thief of Time: Philosophical Essays on Procrastination (Oxford University Press, 2010). – Прим. авт.

229

Книга Пирса Стила «The Procrastination Equation» является наиболее полной и свежей попыткой сформулировать глобальную теорию; она тесно связана с работой Акерлофа и включает в себя аналогичные концепции. – Прим. авт.

230

Акерлоф запустил исследования прокрастинации, выразив почти в самом начале своей лекции одну простую мысль, которая определила путь движения целого поколения: «Прокрастинация означает, что нынешние затраты беспричинно кажутся особенно важными по сравнению с будущими затратами, что заставляет человека отложить дело на завтра, не думая о том, что завтра настанет, и требуемое действие будет отложено снова». Akerlof, «Procrastination and Obedience». – Прим. авт.

231

Иногда происходит наоборот, и нам хочется получить оплату позже. Например, Он Амир и Дэн Ариэли обнаружили, что хотя мы предпочитаем получать определенные продукты и услуги сразу, иногда отсрочка нам по вкусу. Если нам говорят, что у нас будет возможность поцеловать нашу любимую кинозвезду, мы, как правило, предпочтем, чтобы поцелуй случился позже, а не сразу, потому что хотим смаковать удовольствие. Кроме того, Амир и Ариэли обнаружили, что объекты эксперимента предпочитали получить новый гаджет сразу же, а билет на концерт, который состоится в будущем, через некоторое время, чтобы успеть насладиться предвкушением. On Amir and Dan Ariely, «Decisions by Rules: The Case of Unwillingness to Pay for Beneficial Delays», Journal of Marketing Research 44 (2007): 142–152; см. также George Loewenstein, «Anticipation and the Valuation of Delayed Consumption», Economic Journal 97 (387, September 1987): 666–684. Но едва ли Стиглиц предпочитал получить свою коробку позже. – Прим. авт.

232

Некоторые экономисты отвергли взгляды Акерлофа, называя их «радикальным отказом от неоклассической экономической модели человека как рационального, ориентированного на себя максимизатора выгоды». Gary M. Anderson and Walter Block, «Procrastination, Obedience, and Public Policy: The Irrelevance of Salience», American Journal of Economics and Sociology 54 (2, 1995): 201–215, at 203. Андерсон и Блок заключили, что «если Акерлоф прав, утверждая, что такого рода поведение является обычным явлением, этот факт грозил радикальными и тревожными последствиями для экономической теории» (204). – Прим. авт.

233

Акерлоф в конце концов отослал коробку в США только вместе с посылкой еще одного друга. Джеймс Шуровьески, который пишет финансовую страницу в «Нью-Йоркере», предположил: «учитывая выходки межконтинентальной почты, не исключено, что Акерлоф успел вернуться в Штаты раньше, чем рубашки Стиглица». James Surowiecki, «Later: What Does Procrastination Tell Us About Ourselves?» The New Yorker, October 11, 2010. – Прим. авт.

234

Самбар – индийский соус на основе чечевицы. – Прим. ред.

235

Отдавать ту же сумму в будущем без всяких процентов означает беспроцентный кредит. Беспроцентные кредиты нельзя не любить – это же все равно, что деньги в подарок. Еще будучи студентом юридического факультета, я взял беспроцентные денежные авансы с нескольких кредитных карт и просто положил деньги в банк. Через несколько месяцев я снял деньги, погасил кредит по картам, а оставшуюся сумму присвоил. Когда я начал работать на Уолл-стрит, друг из Великобритании переплюнул меня: он сказал нашему работодателю, что ему нужна кредитная линия для конвертации зарплаты из долларов США, а потом с беспроцентным кредитом сделал четверть миллиона долларов, торгуя валютными производными. – Прим. авт.

236

Paul A. Samuelson, «A Note on Measurement of Utility», Review of Economic Studies 4(2, 1937): 155–161. – Прим. авт.

237

Если конкретнее, предполагалось, что люди дисконтируют экспоненционально и стабильно во времени, то есть что для определенной ставки (r) в течение определенного периода времени (Т) значение будущего платежа ($) в сегодняшних условиях равно $, разделенному на (1 + r)Т. Например, «сегодняшняя стоимость» (стоимость в настоящих условиях) платежа в 110 долларов через один год по ставке 10 процентов составляет $ 110 / (1 + 0.1)1 = $ 100. – Прим. авт.

238

Richard A. Thaler, «Some Empirical Evidence of Dynamic Inconsistency», Economics Letters 8 (3, 1981): 201–207. – Прим. авт.

239

George Loewenstein and Richard H. Thaler, «Anomalies: Intertemporal Choice», Journal of Economic Perspectives 3(1989): 181–193. – Прим. авт.

240

George Ainslie, Picoeconomics (Cambridge University Press, 1992). – Прим. авт.

241

George A. Akerlof, «Behavioral Microeconomics and Macroeconomic Behavior», лекция лауреата Нобелевской премии, 8 декабря 2001 года. – Прим. авт.

242

James E. Mazur, «Tests of an Equivalence Rule for Fixed and Variable Reinforcer Delays», Journal of Experimental Psychology: Animal Behavior Process 10(1984): 426–436; James E. Mazur, «Theories of Probabilistic Reinforcement», Journal of the Experimental Analysis of Behavior 51(1989): 87–99. – Прим. авт.

243

Гиперболическое дисконтирование следует иному уравнению, чем экспоненциальное, тому самому, которое Мазур вывел из поведения голубей (и предположил для поведения людей). В этом гиперболическом уравнении Мазур предложил вместо деления на (1 + r)Т делить на (1 + K х Т), где К – параметр спада, который определяет, насколько быстро снижается ставка. James E. Mazur, «Procrastination by Pigeons: Preference for Larger, More Delayed Work Requirements», Journal of the Experimental Analysis of Behavior 65(1996): 159–171; James E. Mazur, «Procrastination by Pigeons with Fixed-Interval Response», Journal of the Experimental Analysis of Behavior 69(1998): 185–197; см. также Marvin Z. Deluty, «SelfControl and Impulsiveness Involving Aversive Events», Journal of Experimental Psychology: Animal Behavior Processes 4(1978): 250–266. – Прим. авт.

244

Sandi Kahn Shelton, «SCSU Prof James Mazur Finds We’re a Lot Like Pigeons When It Comes to Procrastination», New Haven Register, September 11, 2011, http://www.nhregister.com/articles/2011/09/11/life/doc4e6d7ad9169a1961387742.txt?viewmode=fullstory. – Прим. авт.

245

David I. Laibson, «Golden Eggs and Hyperbolic Discounting», Quarterly Journal of Economics 62(1997): 443–478; David I. Laibson, «Hyperbolic Discount Functions, Undersaving, and Savings Policy», Working Paper 5635 (National Bureau of Economic Research, 1996). – Прим. авт.

246

Более новые модели включают два компонента, предназначенных для описания компромиссов между нашими настоящими и будущими предпочтениями. Суть в том, что одна часть нашего мозга («бета-часть» в лимбико-кортикальных отделах) автоматически реагирует на раздражители в краткосрочной перспективе, а другая часть («дельта», в боковых предлобных долях) реагирует сознательно – в перспективе долгосрочной. Бета-система нетерпелива и эмоциональна; дельта думает о будущем и рассуждает. Например, если засунуть человека в МРТ-сканер и спросить, хочет ли он получить подарочный сертификат сайта Amazon сегодня, загорится бета-область. Если же спросить, нужен ли ему тот же подарочный сертификат через несколько недель, загорится дельта. См.: George Ainslie and John Monterosso, «A Marketplace in the Brain», Science 306(2004): 421–423; Samuel M. McClure, David I. Laibson, George Loewenstein, and Jonathan D. Cohen, «Separate Neural Systems Value Immediacy and Delayed Monetary Rewards», Science 306(2004): 503–507.

Стоит отметить, что когда экономисты пытаются описать поведение человека с помощью высшей математики, часто получается не особенно хорошо. Поскольку вычисления сложны, люди склонны полагаться на них без сомнений. А уравнения вообще уязвимы для нереалистичных предположений. Совсем недавний финансовый кризис был отчасти вызван чрезмерной зависимостью от статистических моделей, которые не принимали во внимание возможности снижения цен на жилье. Но это был только самый последний пример: крах компании Enron, хедж-фонда Long-Term Capital Management, миллиарды долларов, потерянные трейдерами-мошенниками Квеку Адоболи, Джеромом Кервилем, Ником Лисоном и другими – все эти фиаско были, по сути, вызваны излишним доверием к математике. Нассим Н. Талеб много и глубоко написал об обманчивости финансовых моделей в первую очередь в своей книге «The Black Swan: The Impact of the Highly Improbable» (Random House, 2007). Сейчас многие экономические модели прошлого выглядят абсурдно. В университете я написал компьютерный код с использованием так называемых «симплициальных алгоритмов», который должен был точно отображать экономику Мексики. Модель смотрелась круто, хоть и не была особенно полезна, и я получил зачет. Но она не учитывала возможность того, что мексиканское правительство радикально девальвирует песо, что произошло в декабре 1994 года. – Прим. авт.

247

Математический язык, который экономисты используют для описания «функции полезности» у человека, очень непрост, и сейчас ведутся дискуссии о роли «нормального» экспоненциального дисконтирования и «ненормального» гиперболического дисконтирования в механизмах принятия решений. Мы, конечно, не разрешим здесь этот вопрос, и я не буду даже пытаться, но хочу упомянуть о его существовании на случай, если какой-нибудь экономист прочтет мою книгу (и доберется до этого примечания). Я использую термин «смещение к настоящему», чтобы подчеркнуть, как современная экономическая теория отражает наше предпочтение мгновенных выгод и нелюбовь к мгновенным затратам. Тед О’Донохью и Мэттью Рабин разработали более тонкие модели смещения к настоящему, которые зависят от степени нашей утонченности. См. Ted O’Donoghue and Matthew Rabin, «Choice and Procrastination», Quarterly Journal of Economics 66(2001): 121–160; Ted O’Donoghue and Matthew Rabin, «Doing It Now or Later», American Economic Review 89(1999): 103–124. – Прим. авт.

248

Часть исследований показывает, что временные предпочтения не вписываются в рамки гиперболического дисконтирования. В самом деле, некоторые эксперименты дают понять, что иногда мы производим отрицательное обесценивание, то есть, по существу, стараемся побыстрее разобраться с неприятным делом, даже если было бы менее затратно сделать его в будущем. В одном из экспериментов испытуемым сказали, что они должны будут двадцать минут послушать раздражающий шум. Они послушали трехминутный образец, а затем высказали свои предпочтения. Большинство заявили, что предпочитают послушать шум в тот же день, а не через две-четыре недели. Marco Casari and Davide Dragone, «Impatience, Anticipatory Feelings, and Uncertainty: A Dynamic Experiment on Time Preferences», Jena Economic Research Papers 2010-087 (Friedrich Schiller University and Max Planck Institute of Economics, 2010). Так называемое квазигиперболическое дисконтирование психологами используется редко, чаще экономистами. John R. Doyle, «Survey of Time Preference, Delay Discounting Models», http://papers.ssrn.com/sol3/papers.cfm?abstract_id=1685861, стр. 11. – Прим. авт.

249

Пирс Стил предположил, что существует «уравнение прокрастинации» – по сути то же самое, что гиперболическое дисконтирование. Это уравнение в самой простой своей форме означает, что мы можем вычислить свой уровень мотивации путем деления «ожидания, умноженного на ценность» на «импульсивность, умноженную на отсрочку». Числитель выражает понятие «ожидаемой ценности» – усредненной выгоды, которую мы получим от какой-либо деятельности. Чем скорее мы хотим получить что-то (или чем более ценным это что-то является), тем выше будет это значение. А знаменатель охватывает снижение ценности, которое происходит из-за нашей импульсивности и отсрочки. Чем более мы импульсивны (или чем дольше нам приходится ждать), тем меньше будет выгода. Наша задача: снизить импульсивность, чтобы более точно оценивать будущие выгоды. Уравнение прокрастинации прогнозирует, что скорость нашей работы будет сначала медленной, в конце подскочит, как гипербола. См. Steel, The Procrastination Equation, ch. 2. – Прим. авт.

250

Shelton, «SCSU Prof James Mazur Finds We’re a Lot Like Pigeons When It Comes to Procrastination». – Прим. авт.

251

Christopher F. Chabris et al., «Individual Laboratory-Measured Discount Rates Predict Field Behavior», Journal of Risk and Uncertainty 37(2008): 237–269. Люди, злоупотребляющие алкоголем, азартными играми, наркоманы и курильщики используют ставки обесценивания выше средних. James MacKillop et al., «Alcohol Demand, Delayed Reward Discounting, and Craving in Relation to Drinking and Alcohol Use Disorders», Journal of Abnormal Psychology 119(1, 2010): 106–114. Ставки у тех, кто потребляет героин, в два раза выше, чем у людей без наркотической зависимости. Kris N. Kirby, Nancy M. Petry, and Warren K. Bickel, «Heroin Addicts Have Higher Discount Rates for Delayed Rewards Than Non-Drug-Using Controls», Journal of Experimental Psychology: General 128(1999): 78–87. Нетерпение и импульсивность, отличительные черты людей с высокими ставками обесценивания, коррелируют также с сексуальной мотивацией. У мужчин повышаются ставки после просмотра фотографий привлекательных женщин (но только привлекательных). Женские ставки дисконтирования, судя по всему, никак не зависят от просмотра фотографий мужчин – как привлекательных, так и иных. Margo Wilson and Martin Daly, «Do Pretty Women Inspire Men to Discount the Future?» Biology Letters 271(2004): S177-S179. – Прим. авт.

252

Stephan Meier and Charles Sprenger, «Present-Biased Preferences and Credit Card Borrowing», American Economic Journal: Applied Economics 2(1, 2010): 193–210. Люди, которые запрашивают и получают консультации по кредитам, имеют более низкие ставки, чем те, кто этого не делает. Stephan Meier and Charles Sprenger, «Discounting Financial Literacy: Time Preferences and Participation in Financial Education Programs», IZA Discussion Paper 3507 (Institute for the Study of Labor, 2008). – Прим. авт.

253

Daniel Kahneman and Dan Lovallo, «Timid Choices and Bold Forecasts: A Cognitive Perspective on Risk and Risk Taking», Management Science 39(1, 1993): 17–31. – Прим. авт.

254

Marianne Bertrand and Adair Morse, «Information Disclosure, Cognitive Biases, and Payday Borrowing», (University of Chicago, Booth School of Business, October 2009), http://papers.ssrn.com/sol3/papers.cfm?abstract_id=1532213. – Прим. авт.

255

Mattias Sutter, Martin G. Kocher, Daniela Rützler, and Stefan T. Trautmann, «Impatience and Uncertainty: Experimental Decisions Predict Adolescents’ Field Behavior», IZA Discussion Paper 5404 (Institute for the Study of Labor, 2010). – Прим. авт.

256

Marco Castillo, Paul Ferraro, Jeff Jordan, and Ragan Petrie, «The Today and Tomorrow of Kids: Time Preferences and Educational Outcomes of Children», Journal of Public Economics 95(11–12, 2011): 1377–1385. – Прим. авт.

257

Angela L. Duckworth and Martin E. P. Seligman, «Self-Discipline Outdoes IQ in Predicting Academic Performance of Adolescents», Psychological Science 16(12, 2005): 939–944. – Прим. авт.

258

Исследователи обнаружили, что нетерпение и прокрастинация связаны с одним и тем же базовым явлением «смещения к настоящему». См. O’Donoghue and Rabin, «Doing It Now or Later»; см. также George Loewenstein, Daniel Read, and Roy F. Baumeister, eds., Time and Decision: Economic and Psychological Perspectives on Intertemporal Choice (Russell Sage Foundation, 2003). – Прим. авт.

259

Ernesto Reuben, Paola Sapienza, and Luigi Zingales, «Procrastination and Impatience», Working Paper Series, May 1, 2010, http://papers.ssrn.com/sol3/papers.cfm?abstract_id=1915467. – Прим. авт.

260

Если вас интересует всестороннее освещение юридических вопросов, связанных с прокрастинацией, см. Manuel Utset, «Procrastination and the Law», в сборнике под ред. Андреу и Уайта / Andreou and White, The Thief of Time, часть III (15). – Прим. авт.

261

Психолог Пирс Стил утверждает, что такое планирование может быть полезно: «Импульсивным людям трудно планировать работу загодя, и они, даже после того как начинают, очень легко отвлекаются. За этим неизбежно следует прокрастинация». Steel, The Procrastination Equation, p. 14. – Прим. авт.

262

Steel, The Procrastination Equation, p. 14. – Прим. авт.

263

Richard H. Thaler and Cass R. Sunstein, Nudge: Improving Decisions About Health, Wealth, and Happiness (Yale University Press, 2008). – Прим. авт.

264

См. Henri C. Schouwenburg, Clarry H. Lay, and Timothy A. Pychyl, Counseling the Procrastinator in Academic Settings (American Psychological Association, 2004); Henri C. Schouwenburg and JanTjeerd Groenewoud, «Study Motivation Under Social Temptation: Effects of Trait Procrastination», Personality and Individual Differences 30(2, 2001): 299–340. В одном из экспериментов Дэн Ариэли и Клаус Вертенброх наняли студентов вычитать три текста по десять страниц за трехнедельный период. Оплата должна была зависеть от того, сколько грамматических и орфографических ошибок они найдут (всего их было сто). Студентов разделили на три группы: группе «в последнюю минуту» было сказано просто представить все три текста через три недели; «еженедельной» группе наказали отдавать по тексту каждую неделю; и группе «решайте сами» было сказано устанавливать свои собственные сроки. Первая группа потратила на задачу наименьшее количество времени, всего пятьдесят одну минуту, и нашла наименьшее количество ошибок. «Еженедельная» группа потратила времени больше всех, восемьдесят четыре минуты, и обнаружила больше всего ошибок. Самостоятельная группа показала средний результат. Предполагается, что в случае таких простых задач, если мы хотим, чтобы студенты справились, нужно установить им сроки. Подобно тому, как самостоятельная группа показала менее удачные результаты, чем «еженедельная», оставленные на произвол судьбы ученики справятся с заданием хуже, чем если им дать конкретные сроки.

В ходе смежного (и более известного) эксперимента, результаты которого были опубликованы вместе с результатами предыдущего, Ариэли и Вертенброх предложили студентам самим установить сроки сдачи трех работ, необходимых для получения зачета. Они могли выбрать любой день в ходе 14-недельного курса, в том числе и последний день занятий. В среднем сроки были такие: 33, 20 и 10 дней до окончания семестра для каждой работы. Когда Ариэли и Вертенброх повторили эксперимент только с одной письменной работой, студенты выбрали еще более ранний дедлайн – 42 дня до окончания семестра. Предоставление студентам выбора, а не просто установление трех дедлайнов в течение семестра, привело к снижению оценок. Dan Ariely and Klaus Wertenbroch, «Procrastination, Deadlines, and Performance», Psychological Science 13(3, 2002): 219–224. Было в этом исследовании загадочное обстоятельство: хотя участники из группы «в последнюю минуту» получили меньше денег, по их оценке, задача доставила им куда большее удовольствие, чем остальным. Оказывается, выполнение дел по порядку – это не так уж весело! – Прим. авт.

265

David M. Garner and Susan C. Wooley, «Confronting the Failure of Behavioral and Dietary Treatments of Obesity», Clinical Psychology Review 11(1991): 767. – Прим. авт.

266

Tara Parker-Pope, «The Fat Trap», New York Times Magazine, December 28, 2011. – Прим. авт.

267

George Ainslie, «Procrastination: The Basic Impulse», paper presented at the CUNY Workshop, New York (July 9, 2008), p. 9. – Прим. авт.

268

Paul Graham, «Good and Bad Procrastination», December 2005, http://www.paulgraham.com/procrastination.html. – Прим. авт.

269

John Perry, «How to Procrastinate and Still Get Things Done», Chronicle of Higher Education, Februrary 23,1996. – Прим. авт.

270

Многие писатели следуют принципам, близким к модели Перри. Сперва мы делаем все другие дела и откладываем писательство на самый последний момент. В сентябре 2011 года издательство Public Affairs, выпустившее эту книгу, уже создало обложку, поставило дату публикации на 26 июня 2012 года и выпустило книгу для предварительного заказа на сайте Amazon.com. Но в то время я еще только послал Клайву Придлу, моему редактору, первые три главы и даже не начал писать то, что составляет сейчас вторую половину книги. Можете упрекать меня за прокрастинацию (я печатаю эту сноску 31 января 2012 года), но я оказался в хорошей компании. Например, блестящий писатель Майкл Льюис так рассказывает о своем обычном рабочем дне: «Ну, я встаю, отвожу ребенка в школу, потом возвращаюсь в свой кабинет и, как правило, прокрастинирую, пока не начинаю паниковать, и тогда уже пишу. Я прокрастинирую до тех пор, пока меня не переполняет ненависть к самому себе, и только потом начинаю писать. Обычно именно это отвращение к себе настраивает меня на рабочий лад». Льюис практикует подобный подход и в более долгосрочной перспективе: он откладывает собственно написание книги столько, сколько может, а потом пишет очень быстро. О своей книге «Большая игра на понижение» (The Big Short) он говорит так: «Целый год я слонялся вокруг да около и читал, первые слова записал 15 августа, а закончил книгу в первых числах января. Но продвинулся дальше первых тридцати или сорока страниц только в начале октября». Alicia Whitaker, «Magic and Self-Loathing in Berkeley», Huffington Post Books, March 22, 2010, http://www.huffingtonpost.com/alicia-whitaker/magic-and-self-loathing-i_b_507965.html. – Прим. авт.

271

Часовой пояс UTC-5, охватывающий частично или полностью 23 американских штата, включая Нью-Йорк. – Прим. ред.

272

Авторы этого исследования проанализировали рекомендации Крамера с июня 2005 года по февраль 2009 года. Joseph Engelberg, Caroline Sasseville, and Jared Williams, «Market Madness? The Case of Mad Money», Management Science 58(2, 2012): 351–364. – Прим. авт.

273

См. Robert J. Shiller, Irrational Exuberance (Crown Business, 2006); George A. Akerlof and Robert J. Shiller, Animal Spirits: How Human Psychology Drives the Economy, and Why It Matters for Global Capitalism (Princeton University Press, 2010); Jason Zweig, Yo u r Money and Yo u r Brain: How the New Science of Neuroeconomics Can Make Yo u Rich (Simon & Schuster, 2007); Hersh Shefrin, Beyond Greed and Fear: Finance and the Psychology of Investing (Oxford University Press, 2000); Эдвард Чэнселлор / Edward Chancellor, Devil Take the Hindmost: A History of Financial Speculation (Plume, 2000); Гур Губерман и Томер Регев / Gur Huberman and Tomer Regev, «Speculating on a Cure for Cancer: A Non-Event That Made Stock Prices Soar», Journal of Finance 56(2001): 387–396. Профессор Питер Г. Хуанг много писал о роли эмоций в инвестировании и регулировании рынка. См. Peter H. Huang, «How Do Securities Laws Influence Affect, Happiness, and Trust?» Journal of Business and Technology Law 3(2, 2008): 1301–1351; Peter H. Huang, «Regulation, Irrational Exuberance, and Anxiety in Securities Markets», in Francesco Parisi and Vernon L. Smith, eds., The Law and Economics of Irrational Behavior (Stanford University Press, 2005). Недавняя волна эмпирических исследований – наиболее яркими из них были исследования Элдара Шафира, профессора психологии и связей с общественностью в Принстоне – выходит далеко за рамки экспериментов с мышлением предыдущего поколения исследователей в том, что касается выявления ошибок, которые люди делают в жизни. Например, недавно Шафир в составе группы ученых проанализировал полевой эксперимент с почтовой рекламой в Южной Африке, чтобы понять, как различные рекламные подходы (в том числе фото привлекательных женщин или описания того, как можно использовать займ) меняют уровень спроса кредитов среди населения. Marianne Bertrand, Dean Karlan, Sendhil Mullainathan, Eldar Shafir, and Jonathan Zinman, «What’s Advertising Content Worth? Evidence from a Consumer Credit Marketing Experiment», Quarterly Journal of Economics 125(1, 2010): 263–306. Также Шафир в сотрудничестве с экономистом Ричардом Талером рассмотрел некоторые загадочные особенности того, как и почему мы откладываем удовлетворение. Eldar Shafir and Richard Thaler, «Invest Now, Drink Later, Spend Never: On the Mental Accounting of Delayed Consumption», Journal of Economic Psychology 27 (5, 2006): 694–712. – Прим. авт.

274

В частности, Нассим Талеб описал, что человеческие существа совершают разнообразные когнитивные ошибки в оценке рисков. См. Nassim Nicholas Taleb, Fooled by Randomness: The Hidden Role of Chance in Life and Markets (Random House, 2008), а также Taleb, The Black Swan. – Прим. авт.

275

Мужчины-трейдеры, судя по всему, более самоуверенны, чем женщины: одно из исследований показывает, что мужчины торгуют на 45 процентов больше, чем женщины, что обходится им почти в целую процентную точку чистой годовой прибыли. См. Brad M. Barber and Terrance Odean, «Boys Will Be Boys: Gender, Overconfidence, and Common Stock Investment», Quarterly Journal of Economics (February 2010): 261–292. – Прим. авт.

276

Что интересно – даже среди фирм высокочастотного трейдинга лучшие трейдеры и менеджеры также смотрят на вещи в долгосрочной перспективе. Такие компании, как «Д. Е. Шоу» и «Саскеханна», возможно, и используют компьютерные алгоритмы, которые торгуют за миллисекунды, но их инвестиционные стратегии ориентированы на прибыль в пределах нескольких лет. – Прим. авт.

277

В бейсболе судья объявляет страйк, если бьющий не отбивает подачу пинчера. Спортсмен, пропустивший три мяча, выбывает из игры. – Прим. ред.

278

Эти высказывания Баффета из интервью, опубликованном в журнале «Форбс» в 1974 году, часто цитируются. Он и его партнер Чарли Мангер делают подобные заявления на протяжении многих лет. Роджер Левенштейн рассказал о терпении Баффета и упомянул бейсбольную метафору в замечательной биографии под названием Buffett: The Making of an American Capitalist (Random House, 1995), p. 161. – Прим. авт.

279

Ежегодное собрание холдинговой компании «Беркшир Хэтэуэй», 1998 год, Омаха, Небраска. – Прим. авт.

280

Уоррен Баффет, письмо к акционерам «Беркшир Хэтэуэй», 1 марта 1991 года. – Прим. авт.

281

Если вас интересует история страховой компании MBIA, см. Christine S. Richard, Confidence Game: How Hedge Fund Manager Bill Ackman Called Wall Street’s Bluff (Bloomberg Press, 2010). – Прим. авт.

282

Ibid., p. 46. – Прим. авт.

283

Jerome Kassirer, John Wong, and Richard Kopelman, Learning Clinical Reasoning, 2nd ed. (Lippincott Williams & Wilkins, 2010), p. xvii-xviii. – Прим. авт.

284

Case-study – анализ реальных случаев из практики. – Прим. ред.

285

Atul Gawande, The Checklist Manifesto: How to Get Things Right (Picador, 2009). – Прим. авт.

286

Ibid., p. 154. – Прим. авт.

287

Фастбол – прямая скоростная подача. Крученый мяч – подача с подкруткой, с отклоняющейся траекторией мяча. – Прим. ред.

288

Понятие диагностического тайм-аута обсуждается в работе John W. Ely, Mark L. Graber, and Pat Croskerry, «Checklists to Reduce Diagnostic Errors», Academic Medicine 86(3, 2011): 1–7; это отличная свежая статья о пользе контрольных списков при принятии диагностических решений, в особенности в условиях неопределенности и нехватки времени. – Прим. авт.

289

Заболевание щитовидной железы. – Прим. ред.

290

Слова Даливала также очень напоминают мне слова Майкла Эшнера, успешного председателя и главного исполнительного директора «Уинтроп Риэлти Траст», который сказал мне о принятии решений в бизнесе вот что: «Полагаться нужно именно на опыт. Разница между умом и глупостью в том, как вы используете опыт. Интуиция есть у каждого. Важно то, что вы делаете, чтобы раскопать свой опыт и спокойно и аналитически применить его». – Прим. авт.

291

Yen Chen Liu, Amisha Desai, Bryan Lee, and Malathi Srinivasan, «It’s Not BehÇet’s», Journal of General Internal Medicine 26(5, 2010): 559–560. – Прим. авт.

292

Ibid. – Прим. авт.

293

Al Tompkins, «Steve Kroft Explains Why He Broke Interviewing Rules When Questioning Obama About Bin Laden Death for 60 Minutes», Poynter.org, May 9, 2011, http://www.poynter.org/latest-news/als-morning-meeting/131544/dissecting-the-kroftobama-60-minutes-interview. – Прим. авт.

294

Все интервью целиком: «Obama on Bin Laden: The Full Interview», «60 Minutes Overtime», CBSNews.com, May 8, 2011, http://www.cbsnews.com/video/watch/?id=7365426n &tag=mncol; lst;8. – Прим. авт.

295

То есть предполагающего ограниченный набор ответов. – Прим. ред.

296

Когда я рассказал Крофту о схеме «наблюдение – ориентация – решение – действие», он сразу же увидел параллели с телевизионной журналистикой: «Обязательно нужно обуздать человека, у которого берете интервью. Можно сказать, вам нужны короткие ответы. Нельзя, чтобы вас перехитрили. Если заниматься этим ремеслом достаточно долго, начинаете понимать, как подступиться к человеку. Иногда нужно задать тяжелейший, самый неожиданный вопрос в самом начале, чтобы овладеть ситуацией. Я делал так с Биллом и Хиллари. Они понятия не имели, что первый же вопрос будет о Дженнифер Флауэрс. Я так и начал: „Кто такая Дженнифер Флауэрс?“ Пытался застать их врасплох, чтобы они не успели перейти к заготовленной презентации». – Прим. авт.

297

«Словесное фехтование» – это моя вариация на фразу «словесное дзюдо». См. George Thompson, Verbal Judo: The Gentle Art of Persuasion (William Morrow, 2004). Существуют даже курсы словесного дзюдо, которые «учат смотреть на конфликт творчески и использовать определенные стратегии и тактики для нахождения мирных решений». См. http://verbaljudo.org. – Прим. авт.

298

Tompkins, «Steve Kroft Explains Why He Broke Interviewing Rules». – Прим. авт.

299

См. «Wall Street Journal Names Francesco Guerrera Editor of Money & Investing», Globe Newswire, BioPortfolio, April 28, 2011. – Прим. авт.

300

Существуют и примеры ситуаций, обратных преимущественно быстрому темпу журналистики. В редакции «ПроПаблика» есть отдел новостей, состоящий из тридцати четырех журналистов, в том числе около двадцати репортеров, а также редакторов, исследователей и др. Каждый год они публикуют несколько сотен сюжетов различного размера, но их главной гордостью являются примерно 20 историй с «глубоким погружением» ежегодно, которые требуют внушительного расследования и долгой работы. См. http://www.propublica.org/about/. Джесси Айзингер, репортер «ПроПаблика», в 2011-м получивший Пулитцеровскую премию в номинации «Национальный репортаж» как раз за соавторство в таком вот «глубоком погружении», сказал мне, что у подхода «ПроПаблика» есть ряд важных преимуществ: «Мы уделяем своим репортажам больше времени. Можем думать более широко, глубоко, масштабно. Можем размышлять о прошлом». Айзингер также пишет раз в две недели колонку для «Нью-Йорк Таймс», но даже две недели – это гораздо дольше, чем может себе позволить среднестатистический журналист. – Прим. авт.

301

Tompkins, «Steve Kroft Explains Why He Broke Interviewing Rules». – Прим. авт.

302

Один из репортажей, в ходе которых Крофт брал интервью у меня, рассказывал о недостатке уголовного преследования преступлений на Уолл-стрит. Его команда в течение нескольких месяцев работала с информаторами, у которых были уличающие сведения о том, что знали руководители ряда финансовых организаций и когда они это узнали. Крофт рассказал, что они могли бы действовать быстрее, особенно если бы почувствовали, что их источники рискуют быть раскрыты. Однако, по его словам, поспешный репортаж «не имел бы такой силы, которую, как я думаю, наберет этот, когда он будет готов». Можете сами посмотреть, насколько «сильной» вышла история (и как я выдерживаю допрос Крофта), вот здесь, в двухсегментном сюжете «Prosecuting Wall Street», вышедшем в эфир 4 декабря 2011 года: http://www.cbsnews.com/8301-18560_162-57336042/prosecuting-wall-street/. – Прим. авт.

303

Jeffrey K. Riley, «Examining Potential Demographic Trends in the Opinions of Undergraduate Journalism Professors Concerning the Topic of Technological and Traditional Journalism Skills and Theories», master’s thesis, Scripps College of Communication, Ohio University, August 2011, p. 14. – Прим. авт.

304

Tamar Avnet and Anne-Laure Sellier, «Clock Time Versus Event Time: Temporal Culture or Self-Regulation?» Working Paper Series, Deember 20, 2010, http:/ssrn.com/abstract=1665936. – Прим. авт.

305

Philip Zimbardo and John Boyd, The Time Paradox: The New Psychology of Time That Will Change Yo u r Life (Free Press, 2008), p. 30. – Прим. авт.

306

С тестами Зимбардо можно ознакомиться на http://www.thetimeparadox.com/surveys. Они очень помогают понять, как мы думаем о прошлом, настоящем и будущем; сравнить наши размышления с тем, как это делают другие люди, а также с тем, что Зимбардо называет «идеальной временной перспективой». (Я обнаружил, что тест точно описывает мой собственный взгляд на время: я – «ориентированный на настоящее гедонист» и не особенно задумываюсь о прошлом. Я показал низкие результаты по «ориентации на негативное прошлое» и «фаталистическое настоящее», что хорошо; но также и по «ориентации на позитивное прошлое». Нужно чаще вспоминать счастливые моменты из прошлого. Пожалуй, мне стоило бы поработать над разделом «будущее», но я займусь этим позже.) – Прим. авт.

307

Zimbardo and Boyd, The Time Paradox, pp. 38, 40. – Прим. авт.

308

Frederick Winslow Taylor, «The Principles of Scientific Management» (1909). – Прим. авт.

309

См., например, Heather Menzies, «No Time: Stress and the Crisis of Modern Life» (Douglas & McIntyre, 2005). – Прим. авт.

310

Mark Aguiar and Erik Hurst, «Measuring Trends in Leisure: The Allocation of Time over Five Decades», Quarterly Journal of Economics 112(2007): 969-1006. По данным ежегодного опроса о рабочем времени и досуге исследователей рынка «Харрис-интерактив», с 1980 г. до недавнего времени среднее время работы в неделю для американцев держалось в диапазоне от сорока семи до пятидесяти одного часа. Период пика – от пятидесяти до пятидесяти одного часа – пришелся на 1993–2001 годы. К 2008 году среднее число рабочих часов сократилось до сорока шести. Harris Interactive задает следующий вопрос: «Сколько часов, как вам кажется, вы проводите на работе, учебе или занимаясь домашними делами?» См. http://www.harrisinteractive.com/Insights/Harris-Vault.aspx?PID=980. – Прим. авт.

311

Многозадачники к тому же менее творческие и продуктивные работники; к примеру, им требуется до 30 процентов больше времени, чтобы завершить параллельные дела, и они совершают в два раза больше ошибок. Eyal Ophir, Clifford Nass, and Anthony D. Wagner, «Cognitive Control in Media Multitaskers», Proceedings of the National Academy of Sciences of the United States of America 106(37, 2009): 15583-15587. – Прим. авт.

312

Daniel Kahneman, Alan B. Krueger, David A. Schkade, Norbert Schwarz, and Arthur A. Stone, «A Survey Method for Characterizing Daily Life Experience: The Day Reconstruction Method», Science (December 3, 2004): 1776–1780; Alois Stutzer and Bruno S. Frey, «Stress That Doesn’t Pay: The Commuting Paradox», Scandinavian Journal of Economics 110(2, 2008): 339–366. Отличный недавний обзор исследований негативных последствий длительных поездок на работу, а также системные рекомендации по теме: Peter H. Huang, «Experiences Versus Memories: Should Law and Policy Care More About Your First Love or Your Memories of It?» Temple University Legal Studies Research Paper 2011-03 (November 3, 2011), http://http://papers.ssrn.com/sol3/papers.cfm?abstract_id=1743025. – Прим. авт.

313

J. Ignacio Gimenez-Nadal and José Alberto Molina, «Commuting Time and Labor Supply: A Causal Effect?», IZA Discussion Paper 5529 (Institute for the Study of Labor, February 2011). – Прим. авт.

314

Paul John William Pigors and Charles A. Myers, Personnel Administration: A Point of View and a Method (McGrawHill, 1973). – Прим. авт.

315

Sanford E. DeVoe, Byron Y. Lee, and Jeffrey Pfeffer, «Hourly Versus Salaried Payment and Decisions About Trading Off Time and Money over Time», Industrial and Labor Relations Review 63(4, 2010): 627–640, at 638. – Прим. авт.

316

US Department of Labor, Bureau of Labor Statistics, «Labor Force Statistics from the Current Population Survey: Characteristics of Minimum Wage Workers: 2009», http://www.bls.gov/cps/minwage2009.htm#1 (обновлено 1 марта 2010 года). – Прим. авт.

317

Ibid. – Прим. авт.

318

Daniel H. Pink, «Free Agent Nation», Fast Company ((December-January 1998): 131–147; Daniel H. Pink, Free Agent Nation: How America ’s New Independent Workers Are Transforming the Wa y We Live (Warner Business Books, 2011). – Прим. авт.

319

James A. Evans, Gideon Kunda, and Stephen R. Barley, «Beach Time, Bridge Time, and Billable Hours: The Temporal Structure of Technical Contracting», Administrative Science Quarterly 49(2004): 1-38, at 21. – Прим. авт.

320

Ibid., p. 30. – Прим. авт.

321

DeVoe, Lee, and Pfefer, «Hourly Versus Salaried Payment», p. 640. – Прим. авт.

322

Sanford E. DeVoe and Jeffrey Pfeffer, «The Stingy Hour: How Accounting for Time Affects Volunteering», Personality and Social Psychology Bulletin 36(4, 2010): 470–483. – Прим. авт.

323

Sanford E. DeVoe and Jeffrey Pfeffer, «Time Is Tight: How Higher Economic Value of Time Increases Feeling of Time Pressure», Journal of Applied Psychology 96(2011): 655–676; Sanford E. DeVoe and Jeffrey Pfeffer, «When Time Is Money: The Effect of Hourly Payment on the Evaluation of Time», Organizational Behavior and Human Decision Processes 104(2007): 1-13. – Прим. авт.

324

DeVoe and Pfeffer, «Time Is Tight». – Прим. авт.

325

Sanford E. DeVoe and Julian House, «Time, Money, and Happiness: How Does Putting a Price on Time Affect Our Ability to Smell the Roses?» Journal of Experimental Psychology 48(2, 2012): 466–467. – Прим. авт.

326

В ирландской легенде карлик Лепрекон прячет горшок с золотом на конце радуги. – Прим. ред.

327

Краткую версию этой истории можно найти в восхитительной книге Джона Лерера о креативности – «Вообрази» (Imagine, 2012), но автор ограничился более узким периодом, чем я в тринадцатой главе этой книги. – Прим. авт.

328

Lemelson-MIT, «Inventor of the Week Archive: Art Fry and Spencer Silver: Post-it® Notes», http://web.mit.edu/invent/iow/frysilver.html. – Прим. авт.

329

3M, A Century of Innovation: The 3M Story (3M, 2003), p. 68. – Прим. авт.

330

Ibid., p. 19. – Прим. авт.

331

Ibid. – Прим. авт.

332

Ibid., p… 38. – Прим. авт.

333

«Podcast: Art Fry’s Invention Has a Way of Sticking Around,» Smithsonian Lemelson Center, May 20, 2008, http://invention.smithsonian.org/video/vid-popup.aspx?clip=1&id=518. – Прим. авт.

334

Ibid. – Прим. авт.

335

Ibid. – Прим. авт.

336

История происходит из биографии Ньютона, Memoirs of Sir Isaac Newton’s Life, написанной одним из его современников, Уильямом Стакли, и опубликованной более чем через два десятилетия после смерти Ньютона. Соответствующие отрывки из книги на языке оригинала можно найти на сайте Королевского общества Newton’s Apple: http://royalsociety.org/library/moments/newton-apple/. – Прим. авт.

337

Thomas Edison Center at Menlo Park, «Young Edison», http://www.menloparkmuseum.org/thomas-edison-and-menlo-park (отрывок из Preservation Master Plan, Edison Memorial To w e r, Museum, and Site (Westfield Architects and Preservation Consultants, 2007). – Прим. авт.

338

«Answers for Young People», http://www.w3. org/People/ Berners-Lee/Kids.html; Tim Berners-Lee, Weaving the We b: The Original Design and Ultimate Destiny of the World Wide Web (Harper One, 1999). – Прим. авт.

339

«Answers for Young People». Ньютон и Эдисон также отвергали мнение, что их открытия были моментами «эврики». Помните эти цитаты? Ньютон говорил: «Если я видел немного дальше, чем другие, то лишь потому, что стоял на плечах гигантов». А Эдисон: «Гений – это один процент вдохновения и девяносто девять процентов пота». Даже изначальный момент «эврики» – история о том, что Архимед открыл законы плавучести в ванне, а затем выбежал на улицу голышом, крича: «Эврика! Эврика!» – скорее всего, не соответствует действительности. См. David Biello, «Fact or Fiction? Archimedes Coined the Term ‘ Eureka!’ in the Bath», Scientific American, December 8, 2006. – Прим. авт.

340

Steven Johnson, Where Good Ideas Come From (Riverhead, 2010), p. 77. – Прим. авт.

341

Ibid. – Прим. авт.

342

См. Scott Berkun, The Myths of Innovation (O’Reilly Media, 2007); Mihaly Csikszentmihalyi, Creativity: Flow and the Psychology of Discovery and Invention (Harper Perennial, 1997). – Прим. авт.

343

«Podcast: Art Fry’s Invention Has a Way of Sticking Around». – Прим. авт.

344

Johnson, Where Good Ideas Come From, p. 77. – Прим. авт.

345

«Podcast: Art Fry’s Invention Has a Way of Sticking Around». – Прим. авт.

346

3M, «McKnight Principles», http://solutions.3m.com/wps/portal/3M/en_WW/History/3M/Company/McKnight-principles. – Прим. авт.

347

См. Kaomi Goetz, «How 3M Gave Everyone Days Off and Created an Innovation Dynamo», Co Design, February 2011, http://www.fastcodesign.com/1663137/how-3m-gave-everyone-days-off-and-created-an-innovation-dynamo. – Прим. авт.

348

3M, «A Century of Innovation», p. 33. – Прим. авт.

349

Merim Bilalíc, Peter McLeod, and Fernand Gobet, «The Mechanism of the Einstellung (Set) Effect: A Pervasive Source of Cognitive Bias», Current Directions in Psychological Science 19(2, 2010): 111–115. – Прим. авт.

350

Ibid., p. 115. – Прим. авт.

351

Ibid., p. 113. – Прим. авт.

352

John Maynard Keynes, The General Theory of Employment, Interest, and Money (Macmillan, 1973), стр. xxiii. – Прим. авт.

353

Если уж быть абсолютно честным: Чарли Грэм, основатель и глава сервиса Shop It To Me – моя родня. – Прим. авт.

354

3M, A Century of Innovation, 38–39. – Прим. авт.

355

«Podcast: Art Fry’s Invention Has a Way of Sticking Around». – Прим. авт.

356

См. речь Мариссы Майер в Стэнфордском университете 30 июня 2006 года, http://www.youtube.com/watch?v=soYKFWqVVzg. – Прим. авт.

357

Johnson, Where Good Ideas Come From, p. 82. – Прим. авт.

358

«Sticking Around-The Post-it Note Is 20», BBC News, April 6, 2000, http://news.bbc.co.uk/2/hi/uk_news/701661.stm. – Прим. авт.

359

Daniel Morrow, «Learning to Use Tools», interview with Steve Jobs, Smithsonian Oral and Video Histories, April 20, 1995, http://americanhistory.si.edu/collections/comphist/sj1.html#tools; См. также Walter Isaacson, Steve Jobs (Simon & Schuster, 2011). – Прим. авт.

360

Сергей Брин, соучредитель компании «Гугл», также с детства исследовал все, что было ему любопытно, и был окружен людьми, которые поддерживали и разделяли его любопытство. См. Virginia Scott, Google (Greenwood Publishing Group, 2008), 1–4. – Прим. авт.

361

См. также Steven Johnson, The Invention of Air (Riverhead, 2008); Robert E. Schofield, The Enlightened Joseph Priestley: A Study of His Life and Work from 1773 to 1804 (Pennsylvania State University Press, 2004), з. 105. Отмечая двухсотлетие смерти Джозефа Пристли, Королевское литературно-научное учреждение Бата напомнило, что Пристли был «открыт газообразный кислород 1 августа 1774 г. в лаборатории в Бовуд-хаус, графство Уилтшир, Англия». См. Bath Royal Literary and Scientific Institution, «The Man Who Discovered Oxygen», February 6, 2004, http://www.brlsi.org/notable/Priestley.htm. – Прим. авт.

362

Johnson, The Invention of Air, pp. 65–67. – Прим. авт.

363

К примеру, Пристли запомнил все 107 вопросов и ответов из Вестминстерского краткого катехизиса в возрасте четырех лет; он выучил французский, итальянский, немецкий, латынь и греческий, а затем принялся за иврит, арабский, сирийский и халдейский. Johnson, The Invention of Air, pp. 7, 40. – Прим. авт.

364

Ibid., p. 79. – Прим. авт.

365

Быстрые и медленные мышечные волокна различаются по скорости сокращения. Медленные волокна работают долго и непрерывно, они – залог выносливости спортсмена при длительных нагрузках. – Прим. ред.

366

Саркози изложил свои взгляды в предисловии к докладу. Joseph E. Stiglitz, Amartya Sen, and Jean-Paul Fitoussi, Mis-Measuring Our Lives: Why GDP Doesn’t Add Up (The New Press, 2010), p. x. – Прим. авт.

367

В частности, Британское правительство в последнее время сосредоточилось на измерении счастья. Остается неясным, как правительство сумеет оценить уровень благополучия, кроме как через субъективные опросы или исследования. Некоторые ученые предположили, что вместо использования ВВП нужно просто умножить время, которое люди тратят на определенную деятельность, на удовлетворение, порождаемое каждым видом деятельности. См. Daniel Kahneman, Alan B. Krueger, David Schkade, Norbert Schwarz, and Arthur Stone, «Toward National Well-being Accounts», AEA Papers and Proceedings 94(2, 2004): 429–434. – Прим. авт.

368

Stiglitz, Sen, and Fitoussi, Mis-Measuring Our Lives, pp. xiv-xv. – Прим. авт.

369

Sustainability. – Прим. ред.

370

Бернард Мейдофф – создатель грандиозной финансовой пирамиды, осужден в 2009 году на 150 лет тюремного заключения. – Прим. ред.

371

Спасибо Джозефу Стиглицу за метафору со спидометром и топливом в баке. – Прим. авт.

372

Существуют доказательства того, что ставки обесценивания у органов управления слишком высоки поначалу, а затем со временем снижаются, как обрыв на американских горках. Например, одно исследование показало, что в вопросах, связанных со спасением человеческих жизней, мы используем гораздо более высокую ставку дисконтирования в относительно короткие сроки: около 17 процентов на период в пять лет (сравните с 4 процентами на период в сто лет). См. Richard T. Carson and Brigitte Roth Tran, «Discount Behavior and Environmental Decisions», Journal of Neuroscience, Psychology, and Economics 2(2, 2009): 123. – Прим. авт.

373

В 1992 году АБУ издало заявление о ставках дисконтирования, в котором утверждалось, что решения федерального правительства должны включать в себя комплексные оценки ожидаемых выгод и издержек для общества, и приводилось несколько категорий решений наряду с графиком ставок дисконтирования, которые должны были использоваться при оценке будущих выгод и издержек в каждой категории. В документе устанавливалась «базовая ставка» в семь процентов. (Это «реальный» доход, то есть доход после учета инфляции.) Обоснованием для такой цифры было то, что ставка в семь процентов «приблизительно отражает предельную прибыль до вычета налогов на среднестатистические инвестиции в частном секторе в последние годы». См. «Guidelines and Discount Rates for Benefit-Cost Analysis of Federal Programs», OMB circular A-94, October 29, 1992, http://www.whitehouse.gov/omb/circulars_a094, p. 9. Идея заключалась в том, что, поскольку государственные инвестиции и регулирование вытесняют частные инвестиции, правительство должно брать на себя проект, только если он, как ожидается, сгенерирует чистую будущую прибыль, если эту прибыль считать со ставкой частного сектора. В противном случае правительство должно отступить в сторону и оставить программу в частном секторе. В циркуляре АБУ также было отмечено, что ставка по чисто внутренним государственным программам, таким как аренда зданий для государственных нужд, будет основываться на ставке процента по займам Министерства финансов США. АБУ заявило, что ставки дисконтирования для внутренних проектов будут обновляться раз в год; так и произошло. В противоположность этому, 7-процентная ставка остается фиксированной, хотя АБУ заявило в 1992 году, что «значительные изменения в данной ставке будут отражены в будущих обновлениях циркуляра» (стр. 9). Управление также предположило, что анализ чувствительности следует проводить с использованием целого ряда ставок дисконтирования; такой анализ мог бы помочь проиллюстрировать неуместность базовой 7-процентной ставки в некоторых контекстах. – Прим. авт.

374

Управление общей бухгалтерской отчетности и Бюджетное управление Конгресса используют ставку Министерства финансов США, которая в начале 2012 года находилась примерно на уровне одного процента. – Прим. авт.

375

В своем докладе на семьсот с лишним страниц, сделанном для Британского правительства в 2006 году, Стерн предупредил, что глобальное потепление может привести к огромному ущербу в долгосрочной перспективе. Он выразил это предупреждение с точки зрения ВВП: «Если мы не начнем действовать, общие затраты и риски, связанные с глобальным потеплением, будут эквивалентны потере не менее 5 % от мирового ВВП в год, начиная с нынешнего и навсегда. Если учесть более широкий спектр рисков и влияния, оценка ущерба может составить до 20 % ВВП и более». Nicholas Stern, The Economics of Climate Change (Cambridge University Press, 2007), p. xv. Доклад Стерна доступен по адресу: http://www.hm-treasury.gov.uk/sternreview_index.htm. – Прим. авт.

376

Уильям Нордхаус назвал доклад Стерна поспешно подготовленным документом, не прошедшим экспертной оценки: «Можно только сожалеть, что авторы этого обзора не потратили еще несколько месяцев на то, чтобы написать более четкую и последовательную работу». William Nordhaus, «The Stern Review on the Economics of Climate Change», May 3, 2007, http://nordhaus.econ.yale.edu/stern_050307.pdf, p. 8. Несмотря на то, что Нордхаус посчитал предположения по поводу глобального потепления, изложенные в докладе, верными, и согласился, что без немедленного принятия мер будущий ВВП всего мира в среднем пострадает (в частности, что потери будут следующими: 0,4 процента ВВП в 2006 году, 2,9 процента в 2011 году и 13,8 процентов в 2200 году), он пришел к выводу, что адекватная ставка находится в диапазоне 5,5 процента, что гораздо выше, чем у Стерна. Нордхаус раскритиковал доклад Стерна, приводя примеры использования его низкой ставки: например, что мы должны потратить семь триллионов долларов сегодня, чтобы предотвратить потерю всего лишь 0,01 процента ВВП, которая начнется в 2200 году и продолжится в дальнейшем. Он также отметил, что более чем половина потерь по оценке Стерна произойдет после 2800 года; их стоимость измерить сегодня практически невозможно. – Прим. авт.

377

Еще несколько десятилетий назад экономист Тьяллинг Купманс предупредил политиков, что нельзя выносить суждения о ставках дисконтирования, не понимая, чем чреваты альтернативные варианты. Tjalling C. Koopmans, «On the Concept of Optimal Economic Growth», Academiae Scientiarum Scripta Varia 28(1, 1965): 1–75. – Прим. авт.

378

Если вас интересует обзор этих исследований, см. W. Kip Viscusi and Joseph E. Aldy, «The Value of a Statistical Life: A Critical Review of Market Estimates Throughout the World», Journal of Risk and Uncertainty 27(1, 2003): 5–76. – Прим. авт.

379

Adam Smith, «The Wealth of Nations» (1776; University of Chicago Press, 1976), p. 112. – Прим. авт.

380

Отличный обзор категорий методов: Ike Brannon, «What Is a Life Worth?» Regulation (Winter 2004–2005): 60–63. – Прим. авт.

381

Orley Ashenfelter and Michael Greenstone, «Using Mandated Speed Limits to Measure the Value of a Statistical Life», Journal of Political Economy 112(S1, February 2004): S226–S267. – Прим. авт.

382

Например, медицинские работники в наши дни используют систему «продолжительности жизни, соотнесенной с ее качеством» (QALY), по которой будущий год абсолютного здоровья ценится более высоко, чем будущий году с некоторым заболеванием, а также микроморт – единицу измерения риска смерти, равную одной миллионной шанса. – Прим. авт.

383

Binyamin Appelbaum, «As US Agencies Put More Value on a Life, Businesses Fret», New York Times, February 16, 2011. – Прим. авт.

384

Для окончательного разбора недавнего финансового кризиса потребуется еще несколько лет или, возможно, десятилетий, как это было после краха фондового рынка в 1929 году. Доклад в трех частях Комиссии по расследованию финансового кризиса, группы, которой Конгресс поручил объяснить, что произошло, был, на мой взгляд, «запутанной и противоречивой кучей, частично перепевкой, частично мешаниной, столь же недостижимой по смыслу, как обеспеченные долговые облигации, лежащие в основе кризиса». См. Frank Partnoy, «Washington’s Financial Disaster», New York Times, January 29, 2011. И хотя о кризисе выпущено уже около двух десятков книг, один мета-обзор делает такой вывод: «Из этого обширного и часто противоречивого собрания интерпретаций не выстраивается единой истории, но само разнообразие выводов является информативным и подчеркивает отчаянную потребность в создании экономистами единого набора фактов, из которых можно будет вычленить более точные гипотезы и последовательность событий». Andrew W. Lo, «Reading About the Financial Crisis: A 21-Book Review», Journal of Economic Literature working paper, January 9, 2012. – Прим. авт.

385

Некоторые противники действий правительства, возможно, поддерживают застой. Например, финансовый эксперт Джеймс Грант отмечает, что федеральное правительство в своей реакции на недавний финансовый кризис не желало делать только одного, а именно – ждать: «Кажется, есть лишь один вариант действий, о котором правительство США отказывается задуматься ради восстановления экономики. Оно не хочет иметь ничего общего с бездействием». Грант упоминает в благоприятном свете «конструктивное бездействие» истории, в том числе «забытые политические курсы, вернее, не-курсы, которые позволили дефляционной депрессии 1920–1921 годов исчерпать себя». Jim Grant, «Just Do Nothing», Grant’s Interest Rate Observer 29 (September 18, 23, 2011): 2. – Прим. авт.

386

См. James Gleick, Faster: The Acceleration of Just About Everything (Pantheon, 1999), p. 114. – Прим. авт.

387

Thomas C. Schelling, предисловие к книге Роберты Вольштеттер / Roberta Wohlstetter, Pearl Harbor: Warning and Decision (Stanford University Press, 1962), p. vii. – Прим. авт.

388

Фрэнк Хайнеман Найт (1885–1972) – экономист, теоретик предпринимательства. В книге «Риск, неопределенность и прибыль» (1921) выводит особый вид экономического риска и неустранимый источник прибыли в условиях совершенной конкуренции – неопределенность. – Прим. ред.

389

Нассим Николя Талеб (род. в 1960 г.) – экономист, автор книги «Черный лебедь. Под знаком непредсказуемости» и др. Исследует роль случайных факторов, в частности, в биржевой торговле. – Прим. ред.

390

См. Donald Rumsfeld, «Known and Unknown: Author’s Note», The Rumsfeld Papers, December 2010, http://www.rumsfeld.com/about/page/authors-note. Остальные упомянутые книги: Frank H. Knight, «Risk, Uncertainty, and Profit» (Houghton Mifflin, 1921); Taleb, The Black Swan; Carl von Clausewitz, On War (1832); Perrow, Normal Accidents, и Plato, The Apology of Socrates (перевод на английский Бенджамина Джоуэтта см. по адресу: http://classics.mit.edu/Plato/apology.html). – Прим. авт.

Content

Фрэнк Партной
Подожди! Как отложить решение до последнего момента и… победить

Введение

1. Сердца и умы

2. Сверхбыстрые виды спорта

3. Высокочастотный трейдинг: быстро или очень быстро?

4. Непристойности в «Бойцовском клубе»

5. Неверный выбор

6. Где тонко, там и рвется

7. Не паникуй!

8. Первые свидания и летчики-истребители

9. Этикет поедания слов

10. Наконец о прокрастинации

11. Мастер-класс

12. Не наблюдайте часов

13. Изобретение длиною в жизнь

14. Взгляд в будущее

Благодарности

Примечания