Марианна Гончарова

Аргидава

© Гончарова М., 2015

© Оформление. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2015

Издательство АЗБУКА®

* * *

За помощь и сотрудничество автор благодарит Аркадия Томульца, Нину Гончарову и протоиерея Василия Савчука, настоятеля храма Св. Константина и Елены в Хотинской крепости.

Аргидава – древнее поселение, крепость.

Википедия

Глава первая

Репочка

Самое популярное имя у нас здесь, в Прикарпатье, – Мария. В горах, например, каждая вторая девочка – Мария.

А ну давай крикни: «Мариииия!» И со всех сторон к тебе тут же подбегут шустрые девчонки и девушки, подплывут молодые матери, неспешно подойдут зрелые женщины, приползут умилительные младенцы и, опираясь на палочку, приковыляют любопытные бабушки. Со следами былой красоты. Потому что природа лепит внешность изнутри. А разве женщина с именем Мария может быть недоброй, завистливой или ехидной? То есть – не красивой?.. Так что давай, крикни. Прибегут, прискачут, притопают. Ну а если не прибегут, не придут, не приползут и не приковыляют, то отовсюду вы просто услышите:

– Га?!

И все они будут Машеньки, Маруси, Марии Ивановны, Манечки и Марички.

И вот когда однажды родилась девочка, папа пришел встречать ее в роддом, взял кулек с репочкой в чепце из рук нянечки и говорит:

– Привет, Маша!

Репочка в кульке нахмурилась, сморщилась и чихнула.

Все хором, папа, мама, бабушка и дедушка, рявкнули:

– Будь здорова, Маша!

А нянечка:

– А почему Маша?

И Машин папа ей:

– А кто? – насторожился так. – Стоп, стоп! Это вообще точно девочка? – поинтересовался и с подозрением заглянул кульку в личико. Потом на маму глянул сурово, а потом уже на нянечку зыркнул.

– Девочка-девочка! – хором успокоили его мама и нянечка. Папа очень хотел дочь.

– Ну значит, Маша, – сразу успокоился папа и разулыбался. – Мария Олеговна, значит.

Нянечка обиженно протянула:

– Н-ну, не знаю, не знаю… А как-нибудь оригинально, например Света? Не хотите назвать? – и засмущалась сразу.

Машкин отец сунул ей коробку конфет и говорит:

– Света? Спасибо вам, конечно, Света! Но у нас, знаете ли, Маша. Нам нравится.

– Ну ладно, – разрешила нянечка. – Пускай Маша. Была бы здоровая.

– И умная! – добавил папа, с обожанием любуясь розовой репкой в кульке.

– И талантливая! – вступила мама.

– И чтобы любопытная! – Как фея из сказки про Спящую красавицу, нянечка Света махнула вслед кульку букетом цветов будто волшебной палочкой. Репка из-под кружевного треугольника с интересом повела глазами за хризантемами, что волшебно рассыпали вокруг невесомые, нежные свои осенние лепестки. И те затанцевали, закружили: фрррр!..

Из блокнота

Настоящий маститый писатель N., задумав книжку о тайнах старинной крепости, как бы сделал? Зачесал бы шевелюру длинную седоватую назад снопом и в косичку, открыл бы вдохновенный лоб высокий белый, стал бы ходить по разным ведомствам и, широко открывая дверь ногой, с порога важно говорить:

– Я известный писатель, я лауреат N., пишу книгу о крепости вашего ничтожного маленького провинциального городка, в котором даже нормального ресторана нет. Но ничего, ничего, вот когда мы с вами издадим книгу…

Он не экономит на движениях и громкости, его становится много в небольшом кабинете, что важно, он бесцеремонно садится без приглашения поудобней и давай описывать, как благодаря его будущей книге расцветет туристический бизнес в городе А., на окраине которого стоит известная цитадель. И не простой книге, а на мелованной бумаге. Конечно, она будет дорогая, уверенно заявляет N., и сердцу каждого, и по деньгам, но ведь это будет книга на века. Она будет переиздаваться, вы будете дарить ее самым именитым гостям.

– Короче, вижу, вы все поняли. – И ладонью о полированный стол, прихлопнув ожидаемые робкие возражения: – Деньги вперед, а то упустите возможность.

И вот что я вам скажу: дадут.

Потому что я читала Ильфа и Петрова и, увы, знаю писателя N.

Исполненный горячей любви к себе и кипящей неутомимой злобой к другим, невероятной пробивной силой и – что очень важно – фантастической работоспособностью, он обладает завидным умением – за ночь, продержавшись на кофе, коньяке и сигаретах, состряпать добротную главу. А то и две, если ночь летняя и теплая. И за два месяца – книгу. А уж рассказывать о тех, с кем на дружеской ноге, и хвастать про тридцать пять тысяч одних курьеров – так это он просто мастер, артист-виртуоз.

Словом, хоть прием и давно известный, описанный в литературе, но по-прежнему действует наверняка. Вот как надо начинать работу! С уверенностью в завтрашнем дне и послезавтрашнем тоже.

А я, увы, трус и слабак. Нерешительный, неуверенный в себе. Все время думаю: да куда мне! И крепость эту обхаживаю со всех сторон, пожалуй, десятки лет уже. С детства. То пытаюсь взять ее штурмом, несусь сломя голову, безоружная, наивная, разину рот от восхищения, готовая узнать, познать, открыть, мол, поделись, умоляю, я же вреда не причиню. А она не сдается. Молчит и не отвечает. То годами веду осаду: шатаюсь вокруг, разговариваю с археологами, с реставраторами, пристаю к научным работникам, гуляю неподалеку, сижу у реки, опершись спиной о крепостную стену. Трогаю камни, глажу, всматриваюсь, мысленно спрашиваю. А она, неприступная, вообще как будто и внимания на меня не обращает, не откликается, высокомерная, холодная, безмолвная. То зайду с главного входа через большой деревянный вечный мост, то со стороны Днестра, добравшись моторной лодкой с помощью друзей. То отдаю мзду за вход, как обычный турист, то забегу нелегально, тайными тропами, в обход. То прихожу побыть наедине, когда нет никого, только она и я, стою, прислушиваюсь. То заявлюсь в крепость в дни исторических реконструкций, когда играет она с новыми поколениями в баталии, сражения, осаду и штурмы, играет не всерьез, легко, посмеиваясь, как кошка с мышкой, мол, ну-ну, попробуйте. Ты мне никто, как будто говорит она мне, и сил у тебя недостаточно, и душа у тебя, как вижу, мелкая, и намерений твоих я не чувствую, неконкретны они, твои намерения, туманны они, твои намерения. Таких много тут было во все века, и никто, ни один не взял меня ни силой, ни лаской, ни уговорами, ни посулами. Да, бывало, стояли во дворах моих разные люди, бились и убивали друг друга, жгли, разрушали, уничтожали, но ни один, ни один тайн моих не узнал и не унес.

Она притягивает меня так, как будто в прошлой жизни я имела к ней близкое, практически родственное отношение. Знать бы, знать бы. Да, я хожу туда часто, брожу по крепости и вокруг подолгу, обязательно вожу туда своих гостей, рассматриваю ее чужими глазами. И кажется, я там помню и знаю все: каждый камень, каждую ступеньку. Руки мои помнят прикосновение к холодным стенам и к деревянным перилам мостов и лестниц, сердце мое помнит страх высоты, когда поднимаешься на самую высокую башню и с нее смотришь вниз, ноги помнят, как бежать потом к Днестру, куда и как ступать, перескакивая с камня на камень, чтобы не поскользнуться и не упасть. Мне кажется, я помню и чувствую едва уловимый из прошлого запах костров, дыма, мокрой шерсти, кожи, лошадей. Железа запах едкий такой, что чувствуется во рту. Я слышу запах грязи, крови, пожарищ. Скошенной травы и гнилых водорослей. Когда я привожу туда гостей своих, всегда спрашиваю, заглядывая пытливо в лицо:

– Ты чувствуешь запах? Чувствуешь?

– Да, – как правило, отвечает гость мой, к себе прислушиваясь, – пахнет речная вода. И что… Камни. Пахнут стены. Чем-то еще. Не могу понять чем.

Я прожила рядом с ней несколько жизней. И когда бы ни приходила туда, а приходила я часто и проводила там внутри много времени, чувствовала себя эмигранткой. Снаружи менялся строй, на символические троны – большие и поменьше – влезал то один, то другой, страстно обещавший послужить народу, очередной, как правило, негодяй, подгребавший под себя длинными руками все, что плохо лежит. Менялась жизнь, менялись города и села, менялись ценности, менялась мода, уходили навсегда одни люди, рождались, росли и взрослели другие. А в Аргидаве все оставалось по-прежнему. Неприступные стены чуть крошились от ветра, дождей и снегов, плохо росла трава, а деревьев испокон веков там не было. Редко в Аргидаву залетала птица, но никогда не селилась там внутри, не вила гнезда. Не было в Аргидаве ни насекомых, ни пресмыкающихся, ни мелких грызунов, как будто жизнь обходила ее стороной, боялась там заселиться, как будто Аргидава была необитаемой, готовой для чего-то искусственной планетой. Хотя, как я полагаю (да что там, уверена!), она сама по себе была живой: нервной и чуткой.

Глава вторая

Маша

…И чувствовала я, что мне давно пора было, пора. Но крепость не сдавалась. Была неприступна и хранила молчание, поглядывая надменно и свысока на меня, прибегавшую туда все чаще и чаще, просившую о милости беседы тихой, почти безмолвной, один на один, о позволении расслышать, постигнуть и разгадать, давая клятвенные обещания не навредить.

«Не ты! – как будто говорила мрачно. – Безнадежны попытки твои. Не ты! Не сможешь. Не ты! – дерзила она мне. – Дура ты. Девка неразумная, легкомысленная, – дразнила.

Ах так?! Не я?!

И тогда я придумала Машу, свою героиню, свое отражение. Хотя… Маша – это не я. Ну или почти не я. Или не совсем. Различие между нами в том, что Маша-персонаж гораздо лучше меня, автора. Решительней, смелей, отважней, изобретательней. Благородней. И… доверчивей.

И в конце концов, ответственности у меня меньше, потому что как только она, Маша, попала в эту рукопись, огляделась да устроилась, она тут же зажила своей жизнью, стала вести себя так, что я, автор, не уставала удивляться, и совершать поступки, на которые я сама никогда бы не решилась.

Впервые Машку привели в крепость родители. И еще с ними был друг родителей, бывший одноклассник Леночки и Олега, Тищенко. Профессор Тищенко. Когда профессор вошел в дом, легкий, тощий, подсушенный солнцем, он присел рядом с пятилетней Машкой, протянул ей руку и представился:

– Тищенко.

– Маша, – серьезно ответила Маша. – Тищенко – это твое имя?

– Да. Это мое имя, – ответил Тищенко.

– Другого имени у тебя нет? Только одно? Как у кота? Тиша?

– Ладно, называй меня Тиша. Как кота, – рассмеялся Тищенко.

Маша погладила Тищенко по щеке:

– Тиша.

Тищенко рассмеялся, большой крепкой рукой прижал ее ладошку к своей щеке и поцеловал ее крохотную лапку.

Ну наконец ее привели туда. С одной стороны за руку ее держал Олежик, ее папа, с другой стороны – Тиша. Привели ее на Турецкий мост, и девочка глянула вниз – ааах! – ахнула, закружилась голова. Внизу лежала Аргидава. Они с подругой Миркой облазили к тому времени, как им казалось, все загадочные для пятилетних детей места. Но это! В их родном городе! Сказочная и подлинная, царственная и неприступная. Она не помещалась у Маши в глазах. Она не помещалась у маленькой Маши в груди, в сердце. Маша задыхалась, кашляла, полились слезы. В тот раз она разревелась и побоялась спускаться вниз. Родители, Олежик и Леночка, сочли это капризом, а дядя Тищенко, Тиша, внимательный и остро слышащий, отнесся к ее слезам сочувственно. Когда пришли домой, за обедом он много чего интересного рассказал о крепости.

Долго боялась Маша. Внутрь вошла, пожалуй, через несколько лет после знакомства. Лет через пять, наверное. И с тех пор бегала туда постоянно. И не было для Маши места притягательней в мире, чем Аргидава. Она бежала туда, когда была счастлива, ходила поплакать, когда огорчалась. Как говорится, в горе и в радости. Часто просто стояла на Турецком мосту, и они – Аргидава и девочка – смотрели друг на друга. И обе ощущали себя бессмертными. Маша – потому что была еще ребенком, а в детстве все бессмертные. Крепость – потому что была на самом деле вечной, существовавшей всегда. Они осторожно двигались навстречу друг другу с разных сторон. И с какого-то дня крепость вдруг начала узнавать человека, девочку Машу, они стали не чужими. В какую погоду ни плелась бы Маша туда, вдруг именно над ними – над нею и над крепостью – рассеивались тучи, прекращался дождь, затихал ветер и даже сквозняки, так присущие старинным замкам и фортам, старались не беспокоить лишний раз. Вокруг могли быть гроза и ураган, снегопад и буря, а в крепости делалось тихо, спокойно, сухо и безветренно. Аргидава, живая, много испытавшая, тысячу раз поднимавшаяся из тлена, переполненная, перенасыщенная человеческими чувствами – ненавистью, яростью, страхом, любовью, мужеством и отвагой, – помнившая и рождения, и смерти, слышавшая последние страдальческие стоны и отчаянные боевые кличи, бывшая немым свидетелем коварных, подлых интриг и убийств, пленения невинных, откупа виновных, она, одинокая, то замерзавшая в ледяной корке зимнего Днестра, то раскалявшаяся до красноты в кипящей от пожаров воде, безмолвно страдавшая и разрушающаяся, отчаянная, иступленная, сиротливая, тоскующая, она, величественная, вдруг стала приглядываться и прислушиваться. Прислушиваться и приглядываться. К Маше. И посылать знаки. И посылать испытания.

Почему, почему?.. Поверила.

И самым верным, понимающим другом в этом узнавании двоих – крепости и Маши – был Тиша, большой друг Тиша. Между ними был секретный договор: Тиша привозил Машке «тайные» книжки, видеофильмы, фотографии раскопок. Они часами сидели в детской, они могли целый день бродить по крепости, не уставая говорить. Верней, Маша – спрашивать, Тиша – отвечать, подробно, терпеливо, завораживающе интересно. Когда он приезжал, Маша бежала к нему первая, теребила его: «Привез? Что ты мне привез?» – ревновала, хватала его за руку, ныла рядом с ним, когда он обедал или говорил с родителями о пустяках, она умоляла, чтобы побыстрей… И Тиша, настоящий, верный друг, с радостью уступал.

Когда ей исполнилось шестнадцать, Тиша не приехал. Обещал. Но не приехал. Родители скрыли от нее в день ее рождения, что Тиша скоропостижно умер. Не хотели огорчать. Но Машка и так была мрачная, недовольная, ворчала, что Тиша забыл, что он ее бросил, чувствовала себя несчастной, потому что собиралась торжественно объявить ему, своему любимому другу, что выбрала, куда будет поступать, где и чему учиться. Была уверена, что Тиша обрадуется. А он даже не позвонил. И, болтаясь без дела по дому, она не выдержала и позвонила ему сама. Придумала даже что-то вроде:

– А ну поздравляй меня! Ты что, забыл?

Машка и ее родители, Леночка и Олежик, поехали прощаться с другом через два дня… Машка ему сказала, как и собиралась. Она сказала, осторожно трогая неподвижное его плечо:

– Тиша, я иду в археологию. Ты не против?

Из блокнота

Мне, признаться, она тяжело давалась – эта книга. Несколько раз я вскакивала из-за стола, сама на себя орала, злилась, бросала работу и уходила навсегда. В соседнюю комнату или на кухню. Господи, как много я ела от этих всех неприятностей! Я же постоянно что-то жевала. Дважды удаляла файл, убивала пошагово «Сохранить?». «Нет!» – вколачивала я курсор в варианты ответа, файл переходил в корзину, я мстительно выбирала опцию «очистить корзину». Вставала, отряхивала руки, делала семье официальное заявление: «Убила Аргидаву» – и опять решительно перлась к холодильнику. Но рукопись все равно откуда-то выплывала, и мой хитрый ноутбук, теплый и живой, приветливо информировал: «Последний файл, который вы открывали, – “Аргидава”. Открыть?»

Я мрачно сопела и малодушно отвечала: «Не знаю…»

А ноутбук настойчивей: «Открыть? Да? Нет? Чего молчим?»

«Ну открывай. Че!» – мрачно отвечала я.

До сих пор я не понимаю, как ему, моему компьютеру, удается сообразить и понять, что нужно удалять навсегда, а что сохранить и опять подсунуть в нужный момент. Вот бы мужчины, думаю я, были такими же внимательными и сообразительными, как мой компьютер…

Мне очень тяжело давалась эта книга. Я так давно и так сильно хотела об этом написать, что, когда садилась работать, пальцы не успевали за мыслью. Но одновременно меня начинало лихорадить, колотить, тошнить, болели глаза и голова, завершалось все слезами, ссорами со всеми, кто подвернется под руку.

Я много ездила, искала, сидела в нетопленых архивах картинных галерей, соборов, закрытых для посетителей хранилищ библиотек, где стоял такой безысходный застоявшийся запах книжной пыли, что долгое время у меня лились слезы, не отпускал сухой кашель и мучил аллергический насморк.

Глава третья

Не взяли!.

– Потому что ты странная. Так они сказали. Ты странная. Это не я говорю, Машка. Это они так говорят. Ну ты сама посуди. Вот помнишь тот случай, когда мы играли в пекаря? А ты вдруг замерла, уставилась куда-то вдаль и молчишь. И не видишь никого и ничего. Они говорят, что из-за тебя наша команда всегда проигрывает. Потому что ты задумываешься. И застываешь невпопад. И еще Вовця сказал, что страшно смотреть в твои глаза. Вот почему тебя не взяли. А нас с Раюней взяли. Нет, я-то привыкла. Я знаю, что ты задумываешься, как в игре, «Замри-отомри», что ты в это время придумываешь что-то. Или видишь кого-то.

А вот они – нет.

А как все начиналось!

Большой двухэтажный австрийский дом. Несколько дружных семей жили там, в этом доме, крепком, добротном, умном доме: теплом зимой, прохладном летом. Строили его грамотные австрийские мастера. На века. К слову, когда через много лет на этом удобном месте, в центре города, решили построить какое-то присутственное здание для чиновников всех мастей и величия, дом не захотел умирать. Его пытались разбирать с помощью отбойных молотков – он стоял. Приехал кран, и дом принялись бить специальной гигантской железной грушей. Он все равно упирался и продолжал стоять. Строители разобрали крышу. Начался ливень. А дом упрямо и ответственно не пропустил вовнутрь ни капли. Как будто решил держаться до последнего, поскольку изначально не планировал сдаваться и умирать ни с того ни с сего. И тогда его взорвали. На его месте построили четырехэтажное здание из белого кирпича. В нем холодно зимой, душно летом. К тому же во время землетрясения здание дало длинную трещину и осело. В каждом кабинете тесно сидят чиновники и чиновницы. Без конца пьют гадкий растворимый кофе, курят, сплетничают, ругаются с надоедливыми посетителями – словом, делают вид, что работают. Ну и государство делает вид, что платит им зарплату.

После гибели дома все деревья вокруг засохли. Они не проснулись весной. Говорят, что они замерзли, не привыкшие к стоявшим в ту зиму непривычным сильным морозам. Но на самом деле деревья ушли добровольно. Вслед за домом. Так бывает. В знак скорби. Так бывает.

Хороший, добротный был в центре города дом. Живой, отзывчивый и крепкий. Он изгибался, правда, не мягко и овально, а углами, как будто был сложен из кубов. Думаю, что раньше, в начале двадцатого века, это был один небольшой особняк, к которому стали пристраивать и достраивать квартиры, сначала в линеечку, потом вправо, потом влево. А рядом с этим самым домом, куда однажды принесли благословенный кулек с репочкой по имени Машка, отделенный небольшим садом и цветником, стоял еще один двухэтажный, но современный, наверное, один из первых в городе четырехквартирный дом с маленькими неприспособленными кухнями, большими холлами внизу при входе, где можно было даже при желании танцевать, со странной, неудобной планировкой комнат и без удобств, даже без водопровода. Его у нас почему-то называли «Желтый дом», хотя он был серого цвета, со свежей шершавой «шубой» на всех внешних стенах. Весь большой двор в кустах сирени, цветочных клумбах и фруктовых деревьях был окружен частными домами с палисадниками, где тоже жили и росли дети от шести до семнадцати лет. Дети собирались или у Желтого дома, или в соседнем заброшенном парке имени Пушкина, вместе упоенно играли в «Барыня прислала сто рублей», в классики, в штандер, в бадминтон, в цурки, казаки-разбойники, другие отличные игры, в которые уже давно не играет детский народ. Правда, Маша частенько попадала в разгар игры, а то и прямо в финал из-за вечерних уроков в музыкальной школе. Но зато в каникулы и выходные, если ее не увозили к бабушкам-дедушкам, она играла с детьми чуть ли не целыми днями!

И вот однажды летом вся компания пропала. Пока Маша, нетерпеливо подгоняя минутную стрелку на часах с зеленоватым фосфорным слоном, отсиживала обязательное время за фортепиано, слыша в открытое окно: «А Вовця выйдет?», «А Мира выйдет?», «А Таня выйдет?» (это бегали друг к другу ее друзья-соседи), и вот, когда она вышла во двор, оказалось, что никого, абсолютно никого во дворе нет. Куда все подевались? На крыльце соседнего особняка сидел соседкин сын Варерик, чистил овощи на всю большую – семь детей – семью и одновременно жевал уже чищеную сырую картошку.

– А где все? – спросила Машка.

– Пошли куда-то, – равнодушно ответил Варерик, поигрывая ножичком.

– Куда это?! – Маша стала озираться вокруг, но никого не увидела.

– А не знаю. – Варерик ножичком сосредоточенно выковыривал червивинку из картофелины, откусывая с нее бугорки и неровности.

– А Виталик где? (Виталик был Варерикиным братом, на один год старше, они очень дружили.)

– Виталя тоже с ними ушел, – сладко чавкал картошкой Варерик. – Все ушли.

– И Раюня?

– Ага.

– А ты почему не пошел?

– Наказанный. Я вчера в ковш экскаватора залез! – похвастался Варерик.

– Зачем? – Машка с завистью смотрела, как истекает соком картошка на белых Варерикиных зубах. Особенная, как она думала, картошка, таинственная картошка, то ли батат, то ли еще что-то, предполагала девочка, уже тогда начитавшаяся разных приключений с участием хлебных деревьев, трюфелей и сладкого картофеля. – Зачем ты залез в ковш экскаватора? – повторила она вопрос.

– Та! – отмахнулся Варерик. – Покататься хотелось. А экскаваторщик увидел. Привел домой. За ухо, гад, схватил. И привел. Зырь, какое красное.

– Так у тебя оба уха красные.

– Мамаша чуть другое ухо не оторвала. Сказала, ничего сладкого больше, кроме картошки и морковки. Вот я и жру. Морковку я уже поел, а сейчас картошку вот…

– А тебе… тебе вкусно?

– Ага! – с интонацией Тома Сойера хвастливо причмокнул Варерик. – Хошь куснуть?

– Да, – честно призналась девочка. Никогда она не пробовала сырой картошки. Никогда родители не давали ей такой истекающей пенным белым соком картошки. Такой на вид аппетитной, хрустящей, сладкой, сочной картошки.

Варерик протянул чищеную половинку в грязной лапе:

– На. Бери. Насовсем. Слышь, токо так: ты дочисть лук и морковку, харэ? Я ща.

Соскочил с крыльца и, босой, в зеленых шортах, шмыгнул за угол и тоже исчез.

Картошка оказалась самой обыкновенной сырой картошкой, ничего особенного или таинственного. На крыльцо вышла тетя Катерина, увидела, что соседская учительская дочка неумело, но старательно колупает ножом морковку, понятливо, по-совиному угукнула, уперлась кулаками в бока и с максимальной силой звука угрожающе заорала куда-то вдаль:

– Вар-рре-ерик! Варррре-е-ерик, зарррраза, прибью тебя совсем, Варерик!

Варерик не отзывался. И вообще никто не отзывался. Тетя Катерина покричала еще Виталика, потом Леньчика, опять Варерика, снова угукнула, молча отобрала у Маши нож, подхватила таз с кое-как почищенными овощами и, ни слова не говоря, удалилась в дом. Маша осталась на крыльце виновато и уныло догрызать сырую картофелину и недоумевать, куда же все подевались.

После обеда, ближе к вечеру, подруга и соседка Мирочка стукнула в окошко, мол, выходи.

– Только поклянись мне, Маруся, что ты никому не скажешь, что я тебе сказала, и никому не скажешь, что ты обещала, что никому не скажешь! – прошептала Мирочка, когда они забрались на старую сливу-венгерку, где обычно делились секретами и разговаривали о серьезном.

– Как поклясться?

– Ну скажи так: да чтоб я стала толстая и прыщавая, да чтоб я провалилась на академконцерте, да чтоб я заиграла левую руку, да чтоб у меня пропал музыкальный слух и! да чтобы в мой день рождения! родители забыли! меня! поздравить! И чтобы все-все забыли поздравить и ничего, ни-че-го, абсолютно ни-че-го не подарили!

– …ничего не подарили, – со слезой в голосе, холодея от ужаса, повторила Маша ужасную клятву, – ни-че-го. Все-все. И бабушка чтоб ничего. И дедушка. И сестра Лина. И тетечка моя, и дядечка. И сестры все двоюродные и троюродные. И никогда? – В голосе задрожали слезы.

– Никогда, – категорично подтвердила Мирочка.

Простодушная Маша сейчас же готова была забыть дату своего рождения навсегда, никогда не получить щенка в подарок, но узнать, куда подевались дети всего двора в одночасье, как будто их увел крысолов со своей дудочкой.

Мирочка не интриговала, не играла глазами и не шантажировала. Маруся была ее другом, и Мира хотела с ней поделиться. Хороший Мирка была человек. Да, собственно, и сейчас она молодец.

– Ты знаешь, что под старым городом есть подземный ход?

«Подземный ход! – В затылке зашумело, защекотало в носу, дохнуло притягательной тайной. Машка покачнулась и чуть не свалилась с дерева. – Подземный ход! Значит, он есть?! Значит, правда. Они были там, в подземелье! Они там были. И меня не взяли с собой! Дурацкий рояль. Дурацкая музыкальная школа. Дурацкий Бах. Все дурацкое! Они меня не дождались. Как они могли?! Это я! Я должна была войти туда первой, потому что ну как же?!» Кто им рассказывал про одесские катакомбы, про подземелье Киевской лавры, про подземные ходы Гатчины, про тайные подземелья Шамбалы, в конце концов, все-все, рассказанное Тишей, прочитанное и подслушанное на кухне, когда она сливалась со стеной и делалась незаметной, чтобы ее не выгнали спать, потому что поздно, а завтра в школу, и дали послушать, о чем говорят Тиша и его друзья, из дальних странствий возвратясь!

– Да они и не собирались тебя ждать. – Мирочка недоуменно пожала плечами: – Понимаешь, Вовця сказал, чтобы тебе ни слова не говорить, потому что ты странная…

И дальше Мирочка как раз и рассказала, как все обсуждали, что Маша задумывается вдруг о чем-то, как вроде засыпает стоя. И – вот-вот! – страшно смотреть ей в глаза.

– И зови не зови, ты стоишь и видишь что-то нам невидимое. И бормочешь что-то нечленораздельное. А вдруг ты вот так замрешь в подземелье, что с тобой потом делать, как быть? Звать родителей. Тогда они все узнают. Будет скандал. Поэтому тебя решили не брать.

Машку просто убило даже не то, что ей не верили и не взяли в компанию идти в подземелье, что почему-то боялись и, по сути, предали ее великодушных родителей, позволявших собираться у них дома, играть допоздна, брать домой любые книги, слушать любые пластинки, – нет. А то, что в компанию попала младшая Мирочкина сестра Раюня! Раюня! Которая всегда докладывала родителям о всяких проступках и провинностях, которые Маша с Мирочкой совершали, маленькая трусливая Раюня, которая боялась собак, котов, куриц и любила манную кашу! Манную кашу! Раюню взяли, а Машу нет!

– А ты, Мирка?! Ты?! Почему ты не сказала им, чтобы меня тоже взяли?! Почему ты пошла без меня?!

Горько рыдая, Машка слезла с дерева, ободрав локоть, повернулась и пошла домой. Как жить дальше, как дружить с этими вот предателями, куда, на какой необитаемый остров плыть на самодельном плоту по реке Прут, собрав наскоро котомку с самым необходимым: парочкой конфет, бутылкой лимонада, книжкой «Таинственный остров», теплыми носками, фонариком, котом Тяпой, двумя бутербродами с сыром – один для нее, другой для Тяпы? Или тремя. Два для Тяпы. Как дальше учиться на «отлично» по всем предметам и по поведению, как расти большой и красивой, смеяться, добиваться успехов в учебе, спорте и труде, как читать книжки и не думать про этот страшный день, кого приглашать на дни рождения и предновогодний вечер, чтобы украшать елку с папой и есть мандарины, орехи и конфеты, которые дедушка к Новому году присылал из Одессы? Как жить?! Как дальше жить?!

У Машки болело внутри, в горле и ниже, она прикладывала руку к правой стороне груди и жаловалась маме, что это болит сердце.

Как же я ее понимаю, мою Машу, и чувствую ее боль. Сейчас, пережив немало всяких обид и разочарований, оскорблений и обманов, я знаю, что там, в районе груди, болит душа. Гудит неслышно для других, и нестерпимый этот гул вызывает боль во всем теле.

Мирочка, добрая подружка, потрусила за своей Марусей, забегая вперед и заглядывая ей в заплаканную физиономию, приговаривая:

– Ну что ты плачешь, знаешь, как там было страшно, ты бы там очень испугалась.

– Да-а?! – склочно выла Машка. – Ты же не испугалась?! Раюня же не испугалась? Чего бы это было мне бояться, когда все вместе?!

– Все равно страшно. Вроде все вместе, а каждый боится поодиночке. Между прочим, Раюня вообще шла с закрытыми глазами, я держала ее за руку.

– А ты? – шморгнула Маша носом. – Ты тоже боялась?

– А я… – Мирочка, умная, рассудительная Мирочка, помолчала и тихо добавила: – Я должна была себе доказать.

Мирочка тогда наотрез отказалась показать Машке, где находится вход. Намекнула только, что недалеко, что вниз ведет лестница с перекладинами как будто в обычный подвал, а потом в стене оказалась и открылась тяжелая разбухшая дверь на ржавых петлях. И, перед тем как в нее войти, каждому из участников испытания дали плоский огарок парафиновой свечи, нести его надо было на сложенных вместе, как для крестного знамения староверов, указательном и среднем пальцах, чтобы не обжечь руки, и огарок мог погаснуть в любой момент. С этим вот огарком в пальцах одной руки и Раюниной мокрой от страха лапкой – в другой Мирочка шла по специально нарисованному на клочке бумаги маршруту. (Машка скулила, всхлипывала, но внимательно прислушивалась к Миркиному рассказу. «Карта! Специально нарисованная карта! А меня, Машу, не взяли!») Они шли прямо, потом вправо, потом влево, потом опять вправо пригнувшись, а ход становился все уже и ниже («Не взяли!!!»), и только потом, протиснувшись боком, почти ползком они попали в большое сводчатое помещение с грубо сбитым деревянным столом по центру, на нем стояла керосиновая лампа и несколько высоких парафиновых свечей в плошке. За столом сидел забравшийся туда заранее Вовця Марущак и ставил в специальном списке птички, мол, дошла и не пикнула, испытание прошла. И на вопросы, был ли это тупик, а если не был, куда вел ход дальше, Мирочка пожала плечами. Тогда ей было не до вопросов. Мирочка доказывала себе, отвечала за Раюню и вообще – было довольно страшно. («Ну вот, – думала Маша и опять всхлипывала, – она так и не узнала, идет ли куда-то дальше этот подземный ход. Если бы меня взяли, я бы узнала!») И на вопросы, для какого такого тайного общества, для каких таких героических дел проходили эти испытания не взявшие Машку с собой дворовые друзья, Мирочка так и не смогла дать вразумительного ответа, потому что компания больше туда не собиралась и ничего такого тайного совершать не предполагала. По-видимому, фантазии Вовци Марущака на большее, чем само испытание, не хватило. Но много лет Маша помнила, что ее не взяли и что она «должна доказать».

Именно Миркина фраза «Доказать себе» успокоила Машу, она вытерла слезы и сопли, она мысленно тоже дала себе слово «до-ка-зать». Что? Как «что»? То же самое, что и Мирочка. И что-то еще, что сформулировать тогда для себя не смогла. Тайна подземного хода была страшно притягательна. У Машки было предчувствие, что это подземелье еще сыграет в ее жизни важную роль. Какую, она тогда не знала, но интуиция, ее верный напарник и друг, никогда не подводила, не разочаровывала и не обманывала.

Ах, есть такое загадочное слово «серендипити». И тот, кто понимает, что это такое – умение видеть и читать знаки, предвидеть, предугадывать события, – живет гораздо интересней, чем те, кто просто плывет по течению, равнодушно оглядывая зеленые или скалистые берега.

Собиралась «доказывать себе» Маша очень долго. Много лет. И обижалась тогда долго. Тем более что дала слово молчать и не подавать виду. Поэтому ей приходилось быть приветливой со всеми своими бывшими верными друзьями со двора, звать их на дни рождения и на «украшать елку», выносить бадминтонные ракетки и папин роскошный баскетбольный мяч, давать покататься свой велик и даже свои двуполозные коньки, на которые встал и покатил, не надо даже держать равновесие – они сами держат.

Терпения Маше было не занимать. Наконец окольными путями она выяснила, что организовал все именно Вовця Марущак, самый старший из их дворовой компании, что именно у него оказались большие ржавые ключи от входа в подземелье. И опять же, приложив максимум дипломатических способностей, а также с помощью подкупа (баскетбольный мяч, шоколадка «Аленка», спортивная скакалка) Маша выяснила, что подземный ход начинается под архивом. То есть практически рядом с домом. Опять же поняла Маша, вход был где-то снаружи, иначе в него не смогло бы пройти так много ее друзей (бывших друзей, «меня, Машу, не взяли!»).

Потом другие подружки, включая и Мирочкину сестру Раюню, делали попытки рассказать Машке про испытание подземельем, но она каждый раз пресекала их поползновения. Во-первых, чтобы эти дуры не нарушили клятву. Во-вторых, чтобы это как-то не повлияло на ее собственное обещание про музыкальный слух и подарки от всех-всех, особенно если щенок, а в-третьих, ей уже было интересно расследовать все самой и найти люк.

И она нашла.

Спустя два года, зачеркивая в своем тайном списке подозреваемых мест уже проверенные и обследованные, учась дедуктивному методу по рассказам Конан Дойла, она нашла вход в подземелье: квадратный люк, плоская крышка, обитая жестью, якобы вход в подвал, крепко закрытый на два больших амбарных замка, а на самом-то деле – вход в таинственное. И все сложилось: Вовця Марущак был сыном директора городского архива и ключи просто мог стянуть, а потом положить на место. Ведь у директора обязательно должны быть ключи от подземелья, которое проходит под его архивом. И не было дня, чтобы, проходя мимо – а она теперь каждый раз специально шла мимо архива в школу или к учителю музыки, – она не думала: «Меня не взяли! Ну что ж. А я докажу!»

Из блокнота

Однажды я сильно заболела гриппом, да каким-то нездешним и таким опасным, что всех домашних отселили от меня подальше и каждые три часа неотложка возила ко мне врача и медбрата, одетых чуть ли не в скафандры со всеми предосторожностями, как в кино про пандемии. Врач приезжал, фальшиво-радостным, глухим через маску голосом убеждал, что температура за сорок – это значит, что организм у меня молодец, что он борется, а то, что она не падает, температура, так это ж правильно. Но поскольку я тогда не знала, что реанимация полна больных этим же гриппом и некоторые уже и не выкарабкались, а перебрались из больничной палаты на зеленые луга другого мира, поскольку я не знала, что невозможно от него спастись, поскольку я этого не знала, я жила в эти дни как-то отдельно от моего гриппующего тела, я просто инстинктивно направила эту горячку в нужном направлении, и однажды ночью она приснилась мне, Аргидава. Она пришла ко мне сама и раскрыла объятия.

Пожалела.

Я шла вниз по выложенным из больших плоских камней ступеням, спускалась к реке с большим и тяжелым кувшином на плече, придерживая его одной рукой, а другой я чуть приподняла юбку длинную холщовую домотканую, с жестким шероховатым льняным передником, чтобы не наступить на подол и не споткнуться. Я шла, старательно глядя себе под ноги, а впереди меня с таким же кувшином шагала девушка, тоненькая, гибкая, с узкой крепкой спиной, длинными, чуть вьющимися волосами, выбившимися из-под тесной кожаной ленты вокруг лба, в платье грубом коричневом. Она ступала легко, босая, почти бежала, приплясывая и напевая что-то, постукивая ладошкой ритмично по кувшину, как будто это бубен. Я предупредить ее хотела, что там дальше, за поворотом, крутой спуск, что надо быть осторожной, я хотела окликнуть ее, но из горла, как бывает во сне, не вырывался ни один звук, я не могла выговорить ни слова, только беззвучно хрипела и задыхалась. Я опустила подол юбки, протянула руку вперед, чтобы дотронуться до плеча девушки, но не смогла дотянуться, потому что она бежала все быстрей и все дальше отдалялась от меня и я уже не успевала и задыхалась от бега. Вот-вот она должна была споткнуться о криво положенный камень на повороте. И тогда я изо всех сил швырнула оземь кувшин. Он разбился с глухим стуком. Девушка испуганно обернулась, переводя удивленный взгляд с меня на черепки разбитого кувшина. Эта девушка, эта девочка… Родинка маленькая круглая на правой руке, на тыльной стороне ладони. Бледное лицо. И красное пятно на переносице. Она смущенно улыбнулась, склонив голову к плечу, мол, с кем не бывает и, сказала:

– Девочка будет ждать на Турецком мосту.

«Какая девочка?» – подумала я во сне.

– Дочь кузнеца, – был ответ, – Гобнэта.

Проснулась я с криком и вся в испарине на влажных простынях, с мокрым от пота лицом, и оказалось, что температура наконец упала, дышать стало легче, врачи мои праздновали победу и хвалили меня. Долго я приходила в себя после этого тяжкого гриппа, температура больше не мучила меня, снов я больше не видела, но когда я спустя несколько дней, пошатываясь от слабости, наконец добралась до ванной и взглянула на себя в зеркало, обнаружилось, что на переносице и на крыле носа у меня появилось красное пятно. Оно есть и сейчас. Оно то краснеет, то становится почти незаметным, но вывести его невозможно, а врачи разводят руками.

Мне кажется, именно тогда в отношениях с Аргидавой что-то произошло и сдвинулось. Я вдруг получила от нее пугающий ошеломительный дар: с тех пор как на моей переносице появился шрам, время от времени, когда менялась погода, когда я нервничала, когда вдруг заболевала, когда волновалась или огорчалась, я стала видеть картины прошлого или будущего, связанного с Аргидавой. То ли это были дремотные сны, то ли подлинные видения, но они были яркие, отчетливые, как на экране. Полные голосов, шумов, запахов, жизни.

Этот дар я не хотела передавать Маше, но с тяжелой душою вдруг обнаружила, что с моей героиней случается то же самое – причем с ней, как оказалось, пусть и неявно, неотчетливо, но такое случалось еще раньше – чуть ли не с самого детства.

Глава четвертая

Игнат

Прошло время. Соседи Марущаки уехали. Маша поступила на исторический факультет университета и не без удовольствия училась там уже несколько лет. Сдала сессию. И как раз решала, что делать ей на каникулах, нестись ли куда-то с компанией за свежим ветром, новыми впечатлениями и знакомствами или побыть дома с Леночкой и Олежиком – мамой и папой, отличными ребятами. Однажды утром в дверь постучали. И как назло (Машка теперь не простит себе никогда), она была лохматая, раздраженная, с пылесосом, в старых шортах и – ужас! – с ненакрашенными ресницами. Она подумала, что это Олежик вернулся, как всегда что-то забыл, распахнула дверь, насупившись, мол, я тут тружусь, а некоторые… А у входа стоял такой молодой человек! Такой юноша! Стоял, привалившись боком к стене, руки в карманах джинсов, склоненная к плечу голова – отличной, безупречной формы голова, – умные и веселые глаза и превосходная, живая, радостная улыбка. Просто удивление сплошное, а не мальчик почему-то пришел к ним в дом. Что ли, ошибся дверью? Что ему надо?

– Ну? – поздоровалась Маша.

– Э… мм… Вы… – стушевался юноша.

Тут же в прихожую выскочила Машкина многолапая, многоликая, всегда радостная подруженция Луша, красотка хаски, серебристая хулиганка с голубыми глазами в черной оправе. Выскочила и давай отплясывать вокруг Маши свой обычный танец с мельканием мощных лап, пушистых хвостов, раскрытой в улыбке пасти, ах, юла, любовь всеобщая Луша. Принялась топтаться и поскуливать, мол, выпусти меня, пропусти, я хочу туда, на свободу, посмотреть, испугать кого-нибудь, погонять котов, придушить парочку цыплят и притащиться уставшей домой, полной впечатлений. О, а это кто такой тут стоит, пахнет улицей, летом, солнцем, еще… еще… хорошим пахнет, друг, друг, это друг!

– Зайди, – велела Маша парню, – а то собака выскочит и сбежит. Мы уже выплачивали соседям за каких-то редких кур, которых она придушила.

– Насмерть?

– Практически! Она же охотник. Придушила и выложила тушки ровненько, аккуратно рядком у порога. А потом уселась хвастливо рядом, чтобы ее похвалили. Чуть не убили дуру такую. Бежала домой, поджав хвост.

– Да? А, собака? Было такое? Что тут о тебе говорят? Разве это о тебе, собака? – Парень разулыбался, наклонившись к Луше.

Луна Квин Амор, в просторечии Луша, села, уставилась ясными, почти белыми на фоне черной каймы глазами на парня, поводила ушами, повертела башкой с боку на бок и выдала свой цирковой номер, то есть абсолютно по-человечески произнесла:

– Айлавюмаааха.

– Что? – удивился юноша. – Что он сказал?

– Это она. Девочка. Луша. Папа подарил ее мне и научил говорить: «I love you, Masha».

– Ааа, класс! Благодарствую, Луша, теперь я знаю, как зовут твою хозяйку! – Юноша опять широко улыбнулся и стал еще милей.

Услышав свое имя, Лушка вежливо и где-то даже смущенно, стеснительно отвернув морду, подала громадную мощную лапу. Вот же собака! Умеет она произвести впечатление. Парень не оробел, взял лапу, пожал, куртуазно поклонившись:

– А я – Игнат.

– Айлавю, – коротко ответила Луша.

Парень по имени Игнат присел и обнял Лушку за шею. Та ярким своим языком лизнула гостя в щеку и положила ему голову на плечо.

– Ты вообще к кому пришел? – поджала губы Маша.

Эти двое уже тепло обнимались, трепали друг друга по загривкам, ворковали у Машкиных ног на полу и, кажется, обо всем забыли.

– А, да. Мы тут… Мы ваши новые соседи. – Юноша головой кивнул куда-то за окно и глянул за Лушкиной гривой на часы. – Пойдем к нам, Маха, а?

– Чего это? – Маша как-то совсем растерялась от такого его простого домашнего дружелюбного тона, как будто они знакомы сто лет.

– Да ты понимаешь, мы сюда переехали. А у меня дома сестрица Ася, сидит одна на каникулах, скучает по своим подружкам-дурочкам. Ревет, что здесь у нее никого нет, что она теперь будет одинокая навсегда.

– Маленькая, что ли? Ты меня в няньки зовешь?

– Ну как маленькая, пятнадцать лет будет. Самое время реветь и тосковать. А, да. Я – Игнат, – еще раз уточнил Игнат, почему-то глядя Лушке в лицо. Та, предательница, поклонилась, вытянув передние лапы. – Я тебя не в няньки зову.

– А зачем?

– Ну как… Дружить… А?

– Ладно. Я – Мария, – надевая сандалии, набычившись от смущения, ответила Маша.

– Я знаю. Мне Луша сказала.

Луша опять изогнулась в поклоне, улеглась и закрыла лапами глаза, мол, смущаюсь я.

– Пошли уже. Жди, Луша, подлиза такая! Я скоро. Охраняй!

Луша опять открыла свою немаленькую волчью пасть, произнесла «мяу!» и с тяжелым вздохом улеглась, свернув лапы под грудью, как бабушка на лавочке. Очередной Лушкин цирковой номер.

– Как-то странно она лежит. Как-то не по-собачьи… – оглядываясь уже в двери, заметил Игнат.

– Лушка, видишь ли, уверена, что она кот. Ее, маленькую, наша старая кошка воспитывала, Брюль ее звали. Хороший она была человек. Вылизывала Лушку всю. Ночью приходила к щенку спать, чтобы та не скулила от одиночества. Ты бы видел картину, когда Луша выросла. Брюль каждое утро подходила, ну прямо как человек, смотрела обреченно на это огромное поле деятельности и начинала вылизывать. И такая строгая мамаша была, могла и по морде лапой врезать, если Лушка мыться не хотела. И никогда первая не ела. Ждала, когда Луша поест из своей миски, куснет из ее, хотя мы не позволяли, и уже потом, когда ее ребенок был сыт, принималась за еду. Вот собака и ведет себя как не очень хорошо воспитанный, балованный, любимый, великовозрастный котенок. Ты еще не все видел. Она ведь фыркает, обижается, подворовывает, сбрасывает с поверхностей всякие мелочи, гоняет их лапой по дому, в окно смотрит часами, на колени лезет, такая корова, в клубок сворачивается, вылизывает себя и тех, кто ей нравится…

– Ну, я заметил. Мне лестно. – Игнат как раз вытирал платком свой висок и щеку, которые Луша щедро облобызала на прощанье. – А она много слов говорит?

– Ну, на английском только про любовь.

– А на других языках?

– На других языках – «Мяу». И, когда есть хочет или гулять, говорит «Маааха». То есть я.

– Ох! Чудеса оказались рядом! – воскликнул радостно Игнат. – Пошли быстрей, Маша. Ты – просто клад. Аська обрадуется, а то мне в универ ехать. У меня лекция.

– Лекция? Ты учишься? Нет? – Машка остановилась. – Я не видела тебя… вас в университете. Преподаешь… те?

– Ага. Преподаешьте. – Игнат рассмеялся. – Да пару часов у меня. Аспирант… мы. Конечно, ты не видела. Носишься, задрав нос, со свитой поклонников и друзей, где тебе меня заметить. А я вот тебя видел. И не раз. Пошли быстрей.

Игнат хмыкнул, не скрывая удовольствия, что Машка заходится от смеха, задирая коленки, как лошадка в галопе.

– Вот тут, – показала Машка дом, – жила моя лучшая подруга Мирочка. Она сейчас в Израиле учится. И собирается идти в армию служить. Очень этим гордится. А это старое дерево слива-венгерка – наш с Мирочкой штаб.

– Ааа, штабик! Мальчики в детстве так называли секретные свои места.

– Подумаешь, штабик. Да мы с Миркой государственные… нет, всепланетные проблемы решали вон там, на той ветке. Сидели… как два воробья…

По дороге они ободрали ничейную, а значит, общую черешню.

– А что ты преподаешь? – сплевывала Маша косточки в кулак и с удовольствием заметила, что Игнат тоже не расплевывается по сторонам, а собирает косточки в ладошку.

– Историю Древнего мира и археологию.

– Ну дааа?! Ух ты! Правда? Честно-честно? А сюда чего переехал?

– Да как-то… Отцу климат не подходил в городе. Он астматик. А тут у вас, в сельской местности… верней, теперь у нас, хорошо. Папка в архиве работает. Уже неделю. Директором.

– В архиве? – Маша остановилась, практически на одной ноге замерла, держа перед собой кулак с черешневыми косточками. – Нет, правда в архиве?!

– Ну правда, конечно. Зачем же мне придумывать. А что в этом такого, Маша? Ты чего остановилась как журавль? Пошли. Слууушай, а что это у тебя с лицом?

– А что? – Ой! Маша вспомнила, что вышла лохматая, ресницы… да нет, как ей кажется, у нее никаких ресниц, так, одно название, как щетка облезшая. После уборки даже не умылась, так и выскочила, как дура какая-то, в чем была на первый зов к первому же незнакомцу, забыв, чему учили родители и школа. Мама ее Леночка как-то привезла из Голландии карандаш. Из тех, что в школе раздают детям. На карандаше было написано: «Say no to stranger» («Не разговаривай с незнакомцем»), а кто ж маму слушает в девятнадцать лет. – У меня на лице? Где? – Маша тыльной стороной ладони принялась вытирать щеку.

– Нет, на носу у тебя, тут. – Игнат потыкал указательным пальцем себе в нос. – На переносице. Что это? В клубе подралась, что ли? По деревьям лазила? Котопес Луша царапнула?

– Ну ты скажешь тоже! – Она опять облегченно покатилась от смеха, Игнат с удовольствием загоготал тоже. – Книга упала. С полки. Представляешь? Прямо на переносицу. Ребром. Тяжелая. Альбом с репродукциями. «Малые голландцы».

– О! Хорошо, что малые, а не большие.

Оба опять с готовностью заржали.

– Боже мой, как я люблю смеяться! От этого у меня частенько неприятности. Если вдруг смешно становится на паре или, как папа часто предупреждает, «не смей смеяться в приту… присту… при-сут-ствен-ных (ох!) местах», – вытирая слезы, призналась Маша.

– Вот и я такой же смешливый! – в ответ признался Игнат и заразительно улыбнулся.

Игнат ржал беспардонно, радостно, оглушительно, закинув голову к небу, на виду всей маленькой улицы, очень симпатичный, если не сказать даже красивый. Машка с удивлением – надо же, едва познакомились – реготала в ответ. Оба были страшно довольны друг другом. На них с удовольствием оглядывались редкие прохожие.

– Да ладно тебе! А хочешь правду? Это было еще зимой. Я болела гриппом, такие сны были страшные, боялась спать по ночам, ну… хотела одну книгу из шкафа достать, но слабая была и уронила. Грохот стоял! Нос был синий вообще. Стеснялась потом из дому выйти.

Отсмеявшись после реплики о «больших голландцах», Маша, почему-то сразу сообразив, что Игнат в курсе, что за голландцы, что за альбом, оценила, что и он не утруждает себя объяснениями, уверенный, что Маша поймет его шутку.

– Так вы, матушка, может быть, и книги читаете? – с подвывом, театрально воздев руку, басом произнес Игнат.

– Читаю-читаю, батюшка, а как жи! – кисленько пропищала Маша мерзким голоском и присела в книксене.

– А стихи? – серьезно заглянул он в глаза. – Любишь?

– Любишь, – согласилась Маша. И смутилась чего-то. И опустила голову. И принялась себя мысленно ругать. Коза такая. Покраснела. Вот же дура. И лохматая, в старых шортах, ресницы не накрасила. Коза, как есть коза.

Так, увлеченно перебирая названия книг и дивясь совпадениям, узнавая, что оба любят кофе с пенкой, что не любят срезанные цветы, что мелкий дождь, когда ты беспечный турист или гость в чужом городе или чужой стране, – это прекрасно и очень важно для души, они, пару мгновений тому назад совершенно незнакомые друг другу люди, а сейчас, кажется, уже друзья, широко шагая, забегая друг перед другом, высоко небрежно размахивая руками, пришли к новым соседям Добровольским во двор. Сестра Игната Ася вышла на порог, смешная, тоже очень красивая, смуглая, тонкая, гибкая нежная девочка в большой на нее то ли отцовской, то ли Игнатовой клетчатой рубашке, очень ладно и даже элегантно на ней сидевшей, улыбнулась, как и брат, открыто, во весь рот, и, когда Маша поздоровалась и сказала «я – Маша», опять вспомнив, что оделась как чучело (коза, как есть коза), она, вместо того чтобы церемонно протянуть и пожать руку, поступила совершенно правильно, спонтанно, искренно и смешно – она подалась к Машиному плечу, потерлась о него, как котенок, и сказала:

– Мяу.

Все трое, и гостья, и Ася, и ее симпатичный брат Игнат – ну определенно милый братец-Игнатец, ох-ох! – весело рассмеялись, просто день смеха какой-то.

Контакт с Асей был установлен мгновенно. Во-первых, она была похожа на Игната, одно лицо, только девочка. И на ней это лицо смотрелось еще лучше.

Маша тогда вот что заметила и по сей день замечает, что Игнат и Ася, безусловно прямые, честные, открытые люди, никогда не совершали и не совершают двусмысленных лицемерных поступков, не говорят лишних, глупых слов и терпеть не могут общепринятые дурацкие ритуалы. Словом, они оба оказались совершенно Машиными людьми.

– Какая же ты Маша? Ты не Маша совсем. Ты… – Ася высоко-высоко подняла и так высокие брови и тут же получила от брата: «Не морщи лоб!» – Ты – Маруся, типичная Маруся. Сейчас-сейчас. Сейчас поймешь. Пошли.

– Мне тоже родители напоминают: «Не морщи лоб!» А как его не морщить?

– И я говорю. Откуда я знаю, морщу я лоб или нет…

– «Когда увидите первые морщины в двадцать пять лет, тогда поймете» – так говорит моя мама.

Ася, небрежно шлепая босыми ножками, побежала в дом.

Маша с Игнатом прошли следом. Вошли в прохладный, душистый, добротно пахнущий деревом и свежим ремонтом дом. На двери Асиной комнаты висела табличка: «Бейкер-стрит, 221В».

– К Аське не заходи! – предупредил Игнат, – у нее всегда свинарник.

– Ну вот еще! – откуда-то из глубины своей комнаты глухо проворчала Ася. – У меня художественный беспорядок! Перформанс.

– Ну, – пожал плечами Игнат. – я вижу свинарник, ты видишь перформанс.

– Да. Я художник. Я так вижу! – Ася надулась на брата Игната. – Интересно, а что увидит Маруся? Заходи. – Девочка, распахнув двери, широко повела рукой, приглашая Машу в свою комнату.

На Машин неискушенный взгляд, пятнадцатилетняя Ася оказалась хорошим художником. Стены были увешаны ее рисунками, набросками, акварелями. Правда, висело все это без рамок, неоформленное, прикнопленное, приколотое булавочками, прицепленное скотчем кое-как, налезало одно на другое, но в этом всем была какая-то изумительная прелесть, обаяние, ирония. Какой-то беспорядочный порядок, с которым легко было согласиться и смириться. Так же как с Асиной гигантской болтающейся клетчатой смешной рубашкой. Среди рисунков на стенах было немало портретов: и карандашные наброски с изображением брата, уморительные шаржи и один дивный набросок, где Игнат пялился с картинки прямо на тебя, удивленный, радостный и одновременно смущенный, как ребенок. Вроде как: «Ой, ты кто, девочка, а?»

Маше показалось, что она очень долго стояла как осел, нет, как баран, неприлично уставившись на этот портрет, и еле заставила себя отвести взгляд.

– А как ты находишь здесь то, что тебе нужно? – спросила она осторожно, разглядывая кучи вещей, явно торопливо сваленных на диван, на стол и в угол, скорей всего еще не разложенных после переезда. Спросила, чтобы не молчать. И чтобы опять не уставиться на Игнатов портрет.

– А очень просто. Я включаю в себе Шерлока Холмса. – Ася с ногами забралась в кресло и уже набрасывала что-то в блокнот, проворно шурша карандашом, по-птичьи вертя головой, мелко поглядывая. Маша, как перед фотографированием, пригладила волосы и опять пожалела: «Вот дура! Ну кто мешал задержаться, умыться и ресницы подкрасить!» – А Шерлок Холмс думает, кх-кх! – продолжала Ася. – If I were Asya Dobrovolsky, where I could put the thing I was looking for? А вот если бы я был Асей Добровольской, куда бы я мог положить эту вещь, которую я ищу? И сразу находит. То есть я нахожу. – Ася рывком выдрала лист из блокнота, откуда-то выудила цветную яркую кнопку, вспрыгнула на стул и поместила Машин портрет на стенку рядом с тем самым портретом Игната.

Ох, Маша даже зажмурилась, смутилась, смешалась, стушевалась и что там еще говорят в таких случаях. А Игнат вдруг кашлянул, сурово зыркнул на Асю, сразу засобирался, быстро попрощался и ушел. Нормально, вообще? Маше даже показалось, что уж слишком он заторопился и попрощался сухо. Только что гоготали, как сытые гуси под чьим-то забором, а сейчас выпрямил спину, такой важный, преподаватель, аспирант, можно сказать, прямо аспирантище.

«Ну вот… – подумала она тогда про себя и скисла, – еще этого мне не хватало!» А чего именно, она себе боялась признаться. Но как будто всю накопленную за эти полчаса или сколько-то там, согретую солнцем короткой прогулки радость со вкусом ворованной черешни, все совпадения и попадания – все это как будто унесли в Игнатовом дурацком портфельчике, как будто ее, этой радости, и не было, а все вдруг придумалось, показалось. «Ну и потом, чего я хочу? – думала она. – Лохматая, ненакрашенная, в старых шортах, какая-то одна из тысячи студенток университета».

И хотя Маша серьезно приуныла, не признаваясь себе в этом, стараясь не показывать это свое уныние забавной, очаровательной Игнатовой сестричке, в тот же день она познакомила ее со своими друзьями, с соседями и заочно – с Мирочкой и ее сестрой Раюней, будущими врачами, которые уехали с родителями в Израиль. Показала квартиру, где они жили, стол под виноградом, где все вместе сидели – играли, читали, ели. Познакомила и со своей сливой-венгеркой. Они с Асей даже забрались туда и немного посидели среди ветвей. Правда, говорить Маше хотелось тогда только о том, о чем ни с кем говорить было нельзя. А уж тем более с Асей.

– Втрескалась я, короче. Накрепко втрескалась, – констатировала Машка. – Влюбилась. Коза.

Видение

…а закончилась его великая и страшная жизнь за мгновение до восхода солнца.

На рассвете, когда женщины отправились за водой к роднику, Равке вошла в опочивальню, увидела его, лежащего недвижно, всего в крови, и поняла сразу, что он не дышит. А ведь верилось, что бессмертный, всесильный, бесстрашный, всевластный покоритель мира. Поняла сразу, что поздно его вернуть, оживить: ни водою живой, ни кровью людской, ни соком горьким полынным, ни речами утешительными ласковыми, ни заговорами, ни бормотаньем колдовским не поднять, ничем уже не помочь. Она, кормилица его старая, слывшая ведьмой степной и пустынной, как ковыль мотавшаяся по миру за божеством своим, бездомная, грязная, в рванье с перьями и вретища из шкур зловонных непристойно облаченная – что ела она, что пила, никто не знает, чем жива была, – коротавшая ночи у порога его, кормилица его Равке. Она хрипло взревела, завизжала, застонала, выдирая спутанные седые косы, никогда не видавшие гребня, сто лет назад мелко и туго заплетенные, свитые, скрученные как змеи по всей сухой маленькой голове, царапая морщинистое, будто глиной покрытое лицо, запрокинув голову, качаясь, мыча, переступая с одной ноги на другую, вытанцовывая нелепый, страшный, дикий, безумный последний танец, причитая и воя:

– Аыыыыыы! Аыыыы! Смолкни все! Цааарь убит! Убит! Дитяааа! Божество наше! Жизнь моя! Умер! Что же ты натворил, мой мальчик?!

С яростным шумом, захлопав в панике крыльями, взлетели сотни воронов, каркая гортанно, оглушительно. Равке вдруг застыла, перед собой глядя, не вытирая мокрого от слез лица и не видя ничего стеклянными глазами, вытянула вперед медленно руку, унизанную жуткими гремучими браслетами из кожи змеиной, из чьих-то костей и зубов, направила свой скрюченный когтистый палец на молодую жену вождя Ют, несколько раз ткнула им в лицо девушке, что покорно сидела у ложа супруга, светилась в тусклой утренней мгле ясным белым лицом и отливавшими утренней луной серебристыми волосами, сидела, кротко обняв колени, и ждала своей участи. Охрана тут же по немому повеленью подхватила и увела Ют в женский шатер, слепо подчинившись ведьме Равке, не разбираясь, увела на расправу к другим женам царя. Жрецы, сопровождавшие Ют, перешедшие в селение вместе с госпожой своей из-за тихой чистой молодой реки Борейон, что родилась и побежала, весело сверкая и перекатываясь рукавом от Истра, жрецы, безмятежные добрые мудрые люди, носившие на плечах белые нездешние мягкие шкуры, жрецы, вырастившие девочку и воспитавшие настоящую принцессу германскую, обучившие ее как женским, так и мужским языкам многих племен и народов, жрецы, преданные, проверенные не раз, авгуры, умевшие предсказывать будущее, наблюдая полеты и поведение птиц, звездочеты, по светилам способные читать грядущее, знахари, готовые врачевать недужных, кто бы они ни были, – они, жрецы, не сумели и не успели спасти свою госпожу, так как одного, чего не умели, – сражаться и убивать. В знак скорби по своей принцессе Ют жрецы порезали себе лица. Мужчины – щеки. Женщины – переносицу. Над селением, как черные низкие грозовые тучи, нависли крики, рыдания и густой животный нечеловеческий вой. Никто не ждал, что в счастливую свою брачную пору с бесценной желанной юной женой он погибнет внезапно. В одночасье.

Нет царя, значит, и царства не стало. Он был – царство. Царство – был он. Погиб вождь, распалась империя. Как и чем было жить теперь его народу? Царь всегда решал за них. Он думал за них. Он кормил их. Он давал им войну, чтобы у народов его было золото, вдоволь еды, женщины и кони. Он учил их ненавидеть и быть счастливыми от своей ненависти. Они не умели больше ничего, они не смотрели по сторонам, а только вперед. Впереди всегда был он, вождь, царь. И вот его не стало. Никто не учил их, как горевать и жалеть. От этого сила навалившейся скорби была так велика, тяжела, неведома ранее, что люди, сраженные известием о гибели вождя, падали замертво.

Те из охраны, кто по приказу советников царя, ведомые указующим когтем ведьмы Равке, утром пришли за юной покорной молчаливой женой его Ют, чтобы отдать ее на растерзание в женский шатер, те, что вели ее, робея, держа ее белые невиданные шелковые руки и плечи, были после убиты. И вслед за растерзанной Ют были убиты все жены вождя. Были убиты и те, кто убивал палачей его юной жены. Все, кто готовил с сердечной тоской в груди погребение вождя, были убиты. Все, кто увидел вождя в утро его смерти, убитого так непристойно, на ложе супружеском, а не в бою или в схватке со зверем, были убиты. Те двое мальчиков-рабов из германского племени, которые расчесывали, заплетали гриву и чистили строптивого царского коня, плакавшего человеческими слезами, и подвели его к хозяину, павшему в последней битве с вечностью, тоже были зарезаны. И жеребец его, тонконогий восхитительный молодой резвый красавец, так сильно отличавшийся от боевых приземистых коней, как бывшая принцесса, рабыня Ют, от других усталых, выработанных, измученных, смуглокожих, черноволосых рабынь, – конь его тоже был заколот. Все, кто видел кровавое погребение вождя, были убиты. Их предсмертные слезы, их невинная кровь осталась на золоте, на драгоценностях, на мече легендарном, на луках, стрелах и обыденных предметах, необходимых в посмертном путешествии души царя и жизни в ином мире, предметах и оружии, что бережно уложили они ему, покойному.

Равке перерыла все, осмотрела каждую вещь, что положили вождю с собою в путь далекий, рыскала, принюхиваясь, шумно и часто втягивая носом, крутя головой, как крыса, шарила чуткими своими пальцами в складках одежд. Что она искала? Находила ненужное, стряхивала с рук куда попало. Что разыскивала? Никому не было ведомо. Голосила страшно, задыхалась, но искать не переставала. Двигалась все медленнее, все трудней, затем, почуяв что-то непреодолимое, роковое, схватилась за горло, доплелась обреченно до места, где прощались с ее единственной драгоценной любовью, с дитятком ее, с Младшим, потянулась другой рукой к нему из зловонной орущей толпы, не дотянувшись, прошла еще на негнущихся неверных ногах, закричала: «Камеееень, Мальчик! Пропал кааамень, Мальчик!» – вдруг легко вздохнула, тихо и нежно рассмеялась своим удивительным детским смехом, как будто никому не принадлежащим, занесенным случайно южным ветром, молвила удивленно и кротко: «Как же не нашла? Как же не поспела?» – да и рухнула замертво, тут же почернев лицом еще больше, уставившись пустыми глазами в равнодушные к ней, незнакомые с ней, недоуменные серые небеса.

Эпоха свирепого, безумного вождя окончилась. За его преступления расплатился его народ. Своей жизнью расплатился, проклятый миром, хозяином которого он хотел себя считать, народ, доверчиво шедший за царем своим в ад, народ по сути своей невинный, но дикий и невежественный, не умевший более ничего, кроме как слепо верить вождю, идти за ним, грабить, убивать и гибнуть.

Оставшимися в живых овладело сначала отчаяние, страх, а потом апатия и оцепенение. И силы покинули бывших воинов безумного, свирепого царя. И вскоре они исчезли, будто и не было. Одни подожгли селение и приняли яд. Другие, трусливые, не пришедшие на погребение, забрали своих детей и скот, бежали сообща, бежали исступленной крикливой стаей, теряя по дороге имущество, людей, но потом успокоились да и расползлись по разным землям, унося легенду о мече бога Ареса. О мече всевластия, способном защитить владельца от чего угодно, от кого угодно, кроме как от коварства любимой женщины. Легенду о мече, что вроде бы погребли вместе с владельцем его, о мече, который – по их рассказам – и искала повсюду умирающая ведьма Равке, явно потерявшая, вместе с гибелью Младшего, свои силы. И мало кто расслышал и разобрал, что кричала Равке, прощаясь с вождем в последние свои мгновения. И мало кто знал, что вовсе не меч искала древняя степная шептунья. И мало кто знал про камень, а кто знал, постарался забыть, тайну эту в себе запечатав на веки веков. Мало кто. Осталось неподалеку от пожара и тайного глубокого захоронения вождя только несколько спасшихся в суматохе жрецов несчастной принцессы Ют, давших клятву хранить в веках и передавать из поколения в поколение секрет происхождения и причину шрамов на их лицах. Спустя годы на месте сгоревшего города было построено новое селение, затем, еще через несколько десятков лет, потомки жрецов изгнали наемников и стали учиться воевать сами, и возвели вокруг селения деревянную крепость. Когда правнуки жрецов Ют устали восстанавливать деревянные укрепления из-за частых набегов и пожаров, решено было строить каменную крепость. По какому-то негласному соглашению название селения и крепости не меняли. Даже на первых картах, сохранившихся в музеях и архивах, она была обозначена как Аргидава.

Глава пятая

Ася

Маша с друзьями – Смитом, Настей, Иваном, Женей – позвали девочку Асю с собой на речку, и там родилась игра «Где ребенок», потому что все ребята уже были студентами, оканчивали университеты, а девочка Ася еще училась в школе. И время от времени ребята дразнили Асю репликами: «Накормите ребенка», «Ребенок, уйди в тень», «Ребенок, выйди из воды», «Ребенок, не морщи лоб». Собака Луша всем заглядывала в лица, кланялась, мяукала и признавалась в любви. Ася хохотала, морщила лоб и рисовала, рисовала всех новых знакомых, и Лушку, и реку, и камыш, и старый паром, и дедушку-паромщика Матвеича. Паромщика Матвеича все знали с детства, весь небольшой старинный городок его знал. Кажется, что он, дед Матвеич, легендарный, даже таинственный, был здесь всегда, вечность. Все, кто шел на прогулку, на пляж, на пикник, таскали Матвеичу из дому пирожки, котлеты и яблоки, потому что он служил на пароме с восьми утра до восьми вечера. И никаких денег за перевоз не брал. Просто город платил ему зарплату. А Матвеич принимал уважительные подношения, как он говорил и радовался, «гостинчики». И самогоночкой не брезговал. Но не злоупотреблял. Перевозил на другой берег людей, идущих с рынка, пляжников, рыбаков и туристов, идущих в леса, в горы, на озера и в села за рекой. Потому что мостов здесь не было из-за частых наводнений, а если и были, то подвесные, которые вода тоже не щадила.

Вручив дедушке Матвеичу его портрет, Ася мгновенно завоевала стариковское сердце, он, растроганный, – нет чтобы отдохнуть, полежать в тенечке в ожидании пассажиров – возил Асю одну через реку то к одному берегу, то к другому, угощал конфетками и рассказывал про свою долгую жизнь на этом самом пароме. Аська махала друзьям ладошкой, улыбалась ясно, чисто, роскошно и белозубо. А паромщик Матвеич ей говорил:

– Та успеешь, доню, ты к своим хлопцам, давай еще прокачу тебя на пароме, подыши воздухом, а то вон какая ты худенькая. Редиску будешь с хлебом? Будешь? Отличная редиска! – Матвеич с восхищением глядел, как девочка с хрустом разгрызала редиску, и подсовывал ей огурчик, молодой, колючий, с пупырышками. – А портрет этот… – дедушка опечалился, – скажу бабе своей, чтобы мне на памятнике его сделала. Такой хороший портрет у тебя получился.

К слову, друг Женя стоял на берегу и пристально глядел из под-руки в сторону плота, наблюдая Асино путешествие через реку.

– А что же, она ведь еще маленькая, на плоту, одна, должен же кто-то смотреть за… за… ребенком.

Хорошие люди Машины друзья. Всепонимающие. Никто не подтрунивал, не ухмыльнулся. Только переглянулись, а Луша осуждающе фыркнула Смиту в лицо, почувствовала что-то и медленно, страдая от жары, солидарно уселась рядом с Женей на солнцепеке. И вот так, составив ему компанию, сидела рядом с ним, поскуливала и приговаривала-подвывала: «Айлавю, айлавю», заглядывая Жене в лицо, мол, правильно я говорю, человеческий мальчик, про ту девочку на пароме, правильно же? Ты же айлавю? Айлавю, да? Женька смущался, не глядя на собаку, в знак согласия, гладил ее большую умную меховую башку и все старался перетащить ее в тень.

Ася вернулась радостная, возбужденная. Паромщик дедушка Матвеич и отпустил-то ее только потому, что к противоположному берегу реки подъехал длинный кортеж, нарядный, весь в лентах, цветах и воздушных шарах, лопающихся с громыханием от жары, а впереди машина с женихом и невестой. Кто-то из сопровождающих показывал паромщику на часы, пританцовывая, мол, скорей-скорей, на венчание опаздываем. И дед Матвеич с достоинством, перебирая по тросу, натянутому через реку от крепкого столба на одном берегу до крепкого столба на другом, специальными большими деревянными крюками, повел паром через искрящуюся летнюю теплую реку навстречу счастью молодых.

– А потом… – подходя вместе со своими телохранителями Женей и Луной к месту, где расположилась компания, продолжала увлеченно рассказывать Ася, – он удрал из дому, потому что отчим его нещадно бил. И спрятался где-то недалеко от крепости, в каком-то то ли подвале, то ли подземелье. Друг носил ему туда хлеб и воду. Иногда молоко. И ему там не было страшно или одиноко. Дедушка Матвеич сказал, что всем нам надо учиться быть одинокими. И чем раньше, тем лучше. Зачем он так сказал? – Ася посмотрела Женьке в лицо, а тот пожал плечами и смутился. – И однажды он обнаружил, что оттуда, из этого подвала, идет куда-то подземный ход. Когда Матвеич и его друг уже были почти взрослыми, они решили вернуться туда, потому что ходили какие-то слухи, что в этом старинном подземелье то ли турки, то ли еще кто-то, отходя, спрятали все награбленное золото, чтобы потом вернуться. И вот они взяли факелы – фонарики же тогда были на вес золота – и забрались в подземелье. И знаешь что? Они прошли несколько километров. Дед Матвеич ничего, а друг его чуть не умер. Прямо там. Почти задохнулся.

– Метан, наверное… – предположил кто-то.

– Метан они бы сразу почуяли и смогли бы уйти. Это был CO, страшный газ. Без цвета, без запаха, по-видимому, просочился из карстовых пещер… Так бывает, когда подземелье глубокое и много рукавов и отводов, – авторитетно заявил Смит, студент химического факультета.

А Женька кивал, ни черта не понимал, просто слушал голос Аси, как слушают музыку, наслаждаясь, даже не думая, что он сейчас может выглядеть смешным, наивным, глупым.

– А пойдем в крепость, Марусь? Я не была еще там! Пойдем? – Ася сложила ладошки молитвенно. – Мяу!

– Маааау! – отозвалась Луша, мотая хвостом.

– Это очень мне интересно! Очень. То, что ты рассказала. Надо же… Подземный ход ведет, оказывается, в крепость. Пойдем, пойдем обязательно, – пообещала Маша, озабоченно щелкая пальцами перед Женькиным лицом. То ли перегрелся мечтательный мальчик, то ли…

– Айлавю! – с готовностью басом подсказала Луша.

Женя вдруг очнулся, смутился и закричал:

– Иии! Луша на солнце перегрелась!

Компания с хохотом принялась обливать Лушку водой. Собака, наслаждаясь прохладой, улыбалась, мяукала, пыталась схватить зубами воду и энергично отряхивалась, создавая вокруг себя фонтан брызг и маленькую нарядную, яркую собачью радугу.

– Значит, подземный ход ведет в крепость… – вытирая собаку насухо-насухо, чтобы она не запарилась под своей шубой, сказала Маша, как ей показалось, себе. – Значит, он ведет в крепость…

– Да не в крепость, а из крепости. Понимаешь, они пробирались… – Ася опять принялась рассказывать подробно то, что ей поведал паромщик дед Матвеич, – из крепости.

– Да-да. Из крепости. Ну, значит и, в крепость.

А паромщик дедушка Матвеич уже вез вторую свадебную машину (на пароме помещался только один автомобиль), улыбался счастливо, махнул ребятам на прощанье. Ну как… не ребятам, конечно. Маленькой Асе.

Через две недели после знакомства с Машей, с ее друзьями, с Женей и с дедом Матвеичем, паромщиком, Ася праздновала свой пятнадцатый день рождения. Пригласили всех новых друзей. Ася накануне заявила: не хочу ждать. Не могу и не буду ждать. Ну что это такое? С вечера все готовишь. Торт печется. Утром просыпаешься, помогаешь маме сполоснуть парадную посуду и приборы, и все уже готово. В холодильнике нарезанные на салаты овощи. Что-то засунуть в духовку, что-то заправить сметаной там или еще чем-то. А потом садишься, ждешь, волнуешься, когда же гости, придут ли, нет ли, а еще дождь дурацкий начинается, и целый день ходишь и думаешь, ну вот, не придут, наверное. А когда наконец приходят, я уже такая уставшая, что всю радость растеряла на ожидание. Давайте приходите ко мне на день рождения в семь утра. И, видя растерянные лица, согласилась: ладно, в семь тридцать. Сговорились на десять.

«Как весело-весело-весело, – собиралась Маша на утреннюю «вечеринку», – как правильно распорядилась Ася, молодец, мо-ло-де-ец Аська, что не надо ждать до вечера, как радостно. Тра-ла-ла!» – пела душа ее. У-у-ууууу! – подпевала Лушка в надежде, что ее тоже возьмут. Не возьмут, Луша. Не возьмут. Пойдешь гулять с Олежиком. Пойдешь? Айлавю, Маха. Айлавю. Быстрей-быстрей. Разговаривать. Читать и слушать стихи. Петь под гитару. Танцевать. Смеяться. Сидеть рядом. Видеть. Слышать. И больше ничего она тогда не думала. Больше ничего. Просто чувствовала, как приятно и спокойно рядом с друзьями. И особенно, особенно, особенно с Игнатом.

До чего же здорово начинать праздновать прямо с утра!

Ася светилась от радости: солидные девятнадцати-двадцатилетние люди пришли к ней утром с цветами и подарками. Принаряженные. Торжественные. Игнат завел публику играми, стоял такой хохот, что из соседнего с домом здания на шум прибежал отец Игната и Аси, веселый, любопытный дядя Игорь (так он представился при знакомстве, так его стали звать все друзья его детей). Прибежал дядя Игорь, глаза сверкают, мол, что делаем? как веселимся? что вкусного дают? Эх, где мои младые дни, ребяааты!

К концу дня, когда все уже расходились, уставшие и довольные, Маша как бы между прочим сказала:

– А в детстве мои друзья мне говорили, что под архивом есть подземный ход…

Игнат шел рядом и то ли не расслышал, то ли пропустил мимо ушей, ей пришлось повторить:

– Игнат, а тебе отец не говорил, что под архивом есть подземелье?

– Подвал?

– Нет. Подземелье.

– Понятия не имею, никто не говорил. Отец, наверное, и не знает, – пожал плечами Игнат.

– А ты, аспирант, специалист по истории Древнего мира, вообще, знаешь, что под старым городом есть подземный ход? – забежала Маша вперед и вкрадчиво заглянула Игнату в лицо. – Старинный. Подземный. Ход. Очень-очень старинный. Очень-очень древний.

Игнат остановился и вытаращился на Машу. Господи, какой же он был красивый! Почему другие не видят? Или видят… Даже когда не смеялся, даже когда молчал. Молчал он выразительно, сначала недоверчиво разглядывал ее, будто видел впервые, приподнял бровь, нахмурился, достал из нагрудного кармана очки, надел и близко-близко посмотрел ей в глаза.

Йииииииха!!! Машка мысленно взметнулась в небо, перекувыркнулась там, как в море, еще и еще раз, как дельфин, опустилась мягко на землю напротив Игната и важно, по-королевски кивнула:

– Да-да. Очень древний ход.

– У папы наверняка есть ключи.

– Ты попросишь?

– Нет, это Ася. Она единственная в нашей семье, кому он не может отказать.

– А что мне за это будет? – сказала Ася, которая тоже провожала Машу и на минутку забыла, что ей уже пятнадцать.

– Обещаю приставку! – это сказал Игнат.

– И все?! – капризно протянула Ася.

– Отдам свою сумочку, – это сказала Маша.

– Кофейную?

– Кофейную.

– А клипсы? С бабочками…

– Дарю уже. – Маша со звонким щелчком сняла с ушей клипсы и вложила в Асину ладошку.

– И с Луной приду поиграть!

– Луна будет счастлива. Приходи.

– Ух ты! – обрадовалась Аська и торжественно пообещала: – Ладно, так и быть, попрошу… Какие ключи, вы говорите?.

Глава шестая

Ключи

Ася зашла в большую приемную, где в углу за столом сидела секретарша тетя Валя, пережившая уже десяток директоров этого самого архива. Она разговаривала по телефону с внучкой: «А я сказала, нельзя, а я сказала, спроси маму, а я сказала, не выдумывай, ну ладно, возьми, но потом положишь на место». Ася на цыпочках прокралась к директорскому кабинету и тихонько заглянула в чуть приоткрытую дверь: папка сидел, согнувшись над какой-то старой тетрадкой, и с помощью лупы пытался разобрать какие-то схемы и каракули.

«Читает, – улыбнулась Ася. – Опять добыл раритет, небось выпросил на сутки. И читает».

Что я хочу сказать тебе, читатель. Если бы все взрослые люди на своих рабочих местах относились к своему делу с такой любовью, с таким вниманием, с такой нежной теплотой, как Игорь Михайлович, то очень многое в нашей с вами жизни шло бы совсем по-другому.

– История! – говорил Игорь Михайлович, говорил запутанно и поэтично, помахивая ладонью как веслом, будто гребет, плывя в лодке по реке времени. – История – это такая великая, значительная наука, что именно она определяет, каким будет рай у той или иной личности. Потому что рай… – Тут Игорь Михайлович вскакивал со стула или с кресла или оттуда, куда он на минуту присел, как мотылек, вскакивал и с жаром убеждал: – Ведь рай, например, подходящий Копернику, наверняка будет скучен и непонятен прелестной Нефертити. Поэтому ничего удивительного, что Игнат так увлечен историей, и скорей всего этим же будет заниматься и Ася. А все потому, что их отец живет посреди времени – например, водит гостей по соседнему городу Хотину и говорит: «Жил тут пару лет паша один, Колчак его фамилия, ну, прадед того Колчака, адмирала, – и машет рукой – вооон там, в хате Семеновых, на краю…» Или: «…и Марк Кандыба остался тут у нас, в нашем уезде, раны залечить. У одной вдовы поселился, не буду называть ее фамилию. Так он что сделал, этот Марк, – он два сына родил! Вот он как хорошо раны тут залечил. А еще стал он тут головой громады – образованный такой казак, ну такой молодец, и к людям подход уважительный!»

Так восхищался Игорь Михайлович. А все это происходило, между прочим, в 14–16-м веках. И рассказывает он так, как будто всех знал, всех видел, встречался с тем же Кандыбой, был зван в дом к веселой вдове, где уже подрастали два сына Кандыбы, и был с ними всеми, и с Кандыбой, и с Колчаком, на короткой ноге. И от этого как раз и создается ощущение, что они все, о ком с такой теплотой рассказывал Игорь Михайлович, были живыми людьми со своими любовями, страстями, недостатками и достоинствами.

Дверь скрипнула, хозяин кабинета резко поднял голову, посмотрел ошалелыми глазами, пытаясь состроить ужасно строгую физиономию:

– Кто там? Кто?!

– Папк?

– Аська! Донечка! Ты что здесь, родненькая?

Разве только к детям своим, особенно к младшей, Игорь Михайлович относился с большей нежностью, чем к истории. Аська же вообще плавила его сердце и радовала своим присутствием в их с женой существовании – ну до чего девочка получилась милая, ласковая, талантливая и с характером.

– Зачем, донечка, туда лезть? Это же подвал, там всякий хлам. Сыро, холодно. Лучше бы позагорали…

– Папк, ну, Игнат просит. И Маша. Подруга моя. Она говорила, что в детстве все ее друзья туда лазили. И там есть ход. Куда-то. А? Папк? А?

– Маша? – насторожился Игорь Михайлович. – Ааа, да! Маша. Ладно, полчаса. Через полчаса вернешь. И чтоб осторожно мне! – крикнул вслед Игорь Михайлович, потому что радость его и гордость, младший его ребенок Аська, уже поскакала бегом, только сандалии застучали дробно.

Игорь Михайлович снова взял в руки лупу и принялся читать, время от времени сверяясь с какой-то картой, развернутой на столе.

Ася отдала ключи Игнату с Машей и вернулась домой. В приставку играть.

Йеех! Как вскипела радость внутри и быстрей заколотилось сердце – во-первых, она, Машка, наконец попадет в подземелье. А во-вторых, с Игнатом. Этот веселый и премудрый, как друзья называли его, аспирант и красавец, сердечный, дружелюбный и благородный, очень нравился всем, особенно девочкам. Но, главное, он нравился Машке.

– Полчаса нам не хватит. – Игнат понуро опустил голову.

– Надо делать дубликаты, – подсказала находчивая Маша.

– Когда? Через полчаса мы должны вернуть ключи.

– Мы быстро сбегаем к слесарю на рынок, сделаем дубликаты, а спустимся в любое другое удобное для нас время. Или есть другой вариант: кто-то спустится в подземелье, а кто-то побежит к слесарю. Предлагаю этот.

– И кто побежит к слесарю?

Игнат и Маша тут же вскрикнули хором:

– Ася!

Ася, развалившись в кресле, гоняла слонят джойстиком по экрану телевизора.

– Нееет, – заныла Ася, – я никуда не пойду. Я деевочка. Я вообще-то есть хочу! И не суп! И не второе! – не отрываясь от экрана, заявила хитрая девочка.

Игнат поскакал на кухню, технично соорудил Асе большой многослойный бутерброд. Уложил его на красивую тарелку. Принес с поклоном.

– А сейчас компотик, – вкусно чавкая, приказала Ася.

– А компотик потом! – Игнат нетерпеливо отодвинул приставку с джойстиком, за которым потянулась рука Аси. – Пошли. По дороге все объясню.

– Я папе расскажу! – склочно завыла Ася.

– А я – маме, – зыркнул Игнат на Асю сверху.

Ася обиженно скукожила свою хорошенькую мордочку, выпятила нижнюю губу, насупила брови («Не морщи лоб!» – гаркнули Игнат с Машей, что-то частенько они стали говорить хором), но подчинилась и нехотя поплелась за ними.

«Какая славная. Как на Игната похожа», – подумала, подмигивая девочке, Маша.

Затем шепотом спросила Игната:

– В чем проштрафилась Ася? О чем ты хотел рассказать маме?

– Понятия не имею, о чем. Ну как ты думаешь, есть у нее секреты? Например…

– Пробовала курить.

– В школьном саду…

– Или влюбилась в физрука!

– Ася?! В физрука?! В какого физрука? Неужели?

– Это же я к примеру.

– Ну, на самом деле она таскает косметику из маминой сумочки. Потому что ее косметика быстро заканчивается. Кроме всего прочего, уверен, что есть и еще что-то… Но как иначе бороться с этим ребенком?

Игнат долго, но довольно умело ковырялся в старых замках. Интересно, когда эти замки открывали в последний раз? Не в тот ли день, когда дворовая команда не взяла Машу с собой? Наконец открылся один замок и второй, Игнат отдал ключи Асе и велел:

– Беги!

Обиженная Аська поплелась на рынок в слесарную мастерскую. Она сосредоточенно размышляла, что именно из ее биографии ухитрился выяснить Игнат.

Когда она пришла в мастерскую, слесарь покрутил ключи, похмыкал, посопел и даже оттиски отказался делать. Сказал, что не справится с таким. Что ключи древние, тяжелые, объемные, старинной ковки. Еще сказал: ух ты, какой сплав интересный. Такие вообще сейчас не куют. И что ключей от внешних замков он вообще не делает, тем более таких, а если и делает, то не за полчаса, и не со слепков, и не он, а кто – надо еще подумать и оставить ключи на недельку, и это будет очень дорого, потому что их надо ковать, а сплав все равно не получится. «Дешевле установить новые замки на ваш сарай», – засмеялся грубо, и его поддержал угодливым смехом какой-то парень в плоской замасленной кепке, что там же сидел на корточках, и, по-видимому, до Асиного появления они вели какой-то важный разговор, потому что слесарь проявлял нетерпение и давал понять, что Ася должна уйти. Ася вышла из мастерской, сняла рюкзак, чтобы положить в него ключи, но следом вышел тот самый парень, ну, в кепке, и то ли нечаянно, а скорей, нарочно толкнул ее в плечо, ключи выскользнули из рук и с грохотом упали на бетонную ступеньку.

– Извини. – Кепка наклонился и поднял связку. – Да, солидные ключики. Старинные. Кованые. Отличный антиквариат. Дорогой. Где взяла такие? От чего они? От дворца, э?

Ася молчала, щурилась на солнце и пыталась разглядеть лицо под кепкой.

– Между прочим, я знаю, где можно сделать копию.

– Где?

– У кузнеца. Он живет около моста над крепостью. Могу проводить.

– Ой, нет. Я не успею. Меня брат ждет.

– Пошли, пошли… Там, кстати, рядом моя бабка живет. Не слыхала разве? Знатная гадальщица. Хочешь, проведу к кузнецу и с бабкой познакомлю, хочешь?

Но Ася отказалась, забрала ключи и, не попрощавшись, быстро пошла в сторону дома. Кепка медленно двинулся следом. Он шел по другой стороне, осторожно, почти крадучись, и обнаружил, что девочка вошла в кованые ворота с вывеской «Городской архив», завернула за угол здания и скрылась во внутреннем дворе.

Из блокнота

Нет, не просто же так я стала видеть сны и знаки, я же не придумала их. Это Аргидава позвала, согласилась мне открыться, а хранители ее все привередничают, уворачиваются, отказывают, нарушают уговор, молчат.

И даже дорогой отец Васыль, настоятель храма у крепости, по-настоящему, неистово, но негромко, без нравоучений верующий, очень недужный, бессильный, хворый, очень сердечный, «афганец» бывший, хлебнувший и повидавший, ставший мне таким дорогим, тоже молчал.

Или Макрина, дитя с лицом неподвижным, безоблачным, диковинная девочка в аккуратно разглаженном нарядном цветастом платьице. Запутает, завлечет не туда, зальется смехом квакающим, прерывистым, неестественным, кашляющим на выдохе, обнимет, шелковой ручкой погладит твое лицо, возьмет в подарок конфету или пирожок, обязательно разломит, отдаст мне кусочек, мужу моему отщипнет поменьше, а если с нами еще кто-то – ему обязательно отдаст большую часть и убежит, оставив нас непонятно где, а не там, куда мы просились. Кто учил сироту, где она живет, что ест, кто платьице ее стирает и гладит, кто жидкие ее косички заплетает? И нельзя сердиться, девочка Макрина – сама любовь, дитя Солнца, ребенок с синдромом Дауна, чистая, невинная душа. И не спрашивай ее, все равно не ответит, обманет, бормоча что-то под нос. И не по злому умыслу, а так как слышит – диктует ей кто-то, велит ей или само приходит, но обманывает нас. Зато в крепости она как будто семь жизней прожила и всей Аргидаве любимая дочь, которой позволено все. Но вот удивительно что: там, куда она указывает или куда сама нас ведет будто по ошибке или по своему неведению, обнаруживается, что заждались нас открытия новые и люди нужные, важные, особенные.

Или вот еще Кшися, забавная красивая рыжая девушка, «прекрасная полячка», с кошкой на плече, с бесхвостой мудрой кошкой по имени Саира, преданным маленьким отважным тигром, признающим только Кшисю и больше никого. Добрая Кшися в ответ на любой вопрос о крепости водит плечиком – nie wiem, не знаю, – напевает безмятежно шершавую, шероховатую, щемящую, «жауосную» пьесенку полску, тихонько и нежно, хрипловатым, чуть трескучим своим голоском. Появляется то там, то тут, указывая путь, ничего не объясняя, поводя носиком вздернутым и качая отрицательно головой медленно: не повьем, не скажу. И потом еще больше мотает головой – нигдэ! ньема мовы, нигдэ! (Ни за что не скажу!) А волосы рыжие взметаются и плавают по плечам, накатывая и удаляясь, оставляя на шее, груди и спине тонкую золотую паутинку из распавшихся прядей. И на каждый наш вопрос подергивает курносым носиком, опускает ресницы, загораживает тяжеловатыми веками изумрудные яркие, такие же, как у кошки Саиры, глаза, и опять полыхают жаром, плавают по плечам и груди янтарные блестящие волны.

Иногда придешь, она спускается по деревянной лестнице тебе навстречу, шепчет «джень добры», едешь из крепости домой – она стоит на краю Турецкого моста, на цыпочки поднимается, тянет на себя ветки, вишни собирает, едешь дальше – опять она, как только успела, несется навстречу, хохочет, юбками играет своими невесомыми…

Эти люди, имевшие к крепости свое собственное непростое отношение, люди, что служили ей службу особую, негласную, они, ею признанные, вызывали у меня чувство ревности. Она любила их, любила истинно и по-человечески: Макрину, отца Васыля, прекрасную полячку Кшисю и даже ее кошку… Наверное, кого-то еще, о ком я не знала, не ведала. Я хотела, я мечтала, чтобы она полюбила и меня. Чтобы поверила.

Понятно, что ни мужества, ни сил, ни энергии, ни времени мне уже не хватало, чего с лихвой обнаружилось в героине моей, Маше. Поэтому опять я выставила ее перед собой как щит, быструю, ловкую, сообразительную.

Глава седьмая

Первая попытка

Они спустились в люк и прошли вниз семь ступенек. Верней, по ступенькам они не сходили, а слезали. Спускались как в холодную воду. Так явственно чувствовалась разница между жарким солнечным днем и сырым холодом подземелья. С каждой ступенькой становилось все холодней. Маша ступила неловко на обломок деревянной перекладины лестницы, провалилась обеими ногами на следующую ступеньку и, неуклюже, с грохотом съехав вниз на земляной пол, подвернула ногу. Ойкнула. Ступить на ногу не могла. С помощью Игната она кое-как полезла обратно, наверх. Их обоих трясло от холода.

Игнат, одной рукой поддерживая Машу, закрыл крышку, разбухшую, деревянную, и с хрустом, с каким в сильной руке колят два ореха, один о другой, защелкнул старый замок. Затем опустил тяжелую жестяную верхнюю крышку и защелкнул верхний проржавевший замок. Лушка скулила, всхрапывала, как будто ойкала, когда он приволок Машу домой, совала мокрый нос Маше в лицо, облизывала ногу, щедро хлюпая, мелко щекотно покусывала, как будто пыталась выгрызть Машкину боль, вопросительно и тревожно взлаивала, глядя на Игната мокрыми глазами, мол, что случилось, взрыкивала агрессивно, подбегая к двери, играла мускулами: а ну кому морду расквасить за мою Маху! а ну только подойди к моей Махе!

Игнат и Маша рассказали Олежику и Леночке, Машкиным родителям, в два голоса, дополняя рассказ друг друга подробностями, выдуманными на ходу, легенду о том, как Машка бежала вниз по лестнице из своей квартиры и, пробежав несколько ступенек, не учла последнюю. Родители согласно кивали, да, рассеянная, о чем только думает, да. Игнат повздыхал сочувственно и убежал – его ждала Ася с ключами. Нога посинела и опухла. И вот, когда пригласили медсестру-соседку и она осмотрела щиколотку, наложила тугую повязку, Олежик свозил Маху в поликлинику, сделали снимок, обнаружилось растяжение связок и более ничего, вернулись домой, а там уже дожидался Игнат. И не один, а с расстроенной сестрой. Асин рюкзак оказался прорван или порезан, ключи пропали. Как и когда это случилась, Ася не поняла.

Ясно, что ключи были украдены. Игнат внимательно посмотрел Маше в глаза, обнял Асю, потрепал по меховой спине Лушку, что положила морду Маше на колено, и вдруг сказал:

– Надо менять замок! Хотя бы верхний!

– А что мы скажем папе? – Ася испуганно хлопала ресницами, задрав голову на брата.

– Скажем правду. Вот ты и скажешь!..

– Опять я?!

Надо сказать, что Машка не очень огорчилась тогда, что они не попали в подземелье. И хоть и мечтала о том, чтобы оказаться там наконец, она в этот день получила в подарок просто так, ни за что, какое-то невероятное ощущение. И ей показалось, что может быть, именно потому, что она когда-то дала Мирочке клятву, нарушив которую не получит ни одного подарка от своих родных, ни собаку, ничего, ей и удалось получить этот драгоценный подарок – странный, добрый подарок от самой судьбы. Потому что Игнат отнес ее домой на руках. Нет, не то чтобы она не могла ходить совсем. Могла вполне. Даже не опираясь ни на что. И ни на кого. Она вообще-то в жизни ни на кого никогда не опиралась.

Машка была правильно воспитана родителями, Леной и Олежиком – ни на кого не полагаться, ни на кого не надеяться. Рассчитывать только на саму себя. Больше ни на кого.

И вот появился Игнат и в тот момент, когда она должна была упасть, подхватил ее на руки.

Тогда это ничего не значило, не рассчитывай, читатель. Дружеский жест. Да и все. Ну так по крайней мере казалось Маше.

«Нет, каков Игнат, а?! – радостно подумалось Машке. – Каков Игнат!» – и тоже погладила Лушку. А та моталась счастливая у ног друзей, задрав голову, улыбалась, что-то приговаривала. Руки Игната и Маши встретились и замерли на густом теплом загривке собаки.

Из блокнота

Я хочу сейчас сделать мучительное для меня отступление. Про любовь. Господи, ну когда и кто научит меня рассказывать о любви, если все, что я пишу, это именно о ней, о всех ее радостях, печалях, сюрпризах. О том, как от нее, от любви, страдают и болеют, как от нее крепнут духом и выздоравливают. Как от нее глупеют, как от нее взрослеют и мудреют. Как страшно и безнадежно разочаровываются. Словом, описывать любовь – дело неблагодарное, все равно что описывать, как происходит чудо. Ну, взять и разложить чудо на мелкие детали – значит это чудо прикончить, прибить, уничтожить. Мне кажется, любовь между мужчиной и женщиной, девушкой и юношей, девочкой и мальчиком, дедушкой и бабушкой, да, собственно, любая любовь между двумя людьми – это такая личная, очень и очень индивидуальная штука, у каждого своя, что копаться в этом я по своей провинциальности посчитала неприличным.

Преподаватель этики диктовал нам на лекции: «Любовь – это нравственно-эстетическое чувство, выраженное в бескорыстном стремлении объекта одного пола к объекту другого». Все смеялись над преподавателем. А я его сейчас вдруг пожалела. Мне кажется, что, таким глупейшим образом раскрывая тему лекции, он тоже очень стеснялся говорить о сокровенном, личном. Тем более глуповатым юным легкомысленным людям, у которых это самое нравственно-эстетическое чувство было в самом разгаре. Ну или в ожидании оного.

У нас в семье было интересное развлечение, называлось «соловеетерапия». Хотя можно ли называть это забавой? Мы ездили в рощу у реки слушать соловьев, то есть получать, поглощать, впитывать чувство любви в чистом виде. Чувство, которым делилась с нами и со всем миром маленькая влюбленная серая птица соловей. Каждую новую весну мы слушали соловьев. Мама становилась на цыпочки, вытягивала шею и показывала куда-то вверх на невидимую для меня, близорукой, веточку:

– Вон! Да вон же он! Посмотри, какой маленький, а какая мощь звука!

Я так ни разу ни одной птицы и не увидела, стояла, с благодарностью замерев и прикрыв глаза под ливнем этих волшебных «Тююююти-стиии! Стиу-стиу-стиу – тллллююююю!»

Глава восьмая

Вынужденная пауза

Спустя какое-то время Маша увидела у Аси на стене рисунок поющего соловья. Это как будто была она сама, Маша, если бы пела песню об Игнате. У нее бы тоже была такая же глуповатая, растерянная, нелепая рожа, кривая от избытка эмоций, длинный, вытянутый носище, раскрытый клюв, да так, что видны гланды, глаза бы смотрели, но ничего бы не видели, голова чуть откинута! «Стиу-стиу-стиу – тлллллль – кль-кль-кль!» Соловей, конечно, гораздо красивей влюбленного человека: горлышко напряжено, беззащитный, полуслепой… можно убить, и он не заметит – так любит. Птица соловей.

Словом, у моих героев Игната и Маши случилась нормальная человеческая любовь. И поняли они это оба, когда Игнат тащил Машу домой на руках. «Они наверняка скоро поженятся – так думали соседи, когда наблюдали в окошко или с балкона, как эти двое бегут друг к другу дворами, как Игнат провожает Машу, как они подолгу не могут расстаться и подолгу разговаривают, склонив заговорщицки друг к другу головы, хохочут или молчат, – абсолютно по-людски поженятся, в загсе сообщат о своем намерении государству, по местным традициям поедут венчаться в храм у крепости».

Игнат пошел к отцу с повинной сам.

Потом он поменял замки, не пожалел денег и поставил навесные, но кодовые.

Машка валялась дома с растяжением связок и рассуждала:

– Я вообще-то знаю, почему Аргидава никогда и никому не сдалась. Как бы ни завоевывали ее – осадой ли брали, штурмом ли, – не сдавалась и стояла непокоренная, – однажды сказала Машка, перебинтовывая туго щиколотку и глядя на Игната снизу вверх исподлобья.

– Почему? – спросил Игнат, опустившись на колено, чтобы помочь заколоть тугую эластичную повязку.

– Видишь ли, у нее женский характер. И те, кто пытался ее завоевать, хотели ее… как бы это сказать… словом, они хотели ее разрушить, понимаешь? Она вообще-то никому не была нужна на самом деле. Завоевателям просто надо было утвердиться. Они бы ее разрушили и пошли дальше. А уж когда пошел слух, что она не сдается, что никто ее не может одолеть, завоевать, о, тут уже и разгорелся тот самый мужской интерес. Война – это ведь мужская игра. Одни завоевывают, другие сдаются. Потом наоборот – новая битва и реванш. А женщина, она просто не сдается. Не сдается, и все. К тому же та, что хранит в себе тайну.

– Надо искать этого, в кепке, – предложил Игнат.

– Ну вряд ли он. – Ася пожала плечами. – Что ж он, не понимает, что мы его сразу высчитаем?

– Вот как раз он и уверен, что на него ты и не подумаешь. Тут ведь как, смотри: раз он к тебе подошел, предложил проводить к мосту, где стоит кузница, то ты его подозревать и не будешь, потому что, раз он первый подозреваемый, его и подозревать нечего. Поняла?

– Нет, – честно помотала Ася головой.

– А ты?

Маша тоже не поняла.

– Ну ладно. Ты помнишь, какой он был?

Ася пожала плечами, цапнула с Машиного письменного стола какой-то клочок бумаги и принялась рисовать. На листке постепенно появлялось лицо, немного затененное козырьком кепки.

Игнат долго разглядывал рисунок.

– Мне кажется, я его не раз видел. То ли в городе, то ли на рынке… Короче, я где-то его видел.

Маша потрясенно уставилась на рисунок.

– Это же… – Машка даже охрипла от волнения. – Это же Варерик! Варерик. Он жил здесь, в Желтом доме. Потом его семья вдруг стала выигрывать в лотерею: сначала холодильник, потом автомобиль, потом еще что-то… Они переехали куда-то. Странная история. Говорили, что Варерика в тюрьме зарезали. А он, оказывается, жив-здоров.

– Ага. И продолжает заниматься любимым делом.

– Каким? – хором спросили непонятливые девочки.

– Ворует он. – Игнат потер лоб ладонью. – Только зачем ему старые ключи?

– Старинные, а не старые, – подсказала Ася. – Сплав там какой-то… Ковка…

– Неужто он такой грамотный вор, что знает толк в старине?

– А что там такого, в вашем подвале, что может быть интересно этому Варерику?

– Да мы сами еще не знаем. Но что-то же ему интересно!

В тот же день Кепка, опознанный Машей как Варерик, пришел в дом, где домработницей долгое время служила его мать. Впервые с тех пор, как чудом досрочно освободился, он не испытывал никакой робости.

– Я тебе сказала, не приходи сюда, когда хозяин дома, я тебе говорила! К бабке иди! – шипела его мать Катерина, пытаясь тихо вытолкать непутевого сына за дверь, шлепая его кухонным полотенцем как в детстве.

– Я не к тебе, мать, – взревел Варерик, – я к хозяину! Я принес ему интересное что-то!

– Я передам. – Мать не собиралась впускать сына, боясь хозяйского гнева.

– Кто? – хрипло, раздраженно послышалось из глубины квартиры.

– Тут нашел кой-чего! – Варерик, вытянув шею туда, в сторону голоса завопил: – Лексейсаныч! Древнее нашел, редкое, как вы приказали, Лексейсаныч!

– Тихо! Не ори, идиот! Пусти его, Катерина. Дверь запри.

Варерик, победно глядя на мать, бренча ключами, прошел в комнаты.

Через полчаса он вышел, запихивая в подкладку кепки купюру. А вслед раздался голос:

– Катерина! Покорми его.

Варерик по-хозяйски прошел на кухню.

– Денег тебе дали? – косясь на сына, Катерина подавала на стол.

– Не дам. Не проси. Лексейсанычу скажу! Бабке отдам…

– Бабке… – проворчала тихо и зло Катерина.

Видение

…Берут себе в мужья обычных смертных мужчин, с ними не считаясь. И живут среди обычных людей. Способные сохранять покой в холодном сердце и самообладание при любых поворотах судьбы.

Слабеют только от зависти и любви. Но если за чувство зависти можно отомстить, то любовь делает их совсем слабыми, хрупкими, ломкими, как мерзлые ветки, отчего погибнуть легко.

Равке. Кормилица Равке. Все боятся ее и обходят, если ковыляет та навстречу, глядя себе под ноги, что-то выискивая на земле. Но примечает все, и, уж если подымет голову, непременно головой дернет и кинет взгляд свой острый прицельно, как стрелу, и следом заливается смехом счастливым, детским, звонким, леденящим. И все, кто слышит смех этот, знают, что беда у кого-то, кто встретил ее на пути.

Свирепеет ведьма Равке от зависти и взбивает вокруг себя воздух, вызывая бури и ураганы. Преследует, унижает и разрушает Равке тех, кому вдруг позавидовала. Уничтожает с подмогой чужой стрелы, но прицеливает ее в самое горло обидчику, свистящую, страшную, с костяным шариком внутри, какую сама придумала для чада своего возлюбленного, для Младшего, чтобы войско его страх и ужас навевало на противника неземным, сверхъестественным воем и свистом, издаваемым дождем выпущенных стрел с костяными дырчатыми шариками.

Слабела Равке от любви к вождю, без памяти любившая его, Младшего, и кормившая его молоком своим до тринадцати лет.

И ведь многих подчинила она силе своей. И детей нелюбимых, коих родила да покинула равнодушно, алчных и крепких, что расползлись, разошлись по земле, зацепились, как сорнячное семя, где придется и дали по всему свету сильное потомство колдунов, разбойников, ведьм-бормотуний, отравителей и убийц, да и пустую ветвь злющих, бездушных, мстительных, от которых тоже была и есть польза: их всего-то надо заставить завидовать.

И когда ночами сидела Равке, подобрав под себя ноги, качалась, издавая хриплое мычанье, закатывая горящие, как угли в очаге, глаза, входила в транс и виииидела она, ааахыыыыы! Виииидела! Резвые ростки с ее древней живучей стремительной кровью, ее опаляющими черными глазами, с ее мелодичным, колдовским, как будто никому не принадлежащим, живущим отдельно, счастливым мелодичным смехом, видела она, хрипя и теряя ощущение времени, пространства, не чувствуя зноя или холода, как у них, живущих за тысячи лун, учащается дыхание и сердцебиение, и воздух перед глазами становится зыбким, и взгляд плывущий, и походка неуверенная, и гонит их что-то – день или ночь, все равно – сводить счеты и нарушать, разрушать равновесие природное, неудобную им, лишнюю им, слишком опасную для них гармонию мира.

И невдомек им, что это она, Равке по-прежнему, как и века назад, слепо поводит сухими длинными узловатыми пальцами. Дергаются они как щупальца, отплясывают бешено в воздухе, как будто к каждому пальцу, жилистому и корявому, суровая крепкая нитка привязана, что тянется туда, за степь и за тысячи лун. И гонит их, привязанных как послушные марионетки к той самой нитке, гигантская сила: исполнять соблазнительную, вожделенную, успокоительную для них службу – обмануть, запугать, унизить и взять им не принадлежащее.

Глава девятая

Испытание

Договорились, что, как только у Маши заживет нога, они сделают вторую попытку проникнуть в подземелье.

Но случилось непредвиденное…

Бывает ощущение, что мимо нее проскакивает то, в чем она обязательно должна быть, жить, радоваться.

Как-то осенью, идя под зонтиком по главной любимой всеми пешеходной улице города, по улице, выложенной брусчаткой, нарядной, как раньше ее называли, Панской улице, Маша, как у нее с детства бывало, крепко задумалась, застыла, уставилась в одну точку, в никуда, и вдруг увидела бредущую навстречу ей пару: уже хорошо и близко знакомого ее, практически родного лучшего друга Игната и неизвестную ей девочку в капюшоне, закрывающем лицо.

Игнат так увлечен был разговором, с таким обожанием заглядывал девочке в лицо, глубоко спрятанное в капюшоне, что Машу не заметил. Он вообще-то близорук. А может быть, сделал вид, что не заметил. И оказалось, что их общие исследования в подземелье – это для него всего только исследования в подземелье, их копания в книгах отца Васыля – всего только интерес к истории крепости. И за этим не стоит то, что она себе напридумала и вообразила. И оказалось все ненужным, неважным. И теперь все можно бросить. И чем теперь заниматься? И даже Машино неуемное, как ее папа Олежик говорил, любопытство, ее бешеный интерес к Аргидаве вдруг увял, скукожился, угас. Игнат прошел мимо, что-то рассказывая так же увлеченно, как рассказывал всего пару месяцев тому назад, летом, ей. Они прошли не мимо, а сквозь нее. Прошагали. И Маша услышала цокот чужих каблучков. Бывает так – человек не хочет тебя замечать и проходит сквозь тебя, как соседка тетя Валя косматая, которая собак ненавидит. И котов ненавидит. И людей… А тут не злыдня тетя Валя, наплевать, как она живет и как относится к Маше и ее родителям и к Луше, а близкий, самый близкий, самый драгоценный ее друг. И жизнь вот так легко – вжик! И все – рушится. Думаешь, значит, все, теперь все. И сердце колоколом, и все время холодно спине, даже в самую жару, и рыдаешь как чокнутая вообще, хотя зачем – если он сквозь тебя прошел, значит, все, что у вас было общего, для него ничего не значит, и ты ошиблась, и хорошо, что вовремя все случилось, и вроде надо и радоваться, можно прыгать и в воздух чепчик, что все прояснилось, можно начать с чистого листа, забыть…

Словом, тогда Маша оглянулась и стояла, смотрела им вслед. Еще этот зонтик дурацкий, как летучая мышь, вывернулся от ветра и сломался. И зашевелилась в душе нежданная горячая ревность и уверенность, что на месте девочки в капюшоне должна была идти она. Идти, помахивая сумкой, слушать, о чем рассказывает Игнат. И не только слушать, а понимать как никто, сопереживать и чувствовать как никто. Маша прямо увидела себя, идущую медленно рядом, почувствовала запах влажного от дождя серого пальто Игната, близко рассмотрела даже ткань, буклированную, издали серую, а на самом деле – черную с красным. Ей хотелось побежать догнать, оттолкнуть девочку в капюшоне: а ну уйди отсюда! И сказать ему. Прямо в лицо сказать. Ты! Сказать ей тоже… Сказать им, что… Крикнуть им. Да пошли вы оба! Вон отсюда! Из моей жизни уйдите в ваших клетчатых пальто! И не надо мне! Ничего от вас не надо. Не хочу, не хочу, не хочу!

Машка стояла, смотрела им вслед, всхлипывала, по-детски обиженно шмыгая носом.

С той встречи прошло какое-то время, возможно, год, в течение которого Маша была дружелюбна, но суха. Была насторожена, в гости к Добровольским не ходила, тем более времени не было, пришлось много заниматься. В университете они с Игнатом почти не виделись, а если и виделись, то он уже окончил аспирантуру и был в другом статусе. Так просто не шлепнешь по плечу, привет, мол. Преподаватель кафедры. А Маша всегда бегала в стае своих подружек. И приветливо здоровалась: «Здрасте, Игнат Игоревич». А то и просто издалека махала ему ладошкой.

– Ты просто бессовестная! – позвонил Игнат. – Ну ладно, я, как оказалось, тебе не друг. Но почему ты Асю бросила? Она скучает.

– Ася скучает. Ася… Я тоже, тоже очень по ней скучаю! – растроганно ответила Маша.

– Ну и я тоже. Скучаю. Привезли экспонаты из Аргидавы. Пока держат в запаснике. Я договорился. В субботу идем.

И вот спустя какое-то время…

Накрапывал мелкий косметический дождик, они брели из музея, где разглядывали предметы быта из раскопок крепости. В музее они замерзли как цуцики и шли в кафе согреться. Игнат поднял капюшон у Машиного пальто и надвинул ей на глаза. Они брели уставшие. Игнат, чтобы развлечь Машу, читал свои и чужие стихи, читал хорошо, умно, не артикулируя театрально, рассказывал что-то спокойно, заглядывая ей в лицо, спрятанное в капюшоне.

У Маши в тот день было какое-то дежавю. Казалось, что все это уже было, но с ней или не с ней – непонятно. Ощущала она какой-то холод, неприятность, которую она почему-то никак для себя не могла сформулировать. Она шла мрачная, подпихивала носками башмаков редкие мокрые желтые листья, а Игнат заглядывал ей в лицо и спрашивал осторожно:

– Тебе плохо? Тебе не холодно? Ты не промочила ноги?

Машка нервно шагала, грохотала каблуками дурацких, как ей казалось, совсем неподходящих ей туфель, которые и купила только потому, что…

Ну да ладно.

И только через много дней она рассказала Игнату о том осеннем дне, когда она встретила его, так очевидно влюбленного в девочку. Девочку в клетчатом пальто с капюшоном. Оно, это простенькое, но веселое пальто так понравилось ей, да все понравилось – и пальто, и сама девочка, и ее шоколадные туфельки, и такая же сумка, – что Машка примерно такое же себе купила. И пальто. И сумку эту дурацкую, кстати, она оказалась тяжелой, неудобной. И туфли с каблучками, хотя такое не любила. Купила и надела в тот день, когда Игнат позвал ее в музей. Назло ему надела. И себе назло.

И однажды призналась. Все рассказала как есть – что ее мучает.

– Так. Давай уточним, – потом спрашивал Игнат. – Девушка, которую ты со мной видела, была в клетчатом пальто? В красно-серую клетку? В коротком пальто? На замке?

– Дааа… Кажется, да. В туфельках еще таких, как у меня… То есть у меня, как у нее… То есть… – догадалась Маша еще раньше, чем Игнат произнес вслух. – Сумка еще… Между прочим, тяжелая сумка. Неудачная.

– Не было никакой девушки в капюшоне. Не могла ты меня встретить в октябре. В это время я был на сборах, прыгал с парашютом! Ты что, забыла, что ли?! Я же плечо повредил, сломал два ребра и лежал в госпитале. Маха! Этой девушкой была ты. Ты встретила нас с тобой. В будущем октябре. Скорей всего, ты опять замерла, уставилась куда-то, поворошила время, как ты одна умеешь. И увидела.

Теперь и он знает, мрачно размышляла Маша, что с головой у меня что-то не так. Хотя и говорит, что это глупости. Утверждает, что такое со мной, потому что я чуткая. До чего же обидно, что к кому-то приходят чудеса в виде белого коня с принцем на борту, а я вижу или события из прошлого, отчего у меня на носу вдруг оказывается красное несмываемое пятно, или свое будущее под дождем в капюшоне, картинка которого так меня вымотает, что, пока доживешь до него, этого будущего, уже ничего не чувствуешь, одну усталость.

Из блокнота

…Мне, признаться, было страшно, какие-то воспоминания из детства: замкнутое пространство подземных святынь Киево-Печерской лавры, ряды кипарисовых гробниц в нескончаемых коридорах, где почивают нетленные святые мощи подвижников благочестия, ушедших в добровольное затворничество, в вечности которых призывали убедиться экскурсоводы, указывая на открытые высохшие маленькие человеческие ручки.

Это сейчас я бы серьезно и где-то даже с трепетом, уважая решение затворника отрешиться от всего мирского, земного, суетного, монаха бесстрашного решение остаться наедине с собой, со своими мыслями о последнем своем земном вздохе, подошла бы и убедилась, да, нетленны. Но тогда, в тринадцать лет, в самом сложном человеческом возрасте, взглянув на одну из ручек под стеклом, я чуть не потеряла сознание и, включив свое воображение, к ручке той пририсовала и все остальное. В детском искреннем недоумении, что ж, мол, не предадут земле несчастного, зачем выставляют как экспонат выставочный? Я упорно думала, спала плохо и все никак не могла понять, зачем же так с ними поступают, для чего и какая от этого польза, чему и кому служат они, схиму принявшие навечно. А с отцом Васылем я тогда еще знакома не была и не дружила.

И вот образ тех самых ручек сплелся в моем воображении с гнетущим замкнутым пространством подземелья. Мой страх передался и моей героине Маше.

Глава десятая

В подземелье

– Ого… – протянул Игнат, рассматривая замок.

Новый замок с кодом был погнут, оцарапан, но, то ли вскрывали его, то ли не смогли вскрыть, было неясно.

– Странно, кому понадобилось лезть сюда? – Маша разглядывала глубокие борозды на замках.

– Тому, кто год назад украл у Аси ключи.

Игнат долго возился с замками, а Маша все время думала: вот бы не открылось, вот не открылось бы подольше. Но сначала щелкнул один замок, потом, спустя минуту, – второй. Игнат откинул крышку, обитую жестью, показались полусгнившие деревянные ступеньки. Игнат зажег фонарик, и Маша обреченно принялась спускаться следом за ним. Учитывая прежний опыт, медленно, старательно прощупывая ступеньки. Несколько ступенек внизу прогнили окончательно, и пришлось прыгать.

Узкий коридор, как и рассказывала в детстве Мира, затем разбухшая, на ржавых петлях дверь, опять узкий коридор, что привел их в небольшое помещение, от него коридор вел прямо, потом вправо, потом влево, проход сужался, потом опять повернул вправо, где оказался вроде бы тупик. Игнат посветил фонариком вокруг и обнаружил сбоку узкий и низкий ход, где идти надо было пригнувшись, а ход становился все у́же и ниже, и только потом, протиснувшись боком, почти на корточках они попали в большое сводчатое помещение – целый зал с большим, грубо сколоченным деревянным столом.

Пахло сыростью, плесенью от земляного пола. Несколько крепких столбов подпирали потолок в самой широкой части зала. Игнат осветил один столб и накрепко вбитое в него кольцо.

– Для чего это? – Маша сразу представила, что дальше в подземелье они увидят скелеты, прикованные к таким вот кольцам и столбам, жуткие тени, шепот, стоны, – ей отчаянно захотелось обратно домой, ну, или прижаться к сильному уверенному плечу. Понятно же.

– Это, наверное, для лошадей. – Игнат постучал ногтем по столбу. Тот ответил глухим гулом.

– Металл? – просипела Машка только для того, чтобы не раствориться в темноте, чтобы услышать собственный голос, чтобы не потерять контроль над собой.

– Мне кажется, это лиственница.

– За… Зачем лиственница? Откуда у нас здесь лиственница, Игнат? Игна-а-ат, я хочу знать, откуда у нас лиственница? Она ж у нас не растет.

– Ну, кто-то грамотный, кто строил это подземелье, привез сюда лиственницу. Лиственница имеет свойство каменеть. Вся Венеция на сваях из лиственницы стоит. И если бы это было просто подземелье, зачем было везти откуда-то лиственницу, можно было ограничиться дубовыми столбами-подпорками. Так ведь? Маш, ты чего? Не бойся, – внезапно голос Игната потеплел.

Маша, конечно, боялась. Но в таких вот случаях ее спасает от паники удивительное свойство организма: задумываться о самых неожиданных вещах в совершенно неподходящих обстоятельствах. Она, конечно, боялась, но, наблюдая, как Игнат ногтем колупает окаменевшую лиственницу и рассматривает лошадиное кольцо, думала, надо же, какой хороший. Какой у него красивый профиль. А как он вчера меня рассмешил! Разговаривал с собачкой в чьем-то дворе. Собака подняла ухо и склонила голову вправо, Игнат тоже склонил голову вправо. Собака сказала предупредительное:

– Б! Б! Б!

Игнат тоже сказал по-собачьи:

– Б! Б! Б!

А Машка умирала от смеха, как они были похожи оба. И когда они уходили, собачка подбежала к калитке, высунула башку и заскулила, мол, вернись, вернись, еще давай поиграем.

Игнат тогда приобнял ее за плечи, тоже хохоча, заметил:

– Машк, а ведь мы с тобой смеемся над одним и тем же.

– Ну и что?

– А то, что это очень хороший знак. Представь, если бы я смеялся, а тебе было бы не смешно. Прикинь? Это же почти инопланетяне получаются, которые дышат разным воздухом и не могут находиться вместе.

– А собачку эту зовут Старшина, – сказала Машка вслух.

– Что? – не расслышал Игнат. – Пошли дальше.

И Маша продолжила размышлять, что до чего же правильно девушке или женщине быть не одной. А чтобы рядом шел, стоял, сидел или лежал кто-то единственный, теплый. Не кот. И не собачка. И стала думать еще разное, о чем не расскажешь, потому что редко кто умеет такое рассказывать.

Нет, конечно, она могла бы, но… а вдруг будет фальшиво и пошло. Пошло и фальшиво. Даже наедине с самой собой. Лучше просто спрятать все в тень, потому что отзывчивый и сам поймет, почувствует, в себе услышит и согласится.

– А куда дальше? – спросила она. – Это же тупик. А если это тупик, столбы – не для лошадей. И вообще, какие могут быть лошади в подвале? Как они туда спускались? По ступенькам?

– Они могли спускаться с другой стороны, где был специально приспособленный для лошадей ход.

– Но здесь ведь тупик, – упорно твердила Маша.

Игнат медленно бродил по периметру зала, ощупывая стены светом своего фонарика и рукой.

– Хода нет.

– Но ведь дед Матвеич…

– Точно. Паромщик. Он говорил, что они с другом забирались в подземный ход со стороны крепости. Так. Будем вызывать Сашку-старателя.

– А кто это? Зачем?

– А вот зачем. Иди сюда, – позвал Игнат, – смотри.

В освещенном кругу на стене смутно просматривался позеленевший от влаги и времени кованый, размером с мужскую ладонь, круг, а в нем – только на ощупь – солнечный круг с широкими девятью лучами, похожими на лепестки пиона или языки огня. В солнечном круге извивалась ящерица.

– Саламандра? – тихо спросил Игнат. Скорей, сам себя спросил. – Сашка – любимый ученик нашего Тищенко. Блистательный был студент. Носом чует металл и воду в земле. Правда, там история была одна странная… Копает он сейчас или нет, я не знаю.

– Что копает? Где?

– Археолог он.

– Ну?

– Он, видишь ли, черный археолог. Копает без разрешения. Но как-то слишком смело. И некоторые говорят, что его кто-то прикрывает.

– Что значит – прикрывает?

– Ох, Маша. Ну… Кто-то влиятельный прикрывает его увлечение. Работает он на кого-то. Я даже знаю, на кого. И все знают.

– Омерта! – Машка прошептала, вытянув указательный палец. На стене тень Машкиной руки в свете фонаря казалась даже зловещей. – Омерта. Все знают, никто не говорит? А на кого работает?

Игнат положил руку девушке на плечо и вдруг прошептал нежно и тепло:

– Маха… Маааха, слушай…

– Что?

– Маха, пожалуйста…

– Что? Что, Игнат, что?

– Маха, маленькая. Ты…

Машка замерла в темноте, ожидая чего-то и твердя про себя: «Ой, не надо, не надо, не надо пока, не надо!»

– Маш, – опять легким шепотом дохнул в лицо Игнат, – знаешь что?

– Что? – хрипло отозвалась Маша.

– Это… Не морщи лоб!.. – И засмеялся: – Не бойся. Но будь осторожна. Давай выбираться. А то простудишься.

Ребята полезли обратно тем же путем, то пригибаясь, то протискиваясь боком.

«Ну не прибить этого клоуна? – думала Машка разочарованно, выползая почти на коленках из узкого, как кроличья нора, хода. – То ли смеяться, то ли плакать».

«Ну ты же сама не хотела, – злорадно отозвался внутренний ее голос. – И надо наконец следить за собой и научиться не морщить лоб!» Когда наконец они вышли в коридор с лестницей, Игнат подхватил Машу за талию – держись! – звонко чмокнул ее в щеку и подсадил на целую перекладину гнилой, почти развалившейся лестницы.

Глава одиннадцатая

Сашка-старатель

– Черный археолог? Все знают, чем он занимается, но никто не говорит. Все знают, кто его прикрывает, но никто не говорит. – Машка отряхивала джинсы от пыли, пока Игнат, набирая коды, закрывал замки на люке.

– Да, никто не говорит. Мало ли сейчас черных археологов. Одно дело – раскапывать курганы. Другое – искать оружие Первой и Второй мировых войн. Я не знаю, где именно копает Сашка-старатель. И что находит. Все знают, что он копает, но никто не говорит. Вот и судачат, что кто-то ему покровительствует.

– Познакомь меня! Ну возьми меня с собой на эту встречу! Кто тебе подземелье показал? Ты что, жадничаешь? Ты предатель? Цапнул мою загадку и оставляешь меня на обочине?

У Маши такое бывало. Обидно: идея твоя, работа твоя, результаты тоже твои, а пожинает их почему-то другой человек. Его хвалят, ему платят. А ты в это время сидишь в машине, где тебя оставили, ждешь, жмешься от неловкости, мерзнешь и чувствуешь себя выставочной собакой. Выступила? Отплясала? Место! Сидеть! Ждать! Охранять!

И тогда Машка подумала: если Игнат не возьмет ее с собой знакомиться с Сашкой-старателем, тогда к черту его мягкий голос и красивый профиль, его длинные музыкальные пальцы и его стихи, и запихнуть поглубже воспоминания, как он тащил ее на руках домой, когда она подвернула ногу, и вообще забыть навсегда, пусть себе уйдет и живет где-нибудь подальше от меня, – так думала Машка.

И продолжала ныть: познакомь да познакомь меня с Сашкой-старателем. Короче, достала уже своим нытьем. Игнат дал ей Сашкин электронный адрес: договаривайся сама. Он человек-погода. Как ветер задует. Как Луна меняется. От всего он зависит.

…Сашка-старатель ответил Маше в этот же вечер и прислал свою фотографию… с карнавальными заячьими ушами на голове. Серьезный, по-своему даже красивый, в очках, сидит, как будто фотографируется на партбилет, при галстуке, сосредоточенный. Но с ушами. Белыми и пушистыми. «Это ж какой свободный, легкий человек, – думала Машка, – если он послал незнакомой девчонке такую свою фотографию, чтобы я его узнала при встрече. Написал мне, мол, я готов разговаривать, я вообще разговаривать люблю, и назначил свидание в кафе «Калинка».

Приехали они на встречу к Сашке-старателю чуть раньше. Кафе – фу и жуть. Пахнет пережаренным. Маша задумалась: зачем он назначил встречу в этом вот гиблом месте: играет попса, какие-то дяденьки вчерашней свежести пиво пьют, галдят. Столы грязные с пятнами пролитого. Рядом же приличный ресторанчик, тихий, все равно ведь мы угощаем, ну что ему стоило согласиться. Нет – только туда. А потом она поняла, что, во-первых, это в контексте с его ушами. А во-вторых, возможно, он боялся. Не доверял им. Поэтому, кстати, и послал фотографию с ушами. И в конце концов, тут кафе, открытое на все четыре стороны – можно быстро уйти, если что. То есть сбежать.

Они ждали. Маша ожесточенно терла салфеткой деревянный стол без скатерти. А тут он появился… Нет, не так. Сначала в воздухе возник какой-то ритм. Тым-ты-дынц, тым-ты-дынц! И с жуткой музыкой в жутком кафе никак этот ритм не связан, а слышала его только Маша. В этом ритме вдруг задвигались автомобили, пешеходы. Рядом стояла передвижная лавочка с фруктами, продавец неожиданно заколотил ладонью по картонному ящику, отбивая такт. Колдовство и шаманство. Казалось, что все окружающее пространство к чему-то готовилось, приноравливалось и радовалось. И вот из-за поворота сыпанул ворох сухих шафранных и пурпурных листьев, сделалось светлей, ярче вокруг, заискрилась, зажурчала весело вода из откуда-то взявшейся тут поливальной машины, присланной, по-видимому, именно сюда небесным продюсером. Сашкин выход обставлялся дорого и красиво. Показался из-за угла качественный башмак, брючина узких джинсов, а следом как будто из кулис вышел весь он. Сашка-старатель. В воздухе вокруг однозначно стихло, а потом будто хор прозвучал:

– Сааааашка!

Походкой, верней, походочкой, а еще верней, походняком вихляющим, ногами чуть кривоватыми, расчетливо-спортивно двигая руками, разболтанными в суставах, худой, даже тощий, пружинистый и очень во всем этом органичный, какой-то юркий, вертлявый, подвижный как угорь, он, широко и благодарно улыбаясь всем вокруг – и не только посетителям кафе, но и поливальной машине, улице, торговцу фруктами, солнцу, засиявшему вдруг ярче, – подгреб к их столу и остановился, застыл, элегантно и одновременно насмешливо поклонившись и притопнув. Очень фактурный, некрасивый, но интересный. Как для кино. Без заячьих ушей.

Как и оказалось, он этой своей внешностью и всем видом так подходил к нелепому этому уличному кафе, что Маша немедленно смирилась, обрадовалась и уселась поудобней, чтобы его слушать.

– На! – сказал вместо «здравствуйте». – Это первый век нашей эры. Римский император Траян. Динарий.

Он положил на грязноватый, сбитый из некрашеных досок стол мелкую монетку с дырочкой.

– Ого! Откуда такой? – насторожился Игнат.

– А шел-шел и нашел, – не мигая и преданно, честно глядя в глаза, ответил Сашка-старатель, – на Траянском валу, – весело заржал, приобнял Игната и взял в свою крепкую сухую и шершавую от мозолей лапу Машину руку: – Будем знакомы. Сашка-старатель…

Так и познакомились.

И вот они уже были достаточно знакомы. И доверяли друг другу, заключив триумвират. Сашка-старатель, Игнат и Маша. Сашка-старатель много чего интересного рассказал и показал. И целый день они бродили вокруг крепости и сидели над старыми книгами в кабинете отца Васыля, в боковой холодной комнате храма, и как-то, утомившись, выйдя на воздух, щурясь на свет, присели на развалинах сторожевой башни, и Сашка-старатель со вкусом закурил.

– А знаете, Тиша однажды… То есть профессор Тищенко говорил, что Аргидава играет со временем. Тут в разных местах время течет по-разному. В подвалах и подземельях – быстро. И если мужчина забирается туда на несколько часов, обратно он может выйти очень заросший или даже с бородой. А если подымаешься на самую высокую башню, бродишь там по переходам, рассматриваешь, думаешь часами, то, когда спускаешься, тебя спрашивают: «А что ты так быстро? Ведь и пятнадцати минут не прошло». Хотелось бы знать, что там происходит. И почему так?

Есть вещи, – продолжал Сашка, глядя туда вдаль, где молчала в ожидании упрямая и раздраженная в тот день крепость, – есть вещи, которые не должны быть известны человечеству. И не надо туда лезть.

– А вам? – спросила Маша.

– И мне.

– Но вам же известно… – стала она горячиться.

– Нет. Я ничего об этом не знаю. Я – никто и ниоткуда. Человек без родины. Родился на корабле. На Камчатку мать плыла, откуда, зачем, теперь уже никто и не узнает. Дядька меня забрал. У него в доме и вырос. Всю жизнь его боялся. Тяжелый человек. Несносный. Загадочный. Очень умный. – Сашка затянулся и добавил: – Нет, пожалуй, не очень умный, скорей изобретательный. И ужасно, ужасно жадный. Вот, знаете, такой. Алчный. И много для меня сделал.

Луша, которая весь вечер лежала у порога храма на солнышке, встала, подошла к Сашке, посмотрела ему в лицо, фыркнула от табачного дыма и улеглась корабликом рядом с Машей, аккуратно сложив перед собой лапы, мордой к крепости, хвостом к людям. Сашка-старатель ей не нравился. Он вызывал тревогу. Маше с Игнатом она доверяла. Они ее любили и были ей понятны. Луша вытянула шею, старательно нюхая воздух, глядя далеко, в сторону крепости. А та – обиталище душ ушедших, но не нашедших покоя, – угрожающе глядела – шевелилась, шептала, шуршала, шелестела, меняла очертания, температуру и запахи, охраняла тени, шаги, следы и голоса таинственных своих обитателей.

– Но вы же стоите на пороге, вам нужно сделать только один шаг… Мы стоим на пороге, – уточнила Маша.

– Мы. Ну знаете, я не идиот! Чтобы делать необдуманные шаги…

– А я с детства мечтаю, чтобы она мне открылась.

– Зачем это тебе? – однажды спросил Сашка-старатель. Один-единственный раз спросил.

Маша пожала плечами в недоумении: действительно, зачем это ей? Приступать, а потом волноваться, болеть, страдать, не спать, бояться видений, теней, звуков, непонятно кого и чего. Ей это зачем? Не могла ответить. А Игнат спокойно предположил:

– Ей незачем, – глядя на Машу, как будто видит впервые. – Это вообще не Машке нужно. Верней, Машке это точно не нужно. – Игнат накинул ей на плечи свою куртку. Дул ветер от Днестра, похолодало. – Это нужно ей, – указал подбородком Игнат в сторону широко и в тот день особенно основательно и даже вызывающе разлегшейся внизу, как в чаше, крепости.

– Сколько же здесь слоев, – завистливо и тоскливо прошептал Сашка, – сколько же здесь всего можно накопать! Тут ведь каждое новое селение просто возводилось поверх старого.

– А почему они строили так низко? – не отводя завороженного взгляда от играющей с ними крепости, спросила тихо Маша.

– Потому что раньше люди, жившие в гармонии с природой, никогда не селились выше родника.

– Но Аргидава же стоит рядом с Днестром!

– Это значит только то, что река поменяла русло.

– А если Днестр разольется? Как Прут, например, недавно. И затопит крепость.

– Нет. Тут тысячелетний договор.

– Какой договор? Между кем договор?

Сверху, от Турецкого моста, раздался оглушительный крик:

– Гобнээээта! Гобнэээта!

Так кричал кто-то, призывая кого-то.

– Гобнэта – знаете что это? Это значит «маленький кузнец», – Игнат объяснил. – С латыни.

Из-за разрушенной сторожевой башни выбежала девочка, видимо сидевшая за их спинами до поры тихонько. Выбежала девочка странная и, роняя полевые цветы из корзины, побежала наверх, к мосту, где старая кузня разрасталась новыми пристройками. Где кузня звенела и стучала, бряцала и лязгала, пела свою ритмичную песенку под соломенной крышей, обжитой ласточками, и светилась в сумерках теплом своего работящего жара. Побежала девочка прямиком в кузню известного кузнеца Мэхиля. Побежала девочка торопливо, даже не поглядев на этих троих.

– Она слушала нас, что ли? – спросил, глядя ей вслед, Игнат.

– Служба у нее такая, – ухмыльнулся Сашка. – Хотя сможет ли она что-нибудь пересказать?

– Она немая?

– Она глухая.

– Но она ведь побежала на… как это… Гоб…?

– Гобнэта. Как-то она слышит. Кожей, наверное. Ну, нам не понять все равно. Такая странная, особенная девочка. Что мы о таких знаем?

Сашка затушил сигарету о портсигар, аккуратно уложив в него окурок.

– Ну пошли, – жестко приказал он.

Они так и не поняли, им ли с Игнатом, собаке Луне ли он велел следовать за ним, но все подчинились и поплелись все трое.

Из блокнота

…Словом, я изводила себя и других, пока однажды не пошла в собор недалеко от старинной крепости. Пошла к знакомцу своему Василию Николаевичу, отцу Васылю, с вопросами, на которые, возможно, и не было никогда ответов. Из собора он, отец Васыль, настоятель, вышел мне навстречу с трудом, давно всем знакомый, очень многими любимый за честность, за скромность, за доброту, за силу духа, но уже совсем больной, с отекшим бледным лицом, с покрасневшими больными глазами. Вышел не велеречивый и сладкоголосый, как некоторые его коллеги, а приветливый и немногословный. Он как раз тогда даже разрешил мне посмотреть свою библиотеку, где были толстые рукописные книги, позволил сидеть там подолгу, читать все, что я захочу, но выносить ничего не велел. И даже дал мне ключ. Верил. Тогда я спросила:

– А почему я?

Отец Васыль ответил:

– А кто?

Подобный ответ на вопрос «Почему я?» мне доводилось слышать в своей жизни довольно часто. И я понимала, что таким образом на меня возлагают большую ответственность.

– Ой, Господи! – вскрикнула я, когда палка отца Васыля соскользнула со ступеньки и батюшка чуть не упал, но мы с мужем быстро подхватили его с двух сторон.

И, видя лихорадочный блеск в моих глазах и трясущиеся руки и правильно расценив и мое состояние, и голос дрожащий, и торопливые мои вопросы: зачем именно я должна это писать и нужно ли вообще мне это, батюшка остановил меня – остановил чуть ли не взглядом – и мягким своим, бархатным голосом спокойно произнес:

– Тихо, дитя, тихо. Не призывай Создателя в суете. (Я пишу здесь «Создатель» с заглавной буквы – так, как говорил о нем отец Васыль, с искренним почтением). Не надо беспокоить Всевышнего по пустякам. Давай-ка сначала сама попробуй, а уж если не будет получаться, попросишь, позовешь…

– Что вы, Василий Николаевич! – чуть не обиделась я. – Вы же священник, а такое говорите. Ладно я, безбожница и отступница, пионерка-комсомолка, хиппи и прочее. Но вы, отец Василий! Как же без помощи небесной?

– Знаешь, какие слова чаще всего произносит Ангел твой хранитель? Главное, его услышать. Знаешь, что Ангел сказал Марии? – Отец Васыль остановился на середине лестницы передохнуть.

– Что? – Это я даже еще и не сообразила, о чем он.

– Он сказал: «Не бойся».

«Откуда вы знаете?» – спросила бы моя Маша, а я промолчала.

Но отец Васыль безмятежно ответил бы:

«Мне сказали».

Моя Маша, выпучив глаза, сглотнув от нетерпения, спросила бы:

«Ккк… кто?!»

Отец Васыль мягко, смиренно улыбнулся бы, мол, подумай.

Так было бы. Батюшка как-то совсем по-человечески, очень по-семейному просто, тепло, великодушно, бескорыстно и честно нес Слово Божье людям. И в силу того, что он был так тяжело, неизлечимо болен и столько времени проводил в больнице на грани между мирами, что и вправду во вневременье своем мог вести душевные беседы с ангелами.

Но в тот яркий летний день он наклонился и заглянул мне, психованной, дерганой, в лицо своими темными вишневыми уставшими глазами, погладил по голове и, сильно хромая, опираясь на палку, медленно, грузно сошел со ступенек собора и кинул через плечо, тяжело и сипло дыша:

– Тебе там куртку мою… Не смотри, что старая. Матушка почистила для тебя. Теплая… Принес… Ветер сегодня с Днестра. Когда ветер от реки, холодно наверху, в храме. И чаю принесут. Проси чаю, если замерзнешь. Не бойся.

«Не бойся», – написала я на обложке своего рабочего блокнота. Чтобы не забыть. И чтобы не бояться.

Глава двенадцатая

Елисеевна

Как-то на днях пришла Елисеевна. Любимая семьей, почти родная им всем Елисеевна.

Но сначала о соседке с верхнего этажа, которая приходит к ним чуть ли не каждый день. И главное, что – как в лавку приходит. Дикая женщина. Глаза долу держит всегда. Веки тяжелые. Кажется, что подымает их с большим трудом. Нерадостная. Подозрительная. Завистливая. Говорит: о, вы опять новый коврик в прихожую купили красивый. Просит кофе, потому что у нее болит голова. Она стоит у двери и кротко, но четко спрашивает: даете мне кофе? А то голова болит. Только растворимый не давайте. Я не люблю растворимый. Или говорит: дайте чай. А! В пакетиках? Не надо. Я в пакетиках не люблю. Дайте тогда кофе. Еще просит подсолнечное масло, соль, сахар, одолжить денег.

А тут как-то она вдруг принялась носить в Машкин дом цветы в горшках. Носит и носит. И дарит. Колючие, или с широкими блестящими листьями, или с какими-то шишечками. Машкины родители скрепя сердце брали – живые же, – расставили эти горшки в одной из комнат, названной однажды кем-то из гостей зимним садом за многочисленные ухоженные растения в горшках. Маша с мамой стали ухаживать за этими странными, не виданными ранее, чужими колючками и вьюнами, названий которых и не знали. А те, как будто попали на благодатную почву, вдруг принялись разрастаться в разные стороны, цепляться усиками за все выступы. Зато родные деревца и цветы вдруг начали чахнуть, линять. И тот из семьи – мама, папа или Маша, – кто ночевал в «зимнем саду», слышал шелест осыпающихся листьев, как печальные вздохи, а иногда и агрессивный шепот.

И что ж им тогда в голову не пришло убрать все те подаренные соседкой цветы куда-нибудь во двор или еще куда-то. Растения продолжали разрастаться, загораживая собой свет из окон, изумительный вид на сады, пожирая кислород в комнате, подавляя нежные мамины цветы, пальмочки и деревца.

– А Машка же там спит! – качала головой мама.

Да, Машка там спала, в этой комнате. И чем больше разрастались растения, тем чаще она жаловалась на недомогания и страшные сны. Это длилось до тех пор, пока в дом не вошла Елисеевна.

Нет, ее отец не был царевичем-королевичем. Он был врачом. И мама была врачом. Елисеевна – медсестра. Говорит, у родителей денег не хватило, чтобы выучить ее в мединституте. Такие честные родители Елисеевну воспитали и вырастили… Елисеевна лечила Машку с младенчества. И Олежика лечила, и Леночку. Она во многих семьях – своя, родная. У нее были волшебные руки. После курса ее массажа люди выздоравливали навсегда. Скажем, ей приносят «больные» цветы. Не больные в смысле пациенты цветы приносят, а цветы – «больные». Стыдные горшки с торчащими из них сухими палками. Что она с ними делает? Никто не замечал ничего особенного, ни приговоров, ни приворотов, ни магии никакой. Она тихо копается специальной вилочкой в горшке с доходягой, подсыпает земли, поливает воду капельками, трогает своими волшебными руками сухие, торчащие из земли палки. Но на второй день пребывания цветка в руках Елисеевны он выбрасывает салатовые нежные листочки, расправляется, оживляется, радуется и наклоняется – тянется к свету. Однажды ей принесли что-то вьющееся, живущее тогда в каждом доме в специальных подвесных вазах. И у Машки в доме тоже этих висячих садов Семирамиды было полно. И такой вот засохший вьюнок принесли к Елисеевне на лечение. Через месяц он не просто разросся, он дал большие, жирные невиданные листы и зацвел белыми нежными многочисленными цветами. В тот день она пришла к Машке, улыбчивая, кругленькая, щеки в ямочках, руки теплые, даже горячие. Походила у них в «зимнем саду», покачала головой, потирая руки. Безошибочно отставила в сторону все мамины цветы, деревца и растения, а к тем, что принесла когда-то соседка, не притронулась, старательно обходя, и приказала:

– Перчатки надень, Марусенька, и выноси куда-нибудь из дому.

– Куда?

– Ну во двор, например, к мусорным контейнерам поближе, – пожала плечами Елисеевна. – А лучше вообще куда-нибудь подальше, с глаз долой…

Елисеевна вымыла руки, от чаю-кофе отказалась, сослалась на спешку, мол, надо проведать крестницу. И не через час, а сию минуту. Потому что время несется. Секундная стрелка скачет как чокнутая, а девочка растет. Надо идти и ее побыстрей обнять. Подарить заколку-подсолнух красивую. А то вырастет, зачем ей такая заколка. И шоколадку еще. И поговорить.

– А как зовут крестницу, Елисеевна? – Леночка спрашивает.

– Макрина. – Лицо Елисеевны засветилось. – Солнечное мое дитятко.

А как было. Макрину Елисеевна купила. Через окно. Чарна – жена кузнеца – малышку продала, передав ее через окно. Елисеевна дала денег. Тоже через окно. Немного денег, одну монетку дала. Старую. Верней, старинную. Римскую или какую-то. Не важно.

Глава тринадцатая

Дом кузнеца

Эти двое, Мэхиль и Чарна, жили дружно в маленьком домике на три комнаты, что у моста на отшибе, как раз над крепостью. А какой вид открывался с их двора на рассвете в добрые дни! Дорога, жесткая грунтовая светлая, вилась, бежала вниз, вдоль – деревья и кусты, а внизу – сторожевые башни тонут в тумане, похожем на молоко в гигантской чаше, крепости под ним и не видать, и только угадывается Днестр.

Мэхиль, он ведь каким необычным ремеслом занимался – держал кузницу. Читатель возразит, мол, кузня – обычное древнее мужское ремесло. Да, отвечу я, но не для правоверного еврея. Ну уж сложилось так. Научился. Поставил кузницу прямо во дворе. И там возился все дни, не считая субботы, потому что в субботу какой еврей будет работать, ну, и не считая воскресенья, потому что совсем недалеко живет отец Васыль, сосед и друг, и как это бах-дзынь-дзынь, бах-дзынь-дзынь, если в восстановленном отцом Васылем храме как раз бьют колокола и нарядные прихожане идут молиться. Зачем же мешать людям своим стуком думать о главном, вечном, правильно ведь? А в другие дни Мэхиль ковал и ворота, и ограды, и заборы, и колеса для телег правил. Да, до сих пор лошадей подковать ведут к Мэхилю. Чем дороже бензин, тем больше в городе телег, повозок и лошадей. Работы у Мэхиля полно. А если придет человек поспрашивать о важном для себя, то какой в том грех, скажите, если Мэхиль знает, как разгадать птичий лепет, танец ветвей или шелест листьев? Ну а тонкая, высокая, царственная Чарна вела домашнее хозяйство – огородик, курочки, – еще ворчала на Мэхиля, что столько времени он тратит на разглядывание птичек на дереве и странные встречи с людьми. И что поэтому им не дали небеса ребенка.

А вот и нет!

Чарна, поджав губы, бранила Мэхиля по привычке, а в это время младшая сестра Чарны – без чести и совести они оба, и сестра и муж ее, имена их даже называть тут не будем – родила и бежала из роддома, как только увидела дочь. Потому что ребенок родился с синдромом Дауна. Чарна лила слезы и тайком бегала в роддом смотреть на умирающего младенца. Девочка будто понимала, что ей никто не поможет, что никому она не нужна, и, уложенная равнодушной медсестрой на бочок, с соской-пустышкой, приклеенной к лицу лентой пластыря, чтобы не выплюнула, плакала беззвучно. Страшная это история, когда никому не нужный, брошенный матерью ребенок в самом крошечном возрасте понимает, что орать во все горло нет смысла – никто не подойдет, не покормит, не поменяет пеленки. Младенец лежит с приклеенной к лицу пустышкой и оплакивает свое ненужное рождение и свое страшное будущее. Чарна холодела и не могла унять дрожь от тихого этого всхлипывания. Она платила медсестре, аккуратно снимала с маленького, с детский кулачок личика пластырную ленту, что оставляла на нежной коже красные воспаленные полоски, мыла и перепеленывала ребенка. На руки брать не разрешали. «Да-а? – склочно и брезгливо поджимала губы медсестра. – Вы сегодня будете брать ее на руки, приучите, а нам что прикажете делать? – скандалила она. – Тягать эту… вашу… на руках всю ночь?» Словно кто-то отрывал кусок души. Чарна физически чувствовала отсутствие чего-то жизненно важного в груди, когда она, еле-еле сдерживая слезы, плелась, погруженная в свое горе, домой. И на пятый день Мэхиль, которому не надо было ничего рассказывать, описывать это тихое страдание бедной уродливой гусенички сорока сантиметров и пяти дней от роду, даже вслух ничего говорить не надо было, добрый мудрый Мэхиль сказал в сухую ровную несгибаемую спину Чарне, а та опять побросала все свои домашние нехитрые дела и как раз собралась с самого утра сходить посмотреть, помыть девочку.

– Хватит! – сказал Мэхиль тихо, но отчетливо. Чарна оцепенела, не оборачиваясь. – Забери ее домой. Что бегать туда-сюда? Ноги бить и сердце рвать в лохмотья. – И добавил: – Всем. Нам.

Чарна так и не обернулась. Даже не остановилась. Только спина ее вытянулась по балетному так, будто сейчас Чарна вздохнет и взлетит из-за этого вот «всем нам». Понеслась в роддом стремглав, боялась не успеть, считала секунды.

Как они оформляли документы, как носили и носили какие-то бумаги, выпрашивали копии, умоляли и платили, Чарна не помнит. Часы в очереди к чиновникам тянулись как годы. Ну да, не оформили Чарне и Мэхилю удочерение, а всего лишь опекунство. Потому что бессовестная сестра удрала, стала жить как жила, но уже в другой стране, и не написала отказ от ребенка, ну, и не оформили, ладно. И по годам Чарна и Мэхиль уже не годились в родители – чиновники не щадили их, равнодушно уточняя возраст, задирая удивленно брови и кривя брезгливо губы. Но девочка все равно их. Как все это было, как прошли эти недели, ни Чарна, ни Мэхиль не помнили. Им нужно было быстрей, казалось, каждая минута девочки в одиночестве, с пластырем на лице, эти бесшумные всхлипы, этот кривой, тихонько скулящий ротик, заткнутый пустышкой, это прерывистое дыхание – им казалось, что от этого одиночества из нее, беззащитной крохотной нездоровой сиротливой, уходит жизнь.

Чарна боялась ночью уснуть. Сидела рядом с девочкой и держала ладонь на ее животике и спинке, чтобы чувствовать дыхание. Уже в месяц малышка стала узнавать Чарну и водить ручками, глядела понимающе, а когда над ней наклонялся огромный косматый, бородатый, страшный Мэхиль, девочка улыбалась своим круглым лягушачьим ротиком и что-то даже радостно урчала низким басовитым голоском.

К годику девочка подхватила страшный вирус, затем появились осложнения, и дальше больше и все хуже – начала глохнуть, чахнуть. Принялась покидать этот свет. Мэхиль все чаще задумывался у окна, разглядывая старый дуб, осыпавшийся, осенний, откуда уже улетели в теплые края все его ангелы, остались бестолковые воробьи и хитрые, лживые, коварные галки, похожие на престарелых сплетниц, что никогда не несли с собой хороших вестей. Чарна, стесняясь гадливой, всегда недовольной патронажной медсестры, видя откровенно безразличное лицо детского врача, и еще одного, и третьего, что разводили руками и делали невеселые прогнозы, принялась искать спасения у знакомых: кого звать, в отчаянии думала она, кого просить. Наутро после тяжелой ночи, когда малышка горела от высокой температуры, не спала ни секунды и, будто жалея родителей, молчала и только кряхтела, Мэхиль, в задумчивости почесывая бороду, надел пиджак, положил на голову кепку и вышел со двора. Он шел, осторожно ступая по грунтовой дороге, разглядывая мелкий гравий, выемки и следы на нем, смотрел по сторонам, оглядывая деревья, где птиц почти не было, а висели только цепкие колтуны омелы.

Он зашел ненадолго к соседке, ворчливой старухе Пацыке. Затем сел в автобус. А через час он привел в дом Елисеевну.

Та, помыв руки, потерев их одна о другую, подышав на них, подошла к кроватке и наклонилась над девочкой. Послушала ее фонендоскопом, ласково малышке улыбаясь, на что та впервые за несколько месяцев улыбнулась в ответ, перевернула ее на животик, помяла спинку, ручки и ножки и велела закутать ребенка и поднести к открытому окну. Сама она вышла во двор, подошла к распахнутому окну, протянула матери монетку и произнесла:

– Я покупаю твою дочь. Отныне она моя. Что захочу, то сделаю. Чему захочу, тому и научу. Сколько захочу, столько и жить будет. Как захочу, так и назову.

Чарна протянула в окно закутанную в одеяло малышку на двух руках. Елисеевна подхватила ребенка и бережно прижала малышку к груди.

– Я скоро приду, не ходи за мной, подожди дома, – глядя снизу на измученную, растерянную женщину в открытом окне, мягко, тепло сказала Елисеевна.

Чарна даже не посмотрела на нее. Подавшись вперед, опершись на подоконник, неотрывно следила за девочкиным жарким личиком – спит ли в беспамятстве, прислушивалась к хриплому дыханию.

– Ничего-ничего, Чарна, потерпи, – почти прошептала Елисеевна.

Чарна только опустила голову, скорбно сжав губы, боясь всхлипнуть, и задрожала так, что пучок на затылке рассыпался и упали на щеки пряди волос. Елисеевна, бережно прижав к себе ребенка, торопливо пошла вниз к храму, что стоял у входа в Аргидаву. Мэхиль, обняв жену за плечи, вывел ее из дому, бормотал что-то успокоительное. Скорей себе, чем жене. Они остались стоять на мосту, глядя, как последняя их надежда удаляется все ниже и ниже с их девочкой, тянули шеи, становились на цыпочки, чтобы разглядеть, как там она, маленькая, не плачет ли. Не плакала.

Девочку окрестили и нарекли Макриной. Елисеевна принесла малышку только к вечеру. Та не хотела лежать, была оживленной, переходила с рук на руки, трогала всех за лица, немного поела, и температура упала, разве только слабость выдавала перенесенную болезнь, бледность и небольшой след на широкой переносице непонятно от чего. Чарна было спросила, а что это на носике у нее, Мэхиль легко отмахнулся, мол, есть и есть, чего даром спрашивать. Если не пройдет, то останется. Большое дело, была бы здорова и весела.

С рук Елисеевны Макрина не слезала. Гладила лицо крестной, прижималась к ней, мокрыми губами лезла в ладони, как щенок, укладывала ее руки себе на большеватую для своего тельца круглую, почти безволосую головочку и так то засыпала, то опять просыпалась, еще слабенькая, играя как котенок.

С тех пор Макрина серьезно и не болела. Ее любили родители, крестная души не чаяла. Эти трое многому девочку научили: и хозяйство вести, и готовить. Да и старая цыганка Пацыка нет-нет да травам полезным учила, когда девочка заходила к ней во двор. Правда, у ребенка остались осложнения после тяжелой болезни в младенчестве, однако девочка научилась с ними жить. Ее чистая любящая душа постаралась заменить отсутствие одних ее способностей другими.

Больше всего на свете девочка любила крепость: бегала туда чуть ли не каждый день. Если приезжали туристы, ходила за группой, заглядывала новым людям в лица, доставала из своей корзинки конфетки и яблоки, угощала детей. Часто сидела на травке у северной стены тронного, отдельно стоящего по центру крепости зала, где когда-то принимали послов, вождей, переговорщиков. Сидела сосредоточенная, с пяльцами, неловко держа иголку своими мягкими узловатыми пальчиками. Когда надо было вдеть в иголку ниточку, она бегала домой к маме или в храм к батюшке Васылю, или старушки в храме помогали ей, ну, или просила кого-то, кому доверяла. А когда не вышивала, убирала в своей корзинке. Связывала пучками травки, собранные вокруг крепости, орешки, обтирала салфеткой яблоки, а потом все аккуратно складывала обратно в корзинку. Туда же и конфетки с орешками.

– Что ж она сидит там, у самой холодной и сырой стены как приклеенная? – беспокоилась Чарна. – Сколько раз показывала, где лучше сесть, на солнышке или в жару в тенечке. Так нет, упрямо сидит там, у сырой стены, ведь простудиться может.

– Пусть сидит где хочет, – спокойно отвечал Мэхиль, лаская взглядом пшеничную макушку своей дочери, что пыхтела над тестом у кухонного стола.

И Макрина продолжала сидеть там, где хотела. Ну и правда, место было сырое – из стены медленно, капля за каплей всегда сочилась вода. Капелька появлялась на стене как слеза, недалеко от того места, где мостилась девочка, стекала вниз, исчезала в траве и уходила в землю. Макрина словно и не чувствовала ни холода, ни сырости, ей было спокойно там и уютно.

Глава четырнадцатая

Мэхиль

К Мэхилю ходили не только свои узнать о себе и родных, что и как. Да, это совсем не одобрялось. Но зачем кому-то рассказывать вслух? Раввину, или батюшке, или пастору, или ксендзу… Мэхиль вытирал руки о грязную ветошь, снимал кожаный фартук, сажал человека перед собой и смотрел сквозь него. В окно. На большой дуб, где весной, и летом, и осенью шуршал, шелестел, свиристел, пел, кричал птичий хор, таинственный народец, подающий Мэхилю особые знаки. Мэхиль, уже немолодой кузнец библейского вида, добрейшей души, из потомственных, ниоткуда взявшихся тут авгуров, страсть как любил птиц: наблюдать, слушать, кормить. Откуда в нем была способность вопрошать и видеть ответ, он не ведал. Но бормотал человеку все, что возникало в нем при виде птахи, что вдруг выныривала из листвы или принималась летать, кувыркаться в воздухе и фигуры свои птичьи выделывать, будто рисовать хвостиком, как кисточкой, по небу.

А что? Откуда мы знаем, кто посыльный от Бога? Может, птичка как раз он и есть, а Мэхиль просто знает, как прочесть это Божье послание. Кто-то, потерянный, тоскует, просит и спрашивает. Боженька ему посылает знаки, мол, прислушайся, присмотрись. А этот дурак – нет. Опять ноет: что, да как, да почему. Тогда Божий ангел какой-нибудь, кто посвободней, тыркает этого человека в затылок – слушай, не морочь голову, иди к Мэхилю, он тебе все скажет.

А как он это делает, не спрашивай, не знаю. Говорит, как поступить, что делать. И у того, кто его услышал, все получается. Ну, или он готовится к худшему. Не всегда же за счастьем или деньгами идут к Мэхилю, иногда и по скорбным делам: к чему быть готовым в этой непростой жизни.

Проведав Мэхиля с семьей, разобрав травки с крестницей, Елисеевна засобиралась на последний автобус, ехать домой, в город. Провожая Елисеевну на остановку, Мэхиль, неся торбу, что собрала крестной хозяйственная Чарна – свежих яиц с десяток, мед, курочку ярко-желтую, жирную на крепкий осенний бульон, а яблоки румяные некропленые сама крестница в саду собрала – шел, угрюмо уронив на грудь голову, а на перекрестке дорог, у хаты Пацыки, прыткой соседки старухи-цыганки вдруг поднял голову да быстрым острым глазом зыркнул в сторону незанавешенного окна, откуда глядела печально и равнодушно владетельница покосившегося старого дома, заросшего виноградом диким и плющом, ворожка Пацыка. Елисеевна поздоровалась. Мэхиль приподнял кепку, чуть поклонившись. Пацыка даже не кивнула в ответ.

– Ах ты! Ах ты бедная… – только и вздохнул устало Мэхиль.

– Что Пацыка как туча? Даже не кивнула.

– Да опять дочь ее Катерина на милиционера своего жалуется. Столько лет живет с ним как жена, работает на него, а замуж он ее так и не берет. Только обещает… Знаешь? Ну тот, который когда-то саму Пацыку в колонию упек. За копеечную кражу. То ли кукурузу с поля воровала, то ли картошку. Когда вернулась она через два года, дом ее был разорен, обворован, все ее старинные цыганские украшения исчезли. Настоящие, золотые. Только и сохранила свои колдовские подвески, что на ней в тот день были. Вот она смириться не может и злится. Люди говорят, что дочь ее сама старуха уже почти, а позарилась на милиционерское добро. Много в его доме, говорят, барахла всякого, коллекционер он. Корнеев его фамилия. Слыхала?

– Да. Слыхала. Тяжелый, скрытный человек Корнеев этот.

– Искусством интересуется, антиквариатом всяким. Так и рыщет! А Катерина необразованная, но крепкая, работящая. Видно, он и в дом ее взял, чтобы ухаживала за ним на старости лет. А та и рада. Корнеев ее сына от тюрьмы спас. Мать упек, а сына спас.

– Справедливо?

– Воровал. Пойман был на горячем. Других детей ее кого покосило пьянством и драками, а кто и сам уехал далеко и пропал. Остался этот вот, Варерик, младший. А еще племянник есть у Корнеева. Образованный парень. Не знаю, что их связывает. Отец Васыль говорит, что парень дядю не очень жалует. Но побаивается.

– Что так холодно-то? В сентябре – и холодно.

– Вот чую я, затевают что-то. Объяснить не могу, а чую. Пацыка выходить перестала совсем.

Елисеевна остановилась и беспомощно посмотрела на Мэхиля, как будто сверяла, правда ли то, что она подумала.

– А что пернатые твои кажут, а? Мэхиль? Скажи. Открой… – тихо попросила Елисеевна.

– Неспокойно, смятенно… – Остановился Мэхиль, глянув сверху Елисеевне в лицо, – плохо. Уже две луны присматриваюсь. Не могу поверить. Но… – Мэхиль потер пальцами зудящий застарелый шрам на щеке как от острого ножа. – Чаек бессчетно появилось на реке. Ликуют хищницы, кричат, ничего не боятся. Галки вдруг откуда-то на дедовском дубе поселились. Откуда только взялось их так много. Слишком много ненависти накопилось, требует выхода. Так что плохо дело. Ненастье собирается. Ненастье грядет. Война будет.

– Скоро? – тихо только и могла спросить Елисеевна.

– Не знаю. Годит еще. Присматривается. Ищет, рассчитывает, выжидает. – Мэхиль молча подошел к остановке, где уже стоял небольшой почти пустой автобус, занес сумки, отряхнул руки и вдруг тихо добавил, повторил медленно:

– Ненастье встает.

– Ненастье… – повторила Елисеевна, глядя перед собой.

– Он.

Порыв ветра сорвал кепку с головы Мэхиля, разлохматились серебристые его длинные волосы и пышная борода, ласково расчесанная Макриной час назад, еще и ручкой ее приглаженная вслед за деревянным гребешком.

Видение

…Они вышли из ниоткуда. Злые духи окаянные, рожденные болотным газом, высвобожденные темные силы, дикие, безобразные, низколобые, приземистые, едва знавшие несколько человеческих слов, кои не были им нужны. Мародеры, кочевники, полулюди, потомки ведьм и болотных духов. Самые безжалостные племена, жесточе, чем дикие звери, они не умирали своей смертью – не доживали. И никто не мог определить их истинный век. Они хватали, рвали, жгли и присваивали все вокруг, потому что мир принадлежал их вождю, а следовательно, какая-то доля принадлежала и лично им.

Первые в истории кавалеристы, лучшие в истории лучники – черные всадники – жили и умирали верхом на литых коренастых лошадях, таких же диких, крепких и жилистых, как их хозяева.

Беспамятная, необразованная, жадная чернь. Они боялись только своих безжалостных, несговорчивых, клыкастых звероподобных богов. И вождя. Царя своего. И няньку его, кормилицу, ведьму.

Европа звала его Ненастье. Вождя их. Царя их. Ненастье. Каков царь, таков и народ его. Qualis rex, talis grex. Все они были одним ненастьем. Потому что двигались быстрей грозовых туч, налетали ниоткуда, как пылевая буря, несли с собой леденящие душу убийства и полное разорение. Римские мудрецы и философы говорили, что Ненастье был первым, кто создал культ вождя, основанный на терроре и жестокосердии. Он, бесноватый и бестрепетный, не боялся погибнуть, оттого и считался бессмертным. За любой ропот, не говоря уже о трусости и предательстве, казнил жестоко и прилюдно.

А другие, то ли от дремучести своей действительно почитая его и любя, то ли от страха погибнуть, от ожидания гибели своей, казни жестокой каждый день, просто от дурного настроения царя, пресмыкаясь и лебезя, заявляли громогласно послам римским и вождям соседним, что скромен он, что ест из посуды деревянной, когда другие – из серебра и золота, что завязки на обуви, сбруя коня, меч, пояс – все у него без украшений.

– Любим тебя, посланник богов! – кричали и падали ниц, стараясь дотянуться до его башмаков, хоть кончиками пальцев прикоснуться, губами прижаться.

Толпа неистовствовала. Те, кто посильней, затаптывали слабых и детей. О Вождь. О царь наш! Их объединяла воедино слепая, угрюмая, тяжеловесная любовь к нему. Близкая к ненависти.

Вождь не верил. Никому не верил, приближенные его расталкивали толпу. «Чернь, природа твоя неизменна! – думал вождь, челюсть тяжелую выдвинув вперед, зыркая быстрыми колючими маленькими глазами исподлобья, – ты славила брата моего, посланника небес, а через одну луну ты била радостно в барабаны и отплясывала, когда он был убит, и щедро приносила кровавых жертвенных петухов на мою коронацию, ты, чернь!»

Зед. Старший брат. Любимец. Красавец. Не замечавший, с каким обожанием смотрят на него женщины. Все получавший легко и когда хотел. Без видимых усилий. Храбро сражался он, весело, широко и обильно праздновал победы. Безбоязненно плавал он в озере богини Гульде, и блестели на солнце его длинные черные густые, промытые чистой водой волосы, сверкали в улыбке его белые зубы, играли крепкие мышцы. Легки, упруги и неслышны были шаги его.

Зеда убили случайно, на охоте.

Духом ослаб Зед. О боги, что за простолюдин! – влюбился. И отказался жениться на дочери богатого вождя сарматов. Сармат обещал обученных воинов и давал в приданое византийские ковры и карфагенское золото. Ах, глупец Зед. Любовь слепит, обессиливает и нрав смягчает. Пленница Ют. Принцесса германская. «Ют! Ют!» – повторял Зед, напевал радостно.

Ют, прелестная Ют. Льняные волосы, длинные, вьющиеся, легкие. Синие удивленные глаза, непривычно белое лицо с прозрачным розовым румянцем и смешные большие ушки. Ее нельзя было назвать красивой, какими были две жены брата его, Младшего, но поневоле на ее голос или песню все поворачивали голову и невольно улыбались. Или затаивали злобу. Пленница не может быть счастливой и веселой. Пленница не может плавать в темном холодном озере Гульде. Рабыня-наложница не может стать женой вождя.

А она стала. Счастливой, радостной женой вождя. Она, Ют, готова была сидеть верхом на лошади за спиной Зеда, прикрывать собой его спину от коварного удара и подавать супругу стрелы из колчана. А вождь Зед был счастлив. И жаловал, и миловал. Миловал и отпускал пленный народ германской принцессы Ют. И прекратил набеги на другие племена. И повторял ему, Младшему: «Брат! Первое правило царя – великодушие. Царь такой гигантской империи, как наша, должен быть милосерден. Царь должен миловать. И жаловать. Давать. Одаривать. Ты – вождь, брат. Учись, пока я жив».

Он был счастлив и хотел делиться.

Бранная жизнь племен остановилась. Воины роптали. Народ проявлял недовольство.

– Вождь не может быть добрым. Нас слишком много, – ропот в войсках становился громче, негодование ширилось.

– Мы разные, – кричали воины, подстрекаемые вождями малых народов, вошедших насильно ли, добровольно ли в империю.

– Нам нужна твердая рука! – уже во всеуслышание в лицо Зеду горланили военачальники.

Назревал бунт.

Обеспокоенные советники пришли к младшему брату под покровом ночи.

– Твой народ встревожен, молодой вождь, – сказали они, принимая чаши с медом, сказали так, как будто власть в империи уже принадлежит только младшему брату. – Так дальше не может продолжаться. Наш царь, твой старший брат, хочет жениться. На взятой в плен дочери германского вождя. На рабыне! Брак вождя призван укреплять империю, а не разрушать ее. Наши воины из разных земель, из разных племен – дикие люди, они не умеют смиренно ждать, они подымут бунт, предадут и ограбят тебя, сбегут в свои края и ослабят твою армию. Только сильный вождь может удержать их вместе. Моли брата уйти.

– Я просил, – недолго подумав, ответил младший брат, хорошо понимая, для чего на самом деле пришли советники, – я просил его, но он, хмельной от любви, рассмеялся и подарил мне коня.

Он и вправду был пьян от счастья и, уходя, переспросил:

– И ты, Малыш? – так сказал он. (Ненастье не признался, что в тот день на этих словах брата скрипнул зубами, выдвинул нижнюю челюсть и принял решение. Он, Ненастье, гроза мира, крепкий, широкий в груди, сильный и неустрашимый, не прощал никому, когда подчеркивали его низкий рост. Первая его жена, что посмела улыбнуться, когда заговорила о его росте, была ослеплена и отправлена к отцу своему с позором). – Чего на самом деле ты хочешь? Чтобы я бросил германскую принцессу Ют?

– Она не принцесса. Она – рабыня.

– Она принцесса. По крови. По воспитанию. Ее обучали лучшие учителя. Не ее вина, что ты, Малыш, не подчинившись моему приказу, самовольно повел свое войско на север. Что ты планировал тогда, Малыш? Что у тебя тогда было на уме и не получилось? И ты напал на ее народ, убил ее отца. Ее ли в этом вина, Малыш? Она была и остается принцессой земель Германских.

– Она – рабыня. Если я захочу, то пошлю ее обслуживать голодных до женщин го́тов!

– Ну-ну… Ты не сделаешь этого, Малыш, – ласково, как отнимал игрушку или оберегал от плохого поступка, заметил старший брат.

– Почему это?

– Я не позволю.

– Да кто ты такой без своего народа? – У Младшего начиналась истерика. Его рыбьи, на выкате, близко посаженные тусклые глаза разгорелись ярким зловещим огнем.

– Чего ты хочешь? – спокойно улыбаясь, спросил Старший.

Младший молчал. Да! Он хотел быть таким же красивым и уверенным, как его старший брат. Он хотел, чтобы воины так же неподдельно кричали и били мечом по щиту, завидев его, как они встречали брата. Он хотел, чтобы… Он боялся признаться, он хотел быть счастливым и слабым в объятиях маленькой белой женщины, так высокомерно и холодно глядевшей на него. Единственной женщины, что не опускала глаз от страха и подобострастия. Он хотел говорить с ней на равных, как брат говорит с ней, со своей Ют. Он хотел, чтобы она сидела за его спиной верхом на коне и подавала ему стрелы.

Он хотел невозможного. И от этого он чувствовал себя мерзко. И догадывался, что брат его знает, чего он, Младший, так страстно желает.

– Ты хочешь, чтобы я отрекся и оставил империю тебе? А, Малыш? – переспросил вдруг брат, глядя на Младшего с пониманием и грустью. – Ты хочешь быть единым царем, Малыш? – опять переспросил брат.

Брат переспросил дважды. Он не должен был переспрашивать. И он не должен был снова и снова называть его Малышом. Не дождавшись ответа, Зед ушел. К своей принцессе Ют. К рабыне Ют. Он понял. Он все понял.

– Если вождя просят уйти, – помрачнел еще больше старший советник, когда-то давно присланный из Рима учить племена воевать, – если вождя просят уйти, он не должен переспрашивать. – Римлянин внимательно взглянул Младшему в лицо: – Так ведь, вождь наш, царь наш?

Старший советник поднялся, поклонился и вышел. За ним, низко, с почтением поклонившись, ушли другие.

Только при неверном свете факела, в темноте дождливой холодной ночи ЭТО казалось Младшему невозможным, страшным. Это казалось ужасающим только поначалу. Только поначалу. Но утром… Утром все и случилось. И если вспоминать, как брат смеялся и говорил «Малыш», все становится гораздо проще, чем можно было предположить. Все оказывается не таким сложным и, что важно, не таким страшным.

На заре братья приказали седлать лошадей, взяли с собой два десятка лучников и уехали на охоту. Стрела, кончик которой кормилица Равке обмакнула в яд, попала в горло. Старший брат уронил лук, откинулся всем телом назад и беспомощно распахнул руки. Зед погиб мгновенно.

Ют с людьми своими и жрецами-воспитателями бежала, но по дороге попала в плен к вождю лесного племени. Ее миролюбивые люди так и не научились воевать.

Впервые ли в истории мы слышим, что неугодных убивают во время охоты? Ход истории не кончился. И все не кончается. Охота все так же в моде. И остается все таким же прекрасным прикрытием для черных дел.

В молчании возвращаются с охоты очередные охотники. И везут с собой очередное тело человека с беспомощно распахнутыми руками.

«Все знают, но никто не говорит».

Глава пятнадцатая Знак

Увидев кольца на столбах, Сашка охнул от изумления.

– Лошади! Тут держали лошадей.

– В темноте. В подвале. Игнат тоже так считает. А как их сюда заводили? По лестнице? – ехидно полюбопытствовала Машка.

– Дитя, молчи! – Сашка рассмеялся, все-таки было в нем много опасного, коварного, этот смешок хриплый, голос с песочком. – Что это тебе? Погреб с картошкой? Это же подземный зал. Своеобразное древнее убежище. И в нем должно быть минимум два входа. Верней, вход и выход. Выход и вход. А на самом деле – гораздо больше. Должны быть обманные ветки с тупиками. Должны быть водоотводы. Грамотно строили. – Одобрительно опять присвистнув, Сашка посветил фонариком в потолок. – Укрепляли на века. И давно строили. – Поковырял слоистую неровную каменную стену. – Полагаю, что всадники то ли бежали откуда-то, то ли специально прятались и сидели в засаде и пережидали здесь какое-то время, даже не спешившись. Стояли здесь недолго, видишь, пол совсем не разбит. А вот откуда они заезжали, это нам еще предстоит выяснить. Вот если задуматься, откуда они могли заезжать?

– Откуда?

– Из детского садика, – оскалился хищно Сашка, глядя на Машу в упор, однако было ясно, что девушку он не видит и думает о другом. Чувствовалось, что, как древний охотник, он нащупал след, он унюхал только ему уловимый запах, что он знает, куда и откуда ведет этот подземный ход. – Откуда-откуда-откуууда… – замычал на какую-то неопознанную мелодию Сашка, – откуууда… – думая о своем, не отводя глаз с Машиного лица. – Отку-да? – последний раз произнес он, наверняка зная ответ.

– Из Аргидавы! – твердо ответила Маша.

Недобро сверкнув глазом, Сашка прищурился, теперь оглядывая Машу с головы до ног. Не оборачиваясь, обратился к Игнату:

– Подумать только, какая молодежь растет! Догадливая. Где таких обучают, Игнат, а? Неужто у нас на кафедре? – Не прислушиваясь к недовольному бормотанию Игната, развернулся и кинул: – Пошли дальше.

Свет Сашкиного фонарика метался как живой, как летучая мышь, то и дело где-то замирая в неожиданных местах, чтобы дать Сашке рассмотреть, на Машин взгляд, совершенно ничем не примечательные стены, потолок, углы или трещины. Наконец, опять пройдя большой зал, где стоял полуразрушенный большой, деревянный, грубый, наскоро сбитый, прогнивший стол, наткнулись на ту самую вроде бы тупиковую стену. Увидев на стене диск в виде солнца, Сашка умолк, замер, потрясенный, как будто натолкнулся на невидимую стену. Он протянул руки и бережно, легко потрогал диск, ощупал, как слепой, еле притрагиваясь. Он ласкал пальцами каждый луч и саламандру посредине, вытянув губы как для поцелуя, сдувал пыль, шепча еле слышно странное, что-то вроде: зед, зед, это зед. Потом лихорадочно задергал ремни своего рюкзака, наконец вытащил фотокамеру-мыльницу, несколько раз сфотографировал полустертый барельеф, бережно, сбоку, наладив уровень вспышки на своей внешне простой, а на самом деле мудреной камере, кричал: «Убери фонарь! бликует, убери!» – и вдруг как-то сразу поскучнел, как будто очень устал, заторопился, сослался на важные встречи. Маше с Игнатом не удалось уговорить его зайти к кому-нибудь из них домой, умыться, выпить кофе, отдохнуть. Нет. Он явно торопился. А ребята вдруг заметили, что времени действительно прошло довольно много. Они выбрались из подвала уже в сумерках. Кинулись было провожать Сашку, но тот наотрез отказался, отвечал рассеянно и рублено, коротко и не очень вежливо. И куда делась его элегантная смешливость? Маша с Игнатом стояли, смотрели ему вслед растерянные, увидели только, что он быстро впрыгнул в темно-синий «фольксваген», раздраженно хлопнув дверью. Машина сорвалась с места.

Проезжая мимо ребят, Сашка рискованно выруливал на скорости, ища в своем телефоне необходимый ему номер, и даже не повернул головы. Он спешил, очень спешил, глядя вперед и уже видя то или того, куда и к кому спешил. Машина, истерично визжа и взрыкивая от натуги, скрылась за поворотом.

– И что произошло? И что такое зед? Буква? Знак? Что такое зед?

– Я пока не знаю, что такое зет. Но знаю, что надо идти в Аргидаву, Маха. Пора.

Корнеев долго не отвечал. То ли занят был, то ли оставил дома телефон, к которому относился беспечно – нужен будет, найдут его. Сашка нервничал и набирал его еще и еще раз.

Наконец он снял трубку.

Сашка плел что-то об аспиранте и студентке, наконец не выдержал и закричал:

– Есть ход в захоронение! Есть!

– Где? – спокойно ответил голос. – Под архивом?

– Да… – Сашка растерялся, значит, это известно. – Там саламандра в огне. Зед! Это ведь Зед! У нее на ноге было это клеймо! Она ведь была рабыней сначала. И на ноге…

– Это обманная ветка. Нет там ничего. Кроме временного убежища для жрецов. Когда на крепость нападали, брали в осаду, через этот подземный ход носили в крепость еду. А если была угроза нападения, все – и всадники, и пешие – спускались в этот ход и пережидали там. Тищенко когда-то изучал эту ветку. Нет там ничего.

Глава шестнадцатая

Корнеев

Сашку привел к Тищенко опекун. Верней, это был его дядя. Корнеев. Так про себя думал о нем Сашка: «Корнеев пришел. Корнеев тачку купил. Корнеев напился». Странно он напивался: пил только ликер. Дорогой или дешевый, но только ликер. Другое – водку, вино, коньяк – тоже, конечно, пил. Как не пить, если начальство или коллеги за столом наблюдают, пьет или нет с ними или подонок совсем. Пил, конечно, но с неохотой, а ликеру радовался как ребенок, оживлялся, потирал руки, приговаривал ласково: «Ликеооорчик. Ликеооорушко!» И закусывал его тем же, чем другие закусывали водку и прочий алкоголь, – огурцами, селедкой, холодцом, шашлыком.

Корнеев, тогда еще молодой капитан, «вел» отдел защиты культурного наследия. Азартно гонялся за черными археологами и просто за археологами, предполагая, что к их рукам все равно что-то прилипает. Часто выезжал на таможню, чтобы самому проводить досмотры багажа выезжающих на ПМЖ.

Он дотошно рассматривал все разрешающие на вывоз документы, алчно копался в чужих чемоданах, умело упакованных редкими специалистами, что появились в тот период и подрабатывали тем, что могли мастерски упаковать чайный сервиз в носовой платок. Он вызывал экспертов-искусствоведов, спорил с ними, обвинял в пособничестве. Однажды в чьей-то сумочке Корнеев обнаружил древний кулон, верней, монетку, неровную, разбитую. К монетке было припаяно колечко, в него вдет шнурок. Вроде бы ничего особенного, но Корнеев учуял. На серебряной этой монетке-подвеске, на аверсе, был выкован профиль царя и надпись гласила «Rex Zedа», а на реверсе извивалась саламандра и надпись была «Regina Ute». Монетке было на то время шестнадцать столетий. Чемоданы этих людей разворошили, распотрошили и раскурочили до такой степени, что люди, не успев собрать все, что было выброшено, выложено, вывалено, оставили свои вещи и сели практически налегке в отъезжающий поезд.

Красивая интеллигентная утомленная женщина, вывозящая семьи дочерей, двух внучек-подростков и маленького двухмесячного внука, в холодном вагоне, грея на себе, на своем теле, под свитером, младенческие пеленки, распашонки и ползунки, чтобы перепеленать малыша, сказала подавленным своим детям, наблюдавшим мародерство на таможне:

– А ведь он украдет подвеску. Картины и книги деда, иконку моей бабушки, которые, несмотря на все наши документы и разрешения, не пропустил, сдаст государству. А подвеску – сопрет. Я видела, как он рассматривал монету. Этот негодяй знает толк в старине.

Как в воду глядела. Именно тогда, взяв в руки маленькую, размером с ноготь, подвеску на кожаном шнуре, Корнеев наконец осознал цель, смысл, страсть своей жизни. Он, держа монетку указательным и большим пальцами, вдруг почувствовал такое сладостное томление в груди, в животе, в позвоночнике, ощутил ошеломительную, легкую, наркотическую пелену перед глазами, в мозгу, в душе, такое наслаждение от осязания этой древней вещицы, от прикосновения к выпуклостям и неровностям, которое не было похоже ни на что, испытанное ранее: ни на удовольствие от секса с женщиной, как добровольного, так и с насилием с его стороны, ни на эйфорию от конфискованной однажды у кого-то редкой на то время марихуаны, ни на схожую по радости с марихуаной наслаждение от качественной, хорошо приготовленной еды, до которой Корнеев был сильно охоч и падок, ни даже на тепло и радость от постепенного, расслабляющего опьянения своим любимым с юности напитком – ликером. Он не смог выпустить подвеску из своей ладони. Он физически не смог себя заставить положить монету на кожаном шнурке в контейнер с конфискованными вещами. Даже если бы его сейчас арестовывали или убивали, он не смог бы расстаться с колдовской вещью, открывшей и давшей ему такое блаженство. Однако все сложилось удачно, протоколы изъятия в тот день оформлял тоже он. Произведений искусства, изъятых у предателей Родины, было очень много в то время, за что бдительный и честный старший лейтенант Корнеев получил благодарность от командования и внеочередное представление к званию капитана.

С тех пор он стал ждать каждого свидания с монетой, как скупой рыцарь. Сладостная дрожь охватывала все его тело, когда он думал, что вот сейчас возьмет ее двумя пальцами. И будет гладить, гладить ее, испытывая невиданный восторг. Какое-то время он был тих, даже покладист и, к удивлению домработницы Катерины и племянника, перестал напиваться по вечерам.

Однако монета действовала недолго. Душа и тело просили чего-то нового. Все, что норовили провезти эмигранты, не представляло особого интереса. Только однажды Корнееву попался фрагмент этрусской кольчуги. Он украл ее, так же как и монету, дома накинул себе на обнаженную грудь и опять испытал небывалый по глубине и власти блаженный, восхитительный пароксизм.

Со временем Корнеев именно по таким приливам удовольствия мог отличить подлинную вещь от подделки. Можно сказать, что кожей, телом, он чувствовал историю и время. Нюхом чувствовал. Он ощущал подлинное искусство всеми своими нервными клетками: страсть и вдохновение ушедших в небытие художников, скульпторов, ювелиров, – он чуял запах крови былых сражений, ликование и зависть при возложении короны на чьи-то лихие головы, он видел в ярких своих грезах, держа в руках, обнимая, трогая, потирая, поглаживая стародавние штучные раритеты, преступные планы интриганов, козни лукавых женщин, смертоубийства и воскрешения, побеги, переселение народов и движение материков.

Словом, Корнеев принялся лихорадочно собирать антиквариат, заполнять им свою большую квартиру.

Вот тут-то и понадобился ему хороший эксперт. Одним из самых блистательных специалистов, любящих историю всем сердцем и разбирающихся в деталях старины глубокой, был на ту пору доцент Тищенко.

Корнееву хватило ума понять, что Тищенко ни за что не согласится сотрудничать. Тищенко никак не мог быть осведомителем. Или, как у них говорили, внештатным сотрудником: немного не от мира сего, рассеянный, помешанный на древней истории, лохматый, близорукий. И тогда он решил воспитывать специалиста в своем доме. Сашку.

Племянника своего, сына неразумной сестры, он нашел в Улан-Уде в Доме малютки. Сам не искал бы, мать умолила. Сестра была своенравная, не послушалась, беременная на девятом месяце, кинулась к жениху своему, которому не очень и нужна была, к безымянному мотористу, до сей поры Корнееву неизвестному. Конечно, можно было разыскать, но зачем? Для чего? И хотя Сашка-романтик всем говорит, что родился на корабле, на самом деле он появился на свет в поезде, в грязном плацкартном вагоне, который трясся в Бурятию десять дней, а то и больше. И пока дотянули до первого населенного пункта, пока вызывали неотложку, мальчик родился. Мать с ребенком сняли на полустанке, определили в какой-то акушерский деревенский пункт. И от потери крови мать мальчика, сестра Корнеева, скончалась.

К шестнадцатилетию Корнеев подарил племяннику очень дорогую, практически бесценную в археологии вещь. И сказал:

– Запомни, у золота есть интересное свойство. Оно всегда выбирается наружу. Ты можешь стать богатым. Очень богатым.

Сашка – да! – хотел стать богатым. Для того чтобы поселиться отдельно, подальше от страшного, холодного, непонятного ему человека, с которым он жил и которого боялся больше всего на свете. Сурового, брюзгливого, злющего по утрам, часто хмельного и разговорчивого по вечерам, лепетавшего только о золоте, о драгоценных камнях, о тронутых временем раритетах, о легкой добыче, что лежит в земле и ждет своего часа, о возможности владеть всеми этими немыслимыми богатствами.

И главное, этот омерзительный химический кислотно-фруктовый запах. Запах так любимых дядей ликеров.

Позже, когда Сашка уже был студентом и увлекся черной археологией, дядя уносил и сбывал то, что племянник выкапывал из земли, как правило, не очень ему самому нужное, не очень редкое, то, от чего не горели диким блеском дядины глаза, не увлажнялся лоб, не учащалось дыхание и не пузырились слюной мерзкие его, толстые, как лепешки, губы. Сбывал зависимым от него комиссионщикам, антикварам и коллекционерам по завышенной цене, а на эти деньги покупал другой антиквариат, редкий, теплый, дивный, с чистой памятью, с энергией, которая давала Корнееву жизнь, дыхание, любовь, страсть, силу и власть. Да, власть! Сашке, уже студенту, он тоже выделял немного денег, хихикая блудливо, мол, на мороженое и воду с сиропом.

Мало в жизни Корнеева было верных людей. Раз-два… Да, два-три человека.

Первый – Бустилат. Особый человек для особых поручений. Вроде и доверял ему, да кто сейчас кому доверяет, все равно оно, это доверие, держалось на шантаже. Корнеев вытащил Бустилата из дрянной истории на острове Змеиный, где тот работал. Ну как работал: пригнали туда стройбат, и Бустилата в том числе как вольнонаемного хорошего строителя, то ли ремонтировать, то ли достраивать. Корнеев на остров летал по служебным делам, со специалистами по добыче нефти-газа, а заодно и разнюхать планировал, что там и как. Остров древний, со своей историей. Кто только, начиная с древнегреческих мореплавателей, сюда не заходил! И был уверен Корнеев, что почувствует кожей то, что ищет. Почувствует нервными своими окончаниями.

На Змеиный ведь как – только катером можно добраться или вертолетом. И то раз в неделю, а то и в две. Свихнуться можно было на острове. Или спиться. Такой зной стоял. И море не помогало. Море-море… Неделя, месяц, год – вокруг море. И все. Зимой ветер свистящий, воющий обжигал кожу до бесчувствия, зима совсем сводила с ума. Откуда-то из подземных пустот выходили кошки. Сотни кошек, худых, диких, опасных. И непонятно было, то ли ветер воет, то ли кошки. Немудрено, что ослабевший разум Бустилата, в юности своей сельского пастуха, привыкшего лежать на зеленом лугу, потом шофера в районе, крепко повредился и ночами под вой ветра или кошек он, как антенна, стал ловить шумы – диковинное звучание неслыханных наречий, ночное застолье, пьяный хохот, звуки нездешней музыки, глухой стук глиняной посуды и звон серебра, женский визг, драки.

А как же, ведь на остров в свое время приплывал отдохнуть сам Ахилл, именно для него подняла со дна моря этот клочок земли Фетида, Ахиллова мама… Но этого Бустилат, конечно, не знал. И однажды, желая поделиться с кем-то своими подозрениями и страхами, крепко поссорился с прорабом, который расхохотался театрально, покрутил пальцем у виска, обозвал сначала полоумным, потом алкоголиком, и тогда Бустилат столкнул того с площадки недостроенного второго этажа. Затем, даже вниз не взглянув, пошел себе. Вдаль уйти не получалось, остров маленький, так он просто к берегу пошел, на пляж Бандитский, и смотрел куда-то в море. Просветленно.

Именно этим своим бессвязным рассказом на допросе об удивительных ночных пирах насторожил и привлек он к себе Корнеева, который сильно подсуетился, чтобы Бустилата не судили, и заботливо подлечил его, почуяв своим особым нюхом, что Бустилат будет ему за это верен как собака. Взял его водителем к себе. Тем более что после недолгой реабилитации Бустилат излечился от своих галлюцинаций, приобретенных на острове, а при своей подавленности и молчаливости стал невероятно исполнителен и дисциплинирован. Иногда, в силу того что Бустилат был одинок, хотя и заработал у Корнеева на маленькую квартиру поблизости, он оставался ночевать у хозяина, в специально отведенной на втором этаже комнате, тихой, прохладной, по-солдатски простой и всегда чистой. И даже в доме он был незаметен и услужлив. Делал молча всю мужскую работу: чинил, заменял, прибивал. Ну и выполнял особые поручения Корнеева, за которые получал серьезную прибавку к жалованью водителя.

Для ведения домашнего хозяйства Корнеев давно когда-то нанял Катерину, женщину аккуратную, проверенную тщательно, хорошую кулинарку, что для Корнеева было важно, вдову и в воровстве не замеченную. Корнеев прямо сказал, что ославит на весь мир, если какая вещь пропадет. Пыль вытирать аккуратно, с места ничего не сдвигать, ни на миллиметр. Нос в шкафы не совать: Катерина кивала послушно, куда было деваться, зарплату хорошую положил Корнеев. Правда, многодетная была Катерина, шесть или семь сыновей у нее было. Но разъехались они по свету, не беспокоили, ни о чем не просили. Одного из них, младшего, – Варерика, отбывающего срок за мелкое воровство, – Корнеев вытащил как-то по амнистии. И поселился тот у бабки своей – по мнению людей, в городе живущих, опасной противной старухи с дурной репутацией, чернокнижницы, живущей недалеко от Турецкого моста. Варерик, ловкий, быстрый парень, для дел корнеевских был очень годный. А Катерина тетка фартовая оказалась: все у нее выходило складно, всего добивалась без большого труда или уговоров, даже в лотерею выигрывала. А иногда информацию приносила с рынка бесценную, сама об этом и не догадываясь, болтая за работой о пустяках, когда Корнеев в хмельном благодушии находился.

Такой вот небольшой и странный отряд у Корнеева получился. И отбирал он их, проверял так же тщательно, как и все предметы своей коллекции.

Глава семнадцатая

Ученик

К своему собственному удивлению, Сашка, только от безденежья и слабости характера так и не сбежавший от угрюмого непонятного дяди, вдруг понял, что вопреки всему страстно полюбил древность и все, что с ней связано: историю, археологию, книги и, главное, профессора Тищенко. Не исключено, что магия времени, живущая в их доме в тех самых изысканных, отборных вещицах, которые добывал дядя, сделала свое дело и сыграла свою роль и в Сашкиной судьбе.

Сашка, конечно, выделялся среди всех студентов, что были там на археологической практике. Во-первых, он был еще совсем маленьким, ну, лет тринадцать на вид, щуплый, тихий, но увлеченный, даже одержимый – копался сутками в обломках, черепках, угольках и костях, не зная усталости, забывая поесть. Если бы не Тищенко, Сашка бы совсем истаял там под июльским солнцем. И потом каждый год, каждое следующее лето он приезжал в Аргидаву с экспедицией, но крепче не становился, только быстро вытягивался, как стебелек, как будто макушкой к небу был привязан невидимой ниточкой. Таким же оставался щуплым, подвижным, но одиноким и молчаливым мальчиком. Странным. Задумывался вдруг, замирал на одном месте в самой неудобной позе – на корточках скрючится и сидит сосредоточенный, как будто задачу какую-то решает. И потом, он никогда на свои годы не выглядел: вечный подросток, только со временем морщины на лице появлялись, прорезали щеки поперек, да глаза волчонка все больше леденели, выцветали, суровели. Сашка обладал уникальным талантом – изучать и рассматривать события так, как будто они происходили только вчера, с деталями, подробностями, самыми мелкими штрихами, и любить, и помнить участников этих событий. Лучший ученик. Лучший помощник. Лучший друг. Тищенко постепенно стал давать Сашке, студенту выпускного курса, серьезную работу: тот консультировал, работал руководителем известных экспедиций важных раскопок, был ответственен, дисцилинирован, щепетилен и кристально честен. Профессор Тищенко был в нем абсолютно уверен. О том, что по выходным дням Сашка ездит со своим высококлассным металлоискателем в свои личные археологические экспедиции, Тищенко даже не подозревал. Он продолжал доверять своему лучшему студенту. Он доверил ему свое дело. И свою жизнь.

Сашка многое взял и от Корнеева, своего дяди, – наблюдательность, подозрительность, недоверчивость, молчаливость, скупость в словах, объяснениях. И что-то в нем, в Сашке, было такое, приблатненное, пошленькое, мелкое, как будто он отсидел где-то на зоне. Хотя тогда в деле Тищенко все обошлось. Пылала в Сашке ярость истовая, что гнала его к цели. А цель у Сашки-старателя была одна – деньги, независимость и свобода от дяди. Поэтому надо было много работать. И терпеть.

Но, уверенный в себе, он не учел звериный нюх своего опекуна. Как это племянник выйдет из-под его контроля? Что это он задумал? Что вообще с ним происходит? Неужто обманывает и недоговаривает? Неужто прячет то, что нашел? И сбывает? Вон недавно один антиквар заикнулся про петровский пятак… Молодой человек приходил, сказал антиквар, худощавый… Знающий. Интересный. Да Корнеев всех тут знает. Худощавых. Знающих. Корнеев занервничал.

Как-то утром, зная, что Сашка ночует в квартире уехавшего в командировку Тищенко, пасет его страшного голого кота и поливает цветы, Корнеев, презирая законы частного пространства, зашел к нему в комнату, по своей профессиональной привычке оглядел все вокруг, заглянул под кровать, сорвал с нее аккуратную постель, окинул взглядом письменный стол, открыл тумбочки, потянул на себя выдвижной ящик и там, на стопке аккуратно сложенных тетрадей, конспектов и нескольких учебников и справочников, обнаружил клочок, вырванный из блокнота, где было торопливо записано:

О. Василий. Перевод с латыни. Из дневника.

«…и сказали жрецы, что не будет в твердыне ни гада ядовитого, ни насекомого докучного, и зло никогда не коснется стен ее, поелику оберег ее потаенный, глубоко в сердце фортеции схороненный, не даст ей пасть в веках…»

И снизу какие-то вензеля, квадратики, – видимо, Сашка говорил по телефону и написал автоматически: «Где Тишины бумаги?!»

«Ах ты! – Сердце сжалось и заколотилось безумно. – Ах вот ты как! И не сказал. Не доложил… Как же я раньше не догадался! – Глаза Корнеева еще и еще перечитывали отрывок на измятом клочке. – Вот же оно! – озарило Корнеева. – Меч бога Ареса!»

Это ведь то, что ему никогда не наскучит, как надоедают даже самые красивые женщины, даже самая вкусная еда, самый тонкий напиток. Это то, что будет давать ему нескончаемую энергию, радость и запредельное, тайное, только ему принадлежащее наслаждение. И если эта вещь, сохраняемая в сердце фортеции, столько веков хранит ее каменные стены, да так, что даже иностранные ученые удивляются, как она может стоять с начала времен без реставрации, то она может дать то, что ему так необходимо. Власть.

«Значит, вот как, Саша! Вот она, твоя благодарность, племянничек. Хорошо. Я подожду. Давай покопайся еще. Поройся.

Так отец Васыль, говоришь? Ну-ну!..»

Обычным прихожанином сказаться было никак невозможно: его знали и это вызвало бы пересуды и недоумение. Корнеев, решительный и остервенелый как акула, решил отнять у священника здание храма официально, доказать, что памятник архитектуры захвачен самовольно, а вместе с храмом отобрать и все старинные молитвенники, летописи, книги и те самые дневники. Те самые…

Легко было убедить жадного до денег, очень виноватого перед государством главу управления культуры, имевшего свои тайны, которыми его легко шантажировал Корнеев, убедить в том, что люди во главе с этим странным священником, никак не похожим на обычных смиренных служителей Бога, готовых сотрудничать с властью и службой безопасности, незаконно восстановили храм, что крепость, а значит, и храм при ней – это вообще памятник, охраняемый государством…

– Давайте еще в нашей крепости, в центре древней культуры, дискотеки организуем! С пивом и цветомузыкой, – закончил свою страстную речь на специальном заседании управляющий культурой, бывший исполнитель патриотических стихов областной филармонии, под бурные одобрительные аплодисменты присутствующих.

Вот тогда-то и прибыл к храму отряд внутренних войск МВД во главе с Корнеевым, о чем и попросил на заседании исполкома перепуганный насмерть его угрозами начальник управления культуры. Конечно, неловко было крутиться у всех людей на виду, но Корнеев не мог допустить, чтобы какая-нибудь книга или тетрадь была бы унесена отцом Васылем из храма. Все, включая дневники, должно было попасть лично Корнееву в руки. Оберег! Он должен был узнать, где искать тот самый всесильный оберег и чем он на самом деле является. Бойцы были переодеты в штатское, те, кто занимался в спортивных клубах, захватили с собой нунчаки и биты. Однако, по-видимому, кто-то предупредил попа заранее, и у храма собрался чуть ли не весь город. «Кто?! – сходил с ума от ярости Корнеев. – Кто?!» Бойцы погрузились в автобусы. Корнеев еще раньше, тихо и резко отдав приказы, под прикрытием бойцов сел в свой джип и уехал.

Однако нет-нет да и задумывался он, чем взять попа, с какой стороны зайти и не задействовать ли в операции Сашку. А уж как его заставить, он придумает.

Глава восемнадцатая

Отец Васыль

Сам отец Васыль прошел службу в Афганистане, насмотрелся, исстрадался, извелся. Стрелять приходилось, тайно молить за спасение души, за души ушедших и раненых не уставал. Тайно, оттого что капелланов в Советской армии еще не было. Он в мыслях своих и снах мечтал вернуться сюда, в Аргидаву, в храм у крепостной стены. Поскольку тут когда-то давно, еще до ареста в тридцать девятом, служил прадед его, отец Любомир. Да что служил – и врачевал недужных, и помогал людям чем мог: деньгами, едой, лишними руками на постройке или ремонте дома. Очень уважаем был и любим. Да так, что люди поставили в честь его во дворе храма памятный знак. Но это уже после того, как приехал отец Васыль и обнаружил, что древняя церквушка, где правил службы прадед его Любомир, заброшена. Что много лет служила при тогдашней власти складом. И принял отец Васыль посланное небесами испытание, не очень уж и юный и не очень здоровый тогда священник. Силами людей, поверивших отцу Васылю, и силами небес возродилась, восстановлена она была, эта церквушка, да так, что сравнялась с былым своим величием в двенадцатом веке. В одной из пронумерованных семнадцати тетрадок и было описано подробно все: план на каждый день, что выполнено, что еще надо сделать, размышления разные, совершенно не богословские, а человеческие: восхищение людьми, которые помогали отстраивать храм безвозмездно, неистовой многочасовой работой иконописцев, очень увлеченных историей Древнего мира, и в частности крепостью нашей Аргидавой. О беседах с этими самыми иконописцами, о завязавшейся дружбе, о рождающихся прямо на восстановлении храма чувствах и молодых семьях, о том, что матушка, юная еще и бездетная тогда, готовила для работающих на строительстве и как хвалили стряпню ее. Добрые милые сердцу пустяки.

Спустя какое-то время Маша с Игнатом начали расшифровывать дневники отца Васыля, с которым детей познакомил Игорь Михайлович, директор районного архива, отец Игната и Аси. Там были и чертежи восстановления храма, и адреса, и номера телефонов иконописцев. И среди этих деловых записей, цифр, черновиков, финансовых отчетов, планов и набросков попадались отрывки каких-то размышлений, переводов, цитат. А всего там было семнадцать ветхих тетрадок в картонных и клеенчатых обложках с желтыми страницами, исписанных сначала перьевой ручкой ровным, «писарским», разборчивым почерком с нажимами и волосяными, затем авторучкой, какие-то страницы были и криво и торопливо исписанные химическим карандашом. «Это, – говорил отец Васыль, – величайшая драгоценность моей жизни – переведенные со старославянского дневники моего прадеда, приходского батюшки, отца Любомира. Был он ученый-теолог, арестован и сослан на десять лет без права переписки за саботаж. А всего-то перед Пасхой вызвали его на допрос, чтобы рассказал, о чем люди говорят на исповеди перед причастием. А он отказался. К счастью, Господь милосердный вернул прадеда домой в пятьдесят четвертом, но через год после возвращения отец Любомир попал на операционный стол с банальным аппендицитом. И не проснулся».

Отец Васыль строго-настрого запретил книги и тетради за пределы кабинета своего маленького выносить. Так что Маше и Игнату приходилось даже в жаркие летние дни надевать куртки, теплые носки и греться травяным чаем. Уж очень холодно было в маленьком «верхнем» кабинете храма, стоящего на горе, да еще и над рекой.

Они разбирали записи в тетрадях отца Васыля, увлеченно расшифровывали и, перебивая друг друга, читали вслух…

«…Все происходит тут вокруг какого-то предмета гигантской силы. Где он? Что это? Почему он здесь? Потихоньку разбираю дневники прадеда моего, отца Любомира.

Хотя и по-другому спрошу: не потому ли, что здесь эта сила, и возведена Аргидава? Для охраны. На века.

И не поэтому ли совершено вчера нападение? Кому здесь, на отшибе, понадобилось помещение храма?

Мы завершали сегодняшний трудовой день. Матушка трапезу накрыла. Как всегда, с любовью приготовленную. Омыли руки и рабочие, что по своей воле нам помогают, и Антон, иконописец, а вдруг шум со двора. Подъехало несколько автомобилей. Из них вышли люди. Внешность и род занятий их не вызывал никаких сомнений. Они окружили храм, стали цепью, поигрывая битами и восточными подвижными палицами. Кажется, это называется «нунчаки».

Я испугался не за себя, а в первую очередь за женщин, что пришли убирать храм и кормить рабочих, за матушку, за всех, кто находился о ту пору в храме, безоружный, усталый, не понимающий, что происходит. Я тут же позвонил братьям, с которыми воевал в Афганистане. Братья мои Божьею милостью приехали незамедлительно. Велели никому из женщин из храма не выходить и ждать. Поднялись по лестнице, взошли на крыльцо, встали стеной. И я вышел к ним. И Антон, иконописец. И маляры. Стояли, смотрели в лица этих, смотрели – так уж получилось, крыльцо высокое – сверху вниз. Ну и те сели в свои машины, уехали.

Странное дело, но с тех пор таких коллективных нападений не было. А из бандитов в той толпе с битами и нунчаками я заметил одного знакомого старого. Хоть и держался он отдельно, за машинами, хоть и отворачивался, прятал лицо под широкополой шляпой, я узнал его. И ведь тоже известен был по Афганистану. Приезжал он тогда к нам с проверками. Корнеев. Его люди тогда тоже не просто подчинялись ему, а пресмыкались перед ним, заискивали и побаивались… Кто он такой, мне вскоре удалось узнать. Город у нас маленький. Люди друг друга хорошо знают. Подполковник службы безопасности. Корнеев. Тонкий ценитель и коллекционер старины».

Видение

…Полвека он жил, горел ненавистью, воевал и не проиграл ни одной битвы. Он приводил в ужас весь мир, был как исчадие, как пришелец из преисподней. «Ненастье идет! – люди кричали в страхе и прятали детей. Ненастье!» И гигантское пылевое облако катилось по земле, рыча, воя, потрясая мечами. И дождь стрел из луков изогнутых летел в цель.

И вдруг такое смирение: он подошел к Риму. К самому Риму. Он был готов взять Рим. А Рим, в свою очередь, готовился, поникнув головой, вынести ключи. Он подошел к Риму. И… повернул обратно. Что было причиной? Одни говорили, что к нему вышел Папа. И сказал ему что-то… Наедине. Или что в Рим пришла чума… Или… Ну нет, кто мог его убедить? Его, демона, владевшего миром, братоубийцу по имени Ненастье?! Дикого, необузданного, жадного, одержимого варвара.

На самом деле в тот раз Рим спасла женщина. Либитина, сестра императора.

Либитина все просчитала правильно: одиночество способствует размышлениям. Учитель их с братом, хромой старик Клаудиус, обучал своих воспитанников одинаково, в равной мере давая знания и девочке и мальчику. Либитина, хоть и была моложе на несколько лет, не отставала от брата, а подчас и лучше была в логике и арифметике. Брат завидовал. Чем старше они становились, тем больше он ненавидел сестру. И когда их отец император скоропостижно умер, именно он унаследовал золотую диадему императора и трон. С тех пор как он стал диктатором, мысль, что сестра наблюдает за ним, замечает все его ошибки и слабости и ждет удобного случая – так ему казалось, – чтобы убрать его с дороги и самой править империей, лишала сна и стала невыносимой. При ней он становился косноязычным, слабым и растерянным. И однажды, чувствуя за своей спиной дыхание умной, коварной, как ему казалось, и бесстрашной сестры своей, заручившись вялой поддержкой императорского окружения, нашел повод изгнать Либитину на окраину империи. Дескать, раз умная такая, а ну-ка наведи там порядок. И пока служанки ее, оплакивая судьбу госпожи, собирали необходимое для жизни в изгнании, Либитина прознала, что у ворот Рима стоит дикарь, всесильный и бестрепетный Ненастье, а брат ее бьется в истерике, не зная, что предпринять. Спасая свою жизнь и великую империю, что по праву должна была принадлежать именно ей, а не бездельнику и пропойце брату, она не колеблясь послала к Ненастью Клаудиуса, дала учителю коня и велела поторопиться. Клаудиус передал дикарю от Либитины письмо с предложением обменять Рим на… бессмертие. К письму было приложено древнее кольцо, что Либитина носила с детства, кольцо, имевшее великую ценность. Оно передавалось по женской линии из поколения в поколение из давних веков. И все фрески и скульптуры изображали Либитину, ее мать Клитию, ее бабку и других прапраженщин семьи, что были схожи не только яркими рыжими волосами и статными фигурами, с обязательным условием: у каждой на пальце должно было быть видно умышленно увеличенное художниками кольцо.

Клаудиус указал на тусклый камень, вправленный в кольцо, и спросил у Ненастья:

– Знаешь ли ты, что камень дышит? – спокойно так спросил Клаудиус и, не получив ответа, продолжил: – Только вздох его длится столетия. У этого камня – другое время. Камень наденешь на палец своей женщине, чтобы он не утратил сверхъестественной силы. Только женщина может наследовать это кольцо. Рядом с ней, со своей женщиной, и ты станешь бессмертен.

Что сказал дикарю мудрый Клаудиус дальше, доподлинно неизвестно. Но беседа длилась недолго. Тем не менее Ненастье, рассмотрев внимательно и с почтением камень в кольце, более для вида помедлив, развернул свои войска и ушел от стен Рима. К тому же причина для отхода была серьезная: войска его были истрепаны долгими переходами, раздорами среди воинов разных племен из-за добычи и жалованья и таким пугающим повальным недугом, как дизентерия, которую принимали за начало эпидемии чумы. Поверил ли Ненастье Либитине или воспользовался поводом, чтобы отвести войска, – кто знает, что думают варвары…

А Рим ликовал и осыпал Либитину лепестками роз, восхваляя теперь не только красоту будущей царицы Либитины, которая без единой капли крови остановила войну с варварами, но и мудрость ее, великодушие и щедрость. Брат Либитины скрепя сердце в благодарность за спасение империи устроил пир с фонтанами и танцовщиками. Поэты и музыканты слагали в честь Либитины оды и гимны, а богатые граждане подносили к ногам будущей императрицы заморские бесценные дары. Умная и проницательная Либитина пила только чистую воду и ела виноград, отказываясь от ярких изысканных блюд.

Безусловно, указ брата о ссылке был упразднен. Но и жизнь Либитины рядом с братом превратилась в тяжелое противостояние: подкуп охраны и рабынь, переодетый варваром гладиатор, чудом не заколовший царицу только потому, что верные люди предупредили ее, погибшая на глазах наперсница, поставленная пробовать еду и питье и пригубившая вино из кубка Либитины… Но Либитина всеми силами намеревалась выжить, во что бы то ни стало выжить. Чтобы, укрепив империю, рано или поздно вернуть свой фамильный перстень. Не для того она унаследовала древнее кольцо, дарящее бессмертие и благоденствие, чтобы так просто от него отказаться.

Не сказал мудрый Клаудиус Ненастью только одного – что женщина должна принять от него камень по доброй воле.

Глава девятнадцатая

Столовое серебро

Когда ребята увлеченно копались в архиве отца Васыля, Сашка вдруг сказал:

– Ребят, тут вот какое дело, у дядьки моего день рождения. Не могу сказать, что он мне вместо отца… Опекун, в общем. Так вот, он предложил позвать моих друзей. Чтоб и молодежь была на ужине. У меня друзей мало. Да и такие, что к дядьке в дом не позовешь. Вы, – Сашка заржал, – самые приличные. Приходите, дядька хочет с вами познакомиться. Прямо настаивал. Приходите. Заодно и его коллекцию посмотрите. Вам будет интересно.

Сашка не признался Игнату и Маше, что когда-то одна такая попытка пригласить друзей закончилась скандалом. Дядька точно так же велел пригласить всех одноклассников на празднование Сашкиного шестнадцатилетия. Пришли всего трое Сашкиных приятелей, вяло поковырялись в редкой, невиданной ранее детьми еде, посидели часа полтора молча под свинцовым взглядом Корнеева, попросились идти домой. Дядя силился быть гостеприимным, натужно и пошло шутил, сам же и смеялся, а тетка Сашкина тихо приносила новые угощения и уносила почти полные тарелки, явно и боялась Корнеева, и тяготилась всей сложившейся ситуацией, что из семнадцати приглашенных пришло всего трое, да и те норовили уйти как можно быстрей. Глаза Корнеева постепенно наливались кровью и рот кривился в брезгливой усмешке, мол, ну что, Сашка, нет у тебя друзей, как выяснилось, нету! Ну уж потом он разбушевался, втайне признавая, что остальных детей не пустили из-за него, только из-за него. Втайне по-звериному чуя с уверенностью, от колдовской своей интуиции, что его люто ненавидят. Втайне радуясь, что его боятся! Кричал на жену, увядшую, сутулую, с поникшим взглядом, что все не так, оскорблял ее, отчего тетка плакала, но тихо, про себя, чтобы не раздражать мужа, орал на Сашку булькающим, «мокрым», хриплым прерывающимся голосом, какой бывает только у пьющих толстых, рыхлых людей.

Потом он привычно открыл бутылку персикового, отвратительно воняющего мылом ликера, стал пить, чмокая толстыми губами и мыча, наконец расслабился, подобрел и положил перед Сашкой подарок – отличный новенький импортный металлоискатель. И вот тогда, поздно вечером, Корнеев и сказал ему – больше некому было, – сказал ему все. О золоте. О богатстве. О свободе. О власти. И добавил:

– …и вот пусть тогда попробуют не прийти!

В тот злополучный день, слушая пьяные мудрствования отвратительного и чужого ему человека, Сашка дал себе слово, что когда-нибудь он уйдет из этого дома. Уйдет навсегда. И никогда больше не вернется. Уйдет. От страшного этого беса, от забитой, несчастной, измученной и, как потом оказалось, неизлечимо больной тетки.

Спустя год она не проснулась утром. И Сашка страдал оттого, что абсолютно ничего не чувствовал, когда ее провожали. Ничего. Кроме упрямого, все возрастающего желания – уйти из этого дома, бежать от него и никогда больше…

Первым потрясением был факт, что открыла им дверь бывшая соседка Маши тетя Катя, а в квартире обнаружился и принаряженный младший сын ее Варерик:

– О! Машка?! Ты как сюда попала? Ну заходи, раз пришла!.. А это кто?.. Стоп, знаю, это Игнат, Асин брат, – проявил неожиданную осведомленность Варерик.

Катерина тоже узнала Машу.

– Никак Ленкина девочка? У тебя мама – Лена? Худенькая такая, да? Учительша? А помнишь, мы рядом жили? В желтом доме. Помнишь?

Следом за тетей Катей и Варериком из боковой комнаты вышел сам именинник Корнеев.

– Ооо! – воскликнул он приветливо. – Молодежь пришла. Катерина, это друзья моего Александра. Наконец мой племянник попал в хорошую компанию образованных и культурных людей. Да, ребята? Ну что, знакомиться давайте по-настоящему. И гитару взяли! Молодцы. Проходите-проходите, дети. Только вас и ждем.

Появились и другие гости – две пары супругов: тихие, стеснительные, какие-то незаметные, линялые.

В суете все стыдливо рассаживались за пышно, по-царски накрытым столом. Сашка, отодвигая стулья, думал: «Это надо же, чтобы на семейное торжество некого было пригласить. Зазвал чужих ему людей. Урод…» – вяло размышлял он, рассаживая гостей. Маша с удивлением разглядывала разложенные как в музее, строго по этикету, невиданные, зеленого цвета с гранением бокалы, рюмки, салфетки льняные в кольцах того же металла, что и ножки у бокалов и рюмок, тщательно начищенное, явно несовременное, явно антикварное добротное столовое серебро у тоже непростых фарфоровых тарелок на подтарельниках. Игнат пихнул Машу ногой под столом, потому что та уже слишком откровенно уставилась на стол. Машка же, нахмурившись, разглядывала серебро и вдруг каким-то чутьем поняла, что знает, знает, откуда оно и чье.

На праздничный обед чуть запоздали какие-то две или три одинаковые, похожие друг на дружку женщины, «кадровички», как шепнул Сашка. С одинаковыми прическами, оживленные, они с готовностью принялись звонко хохотать и охотно выпивать. Был еще приземистый угрюмый дядечка, то ли корнеевский шофер, то ли какой-то верный своему хозяину служака-подчиненный, настолько незаметный, что после ни Маша, ни Игнат не смогли вспомнить его лица. Корнеев называл его как-то странно, то ли Клей, то ли Пэвэа. Тот сидел на уголке, крохотные икорные корзинки и хлеб доставал с помощью вилки. Ел жадно, уткнувшись глазами в стол, руку с вилкой держал на колене. Ножи остались лежать у его тарелок, как и лежали.

Когда рассаживались за столом, именинник подошел к Варерику, усевшемуся напротив Маши, тыркнул его в спину, и тот, не спрашивая ни о чем, послушно и быстренько передвинулся на соседний пустой стул по левую руку от хозяина, а с другой стороны Корнеев усадил Сашку-племянника. Тетя Катя же выполняла свои обязанности – приносила, подавала, уносила, меняла, бегала из кухни в комнату. Под фартуком было надето нарядное светлое платье, да и причесалась в парикмахерской по случаю торжества, вставив в прическу пошлый искусственный цветок.

Маша, смутившись под малопонятным скользким, тяжелым взглядом Корнеева, опустила голову и стала внимательно разглядывать вилку, вспоминая, как однажды зимой, сидя с Мирочкой в одном кресле у нее дома, когда в районе погас свет, они вдвоем при свече разглядывали в лупу клеймо с бегущим страусом, подробную, тщательную маркировку на обратной стороне маленькой десертной двузубой вилочки – голову волка в огне – и гравировку – мелкую, тонкую, изящную копию подписи владельца.

– Нравится? – утробным хриплым голосом спросил именинник, повеселевший после первого же тоста, произнесенного им же.

Маша пожала плечами, не подымая глаз.

– Вы, молодежь, ничего в этом не понимаете. Не такая это старина, конечно, так… конец девятнадцатого века, зато подлинность, сила, мощь настоящего серебра! Берешь в руки – любая трапеза становится пиршеством богов. Посмотрите-посмотрите, – Корнеев ножом указывал Маше через стол на вилку в ее руке, – там стоит лотовое пробирное клеймо Австро-Венгрии. Выполнено из серебра тринадцать лотов, а это, смею вам сказать, барышня, восемьсот двенадцатая метрическая проба. – Корнеев стремительно пьянел. – Мне по случаю и очень недорого достался весь набор. Не хватает только…

– …двух десертных вилочек. – Маша подняла голову и твердо посмотрела в безобразные выпуклые, с кровавыми прожилками глаза Корнеева. – Извините, нам пора. Я вообще совершенно не могу понять, – бормотала она, – как мы сюда попали. В этот дом. К этому вот столу. К этим вот вилкам. Пойдем, Игнат.

Маша резко выскочила из-за стола, стащила с гнутой спинки стула свой вязаный жакетик и, взмахнув им, чуть не спихнула на пол драгоценную фарфоровую фруктовницу. Та, на витой ножке в виде танцующей девушки-пастушки, прокрутилась на углу стола и, растеряв в своем диком фуэте виноградные гроздья, все-таки удержалась. Корнеев взвизгнул и беспомощно протянул к фруктовнице руки. Маша вылетела из квартиры. Следом, на ходу укладывая гитару в футляр, выскочил Игнат.

– Ну зачем ты? Не могла промолчать?

– Он их украл. Он эти приборы украл. – Маша еле сдерживалась, чтобы не разреветься, ее знобило и трясло как при температуре, сводило зубы и сильно тошнило.

– У кого? – опешил Игнат.

– Он украл их у Миркиной семьи.

Дядя Миша, Миркин отец, рассказывал, что его прадед, один из главных поставщиков Дунайского пароходства, держал буфет в Измаиле. Это был такой респектабельный буфет, куда там всяким ресторациям, и не сравнится, рассказывал дядя Миша. Считалось неприличным заходить туда дамам без перчаток и шляп, офицерам – одетым не по форме. Прадед поставлял на все суда Дунайского пароходства свежайшие продукты. Его знали в Измаиле, его чрезвычайно уважали и любили. Он, человек без образования, много трудился, был порядочен, честен, заслужил безупречную репутацию для своей фамилии на долгие годы и сумел прожить насыщенную событиями, встречами, новыми знакомствами и трудом счастливую жизнь. Любящая жена, прабабушка дяди Миши, семеро красавцев-мальчиков – все учились в университетах: в Одессе, в Черновицах, во Львове, в Киеве и даже в Вене. На праздники мальчики съезжались к родителям в Измаил, умные, красивые, надежные, владеющие несметным количеством языков, смешливые – гордость и радость, – родители не могли налюбоваться.

– Это самое серебро принадлежало ему, прадеду Миркиного отца. А та легкая, изящная гравировка – это его личная подпись, – стуча зубами от озноба, кутаясь в Игнатов пиджак поверх своего жакетика, продолжала Маша.

Много чего оставил Мирочкин прапрадед в наследство своим потомкам, а в частности налаженное, стабильное фамильное дело. Но в Бессарабию пришли Советы. И семья распалась. Кто-то бежал в Австрию, кто-то – в Румынию, а самый старший из сыновей – дед дяди Миши, который продолжил дело своего отца, – был арестован. Все его имущество конфисковали. Усадьба, счастливый дом, построенный и призванный хранить и собирать по праздникам всю счастливую разросшуюся фамилию, был разворован. Сначала там были какие-то учреждения, потом вроде бы школа, потом типография… Гопота регулярно била там окна.

– А потому что этой… Этим… Им бы лишь все разбить, разрушить, не ими созданное! А когда они… эти… разбивают одно стекло в доме и не вставляют – это все! конец! – можно прощаться с домом. Знаешь, есть закон такой? Знаешь? Короче, эти приборы, это столовое серебро – единственное, что сохранилось с тех пор. Их сберегла Миркина бабушка, мама дяди Миши. Даже в войну ее семья не тронула из набора ни одного предмета, как будто в этой коробке сохранилась та самая добрая слава и память об основателе рода.

– Маха, миленькая, успокойся. Они могли попасть на аукцион. Или в комиссионку. Сколько времени прошло! Война была. Да мало ли…

– Да что ты знаешь! Миркины родственники чуть ли не первыми в стране подали на выезд в Израиль. И вот тогда ночью к дяде Мише пришли с обыском. Кто были эти люди, Мирочкин отец догадывался. Они искали переписку с Израилем, сионистскую пропагандистскую литературу. А забрали коробку со столовым серебром. Там не хватало всего двух вилочек. Мы с Мирочкой рассматривали их вечером, играли с ними и забыли положить в коробку на место. Они остались в расположенной в углу Миркиной и Раюниной комнате, остались в «кукольном месте» за пианино, где пировали наши куклы у стола из кубиков с пластмассовой «посудкой»… Те две десертные вилочки остались в кармане фартучка-слюнявчика у пришедшего в гости к нашим куклам Раюниного старого зайца… Корнеев присвоил эту коробку с серебром, еще не донеся до кабинета. Он ее присвоил, как только увидел. Он, по-видимому, из тех, кто присваивает безнаказанно. Берет как свое.

– Да… ничего не случайно в этой жизни, убеждаюсь все больше, – сказал Игнат. – Мог ли предвидеть этот гэбист, что когда-то ты могла держать такую вилочку в руках, что у тебя такая цепкая память и что именно ты случайно, по его какому-то идиотскому капризу попадешь к нему в дом? Только вот у Сашки могут быть неприятности. Дядька спросит: кого ты пригласил, зачем, кто они такие, как посмели в чужом доме…

Маша виновато опустила голову. Мастер спонтанной реакции, она не подумала о Сашке.

В единственном Игнат ошибся. Корнеев ничего не делал просто так, невзначай, по настроению. Он намеревался близко познакомиться с молодым историком Добровольским и его подружкой, он рассчитывал подчинить их, подкупить эту троицу, найти на них серьезный компромат и заставить Игната, девчонку и Сашку продолжать стихийные, неуправляемые исследования. Но руководство ими взять в свои руки… А тут из-за какой-то мелочи все сорвалось.

А в доме у Корнеева события дальше развивались так. Корнеев остался сидеть, ссутулившись бесформенным комом над столом, тер пальцами злополучную вилку, глядя себе в колени, иногда вскидывая на Сашку тяжелый взгляд красных, навыкате глаз. Оставшиеся гости замолкли и потупились, не смея есть и пить, боясь даже взглянуть на юбиляра.

– Вон отсюда. Все вон, – тихо, спокойно прохрипел Корнеев, обводя всех – «кадровичек», Катерину, молчаливо, равнодушно жующих супругов, безучастного Бустилата – презрительным взглядом.

Гости тихо засобирались. Супруги и кадровички, шепотом и скорбно прощаясь, словно выходили из-за поминального стола, торопливо ушли. Бустилат молча убрался в недра квартиры, по-видимому, забрался к себе в комнату, чтобы быть на подхвате. Катерина, стараясь не звенеть посудой, убирала со стола.

– А тебя, племянничек, – с усилием подымаясь на ноги, опять тихо прохрипел Корнеев, сдерживая звериную ярость, – попрошу пройти ко мне в кабинет, расскажешь мне, что это за таких друзей ты пригласил, родственничек дорогой, на юбилей ко мне, знакомиться притащил, а заодно и про то поведаешь, что вы там в крепости вынюхиваете да что ищете и почему ты мне об этом до сих пор не докладываешь, иждивенец.

Сашка пожал плечами, встал, засунув руки в карманы джинсов, медленно и демонстративно безразлично пошел к двери в кабинет.

Корнеев нетерпеливо ладонью толкнул его в спину, аккуратно и плотно прикрыв дверь.

Корнеев умел бить так, что не оставалось синяков. Научился. Покойная жена его еще в молодости куталась в платки, надевала солнцезащитные очки, когда ходила на рынок. Синяки на ее лице сначала чернели. Потом зеленели, желтели – страшное зрелище. Но начальство сделало Корнееву замечание, мол, что это, ты же офицер. Негоже жене офицера с синяками по городу ходить. Ты, Корнеев, или держи ее дома, чтобы не лазила никуда и тебя не позорила, или бей так, чтобы не видно было. Он научился – стал бить в те места, которые не видны под одеждой. Так он выбил однажды из жены своего неродившегося ребенка.

Корнеев бил Сашку резиновой полицейской дубинкой.

– Мало я тебя выгораживал, ублюдок?! – верещал Корнеев. – Кто тебя из тюрьмы вытащил? Гнил бы сейчас в колонии, падаль пернатая!

Сашка, сцепив зубы, молчал, бычился и не закрывался руками. Это бесило дядю еще больше. Нужно было выдержать. Ради большего. В ящике письменного лежал инструмент – металлоискатель. Деньги, собранные от продажи не учтенных дядей артефактов, найденных Сашкой в нелегальных экспедициях, хранились на счете. Нужно было выдержать и переждать.

Глава двадцатая

В крепости

– Почему? Почему нужно подниматься в музей только по южной лестнице, а по северной нельзя? Почему? – Машка упрямо теребила рукав Игнатовой куртки. – Почему? Что случится, если я поднимусь туда по северной лестнице? Что?

– Не знаю. Это давно заказано. Не сегодня. Не вчера. Все поднимаются по южной, а спускаются по северной. Туристы. Научные работники. Служители музея. Вообще, такие странные правила человечество придумывает для подчинения. Понимаешь? Не из-за предосторожности или безопасности, а только для того, чтобы человек покорился.

– Ну так пойдем по северной? – Машка тихонько толкнула в бок Игната.

– Но она длиннее.

– …

– Она круче.

– …

– Ступеньки высокие. Ладно, пошли. Только не замирай по дороге, Маш, держи себя в руках. Тут и так очень много призраков из прошлого. В каждой трещине этих перил, в каждом уголке ступенек. Не хватало еще твоих видений.

Послышались торопливые легкие шаги.

Следом за ними, тихо мурлыкая какую-то песенку, тоже нарушая закон, по северной лестнице поднималась рыжеволосая девушка. Для музея в холодной крепости она была уж слишком легко одета.

– Добрый день, Кшися, – приветливо поздоровался Игнат.

– Джень добры, – мягко отозвалась Кшися, обогнала их, с трудом одолевающих высокие ступеньки, прошелестела своими юбками мимо, поддерживая одной рукой длинный подол, другой хватаясь за деревянные, серые от дождей и снегов перила. На плече девушки сидела миниатюрная с бархатной шкуркой бесхвостая кошка.

Кошка привстала, осмотрела строго, взыскательно Игната и Машу, нахмурила мордочку, фыркнула и улеглась обратно, обняв лапой девушку за шею.

– Кто она, эта девочка? – шепотом поинтересовалась Маша.

– Она то ли смотрителем тут работает, то ли в запасниках хранителем. Кшися.

– А кошка зачем? Тут ведь не то что мышей, даже паутины нет.

– Это ее друг. Она почти всегда сидит у Кшиси на плече… Саира. Кидается на тех, кто ей не нравится, от кого чувствует опасность. Прямо с Кшисиного плеча кидается.

– Откуда ты ее знаешь? – ревниво поинтересовалась Маша, отдыхая на пролете лестницы.

– Она давно тут. И ей довольно много лет, но практически не меняется. Где живет, с кем, как, понятия не имею. Чудная. Я знаю только, что она – организатор реконструкций. Ну, то есть тех самых ролевых игр, когда в крепости воссоздают эпоху, духовные и материальные ценности времени. Но Кшися не из тех организаторов, что бегают, договариваются, рассылают письма. Она – консультант по эпохе. И очень резка. Хоть откуда приехать может группа, хоть с другого конца света, но если их знания, одежда, снаряжение и поведение в быту, стиль сражения и ведения боя, танцы, музыка, представления о реконструируемой эпохе ей не соответствуют, она требует их вывести за пределы крепости. Что-то вроде инспектора времен, – разулыбался Игнат.

Запыхавшись, они поднялись на длинную галерею, что тянулась вдоль всей стены, прошли по ней следом за исчезнувшей где-то за тяжелыми дубовыми дверями Кшисей.

В выставочном зале музея было тихо и безлюдно. Кшиси нигде не было. На стенах висели картины местного художника с изображениями основных битв, что проходили в Аргидаве.

– Как мне тут хорошо, как мне нравится… – тихо протянула Маша.

Пусто, гулко, сквозняк из глухого угла, где нет ничего: ни прохода, ни двери, ни окна, ни щели. Топоток легкий, шепот еле слышный, звон упавшей и покатившейся монетки, глухой стук уроненного чего-то небольшого, то ли яблочка, то ли еще чего-то.

Мимо них из входной двери в арку, ведущую в соседний зал, не поздоровавшись, в мягкой обуви почти бесшумно прошмыгнул тонкий, гибкий, как майская травинка, юноша. Он еще постоял в арке, покачался, обернулся нехотя и сонно, вошел в соседний зал, лениво кивнул, еще раз обернувшись… Маша кинулась следом, а мальчик исчез. И не было там ни двери, ни окна. Ни шкафа, где можно было спрятаться. Ничего. Безмолвно в стеклянных витринах стояли манекены в военном снаряжении разных войн и сражений: с мечами, кинжалами, шпагами и саблями. С луками и стрелами разных конфигураций, с арбалетами и кремневыми ружьями. Жесткие лица с кровожадными оскалами, глядящие прямо тебе в глаза, страшные умельцы грабить, убивать, разрушать и жечь. И ни один из них не был похож на проскользнувшего мимо мальчика-травинку, мальчика-стебелька, тоненького, в замшевом камзольчике…

– Маша! – Игнат потряс ее за плечо. – Очнись, ты опять задумалась. Ты зачем побежала сюда без меня? Тут для нас ничего интересного. Пойдем, я тебе что-то покажу.

Игнат провел ее назад в картинную галерею.

– Смотри вот сюда.

– И что? – разглядывая две почти одинаковые картины, спросила Маша.

– А то, что это триптих. Вот смотри, пустое место. И темный след. Тут висела еще одна картина.

Ничего особенного. Тронный зал старой крепости. На одном полотне во главе праздничного стола восседает турецкий паша, на другом – русский князь. И перед ними стоит в поклоне тонкий, гибкий юноша в зеленом камзоле и держит за спиной странно развернутый свиток.

– В замшевом камзольчике! Мальчик! – вскрикнула Маша.

– При чем тут камзол?! – возмутился Игнат. – Посмотри, что на свитке!

– Что?

– Там план. Чертеж. Скорей всего, это чертеж строительства Тронной башни. С ее залом и – внимание! – с подземельем. И подземным ходом. А теперь посмотри вот на эту женщину, – указал Игнат на второе полотно.

За спиной у мальчика в зеленом камзоле, спиной к зрителю, стояла рыжеволосая девушка, ее яркие волосы паутиной рассыпались по плечам. Девушка украдкой протягивала руку к свитку, чтобы забрать его, спрятать, спасти…

– Где найти третью? Где она? Что там?

– Думаю, что там – сам художник. И весь проект башни. И не ошибусь, если окажется, что у художника шрам на правой щеке.

В зал вошла группа туристов, и с ними – бойкая хорошенькая экскурсовод.

– Привет, Игнатик! – кокетливо повела она глазками.

– А где третья картина?! – тут же, без вступлений, приветствий, ритуальных представлений, спросила у девушки Маша.

Девушка пожала плечиком, закатила глаза, мол, с кем ты общаешься, Игнат, и ответила:

– На реставрации.

– А где? У кого на реставрации? А эти две почему висят? Неотреставрированные, – не отставала Маша.

– Откуда мне знать, – возмутилась девушка, опять дернула плечиком, призвала туристов собраться в кучку к началу экспозиции и заученно, монотонно начала экскурсию.

Игнат и Маша спустились вниз по южной лестнице вопреки всем правилам и оказались у входа в подвал с арсеналом крепости. То ли там велись какие-то работы, то ли кто-то специально оставил огромные металлические ворота с кольцами, ведущие в подвальные помещения, открытыми.

– Это для туристов открыли?

– Думаю, это открыли для нас.

– Кто?

– Кто-кто… Твой мальчик. В замшевом зеленом камзольчике.

– Ктооо?!

– Пошли, пока нас не заметили и не выгнали.

У Маши заложило уши и разболелась голова. Она уставилась на странной конструкции катапульту и замерла.

– Маш… Маша?

Маша хотела ответить Игнату, но губы не слушались, ей казалось, она теряет сознание.

Из узкого арочного хода, откуда-то из темноты, появился тонкий, как стебелек, юноша. Подошел ближе. Еще ближе. Мальчик с белым красивым лицом и шрамом на переносице.

– Ты девушка? – шепотом спросила Маша. – Ты ведь девушка!

– Тише, – прошипел мальчик со странным акцентом. – Не ори. Пошли со мной. Он пусть ждет тут.

Мальчик нагнул голову, странного кроя шапочка зацепилась за дверной крюк, сползла, и по плечам рассыпались огненно-золотистые волосы.

Маша двинулась следом за Кшисей. Закружилась голова, и то ли ей казалось, то ли было на самом деле, что разговаривала она с какими-то людьми, что прикасались они к ее странному шраму на переносице, что говорили что-то важное. И все были чем-то крепко озабочены.

Игнат вынес ослабевшую Машу из подвала на руках, бормоча:

– Что-то слишком часто я стал носить на руках одну и ту же девушку. И мне это все больше и больше нравится. Ты не знаешь, к чему это?

Бледная трясущаяся Машка нашла в себе силы кое-как улыбнуться.

– Одно я могу сказать точно. Наш с тобой дом подвала иметь не будет.

Машка свернулась калачиком на салатовой молодой травке, улыбнулась, закрыла глаза и прошептала:

– Дай отдышаться. Там были люди… – бормотала Маша с закрытыми глазами, – называли себя пре… емниками… Жрецы – они так говорили. Какие-то жрецы. Говорили, что беда… Что Ненастье поднимается. Что нельзя лезть в чужие тайны, от которых зависит… Не помню… Тайна, на которой стоит мир… она должна оставаться тайной. Потому что, раскрыв ее, можно получить доступ к устоям. И тогда эти устои окажутся незащищенными, открытыми, и кто-то может на них покуситься, и мир может рухнуть. Как может рухнуть тронный зал, если начать там раскопки, а за ним вся крепость. А за крепостью… И еще… – Маша прикрыла глаза, забормотала как под наркозом, то ли вспоминая, то ли будто откуда-то что-то считывая: – Вскоре были убиты все свидетели. Ненастье, даже мертвый и уже погребенный, продолжал убивать. Но чудом остались в живых не только жрецы… Остались и потомки тех, кто руководил погребением вождя и уничтожением свидетелей. Они точно знают место его погребения. Как мы знаем место погребения Ют…

– Бред какой-то… Маш, приди в себя!

– Да. Какой-то бред, – отозвалась Маша. Уши были заложены, и она слышала Игната как сквозь воду. – Еще говорили о камне, что камень принес на Землю жизнь, о тревоге, об опасности, о Ненастье опять… Там были… Елисеевна, медсестра. Я ее узнала. Она лечит людей. И цветы еще лечит. Еще… там были какие-то люди… Там были… Макрина! Там была девочка Макрина рядом с каким-то косматым старым человеком…

Маша открыла глаза и села.

– Игнат! Там был твой отец. Там был Игорь Михайлович.

– Где?

Машка тяжело вздохнула, опять легла на траву и закрыла глаза:

– Не знаю.

Глава двадцать первая

Спецоперация

Корнеев не уставал и умел терпеливо ждать. Иногда, чтобы получить какую-нибудь древнюю безделицу, он мог поднять всю свою агентуру, всех резидентов и доносителей, отработать антикваров, коллекционеров и конечно же огромную армию черных археологов и старателей.

Как-то вечером Катерина, закончив работу на кухне, попросилась уйти пораньше. В храм, на службу.

– Чего это? Праздник, что ли, какой? Грехи идешь замаливать? – сипло кашляя, рассмеялся Корнеев.

Та, зардевшись, призналась, что очень хочется ей, что сегодня батюшка собирает сход, что будет потом служить всенощную. В тот храм, что рядом с крепостью. И «афганцы» его приедут. Будут молиться смиренно, чтобы храм, значит, сберечь для людей, а то ведь под музей или что отнять хотят…

– Что?! – бахнув стаканом по столу, взревел Корнеев.

– Но если нельзя, я не… я не пойду… зачем мне… Там ведь «афганцы» и весь город придет… – бормотала Катерина, суетливо вытирая со столика капли яичного ликера.

– Иди, – вдруг успокоился и присмирел Корнеев. – Иди, Катерина. Что это я… Конечно, иди. На вот тебе за старания. Премия это. Поняла?

– А как же. Поняла, поняла, Лексейсаныч.

Катерина цапнула купюру, быстро, ловко, по-крысиному сунула ее себе в вырез платья и пошла спиной к выходу из комнаты, не сводя глаз с Корнеева, на ходу снимая фартук.

– Значит, отец Васыль… Значит, так… – Корнеев выдвинул нижнюю челюсть и нашарил телефон: – Бустилат, оденься по-человечески, в храм пойдешь. В какой-какой… У крепости. Спросишь там батюшку кое о чем. И пешком иди. Чтобы машина там не маячила. Имей в виду, на всю ночь идешь. Ко мне зайди сначала на пару минут.

Корнеев повеселел и налил себе еще один стакан яркого, солнечного «Бейлиса», желтенького вкусненького ликерчика, ликерушки.

В десять часов утра, после того как следственно-оперативная группа прибыла по вызову «скорой помощи», появился и Корнеев. Он принялся обходить все помещения храма. И, забравшись по ступенькам чуть ли не на самую колокольню, он увидел незаметную дверь, откуда слышны были голоса.

– Здравствуйте, молодые люди, – приветливо поздоровался Корнеев, как будто никогда и не встречался с этой парой. – А вы что тут делаете?!

– Здравствуйте, – настороженно отозвалась Маша, закутанная в сотни одежек. – А нам отец Васыль разрешил, – предупреждая дальнейшие расспросы, добавила она, сначала узнав голос, а затем разглядев и самого коллекционера Корнеева.

Игнат, тоже одетый тепло, не по сезону, промолчал. На столике у окошка перед юношей лежала старая тетрадь, а девушка записывала старательно что-то под его диктовку.

– Вам придется отсюда уйти на время, – спокойно, даже тепло, стоя в дверном проеме, придерживая ручку двери на тугой пружине, сказал Корнеев, – в храме случилась трагедия. Все должны покинуть помещение.

– Трагедия? Какая трагедия?

– Умер отец Васыль.

– Как умер?! – Машка ахнула и плюхнулась на тот стул, с которого только что поднялась, и уставилась на Корнеева, его не видя. – Он ведь только что всенощную отслужил. Мы у него ключ взяли. Как это умер?!

– От сердечного приступа. Не с его сердцем всенощные служить, – без тени сочувствия отозвался Корнеев. – Вам придется уйти, – жестко повторил он, – все оставьте как есть. Ничего с собой не берите. Придется вам показать вашу сумку, барышня, – вполне доброжелательно обратился Корнеев к Маше.

– Как же умер?! Как?! Он же два часа назад… в восемь утра… еще жизнерадостный был, говорил, что ни за что храм не отдаст, что люди ему помогут. Он… Он нам чай сам принес. Мы разговаривали вчера. И куртку мне… Еще сказал, что матушка передала… потому что здесь холодно… и чтобы я закуталась… Не может быть! Ну не может быть! Пойдем узнаем. Это ошибка.

Пока Корнеев копался в сумке, Игнат помог оторопелой Маше снять куртку и размотать матушкин теплый платок. Корнеев, ничего нужного не найдя, вернул Маше сумку.

– До свиданья, молодые люди. Внизу вас опросят и отпустят домой.

– Как это «опросят»? Зачем? – возмутилась Маша.

Игнат, придерживая ее за плечи, спокойно сказал:

– Надо, Машенька, значит, надо.

После ответов на какие-то формальные вопросы Игнат и Маша, подавленные страшной этой трагической новостью и униженные обыском и допросом, вышли из храма, спустились к осадной башне, стоящей в двухстах метрах от крепости, откуда было видно и саму крепость, и мост, и храм, и уселись на большие камни – развалины башни.

– Кто же это? Как же так? – всхлипывала Машка. – Надо к матушке бежать. Побыть с ней. Пойдем?

Игнат обнял Машу за плечи:

– Там с ней рядом наверняка близкие люди, успокойся. Позже пойдем.

– А этот! Вор! Расшифровку предпоследней тетради забрал! – расстроенно посетовала Маша. – Сейчас кабинет опечатают, а там книги и тетради все…

– Ну, допустим, не все…

Машка уставилась на Игната, ожидая продолжения. А он похлопал себя по животу. Звук был довольно звонкий, как если бы хлопать по столу, накрытому клеенкой.

– Тетрадь? Как ты ухитрился?

– Ты так долго возилась с пуговицами старой куртки отца Васыля, а я так галантно с тебя ее снимал, что этому гэбисту надоело, он вообще еле терпел и не мог дождаться, чтобы мы покинули кабинет, стоял и ногами перебирал. Он ведь даже не спустился за нами вниз. Наверняка кинулся дневники смотреть.

– Украдет. Как вилки Мирочкины…

– И не сомневаюсь. Я же его еще со студенческих лет помню. Когда он приезжал в универ, Сашка сразу сникал. Вурдалак он, этот Корнеев, Машка. Бездушный. Бессовестный. Сашка однажды признался, что рядом с этим чуваком температура воздуха ниже, чем вокруг. Говорил, что, в машине если ехать, никакого кондиционера не нужно. А в его комнате – вообще холодильник. И еще… Он просил тебе не говорить, но сейчас, я думаю, можно. Только ты себя не вини. Сашка, наоборот, тебе благодарен, что хоть кто-то сказал его дядьке правду.

– Ну говори уже!

– После того злополучного дня рождения, когда ты… Когда мы… Ну, вилочки помнишь? Короче, Корнеев его избил. Саша несколько дней лежал.

– Это я виновата… – всплеснула руками Машка. – И отец Васыль умер! Господи, ну что это?! – беспомощно смотрела она на Игната.

– Вот я думаю, что гэбисту сейчас в храме делать? Говорит, что у отца Васыля не выдержало сердце. Умер своей смертью. Зачем тогда Корнеев тут? Что в таком случае он тут делает? Хотя одна версия есть.

– …?

– Маха, ты же видела у него в доме: он не просто коллекционер. Он повернут на антиквариате! Мне иногда кажется, что он убить может, что он душу заложит, если ему понадобится какая-нибудь там… чернильница шестнадцатого века.

– Или старый дневник.

– Или дневник. С указанием, где лежит эта самая условная чернильница.

– Или не чернильница… Ой, Игнат, смотри, кто это?

По направлению к музею, явно к Маше с Игнатом, решительно шел человек. Прищурившись, Игнат привстал:

– Так… Это по нашу душу. Тетради же пронумерованы. И записаны в каталог. Что делать? Куда ее деть?

Откуда-то из-за лестницы вдруг возникла девочка Макрина. Почти незнакомая им. Незнакомая настолько, что они даже не знали, умеет она говорить или нет, понимает их или нет.

Однажды, когда Игнат, Сашка, Маша и Лушка искали отца Васыля, им навстречу выбежала Макрина. Маша поманила ее, угостила яблоком и спросила:

– Не видела, где отец Васыль? Сказали, что в крепости где-то, а мы найти не можем…

Девочка обхватила двумя ладошками яблоко, надкусила его и поднесла его другим бочком к губам Маши, мол, кусай.

– На!

Маша откусила:

– Спасибо. Вкусно.

Макрина зарделась, разулыбалась и поднесла яблоко к губам Игната:

– На. Кусна.

Игнат, смеясь, принимая игру, тоже откусил кусочек:

– Мммм! Вкусно! Спасибо.

Девочка, пряча улыбку, с важной серьезностью, повертев яблоко, чтобы найти там необкусанный бочок, поднесла его к губам Сашки-старателя. Тот наотрез отказался. Крикнул раздраженно:

– Я не ем фрукты! – Добавил: – Не видишь, я курю.

Девочка занервничала. На глазах появились слезы. Она трясла перед Сашкиным лицом яблоком:

– Кусна! Кусна! На! Кусна!

И Маша потрогала ее за плечо:

– Давай-ка я. Я хочу еще кусочек. Вкусно.

Девочка с надеждой обернулась, рассмеялась облегченно, не вытирая вытекшую из глаза чистую, легкую слезу, и протянула яблоко Маше.

– Вкусно. И ты, – поднесла Маша яблоко к губам Макрины.

– Кусна.

Так они откусывали по очереди, повторяя «кусна». Один кусок Маша отдала Лушке, которая не сводила с яблока глаз.

Макрина опять засмеялась и присела рядом с Лушей на корточки. Ребенок и собака весело смотрели друг на друга. Собака подала Макрине лапу, но девочка не знала, что делать, тогда Лушка подошла к девочке совсем близко, аккуратно, бережно положила Макрине свою огромную голову на плечо и пропела:

– Айлавю.

Макрина обняла собаку за шею, и обе, прикрыв глаза, замерли. А тут и отец Васыль показался на дороге, ведущей от Турецкого моста к храму и дальше – в крепость.

– Какая замечательная компания тут собралась, – наклонясь, помогая Макрине встать, легко, привычно взял ее ладошку в свою руку. – Заждались. Пойдемте ко мне чай пить. Матушка пирог с капустой с утра пекла.

Макрина показала пальчиком вверх, на дом, стоящий у моста, и вежливо, старательно произнесла:

– Ма-ак’ина. Там. – И, кокетливо склонив головку, прелестно улыбнувшись, добавила: – Нада.

Сказала, подняла руку отца Васыля повыше и подсунула свою пшеничную кудрявую голову под его ладонь.

– Иди, моя квиточка. Иди с Богом, детонька, раз надо, – перекрестил ее отец Васыль.

Макрина побежала наверх, следом за ней ринулась было Лушка, но, оглянувшись на Машу, остановилась, села и долго смотрела девочке вслед.

Вот так это было. Собственно, больше ребята Макрину и не встречали. Только вспоминали, улыбаясь, и мечтали еще встретиться. А тут она сама вынырнула откуда-то и бросилась обнимать сначала Машу, а потом Игната. Она порылась в своей корзинке, Игнату вручила конфету – «кусна», а Маше – красивый речной камешек. Поискала что-то внизу, подняла на ребят глаза и спросила:

– А-лав-у? А-лав-у?

– Дома. Спит, – ответила Маша, сложив ладошки под щекой, показывая, как спит Луша.

– Спит. А-лав-у! – повторила Макрина и понеслась, ковыляя, переваливаясь на неровных своих крепких ножках. Пробегая мимо незнакомого ей и опасного человека, она остановилась, показала пальчиком вверх, на дом у моста, что-то пробормотала, обогнула встречного опасливо и побежала быстрей, не оглядываясь.

Убежала Макрина, унося с собой то, что Игнат сунул ей в корзинку.

Видение

…Ненастье вернулся в дом свой, в Аргидаву, тихое мирное селение, его убежище. Он чувствовал себя здесь в совершенной безопасности. Отдыхал. Зализывал раны. Тут лечили больных и раненых. Награждали отважных, казнили струсивших. Тут, в Аргидаве, вождь принимал вождей иных племен, чтобы взять в союзники, послов иных держав с данью назначенной. И не в поле принимал или кибитках из шкур. Принимал во дворцах деревянных резных, срубленных умело. Квасом потчевал, хлебом, мясом с солью и медом душистым. И выкупил наконец из плена у лесного вождя Ют, вожделенную принцессу германскую, и жрецов ее.

Он уж который день задумчив был, крутил кольцо Либитины в руках, когда к нему в покои незаметно и бесшумно проникла нянька его Равке.

Пожалуй, только старухе Равке он доверял полностью. Брезговал, кривился, раздражался, когда она появлялась рядом с ним на людях, но наедине он был с ней мягок и даже бережен. Он, безжалостный убийца, вдруг представлял, что Равке когда-нибудь уйдет, и тогда начинало болеть и давить в груди, как же он без нее будет, без няньки, что кормила его молоком своим тринадцать лет в голодные годы одиночества. Когда Младший вернулся с той злополучной охоты, где погиб Зед, глазами швырял он молнии в приближенных, никому не давал подойти, сказать, спросить, посочувствовать. Завидев невдалеке старуху Равке, напряженную как дикая кошка, готовую, если понадобится, защитить своего детеныша, разразился страшными ругательствами в ее непроницаемое лицо с опущенными долу глазами. Но спустя какое-то время бежал в отчаянии к тому самому озеру Гульде, упал на курган, где захоронен был его отец, еще молодой тогда царь, издевательски убитый вождем вандалов. Убитый не в битве, а позорно, взятый в плен, на потеху гостям приведенный на пиршество в знак победы и заколотый в спину уродливым подростком, сыном вождя, слюнявым мерзким горбуном.

Тогда Зед, обняв младшего брата, сидел, спрятавшись в стогу сена, поджидая момента, чтобы украсть коня и бежать. Когда привели отца и поставили перед пирующими на колени, Зед бережно закрыл ладонью глаза Младшему. Затем они отвязали одну из лошадей и верхом под свист и крики умчались из Аргидавы. Вслед за ними понеслись всадники. Летели дротики и стрелы. Зед усадил Младшего верхом на коня впереди себя, прикрыв собой его спину.

Они долго скитались по степи. Голодали, мерзли, мокли. Пока их не нашла бежавшая из Аргидавы вслед за ними Равке. Зед всю жизнь заботился о брате. Всегда заботился о Младшем. Он всю жизнь прикрывал его собой – и не важно, что теперь они сражались каждый на своем коне, Зед всегда прикрывал брата сзади, с тыла, и его Малыш привык чувствовать спиной живое тепло. Как тогда, в детстве, на чужом коне. Теперь его спине всегда будет холодно. До конца дней он будет чувствовать опасность. В любой битве, в любую жару, в любом месте. Зеда больше нет.

На кургане сидела старая нянька Равке. Ненастье кинулся ей в колени и зарыдал. Ведьма бормотала что-то свое, невразумительное, но важное, успокаивающее, оправдательное.

В покои незаметно и бесшумно проникла нянька.

– Ты звал, царь, – прошептала Равке.

– Нет! – огрызнулся. – Уйди!

– Ты звал! – твердо возразила нянька.

Равке, не подчинившись, смело подошла, неся с собой запах пыли, солнечного жара, сырой, гниющей кожи то ли человека, то ли зверя, взяла из рук Младшего перстень, выдохнула удивленно и, закинув голову, зашлась счастливым смехом.

Изнутри кольцо обвивала надпись: «Θέτις» («Тетис»). Семейная легенда гласила, что сей перстень подарила одной из греческих прапрапрабабок Либитины сама морская богиня Фетида, мать Ахиллеса. Фетида. По-гречески – Тетис. Камень, что венчал перстень, был черен, невзрачен, будто оплавлен адским огнем и остужен солеными морскими водами. В нем и была вся ценность. И вряд ли кто-то знал, что это за перстень, что это за надпись, что это за камень. Равке ведала и потому рухнула в ноги мальчику своему и лицом, и губами прильнула к стопам его.

Глава двадцать вторая

Профессор Тищенко

Тищенко умер внезапно в одночасье. Не проснулся. Лекцию читал, с коллегами на кафедре шутил, ждал гостей из-за рубежа, готовился к докладу какому-то очень важному, подробностей никто не знал, но так был счастлив – сиял! И вдруг утром известие: известный ученый, историк, археолог, исследователь крепости Аргидава, профессор Тищенко скоропостижно умер. Вообще, там история подозрительная была: перевернуто все в доме было, вроде Тищенко что-то вечером искал. Или кто-то искал, кого Тищенко беспрепятственно впустил. Стояли чашки на столе, чайник заварочный – Тищенко был мастером великим по завариванию чая, – печенье покупное, но хорошее, из дорогих. Тищенко ведь один жил. Ну, подозревали его, конечно. Но как-то от него эти подозрения отскакивали, очень был благороден он и, главное, не замечен ни в чем таком. Да, собственно, не обывателей всяких и сплетников это дело, и ничье дело. Только его. Абордажный венецианский меч с оскаленными крепкими волчьими зубами, принадлежавший Тищенко, наутро уже нашли в Сашкиной комнате. И никакие Сашкины клятвы и уверения не убеждали. И что Тищенко отдал Сашке меч на хранение и много чего другого отдал месяц назад в спешке – говорил, что на всякий случай, что так ему будет спокойней. И что меч вообще находился на шкафу, завернутый в несколько бархатных тряпок и упакован был в картон. И почему он вдруг оказался внизу, кто развернул его, кто переложил его под Сашкину кровать, Сашка не смог объяснить. Как-то быстро на него вышли, уже утром у Сашки был обыск. Он сам в это время с друзьями уехал на водопады, на какой-то бардовский фестиваль. Опрашивали всех, кто с Сашкой поехал. А ребята ничего толком сказать не могли – сидели всю ночь у костра, песни слушали, выпивали и пели под гитару. А Сашка и так всегда не очень заметный был, а ночью у костра то ли был он, то ли его не было, никто толком не помнил. Так случилось, что подозрение пало на него, якобы он с Тищенко был близок. Вхож в дом. До ночи мог сидеть в доме у профессора, даже засыпал временами в кресле. Тищенко его только пледом укрывал и продолжал работать. А когда профессор уезжал на симпозиумы или конференции, дом вообще оставлял на Сашку, доверял ему ключи. И мальчишка с удовольствием хозяйничал, поливал цветы, кормил редкого на то время ориентала кота Атиллу, злобного, недоверчивого, но преданно любившего почти по-человечески своего хозяина и Сашку.

Никто не говорил, каким образом и насколько Сашка был близок профессору, но все сверкали при этом глазами. А Сашка-старатель уже влюблен был тогда серьезно в девочку с их же кафедры, такую милую тихую умненькую красавицу. Она тоже была в ту ночь у костра, не могла не видеть Сашку. Тот глаз с нее не сводил, приятно ей было внимание лучшего студента, любимца профессора, но слабенькой она была, та девочка, влюбленность ее легкая в Сашку не могла преодолеть тяжесть и мерзость этих слухов, тем более Сашку посадили сначала под домашний арест, потом в камеру предварительного заключения, и она в те же дни уехала куда-то, даже не сдав последнего экзамена сессии, а потом родители ее поднапряглись, подсуетились, и она перевелась в другой вуз, в другой город, подальше от проблем.

Сашка просидел в кпз несколько суток, не спал, а когда однажды забылся, то во сне вдруг почудилось, что убийство Тищенко ему приснилось и все на самом деле хорошо, даже отчетливо увидел бумаги профессора с чертежами Аргидавы, с новыми яркими пометками под Тронным залом, и тут же всплыло над ним близко-близко лицо Корнеева, тот гаркнул что-то матерное. Сашка очнулся, дрожа от страха и омерзения.

Вот тогда из этого ада Сашку, разбитого, измученного, в слезах, почти теряющего сознание, и вытащил дядя.

Корнеев, кроме своей сомнительной принадлежности к науке и культуре, был изобретательный создатель различных легенд, а проще говоря, мастерски сочинял сплетни. Так что и эта сплетня об особых отношениях Сашки и Тищенко была неудивительна. Ее вполне мог придумать и озвучить именно Сашкин дядя. И на племянника давил: поминая Сашке мелкие детские шалости, интимные тайны, унижал его, смеялся отвратительным гулким, как из бочки, смехом, больше похожим на лай старой служебной тюремной овчарки. Словом, был великим мастером шантажа.

Так вот о Тищенко.

Сашка Маше с Игнатом рассказывал, как после присвоения профессору степени члена-корреспондента Британской академии наук профессор Тищенко пригласил этого британца-археолога… того, который усовершенствовал радар. И главное, так просто, чуть ли не с помощью женской шпильки. Дейвид его звали. Пригласил Дейвида сюда, к нам. Ну не к нам, конечно, а, естественно, в Аргидаву. Тищенко ведь всю жизнь занимался крепостью и утверждал, что следы захоронений в курганах есть не только вокруг крепости, но и в ней самой имеется уникальное захоронение пятого века нашей эры. Никто этому Дейвиду с его радаром не верил, наша академия не хотела даже оплачивать командировку, называли его шарлатаном, мол, как можно, не ведя раскопки, видеть сквозь слои конкретный предмет, его химический состав, а главное, возраст. Но Тищенко пригласил его. В гости. Как это называлось? Частный вызов, что ли. Еще целая история была, как он провозил радар через границу, поднимали все знакомства, профессор тогда обзванивал ученых чуть ли не полмира, а те по цепочке звонили своим знакомым, чтобы этот британец Дейвид… как же фамилия была его, вылетело, не помню… чтобы ему разрешили взять с собой его радар. Очень поспособствовал дядя мой, Корнеев. Сам ездил его встречать в Москву. Вез сюда на машине через две страны. И ведь не было такой надобности, а поехал.

Короче, тогда в результате сканирования всей площади Аргидавы Тищенко и этот Дейвид с его аппаратом обнаружили под Тронным залом древнее захоронение. Под северной стеной, откуда все время сочится вода. Он готовил доклад четыре года. И доказал, опять же с помощью этого радара, что древние строители Тронного зала спроектировали такую конструкцию, что, если только начать прокапывать ход к этому вот древнему захоронению, малейшее, хоть миллиметровое нарушение особых пустот под стеной Тронного зала вызовет резонанс. А тот поведет за собой моментальное разрушение соседних сооружений, которое затем вызовет подобные изменения следующих, и так далее в линейной последовательности по принципу домино. Гениальные зодчие.

– Были такие жрецы. В переводах отца Васыля есть о них. В тетрадках, которые Корнеев забрал, – мрачно отозвался Игнат.

Сашка нехорошо оскалился:

– И за неделю до своего доклада, куда были приглашены гости соседних государств, тех государств, чья история так или иначе была связана с поселением, а потом и с крепостью Аргидава, куда был уже официально приглашен британский коллега профессора Тищенко, тот, кто усовершенствовал радар, за неделю до триумфа своего, нашей науки, нашей страны Тищенко не проснулся утром. А доклад его в нескольких экземплярах, все планы крепости, все показания радара, все распечатки сканирования… исчезли.

– Расследование, естественно, вел твой дядя, Корнеев, – без капли сомнения отозвался Игнат.

Сашка кивнул.

– В пропаже доклада обвиняли меня. Даже подкинули мне улику. Буквально подкинули – под кровать. Я чуть не сдох в капэзэ. Корнеев меня вытащил. Дядя мой. Дя-дюш-ка…

Глава двадцать третья

Похищение

Иногда ему даже отказывало зрение. Все шестнадцать тетрадей Корнеев расшифровал и прочел за три месяца, закрываясь по вечерам в своем кабинете. Три тяжеленных месяца…

И наконец в последней шестнадцатой, в самом конце, прямо на картонной обложке, он обнаружил следующую запись:

«…Говорили, что силу ему дал Бог войны и кормилица его, ведунья, дала ему меч великого Ареса. Рукоятка из золота и слоновой кости с вправленными камнями как алые слезы, как зерна граната…»

– Меч! – взвыл Корнеев, его всего обдало жаром. Он одним броском кинулся к бару, схватил бутылку с белым густым напитком и торопливо сделал несколько больших глотков прямо из тонкого горлышка.

– Вот что они ищут! Меч! – вытер он рот рукавом и опять сделал несколько глотков. – Меч. Мой меч! – Корнеев забился, мотая головой, вращая дико глазами. – Меч! Не дам! – рычал и стонал он. – Молокососы! Свиньи! Ничтожные ублюдки! Вот, оказывается, что они ищут! Ах ты маленькая потаскуха! Ах ты тварь! Сволочь! Стерва! Аааааа! – Корнеев всхлипывал и задыхался. – Мой меч, – приговаривал он, – мой. Он мой.

Постепенно успокоился. Закрыл жалюзи. Плотно задернул шторы. Принялся доставать из бара все бутылки и ставить их рядом на карточный столик с гнутыми ножками. Освободив бар, он, вцепившись ногтями в невидимый рычаг, отодвинул в сторону зеркальную заднюю стену бара, на цифровой панели набрал код, открыл сейф и достал оттуда на кожаном шнурке подвеску, сделанную из старой и от древности бесформенной монеты. Еще всхлипывая и вздыхая мелко и часто, как наплакавшийся ребенок, на этот раз не спеша он налил себе в стакан своего тягучего пойла, взял между пальцев монетку, потирая ее нежно, и уселся в кресло. Он окончательно успокоился и вызвал Бустилата.

На следующий день, рано утром, когда Маша выгуливала и тренировала на парковой огражденной собачьей площадке Лушку, к воротам на малой скорости подъехал корнеевский джип. За рулем сидел Бустилат. Он притормозил, не выключая мотора, и высунулся в окно:

– Э! Эй!.. Эй, ты, подойди-ка, потолковать нужно!

Маша обернулась на крик, что-то в зовущем ее человеке показалось ей знакомым… Черт… Где-то она его видела… Где же, где?..

Машину Бустилат поставил так, что она перекрыла выход с площадки.

– На пару слов, а? – Бустилат поманил Машу пальцем. Та не сдвинулась с места. Но Луша заворчала, подошла ближе и встала между Машей и автомобилем.

– Ну?! – насупилась Маша.

– А что за псина такая у тебя? В очках! – загоготал Бустилат. – Ты сама очкастая, твой этот хахаль тоже, и собака в окулярах!

Луша задрала голову, посмотрела на Машу вопросительно, полураскрыв пасть, подошла еще ближе к выходу и опять угрожающе зарычала на Бустилата. Тот перестал ржать, напрягся и тихо выругался. Маша, взяв Луну за ошейник, прошла в узкий проход между забором и машиной и направилась к выходу из парка.

– Ты вот что… – Бустилат вышел из джипа. – Я с тобой пока по-хорошему… Слышь, а ну стой! Куда пошла, стой, сказал!

Маша остановилась, но не оборачивалась.

– Тетрадку отдай, ладно? А то хуже будет! Отдай, а?

– Какую еще вам тетрадку? – Морозец пополз по коже, но Маша не подала виду. Зато Луша, почувствовав Машкин страх, занервничала.

– Не знаю какую. Хозяин велел тебе передать, чтоб семнадцатую тетрадку вернула. А то…

– Хозяин? – Маша резко обернулась. – Это кто же такой? Корнеев, что ли? Который столовые приборы ворует?

Маша тут же вспомнила охранника.

– О! Вот видишь, сама все знаешь. Давай, не тяни. Зачем неприятности, да? Может, мне подождать? Сбегаешь? Где она, тетрадочка-то, а? У тебя или у этого твоего?

Маша молчала и смотрела, как только она умела, исподлобья, насмешливо и с таким презрением, что Бустилат разозлился: стой тут уговаривай эту.

– Предупреждаю, у женишка твоего сестричка есть. Куколка. Сахарок, а не девочка. Ножечки тоненькие. Глазки, как фары, сияют. Красивенькая, как раз на мой вкус. Токо тощая. Худ-д-дожница!.. И мальчик у ней. Бродят за ручку, дебилы. То в крепости, то у паромщика на речке. Женя его зовут, пацанчика этого. На пианине лабает в этой своей школе искусств. По вечерам к училке ходит на улицу Гоголя. Десять пальчиков у него, у этого прынца. Десять. – Бустилат растопырил свою пятерню, дергая пальцами. – По́няла? Так что давай тетрадку, не жмись!

– Да пошел ты!

Маша повернулась, потрепала собаку по вздыбившемуся загривку, чтобы успокоить, и они пошли из парка по направлению к дому. Вслед им раздался оглушительный вызывающий свист.

– Ты, с-с-сука! Ты че, еще не поняла, что ли? Да я тебя…

Бустилат обошел машину, придерживая дверцу, и решительно двинулся вперед, засовывая при этом руку в карман.

Луна вырвалась из легко придерживавшей ее за ошейник Машиной руки и в мгновение одолела расстояние между парковыми воротами и автомобилем. Она неслась на Бустилата, по-волчьи мощно, стремительно и ритмично набирая скорость, превратившись в стрелу, пущенную из лука. Ее светлые голубые, всегда ласковые глаза в черной оправе, загорелись хищным охотничьим огнем. Еще секунда – и она должна была вцепиться в его руку. В эту опасную чужую, вытянутую вперед руку, чужеродную и дурно пахнущую, в эту руку, угрожавшую ее верному другу, ее сестре, ее ребенку, ее жизни, ее «айлавю, Махе». Легко оттолкнувшись в прыжке, она сгруппировалась как тугая пружина и пихнула Бустилата в грудь, свалив его на землю. Раздался приглушенный хлопок. Луша горестно, почти по-человечьи вскрикнула и рухнула на траву.

– Лушка… – выдохнула Маша, потом не смогла вдохнуть и оглушительно заорала: – Лууушкаааааа!

Белая «семерка» с тонированными стеклами на максимальной скорости подъехала к воротам парка, на секунду остановилась так, что из-за нее растерянная, оглушенная бедой и ужасом Машка не видела Лушу.

Из машины вытянулась рука, кто-то крепко обхватил Машу и втащил ее на переднее сиденье. Машина рванула с места и тут же скрылась за поворотом.

Бустилат, матерясь и чертыхаясь, поднялся, посмотрел вслед белой «семерке», переступил через лежащую в траве собаку, сплюнул сквозь зубы, сел в джип и уехал.

– Три дня! Как можно ждать три дня? – рыдала Леночка, Машкина мама.

Олег мерил шагами квартиру, срывал трубку телефона, проверить, работает или нет. Потом опять ходил. Игнат, Ася и Сашка прибежали к ним в дом, как только узнали о похищении Маши. Кто-то из знакомых видел, что ее увезла какая-то машина.

– Они даже никого не прислали в парк! Они даже не оградили место. Они сказали… Они сказали, что начнут искать через три дня. Такая про… – Леночка не могла говорить, она вздрагивала, всхлипывала, раскачивалась всем телом. – Такая процедура. Им что, мало улик? А Луна?! Луна – не улика?! Они ска… Они сказали, чтобы… чтобы сидеть дома, а вдруг кто-то позвонит… Выкуп… по… потребует.

Ася плакала вместе с Леной, Игнат сидел, уставившись в пол, бледный, но собранный. Сашка водил желваками, водил ладонями по коленям, ерзал на стуле.

Когда эти трое вышли из Машкиного дома и остановились под Машиной сливой, Игнат зло и вопросительно вперился Сашке в лицо.

– Идем к нему. Ко всем чертям Аргидаву с ее секретами. Надо спасать Машу. Ася, беги к Мэхилю, кузнецу Мэхилю, что у Турецкого моста живет. Найди Макрину, девочку Макрину, его дочь, он ее еще Гобнэтой зовет. Забери у нее тетрадь. Объясни знаками – нарисуй, в конце концов, девочка глухая.

– Нет! Вернись! – крикнул Асе вслед Сашка и повернулся к Игнату. – Ее нельзя отпускать одну. Я не знаю, где сейчас Бустилат.

– Какой Бустилат?

– Да охранник дядькин. Вчера он получил от него какое-то задание. Но я не услышал какое. Идем с нами, Ася. Выставим дядьке тетрадь на продажу пока чисто теоретически. Будем торговаться.

– Что ты несешь?! Какое торговаться? – Игнат чуть не задохнулся от возмущения. – Да вы со своим ублюдком дядькой одним миром мазаны! К черту тетрадь эту!..

– Где девочка, Мэхиль? Что говорят твои птицы? – Елисеевна пришла к крестнице не одна. Вместе с ней приехали Леночка и Олег. Машкин отец не пошел внутрь, он то выбирался из машины, то садился назад, оглушительно хлопая дверью, то опять выходил, гремя дверью, и опирался, почти ложился на машину, то бродил вокруг и лупил кулаком в стену дома.

Мэхиль усадил Леночку спиной к окну и прозрачными своими медовыми прекрасными глазами уставился сквозь нее в окно на дерево, на дедовское колдовское дерево во дворе. Долго молчал. Сидел неподвижно. Облегченно вздохнул.

– Завтра… – произнес и затих. – Завтра придет твоя девочка. Вечером. Хорошая у тебя девочка. Иди домой и отдохни, поспи. Завтра придет. Целая и невредимая. Не бойся.

– Но… – умоляюще потянулась к Мэхилю Леночка.

Макрина кинулась к ней, обняла и стала гладить по щеке, приговаривая:

– Нет-нет-нет…

А когда Леночка вышла на порог, откуда-то с заднего двора, прочистив горлышко, откашлявшись, вдруг в первый раз в своей жизни прокукарекал юный петушок-подросток, застыдился сам своей смелости, что-то еще проквакал в конце своей песни и замолк. Мэхиль покивал и улыбнулся Чарне. Та повела бровью и нежно провела рукой по его плечу:

– Все будет хорошо, да?

Елисеевна проводила Лену к машине. Глядела им вслед и видела, что эти двое – смертельно усталые молодые еще люди, – уезжая, смотрели тоскливо перед собой, хотели верить, но, скорей всего, не верили.

Глава двадцать четвертая

Варерик

…Когда ее кто-то схватил и стал заталкивать в машину, Маша закричала, принялась отбиваться ногами и вдруг обнаружила, что за рулем сидит Варерик.

– Ты?! – вопила Маша. – Останови машину, сволочь! Останови!

Она принялась дергать ручку двери, готовая выскочить на ходу. Варерик одной рукой крепко прижал ее к спинке сиденья, а второй держал руль. Машина ехала на предельной для «семерки» скорости. Маша кричала, вырывалась, и он влепил ей пощечину:

– Заткнись, дура!

Машка разревелась. Лушу застрелили. А еще этот уголовник Варерик. Ее саму сейчас убьют. Из-за ее любопытства. Из-за старой тетрадки. А она даже не знает, где этот злополучный дневник отца Васыля, куда унесла его девочка Макрина в своей корзинке.

– Маша, выслушай внимательно.

Маша всхлипывала, глядя перед собой, и, казалось, не слышала ничего.

– Маша, послушай, если бы я сейчас тебя не увез, тебя бы выкрали другие люди. Как и планировалось.

Маша подняла глаза на Варерика.

– Им нужна семнадцатая тетрадка, Маша.

– Я не знаю, где тетрадь. Нас с Игнатом Корнеев – хам! – выгнал из кабинета. А церковь опечатали.

– Маша, я везу тебя в надежное место.

– Никуда я с тобой не поеду. Учти, я звоню Игнату и родителям! – Маша схватилась за сумку, где лежал мобильник.

– Отдай! – Варерик выкрутил ей руку с телефоном и забрал его себе. – Давай щас ты будешь звонить, меня подставишь. И мы оба сдохнем! Никаких звонков, поняла? Корнеев уже землю роет, чтобы твою тетрадку добыть, дура! И тебе никто не поможет. А уж менты так точно Корнееву сдадут! И он тебя мгновенно вычислит! Если ты жить не хочешь, то я очень хочу. Ты побудешь там, ну не знаю, пару дней, наверное. Жратву дадут тебе. – Тут Варерик нервно заржал. – Мах, а помнишь, как я тебя в детстве заставил сырую картоху жрать? А? Ну ладно, не реви ты! Нормально все будет. Только гляди мне – никто не должен знать, где ты.

– А Леночка? А Олег?

– И предки твои тоже. Нельзя по-другому, Маша, ну нельзя! Он – упырь!

Маша с недоверием смотрела на сосредоточенного Варерика и вдруг вспомнила, что говорил Бустилат.

– Ася! Ася и Женя! Он грозился с ними что-то сделать! Он сказал, что Ася – красивая девочка, что у Жени… – Маша опять горько заплакала, – что у Жени десять пальцев и что он музыкант.

– Да ладно! Бустилат сейчас в бега ударится. Скажи спасибо, что у меня слух вообще какой! Корнеев вчера сказал ему, что, если ты не будешь доставлена к нему в квартиру рано утром, он его пристрелит. Он, вообще, похоже, с катушек съехал. Я его еще таким не видел!

Белая «семерка» проехала через Турецкий мост и остановилась.

– Маша, слушай, ты пойми, это серьезно. Пообещай, что ты не убежишь. Что не будешь орать. А? Маш…

– А если нет, то что?

– А ничего! – вдруг заорал Варерик. – Достала ты меня со своими понтами, цаца! Становится в позу как эта! Да мне чихать на тебя, поняла? Да, чихать, давно чихать! Тоже мне кукла! Ломайся тут перед ней! Да кому ты нужна! Строит из себя. Если хочешь знать, у меня таких, как ты…

Маша удивленно слушала этот Варерикин не совсем понятный и совершенно неуместный монолог.

– А при чем тут…

– Давай вали из машины. Пошла давай! Расселась… Тут ей помочь хотят, а она строит из себя!..

Маша вышла из машины. Ей навстречу из соседнего дома выскочила Макрина.

– Маха! Маха! Алавю! Алавю!

– Макрина! Они убили Лушку! Они ее застрелили! – закричала и вновь разрыдалась Маша.

Макрина было потянулась обнять Машу, но, увидев, что та плачет, потянулась пальчиками к ее губам.

– Они. Убили. Луну, – раздельно и четко повторила Маша.

– Нет-нет-нет… – зашептала Макрина. Ее круглое, всегда радостное личико скривилось, уголки губ опустились, и выпятилась нижняя губа, как у плачущих младенцев. – Нет-нет-нет. – Ручейки слез побежали по веснушчатым щекам.

– Нет-нет-нет… – приговаривали и плакали, обнявшись, обе.

Варерик, раздраженно шипя, бережно подталкивал обеих к двери покосившейся хаты, где обитала бабка его, колдунья Пацыка.

Видение

…и стали одним. Она – его душа. Он – ее. Зед. Зед, возлюбленный герой ее. Если его ранили в бою, если слаб он был после ранения, она страдала физически и не могла чувствовать себя счастливой. Он стал ее дыханием. От него зависело, как будет биться ее сердце, каков будет ее танец, в какие ткани она завернется, будет ли красива и счастлива или будет уродлива и несчастна. Если он держал досаду и злобу на людей своих, она переживала одиночество, космическое, непоправимое одиночество. Связывала букетик из льна и бежала к озеру просить богиню Гульде вернуть ей покой в душе и доброту суженого своего Зеда к воинам его. Богиня Гульде крайне милостива была к Ют, Зед приходил с победой и был радостен, смешлив, мил со всеми и безмятежен, щедро одаривал подданных. Зед! Зед! Руки его, сильные ладони на ее плечах, высокий лоб, живые чуткие ноздри, как у породистого коня, губы сухие обветренные теплые, точеное лицо и литая фигура атлета, воспитанного учителем из Рима. Она готова была стоять рядом с ним против всего мирового зла, сидеть за ним верхом на его коне, закрывать собой его спину в сражениях и другого не желала.

Жрец-авгур Коломан-птицегадатель озабочен был еще в ночь, когда долго светился огонь в жилище у Ненастья и тайком шли оттуда на рассвете советники вождя. Утром с рукавов пустил летать Коломан голубей своих. И, как обычно, летали они кругами свитой за одним, самым красивым, белоснежным хохлатым, танцевали и кувыркались в небе, как вдруг разлетелись в страхе: речная чайка напала и до смерти заклевала хохлатого. И никто из голубиной свиты не кинулся защищать своего царя.

Так бормоча что-то тревожное о знамении, старик Коломан вдруг отчетливо крикнул:

– Зед! Зед! Зед!

И в один миг все это настало, все и случилось. Все знали, кто натянул лук, чья стрела попала в горло возлюбленному Ют.

Все знали, но молчали.

Бежать далеко не удалось. Ют опять попала в плен. Однако вождю вандалов, поселившихся с людьми своими в болотистых лесах за озерами в хижинах на сваях, было не до пленников – начались набеги Ненастья, хладнокровные ночные поджоги, воровство и убийства.

Дни перестали светлеть, жизнь превратилась в череду ночей. В одну такую ночь из очага выпала гроздь рун, сложилась сама собой в слово «смерть», и ее силой взял замуж демон по имени Ненастье, страх Божий. Истребитель ее племени. Убийца ее отца и ее мужа. Рабыни обрядили Ют в тонкий византийский платок с серебряным обручем вокруг головы и височными тяжелыми украшениями-колтами, а на палец ей надел Ненастье пресловутый перстень с черным запекшимся камнем, присланный Либитиной из Рима. Ют, знавшая женские и мужские языки племен, умевшая читать и писать на латыни и греческом, прочла надпись на внутренней стороне кольца.

Прежде чем он грубо швырнул ее на ложе свое, дикарь, болотный гнилозубый червь с черной душой, Ют впервые со дня гибели Зеда, слабо улыбнувшись, покорность явив, сделала все, как велела жрица, нянька ее, ласковая любящая нянька, принявшая Ют у погибшей в родах матери и взрастившая ее, нянька Рабан – птица в человеческом обличье, мудрая седовласая карлица. Как учила ее нянька, Ют скинула одежды и с низким поклоном поднесла Ненастью чашу с кровью молодого бычка. Он принял питье и, не сводя ненасытного тяжелого взгляда с лица девушки, выпил. Утомленный, хмельной и нерадостный – большего жаждал он от свадьбы с Ют. И объяснить не мог себе, что брата убил из смертельной зависти. Потому что никогда и никто – ни одна из его жен – не смотрел на него с такой нежностью и страстью, как Ют смотрела на Зеда.

И никогда не станет Ют сидеть за его спиной верхом на его коне и подавать ему стрелы.

Он потянулся, чтобы схватить Ют за тонкую шею, схватить, повалить, причинить такую же боль, какую чувствует он сейчас, но вдруг закашлялся, захлебнулся соленым и, не успев ничего осознать, упал на ложе замертво.

Ют ждала, когда воссоединится с Зедом, как предрекал ей жрец и учитель ее. Говорил, чтобы не опасалась, чтобы ничего не боялась. Говорил и плакал, бедный старик. Она послушно ждала и, опоенная травами, приготовленными жрецами своими, уже видела, что Зед стоит радостный на пороге туманного дворца и радостно ей улыбается.

В то время когда злобные жены Ненастья яростно избивали ее, она уже чувствовала сильные руки Зеда на своих плечах и его сухие теплые губы. Она улыбалась нежно, прикрыв глаза, и шептала ему, как тосковала, как бегала к озеру носить богине Гульде аккуратно скрученную пряжу, как просила соединить ее с Зедом… и еще… еще ты слушаешь, Зед? – еще носила липовые веточки и льняные букеты. И Гульде милосердная услышала Ют, исполнила ее просьбу.

Свою смерть Ют пропустила. В это время она уже сидела за спиной мужа своего Зеда верхом на его коне, что мчал их куда-то далеко, где они всегда будут вместе. От счастья Ют плакала. Зед смеялся. Он остался таким же. Она осталась такой же. Потому что, если влюбленные расстаются, надо оставаться таким, каким тебя любили. И тогда встреча в любом из миров – неминуема.

Тело Ют было замуровано в каменное ложе отдельно, неподалеку от погребения Ненастья. Никто не вспомнил о врученном ей, невиданном доселе украшении, с приказом носить, не снимая под страхом удушения, о перстне на безымянном ее пальце крепко сжатой в кулачок левой руки.

Римская императрица Либитина, узнав о гибели вождя, тщательно готовила набеги на пожарище, оставленное народом разрушенной империи Ненастья. Перерывали ее люди вокруг землю неутомимо в поисках захоронений. Искали захоронение вождя и его жены. Напрасно. Один только верный Клаудиус знал, что искала Либитина – невзрачный черный, отливающий фиолетовым, мутный, будто обгоревший, нездешний, с неба ночного однажды упавший камень в кольце. Напрасно.

Вскоре, что бы ни строили жители Аргидавы – то ли терем, то ли деревянную крепость, то ли возводили каменные чертоги, – в том самом месте появлялся тонкий мокрый след и сочилась влага: плакала Ют…

Глава двадцать пятая

Ворожка

– Я тебе даже гадать не хотела, – говорила она кузнецу Мэхилю, зашедшему по-соседски к ней в хату. – Таким, как ты, цыганки не гадают. Но ты, старый сирота, не побрезговал нашей семьей, выучился у мужа моего нашему цыганскому ремеслу, и когда мой Гайда помер, и его похоронили на новом цвинтаре, и его душа должна была ждать четыре луны, пока умрет еще кто-то, чьи родственники согласятся похоронить его рядом с цыганом, вот тогда все четыре луны ты ходил к моему мужу как к своему брату каждый день. Ты приходил к нему и рассказывал свои нехитрые новости и молился за него своему богу. Ты спас душу моего мужа и своего названого брата. И я никогда не держала на тебя зла. Не думай.

Старая цыганка Пацыка, замотанная в коричневый теплый платок даже в самую жару, шаркая ногами в больших старых, обитых мехом, в широких трещинах и латках дерматиновых тапочках, прошла в угол комнаты, одернула грязную занавеску. Там стояла старинная резная горка. Правда, вместо посуды в ней лежали ветхие книги. Одну из них, называя ее «Зодия», Пацыка пользовала в гадательных ритуалах, предсказывая будущее по звездам. Кроме книг в горке стоял небольшой сундучок.

– Это смертное мое, – ткнула она в сундук пальцем, – платочек белый наденете мне, а орден и медали за войну так положите мне с собой. Не надо на подушках нести. Варерик своровать может и продать. Мне лучше положите. Чтобы Боженька знал, что я не просто так жизнь прожила, в грехе родила, с Гайдой не венчанная, гадала, привороты шептала. Завидовала. А чтобы Боженька знал, что я раненых выносила. Что лечила в санитарном поезде тех, кого уже никто не брался лечить. И запрещал главврач, а что было делать – даже бинтов не хватало, стирали холодной водой бинты… И сколько я хлопцев на ноги подняла! Сколько детей от них народилось потом! Понял меня, Мэхиль, брат моего мужа Гайды?

– Понял, Пацыка. Девочка где? Мать ее ко мне приезжала.

– Там, – Пацыка мотанула головой за горку. – Сонное дала ей выпить.

Цыганка оперлась о боковую стенку горки, та, тяжело скрипя по неровному полу, сдвинулась. Пацыка нащупала почти незаметный крюк и приоткрыла сливающуюся со стеной дверь.

Машка крепко спала на старом горбатом диване с маленьким овальным зеркалом на спинке и большими валиками по бокам. Она спала и видела во сне живую Лушку, Игната и Аргидаву. Пацыка подошла к девочке, укрыла съехавшим одеялом, бережно сняла очки с ее лица и положила на широкую спинку дивана. Мэхиль согласно кивнул, пригнувшись, вышел из каморки, Пацыка прикрыла дверь, задвинула горку на место и задернула занавеску.

– Ненастье идет… – глядя в окно то ли на лежащую внизу крепость, то ли далеко за реку своими выцветшими глазами, пробормотала Пацыка.

– Ненастье… – тихо откликнулся Мэхиль.

К Турецкому мосту на большой скорости подъехала машина. Группа людей решительно пошла в их сторону. Но спустя несколько секунд следом со стороны города к ним на бешеной скорости подъехал еще один автомобиль. Кто-то, не выходя из машины, что-то коротко сказал, люди бегом в панике вернулись в свою машину, и вскоре оба автомобиля ринулись куда-то по чьему-то приказу вон от Турецкого моста.

Пацыка облегченно вздохнула и победно хмыкнула:

– Плох! Сдыхает! Эх, Катерина, Катерина…

Мэхиль удивленно поднял голову:

– Кто?

– Мент сдыхает.

Мэхиль подумал, что старуха совсем помутилась разумом. И не стал переспрашивать.

– Чай будем пить! Пойдем к тебе, к Чарне, к Гобнэте, – приказала Пацыка. – Они не вернутся. А девочка будет спать.

Глава двадцать шестая

Расплата

Рядом с домом Корнеева стояла неотложка. Из-за двери спальни слышался жалобный утробный стон. В прихожую вышла заплаканная Катерина.

– Язва открылась. Вызвали консультантов из области. Говорят, надо оперировать, иначе летательный исход.

– Летальный… – автоматически поправил по преподавательской привычке Игнат.

– Чего?

– Летальный исход.

Из спальни вышла группа людей в белых халатах, а с ними какой-то незнакомый человек в хорошо сидящем на нем костюме. Он вежливо, но тоном, не предполагающим возражений, попросил:

– Покиньте прихожую. Зайдите в кухню и прикройте за собой дверь, пожалуйста.

– Тогда мы лучше уйдем. – Ася развернулась на каблучках и пошла к входной двери.

– Девушка. Зайдите. В кухню, – раздельно, тихо, но с угрозой велел незнакомец. – На две. Минуты.

– Ася, идем на кухню. Ты что, не понимаешь, – шепнул Игнат, – его сейчас будут или выводить, или выносить.

– А как же Маша?! У кого мы узнаем, где Маша?

Катерина заголосила и побежала вслед за носилками.

Корнеев полулежал в палате интенсивной терапии на высоких, привезенных из дому подушках, задыхался от кашля, держал рукой большой живот и требовал к себе Бустилата. Катерина, которая безвылазно уже сутки находилась в реанимации рядом с больным, звонила по телефону прямо из палаты, в панике разыскивала Варерика, чтобы тот нашел охранника. Сам Бустилат на звонки не откликался.

– Где Бустилат?! – время от времени спрашивал Корнеев.

– Лексейсаныч, – врала Катерина, – он приходил уже, а вы спали. Он подождал и ушел.

– Иди ищи его, кому сказал, – задыхался Корнеев, – иди, я сказал.

– Не могу я сейчас идти, Лексейсаныч, доктор не велели отлучаться…

– Иди, я сказааал!!! – изо всех сил сипло взвизгнул Корнеев и потерял сознание.

Когда он очнулся, увидел над собой озабоченные лица врачей и медсестер. За спиной одного из них стоял незнакомец, страшный, с ехидным злым лицом, перебитым кривым носом, с высоким конским хвостом из заплетенных в косы волос на затылке, одетый в странные нездешние одежды. Корнеев вытянул шею, пытался приподняться, чтобы получше рассмотреть, кто такой и как посмел явиться сюда, в его палату. Больного настойчиво уложили назад, поправив под плечами подушки. Его подключили к капельнице и всю грудь обвили датчиками. Незнакомец отошел в угол и оттуда смотрел насмешливо и зло, гримасничая, дразнясь и угрожающе потрясая рукой, сжатой в кулак.

– Кто это? – прохрипел Корнеев, с трудом подняв руку, указывая в угол. – Что за тварь? Выгнать отсюда немедленно!

Выражение лица дикаря изменилось. Услышав приказ выгнать его, тот подобрался, напрягся, закинул руку за плечо и достал из-за спины лук. Затем из колчана, что висел у него на бедре, вытащил стрелу, вставил ее в лук, примерился, натянул тетиву и прицелился…

Корнеев опять потерял сознание.

– Очень высокий процент содержания алкоголя в крови. – Дежурный хирург виновато стоял перед озабоченным главврачом больницы. – К тому же кто тогда вообще думал, что он пьян настолько, что может начаться горячка. Мы делаем все, что можем, чтобы вывести его. Но это очевидный, самый вульгарный алкогольный делирий. Он на грани.

– Доктор! – крикнула из палаты Катерина. – Он очнулся, но ему опять плохо!

Корнеев беспомощно водил руками, хватал пальцами покрывало, перебирал его, искал край, тер его между пальцами, мычал. Наконец он замер и уставился в угол палаты.

– Опять пришел, – спокойно, даже мирно сообщил Корнеев Катерине.

– Что вы сказали? – наклонилась к нему Катерина, услышав булькающий звук, исходящий из его горла.

Дикарь продолжал натягивать лук, смешливо, с издевкой глядя на Корнеева.

– Убери его! Выгони его! Вон отсюда! – хрипы и клекот выдирались из горла. – Бустилаааат! – в отчаянии плакал и кричал Корнеев. – Бустилааааааа…

Стрела с яростным свистом пролетела через всю палату и воткнулась ему прямо в горло. Корнеев захрипел, кровь залила грудь, подушки и покрывало…

Глава двадцать седьмая

Что было, что будет…

– Маха! – выдохнул Игнат.

Машка подняла голову с дивана и не могла вспомнить, где она и что с ней. Из-под локтя Игната, как солнце, выглянуло лучезарное круглое личико Макрины.

Маша вскочила и бросилась к ним навстречу, споткнулась, не устояв на непослушных после сна ногах, но Игнат подхватил ее под руки и не дал упасть.

– Игнат! Он застрелил Лушку, Игнат! – закричала Маша.

– Поедем домой, Маш. Там все тебя ждут. Все расскажу по дороге. Поедем, Машенька.

Сашка-старатель сидел, развалясь в кресле, рядом с карточным столиком, наблюдая, как собирает свои вещи Катерина, причитая и всхлипывая.

«Неужели? Неужели все кончилось и я свободен?! – думал Сашка, потягивая из старинного резного стакана на серебряной ножке ярко-желтый напиток, лучший из коллекции ликеров, принадлежащих этому дому. – И не так уж это противно, очень даже приятное пойло… А дядя знал толк!»

– Воруете? – поинтересовался Сашка, заметив, что Катерина достает из горки известную злополучную фруктовницу.

– Да вы что? – удивилась Катерина, продолжая упаковывать вазу.

– Э! Э! Что это вы делаете?! Это не ваше! – вскрикнул Сашка.

– Но Лексейсаныч мне эту вазу… на память… подарить… – растерялась Катерина, – обещали. К свадьбе…

– На какую еще память? К какой еще свадьбе?! – Сашка раздражался не столько от разговора с дурой Катериной, сколько от боли во всем теле. Подумать только, Корнеев сдох, а тело Сашкино от его побоев все еще болит. – Вы что себе вообразили?! Да ему и в голову такое не могло прийти – жениться на домработнице! Свои личные вещи можете забрать. Но вещи моего… – он выдержал почтительную паузу, – покойного дяди не смейте трогать. Они мне дороги. «Как память», – ухмыльнулся про себя Сашка.

Катерина вжала голову в плечи, всхлипнула и окончательно поняла, что все, все ее мечты рухнули. А какие у нее были здесь грандиозные планы: продать все это старье, купить новой мебели, мягкой, светлой. И чтобы утопать в ней. Посуду – да, посуду оставить. Проверить, что там у него по шкапчикам, может, сережки там или что. Ну и съездить с новым мужем куда-нибудь на моря, за границу, никогда не была. Лежала без сна и фамилию новую примеряла – Корнеева. И чтобы в городе говорили, а, это полковничиха. Жена Корнеева. И Сашку, племянника Сашку, этого странного, молчаливого, неприветливого, чтобы вон из моего дома! Взрослый уже, самостоятельно должен жить.

Впереди много хорошего, думал Сашка, снисходительно прислушиваясь к тому, как несостоявшаяся полковничиха стыдливо собирает свои тряпки. Впереди – поиск семнадцатой тетради, думал Сашка. А это проще простого. Он же дружит с ними, с Машкой и с Игнатом, дружит. Что ж они, с ним не поделятся, что ли? Вместе же все «раскапывали»… Сашка заставил себя встать, скривившись от боли, нашел брошенную на обитую бархатом козетку свою куртку, вытащил из нагрудного кармана фотографию. Они втроем – Игнат, он и Машка – хохочут счастливо, потому что Игнат выставил фотокамеру на камень, поставил таймер и в тот момент, когда камера должна была щелкнуть, в объектив своим любопытным кожаным носом влезла Лушка. Оттого и люди на фотографии искренние, веселые и беззаботные.

Сашка вложил фотографию обратно в нагрудный карман куртки, прошел в спальню, оперся плечом о косяк двери и так стоял, потягивая ликер маленькими глотками, следя за тем, чтобы Катерина не утащила еще что-нибудь. Из его дома.

Где-то в заваленном на один бок ветхом домике почти беззвучно смеялась старая ведьма Пацыка, раскачиваясь и нашептывая: «Что было, то будет. Что будет, то было. Что было, что будет? Что будет? Что будет?» – и гладила сухой рукой русую голову своего внука, условно освобожденного Варерика, который валялся на лавке в забытьи то ли от алкогольного, то ли от наркотического опьянения, положив голову бабке на колени, как делал всегда в детстве. Бедный-бедный мальчик, намертво прикипевший сердцем и душою к соседской девочке. К смешной девочке в очках… Старуха улыбнулась, вспомнила, как испуганная, растерянная Маша, которую Варерик привез к бабке спрятать от банды корнеевской поганой, куда и дочь Катерина входила, как Маша эта плакала навзрыд, но не забывала свои «спасибо», «пожалуйста». Вот смешная же девочка… «Спасибо, бабушка. А можно, бабушка, пожалуйста?» И могла бы старуха пошептать, могла бы приворот сделать. Да, вспоминая мужа своего, дорогого сердцу Гайду, не стала. Приворожила Гайду. Так он и жил, сначала одержимый ею – ох, как она была счастлива! – а потом молчаливый, тихий, влюбленный в Чарну. С какой готовностью он кидался им помогать – ей и Мэхилю ее, с какой тоской он смотрел вслед ей, строгой, царственной, высокой и влюбленной в Мэхиля своего, авгура. Все догадывались, все видели. Все. Кроме Чарны.

Разве есть такое волшебство, что может заставить человека любить? Разве есть такие травы, что заставят девушку бесстрашно нырять в темное озеро вслед за любимым своим, а потом губами собирать капли воды с его плеча? Разве есть такое зелье, что заставит девушку добровольно сидеть верхом на его лошади, прикрывать собой его спину и подавать ему стрелы в сражении? Что будет, то и будет. И не пара они. Пусть Варерик поспит чуть-чуть, а уж потом Пацыка отошлет его далеко в горы, к сестре своей Василине. И никто не найдет ее несчастного мальчика, единственного из семерых внуков, кто еще помнил про бабку свою старую и помогал по дому, во дворе и деньгами.

Маленькая планета, Аргидава, на лугу рядом с нею свободно гуляет белая лошадь. Откуда она тут взялась? Кто ее привел, подарил или купил? Не суть. Ухаживают за ней сотрудники музея Аргидавы. Во время проведения реконструкций Кшися, инспектор времен и эпох, верхом объезжает временные поселения участников. Они обе красивы. Ветер развевает рыжие волосы Кшиси и белую гриву лошади. Кшисина кошка дружит с белой лошадью. Их часто видят вместе. И лошадь, и кошка радостно отзываются на лихой Кшисин свист. Макрина иногда переходит Турецкий мост, спускается на луг, подходит к белой лошади и обнимает ее за шею. Та мелко-мелко касается губами лица девушки, целует. Девушка относит цветы на могилу отца Васыля, потом идет в крепость и садится у северной стены Тронного зала, откуда капельками сочится вода… Ну что с этой Макриной поделать, опять садится на свое место, где сыро и холодно. Она садится и старательно плетет коврики из соломки. Ее научила крестная Елисеевна. Они хорошо продаются, эти коврики. Макрина продала уже один. Теперь Макрина – богачка. Как правило, она отдает эти коврики даром. Тем, кто ей нравится. А нравятся ей все-все. Вчера она подстелила такой коврик под уличную кошку с котятами. Но люди, особенно местные, получая в подарок коврик, тихонько оставляют ей деньги. Кладут в ее корзинку, в кошелечек с кукольными глазками. Потому что коврики на самом деле красивые и мало кто вообще умеет их делать.

Родители Макрины, родители Игната, родители Маши и все-все их друзья собрали по чуть-чуть денег и оплатили Макрине хорошие израильские слуховые импланты. Макрина послушала-послушала несколько дней, закрыла уши ладошками и сказала отцу:

– Нет-нет-нет.

– Ничего, привыкнешь, – засмеялся Мэхиль, – пойдем, послушаешь что-то.

Чарна с ними тихонько пошла. Следом. Они шли и шли, пришли в рощу, остановились. Мэхиль поднял голову к ветвям деревьев и тихонько засвистел: стиу-стиу-стиу!

Ему тут же ответили десятки маленьких глоток:

– Стиу-стиу-стиу-трллллль-тллллль! (Лети сюда! Я тут. Я тут.)

Макрина удивленно слушала, склонив головку к плечу. А потом подняла руки и принялась кружиться, медленно, плавно. Как будто много лет этому училась.

– Стиу-стиу-стиу-трллллль! – аккомпанировал девочке лесной хор. «Ля-ля-ля», – танцевала девочка.

Медленно, взявшись за руки, Мэхиль, Чарна и Макрина шли домой. К Макрине должна прийти Ася. Девочки будут рисовать. Макрина умеет видеть, как только может видеть человек солнца с чистой, нежной, бессмертной душой, правдивый по природе своей. И не умеет лгать. И не прячет хитрость за лишними ненужными словами. Макрина умеет видеть. Ася терпеливая и радостная учительница. Она уже представила свои работы в Выставочном зале музея Аргидавы. Картина Макрины тоже была выставлена. На листе яркие, смелые штрихи и блики, а в центре – изящный, но нечеткий силуэт лошади. Густые свежие тона, изумительный подбор красок, смелость мазков привлекают внимание посетителей. Называется так: «Свободная белая лошадь гуляет весной на лугу у реки Днестр, рядом со старинной крепостью Аргидава». Акварель, гуашь. Автор Макрина Гобнэта.

Макрина гордится и смущается. Она встречает посетителей, берет за руку и ведет сначала к своей работе. И стоит. Смотрит. Улыбается. А потом ведет своего нового друга к другой работе. Это лучшая работа Аси. Макрина говорит: «Идем… Ася!»

Лучшую Асину работу хотели купить. И увезти в Италию. Но эта работа не продается. На картине – собака-хаски. Улыбается, вывалив язык. Работа называется не очень понятно: «Айлавю, Маха».

Глава двадцать восьмая

Последняя

Через несколько дней на границе с Румынией будет арестован давно находящийся в розыске Бустылов Анатолий Кашафович по кличке Бустилат, подозреваемый в совершении преступления на острове Змеиный, в отравлении профессора Тищенко Никифора Николаевича, а также в нанесении тяжких телесных повреждений, приведших к смерти приходского священника собора Святой Макрины Саенко Василия Николаевича (о. Васыля). А также в подозрении в мошенничестве и воровстве в крупных размерах.

Похороны Корнеева пройдут тихо и незаметно. В автомобиле следом за покойным поедут племянник Корнеева, Сашка, и бывшая его домработница Катерина. В другом автомобиле, незаметный военный за рулем и две «кадровички», сотрудницы Корнеева. Сашка категорически запретит отпевать Корнеева в храме, ссылаясь на то, что дядя был атеистом. Церемония пройдет быстро. Поминальный ужин, который Катерина по старой памяти готова будет широко накрыть в доме Корнеева, верней, теперь уже в Сашкином доме, будет заказан в самом дальнем от города ресторане, в закрытой комнате.

На отпевание отца Васыля тремя неделями раньше соберется весь город, приедут «афганцы», те, кому он спасал не только жизни, но и души. Они же и выяснят обстоятельства смерти отца Васыля, опрашивая тех, кто приходил на последнюю всенощную. Над Аргидавой нависнет траурная туча. Свой покой отец Васыль обретет во дворе храма Святой Макрины, у входа в крепость, над Днестром, рядом с памятным знаком в честь прадеда своего отца Любомира. И хотя у священников это не принято, «афганцы» все-таки пригласят военный духовой оркестр. Рядом с храмом люди накроют поминальные столы, будут там до позднего вечера, зажгут свечи, каждый вспомнит свое, доброе, человечное, что было связано с отцом Васылем. И только когда люди разойдутся и столы будут убраны, начнется сокрушительная гроза. Много деревьев поломает и вырвет в ту ночь ветер.

Третью картину триптиха из картинной галереи музея Аргидавы так и не найдут. Ни в реставраторской, ни в запасниках. Будет открыто дело и проведено расследование о подозрении в краже. Но дело так и заглохнет. В музей придет какой-то важный следователь. Вежливый, с мягким, приятным голосом. Будет опрашивать всех, включая странную полячку Кшисю, научного сотрудника, как говорили, специалиста по времени. Та прибежит в кабинет директора крепости, где обоснуется следователь, прибежит откуда-то, то ли с репетиции реставрации, то ли еще откуда-то, странная, с кошкой на плече, в ярко-зеленом, под старину пошитом камзоле, пожмет плечиком, растерянно улыбнется: «Nie wiem». И никто из сотрудников тоже ничего вразумительного не скажет. То ли действительно кто-то украл картину, то ли кто-то спрятал. «Ведь может быть такое? – говорила Маша. – Чтобы не попалась она в руки алчным людям».

Та самая картина, на которой изображен неизвестным художником план подземелий крепости.

Игнат и Маша, конечно, скоро поженятся. И все будет, как мечтают их родители: хорошие воспитанные красивые дети, изумительная пара. Белое платье, кисейная, с жуткими розочками фата Машку совсем не испортит, а наоборот, потом еще машина с куклой, верней, с медведем в кожаных штанах, старым Машкиным медведем, и, конечно, с кольцами будет машина, и сияющие родственники с цветами. И Машкин папа, гордый, большой, обычно невозмутимый, пустит слезу украдкой, мол, девочка выросла. Репочка наша. А ведь, казалось бы, совсем недавно в кульке ее выносил из роддома. И дядя Игорь, добрый и мудрый, веселый отец Игната, будет торжественный и в костюме новеньком негнущемся. И Ася с цветами в волосах, подруга невесты и сестра жениха, не расстанется с фотокамерой даже за столом, все друзья Игната будут за ней ухаживать и приглашать танцевать. А нетанцующий Женька будет нервничать, краснеть, бледнеть и наконец кинется к Асе, обгонит всех желающих пригласить на танец, схватит ее за руку и поведет в центр зала. И они будут трогательно и нелепо топтаться, глядя друг другу в глаза. Игнат попросит сестру записать за ним третью мазурку и под восхищенный рев гостей спляшет с сестричкой рок-н-ролл. И мамы такие будут молодые, красивые, легкие, как девочки. И свидетельница Мирочка, дорогая подруга Мирочка, которая специально прилетит на свадьбу из Израиля. И все приглашенные на свадьбу соседи, что наблюдали несколько лет за этой парой из окон, из-за калиток и заборов, с крылечек и балконов, будут радостно выпивать и говорить: «Это я первый сказал – они поженятся, еще когда они под нашей сливой стояли. Я первый говорил!»

А Сашка-старатель куда-то пропадет. По-видимому, опять займется тем же своим незавидным черным ремеслом. Но будет часто звонить. Будет грозиться приехать, весело предлагать, мол, что же мы остановились, зачем, давайте опять в подземелье – а, пацаны! – будет кричать он радостно в трубку: там под саламандрой должен быть проход в крепость. Много чего уникального можно найти! Давайте же дальше копать, выяснять. Уже никто не помешает.

И трудно будет ему объяснить про Машкины видения, про наказ авгура Мэхиля не трогать, не вмешиваться, не касаться тайн Аргидавы, потому что… Ну, по-человечески объяснить, чтобы Сашка не ржал и не отмахивался обеими руками, не шутил и не поддевал их. Они будут скучать по нему, по Сашке. По голосу его поймут – он расслабленный и радостный. Но почему-то его будут интересовать только подземелье и семнадцатая тетрадка. И ничего более.

Вход в подвал рядом с архивом зальют бетоном. А сверху настелят плитку. И вряд ли кто-то сможет теперь найти место, где находился люк.

Судьба семнадцатой тетради известна будет лишь нескольким посвященным. Она теперь хранится в сейфе, в архиве у Игоря Михайловича. Спустя годы Игнат и Маша, а потом уже и Ася будут скрупулезно изучать и эту тетрадку, и вообще все, что связано с Аргидавой. Но пока никаких публикаций, научных работ, докладов и конференций, связанных с историей ее подземных ходов и захоронений не предвидится.

Время от времени для тихих бесед будут собираться Мэхиль, Елисеевна, Игорь Михайлович, Кшися… Иногда туда заглянет и своевольная цыганка Пацыка. Ничего с ней со временем не сделается, только ссохнется еще больше. Однажды туда на встречу настойчиво призовут и Машу. Мы – Маша и я – наконец встретимся и познакомимся, будем сидеть рядом, прихлебывать травяной чай и с большой симпатией хитро переглядываться, очень похожие чем-то, как старшая и младшая сестры, – жестами, тембром голоса, цветом волос, разрезом глаз и шрамом на переносице. Такой легкий шрам… Как след от дужки очков.

Все бы хорошо, но чаще и чаще будет звучать тревожное предупреждение:

«Ненастье подымается! Ненастье идет…»

Послесловие

Аргидава, Аргидава. Кто я тебе? Росток маленький, преходящий, заурядный, слабый и чахлый. Кто ты мне? Время мое, колыбель моя, учитель, сестра, греза и любовь моя, Аргидава. Могущественная, властная, загадочная, никому никогда не сдавшаяся, с тихой нежной душой и крепким сердцем, бьющимся в подземельях твоих гулко, ритмично через все времена. Все видящая и знающая, распознающая тех, кто с миром пришел, кто с войной. Друга, защитника или врага, мошенника, расхитителя мелкого вороватого или человека ученого бескорыстного – всех угадывающая с первого взгляда. Посылающая в пространство сигналы только для своих. Молящая, чтобы те, кому предназначены ее знаки: человек то или дерево, собака или птица, не видимые никому сущности или обыкновенные, не имеющие дыхания предметы, – пусть они ее любовь, ее тайны да услышат, да поймут, да разгадают. Потому что сама она уже не в силах сказать. Не в силах открыться. И хочет спать. И очень хочет спать. Но не может.

Крепость – призрак, крепость – видение, крепость – страдалица, то парящая в воздухе, то устало лежащая глубоко в долине, приземистая, коренастая, старая, обветшалая, серокаменная, истерзанная. Цитадель моя, твердыня, мука моя, кем-то ежечасно атакуемая, кем-то ежечасно защищаемая, неизведанная, хранящая тайны в своей запечатанной колдовскими заклинаниями вечной душе.

Я вижу и люблю живое в неживом, поэтому чувствую ее настроение и понимаю, что никому она не раскроет своих тайн просто так. И, несмотря на толпы археологов, ученых, исследователей, авантюристов, любопытных и зевак, она, лукавая, лишь приоткрывает завесу. Она, как любовь и страдание, проявляет все лучшие и все худшие качества человека, чью-то низость и чье-то величие. Она дает понять мне, тебе, им – кто ты такой. Она испытывает и мучает. Она награждает. Не драгоценными каменьями, золотом или предметами старины – она одаривает знаниями, мудростью, умением чувствовать и любить, верными на всю жизнь друзьями и способностью различать и видеть хорошее даже в самом плохом. Она дарит преимущество молодым – измениться. Она дарует свободу и выбор старикам – простить себе.

Она выполняет миссию, ради которой, собственно, была создана. И откроется когда-нибудь тому, кого выберет сама. Призовет однажды и откроется вся до конца. Аргидава, возвышенная и одинокая моя крепость. Цитадель. Хранительница.

Но это будет не со мной, не с тобой, не сейчас.

Июнь 2015

Content

Марианна Гончарова
Аргидава

Глава первая Репочка

Глава вторая Маша

Глава третья Не взяли!.

Глава четвертая Игнат

Глава пятая Ася

Глава шестая Ключи

Глава седьмая Первая попытка

Глава восьмая Вынужденная пауза

Глава девятая Испытание

Глава десятая В подземелье

Глава одиннадцатая Сашка-старатель

Глава двенадцатая Елисеевна

Глава тринадцатая Дом кузнеца

Глава четырнадцатая Мэхиль

Глава пятнадцатая Знак

Глава шестнадцатая Корнеев

Глава семнадцатая Ученик

Глава восемнадцатая Отец Васыль

Глава девятнадцатая Столовое серебро

Глава двадцатая В крепости

Глава двадцать первая Спецоперация

Глава двадцать вторая Профессор Тищенко

Глава двадцать третья Похищение

Глава двадцать четвертая Варерик

Глава двадцать пятая Ворожка

Глава двадцать шестая Расплата

Глава двадцать седьмая Что было, что будет…

Глава двадцать восьмая Последняя

Послесловие