Ханох Левин

Сотворение мира за счет ограничения пространства, занимаемого Богом

(Избранное: проза, театр)

Мои жена, отец, мать, все прочие родственники и друзья единогласно признают, что я превосхожу муху в любом смысле. Достаточно поставить меня рядом с мухой, чтобы убедиться, что она уступает мне почти во всем. Жена говорит, что будь я даже карликом, то и тогда был бы выше и значительнее мухи.

Не вижу смысла скромничать.

Она абсолютно права.

Ханох Левин

КОРОТКО ОБ АВТОРЕ

Драматург, режиссер, прозаик и поэт Ханох Левин — одна из крупнейших фигур в израильской культуре конца XX века. Его творчество оказало огромное влияние на израильское общество и до сих пор вызывает бурные споры.

Ханох Левин родился в Тель-Авиве 18 декабря 1943 года в семье выходцев из Польши, переживших Холокост. Первоначальное образование получил в религиозной школе. Закончил Тель-Авивский университет, где изучал литературу и философию.

Его ранние произведения (спектакли для кабаре «Ты и я и будущая война», «Кетчуп») были острой политической сатирой на израильское общество после шестидневной войны 1967 года и содержали мрачные предсказания относительно трагических результатов, к которым может привести оккупация арабских территорий. Неудивительно, что первые драматические работы Левина вызывали громкие скандалы. Кульминацией в этом отношении стал спектакль «Королева ванной комнаты» (1970). По свидетельству очевидцев, публика неистовствовала так, что актеры боялись выходить на сцену. Во время одного из представлений какая-то зрительница крикнула: «Это не спектакль, а вонючая бомба». На другом представлении полиции пришлось арестовать разбушевавшегося зрителя. Радикальная подпольная организация «Волчата» угрожала драматургу физической расправой. В газете «Гаарец» было опубликовано платное объявление, автор которого призывал всех, кому нравится спектакль, собраться у подъезда его дома и разрушить государство Израиль. Администрация «Камерного театра» была так напугана происходящим, что после девятнадцати представлений сняла спектакль с репертуара. В печати тех лет Левина именовали коммунистом и душевнобольным.

Со временем творчество Левина стало менее ангажированным. Его мрачный сарказм перестал быть локально ориентированным, привязанным к какому-то определенному времени и пространству и перерос в тотальную и беспощадную критику бытия в целом. Левин нередко изображает человека как омерзительное насекомое, и многие его тексты приобретают человеконенавистническое звучание.

Из европейских художественных течений XX века Левин ближе всего к немецкому экспрессионизму и театру абсурда. Из русских же писателей его «ближайшие родственники» — Гоголь, Федор Сологуб и Хармс. Многие герои Левина — это как будто совершившие репатриацию в Израиль хармсовские Пакин и Ракукин.

В течение почти трех десятилетий на сценах израильских театров ставилась как минимум одна новая пьеса Левина в год. Из пятидесяти шести написанных им пьес при его жизни увидели сцену тридцать три, двадцать две из которых он поставил сам. Несколько левиновских зонтов стали в Израиле национальными хитами.

В последние годы жизни Левина страсти вокруг него улеглись, его творчество удостоилось многочисленных статей, книг и диссертаций, вышло многотомное полное собрание его сочинений. Но налет скандальности сохранялся почти на всем, что он писал и ставил, и его отношения с израильским истеблишментом до самого конца оставались натянутыми. Несмотря на огромную известность и общественное признание, Государственной премии Израиля Ханох Левин так и не получил.

Он умер в возрасте 55 лет 18 августа 1999 года. Его смерть была воспринята в Израиле как национальная трагедия. Тель-Авивский «Камерный театр», с которым была связана вся творческая жизнь Левина, создал Институт театра его имени.

Произведения Левина переведены на многие языки мира. Его пьеса «Хефец» признана в Израиле классической и включена в программу средней школы.

Настоящее издание — это первое собрание избранных произведений Ханоха Левина на русском языке.

Борис Борухов

ПРОЗА

Геверл

1

Как-то раз под вечер никем не любимый мужчина по имени Геверл встретился на улице со своей давнишней приятельницей Лотрой. Лотра прогуливалась с коляской, в которой лежала ее дочь Тупиц. Геверл склонился над коляской и заглянул в нее. Тупиц лежала сморщенная и красная, как ухо, на котором проспали всю ночь. Ее широко раскрытые глаза были устремлены в небо. Время от времени она шевелилась и высовывала длинный слюнявый язык.

Геверл посюсюкал, погугукал и задал Тупиц несколько шутливых вопросов, в ответ на которые Тупиц высовывала язык и ворочалась, а ее мать противно хихикала.

— Как тебя зовут? — спросил он, обращаясь к Тупиц.

Тупиц заворочалась, а ее мать мерзко хихикнула.

— Хочешь выйти за меня замуж?

Тупиц высунула язык, и Лотра снова хихикнула.

В восторге от своего абсурдистского юмора и умения шутить с детьми Геверл тоже засмеялся.

— Что, Тупиц, не нравлюсь я тебе? — спросил он.

И снова Тупиц заворочалась, а Лотра захихикала.

Все это было ужасно неприятно, неестественно, глупо, и Геверл решил, что трех вопросов вполне достаточно. Заплатил, так сказать, налог на интерес к детям — и будет на сегодня. В самом деле, разве это нужно Геверлу? Разве нужно ему это бессмысленное одностороннее общение с младенцами? Нет, в действительности Геверлу нужно совсем другое. Ему уже сорок, и он хочет диалога. Серьезного диалога с женщиной — красивой, упругой, горячей. Лет этак восемнадцати — тридцати пяти. Вот что нужно сейчас Геверлу. Все силы его души на данном этапе жизни устремлены исключительно в романтическое русло. С малолетними и старухами он долго разговаривать не в состоянии. На это у него, извините, нет времени. Он занят. Он спешит. Совсем другое дело, если какая-нибудь интересная женщина лет тридцати спрашивает у него, как пройти на такую-то улицу. Тогда его лицо сразу светлеет. У него просто куча свободного времени. Он ну абсолютно ничем не занят. Он готов сколь угодно долго объяснять, где находится искомая улица, бросая на женщину многозначительные взгляды, готов перечислить все близлежащие улицы вообще, и даже более того, готов проводить ее до этой улицы, чтобы она не заблудилась. Да что там проводить! Он готов на ней жениться. Квартиру ей купить на этой улице. Готов стоять с ней в обнимку на этой улице до самой смерти, до собственных похорон. Вот сколько у него свободного времени…

Геверл стоял у коляски и разговаривал с Лотрой. Лотра тихонько смеялась и время от времени вздыхала. Ей тяжело. Она одна. Муж в Америке, когда вернется — не известно. Да и вернется ли вообще… Она смотрела на Геверла, как бы оправдываясь, и смущенно улыбалась. Ну да, что-то вроде неофициального развода…

Геверл почувствовал легкое волнение. Когда-то, давным-давно, был у него с Лотрой… роман не роман… ну, в общем, нечто вроде любви. Однако любил он, скорее, не саму Лотру, а все больше некоторые части ее тела. Главным образом, расположенные сзади. И не то чтобы даже любил. Скорее, они его возбуждали. Части тела, расположенные спереди, в первую очередь в верхней его половине: лицо, глаза, зубы, — их он не любил. Особенно не нравились ему глаза. Уставятся на тебя в упор, как будто фотографируют, желая увековечить твою жалкую физиономию и твои мерзкие поступки. Или словно хотят тебя пристыдить. Да и сам материал, из которого глаза сделаны, — что-то вроде застывшего и превратившегося в желе соуса… Одним словом, глаза его не возбуждали. Да и вообще — зачем они нужны? А вот ягодицы… Лотрины ягодицы… Это совсем другое дело.

Мысль о ягодицах Лотры заставила Геверла неожиданно для него самого застонать от желания. Лотра улыбнулась ему своей мерзкой улыбочкой и, кокетливо наклонив голову, пригласила к себе домой на чашечку кофе.

Геверлу вдруг ужасно захотелось заполучить жирные задние части Лотриного тела хотя бы на одну ночь, чтобы предаться с ними воспоминаниям о прошлом. Жаль только, что ее мерзкая улыбка неизбежно должна была принять участие в их свидании. Слишком часто эта гнусная улыбка появлялась на лице Лотры. Лицо ее и без того было достаточно противным. Но эта улыбочка… Все время обращена к тебе и словно пытается захватить твой взгляд в плен. И никуда от нее не спрятаться. Вот будь Лотра способна без лишних предисловий прыгнуть на диван, встать на колени, уткнуть голову в подушку, приподнять зад кверху, задрать юбку и дать своим ягодицам самим принять дорогого гостя — так ведь нет. Откроет тебе дверь, впустит в дом и будет стоять, повернувшись анфас, с этой своей гнусной улыбкой на физиономии. А потом усядется напротив (снова анфас!) и, продолжая двусмысленно улыбаться, начнет что-нибудь лопотать томным влажным голосом.

Да кто она вообще такая, эта Лотра?! Всего лишь пожелтевшая от старости страница его биографии. Неужели из-за нее он должен повернуть свою жизнь вспять? Тем более что у Лотры есть теперь еще и привесок в виде ребенка. Ребенку, конечно же, нужен папочка, однако у Геверла нет никакого желания стать папочкой ребенку, родившемуся из чужого семени. Да к тому же из яйцеклетки Лотры. Года не пройдет — тоже начнет улыбаться такой же улыбочкой… Настроение у него окончательно испортилось. Но с другой стороны — эта аппетитная задница…

При мысли о заднице Лотры Геверл снова застонал. Ладно, решил он, пойду. Всего одна ночь, ничего страшного не случится. Конечно, ни о каком возобновлении романа и речи быть не может. А тем более о постоянных, долгосрочных отношениях. Да и о полупостоянных. Навалюсь на нее разочек, предамся воспоминаниям с ее ягодицами — и исчезну. Навсегда. А не захочет подставлять задницу — что ж. Выпью кофе, съем кусок торта — и поминай как звали. Ку-ку. Если же найду сегодня более интересное занятие, так и вообще не пойду. Пусть себе сидит и ждет сколько хочет. Хоть семьдесят лет, мне-то что. Может, хоть улыбка эта проклятая у нее с лица сотрется…

До самого последнего момента Геверл никак не мог решить, идти ему к Лотре или нет. Совершенно отчаявшись, он воззвал к своей душе, дабы та приняла решение вместо него, но душа тоже ничего не решила. И не удивительно. Бывает, смотришь на бельевую веревку, на которой болтается нечто помятое, и никак не можешь понять, то ли это трусы, то ли майка, то ли носовой платок, то ли детская пеленка. То ли материя, то ли дыра. То ли начало чего-то, то ли конец. В общем, черт знает что, причем совершенно бесформенное. Короче говоря, тряпка. Именно такова была душа Геверла. Разве может такая душа принять хоть какое-нибудь решение?

2

Как и следовало ожидать, до девяти вечера Геверл так и не нашел, чем себя занять, и в конце концов отправился в гости к Лотре.

Тупиц спала в своей кроватке в детской, Лотра готовила кофе, а Геверл стоял, облокотившись на холодильник, разглядывал Лотрины ягодицы и мысленно пытался снять с нее брюки. Оказалось, что он забыл, как выглядит ее тело. Какого оно цвета, каково оно на вкус, насколько ее плоть упруга на ощупь? В прошлом, думал он, ее тело вроде бы волосатым не было. Или может, все-таки было? А что, если за прошедшие годы оно покрылось черным волосяным покровом?

Лотра, в свою очередь, старалась завязать с Геверлом беседу и, готовя кофе, задавала ему всякие необязательные вопросы. Геверл, однако, глубоко погрузился в свои размышления и отделывался короткими, односложными ответами. Тем не менее каждая его реплика вызывала у Лотры смех. Например, Лотра спрашивала:

— А чем ты сейчас занимаешься?

— Ничем, — отвечал Геверл с непроницаемым выражением лица, тоном судьи, выносящего приговор. И Лотра радостно хихикала, как юная девица, которая очень хочет понравиться мужчине и поэтому угодливо смеется в ответ на каждое его слово.

— А чем ты болеешь? — спрашивала Лотра.

— Здоровьем, — не без остроумия отвечал Геверл.

Лотра снова хихикала.

Ну и юморист же этот Геверл, право слово! Подумать только, говорит, что болеет здоровьем. Да ведь это же оксюморон! Лотра, хихикая, оборачивается к Геверлу, а тот, отрываясь наконец от ее зада, ничего не выражающим взглядом смотрит ей прямо в глаза, чешет переносицу, и на лице его написано: «Да, я такой. Неотразимый и очаровательный циник».

Потом они сидели в гостиной и пили кофе с тортом. Геверл съел только половину своего куска. Он не любил перегружать желудок в преддверии сексуальных утех. Лотра старалась как-то поддержать беседу, попыталась даже перевести разговор на ученые рельсы, заговорила о психологии, искусстве (вопросы интимного свойства она приберегала, как водится, на потом, к началу взаимного ощупывания), но Геверл весьма опасался вести ученые разговоры с женщинами. Впрочем, ученые разговоры — это еще куда ни шло. В них, по крайней мере, есть определенная логика, можно доказать свою правоту. Если, например, кто-нибудь неожиданно заявляет:

— Дважды два — пять.

Ты его поправляешь:

— Четыре.

И все. Разговор закончен. Итог подведен. Ты победил.

Но вот начинается беседа об искусстве, например о театре, и девица говорит:

— А что ты думаешь о таком-то спектакле?

Ты отвечаешь:

— Плохой.

Девица:

— А по-моему, хороший. Актеры играли отлично.

Ты начинаешь горячиться:

— Отлично? Да это же детский сад какой-то!

Но девица не сдается:

— А меня их игра как раз очень тронула.

И нет никакого способа ее переубедить. Ты остаешься при своем мнении, она — при своем. Доказать ничего невозможно. Какой-то никому не известный актеришка кричит на тебя ослиным голосом и ни в какую не желает уходить со сцены, а девицу, видите ли, его игра волнует, затрагивает струны ее души. Ну что прикажете с этим делать? Как доказать, что он играет плохо? Сказать ей: «Четыре»? Убить ее? А когда нет доказательств — начинаются вопли. Она вопит, и ты вопишь. А если вы на какой-нибудь вечеринке и рядом другие люди, то и они горят желанием высказать свое мнение, и вот уже все вопят про другие пьесы, и про других актеров, и насчет искусства вообще, и насчет жизни вообще, а какая-то женщина, которая до того весь вечер спала, вдруг просыпается и начинает кричать, какая дорогая стала нынче жизнь. При этом все их суждения ужасно банальные, давно всем известные. Ты перебиваешь их, они перебивают тебя. Если же в доме есть еще и дети, то именно в этом момент они прибегают и тоже поднимают страшный крик. А у соседей начинает громко лаять собака. И вот в самом центре города возникают маленькие джунгли, настоящие джунгли, в которых бушует жизнь…

Но проходит четыре-пять часов, и жизнь в джунглях постепенно затихает. Только время от времени какая-нибудь летучая мышь взмахивает крыльями и шепчет:

— Театр должен учиться у футбола.

И на этом вечер заканчивается.

Уже далеко за полночь. Ты ужасно устал. Господи, сколько времени растрачено впустую! А главное, ты так и не дотронулся до девичьего тела даже одним пальцем.

Именно поэтому Геверл очень боится вступать в ученые беседы. Если ему случается познакомиться с какой-нибудь девицей и та спрашивает его: «А что ты думаешь о таком-то спектакле?» — на губах у Геверла появляется горькая усмешка циника, который давно уже пресытился всеми этими вопросами и ответами, все они ему уже давно опротивели, и все, что у него осталось, — это некая усталая легкость. Какое-то время он смотрит на вопрошающий рот девицы, затем прикрывает веки, как будто они, веки, как и сам этот ее вопрос (да и сама жизнь в целом), ему в тягость, и так вот, с полуприкрытыми глазами, подносит губы с застывшей на них тонкой усмешкой к ее вопрошающему рту и хоронит ее вопрос под долгим страстным поцелуем.

Однако целовать Лотру у него никакого желания не было. Да и беседовать с ней — тоже. Поэтому Лотра сидела грустная. Ситуация была не из приятных. Ею пренебрегали, и она это прекрасно понимала. Муж бросил ее с грудным ребенком, ей трудно, никто ей не помогает, никто не любит. И вот она встречает старого приятеля, тоже, надо сказать, весьма пожеванного жизнью, и даже тот ею брезгует.

Глаза у Лотры увлажнились. Геверлу стало ее жалко, он подумал, что надо бы все-таки ее поцеловать, и потянулся к ней губами. Однако Лотра все испортила. Она так сильно обрадовалась, что вот, наконец-то, происходит то, чего она так долго ждала, что на лице ее появилась знакомая улыбка. Увидев это, Геверл, еще не успевший коснуться губ Лотры своими, вздрогнул и отпрянул назад. Поцелуй не состоялся.

Геверл сидел возле Лотры молча и даже не смотрел в ее сторону. Улыбка, ставшая теперь совершенно неуместной, слетела с лица Лотры и затерялась в пространстве комнаты. Заняться им обоим было больше нечем, и глаза их начали блуждать по комнате, как будто их ужасно интересовали стены, картины и мебель. Чтобы заполнить пустое пространство хоть какими-то звуками, Лотра начала тихонько напевать, словно ей было сейчас хорошо и приятно. Геверла затошнило. Ему захотелось встать и уйти. Тем не менее он продолжал сидеть.

Через какое-то время Лотра замолчала, перестала блуждать глазами по комнате и уставилась на Геверла в упор в надежде, что хотя бы это заставит его на нее посмотреть. Геверл знал, что она этого хочет, но головы так и не повернул. У него не было никакого желания видеть ее лицо и особенно глаза. Наполненные ожиданием глаза улыбающейся коровы. Кроме того, он понимал, что, если встретится с ней взглядом, поцелуй станет неизбежным. Однако на этот раз Лотра осмелела и пошла ва-банк. Она легонько дотронулась рукой до его щеки и спросила романтическим шепотом:

— О чем ты думаешь?

— Ни о чем, — ответил Геверл бесцветным голосом.

Лотра нежно взяла его за подбородок и повернула к себе. Поцелуй неминуемо надвигался. Чтобы не видеть Лотру, Геверл закрыл глаза, торопливо, как бы в порыве страсти, приблизил лицо к ее лицу, обнял ее одной рукой и взасос поцеловал в шею. После этого поцелуя пути назад уже не было. Только вперед. Раздевать, обнимать, щупать, вставить, кончить. И бегом — домой, спать…

В ожидании следующего поцелуя Лотра со стоном прижалась к нему всем телом и двумя руками обхватила его затылок. Даже не подумав улыбнуться, с застывшей на губах гримасой усталого любовника Геверл отстранил ее от себя, отодвинулся и стал разглядывать ее шею. Она открыла глаза, посмотрела на него сверху вниз, снова застонала, а затем, как собака, тряхнула головой и выдохнула: «Я больше не могу сдерживать свою страсть!» После чего уткнулась лицом ему в шею. Теперь перед глазами у него были ее волосы. Ящерица! Она всегда принадлежала ему и всегда будет ему принадлежать. Нервное напряжение, в котором он пребывал, спало. Он почувствовал себя маленьким повелителем. Маленький повелитель Геверл! Теперь он знал наверняка, что будет предаваться воспоминаниям с ее ягодицами. Ощущение господства над Лотрой и радость одержанной им победы привели к тому, что сладостное возбуждение на время покинуло обитель его мужественности, колбасообразный орган у него в штанах обмяк, и он сразу почувствовал давление в мочевом пузыре. Ему срочно надо сходить в туалет. Правда, официальная церемония любовного акта уже началась, однако что поделаешь, естественная потребность — это естественная потребность. Кроме того, Лотра должна усвоить, что, помимо нее, у него есть и другие, не менее важные жизненные потребности.

— Я на минутку, — сказал он, вставая с дивана, — в туалет. — И неторопливо, уверенной походкой вышел из гостиной.

Да, именно так. Он вышел из гостиной неторопливо и уверенно. Ибо в туалет мужчины идут, как правило, с чувством уверенности в себе. По той простой причине, что в туалете у них нет проблем с потенцией, как это бывает в их отношениях с женщинами. Мужчина, стоящий возле писсуара и расстегивающий пуговицы на брюках, — это мужчина спокойный, уверенный в своих силах и не испытывающий ощущения, что ему предстоит тяжелое испытание. В момент мочеиспускания мужчина настолько спокоен, что может позволить себе рыгнуть, пукнуть, начать что-нибудь напевать себе под нос или даже произвести все три действия одновременно. Он может также, держась за свой колбасообразный орган и орудуя им, как кистью, начать рисовать струей мочи какие-нибудь красивые узоры на стенках унитаза или на воде.

Впрочем, в более преклонном возрасте случается, что и мочеиспускание становится чем-то вроде рискованного пари и превращается в нелегкое испытание, зачастую заканчивающееся провалом. В таких случаях мужчина идет в нужник так, будто направляется к любовнице или к проститутке. Он нервничает, трясется от страха, и ему даже не приходит в голову запеть. Он расстегивает пуговицы на брюках с религиозным трепетом и смотрит на унитаз, как на обнаженный лобок шлюхи. Вся его жизнь зависит сейчас от опорожнения мочевого пузыря. Если же предприятие заканчивается успехом, он бежит к друзьям, чтобы поделиться своей радостью:

— Представляете! Сегодня я помочился два раза!

3

Геверл вышел из гостиной, оказался в маленьком темном коридоре, открыл какую-то дверь, вошел, закрыл дверь и попытался нащупать рукой выключатель на стене. Пока одна его рука искала выключатель, вторая уже начала расстегивать брюки. Но тут глаза его привыкли к темноте, и он понял, что ошибся дверью. Он находился в маленькой комнате, где спала Тупиц, девочка, похожая на помятое ухо. Хрупкая и беззащитная, она лежала в детской кроватке с решетками и полностью зависела сейчас от его прихотей и желаний.

И тогда… Геверл и сам не понял, как и почему это случилось. Может быть, потому, что он чувствовал себя в доме у Лотры маленьким повелителем, а может быть, из-за сладкой лени, которая овладела им неожиданно… В общем, он расстегнул пуговицы на брюках и помочился на Тупиц.

Идея эта была настолько блестящей и такой неожиданной, что Геверл и сам был приятно поражен. Ну в самом деле, разве он не молодец? Разве не проказник? Сладкая горячая волна окатила его. Из горла вырвался короткий смешок.

«Тупиц все равно писается в постельку, — сказал он себе, — так что от моей мочи не прибудет и не убудет. Когда утром Лотра придет и обнаружит, что дочь мокрая, она не придаст этому никакого значения. Даже если она и заметит, что мочи больше, чем обычно, то решит, что Тупиц застудила мочевой пузырь, и повезет ее к врачу». И он спокойно, абсолютно спокойно застегнул пуговицы на брюках, как будто не совершил только что дикого и странного поступка…

Но вдруг его бросило в дрожь. А что, если Лотра узнает? Какой это будет позор! Может, она даже вызовет полицию. Его арестуют. С другой стороны, а как она может узнать? Разве у нее дома есть лаборатория для анализа мочи? Да если и узнает, ну и что? Максимум — устроит скандал. Выгонит его из дома. Это же не преступление какое-нибудь. Так, шутка. Впрочем, даже если и устроит скандал — подумаешь. Ну, в крайнем случае, подружки Лотры будут считать его безнравственным. И что из того? Да, он безнравственный. Действительно безнравственный, зачем отрицать? Но, положа руку на сердце, разве Лотра не любит безнравственных? Да она их просто обожает. А подружки эти ее хваленые? С ума сходят по безнравственным. Просто пищат от восторга. Особенно в постели. По телу его снова пробежала дрожь, но на этот раз сладкая и приятная.

Мысль о собственной безнравственности даже очень ему понравилась. Он и раньше всегда стремился вести себя в соответствии с имиджем очаровательного мерзавца. А поскольку он уже сделал то, что сделал, почему бы не продолжить так успешно начавшийся вечер?

Тупиц так и не проснулась. Лотра ничего не заметила. Как и все отчаянные предприятия в истории человечества и науки, содеянное им оказалось проще, чем можно было бы предположить, и к тому же увенчалось успехом. Выйдя из комнаты и медленно закрыв за собою дверь, он впервые в жизни отчетливо понял, что имеют в виду, когда говорят, что жизнь — это раскрытая книга, полная возможностей. Так оно и есть. Гигантская освещенная сцена только и ждет, чтобы ты поднялся на нее и воплотил все свои заветные желания. С этой мыслью он и отправился в ванную мыть руки. А пока он мыл руки, в его воображении возникла следующая картина.

Он, уже старик, сидит на лавочке возле дома и скучает. Мимо проходит красивая, зрелая девушка. У нее большие тяжелые груди и массивная задница; она идет в обнимку с жизнерадостным парнем, студентом факультета кинематографии. Они перешептываются и хихикают над уродством и немощью престарелого Геверла. Геверл тыкает в нее пальцем, который шевелится, как жало змеи, и ядовито произносит: «Эй ты, зассыха, а ну-ка иди сюда!»

Парень с девушкой останавливаются. Тупиц в недоумении. Она думает, что это, наверное, какой-то сумасшедший. Студент бросается к нему, чтобы избить его, и уже заносит над ним руку, но Геверл даже и бровью не ведет. Не дожидаясь, пока на него обрушится удар, он без тени страха, абсолютно спокойно начинает рассказывать им, как давным-давно, когда Тупиц была еще грудным ребенком, он помочился на нее. И когда Геверл кончает свой рассказ, студент, смущенный и пристыженный, весь съеживается и ощущает свое полное ничтожество перед лицом поколения гигантов, к которому принадлежит Геверл. Сам он, без пяти минут деятель кино, принадлежащий к новому поколению, — всего лишь пена на поверхности воды и никогда бы не посмел совершить такой отчаянно смелый поступок. Тупиц начинает рыдать от стыда и обиды. Ни груди ее, ни задница не могут отменить того непреклонного факта, что плоть ее навечно запачкана мочой Геверла. Старик начинает довольно хихикать, губы его кривятся от смеха. Пусть знают, что к старикам нельзя относиться с пренебрежением. Их поизносившиеся колбасообразные органы тоже знавали веселые деньки. Ожог, сделанный его колбаской на теле Тупиц, не исчезнет никогда. Навечно останется Тупиц грязным сортиром Геверла. Не в силах перенести мысли о ничтожестве своего поколения на фоне героизма поколения Геверла и от отвращения к пропитанному мочой телу Тупиц студент факультета кинематографии с позором ретируется и пропадает из виду, а Тупиц остается стоять возле Геверла, как бы прикованная к нему узами позора. Ящерица! Такая же ящерица, как и ее мать. Того и гляди, заползет к нему в комнату. А может быть, даже захочет ему отсосать. Ай да старик! Ай да весельчак! Ай да развратник!..

4

Когда Геверл вернулся в гостиную, Лотра стояла нагнувшись, задом к нему, и возилась с пластинкой. Поставив ее на проигрыватель, она выпрямилась, обернулась и улыбнулась ему своей мерзкой улыбочкой. Веселость Геверла достигла предела. Идиотка несчастная. Улыбается ему, смотрит на него с любовью, заискивает перед ним и даже не подозревает, что дочь ее барахтается в этот момент в его моче. О, как чудно устроен этот мир! Часть людей знает нечто такое, о чем другая часть человечества даже не догадывается. Те, кто знают, сидят и покатываются со смеху, а те, кто не знают, не могут понять, в чем дело. Но поскольку им тоже хочется принять участие в общем веселье, то с неуверенными улыбками на лицах они робко пытаются присоединиться к смеху посвященных.

При виде удивленного лица Лотры, не понимавшей причин его неожиданной веселости, Геверл почувствовал, что больше не в силах сдерживаться, рухнул на диван и захохотал, как сумасшедший. Больше всего его смешила даже не собственная выходка, а глупость и неведение Лотры. Время от времени он бросал взгляд на ее физиономию, на ее удивленно поднятые брови, на ее неуверенную улыбку, как бы спрашивавшую у него разрешения посмеяться вместе с ним, хотя она и не знает почему, и это смешило его еще больше. Из глаз потоком струились слезы. «Ха-ха-ха! — смеялся Геверл, согнувшись пополам и зажимая живот руками. — Хо-хо-хо! Ху-ху-ху!» Дай Бог, чтобы на его собственных похоронах пролилось столько слез.

Лотра не вызывала у него ничего, кроме презрения, зато от себя он был в полном восторге. Он был абсолютно уверен, что такого отчаянного поступка в нашем безумном мире не совершал еще никто. Нет, помочиться на человека — такое, конечно, бывало. Люди уже мочились на своих ближних и не перестанут мочиться на них впредь. Но вот чтобы мужчина помочился на грудного ребенка, да еще в самый разгар любовных шашней с его матерью, и все лишь потому, что ошибся дверью, — такого еще не было. Даже в Древнем Риме. Он — первый. Первопроходец, шагающий во главе колонны со знаменем в руке! А на знамени вышито золотыми буквами: «Я помочился на дочку и трахнул мамашу».

Лотра продолжала смотреть на него, не понимая, что означает его смех, смущенно улыбалась и умоляющим голосом снова и снова просила его: «Ну скажи мне, над чем ты так смеешься?» Однако он не обращал на нее внимания и продолжал хохотать. Из глаз у него текли слезы, нос заложило, живот свело. При каждом новом взрыве хохота он топал ногами и хлопал себя руками по коленкам, пытаясь направить хотя бы часть сконцентрированной в его смехе энергии в хлопанье, топанье и «смотрение» на Лотру, но каждый новый взгляд на нее вызывал очередной приступ смеха, криков, стонов и бульканья в горле. Лотра сидела рядом и своей мягкой улыбкой как бы аккомпанировала его смеху. Кроме нее, в комнате была еще одна женщина, аккомпанировавшая Геверлу, — негритянская певица. Тоже дура набитая. Поет себе внутри проигрывателя и ничего не знает о его отчаянной выходке. Лотра — дура, певица — дура, соседи — дураки, весь мир — дурак, и только он, Геверл, — умен и остроумен.

Насмеявшись вдоволь, Геверл почувствовал, что ему надо передохнуть, и, тяжело вздохнув, устало откинулся на спинку дивана. Время от времени из горла у него по инерции все еще вырывались короткие смешки, но постепенно они стали сходить на нет и в конце концов прекратились. Геверл сидел молча и утирал рукавом остатки слез. Вид у него был ужасно довольный.

Лотра поняла, что Геверл посмотрел в своем воображении целый спектакль, по-видимому, комедию, которую ей, к сожалению, увидеть не суждено, и заскучала подобно тому, как скучает человек, стоящий у входа в театр и слышащий доносящиеся изнутри взрывы смеха. Поначалу он еще улыбается, хихикает вместе со зрителями, но через какое-то время, не имея достаточной причины для смеха, начинает скучать и переключает свое внимание на другие потребности организма, главным образом физиологические. То же самое произошло и с Лотрой. Она тоже переключилась на свои потребности и обнаружила, что ее мочевой пузырь переполнился. Между тем ее живот вскоре должен был посетить гость, и она решила воспользоваться паузой, образовавшейся между раскатами громового хохота Геверла и предстоящими любовными утехами, чтобы сходить в туалет и освободить свой живот от излишнего давления и накопившихся там отходов.

— Мне надо в туалет, я быстро, — сказала Лотра, смущенно улыбнувшись, и встала с дивана. Но Геверл неожиданно схватил ее за руку.

Нет. Сейчас он ее никуда не отпустит. Во-первых, именно в этот момент его колбасообразный орган снова начал напрягаться, и он не мог ей позволить улизнуть даже на минутку. Мерзкие бабы, думал он. Оставляют нас и исчезают как раз в тот момент, когда семенная жидкость доходит до середины канала. Семя засыхает и превращается в пробку. По прошествии часа или двух мы пытаемся помочиться, но уретра оказывается закупоренной. Давление мочи начинает разрывать стенки канала, пробка вылетает и причиняет такую боль, как будто тебя режут ножом. Иногда даже вытекает капелька крови. И еще: а что, если Лотра обратила внимание на то, что, помочившись, он не спустил воду? Что, если у нее зародились какие-то подозрения? А вдруг она собирается пойти в туалет, чтобы проверить воду в унитазе? Зайдет, увидит, что вода абсолютно чистая, поймет, что он не мочился в унитаз, и отправится на поиски его мочи. А может быть, она собирается заглянуть в комнату Тупиц? Возможно, даже без всякой задней мысли. Например, проверить, хорошо ли дочь укрыта. Моча ведь еще не успела полностью впитаться в матрас. Лотра заметит, что мочи для грудного ребенка слишком много, и заподозрит неладное. Да и вообще. Он не хочет, чтобы она сейчас уходила. Не хочет, и все тут. Он уже достаточно отдохнул, и именно сейчас ему хочется перейти к романтической части вечера. То есть раздеть Лотру и вставить ей. Так что, если даже Лотре и хочется в туалет, пусть терпит. Ибо сейчас здесь командует он. Он, и никто другой. Обсуждению это не подлежит.

Продолжая держать Лотру за руку, Геверл начал ее не спеша раздевать. В самому деле, куда ему было спешить? Он-то ведь уже помочился. Мочевой пузырь у него был пустой и легкий.

— Но я же никуда не убегу, — умоляла его Лотра, стыдливо улыбаясь. — Я только на одну минуточку. Туда и обратно. В туалет.

Однако Геверл был неумолим. Закончив раздевать Лотру, он немножко пощупал ее в разных местах, затем разделся сам, повалил Лотру на спину, улегся на нее и придавил ей живот. Теперь мочевой пузырь Лотры испытывал давление не только изнутри, но и снаружи. Если раньше она не понимала, почему он помирает со смеху, то сейчас никак не могла взять в толк, почему он не дает ей сходить в туалет. Геверл же тем временем неторопливо изучил каждую часть ее тела, проверил, насколько менее гладкой и упругой стала ее кожа, медленно вставил в нее свой колбасообразный орган, подвигал им взад-вперед, вынул, перевернул Лотру, как блин на сковородке, на живот, поставил ее на колени и снова вошел в нее, теперь уже сзади.

Как блин, переворачиваемый и поджариваемый ленивым поваром, Лотра оказывалась то в одной позе, то в другой, и все это во имя какого-то сомнительного удовольствия, которое становилось все более и более сомнительным по мере того, как желание помочиться усиливалось. Геверл же, напротив, был очень доволен собой. Сначала пописал на дочку, теперь вставляет мамаше. Обеим сегодня суждено принять в себя одну из жидкостей, произведенных его телом. Геверл улыбнулся. Ему уже не хотелось хохотать, как раньше, но он по-прежнему был ужасно доволен.

«Сейчас, — думал он, — когда я вставляю ей сзади, она стоит на четвереньках и очень похожа на низенький столик в ее собственной гостиной. Осталось только поставить ей на спину тарелку с колбасой, соленые огурцы, хлеб с маслом, рюмку коньяка, повязать салфетку на шею — и можно будет отлично закусить на этом человекообразном столе, не прекращая при этом сексуальной активности». Он закрыл глаза и представил, как будет есть на спине у Лотры. «Надо, — подумал он, — положить также немного лука. Будет, конечно, вонять изо рта. Ну и что? Я же сейчас нахожусь не напротив рта, расположенного у Лотры на лице, а напротив плотно сжатого „рта“, расположенного на ее заднице. А этот „рот“ — хи-хи-хи, — похоже, тоже съел пару луковиц. А может быть — ха-ха-ха, — и что-нибудь еще…» Он не удержался и засмеялся вслух.

Лотра дернулась, пытаясь высвободиться, однако Геверл крепко держал ее за талию. Когда он охвачен страстью, руки у него становятся сильными. «Если бы руки у Лотры были сейчас свободными, — продолжал он прясть нить своих размышлений, глядя на стоящую под ним на четвереньках Лотру, — то, пока я закусываю и трахаю ее, она вполне могла бы вязать мне теплый свитер на зиму, хо-хо-хо-хо-хо…»

Однако в реальности не было ни колбасы, ни огурцов, ни лука, ни коньяка. Только монотонные движения его тела. Взад — вперед, взад — вперед, взад — вперед. Геверл закрыл глаза, как верующий во время молитвы, еще сильнее обхватил Лотру за талию и начал быстро грести к желанному берегу. Хоп-хоп — греб он, — хоп-хоп, хоп-хоп. Лицо его налилось кровью и исказилось, будто усиливающееся наслаждение причиняло ему мучения. Он жадно лизал и целовал тело Лотры, его губы словно приросли к ее спине, и на какое-то мгновение Лотра показалась ему вдруг прекрасной. Он пришел в такой восторг, что у него даже промелькнула мысль: «А почему бы мне и в самом деле не связать свою судьбу с этой очаровательной женщиной?» Но именно в этот момент он достиг пика наслаждения, взвизгнул по-поросячьи, и волна выбросила его на берег.

Путешествие закончилось. Удовлетворенный и обессиленный, Геверл уткнулся головой в поясницу Лотры. Секунду-другую он приходил в себя, а затем приподнял голову и взглянул сбоку на Лотрино лицо. Ее опущенная, как у скотины, везущей груз, голова, разинутый рот и обнажившиеся зубы вызвали у него еще большее отвращение, чем раньше. Все, сказал себе Геверл, у меня больше нет времени, я срочно должен поспать. И решительно слез с дивана.

Лотра продолжала стоять на четвереньках с опущенной головой и вытянутой вперед рукой. Не говоря ни слова, Геверл вытерся краем покрывала, расстеленного на диване, склонился над Лотрой, чмокнул ее в затылок и сказал:

— Приду завтра.

Он сказал это только для того, чтобы вселить в нее хоть какую-то надежду на будущее, однако в действительности приходить к ней еще раз Геверл совсем не собирался. Нет, больше она его не увидит. Даже если они случайно и встретятся на улице в ближайшие недели, он только улыбнется и не станет ей ничего объяснять. Впрочем, она даже и не спросит. Она поймет. Эта ящерица уже давно привыкла, что мужчины приходят, обещают и уходят навсегда. Почему же он должен быть исключением? Если они встретятся через год или два, вся эта история уже забудется. Может, к тому времени у нее будет кто-то другой. А может быть, и нет. А может, у него снова возникнет желание и он спросит ее с ироничной улыбкой, как насчет чашечки кофе? Лотра, разумеется, не откажется. Ведь она принадлежит ему. Навсегда. Так он и будет развлекаться с ней раз в три-четыре года, пока ему не стукнет шестьдесят. А потом, когда он уже поизносится, будет, как уже сказано выше, развлекаться с Тупиц.

Он склонился над столиком, стоявшим возле дивана, доел свой кусок торта, отрезал себе еще один и, жуя, неторопливо направился к выходу.

Когда он вышел из подъезда на улицу, ему вдруг пришло в голову, что Лотра все-таки обнаружила содеянное им и собирается сбросить на него горшок с цветами, чтобы размозжить ему голову. Он прикрыл голову руками и в страхе посмотрел на окно Лотры. Но нет. Ничего такого не случилось. Свет в квартире Лотры не горел. Ни в окне, ни на балконе никого видно не было. Из дома не доносилось ни звука.

Глупые коровы, подумал Геверл. Небось до сих пор так и валяются. Одна в своей кроватке, другая — на диване. Первая купается в его моче, вторая — в его сперме. И обе, дурынды, мечтают о счастливом будущем.

Он ускорил шаг, а затем почти побежал. От такой женщины, как Лотра, лучше держаться подальше. Да и от второй, пожалуй, тоже.

5

Лотра между тем пребывала в том же положении, в каком оставил ее Геверл. Голая и жалкая, она стояла на карачках с вытянутой вперед рукой. Постояв так еще какое-то время, она рухнула на диван, уткнулась лицом в ладони и заплакала. Ну как тут, скажите, не заплакать? Пришел, разбередил ей душу, перевернул, вставил, вынул и ушел. Горькие слезы обиды буквально душили ее. Боже, как этот вечер был похож на многие другие вечера в ее жизни!

Лотра плакала, и в темноте комнаты ее голова и ноги сливались с подушками на диване. Только в нижней части ее спины торчала, как вечный памятник, огромная гора ягодиц. К горам и холмам, уже существующим на Земле и в вечном удивлении тянущимся к звездам, добавилась еще одна гора, по имени Лотра. Если именно сейчас Бог взирает сверху на нашу Землю, то к чему, интересно, приковано его внимание? Прислушивается ли он к рыданиям Лотры, оплакивающей свою жизнь, или, может быть, смотрит сквозь щелку в облаке на красующуюся прямо перед ним жирную задницу, с разверстой в ее центре маленькой, вонючей, смеющейся дырочкой?..

Тем временем Геверл шел по улице по направлению к своему дому. Шел и торжествовал. И вдруг ощущение забавного приключения куда-то испарилось, а во рту появился неприятный привкус. Геверл почувствовал внезапную усталость. Почему-то он больше не ощущал себя повелителем. Вместо этого он стал думать о несчастной Лотре, с готовностью предоставившей в его распоряжение свои ягодицы и лежащей сейчас, как корова, с опущенной головой, в ожидании счастья, которое все никак не приходит и не приходит. Он представил, как утром она возьмет на руки пропитанную мочой Тупиц, начнет ее качать и увидит, какая та мокрая. На лице ее появится идиотское выражение удивления, а может быть, даже и гнусная улыбка. Господи, что же он наделал?! Что это за дикая выходка такая? Какой в ней смысл? Зачем надо было мочиться на девочку, даже если та и похожа на помятое ухо? Зачем надо было вселять в ее мать, Лотру, напрасные надежды? Зачем было ее так унижать? Если она настолько лишена обаяния и улыбается мерзкой улыбкой, то для чего он вообще к ней тогда пришел? Что тут такого смешного? Чем тут, скажите, гордиться? С чего смеяться и хлопать себя по коленкам? А взять, например, этот его новый имидж обаятельного мерзавца? Ради чего все это? Чтобы помочиться на спящую девочку и поставить раком ее мамашу? Да уж! Таких отчаянно смелых поступков и в самом деле не совершал никто, нигде и никогда. Ну прямо-таки вершина смелости! Мировой рекорд безнравственности! Неужели именно это суждено было ему совершить на гигантской мировой арене?!

Чем дальше уходил Геверл от дома Лотры, тем сильнее ему казалось, что сделал это не он, а кто-то другой. Он все меньше и меньше понимал смысл содеянного и все больше удивлялся тому, что совершил. Геверла передергивало от стыда, словно его тело пыталось стряхнуть с себя воспоминание о случившемся. Но воспоминание, увы, не стряхивалось.

Придя домой, он помочился, чтобы не образовалась пробка, поел шоколада, чтобы успокоиться, и лег в постель. Какое-то время он лежал в темноте и размышлял о своей участи и вдруг почувствовал, что у него перехватывает горло и щиплет в глазах. Две слезинки жалости к самому себе вытекли из глаз. Что побуждает его совершать такие странные, бессмысленные поступки? Разве не являет он собой символ абсурдности человеческого существования? Не только Лотра, но и он умеет оплакивать свою пропащую жизнь, проходящую так бессмысленно и некрасиво. Он тоже, да-да, и он тоже заслужил немножко любви.

Какое-то время Геверл еще лежал и размышлял о своем идиотском поступке, но уже не так, как раньше, не всерьез, а, скорее, по инерции. Спросил себя раз десять: «Зачем? Зачем? Зачем?» — и перестал.

Нет, а что тут, собственно, такого, вдруг подумал он, перейдя в контратаку. Что это вообще за странная потребность такая — все объяснять? Разве в этом мире все уже до конца объяснено? Разве ученые разгадали тайну возникновения жизни? Или, скажем, тайну сотворения мира? Или, может быть, кто-нибудь проник в тайну искусства? Ну так пусть на Земле будет еще одна неразгаданная тайна.

Эта внезапно пришедшая в голову мысль наполнила душу Геверла гордостью. Мало того что он совершил такой странный поступок, вдобавок ко всему у него теперь тоже есть тайна, которая ничем не хуже других мировых загадок. «Да, — не без удовлетворения подытожил он в конце концов. — Воистину непостижима душа человеческая». И погрузился в сон.

1978

Из цикла «Размышления»

1. БЕСКОНЕЧНОСТЬ И СЪЕЖИВАНИЕ,

ИЛИ СОТВОРЕНИЕ МИРА ЗА СЧЕТ ОГРАНИЧЕНИЯ ПРОСТРАНСТВА, ЗАНИМАЕМОГО БОГОМ

Крохотное размышление.

Существует мнение, что Бог, некогда заполнявший своей бесконечной субстанцией пространство Вселенной до такой степени, что в ней не оставалось ни единой пустой щелочки и трещинки, в один прекрасный момент вынужден был потесниться и съежиться, чтобы освободить место для мира, который он собирался сотворить.

Нечто похожее произошло и в нашем городе, в магазине женского белья престарелого профессора Каплицкого. В своем магазине Каплицкий был безраздельным властелином. В его хозяйстве царили образцовый порядок и дисциплина. Но поскольку Каплицкий вечно злился на клиенток, высасывавших из него все силы и пивших, как он считал, его кровь, бледные губы старика всегда были плотно сжаты, а руки постоянно дрожали. Работавший у него покорный и трусоватый продавец всем своим видом демонстрировал постоянную готовность немедленно выполнить любое указание Каплицкого. Весь магазин был без остатка заполнен профессором Каплицким. Там Каплицкий. Сям Каплицкий. Если же где-то не было самого Каплицкого, там висела фотография отца Каплицкого, который выглядел в точности, как сын, с той лишь небольшой разницей, что здравствующий Каплицкий был старый, потертый и изжеванный жизнью, а усопший Каплицкий на стене — молодой, бодрый и вечно живой.

Однажды летом, под вечер, за несколько минут до закрытия, в магазин зашла одна полная дама и попросила трусики, причем не обычные, а современного фасона, крошечные, из тех, что прикрывают лобок маленьким треугольником, напоминающим маску на лице грабителя. То ли дама не помнила размера своих бедер, то ли растолстела совсем недавно и еще не успела привыкнуть к новому размеру, но она потребовала, чтобы ей разрешили эти трусики примерить.

Вечно раздраженный профессор женского белья, как всегда, плотно сжал губы, молча протянул даме трусики и открыл перед ней дверь маленькой примерочной с зеркалом. Зажав трусики двумя пальцами, словно она держит за хвост мышь, и тоже плотно сжав губы, как бы демонстрируя свое отвращение, полнотелая дама юркнула в примерочную и быстро захлопнула за собой дверь. Как известно, взаимное раздражение и неприязнь очень характерны для отношений покупателя и продавца в нашем городе.

И тут вдруг сердце профессора Каплицкого пронзило острое, ядовитое чувство, усилившее и без того постоянно наполнявшие его душу горечь и разочарование. Жизнь ему как-то сразу опостылела. Неожиданно для самого себя, профессор нагнулся к замочной скважине, прищурился и впился глазами в обнаженную женщину.

Когда злобный, похотливый профессор Каплицкий съежился возле замочной скважины, пространство в магазине освободилось и за его спиной возник целый мир. Кроткий, послушный продавец залез на прилавок и начал отплясывать. С полки свалилась целая дюжина коробок с чулками. Два юных хулигана проникли в магазин и украли с витрины женский манекен вместе с лифчиком. А из дырки в стене вылезла мышка. Она увидела на полу раздавленный кусочек сыра, быстро схватила его и снова юркнула в норку.

2. ТАК ЕСТЬ, В КОНЦЕ КОНЦОВ, БОГ ИЛИ НЕТ ЕГО?

Помните ли вы свою первую поездку за границу? Летите вы, скажем, в Швейцарию. До самого последнего момента вы так и не можете поверить, что заграница существует. Нет, вы, конечно, человек вполне здравомыслящий. Вы читаете книги и газеты, смотрите фильмы. Поэтому умом вы, разумеется, понимаете, что заграница существует. И все же где-то в глубине души какой-то древний инстинкт нашептывает вам: «Но сам-то ты ведь ее не видел?» А здравый смысл (тот, что всегда во всем сомневается) квакает внутри вас: «Дурачок, если ты в это поверишь, над тобой же все и смеяться будут. Помнишь, когда тебе было шесть лет, твой друг Цвинуш сказал, что у него на крыше стоит настоящий аэроплан. И что? Вместо аэроплана там оказалась старая сломанная стиральная машина. И ты остался в дураках».

Но вот наконец самолет приземляется. Швейцария существует! Вы спускаете ногу с трапа. Под ногой — земля. На земле — дома с красными черепичными крышами, дороги, автомобили. И швейцарцы. Вы выходите из аэропорта. Перед вами сверкающий швейцарский автобус. Рядом с ним стоит хмурый водитель с выбритыми до синевы щеками и нехотя отвечает на ваши вопросы. Вы садитесь в автобус, все еще удивляясь тому, что Швейцария существует, но на ваше удивление никто не обращает никакого внимания. Швейцарцы продолжают жить своей обычной жизнью, а водитель ведет свой автобус так, словно факт его чудесного существования на Земле является чем-то само собой разумеющимся.

То же самое и с Богом. Нам очень хочется, чтобы Он существовал объективно. Как Швейцария. Несмотря на все наши первобытные сомнения. Нет, вы, конечно, не подумайте. Мы не сравниваем Бога с водителем швейцарского автобуса и очень надеемся, что у Него не такой мрачный характер. Но нам очень хотелось бы верить, что когда-нибудь мы предстанем перед Ним с удивленно разинутыми ртами, а Он так же, как водитель швейцарского автобуса, будет жить своей обычной жизнью, управлять как ни в чем не бывало нашим миром и удивляться нашему удивлению.

С другой стороны, существует также и возвращение из Швейцарии. Когда вы прилетаете из Швейцарии, в карманах ваших брюк лежат подарки для отца — наручные часы и две плитки швейцарского шоколада. Вы поднимаетесь по лестнице старого дома своего детства, и ваше сердце сладко сжимается в предвкушении радости, которую испытает отец. Но тут открывается соседская дверь, на пороге появляется соседка и сообщает, что отец умер, его уже похоронили, вас пытались разыскать в Швейцарии, но не смогли. Вот так. Стоило вам на минутку отвернуться — и пожалуйста. Уже и яму выкопали, и плоть от вашей плоти в нее опустили, и прахом присыпали, и никогда вы его больше не увидите. В тот самый момент, когда вы покупали часы в Цюрихе, сердце вашего отца остановилось, кровь в его жилах застыла и жизнь его кончилась. Когда вы все это понимаете, к горлу подступает тошнота и вам начинает казаться, что в карманах у вас не часы и не две растаявшие плитки шоколада, а дохлые змеи.

Одним словом, оказывается, что и сладость швейцарского шоколада, и точность швейцарских часов были ложью, да и вообще вся эта прекрасная Швейцария со всеми ее домиками и заснеженными горами не более чем обман зрения, фата-моргана. Швейцария начинает тускнеть, размываться и съеживается, как афиша на тумбе во время дождя, а из-под нее проступает мертвое лицо вашего отца, заполняя собой все пространство Вселенной.

Точно так же мы боимся, что, когда явимся к Богу с карманами, полными молитв, вместо Бога из квартиры напротив выйдет соседка и скажет: «Умер. Похоронили».

Таким образом, мы снова возвращаемся в исходную точку, а именно: есть, в конце концов, Бог или нет Его? Что является истиной — поездка в Швейцарию или возвращение из нее?

3. МАЛЕНЬКОЕ ЭССЕ О ТОНКОЙ, НЕ ОБОЗНАЧЕННОЙ НА КАРТАХ ГРАНИЦЕ

Как вы все хорошо знаете, основные этапы нашей любовной биографии запечатлены на покрытой тонкой кожей поверхности женского тела. Мы не знакомы с тем, что находится у женщины внутри. Нам известно только то, что находится у нее снаружи и в складках ее кожи. Внутренние полости женщины тоже, разумеется, имеют немаловажное значение. Однако, как правило, мы имеем дело только с внешней оболочкой женщины, а не с ее внутренними тканями. Так, например, мы не знакомы и не вступаем в романтические отношения с костями женщины или, скажем, с ее кишками. Если мы увидим кишки возлюбленной, то испытаем то же самое, что испытываем при виде кишок коровы, овцы и других сельскохозяйственных животных. А вот губы возлюбленной производят на нас неизгладимое впечатление.

С теми местами на теле женщины, где имеются отверстия и полости, мы знакомы гораздо меньше. Причем чем глубже расположены те или иные части женского тела, тем хуже мы их знаем и тем меньше мы их любим. Например, резцы женщины мы знаем очень хорошо, а коренные зубы не очень. Верхнюю шероховатую поверхность языка женщины нам случается видеть часто (например, когда она что-нибудь облизывает или смеется), а вот нижняя поверхность языка, покрытая слизью и прикрепленная к мышцам (синего от избытка крови цвета), спрятана от наших глаз. То же самое справедливо применительно к ушам, носу, отверстию между ног и анусу. На последнем мы хотели бы остановиться несколько подробнее.

Итак, дело обстоит следующим образом. Мы лежим навзничь на кровати, а женщина лежит на нас сверху. Язык у нее во рту виляет, как собачий хвост. Наш цилиндрический орган воткнут в отверстие у нее между ног. Левая рука играет с ее волосами и затылком. Время от времени мы засовываем ей в ухо пальчик. По телу женщины пробегает дрожь, и изо рта у нее вырывается сдавленный стон. А что в это время делает наша правая рука? Она совершенно свободна и поэтому отправляется в путешествие. Спускается по спине женщины вниз, огибает зад, переходит с таза на бедро и с южного направления начинает взбираться на горы ягодиц, все выше и выше, пока не достигает вершины, точнее, одной из двух вершин-близнецов, представляющих собой Гималаи женского тела. (Топография женского тела отличается от топографии Торы, в которой есть гора Гризим и гора Эйбаль, то есть гора Благословенная и гора Проклятая. В случае с женщиной обе горы благословенны, обе преисполнены блаженства и обе даруют радость роду человеческому.) Поднявшись на вершину, с которой открывается вид на узкую долину, пять пальцев прощаются с кистью руки и, слегка пританцовывая, спускаются в узкую глубокую расщелину между двух гор. Когда пальцы достигают дна расщелины, один из них прощается с другими четырьмя (обычно это тот палец, которым, будучи школьниками, мы тычем друг в друга) и начинает спускаться все ниже и ниже, в пропасть, то есть в пещеру заднего прохода. Четверо других пальцев остаются ждать его на краю пропасти. И вот, наконец, «школьный» палец проникает внутрь. Чувство, испытываемое нами в этот момент, воистину грандиозно. В дополнение к очень острым эмоциям, мы испытываем также еще одно маленькое, но приятное ощущение, поскольку проникновение пальца внутрь приводит к рефлекторному сокращению мышц заднего прохода и они, сжимаясь, сдавливают наш палец, причем не сильно, а очень нежно, так, словно возлюбленная надевает нам на палец мясное кольцо. Совершая медленные вращательные движения, чтобы не причинить женщине боли и не повредить эту тайную, закрытую для доступа зону женского тела, палец продолжает медленно продвигаться вперед.

Как описать наслаждение, испытываемое мужчиной, чей палец находится в заднепроходном отверстии женщины? Это без преувеличения нечто божественное. Задний проход — самое потрясающее место в мире. Самый, так сказать, иерусалимский Иерусалим. Проще говоря — Америка. Палец, вставленный в зад женщины, как бы приоткрывает в нашем мозгу маленькую дверцу, за которой простирается бесконечный бушующий океан.

В то время как мужчина приближается к пику своей страсти, палец, проникший в заднепроходное отверстие, продвигается еще на один сантиметр и доходит до самого конца узкого туннеля, за которым начинается глубокая пропасть, расположенная в широкой части прямой кишки. Раньше мы гуляли по романтическим лужайкам любви и страсти, расположенным на поверхности кожи возлюбленной. И вдруг — кромешная тьма. Палец попадает на новую, совершенно незнакомую территорию, в самую чащу темного леса, в зону человеческих внутренностей, в царство клинической медицины. Это все равно как выйти из ярко освещенного бального зала и оказаться в грязном, шумном машинном отделении, где много масла, копоти, газа и ветоши.

Переход из одного мира в другой совершается в мгновение ока. Граница толщиной в волос отделяет наш дом от джунглей. Эта невидимая и не обозначенная на картах граница подобна границе воздушной. Словно тонкая пленка, расположенная в заднем проходе, отделяет мир романтики от мира анатомии, бальный зал от машинного отделения. Кто знает, где в точности проходит эта граница? Где кончается кожа и начинаются внутренности? Где кончаются радость и музыка и начинаются тьма и ужас, отчужденность и отвращение? На этой границе нет ни забора, ни предупредительных знаков. И вооруженного охранника тоже нет. Так что некому сказать: «Стой! Прохода нет. Нарушителю границы — смерть!»

1981

Из цикла «Вопросы на тему смерти и ответы на них»

ЧТО ВИДИТ МОГИЛЬЩИК

Как и всем нам, могильщику приходится видеть на своем веку много всякой всячины. С того момента, как утром он, подобно слуге, отворяющему дверь, безо всякой радости открывает глаза, и до того момента, как ночью он их с горечью закрывает, в тот длинный и утомительный промежуток времени, пока глаза могильщика открыты, в его мозг бурным потоком вливаются извне мутные картины, которые всю ночь давили на его закрытые веки и пытались пробраться сквозь них к нему в голову. (Правда, и когда глаза могильщика закрыты, в своих снах и фантазиях он тоже видит различные картины, однако это не картины свежих впечатлений, только что пришедших извне, а картины, коим удалось проникнуть в мозг уже давно, и теперь им там тепло и уютно, так что от радости они весело пляшут и беззаботно скачут во всех закоулках мозга могильщика, не давая ему ни на минуту отключиться и ни о чем не думать.)

Что же за картины проникают в голову могильщика в течение дня? Прежде всего, это окружающий его пейзаж: улицы, по которым он бредет, дома, мимо которых проходит. Дома и улицы легонько, почти неощутимо, словно проститутки, возбуждающие клиента, щекочут людям пятки, но делают это с некоторой ленцой, ибо процесс щекотания происходит безо всякой взаимности: ни они не хотят нас возбуждать, ни мы не хотим возбуждаться, — и в этом щекотании, собственно, нет ничего приятного. От стен домов (как от их внешней, так и от внутренней стороны) исходит горячий вибрирующий воздух, который тоже нас пощекочивает, да и в ночные часы мы, по сути, плывем по волнующемуся рокочущему морю воздуха, которое своим возбуждающим щекотанием поднимает нам давление крови, отчего те из нас, у кого слабый вестибулярный аппарат, очень быстро в этом море тонут, чему есть многочисленные примеры. Таким образом, теперь становится понятно, почему так иногда бывает: идет себе человек по улице и вдруг — безо всякой видимой причины — на лице его появляется гнусненькая улыбочка. Его щекочут!

Помимо пейзажей есть, разумеется, и люди, находящиеся внутри пейзажа, описанного выше. Люди беспрерывно, без какой-либо определенной цели, переносят с места на место еду, вещи или женщин, и поэтому их следует считать мальчишками-посыльными на побегушках у жизни. Например, человек покупает на базаре рыбу и относит ее домой, а вечером выходит из дома, чтобы развлечься, и несет эту рыбу в своем желудке в театр. Кто же тогда этот человек, как не мальчик-посыльный, доставлющий рыбу? Но для чего нужны все эти переносы с места на место? Есть ли какая-то логика в их маршрутах? Сам человек понятия об этом не имеет. Или ют, например, идет мужчина с женщиной в кафе. Сидя в кафе, женщина наполняет свой живот кофе и пирожными. Затем, когда мужчина берет ее под руку и ведет к себе, она несет их в животе к нему домой. Дома мужчина закладывает в женщину бутерброд, вливает в нее стакан вина и впрыскивает ей свою сперму, и ночью, когда он провожает ее домой, женщина несет все это в себе вместе с кофе и пирожными, а мужчина несет ее на руках вместе со всем ее содержимым. Водитель же такси, в свою очередь, несет (вернее, везет) их обоих в своей машине. Но даже если человек ничего не ел и не встречался с женщиной, а просто шатался по улицам, и руки у него пустые, да и в животе пусто, все равно он что-нибудь да переносит с места на место. Например, свои штаны. Ведь он же мальчишка-посыльный. Весь мир пребывает в постоянном непрерывном движении и представляет собой огромное, бесцельное, ни на минуту не останавливающееся предприятие, где работают мальчишки-посыльные, имеющие наглость называть всю эту беготню «нормальной полнокровной жизнью».

В этом наполненном движением мире непрерывно движутся и неугомонные глаза могильщика. Задержатся на мгновение на каком-нибудь объекте и сразу же, с чувством пустоты и скуки, перескакивают на другой. Вопьются в этот новый объект, пытаясь (без особой, впрочем, надежды) высосать таящиеся в нем возможности, но, поскольку никакие возможности в окружающих нас предметах, как правило, не таятся, — глаза устремляются дальше. Моргнут и смотрят, снова моргнут и снова смотрят. Окружающий мир все вливает и вливает в них новые мутные картины, а глаза только моргают и отвечают миру вялыми, пустыми, угасающими взглядами.

Третья, последняя и, возможно, самая важная из всех картинка, проникающая в могильщика через глаза, — это ежедневная газета. Трудно описать радость человека, берущего в руки вечернюю газету. Эта радость не взлетает в поднебесные выси, она не подвергает опасности сердце. Это радость глубокая, стабильная, приятная, равномерно разливающаяся по всем частям тела. Тело в это время сидит в удобном кресле. И тело, и мозг знают, что им не придется делать никаких усилий. Напротив, их ждет сейчас исключительно и только наслаждение, доставляемое чтением про разные странности и происшествия, случающиеся с другими людьми, про этот огромный разноцветный цирк, битком, до головокружения, набитый всем, чего только ни пожелает легкомысленная душа. Но и это еще не все. Рядом с газетой на столике — о чудо! — чашка кофе и плитка шоколада. Человек пьет кофе и ест шоколад, зная, что, если захочет, сможет выпить и съесть еще. Так что на этот счет он совершенно спокоен. Когда он читает одну из полос газеты, то уверен, что на другой полосе его ожидают новые, не менее увлекательные вещи. Это заставляет его замирать от предвкушения и слегка волноваться, однако такое волнение приятно и совершенно безвредно. Прежде чем перейти к чтению своей любимой рубрики в газете, он, чтобы немножко оттянуть и тем самым усилить наслаждение, может отхлебнуть два глотка кофе из чашки и посмотреть в окно. Во-первых, это его развлекает, а во-вторых, его нервы напрягаются от предвкушения еще больше. Причем — о, счастье! — он может управлять этим напряжением по своему желанию. В любой момент, как только ему захочется, он может перевернуть страницу и наброситься на свой любимый раздел. Так, собственно, он и поступает. Сделав два глотка из чашки и рассеянно посмотрев в окно, он наконец переворачивает страницу. Он ведь не желает превращать приятное напряжение в пытку. Хватит и того, что он развлек себя, слегка подразнив свои нервы. Накопившееся напряжение нуждается в немедленной разрядке: дальнейшей отсрочки он просто не перенесет. Но поскольку могильщик — человек очень чувствительный, его живот сразу же реагирует позывом в кишечнике. Чтобы унять позыв и перебороть желание пойти в туалет, ему приходится подвигать коленками. Тем временем рука его уже переворачивает страницу. Но движущиеся коленки мешают читать — буквы пляшут перед глазами, поэтому он перестает двигать коленками, и его взгляд наконец-то падает на любимую рубрику. От слишком долгого ожидания глаза могильщика застилает влажная пелена.

Каждый день могильщик проводит за чтением вечерней газеты примерно два часа. Он обращается с газетой так же, как с жареной курицей с картофельным гарниром. Сначала он набрасывается на жирные части газеты, рвет их зубами, пережевывает, глотает. Потом объедает остатки мяса на костях, не пропуская даже хрящи. Затем слизывает с костей жир, разгрызает их, высасывает сок и, в процессе высасывания, перемалывает кости зубами. Через два часа, сытый и усталый, он задремывает. Газета выскальзывает у него из рук и падает на пол. Жалкая сухая кучка разгрызенных костей. Вся влага, содержащаяся в пугающих и увлекательных новостях, в нечетких фотографиях, изображающих раненых и мертвых, в смешных картинках и в напечатанных бледными полуобморочными буквами объявлениях, за каждым из которых скрываются люди, надеющиеся купить дом, найти работу или жениться на ласковой женщине, благодаря чему их жизнь должна измениться к лучшему, — вся эта влага высосана им до конца. Газета блекнет и жухнет. Когда она падает, страницы разлетаются по полу. Как в силлогизме вывод всегда следует за посылкой, так и на могильщика после этой сытной, жирной трапезы неизменно нападает глубокое отвращение. От этого он слабеет и, испытывая такое чувство, будто вывалялся в липкой грязи, погружается в дрему.

Проснувшись, могильщик не знает, как убить оставшееся время. Гулять на лоне природы — занятие не для человека в его возрасте. Сидеть и думать о чем-нибудь — полный идиотизм. Ложиться спать — вроде еще рано. Ничего не остается, как снова взяться за газету. Когда, ослабевший после сна, он с усилием поднимает газету с пола, сухая бумага неприятно шуршит в руках, и ему кажется, что она вот-вот рассыплется. Медленно и неохотно уставший могильщик тащит разлагающийся труп газеты в нужник, где его животу предстоит совершить весьма нелегкую работу. Он лениво расстегивает ремень, приспускает брюки, тяжело усаживается на неприятное холодное сиденье унитаза и расправляет на коленях пожелтевший труп газеты. Какое-то время он еще сдерживает позывы кишечника, но в конце концов ему все-таки приходится с огромным усилием напрячь мышцы живота, и это не оставляет ему сил на более возвышенные занятия, о коих он мечтал в юности. От напряжения к голове приливает кровь, глаза краснеют, в ушах начинает звенеть и буквы пляшут перед глазами. Читать становится тяжело. Он отказывается от первоначального намерения читать целыми предложениями и решает ограничиться тупым разглядыванием букв и слогов, которые не складываются, однако, в его мозгу ни во что осмысленное. Почитав так немножко и изучив фотографии преступников и политиков, которым повезло сегодня попасть на страницы газеты, он решает развлечься изучением имен в траурных объявлениях. Если ему встречаются имена тех, кого его руки опустили в могилу, сознание, что он близко знал человека, про которого написали в газете, доставляет ему некоторое удовольствие, и губы его непроизвольно искривляются в безрадостной усмешке.

Проходит полчаса напряженных усилий, перемежающихся с усыпляющими паузами, а результаты крайне скудные, крошечные и невдохновляющие. Сухое шуршание газеты усугубляется вонью нужника, и бумажный труп становится для измученного могильщика непосильной ношей. Надоело! Жена у него — некрасивая и тоже, как и он, стареет. Желудок работает плохо. Слабый желтоватый свет лампочки раздражает глаза. Ему хочется убежать от этой жизни, пропасть, исчезнуть. Но сначала надо закончить цепочку глупых повседневных действий в нужнике. В результате необходимость побеждает, и человек, помимо своей воли, вынужден оказывать жизни посильное содействие.

Хор всех жизненных сил и желаний могильщика негромко затягивает ободряющую песню. Через маленькое окошко в стене могильщик выбрасывает пожелтевший труп газеты на прилегающую к нужнику лоджию, и газета падает на пол. Там, на грязном полу, ей и суждено остаться навсегда. Там она пожелтеет еще больше, покроется пылью и скукожится. Таков печальный конец колоссальных усилий целой когорты редакторов, журналистов, печатников, одним словом, большого коллектива людей, которые не задумываются над возвышенными философскими проблемами, связанными со смыслом и ценностью их деятельности, не расстраиваются из-за гибели одного из номеров газеты, вроде того, что могильщик только что выбросил, и продолжают как ни в чем не бывало трудиться над завтрашним номером.

Таковы вкратце три типичных картины, которые доводится видеть могильщику. В этом он похож на всех прочих людей. Но нас не интересуют сейчас картины, типичные для всех. Нас интересует только то, что характерно именно для могильщика. На этом мы здесь и сосредоточимся.

Вопрос: что видит могильщик, стоя в могиле? Ответ: разумеется, икры вдовы.

Остановимся сначала на первом аспекте этой картины. Когда могильщик протягивает руки, чтобы принять завернутого в саван покойника, и прикидывает, какое усилие придется затратить мускулам его рук, чтобы удержать труп, глазам могильщика приходится посмотреть наверх. И тут… Тут он видит ноги вдовы, стоящей у края ямы. Точнее, ее щиколотки. Иногда, если повезет и дунет ветер, удается увидеть часть икр или коленки. В очень же редких случаях особого везения — и бедра.

Икры у вдовы очень белые, даже если дело происходит летом. В последние месяцы ее муж долго и мучительно умирал в больнице, и она не ходила на пляж купаться и загорать. Хотя, в принципе, почему бы и нет? Ведь она любит, когда ее волосы впитывают солнечные лучи, насыщаются энергией и приобретают здоровый каштановый цвет. Она любит окунуться в освежающую морскую воду, а затем стоять на берегу и чувствовать, как легкий бриз, словно полотенце, высушивает ее тело. Женщины, катающиеся по траве, гуляющие на ветру, плещущиеся в воде или лежащие на солнце, по сути, используют силы природы для обтирания или массажа. Когда мы видим женщину, радостно бросающуюся навстречу возвратившемуся издалека усталому мужу, дабы упасть в его объятья, мы знаем, что в действительности она хочет только одного: чтобы — пока она будет бежать — ветер массировал ее тело. Все остальное она делает лишь для отвода глаз, ибо не желает, чтобы другие заметили, что она так заботится о себе. Ей хочется, чтобы думали, что свежесть и здоровье пришли к ней сами, без особых усилий с ее стороны. Она вообще хочет, чтобы ее воспринимали как такую естественную, наивную, легкомысленную кошечку, которая сама приходит в удивление, видя, как много ей даровано природой.

Ее муж мучительно умирает в больнице, и домашнее хозяйство полностью на ней. Но и несмотря на это, наша будущая вдова вполне могла бы ходить на пляж хоть каждый день. Искупалась бы в море, потом приняла бы душ в одной из душевых на пляже и прямо оттуда — к мужу в больницу. Тело у нее горячее, смуглое, между пальцами ног застряли крохотные песчинки. Тонкий аромат песка поражает мужа и других лежащих в палате больных настолько, что они начинают ужасно тосковать по морю и солнцу… Но она не ходит на море. Ибо не принято, чтобы женщина, у которой болен муж, развлекалась на глазах у всех. Иначе люди не смогут ее жалеть и сочувственно раскланиваться с ней при встрече. Поэтому ей приходится ублажать себя дома, вдалеке от посторонних глаз. Чтобы как-то компенсировать себе невозможность ходить на пляж, она готовит вкусные мучные и мясные блюда, принимает ванны и размягчает тело, валяясь в постели. Так что ко дню похорон икры у нее становятся белыми-белыми, нежными-нежными и настолько чувствительными, что даже при звуке скрипки они слегка подрагивают.

Привольно гуляющий по кладбищу ветер раздувает время от времени подол вдовы, и тогда, как уже сказано выше, становятся видны ее коленки. А иногда и бедра. Но поскольку могильщик стоит в яме, а голова его находится чуть ниже уровня коленок вдовы, то при благоприятных условиях, скажем, при очередном порыве ветра, могильщик может сподобиться увидеть даже ее трусы. Трусы у вдовы белые, розовые или голубые, ибо траур на ее нижнее белье не распространяется. Она полагает, что во время похорон ее трусов никто не увидит. Эта маленькая тайна доставляет ей довольно большое удовольствие. Протягивая руки, чтобы принять мертвеца, и мельком взглянув на вдову, могильщик уже испытал одно потрясение — от контраста между белизной ее икр и чернотой ее платья. Но теперь он испытывает еще одно потрясение — на этот раз от контраста между чернотой платья и розовостью трусов. Два таких разительных контраста, два столь сильных потрясения — и все это именно тогда, когда ему нужно подготовиться к большому физическому усилию! Даже и не будь этих контрастов, ее икры — такие нежные и белые — сами по себе являются для мужчины достаточным потрясением. Но еще больше его потрясают трусы. Да, господа, трусы.

Иногда кажется, что нет в нашем языке таких слов, которые могли бы выразить всю силу, глубину и могущество, тот грандиозный источник небесного наслаждения и ослепительного счастья, что сокрыт в женских трусах. Хочется онеметь, не произносить ни слова, рухнуть на кровать и дрожать от сотрясающего тебя при обжигающей мысли о трусах волнения, ожидая, пока за тобой не явится сладкая смерть и тебя снова больше не будет, ибо у тебя нет ни малейшего права жить и даже сама мысль о таком праве — и та лишена права на существование. Но с другой стороны, есть неудержимое желание дать выражение своим чувствам, описывать их, говорить о них, валяться в ногах у этой несравненной красоты, у этого королевского величия, чтобы водопад непрерывной, лихорадочной, взволнованной болтовни о трусах унес тебя в своем бурном потоке. Иначе можно сойти с ума.

Посмотрите на трусы, господа. Когда они лежат в шкафу или сушатся на веревке отдельно от женских ног — это всего лишь злобно скукожившийся кусок материи с тремя омерзительными дырками. Две одинаковые дырки по бокам и одна — большая — сверху. Ничтожный кусок ткани, который почти ничего не весит, не имеет никакой силы воздействия, и у него весьма невзрачный вид. Но посмотрите на те же трусы, когда женщина решает сжалиться над ними и надевает их на свое тело. Смятая ткань гордо распрямляется, натягивается, дыры заполняются бедрами и поясницей, трусы оживают, и вдруг становится заметно, что они цветные. Они жмутся и ластятся к телу женщины, как существа, которых простили, и теперь они имеют возможность для полной самореализации. Они начинают страстно шелестеть, чуть-чуть увлажняются, немного расходятся по швам. Ура! Жизнь достигает своего высшего пика. Ничто, по-видимому, не может сравниться с чувствами трусов, заполненных плотью женщины, этими ее знаменитыми выпуклостями, одна из которых находится спереди и известна нам как мохнатый женский лобок, а две другие помещаются сзади, расположены по обе стороны разделяющей их щели и именуются ягодицами. Что еще можно к этому добавить? Разве только то, что две впадины, находящиеся чуть ниже ягодиц, — это впадины, отделяющие ягодицы от бедер, и их очертания напоминают по форме две загадочных улыбки. Две этих улыбки заставляют мужчину дрожать, покрываться мурашками и притягивают его к себе, как магнит, но чем сильнее их волшебное очарование, тем сильнее вызываемый ими страх. Результат? Сумасшествие. Сошедший с ума мужчина испытывает к трусам дикую ревность и все время пытается сорвать их с тела женщины. Он хочет увидеть их валяющимися на полу, опустошенными, отделенными от тела женщины, смятыми и съежившимися от ненависти, потому что нет больше горячей плоти, которая могла бы их заполнить. Трусы пытаются отчаянно удержать стремительно остывающий жар и быстро выдыхающиеся запахи женщины, а мужчина пытается обхватить женщину со всех сторон, как это делают трусы. Он сам стремится стать ее трусами. Но это ему, разумеется, не удается. Он слишком глуп и сам толком не знает, чего хочет. Его ласки какие-то неуверенные и суетливые, объятья — натужные, вызывающие недоверие, а тело — деревянное, негибкое, как будто он связан веревками. Посмотрите, как торопливо он забирается во внутреннюю полость живота женщины, в то время как его губы елозят по поверхности ее лица. Все это в совокупности свидетельствует о смутности его желаний, неясности намерений, растерянности и бессилии. Поэтому и продолжается очень недолго. Мужчина кончает, сползает с женщины, валится на спину, а женщина бросается к трусам и снова заполняет их своей плотью. Одним словом, в битве мужчины с трусами побеждают трусы. Мужчине ничего не остается, как снова вернуться к своим жалким мечтаниям и грезам.

Могильщик, переживший уже два потрясения от двух острых контрастов (белизны икр и черноты платья, во-первых, и черноты платья и розовости трусов, во-вторых), настраивается на третье возможное потрясение — от контраста между розовостью трусов и сумрачной чернотой лобка. Он готовит к этому потрясению свое слабое сердце и молится, чтобы оно не причинило серьезного ущерба его здоровью, дабы он смог пожить еще немного и испытать новые потрясения. С другой стороны, воображение у него богатое, и он обдумывает иные возможные сценарии. Например. Что, если волосы у нее на лобке светлые? Тогда между ними и трусами контраста не будет. Но в таком случае потрясение будет еще более сильным, потому что подвергнется удару само ожидание потрясения. А это посерьезнее, чем обычное потрясение, ибо в таком случае объектом потрясения станут основы основ потрясения.

Так или иначе, но серия испытанных потрясений не на шутку подействовала на могильщика. Глаза у него начинают пылать, как два факела, и поджигают мозг. Еще немного — и загорится вся голова. Волосы сгорят, и на крыше лысого черепа будет красоваться только маленький завиток дыма. У могильщика возникает острое желание выпрыгнуть из могилы, схватить вдову, утащить ее в контору кладбища и повалить на металлический стол, заваленный свидетельствами о смерти. Разумеется, при условии, если все пройдет удачно. Например, если один из работников кладбища, напевая грустную песенку, не зайдет в комнату, чтобы взять лист бумаги. Или если этот же работник не захочет вернуть ранее взятый лист бумаги на место. Или если он же не зайдет в контору просто так, ибо имеет привычку бесцельно слоняться по комнатам. Зайдет, а потом снова выйдет. В общем, приходит могильщику в голову такая безумная идея. Но у нее, так сказать, нет хребта. Она неосуществима. Беспощадный пресс реальной действительности быстро придавливает ее и расплющивает. Да и вообще, даже если в конторе и не было бы никаких распевающих песни служащих, все равно вдова со всех сторон окружена этими уродами, членами ее семьи. Они не спускают с нее глаз, внимательно прислушиваются к ее рыданиям и пытаются расшифровать каждое движение ее мотающейся из стороны в сторону головы. Кроме того, сам он всего лишь работник кладбища. На нем запыленная рабочая спецовка. Его внешний вид совершенно не соответствует трауру и не способствует тому, чтобы улавливать вдов в любовные сети. В таком виде он не осмелился бы даже дотронуться до ее трусов. Это наполняет его душу печалью и надрывает ему сердце. Самым лучшим кандидатом для вдовы сейчас является, разумеется, какой-нибудь вдовец, так как у них теперь общие интересы. Да и одет вдовец, по случаю смерти жены, довольно элегантно. Впрочем, где они, эти пресловутые вдовцы? Разве умерла какая-нибудь женщина? Как мы все хорошо знаем, вдовцов не существует в природе. Это чисто литературный образ. Мужья всегда умирают раньше жен. Они знают эту простую истину с младых ногтей и понимают, что бессильны изменить приговор судьбы. Такая несправедливость их ужасно расстраивает, злит и возмущает. В результате их сердца не выдерживают и они действительно умирают раньше жен.

После того как мысль схватить и утащить вдову в контору угасает, в мозгу могильщика возникает новая, еще более отчаянная, в некотором роде даже акробатическая мысль. Она состоит в том, чтобы наклонить голову вперед, просунуть ее между ног вдовы и выпрыгнуть из могилы. Голова заскользит вверх — все выше и выше между икрами и бедрами вдовы — и остановится в районе ее лобка, так что вдова окажется насаженной на его голову, как на шест. Накрытый ее платьем, с трудом стоя на ногах, он будет поднимать вдову, подпирая ее головой и плечами, а она, погруженная в горе и скорбящая, будет возноситься вверх, словно собирается улететь в царство чистого духа. Родственники и друзья, которые в жизни ничего подобного не видывали, никак не могут взять в толк происходящее, поражаются ее неожиданному вознесению и думают, что невероятная сила вдовьего горя действует как подъемный кран. Но потом, заметив могильщика, копошащегося у нее под платьем, они поражаются еще больше. Их удивляет, что представитель кладбища оказывает вдове такую высокую честь. Может быть, она получила от кладбища какой-то приз? Может, среди умерших была разыграна лотерея? Может быть, она, кто знает, даже выиграла машину? Как жаль, что покойный не дожил до этого прекрасного дня. Порхает себе где-то между царством живых и царством мертвых и даже не подозревает, что его жена вытянула счастливый билет.

Только через некоторое время близкие поймут наконец, что происходит, и с ревом бросятся отнимать вдову у могильщика, но к этому времени его макушка уже успеет как следует поелозить у нее между ног. Его острый нос, храпя от страсти и с трудом сдерживаясь, чтобы не чихнуть, будет рыскать в зарослях ее лобка. Губы и язык тоже включатся в игру. Он будет лизать жесткие, короткие волосы, и женщина полностью отдастся поступающему снизу возбуждению. Губы ее раздвинутся, часть зубов обнажится, изо рта потечет тонкая струйка слюны. Кто знает, о чем в этот момент думает женщина? В принципе, она способна думать обо всем. В то время как кто-то в поте лица трудится у нее между ног, стараясь стронуть с места корабль ее наслаждения, она плывет себе при попутном ветре и может думать о чем угодно, ибо блуждающие мысли наслаждающейся женщины произвольны и случайны, у них нет ни причины, ни смысла. Могильщик же тем временем задыхается там, внизу, под складками ее черного платья и злится из-за того, что в таком желанном месте на теле женщины растут жесткие волосы. Уже не в первый раз эта мысль не дает ему покоя. Почему эта часть тела не такая же гладкая, как зад или, скажем, грудь? Есть, правда, женщины, у которых и грудь волосатая, а у некоторых даже бывает волосатый зад, но, хотя такие волосы и не волосы вовсе, а так, скорее, пушок, все равно они мешают. Что же касается жестких, как проволока, волос, растущих между ног, то о них и говорить нечего. Женщина должна понимать, чего хочет мужчина. Мужчина хочет, чтобы интимные части ее тела были мягкие и гладкие, а не шершавые и волосатые. Хватит и того, что волосы есть на голове. Волосы на голове удобно поглаживать, с ними приятно появляться в театре, ходить в кино. Но на всех остальных участках тела никаких волос быть не должно! На утверждение женщины, что она свободный человек и у нее тоже есть права, мы решительно скажем: «Хватит! Настрадались!» Будь прокляты волосы между ног! Чтоб они сгорели! Подстригание ничего не дает. Давайте в одну из летних ночей устроим налет на дома, где живут женщины. Пока они спят в своих кроватях, мы чиркнем спичками и подожжем эти проклятые волосы, в которых тлеет страсть. Комнаты заполнятся дымом и запахом обгоревших влажных волос. Женщины повскакивают с кроватей, начнут бегать взад и вперед, кричать, а затем помчатся в ванные комнаты заливать пылающие лобки холодной водой. А мы, мужчины, бледные и потрясенные тем, что совершили, будем бегать за женщинами и просить у них прощения, раскаиваясь в необдуманном поступке, надеясь, что это всего лишь сон, и боясь наказания женщин и полиции. Но, поняв, что сделанного не поправишь и что нет нам никакого прощения, мы постепенно придем в себя, сделаем вид, что нам весело, попытаемся даже шутить, отправимся, замирая от страха, на кухню, дрожащими руками откроем холодильник, начнем искать в нем что-нибудь вкусненькое, а найдя, будем пожирать добычу жадно, как дикие звери.

Такова, в общих чертах, вторая мысль могильщика, которая, как мы сказали выше, состоит в том, чтобы наброситься на женщину, просунуть голову ей между ног и все прочее, отсюда вытекающее. Но вскоре и эта его мысль, не имея опоры в реальной действительности, тает и растекается по дну мозга. Для еще одной подобной мысли у могильщика попросту нет времени, ибо в этот самый момент ему вручают завернутого в саван покойника.

Таков был первый ракурс картины, увиденной могильщиком, — икры вдовы.

Когда тяжесть тела мертвеца переходит с рук тех, кто стоит на краю могилы, на руки могильщика, стоящего в яме, ему приходится отвести взгляд от икр вдовы. Во-первых, из-за большой физической нагрузки, которая отнимает у него все силы и не позволяет ему сосредоточиться на собственных переживаниях. А во-вторых, из-за того, что сейчас, когда могильщик держит покойника, на него устремлены глаза всех пришедших на похороны. Они смотрят пронзительно, желая переложить на него хотя бы часть вины за смерть покойного и за его захоронение. Поэтому ему тяжело. Не дай Бог взглянуть на икры вдовы. Что же делать? Надо немножко подождать, перетерпеть, постараться не пялиться на ноги вдовы (которые, как назло, именно сейчас выглядят очень красиво) и сосредоточиться на покойнике, чтобы потом с еще большей страстью вернуться к ногам. Сдерживаться неприятно. Мы уже видели ранее, какую жизнь ведет могильщик. Ему все время приходится сдерживаться и наступать себе на горло. Похоже, что вся его жизнь — это сплошное наступание на горло. Но что поделаешь, у него нет выбора. Могильщик знает, что жизнь его весьма жалкая и что многих вещей он позволить себе не может. Он начинает опускать покойного на дно могилы, но тот старается ему помешать, все время демонстрируя неуклюжесть и пытаясь выпасть у него из рук. Наконец могильщик укладывает мертвеца на землю. Могила еще не засыпана, и покойник может воспользоваться последней возможностью, чтобы попрощаться с этим миром. Это волнующее, истинно народное, преисполненное мудрости представление с простым сюжетом и скромным финалом, которое пользуется большим успехом среди членов семьи покойного.

Могильщик покрывает мертвеца белой тканью и какое-то время стоит, расставив ноги, рядом с ним, готовясь вылезти из могилы. Упершись руками о край ямы, он поднимает глаза кверху и начинает искать, куда бы выпрыгнуть. Участники похорон отходят в сторону, освобождая ему место, и тут… Его взгляд снова натыкается на икры вдовы.

Белая ткань, которой накрыли покойника, навечно отделяет его от жены. Этого момента вдова ждала всеми фибрами своей души, и именно для него она берегла главные свои слезы, крики и обморок. Она бросается к могиле и дает волю своему горю. Стонет, пытается упасть, хочет прыгнуть в могилу, присоединиться к своему мужу, но ее хватают, поддерживают, обнимают, как бы говоря ей: «Что ты? Тебе нельзя этого делать!» — а она будто бы сердится на них, затрачивая много душевных сил на то, чтобы убедить себя, что действительно сердится, и кричит: «Дайте мне уйти к моему мужу! Мне нечего делать в этом мире одной!» Кто-то из присутствующих тихо шепчет ей: «Ты не одна, ты не одна». А вдова настаивает: «Я одна, я одна». Но ясно, что победа на ее стороне, ибо она кричит и трясется, в то время как утешающий ее чувствует себя неловко. Ему стыдно и за самого себя, и за вдову. Он понижает голос и опускает голову. Роль у него очень незавидная. Все это ему осточертело. Во рту неприятный вкус. С огромным удовольствием он столкнул бы вдову в могилу, как, впрочем, и всех остальных присутствующих, а в живых оставил бы только одну девчушку, племянницу умершего, ибо эта девчушка, рыдающая возле могилы, уткнувшись в руку матери, вызывает у него сексуальное желание.

В то время как могильщик, стоя в яме, разглядывает икры вдовы, а та вопит и пытается спрыгнуть вниз, со дна могилы доносится тихий вопль покойного:

— Жена моя, не оставляй меня в могиле одного! Не покрывай меня землей только потому, что я так ослаб. На кладбище, конечно, полно мертвых мужей, но не надо подражать другим подлым вдовам. Я обращаюсь и к тебе, и ко всем остальным: заведите новый обычай, перестаньте нас хоронить! И начните с меня. Нехорошо, если ты в присутствии посторонних будешь бросать в меня землю, когда я совершенно бессилен. Признай, что это нелепо и не свойственно верной жене. Жена моя, почему ты не остановишь похороны, не отправишь всех присутствующих по домам, не возьмешь меня на руки, не отнесешь в дом, который, между прочим, купил тебе я и в котором ты якобы хотела жить со мной, пока у меня были хоть какие-то силы и я держался, чтобы не умереть? И дня не прошло с момента моей смерти, а ты уже нетерпеливо сбрасываешь меня в яму, и делаешь это так же уверенно и элегантно, как, просыпаясь по утрам и сидя возле зеркала, с задом, размягченным от долгого лежания на теплой постели, ты втыкала себе в волосы заколку, в то время как я с обожанием смотрел на твою спину, фигуру, движения твоих ребер и позвоночника и был благодарен тебе за это, как будто все эти части тела были твоим личным достижением, подарком к нашей свадьбе. Я никогда — слышишь, никогда! — не осмеливался даже и подумать о том, чтобы спину твою или, скажем, зад, так же как и любую другую часть твоего тела, похоронить в земле. Наоборот, я думаю, что если и существует что-то связанное с источником жизни, с вечностью, так это твоя плоть. Во что я верил? В Бога? Нет. Я человек простой, и у меня не было сил представлять в своем воображении вещи, которых нельзя увидеть глазами. Мне это не доставляло никакого удовольствия. Я верил в маленькие, простые и мягкие сущности, апофеозом которых были части твоего тела. Поэтому, когда я говорю, что видел в твоей плоти источник жизни и полномочного представителя твоей личности, я выражаю те истинные чувства, кои испытывал, когда ты приближалась к кровати, чтобы рухнуть на нее, или когда отходила от нее, чтобы подмыться. Я всегда искренне считал, что движения твоих бедер — это огромная верховная сила, и мне кажется, что, помимо всего прочего, я умер из-за того, что, не в силах перенести эти чувства, слишком разволновался, что и привело в конце концов к разрыву моего сердца. Нет, я не пытаюсь выиграть время. Но даже если ты решила окончательно похоронить меня, скажи, почему тебе так не терпится? К чему такая спешка? Куда подевалась твоя пресловутая лень? Куда ты так торопишься? С кем ты пойдешь домой? Я теперь ничем не распоряжаюсь, и от меня ничто не зависит. Я не могу повлиять даже на самые мельчайшие события и не имею доступа к информации. Кто поручится, что твои бедра не прижмутся в такси к коленям соседа? Он, конечно, может быть широкоплечим и хорошо одетым, но даже если он будет сгорбленным и старым, ты все равно будешь благодарна ему за то, что он дышит. Не рассказываешь ли ты ему о позоре моей смерти? Не от этого ли он чувствует себя широкоплечим? Я так сильно завишу от тебя, я так беззащитен. Больше, чем когда был младенцем. Тогда я мог, по крайней мере, горько плакать, а сейчас не могу издать ни звука. Не истолковывай неправильно тишину, царящую на кладбище в целом, и мое молчание, в частности. В действительности это не тишина, а долгий, протяжный вой, которого просто не слышно. Ибо печаль, его порождающая, неописуема. Вот что значит смерть. И с этой точки зрения ты действительно победила, ибо смерть для нас — это вечное мучительное лежание на спине и невозможность привлечь ваше внимание к нашему вою. О, жена-победительница! Помни меня, жена! Помни меня! Я испытываю сейчас ужасные чувства. Обещаю тебе вести себя хорошо. Скоро я перестану сердиться и не буду более расстраиваться из-за того, что ты покрыла меня землей. Постепенно я смирюсь. Только прошу тебя, не забывай меня. Если можно, вспоминай меня ясно, четко и на красивом фоне. Делай это с приличествующей печалью и помни обо мне только хорошее, высоконравственное. Когда будешь оставаться одна, постарайся не забывать прикосновений моей руки и моего шепота. А главное, вспоминай меня почаще. Если же не получится вспоминать, то, по крайне мере, чувствуй, что тебе чего-то недостает. Твой бесконечно тебя любящий похороненный тобою муж.

Услышав голос мужа, могильщик сразу же забывает об икрах вдовы, как ужаленный выпрыгивает из ямы, хватает лопату и начинает торопливо засыпать могилу. Вдова продолжает вести себя так, как описано выше, а могильщик кончает засыпать, утрамбовывает землю и уходит. Сердце его грызет печаль, вызванная тем, что ему пришлось сдержать свое желание овладеть белым телом вдовы. Это печаль утомительной, напрасно растраченной, не использованной по назначению жизни, которая поселилась в его душе, когда он увидел икры вдовы впервые. Но она усугубляется печалью, возникшей, когда он увидел икры вдовы во второй раз. Это печаль умершего мужа, печаль муки расставания покойников с жизнью, печаль бессильных мертвецов, вынужденных разлучаться с живой, подвижной, остающейся в этом мире женской плотью, которую когда-то они держали в руках и которая обещала принадлежать им вечно. И вот с этими двумя сжигающими его изнутри шаровыми молниями печали могильщик вдет по тропинке к конторе. А навстречу ему уже движется новая похоронная процессия. Четыре человека несут завернутого в саван покойника, следом за ними, поддерживаемая под руки, плетется ослабевшая от горя вдова, а ее икры, как два актера пантомимы с белыми масками на лицах, слегка дрожат от волнения в предвкушении выступления на краю могилы…

1973

Из цикла «Три романтических истории о скамейке в парке»

1. ПРЕДЛОЖЕНИЕ РУКИ И СЕРДЦА

Иногда бывает так: говорит человек о чем-нибудь увлеченно, говорит, говорит… И вдруг изо рта у него вылетает м-а-аленькая струйка слюны. И попадает прямо в собеседника. Или, если дело происходит во время трапезы, — в тарелку соседа.

Именно это случилось с парнем по имени Шкурца.

Сидел как-то Шкурца летним вечером на скамейке в парке рядом с девушкой, которой был очень увлечен, рассказывал ей, волнуясь, про свою жизнь, посвящал ее в свои самые сокровенные тайны. Но в тот самый момент, когда он наконец-то произнес: «Я тебя люблю», изо рта у него брызнула слюна и попала девушке на подбородок.

Девушка вздрогнула. Голова ее дернулась было назад, но она быстро вернула ее на место и застыла неподвижно. Под ее нижней губой повисла маленькая сверкающая капля, нечто вроде пенящейся жемчужины. Из вежливости девушка не стала ее вытирать — не хотелось ставить парня в неловкое положение, — поэтому она сделала вид, что ничего не случилось, и продолжала сидеть, не шевелясь. Только бегавшие из стороны в сторону глаза свидетельствовали о том, что в мозгу у нее проносятся лихорадочные мысли.

Шкурца не знал, как ему лучше поступить. Может быть, сделать вид, что ничего не случилось, и попросту не замечать слюну на подбородке у девушки? Или может, вытереть слюну пальцем и попросить прощения? А может быть, лучше поцеловать девушку в подбородок и во время поцелуя как бы невзначай «промокнуть» слюну губами или слизнуть языком? Не зная, что делать, он просто сидел и не делал ничего.

Однако время шло, и девушка больше не могла делать вид, что ничего не произошло. Подбородок у нее пощипывало, лицо пылало. Шкурца тоже испытывал ужасные мучения. Он то опускал глаза в землю, то смотрел на звезды. В животе у него крутило, зад нервно ерзал по скамейке. Чтобы разрядить ставшее невыносимым напряжение, он стал искать, чем бы заняться, и, увидев на земле лист, упавший с дерева, решил его поднять. Однако когда он наклонился, то, совершенно неожиданно для себя, пукнул, издав звук, похожий на храп. Сам по себе этот звук был очень слабый, еле слышный, но в тишине, царившей в парке, прозвучал как раскат грома. Шкурца вздрогнул, стремительно выпрямился и застыл, как бы не веря тому, что его капризное тело сделало ему такую гадость. Девушка тоже вздрогнула — можно сказать, что они вздрогнули одновременно, — но сразу же взяла себя в руки и попыталась сделать вид, что ничего не слышала. Чтобы хоть как-то сгладить впечатление, произведенное неприличным звуком, Шкурца сильно топнул ногой, отчаянно замахал рукой за спиной у девушки, пытаясь разогнать неприятный запах и направить испорченный воздух в сторону моря, и сорвавшимся на фальцет голосом крикнул: «Выйдешь за меня замуж?» Но когда, сгорая от стыда, он украдкой взглянул на девушку, то увидел, что она не дышит. Сидит, словно аршин проглотила, и не дышит, дожидаясь, пока рассеется запах.

Девушка старательно пыталась придать своему лицу непроницаемое выражение, но у нее ничего не получалось. Верхняя губа, помимо ее воли, дергалась, а нос инстинктивно морщился от отвращения. На Шкурцу она старалась не смотреть, но краем глаза видела, как он ужасно страдает. Если она сейчас ответит на его предложение отказом, Шкурца решит, что она заметила, как брызнула слюна, слышала, как он пукнул, и строго его за все это осуждает. Еще, чего доброго, подумает, что она женщина консервативная, мелочная, придающая значение пустякам. Поэтому она поспешила убрать с лица гримасу отвращения, справилась с дергающейся губой и голосом, который, неожиданно для нее самой, прозвучал на октаву ниже, сказала: «Да, я согласна выйти за тебя замуж». Рука Шкурцы, все еще отчаянно пытавшаяся разогнать облако неприятного запаха, которое почему-то отказывалось рассеиваться, застыла в воздухе.

Из парка они вышли, держась за руки, как и подобает жениху и невесте. Девушка шла, опустив голову, и размышляла. Капля слюны на ее подбородке к этому времени уже высохла. Вырвавшиеся из Шкурцы газы рассеялись и смешались с другими газами в безграничном пространстве Вселенной. Девушка пыталась убедить себя, что все это пустяки, что такие мелочи о человеке ничего не говорят. И все же совместное будущее с таким человеком ее страшило.

Шкурца, в свою очередь, уже не так сильно переживал случившееся. Изо рта у него больше не брызгала слюна, а его кишечник больше не бесчинствовал. Одним словом, Шкурца почти успокоился и шагал, вдыхая воздух полной грудью. Можно даже сказать, не шагал, а плыл, словно рыба в воде. И все-таки его потная рука сжимала руку невесты как-то неуверенно. Девушка, которой предстояло стать его женой, вызывала у него смутное, необъяснимое отвращение. По мере того как они удалялись от парка, это отвращение все усиливалось и усиливалось.

2. РАЗОЧАРОВАНИЕ

Как-то вечером один мужчина сидел в парке на лавочке с женщиной. Целью мужчины было удовлетворение известных естественных потребностей. Мужчина был уже не молод. Женщина тоже была не первой свежести. Судя по всему, когда-то она была не лишена некоторого очарования, но это было давно. Правда, она еще вызывала у него желание, но это, скорее, объяснялось тем, что она женщина, а также тем, что парк находился возле моря. Желание мужчины было каким-то неконкретным, неопределенным, расплывчатым. Можно сказать, что это было желание вообще. Ему было очень жаль, что такой великолепный вечер на фоне вечно молодой природы, ассоциирующейся в нашем воображении с прекрасными женщинами, он вынужден тратить на лишенную вкуса, напоминающую консервированное мясо плоть. Какие воспоминания могут остаться от такого времяпрепровождения? Чем он будет хвастаться перед друзьями? Он сидел удрученный, холодный и ровным счетом ничего не испытывал. Опустив глаза, он украдкой взглянул на профиль женщины. Та сидела неподвижно и смотрела прямо перед собой. Иногда (хотя, надо признаться, довольно редко) случается, что посмотришь на лишенную обаяния женщину под определенным углом зрения и она вдруг покажется тебе миловидной. Правда, через мгновение это ощущение пропадает. Именно это произошло и в данном случае. Когда он взглянул на женщину при голубоватом, отражающемся в море свете луны, на какое-то мгновение она показалась ему очаровательной. Он закрыл глаза, дабы сохранить это мгновение в памяти, и поцеловал ее в губы. Между тем женщина, как и он, тоже мечтала встретить мужчину, наделенного обаянием. Лишь такому мужчине она готова была отдать жар своей любви и влагу своей страсти. Но такого мужчины у нее не было. Ничего удивительного, что ее губы были холодными, и он испытал такое чувство, словно поцеловал огурец.

В расположенном неподалеку невысоком кустарнике, метрах в четырех-пяти от этого ледяного поцелуя, прятался вуайер. Вот уже полчаса он стоял, пригнувшись в тени кустов, подсматривая за сидящей на скамейке парочкой, и с нетерпением ждал, когда же, наконец, произойдет великий взрыв страстей. Да, нелегка участь вуайера. У него нет собственной ночной жизни. Словно сексуально озабоченный гриб, он стоит в кустах и с тайным вожделением подглядывает за пылающими кострами чужих страстей. Безмолвный, взволнованный свидетель проходящей мимо чужой жизни, он стоит с широко разинутым ртом и дрожит от вечного страха, как бы его не поймали. Ремень у него расстегнут, штаны приспущены, рука время от времени теребит уснувший в трусах член, пытаясь его оживить. Вуайер ждет, ждет, ждет — и все напрасно. При вечернем освещении видно плохо, но он чувствует, что надеяться особенно не на что. Женщина — жалкая и некрасивая. Мужчина — невзрачный и холодный. Он не щупает женщине груди, не задирает ей платье, не втыкает в нее вожделеющий член. И вообще, они оба какие-то неживые, заледеневшие. Это наводит на вуайера тоску. Сколько можно стоять пригнувшись, в таком напряжении, в кустах? Так ведь и хребет может переломиться! Да и ночь того и гляди скоро кончится. О, где ты, настоящая жизнь? Если бы он подглядывал сейчас за какой-нибудь прекрасной блондинкой-шведкой и черноволосым латиноамериканцем, которые готовы задушить друг друга в объятьях, он тоже задохнулся бы от страсти. Душа его воспарила бы в небеса, член подпрыгнул бы высоко-высоко, и сперма сама, безо всяких усилий с его стороны, брызнула бы мощной струей и улетела далеко-далеко. А что мы имеем на практике? Ни тебе прекрасной шведки, ни черноволосого латиноамериканца. Две жалких галицийских селедки. Тьфу! Да к тому же и член отказывается вставать. Сколько он его ни теребит, сколько ни мнет, тот всего лишь робко приподнимает голову на короткое мгновение, а потом снова падает в обморок.

Недалеко от кустарника была дорожка, на обочине которой росло цветущее дерево, а под этим деревом, съежившись, прятался любитель мужчин, который с вожделением смотрел на задницу вуайера, стоявшего к нему спиной. Что любит любитель мужчин? Это всем хорошо известно. Любитель мужчин любит тот маленький, округлый, разделенный на две половинки и расположенный сзади объект, который служит для ног тем же, чем голова для туловища. Для любителя мужчин зад женщины — это дешевая, грубая, простонародная, водянистая пища, что-то вроде купленного летом арбуза. Нести этот арбуз тяжело. Пока дотащишь до дому, надорваться можно. Правда, на вкус он довольно сладкий, но в конечном счете это не более чем вода. А вот зад мужчины, в отличие от задницы женщины, больше напоминает орех. Он маленький, плотный и жесткий, как напряженный мускул. В общем, настоящий деликатес.

Любителей жестких орехов меньше, чем поклонников водянистых арбузов. Поэтому большинство любителей мужчин вынуждены довольствоваться мечтами. Обычно они мечтают по ночам, лежа в своих кроватях, или отправляются мечтать в кино. И вот предположим, они видят на экране молодого, спортивного вида адвоката, сидящего на стуле напротив красотки, обвиняемой в убийстве. С кем же в этом случае они себя отождествляют? Разумеется, со стулом, к которому прижимается зад адвоката. А с кем они идентифицируют себя, когда видят на экране американского тайного агента, прижимающегося спиной к стене, в то время как к нему с автоматами наперевес приближаются русские солдаты? Конечно, со стеной. Знайте же, дорогие наши кинозвезды: когда передние части ваших тел разговаривают, стреляют или целуются, ваши задние части втайне от вас влюбляются и совершают безумства.

Каждую ночь, выйдя из кинотеатра, любитель мужчин слоняется по улицам или караулит в парке, изнуряя себя страстными надеждами встретить мужскую задницу. Но когда перед его глазами предстает-таки наконец задняя часть мужчины, он моментально сваливается с сияющих вершин кинематографа и оказывается в ужасающе скучном реальном мире. Вместо американского адвоката или тайного агента он видит худосочного, немолодого, испуганного мужчину, стоящего к нему задом. Штаны у него, правда, приспущены, но приспущены настолько мало, что с трудом удается разглядеть только узкую, тощую, волосатую полоску плоти, покрытую дряблой пленкой, натянутой на худые бедренные кости. Это, скорее, не задница, а спина. Чуть пониже — узкая полоска не очень чистых трусов. А еще ниже — поношенные брюки. Ничего круглого, мягкого, гибкого. Ничего сверкающего белизной, мало-мальски изысканного. Все какое-то жалкое, дешевое, наводящее тоску. О, Азия, Азия, несчастный материк! Китайцы, индийцы, мусульмане. Миллиарды голодных разинутых ртов. Революции, войны, шум, толчея. А приличной мужской задницы — не сыщешь…

Возле дерева, под которым стоял любитель мужчин, находилась зеленая лужайка, в центре которой была расположена маленькая цветочная клумба. На клумбе, даже не пытаясь спрятаться, стоял кот. Он стоял и сверкающими в темноте глазищами смотрел на ботинки любителя мужчин. Чего хочет кот, стоящий летним вечером посреди цветочной клумбы в парке? Кот хочет рыбу, мышку или птичку. Но чаще всего в такой поздний час ему хочется поесть рыбки. Однако рыбы, к сожалению, сейчас мирно спят в спокойных водах моря. Мыши сопят в своих норах. Птицы дремлют на верхушках деревьев. Так что коту остаются одни цветы. Но цветы кота страшно раздражают. Что, скажите, ему делать с цветком? Сосать его, чтобы добыть нектар? Засунуть его за ухо, чтобы понравиться кошке? Черт бы побрал все эти цветы! Черт бы побрал всю эту земную красоту! Кот хочет рыбы. Рыбы. Рыбы. Рыбы. Как загипнотизированный, он смотрит на поношенный, нечищеный, остроносый ботинок любителя мужчин, елозящий по траве и вызывающий в воображении кота рыбий силуэт. Спина у кота выгибается. Этот ботинок сейчас для него не земной, прозаический объект, а небесное воплощение светлой мечты. У кота так разыгрывается воображение, что он уже готов прыгнуть на эту аппетитную рыбу, но иллюзия вдруг исчезает — и снова перед ним ботинок. Самый обыкновенный ботинок. И все же ему ужасно хочется рыбы. Огни его воображения снова разгораются. Он вновь видит трепыхающуюся рыбу. Его тело опять напрягается… Но нет. Перед ним все тот же покрытый пылью ботинок.

Так все эти жалкие существа и пялятся друг на друга. Кот жадно смотрит на запыленный ботинок любителя мужчин. Любитель мужчин с вожделением смотрит на полоску худосочной, волосатой плоти вуайера. Вуайер с тоской смотрит на сидящих в парке мужчину и женщину. А мужчина и женщина, в свою очередь, смотрят друг на друга и вяло целуются.

О, как много надежд эти существа возлагают друг на друга! Но все эти надежды напрасны, нереализуемы, невоплотимы. Даже если бы все они одновременно оглянулись назад и увидели, сколько других существ они разочаровали и сделали несчастными… Разве это могло бы кого-нибудь из них утешить?

3. ЮМОР

Как-то вечером парень по имени Бессерглик попытался потрогать за грудь девушку, с которой сидел на скамейке в парке, а та мягко, но решительно оттолкнула его руку и подумала, что, если уж он так ее хочет, самое время вызвать его на серьезный разговор. Опустив глаза и засмеявшись мелодичным смехом, она спросила его, о чем он думает. То есть не вообще, а конкретно: о себе, о ней, о них обоих. И не в социально-общественном плане, конечно (государство ее в тот вечер не интересовало), а в личном. Что он думает об их совместной жизни, о будущем, причем не о ближайшем будущем, а об отдаленном, в коем они будут официально зарегистрированы и вместе, так сказать, рука об руку, до гробовой, как говорится, доски… В общем, именно это она хотела бы от него услышать, и как можно скорее. Что он обо всем этом думает? Нет, он должен понять ее правильно. Она не собирается заставлять его прямо сейчас подписывать какие-то бумаги и устраивать свадьбу, но, с другой стороны, он должен знать (в голосе ее послышались нотки сдержанного гнева), что, если он ищет себе легкую добычу и стремится к быстрым победам, если ему нужно всего лишь поспешное удовлетворение животной страсти, — не на ту напал. Она, конечно, может позволить мужчине одержать над ней победу, если он этого очень и очень захочет, но осада будет долгой, без боя она не сдастся, и купить победу ему придется дорогой ценой, то есть страданиями, тяжелым трудом и денежными затратами. Она способна удовлетворить, как говорится, и старого и усталого, но трогать себя за грудь просто так никому не позволит. Каждое прикосновение должно базироваться на определенной, так сказать, концепции. Что представляет собой его концепция? Что лежит в ее основе? Свадьба? Или может быть, разврат? Пусть он даже и не надеется, что сможет получить ученую степень за свою концепцию в одно мгновение, набросившись, как зверь, на ее грудь. Нет, господин хороший, сначала вам придется защищать диссертацию. Именно так — защищать! А я буду вам оппонировать, жестоко и придирчиво вас критиковать. Потому что вы, господин Бессерглик, всего лишь мелкий выскочка, никому не известная безымянная мышь. Ваше имя можно найти в лучшем случае в телефонном справочнике. Впрочем, у вас, наверное, и телефона-то дома нет.

Бессерглик был так потрясен, что весь вспотел. «Я, конечно, парень серьезный, — думал он, — отрицать не буду. Но и серьезным парням нужна время от времени легкая разрядка. А меня вместо этого заставляют защищать какие-то диссертации и давать обязательства. В чем же тогда состоит развлечение? Где пыл страстей? Где та легкость, о которой пишут в популярных еженедельниках? Весь мир веселится, а Бессерглик, значит, должен потеть?!»

Девушка высказалась и, довольная собой, развалилась на скамейке. Она была похожа на верующего, который только что плотно пообедал, рыгнул и теперь собирается вознести молитву Господу. Когда ее подбородок прижался к горлу, на шее образовалась кожная складка, и на этой складке Бессерглик увидел маленькую бородавку с торчавшим из нее волоском. До сих пор он не замечал эту волосатую бородавку, так как у него еще не было случая посмотреть на девушку снизу вверх. Но теперь, когда он увидел ее, его буквально передернуло от отвращения. Как будто он пришел в гости к американскому дипломату, зашел в туалет и обнаружил, что стенки унитаза измазаны коричневой дрянью. Его отношение к девушке моментально переменилось. «Зачем мне все эти сложности, — подумал Бессерглик, — и стоит ли так уж деликатничать с этим унитазом? Не с чего ей быть такой разборчивой. Не так уж много на нее охотников. Можно вполне отнестись к ней пренебрежительно. Ей это даже понравится. Смирится с тем, что ее хватают за грудь, без всяких там лекций и защит диссертаций». Подумав так, он снова потянулся к ее груди. Однако девушка не любила мужчин, которые ведут себя, как свиньи. Она оттолкнула его потную ладонь, встала, расправила сзади платье, помявшееся от сидения на скамейке, и пошла прочь. Бессерглик всегда считал большой наглостью со стороны женщин оглаживать зад в присутствии мужчин и тем самым их провоцировать. Он резко вскочил со скамейки, прицелился и со всей силой пнул девушку ногой в ее большую и жирную задницу. Девушка схватилась за свое увесистое сокровище обеими руками и, не в силах поверить, что с ней произошло такое, обернулась к Бессерглику с выражением безграничного удивления на лице. Она посмотрела на него так, будто никогда его раньше не видела, и взвизгнула:

— Что это значит?!

По правде говоря, Бессерглик и сам испугался того, что совершил. Опасаясь болезненного наказания, он отскочил назад и потупился.

— Что это значит?! — повторила девушка и злобно прищурилась, словно собиралась просверлить его черепные кости своим взглядом. Однако, увидев, что он раскаивается в содеянном, она подумала, что не стоит опускаться с высот своего величия до его отвратных деяний. Пусть наказанием для него будет ее высокомерное презрение. Жалкий придурок. Она опять прижала подбородок к горлу так, что стала видна волосатая бородавка, повернулась к Бессерглику спиной и возмущенно пошла прочь.

«Криц-приц», — скрипнули трусы девушки, и ее удаляющиеся от Бессерглика ягодицы неприлично задвигались. Бессерглик сорвался с места, в два прыжка догнал девушку и снова пнул ее ногой в большую толстую задницу. Ягодицы девушки заколыхались, и она резко обернулась. Лицо ее исказилось от гнева. Она рванулась к Бессерглику и замахнулась. Но девушка была неуклюжая, рыхлая, как поднявшееся тесто, а Бессерглик, наоборот, очень проворный. Особенно в минуты страха. Он успел отскочить, отбежал на некоторое расстояние и остановился. Девушка сделала несколько шагов в его направлении — и тоже остановилась. Вид у нее был нелепый. Куда подевалось высокомерное презрение! Ее некрасивое лицо исказилось от гнева, и голосом, таким же некрасивым, как лицо, она закричала:

— Скотина! Что ты делаешь? Скотина! Что ты делаешь?

«Смотрите-ка, — подумал Бессерглик, — она не понимает, что я делаю! Она, видите ли, уже не такая умная, как раньше. Вся ее Вселенная зашаталась. Включая концепцию и волосатую бородавку под подбородком. Предложи я ей, скажем, пообедать в китайском ресторане в Йом Кипур, это она бы сразу поняла, даже пришла бы от этого в восторг. Подумала бы, что он человек интересный и даже оригинальный. Как можно есть змеиное мясо в Йом Кипур[1] — это она понимает. А вот как можно вечером обычного буднего дня получить пинок в свой большой жирный зад, этого она не понимает. Для нее это, видите ли, непостижимо».

Получившая пинок девушка, которой так и не удалось ударить Бессерглика и чьи претензии к нему, в сущности, исчерпались после того, как она несколько раз крикнула: «Скотина! Что ты делаешь?» — постояла так какое-то время, с усилием приподняла брови, чтобы придать своему лицу выражение высокомерного превосходства и удивления, развернулась на каблуках и, не сказав ни слова, пошла прочь. По сути, другого выхода у нее попросту не было. Не могла же она стоять в парке всю ночь. Она ведь не дерево и не урна для мусора. С другой стороны, не могла она до бесконечности и пятиться задом, продолжая смотреть на Бессерглика. Тем самым она только подтвердила бы, что поступок этого придурка имеет для нее какое-то значение. Нет, она должна вести себя естественно. Иными словами, идти. Именно так она и поступила. Но Бессерглик вдруг ужасно разозлился на это чудовище, у которого в голове — концепция, а внизу — задница и которое к тому же еще и жрет змей в день священного поста. Когда девушка повернулась к нему спиной, он подскочил к ней и в третий раз с религиозным остервенением заехал ногой в ее большой и жирный зад. И снова ее телеса заколыхались. Она остановилась, обернулась и посмотрела на Бессерглика. Однако на этот раз уже молча. Выражение ее лица теперь было мягче, брови уже не были вздернуты, как раньше, покровительственно-презрительный взгляд исчез, и даже мерзкая бородавка под подбородком стала казаться симпатичной и трогательной. Перед ним стояла обычная девушка (в сущности, совсем девочка), которая только что получила пинок под зад. Эта девушка смотрела на него так, словно это не он, а сама Судьба дала ей пинка. И вот она смотрит на пнувшую ее в зад Судьбу, и в глазах у нее вечный вопрос — «За что?». Еще мгновение — и она горько заплачет.

Глядя в искаженное лицо девушки, готовой вот-вот зарыдать, Бессерглик осознал вдруг весь стыд и позор своего поступка, похолодел и покрылся мурашками. Он и сам уже готов был сейчас заплакать. «Сволочь ты мерзкая, — подумал он о себе с презрением, страдая от ужасных мук совести, — лучше бы ты совсем на свет не родился!» Однако терзал его не только стыд. Еще больше мучило его сознание того, что обратного пути уже нет и его поступок ничем не искупить.

Как известно, факты — вещь простая, но упрямая. Что сделано — то сделано, что сказано — то сказано. Если был пинок, значит, был пинок. Событие, ставшее фактом, изменить уже невозможно. На первый взгляд может показаться, что несерьезный, почти идиотский факт не имеет такой силы, как факт серьезный. Но это далеко не так. Законы реальности наотмашь хлещут тебя по лицу. Написал ты, к примеру, книгу по философии — это факт. Ночью громко захрапел — тоже факт. Оба эти факта существуют. Оба они в равной степени неопровержимы. Оба абсолютно необратимы и представляют собой два величественных фактических монумента в пантеоне действительности. О, насмешливая и жестокая реальность! Как больно, как ужасно столкнуться с трагическими фактами жизни. Но насколько больнее и ужаснее факты маленькие, гнусные, позорные, малозначительные, мимолетные, возникшие по глупости, почти по ошибке. Нам кажется, что их могло бы и не быть, что мы могли бы их избежать, а если и не избежать, то, по крайней мере, аннулировать. Но нет. Они существуют. Они реальны. Они как жирные пятна, которых уже ничем не вывести. Это напоминает ситуацию с человеком, который во время трапезы замечает, что к тыльной стороне его ладони прилипла крошка. Он начинает трясти рукой, но крошка не стряхивается. Незаметным движением, как бы невзначай, он пытается смахнуть крошку с руки, но крошка не смахивается. Он делает все новые и новые попытки, но крошка никак не отлипает, словно приросла к руке. Тогда он пытается сковырнуть крошку ногтем, но та ни с места. Он снова и снова ковыряет ее ногтем, затем слюнявит палец и начинает энергично ее тереть. Он трет ее так несколько минут, трет и трет, но даже после того, как кожа на руке краснеет, крошка все равно не отваливается. Он подносит руку к глазам, внимательно смотрит на крошку, и тут оказывается, что никакая это вовсе не крошка, а маленькая, почти незаметная родинка. Нечто крохотное, идиотское, но вечное. Таков, господа, и факт. Вот, например, сущая глупость: пинок под зад. Факт с виду совершенно ничтожный и даже презренный. Однако он не только остался в истории навсегда, но еще и удвоился, а потом и утроился, превратившись за короткое время в три пинка. И вот теперь эти пинки, как три горбатых ведьмы, будут преследовать Бессерглика до самого последнего вздоха.

От таких мыслей ему стало себя ужасно жалко, словно он несчастный сирота, которому приходится жить в злобном и враждебном мире. Когда девушка в третий раз развернулась и пошла прочь, Бессерглик опять последовал за ней. На сердце у него было тяжело, но его душу вдруг переполнило возмущение. Как маленький ребенок, который знает, что обратного пути уже нет, что он должен исчерпать свой позор до конца, и потому никак не может остановиться, снова и снова совершая один и тот же постыдный проступок (пока ему наконец не влепят затрещину, от чего он начинает горько плакать и наконец успокаивается), Бессерглик тоже хорошо понимал, что остановиться он уже не способен. Он вновь догнал девушку, подпрыгнул и в четвертый раз пнул ее большой и жирный зад ногой, однако на этот раз впервые нацелил острый нос своего ботинка в дурацкую щель, разделяющую ягодицы. Это была очень смешная и оригинальная идея. Девушка взлетела в воздух, потом приземлилась, но на этот раз уже не обернулась. Она была уверена, что парень сошел с ума. Бессерглик засмеялся. Девушка ускорила шаги, а затем почти побежала, точнее, даже покатилась, однако он не отставал и, заливаясь радостным смехом, продолжал снова и снова пинать ногой ее большой и жирный зад.

О, какую замечательную игру, какую великолепную забаву подарил мужчине Бог, дав возможность пинать женщину в задницу! Как легко взлетает в воздух нога! Прямо как нога спортсмена или танцора. Какое приятное чувство испытывает нога, соприкасаясь с мякотью женского зада! Жаль, конечно, что пинок под зад не может заменить утомительную и непреодолимую потребность распрямить болтающийся спереди мягкий орган и воткнуть его в отверстие, расположенное в передней части женщины. Но с другой стороны, как мощен носок ботинка! Он всегда торчит, всегда в боевой готовности, всегда начищен до блеска. Хоп! И он втыкается в женщину сзади. Не надо даже раздеваться. Кроме того, это очень смешно, тогда как при обычном совокуплении с женщиной нет ни комизма, ни юмора, ни веселья. Все ужасно мрачно, с усилием, напряженно. Искаженные лица, потные тела, крики, причмокивания, стоны. Сосед за стенкой может подумать, что целых пять старух в комнате разом отдают концы. Тазовые кости мужчины ударяются о тазовые кости женщины, тазовые кости женщины ударяются о кровать, кровать жалобно пищит и бьется об пол. Пол, который является потолком квартиры, расположенной этажом ниже, дрожит. С потолка сыплется штукатурка. Штукатурка падает прямо в рот старику, больному астмой. От этого у него начинается ужасный кашель, удушье, и к утру он умирает.

А потом, когда все заканчивается, нужно, покачиваясь от слабости и головокружения, тащиться в ванную. В ванной нужно мыться, затем мочить полотенце, возвращаться в комнату, стирать мокрым полотенцем пятна с простыни, относить полотенце в ванную, снова возвращаться в комнату, надевать пижаму (которая тоже, кстати, во время происходивших тут безумств запачкалась), затем надо ложиться в кровать, тушить свет, закутываться в одеяло и, вдобавок ко всему, целовать женщину, которая до сих пор так и лежит с раздвинутыми ногами, тупо глядя в потолок, и спрашивает, нет ли чего поесть. Ну что, скажите, в этом смешного? В сравнении с этим пинок абсолютно чист и гигиеничен. Ступню облегает носок. Носок защищен ботинком. Нет никакой влаги, никакой слизи. Когда ты даешь пинок под зад, то не пачкаешься. Все сухо, чисто и… смешно!

В конце концов девушка поняла, что бежать бесполезно и замедлила шаг. Она шла, сгорбившись, горько плача от обиды, а позади нее продолжал скакать и с силой пинать ее в зад блеющий, как козел, мужчина. Так что верхняя, сотрясавшаяся от слез половина тела девушки вполне гармонично сочеталась с нижней половиной тела Бессерглика, которая при каждом новом пинке тоже тряслась и качалась взад и вперед, хотя и в совершенно другом ритме.

Когда девушка вышла из парка, Бессерглик отстал от нее и остался стоять у входа. Во-первых, он боялся прохожих, но еще больше — проезжавших мимо полицейских машин. Он стоял, прислонившись к дереву, смотрел на удалявшуюся от него во тьме плачущую девушку и понимал, что с ее уходом подходит к концу великолепное комическое представление. Однако одновременно с этим Бессерглик чувствовал, что чего-то ему не хватает, что приключение еще не исчерпало себя до конца, осталось незавершенным, что у пьесы, так сказать, нет финала.

Он вернулся в парк и на одной из дорожек нашел свежую кучку собачьего дерьма. Поворошив ее носком ботинка, он допрыгал на одной ноге до выхода из парка и стал ждать. Мимо него шли немногочисленные прохожие. В основном это были обнимающиеся парочки. Он продолжал ждать. Через четверть часа появилась одинокая маленькая старушка. Бессерглик стремительно подскочил к ней и пнул ее в зад. Старушка остановилась, взглянула на Бессерглика, закричала благим матом и чуть ли не бегом бросилась наутек, не подозревая, что уносит на себе кусок вонючей грязи. Дома ее ожидает сюрприз. Она зайдет в квартиру, почувствует неприятный запах и начнет искать его источник по всем углам. Она снимет трусы, внимательно их осмотрит, изучит подметки своих туфель, а затем, отчаявшись, измученная преследующей ее повсюду вонью, плюхнется в кресло, и дерьмо размажется по его обивке. В бессильном гневе старушка заплачет и погрузится в размышления о таинственной неизбывной вони, еще не зная, что впереди ее ждет тяжелая и позорная стирка.

Бессерглик захихикал. Вот и все. В сфере «фигурного пинания» он сделал максимум возможного. Сначала провел блестящую серию пинков в зад девушки, затем измазал дерьмом платье старушки. Казалось бы, чего еще можно требовать от простого смертного? Однако Бессерглик все равно чувствовал какую-то неудовлетворенность. Да и ботинок к тому же весь в дерьме. Как его, спрашивается, теперь отчищать? С одной стороны, конечно, смешно… Но с другой стороны, ботинок жалко. Может, стоило все-таки изложить девушке свою концепцию?..

1979

Из цикла «Три рассказа от первого лица»

ДНЕВНИК СЛЕПОЙ ДЕВУШКИ

Среда.

Утром вышла из дома. Полная тьма. Споткнулась о камень и упала. Ударилась носом. Кто-то засмеялся. Пошла в поликлинику. У входа споткнулась о ступеньку. Упала и снова ударилась носом. Два человека засмеялись. Нос перевязали. Вышла из поликлиники. На выходе упала с лестницы и снова ударилась носом. Двое, смеявшиеся прежде, опять засмеялись. Вернулась в поликлинику, чтобы перевязать нос. Споткнулась о ступеньку и упала. Поранила локоть. Двое, смеявшиеся два раза, засмеялись в третий раз. Второй раз перевязали нос и первый раз — локоть. Вышла из поликлиники, стараясь не упасть с лестницы.

Вернулась домой и решила прилечь. По пути к кровати наткнулась на стул и упала. Поранила кисть руки. Пошла в поликлинику на перевязку. При входе споткнулась о ступеньку и упала. Снова ударилась носом и локтем. Двое, смеявшихся три раза, засмеялись в четвертый раз. Третий раз перевязали нос, второй раз — локоть и первый раз — кисть руки. Вышла из поликлиники, стараясь не упасть с лестницы.

Вернулась домой. Пошла отдохнуть, стараясь не наткнуться на стул. Встала с кровати, чтобы вскипятить воду для кофе, и наткнулась на стул. Упала. Поранила коленку, кисть руки, локоть и нос. Похромала в поликлинику. Старалась не споткнуться о ступеньки при входе. Не споткнулась. Очень обрадовалась и ударилась о стену. Двое, смеявшихся уже четыре раза, засмеялись в пятый раз. Четвертый раз перевязали нос, третий раз — локоть, второй раз — кисть руки и первый раз — коленку. Вышла из поликлиники. Старалась не упасть с лестницы.

Вернулась домой. Пошла отдохнуть. Старалась не наткнуться на стул. Встала с кровати, чтобы открыть холодильник, но по ошибке открыла окно. Выпала из окна прямо в кузов проезжавшего грузовика. Грузовик ехал пять дней без остановки в полной темноте. На шестой день он остановился. Я хотела слезть, но наткнулась на борт кузова и упала на землю. Два человека засмеялись. Один пробормотал что-то по-французски. Я поняла, что приехала в Париж. Ура, Париж! Начинается новая жизнь!

1976

Ищель и Романецка

Однажды в четверг мрачноватый, потертый жизнью холостяк по имени Ищель познакомился по телефону с девицей, которую звали Романецка. Голос в трубке показался ему приятным. Он был не писклявый, а грудной, с хрипотцой и даже в некотором роде возбуждающий. Она не стала ему отказывать, не попыталась найти предлог, чтобы увильнуть от свидания, а, наоборот, проявила чуткость, доброту, милосердие и согласилась встретиться с ним на исходе субботы[2].

— В честь кого вас назвали Романецкой? — спросил Ищель у голоса в трубке.

— Мои родители сотворили меня в романтической атмосфере, — ответил голос.

При этих словах в штанах у Ищеля подпрыгнуло нечто крохотное. Интеллигентные, просвещенные родители, пропитанная эротикой атмосфера, возбуждающий голос — о чем еще может мечтать мужчина! В сущности, все, что ему остается теперь сделать, — это пойти и вздрючить ее как следует. А если придется познакомиться с ее мамашей, женщиной, надо полагать, шаловливой, либеральной, лет сорока… Что ж, если надо, вздрючим и мамашу!

И вот наступила суббота. Дело было летом, в конце августа. Палящее солнце раскалило наш город добела и закатилось. Вечер стоял душный и влажный. Воздух был насыщен густыми испарениями, как в прачечной, и люди на улицах выглядели помятыми, как выжатое после стирки белье.

Выходишь из дома свежий, надушенный… и тотчас же автобусы обдают тебя черным дымом выхлопных труб. От асфальта, дрожа, поднимается горячий воздух, из дверей ресторанов валят клубы пара, а изо рта после недавно съеденного субботнего обеда пахнет какой-то кислятиной. Не успеваешь пройти несколько шагов, и вот уже пот льет со лба градом и ты воняешь, как протухшая рыба. А у тебя, как назло, свидание с девушкой. Ты старательно почистил перышки, надушился, намазался всякими притираниями и не можешь позволить себе, чтобы от тебя воняло. Поэтому, выйдя из дому, Ищель пошел медленно-медленно, чуть ли не на цыпочках, и ставил ноги на землю очень осторожно, едва касаясь асфальта, дабы свести до минимума трение с внешним миром, сэкономить энергию и отрегулировать потоотделение. А поскольку волнение тоже увеличивает выделение пота, Ищель старался не думать ни о девушке, с которой ему предстояло встретиться через четверть часа, ни о девушках вообще, а пытался сосредоточиться на чем-нибудь нейтральном, например думать о президенте швейцарского Красного Креста.

Так он и шел по улице Арлозорова, в западном направлении, навстречу своему ослепительному будущему, ожидавшему его на углу улицы Дизенгоф. Вернее, не шел, а плыл. Или, можно даже сказать, крался, как вор в подвале. И душа его была нейтральна, как горная Швейцария. Но, несмотря на то что шел он медленно, все равно был на месте почти на десять минут раньше.

Еще не дойдя до угла, он увидел какую-то женщину, стоявшую возле витрины и смотревшую в его сторону.

— Это вы? — спросила она почти беззвучно, с неуверенной улыбкой на губах, и в одну секунду, как по мановению волшебной палочки, ароматы духов и кремов, которыми умастился Ищель, испарились, его прошиб горячий пот и в воздухе разлилась терпкая вонь.

Боже, какое разочарование! Настоящая катастрофа! Сорокалетняя мамаша, говорите вы? Да самой Романецке не меньше сорока! А как выглядит? Вы только посмотрите, как она выглядит! Какая-то поношенная, несвежая, ничего возбуждающего, волнующего… Черные жирные волосы, спадающие на пухлое рябое лицо. Короткое прямоугольное тело. Маленькие злобные глазки, готовые проглотить все, что попадется под руку… Выше мы сравнили город с прачечной, а горожан — с выстиранным бельем. Романецка же походила на измятую мокрую кухонную тряпку. Все, что ему хотелось сделать с ней, — это взять ее под мышки и повесить сушиться на заднем дворе.

Со стороны их встреча выглядела так. Романецка, неуверенно улыбаясь, делает полшага навстречу Ищелю, и на губах у нее немой вопрос — «Это вы?». А Ищель, потрясенный и разочарованный, застывает на месте. От внимания Романецки не ускользает, что Ищеля передернуло от отвращения. Ее лицо искривляет нервная судорога, а ее вопросительная улыбка сменяется пристыженной, как будто она хочет сказать: «Ну вот, опять разочаровала мужчину, снова причинила ему расстройство». Ищель подходит ближе, замечает у нее два седых волоса и погрубевшим от неприязни голосом спрашивает:

— Романецка?

— Ищель? — отвечает ему приятный хрипловатый голос.

«Ну что ж, — думает Ищель, — по крайней мере, хоть голос у нее нормальный». Впрочем, от старания Романецки казаться веселой ее голос немножко скрипел.

Они стояли друг против друга, как два дома. Романецка почувствовала, как Ищель со стуком захлопнул перед ней дверь своей души, а через какое-то время стало слышно, как и на его окнах опустились глухие жалюзи. Тогда она тоже зашла в свой дом, заперла дверь на замок и опустила жалюзи. Когда же спустя еще одно мгновение в окнах души Ищеля погасли все огни, ей тоже стало незачем жечь свет и она выключила его. Воцарилась тьма. Две погасших души с задраенными входами и выходами стояли друг против друга и молчали.

На сем романтическая глава данной истории и заканчивается. Впрочем, была она столь короткой, что, в сущности, не успела даже и начаться. По сути, это был всего лишь, так сказать, зародыш встречи, обещание на будущее. В четверг во время разговора по телефону струна натянулась, а на исходе субботы на улице Дизенгоф — лопнула. Но ведь ясно же, что таким образом их встреча завершиться не может. Нельзя прийти на свидание, увидеть девушку, сказать: «Извини, но ты, к сожалению, уродина, да и вообще меня ждут дома» — и уйти. Встречу нужно закончить так, как положено в цивилизованном обществе. И тут начинается вторая глава нашей истории. Прозаическая.

«Черт побери! — подумала Романецка. — Если уж я вышла-таки сегодня из дома, если уж мужчина пригласил меня в первый и, скорее всего, в последний раз провести с ним вечер, то надо, по крайней мере, завершить это свидание в хорошем ресторане. Враг, разумеется, попытается отделаться дешево, но я обязана нанести ему решающий удар, чтобы он понес тяжелые потери. Да, пусть я некрасива. Называйте меня как хотите. Однако того, что мне причитается, я не уступлю никому».

Когда они по инерции сделали шаг навстречу друг другу, улыбка Романецки искривилась, на лице ее появилось ироническое выражение (а ирония, как известно, — дочь отчаяния), и, обращаясь то ли к себе, то ли к Ищелю, она спросила:

— Ну что, так и будем стоять, на витрины глазеть?

— Зачем же, — ответил Ищель с тяжелым сердцем и окаменевшим от злости лицом. — Можно пойти посидеть где-нибудь.

А сам при этом подумал: «Ну вот. Эта сука уже пытается заставить меня раскошелиться». И хотя прекрасно знал, что «посидеть» означает «поесть», он так и не смог заставить себя выговорить слово «поесть», как будто надеялся на какое-то чудо. Как будто если он скажет «посидеть», то ему удастся отделаться сидением на какой-нибудь скамейке или, скажем, на каменном заборчике возле одного из домов. Понятно, что такое чудо маловероятно. В самом деле, кто в наши дни сидит на скамейках? Разве что старики какие-нибудь или нищие. А на каменных заборчиках? Кошки да малыши трехлетние, которых папаши поддерживают, чтобы не свалились. Но мужчине, пригласившему женщину на свидание, какой бы уродиной она ни была, даже и в голову не придет сидеть с ней на заборчике.

Однако не успел Ищель выговорить «Можно посидеть где-нибудь», как Романецка моментально отреагировала.

— Где? — спросила она сухо и деловито.

Внутри у Ищеля все так и вскипело. «Вот стерва. Даже времени не дает подумать. Сразу скажи ей где. А ваше имя, — захотелось ему вдруг спросить, — оно часом не происходит от названия страны Румынии?» Но вместо этого неожиданно для себя он выпалил:

— В кафе.

И сам испугался того, что сказал. Вот. Он уже пообещал повести ее в кафе. Теперь придется на нее потратиться. А кто во всем виноват? Он сам, кто же еще? Он сам во всем и виноват. Впрочем, ладно. По крайней мере, дал ей ясно понять, чтобы на ресторан даже и не рассчитывала.

— А вы уже ужинали? — словно невзначай спросила Романецка, и в сердце Ищеля как будто вонзилась вязальная спица.

— Конечно, — моментально ответил он. И добавил: — Я ужинаю рано.

— А я поздно, — сказала Романецка.

— В котором часу? — поинтересовался Ищель.

— А сколько сейчас? — спросила Романецка.

— Без четверти восемь.

— Я ем в восемь, — сказала Романецка и после небольшой паузы уточнила: — Я вообще ем, главным образом, вечером.

«Н-да, — сказал себе Ищель, — с ней все ясно. И, смотрите-ка, даже не краснеет. Прямо-таки уверена, что через четверть часа ее накормят плотным ужином. И не какой-нибудь там чашечкой кофе с пирожным, нет! Сначала закажи ей чего-нибудь мясного, салат какой-нибудь, суп, потом на десерт — кофе, кусок торта… а может, даже и два куска…»

На душе у Ищеля стало совсем муторно. К горлу подкатил комок, и от злобы он чуть не заплакал. У него было такое ощущение, будто весь город смеется над его несчастьем. Славную ловушечку она ему подстроила, ничего не скажешь. В мозгу, визжа сиренами, проносились лихорадочные мысли о спасении. Как будто его голова заполнилась каретами «скорой помощи» и пожарными машинами.

И тут его осенило. Ну, конечно же, как он сразу об этом не подумал! Вот оно, решение проблемы!

Он положил руку ей на спину, посмотрел на нее увлажненными глазами и, стараясь придать своему голосу максимальную мягкость, шепнул:

— А может, лучше пойдем к вам?

Романецка посмотрела на него как-то искоса, опустила глаза, моргнула раз, другой — и выскользнула из-под его руки, всем своим благопристойным видом как бы говоря: «Нет уж, мой дорогой. Не на ту напал. Меня в первый же вечер в постель не затащишь. Может, я и некрасивая, да. Но у меня тоже есть свои принципы. Да и ты, прямо скажем, не настолько привлекателен, чтобы сразу же рухнули стены моей крепости, затрубили победные трубы и чтобы я, бездыханная, упала в твои объятия».

«О, Господи, — чуть не застонал Ищель, — теперь она еще и унизила меня как мужчину». Подумать только! Он отвергнут уродиной, которую ему даже и трогать-то не хочется, и, вдобавок ко всему, она еще и ужин собирается из него выудить. Да что она о себе воображает! Можно подумать, ее кто-нибудь где-нибудь ждет. Да когда ее вообще кто-нибудь обнимал в последний раз? Небось папаша ее, да и то когда ей было четыре годика…

Ах, Романецка и Ищель! Ну почему бы вам сразу не разрубить этот гордиев узел? Почему бы не сказать друг другу «Прощай» и не расстаться? Ведь так было бы лучше для вас обоих. Разошлись бы по своим углам, вернулись бы к своим болячкам и страданиям. И все. Тишина, покой. Зачем вы продолжаете мучить друг друга в этой душной городской прачечной? Да разве только вы? Весь мир, похоже, состоит из Ищелей и Романецок! Все они словно приклеены другу к другу и отравляют друг другу жизнь. Даже на кладбище лежат вперемежку: Ищель — Романецка, Ищель — Романецка. И вечная скука отпечаталась на их лицах. В одной могиле покоится Романецка, и на губах ее застыл вопрос: «Ну что, так и будем стоять, на витрины глазеть?» А в соседней могиле лежит Ищель, и на его губах застыл ответ: «Зачем же, можно пойти посидеть где-нибудь».

Неожиданно Ищель дернулся и сказал:

— А знаете что, давненько я не едал фалафеля[3]. Давайте сходим на рынок Бецалель и поедим фалафель.

— Фалафель?! — вскрикнула Романецка, пораженная до глубины души.

Почему фалафель?! Даже домработницам предлагают что-нибудь получше. Яичницу, например, салат или, там, скажем, сыр, кофе, печенье. А она все-таки рангом повыше. Не домработница какая-нибудь. Она женщина, за которой ухаживают! За что же ей фалафель?! Во-первых, фалафель стоит очень дешево, просто гроши. Все равно как поездка в автобусе. Во-вторых, в лавках, где продают фалафель, есть только прохладительные напитки. Ни чая тебе, ни кофе. Не говоря уже о коньяке. Все только холодное и шипучее. Да к тому же и едят там стоя. Это что же такое получается? Она в нарядном платье будет стоять с питой в руке. Из питы будет капать тхина[4]. Рука у нее испачкается. А чтобы не запачкать еще и платье, ей придется наклониться вперед. При этом в другой руке у нее бутылка с газированным напитком, и она сосет его через пластмассовую трубочку. У нее отрыжка, ноги болят, время от времени она протискивается через толпу к столику с приправами и соусами, чтобы взять солонку, перец из грязной плошки или подлить себе тхины… И это называется жизнь? Субботний вечер? Свидание мужчины с женщиной? Существование? Экзистенция? Тьфу!!!

Однако Ищель уцепился за идею фалафеля мертвой хваткой. Фалафель, фалафель и только фалафель! Он давно не кушал фалафеля. Надоели ему все эти рестораны, мясные блюда, услужливые лица официантов. Душа его жаждет чего-нибудь этакого, исконного, народного. Простых людей, простой пищи, простых сермяжных человеческих радостей. Короче: фалафеля на рынке Бецалель. И он стал рассказывать Романецке, как в школьные годы на исходе субботы ходил с товарищами есть фалафель, а потом они отправлялись в кино… И все продолжал и продолжал делиться этими банальными воспоминаниями с одной-единственной целью: сломить ее сопротивление и заразить своим воодушевлением относительно фалафеля.

А ноги их тем временем делали свое дело. Они уже почти дошли до площади Дизенгоф, откуда всего два шага до рынка Бецалель.

Романецка поняла, что фалафеля избежать не удастся, остановилась и сказала:

— А как мы туда доберемся?

— Да мы уже почти пришли, — ответил Ищель, как бы удивляясь ее вопросу. — Сейчас мы находимся на площади. Площадь граничит с улицей Пинскера. Улица Пинскера — с улицей Бограшова. Бограшова — с Черняховского. А Черняховского — с рынком Бецалель.

— Но ведь сегодня ужасно жарко! — воскликнула Романецка.

— В самом деле, — сказал Ищель, — в автобус лучше не садиться. Там настоящий ад.

— Но можно же поехать на такси! — сделала Романецка последнюю попытку.

— Да уж, — ответил Ищель, — поймать такси на исходе субботы… Кто хочет, пусть попробует. К тому моменту, как он его поймает, мы уже будем предаваться воспоминаниям о том, как ели фалафель на рынке Бецалель.

«Заладил, как попугай, — кипела Романецка, — „фалафель на рынке Бецалель, фалафель на рынке Бецалель“… Можно подумать, сделал какое-то великое научное открытие, и никто не сможет теперь заткнуть ему рот».

Ищель украдкой взглянул на Романецку и деланно улыбнулся. Однако бегающие по сторонам глазки свидетельствовали о том, что мозг его в этот момент совершал скрупулезные и мелочные подсчеты.

Настроение у них окончательно испортилось. Какой позор, какой стыд! Каждому так хотелось выглядеть в глазах другого благородным, проявить, так сказать, самые возвышенные качества своей души. А вместо этого что-то глупое, бессмысленное, низкое пересиливало, не отпускало, командовало ими обоими.

О, как велика ты, мелочность человека! Ну разве же это не парадокс?

От площади Дизенгоф до пересечения улиц Пинскера и Бограшова нужно было подниматься в гору. Ноги Романецки ныли от усталости. Дойдя до угла Пинскера и Бограшова, она остановилась и увидела один из самых роскошных в нашем городе ресторанов.

Из-за угла появилась парочка — парень и девушка. Они явно направлялись в ресторан. Такие молодые, красивые, веселые, бодрые… А главное — они шли в ресторан! В настоящий ресторан, где сидят за столиком, покрытым белоснежной скатертью! А на белоснежной скатерти — красные салфетки! А если вам мало скатерти и салфеток, то появится еще и роскошный официант, который в промежутке между переменами блюд принесет вам плошку с лимонной водой, чтобы вы окунули в нее руки, а также скатанные, подогретые полотенца, чтобы вы смогли ими вытереться. А какая в ресторане еда! Какие напитки! Какая атмосфера! Здесь, господа, вам подадут не какие-нибудь там фалафельные какашки, а настоящие лягушачьи лапки!

Романецка смотрела на счастливую парочку со страшной завистью. Огонь зависти жег ее так сильно, что она изо всех сил стала выискивать у них какой-нибудь изъян. Она внимательно рассмотрела девушку, изучила ее буквально с головы до ног и попыталась обнаружить у нее хотя бы толстые щиколотки. Однако щиколотки девушки, были, как назло, тонкие и точеные, а на ногах у нее плюс ко всему были роскошные туфли на высоких каблуках.

И все-таки кое-что Романецке обнаружить удалось, отчего ее сердце радостно заколотилось. Вслед за счастливой улыбающейся парочкой ковылял мальчик лет десяти с явными признаками умственной отсталости на лице. «Ну вот, — облегченно вздохнула Романецка, — зато у них ребенок — идиот!»

И действительно, у всех этих красивых и богатых есть все, чего только душа ни пожелает, но и они не застрахованы от жестоких ударов судьбы. Разве поможет им все их богатство, если в прекрасную картину их жизни природа захочет швырнуть комок грязи? Под сияющим покровом часто скрываются горе и трагедии.

Когда молодая пара подошла к ресторану, мальчик тронул парня за локоть и протянул руку. Парень повернулся к нему, что-то крикнул и занес руку, словно собираясь его ударить. Мальчик-идиот отбежал, прихрамывая, что-то промычал и заковылял прочь. А счастливая парочка зашла в ресторан. Какое разочарование! Оказывается, у них нет сына-идиота. Счастливая пара так и осталась без изъяна. И хотя не исключено, что дома у них все-таки есть ребенок-имбецил, несчастная Романецка понимала, что шансов на это мало. Она отвернулась и поплелась с Ищелем дальше, навстречу своей Судьбе, имя которой — Фалафель.

Не будем утомлять читателей описанием их пути. Ничего особо интересного за это время не случилось. Разочарованная Романецка шла и неслышно напевала себе под нос: «Ищель-фищель, Ищель-фищель…», но никакой радости ей это, увы, не доставляло. Они прошли Бограшов, поднялись вверх, потом спустились до Черняховского, там повернули направо и по извилистой улочке дошли наконец до рынка Бецалель.

На рынке было четыре фалафельных. В каждый толпился народ, шипело и пузырилось масло, торговцы фалафелем и клиенты громко орали, и все это было очень похоже на сражение, в котором вражеские силы атаковали качающиеся прилавки, а находившиеся в меньшинстве продавцы оборонялись, отгородившись чанами с кипящим маслом. И вот теперь к многочисленной неприятельской армии присоединились две утомленных боевых лошади с печальными мордами — Ищель и Романецка.

Ищель и Романецка стоят посреди этого поля битвы и держат в руках питы, заполненные обжигающими шариками фалафеля, безвкусным салатом и жидкой тхиной. Откусывают, жуют, глотают, снова откусывают, снова жуют и снова глотают. Оба стоят, словно коровы над кормушкой, слегка наклонившись вперед, чтобы капающая с пит тхина не запачкала одежду, и посматривают на все новые и новые прибывающие со всех концов города свежие силы, которые тоже вступают в сражение. Ни тот, ни другая фалафеля не любят и глотают его безо всякого удовольствия. Но при этом Ищель старается делать вид, что ест с жадностью и что он будто бы страшно рад возможности заново пережить полузабытые ощущения детства, а Романецка, в свою очередь, изливает на фалафель всю свою горечь и злость. Так что постороннему наблюдателю вполне может показаться, будто перед ним стоят два чревоугодника, получающие огромное наслаждение от этого дешевого йеменского кушанья, превратившегося (прости нас за это, Господи!) в наш национальный символ.

Не прекращая есть, Романецка подошла к прилавку, чтобы взять еще перца, но тут нижняя часть ее питы прорвалась, и через образовавшуюся дырку стала струйкой вытекать тхина. Прямо ей на платье! Романецка вернулась назад злая и, держа в руке перец величиной с огурец, потребовала купить ей газированной воды, дабы загасить огонь изжоги, пылающий в ее пищеводе. Не выпуская своей питы из рук, Ищель стал протискиваться сквозь толпу к прилавку, но в это время и ему на брюки пролились две желтовато-белых слезинки тхины. Когда же он возвращался с бутылкой воды к Романецке, из дырки в пите вывалились и повисли у него на брюках несколько кусочков помидора. Но и этого мало. Пока он сражался с толпой, чтобы спасти свою жизнь и купленную бутылку, газировка тоже пролилась, и на его рубашке расползлось розовое пятно.

Романецка доела свой фалафель и стала посасывать газированную воду с сиропом. В результате в желудке у нее образовалось большое количество газов. Она отвернулась от Ищеля, будто бы для того, чтобы посмотреть на зашторенные витрины магазинов по ту сторону улицы, и потихоньку выпустила изо рта бушевавший внутри газированный ветер. Если хотите, можно рассматривать это как тихий плач по ее жалкой жизни. Но как раз в этот момент мимо прошел мальчик-идиот, которого она видела у входа в роскошный ресторан на углу улицы Бограшов, и она с отвращением снова повернулась к Ищелю. И вот тут, как назло, у нее вырвалась еще одна короткая отрыжка, только на этот раз уже не тихая, а громкая и раскатистая. От омерзения у Ищеля дернулся лицевой мускул возле носа, а его челюсти на мгновение остановились и перестали жевать.

— Извините, — сказала Романецка.

Челюсти Ищеля задвигались снова, но оба они знали, что громко рыгающей женщине никакого прощения быть не может. Мы всегда стремились стать неотъемлемой частью Европы, однако именно отрыжка отделяла нас от сообщества просвещенных народов. Каждая отрыжка, господа, может нарушить тонкое равновесие и перевесить чашу весов в пользу возвращения к Оттоманской империи.

Кто знает, может быть, именно отрыжка Романецки и стала в конце концов тем решающим фактором, из-за которого мы окончательно увязли в мерзком азиатском болоте…

Через какое-то время Ищель тоже доел свой фалафель, но было еще очень рано, и что ему делать дальше с этой висящей у него на шее тяжелой ношей, он не знал. В сказках, господа, все просто и легко. Если ты встретился с чудовищем или с колдуньей — отруби им голову или уноси ноги подобру-поздорову. А в жизни нужно быть вежливым и улыбаться, даже если сердце твое готово вот-вот разорваться. Пока они шли на рынок Бецалель, он выиграл полчаса. Пока поедали фалафель — выгадал еще двадцать минут. Полчаса уйдут на обратную дорогу, если, конечно, эта зануда согласится идти пешком. Но все равно остается еще час двадцать. Целый спектакль без антракта! Ты ведь не можешь потратить на женщину меньше двух, двух с половиной часов. Особенно вечером, на исходе субботы. Даже пастух, выгоняющий скотину на пастбище, дает ей три-четыре часа минимум. «Ладно, — решил он, — для начала предложу ей еще фалафеля и тем самым выиграю десять минут».

Романецка, у которой от злости снова разыгрался аппетит и которая считала своей святой обязанностью выкачать из Ищеля как можно больше, сначала сделала вид, что колеблется, но потом согласилась. Ищель почувствовал себя очень щедрым. Он отвесил Романецке рыцарский поклон, чтобы продемонстрировать широту своей души, повернулся и исчез в шумной толпе людей, штурмовавших чаны с кипящим маслом.

Все то время, пока Романецка вгрызалась во вторую порцию фалафеля, ее сердце грызла острая ненависть к Ищелю, к его жадной и мелкой душонке. А Ищель, в свою очередь, с такой же ненавистью смотрел на женщину, которую сегодня вечером вынужден был ублажать. Она пожирала вторую порцию со страстью, ее челюсти непрерывно двигались. Причем ела Романецка с таким видом, будто она этого заслуживает. Словно вполне естественно, что она живет в этом мире и жрет за его счет. Да одно то, что она дышит кислородом и занимает место в пространстве, — уже страшная наглость с ее стороны. Как она может этого не понимать? Почему она не встает на колени и не просит прощения за сам факт своего существования на Земле?!

Эта ненависть, господа, не является исключительной прерогативой Ищеля и Романецки. Она сжигает всех нас. Может быть, она свойственна человеку вообще, но, возможно, характерна только для нашего народа. Идет, например, какой-нибудь наш человек по улице, а по другой ее стороне шагают две незнакомых ему личности и смеются. И вот он уже ненавидит их. Ненавидит так, что его буквально душит злоба. Почему они так смеются? Они ведь за мой счет смеются, за мой счет дышат. Моя невестка лежит в больнице в тяжелом состоянии, а эти двое, чтоб они сдохли, хрюкают себе, как свиньи!

Романецка прикончила наконец вторую порцию фалафеля, и в желудке у нее теперь лежал тяжелый камень. Ее пищевод горел от изжоги, сердце учащенно билось, во рту было кисло. Теперь она была согласна уйти с рынка. Внутри у нее — частично в желудке, частично в пищеводе, — как порывы ветра, клокотали газы, и она изо всех сил старалась удержать их, чтобы они не вырвались наружу или, по крайней мере, не произвели шума. Поэтому она шла очень медленно, осторожно, как будто везла на каталке больного, только что перенесшего операцию, и боялась, как бы его швы не разошлись.

— Куда теперь? — спросила она, обдав Ищеля запахом чеснока.

Ищель уже давно с бьющимся сердцем ждал этого вопроса, но, когда он наконец прозвучал, испытал такое чувство, словно Романецка с силой наступила на его истекающее кровью сердце острым каблуком. Он несколько раз сглотнул слюну, чтобы выиграть время, взял себя в руки, чтобы было не так заметно, что его голос дрожит от ненависти, и ответил:

— Может, прогуляемся немножко? Чтобы фалафель переварился.

— Фалафель и так переварится! — чуть ли не взвизгнула Романецка.

«Ну, вот, — подумал Ищель, — наконец-то эта мерзкая сука дала мне повод обидеться. Теперь у меня есть формальная причина от нее отделаться. Все будет выглядеть так, будто инициатива расстаться исходит не от меня, а от нее самой».

Он постарался придать своему лицу обиженное выражение и ледяным тоном, понизив голос почти до баса, сказал:

— Я провожу вас домой.

От этих слов Романецка вся как-то сразу ссутулилась, плечи ее обвисли, а над переносицей обозначились две жалобные морщинки.

Неожиданно Ищелю стало ее жалко. Только излив на кого-то свою злость, мы вдруг понимаем, что перед нами всего-навсего слабое, жалкое человеческое существо, и осознаем, что наше представление об этом существе, сложившееся под влиянием гнева, было ошибочным.

Два раза в жизни мы испытываем сильное разочарование: первый раз, когда взрослеем и узнаем, что в человеке живет чудовище, а второй — когда понимаем, что чудовище это — вовсе не чудовище. Мгновенная острая жалость к Романецке вспыхнула в груди Ищеля. Как будто сердце его расширилось, вознеслось вверх на гребне высокой волны и стало на ней покачиваться. Но волна очень быстро опала, сердце Ищеля снова съежилось, рухнуло вниз, и он вновь почувствовал в своей душе неприязнь.

Однако вместо того, чтобы и дальше вести себя, как побитая собака, которую хочется пожалеть, Романецка встряхнулась, выпрямилась и, даже не попытавшись подольститься к Ищелю или хотя бы отсрочить приведение в исполнение вынесенного ей приговора, заявила:

— Я хочу ехать.

«Ах так, — подумал Ищель. — Ей даже не жаль со мной расставаться. Похоже, не только мне противно находиться рядом с ней, но и ей противно находиться в моем обществе. Впрочем, это бы еще куда ни шло. Но ей дозарезу нужно заставить меня еще и потратиться. Ну что ж, прощай, жалость! Добро пожаловать, моя старая добрая знакомая — ненависть!»

Он развернулся на сто восемьдесят градусов и вместо того, чтобы снова вернуться по улице Черняховского и улице Бограшова, направился в сторону улицы Аленби.

— Куда вы? — удивилась Романецка.

— На автобус, — ответил Ищель.

«Да уж, — думал он, — ничего себе субботний вечерок. Страшная баба, пешая прогулка, фалафель, автобус… Такой вечер так просто не забудешь. Жалкая жизнь. Гнусная жизнь. Бесцветная. Жизнь, в которой нет ничего!»

Они плелись от рынка Бецалель в сторону улицы Аленби. Романецка шла, сгорбившись, вид у нее был подавленный, а на лице у Ищеля было такое выражение, словно он учуял какую-то непонятную вонь и морщится в попытке определить, откуда это так несет.

Мимо них, по Аленби, с оглушительным воем сирены промчалась машина «скорой помощи», и Романецка решила использовать этот шум, чтобы выпустить наружу газ, бушевавший у нее в кишках. Она рассчитывала на то, что произведенный ею звук будет заглушен воем сирены. Но вой внезапно прекратился (возможно, из-за того, что больной в машине умер, несмотря на все усилия врачей), и машина «скорой помощи» в одно мгновение превратилась из храбро скачущей боевой лошади в усталую грузовую скотину, которая тащит телегу с трупами. Неожиданное прекращение воя сирены в планы Романецки отнюдь не входило, и в воцарившейся внезапно тишине звук выходящих из нее газов прозвучал, как грохот мотоцикла на тихой улочке. Этот гром погрохотал еще немного и затих, как затихает выключенный мотор, а Романецка залилась краской стыда. Отрыжка в фалафельной и без того уже опозорила ее, нанеся ей непоправимый моральный ущерб как женщине, а теперь еще и это извержение газа из кишок! Выход газов из кишечника даже еще ужаснее, чем выпускание таковых из пищевода. Теперь у нее не осталось никакой, даже малейшей надежды на то, что кто-нибудь когда-нибудь сможет воспринимать ее как очаровательную женщину. Этот ее поступок был настолько диким, настолько по-африкански варварским, что не было даже смысла за него извиняться. Все, что ей оставалось, это тихонько выругаться. Чертов больной! Не нашел другого времени умереть! Просто обязан был сделать это именно в тот момент, когда она собралась пукнуть. Идиот несчастный!

А ведь и правда. Этот мертвец, лежавший сейчас без признаков жизни в удаляющейся «скорой помощи», был действительно несчастным. Мало того что он умер в субботний вечер, не успев досмотреть до конца новый телевизионный сериал, мало того что в тот момент, когда отлетала его душа, уродливое существо женского пола выпустило из себя вонючий газ, так вдобавок ко всему он этим существом, выпустившим газ, был обруган. И душа его, вместо того чтобы вознестись к небесам на крыльях ангелов, получила, как собака, пинок под зад и полетела в темные небеса в сопровождении проклятья.

По странному стечению обстоятельств выражение отвращения на лице Ищеля появилось именно в тот момент, когда кишечник Романецки издал трубный глас, и на какое-то мгновение между ними установилась, если так можно выразиться, полная гармония.

Следом за ними шли два молодых шалопая. Один из них засмеялся, а второй сказал:

— Пук!

Романецка в гневе обернулась, но поскользнулась и шлепнулась на тротуар. Какое-то время, потрясенная, она сидела на земле, но Ищель и шутник, сказавший «Пук!», почти сразу же бросились к ней, подхватили с двух сторон под руки и подняли.

— От взрывной волны упали, да? — спросил шутник.

Ищель сурово посмотрел на парня, постаравшись придать своему лицу угрожающее выражение, но парень, даже не взглянув на Ищеля, уже шагал дальше со своим приятелем. И были они оба такие энергичные, беззаботные, веселые… Взгляд Ищеля быстро потух. В сущности, эти парни не сказали ничего такого, с чем бы он сам не был согласен, и более того, один из них даже помог ему поднять Романецку. Ищель ужасно им завидовал. Ему тоже хотелось быть веселым, раскрепощенным молодым проказником с гибким телом, использующим любой повод, чтобы посмеяться. Он тоже хотел идти с другом в кино и быть способным сказать незнакомой женщине, что она пукнула.

Озорники перешли через дорогу и скрылись в недрах благословенного и милосердного кинотеатра «Аленби», а Ищель так и остался стоять, будто прикованный, поддерживая ударившуюся Романецку под руку и проклиная себя.

Романецка оперлась на руку Ищеля, перенесла тяжесть тела на здоровую ногу, а ушибленную, громко ойкая от боли, приподняла и согнула в коленке.

— Что, все еще болит? — спросил Ищель безучастным голосом, продолжая поддерживать ее под локоть.

— Ой, ой, ой, как больно! — заголосила в ответ Романецка.

От боли лицо ее искривилось, и было такое впечатление, будто на свою и без того некрасивую физиономию она надела еще более уродливую маску — словно одна уродина переоделась в другую.

— Ну что, пойдем? — спросил Ищель.

Словно не веря своим ушам, услышавшим такое абсурдное предложение, Романецка посмотрела на него сверкающими от гнева глазами и взвизгнула:

— Пойдем?! Но как же я пойду?! Ой, ой, ой, ой…

В мозгу ее молнией пронеслись картины всех мучений, пережитых ею во время изнурительного пешего похода на рынок Бецалель. Неужели даже сейчас, после страшного несчастного случая с ее ногой, Ищель и дальше потащит ее, как скотину на поводке?! Нет, ему придется отвезти ее. Да, отвезти! Пусть остановит такси, потратит деньги. Вот именно, деньги! Пусть он потратит на нее все свои деньги. А может быть, даже заплатит за «скорую помощь», за машину с сиреной. Только не с такой сиреной, которая внезапно замолкает. Ой, ой, ой, ой. Пусть он заплатит за редкие дорогие лекарства, за вызов врачей из Швейцарии, за международные переговоры с этими врачами, а может быть, и за срочную доставку ее посреди ночи на специально зафрахтованном самолете в госпиталь военно-морского флота в Техасе. Там, в Америке, пребывание в больнице и операция стоят десятки тысяч долларов. А после этого протезы, многолетняя реабилитация, лечение в швейцарском санатории — в связи с возникшими осложнениями в легких, — а затем на лечебных источниках в Австрии — из-за осложнения в суставах. И все это за чей счет, спрашивается? За счет Ищеля, разумеется. Он — мужчина. Она упала во время прогулки с ним в субботний вечер. Он несет за это ответственность, он ей обязан, она его разорит. Из-за нее он преждевременно состарится и будет выглядеть, как почерневшая шкурка банана, валяющаяся на земле с прошлой зимы. Он будет уничтожен, высосан, выпотрошен до дна, и в конце концов через много лет, после того как он потратит на нее кучу денег, она умрет у него на руках, и он привезет ее обратно на родину, лежащую на спине в дорогом гробу. За чей счет привезут гроб? За счет Ищеля, естественно. Все будет за счет Ищеля. Ищель заплатит за все. Он у нас — казначей. Обращайтесь к Ищелю, только к Ищелю. А на краю раскрытой могилы — здесь фантазия Романецки приближается к финалу — Ищель будет стоять у ее гроба, страстно желая улечься в могилу вместо нее, а она будет лежать себе, в ус не дуя, в этом гробу, с вечной улыбкой на губах, красивая (во всяком случае, более красивая, чем сейчас) и уже далекая от всех этих субботних вечеров, мужчин, фалафеля и испускания газов. И тут вдруг один из несущих гроб выпустит его из рук, и тот упадет прямо на ногу Ищелю. Ищель завопит. И пока ее, всю в цветах, как королеву Клеопатру, окруженную рабами и слугами, опускают в могилу, Ищель скачет на одной ноге, а вторая, ушибленная, болтается в воздухе, и он стонет от боли: «Ой, ой, ой, ой». Да. Именно так все и будет. Ибо в безграничных пространствах нашей Вселенной существует-таки высшая божественная справедливость…

Вернемся, однако, на грешную землю.

— Очень важно, — сказал Ищель, — упражнять ушибленную ногу. Самое главное: ходить, ходить и еще раз ходить.

— Что значит — ходить?! — заскулила Романецка, попытавшись скрючиться. — Я сломала кость!

— Ничего вы не сломали, — возразил Ищель, как бы намекая на то, что сейчас не время капризничать.

— Вы что, ортопед? — спросила Романецка.

Ищель промолчал. В горле у него стоял горький комок. «Почему, — думал он, — все пытаются меня использовать? Капризничают за мой счет, болеют за мой счет. Ведь это все фальшь и ложь. Никто на самом деле ничем не болен. Они все здоровее меня. Кто действительно болен, так это я. Сейчас я это докажу. И ей, и всем остальным. Вот сейчас, прямо здесь, упаду на землю с сердечным приступом, побьюсь какое-то время в судорогах и засну навеки. Посмотрим, как она будет хромать вокруг меня на сломанной ноге! А если даже она и вывихнула ногу, разве я в этом виноват? Все, что ли, теперь будут вывихивать и ломать ноги за мой счет? А я, значит, должен их поддерживать, опекать, оплачивать всем этим увечным такси и кареты „скорой помощи“? А мне-то самому, скажите, когда жить? Хоть немножко, а? Когда?!»

Осмотрев и ощупав щиколотку, Романецка не нашла никакой раны или вздутия и, поскольку боль немного утихла, с презрением оттолкнула руку Ищеля. «Хочу такси!» — заявила она и захромала по направлению к Аленби. Нет, на этот раз она не собирается ему уступать. Пусть хоть небо обрушится на землю.

— Да пока поймаешь такси в субботу… — завел было Ищель свою старую песню, но Романецка его перебила:

— Поднимите руку и поймаете.

— Но ведь мы уже почти дошли до автобусной остановки, — резонно заметил Ищель.

— Ой, ой, ой, ой, — застонала Романецка.

Однако Ищель был непреклонен.

— Постоим на остановке. Что придет раньше, на то и сядем.

Что могла ответить на это Романецка? Она стояла на остановке и молилась, чтобы пришло такси. Ищель стоял рядом и молился, чтобы пришел автобус. Добрый Бог услышал их молитвы и послал им нечто среднее — минибус.

Минибус — это такое существо красноватого цвета, выведенное у нас в городе путем скрещивания. Оно выглядит и ведет себя как автобус-младенец, но из-за малого количества посадочных мест превосходит, в некотором отношении, взрослый автобус, ибо в нем негде стоять, все сидят. Да и с точки зрения цены за проезд минибус находится где-то посередине между такси и автобусом, хотя немного ближе все-таки к автобусу.

«Черт бы побрал такую победу», — подумала Романецка, поднялась, хромая, по ступенькам и уселась на заднее сиденье. Но тут она с удивлением увидела, что Ищель не зашел следом за ней, а остался стоять на остановке и уже поднял руку, чтобы попрощаться. Ищель действительно не собирался садиться. Он хотел сделать вид, будто немножко замешкался, и надеялся, что нетерпеливый водитель закроет дверь и уедет, унося с собой Романецку из его жизни навсегда. Но водитель почему-то оказался терпеливым и ждал, пока Ищель сядет в минибус, считая это, по-видимому, чем-то само собой разумеющимся. Рука Ищеля, уже поднявшаяся было, чтобы помахать на прощание, застыла в воздухе. Он опустил ее, взобрался по ступенькам, прошел в конец минибуса и сел. Романецка посмотрела на него испытующим взглядом и сказала:

— Вы собирались остаться?

— Мне показалось, что больше нет свободных мест, — сказал Ищель тихим голосом, точно пойманный с поличным дезертир, и полез в карман за деньгами. Сидевший рядом ребенок с любопытством посмотрел на него, как будто Ищель был каким-то удивительным существом, подобного которому он раньше никогда не встречал. Ищель покраснел, протянул деньги водителю, взглянул на мальчика и увидел, что тот тоже был уродом. Уши у него не прилегали к черепу, как у всех нормальных людей, а оттопыривались и торчали перпендикулярно к голове, словно птичьи крылья. «Ничего, ничего, малыш, — подумал Ищель, — ты еще в жизни настрадаешься». От этой мысли ему немного полегчало.

Выйдя из минибуса, они молча направились к дому Романецки. Романецка прихрамывала, а Ищель время от времени запрокидывал голову и зевал. Возле подъезда Романецки они остановились.

— Ну что ж… — сказал Ищель.

Оба они прекрасно знали, что больше не только никогда не назначат друг другу свидания, но и, возможно, вообще никогда не встретятся. Между ними так и не разгорелась любовь, не возникло ни малейшей взаимности. Никакая связующая нить не протянулась от одного сердца к другому. И даже трусы у них, так сказать, не увлажнились. Два непроницаемых и замкнутых на себя тела лишь сухо потерлись друг о друга.

— Ну что ж, — сказал Ищель еще раз. Каждое его «ну что ж» было сухим и хрустело, как таракан под подошвой ботинка.

Романецка поняла, что свидание закончено. Больше ей не удастся заставить его потратиться. Догорел и угас еще один бессмысленный субботний вечер. Жалко. Боже, как жалко. Ее сердце сжалось, и она спросила:

— У вас, случайно, нет телефонного жетона?

— Зачем вам жетон? — удивился Ищель. — Ведь вы уже дома. В квартире у вас наверняка есть телефон.

Романецке стало стыдно, и она покраснела. Не сказав больше ни слова, она повернулась и зашла в подъезд. Как мелочно это было — пытаться выудить у него еще и жетон. Господи, как низко, как противно. Ищель, которому тоже было стыдно за нее, молча смотрел на удаляющуюся спину Романецки. Сзади она выглядела еще более жалкой и ничтожной, чем спереди. Никогда не смотрите на женщин, когда они идут вам навстречу в ожидании грандиозного бала. Лица их сияют, и это сияние маскирует их безобразие. Смотреть на них надо во время расставания, когда уже сказано: «Прощай» и они поворачиваются к тебе спиной. То есть когда уже ясно, что ни одно ожидание не сбылось, а смех и шум бала сменились гулкой тишиной. Они входят в свои подъезды, и на лицах у них написаны разочарование и отчаяние бесконечной вереницы предшествующих вечеров. Этот момент, когда они вот-вот готовы разрыдаться, и есть их настоящий портрет.

Домой Ищель, впрочем, не пошел. Он был ужасно раздражен и чувствовал, что должен себя чем-то успокоить. По правде говоря, он не только ненавидел фалафель, но к тому же совершенно им не наелся. Недалеко от дома Романецки, на улице Эбан-Габироль, был шумный ресторанчик. Ищель зашел в него и заказал тарелку густого горячего фасолевого супа. Фасоль — еда очень сытная, а суп утоляет жажду и успокаивает. Более того, если съесть еще и одну-две питы, будешь сыт до завтрашнего обеда. Да к тому же и очень дешево. Особенно если сесть за стойку, ибо тогда не надо платить за обслуживание. Так Ищель и поступил.

Ел он жадно. Горячий фасолевый суп внутри и жара летнего вечера снаружи превратили Ищеля в маленькую горячую картофелину, пекущуюся в веселом костре. «Хорошо потеть, хорошо есть, хорошо жить», — думал Ищель, чувствуя, что этот пот, эта циркуляция жидкостей в организме открывают новую страницу в его жизни. И в этой новой жизни не будет больше никаких Романецок. Хватит, господа, довольно!

Он оглянулся, чтобы проверить, не зашла ли в ресторан какая-нибудь красотка — из тех, что должны были ознаменовать новую страницу в его жизни, и, о ужас, кого же увидели его несчастные глаза? Разумеется, Романецку. В одно мгновение он снова вернулся в свою старую жизнь.

Романецка тоже не наелась двумя порциями фалафеля, да и внутри у нее было как-то неспокойно. Ее мучило какое-то смутное желание, которое нужно было немедленно утолить. Она решила поесть перед сном чего-нибудь остренького и отправилась в ресторан. Не заметив Ищеля, сидевшего у стойки спиной к ней, она уселась за столик и заказала селедку с луком в масле и стакан чая. Одиночество тоже имеет свои преимущества. Ты не боишься есть фасоль или селедку с луком. Ты знаешь, что у тебя будет вонять изо рта, но при этом уверен, что никто этого не почувствует. Давно женатые люди тоже этого не боятся, но вот ухаживающие и объекты ухаживания очень озабочены тем, как будет пахнуть у них изо рта во время поцелуя, а потому вынуждены лишать себя пищевых радостей, довольствуясь листьями салата и павлиньим молоком.

Взгляды Ищеля и Романецки на мгновение встретились, и в ту же секунду, будто пораженные ударом тока, они отвернулись друг от друга. Боже, какой позор! Чего стоили все высокие слова Ищеля о фалафеле на рынке Бецалель, если сейчас он расселся здесь и набивает брюхо фасолевым супом. Его скупость не только вышла наружу, но и заехала ему кулаком в морду. Да и Романецка тоже, свинья этакая, прикончила два фалафеля, сделала вид, что пошла домой, притворилась, что хромает, стонала «ой-ой-ой», а сама, не успев избавиться от Ищеля, сразу же, как горная козочка, поскакала в ресторан. Да еще посмотрите, что они едят! Фасоль и селедку. Два скупердяя, трясущиеся над каждым грошом, боящиеся жить полной жизнью. Самые простые и естественные вещи они делают втайне, украдкой, как воры в ночи. Можно подумать, что они делают что-то запретное.

Оба уткнулись в свои тарелки — один в фасолевый суп, другая — в селедку — и сделали вид, что не видят друг друга. Может быть, они и в самом деле заслужили, чтобы их жалкое свидание завершилось именно так…

Ищель поел, расплатился и направился к выходу, но, к несчастью, его путь пролегал рядом со столом Романецки. Проходя, он задел его и посмотрел на Романецку сверху вниз. Когда он увидел ее голову с двумя седыми волосками, склоненную над тарелкой, полной селедочных костей, в которой она ковырялась вилкой, пытаясь выловить из масла остатки лука, его чувство вины и отвращения, его злость и съеденный им фасолевый суп устремились наружу, и, в полном противоречии со своим характером, он наклонился и прохрипел ей в ухо:

— Ну скажи, чего тебе надо? Чего ты сюда приперлась? Посмотри на свою рожу, взгляни на свою фигуру. Ест она тут, видите ли! Да кто ты вообще такая?!

Романецка дернулась, словно чихнула, коротко взвизгнула тонким сопрано, несколько раз всхлипнула, быстро открыла сумочку, порылась в ней, дрожащей рукой вынула черно-белую фотографию, протянула ее Ищелю и плачущим голосом пролепетала:

— Вот кто я такая. Вот мое лицо. Вот моя фигура.

Ищель посмотрел на фотографию. На ней был изображен младенец. Романецка в возрасте около года. Кругленькая, с пухленьким невинным личиком. Ее глаза смотрели на фотографа непонимающе. Это была Романецка еще до всего: до повзросления, до уродства, до свидания с Ищелем, до фалафеля, до хромоты, до всей этой отвратительной и постыдной жизни. Она стояла на пороге чего-то неизвестного. Все еще было впереди и казалось прекрасным, многообещающим, зовущим. У нее были родители. Они растили ее, пели ей: «Нежный саженец вырастет и расцветет». Но что именно расцветет, этого пухленькое личико не знало. Оно только смотрело с безграничным удивлением, еще не догадываясь, что таит в себе будущее. Ищель вспомнил, что у него в альбоме тоже есть такая фотография в возрасте одного года, и лицо его там похоже на лицо Романецки. На этой фотографии он такой же милый, непорочный и точно так же с неуверенной улыбкой смотрит на фотографа.

Он испуганно отскочил, словно Романецка была ведьмой, и, не издав ни звука, выбежал из ресторана. Внезапно вся его злость испарилась, горечь прошла, все его колебания, размышления, маленькие войны и споры с самим собой исчезли, как будто их никогда и не было. Или лучше скажем так: вся шелуха отвалилась и внутри Романецки высветилась ясная и простая фотография младенца, а внутри Ищеля из-под всех пленок и оберток вылезла и встала в полный рост фотография ребенка из семейного альбома. Оба младенца были очень похожи друг на друга. У обоих были кудряшки, маленькие вздернутые носики, крошечные зубки и пухленькие щечки, вызывавшие желание поцеловать их и любовно, самозабвенно, уткнуться в них лицом.

И внезапно — о чудо чудесное! — как по мановению волшебной палочки, из нашего города исчезло все население — вся эта потная, суетливая толпа, дрожащая над каждым грошом и просящая положить что-нибудь в питу. Все исчезли. Испарились. Сколупнулись. Были выброшены, как использованная обертка. А из каждой квартиры, из каждого старого, покрытого пылью альбома повыпрыгивали выцветшие фотографии младенцев, ибо младенцы, собственно, и представляют собой истинную жизнь, тогда как мы — не более чем их выцветшие фотографии.

И были они все ужасно похожи друг на друга. Светом сияли их глаза и лица. И все они, смеясь, с радостью и надеждой смотрели в лицо будущего. И взгляд их, удивленный и завороженный, был направлен в какую-то точку за пределами фотографии. В точку, которая давно исчезла и которой больше не существует.

1983

ТЕАТР

Хефец

ПЬЕСА В 2-Х ДЕЙСТВИЯХ

Действующие лица:

ТЭГАЛАХ.

КЛАМАНСЭА, его жена.

ФОГРА, их дочь.

ВАРШВИАК, жених Фогры.

ХЕФЕЦ, их родственник, проживающий в доме.

АДАШ БАРДАШ.

ХАНА ЧАРЛИЧ, официантка.

ШУКРА

Действие 1

КАРТИНА 1

Комната в доме Тэгалаха. Вечер. ХЕФЕЦ сидит и ест пирог. Входит ТЭГАЛАХ в вечернем костюме со шляпой в руке. Увидев Хефеца, начинает прохаживаться взад и вперед, будто чего-то ждет.

ХЕФЕЦ (причмокивает, пауза, снова причмокивает). Ты извини меня, что я издаю такие звуки. Это от удовольствия. Я наслаждаюсь пирогом. (Чмокает и постанывает. Тэгалах не реагирует.) Я получаю очень большое удовольствие. (Пауза.) Есть этот пирог — огромное наслаждение.

ТЭГАЛАХ. Нет.

ХЕФЕЦ. Что «нет»? (Пауза.) Что «нет»?

ТЭГАЛАХ. Нет.

ХЕФЕЦ. Что «нет»?

ТЭГАЛАХ. Ты не получаешь никакого удовольствия.

ХЕФЕЦ. Почему это?

ТЭГАЛАХ. Потому что не получаешь.

ХЕФЕЦ. Я испытываю большое удовольствие.

ТЭГАЛАХ. Ничего ты не испытываешь.

ХЕФЕЦ. Ты, конечно, извини, но я ем этот пирог и испытываю удовольствие.

ТЭГАЛАХ. Нет.

ХЕФЕЦ. Как это «нет»? Когда ты ешь пирог, ты что, не получаешь удовольствия?

ТЭГАЛАХ. Я — да.

ХЕФЕЦ. Я тоже.

ТЭГАЛАХ. Нет.

ХЕФЕЦ. Почему ты так говоришь?! Разве я не могу получать удовольствие, как все остальные? А? (Пауза.) А?! (Пауза.) А?!!.

ТЭГАЛАХ. Чего ты от меня хочешь?!

ХЕФЕЦ. Чтоб ты сказал, почему ты так говоришь.

ТЭГАЛАХ. Потому что я хочу, чтобы ты понял. Даже когда ты ешь сладкое, ты не можешь быть таким же счастливым, как мы.

ХЕФЕЦ. Я и не претендую на то, чтобы быть таким же счастливым. Но если я ем пирог, то, согласись, я получаю удовольствие.

ТЭГАЛАХ. Нет, не соглашусь. Не дождешься. Ты не получаешь удовольствия от пирога. И вообще ни от чего и никогда. Спор закончен.

ХЕФЕЦ. Вы все ведете себя так, будто у вас монополия на удовольствия.

ТЭГАЛАХ. Не желаю больше ничего слышать. (Кричит.) Кламансэа!

КЛАМАНСЭА (из-за кулис). Иду. Только туфли надену и все!

ХЕФЕЦ. Вы что, уходите?

ТЭГАЛАХ. Ну а если уходим? Если идем в кафе, а потом в ночной клуб, что тогда?

ХЕФЕЦ. А что вам делать в ночном клубе?!

ТЭГАЛАХ. Наслаждаться! Получать удовольствие! Утка с орехами. Французское шампанское. Смех. Радость. Веселье… Хватит с тебя или продолжить?

ХЕФЕЦ. А я… Я, может быть, тоже куда-нибудь схожу! Развлечься!

ТЭГАЛАХ. Не морочь мне голову. Ты будешь сидеть дома.

ХЕФЕЦ. Да, буду. Потому что люблю тихую жизнь.

ТЭГАЛАХ. Не-а.

ХЕФЕЦ. Ты знаешь, что я люблю тихую жизнь.

ТЭГАЛАХ. Ничего ты не любишь.

ХЕФЕЦ. Чего вы все от меня хотите? Я никому не мешаю. У вас своя жизнь — у меня своя.

ТЭГАЛАХ (кричит). Кламансэа!

КЛАМАНСЭА (из-за кулис). Иду! Я уже в туфлях.

ТЭГАЛАХ. Кламансэа по этому случаю даже туфли новые купила.

ХЕФЕЦ. Значит, у вас сегодня праздник?

КЛАМАНСЭА (появляясь в дверях). Еще какой!

ТЭГАЛАХ (разглядывает ее с довольным видом). Это моя жена Кламансэа. (Указывает на нее пальцем, почти касаясь ее щеки.) Вот. Это моя дорогая жена Кламансэа! Вот. Вот. Вот. Моя дорогая жена Кламансэа.

КЛАМАНСЭА (глядя на свои туфли). А об этом ты ничего не хочешь сказать?

ТЭГАЛАХ. Боже, какие туфли, какие туфли! И на каких ногах! Упасть на землю и лизать! (Хефецу.) Кламансэа перевернула вверх ногами все обувные магазины в городе. Превратила сотню продавцов в деморализованных стариков. Она швыряла им в лица коробки, наступала им на руки… Но модель, которую искала, — нашла!

КЛАМАНСЭА. Да! Я — покупатель. Я плачу деньги. И я ищу именно то, чего хочу. Разве я не права?

ТЭГАЛАХ. Конечно, дорогая моя, конечно! Только благодаря твоему упорству мы и добились того, чего добились…

КЛАМАНСЭА. А ты, Хефец? Ты что думаешь о моих туфельках?

ХЕФЕЦ. А что тут думать? Туфли как туфли.

ТЭГАЛАХ. Не важничай. Эти туфли ничем не хуже тебя. (Жене.) Хефец просто еще не успел о них подумать. Но у него впереди — целая ночь. Мы вернемся, и он сообщит нам свое мнение.

ХЕФЕЦ. Кламансэа, твой муж меня сегодня мучает.

ТЭГАЛАХ. Жалуйся, жалуйся! Ни на что другое ты не способен.

КЛАМАНСЭА. Та-ак. Ну, и что же у вас тут произошло? Тэгалах!

ТЭГАЛАХ. У меня — ничего. Я в полном порядке. Дай Бог нашей стране такого же благополучия.

КЛАМАНСЭА. Хефец, я тебя предупреждаю…

ХЕФЕЦ. Ты еще не выслушала меня…

КЛАМАНСЭА. Не желаю ничего слушать! У Тэгалаха сегодня должно быть хорошее настроение. Моя обязанность — об этом позаботиться.

ХЕФЕЦ. Ты защищаешь его, потому что он твой муж.

КЛАМАНСЭА. А кто это отрицает? Хорошо это или плохо, но он — мой муж. Если бы меня поставили перед выбором, я бы предпочла, чтобы он жил, а ты — умер. Не то чтобы я была так уж заинтересована в твоей смерти, но… Просто я хочу — и это совершенно естественно, — чтобы мой муж был жив. Неужели не понятно?

ТЭГАЛАХ. Вот в чем главное преимущество семейной жизни: ради мужа жена готова упразднить законы справедливости. Как хорошо быть женатым!

КЛАМАНСЭА. Пойдем, дорогой. Фогра и Варшвиак уже, наверное, заждались.

ХЕФЕЦ. Вы идете на встречу с Фогрой?

КЛАМАНСЭА. С Фогрой и ее женихом.

ХЕФЕЦ. Женихом?!

ТЭГАЛАХ (жене). Мы не обязаны давать ему отчет, с кем мы проводим время.

ХЕФЕЦ. Вы сказали: «С Фогрой и ее женихом»?

КЛАМАНСЭА. Да. Ведь через две недели Фогра выходит замуж.

ХЕФЕЦ. За кого?!

ТЭГАЛАХ. За того, за кого хочет.

ХЕФЕЦ. Я его знаю?

КЛАМАНСЭА. Нет.

ТЭГАЛАХ. Хватит объяснений, мы не на допросе. Информации вполне достаточно.

ХЕФЕЦ. Постойте! Вы не говорили мне, что она собирается замуж.

КЛАМАНСЭА. Теперь ты знаешь.

ХЕФЕЦ. Случайно. Вы не пришли и не рассказали мне об этом. Это случайно обнаружилось.

КЛАМАНСЭА. Разумеется, ты, как и все, будешь приглашен на свадьбу.

ХЕФЕЦ. Я не о приглашении говорю. Я говорю о том, что вы не потрудились мне сообщить.

ТЭГАЛАХ. Слышал, что сказала моя жена? Или тебе надо повторять, пока горло не пересохнет?! Ты будешь приглашен на свадьбу. Как и все! Прощай. (Направляется к выходу.) Кламансэа, пошли!

КЛАМАНСЭА. Да, пойдем.

ХЕФЕЦ. Но вы должны были мне раньше сообщить.

ТЭГАЛАХ (останавливается и стремительно возвращается). Мы что — обязаны?!

ХЕФЕЦ. Я ваш родственник!

ТЭГАЛАХ. Седьмая вода на киселе.

ХЕФЕЦ. Седьмая вода на киселе?! И это ты говоришь мне? Я живу здесь с вами в одном доме семнадцать лет. Фогра еще девочкой была, когда я тут поселился. Кто играл с ней, кто помогал ей делать уроки? Кто?! А теперь вы приходите и походя сообщаете мне: «Фогра выходит замуж, ты будешь приглашен. Как все!» Я требую объяснений.

ТЭГАЛАХ. Он требует. Слышите?! Он требует! На сегодня с нас довольно. Советую тебе не выводить меня из себя.

КЛАМАНСЭА. Я, право, не понимаю, что мы такого сделали? Извещение за две недели до свадьбы — это вполне нормально.

ТЭГАЛАХ. Перед кем ты извиняешься! Пойдем, Кламансэа, пойдем.

ХЕФЕЦ. Вы прекрасно понимаете, что не правы. Я хочу знать, почему меня, близкого родственника, лишают возможности радоваться вместе со всеми, как я того заслуживаю. Из одной только вежливости вы должны были прийти ко мне и сказать: «Знаешь, Хефец, Фогра сообщила нам, что хочет выйти замуж за того-то и того-то. Что ты об этом думаешь? Как твое мнение?»

ТЭГАЛАХ. Мнение! Ни больше и ни меньше. Тоже мне, член парламента! Этот человек норовит влезть в каждую дырку.

ХЕФЕЦ. Что?! Мое мнение насчет новых туфель Кламансэа вас почему-то очень даже интересовало. Я, видите ли, должен был думать о них всю ночь! А может, ночью я хочу подумать о чем-нибудь личном? Книжку почитать. Нет, мне надо пару туфель в голову засунуть! А когда дочь замуж выходит, сразу сговор, тайны, все за моей спиной. И никого не волнует, что Хефецу тоже иногда хочется вылезти из своей скорлупы, получить хоть капельку удовольствия.

ТЭГАЛАХ. А пирога с чаем тебе уже недостаточно? Кламансэа, мы идем или нет?!

КЛАМАНСЭА. Да. Иди, Хефец. Поспи. Мы торопимся.

ХЕФЕЦ. Нет, так просто вы от меня не отделаетесь. Я хочу знать.

КЛАМАНСЭА. Что знать?

ХЕФЕЦ (прерывающимся голосом, чуть не плача). Я хочу знать… Так себя не ведут! Я хочу знать, что это значит: Фогра выходит замуж, а мне не сообщают! Я хочу знать, что это значит: Фогра выходит замуж, а мне не сообщают!

ТЭГАЛАХ. Слышали уже. Прощай.

ХЕФЕЦ (повышая голос). Я хочу знать, что это значит: Фогра выходит замуж, а мне не сообщают! Я хочу знать…

КЛАМАНСЭА. Хватит, Хефец, довольно. Ты нас задерживаешь.

ТЭГАЛАХ. Пошли уже.

ХЕФЕЦ (кричит). Нет, не хватит! Нет, не хватит! Не хватит! Я хочу знать, что это значит: Фогра выходит замуж. Фогра выходит замуж. Фогра. Фогра. Фогра. (Кричит.) Фогра выходит замуж!!!!

ТЭГАЛАХ (перекрикивая). Выходит замуж — и не за тебя!!!

ХЕФЕЦ (испуганно, тихо). С какой это стати — за меня? Кто сказал — за меня? Я — никогда… Никогда… Кто-нибудь думает, что я… Я никогда не… Вам не удастся обидеть меня, господин Тэгалах. Слышите?! Вам не обидеть меня, понятно?

КЛАМАНСЭА. Хефец, иди отдохни. Выпей воды.

ХЕФЕЦ. Воды она мне предлагает, добрая душа! Смотри, дождешься у меня — отрежу тебе кудряшку на затылке.

КЛАМАНСЭА (потрясенно). Что?!

ХЕФЕЦ. Вертится у меня целый день перед глазами со своей кудряшкой. А кудряшка эта прыгает у нее на затылке, прыгает, как будто говорит мне: «Иди сюда, иди сюда…» А я не подойду. Вот поймаю тебя как-нибудь и отрежу тебе кудряшку.

ТЭГАЛАХ. Ты что, рехнулся?! Уму непостижимо, до чего ты обнаглел.

КЛАМАНСЭА. Кто бы мог подумать!

ХЕФЕЦ. A-а! Удивлены? Не ожидали? (Изображает руками стригущие ножницы.) Чик-чик-чик, отрежу кудряшку!

ТЭГАЛАХ. Только попробуй подойди.

КЛАМАНСЭА (Хефецу). И это все, чего ты хочешь? Тебе не стыдно?

ХЕФЕЦ. Я с презрением отклоняю сделанное мне только что предложение стыдиться!

КЛАМАНСЭА. Думать о моих туфлях тебе кажется нелепым, но в этом проявилось бы в тысячу раз более зрелое отношение к жизни, чем это твое «чик-чик-чик». Какой ты все-таки жалкий, Хефец. Каждое мгновение, которое тебе посвящаешь, пустая трата времени. (Уходит.)

ХЕФЕЦ (кричит ей вслед). Чик-чик-чик, отрежу! Отрежу…

ТЭГАЛАХ. Ты оскорбил честь и достоинство моей жены. Знай же, я этого так не оставлю.

ХЕФЕЦ. Позволь ножницам быть моим представителем и ответить от моего имени: «Чик-чик-чик…»

ТЭГАЛАХ. Ты разве меня не боишься?

ХЕФЕЦ. Чик-чик-чик!

ТЭГАЛАХ. У меня и посерьезнее были в жизни испытания!

ХЕФЕЦ. Чик-чик-чик…

ТЭГАЛАХ уходит, но тут же возвращается.

ТЭГАЛАХ. Кстати, пока я не ушел… Ты подумал, как будут смеяться Фогра и ее жених, когда мы им все расскажем? Ты ведь знаешь, как Фогра смеется, когда она смеется. Как хорошо быть женатым и иметь дочь! Причем такую, которая выходит замуж не за тебя. Не за тебя! (Подпрыгивает в воздухе и делает антраша.)

КЛАМАНСЭА (просовывая голову в дверь). Тэгалах, мы опаздываем. Будешь прыгать в ночном клубе.

ТЭГАЛАХ. Это моя дорогая жена Кламансэа. (Уходит.)

ХЕФЕЦ (кричит им вслед). Эй, кудряшка, чик-чик-чик! (Себе.) А Фогра пусть облысеет… (Хихикает.) Чик-чик-чик! Я получаю удовольствие! (Причмокивает.)

КАРТИНА 2

В тот же вечер, немного позже. Веранда Тэгалаха, выходящая на улицу. На веранде стоит ХЕФЕЦ.

ХЕФЕЦ (усмехаясь). Хе-хе-хе. Хе-хе-хе. Тэгалах и Кламансэа развлекаются сейчас в ночном клубе с Фогрой и ее женихом, а я сижу дома один, вместе с мебелью. Вместе со стульями и столами. Я стою на веранде. Темно… Когда-то здесь жила Фогра. Дом был полон движения и тепла… Мне плохо. Мне очень плохо. Сердце колотится, как сумасшедшее. Я все время потею… Я бы хотел сейчас свернуться, превратиться в мячик и закатиться под шкаф. Но мне мешает позвоночник. Он существует вроде бы мне на благо — поддерживает мое тело, но, по сути, он лишь выставляет мою голову на всеобщее обозрение, не дает мне свернуться, стать мячиком… (Съеживается.) Хи-хи-хи, мячиком… Я обращаюсь к своему позвоночнику: «Дай моей голове наклониться, дай мне упасть и покатиться… Отпусти меня вниз». (Пытается свернуться, но у него ничего не выходит.) Не дает, враг… Воистину — враг… Я таскаю в своем теле врага.

По улице проходит ШУКРА. Замечает Хефеца.

ШУКРА. Здравствуй, несчастный Хефец.

ХЕФЕЦ (выпрямляясь). Здравствуйте, господин Шукра. С каких это пор я несчастный?

ШУКРА. Да уж не с сегодняшнего дня.

ХЕФЕЦ. Я не несчастный.

ШУКРА. А мне известно, что ты очень несчастный.

ХЕФЕЦ. В каком смысле?

ШУКРА. Сам знаешь. Нечего меня допрашивать.

ХЕФЕЦ. Нет, я не знаю. Может быть, вы увидели, что я сегодня не очень весел, и решили, что я несчастен. Но такие минуты бывают у каждого.

ШУКРА. Я, Хефец, не первый день живу. У меня есть глаза, и я ими смотрю. Согласись с тем, что я говорю. У твоего несчастья цветущий вид.

ХЕФЕЦ. Глупости какие. Слушать смешно.

ШУКРА (строго). Несчастный, почему ты не склоняешь голову?

ХЕФЕЦ. Что?

ШУКРА. Да, да. Голову! Почему ты не склоняешь ее?

ХЕФЕЦ. Куда?

ШУКРА. Вниз. Вниз. Вниз, несчастный ты человек. Что ты тут стоишь, на веранде, как счастливый член счастливой семьи? Что вы все делаете вид, что у вас все в порядке?! Ведь это невозможно перенести. Это ужасное лицемерие разбивает мне сердце. Вы, банды морально сломленных и обиженных, вы не даете счастливым элементарного права счастливого человека — видеть в несчастном несчастного. Зачем счастливым быть счастливыми, когда каждый несчастный выглядит и ведет себя, как они?! Вы размыли границы, разрушили вековой порядок. И почему только правительство допускает такое?! Несчастное правительство! Клянусь, что не дам себе покоя, пока не поставлю вас на место. Чтобы по вашим лицам сразу можно было догадаться, что вы несчастны. Чтобы позор пригнул вас к земле. И тогда наконец мы будем точно знать, кто счастлив, а кто несчастлив. Наслаждения — в одну шеренгу, а боль — в другую! Улыбку — в одну, крик — в другую! Ибо есть предел анархии! И поэтому я обращаюсь к вам, несчастные вообще и Хефец в частности: знайте свое место! Голову вниз, плечи опустить! И ни звука! Ни слова счастливому человеку! (Кричит.) Суки несчастные!! Прочь свои грязные руки от счастья!!! (Неожиданно тихо.) Чтоб я наконец мог спать спокойно. (Снова кричит.) Позор несчастным, позор! Позор!!! (Обычным тоном.) Спокойной ночи. (Поспешно уходит.)

ХЕФЕЦ. Спокойной ночи, господин Шукра. Я не несчастный!

КАРТИНА 3

В тот же вечер, чуть позже. Улица. ТЭГАЛАХ и КЛАМАНСЭА ждут.

КЛАМАНСЭА. Они уже на полчаса опаздывают. Я беспокоюсь.

ТЭГАЛАХ. Не беспокойся.

КЛАМАНСЭА. А может быть, что-нибудь случилось?

ТЭГАЛАХ. А может быть, ничего не случилось.

КЛАМАНСЭА. А может, все-таки что-нибудь случилось?

ТЭГАЛАХ. А может, ничего не случилось.

КЛАМАНСЭА. Ты прав. И все же я не могу успокоиться. Может, действительно, что-нибудь…

Появляются ФОГРА и ВАРШВИАК в одежде для игры в теннис.

О! Вот и Фогра!

ТЭГАЛАХ. Фогра и Варшвиак.

ФОГРА. Мама и папа, здравствуйте.

ВАРШВИАК. Здравствуйте, здравствуйте…

КЛАМАНСЭА. Я беспокоюсь, не знаю, что и делать… Ты хочешь меня убить?

ФОГРА. Да.

КЛАМАНСЭА. Вечно ты со своими шуточками…

ТЭГАЛАХ. А почему вдруг в теннисной форме?

ФОГРА. Мы играли в теннис. Было очень здорово. Даже не заметили, как время пролетело.

ТЭГАЛАХ. А мы теперь должны ждать, пока вы примете душ и переоденетесь?

ФОГРА. Мы останемся в этой одежде.

ТЭГАЛАХ. Как это понимать?

КЛАМАНСЭА. В этой одежде — в кафе и в ночной клуб? Я считаю это невозможным!

ФОГРА. Я так решила.

ВАРШВИАК. А я полностью согласен с этим решением. В теннисной форме нам очень удобно.

ТЭГАЛАХ. Не теряйте времени, идите и переоденьтесь.

ФОГРА. Ты ведь знаешь, папа, что это значит, если я что-нибудь решила.

КЛАМАНСЭА. Фогра, ты собираешься выходить замуж. Может, хотя бы один раз отнесешься к отцу с уважением?

ФОГРА. Я уверена, что Варшвиаку есть что на это сказать.

ВАРШВИАК. Да. Отнеситесь с уважением к моей невесте. Вот что я скажу.

ФОГРА. Потому что, если уж зашла об этом речь… Кто я такая, если не могу прийти в ночной клуб в теннисной форме? Вы об этом подумали? Кто я? Кто она вообще, эта Фогра, о которой здесь так много говорят? Согласитесь, что это молодая и красивая девушка. Обратите внимание, молодая и красивая, ей всего лишь двадцать четыре года. Она прилежно трудится над диссертацией по физике. Да, по физике! Обручена с богатым, преуспевающим молодым человеком. Жизнерадостная. Любит хорошо проводить время. Высасывает удовольствия из каждого мгновения. Вот, господа, кто такая Фогра. А теперь я бы хотела увидеть человека, который посмеет сказать ей, чтобы она не заходила в ночной клуб в теннисной форме. Или в любом другом виде, в каком ей заблагорассудится. А тот, кто считает, что эти крепкие загорелые бедра смеются ему прямо в физиономию, пусть разобьет себе голову об стенку. Это меня только позабавит. Варшвиак — свидетель.

ВАРШВИАК. Да, я свидетель!

ФОГРА (весело). Могу вам признаться, что, помимо всех прочих причин, я выхожу замуж еще и потому, что мне нужен человек, который будет свидетелем моих развлечений. Утром, в полдень и вечером. А также в прекрасные ночные часы. Счастье Фогры не может существовать без свидетелей.

ВАРШВИАК. Я — свидетель.

КЛАМАНСЭА. Фогрочка. Я согласна со всем, что ты сказала. Меня только одно раздражает. Ты противопоставляешь нас вместе со всеми остальными своим бедрам. Родителей! Как ты можешь?! Ты ведь знаешь, как мы гордимся тобой, как радуемся твоим успехам. Ведь что твой папа думал? Что если такая прекрасная и преуспевающая дочь, как ты — и физика, и двадцать четыре года, и высасывает удовольствия, и жених богатый, — если такая дочь слушается советов своего отца, значит, он не зря прожил жизнь и может собою гордиться.

ФОГРА. Папа меня знает. Он знает, что ради его спокойствия я не поступлюсь своей свободой. Он не должен был меня об этом просить.

КЛАМАНСЭА. Как бы то ни было, но произошло то, что произошло. И теперь он унижен.

ТЭГАЛАХ. Я не унижен. Я никогда не унижен.

КЛАМАНСЭА. Ты унижен.

ТЭГАЛАХ. Я не унижен… (Стараясь скрыть обиду.) У нас был интеллигентный спор с дочерью, но она желает поступить так, как считает нужным. И я уважаю это ее желание. Главное сегодня вечером — хорошо провести время. Поэтому давайте проявим гибкость и перейдем на сторону Фогры. И Варшвиака. Спрячемся за их теннисной формой и будем смеяться над всем миром. Нам хорошо. Мы с Фогрой.

ФОГРА. Поздравляю тебя, папа. Ты перешел на правильные позиции.

ТЭГАЛАХ. Вопрос лишь в том, как воспримет наше появление официант.

ФОГРА. Ха! Тоже мне! Нашли с кем играть в игру «Воспримет — не воспримет»! Да я только этого и жду. Пусть только попробует позволить себе хоть одно малюсенькое замечаньице или даже посмотрит в мою сторону косо — сразу инвалидом станет. Можете мне поверить. Он даже не представляет, что его ждет. Я больше не могу терпеть. Вперед! На бой с официантом!

КАРТИНА 4

В тот же вечер, немного позже. Комната АДАША БАРДАША. Он лежит навзничь на кровати. В изголовье — открытое окно. Стук в дверь. Адаш Бардаш не двигается. Пауза. Стук повторяется.

ХЕФЕЦ (снаружи). Адаш!.. (Пауза.) Адаш Бардаш! (Пауза. Голова Хефеца появляется в окне.) Адаш!!

АДАШ (не глядя на Хефеца). Что?

ХЕФЕЦ. Открой дверь! Не слышишь, я стучу?

АДАШ. Кто это там мешает мне лежать неподвижно, как камень, и дожидаться землетрясения?

ХЕФЕЦ. Хефец.

АДАШ. С чего это ты вдруг вспомнил, что я жив?

ХЕФЕЦ. Я просто пришел навестить тебя. Ты спишь, что ли?

АДАШ. Я? Когда это я вообще спал? Кто-нибудь видел, как я сплю? Я больше ворочаюсь, чем сплю.

ХЕФЕЦ. Так ты откроешь или нет?

АДАШ. Тебя уже два месяца здесь не было.

ХЕФЕЦ. При чем тут это? Открой немедленно, или я запрыгну через окно и оставлю тебе грязные следы на постели.

АДАШ. Не-е-ет!

ХЕФЕЦ. Тогда открывай. (Пауза. Хефец просовывает руку в окно и легонько стучит костяшками пальцев Адашу по голове.)

АДАШ. Зачем ты трогаешь мою голову?

ХЕФЕЦ. Чтоб ты наконец открыл.

АДАШ. Два месяца не заходил. Не интересовался. Тебе все равно было. А я совсем ослаб, у меня нет сил. Прохожие на улице даже не подозревают, как легко свалить меня с ног.

ХЕФЕЦ. Я тоже в последнее время себя не очень хорошо чувствую.

АДАШ. Ты — другое дело. Если ты болеешь, то выздоравливаешь. А мне не от чего выздоравливать. У меня постоянно такое самочувствие. Как мне жить в этом мире с таким самочувствием — одному Богу известно. Врачи мне помочь не могут. «Если, — говорят, — вы с рождения себя так чувствуете, тогда мы бессильны». Даже у профессоров руки опускаются. (Хефец снова стучит ему по голове.) Оставь в покое мою голову! Голова — это единственное, что у меня осталось, так надо обязательно прийти и стукнуть по ней?

ХЕФЕЦ. Открой же, наконец, дверь!

АДАШ. Я на этой неделе был у врача. По поводу сердца. А он над моими страхами посмеялся… Да еще и сестру позвал… Чтобы и она повеселилась… Но я-то знаю: если врач смеется, значит, я скоро умру. Иначе с чего бы ему так радоваться? (Неожиданно его голова бессильно сваливается на сторону.)

ХЕФЕЦ (испуганно). Адаш? Адаш! (Ставит ногу на подоконник, как будто собирается спрыгнуть внутрь.)

АДАШ (сипло). Слезь с окна.

ХЕФЕЦ. Очнулся?

АДАШ. Слезь с окна! Его только на этой неделе вымыли.

ХЕФЕЦ (снимая ногу с окна, после паузы). Адаш?

АДАШ. И это только маленький пример моих обмороков. Я все время теряю сознание — днем и ночью, в выходные и в праздники…

ХЕФЕЦ. Может, выпьешь воды?

АДАШ. Ты что, с ума сошел?! Мне воду нельзя. Мне ее вредно. Мне вообще все вредно.

ХЕФЕЦ. Хватит плакаться. Открой дверь.

АДАШ. Я еще не кончил. Тебя два месяца тут не было. Тоже мне друг! Воду из крана мне вредно. Если я вижу птицу, то начинаю чесаться. У меня на птиц аллергия. Весной цветут растения — я чихаю. На них у меня тоже аллергия. Когда я ем персики или бананы, у меня появляется сыпь на коже. Аллергия! Вся эта ваша природа, о которой стихи пишут… Она из меня всю душу вытянула!

ХЕФЕЦ. Так ты не желаешь мне открывать?

АДАШ. Открываю я, открываю… Хотя и знаю, что мне от этого лучше не будет. И не думай, что это я из-за тебя ломаю свой распорядок дня. (Пауза.)

ХЕФЕЦ. Ну когда ты, наконец, откроешь?

АДАШ (с трудом вставая с кровати). Мучают меня все время! И мучают, и мучают. (Выходит. Пользуясь возможностью, Хефец залезает на подоконник, делает несколько шагов по кровати и спрыгивает на пол. Снаружи слышится голос Адаша.) Хефец! Хефец! (Адаш возвращается, видит Хефеца и сразу бросается к кровати.) Зачем ты это сделал?!

ХЕФЕЦ. Чтоб ты понял, что со мной шутки плохи.

АДАШ (старательно счищая с постели следы Хефеца). Ты плохой друг и злой человек.

ХЕФЕЦ. Могу уйти, если хочешь. (Делает вид, что собирается уйти.)

АДАШ. Всю кровать мне истоптал, как медведь… За два месяца даже проверить не потрудился, жив я или нет.

ХЕФЕЦ. Но ты ведь жив.

АДАШ. Конечно! Пришел, увидел, что я жив… И теперь тебе легко говорить: «Ты жив»… (Пауза.) Можешь сесть.

ХЕФЕЦ. Вообще-то я хотел пригласить тебя к себе… Чаю попить…

АДАШ. И для этого ты поднял меня с постели? Для этого устроил танцы на моей кровати?! А сразу не мог сказать, еще оттуда, с улицы?

ХЕФЕЦ. Опять жалуется! Его на чай приглашают, а он о своей кровати плачется.

АДАШ. У меня у самого есть чай.

ХЕФЕЦ. Я знаю.

АДАШ. Откуда ты знаешь?

ХЕФЕЦ. Сказал — знаю. Я просто подумал: может, ты погулять немножко захочешь, воздухом подышать… Это твоему сердцу полезно. Потом пошли бы ко мне. Тэгалах и Кламансэа придут. Посидим в компании, поболтаем…

АДАШ. Мне кажется, Кламансэа не очень меня любит.

ХЕФЕЦ. С чего это ты взял? А ты знаешь, что она иногда называет тапочки Тэгалаха «Адаш» и «Бардаш»?

АДАШ. И что это значит?

ХЕФЕЦ. Что твое имя используют как ласковое прозвище. Ласковое! Это не пустяк!

АДАШ (после некоторого размышления). Ладно. Пойду. Но только на полчаса. Потому что мне надо отдыхать. (Подходит к кровати, стряхивает с нее пыль, какое-то время колеблется, потом стягивает одеяло и старательно его вытряхивает.)

ХЕФЕЦ. Скажи, Адаш, а ты не согласился бы, когда они придут, постоять со мной в коридоре и пощелкать ножницами?

АДАШ. Ножницами? Зачем?

ХЕФЕЦ. Ну так, ради забавы.

АДАШ. Не понимаю. Стоять в коридоре и щелкать ножницами… Что тут забавного?

ХЕФЕЦ. Разве тебе это не кажется забавным?

АДАШ. Нет. Ты что, смеешься надо мной?! (Показывая на одеяло.) Тебе мало того, что ты наделал? (Снова начинает трясти одеяло, а затем стелит его на кровать.)

ХЕФЕЦ. Ты ведешь себя так, будто тебя, кроме сердечных приступов, ничего не интересует. Сделай, наконец, с собой что-нибудь! Оживи!

АДАШ. А что, другого способа, кроме ножниц, нет?

ХЕФЕЦ. Ну, поозорничаешь немножко, что тут такого?

АДАШ. Вообще-то ничего, конечно. Только вот Бог не сделал меня озорником.

ХЕФЕЦ. А я думаю, что в глубине души ты большой озорник.

АДАШ. Кто, я?

ХЕФЕЦ. Ты, ты.

АДАШ. Ты это серьезно?

ХЕФЕЦ. Я тебя хорошо знаю.

АДАШ (задумчиво). По правде говоря, иногда на меня находит желание поозорничать. Но я не уверен, что получится. Да и внешность у меня для этого неподходящая.

ХЕФЕЦ. При чем тут внешность? Единственное, чего тебе не хватает, — это какого-нибудь смешного головного убора. Знаешь, у меня дома для тебя есть одна шапка… Она как будто специально для тебя сшита.

АДАШ. Ты уверен?

ХЕФЕЦ. Говорю тебе — как будто специально для тебя. Пошли. (Выходит.)

АДАШ. Не знаю… Может, это волосам моим повредит… (Выходит. На улице останавливается возле окна и смотрит на кровать.) Вот она, кровать, на которой я так много страдал. Никому не позволю залезать на нее в ботинках!

КАРТИНА 5

В ту же ночь после полуночи. Комната в доме Тэгалаха.

АДАШ (из-за кулис). Надоело ждать. Всю жизнь я должен ждать. Как будто заранее неясно, что в конце концов произойдет с этим сердцем…

АДАШ появляется на сцене. На голове у него смешная шапка, а в руках — ножницы. Следом входит ХЕФЕЦ в белом халате парикмахера с двумя стаканами чая. Ставит чай на стол.

АДАШ. Я выпил три стакана чая и совершенно раздулся.

ХЕФЕЦ. Хочешь вернуться домой? Что тебе там делать — в обмороки падать? Можешь прямо здесь. Тут для этого есть все условия.

АДАШ. Я люблю свою кровать и свою комнату. Я привык к порядку. Я не могу падать в обморок где попало. И вообще я не чувствую ничего забавного… (Из-за двери доносится шум.)

ХЕФЕЦ. Вот они, идут. Ножницы приготовь.

Входят ТЭГАЛАХ и КЛАМАНСЭА. Хефец подходит к ним, поднимает ножницы, щелкает ими и шепчет Адашу.

Адаш-ш-ш!

Адаш делает шаг вперед, сдвигает шапку на лоб и щелкает ножницами.

ТЭГАЛАХ (Адашу). Ты что, идиот?!

АДАШ (несколько мгновений смотрит на Тэгалаха в смущении, начинает чувствовать себя плохо, сникает, снимает шапку и плетется к стулу). Так кончаются все мои забавы. (Плюхается на стул.)

ХЕФЕЦ. Смотрите, что вы сделали с моим другом. Из-за вас он чуть не упал. Приготовьтесь к стрижке. (Щелкает ножницами.)

КЛАМАНСЭА. Скажи мне, пожалуйста, Хефец, ты решил сделать эту игру с кудряшкой главным делом своей жизни?

ХЕФЕЦ. А если — да, то что?

КЛАМАНСЭА. Если — да, то мы с Тэгалахом знаем, что предпринять. Я не всегда позволяю своей врожденной жалости останавливать меня.

ТЭГАЛАХ. Возможно, тебе следовало бы учесть печальный опыт одного официанта из ночного клуба. Его уволили, и вот уже битых четыре часа, грязный и униженный, он сидит на улице и плачет. У него не осталось даже, чем промокнуть глаза и вытереть нос. У него кончились носовые платки. Кончились рубашки и штаны. В одних трусах он скачет по дворам и ищет тряпку, чтобы утереть слезы. Да, да, да…

КЛАМАНСЭА. А я готова поспорить, что сегодня ночью он покончит с собой. Вот увидите, завтра утром мы прочитаем об этом в газетах.

АДАШ. Между прочим, вы совершенно забыли, что я упал в обморок. Вам все равно, что со мной?

КЛАМАНСЭА. А почему нас должен интересовать человек, стоящий посреди ночи в такой шапке и щелкающий ножницами?

АДАШ. Он пообещал мне, что это вас позабавит.

ТЭГАЛАХ. Мы его предупреждали, чтобы перестал нам досаждать.

АДАШ. Он не сказал мне, что это вам досаждает…

ТЭГАЛАХ. И это называется «друг»?

АДАШ. Что ты сделал со мной, Хефец?

ХЕФЕЦ. У меня нет ни малейших угрызений совести. Я ничего не сделал против твоей воли.

АДАШ. Ты обманул меня. Сказал, что это будет забавно. Согласно твоему плану, они должны были помирать со смеху.

КЛАМАНСЭА. А шапка, которую ты себе на голову напялил?

АДАШ. Это он мне ее дал. Разве я не забавно в ней выгляжу?

ТЭГАЛАХ. Ты выглядишь в ней, как мухомор. Ничего, это тебе послужит уроком. В следующий раз будешь знать, как выбирать себе друзей.

КЛАМАНСЭА. В самом деле, Апаш, до сегодняшнего дня мы считали тебя человеком мягким и вежливым, всегда говорили о тебе с уважением.

АДАШ. Правда? А теперь? Как вы будете относиться ко мне теперь?

КЛАМАНСЭА. После сделанной тобой глупости мы не можем тебя больше уважать.

АДАШ. Нет! Прошу вас, не надо! Это он меня надоумил!

КЛАМАНСЭА. Мы бы и рады сохранить к тебе уважение, но не можем игнорировать фактов.

АДАШ. Но вы же видели…

КЛАМАНСЭА. Да еще и шапка эта… Нет, нет. Мы в тебе разочаровались.

АДАШ. Что я наделал! Что я наделал! Эти люди считали меня воспитанным, достойным человеком, а я своими руками все разрушил.

КЛАМАНСЭА. От такого человека, как ты, мы действительно ждали большего.

АДАШ. О! Как больно это слышать от вас…

ХЕФЕЦ. Адаш, ты себя на посмешище выставляешь.

АДАШ. И чего тебя принесло ко мне, Хефец? Кто нас вообще познакомил?

ХЕФЕЦ. Быстро ты меня предал! Я это запомню. (Щелкает ножницами.) Мы еще встретимся! (Уходит.)

АДАШ. И пусть себе идет. (Обращаясь к Кламансэа.) Я и не знал, что вы меня так цените. (Пауза. Адаш встает со стула, но, почувствовав себя плохо, скрючивается и снова валится на стул.) Видите, как это на меня влияет? Скажите, что ваше мнение обо мне не изменилось. Только тогда я смогу встать. (Пауза.) Госпожа Кламансэа! Вас просит больной человек.

КЛАМАНСЭА. Мне очень жаль, Адаш, но мы не можем кривить душой.

ТЭГАЛАХ. Надо уметь проигрывать достойно.

АДАШ. Вы говорите «проигрывать», но никто в этой комнате не знает лучше меня, что значит — проигрывать. Если бы кто-нибудь видел, за что я сейчас борюсь! За то, чтобы эти люди продолжали считать меня человеком мягким и рассудительным. (Пауза.) Ваше решение окончательное?

ТЭГАЛАХ. Да. (Пауза.)

АДАШ. Что ж, придется с этим смириться… Что я должен сделать, чтобы ваше мнение обо мне изменилось к лучшему?

ТЭГАЛАХ. Вот теперь ты начинаешь говорить разумно.

КЛАМАНСЭА. Видишь ли, Адаш, наше потрясение от твоего поступка было настолько велико, что пройдет много времени, прежде чем мы снова сможем тебе доверять.

АДАШ. А сколько именно времени для этого нужно?

КЛАМАНСЭА. Много… Год. Два.

АДАШ. О, я несчастный!

КЛАМАНСЭА. А может, и десять… Это зависит от тебя.

АДАШ. А могу я надеяться, что вы скостите мне срок… хотя бы на треть?

ТЭГАЛАХ. Если будешь стараться…

АДАШ. Не знаю, хватит ли у меня на это сил…

КЛАМАНСЭА. Ты справишься, я верю, ведь по природе своей ты человек хороший.

АДАШ. Мне просто плакать хочется, когда я думаю об этой глупой выходке, которая в одно мгновение сломала мне жизнь.

ТЭГАЛАХ. Действительно, есть о чем плакать, Адаш, поплачь!

АДАШ. Я потом… дома… на своей кровати… А смогу я и дальше вас иногда навещать?

КЛАМАНСЭА. Конечно. Нам интересно будет наблюдать, как ты стараешься изменить наше мнение о тебе.

АДАШ. Хефец сказал мне, что Фогра выходит замуж. Поздравляю! Я надеюсь, что вы не отмените своего приглашения из-за этого происшествия.

КЛАМАНСЭА (Тэгалаху.) Мы разве собирались его пригласить?.. (Адашу.) Можешь не беспокоиться, Адаш. Возможно, ты и не будешь приглашен… Я даже почти уверена, что не будешь. Но разумеется, не из-за этой истории. Мы же не дети, в конце-то концов.

АДАШ. Спасибо. Я знаю, что вы не дети. Я вас очень уважаю. Даже выговор от вас я принимаю с любовью, потому что, на мой взгляд, могу многому у вас научиться.

КЛАМАНСЭА. Несомненно.

АДАШ. Так я пойду? Спасибо вам. Спокойной ночи. (Подходит к супругам и принимает подобострастную позу.)

ТЭГАЛАХ. Исправить впечатление о себе, Адаш, а не подлизываться! (Адаш выпрямляется.)

АДАШ. Действительно, мне многому еще нужно учиться… (Идет к выходу, но у двери останавливается.) Хефец!.. (Пауза.) Хорошо, что ты не отвечаешь… Потому что я с тобой не разговариваю. (Уходит.)

ТЭГАЛАХ. Теперь нам предстоит заняться еще одним идиотом с ножницами.

КЛАМАНСЭА. Конечно, это очень мило с твоей стороны, Тэгалах, но… Ты забываешь, что у нас на носу — свадьба. У меня больше нет сил этим заниматься.

ТЭГАЛАХ. Но он угрожал твоей кудряшке!

КЛАМАНСЭА. И пусть угрожает. Я себе цену знаю. Пусть хоть до конца дней своих стоит и угрожает. Кому это мешает?

ТЭГАЛАХ. Но я — мужчина. Я не могу молча смотреть, как тебя оскорбляют.

КЛАМАНСЭА. Я всегда ценила твое рыцарство, но сейчас… Посмотри на нас: мы уже не так молоды…

ТЭГАЛАХ. Я здоров и чувствую себя отлично.

КЛАМАНСЭА. Я уже сыта войнами по горло. Скоро я стану бабушкой, и я хочу этого больше всего на свете. Единственное, что для меня сейчас важно, это выдать Фогру замуж. У них будут дети, дом, мы будем их навещать… а потом, довольные, возвращаться домой… Хочу, чтобы остаток моей жизни прошел в покое. В покое! (Пауза.) Я иду спать. В моем возрасте такие развлечения уже не по силам. (Выходит, но сразу же возвращается, таща за собой Хефеца.) Представляешь, он меня в коридоре караулил! (Направляется к выходу.)

ХЕФЕЦ (кричит). Отрежу кудряшку! (Кламансэа останавливается.) Отрежу кудряшку!

ТЭГАЛАХ. Кламансэа, осторожно!

КЛАМАНСЭА (передумав уходить). Пожалуйста, режь! (Поворачивается к Хефецу затылком.)

ТЭГАЛАХ. Кламансэа!

КЛАМАНСЭА. Пусть режет, мне это уже надоело. Он так много об этом говорит — пусть сделает.

ХЕФЕЦ. Думаете, не смогу?

ТЭГАЛАХ. Только через мой труп!

КЛАМАНСЭА. Пусть режет, если ему так необходимо. Ну, давай, чего ты ждешь? Настал твой звездный час. Ты ведь всю жизнь об этом мечтал.

ХЕФЕЦ. Да, у меня тоже есть возвышенные мечты… не хуже ваших… (С горечью.) Думаешь, мне легко было влезть в этот халат, стоять у тебя за спиной и щелкать ножницами? Что я, идиот?! Но я решил отрезать и решения своего не изменю. (Дотрагивается до локона Кламансэа рукой.) Когда я хочу отрезать, я отрезаю… (Начинает колебаться и отпускает локон.) А когда не хочу, не отрезаю…

КЛАМАНСЭА. Как будто я не знала, что этим все и кончится. Даже с женской кудряшкой справиться не можешь.

ТЭГАЛАХ. Фогра просто со смеху лопнет, когда об этом узнает. Как она хохотала сегодня в клубе, когда мы рассказывали ей про Хефеца!

ХЕФЕЦ. Ну и пусть себе скалит зубы… Со своим женихом… Пусть!

ТЭГАЛАХ. Знаешь что? Не доводи меня!

КЛАМАНСЭА. Успокойся, Тэгалах.

ТЭГАЛАХ. На колени, когда говоришь о Фогре!

ХЕФЕЦ. Фогра, Фогра, Фогра, Фогра… Днем и ночью размахивают у меня перед носом своей Фогрой! (Подскакивает к Кламансэа сзади и отхватывает ножницами локон.) Вот она, кудряшка — у меня в руке!

Долгая пауза, все смотрят на локон.

КЛАМАНСЭА. Если так пойдет, Хефец, ты сможешь открыть парикмахерскую.

ТЭГАЛАХ. А-а-а!!! (Бросается на Хефеца, но Кламансэа останавливает его.)

КЛАМАНСЭА. Тэгалах, не надо! Пусть подавится этой кудряшкой!

ТЭГАЛАХ. Он хочет меня довести!

КЛАМАНСЭА. Успокойся!

ТЭГАЛАХ. Он решил бросить мне вызов! Думает, напал на такого же слабака, как и он… Ты много лет этого ждал, верно? Думал, что мы постареем, станем слабыми, будем стоять тут перед тобой, бессильные, а ты будешь сидеть с нами на веранде и чай пить?! И вот сейчас ты сделал первый шаг — но увидел, что мы не старые, не уставшие и не слабые и что Тэгалах — он еще Тэгалах! И Кламансэа еще крепка как сталь. О! Какая страшная война начинается между нами и этим человеком! Но имей в виду: ты всегда будешь ниже нас. Если мы будем одной ногой стоять в земле — ты погрузишься в нее по шею, а если мы будем по шею — ты уйдешь в нее с головой. О, я просто дрожу от нетерпения! Какая глобальная и бескомпромиссная война начинается между нами! Слышишь, Кламансэа? И никто меня теперь не остановит! Я принесу тебе голову Хефеца в качестве подарка к свадьбе Фогры. (Пауза.) А сейчас я иду отдохнуть, чтобы собраться с силами и обдумать свои коварные замыслы. Вперед, Тэгалах! Победа или смерть! (Уходит.)

КЛАМАНСЭА. Видели вы такое? Прямо конь боевой. Не помню, чтобы он когда-нибудь был таким воинственным. (Пауза.) Иди сюда, Хефец. (Пауза.) Подойди ко мне. (Хефец подходит.) Я хочу, чтобы ты пошел к Тэгалаху и пока не поздно попросил у него прощения.

ХЕФЕЦ. Нет.

КЛАМАНСЭА. Ты действительно хочешь, чтобы он вступил с тобой в войну? Скажи мне.

ХЕФЕЦ. Пусть воюет. Пусть разрушает. Пусть уничтожает.

КЛАМАНСЭА. Не могу поверить, что это тот самый Хефец, которого я знала много лет. Объясни мне наконец, что это за безумие? Я хочу понять.

ХЕФЕЦ. «Хочу»… Глупости. Нечего тут понимать.

КЛАМАНСЭА. Я чувствую, как остатки моего любопытства и жалости к тебе начинают улетучиваться.

ХЕФЕЦ. Значит, ты тоже объявляешь мне войну?

КЛАМАНСЭА. Несчастный Хефец.

ХЕФЕЦ. Что вы мне, интересно, сделаете?

КЛАМАНСЭА. Ты так жаждешь это узнать?

ХЕФЕЦ. Я буду страдать, да?

КЛАМАНСЭА. Еще как! Ты же любишь страдать, правда? (Хефец усмехается.) Послушай, Хефец, скоро свадьба… Перестань играть у нас на нервах. Я не хочу никаких войн.

ХЕФЕЦ. Почему же? Воюйте со мной. Воюйте. Согните меня, сломайте. Почему бы и нет, если есть такая возможность? С Хефецем ведь все можно. Люди! Родственники! Как вам только не стыдно все время терзать меня, резать, колоть… Все эти годы. Колоть, не давать дышать, не давать кусок хлеба спокойно проглотить… Что я вам сделал, а? Люди… Пожалуйста, приканчивайте меня! Берите и приканчивайте. (Направляется к выходу.)

КЛАМАНСЭА. Хефец!

ХЕФЕЦ. Давайте, герои. Приканчивайте меня. Берите и приканчивайте. (Уходит.)

КЛАМАНСЭА. Может мне кто-нибудь объяснить, что тут происходит? Где мы живем? И живем ли мы вообще?.. Боже, до чего я дошла! До философии!.. Как бы там ни было, мое место возле мужа. И будь что будет.

КАРТИНА 6

В ту же ночь, немного позже. Улица, фасад кафе. За одним столиком сидит ШУКРА, за другим — ХАНА ЧАРЛИЧ.

ШУКРА. Сейчас — ночь. Что это значит — ночь? Это значит, что люди спят и не знают, что с ними произойдет. Кто хочет, может подойти и раскроить им голову топором. Вот что такое ночь. Трудно назвать это удовольствием. Правда, не все сейчас спят. Некоторые работают. Ты, например. Трудно работать ночью. Еще хуже, чем спать.

ХАНА. Я так устала.

ШУКРА. Вот видишь. А кроме тех, кто спит и работает, есть и такие, кто сейчас в кровати… совокупляются… Да… Знакомая проблема. Часть людей по ночам совокупляются. Но добром это не кончится, могу гарантировать… А есть еще такие, чья жизнь ночью подходит к концу… Они умирают. А умирать ведь не хочет никто. Но кто-то же должен это делать… Вот такая вот она — ночь. Такая. Да что тут много говорить? Уже одно то, что ночью темно, показывает, какая она змеюка, эта ночь. Но от меня не скроешь страданий никакой темнотой. Я очень хорошо все вижу.

Появляется ХЕФЕЦ в халате парикмахера.

ХЕФЕЦ. Здравствуйте. (Садится за стол.)

ХАНА. Здравствуй.

ШУКРА. Ты что, парикмахерскую ограбил?

ХЕФЕЦ (обращаясь к Хане). Можно чашечку кофе?

Хана с трудом поднимается и заходит в кафе.

ШУКРА. Значит, спать не собираешься, да? А что же ты будешь делать? В изнеможении слоняться до самого утра по улицам? Или вернешься домой и будешь стоять у окна, как будто собираешься броситься вниз? Ну? Что ты будешь делать? Скажи. Я же вижу, как ты мучаешься.

ХАНА возвращается, ставит чашку кофе на стол Хефеца и снова усаживается за свой столик.

ХЕФЕЦ (помешивая кофе). Простите, а можно немного молока?

ХАНА. Зайди в кафе и возьми сам, ладно?

ХЕФЕЦ. Простите, не понял.

ХАНА. Я думаю, в холодильнике еще осталось немножко молока. Сходи и возьми.

ХЕФЕЦ. Но ведь раньше в этом кафе подавали.

ХАНА. Я на ногах с шести утра. Хозяин уехал в Турцию, я работаю одна, мне никто не помогает.

ШУКРА. А что он там делает, в Турции?

ХАНА. Поехал за женой.

ШУКРА. Она что, сбежала от него, да? С турком? Вот это да!

ХАНА. Она там в отпуске, с детьми.

ШУКРА. А дети, они, вообще-то, от него?

ХЕФЕЦ. Так дадут мне молока или нет?

ХАНА. Может, обойдешься на этот раз без молока и не будешь заставлять меня вставать? Сделаешь мне большое одолжение.

ХЕФЕЦ. Но я не привык пить кофе без молока.

ХАНА. Ну только один разок.

ХЕФЕЦ. Но мне так невкусно.

ХАНА. Я бы тебя не просила, если бы мне не было так трудно вставать.

ХЕФЕЦ. Мне очень жаль, но я просто не получаю удовольствия от черного кофе.

ХАНА. Значит, все-таки заставляешь меня встать?

ХЕФЕЦ. А иначе как же у меня в кофе молоко появится? (Пауза.) Откуда оно возьмется, а?

ХАНА. Если бы ты относился ко мне с уважением, мог бы и сам пойти взять.

ХЕФЕЦ. Мог бы, верно. Но ведь не я же здесь официант. Я прихожу в кафе, чтобы меня обслуживали. Если я в кафе должен обслуживать самого себя, лучше вообще ничего не пить.

ХАНА. Может, так и поступишь?

ХЕФЕЦ. Как?

ХАНА. Не будешь пить.

ХЕФЕЦ. Зачем же я тогда в кафе пришел?

ХАНА. А я откуда знаю?

ХЕФЕЦ (набравшись смелости). Прошу прощения, но у меня кофе остывает. Могу я получить наконец свое молоко?.. (Шукре.) Я бы, может, и хотел ей уступить, она мне очень нравится, но… с чего это мне вдруг уступать? Вы меня понимаете? Не то чтобы я такой уж мелочный, но… Может, она потом будет смеяться надо мной… что я такой слабохарактерный, и подумает, что мной можно помыкать. Понимаете, о чем я говорю?

ШУКРА. В этом суровом мире надо быть твердым.

ХЕФЕЦ (решительно). Официантка! Молока! Немедленно! Вы меня слышите?

ХАНА. Слышу, слышу. (Поднимается и подходит к Хефецу.) Хефец, почему ты боишься быть со мной нежным? В этом ведь нет ничего плохого. Я вот не стыжусь быть с тобой ласковой. Посмотри мне в глаза. Я знаю, что по сути своей ты человек мягкий. Улыбнись же мне, не бойся. Маленькая улыбка, кивок головы — для женщины это целое событие. Если мы хотим, чтобы между нами произошло что-то прекрасное, нам нельзя бояться своих чувств. (Уходит.)

ХЕФЕЦ (Шукре). Что-то прекрасное?! Вы поняли, о чем она тут толковала?

ШУКРА. Я только одно понимаю. Официантка Хана Чарлич сейчас очень страдает. Ибо она в тебя влюблена. Сейчас она устроила тебе экзамен, а ты его не сдал.

ХЕФЕЦ. Влюблена?! В меня?!

ШУКРА. Я никогда и ничего просто так не говорю.

ХЕФЕЦ. Но по какому праву? Она что, свихнулась, эта Хана Чарлич?!

ХАНА (думая, что ее зовут). Иду!

ХЕФЕЦ. Просто с ума все посходили… Официантка эта уставшая со своими ногами распухшими… Кто я, по-вашему, а?! Всему есть предел! Почему именно мне — и Хану Чарлич?! Думаете, с Хефецем можно делать все, что вам вздумается? По какому праву?! (Уходит.)

ШУКРА. Она страдает. А теперь и он страдает. (Входит Хана с молоком.)

ХАНА. А где же Хефец?

ШУКРА. Ушел. Страдать.

КАРТИНА 7

В ту же ночь, чуть позже. Улица. Появляется ХЕФЕЦ. Видно, как ему тяжело идти. Он останавливается, медленно оборачивается и делает кому-то знак подойти.

ХЕФЕЦ. Иди, иди сюда, жизнь дорогая, время растраченное. Папа, мама, дети, воспитательницы, велосипеды, деревья, грабители, лавочники — все вы, идите сюда. И вы, книжки, грузовики, морские порты, войны, девушки худые и девушки толстые, начальники, бумаги, болезни, усталость — идите, идите сюда. Встаньте вокруг, я скажу вам речь… Уважаемые гости! Мы люди маленькие! (Сгибает колени и скрючивается.) Мы люди маленькие! (Сгибается еще больше.) Куда уж нам! (Усмехается и убегает на полусогнутых, с опущенной головой.)

КАРТИНА 8

В ту же ночь, чуть позже. Улица. На тротуаре — одинокий стул.

Появляются ФОГРА и ВАРШВИАК в теннисной форме.

ФОГРА. Трудно мне это понять. После обеда мы полтора часа играли в теннис, потом пошли в кафе, оттуда в ночной клуб, теперь идем сделать сюрприз моим родителям, нанести им ночной визит… И откуда во мне столько энергии?

ВАРШВИАК. Я тоже этому удивляюсь.

ФОГРА. Ну просто все во мне замечательно. Взять, к примеру, эти нескончаемые удовольствия. Я чувствую, что в этой сфере я все время продвигаюсь вперед, развиваюсь. Даже сейчас. Вроде бы иду себе, непринужденно болтаю, а в это время где-то в глубине у меня рождаются блестящие физические идеи. Я без труда все понимаю, усваиваю, перерабатываю. Удивительно, как это все у меня так замечательно получается? (Видит стул.) О, что я вижу! Что я вижу! Жизнь просто не знает, что еще для меня сделать. Как будто мало того, что я от нее уже получила, так судьбе еще угодно ночью, посреди улицы, предложить мне стул! Ну, каково? Стул! На случай, если я устану. С ума сойти! (Легонько пинает стул ногой.) Этот стул-подлиза так и ждет, что я присяду на него. Но он такой чести не удостоится. Потому что я чувствую себя свежей и бодрой. (Запрыгивает на стул.) Пусть судьба видит: все, что она ради меня делает, не производит на меня никакого впечатления!

ВАРШВИАК. Какая женщина! Какое мировоззрение! (Опускается на колени, его голос дрожит от страсти.) Фогра, Фогра… (Начинает целовать ее икры, бедра.) Фогра, Фогра…

ФОГРА. Да, Варшвиак, это мои ноги. Да.

ВАРШВИАК. Фогра… Фогра…

ФОГРА. Да, ты не ошибся, это мои ноги.

ВАРШВИАК (с еще большей страстью). Фогра! Фогра!

ФОГРА. Осторожно, Варшвиак, мне уже так хорошо, что я могу сделать тебе что-нибудь нехорошее. Толкнуть тебя, например, сама не знаю почему. Боюсь, что от счастья я могу утратить всю свою рассудительность.

ВАРШВИАК (страстно). Я люблю Фогру!

ФОГРА (спрыгивает со стула, Варшвиак остается в той же позе). Пойдем отсюда, пока я тебя не ударила.

КАРТИНА 9

Чуть позже, в ту же ночь. Комната Хефеца. ХЕФЕЦ в пижаме сидит на кровати. Поверх пижамы — халат парикмахера.

ХЕФЕЦ. Не думаю, чтобы сегодня ночью они мне еще что-нибудь сделали. Разве что утром… А посему я говорю себе: «Спокойной ночи» и отправляюсь кричать и плакать во сне…

Входит КЛАМАНСЭА в ночной сорочке и садится на кровать Хефеца, делая вид, что не видит его.

Что это значит? (Кламансэа не реагирует, достает из рукава веер и начинает им обмахиваться.) Я собирался спать. (Кламансэа не реагирует.) Твоя цель — не дать мне спать?

Входит ТЭГАЛАХ в пижаме с маленьким венком в руках, подходит к Кламансэа, нежно надевает ей венок на голову, целует руку и садится между нею и Хефецем. Пауза.

КЛАМАНСЭА. Мне жарко. Я вся вспотела.

ТЭГАЛАХ (дотрагивается до шеи Кламансэа). Здесь? (Кламансэа улыбается и кивает, Тэгалах достает носовой платок и вытирает ей шею, после чего его рука спускается чуть ниже.) Здесь? (Кламансэа кивает, Тэгалах вытирает и здесь, потом его рука спускается ей на грудь.) Здесь? (Кламансэа смущенно улыбается.)

ХЕФЕЦ. Напоминаю вам, что я сижу здесь и все вижу.

ТЭГАЛАХ (не реагируя). Здесь?

ХЕФЕЦ. Вам что, все равно?

ТЭГАЛАХ (его рука продолжает спускаться). Как я, люблю эту ночную тишину. Ни звука. Ни шороха. Только мы с тобой. Одни.

ХЕФЕЦ. Но ведь здесь нахожусь я!

ТЭГАЛАХ. Только ты и я, одни… А жалкий Хефец лежит там, у себя в комнате, с открытыми глазами и страшно мне завидует.

ХЕФЕЦ. Я понял, чего вы добиваетесь. Но сейчас я устал. Приходите утром.

ТЭГАЛАХ (быстро, Хефецу). Мы сами выбираем время и место. (Продолжает вытирать грудь Кламансэа.)

КЛАМАНСЭА. Что это было?

ТЭГАЛАХ. Не знаю. Может быть, кошка, а может быть, ставня стукнула.

КЛАМАНСЭА. Давай лучше пойдем к себе.

ТЭГАЛАХ. Тебе что, здесь плохо? Ты стесняешься?

КЛАМАНСЭА. Немножко.

ТЭГАЛАХ. Но мы же здесь одни, кого тебе стыдиться?

ХЕФЕЦ. Меня.

ТЭГАЛАХ. Кого? Стола, стула?

ХЕФЕЦ. Меня!

ТЭГАЛАХ. Шкафа, кровати?

КЛАМАНСЭА. Да нет, просто…

ХЕФЕЦ. Слава Богу, что хоть она еще стыда не потеряла. Кламансэа, продолжай стесняться!

ТЭГАЛАХ. Ты видишь, до чего дошло? Он думает, что ты на его стороне.

ХЕФЕЦ. Потому что я еще не утратил чувства собственного достоинства!

ТЭГАЛАХ. Кламансэа, докажи ему, что он ошибается.

ХЕФЕЦ. Я не ошибаюсь. Продолжай меня стесняться, Кламансэа.

КЛАМАНСЭА (внезапно встает, быстро поворачивается спиной к Хефецу, задирает рубашку и обнажает зад перед самым его носом). Вот, вот как я тебя стесняюсь!

ХЕФЕЦ (вскакивая с кровати). А-а-а-а?!

КЛАМАНСЭА (снова поворачиваясь к нему лицом). Потому что, если уж на то пошло, Тэгалах, в сравнении со мной, просто Божий одуванчик.

ХЕФЕЦ. Что вы о себе возомнили? Вы, оба? Посмотрите на себя, на кого вы похожи! Этот венок… Да над вами можно два года смеяться без перерыва.

ТЭГАЛАХ. Попробуй. (Встает и берет Кламансэа под руку.) Давай же, начинай смеяться.

ХЕФЕЦ (немного отойдя назад, показывает на них пальцем и пытается засмеяться громким презрительным смехом). А-ха-ха-ха-ха… Ночная рубашка и пижама! А-ха-ха-ха-ха… (Тэгалах и Кламансэа смотрят друг на друга и улыбаются.) А-ха-ха-ха-ха… Венок на голове! День рожденья! День рожденья… Венок… А-ха-ха-ха-ха. (Пытается продолжать, но безуспешно.) Ха-ха-ха… (Смущенно замолкает.)

ТЭГАЛАХ. Ну-ну. (Пауза.) Может быть, Адаша Бардаша на помощь позвать? (Пауза.)

ХЕФЕЦ. Ты можешь сделать перерыв? Я хочу с тобой поговорить.

ТЭГАЛАХ (жене). Гм… «Два года смеяться без перерыва…» (Хефецу.) Ну, чего тебе?

ХЕФЕЦ. Вы правда решили мне жизнь испортить?

ТЭГАЛАХ. Разумеется.

ХЕФЕЦ. Можно узнать почему?

ТЭГАЛАХ. Нечего тут знать. Хотим и все.

ХЕФЕЦ. Тогда к чему все эти игры? Сказали бы прямо, что вы все эти годы только и ждете удобного случая…

ТЭГАЛАХ. Конечно, ждем. Я говорю об этом без тени стыда. При виде тебя у меня просто кровь в жилах закипает. С того самого дня, как ты у нас поселился, я испытываю острое желание тебя уничтожить.

ХЕФЕЦ. Почему?

ТЭГАЛАХ. А черт его знает почему. Семнадцать лет я смотрю, как ты ешь, пьешь, спишь и вообще претендуешь на то, чтобы быть живым, и все во мне буквально восстает, потому что ты ничего этого не заслужил. Ничего. Каждый кусок хлеба, который ты кладешь себе в рот, каждая чашка чая, которую ты выпиваешь, — это нахальство. Каждый твой вздох — это воровство, а твои зрение и слух — это грабеж. Да кто ты такой, чтобы себе это позволять?!

КЛАМАНСЭА. Тэгалах, потише. Соседи услышат.

ТЭГАЛАХ. Кто ты такой, чтобы сметь надеяться на что-то, стремиться к любви, к успеху, к счастью, чтобы хотеть быть, как все? Да тебе семь раз на дню надо прощения просить за то, что ты еще жив.

ХЕФЕЦ. Просить прощения? У кого?

ТЭГАЛАХ. У кого, негодяй? У кого, убийца?!

КЛАМАНСЭА. Тэгалах!

ТЭГАЛАХ. У меня, у моей жены, у моей дочери, у каждого человека, проходящего мимо тебя по улице. Ты должен ходить с опущенной головой и с глазами виноватой собаки. Проси прощения за то, что ты жив!

ХЕФЕЦ. Послушайте, зачем вы все время меня терзаете?

ТЭГАЛАХ. Не спорь со мной, проси прощения!

ХЕФЕЦ. Оставьте меня в покое, слышите? Оставьте меня в покое!

ТЭГАЛАХ. Проси прощения. Мы теряем драгоценное время.

ХЕФЕЦ. Вы что, не слышите? Оставьте меня в покое!

ТЭГАЛАХ. Проси прощения. Проси!

ХЕФЕЦ. Отстаньте от меня! Я и так все время прошу у вас прощения. Вы что, слепые, не видите? Я встаю утром — и прошу прощения. Умываюсь — и прошу прощения. Выхожу на улицу — прошу прощения. Иду среди людей — прошу прощения. Возвращаюсь домой — и снова прошу прощения… Все время прошу, и прошу, и прошу. Потому что мне ведь только из милости все позволяют. Я оглядываюсь на свою жизнь и вижу: я только и делал, что просил прощения. У меня вообще никакой жизни не было… Ну что, теперь ты доволен? Могу я хотя бы теперь отдохнуть? (Пауза.)

ТЭГАЛАХ. Нет. Как раз теперь мне этого мало. Я слышу звуки военной трубы. Кламансэа, сражение начинается!

КЛАМАНСЭА. Не понимаю, почему нельзя уничтожать людей по утрам?

ТЭГАЛАХ. Нет-нет, сейчас, именно сейчас. Пока наша доброта не заставила нас раскаяться. Вставай, Кламансэа. Одна из наших любимых игр, когда мы валяемся в постели, называется «Подглядывающий Хефец получает наказание». (Кламансэа выходит на середину комнаты.) Ночь. Тэгалаха нет дома. Кламансэа раздевается в своей комнате и собирается лечь спать. Хефец, согнувшись, стоит за дверью и подглядывает в замочную скважину.

ХЕФЕЦ. Клевета! Я в жизни никогда не подглядывал!

ТЭГАЛАХ. Кламансэа, можешь начинать. Я буду изображать Хефеца.

ХЕФЕЦ. Я запрещаю тебе изображать меня!

ТЭГАЛАХ. Кламансэа, начинай, ну?

Кламансэа поворачивается спиной к Тэгалаху. Тэгалах нагибается и подглядывает в воображаемую замочную скважину. Он переминается с ноги на ногу от нетерпения. Кламансэа, тихо напевая, медленно приподнимает края ночной рубашки, пока не становятся видны ее бедра. Тэгалах изображает растущее нетерпение.

ХЕФЕЦ. Это не я, это не я…

Поднимая рубашку до ягодиц, Кламансэа начинает поглаживать свои бедра. «Возбужденный» Тэгалах похотливо причмокивает. Услышав его, Кламансэа отпускает край рубашки, давая ей упасть, оборачивается, молниеносным движением бросается к «двери», «открывает» ее и «обнаруживает» подсматривающего «Хефеца», не успевшего выпрямиться. «Пораженный» Тэгалах порывается встать, но Кламансэа пригибает его голову к земле.

КЛАМАНСЭА. Что я вижу? Хефец! Подглядывает!

ТЭГАЛАХ. Нет, нет, это не так…

КЛАМАНСЭА. Ты подглядывал, подглядывал!

ТЭГАЛАХ. Нет! Нет! Нет! Нет!

КЛАМАНСЭА. Ты пытался увидеть интимные части моего тела.

ТЭГАЛАХ. Нет! Нет! Зачем они мне?

КЛАМАНСЭА. Для чего же ты тогда пригнулся возле моей двери?

ТЭГАЛАХ. Я?.. Э-э… Э-э…

КЛАМАНСЭА (пригибает его голову еще ниже и передразнивает). Э-э-э… Э-э-э…

ТЭГАЛАХ. Я делал зарядку.

КЛАМАНСЭА. Зарядку? Возле замочной скважины?! Я тебе сейчас покажу зарядку!

ТЭГАЛАХ. Позволь мне выпрямиться.

КЛАМАНСЭА. И не подумаю.

ТЭГАЛАХ. Прошу тебя.

КЛАМАНСЭА. Сейчас ты будешь наказан, трусливый соглядатай.

ТЭГАЛАХ. Я не подсматривал. Меня не за что наказывать.

КЛАМАНСЭА. Посмотрим, что ты скажешь, когда я обо всем расскажу Тэгалаху.

ТЭГАЛАХ. Не рассказывай ему, прошу тебя!

КЛАМАНСЭА. И Тэгалаху, и Фогре.

ТЭГАЛАХ. Нет, только не Фогре!

КЛАМАНСЭА. Я женщина порядочная, честная. Твой поступок приводит меня в содрогание. Но прежде чем что-то предпринять, я обязана посоветоваться со своей семьей.

ТЭГАЛАХ. Это больше не повторится. Клянусь памятью моей дорогой мамочки!

ХЕФЕЦ. Оставьте в покое мою мамочку!

ТЭГАЛАХ (назло). Именем моей дорогой мамочки, дорогой моей мамочки, мамочки моей дорогой! Это больше не повторится!

КЛАМАНСЭА. Значит, ты признаешь, что подглядывал? (Тэгалах всхлипывает.) Ты признаешь, что подглядывал?

ТЭГАЛАХ. Я человек одинокий. У меня нет своей жены. Я позавидовал счастью Тэгалаха.

КЛАМАНСЭА (убирает руку с головы Тэгалаха, тот пытается выпрямиться). Не смей! (Тэгалах сгибается.)

ТЭГАЛАХ. У меня спина болит.

КЛАМАНСЭА. У всех, кто подглядывает, болит спина.

ТЭГАЛАХ. Я же не могу так стоять всю жизнь. Сжалься надо мной.

КЛАМАНСЭА. Сейчас я пойду спать сладким сном, а ты останешься стоять тут, согнувшись, возле окна. А когда взойдет заря, будешь кричать: «Свет! Я подглядываю за светом!» И попробуй только у меня выпрямись — все расскажу Фогре!

ТЭГАЛАХ. Какое жестокое наказание! Но взамен обещай мне, по крайней мере, что никому не расскажешь!

КЛАМАНСЭА. Я не заключаю сделок по ночам. Я устала. (Растягивается на кровати.)

ТЭГАЛАХ. Ответь же мне, ответь!

КЛАМАНСЭА (закрывая глаза). Я прекрасно сплю. У меня ровное дыхание.

ТЭГАЛАХ. А я стою, согнувшись, как кресло-качалка.

КЛАМАНСЭА. Я храплю. (Храпит.) Я храплю и совершенно этого не стыжусь. (Храпит.)

ТЭГАЛАХ. У меня ужасно болит спина.

КЛАМАНСЭА. Из-за того, что я сплю очень крепко, на верхней губе у меня выступают капли пота…

ТЭГАЛАХ. Я вижу, как ритмично вздымается и опускается ее грудь, и понимаю, что у меня нет никаких шансов.

КЛАМАНСЭА. Сколько людей умирают и сходят с ума, пока я тут сплю, а я этого даже не чувствую.

ТЭГАЛАХ. Восходит заря. Свет. Я подглядываю за светом. Свет.

КЛАМАНСЭА (встает, лениво потягивается, зевает). Я отлично поспала.

ТЭГАЛАХ. Свет! Я подглядываю за светом!

КЛАМАНСЭА (деланно смеется). Ха-ха-ха… Ха-ха-ха. Таков характер соглядатая. Он боится света. Открой жалюзи! Открой их, трусливый заяц!

Тэгалах открывает воображаемые жалюзи, в страхе перед светом закрывает руками глаза, а затем бросается к Кламансэа, падает перед ней на колени и прячет свое лицо в складках ее ночной рубашки.

ТЭГАЛАХ. У тебя такое горячее тело!

КЛАМАНСЭА (отталкивая его). А ты не знал? Это от хорошего здоровья.

ТЭГАЛАХ. Я уже могу выпрямиться?

КЛАМАНСЭА. Нет. Сейчас, не распрямляя спины, ты пойдешь в ванную и постираешь мое белье, согнувшись над тазом в три погибели.

ТЭГАЛАХ (пробегает, согнувшись, несколько шагов, выпрямляется и объявляет). Конец первой игры! (Трет спину.) О, моя спина… (Подходит к Хефецу.) Ты у меня еще попрыгаешь. Можешь даже немного поплакать, если хочется. Кламансэа, игра номер два! (Стук в дверь. Тэгалах идет открыть, затем возвращается и объявляет.) Фогра и Варшвиак! В три часа ночи.

Входят ФОГРА и ВАРШВИАК в теннисной форме.

КЛАМАНСЭА. Что случилось?

ФОГРА. Мне захотелось вас удивить, и я это сделала.

ВАРШВИАК. Мне тоже захотелось. И я пришел.

КЛАМАНСЭА. Браво! Да здравствует молодость, способная тратить свою энергию на глупости!

ФОГРА. Мама, у тебя на голове цветы!

ТЭГАЛАХ. Нам тоже захотелось кое-что сделать.

ФОГРА. В ночной рубашке? В такое время?! (Замечает Хефеца.) О, и Хефец здесь. Как давно я тебя не видела. (Подходит к нему.) Фу, да ты постарел… Как ты мог это допустить? (Хефец вдруг сгибается и принимает позу подглядывающего человека, в которой до этого стоял Тэгалах.) Что ты делаешь?

ХЕФЕЦ. Здравствуй, Фогра. Твои мама и папа утверждают, что я подглядываю.

ФОГРА. Что? Не понимаю.

ХЕФЕЦ. Твои родители утверждают, что я подглядываю.

ФОГРА. Чем вы тут занимались до нашего прихода? Один стоит, согнувшись, в белом халате. У мамы венок на голове… Что тут происходит?

ТЭГАЛАХ. Ладно, Хефец, ложись спать.

ХЕФЕЦ. Я подглядываю за Фогрой.

ФОГРА. По-моему, кто-то обидел моего Хефеца.

ТЭГАЛАХ (Фогре). Пойдем в гостиную.

ВАРШВИАК. А я — на кухню. Не знаю, что со мной такое. Все время ем и ем. (Уходит.)

ФОГРА. Хватит, Хефец, распрямляйся, пошли в гостиную.

ТЭГАЛАХ. Зачем он тебе?

ФОГРА. Хефец — он милый. Я хочу, чтобы он сел и рассказал мне, что случилось.

ХЕФЕЦ (в той же позе). Я уже сказал: я подглядываю. Поэтому я не могу пойти с вами в гостиную. Я буду стоять под дверью и прижиматься глазом к замочной скважине.

ТЭГАЛАХ. Он просто пытается вызвать жалость к себе.

КЛАМАНСЭА (Фогре). Ты еще не знаешь всего.

ТЭГАЛАХ. Ты не знаешь, что он сказал о тебе. Да-да, о тебе.

ФОГРА. Постыдились бы! Такую тряпку, как Хефец, обидеть не трудно.

ТЭГАЛАХ. Ага. Так ты тоже признаешь, что он тряпка? Значит, мы — единомышленники?

ФОГРА. Кто такой Хефец — всем хорошо известно. Но я могу позволить себе относиться к нему плохо, а ты — нет.

ТЭГАЛАХ. Вот она — благодарность за мои жертвы. Жду вас в гостиной. (Уходит.)

ФОГРА. Пойдем, Хефец, с нами. Сможешь жаловаться, сколько захочешь.

КЛАМАНСЭА. Папа ему не позволит.

ФОГРА. Я беру Хефеца под свое покровительство. Пойдем же, Хефец. (Пауза.) Имей в виду, больше я просить не буду. Такому человеку, как ты, я не могу уделять слишком много внимания. Последний раз тебя спрашиваю: ты идешь или нет?

ХЕФЕЦ. Я уже сказал, я не могу. Я подглядываю. А теперь, оказывается, я еще и тряпка. Значит, я должен стоять здесь, как тряпка, с открытым ртом, и подглядывать за тобой и твоим женихом. За вашим счастьем.

ФОГРА. Понятно. (Матери.) Мама, в гостиную!

КЛАМАНСЭА. Вот видишь, теперь ты убедилась? (Направляется к выходу.)

ХЕФЕЦ (кричит ей вслед). Потому что подглядывающая тряпка не может сидеть с вами в гостиной! Понятно вам?

Фогра и Кламансэа уходят, Хефец продолжает стоять, согнувшись. Из кухни возвращается ВАРШВИАК с бутербродом.

ВАРШВИАК. А где все? В гостиной? (Ест.) Слушай, а почему ты так стоишь? (Пауза.) А? (Пауза.) Меня зовут Варшвиак. (Пауза.) Фогра всегда говорит о тебе только хорошее. Ты ведь Якоби, да?

ХЕФЕЦ. Нет.

ВАРШВИАК. Ладно, это не важно. В общем, она тебя очень хвалит. Говорит, что ты ей очень дорог.

ХЕФЕЦ. Вы имеете в виду Якоби?

ВАРШВИАК. Да.

ХЕФЕЦ. А я — не Якоби.

ВАРШВИАК. Не важно. Она говорит, что, когда была ребенком, ты с ней играл, помогал ей готовить уроки, купал…

ХЕФЕЦ. Да, но это был я, а не Якоби.

ВАРШВИАК. Не важно. Я только хотел сказать, что ты видел Фогру голой, когда она была еще маленькой девочкой, а я ее вижу голой сейчас, когда она стала женщиной. Так кто из нас, по-твоему, в выигрыше? Я! Я хочу сказать, что красота Фогры досталась мне. Кстати, а где она? Я соскучился. (Идет к выходу, но останавливается.) Прости, но, когда я вижу кого-нибудь в такой позе, во мне просыпается спортсмен. (Перепрыгивает через Хефеца.) Теперь ты не вырастешь. (Уходит.)

ХЕФЕЦ. Куда уж мне…

КАРТИНА 10

В ту же ночь, чуть позже. Фасад кафе. ХАНА ЧАРЛИЧ сидит за столиком. Появляются АДАШ БАРДАШ и ШУКРА. Шукра останавливается у входа кафе.

АДАШ (оборачивается к Шукре). Шукра, что ты ходишь за мной, как шакал?

ШУКРА. А вдруг ты упадешь и потеряешь сознание?

АДАШ. То есть чтобы мне помочь?

ШУКРА. А для чего же еще?

АДАШ. А может, ты хочешь меня побить? Хотя, с другой стороны, зачем тебе меня бить?

ШУКРА. Ну и вопросики он задает.

АДАШ. Как это грустно — падать в обморок, когда некому тебя подхватить. Ладно. Мне пора отдохнуть. Я уже целых пять минут иду, не останавливаясь. (Усаживается за столик. Шукра садится рядом.)

ШУКРА. А тебе известно, что официантка Хана Чарлич больше не интересуется Хефецем? Ее сердце сейчас свободно.

АДАШ. Зачем ты мне это рассказываешь?

ШУКРА. А тебя это разве не интересует?

АДАШ. Ты думаешь, что… Может быть, я…

ШУКРА. Я молчу.

АДАШ. Она что, правда готова? Ты ее спрашивал? Ты уверен? Скажи мне!

ШУКРА. Я молчу.

АДАШ. Я бы подошел к ней прямо сейчас, но не могу. Я плохо себя чувствую.

ШУКРА. Я знал. Знал, что ты найдешь отговорку.

АДАШ. А ты что, хочешь, чтобы я перед ней в обморок грохнулся? Ведь на этом весь наш роман с ней и кончится. Может быть, сначала хотя бы поговоришь с ней обо мне?

ШУКРА. Нет.

АДАШ. Но я тебя прошу.

ШУКРА А я люблю, когда просят. Просят, просят, и все без толку.

АДАШ. Так зачем ты вообще мне это рассказал? Чтобы меня помучить?

ШУКРА. А по-твоему, помучить — это пустяк?

АДАШ. Нет, я бы и сам к ней подошел, но что будет, если я упаду? И что я ей скажу? Вот, я уже весь вспотел. Что говорят официанткам по ночам? А если я ей не понравлюсь? Может быть, она смеяться надо мной будет? Ты уверен, что она свободна? Рано или поздно она поймет, что я из тех, кто склонен падать в обмороки. И что тогда? Все так сложно, так сложно… Пойду-ка я лучше спать.

ШУКРА. А через час кто-нибудь пройдет мимо и заберет ее сердце себе.

АДАШ. Мне все равно. Я не могу подойти к ней сейчас, в таком состоянии. Приду к ней завтра утром. Буду сильный, бодрый и произведу на нее хорошее впечатление. Первое впечатление решает все.

ШУКРА. Знаю я тебя. Ты от волнения даже моргнуть не сможешь. Будешь стоять перед ней завтра усталый, помятый и качаться из стороны в сторону.

АДАШ. Ладно. Подойду к ней сейчас. Зажмурюсь — и представлюсь. Будь что будет! Я урод?

ШУКРА. Ну и вопросики он задает.

АДАШ. Жаль. Пойду домой.

ШУКРА. Но с другой стороны, она не краше тебя.

АДАШ. Верно. Вообще-то я не уверен, что она меня привлекает. Пойду… (Продолжает сидеть. Пауза. Собирается с духом и обращается к задремавшей Хане Чарлич.) Прошу прощения… (Хана открывает глаза.) Можно чашечку чая?

ХАНА. Я через десять минут закрываю.

АДАШ (встает). Ну ладно. Тогда… (Садится.) Но я выпью быстро.

ХАНА. С молоком? С лимоном?

АДАШ. Спасибо, ни с чем. (Хана заходит в кафе.) Не знаю… Не уверен… Она некрасивая… Некрасивая… (Пауза.) Но с другой стороны, она — человек. У нее есть рот, жаркое дыхание… (Шукре.) Ты окончательно решил ей меня не представлять?

ШУКРА. Чем я замечателен, так это тем, что мое «нет» всегда значит «нет».

ХАНА (возвращается и ставит чай перед Адашем). Пожалуйста.

АДАШ. Спасибо.

Хана вновь садится за свой столик. Адаш украдкой смотрит на нее. Пауза. Он встает, смотрит на нее, от волнения тяжело дышит. Она смотрит на него. Адаш подходит к ней, присаживается рядом. Смотрит на нее, она смотрит на него. По его лицу видно, что он ник#к не может набраться смелости заговорить.

ХАНА (пытаясь ему помочь). Хотите пирожное?

АДАШ. Нет, я…

Возвращается на свое место, садится, но, не в силах успокоиться, встает опять и начинает ходить взад-вперед. Хана тоже встает, чтобы его ободрить. Пауза. Она садится. Он тоже садится. Встает. Снова садится.

(Шукре.) Все, «что ты должен сделать, это сказать ей: „Познакомьтесь, э“ то Адаш Бардаш».

ШУКРА. Как хлопья чистого снега с небес, посыплются на нас скоро утренние газеты. В них будут революции, войны, дорожные аварии, преступления… Если, конечно, с самим газетным ведомством ничего не случится.

Уходит. Хана и Адаш смотрят друг на друга. Адаш дважды обходит вокруг Ханы. Пауза.

ХАНА (в отчаянье). Я закрываю!

АДАШ (достает из кармана деньги, кладет их на стол). Спасибо. Спокойной ночи. (Направляется к выходу, но останавливается) Она некрасивая. Да, некрасивая. Поэтому я и не попытался. Если бы я в нее влюбился, она бы уже была моей. Мы вместе пошли бы домой. И она дышала бы мне в шею. (Уходит.)

КАРТИНА 11

Раннее утро. Комната Хефеца. ТЭГАЛАХ в трусах и майке, с полотенцем на шее. Тэгалах и КЛАМАНСЭА выглядят измученными. Их нервы на пределе.

ТЭГАЛАХ (объявляет). Юность Хефеца. Последняя глава. Игра номер одиннадцать. Хефец подглядывает за смертью своей матери. (Хефец делает умоляющий жест, но берет себя в руки.) Ты готова?

КЛАМАНСЭА. Да, я готова сыграть роль умирающей матери этого негодяя.

ТЭГАЛАХ. Старенькая любимая мамочка Хефеца лежит на смертном ложе. Ей трудно дышать, она хрипит. (Кламансэа хрипит.) Хефец подглядывает в замочную скважину. Ему недостает смелости предстать перед умирающей матерью. (Нагибается, изображая Хефеца.)

КЛАМАНСЭА (хрипя). О-о-о, я не могу дышать… Воздуха…

ТЭГАЛАХ (нервно дрожит и попискивает от горя и ужаса). Вокруг много воздуха, мамочка, дыши, ты можешь…

КЛАМАНСЭА. Не могу… (Хрипит.) Я задыхаюсь…

ТЭГАЛАХ. Скоро придет врач. Он даст тебе кислородную подушку. Мамочка!

КЛАМАНСЭА. Хефец!

ТЭГАЛАХ. Мамочка!

КЛАМАНСЭА. О Хефец… Мне плохо… Где ты, Хефец?

ТЭГАЛАХ. Я здесь, мамочка, здесь.

КЛАМАНСЭА. Где ты, Хефец? Сынок! Приди, спаси меня.

ТЭГАЛАХ. Я не могу. Я не знаю как.

КЛАМАНСЭА. Ты должен это знать, должен. Зачем же я посылала тебя учиться в университет? Не бросай меня!

ТЭГАЛАХ. Я здесь, мамочка, я рядом с тобой.

КЛАМАНСЭА. О, не дай мне умереть!

ТЭГАЛАХ. Но как? Как?

КЛАМАНСЭА. Не знаю, мне все равно. Я твоя мать, я тебя вырастила. Ты обязан спасти меня от смерти.

ТЭГАЛАХ. Я бессилен.

КЛАМАНСЭА. Я всегда на тебя надеялась.

ТЭГАЛАХ. Я слаб!

КЛАМАНСЭА. Хефец, твоя мама не хочет умирать. Мама задыхается. Немедленно спаси свою мамочку!

ТЭГАЛАХ. Скоро придет врач.

КЛАМАНСЭА. Но мой сын — ты, а не врач. Я отдала тебе все, что у меня было.

ТЭГАЛАХ. Я твой ребенок, мама, я слаб. Я жду, что это ты меня спасешь.

КЛАМАНСЭА. Ты бросаешь меня, когда я в тебе так нуждаюсь. Ты разочаровал меня. Ты мне не сын!

ТЭГАЛАХ. Не говори так, мамочка! Я — сын. Но я не могу…

КЛАМАНСЭА (хрипя). Помоги же мне… Моя смерть будет на твоей совести.

ТЭГАЛАХ. Но как, мамочка, как?!

КЛАМАНСЭА. О Хефец, сын мой единственный, я думала, что ты будешь всегда мне верен.

ТЭГАЛАХ (рыдая). Но в чем же я виноват перед тобой, в чем?

КЛАМАНСЭА. Да, ты виноват, иначе бы ты не плакал. Но у тебя есть сердце. Хефец, сыночек мой дорогой, не дай своей маме умереть! (Привстает, протягивает вперед руки и страшно хрипит. Тэгалах в ужасе отступает назад и сгибается.) Воздуху! Воздуху! Дыхание мое! Жизнь моя! Плоть моя! Я задыхаюсь… Я умираю… Сердце мое! Сжальтесь надо мной! Жизнь моя! О, жизнь моя!.. (Откидывается на подушку. Пауза.)

ТЭГАЛАХ (дрожит мелкой дрожью). Мама?! Мама?! (Подходит к ней.) Мама?! (Выпрямляется и кричит.) Спасите мою маму! Спасите же ее! (Склоняется над ней.) Я предал свою мать! Мою дорогую мамочку. Она верила, что я ее спасу, а я ее предал! Она умерла, разочаровавшись во мне. О Хефец! О предатель! До каких пор ты будешь жить и разочаровывать тех, кто любит тебя?!

Хефеца начинает трясти, он пытается овладеть собой, но это ему не удается, он дрожит все сильнее, как в приступе лихорадки, начинает кататься по полу и заползает под кровать. Кламансэа и Тэгалах стоят и смотрят на него. Наконец Хефец выползает из-под кровати. Он совершенно спокоен.

ХЕФЕЦ. Когда состоится свадьба?

КЛАМАНСЭА. Через две недели, во вторник, в пять часов вечера.

ХЕФЕЦ. В этот день, в шесть часов вечера я… Я прыгну с крыши. Вы будете свидетелями.

ТЭГАЛАХ (поднимает руку, как победитель. Торжественно). Это мой подарок тебе, Кламансэа!

В окне появляется проходящий по улице ШУКРА с газетой под мышкой.

ШУКРА (кричит). Послушайте, послушайте! Еще одно утро наступило. Кто не в силах встать, пусть ждет, когда его увезут в больницу или на кладбище. А кто еще может встать, того я предупреждаю: будьте осторожны, берегитесь — начинается новый день!

Действие 2

КАРТИНА 1

Две недели спустя. Комната Фогры и Варшвиака. Утро. ФОГРА в коротком домашнем халате. На голове у нее шлем летчика.

Входит ВАРШВИАК в халате с бутербродом в руке.

ВАРШВИАК. Сегодня день нашей свадьбы. Зачем ты надела этот шлем?

ФОГРА. А если я перед свадьбой хочу на самолете полетать? Может быть, мне очень хочется взмыть над вашими головами?

ВАРШВИАК. Разве можно надевать шлем, еще не сев в самолет?

ФОГРА. Чего ты от меня хочешь? Логики? Надела — и надела. Нечего меня учить!

ВАРШВИАК. Да ладно, ладно. Я лучше поем. (Подносит бутерброд ко рту.)

ФОГРА. А поцеловать? (Варшвиак подходит, целует ее в щеку и снова подносит ко рту бутерброд.) А еще раз? (Повторяется то же самое.) А еще? (Варшвиак смотрит на бутерброд, а потом на Фогру.) Ты что, колеблешься?

ВАРШВИАК. Нет… Я просто хочу есть. (Резким движением Фогра выбивает бутерброд из рук Варшвиака, и бутерброд падает на пол. Варшвиак молча смотрит на бутерброд.) Зачем ты это сделала?

ФОГРА. Зачем надела шлем? Зачем выбила бутерброд? Как ты мне надоел со своими вопросами. Я выхожу замуж за зануду.

ВАРШВИАК. Я всего лишь хочу знать, зачем ты выбила у меня бутерброд? Я хочу понять. В последнее время, когда я с тобой, голова у меня забита смеющимися бедрами, плачущими официантами, стульями посреди улицы, согнувшимися родственниками… А теперь еще и падающие бутерброды. Я пытаюсь тебя понять, но у меня ничего не получается. Дай мне хотя бы намек на объяснение.

ФОГРА. Не будет никакой свадьбы.

ВАРШВИАК. Что?!

ФОГРА. Свадьбы не будет.

ВАРШВИАК. Что я такого сделал?

ФОГРА. Ты во мне сомневаешься. Я не хочу тебе навязываться.

ВАРШВИАК. Я сомневаюсь?! Мы же любим друг друга. Мы решили пожениться. Я просто хотел тебя понять, потому что я тебя люблю.

ФОГРА. Понять меня не просто. Я сложная. Или принимай меня такой, какая я есть, или давай скажем друг другу «прощай, приятно было познакомиться».

ВАРШВИАК. Ты знаешь, что я никогда не скажу тебе «прощай». Никогда. Никогда! Ты считаешь меня занудой? (Пауза.) Скажи, я зануда? (Пауза.) Ты не отвечаешь, и я не могу понять, считаешь ты меня занудой или нет. А спрашивать тебя дальше я боюсь. Потому что ты можешь опять рассердиться. (Пауза.) Пойду на кухню. (Собирается уходить.)

ФОГРА. Варшвиак! (Он останавливается.) Поскольку сегодня день нашего бракосочетания, я пойду тебе навстречу. Я объясню тебе, почему я выбила у тебя из рук бутерброд. Но только в первый и последний раз. Я выбила бутерброд, потому что я его приревновала.

ВАРШВИАК. Кого?

ФОГРА. Бутерброд. Я хотела, чтобы ты меня поцеловал. Я не могла перенести, что какой-то бутерброд будет моим соперником в борьбе за твои губы.

ВАРШВИАК (в восторге). Фогра, это… это грандиозно! Как бы я тоже хотел быть таким же!

ФОГРА. Я тебе больше скажу. (Топчет бутерброд ногой.) Вот что я сделаю с каждым, кто попытается отнять тебя у меня. А теперь тебе стоит сказать только одно слово — и свадьбы не будет.

ВАРШВИАК (плача от радости). Чтобы не было свадьбы?! Пусть лучше солнца не будет! Пусть лучше птиц не будет! Какая женщина! Какое тело! Какая душа! Теннис! Физика! И такую женщину я мучаю вопросами? Спрашиваю ее, зачем она выбила у меня бутерброд? (Раздается стук в дверь. Плача и бормоча себе под нос, Варшвиак идет открывать.) Пусть лучше солнца не будет… Пусть лучше птиц не будет…

Входит КЛАМАНСЭА.

КЛАМАНСЭА. Доброе утро, молодожены! Почему ты плачешь, Варшвиак?

ВАРШВИАК (сквозь слезы). У меня просто замечательная невеста. Она ревнует меня к бутербродам.

КЛАМАНСЭА. Да, моя дочь такая. Глядя на нее, нельзя не расплакаться от восторга.

ВАРШВИАК (сквозь слезы). Пойду сделаю себе новый бутерброд. Желудок есть желудок. (Уходит.)

КЛАМАНСЭА. Шлем на голове, раздавленный бутерброд на полу… С чем он, интересно? (Наклоняется и рассматривает бутерброд.) Ага, с яйцом. Что тут происходит, а? Извини меня за любопытство, но я — твоя мать.

ФОГРА. Ты зачем пришла?

КЛАМАНСЭА. Я же сказала — мать есть мать. А я — мать. Я пришла посмотреть, как чувствует себя моя дочь перед свадьбой.

ФОГРА. Ну, посмотрела? И до свиданья. Выглядишь просто ужасно. Шла бы лучше отдохнуть.

КЛАМАНСЭА. О каком отдыхе ты говоришь? В нашем доме буквально спрятаться негде. Папа никак в Хефеца не наиграется. Ему мало, что Хефец уже решил с крыши прыгать, так ему еще надо доказать, что тот прожил жизнь напрасно. Вот уже две недели он скачет по всему дому и разыгрывает перед Хефецем всю историю его жизни. А Хефец хихикает и кланяется, хихикает и кланяется. Даже сегодня, в день твоей свадьбы, перед тем как Хефец прыгнет с крыши, папа собирается разыграть, как его будут закапывать. Не знаю, что и сказать, Фогра. Я пришла к тебе из настоящего ада. Неудивительно, что я так выгляжу.

ФОГРА. Мне, конечно, на все это наплевать. И все-таки меня это злит. Вы что, не могли другого времени выбрать, чтобы Хефеца хоронить, а? Вы должны сейчас думать обо мне, а не о нем.

КЛАМАНСЭА. Да я ему то же самое говорю. Но разве с ним можно разговаривать? По крайней мере, во мне ты можешь быть уверена. Я прежде всего — мать. Я вот тут твоей любимой фаршированной рыбки принесла. Чтобы ты чувствовала, что у тебя есть дом. (Достает из сумочки банку с рыбой и подбрасывает ее в воздухе.) Вот что такое мать. (Фогра бьет по банке рукой, и та падает на пол.) Зачем ты это сделала? (Входит Варшвиак с новым бутербродом.)

ВАРШВИАК. Что это упало?

ФОГРА (подбегает к Варшвиаку и выбивает у него бутерброд.) Теперь у вас есть общая тема для разговора.

ВАРШВИАК (снова начинает плакать). Боже! Как она меня любит! О, как она меня ревнует! Пойду сделаю себе еще один бутерброд. Но на этот раз не выйду из кухни, пока его не доем. (Уходит.)

КЛАМАНСЭА. Я просто потрясена. Как человек. Как мать. Как женщина с рыбой, наконец. (Собирается уйти.)

ФОГРА. Скажи, я сволочь? (Пауза.) Я тебя спрашиваю, я — сволочь?

КЛАМАНСЭА. Нет. Хотя иногда ты бываешь немножко нервная. Но в принципе ты, безусловно, вправе это делать.

ФОГРА. И рыбой бросаться — тоже?

КЛАМАНСЭА. С кем-нибудь другим — конечно. Но только не с матерью. (Направляется к выходу.)

ФОГРА. А если я скажу тебе, мамочка, что бросила рыбу только потому, что хотела в день своей свадьбы немножко пошалить?

КЛАМАНСЭА (растроганно). Фогрочка!

ФОГРА. Мамулечка!

КЛАМАНСЭА. Да, Фогрочка, конечно, балуйся, пока можешь. Ты молода, талантлива, тебе еще можно. В твоем возрасте я вела себя точно так же. Хочешь, я научу тебя всему, что умею? Вступим с тобой в заговор против всего остального мира!

ФОГРА. Тебе это будет нелегко. Придется от многого отказаться. Ты будешь страдать, и папа будет страдать. Всю свою энергию тебе придется отдать только мне.

КЛАМАНСЭА. Я готова. Тебе, как дочери, я могу признаться: твой папа с каждым днем становится все больше похож на ребенка. И мы все больше отдаляемся друг от друга. У меня больше нет никаких амбиций. Все, что у меня осталось, — это ты. Я готова полностью посвятить себя только тебе, быть твоей советчицей и бабушкой для будущего внука. Только об одном тебя прошу: относись ко мне с уважением.

ФОГРА. Разумеется, мамочка, с уважением. Но ты не должна забывать, что именно дети хоронят своих родителей.

КЛАМАНСЭА. Это вполне естественно. Но прошу тебя, только не перед посторонними. (Стук в дверь.) Вот видишь, я уже приступаю к своим новым обязанностям.

Кламансэа открывает дверь. Входит ТЭГАЛАХ.

ТЭГАЛАХ. Вот ты где, Кламансэа. Я искал тебя повсюду — в гастрономе, в парикмахерской, в мясной лавке, — но тебя нигде не было. Ну, как поживает наша невеста? Наша свадьба у всех вызывает зависть. (Фогра подбегает к нему, сбивает у него с головы шляпу и топчет ее ногами. Тэгалах смотрит на шляпу, онемев.) A-а, понимаю. Ты купила мне в подарок новую шляпу? (Тоже топчет ее ногами.) Отлично. Теперь это не шляпа, а тряпка. (Фогре.) Ну, где новая шляпа?.. (Пауза.) Где моя новая шляпа? (Пауза.) Фогра, ты ведь купила мне новую шляпу, правда? Иначе я не могу себе объяснить твой поступок. Потому что иначе… (Неожиданно начинает плакать, но быстро берет себя в руки.) Нет, ты все-таки купила мне шляпу, я уверен. Я свою дочь хорошо знаю. Просто ты ее пока спрятала, чтобы сделать мне сюрприз. Так ведь? И правильно. Время еще есть. Все равно нам с мамой надо сейчас торопиться домой. Мы должны закончить нашу игру.

ФОГРА. Мама, расскажи ему.

КЛАМАНСЭА. Он очень хорошо знает, что мне никогда особенно не нравились его игры.

ТЭГАЛАХ. Не нравились? Это что-то новенькое.

Кламансэа в нерешительности.

ФОГРА. Ну, рассказывай же, мама, не молчи.

ТЭГАЛАХ. Что она должна мне рассказать?

КЛАМАНСЭА. Мне нечего скрывать. Я тебе уже много раз говорила: все, чего я хочу, — это выдать свою единственную дочь замуж и быть рядом с ней.

ФОГРА. Ну, расскажи же ему, наконец! Чего ты ждешь? Расскажи. Расскажи!

КЛАМАНСЭА (вспыхивая). Надоело мне сидеть с тобой дома. Я остаюсь со своей дочерью. Ты помог мне произвести ее на свет, вырастить, дал нам дом, мебель, еду, а мы тебя надули. Проглотили все, что ты нам дал, и теперь ты нам не нужен. Иди, играй в свои игры один. Уходи отсюда.

ТЭГАЛАХ. А ты?

КЛАМАНСЭА. Я нужна своей дочери. Поэтому я остаюсь. Фогра любит меня и хочет меня. Меня, а не тебя. (Берет Фогру под руку.) Понял?

ТЭГАЛАХ. Но Фогра и моя дочь тоже. (Бросается к Фогре и берет ее под руку с другой стороны.) Она такая же моя, как и твоя!

КЛАМАНСЭА. Мы заключили с ней союз.

ТЭГАЛАХ. Я тоже заключу с ней союз. У меня есть что ей дать.

КЛАМАНСЭА. Ничего у тебя нет. Ты пустой. Ты вложил всего себя в квартиру и в Фогру. Даже шляпы у тебя не осталось.

ТЭГАЛАХ. Я — отец. И кандидат в дедушки!

КЛАМАНСЭА. А я — мать!

ТЭГАЛАХ. Я научу детей Фогры играть.

КЛАМАНСЭА. Вечно ты со своими играми! А я умею готовить. У меня огромный опыт. Я разбираюсь в пеленках и в детских болезнях. Я — женщина. (Входит Варшвиак, видит Фогру и ее родителей.)

ВАРШВИАК. Что, уже? Ведь свадьба только в пять часов.

ТЭГАЛАХ (отпускает Фогру, подходит к Варшвиаку и берет его под руку). Ты сможешь меня понять. Ты любишь спорт. Мы оба — мужчины. Пойдем со мной. В последний раз сыграем с Хефецем.

ВАРШВИАК (высвобождает свою руку, подходит к Фогре и берет ее под руку). Мое место рядом с моей невестой. И я этим горжусь.

ТЭГАЛАХ. Значит, я остаюсь один. Вы меня использовали, высосали, а теперь ты меня гонишь? Куда? К моим родителям? В могилу? Что ты можешь предложить человеку в моем возрасте? (Пауза.) Ладно, понимаю. Я здесь лишний. Мне нужно идти доиграть с Хефецем. Я говорю «доиграть», но на самом деле это не игра, а битва. Битва, начавшаяся из-за локона женщины, которую я любил и чью честь, по своей наивности, защищал. Но теперь все встало на свои места. И это к лучшему. (Кричит.) Я завидую Хефецу, потому что у него нет жены!

ФОГРА. Варшвиак, ты слышал? Может быть, ты тоже завидуешь Хефецу?

ВАРШВИАК. Я — Варшвиак. Чего они от нас хотят? (Показывает пальцем на Кламансэа.) Почему ты позволяешь ей держать тебя под руку?

КЛАМАНСЭА (прижимаясь к Фогре). Мы вместе. Ничто нас не разлучит.

ТЭГАЛАХ. Фогра, отдай мне мою новую шляпу. Я ухожу.

ВАРШВИАК (обращаясь к Кламансэа). Немедленно отпустите ее руку!

ТЭГАЛАХ. Шляпу!

КЛАМАНСЭА. Мы вместе!

ФОГРА (высвобождаясь от Кламансэа и Варшвиака). Хватит! Всем замолчать! Что вы меня тут за руки хватаете? Что вы ко мне привязались со своей любовью? А меня вы спросили?

ВАРШВИАК. Только я, да?

ФОГРА. Никто. Пока я сама не решу. (Стук в дверь. Варшвиак идет открыть, возвращается.)

ВАРШВИАК. Якоби.

Входит ХЕФЕЦ со свертком в руке.

ТЭГАЛАХ. Кто тебя сюда звал?!

ФОГРА (Тэгалаху). Здесь я хозяйка. Заходи, Хефец. (Хефец проходит на середину комнаты.)

КЛАМАНСЭА. Интересно, что у него там в свертке? (Хефец молча прижимает сверток к себе.)

ФОГРА. Мама и папа! Я бы хотела поговорить с Хефецем наедине. Не будете ли вы так любезны взять с собой Варшвиака и подождать на кухне?

ТЭГАЛАХ. Это уже прямо традицией становится — меня обижать. Я ухожу. Пойду домой. Доиграю с Хефецем сам. (Направляется к выходу.)

КЛАМАНСЭА. Но ведь Хефец здесь.

ТЭГАЛАХ (возвращается). Верно, совсем забыл. (Обращаясь к Хефецу.) Даже ты уже позволяешь себе ломать мои планы. Заявляешься сюда без приглашения. Ты думаешь, если ты сегодня умрешь, значит, тебе все можно? Я тебя жду, поторопись. (Уходит с Варшвиаком и Кламансэа на кухню.)

ФОГРА. Садись. (Хефец садится.)

ХЕФЕЦ. Прости, что я пришел в день твоей свадьбы и морочу тебе голову. Ты, конечно, хочешь знать, что я тут делаю. То есть в этой жизни… (Пауза.) Я пришел тебя пригласить. Сегодня вечером в шесть часов я прыгаю с крыши. (Пауза.) Ваша свадьба начнется в пять, к шести вы уже освободитесь. (Пауза.) Много времени это не займет. Вы еще успеете к праздничному столу. Уже без меня, разумеется. Потому что меня уже не будет. (Пауза.) Да, уже не будет. (Пауза.) А это мой подарок к твоей свадьбе. Летняя шляпа. У тебя, я уверен, будет счастливое лето. (Пауза.) Ну вот… (Встает.) Так вы придете? Я буду ждать. (Пауза.) Ну что ж. (Начинает тихо плакать.) Не будет больше человека по имени Хефец. Хватит с нас этого человека. Хватит! Мы хотим отдохнуть от него, хотим покоя. (Направляется к выходу, но ему загораживают дорогу вышедшие из кухни Кламансэа, Тэгалах и Варшвиак.)

ТЭГАЛАХ. Стой! Необходимо внести ясность. Фогра! Думаю, тебя не удивит, если я скажу, что мы подслушивали ваш разговор под дверью. На наш взгляд, здесь произошло нечто такое, о чем мы не можем молчать. У каждого из нас сегодня что-нибудь упало или из рук, или с головы. У меня, например, с головы упала шляпа, и ты ее растоптала. А Хефец, который пришел со шляпой не только на голове, но и в руках… У него не упало ничего. Как это понимать?

ФОГРА. Ты жалуешься?

ТЭГАЛАХ. Я выступаю не только от своего имени.

ФОГРА. Вы жалуетесь?

ВАРШВИАК. Я — нет.

КЛАМАНСЭА. Я — тоже нет.

ТЭГАЛАХ. Там, за дверью, вы говорили совсем другое. За победу надо сражаться.

ФОГРА. Ну, допустим, я принимаю вашу жалобу. Что, мне тоже сбить с него шляпу? (Медленно приближается к Хефецу, но, не дойдя до него, останавливается.) Но разве вы не видите, что я сбила с него нечто гораздо более важное.

ТЭГАЛАХ (оглядываясь). Я не вижу.

КЛАМАНСЭА (оглядываясь). Я тоже не вижу.

ВАРШВИАК (оглядываясь). И я не вижу. Но я не в счет.

ФОГРА. Вы что, действительно не видите? Он пришел сюда с надеждой. Он хотел услышать от меня всего два слова: «Не прыгай!» А я, вежливо его выслушав и приняв от него подарок, эти два слова так и не произнесла. (Подходит к Хефецу.) Не произнесла! Вы хотите, чтобы я сбила с него шляпу? Дураки! Я сегодня целого человека с крыши сбила. И не стройте себе никаких иллюзий. Он прыгает из-за меня, а не из-за вас.

ТЭГАЛАХ. Неправда!

ФОГРА. Хефец, скажи им, из-за кого ты сегодня умрешь? Скажи им.

ТЭГАЛАХ. Эта смерть — моих рук дело.

ФОГРА. Хефец, скажи им! (Хефец начинает рыдать и убегает.)

ТЭГАЛАХ. Подожди, я тоже иду! Я победил. Это я довел Хефеца до смерти. Я его довел! Я! (Бежит вслед за Хефецем.)

ФОГРА. Пусть себе кричит. А мы пойдем в мою комнату, и я примерю свадебное платье. (Матери.) Как ты думаешь? Из-за кого сегодня прыгает Хефец? (Уходит вместе с Кламансэа.)

ВАРШВИАК. Не знал, что из-за таких вещей можно устраивать соревнования. В любом случае я тоже принимал участие. Я же перепрыгнул через него, верно?

КАРТИНА 2

В то же утро, чуть позже. Фасад кафе. Появляются ХЕФЕЦ и ТЭГАЛАХ. За ними крадется ШУКРА. Подслушивает.

ТЭГАЛАХ (продолжая идти). А теперь скажи мне: кто довел тебя до смерти? Кто тебя убил, а? Скажи, скажи, чтобы все знали правду. (Останавливаются у кафе.)

ХЕФЕЦ (кричит). Хана Чарлич! Хана Чарлич!!

ХАНА появляется в дверях.

ХАНА. Я занята.

ХЕФЕЦ. Сегодня в шесть вечера я прыгаю с крыши. Хочу тебя пригласить.

ХАНА. Ты собираешься покончить с собой?

ТЭГАЛАХ. В самую точку. (Пауза.)

ХАНА (нежно). Хефец, глупенький, посмотри мне в глаза. А если я скажу тебе, что я тебя простила и больше не сержусь?

ХЕФЕЦ. Слышал? Официантка думает, что я делаю это из-за нее.

ТЭГАЛАХ. Он делает это из-за меня.

ХЕФЕЦ. Я не уступил тебе, даже когда речь шла о молоке для чашки кофе.

ХАНА. Ах так… Тогда умирай один. Я не приду.

ХЕФЕЦ. Вы слышали? Она думает, что я зову ее смотреть. Да мне просто официантка нужна. За деньги, разумеется. Я устраиваю небольшое угощение для приглашенных.

ХАНА (пауза, с горькой улыбкой). Официантка? Понятно. Ну что ж… Пусть хоть так… Подавать, убирать, подавать, убирать… По крайней мере, хотя бы как официантка я еще кому-то нужна. Договорились, приду. Качество обслуживания гарантирую. Можешь прыгать спокойно.

ХЕФЕЦ. Не забудь, я прыгаю в шесть. Приходи пораньше, к четырем. (Хана уходит в кафе. Хефец намеревается идти дальше, но Шукра его останавливает.)

ШУКРА. Хефец!

ХЕФЕЦ. Что?

ШУКРА. Ты забыл пригласить меня.

ХЕФЕЦ. Разве мы с вами друзья?

ШУКРА. Ну и что? Знакомые. Пойми, для меня это очень важно, увидеть, как ты будешь это делать. (Пауза.)

ХЕФЕЦ. Ладно, приходите. В шесть. На крышу.

ШУКРА. Во дворе. Я буду стоять во дворе. Как ты будешь перелезать через перила на крыше, меня не волнует. На крыше не увидишь самого главного — как ты шмякнешься об землю. А в этом-то как раз самый смак и есть. Для тех, конечно, кто знает в этом толк. (Хефец уходит.)

ТЭГАЛАХ (Шукре). Да, ты просто неподражаем. Такого, как ты, больше нет. (Направляется к выходу.)

ШУКРА. Ты у меня тоже на примете. (Тэгалах останавливается.)

ТЭГАЛАХ. Я? А что я? У меня все в полном порядке. (Уходит.)

ШУКРА. Ну вот. Сегодня в шесть вечера он прыгнет и разобьется насмерть. Наконец-то в этом мире все начинает вставать на свои места.

КАРТИНА 3

В то же утро, чуть позже. Комната Адаша Бардаша. АДАШ лежит на кровати. Стук в дверь. Пауза. Снова стук.

АДАШ. Кто это мешает мне отдыхать в десять часов утра?

Пауза. В окне появляется голова ТЭГАЛАХА.

ТЭГАЛАХ. После этого ты еще будешь умолять, чтобы мы тебя простили? Немедленно поднимайся и открой мне дверь!

АДАШ (вскакивая с кровати). Господин Тэгалах, я не знал, что это вы, извините.

ТЭГАЛАХ. Открывай немедленно!

АДАШ (бросаясь к двери). Открываю, открываю! Заходите, пожалуйста.

Голова Тэгалаха исчезает из окна, Адаш открывает, заходит ХЕФЕЦ. Адаш идет за ним.

Я не тебе открывал. (Входит Тэгалах.)

ТЭГАЛАХ. Десять утра, а он валяется в постели! И этот человек еще хочет исправить впечатление о себе… (Подходит к кровати.) О ком ты тут, интересно, мечтаешь? Уж не о моей ли жене или дочери?

АДАШ. Нет, что вы, только о своем здоровье.

ТЭГАЛАХ (залезает на кровать с ногами и начинает прыгать на ней). Мягко тебе тут? Удобно?

АДАШ (не в силах перенести этого зрелища). Господин Тэгалах, господин Тэгалах, прошу вас, сядьте, пожалуйста, сюда, господин Тэгалах… Может, вы чаю хотите? Ну прошу вас, пожалуйста…

ТЭГАЛАХ (перестав прыгать). Что?

АДАШ. Сядьте, прошу вас. Хотите чаю?

ТЭГАЛАХ. Нет. (Снова начинает прыгать.) Мягко тебе здесь, а? Удобно?

АДАШ. Ну, господин Тэгалах… Может, арбуз? Арбуз, господин Тэгалах, а? Хотите?

ТЭГАЛАХ (переставая прыгать). А?

АДАШ. Арбуз. Или персик.

ТЭГАЛАХ (слезая с кровати). Мы торопимся. Времени нет. (Адаш подходит к кровати и печально смотрит на нее. Тэгалах — Хефецу.) Хефец, приглашай его скорей и пошли.

АДАШ (с надеждой в голосе). На свадьбу?

ХЕФЕЦ. Сегодня вечером в шесть часов я прыгаю с крыши. Приходи.

АДАШ. Я с ним не разговариваю. Чего он от меня хочет?

ТЭГАЛАХ. Он хочет тебя пригласить. На церемонию его прыжка с крыши.

АДАШ. С крыши? Почему вдруг с крыши? Он же может умереть.

ТЭГАЛАХ. Еще как может!

АДАШ (хватаясь за сердце). О-о-о-о! (Тяжело оседает на стул.)

ХЕФЕЦ (подходит к нему). Адаш! Адаш!

АДАШ (слабым голосом). Когда вы все оставите меня в покое?

ХЕФЕЦ. Ты был моим единственным другом. Мне важно, чтобы в такую минуту ты был рядом со мной. На крыше.

АДАШ. Не смей больше упоминать при мне этого слова «крыша». У меня от него все в животе переворачивается. Там ведь пять этажей!

ХЕФЕЦ. Я решил покончить с этим, Адаш.

АДАШ. Господи, да что покончить? С чем? Достаточно и ногу сломать. Тебе что, этого мало? Тебе нужно все? О, мое бедное сердце!

ХЕФЕЦ. Так ты придешь или нет?

АДАШ. Мне предписано два дня лежать в постели.

ХЕФЕЦ. Кто же меня в таком случае на крышу будет провожать?

АДАШ. А кто будет после этого лечить мне сердце?

ХЕФЕЦ. А кто будет провожать меня? Меня?!

АДАШ. А меня? Меня кто будет потом лечить?

ХЕФЕЦ. А меня? Меня? Меня? Меня?

АДАШ. А меня?

ХЕФЕЦ и АДАШ (пытаясь перекричать друг друга). Меня! Меня! Меня! (Хефец внезапно замолкает, решительно подходит к кровати и залезает на нее.)

ХЕФЕЦ. Хватит уже за сердце хвататься. Хоть бы раз в жизни послушал, что другие говорят.

АДАШ. Слезь!

ХЕФЕЦ. Не слезу.

АДАШ. Слезь с кровати!!!

ХЕФЕЦ. Не слезу! (Долго смотрят друг на друга, потом Хефец поднимается и прыгает с кровати на подоконник.)

АДАШ. Здесь есть дверь! (Хефец спрыгивает на улицу и исчезает. Тэгалах направляется к двери.) Господин Тэгалах!

ТЭГАЛАХ. Мне некогда.

АДАШ. Скажите, он рассказал мне все это только для того, чтобы довести меня до инфаркта? Господин Тэгалах, ваше мнение обо мне уже меняется?

ТЭГАЛАХ. Если будешь продолжать до десяти утра валяться в постели…

АДАШ. Это чистая случайность, это больше не повторится… (Тэгалах направляется к выходу.) Господин Тэгалах, простите, что я задаю так много вопросов, но по поводу свадьбы… Госпожа Кламансэа сказала, что если…

ТЭГАЛАХ. Ты не приглашен.

АДАШ. Ну нет, так нет. Я только спросил. Я тут как раз брюки себе новые купил… (Тэгалах уходит, Адаш идет за ним.) В любом случае наилучшие пожелания Фогре…

В окне появляется ШУКРА. Увидев, что в комнате никого нет, он прыгает на подоконник, а оттуда на кровать. Возвращается АДАШ.

Кто это? (Подходит ближе.) Шукра? Слезь с кровати! Не можешь зайти через дверь? Тут есть дверь, господа! Дверь! Что вы со мной все делаете?! Я имею право на личную жизнь! Это моя кровать! Слезай!

ШУКРА. Тебя пригласили к Хефецу посмотреть, как он будет прыгать, а ты отказался.

АДАШ. С кровати слезь!

ШУКРА. А там Хана Чарлич будет.

АДАШ. Мне все равно, кто там будет! Она что, приглашена?

ШУКРА. Между прочим, такие мероприятия бывают хорошим поводом для знакомства.

АДАШ. А ее пригласили? Пригласили? Скажи.

ШУКРА (вспрыгивает на подоконник). Ты не заметил, что я уже кончил говорить? (Спрыгивает на улицу и исчезает. Адаш подходит к кровати и смотрит на нее. Ставит на нее ногу. Пауза. Снимает, снова ставит. Пауза. Залезает двумя ногами. Пауза. Осторожно и неуверенно подпрыгивает. Пауза. Начинает прыгать все сильней и сильней.) Я тоже! Я тоже! Я тоже! Я тоже!

КАРТИНА 4

Полдень того же дня. Комната Фогры и Варшвиака. На ФОГРЕ только лифчик и трусики, на голове — летный шлем. Она бегает по комнате, блея, как овца. КЛАМАНСЭА, со свадебным платьем в руках, бегает за ней.

ФОГРА. Бе-е-е… бе-е-е…

КЛАМАНСЭА. Фогра, Фогра!

ФОГРА. Бе-е, бе-е, бе-е, бе-е, бе-е…

КЛАМАНСЭА. Фогра, у нас нет времени, тебе нужно примерить это платье…

ФОГРА. Бе-бе-бе-е…

Входит ВАРШВИАК в фуражке летчика.

ВАРШВИАК. Может быть, она согласится его взять у меня? Она меня слушается.

КЛАМАНСЭА. Кто, моя дочь?

ВАРШВИАК (Фогре). Правда, ты иногда меня слушаешься, Фогра?

ФОГРА. Бе-е, бе-е, бе-е…

ВАРШВИАК. Ну, иногда, когда мы одни.

ФОГРА. Бе-е-е-е-е…

КЛАМАНСЭА. Что, я свою дочь не знаю? Фогрочка, кого ты слушаешься больше: маму или Варшвиака? (Протягивает ей платье.)

ФОГРА (отталкивая платье). Бе-бе-бе-бе-е-е…

КЛАМАНСЭА. Я тебя в животе носила. Рожала в муках, растила. Не позорь меня. Докажи, что я родила тебя не напрасно. (Протягивает платье.)

ФОГРА (отталкивая платье). Бе-бе-бе…

ВАРШВИАК (выхватывая платье у Кламансэа и протягивая его Фогре). Фогра! Это я, Варшвиак!

ФОГРА (отталкивая платье). Бе-бе-бе-е…

ВАРШВИАК. Я твой жених. Вечером я стану твоим мужем. Мы всю жизнь будем вместе. Кто тебе ближе меня?

ФОГРА. Бе-бе-бе…

КЛАМАНСЭА (отбирая платье у Варшвиака). Так больше не может продолжаться. Время уходит. Реши наконец, кто будет твоим заместителем — я или Варшвиак?

ФОГРА (прекращая баловаться). Откуда мне знать, кто будет моим заместителем? Решайте сами.

КЛАМАНСЭА. Нет. Я хочу, чтобы это сделала ты. Чтобы ты сказала: от кого ты согласна принять платье?

ФОГРА (плача). Паразиты! Эгоисты! Фашисты! Вы не видите, что я всего лишь заблудившаяся маленькая девочка? Что мне нужно внимание. Не видите, какая я беззащитная? Если я сейчас наложу в штанишки, я даже не знаю, что делать с какашками. Коммунисты!!!

ВАРШВИАК (растроган слезами Фогры, кричит на Кламансэа). До чего ты довела мою невесту в день нашей свадьбы, старая карга?! Это наше личное дело! Катись отсюда ко всем чертям! (Выхватывает платье.)

КЛАМАНСЭА. Плевать мне на тебя! «Жених»! Мать — одна, а женихов — ого-го! Видали мы таких женихов! Так что мы еще посмотрим! (Выхватывает платье и протягивает Фогре.)

ФОГРА (сквозь слезы). Нет. Хефец.

ВАРШВИАК. Что-о?!

ФОГРА. Ты против? Уже пытаешься ограничить мою свободу?

КЛАМАНСЭА. Тебе бы только покапризничать. Я знаю — никто тебе меня не заменит. Но если Хефец тебе дороже, что ж, зови Хефеца. Пусть он тебе рассказывает, что делать с какашками. (Швыряет платье Варшвиаку.) Только боюсь, ему сейчас не до платьев. У него на носу похороны. Я возвращаюсь к своему мужу!

ФОГРА (переставая плакать). Куда? В ад?

КЛАМАНСЭА. Ад — здесь. Дорогу мне! Я иду играть в похороны Хефеца. (Уходит. Пауза. Варшвиак подходит с платьем к Фогре.)

ВАРШВИАК. Почему в день моей свадьбы меня так мучают? Я всю жизнь мечтал жениться. Не мешайте мне жениться! (Пауза.) Фогра! Теперь мы одни. Возьми платье. (Фогра выхватывает платье и швыряет его на пол.)

ФОГРА. Только Хефец! Он мой единственный возлюбленный!

ВАРШВИАК (затыкая уши). На кухню!!! (Убегает.)

КАРТИНА 5

Полдень того же дня. Комната в доме Тэгалаха. ТЭГАЛАХ в ночной рубашке Кламансэа примеряет ее шляпу. Входит КЛАМАНСЭА.

КЛАМАНСЭА. Идиот, ты мне шляпу растянешь.

ТЭГАЛАХ. Эта шляпа — моя. И ночная рубашка — моя. Сейчас я — Кламансэа. Предыдущая Кламансэа дезертировала к Фогре. Ну и пусть. Я и без нее обойдусь. Таких, как она, — полно. С сегодняшнего дня я сам себе Кламансэа. Сам буду играть с Хефецем и все роли буду исполнять тоже сам.

КЛАМАНСЭА (подходит к Тэгалаху и пытается снять с него шляпу, но он успевает отпрыгнуть). Ты мне ее всю растянешь. Шляпу мою. (Кричит.) Господи, мне шляпу растягивают!

ТЭГАЛАХ. Я растяну — я и стяну. Я сам себе Кламансэа.

КЛАМАНСЭА (бегая за Тэгалахом). Отдай мою шляпу, отдай!

ТЭГАЛАХ (убегая). Я — новая Кламансэа. Я — нью-Кламансэа!

КЛАМАНСЭА. Отдай!!!

ТЭГАЛАХ. Моя! Все мое! Я — Кламансэа!

КЛАМАНСЭА (останавливаясь). Я тебе покажу «Кламансэа»! Я тебе покажу! (Убегает во вторую дверь.)

ТЭГАЛАХ. Это не я все бросил, не я все предал.

Бежит за ней. Из первой двери появляется ХЕФЕЦ.

ХЕФЕЦ. Где же вы все? Я жду, жду… (Уходит во вторую дверь. Из первой двери выбегает Кламансэа с брюками Тэгалаха в руках.)

КЛАМАНСЭА. Я тебе покажу «Кламансэа»! (Из той же двери выбегает Тэгалах.)

ТЭГАЛАХ. Все тут мое! Отдай мои брюки! (Кламансэа убегает во вторую дверь. Из первой двери появляется Хефец.)

ХЕФЕЦ. А как же мои похороны? Когда мы начнем играть?

ТЭГАЛАХ. Сам себя хорони. (Убегает за Кламансэа.)

ХЕФЕЦ. Что значит «сам»? (Бежит за Тэгалахом. Через ту же дверь, брошенная рукой Кламансэа, на сцену вылетает шляпа, которая была на Тэгалахе. Тэгалах возвращается, чтобы поднять ее, следом за ним входит Хефец.)

ХЕФЕЦ. У нас мало времени. В шесть мне уже надо прыгать.

ТЭГАЛАХ (поднимая шляпу). Не путайся под ногами. Не видишь, я занят? (Убегает во вторую дверь.)

ХЕФЕЦ (бежит за Тэгалахом). Ты же меня сам все время торопил. (Уходит во вторую дверь. Из первой двери выходит Кламансэа в брюках Тэгалаха. В руках у нее шляпа Тэгалаха и его пиджак. Следом за ней выбегает Тэгалах.)

ТЭГАЛАХ. Брюки!

КЛАМАНСЭА. Я тебе покажу «Кламансэа». (Уходит во вторую дверь, из первой выбегает Тэгалах, а за ним Хефец.)

ХЕФЕЦ. Скоро уже шесть часов!

ТЭГАЛАХ (оборачиваясь к нему). Слушай, ты! Отстань от меня со своими похоронами. Собрался умирать — и умирай! Не можешь — не умирай. (Убегает во вторую дверь.)

ХЕФЕЦ. Не умирать? После всего, что вы мне сделали? (Убегает за Тэгалахом во вторую дверь. Из той же двери появляется Тэгалах с веером в руке, за ним вбегает Хефец.) Я же людей пригласил! (Из первой двери появляется Кламансэа в шляпе и костюме Тэгалаха. Тэгалах начинает махать веером у нее перед носом. Оба смотрят друг на друга.) Могильщики мои дорогие!

ТЭГАЛАХ. Цыц! (Обращаясь к Кламансэа.) Кто это, если не мой покойный дедушка, А. Б. Тэгалах?

КЛАМАНСЭА. Забавно. После двадцати семи лет замужества проснуться однажды и увидеть рядом с собой саму себя!

ТЭГАЛАХ (передразнивая ее, задирает рубашку и показывает свой зад). Вот как я тебя стыжусь!

КЛАМАНСЭА (передразнивая Тэгалаха). Какие туфли! На каких ногах! Упасть на землю и лизать!

ТЭГАЛАХ (передразнивая ее). Пришло время стать бабушкой.

КЛАМАНСЭА (передразнивая его). Вперед, к победе!

ХЕФЕЦ. Вы, наверное, забыли…

КЛАМАНСЭА. Ничего мы не забыли. Нам просто это уже неинтересно.

ТЭГАЛАХ. И чтоб я тебя больше не слышал.

ХЕФЕЦ. Не хочу! Не хочу! Не хочу! Не хочу! Кламансэа, Тэгалах, дорогие мои могильщики! Я хочу, чтобы вы опять стали счастливыми. Я ведь именно для этого и умираю. Вы обязаны отравить мне последние часы моей жизни. Сбросьте Хефеца в могилу, утрамбуйте на ней землю.

Входит ФОГРА в трусиках, лифчике и летном шлеме.

Вот он — мой ангел смерти! Как хорошо, что ты пришла! Они не хотят играть в мои похороны.

ФОГРА. Значит, вы больше не играете в Хефеца? Ну ют, я как всегда в центре событий. Впрочем, иначе и быть не может.

ХЕФЕЦ. Но я хочу, чтобы они меня мучили.

ФОГРА. Не видишь? Они больше не могут. У них нет сил.

ХЕФЕЦ. Но мне это необходимо.

ФОГРА. Если тебе мало мучений… положи себе на голову стол.

ХЕФЕЦ (после некоторого размышления). Ладно. (Залезает под стол и, привстав, приподнимает его головой.)

ФОГРА. Это вы к свадьбе так принарядились? А что? Тебе, папочка, эта ночная рубашка очень к лицу. А ты, мамочка, в этих штанах просто очаровательна. Не будь я вашей дочерью, в жизни бы не догадалась, кто из вас мужчина, а кто женщина. Теперь вас можно называть Кламантэгалах и Тэгаласэа. Продолжайте, продолжайте.

КЛАМАНСЭА. Ты на себя посмотри — в этих трусах и лифчике. Сейчас тебе, конечно, кажется, что у меня никогда не было таких же белых и упругих бедер, а твой отец всю жизнь ходил в ночной рубашке… Ты не в состоянии представить, что он когда-то носил белые сорочки и черные облегающие брюки. Что у нас тоже были темные ночи и жаркие объятья. Ты не изобретаешь ничего нового, дорогая моя. Сейчас ты упиваешься собственной молодостью. Да, сейчас твое время. Но потом… Потом придут другие «Фогры», искромсают ножами и вывернут наизнанку твое нутро, и будут терзать тебя точно так же, как ты сейчас терзаешь меня.

ФОГРА. Даже не знаю, что и сказать, мама. Ты ничего не понимаешь. Разве ты не видишь, что мне хорошо? Просто ха-ра-шо.

ТЭГАЛАХ (закрывает глаза). Мне тоже хорошо. Я ни на что не жалуюсь. Мне хорошо.

КЛАМАНСЭА (плача). Давай, прыгай тут, скачи, радуйся… Я знаю, кто я теперь. Я — курица. Я пытаюсь отыскать на земле маленькие крошки счастья. Цып-цып-цып! Цып-цып-цып! А если вам так нужно, я готова и умереть. Может быть, тогда меня кто-нибудь пожалеет. И когда я буду лежать в могиле, можешь сколько угодно кричать «мама»! Мама тебе уже не ответит… (Горько плачет.)

ТЭГАЛАХ (продолжая заниматься самовнушением). Это плачу не я. Я даже и не собираюсь плакать. У меня все хорошо. Настолько хорошо, насколько может быть хорошо. (К нему подходит Фогра.) Что, ударить меня хочешь, да? (Фогра дает ему пощечину. Пауза.) Меня ударила собственная дочь. На глазах у моей собственной жены. А жена — в моих штанах. Это просто неслыханно! (Рыдает.)

ФОГРА. Ну вот, теперь и ты плачешь. Хватит вам всем тут рыдать. Вытрите слезы и послушайте, что я вам скажу. Я достаточно насмотрелась на ваши синие от натуги лица. И сыта по горло вашими попытками подлизаться ко мне. Но вы должны наконец признать горькую правду. Ваши игры с Хефецем ни к чему не привели. Вот он, перед вами, со столом на голове. Он совершенно в вас разочаровался. Чтобы этого добиться, не стоило такой огород городить. Я хочу, чтобы вы раз и навсегда поняли, что вы из себя представляете. Дорогие мои родители, ваше время ушло. Сейчас на повестке дня ваша дочь. Откажитесь от своих притязаний, забудьте, что вы мужчина и женщина, и остаток своих дней сможете провести под моим покровительством.

ТЭГАЛАХ. Нет, нет и нет. Я чувствую себя отлично. Я еще на многое способен.

ФОГРА. Насмешить меня — вот на что ты способен. Не упрямься, признай мою правоту.

ТЭГАЛАХ. Нет, я еще не готов. Завтра.

ФОГРА. Нет, сейчас. Признайте, что я права. (Обращаясь к Кламансэа.) Признавайся.

КЛАМАНСЭА. Но я уже и так это признала. Если бы ты была со мной чуть-чуть поласковее…

ТЭГАЛАХ. Завтра… Я — завтра…

ФОГРА (матери). Сука! Корова! Свинья! Ты не дождешься от меня никаких уступок! Признавай, что я права. Признавай немедленно!

КЛАМАНСЭА. Признаю, Фогрочка, все признаю. Бери меня и делай со мной, что хочешь.

ФОГРА. Сделаю, мамочка, сделаю, можешь не сомневаться. (Тэгалаху.) А теперь ты. Признавай!

ТЭГАЛАХ. Если бы ты немного смягчила формулировку… (Фогра бьет его по лицу. Пауза.) Меня опять ударили. Ну и отлично. Второй удар — решающий. Теперь я могу все признать и от всего отказаться. Признаю, Фогра, и уступаю! Я больше не должен нести бремя своего «Я». Какое счастье!

ФОГРА. Ну вот, вы и обрели покой. Потому что нашли в себе смелость признать, кто вы на самом деле. А теперь, чтобы внести окончательную ясность в наши отношения, повторяйте за мной слово в слово: Мы, родители Фогры, Кламантэгалах и Тэгаласэа…

ТЭГАЛАХ и КЛАМАНСЭА. Мы, родители Фогры, Кламантэгалах и Тэгаласэа…

ФОГРА. …торжественно клянемся…

ТЭГАЛАХ и КЛАМАНСЭА. …торжественно клянемся…

ФОГРА. …провести остаток жизни…

ТЭГАЛАХ и КЛАМАНСЭА. …провести остаток жизни…

ФОГРА. …в кресле-качалке, грызя сухари и нянчя внуков…

ТЭГАЛАХ и КЛАМАНСЭА. …в кресле-качалке, грызя сухари и нянчя внуков…

ФОГРА. …и изо всех сил заботиться о счастье тех…

ТЭГАЛАХ и КЛАМАНСЭА. …и изо всех сил заботиться о счастье тех…

ФОГРА. …кто находится в расцвете сил…

ТЭГАЛАХ и КЛАМАНСЭА. …кто находится в расцвете сил…

ФОГРА. …то есть о счастье Фогры…

ТЭГАЛАХ и КЛАМАНСЭА. …то есть о счастье Фогры…

ФОГРА. …о счастье Фогры.

ТЭГАЛАХ и КЛАМАНСЭА. …о счастье Фогры.

ФОГРА. Фогры!

ТЭГАЛАХ и КЛАМАНСЭА. Фогры! Фогры! Фогры!

ФОГРА. Я вижу, вы все поняли.

КЛАМАНСЭА. Браво, Фогра! С точки зрения родительской и с точки зрения общечеловеческой.

ТЭГАЛАХ. Браво, Фогра! В научном аспекте и в спортивном!

ФОГРА. Ладно, на сегодня лести хватит. Пойду домой. Там меня ждет мое свадебное платье. Хефец пойдет со мной и подаст его мне.

Хефец поражен. Входит ШУКРА.

ШУКРА. Дверь была открыта, и я не стал стучать, потому что это не в моих правилах. (Фогре.) Меня зовут Шукра. (Фогра внимательно его разглядывает.) А ты, если не ошибаюсь, Фогра?

ФОГРА. Если хочешь что-то сказать, говори, но только покороче. Твой вид вызывает у меня скуку.

ШУКРА. Я видел, как ты бежала сюда по улице в трусах и лифчике, и, к моему удивлению, никто над тобой не смеялся. Наоборот, несколько человек даже плакали от зависти.

ФОГРА. Тоже мне, новость.

ШУКРА. Верно, про такое я уже слышал. (Подходит ближе к Фогре. Пауза.) Но мне не дает покоя один вопрос. Скажи, ты действительно счастлива?

ФОГРА (развеселившись). Если пойдешь со мной и подашь мне свадебное платье, узнаешь о моем счастье еще кое-что.

ХЕФЕЦ. Но ты же сказала…

ФОГРА (Шукре.) Добавь-ка ему еще стул. (Шукра с видимым удовольствием ставит стул на стол, под которым сидит Хефец.)

ШУКРА. Я готов. (Фогра уходит. Шукра за ней.)

ХЕФЕЦ. А как же я?

КАРТИНА 6

В тот же день, после полудня. Комната в доме Тэгалаха. ХЕФЕЦ сидит и наблюдает за ХАНОЙ ЧАРЛИЧ, которая в поварском колпаке проходит по сцене с подносом, уставленным бутылками, демонстративно виляя задом.

ХЕФЕЦ. Хватит тут у меня перед самым носом задницей вертеть. Я не могу умирать, когда у меня перед глазами ягодицы пляшут.

ХАНА. Ты неисправим. Всю жизнь был жалким и мелким. Таким и умрешь. (Уходит.)

ХЕФЕЦ. И когда все это кончится?

Входит АДАШ. Хефец быстро встает ему навстречу.

Ты пришел слишком рано. Еще даже стол не накрыли.

АДАШ. А я не голоден.

ХЕФЕЦ. Еще целых полтора часа. Подождать, что ли, не мог? Не терпится мой бездыханный труп увидеть? Чего ты притащился в такую рань?

АДАШ. Ты же меня сам пригласил.

ХЕФЕЦ. Сегодня утром ты даже слушать меня не хотел. Только и делал, что плюхался на стул и орал: «Меня, меня, меня!»

АДАШ. Я передумал. Ты все-таки был моим другом.

ХЕФЕЦ. Другом, говоришь?

АДАШ. Да.

ХЕФЕЦ. Самым-самым лучшим?

АДАШ. Да. Других таких у меня не было.

ХЕФЕЦ. Так почему же ты тогда позволяешь мне умирать? Почему ты не пытаешься мне помешать?

АДАШ. Может, в самом деле не будешь?

ХЕФЕЦ. «Может, не будешь…» Сразу видно, что тебе все равно, буду я жить, не буду…

АДАШ. Нет, мне не все равно.

ХЕФЕЦ. Так уговаривай меня. Умоляй, чтобы не умирал. Это, конечно, не поможет. Ничто уже не поможет. Но ты все равно меня уговаривай. Если ты действительно настоящий друг.

АДАШ. Не умирай.

ХЕФЕЦ. Нет, умру. Умру.

АДАШ. Вот видишь, ты просто упрямый. Ты никогда никого не слушал. (Шепотом.) Пока ты не умер… можешь меня с официанткой познакомить?

ХЕФЕЦ (подозрительно). Зачем?

АДАШ. Просто так. Мне скучно.

ХЕФЕЦ. Иди домой. Придешь через полтора часа.

АДАШ. Ну что тебе стоит? Познакомь, а?

ХЕФЕЦ. А что тебе стоит не дать мне умереть?

АДАШ. Я только что пытался.

ХЕФЕЦ. Пытался он… Да от твоего «не умирай» еще больше умереть хочется.

АДАШ. Чего ты от меня хочешь?

ХЕФЕЦ. Я? От тебя? Это от человека можно чего-нибудь хотеть. А ты разве человек?

АДАШ. Так ты познакомишь меня с Ханой Чарлич?

ХЕФЕЦ. Даже перед смертью меня пытаются использовать. Не желаю! (Хана, которая все это время стояла и слушала, подходит к Хефецу.)

ХАНА. Я не смогла найти рюмки. Ты можешь их сам принести?

ХЕФЕЦ. Они стоят в шкафу. Сверху. Слева.

ХАНА. Боюсь, я не дотянусь. (Хефец некоторое время смотрит на нее, потом недоверчиво смотрит на Адаша, затем встает и уходит. Хана подходит к Адашу.)

ХАНА. Если гора не идет к Магомету… А времени уже в обрез. (Протягивает Адашу руку.) Меня зовут Хана Чарлич.

АДАШ (потрясенно). А я — Адаш Бардаш. Я тебя очень люблю. Выходи за меня замуж.

ХАНА. С удовольствием. (Берет Адаша под руку. Стремительно входит Хефец.)

ХЕФЕЦ. Рюмки на столе… (Видя, что Хана взяла Адаша под руку.) Я так и знал! (Обращаясь к ним.) Что это значит?

АДАШ. Можешь меня поздравить. Мы решили пожениться.

ХЕФЕЦ. Вы решили — что?! Вы даже не знакомы!

АДАШ. Ничего, познакомились. И обручились. Это Хана Чарлич.

ХАНА. А это Адаш Бардаш.

АДАШ. Я люблю ее, а она любит меня.

ХЕФЕЦ. Вы что, рехнулись? Фогра выходит замуж, вы женитесь… Я, значит, умру, а весь мир здесь без меня переженится. Так?!

АДАШ. Такова жизнь.

ХЕФЕЦ. Невероятно! Чемпион мира по обморокам заговорил о жизни!

АДАШ (неожиданно срываясь на крик). Не сметь мешать нам жить!!!

ХЕФЕЦ. Уму непостижимо! Мою смерть используют, как повод для сватовства. Устроили тут клуб знакомств.

ХАНА. Все уже решено.

ХЕФЕЦ. Ничего не решено. Я аннулирую ваше знакомство!

АДАШ. Кишка тонка.

ХЕФЕЦ. Это мой дом. И мой праздник. Вы только благодаря мне познакомились. Расцепите руки. Не было никакого знакомства. Вы не знакомились.

АДАШ. Нет, знакомились, знакомились. Ты не можешь отрицать очевидного. Это Хана Чарлич.

ХАНА. А это — Адаш Бардаш.

АДАШ. Понятно тебе?

ХЕФЕЦ. Все отменяется! Не было ничего! Не было!!!

ХАНА. У нас демократия. Пусть себе кричит, сколько хочет. Пошли отсюда.

ХЕФЕЦ. Ладно. Я и без вас обойдусь. Так умру, без зрителей. И без угощения. В полном одиночестве. (Хана и Адаш направляются к выходу. Хефец кричит им вслед.) Чтоб у вас одни официанты рождались! Чтоб они все время в обмороки падали! (Хана и Адаш уходят, через мгновение Адаш возвращается.)

АДАШ. Прости меня, Хефец.

ХЕФЕЦ. Давай, давай иди отсюда! Женись себе на здоровье.

АДАШ. Ты несправедлив ко мне, Хефец. Ты ведь знаешь, как важно для меня жениться. Всю жизнь я мечтаю о счастье, мечтаю, чтобы рядом со мной был кто-нибудь, кто готов меня выслушать. Конечно, жаль, что это произошло в такой неподходящий момент, но ведь я и о себе должен позаботиться, верно? Сейчас, когда я обручился, я вдруг понял, что родился для радости. Кто бы мог подумать, что я по сути своей человек жизнерадостный? Но теперь это абсолютно ясно. Такова моя природа. (Пауза.) Можно я не буду плакать после твоей смерти? Ты только не обижайся. Просто сейчас мне весело, и ничего с этим не поделаешь. (Смеется.) Мне весело. (Смеется.) Ты меня понимаешь? Мне весело. (Уходит, смеясь.)

КАРТИНА 7

В тот же день, чуть позже. Комната Фогры. ФОГРА в лифчике и трусах, на голове летный шлем. Рядом с ней стоит ШУКРА. Как древко от знамени, он держит метлу. На верхнем конце метлы, на плечиках, висит свадебное платье Фогры. Шукра выглядит очень усталым.

ФОГРА. Итак, Шукра, твою биографию я теперь знаю. Сейчас ты подашь мне платье… Но сначала скажи, что ты о нем думаешь?

ШУКРА. Что я думаю о твоем платье? (Гневно.) Что я думаю о твоем платье? (Обращаясь к платью.) Сука ты, а не платье! Служанка несчастная! Послушная тряпка! Ты покорно укрываешь части тела, которые женщина хочет скрыть. Ты развеваешься, когда женщина танцует, и мнешься, когда она валяется на траве. Ты впитываешь пот, который она выделяет изнутри, и собираешь пыль, которая оседает на нее снаружи. Мерзкая сволочь! Ты прислуживаешь женщине, пока не порвешься или не полиняешь. Тогда тебя выбросят на свалку или пожертвуют в детский дом. А крепкое, бодрое женское тело продолжает тем временем цвести и благоухать! Оно очень быстро забывает о тебе, как если бы тебя не существовало вовсе. А ты, ничтожество, лежишь вместе с другими бывшими рабами в помойном ведре и с черной завистью смотришь на свою бывшую госпожу, такую цветущую, такую счастливую. На душе у тебя горько, и, полное ненависти к самому себе, ты вопишь: «Будь я проклято! Да изгладится имя мое из памяти человеческой!» (Плюет на себя.) Тьфу на меня! Тьфу!.. Кстати, обрати внимание: я не испачкал тебе пол. Попало только на меня. Тьфу на меня! А теперь — вон отсюда! Дрянь! Я имею в виду себя. Дерьмо! Пошел отсюда, убирайся! На мусорку. В писсуар. Вон! Вон! (Продолжая кричать «Пошел отсюда!» и лягая себя ногой в зад, убегает с метлой, на которой висит свадебное платье.)

ФОГРА. Видимо, судьбе угодно, чтобы я вышла замуж в трусах…

КАРТИНА 8

В тот же день, чуть позже. Улица. АДАШ БАРДАШ стоит, держась за сердце. ХАНА ЧАРЛИЧ в поварском колпаке стоит рядом. Вид у нее встревоженный.

АДАШ. Валериановых капель!

ХАНА. Валерьянки нет. Тут поблизости нет ни одной аптеки.

АДАШ. Валерьянки!

ХАНА. Успокойся. Сейчас все пройдет. Ты себя часто так чувствуешь?

АДАШ. Почти каждый день. Даже светила медицины разводят руками, когда речь заходит о моем здоровье. Такие переживания, как сегодня, могут меня убить. Валерьянки!

ХАНА. Я же сказала: нету!

АДАШ. Почему ты сердишься? Я человек легко ранимый.

ХАНА. Я чувствую, что и в семье мне уготована роль официантки.

АДАШ. Что же делать? Я нуждаюсь в уходе.

ХАНА. Как любая другая женщина, я думала, что, выйдя замуж, смогу отдохнуть, а не подавать лекарства.

АДАШ. Что ты хочешь этим сказать?

ХАНА. Что свадьбы не будет.

АДАШ. О-о-о! (Хватается за грудь и корчится от боли.)

ХАНА. Прости. Как мне ни тяжело… но я хочу быть с тобой искренней. Хоть я и Хана Чарлич, и официантка, и все такое… Но у меня тоже есть свои принципы. Я хочу быть женой, а не сестрой милосердия. Лучше я останусь одна. Подожду еще. Не может быть, чтобы жизнь не приготовила мне ничего, кроме тебя. Подожду еще год-другой. А если и тогда не повезет… что ж, покорюсь судьбе. (Пауза.)

АДАШ (самому себе). В сущности, она совсем некрасивая. Да и вообще… Разве она мне нравится? (Пауза. Хане.) Сколько, ты говоришь, должно пройти времени?

ХАНА. Год, два…

АДАШ. Вечно мне предлагают ждать несколько лет. Мое сердце этого не выдержит. А что, если я приду к тебе через два года, а ты скажешь — еще два?

ХАНА. Это невозможно. Я старею.

АДАШ. Два года — это немало. (Делает шаг по направлению к Хане.) Это даже слишком много. (Вдруг падает.) Бух. (Хана наклоняется, чтобы помочь. Адаш хихикает.) Вот и ноги тоже не хотят со мной жить. (Хане.) Ничего, я сам.

ХАНА. А ты сможешь?

АДАШ. Смогу. Смогу. (Хана выпрямляется. Пауза. Устало.) Вставай, Адаш. Ты должен поднять это тело. Поставить его вертикально. Чтобы живот был выше, чем ноги, а голова выше живота. Ты должен привести себя в порядок, начать все сначала.

ХАНА. Почему ты не встаешь?

АДАШ. Пусть все останется так.

ХАНА. Как это «так»?

АДАШ. Ну так, как сейчас. Мне так удобно.

ХАНА. Что ты такое говоришь? Вставай немедленно!

АДАШ. Оставь меня.

ХАНА. Вставай!

АДАШ. И не подумаю. Зачем? Если я встану, разве что-нибудь изменится? Нет, мне и так хорошо. (Пауза.)

ХАНА. Ты что, меня шантажируешь?

АДАШ. Отнюдь. Увидимся через год-другой.

ХАНА. Никто никогда в жизни не относился ко мне по-человечески. (Направляется к выходу.)

АДАШ (ласково). Хана Чарлич, Хана… (Она останавливается.) Не могла бы ты немножко поплакать со мной?

ХАНА (поворачивается). Почему бы и нет? (Подходит к Адашу, склоняется над ним, он прислоняется лбом к ее ноге. Оба плачут.)

КАРТИНА 9

В тот же день, под вечер. Комната Хефеца. ХЕФЕЦ молча сидит на стуле в халате парикмахера. Входит ХАНА ЧАРЛИЧ.

ХАНА. Я вернулась. Моя свадьба отменяется… Ничего, скоро тебе будет хуже, чем мне. (Уходит. Пауза. Возвращается в поварском колпаке на голове и с подносом в руках.) Гляжу я на тебя, Хефец, и думаю, что моя судьба, в сравнении с твоей, не так уж и ужасна.

Уходит. Пауза. На грузовой металлической тележке, отталкиваясь ногами, задом наперед выкатывается АДАШ БАРДАШ, подъезжает к Хефецу.

АДАШ. Ничего не будет. Ни свадьбы. Ни семьи. Ничего. По правде говоря, эта официантка мне совсем не нравится. Кроме того, я уже не уверен, что действительно родился для радости. Но в любом случае тебе скоро будет еще хуже, чем мне. (Входит Хана Чарлич.) О, официантка уже вернулась.

ХАНА. Да. Я вернулась. Скоро здесь произойдет нечто такое, после чего наши несчастья покажутся нам просто смешными.

АДАШ. Да, ему будет худо. Ему будет очень худо. Очень-преочень худо будет ему. Наконец-то он станет несчастливее меня! Намного несчастливее!

ХАНА. Скорей бы уже этот бедняга отмучился. Тогда бы мы смогли его пожалеть. Мне прямо не терпится…

АДАШ. Каким несчастным скоро будет мой друг. Жаль, что он не сможет потом поплакать у меня на плече.

Входят ТЭГАЛАХ и КЛАМАНСЭА в тех же одеждах.

КЛАМАНСЭА. Поздравляю вас. Фогра вышла замуж. Скоро она будет здесь.

ТЭГАЛАХ (Хефецу). Ну? Как поживает человек, которому хуже, чем нам?

КЛАМАНСЭА. Как поживает твоя горечь? Как чувствует себя твое отчаяние?

АДАШ. О, как он скоро будет страдать, умереть можно! Даже мои мучения, в сравнении с теми, что предстоят ему, — ничто.

ХАНА. Я — официантка. Официанты подают и улыбаются. Улыбаются и подают.

АДАШ. Я уйду отсюда совершенно счастливым. Я буду благодарить Бога за то, что я — это я, а не Хефец.

ТЭГАЛАХ. Сегодня вечером все будут благодарны судьбе. Все. Кроме одного. Того, кто скоро будет валяться во дворе…

АДАШ. Какое счастье, что это буду не я. Благодарю тебя, Господи, что не я буду лежать там, во дворе.

Входит ШУКРА. На нем специальный пояс, в который вставлена метла со свадебным платьем Фогры.

ШУКРА. Я уже полчаса стою во дворе, а человек, в сравнении с которым я являюсь олицетворением счастья, почему-то все не падает. Мы не опоздали?

Входит ФОГРА в трусиках, лифчике и летном шлеме; за ней — ВАРШВИАК в вечернем костюме и фуражке летчика. В руке у Варшвиака шест, на конце которого — белая фата.

ФОГРА (Шукре). По моим часам у нас есть еще несколько минут. Шукра! (Шукра делает шаг вперед.) Варшвиак! (Варшвиак делает шаг вперед.) Фату! (Варшвиак передает Шукре шест с фатой. Шукра втыкает его в другую петлю на своем поясе.)

ВАРШВИАК (гордо). Я слышал, что этот… ну, как его… скоро должен прыгнуть с крыши. Я хочу, чтобы все здесь знали. Я тоже однажды его унизил. Я перепрыгнул ему через голову.

ФОГРА. Для чего ты это говоришь?

ВАРШВИАК. Я хотел, чтобы все знали, что и я тоже.

ФОГРА. Что «ты тоже»? «Он тоже»! Вечно: «Я тоже, я тоже»… Вертится тут возле меня все время и поет: «Я тоже, я тоже»… Мне это осточертело! Реши наконец, чего ты хочешь — меня любить или через головы прыгать? Я желаю знать, что для тебя важнее.

ВАРШВИАК. Конечно, любить тебя. Но могу же я иногда и перепрыгнуть через кого-нибудь? Разве нет?

ФОГРА. Ах так? И любить, и прыгать? Ну что ж, к любви я готова всегда. (Быстро расстегивает ремень на брюках Варшвиака. Брюки падают на пол.) А теперь прыгай! (Указывает на Адаша.) Вот тебе человек. Он ростом с цветочный горшок. Прыгай. (Варшвиак какое-то время колеблется, потом, со спущенными штанами, начинает прыжками передвигаться в сторону Адаша. Допрыгав до Адаша, останавливается. Адаш в ужасе закрывает голову руками.) Прыгай! (Варшвиак подпрыгивает сантиметров на пять, делает еще две попытки и останавливается. Пауза.)

ВАРШВИАК (пристыженно). Можно я штаны надену?

ФОГРА. Нет. Оставайся так. Ты должен быть готов к любви. Но если хочешь, можешь присоединиться к этим людям. Они примут тебя с радостью и будут считать своим. Но тогда не вздумай проситься обратно. (Тэгалаху.) Не хочешь ли ты, папа, перед тем, как мы поднимемся на крышу, сыграть с Хефецем в последний раз?

ТЭГАЛАХ. Спасибо, с удовольствием. Очень мило с твоей стороны. Для меня это настоящий сюрприз.

ФОГРА. Ты начинаешь мне нравиться. Можете приступать.

ТЭГАЛАХ. Когда мы с Кламансэа валяемся в постели…

ФОГРА. Валялись.

ТЭГАЛАХ. Когда мы с твоей мамой валялись в постели, самой любимой нашей игрой была игра под названием «Как мы все будем жить, когда Хефец умрет». (Начинает игру.) Хефец лежит в темной могиле, а я тем временем бегаю по кафешкам и очень весело провожу время. Из кафе в кафе! Из кафе в кафе! Я наслаждаюсь каждым мгновением жизни. А Хефец — нет. Он — в земле. А я сижу в кафе и в ночных клубах. И наслаждаюсь, наслаждаюсь…

КЛАМАНСЭА. Хефец неподвижно лежит на спине, а я тем временем иду гулять со своими внуками. Сумерки. Я держу их за руки. Да, мне есть с кем и куда идти. И вот я иду, иду, прохожу над Хефецем, а он даже не в силах пошевелиться. Я иду, иду и на каждой моей ноге — туфелька. На одной туфелька, и на другой туфелька. А Хефец лежит под землей. Босой. И я прохожу прямо над ним. Вокруг меня — внуки, а на ногах моих — туфельки.

ХАНА. Хефец лежит в земле. Его руки вытянуты вдоль тела, а я здесь, на земле, протягиваю свои руки для объятий. Да, у меня будет еще такая возможность — кого-нибудь обнять. А у Хефеца — уже никогда. Навстречу мне идет человек, я протягиваю к нему свои руки. И они у меня легкие-прелегкие. А у Хефеца — тяжелые-претяжелые. Как булыжники. И я обнимаю, обнимаю, обнимаю…

АДАШ. Хефец лежит в земле, его сердце остановилось. А мое продолжает стучать. Я беру себя за руку и чувствую пульс. Как это прекрасно, когда сердце стучит! Семьдесят раз в минуту. Тук-тук, тук-тук, тук-тук… Какой удивительный и сложный механизм. Я кладу себе руку на лоб, чтобы проверить, есть ли у меня температура, и чувствую, что да, есть. А потом я выздоравливаю, потому что мне есть от чего выздоравливать. Я продолжаю жить полной жизнью, в которой есть болезни и выздоровления, и сердце мое продолжает стучать. Оно стучит все время: тук-тук, тук-тук… Все время. Тук-тук, тук-тук…

ВАРШВИАК. Хефец лежит себе в земле, и рот у него набит песком. А я, нахожусь здесь, на земле. На кухне. Мой рот набит едой. Я что-то пробую, жую… Прекрасно! В животе у меня тепло, хорошо. На столе передо мной лежат фрукты и шоколад. Челюсти у Хефеца не двигаются, а у меня работают непрерывно. Откусывают и перемалывают. Перемалывают и снова откусывают… Сколько бы я ни ел, я знаю: в холодильнике меня ждет новая еда. И я ем, ем, ем…

ШУКРА. Несчастный Хефец лежит внизу, под землей, окруженный многочисленными рядами разлагающихся трупов. А над ним, на фоне этого прекрасного лирического пейзажа, среди щебечущих птиц стою я и кричу: «Несчастный!» Он не возражает. Только птицы чирикают на деревьях. И тогда я взываю снова: «О, несчастный!» И он не спорит со мной, не опровергает. Он уже ничего не может. И в третий раз я взываю к нему и ко всем прочим тварям, коими, как редисками, усеяна кладбищенская земля: «Эй вы, несчастные!» Не отвечают. «Суки!» — кричу я. Ни звука. «Суки несчастные!!!» Молчат.

ФОГРА. Теперь, видимо, моя очередь, Хефец, объяснить тебе, что значит — жить. Но думаю, это излишне. Не вижу никакого смысла рассказывать другим о жизни, чтобы у них изо рта потекли слюнки. Они все тут перед гобой хвастаются. Как они весело проводят время, обнимаются, едят… Глупости. Все равно им не стать Фогрой! (Все замолкают и застывают неподвижно.) Вам всем очень далеко до Фогры. Я смотрю на вас на всех и не испытываю ничего, кроме презрения. Вы все тут ужасно жалкие, включая Шукру. Он наивно думал, что имеет право смотреть на жалких людей свысока, пока я не объяснила ему, что и он — один из них. Шукра, конечно, негодяй. Но он — человек честный. У него есть чему поучиться. Я предсказываю ему великую будущность — Генерального Секретаря Всех Несчастных.

ТЭГАЛАХ. Никогда бы не подумал, что и он тоже.

ШУКРА. Ничего не поделаешь. Человек слаб.

ФОГРА. Хватит болтать. Уже шесть часов. Всем собраться возле Шукры! С этого момента вы все члены группы под названием «Позорище». (Все выполняют приказ. Шукра стоит в центре, держа палки, как знамена.) Хефец, мы готовы подняться на крышу. (Пауза.)

ХЕФЕЦ (сидевший всю сцену неподвижно, он поднимает голову). Кто-нибудь вызвал полицию? Кто-нибудь вызвал полицию, чтобы мне помешать? (Пауза.) Неужели никто?! (Пауза. Хефец медленно встает и уходит.)

ФОГРА. «Позорище»! Слушай мою команду! Всем согнуться! На крышу — шагом марш! (Уходит. За ней уходят все остальные.)

КАРТИНА 10

Крыша дома Тэгалаха. Сумерки. Свет заходящего солнца. Появляется ХЕФЕЦ, а следом за ним ФОГРА и все остальные.

Останавливаются. Пауза.

ХЕФЕЦ. Что, правда никто не вызвал полицию? (Пауза.) А пожарных? (Пауза. Начинает разминаться: приседает, нагибается, машет руками, подпрыгивает, бегает на месте, несколько раз добегает до края крыши и возвращается. Наконец, принимает позу пловца перед прыжком в воду, с криком «Полиция!!!» бросается вперед и исчезает из виду. Долгая пауза.)

ШУКРА. Он уже лежит во дворе.

ФОГРА. Да. Давайте-ка спустимся вниз. Постоим немного возле его тела. (Фогра выходит. Остальные идут за ней, но выйти не успевают. С противоположной стороны появляется Хефец.)

ХЕФЕЦ. Куда вы? (Все поворачиваются в его сторону.)

ШУКРА. Во двор. Хотели постоять вокруг тебя. Что тут делаешь?

ХЕФЕЦ (говорит с трудом). Я… я не думал, что это так трудно. Я добежал до края крыши… а там… Я не думал, что это так трудно… Мне, право, очень жаль. После такой подготовки… и стольких разговоров… Не то чтобы я так хотел жить, но… Просто трудно. Вы ведь не сердитесь, правда? Вы не будете против, если я еще немножко поживу? Вы не пожалеете, вот увидите. Я буду жить теперь, как тряпка… Вам понравится, честное слово. А скоро я, может быть, вообще сойду с ума! Это ведь тоже неплохо, верно? Нет, я точно сойду с ума, вот увидите. Вы все просто со смеху лопнете. Я заболею какой-нибудь редкой смешной болезнью — и свихнусь. Вы не пожалеете. Интересно, до чего я смогу дойти? Никогда так интересно не было. А вам? Вам разве не интересно?

ВАРШВИАК. А Фогра спустилась во двор…

ШУКРА (подходит к двери и кричит). Госпожа Фогра! Госпожа Фогра!

ФОГРА (из-за кулис). Почему вы не спускаетесь?

ШУКРА (кричит). Он не прыгнул.

ФОГРА (из-за кулис). Я поднимаюсь. (Входит.)

ХЕФЕЦ (съежившись). Вы не пожалеете. Я буду как тряпка. А может быть, даже…

ФОГРА (прерывая его). Почему всегда все самое неприятное должна делать именно я?!

ХЕФЕЦ (пятясь назад). Может быть, я даже сойду с ума… Фогра! Госпожа Фогра!.. Я правда сойду с ума! Вы будете так смеяться! Вы даже…

ФОГРА. Я вас спрашиваю: почему роль злодейки всегда достается мне?!

ХЕФЕЦ. Почему злодейки? Ты хорошая, Фогра. Вы хорошая! (Фогра хватает Хефеца за шиворот, он пригибается, начинает дрожать и вяло пытается высвободиться.)

ФОГРА. Пошли.

ХЕФЕЦ. Вы хорошая! Фогра хорошая. Фогра добрая. (Фогра тащит его к краю крыши.) Фогра хорошая. Фогра хорошая. (Кричит.) Да здравствует Фогра! Желаю молодоженам счастья и долгих лет жизни! (Хефец и Фогра исчезают из виду. Пауза. Фогра возвращается одна, держа в руках халат парикмахера.)

ФОГРА (подбрасывая халат в воздух). Ну, вот и все. Никому не советую испытывать мое терпение.

1972

Театральные скетчи

Муха

Мои жена, отец, мать, все прочие родственники и друзья единогласно признают, что я превосхожу муху по всем параметрам. Они говорят, что сравнивать нас просто глупо. Достаточно поставить меня рядом с мухой, чтобы убедиться, что она уступает мне почти во всем. Жена говорит, что будь я даже карликом (каковым я, разумеется, не являюсь), то и тогда был бы выше и значительнее мухи. Не вижу смысла скромничать. Она абсолютно права. Я могу спокойно спать по ночам, поскольку точно знаю, что я важнее, чем муха.

Я могу раздавить муху одним пальцем. Уверяю вас. Я раздавил за свою жизнь не одну и не две мухи. Считаю, что человек должен испытывать от этого большое, очень большое удовлетворение. От сознания, что он — не муха.

Мне бы также хотелось кратко коснуться темы интеллекта. Вот лишь один, но характерный пример. Я умею водить автомобиль. А муха? Я спрашиваю вас: умеет ли муха водить машину? Конечно, муха может возразить, и справедливо, что она слишком мала для того, чтобы управлять автомобилем. Если она сядет на сиденье, то даже не дотянется до руля. Допустим, что так. Но пыталась ли муха создать маленькую машину, которая соответствовала бы размерам ее тела? Знает ли муха вообще, что такое машина? Думала ли она когда-нибудь о машинах?

Давайте говорить начистоту, господа. Когда я сижу в туалете, то не копаюсь, извините, в том, что вылезает у меня снизу. Да, господа, не копаюсь! Я — не муха. Сижу себе и читаю газету.

Если мне возразят, что мухи, несмотря на все свое ничтожество, размножаются быстрей, чем мы, я этого отрицать не стану. Если скажут, что они способны нам досаждать и переносят брюшной тиф, то и с этим я соглашусь.

Если скажут, что их намного больше и что они окружают нас со всех сторон, — это тоже верно.

Но никогда, слышите, никогда мухи не смогут достичь качественного уровня людей. Они не знают нашей истории. Они не способны бороться и не сдаваться до последней капли крови. Им не понять нашей связи с этой землей и нашего национального наследия.

Утром в субботу мы встаем позже обычного. Жена кладет мне голову на плечо, бросает взгляд на окно и видит муху, которая жужжит и махает крыльями. «Посмотри, — говорит жена, усмехаясь, — это муха. Через несколько дней она умрет. А ты, мой дорогой супруг, будешь продолжать жить во славу государства Израиль и во имя наших курчавых детей».

В ответ я улыбаюсь и кидаю в муху подушкой. Обычно я не попадаю, поскольку еще окончательно не проснулся. Но иногда подушка все-таки достигает цели, и муха, бездыханная, падает на пол. Тогда моя жена начинает плакать. «Почему ты плачешь, дорогая?» — спрашиваю я. «Я плачу от радости, что ты — не муха», — отвечает она.

И меня тоже охватывает волнение. Огромная волна признательности Богу затопляет меня. Я не могу сдержать слез и слышу, как наши кудрявые дети тоже начинают тихонько подвывать. Вся семья рыдает, обнявшись и обливаясь слезами. Мы дрожим от счастья и глубокого удовлетворения.

Господи, спасибо тебе! Спасибо тебе, что мы не мухи! Какое счастье, что мы не мухи!

1970

Национальная библиотека

ЖЕНЩИНА-ГИД и ШОФЕР показывают ТУРИСТУ Национальную библиотеку, представляющую собой спичечную коробку, висящую на ниточке.

ГИД. А это — наша Национальная библиотека.

Турист смотрит в противоположную сторону.

Вы не туда смотрите.

ТУРИСТ (ищет глазами). Где?

ГИД (показывая на спичечную коробку). Здесь.

ТУРИСТ (подходит, разглядывает, недоверчиво смотрит то на гида, то на коробку). Вот это вот — Национальная библиотека?!

ШОФЕР (раздраженно). Национальная. Сказано тебе! На-ци-о-наль-на-я.

ТУРИСТ. Что, вот это вот — ваша Национальная библиотека?

ШОФЕР. Сказали же тебе — Национальная библиотека!

ТУРИСТ (Гиду). Скажите ему, пожалуйста, чтобы он на меня не кричал.

ГИД. Он — шофер. Ему хочется — он кричит.

ТУРИСТ. На меня нельзя кричать. Я — турист.

ШОФЕР. Турист, турист. Вот и осматривай Национальную библиотеку, если турист. Цып-цып-цып-цып…

ТУРИСТ. Я вам не курица, я — турист.

ГИД. Турист, курица… Одно другому не мешает.

ТУРИСТ (с опаской поглядывая в сторону Шофера, рассматривает спичечную коробку. Пауза). Вам не кажется, что ваша Национальная библиотека… что она… ну что она похожа… как бы это сказать… ну, это… (Встречаясь взглядом с Шофером, замолкает.)

ШОФЕР. На что?!

ТУРИСТ (боязливо). Да так, ни на что… Ну, что она немножко похожа на спичечную коробку.

ГИД. Что значит, немножко? Это и есть спичечная коробка.

ТУРИСТ (смущенно). В каком смысле?

ШОФЕР. Коробка. Спичечная. Что тут непонятного?

ТУРИСТ (боязливо). Да нет, все понятно… В самом деле, спичечная коробка. (Стараясь задобрить Шофера.) А она не очень-то большая, как вам кажется? (Шофер молча смотрит на него.) Я говорю, не очень-то она большая, а? (Пауза.) Не очень она большая, а? (Пауза.) Нет, правда. (Пауза.) А? (Пауза.) А? (Пауза.) А? (Пауза.) А? (Пауза.) А? (Пауза.) А? (Пауза) А? (Пауза.) А? (Пауза.) А? (Пауза.) А? (Пауза.) А? (Пауза.) А? (Пауза.) А? (Пауза.) А? (Пауза.) А? (Пауза.) А? (Пауза.) А? (Пауза.) А? (Пауза.) А? (Пауза.) А? (Пауза.) А?

ШОФЕР. Ну ты и зануда.

ТУРИСТ (Гиду). Не очень-то она большая, эта ваша библиотека, верно?

ГИД. Не очень большая, но и не очень маленькая. В точности такая, какая нам нужна.

ТУРИСТ. Ну да, я и говорю. А как вы в нее книги засовываете?

ГИД. Книги? (Усмехаясь, Шоферу.) Он не понимает, как мы туда книги засовываем.

ШОФЕР (с ухмылкой). Щас как дам ему по башке, сразу поймет.

ТУРИСТ. Почему он все время нервничает?

ГИД. Он — шофер. Ему хочется — он и нервничает.

ШОФЕР. Где это ты видел, чтобы в спичечную коробку книги засовывали, а? Какого размера коробка и какого размера книга?! Ты что, нас за кретинов принимаешь?

ТУРИСТ. Но вы сказали, что это библиотека.

ШОФЕР. Конечно, библиотека. А ты думал, что это бордель твоей мамаши-проститутки?

ТУРИСТ. Он назвал мою мамочку проституткой!

ГИД. Он — шофер. Если он говорит, что она проститутка, значит, проститутка.

ТУРИСТ. Моя мамочка не проститутка. Она — туристка. А я — турист.

ШОФЕР. Цып-цып-цып….

ТУРИСТ. А библиотекари?

ГИД. Что библиотекари?

ТУРИСТ. Как они… (Взглянув на Шофера, опасливо делает шаг назад.) Да нет, ничего.

ГИД. Нет, вы спрашивайте, спрашивайте, я здесь специально, чтобы отвечать на ваши вопросы.

ТУРИСТ (прячась за спиной Гида). Как библиотекари туда заходят?

ГИД (Шоферу). Он спрашивает, как библиотекари туда заходят?

ТУРИСТ (Шоферу). Только не по голове!

ШОФЕР (злобно). Библиотекари?! В спичечную коробку?! Ты что, издеваешься?! Наши библиотекари, они, по-твоему, кто? Карлики? Микробы? Ах ты, хмырь заморский!

ТУРИСТ. Я не хмырь. Я — турист. И я не виноват, что ваша Национальная библиотека такая маленькая.

ГИД (добродушно улыбаясь). Он говорит, что она маленькая.

ШОФЕР. Маленькая, говоришь, да? Если рабби Акива[5] постановил, что она маленькая, значит, она маленькая. Ты что — рабби Акива? У тебя есть к нему вопросы? Ты здесь жил? Строил? Болота осушал? Поживи тут с нами лет десять, тогда и задавай свои вопросы. Почему она маленькая? Как туда книги засовывают? Как туда библиотекари заходят? Поц! Знаешь что? (Кладет «Национальную библиотеку» в карман.) Нет больше Национальной библиотеки. Ку-ку!

1970

Весенняя операция «Возмездие»

АРАБ сидит и пьет кофе. Входит ЕВРЕЙ с чемоданчиком в руках. Он одет как коммивояжер. Не замечая Араба, ставит чемоданчик, открывает его и, весело насвистывая, достает провода и взрывчатку. Араб смотрит на него с возрастающим удивлением.

Наконец не выдерживает и подходит.

АРАБ. Извини…

ЕВРЕЙ. Что?

АРАБ (отшатывается). Да нет, ничего.

ЕВРЕЙ. Что ты тут делаешь?

АРАБ (смущенно). Ничего… Живу.

ЕВРЕЙ (встает, приветливо). A-а, живешь? Прости, я тебя не заметил. (Протягивает Арабу руку.) Рад познакомиться. (Жмут друг другу руки.) Я — Зильберман. Армия обороны Израиля. Стройбат.

АРАБ. Очень приятно. Хасан.

ЕВРЕЙ (достает из кармана удостоверение). Операция «Возмездие. 67/Огонь/411». Вот. (Показывает Арабу удостоверение.)

АРАБ (рассматривает удостоверение, возвращает). Хорошо. (Садится.) Выпьешь чашку кофе?

ЕВРЕЙ. Спасибо, нет, я очень спешу. Мы сегодня поздно начали. (Продолжает вынимать провода из чемодана и соединять их.)

АРАБ. Что-то особенное на этот раз?

ЕВРЕЙ. Да нет, как всегда.

АРАБ. Дома?

ЕВРЕЙ. Дома.

АРАБ (беспокойно). Ага… дома. С людьми или без людей?

ЕВРЕЙ. Слюдь… нет, без лю… Постой, сейчас посмотрим, я сегодня что-то совсем запутался. (Достает из кармана документ, смотрит.) Без.

АРАБ (облегченно вздохнув). Это хорошо.

ЕВРЕЙ. А?

АРАБ. Я говорю, это хорошо.

ЕВРЕЙ. Да, это гуманно. (Араб смотрит на него, не понимая. Еврей чертит в воздухе круг, чтобы объяснить.) Гуманно.

АРАБ (все еще не понимая). То есть надо будить детей?

ЕВРЕЙ. Детей? Почему детей. Каких детей?.. A-а, детей… (Чертит в воздухе круг. Смотрит в документ.) Разумеется. И побыстрей, пожалуйста. Я хочу все закончить поскорее и без проблем.

АРАБ. Не волнуйтесь, проблем не будет. Мы люди очень смирные.

ЕВРЕЙ. Это моя дипломная работа. Все должно пройти как по маслу. Понимаешь?

АРАБ. Понимаю.

ЕВРЕЙ. Спасибо. (Продолжает разматывать провода.)

АРАБ (подходит к двери своего дома, кричит). Фатима! Фатима!

ГОЛОС. Хасан? Что случилось?

АРАБ. Операция «Возмездие», Фатима.

ГОЛОС. Пусть приходят завтра!

АРАБ (сердито). Немедленно собери детей и уложи вещи! Это ЦАХАЛ[6]. У них мало времени.

ГОЛОС. Почему они приходят так поздно? Если бы пришли пораньше, не пришлось бы будить детей. Ну кто взрывает дома после полуночи?

ЕВРЕЙ. Она что, жалуется?

АРАБ. Нет-нет, она только немного беспокоится за детей. У них вчера была высокая температура… (Пауза.) Но не волнуйся, все будет в порядке. Она сейчас их выведет. (Пауза.)

ЕВРЕЙ (не переставая работать). А вы не пробовали таблетки АПЦ?

АРАБ. Таблетки АПЦ? Ты имеешь в виду — для дома? (Изображает руками взрыв.)

ЕВРЕЙ. Нет, для детей.

АРАБ. Но ты сказал, что сегодня только дома!

ЕВРЕЙ. Я имел в виду таблетки от температуры. Лекарство.

АРАБ. А-а.

ЕВРЕЙ. Сбивают температуру. Напомни мне, когда закончу. Дам тебе несколько таблеток.

АРАБ. Спасибо. Мы думали, это из-за погоды. Само пройдет.

ЕВРЕЙ. Ай-яй-яй. Так нельзя, Хасан. Здоровье нужно беречь.

АРАБ. Спасибо. (Пауза. Еврей запутывается в проводах.) Тебе помочь?

ЕВРЕЙ. Пожалуйста, если тебе не трудно, положи динамит возле каждой стены.

АРАБ. С удовольствием. (Раскладывает динамит.) Вы… прости мне, что я так много спрашиваю, вы… только мой дом или всю деревню?

ЕВРЕЙ. Весь район.

АРАБ. О! Видно, случилось что-то очень серьезное.

ЕВРЕЙ. Выборы.

АРАБ. А-а.

Еврей заканчивает подсоединять провода и смахивает платком пыль с динамита.

ЕВРЕЙ. Ну, вот и все. Ты закончил?

АРАБ. Да. (Оглядывается по сторонам.) Ты уверен, что этого хватит?

ЕВРЕЙ. Разумеется. (По-дружески кладет руку на плечо Араба.) Уходим.

АРАБ (останавливается). Может быть, еще немножко динамита? На всякий пожарный.

ЕВРЕЙ. Не волнуйся. Здесь камня на камне не останется. (Уходят. Взрыв. Затемнение. Свет. Дом разрушен. Валяется сломанный стул. Слышен плач ребенка. Возвращается Еврей. Разводит руками.) Ну вот, все можно сделать легко и просто, если только захотеть. (Возвращается Араб.) Посмотри, посмотри! Какой вид, а? Сколько теперь свободного места!

АРАБ. Да, теперь… Теперь стало просторнее.

ЕВРЕЙ. Пространственный дизайн — это моя профессия.

АРАБ (ставит ногу на стул). Хорошая работа.

ЕВРЕЙ. Когда я был ребенком, то увлекался скульптурой на пленэре, а в восемнадцать — заинтересовался взрывными устройствами.

АРАБ. У тебя хорошо получается.

ЕВРЕЙ. Хотя моя жена предпочитает летчиков. «В самолете, — говорит она, — более безопасно». В смысле, меньше шансов, что принесу домой клопов. (Достает из кармана фото, показывает Арабу.) Моя жена.

АРАБ (смотрит на фотографию). Симпатичная.

ЕВРЕЙ. Закончила филфак. Специализируется на Танахе[7]. В общем, Танах, трое детей…

АРАБ. Дай им Бог здоровья. (Слышен плач ребенка.)

ЕВРЕЙ (раздраженно). Почему он плачет?

АРАБ. Да нет, это так, ничего особенного. Просто ему осколком выбило глаз.

ЕВРЕЙ. Глаз? А, глаз… (Закрывает лицо руками, плачет.)

АРАБ. Не плачь, приятель. Это пустяки. У него все равно был ячмень. (Пауза. Еврей продолжает плакать.) Не плачь, прошу тебя, у меня сердце кровью обливается, когда ты плачешь.

ЕВРЕЙ (сквозь слезы). И почему это всегда происходит именно со мной? Глаза. Осколки… Почему я не могу сделать работу, как следует?

АРАБ. Все нормально, Зильберман. Все нормально…

ЕВРЕЙ. Тебе легко говорить…

АРАБ. Нет, правда. Что такое — глаз? Глупости. Одним больше, одним меньше…

ЕВРЕЙ (сквозь слезы). Но это же моя дипломная работа!

АРАБ. Все будет хорошо, Зильберман, не переживай. Мы никому не расскажем. (Еврей успокаивается.) Вот увидишь, все будет хорошо. Нельзя принимать все так близко к сердцу. (Еврей вытирает слезы платком.) Ты еще взорвешь много домов. Понемногу наберешься опыта. На это требуется время. (Еврей улыбается.)

ЕВРЕЙ. Спасибо тебе, Хасан. Я рад, что ты все понимаешь и готов помочь.

АРАБ. А почему бы и нет? Что я, эгоист?

ЕВРЕЙ. Есть и такие, Хасан. Эгоисты. Думают только о себе. Не хотят умирать.

АРАБ. Я не такой. Ты показал мне документ. В нем написано, что нужно взорвать мой дом. Написано — сделано. Молодец.

ЕВРЕЙ. Вот именно. Только не пойми нас превратно. Мы вам не мстим. Это просто с целью устрашения.

АРАБ. Да, разумеется.

ЕВРЕЙ. И вовсе не потому, что мы этого хотим. Мы просто вынуждены.

АРАБ. Да-да, конечно.

ЕВРЕЙ. В конце концов, мы ведь могли бы сделать что-нибудь и похуже. Если бы захотели. Ты меня понимаешь?

АРАБ. Понимаю, конечно. Я все понимаю.

ЕВРЕЙ (вынимает бумагу). А теперь распишись, пожалуйста, здесь. На двух экземплярах.

АРАБ. Что это?

ЕВРЕЙ. Расписка. (Читает.) Я, Хасан, такой-то и такой-то, проживающий в деревне такой-то, подтверждаю, что в операции «Возмездие 67/Огонь/411» от 02/04/67 у меня были произведены следующие работы: 1. Мой дом был взорван и разрушен до основания, включая кухню и туалет. 2. Электро- и водоснабжение было отключено. Произведенными работами я полностью удовлетворен. К подрядчику, строительному отделу Армии обороны Израиля, у меня нет и не будет никаких претензий. (Дает Арабу ручку, тот расписывается. Еврей складывает заявление, прячет в карман, закрывает чемодан, оглядывается по сторонам.) Ты не видел тут, случайно, мою шляпу?

АРАБ. Нет. (Смотрит по сторонам.) Может быть, она улетела во время взрыва?

ЕВРЕЙ. Взрыва? Какого взрыва? A-а, взрыва. Да, вполне возможно. (Снова смотрит по сторонам.) Ну и ладно, шут с ней. Лес рубят — щепки летят.

АРАБ. Такова жизнь.

ЕВРЕЙ. Ну что же, вот и все. (Протягивает Арабу руку.) Прощай, Хасан.

АРАБ (пожимает ему руку). Прощай, друг. Большое тебе спасибо.

ЕВРЕЙ. На здоровье. (Уходит.)

АРАБ (кричит ему вслед). Заходи в гости!

ЕВРЕЙ. Зайду. Летом мы снова сюда придем. (Пауза. Возвращается. Протягивает Хасану лекарство.) Совсем забыл. Это таблетки АПЦ.

1966

Шустер

Дом учительницы Шустер. Ночь. ШУСТЕР в пижаме. Стук в дверь.

ШУСТЕР. Войдите.

Входит госпожа МАРКУС.

МАРКУС. Добрый вечер. Госпожа Шустер?

ШУСТЕР. Да, это я. Заходите, пожалуйста.

МАРКУС. Спасибо. Извините, что беспокою вас в такой поздний час…

ШУСТЕР. Ничего, ничего, ничего. Присаживайтесь, пожалуйста.

МАРКУС. Спасибо. (Садится.) Я не отниму у вас много времени, госпожа Шустер. Я пришла поговорить о моем сыне. Его зовут Эльханан Маркус. Он учится в вашем классе.

ШУСТЕР. А, Эльханан Маркус. Вы его мама? Очень приятно. Эльханан — очень прилежный мальчик.

МАРКУС. Спасибо. (Пауза.) Дело в том, что в последнее время мой сын, возвращаясь из школы, рассказывает мне такие вещи… В общем, мне немножко трудно в них поверить.

ШУСТЕР. Маркус? Но он же такой…

МАРКУС. Для меня это тоже полная неожиданность. Я уверена, что у него просто разыгралось воображение. Вы наверняка будете смеяться. (Пауза.) Вот, например, несколько дней назад он вернулся из школы и рассказал, что на уроке географии вы, госпожа Шустер, сказали им, что Земля — плоская. (Шустер вежливо улыбается.) Смешно, правда? (Шустер продолжает вежливо улыбаться.) То есть, я хочу сказать, смешно, что мальчик способен выдумать такое. (Пауза.) То есть… (Пауза.) В общем, я совершенно уверена, что вы им такого не рассказывали.

ШУСТЕР (продолжая вежливо улыбаться). Я? Почему же? Рассказывала.

МАРКУС. Простите, я не расслышала. Что вы сказали? (Деланно улыбаясь.) А, понимаю, это шутка. Смешно.

ШУСТЕР. Почему шутка?

МАРКУС. Как «почему шутка»? То есть как это? То есть… (Пауза.) Вы что, действительно учите их тому, что Земля плоская?

ШУСТЕР. Учу. (Пауза.)

МАРКУС. Видите ли, госпожа Шустер. Вы, конечно, меня извините… Но… позвольте мне вам напомнить, что… Одним словом, все знают, что Земля — круглая.

ШУСТЕР. Все? Кто это «все»? Я, например, этого не знаю.

МАРКУС. Но-о-о…

ШУСТЕР. Позвольте мне, госпожа Маркус, задать вам один очень простой вопрос. Если Земля действительно круглая, то почему тогда люди с другой стороны Земли ходят головой вниз, ногами вверх и не падают на облака?

МАРКУС. Послушайте… Но ведь каждый ребенок знает, что «низ» и «верх» — понятия относительные.

ШУСТЕР. Что это значит, «относительные»? Что это значит, госпожа Маркус? Зачем употреблять такие туманные выражения? Я задала вам очень простой вопрос: как люди ходят головой вниз, ногами вверх — и не падают? А вы мне говорите: «относительные понятия». Я что, по-вашему, маленькая девочка? Птица?

МАРКУС. На людей действует сила земного притяжения.

ШУСТЕР (раздраженно). Вы совсем запутались в ваших «относительных понятиях», госпожа Маркус. (Пауза.)

МАРКУС. Я очень прошу меня простить, госпожа Шустер, но, если это так, тогда вы объясните мне, почему в Австралии люди ходят и не падают?

ШУСТЕР. Это очень просто. Земля — плоская. (Пауза.)

МАРКУС. Значит, мой сын ничего не выдумал?

ШУСТЕР. Эльханан? Эльханан Маркус — мальчик прилежный и очень разумный. Что поделать? Я не ощущаю, что живу на шаре. Очень сожалею. Кстати, госпожа Маркус. Вот вы спрашиваете: как это люди ходят в Австралии? А вы хоть раз видели эту самую Австралию?

МАРКУС. Нет.

ШУСТЕР. А вы уверены, что Австралия существует?

МАРКУС. Что значит, существует ли Австралия?

ШУСТЕР. Да, да, вы не ослышались. Я спрашиваю: уверены ли вы, что Австралия существует? Кто вообще рассказывает нам об Австралии? Кто изготовил карты Австралии, кто печатает книги об Австралии? Кто пытается убедить нас в том, что на Земле существует такое место, как Австралия? Так я вам скажу. Сотрудники посольства Австралии! Но ведь они же не могут быть объективными. Они — австралийцы.

МАРКУС. Я очень прошу простить меня, госпожа Шустер. То, что вы сказали относительно Земли… Я, пожалуй, склонна с вами согласиться. В этом действительно что-то есть. Но вот что касается Австралии… Это уж, по-моему, слишком.

ШУСТЕР. Обратите внимание. Я не говорю, что Австралия есть, и не говорю, что Австралии нет. Я этим вопросом специально не занималась. Но когда мне пытаются представить факт существования Австралии как само собой разумеющийся… Нет, господа, я с этим никак не могу согласиться.

МАРКУС. Но послушайте, госпожа Шустер. Дело ведь не только в книгах и картах. Есть же люди, которые там побывали!

ШУСТЕР. Где?

МАРКУС. В Австралии.

ШУСТЕР. Откуда они это знают?

МАРКУС. В каком смысле «откуда они это знают»? Они сели в самолет, который летел в Австралию, и прибыли в Австралию.

ШУСТЕР. А как же они поняли, что прибыли именно в Австралию?

МАРКУС. Им так сказали.

ШУСТЕР. «Им так сказали». А кто им так сказал?

МАРКУС. Австралийцы.

ШУСТЕР. Вот именно. А вы что же, думали, австралийцы скажут им что-нибудь другое? Они говорят, а я должна верить? Придет, например, ко мне какой-нибудь человек и скажет, что он — доктор. А может быть, он вовсе не доктор никакой, а декоратор? И вообще. Мне кажется, что вся эта ваша пресловутая Австралия… Я думаю, это просто искаженное слово «Австрия». Странно, что никто до сих пор так и не потрудился исправить эту прискорбную ошибку. Впрочем, и сама-то Австрия — дело весьма и весьма сомнительное.

МАРКУС. Сказать по правде, госпожа Шустер… Относительно земного шара… В смысле, плоский он или круглый… Вы говорите о таких вещах, о которых я и сама не раз задумывалась. Просто мне как-то было неприятно о них говорить. В конце концов, почему именно я должна быть первой, кто закричит, что земной шар — плоский, если все кричат, что он круглый? Я вот, например, попробовала однажды доказать Мордехаю из молочной лавки, что молоко у него несвежее, но убедить его в этом не было никакой возможности. А главное — все остальные покупатели стояли в сторонке и помалкивали. Так что и по поводу земного шара я тоже решила молчать. Но теперь, когда я вижу, что вы придерживаетесь такого же мнения… В общем, теперь я могу признаться. Я никогда не была вполне уверена, что земной шар — круглый. И… Я очень рада, что наконец-то нашла человека, который, как и я, не хочет терпеть такое… ну, в общем, вы меня понимаете. Возьмите, к примеру, физику. Ну просто невероятные глупости! Мало того что ничего невозможно понять, так и понимать-то, собственно, нечего. Мой мозг все время мне твердит: «Обман. Мошенничество. Обман». Я вот никогда физику не учила. Но зато у меня был один знакомый физик, с такой маленькой бородкой. И глаза у него были, как у жулика. А я, госпожа Шустер, такой человек… Стоит мне только посмотреть кому-нибудь в глаза — и я сразу вижу, жулик он или нет. Могу вас заверить, с этим физиком я бы в разведку не пошла. Физика! Когда доходит дело до таких вопросов, как строение земного шара, которые нас непосредственно не касаются и мы не рискуем при этом своими денежными сбережениями… Как раз в таких вопросах мы и позволяем всяким проходимцам нас обманывать. Позволяем им утверждать, что земной шар — круглый.

ШУСТЕР. То же самое и с Австралией.

МАРКУС. Видите ли, госпожа Шустер, что касается Австралии… Должна признаться, что это у меня все-таки как-то не очень в голове укладывается. Как-никак Австралия.

ШУСТЕР. Но ведь я же вам сказала…

МАРКУС. Нет, я не говорю, что вы не правы. И все же. Такая большая страна… Зачеркнуть ее в один момент… Нет, Австралия, конечно, далеко. Даже очень далеко. Иногда мне даже кажется, что это какая-то сказочная, мифическая страна…

ШУСТЕР. Сказки. Все сплошные сказки.

МАРКУС. Да, доказательства, как вы правильно заметили, очень неубедительные… Но все-таки, если нет Австралии…

ШУСТЕР. Нет ее. Нет.

МАРКУС. Разумеется. Я тоже считаю, что нет. Но вы, госпожа Шустер, позволили себе также высказать некоторые сомнения по поводу Австрии. А вот с этим я никак согласиться не могу. Во-первых, Австрия находится гораздо ближе. Но самое главное, госпожа Шустер, состоит в том, что в Австрии живет мой двоюродный брат!

ШУСТЕР. Это он вам так сказал?

МАРКУС. Да, он. Но не станет же он мне лгать. Он ведь мой двоюродный брат.

ШУСТЕР. А кто говорит, что он лжет? Речь идет всего лишь об ошибке. Может быть, он говорил вам о чем-то другом, а вам показалось, что об Австрии. Может, он рассказывал вам про концерт Давида Ойстраха.

МАРКУС. Про Австрию. Он рассказывал мне про Австрию. Мой двоюродный брат живет в Австрии.

ШУСТЕР. А может быть, он сказал вам, что ел ойстер.

МАРКУС. Ойстер?!

ШУСТЕР. Ойстер, ойстер. Вы знаете, что значит по-английски «ойстер»? Устрица. Ракушка.

МАРКУС. Госпожа Шустер, он живет в Австрии. Мой двоюродный брат живет в Австрии. Я могу вам его письма показать!

ШУСТЕР. Да не надо мне ничего показывать. Это меня все равно не переубедит.

МАРКУС. Послушайте. Я, конечно, полностью согласна с вами во всем, что касается земного шара и Австралии. Более того, если говорить начистоту, я тоже не раз сомневалась в существовании таких далеких стран, как Аляска или там Австралия… Даже в существовании Турции. В самом деле. Приходят какие-то люди, что-то там рассказывают, журналисты все это записывают, поднимают вокруг этого шум, а простой человек всему этому верит. И никто не хочет дать себе труда задуматься: а что это вообще значит, «Турция»? Что это такое? Вот так вот просто взять и спросить: что такое — Турция? Если бы люди задумались и задали бы себе все эти простейшие вопросы, то не стали бы верить во все эти странные вещи, в существовании которых нас пытаются убедить. Должна вам сказать, я вообще отношусь к географии с большим подозрением. Горы, реки, холмы, моря. И это называется «наука»? Это, извините меня, не наука, а пейзаж. Кроме того, я лично знакома с некоторыми географами. У меня вот была одна подруга, которая изучала географию. Она вышла замуж за инженера-механика. Этот негодяй сломал ей жизнь, они развелись, и теперь она живет одна, с двумя детьми. Поэтому ко всему, что связано с географией, я отношусь с большим подозрением. И если говорить об Австралии…

ШУСТЕР. Австрия — это тоже чепуха.

МАРКУС. Но поймите, там живет мой двоюродный брат… Кузен.

ШУСТЕР. Он рассказывал вам, что ел ойстер. Он ел ойстер.

МАРКУС. Но ведь марки на его письмах — австрийские!

ШУСТЕР. Эти марки вполне могут быть итальянскими. С изображением Австрии.

МАРКУС. Госпожа Шустер. Я со всей ответственностью заявляю, что мой двоюродный брат не ел никаких ойстеров и ничего мне о них не рассказывал. И я не могу… То есть Австрия, она, конечно…

ШУСТЕР. Ойстер, ойстер.

МАРКУС. Да. У меня тоже неоднократно было такое ощущение, что в названии «Австро-Венгрия» есть что-то, как бы это сказать… Противоестественное… В общем, что-то здесь явно не так. Потому что Венгрия — это Венгрия. А вот Австрия… Что это вообще значит — «Австрия»?

ШУСТЕР. Венгрия.

МАРКУС. Точно. А мой кузен…

ШУСТЕР. Он говорил вам об ойстере.

МАРКУС. Да, по-видимому, так оно и есть.

ШУСТЕР. Правда, я сама ойстеров никогда не ела…

МАРКУС. А они вообще-то существуют?

ШУСТЕР. Нет. Никаких ойстеров не существует.

МАРКУС. Тогда о чем же рассказывал мне двоюродный брат?

ШУСТЕР. А я откуда знаю? Может быть, он говорил «шустер»? А вы перепутали его с «ойстер».

МАРКУС. «Шустер»?! Почему «шустер»? Что это такое — «шустер»?

ШУСТЕР. Шустер — это я!

МАРКУС. А-а-а… (Пауза.) Шустер?

ШУСТЕР. Да. Я — Шустер. Теперь вы сами видите, насколько все просто и как все в этом мире взаимосвязано. Надо только не бояться задавать вопросы и, главное, додумывать их до конца. Все современные ученые, если только они не ищут окольных путей, а идут прямо к цели, в конце концов приходят ко мне. Именно этому я и учу своих учеников. Я учу их «Шустеру». И когда они подрастают и покидают школу, они твердо знают, что «Шустер» существует!

МАРКУС. Я бесконечно вам признательна, госпожа Шустер.

ШУСТЕР. Не за что, госпожа Маркус, не за что.

МАРКУС. Очень была рада с вами познакомиться. Простите, что побеспокоила.

ШУСТЕР. Эльханан очень прилежный мальчик. Передайте ему от моего имени: «Шустер».

МАРКУС. Обязательно, госпожа Шустер. Передам. Спокойной ночи. (Уходит.)

1972

Мирные переговоры на Ближнем Востоке

Раунд 1. ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЙ

ГУНАР. Мирные переговоры в пяти раундах между Махмудом Риадом… (Риад поднимает руку.) …и Имой Эбан[8]. При посредничестве Гунара Яринга, по прозвищу Великий Гу. (Отвешивает поклон.) Раунд первый, предварительный. (Обращаясь к Риаду и Эбан.) Можно начинать.

ЭБАН. Может, начнем сразу со второго раунда?

ГУНАР. Очень жаль, но это невозможно. Согласно протоколу, необходим предварительный раунд.

РИАД (Гунару). Правильно. Надо делать все по протоколу.

ГУНАР. Положись на меня. (Пауза.) Можете начинать. (Пауза.)

ЭБАН. А может быть, отсрочить предварительные переговоры и провести их как-нибудь потом, после третьего или четвертого раунда?

ГУНАР. Мы обязаны придерживаться протокола. (Риаду.) Я же сказал, положись на меня.

РИАД. Продолжай в том же духе. (Пауза.)

ГУНАР. Если хотите, могу подсказать, с чего начать.

ЭБАН. Я — хочу.

ГУНАР. Шестнадцать.

ЭБАН (Риаду). И я считаю: шестнадцать.

Оба называют номера, не торопясь, как игроки в покер.

РИАД. Семнадцать.

ЭБАН. А?

РИАД. Семнадцать.

ЭБАН (смотрит на Гунара, тот позволяет ей заглянуть в свой блокнот). Восемнадцать.

РИАД. Девятнадцать. (Риад и Гунар внимательно следят за реакцией Эбан.)

ЭБАН. Двадцать. (Напряженно ждут реакции Риада.)

РИАД. Двадцать один.

ЭБАН. Пароль.

ГУНАР. Парле ву франсе?

РИАД. Ванс зер вос э визард[9]. Сорок.

ГУНАР (свистит). Согласно протоколу, у нас есть еще целый час. Зачем же сразу перескакивать на сорок? (Обращаясь к Эбан.) Вот видишь, я же сказал, на меня можно положиться.

РИАД (раздраженно). Что касается Иерусалима, я обязан заявить, что мы никогда не согласимся… (Гунар свистит.) Двадцать шесть.

ЭБАН. Двадцать семь.

РИАД. Двадцать восемь.

ЭБАН. Двадцать девять.

РИАД. Тридцать.

ЭБАН. Тридцать один.

РИАД. Тридцать два.

ГУНАР. Прекрасно. Все идет прекрасно.

ЭБАН. Тридцать три.

РИАД. Тридцать четыре.

ЭБАН. Тридцать пять.

РИАД. Тридцать шесть.

ЭБАН. Тридцать семь.

РИАД. Тридцать восемь. (Гунару.) Тебя не затруднит заменить меня на пару минут? Мне надо выйти. (Убегает.)

ЭБАН. Тридцать девять.

ГУНАР. Сорок.

ЭБАН. Сорок один.

ГУНАР. Сорок два.

ЭБАН. Сорок три. Замени и меня тоже.

ГУНАР. Но ведь по протоколу…

ЭБАН. Я мигом. (Выходит.)

ГУНАР (сонно). Сорок четыре… сорок пять… сорок шесть… сорок семь… сорок восемь… (воровато оглядывается по сторонам и выпаливает) тысяча четыреста пятьдесят шесть, тысяча четыреста пятьдесят семь, тысяча четыреста пятьдесят восемь, тысяча четыреста пятьдесят девять… Прекрасно. Все идет прекрасно… Две тысячи! (Свистит.) Предварительный раунд переговоров объявляется закрытым.

Раунд 2. ВЕЛИКИЙ ГУ И ЕГО КОМПАНИЯ СИДЯТ В КАФЕ

ГУНАР, РИАД и ЭБАН сидят в кафе.

РИАД. Условием любых переговоров о мире является отступление со всех оккупированных территорий.

ЭБАН. Мы сможем решить судьбу этих территорий только на переговорах.

ГУНАР. Закажем кофе?

РИАД (Име Эбан). Мы не приступим ни к каким переговорам, пока не будет осуществлено тотальное отступление со всех территорий.

ЭБАН. Нужно прояснить, какие именно территории имеются в виду, а это можно сделать только на переговорах.

ГУНАР. Вы не хотите кофе?

РИАД (показывает на Эбан). Победитель заказывает.

ГУНАР (глядя на Эбан). Что верно, то верно. Победитель заказывает. (Кричит.) Три кофе и телятину-гриль!

ЭБАН. В задницу твою телятину.

ГУНАР. Не ругайся, Эбан.

ЭБАН. Когда заказываю я, это всегда телятина, а когда заказывает он — мы сразу становимся вегетарианцами.

ГУНАР. Но победили же вы.

РИАД (тихо). Только в одном бою. Война еще далеко не закончена.

ЭБАН. Если он согласится на переговоры — будет ему телятина.

ГУНАР. Риад, соглашайся на переговоры.

РИАД. Поцелуй меня в зад.

ГУНАР. Не ругайся, Риад. Я не имел в виду ничего плохого. Я всего лишь хотел сказать, что мы должны сегодня… поесть телятины.

РИАД (гордо). Я готов опуститься даже до курицы, но поступаться принципами не собираюсь!

ГУНАР (кричит). Три кофе и курицу-гриль!

ЭБАН. В задницу твою курицу.

ГУНАР. Не ругайся, Има. Речь идет всего лишь о крошечной курице. Даже без гарнира.

ЭБАН. Я сказала: кофе — значит, кофе.

ГУНАР (разочарованно). А пирожные?

ЭБАН. Пирожные? В задни…

ГУНАР. …в задницу, знаю, знаю. (Про себя.) И далась же им эта задница!

РИАД. Хочу вам напомнить, что на прошлой неделе я заказывал кофе с пирожными.

ГУНАР (Име Эбан). Он заказывал с пирожными.

ЭБАН (Гунару). Скажи ему, чтобы засунул их себе в…

ГУНАР (Риаду). Засунь их себе в задницу.

РИАД. Гунар, я тебя предупреждаю!

ГУНАР. Это она просила меня передать.

РИАД. Тогда передай ей, чтобы поцеловала меня в задницу. Скажи ей, скажи.

ГУНАР (Име Эбан). Он говорит, чтобы ты поцеловала его в задницу.

ЭБАН. Пусть сначала он и еще парочка таких же, как он, поцелуют в задницу меня. Передай ему от меня.

ГУНАР (Риаду). Ты, и парочка таких, как ты, должны поцеловать ее в задницу.

РИАД. Сначала вы с ней поцелуете мою.

ГУНАР. А я-то здесь при чем? Почему я?!

РИАД. Потому что ты тоже сидишь у меня в заднице! И она, со своей телятиной!

Начинают говорить одновременно.

ЭБАН. А он у меня в заднице со своим кофе без сахара.

РИАД. А она со своей большой задницей сидит в моей заднице.

ЭБАН. Да, с моей большой задницей в его малю-ю-сенькой заднице.

РИАД. С моей малю-ю-сенькой задницей в ее боль-шо-о-й…

ГУНАР (обидевшись, что про него забыли, свистит в свисток). А как же я?

Раунд 3. ВЕЛИКИЙ ГУ — ШВЕД

ГУНАР, ЭБАН, РИАД.

ГУНАР (равнодушно). Заседание шестьсот семьдесят один, и так далее.

РИАД (монотонно). Параграф «А» — нет, параграф «Б» — нет. И так далее.

ЭБАН. Целиком согласна с предыдущим оратором. И так далее.

РИАД. Тупик и так далее?

ЭБАН. И так далее. (Пауза.) Великий Гу, скажи что-нибудь. Почему ты молчишь?

ГУНАР (равнодушно). Скажу. Я скажу вам правду. Я — швед.

ЭБАН (вежливо). Да?

ГУНАР. Да. (Напевает шведскую песенку.)

РИАД. Мы опять зашли в тупик, Гу. Что ты скажешь на это?

ГУНАР. Ничего. Поймите вы наконец, я — швед.

РИАД. Ну хорошо, хорошо, ты швед. А как же насчет наших переговоров?

ГУНАР (равнодушно). Не «наших» переговоров, а «ваших» переговоров. Лично я — из Швеции.

РИАД. Да мы уже давно поняли, что ты из Швеции…

ГУНАР. Совершенно верно. Я — из Швеции. Я в Швеции родился. У меня в Стокгольме — жена и дети. Моя мама очень дружна с Ингмаром Бергманом. Она даже играла эпизодическую роль в «Земляничной поляне». Помните ту сцену в ресторане, когда они делают привал? Помните?

ЭБАН. Я не видела этого фильма.

РИАД. А я видел спектакль. Браво!

ГУНАР. Не важно. Я всего лишь хотел сказать, что моя мама очень дружна с Ингмаром Бергманом. Она даже играла эпизодическую роль в «Земляничной поляне». Помните ту сцену в ресторане, когда они делают привал? Помните?

ЭБАН. Я не видела этого фильма.

РИАД. А я видел спектакль. Браво!

ГУНАР. Не важно. Моя мама, например…

РИАД. Браво! А как насчет конфликта на Ближнем Востоке?

ГУНАР. Я ничего не знаю о конфликте на Ближнем Востоке. Я — швед. Моя жена и дети живут в Стокгольме. Моя мама, например…

ЭБАН. Все это, конечно, хорошо. Но конфликт на Ближнем Востоке…

ГУНАР. Кстати, если уж мы заговорили о конфликтах. Взять, например, наш конфликт с норвежцами.

ЭБАН. Я ничего об этом не слышала.

РИАД. А я видел спектакль. Браво!

ГУНАР. Да, у нас тоже есть наши собственные проблемы. Просто о них мало говорят. Но, если уж вы заговорили о конфликтах, думаю, вам стоит об этом узнать. Я — не буду от вас этого скрывать — истинный швед. Когда я вижу фьорды, захваченные норвежцами в тысяча шестьсот двадцать шестом году, мое сердце обливается кровью. Когда в Швейцарии я встречаюсь с потомками шведских беженцев пятнадцатого века, мне очень больно. Эти раны… Они никогда не затянутся. Потому что я — не буду от вас этого скрывать — я хороший швед. Из чего, по-вашему, сделан Гунар Яринг? Думаете, Гунар Яринг — не человек? У него что, нет ушей, носа, живота? Если его колют, он не плачет? Если щекочут — не смеется? Если играют шведский гимн — он не встает? (Встает.) Да здравствует Швеция! Да здравствует свободная неделимая Швеция!

Раунд 4. ВЕЛИКИЙ ГУ РАЗЖИГАЕТ КОНФЛИКТ

На сцене один ГУНАР. Раздраженно, несколько раз свистит в свисток. Вбегают ЭБАН и РИАД. Усаживаются.

ГУНАР. Заседание номер…

РИАД (решительно). Мы готовы заключить мирное соглашение без предварительных условий. (Гунар смотрит на него, не понимая.)

ЭБАН (решительно). Нет никакой необходимости в уступках и условиях, если мы все равно уходим с оккупированных территорий.

ГУНАР (смеется, думая, что это шутка). Они уходят с оккупированных территорий! (Начинает понимать, что дело принимает серьезный оборот.)

РИАД. Мы подпишем мирное соглашение и без территорий.

ЭБАН. Но мы хотим вернуть вам все захваченные территории.

РИАД. Спасибо. Не надо.

ЭБАН. Но возьмите хотя бы Иерусалим.

РИАД. Боже упаси! Иерусалим — священный еврейский город.

ЭБАН. Но для вас он тоже священный.

РИАД. Нет. Мы пошутили.

ЭБАН. Мы тоже. Поэтому отдаем вам в качестве компенсации пустыню Негев.

РИАД. Простите, но вся территория вплоть до Суэцкого канала, включая сам Суэцкий канал, — ваша. Это даже не подлежит обсуждению.

ЭБАН. Нет, это ваши территории. Мы не можем с этим согласиться.

РИАД. Да какая разница: наши, ваши… Кстати, мы послали вам по почте ключи от города Александрии.

ЭБАН. Но ведь Александрия — это египетский город.

РИАД. Был.

ЭБАН. И будет. А также Беэр-Шева и Герцлия. И еще вы получите военную базу в Раанане.

РИАД. Только после того, как мы увидим еврейский флаг над Нилом.

ЭБАН. Если вы согласитесь создать поселения на берегу реки Александр.

РИАД. Что мы будем делать на берегу реки Александр, если мы отдали вам Асуанскую плотину?

ГУНАР. Позвольте…

ЭБАН (не обращая на него внимания). Петах-Тиква готова хоть сейчас принять наших мусульманских братьев.

РИАД. Команда «Маккаби» из Порт-Саида войдет в Национальную израильскую лигу.

ГУНАР. Позвольте…

ЭБАН (не обращая на него внимания). Рабочие Ашдодского порта заявили, что будут в Рамадан соблюдать пост.

ГУНАР. Дайте же мне вставить слово наконец!

ЭБАН (ледяным тоном). Что вы хотите сказать, господин Яринг?

ГУНАР. Послушайте, я, конечно, не хочу лишних конфликтов, но вся эта история мне очень не нравится.

ЭБАН. Что именно вам не нравится, господин Яринг?

ГУНАР. Я бы на твоем месте хорошенько подумал, прежде чем отдавать все.

РИАД. Но речь идет о подлинном мире, господин Яринг.

ГУНАР (Риаду). На твоем месте я не был бы так уж в этом уверен. Я, конечно, не хочу лишних конфликтов, но считаю своим долгом напомнить, что ты имеешь дело с империалистами.

РИАД. Не забывайте, господин Яринг, что речь идет о свободной демократической стране.

ГУНАР (Име Эбан). А тебя я вообще не понимаю. Ты что, забыла, что русские пытаются сделать арабские страны своими сателлитами?

ЭБАН (укоризненно). Господин Яринг, все знают, что речь идет всего лишь о безобидном обмене студентами.

ГУНАР (раздраженно). Это меня просто убивает. Я не хочу лишних конфликтов, но это меня буквально убивает. С чего это ты вдруг начала им верить? Забыла, что ли, кто такие арабы? (Риаду.) Ты меня, конечно, прости, я не хочу тебя обидеть… (Име Эбан) но это лживый и очень коварный народ. (Риаду.) Не принимай на свой счет, Махмуд… (Име Эбан.) Он врун и жулик, каких свет не видывал.

РИАД. Кто, я — врун?!

ЭБАН. Господин Яринг, что вы такое гово…

ГУНАР (кричит). Хватит! Какой я вам, к черту, господин Яринг? Никакое министерство иностранных дел этого не ратифицирует. Не переговоры, а детский сад какой-то. И это называется — серьезное отношение к работе? Мир! Они будут рассказывать мне, что такое мир! Разумеется, я за мир. Ведь я посредник на мирных переговорах. Разумеется, я не хочу лишних конфликтов. Но, господа, нужно же быть реалистами! Что будет, если все вдруг начнут друг другу доверять? Что будет, если все начнут отдавать друг другу свои земли и святые места? Что будет, если все начнут жертвовать принципами во имя ложно понятого гуманизма и пойдут на поводу своих эмоций? Для чего я сидел тут с вами столько лет? Чтобы вы перечеркнули всю мою работу одним росчерком пера? И это ваша благодарность? (Пауза. Немного успокоившись.) В общем, господа, я, разумеется, не хочу лишних конфликтов, но вы должны в конце концов решить, чего вы хотите. Мира? Или мира? (Пауза. Эбан и Риад переглядываются.)

ЭБАН (примирительно). Я выбираю мир.

РИАД. Я тоже.

ГУНАР (довольный). Вот что мне особенно нравится в вашем конфликте. Ваше искреннее стремление к миру.

Раунд 5. ВЕЛИКИЙ ГУ В РИО-ДЕ-ЖАНЕЙРО

ГУНАР сидит в кафе в черных очках, в шляпе, надвинутой на брови, разговаривает сам с собой и время от времени подозрительно смотрит по сторонам. Кривляется и жестикулирует, подражая Риаду и Эбан.

ГУНАР. Нью-Йорк меняем на Женеву… Женеву на Никосию… Никосию на Париж… Мою задницу на вашу задницу… Вашу задницу на мою задницу… Париж на Гибралтар… Гибралтар на Монако… Монако на Гавайские острова… Шестнадцать… Семнадцать… Восемнадцать… На вашу задницу… На мою задницу… Предварительные переговоры… Двадцать… Двадцать один… Иерусалим… Гавайские острова на Токио… Токио на Рио…

Входят ЭБАН и РИАД, встают у него за спиной. Гунар их не замечает.

«Рио, Рио, Рио, дай мне жить счастливо…»

ЭБАН (радостно). Великий Гу! (Гунар вздрагивает, как от укуса змеи.)

РИАД. Великий Гу, мы здесь.

ГУНАР. О! Джентльмены! Мне кажется, мы с вами где-то встречались.

ЭБАН (улыбаясь). Встречались, встречались!

РИАД (улыбаясь). Еще как встречались.

ГУНАР. Вам не кажется странным, что куда бы я ни пошел, обязательно натыкаюсь на вас.

РИАД. Это потому что мы всюду следуем за тобой, Гу.

ГУНАР. Что вы говорите? Я что, такой привлекательный?

РИАД. Ты наш посредник на переговорах.

ГУНАР. Кто, я?!

РИАД. Ты, Гу. Ты.

ГУНАР. Что это значит? Разве я похож на посредника?

РИАД (сухо). Выглядишь и впрямь хреновато. Но все равно ты наш посредник.

ГУНАР. Это какое-то недоразумение. По-моему, вы меня с кем-то перепутали. Я всего-навсего доктор Менгеле и скрываюсь в Рио-де-Жанейро от возмездия. Прячусь от Мосада. Мне тут очень хорошо, спокойно. Я ненавижу евреев. Я ненавижу арабов. Я ненавижу китайцев и негров. Я антисемит, расист, фашист, нацист. Раз в две недели я рисую фашистскую свастику на дверях синагог. (Риаду.) А также на мечетях. Чтоб он провалился, ваш Ближний Восток! Вместе со всей Африкой и Азией… Я хочу жить своей собственной жизнью, хочу быть просто человеком. (Пауза.)

ЭБАН (Риаду). По-моему, он рехнулся…

РИАД. Надо срочно звонить Генеральному секретарю ООН.

ГУНАР. О, ООН! Генеральный секретарь ООН в Рио-де-Жанейро… Футбол… Пляж… Плавки… Си, си… Я видел… Все сотрудники ООН сбежали… (Изображает самолет.) Ж-ж-ж-ж-ж… Рио-де-Жанейро. Все прячутся в Рио, как нацисты… Никсон… Косыгин… Вильсон… Паулюс… А де Голля там нет… Де Голль — в Чили… Он не хочет прятаться вместе со всеми… Утверждает, что он доктор Менгеле. Но это ложь! Доктор Менгеле — это я! Все здесь. Нет больше никаких проблем. Вьетнам. Ближний Восток. Биафра. Все исчезло. Никакой головной боли. Какое счастье быть нацистом и прятаться под солнцем в Рио-де-Жанейро! Жизнь только начинается…

1969

Жертвоприношение

АВРААМ. Сын мой, Ицхак, знаешь ли ты, что я собираюсь сейчас с тобой сделать?

ИЦХАК. Да, папочка, конечно, знаю. Ты собираешься зарезать меня, как скотину.

АВРААМ. Бог повелел мне это сделать, сынок.

ИЦХАК. Да я же не возражаю, папа. Если ты чувствуешь, что должен зарезать меня, режь.

АВРААМ. Что это значит «чувствуешь»? У меня просто нет другого выхода.

ИЦХАК. Я понимаю тебя, папа, понимаю. Не мучай себя. Возьми в руки нож и зарежь.

АВРААМ. Пойми. Я делаю это только потому, что я, Авраам, — орудие в руках Господа.

ИЦХАК. Разумеется, орудие, папа. Конечно, ты орудие. Я всегда подозревал, что мой отец всего лишь орудие. Ну что ж, давай, занеси свой нож над любимым и единственным сыном твоим. Зарежь его, как корову.

АВРААМ. Очень мило с твоей стороны, сынок. Очень мило. Нехорошо, Ицхак, издеваться над родным отцом. Мне и без того нелегко.

ИЦХАК. Да кто над тобой издевается, папа? Я же тебе говорю — возьми в руки нож и зарежь своего несчастного сына. И пусть не дрогнет твоя отцовская рука.

АВРААМ. Конечно. Проще всего обвинить во всем меня. Давай, давай, сынок, не стесняйся. Обвиняй во всем твоего одинокого, несчастного отца. Он стерпит.

ИЦХАК. Папа, да я ни в чем тебя не обвиняю. Ты же всего-навсего орудие в руках Господа. Когда Господь говорит тебе: «Убей своего сына, как собаку», — ты покорно, как баран, идешь и убиваешь.

АВРААМ. Вот это славненько. Вот что я заслужил на старости лет. Давай, давай, продолжай в том же духе. Обвиняй меня во всех смертных грехах, если тебе так нравится. Обвиняй своего старого, сломленного жизнью отца, который в таком преклонном возрасте вынужден лезть на высокую гору, возлагать тебя на жертвенник, убивать, а потом еще и ломать голову, как рассказать об этом твоей мамочке. Ты что же думаешь, мне в мои годы больше заняться нечем?

ИЦХАК. Я очень хорошо тебя понимаю, папа. Я не жалуюсь. Говорю же тебе: режь. Убей своими собственными руками наследника твоего, кровинушку твою, омой его жаркой кровью руки свои. Давай, папа, режь. Я готов. Режь.

АВРААМ. Да-а, сыночек мой дорогой. Умеешь ты играть на чувствах отца, которому скоро предстоит потерять своего сына. О сын мой, воспитанный в уважении к родителям своим! Посмотри на меня глазищами своими огромными и разбей мое сердце навеки! Отрави своему престарелому отцу, который не может ослушаться повеления Господа, те жалкие дни, что осталось ему прожить на земле после ужасной смерти твоей!

ИЦХАК. Не понимаю я тебя, папа. Ты же видишь, я не против. Если ты готов хладнокровно убить сына своего, которого чудесным образом Господь даровал тебе в возрасте девяноста лет, если ты готов зарезать радость жизни твоей, единственное утешение старости твоей, неужели я скажу тебе — «нет»? Режь, папулечка, режь меня. И пусть не мучают тебя угрызения совести. В самом деле. Что тут такого особенного? Ну, собираются зарезать ребенка. Подумаешь! Маленького и слабого ребенка. Пустяки! Особенно когда это делает его собственный отец. Тем более что он профессиональный забойщик скота и орудие в руках Господа. Смелее же, папочка, смелее. Вонзай свое смертоносное лезвие в мою юную плоть. Перережь мое нежное горло. Пусть кровь моя хлынет потоком на землю, как кровь коровы. Преврати меня в корову, любимый папочка. Пусть глаза мои вылезут из орбит. И когда я издам свой последний крик и мой синий язык вывалится наружу, когда я, плоть от плоти твоей и кровь от крови твоей, забьюсь в предсмертной судороге на этом камне, поверни свой нож у меня в горле, папочка. Добей меня! Ну, давай же, режь меня, режь, смелее!

АВРААМ. Ничего не поделаешь. Я родился, чтобы стать жертвой. Да, я — жертва. Вот она — награда за все, что ты делаешь для своих детей. В конце концов они плюют тебе в лицо. Конечно, почему бы не помучить меня, если можно? Почему бы не сделать меня еще несчастнее. А ведь я всего-навсего пытаюсь выполнить то, что предписано мне небесами. Пожилой человек, старик, одной ногой уже в могиле. Может быть, ты вообще хочешь сбежать, а? Может быть, ты хочешь, чтобы я гнался за тобой, сбивая в кровь свои старческие, подгибающиеся ноги? Да? Или, может, ты сам хочешь вонзить в меня острый нож? А что, давай! Возьми этот нож и зарежь меня. Зарежь своего отца, он это заслужил.

ИЦХАК. Нет уж, режь меня ты, милосердный и жалостливый папочка. Ты меня режь, праведник.

АВРААМ. Убей своего отца, разбойник! Убей меня!

ИЦХАК. Режь, образцовый папочка с добрым еврейским сердцем! Режь!

АВРААМ. Сбрось в могилу отца своего единственного, мерзавец!

ИЦХАК. Режь, папочка, режь меня, не бойся! А мое мясо отнеси мамочке…

АВРААМ. Убийца! (Хватает Ицхака за горло.) Лежать!

ИЦХАК. Голос! Голос! Я слышу голос!

АВРААМ. Какой еще голос?! Лежать!

ИЦХАК. Голос с неба!

АВРААМ. Какой еще голос с неба? Лежать!

ИЦХАК. Не знаю. Он сказал: «Авраам, не трогай ребенка».

АВРААМ. Я ничего не слышал.

ИЦХАК. Ты просто оглох от старости. Тихо! Вот, опять… «Не трогай мальчика». Слышишь?

АВРААМ. Нет.

ИЦХАК. Клянусь тебе. «Не трогай ребенка». (Пауза. Авраам отпускает Ицхака.) Клянусь тебе, папа, я слышал голос с неба. (Пауза.)

АВРААМ. Я верю тебе, сынок. Ты прав, я немножко глуховат.

ИЦХАК. Чтоб мне провалиться на этом месте! Ты же знаешь, я был не против. Но голос с неба — это голос неба. (Пауза.) Ты же видел, что я был совсем не против. (Пауза.) Мы оба были не против. (Пауза.) Разве мы были против? (Пауза.) Но ведь все кончилось хорошо, папа, правда? Почему же ты такой расстроенный?

АВРААМ. Я думаю. Если другим отцам придется убивать своих детей, какая сила их спасет?

ИЦХАК. Всегда есть надежда, что послышится голос с неба.

АВРААМ (умиротворенно). Ты так считаешь?

1970

Вдова Вазахти

ВАЗАХТИ. Я Вазахти. Вдова.

ОЗАХ. Я — Озах. Сирота.

ЖУРНАЛИСТ. А я — журналист Пецек. Сегодня мы попытаемся понять, что чувствуют израильтяне, потерявшие на войне своих близких. Мы возьмем интервью у несчастной вдовы Вазахти и ее осиротевшего сына.

ВАЗАХТИ. Садитесь, пожалуйста.

ПЕЦЕК. Спасибо. Бедная, бедная, несчастная вдова Вазахти…

ВАЗАХТИ. Зовите меня просто Вазахти.

ПЕЦЕК. Боже упаси! Есть приличия. Что я вам, близкий друг? Мальчишка какой-нибудь?

ВАЗАХТИ. Я вас очень прошу.

ПЕЦЕК. Нет-нет, даже и не просите, несчастная вдова, я джентльмен. Лучше скажите нам, пожалуйста, чем вы занимались, когда получили известие о гибели вашего мужа?

ВАЗАХТИ. Спала.

ПЕЦЕК. Почему?

ВАЗАХТИ. Это было ночью.

ПЕЦЕК. А потом, после того, как получили известие?

ВАЗАХТИ. Встала.

ПЕЦЕК. Почему вы не уснули снова?

ВАЗАХТИ. Не могла.

ПЕЦЕК. Почему? Вы же сказали, это было ночью.

ВАЗАХТИ. Но ведь погиб мой муж.

ПЕЦЕК. Да, понимаю. А что вы в тот момент чувствовали?

ВАЗАХТИ. Мне было грустно. По-моему.

ПЕЦЕК. Почему?

ВАЗАХТИ. Потому что погиб мой муж.

ПЕЦЕК. Значит, ваш муж погиб, и поэтому вам было грустно.

ВАЗАХТИ. Да.

ПЕЦЕК. Логично. А о чем вы той ночью думали?

ВАЗАХТИ. О муже.

ПЕЦЕК. Потому что он погиб?

ВАЗАХТИ. Да.

ПЕЦЕК. Понимаю. (Обращаясь к сыну.) А ты, бедняжка, о чем думал ты в ту ночь, несчастный сирота?

ОЗАХ. Об отце.

ПЕЦЕК. Почему?

ОЗАХ. Потому что он погиб.

ПЕЦЕК. Тебе было грустно?

ОЗАХ. Да.

ПЕЦЕК. Почему?

ОЗАХ. Потому что погиб мой папа.

ПЕЦЕК. А что ты делал потом?

ОЗАХ. Плакал.

ПЕЦЕК. Потому что погиб твой папа или по какой-то другой причине?

ОЗАХ. Потому что погиб мой папа.

ПЕЦЕК. А чем ты занимался на следующий день?

ОЗАХ. Пошел на похороны.

ПЕЦЕК. На чьи похороны?

ОЗАХ. Моего отца.

ПЕЦЕК. И там ты тоже плакал?

ОЗАХ. Да.

ПЕЦЕК. По той же самой причине?

ОЗАХ. Да.

ПЕЦЕК. По какой именно?

ОЗАХ. Потому что погиб мой папа.

ПЕЦЕК. Понимаю. (Обращаясь к вдове.) А что вы делали, когда Озах пошел на похороны?

ВАЗАХТИ. Тоже пошла на похороны.

ПЕЦЕК. На те же самые похороны?

ВАЗАХТИ. Да.

ПЕЦЕК. И что вы чувствовали, когда вернулись домой?

ВАЗАХТИ. Одиночество. Мне так кажется.

ПЕЦЕК. А какого рода одиночество вы чувствовали? Одиночество философского характера или одиночество человека, у которого что-то отняли?

ВАЗАХТИ. Одиночество человека, у которого что-то отняли.

ПЕЦЕК. Уточните, пожалуйста.

ВАЗАХТИ. Я поняла, что я — вдова.

ПЕЦЕК (Озаху). Ты тоже понял, что ты — вдова?

ОЗАХ. Нет, я понял, что я — сирота.

ПЕЦЕК. Почему?

ОЗАХ. Потому что погиб мой отец.

ПЕЦЕК. И в этом ты видишь знак сиротства?

ОЗАХ. Да.

ПЕЦЕК. Несчастная вдова Вазахти, в заключение я хотел бы задать вам еще один вопрос. Предположим, что вы должны выбрать, падет ли в бою ваш муж, или упадет на пол дорогая фарфоровая тарелка. Если бы это зависело от вас, что бы вы выбрали?

ВАЗАХТИ. Я бы предпочла, чтобы упала тарелка.

ПЕЦЕК. Почему?

ВАЗАХТИ. Потому что упавшая тарелка значит для меня меньше, чем павший человек.

ПЕЦЕК. Прекрасный ответ! Вообще, как журналисту мне часто приходится сталкиваться в Израиле с вдовами и сиротами, но я еще никогда не получал таких простых, ясных и искренних ответов. Теперь я начинаю понимать, почему мы всегда побеждаем в войнах.

1970

Чудесная страна

МУЖ и ЖЕНА принимают гостя, ТУРИСТА господина Челси.

ТУРИСТ. О, как это здорово, как чудесно. Ваша страна действительно чудесна.

ЖЕНА (скромно). Да, господин Челси, мы — народ маленький, но чудесный. Маленький, но просто чудесный народ. (Мужу.) А ты как думаешь, Александр?

МУЖ. Я думаю, ты абсолютно права. Мы действительно маленький и чудесный народ. Очень маленький и совершенно чудесный. Да, мы — маленький и чудесный народ. Маленький и чудесный народ — это мы… (Жена бьет Мужа по голове, он замолкает.)

ЖЕНА (Туристу). Да, такова наша судьба. Маленький народ создал самую сильную и надежную армию в мире. Армию, которая знает, за что она воюет. И нет такой силы, которая способна перед ней устоять. Ничего не поделаешь. Мы такие. Сильные и чудесные.

ТУРИСТ. Да, действительно, прекрасная страна. Взять, например, ваше солнце…

ЖЕНА. Что верно, то верно: солнце действительно очень много делает для нашего блага. Но главный источник нашей силы не в этом. Ты что-то сказал, Александр?

МУЖ. Я говорю, что солнце, оно, конечно, солнце, но мы умеем воевать и ночью. Солнце, оно, конечно, солнце, но мы умеем воевать и ночью… (Жена бьет его по голове, он замолкает.)

ЖЕНА. Днем или ночью, господин Челси, для нас это не имеет никакого значения. Мы настолько чудесные, что готовы выступить в любое время, когда потребуется, и знаем, что без победы не вернемся. Потому что у нас нет другого выхода. Мы просто обязаны победить. Сама логика нашего существования делает нашу армию такой могучей. Армию, великолепные человеческие качества которой компенсируют постоянную нехватку личного состава. Армию, офицеры которой идут впереди рядовых, повара которой едят раньше артиллеристов, армия, в которой… Да что тут много говорить, господин Челси.

ТУРИСТ. А особенно я люблю ваш климат. Это солнце, этот свет, ваше море… Оно такое глубокое, такое синее…

ЖЕНА. Да, господин Челси, военно-морские силы — это действительно вопрос довольно деликатный. Они у нас, конечно, маленькие и недостаточно развитые. Но зато мужественные и чудесные. Как ты считаешь, Александр?

МУЖ. Как я считаю? Я считаю, что морские войска предназначены для моря, воздушные войска для воздуха, артиллерийские войска для артиллеристов, парашютные — для парашютистов… (Жена бьет его по голове, он замолкает.)

ЖЕНА. У каждого рода войск — свое предназначение, госпо…

МУЖ. …а пехота для пехотинцев, женские войска — для женщин… (Не дожидаясь удара, замолкает.)

ЖЕНА. Как я уже сказала, у каждого рода войск — свое предназначение. Наши военно-морские силы в последнее время значительно окрепли и фактически контролируют теперь все Средиземное море. Мы готовы, если понадобится, вступить в морское сражение даже с русским флотом, который дислоцируется в Средиземноморье. Мы рассчитываем, что в критический момент нам на помощь придут военная авиация и корабли Шестого американского флота. Наш военный флот, возможно, единственный во всем мире, где командир подводной лодки опускается под воду вместе со своими моряками, а затем вместе с ними же поднимается на поверхность. Когда у тебя есть такой военный флот, тебе не остается ничего другого, как склонить голову в знак восхищения и признать, что ты просто чудесен.

ТУРИСТ (вежливо). Если же снова вернуться к вопросу о вашем климате…

ЖЕНА. Простите, господин Челси, но, по-моему, вы что-то имеете против нашей армии.

1969

Мир

Два человека сидят и разговаривают.

АЛЕФ. Ты только послушай, что я тебе скажу. Поверь мне, все еще будет очень хорошо.

БЕТ. Как это вдруг может стать хорошо? Если мы живем от войны до войны.

АЛЕФ. Это пройдет. Ты только представь. Однажды ночью ты засыпаешь, а утром просыпаешься и видишь: мир уже наступил. Встав с постели, ты не мчишься, как сумасшедший, слушать новости, а спокойненько идешь чистить зубы. Когда ты возвращаешься из ванной, стол уже накрыт и возле него сидит твоя жена. Ты тоже садишься рядом с ней. От радости, что наступил мир, жена начинает трещать, как сорока. Ты берешь ее за волосы и бьешь головой об стол. Мирное весеннее утро.

После этого ты отправляешься на работу. Идешь себе и спокойно насвистываешь устаревшую за ночь военную песню. Или, скажем, слушаешь транзисторный приемник, который лежит у тебя на плече. Когда ты приходишь на работу, то сразу замечаешь, как все вокруг переменилось. Просто невероятная разница. Лица у всех буквально сияют. Входит твой секретарь… У тебя есть секретарь?

БЕТ. Нет… Я сам секретарь.

АЛЕФ. Не важно. Входит твой начальник. Говорит, что ты должен сделать то-то и то-то. В мирные дни ты как-то особенно остро чувствуешь, насколько он тебе надоел. Спокойно берешь его за волосы и бьешь головой об стол. В обеденный перерыв ты идешь домой, плотно закусываешь и ложишься вздремнуть. В это время из школы возвращается твой сын. В дни мира ему как-то особенно хочется пошалить и поозорничать. Он бегает, кричит и не дает тебе спать. Ты спокойно подзываешь его, берешь за волосы и бьешь головой о ножку кровати. Потом ты принимаешь душ, бреешься и идешь в кино. Так проходит первый мирный день. Потом второй, третий… В общем, жизнь прекрасна!

БЕТ. Воистину прекрасна.

АЛЕФ. На четвертый день тебя увольняют с работы. Ты возвращаешься домой. Соседи за стеной вопят, на лестничной площадке — грязь, потому что электрическая компания устроила наводнение, у ребенка аппендицит, жена сбежала с хозяином продуктовой лавки. Ты входишь в дом, наливаешь себе чашку кофе, садишься и бьешься головой об стол. (Пауза.)

БЕТ. И это называется «мир»?

АЛЕФ. Это только его начало.

1969

Бегин говорит с Рафулем[10] о последнем взрыве в Бейруте

Дом Бегина. Раздается звонок телефона. БЕГИН снимает трубку.

БЕГИН. Алло?

РАФУЛЬ. Черный орел на красной крыше.

БЕГИН. Что?! Кто это?

РАФУЛЬ. Это Несгибаемый[11]?

БЕГИН. Вы ошиблись номером.

РАФУЛЬ (кричит). Алло! Не вешайте трубку! Говорит Рафуль.

БЕГИН. Какой еще Рафуль?

РАФУЛЬ. Главнокомандующий.

БЕГИН. Какой еще главнокомандующий?

РАФУЛЬ. Послушайте…

БЕГИН. Кому вы звоните?

РАФУЛЬ. А кто это говорит?

БЕГИН. Кому вы звоните?

РАФУЛЬ. Дайте мне Бегина.

БЕГИН. Бегин слушает. Кому вы звоните?

РАФУЛЬ. Вам. Жду вас, как мы и договаривались.

БЕГИН. Хорошо. (Вешает трубку. Раздается звонок. Поднимает трубку.) Алло?

РАФУЛЬ. Вы не сказали, где мы встречаемся.

БЕГИН. Кто это?

РАФУЛЬ. Рафуль.

БЕГИН. Вы тоже Рафуль?

РАФУЛЬ. Я все тот же Рафуль.

БЕГИН. Зачем же вы снова звоните?

РАФУЛЬ. Мы не договорились, где мы встретимся.

БЕГИН. Вы уверены?

РАФУЛЬ. Да.

БЕГИН. Хорошо. Так где мы встречаемся?

РАФУЛЬ. Можно у меня.

БЕГИН. Хорошо. (Вешает трубку. Звонок. Поднимает трубку.) Алло?

РАФУЛЬ. Вы помните, где я живу?

БЕГИН. Помню. А кто это?

РАФУЛЬ. Рафуль.

БЕГИН. A-а, Рафуль. Здравствуйте, Рафуль. Как поживаете? Давненько о вас ничего не было слышно.

РАФУЛЬ. Мы только что с вами разговаривали.

БЕГИН. Серьезно? Надо же, как тесен мир.

РАФУЛЬ. Я вас жду.

БЕГИН. Еду. (Кладет трубку. Звонок. Поднимает трубку.) Алло?

РАФУЛЬ. Я забыл вам сказать, что звоню не из дома.

БЕГИН. Не из дома? А что случилось?

РАФУЛЬ. Я как раз поэтому и звоню. Черный орел на красной крыше.

БЕГИН. Что-что? Кто это говорит?

1982

Фокусник

На сцене — ФОКУСНИК. Из-за кулис выходит смущенный ЧЕЛОВЕК.

ЧЕЛОВЕК. Простите, господин фокусник. (Пауза.) Прошу прощения… (Пауза.) Господин фокусник, я очень прошу меня извинить.

ФОКУСНИК. Вы что, не видите? Я занят.

ЧЕЛОВЕК. Простите. (Уходит за кулисы, затем снова возвращается.) Я очень извиняюсь, господин фокусник… (Пауза.)

ФОКУСНИК. В чем дело?

ЧЕЛОВЕК. Я только хотел спросить… насчет своей жены.

ФОКУСНИК. Кого?

ЧЕЛОВЕК. Жены… Моей жены. Десять минут назад вы соизволили распилить ее на две части.

ФОКУСНИК. Ну, распилил. (Продолжает номер. Видя, что человек не уходит.) Вы чего-нибудь ждете?

ЧЕЛОВЕК. Нет, я только насчет жены.

ФОКУСНИК. Ну.

ЧЕЛОВЕК. Вы распилили ее на две части.

ФОКУСНИК. Вы это уже говорили.

ЧЕЛОВЕК. Ну вот. Она все еще… распиленная.

ФОКУСНИК. Ну и что? В чем, собственно, дело?

ЧЕЛОВЕК. Я только хотел спросить… Я, конечно, ничего не понимаю в фокусах, но… когда вы ее снова обратно склеите?

ФОКУСНИК. Не понял.

ЧЕЛОВЕК. Я хочу сказать, когда вы опять склеите две половинки в одну?

ФОКУСНИК. Я, сударь, ничего не склеиваю. Здесь не столярная мастерская.

ЧЕЛОВЕК. Я страшно извиняюсь.

ФОКУСНИК. Ничего.

ЧЕЛОВЕК (собирается уходить, но потом останавливается). Но господин фокусник…

ФОКУСНИК. Я вас слушаю.

ЧЕЛОВЕК. Моя жена… Она разделена на две части. Вы должны ее склеить. То есть соединить. Чтобы она стала, как раньше. (Пауза.) Помните, она вызвалась десять минут назад, чтобы ее распилили, и вы ее распилили. А теперь мы все ждем, когда же будет трюк.

ФОКУСНИК. Трюк? Я трюками не занимаюсь. Я фокусник.

ЧЕЛОВЕК. А как же моя жена?

ФОКУСНИК. Что, ваша жена?

ЧЕЛОВЕК. Она распилена. Она ведь не может так жить, когда она распилена на две части.

ФОКУСНИК. А почему вы не вызываете «скорую»? Судя по тому, что вы рассказываете, она нуждается в медицинской помощи.

ЧЕЛОВЕК. В каком смысле? Что вы хотите этим… А как же трюк?

ФОКУСНИК. Заладил, как попугай: трюк, трюк. Я вам пытаюсь вежливо объяснить, а вы опять за свое.

ЧЕЛОВЕК. Я требую немедленно склеить мою жену.

ФОКУСНИК. Во-первых, не надо на меня орать. Если я разозлюсь, то могу превратить вас в кролика. А во-вторых, если ваша жена действительно распилена на две части, то она, скорей всего, умерла.

ЧЕЛОВЕК. Как умерла?

ФОКУСНИК. Вы же сами сказали, что она распилена на две части, разве не так?

ЧЕЛОВЕК. Но вы же фокусник.

ФОКУСНИК. Какое это имеет значение?

ЧЕЛОВЕК. Распилить жену на части — это я тоже могу.

ФОКУСНИК. Нет никакой необходимости. Я это уже сделал.

1966

Оккупация Советского Союза

Одной из самых блестящих операций израильской армии во время «Десятиминутной войны», несомненно, была оккупация Советского Союза, хотя со стратегической точки зрения эта операция считалась второстепенной. Выполнение задачи было возложено на боевую группу из трех человек (по уставу для операций такого масштаба положено выделять двенадцать) — командира группы ефрейтора Зингера и двух его заместителей — рядового Кевер-Рахель[12] и рядового Абутбуля.

Подготовка к операции проходила в порту города Нагарии. 21 сентября в 6 часов утра заместитель командира Яфат передал по телефону код операции. Ефрейтор Зингер скомандовал: «За мной!» — и два его подчиненных прыгнули за ним в воду. Они переплыли Эгейское море, Дарданеллы, Босфор и высадились на северном берегу Черного моря. Дерзкий план ефрейтора Зингера был на удивление прост. Двое его подчиненных должны были окружить Советский Союз с востока и с запада и зажать его в клещи. Сам ефрейтор Зингер должен был тайно пересечь Советский Союз и окопаться в тылу, на берегу Северного Ледовитого океана, чтобы остановить возможное отступление советских войск на Северном фронте.

Задача была выполнена с образцовой точностью. Рядовой Абутбуль сел на мотороллер, заранее подготовленный для него служащими материальной части, и начал окружать Советский Союз вдоль румынской, венгерской, чешской и польской границ. Бравым солдатам Красной Армии ничего не оставалось, как сложить оружие к его ногам, так что Абутбулю пришлось объезжать образовавшуюся в результате огромную груду оружия, из-за чего он потерял целых две минуты драгоценного времени. В это время рядовой Кевер-Рахель, оседлав верблюда, молниеносно окружил юго-восточные республики Советского Союза и, уничтожив на своем пути несколько ракетных баз, окопался на берегу Охотского моря. Погибающая Красная Армия, которой, как и предвидел Зингер, было приказано отступить и окопаться на второй линии фронта, попала в засаду и была наголову разбита. Поражение было полным и безоговорочным. На Кремлевской стене был вывешен белый флаг. Президент Советского Союза объявил о капитуляции. Обратившись к русскому народу с речью, ефрейтор Зингер пообещал обеспечить бесперебойную поставку муки и воды.

Уже через девять минут сорок секунд после того, как ефрейтор Зингер получил команду начать операцию, он с гордостью и удовлетворением послал заместителю командира телеграмму следующего содержания:

«Советский Союз в наших руках. Повторяю. Советский Союз в наших руках. Потерь нет. Рядовой Кевер-Рахель вывихнул ногу».

На что заместитель командира отправил ему ответную телеграмму: «Поздравляю. Китай захватывать не надо. Повторяю. Китай захватывать не надо. В столовой сегодня вечером дежурят рядовые Авраам Эпштейн и Менаше Абутбуль».

1967

Вдова Робинзон

Вдова РОБИНЗОН. ГЕРДА КУК. ШЛЕЗВИГ КУК.

Вдова Робинзон принимает у себя в гостях Герду и Шлезвига.

РОБИНЗОН. Хотите кофе?

ШЛЕЗВИГ. С удово…

ГЕРДА. Большое спасибо, госпожа Робинзон, мы только что пили. (Бросает на Шлезвига мрачный взгляд.)

ШЛЕЗВИГ (шепотом). Герда, я пить хочу.

ГЕРДА (шепотом). Перестань, Шлезвиг, прекрати, она в трауре.

ШЛЕЗВИГ (шепотом). Но ведь прошло уже пять лет.

ГЕРДА (шепотом). Сиди тихо, ты в этом ничего не понимаешь… (Качает головой, в знак соболезнования.) Да, так-то вот. (Слышен звук пролетающего самолета.)

ШЛЕЗВИГ. Самолет.

РОБИНЗОН (улыбаясь). Да, самолет.

ГЕРДА (шепотом). Как ты смеешь? Ты что, забыл? Это же ей напоминает!

ШЛЕЗВИГ (шепотом). Он был летчиком?

ГЕРДА (шепотом). Прекрати! (Вслух, обращаясь к Робинзон и продолжая качать головой.) Да, так-то вот.

РОБИНЗОН. Может, выпьете чего-нибудь?

ГЕРДА. Нет, спасибо. (Толкает Шлезвига локтем в бок.)

ШЛЕЗВИГ (слабым голосом). А может быть… (Герда вонзает в него пронзающий взгляд, и он замолкает. Длинная пауза.) Через неделю Песах.

РОБИНЗОН (улыбаясь). Да, Песах.

ГЕРДА (шепотом). Шлезвиг, ты же знаешь, что ей это напоминает!

ШЛЕЗВИГ (шепотом). Что, и Песах тоже?

ГЕРДА (шепотом). Его звали Песах.

ШЛЕЗВИГ. Извините, госпожа Робинзон.

РОБИНЗОН. За что?

ШЛЕЗВИГ. Ну, за то, что… (Встречается взглядом с Гердой.) Нет, ничего, это я так…

ГЕРДА. Шлезвиг, он очень деликатный. Все время извиняется. (Длинная пауза.)

РОБИНЗОН. Я вам говорила, что через месяц выхожу замуж? (Герда и Шлезвиг встают.)

ШЛЕЗВИГ. Поздравляю, госпожа Робинзон!

ГЕРДА (шепотом). Чтоб ты провалился со своими поздравлениями. У нее траур!

ШЛЕЗВИГ (шепотом). Она сказала, что выходит замуж.

ГЕРДА (обращаясь к Робинзон). Вы, конечно, делаете это по экономическим соображениям?

РОБИНЗОН. Нет, мне просто нужен муж.

ГЕРДА. A-а… (Пауза.) Значит, вы делаете это ради детей?

РОБИНЗОН. Нет, ради самой себя. (Герда и Шлезвиг садятся. Пауза.) Вы придете на свадьбу?

ШЛЕЗВИГ (испуганно). Спасибо, но мы только что пили.

ГЕРДА (утирая слезу). Придем, придем, конечно, придем, почтем за честь.

1968

Оккупированные территории

БЕРТА и ЦВИ принимают гостя, ЗЭБАЦА.

БЕРТА. Кушай, Зэбац, кушай.

ЗЭБАЦ. Спасибо.

БЕРТА. Почему ты не кушаешь? Остынет.

ЗЭБАЦ. Большое спасибо. Я только хотел спросить, где у вас тут туалет.

ЦВИ и БЕРТА (оскорбленно). Туалет?

ЗЭБАЦ. Да, туалет.

БЕРТА. Кушай, Зэбац, кушай.

ЗЭБАЦ. Я имею в виду, туалет, ну… удобства.

БЕРТА. А вам, что, неудобно, господин Зэбац?

ЗЭБАЦ. Да нет, что вы, мне очень удобно.

БЕРТА. Так ешьте тогда.

ЗЭБАЦ. Мне надо в сортир.

ЦВИ. Зэбац, здесь женщина!

ЗЭБАЦ. Прошу прощения, но я не знаю, как это сказать по-другому… Ноль-ноль?

ЦВИ. Кто с кем играет?

ЗЭБАЦ. Цви, мне надо в уборную!

БЕРТА. Зачем?

ЗЭБАЦ. Что значит, зачем? Мне надо по… по…

ЦВИ. Зэбац, здесь присутствует женщина!

ЗЭБАЦ. Извини. (Пауза.) Цви, я больше не могу, я хочу пи-пи.

БЕРТА. Скажи лучше, что хочешь вернуть арабам оккупированные территории.

ЗЭБАЦ. При чем здесь территории? Я не говорил ни про какие территории. Я мигом. Туда и обратно.

БЕРТА. А почему мы должны в это верить?

ЦВИ. Вот именно. Почему?

ЗЭБАЦ. Ты что, Цви, меня не знаешь?

ЦВИ. Знаю, конечно, знаю, ты — Зэбац, верно?

ЗЭБАЦ. Верно.

ЦВИ. Ну вот видишь, в наши дни ни в чем нельзя быть полностью уверенным. Когда человек входит, он один, а когда выходит — он уже не тот, что был.

ЗЭБАЦ. Если хотите, я могу оставить дверь открытой.

ЦВИ. Зэбац, не забывай: здесь присутствует женщина.

ЗЭБАЦ. Я могу свои часы в залог оставить.

БЕРТА. Грязная сделка.

ЦВИ (презрительно смеясь). Взятка.

ЗЭБАЦ. Отличные часы. Швейцарские. Правда. Я их купил. Что ты смеешься, Цви?

ЦВИ. Послушай, Зэбац. Давай поговорим как два взрослых человека. Ты — здесь, я тебя вижу. Ты входишь…

БЕРТА. Теперь понимаешь, Зэбац?

ЗЭБАЦ. Понимаю.

БЕРТА. Тогда ешь. (Пауза.)

ЗЭБАЦ. Ну, Цви! Ну только один разок. (Цви отрицательно мотает головой.) Берта, вы даже не заметите. (Кричит.) Что, в этом государстве уже и пописать спокойно нельзя?! Сразу надо обвинить человека в том, что он хочет вернуть арабам территории?!

Пауза. Неожиданно на его лице появляется выражение огромного облегчения. Берта и Цви с отвращением смотрят на его брюки.

БЕРТА (с укором). Зэбац!

ЦВИ. Что ты наделал, Зэбац?

ЗЭБАЦ. Прошу прощения, господа. Но, как говорится, вылетела птичка — не поймаешь.

1969

Исайя и Иеремия

АЙЗЕК заканчивает свой ужин. Его жена ВАФЛЯ нежно кладет ему руку на плечо.

ВАФЛЯ. Айзек, я хочу тебя кое о чем спросить. (Айзек вопросительно смотрит на нее.) Ты знаешь, сколько у меня грудей?

АЙЗЕК. Знаю.

ВАФЛЯ. Сколько?

АЙЗЕК. Две.

ВАФЛЯ. Верно. (Пауза.) Ты сам сосчитал?

АЙЗЕК. Сам.

ВАФЛЯ. А может, тебе сказал кто-нибудь?

АЙЗЕК. Нет, я сам сосчитал. Причем не один раз.

ВАФЛЯ. А ты иногда о них думаешь?

АЙЗЕК. Все время думаю. Они у меня из головы не выходят. А также твоя попа и мой автомобиль. Уж такой я человек.

ВАФЛЯ. А ты их любишь?

АЙЗЕК. Грудки твои? Да я их люблю сильней, чем свою мать. Если бы мне предложили выбирать: отрезать тебе грудь или зарезать мать, я бы предпочел зарезать мать, отца и трех своих сестер в придачу.

ВАФЛЯ. Я горжусь тобой.

АЙЗЕК. И дядю моего Эльханана.

ВАФЛЯ. Спасибо, Айзек. Моим грудкам очень приятно это слышать. Вечером я отведу их в ванную. Тебе, наверное, странно, почему это я вдруг с тобой об этом говорю?

АЙЗЕК. Да нет, что тут странного? Женщине захотелось поговорить про свои груди. Ничего странного.

ВАФЛЯ. И все-таки кое-чего о моих грудях ты еще не знаешь. Я тебе до сих пор про это не рассказывала. А сейчас вот хочу рассказать. (Пауза.) Дело в том, что у них есть имена. Одну зовут Исайя, а вторую — Иеремия.

АЙЗЕК. А какая из них Исайя и какая — Иеремия?

ВАФЛЯ (показывая на правую грудь). Это Исайя. (Показывая на левую.) А это — Иеремия. Ты не хочешь спросить, почему я тебе до сих пор об этом не рассказывала?

АЙЗЕК. А что тут спрашивать? Жена и автомобиль — две самые загадочные в мире вещи. Что тут непонятного?

ВАФЛЯ. Но ты на меня за это не сердишься?

АЙЗЕК. С чего это мне сердиться? Что, я обед пропустил? Или мне дверцу машины поцарапали? С чего мне сердиться?

ВАФЛЯ. Как ты прав, Айзек, когда говоришь, что женщины — существа таинственные.

АЙЗЕК. И мою двоюродную сестру Ривку тоже.

ВАФЛЯ. Что ты сказал?

АЙЗЕК. И ее бы тоже зарезал.

ВАФЛЯ. Я горжусь тобой. Ну вот. Поскольку ты теперь знаешь мою тайну, можешь с ними познакомиться.

АЙЗЕК (протягивает руку к правой груди). Очень приятно. Я — Айзек.

ВАФЛЯ. У грудей нет рук. Ты ее просто сожми. Она поймет.

АЙЗЕК (сжимает правую грудь жены). Привет, Иеремия.

ВАФЛЯ (поправляя его). Исайя.

АЙЗЕК. Привет, Исайя. (Сжимает левую грудь.) Привет, Иезекииль.

ВАФЛЯ (поправляя его). Иеремия.

АЙЗЕК. Иеремия. А можно я буду называть их Исайка и Ерема?

ВАФЛЯ. Боюсь, они с этим не согласятся. Скоро ты сам поймешь почему. Как бы там ни было, теперь ты знаешь, что в течение последних пятнадцати лет ты каждую ночь трудился над Исайей и Иеремией.

АЙЗЕК. А мне это ничуть не мешает. И я ужасно рад, что два года назад нам удалось купить автомобиль.

ВАФЛЯ. Исайя и Иеремия — это две замечательные книги, отличающиеся великолепием стиля и гуманизмом.

АЙЗЕК. Да?

ВАФЛЯ. Я тебе все это рассказываю, чтобы ты понял, почему Шведская академия наук решила удостоить тебя Нобелевской премии по литературе за этот год. (Пауза.)

АЙЗЕК (не выказывая удивления). И сколько это будет?

ВАФЛЯ. Не знаю. Но, Айзек, дорогой! Ты только подумай! Ведь это же Нобелевская премия. Тебя это не удивляет?

АЙЗЕК. А чему тут удивляться? Пятнадцать лет почти каждую ночь я занимался Исайей и Иеремией. Верно? Исайя и Иеремия — это две замечательные книги, отличающиеся великолепием стиля и гуманизмом. Верно? Сочини две таких книги — вот тебе и Нобелевская. Меня лично это абсолютно не удивляет.

ВАФЛЯ. Я горжусь тобой. Ты знаешь, что ты ученый и гуманист?

АЙЗЕК. Ну ты даешь! Конечно же я знаю, что я ученый и гуманист. Иначе за что бы мне дали Нобелевскую премию? А когда можно получить чек?

ВАФЛЯ. Прямо сейчас. Король Швеции ожидает тебя на кухне. Я тебя просто хотела к этому приготовить.

АЙЗЕК. А чего тут готовить? Заслужил Нобелевскую премию — получи Нобелевскую премию. Чего тут мудрить? Как его зовут?

ВАФЛЯ. Густав-Адольф.

АЙЗЕК (кричит). Густав!

ГУСТАВ (из-за кулис). Я здесь!

АЙЗЕК (кричит). Можешь войти! И Нобелевскую не забудь.

Входит ГУСТАВ-АДОЛЬФ с подносом, на котором лежит бархатная подушечка. На ней — пергаментный свиток. Густав протягивает Айзеку руку.

ГУСТАВ. Густав-Адольф. Король Швеции.

АЙЗЕК (пожимая ему руку). Айзек Фукс. Лауреат Нобелевской премии этого года за гуманизм в литературе.

ГУСТАВ. Поклонитесь.

АЙЗЕК. Не хочу.

ГУСТАВ. Ну и не надо. (Разворачивает свиток, читает.) Господин Айзек Фукс, позвольте мне от имени Шведской академии наук вручить вам Нобелевскую премию за тысяча девятьсот семидесятый год за гуманизм в литературе. Вы удостоены этой премии за вашу неустанную работу над Исайей и Иеремией. Исайя и Иеремия…

АЙЗЕК. Прошу прощения. Мы не понимаем по-шведски.

ГУСТАВ. Но я говорю на иврите.

АЙЗЕК. Вообще-то, да.

ГУСТАВ (продолжает читать свиток). Исайя и Иеремия…

АЙЗЕК. Короче, сколько?

ГУСТАВ. Двести тысяч крон.

АЙЗЕК. А в долларах? Сколько это будет в долларах?

ГУСТАВ. Сто тысяч. За вычетом одного и двух десятых процента комиссионных в соответствие с курсом доллара. Упсальский экспортный банк всегда к вашим услугам. (Достает чековую книжку, начинает выписывать чек.)

АЙЗЕК. Распишитесь на обратной стороне.

ГУСТАВ. Слушаюсь. (Отдает чек Айзеку.)

ВАФЛЯ (аплодирует). Я горжусь тобой! Я горжусь тобой!

Густав протягивает Айзеку руку на прощанье.

АЙЗЕК (пожимая ему руку). Будете в наших краях — заглядывайте.

ГУСТАВ. Может все-таки поклонитесь?

АЙЗЕК. Нет.

ГУСТАВ. Ни за что?

АЙЗЕК. Не дождешься. Сам кланяйся.

ГУСТАВ. Простите, что вы сказали?

АЙЗЕК. Я говорю, сам кланяйся.

Густав смущенно кланяется и уходит.

1970

Дружба

Торжественный прием в американском посольстве.

МИНИСТР. Уважаемый американский посол, дамы и господа, по случаю вашего праздника независимости наше правительство поручило мне, министру иностранных дел, поздравить ваш великий и прекрасный народ, лидера свободного мира, нашего друга и союзника…

ПОСОЛ. Нашего друга.

МИНИСТР. Что?

ПОСОЛ. Нашего друга. Не союзника. Только друга.

МИНИСТР. Разумеется, нашего друга, нашего хорошего друга, великого друга. Поднимем же бокалы в честь развивающейся и крепнущей дружбы между нашими странами. Выпьем за братский союз…

ПОСОЛ. За дружбу.

МИНИСТР. Да, за дружбу, и за какую дружбу! Но немножко и за союз…

ПОСОЛ. Нет, только за дружбу.

МИНИСТР. За неформальный союз!

ПОСОЛ. За дружбу.

МИНИСТР. За вечную дружбу.

ПОСОЛ. За просто дружбу.

МИНИСТР. Но за… сердечную дружбу.

ПОСОЛ. Сердечную.

МИНИСТР. За союз двух сердец.

ПОСОЛ. За дружбу!

МИНИСТР. Хорошо, за дружбу. Я так и сказал: за дружбу. Господа, есть просто дружба, и есть дружба с большой буквы. Есть дружба с со…

ПОСОЛ. Просто дружба! Я же сказал: дружба!

МИНИСТР. Хорошо, хорошо, не надо кричать. Я не хотел сказать: с со-ЮЗНИКАМИ! Я хотел сказать: с СОСЕДЯМИ! Есть дружба с СОСЕДЯМИ. А есть дружба с АМЕРИКОЙ. И когда мы говорим о дружеских отношениях с Америкой, мы не забываем, что стоим перед лицом союза…

ПОСОЛ. Союза! Ты сказал «союза»!

МИНИСТР. Советского Союза. Я сказал: Советского Союза. Потому что, если Советский Союз захочет нас уничтожить, разве Америка не захочет превратить дружбу в братский союз…

ПОСОЛ. Др-р-ружбу!!!

МИНИСТР. Дружбу, дружбу… содружество. (Вдруг, со слезами на глазах, встает на колени.) Дай двести миллионов!

ПОСОЛ. Что-о?!

МИНИСТР. Двести миллионов. Дай! Дай, и я не буду больше мучить тебя «союзом»…

ПОСОЛ. Господин министр, это официальный прием…

МИНИСТР. Да, я знаю, я знаю. Прием… Независимость… Шампанское. От чистого сердца… щедро… дай. Дай! Брось их на землю! Я подберу… Как собака. На коленях прошу…. Подбрось их в воздух… Засунь мне их в задницу. Проститутка! Дай!

ПОСОЛ. Господин министр иностранных дел…

МИНИСТР. Не называй меня министром. Лучше… менестрелем. Да, менестрелем. Слугой… Чертом лысым! Возьми меня с собой в Америку, а? Я буду тебе помогать. В Америке. Я буду тебе прислуживать. Как слуга. Посмотри, я и одет-то как горничная. Ну, возьми, что тебе стоит, прошу тебя. Не надо мне никаких денег. Только возь-ми-и-и-и… (Рыдает у ног посла. Посол хлопает его по плечу, пытаясь успокоить. Министр иностранных дел встает. Продолжает умоляющим голосом.) Но если вдруг на нас нападет Россия… (Замолкает и смотрит на посла.) Если вдруг Россия…

ПОСОЛ (поет).

О, если Россия на вас нападет

и ракетами вас закидает,

мы будем опять

в сторонке стоять

и смотреть, как вас убивают.

А когда вы умрете

и в землю сойдете,

мы прольем крокодиловы слезы,

и на вашу могилу,

вздохнув с облегченьем,

положим гвоздики и розы.

1982

Примечания

1

Есть змеиное мясо в Йом Кипур — это двойное нарушение еврейских религиозных законов: во-первых, в этот день соблюдается строгий пост, во-вторых, змеиное мясо — некошерное, и еврею нельзя употреблять его в пищу.

2

В соответствии с еврейскими религиозными законами по субботам в Израиле в большинстве городов все закрыто. Но вечером, на исходе субботы многие магазины и заведения открываются, и израильтяне отправляются гулять и развлекаться.

3

Фалафель — национальное израильское блюдо. Приготовляется из растения семейства бобовых. Подается в виде шариков, которые обжариваются в кипящем масле и накладываются вместе с различными салатами, соусами и приправами в полую лепешку из пресного теста, питу.

4

Тхина — соус, приготовляемый из кунжутных зерен.

5

Рабби Акива (50–135 н. э.) — один из наиболее почитаемых еврейских мудрецов. Был казнен римлянами за активное участие в восстании Бар-Кохбы.

6

ЦАХАЛ — принятое в Израиле сокращенное название израильской армии («Цва Хаганат Исраэль», т. е. «Армия обороны Израиля»).

7

Танах — Священное Писание (иврит).

8

Има Эбан — пародия на имя бывшего министра иностранных дел Израиля, которого звали Аба Эбан. «Аба» на иврите буквально означает «папа», «има» — «мама».

9

Once there was a wizard — жил-был волшебник (англ.). Первая строка шутливой израильской англоязычной песни.

10

Рафуль — бывший начальник генерального штаба Израиля.

11

Несгибаемый — кличка Бегина.

12

Кевер-Рахель — букв.: «Могила нашей праматери Рахели». Так называется одно из священных мест поклонения евреев.

Content

Ханох Левин
Сотворение мира за счет ограничения пространства, занимаемого Богом
(Избранное: проза, театр)

ПРОЗА

Геверл

Из цикла «Размышления»

Из цикла «Вопросы на тему смерти и ответы на них»

Из цикла «Три романтических истории о скамейке в парке»

Из цикла «Три рассказа от первого лица»

Ищель и Романецка

ТЕАТР

Хефец

Действие 1

Действие 2

Театральные скетчи

Муха

Национальная библиотека

Весенняя операция «Возмездие»

Шустер

Мирные переговоры на Ближнем Востоке

Жертвоприношение

Вдова Вазахти

Чудесная страна

Мир

Бегин говорит с Рафулем о последнем взрыве в Бейруте

Фокусник

Оккупация Советского Союза

Вдова Робинзон

Оккупированные территории

Исайя и Иеремия

Дружба

Примечания