Колин Маккалоу

Милый ангел

© Colleen McCullough, 2004

© Перевод. У.В. Сапцина, 2005

© Издание на русском языке AST Publishers, 2015

* * *

Посвящается дорогому другу Максу Ламберту

Пятница

1 января 1960 года

Как бы мне наконец отделаться от Дэвида? Не подумайте только, что вариант с убийством я не рассматривала: я сразу поняла, что это напрасный труд, как и покупка бикини на те пять фунтов, что бабуля подарила мне на Рождество.

– Отнеси-ка его обратно, дочка, и возвращайся домой с чем-нибудь поскромнее – не из двух предметов, да чтобы нижний этаж был понадежнее прикрыт, – распорядилась мама.

Сказать по правде, и меня ужаснуло собственное отражение: слишком уж многое бикини выставляло напоказ, из-под него торчали черные кустики волос, которые прежний скромный купальник надежно скрывал. Одной мысли о том, что эти миллионы волосков придется выщипывать, хватило мне, чтобы поскорее обменять бикини на купальник, как у Эстер Уильямс[1] моднющего цвета «американская красавица» – розового в красноватой дымке. Продавщица заверила, что в нем я выгляжу обольстительно, но, скажите на милость, кого и как мне обольщать, если несносный Дэвид Меркисон стережет меня, как пес сахарную косточку? А обольщать несносного Дэвида – много чести!

Сегодня температура поднялась выше сотни градусов, и я отправилась на пляж обновить купальник. Прибой был высокий – редкое явление для Бронте, но волны походили на зеленые атласные колбаски, которые у нас называют дамперами. Такие волны хороши для серфинга, но не для плавания. Я расстелила полотенце на песке, густо намазала нос цинковым кремом, натянула купальную шапочку под цвет купальника и побежала к воде.

– Прибой слишком силен, тебя унесет, – послышался голос за спиной.

Дэвид. Несносный Дэвид Меркисон. «Ну, пусть только попробует предложить поплескаться в детском лягушатнике», – подумала я и мысленно препоясала воображаемым мечом обтянутые скромным купальником чресла, готовясь к бою.

– Пойдем лучше в лягушатник, там безопаснее, – продолжал Дэвид.

– Вместе с малышней, под обстрел песчаных бомбочек? Ни за что! – отрезала я, и схватка началась. Нет, «схватка» не то слово. В запале я орала, а Дэвид не поддавался на провокации и сохранял выражение превосходства. Но в сегодняшней ссоре было применено новое оружие: я наконец-то додумалась известить Дэвида, что мне осточертело быть девственницей.

– Давай переспим! – потребовала я.

– Не дури, – невозмутимо отозвался он.

– Нет, это ты не смей делать из меня дурочку! Все мои знакомые уже давно с кем-нибудь переспали – все, кроме меня! Черт возьми, Дэвид, мне уже двадцать один, а я помолвлена с занудой, который даже целоваться по-настоящему не умеет!

Он снисходительно похлопал меня по плечу и сел на полотенце.

– Харриет, – начал он своим обычным спесивым и манерным тоном ученика католического колледжа, – нам пора назначить дату свадьбы. Я получил докторскую степень, в ГОНПИ[2] мне предложили свою лабораторию и грант. Мы знакомы четыре года и год как помолвлены. Половая жизнь вне брака – грех. А в браке – нет.

Ох!

– Мама, я хочу разорвать помолвку с Дэвидом, – объявила я, едва вернувшись с пляжа, где так и не окропила морской водой новый купальник.

– Так и объясни ему, дорогая, – ответила она.

– А ты когда-нибудь пробовала втолковать Дэвиду Меркисону, что больше не хочешь за него замуж? – осведомилась я.

Мама усмехнулась:

– Ну что ты! Я ведь уже замужем.

Терпеть не могу все эти мамины шуточки на мой счет!

Но сдаваться я не собиралась:

– Знаешь, в чем беда? В том, что мне было всего шестнадцать, когда мы познакомились, семнадцать, когда начали встречаться, и в то время мне так нравилось выходить в люди с парнем, что я против него ничего не имела. Но какой же он… рассудительный! Я уже совершеннолетняя, а он обращается со мной так же, как в мои семнадцать! Я чувствую себя мушкой, застывшей в янтаре!

Мама у меня понимающая, разводить мораль она не стала, но озабоченно нахмурилась.

– Харриет, не хочешь выходить за него – и не надо. Но поверь мне, дорогая: Дэвид – завидный жених. Симпатичен, хорошо сложен, с блестящим будущим. Вспомни, что стало с твоими подругами, особенно с Мерл. Все они связались с парнями, которым недоставало зрелости и благоразумия Дэвида, и поплатились за это. Ничего у них не вышло. А Дэвид будет твоей верной тенью, можешь не сомневаться.

– Знаю, – сквозь зубы процедила я. – Мерл мне все уши прожужжала о Дэвиде – прямо божок какой-то, просто я не понимаю, как мне повезло. А по мне, так он хуже прыща на заднице! Я встречаюсь с ним так долго, что другие парни на меня и смотреть не хотят, – да я же из-за него и мужчин толком не узнаю, черт возьми!

Но мама уже не слушала. Родители всегда были на стороне Дэвида, с самого начала. Будь у меня сестра или братья-сверстники… как же это трудно – быть чужой ошибкой! Гэвину и Питеру уже за тридцать, они все еще живут с нами, водят к себе женщин и трахаются с ними в нашем старом фургоне на непромокаемом матрасе, помогают папе продавать товары для спорта в нашем магазине, в свободное время играют в крикет – вот это жизнь! А я обитаю в одной комнате с бабулей, которая писает в горшок и выливает его в траву на заднем дворе. Вонь стоит – хоть нос зажимай.

– Радуйся, Роджер, что не на соседское белье выплескиваю, – отвечает бабуля на все папины упреки.

А дневник – это удачная мысль! Хватит с меня чокнутых психиатров, теперь мне есть кому «излить досаду и подавленные чувства». Вести дневник мне посоветовала Мерл – подозреваю, ей страсть как хочется хоть одним глазком заглянуть в него, но шансов у нее никаких. Дневник я приспособилась прятать, прислонив к плинтусу под бабулиной кроватью. Поближе к горшку.

Сегодняшние желания: чтобы никаких дэвидов меркисонов в моей жизни. Никаких горшков. Никаких колбасок с карри. Собственная комната. И кольцо, подаренное в честь помолвки, – чтобы швырнуть его в лицо Дэвиду. Кольца он мне так и не подарил, сказал, что нечего попусту транжирить деньги. Жадина!

Суббота

2 января 1960 года

У меня есть работа! В прошлом году сразу после сдачи выпускных экзаменов в Сиднейском техническом колледже я подала заявление в рентгенологическое отделение Королевской больницы, претендуя на вакансию лаборанта, а сегодня почтальон принес известие, что меня приняли! С понедельника приступаю к работе в должности старшего лаборанта самой большой больницы Южного полушария – на тысячу с лишним коек! По сравнению с ней моя альма-матер, больница Райд, – утлая лодчонка рядом с лайнером «Куин Элизабет». Правда, сейчас, с высоты опыта, мне кажется, что напрасно я попросилась на стажировку в больницу Райд, но в то время, когда Дэвид предложил мне ее, охотно согласилась. Старший брат Дэвида, Нед, служит там ординатором, вот я и подумала, что хорошо иметь своего человека в стане врага. Ха! Он пас меня не хуже овчарки. Стоило только кому-нибудь из ребят взглянуть в мою сторону, чертов Нед Меркисон ясно давал ему понять: я девушка его брата, а чужое не трожь! Поначалу я не возражала, но, когда мало-помалу переросла подростковую неуверенность и застенчивость и стала задумываться, что с Иксом или Игреком было бы неплохо встретиться, такая опека начала меня здорово злить.

Впрочем, у стажировки в Райде имелся один плюс. До больницы приходилось добираться из Бронте два часа общественным транспортом, а готовиться к занятиям в автобусе – совсем не то, что в резиденции Перселлов, то есть у нас дома, когда бабуля с мамой усаживаются перед телевизором, а мужчины целый вечер моют посуду и без умолку тарахтят про свой крикет. В гостиной – Клинт Уокер и Ефрем Цимбалист, в кухне – Кит Миллер и Дон Брэдмен[3], между гостиной и кухней – ни одной двери, а единственное пригодное для занятий место – обеденный стол. Нет уж, лучше автобус или электричка. И что бы вы думали? Я всем утерла нос! Сдала все экзамены на «отлично». Потому меня и взяли в Королевскую больницу. Когда стали известны результаты экзаменов, мама и папа опять попеняли мне: мол, напрасно я после окончания школы Рэндвик отказалась поступать в универ на естественно-научный или медицинский. Если уж на рентгенолога я выучилась, значит, амбиции у меня есть. Но кому он нужен, этот универ? Служить мишенью для насмешек всех этих самцов, которые не желают видеть женщин в своей профессии? Нет, это не для меня!

Понедельник

4 января 1960 года

Утром явилась на работу. К девяти. До Королевской больницы гораздо ближе, чем до Райда! Если последнюю милю с небольшим пройти пешком – всего-то двадцать минут езды на автобусе.

Резюме я посылала почтой, поэтому в больнице никогда раньше не бывала, только проезжала мимо несколько раз, когда мы ездили к кому-нибудь в гости или торопились на пикник. Вот это больница! Целый город со своими магазинами, банками, почтой, подстанцией, прачечной, которая даже выполняет заказы отелей, мастерскими, складами – здесь найдется все что угодно. Тот еще лабиринт! Минут пятнадцать нужно, чтобы быстрым шагом дойти от главных ворот до рентгенологии, а попутно ознакомиться со всеми архитектурными стилями, какие только появлялись в Сиднее за последние сто лет. Четырехугольные строения, веранды с колоннадами, постройки из песчаника и красного кирпича, уродливые современные здания со стеклянными фасадами – ну и жарища в них, наверное!

Похоже, тут работает не меньше десяти тысяч человек. Сестры закутаны в столько накрахмаленных одежек, что напоминают хрустящие зеленовато-белые пакетики. Бедняжкам приходится носить толстые коричневые чулки и ботинки на шнурках и без каблуков! Даже Мэрилин Монро растеряла бы весь шарм в плотных чулках и на плоской подошве. Шапочки сестер смахивают на сидящих рядышком белых голубков, манжеты и воротнички целлулоидные, подолы доходят до середины икры. Старшие сестры выглядят, как все остальные – разве что не надевают передников, вместо шапочек носят развевающиеся косынки, похожие на головные уборы древних египтян, чулки на них нейлоновые, а ботинки – на квадратных пятисантиметровых каблуках.

Я с самого начала знала, что не выдержу всей этой армейской, бессмысленной дисциплины и муштры, – это все равно что терпеть насмешки парней из универа, ревниво оберегающих мужские заповедные места. Хорошо еще, нам, лаборантам, полагается носить белые халаты (длина – строго ниже колен), нейлоновые чулки и ботинки на плоской подошве, но без шнурков.

Здесь, должно быть, сотни «физаков» – физиотерапевтов. Терпеть не могу физаков. Ну скажите, что они умеют, кроме массажа? Зато гонору сколько! А эта их солидарность, показное рвение и снисходительность, будто все кругом рядовые, а они – офицеры и нет у них другой заботы, кроме как скалить лошадиные зубы да цедить: «Салаги!» и «Класс!».

Мне повезло: из дома я вышла пораньше, в лабиринте ни разу не сбилась с дороги и явилась в кабинет старшей сестры Топпингем вовремя. Ох и фурия! Пэппи говорит, что ее все зовут сестрой Агатой, ну и я тоже буду – за глаза, конечно. На вид сестре Агате лет тысяча, когда-то она была просто сестрой в отделении и потому до сих пор носит накрахмаленную древнеегипетскую косынку. Вся она какая-то грушевидная – фигура грушей, нос грушей, даже акцент на вкус отдает грушей. Глаза у сестры Агаты блекло-голубые, как морозное утро, и смотрят на меня, как на мазок копоти на оконном стекле.

– Для начала, мисс Перселл, займетесь рентгенографией грудной клетки. Легкие – это просто, справитесь. На первом этапе все наши новые сотрудники выполняют элементарную работу. А потом посмотрим, на что еще вы способны, договорились? Вот и славно, вот и славно!

Тоже мне задача! Грудная клетка! Ставишь пациентов вплотную к вертикальной панели и строгим голосом велишь задержать дыхание. Оказалось, сестра Агата имела в виду амбулаторных больных – ходячих, с несерьезными диагнозами. Снимки легких делаем мы втроем: я и еще двое младших лаборантов. Только вот темных комнат катастрофически не хватает: фотокассеты приходится обрабатывать молниеносно, и стоит замешкаться дольше положенных девяти минут – в дверь уже ломятся.

Как ни странно, работают в лаборатории одни женщины. Аномалия какая-то! У рентгенологов приличная зарплата, достойная мужчин, потому они и рвутся в лаборатории толпами – в Райде, к примеру, захватили все рабочие места. А в Королевской больнице разница в том, что заправляет лабораторией сестра Агата, стало быть, не такое уж она чудовище, если берет на работу своих.

С моей ассистенткой я познакомилась в унылом закутке с туалетами и нашими шкафчиками. И она мне сразу понравилась – больше, чем все здешние лаборантки. Мои подопечные неплохие девчонки, но еще совсем зеленые – что с них возьмешь? А с ассистенткой Папеле Сутама так интересно! Редкое имя, и внешность у его хозяйки редкостная. Удивительный разрез глаз, я сразу так и поняла, что у нее есть примесь китайской крови. Именно китайской – у японок не бывает таких стройных и ровных ножек. Позднее выяснилось, что она и вправду китаянка. Хорошенькая – чудо! Розовые губки бантиком, скулы – умрешь от зависти, тонкие бровки. Все зовут ее Пэппи, это имя ей идет. Хрупкая, как статуэтка, ростом всего пять футов, тоненькая, но на жертву Освенцима не похожа – не то что все эти пациентки с нервной анорексией, которых направляют к нам на обследование психиатры. И чего ради девчонки морят себя голодом? Но вернемся к Пэппи. А кожа у нее – шелк цвета слоновой кости!

Оказалось, я Пэппи тоже понравилась, а когда она узнала, что я прихватила к обеду бутерброды из дома, то предложила съесть их на травке возле морга. От рентгенологии до морга рукой подать, но стоит он чуть в стороне, так что сестра Агата нас не выследит. Сама сестра Агата не обедает – некогда, надо охранять владения. Ясное дело, на целый час нас никто не отпускает, особенно по понедельникам, когда в обычный рабочий день приходится втискивать все дела, накопившиеся за выходные. Но нам с Пэппи и тридцати минут хватило, чтобы познакомиться поближе.

Первым делом она сказала, что живет в Кингс-Кроссе. Ух ты! Об этом районе Сиднея папа отзывается презрительно, а бабуля называет его вертепом. И скопищем пороков. Из пороков я знаю только пьянство и проституцию. И того, и другого в Кингс-Кроссе полным-полно, если верить преподобному Алану Уокеру. Он же методист, образец праведности. В Кингс-Кроссе живет «ведьма» Розалин Нортон, которую вечно ругают в новостях за то, что она рисует похабные картинки. Я спросила Пэппи, что значит «похабные» – на них люди совокупляются, что ли? А Пэппи ответила только, что каждый все понимает в меру своей испорченности. Пэппи ужасно умная, читает Шопенгауэра, Юнга, Бертрана Расселла и так далее, но о Фрейде она невысокого мнения. Я спросила, почему же она не стала поступать в Сиднейский универ, а Пэппи объяснила, что в школе толком и не училась. Ее мать-австралийку и отца, китайца из Сингапура, разлучила Вторая мировая война. Отец погиб, а мать, которая четыре года провела в японском концлагере Чанги недалеко от Сингапура, сошла с ума. Бывают же люди, у которых не жизнь – трагедия. По сравнению с ними мне не на что жаловаться, кроме Дэвида и горшка. Как родилась в Бронте, так и живу здесь.

Пэппи говорит, что Дэвид – наглядный пример подавления и сдерживания чувств, и винит в этом свое католическое воспитание. У нее есть даже прозвище для всех дэвидов мира – «католики, измученные запорами». Но мне хотелось говорить не о нем, а о том, каково это – жить в Кингс-Кроссе. Да как везде, ответила Пэппи. Ни за что не поверю, слишком много всякого о нем болтают. Умираю от любопытства!

Среда

6 января 1960 года

Опять этот Дэвид. Ну как он не понимает! Если работаешь в больнице, никакого желания нет смотреть эти ужасные, чудовищные европейские фильмы. Дэвиду хорошо в его стерильном, выхолощенном мирке, где смерть подопытной мышки – событие. Но я-то целыми днями торчу там, где люди терпят боль, мучаются, даже умирают! Суровая действительность окружает меня со всех сторон, с меня довольно слез и страданий! Потому я и выбираю фильмы, на которых можно или уж посмеяться, или слегка всплакнуть, – например, когда видишь, как Дебора Керр, прикованная к инвалидному креслу, теряет свою единственную любовь. Но кино, которое любит Дэвид, – оно угнетает. Не просто печалит, а гнетет.

Все это я пыталась втолковать ему, когда он пообещал сводить меня на премьеру фильма в «Савой». Только сказала, что терпеть не могу не гнетущее, а противное кино.

– Великая литература и кино противными не бывают! – отрезал он.

Но когда я предложила ему помучиться в «Савое», пока я смотрю вестерн в «Принце Эдварде», Дэвид состроил такую мину, что я сразу поняла: помеси проповеди и обличительной речи мне не миновать. Пришлось капитулировать и тащиться в «Савой», на «Жервезу» – по роману Золя, как объяснил мне Дэвид после сеанса. Я чувствовала себя досуха выжатой тряпкой, иначе и не скажешь. Действие фильма происходило в огромной французской прачечной. Для героини, такой юной и хорошенькой, не нашлось мало-мальски приличного ухажера – одни лысые толстяки. Похоже, и Дэвид со временем облысеет: пока мы с ним встречаемся, волосы у него заметно поредели.

Дэвиду втемяшилось доставить меня домой на такси, а я бы с удовольствием прошлась до пристани и села в автобус. Мой провожатый всегда приказывает таксисту остановиться у нашего дома, потом увлекает меня в переулок, в темноте хватает за талию и чмокает в губы – трижды, но так благопристойно, что даже папа римский не осудил бы его. Дождавшись, когда я скроюсь за дверью, Дэвид катит к себе – он живет в четырех кварталах от нас вместе с матерью-вдовой. Правда, у Дэвида еще есть просторное бунгало на Куджи-Бич, но оно сдано семье эмигрантов из Голландии – Дэвид говорил, они чистюли, каких мало. С трудом верится, что у Дэвида в жилах кровь, а не вода. К моей груди он ни разу не притронулся даже пальцем! На кой черт тогда она мне сдалась?

Дома я нарвалась на братцев: шумно прихлебывая чай, они потешались над подсмотренным ритуалом прощания в темном переулке.

Сегодняшнее желание: научиться экономить по пятнадцать фунтов каждую неделю, чтобы к 1961 году сбережений как раз хватило на двухнедельный отпуск в Англии. Дэвид вряд ли увяжется за мной – на кого он оставит подопытных мышей?

Четверг

7 января 1960 года

В субботу наконец-то увижу Кингс-Кросс своими глазами: Пэппи пригласила меня на ужин. На всякий случай не стану объяснять маме с папой, где она живет, скажу только, что недалеко от Пэддингтона.

Сегодняшнее желание: только бы Кингс-Кросс меня не разочаровал!

Пятница

8 января 1960 года

Вчера Уилли всех нас перепугал. Подобрать птенца какаду и притащить его домой – это у нашей мамы в порядке вещей. Уилли был таким тощим и жалким, что поначалу мама поила его из пипетки теплым молоком, сдобренным трехзвездочным бренди, который мы приберегаем, чтобы ублажать бабулю. Клюв у птенца был еще слишком мягким, чтобы лущить семена, и мама перевела его на овсянку все с тем же бренди. Мало-помалу Уилли вырос в упитанную, холеную белую птицу с желтым хохолком и грудкой, вечно заляпанной засохшей овсянкой. Мама всегда кормила попугая из блюдца с зайчиками, последнего из моих детских. Но вчера блюдце разбилось, пришлось накладывать овсянку для Уилли в блюдце цвета желчи. Едва увидев, что ему подали, попугай перевернул блюдце вверх дном и заверещал так пронзительно, что в Бронте проснулись все собаки, а папу навестили два парня в синих мундирах, прибывшие в полицейской машине.

Не зря я столько лет подряд читала детективы – видно, дедуктивный метод я освоила так успешно, что даже под отчаянные вопли попугая и нестройный собачий лай сделала сразу два вывода. Во-первых, попугаи достаточно умны, чтобы отличать блюдечки с симпатичными зайчиками по краю от грязно-зеленых тарелок. Во-вторых, Уилли – законченный пьяница. Увидев, что ему подали не то блюдце, он понял, что бренди ему больше не достанется, и рассвирепел от абстинентного синдрома.

Сегодня днем в Бронте был восстановлен мир и покой. В обеденный перерыв я на такси объездила чуть ли не весь город в поисках нового блюдца с зайчиками. Пришлось прикупить к нему и чашку – аж за два фунта и десять пенсов! Все-таки славные у меня старшие братья, Гэвин и Питер. Они возместили мне две трети суммы, поэтому я потратила всего одну треть. Глупо, да? Но этот психованный попугай – мамин любимец.

Суббота

9 января 1960 года

Кингс-Кросс меня ни чуточки не разочаровал. Я сошла на остановке, не доезжая до Тейлор-сквер, и остаток пути проделала пешком, припоминая указания Пэппи. Видно, в Кингс-Кроссе принято ужинать поздно: меня пригласили к восьми, из автобуса я вышла, когда уже совсем стемнело. Пока я шагала мимо больницы Винни, начался дождь – сначала накрапывал еле-еле, но потом пришлось прятаться от него под розовым зонтиком с оборкой. На огромном перекрестке я наконец уверовала, что попала в самый центр Кингс-Кросса: стоя посреди мокрого тротуара, я видела его слепящие неоновые огни и рассекающие тьму фары машин совсем иначе, чем из окна такси. Здорово! Не могу понять только, как местные торговцы обходят пуританские «законы выходного дня»: в субботу вечером все магазины были открыты! Правда, обидно, что мне так и не довелось пройтись мимо магазинов на Дарлингхерст-роуд[4] – пришлось свернуть на Виктория-стрит, к Дому. Это Пэппи так почтительно зовет его – Дом, и пишет с большой буквы. Будто это учреждение. Ноги так и несли меня мимо особняков с террасами.

Обожаю ряды старых викторианских домов с террасами в центре Сиднея – жаль, что их уже почти не осталось. С них содрали чугунное литое кружево, заменили его листами шифера, балконы переделали в лишние комнаты, стены оставили облупившимися. Но все равно эти дома кажутся мне по-настоящему таинственными. Окна со шторами из манчестерских кружев или коричневыми бумажными жалюзи похожи на закрытые глаза. Сколько же они повидали! Нашему дому в Бронте всего двадцать два года, папа выстроил его, когда Депрессия пошла на спад и его магазин снова начал приносить прибыли. Так что наш дом ничего и не видел, кроме нас, а мы – скучное зрелище. Для нас разбитое блюдце Уилли – уже событие, единственный случай, когда к нам нагрянула полиция.

Идти по Виктория-стрит до Дома пришлось долго, и я заметила, что на этом конце улицы на домах с террасами еще сохранилось чугунное литье, а сами дома недавно выкрашены и вообще ухоженны. Неподалеку от Чаллис-авеню улица становилась шире и заканчивалась полукруглым тупиком. Наверное, у городского совета кончился асфальт, потому что тупик вымостили небольшими квадратными деревяшками; ни одной припаркованной в нем машины я не заметила. Все пять домов с террасами, полукругом разместившихся вокруг тупика, будто явились из другого века. Все под номером семнадцать: 17а, b, c, d и e. Средний, 17с, и есть тот самый Дом. На сказочной парадной двери рубиновое стекло изукрашено резными лилиями, сквозь которые виднеется второе стекло, прозрачное; фаски светятся изнутри янтарным и лиловым сиянием. Незапертую дверь я просто толкнула и вошла.

Но волшебная дверь привела не в сказку, а в запущенную переднюю. Стены здесь выкрашены грязно-кремовой краской, деревянная лестница ведет наверх, на длинных витых шнурах висит пара пыльных и грязных лампочек без абажуров, мерзкий бурый линолеум покрывают выбоинки от каблуков-шпилек. От самых плинтусов на высоту примерно четырех футов стены сплошь покрыты какими-то надписями и непонятными каракулями – разноцветными, судя по виду, оставленными мелками для рисования.

– Добрый вечер! – крикнула я.

Из-под лестницы вынырнула приветливо улыбающаяся Пэппи. Наверное, я вытаращилась на нее просто неприлично, потому что не сразу узнала. Вместо больничной тускло-розовой формы, которая никому не идет, и шапочки, прикрывающей волосы, на Пэппи было облегающее, как вторая кожа, сапфирово-синее атласное платье, расшитое драконами. В длинный разрез левая нога виднелась до самого верха чулка и кружевной подвязки. Блестящие волосы падали на спину густым прямым потоком – мне бы такие! У меня волосы тоже черные, но такие курчавые, что, если отрастить их хоть немножко, они будут похожи на взбесившуюся метлу. Вот я и кромсаю их ножницами.

Пэппи провела меня через дверь в конце коридора за лестницей, и мы попали в еще один коридор, покороче, который уходил вбок. Откуда-то в коридор вливался свежий воздух. В стене была всего одна дверь, которую Пэппи и открыла.

За дверью обнаружилась сказочная страна. Сколько книг – аж стен не видно, только книги, книги, книги, до самого потолка, да еще стопками повсюду на полу: наверное, Пэппи убрала их со стульев и стола к моему приходу. Я несколько раз пыталась пересчитать книги, но всякий раз сбивалась со счета. Отвлекала коллекция фонарей и ламп: две стеклянные, расписанные стрекозами, глобус на подставке, индонезийские керосиновые, переделанные в электрические, одна из них – похожая на белую дымовую трубу высотой шесть футов, расписанная лиловыми загогулинами. Для свисающей с потолка лампы абажуром служил китайский бумажный фонарь с длинными шелковыми кистями.

Пэппи закончила готовить еду, которая не шла ни в какое сравнение с якобы китайской из ресторана Ху Флана, с Бронте-роуд. Язык приятно пощипывало от имбиря и чеснока; я умяла целых три порции. Аппетит меня никогда не подводит, только вот никак не удается набрать вес, чтобы перейти с лифчиков размера В на С. Черт. У Джейн Расселл полный D, а у Джейн Мэнсфилд – всего-то B, хотя грудная клетка широченная.

После того как мы поужинали и выпили чайник ароматного зеленого чая, Пэппи объявила, что пора подняться наверх, навестить миссис Дельвеккио-Шварц. Домовладелицу.

Я удивилась такому имени, а Пэппи только усмехнулась.

Она провела меня сначала обратно в прихожую, потом вверх по красной лестнице. Подгоняемая любопытством, я шагала следом, вертела головой и повсюду на стенах видела все те же каракули, как в прихожей. Их даже становилось больше. До верха лестницы мы не добрались, свернули к просторной комнате, окна которой выходили на фасад дома, и Пэппи подтолкнула меня вперед. Если бы мне понадобилась полная противоположность комнате Пэппи, она сейчас была передо мной. Пустая. Стены сплошь в каракулях: среди них не осталось места ни на одну черточку. Наверное, поэтому часть одной стены была наспех покрашена – очевидно, она служила неизвестному художнику новым холстом и уже украсилась несколькими мазками. Эту комнату можно было бы разделить на шесть небольших или разместить в ней обеденный стол на двенадцать персон, а она была почти пуста. Только поржавевший хромированный кухонный стол с красной пластмассовой столешницей, четыре таких же изъеденных ржавчиной стула, в прорехи красных сидений которых виднеется грязная набивка, похожая на гной в карбункуле, бархатный диван, страдающий хроническим облысением, и ультрасовременный холодильник с морозилкой. Двустворчатая застекленная дверь вела на балкон.

– Сюда иди, Пэппи! – позвал кто-то.

Мы вышли на балкон и увидели двух стоящих там женщин. Первая явно жила в Восточном предместье, у гавани или в богатых кварталах Северного предместья: крашенные впросинь волосы, парижское платье, заботливо подобранные к нему туфли, сумочка и перчатки из бордовой лайки, крошечная шляпка – элегантнее, чем у королевы Елизаветы. Но тут вперед шагнула миссис Дельвеккио-Шварц, и я забыла про ее собеседницу, точно сошедшую со страницы модного журнала.

Ух ты! Женщина-гора! Не толстая, скорее просто великанша. Ростом под два метра в грязных, заношенных тапочках с примятыми задниками, крепкая и мускулистая. Никаких чулок. Застиранный и неглаженый халат с карманами на боках. На круглом и морщинистом лице курносой великанши выделялись глаза: голубые с темным ободком вокруг радужки и крошечными пронзительными зрачками, они будто заглядывали прямо мне в душу. Редкие седые волосы хозяйка дома стригла коротко, по-мужски, а брови ее терялись на фоне кожи. Сколько ей лет? По-моему, около пятидесяти.

Как только она перестала сверлить меня взглядом, я вспомнила про свою медицинскую подготовку. Что у нее – акромегалия?[5] Синдром Кушинга? Но у нее нет ни массивной нижней челюсти, ни выступающего лба, характерных для больных акромегалией, и тем более незаметно особенностей телосложения и волосатости, типичных для синдрома Кушинга. Наверное, что-то с гипофизом, средним мозгом или гипоталамусом, а что именно, не знаю.

Модная картинка вежливо кивнула нам с Пэппи, проскользнула мимо и удалилась в сопровождении миссис Дельвеккио-Шварц. Я стояла у балконной двери, поэтому заметила, как гостья сунула руку в сумочку, вытащила толстую пачку купюр кирпичного цвета – десятки! – и принялась отсчитывать их по несколько сразу. Хозяйка дома стояла перед ней с протянутой рукой, пока не удовлетворилась количеством купюр. Полученные деньги великанша небрежно сунула в карман, а расфуфыренная дамочка из самых дорогих предместий Сиднея покинула комнату.

Миссис Дельвеккио-Шварц вернулась, грузно опустилась на четыре составленных вместе стула и указала нам на два свободных взмахом руки толщиной с баранью ногу.

– Садись, принцесса, садись! – прогрохотала она. – Мисс Харриет Перселл, чтоб мне провалиться! Удачное имя, два раза по семь букв – сильная магия! Духовное прозрение, везение, совершенство в труде, ведущее к счастью, и партия трудящихся тут ни при чем, хе-хе!

Это ехидное «хе-хе» было красноречивее всяких слов: казалось, ее ничем не удивишь – мир только забавляет ее, как большая игрушка. Мне вспомнился смешок Сида Джеймса из комедий «Продолжаем».

Замечания хозяйки насчет моего имени задели меня за живое, и я выложила историю всех Харриет Перселл, о которых знала: рассказала, что до меня это имя носили женщины нескольких поколений и у каждой был свой бзик. Одну Харриет Перселл упрятали за решетку за то, что она кастрировала своего любовника, вторую – за нападение на премьера Нового Южного Уэльса во время митинга суфражисток. Миссис Дельвеккио-Шварц с интересом выслушала меня и разочарованно вздохнула, услышав под конец, что в поколении, к которому принадлежит мой папа, не было ни одной Харриет Перселл: этого имени в семье стали побаиваться.

– Но твой-то папаша не струсил и окрестил тебя Харриет, – подытожила хозяйка. – Славный малый! Неплохо бы познакомиться с таким, хе-хе.

Ну уж нет! Руки прочь от моего папы, миссис Дельвеккио-Шварц!

– Он говорит, что имя Харриет ему по душе, а семейные легенды – чушь и басни, – объяснила я. – Понимаете, я поздний ребенок, все думали, что опять родится мальчик.

– А родилась ты, – ухмыльнулась великанша. – Вот это по мне!

Пока мы говорили, она потягивала неразбавленный бренди без льда, наливая его в стеклянный стаканчик из-под сливочного сыра «Крафт». Нам с Пэппи тоже плеснули немножко, но одного глотка любимого лакомства Уилли мне хватило с лихвой: мерзкое пойло, вонючее и едкое. Я заметила, что Пэппи, похоже, нравится бренди, хотя она не глотала его залпом, как миссис Дельвеккио-Шварц.

Я прикидывала, не сократить ли в дневнике ее длиннющее имя до м-с Д-Ш, чтобы не перетрудить руку, но так и не отважилась. Дневник мой, что хочу, то и ворочу, но м-с Д-Ш – уже не то.

И вдруг я заметила, что на балконе мы не одни: все это время рядом с нами был еще один человек. По коже пробежали мурашки, потом приятный озноб, как бывает, когда после бесконечной жары налетит первый порыв южного холодного ветра. Откуда-то из-за бедра миссис Дельвеккио-Шварц выглянуло личико и приподнялось над столом. Очаровательное детское личико с заостренным подбородком, высокими скулами, безупречной бежевой кожей, пушистыми светло-русыми волосами, черными бровками и такими длинными ресницами, что они казались спутанными, – хотелось бы мне быть поэтом, чтобы описать это божественное дитя! Пока я любовалась ею, у меня защемило в груди. Глаза малышки были огромными, широко расставленными и янтарно-карими, таких печальных глаз я еще никогда не видела. Похожие на розовый бутон губы раздвинулись, девочка улыбнулась мне. Я невольно улыбнулась в ответ.

– А, гостья пожаловала! – Малышка мгновенно очутилась на гигантском колене миссис Дельвеккио-Шварц. Она по-прежнему улыбалась мне, а ручонкой теребила платье великанши. – Это дочка моя, Фло, – объяснила хозяйка. – Четыре года назад думала, что уже отмучилась по-женски, а потом живот как скрутило, побежала по нужде. И вдруг – хлоп! Смотрю, на полу Фло барахтается, вся слизью перемазана. А я и не знала, что в тягостях, пока она не выскочила. Хорошо еще, я до уборной не успела добежать, а то утопила бы ее, да, ангеленок?

С последними словами она обратилась к Фло, которая настойчиво трудилась над пуговицей.

– Сколько ей? – спросила я.

– Вот только что четыре исполнилось. Козерожка, да не совсем, – ответила миссис Дельвеккио-Шварц, привычно расстегивая платье. Наружу показалась грудь, похожая на старый чулок с горсткой бобов в носке. Огромный, возбужденно торчащий сосок исчез в ротике Фло. Девочка блаженно зажмурилась, прижалась к матери и принялась сосать, отчетливо хлюпая молоком. Я сидела и ловила мух разинутым ртом, не зная, что сказать. В меня впился острый, как рентгеновский луч, взгляд. – Любит она мамино молочко, моя Фло, – словоохотливо продолжала хозяйка. – Да, ей уже четыре, ну и что с того, принцесса? Мамино молочко не повредит. Только вот зубов уже полный рот, кусается, чертовка!

А я так и сидела, как дура, пока Пэппи вдруг не произнесла:

– Ну, что скажете, миссис Дельвеккио-Шварц?

– По-моему, Дому пригодится мисс Харриет Перселл, – кивнула миссис Дельвеккио-Шварц и подмигнула. Потом спросила меня: – Еще не думала отселяться от своих, принцесса? Не хочешь снять уютную квартирку и жить сама по себе?

От неожиданности я захлопнула рот и покачала головой.

– Это мне не по карману, – ответила я. – Понимаете, я коплю деньги, чтобы потом взять отпуск за два года и съездить в Англию.

– А родителям ты деньги даешь?

Я ответила, что отдаю им пять фунтов в неделю.

– А у меня найдется квартирка окнами в сад: две большие комнаты, четыре фунта в неделю вместе с электричеством. И ванная там есть, и уборная – ваша с Пэппи, больше ничья. Раньше там жила Дженис Харви, а теперь она съезжает. И кровать двуспальная, – с хитрым смешком добавила хозяйка. – Не то что эти коечки, на которые и одной-то задницу не пристроить.

Четыре фунта! Две комнаты всего за четыре фунта?! Чудо в центре Сиднея!

– Здесь отделаться от Дэвида тебе будет легче, чем дома, – привела убедительный довод Пэппи и пожала плечами. – Найдешь кого-нибудь еще, а пока копи на свою поездку.

Помню, я только глотнула, отчаянно подыскивая причину для отказа, но вдруг услышала, как говорю «да»! Не знаю, откуда оно выскочило, – мысленно я твердила решительное «нет».

– Дело говоришь, принцесса! Красотища! – грохнула миссис Дельвеккио-Шварц, отбирая у Фло грудь и тяжело поднимаясь.

Переглянувшись с Фло, я поняла, почему согласилась: это Фло вложила мне в голову единственное слово. Фло хотела, чтобы я осталась, а я поддалась ей. Малышка подбежала ко мне, обняла меня за ноги и улыбнулась белыми от молока губами.

– Вы только посмотрите! – воскликнула миссис Дельвеккио-Шварц, усмехаясь Пэппи. – Гордись, Харриет: Фло всех дичится, верно, ангеленок?

И вот я пишу все это, пока еще свежи впечатления, и гадаю, как бы мне теперь сообщить родным, что я скоро переселюсь в две большие комнаты в Кингс-Кроссе – в самый рассадник алкоголизма, проституции, гомосексуализма, сатанизма, токсикомании, наркомании и бог весть чего еще. У меня два оправдания: все, что я увидела сквозь дождь и мглу, мне понравилось, вдобавок Фло хочет, чтобы я жила в Доме.

Я сказала Пэппи, что мне, наверное, придется соврать родителям, сказать, что Дом не в Кингс-Кроссе, а в Поттс-Пойнте, но она только засмеялась.

– Харриет, Поттс-Пойнт ничем не лучше, – заверила она. – Его целиком и полностью оккупировал Королевский флот Австралии.

Сегодняшнее желание: чтобы родителей не хватил удар.

Воскресенье

10 января 1960 года

До сих пор ничего не сказала родителям. Пока набираюсь смелости. Когда ложилась вчера – бабуля уже храпела вовсю, – втайне надеялась, что к утру передумаю. Ничего не вышло. Первое, что я увидела, едва продрав глаза, была бабуля, раскорячившаяся над горшком, и на меня разом накатила тоска. Метко сказано, в самую точку! Пока я не начала вести дневник, я и не задумывалась о том, что нахваталась разных слов и выражений из прочитанных книг. В разговоре их не ввернешь, а на бумагу будто сами ложатся. Дневник в толстой школьной тетради я начала вести всего несколько дней назад, а уже пристрастилась. Наверное, все дело в том, что я не умею просто сидеть и думать, мне надо чем-нибудь занять себя, вот я и убиваю двух зайцев одним выстрелом: и записываю, что со мной происходит, и не даю себе скучать. Ведение дневника здорово дисциплинирует, будто зрение проясняется. Точно как моя работа. Я отдаю ей всю себя, потому что люблю ее.

Насчет миссис Дельвеккио-Шварц я пока ничего не решила, хотя она мне по душе. Бывают такие пациенты – вроде и общаешься с ними совсем недолго, пока делаешь снимок, а запоминаешь на всю жизнь. Как того старика из больницы Лидкомб, который вечно собирал одеяло в аккуратные складки. Когда я спросила, что это он делает, он объяснил, что сворачивает парус, а потом разговорился и признался, что был боцманом на винджаммере – быстроходном клиппере из тех, что ходили в Австралию, по самые планширы нагруженные пшеницей. Это он так сказал, а я только повторяю. Я много от него узнала и вдруг поняла, что совсем скоро он умрет, а вместе с ним исчезнут все эти знания и опыт, ведь он никогда ничего не записывал. Конечно, Кингс-Кросс не винджаммер, а я не матрос, но если я буду записывать все, что со мной происходит, кто-нибудь в отдаленном будущем прочтет мои строки и поймет, как я жила. Просто мне почему-то кажется, что жизнь на новом месте будет не похожа на унылую скуку будней в пригороде, от которой я изнываю с прошлого Нового года. Чувствую себя змеей, сбрасывающей старую кожу.

Сегодняшнее желание: чтобы родителей не хватил удар.

Пятница

15 января 1960 года

До сих пор ничего им не сказала, но завтра вечером обязательно скажу. Я спросила маму, можно ли Дэвиду поужинать вместе с нами бифштексом с картошкой, и она согласилась; думаю, лучше будет собрать всех вместе и огорошить скопом. Может, хоть на этот раз Дэвид наконец поймет, что он уже осточертел мне наставлениями и увещеваниями. От его нотаций чесаться хочется! Но похоже, Пэппи права: отделаться от Дэвида будет легче, если я отселюсь от родителей. Этой мысли хватает мне, чтобы твердо держать курс на Кросс, как называют его местные. Точнее, в глубь Кросса.

Сегодня на работе я встретила одного человека. Это случилось на пандусе в Чичестер-Хаусе – частном больничном корпусе из красного кирпича, где купаются в роскоши привилегированные пациенты. Каждому полагается своя комната и ванная, вот так-то, – вместо койки, которые впритык друг к другу ставят по обе стороны от прохода в палатах на двадцать мест. Хорошо, наверное, лежать в одиночестве и не слушать, как блюют, отплевываются, заходятся кашлем и бредят соседи по палате. С другой стороны, наслушавшись всей этой музыки, не захочешь, а выздоровеешь – или поскорее отдашь концы, лишь бы тебя оставили в покое.

Так вот, про нового знакомого. Сестра Агата поймала меня, когда я заканчивала развешивать пленки в сушильной – а я пока еще не запорола ни единой пленки, поэтому два младших лаборанта смотрят на меня как на божество.

– Мисс Перселл, будьте добры, отнесите это на третий этаж Чичестер-Хауса, для мистера Нейсби-Мортона, – попросила она, протягивая конверт со снимками.

Я почувствовала, что она чем-то недовольна, послушно взяла конверт и унеслась. В первую очередь сестра Агата должна была дать поручение Пэппи, а если конверт достался мне, значит, Пэппи куда-то запропала. Или просто возится с тазами для рвоты и суднами. Но мое дело не рассуждать, а действовать, вот я и понеслась к частной больнице, словно самая младшая из всех младших стажеров. Этот Чичестер-Хаус такой шикарный! В сияющем линолеуме полов отражаются розовые штанишки местной старшей сестры, а букетов в коридорах на дорогих подставках столько, что впору открывать цветочный магазин. Пока я взлетала на третий этаж Чичестера, мне повстречалось не меньше шести человек, и все они строго качали головами и прикладывали пальцы к губам. Тсс! Полная тишина! И я пристыженно опускала голову, прижимала к себе конверт со снимками и шла дальше на цыпочках, как Марго Фонтейн[6].

На полпути вверх по пандусу навстречу мне попалась целая толпа – сам врач со свитой подчиненных. Уже в первый день работы в любой больнице всякий поймет, что дипломированный штатный врач здесь царь и бог, но бог Королевской больницы гораздо могущественнее божка из Райда. Местные штатные врачи носят темно-синие в полоску или серые фланелевые костюмы, галстуки частных школ, рубашки с французскими манжетами на скромных, но солидных золотых запонках, коричневые замшевые или черные шевровые ботинки на тонкой подошве.

Экземпляр, который попался мне, был в серой фланели и коричневой замше. При нем – два ординатора (длинные белые халаты), старшие и младшие стажеры (белые костюмы и белая обувь), шесть студентов-медиков (короткие белые халаты), все со стетоскопами наперевес, футлярами для предметных стекол и стойками для пробирок в руках с обрезанными под корень ногтями. Да, ни дать ни взять божество, вокруг которого вытанцовывает целая толпа жрецов. Это и привлекло мое внимание. Тем, кто делает снимки грудной клетки, нечасто приходится сталкиваться с богами, хоть старшими, хоть младшими, и у меня разыгралось любопытство. Врач о чем-то оживленно беседовал с ординатором, высоко держа благородную голову, и мне пришлось сбавить ход и придержать челюсть, которая в последние дни стала что-то слишком часто отвисать. Какой великолепный мужчина! Почти великанского роста, с широченными плечами, плоским животом. Темно-каштановые волосы слегка вьются, на висках пробивается седина, на лице кое-где видны симпатичные веснушки, черты лица скульптурные – да, настоящий красавец. Речь шла об остеомаляции, и я классифицировала этого врача как ортопеда. Я прижалась к стенке, чтобы пропустить его свиту, которая заняла весь пандус, и почувствовала на себе испытующий взгляд зеленоватых глаз. Уф. Во второй раз за неделю у меня сжалось сердце, хоть и не от прилива любви и нежности, как при встрече с Фло. От непреодолимого влечения у меня прервалось дыхание. И колени подкосились.

За обедом я рассказала об этой встрече Пэппи и предположила, что видела кого-то из ортопедов.

– Дункана Форсайта, – сразу же определила она. – Он старший врач ортопедического отделения. А что?

– Понимаешь, он посмотрел на меня, как актеры в старых фильмах, – призналась я.

Пэппи вытаращила глаза.

– Да ты что! Странно, не ожидала от него. Он не из ловеласов, давно женат и пользуется славой самого учтивого старшего врача во всей больнице: истинный джентльмен, никогда не швыряет инструментами в операционных сестер, не отпускает сальные шуточки и ни разу не накричал на младшего стажера, даже если у него руки-крюки и деликатности ни на грош.

Я перевела разговор, но почему-то не поверила Пэппи. Доктор Форсайт не раздевал меня глазами и так далее, но смотрел, и его взгляд был поистине мужским, оценивающим. Таких красавцев я в жизни не встречала. Подумать только, старший штатный врач! Слишком уж он молод для такого ответственного поста, ему, должно быть, нет и сорока.

Сегодняшнее желание: увидеть бы еще разочек мистера Дункана Форсайта!

Суббота

16 января 1960 года

В общем, сегодня за ужином в присутствии Дэвида я наконец отважилась. Бифштексы с картошкой – любимая еда всей семьи, только маме приходится тяжко: надо присматривать и за бифштексами на косточках, которые жарятся на огромной сковороде, и за ломтиками картошки во фритюре. Гэвин и Питер уплели по три порции каждый, и даже Дэвид попросил добавки. На сладкое дали пудинг «пятнистая колбаска» с заварным кремом, который тоже все мы любим, так что за столом царило благодушное настроение, когда мама с бабушкой наконец закончили разливать чай. Наступил мой час.

– Знаете, какая у меня новость? – спросила я.

Никто не удосужился отозваться.

– Я сняла квартиру в Кингс-Кроссе и теперь переселяюсь туда.

Все по-прежнему молчали, только в комнате воцарилась полная тишина. Не звякали ложечки, не хлюпала чаем бабуля, не кашлял стосковавшийся по куреву папа. Потом папа вытащил пачку «Ардата», предложил ее Гэвину и Питеру, и все они прикурили – причем втроем от одной спички! Ничего хорошего это не предвещало.

– В Кингс-Кроссе, – наконец повторил папа, уставившись на меня в упор. – Детка, ты дура. Ладно, могло быть и хуже. В Кингс-Кроссе живут только дураки, цыгане, всякая богема и потаскухи.

– Никакая я не дура, папа, – отважно возразила я. – И уж тем более не потаскуха и не цыганка. А богему в наше время называют битниками. Я подыскала себе самую приличную квартирку в самом приличном доме, который по чистой случайности находится в Кроссе, причем в лучшей его части, возле Чаллис-авеню. Почти в Поттс-Пойнте.

– Весь Поттс-Пойнт кишит моряками Королевского флота, – возразил папа.

На маму было больно смотреть – казалось, она вот-вот расплачется.

– Но зачем тебе это, Харриет?

– Мне уже двадцать один год, я хочу жить самостоятельно. Теперь у меня есть работа, я неплохо зарабатываю, а квартиры в Кингс-Кроссе сдаются так дешево, что за год я сумею даже накопить на поездку в Англию. Если бы я нашла жилье в другом месте, мне пришлось бы снимать его еще с двумя или с тремя девушками, а это не лучше, чем жить дома.

Дэвид не проронил ни звука, только сидел справа от папы и глазел на меня так, будто у меня выросла вторая голова.

– Твоя очередь, умник, – хмыкнул Гэвин, обращаясь к нему. – Может, скажешь чего-нибудь?

– Я не одобряю это решение, – ледяным голосом процедил Дэвид, – но предпочел бы поговорить с Харриет наедине.

– Вот и славно. – Питер обхватил пальцами мое запястье, изображая наручник. – Самостоятельность тебе не повредит, Хэрри.

Кажется, эти слова подействовали на папу, и он вздохнул.

– Не силой же тебя удерживать. Хорошо еще, ты не в добрую старую Англию собралась. А в случае чего из Кингс-Кросса я тебя живо увезу.

Гэвин взорвался гоготом, повалился на стол и влез галстуком в масло, а потом поцеловал меня в щеку.

– Молодчина, Хэрри! – выпалил он. – Первая подача разыграна, а ты не дрогнула. Держи биту наготове, сейчас начнется!

– И когда ты все успела решить? – часто моргая, спросила мама.

– Когда миссис Дельвеккио-Шварц предложила мне жилье.

В нашем доме эта фамилия прозвучала неуместно. Папа нахмурился.

– Какая миссис? – переспросила злорадно озирающаяся бабуля.

– Дельвеккио-Шварц. Дом принадлежит ей. – Я вспомнила, что еще не все объяснила. – Там живет Пэппи. Она и познакомила меня с миссис Дельвеккио-Шварц.

– Так я и знала, что эта китаянка тебя испортит, – сказала мама. – С тех пор как ты с ней познакомилась, тебе стало не до Мерл.

Я вскинула подбородок.

– Это Мерл теперь не до меня, мама. У нее новый парень, она забыла обо всем на свете. Про нашу дружбу она вспоминает, только когда ее бросят в очередной раз.

– А квартира и вправду приличная? – осведомился папа.

– Две комнаты. И общая ванная у нас с Пэппи.

– Пользоваться общей ванной негигиенично, – влез Дэвид.

Я усмехнулась:

– А разве здесь у меня собственная ванная?

Он заткнулся.

Мама решила смириться.

– Ладно, – сказала она. – Наверное, тебе понадобятся посуда, столовые приборы, кастрюльки-сковородки. И белье. Постельное можешь забрать отсюда.

Об этом я не подумала, но ответила сразу:

– Нет, мам, спасибо. Там же двуспальная кровать. Здорово, правда?

Все умолкли и разинули рты, будто представили гигантскую двуспальную кровать с приделанной сбоку кондукторской сумкой, в которую надо класть плату за пользование.

– Двуспальная? – побледнел Дэвид.

– Вот именно.

– Харриет, незамужние девушки спят на узких кроватях.

– Очень может быть, Дэвид, – пожала плечами я, – а я не замужем и буду спать на широкой!

Мама торопливо встала.

– Ребята, посуда сама не вымоется! – укоризненно напомнила она. – Бабуля, «Сансет-Стрип, 77» начинается.

– «Детка, детка, одолжи мне гребень!» – вскакивая, замурлыкала бабуля. – Ну наконец-то! Харриет переезжает, и вся комната будет моей! Не откажусь от двуспальной кровати, хи-хи!

Папа и братья убрали со стола с рекордной скоростью, вдвое быстрее обычного, и оставили меня с Дэвидом.

– Ну и чего тебе не хватало? – сухо спросил он.

– Личной жизни.

– У тебя есть кое-что получше, Харриет. Дом и семья.

Я ударила кулаком по столу.

– Дэвид, как можно не видеть дальше собственного носа? Я живу в одной комнате с бабулей и ее горшком, мне негде даже разложить вещи – приходится сразу же убирать их! У меня в этом доме нет своего угла, всюду толкутся мои близкие. Но теперь я буду роскошествовать в собственной квартире.

– В Кингс-Кроссе.

– Да, черт возьми, в Кингс-Кроссе! Где есть доступное жилье.

– В доходном доме, который принадлежит иностранке. Новой эмигрантке.

Не выдержав, я расхохоталась ему в лицо.

– Это миссис Дельвеккио-Шварц-то иностранка? Она самая настоящая австралийка, и здешний акцент у нее такой густой – хоть ножом режь!

– Еще хуже, – не сдавался он. – Австралийка с наполовину итальянской и наполовину еврейской фамилией? В прошлом у нее по меньшей мере мезальянс.

– Сноб, вот ты кто! – заявила я. – Откуда в тебе столько нетерпимости? Чем кичиться нам, австралийцам? Мы же поголовно потомки каторжников! По крайней мере новые эмигранты приехали сюда по своей воле!

– Да, с эсэсовскими номерами под мышкой, с туберкулезом и чесночной вонью! – рявкнул он. – Хороши свободные переселенцы, нечего сказать, если им продавали льготные билеты со скидкой в десять фунтов!

Я не выдержала. Вскочив, я наградила его двумя звучными оплеухами. Бац, бац!

– Отцепись, Дэвид, понял? Катись к чертям! – кричала я.

И он покатился. На лице Дэвида отчетливо читалось, что у меня просто очередной «больной день» и что это не помешает ему попозже предпринять еще одну попытку.

Вот так все и закончилось. Хорошие у меня родичи, свои в доску. А Дэвид – католик, измученный запорами, правильно Пэппи говорила. Какое счастье, что я хожу в англиканскую церковь.

Среда

20 января 1960 года

Несколько дней у меня не было ни минутки свободной, до дневника никак не доходили руки, но, пожалуй, скоро отдышусь. Папу и братьев удалось отговорить от осмотра моих новых апартаментов (я сама побывала там в прошлое воскресенье и поняла, что гостей звать еще рано). С тех пор я тружусь как каторжная, готовлюсь перебраться на новое место в следующую субботу. Не знаю, что бы я делала, если бы не мама. Благодаря ей у меня теперь есть посуда, приборы, белье, разные кастрюли, а папа сунул мне сотню фунтов и с мрачным видом объяснил, что тратить отложенные на поездку в Англию деньги незачем – ведь мне полагается приданое. Гэвин подарил мне набор инструментов и мультиметр, а Питер – свой «старый» проигрыватель, объяснив, что давно собирался купить себе другой, получше. От бабули мне перепали флакон одеколона «4711» и стопка салфеточек, вышитых специально в приданое.

В моем новом жилище спальню от гостиной отделяет арка, а не дверь, поэтому я решила растрясти сотню, полученную от папы, купить стеклянные бусы и своими руками сделать из них занавеску. Готовые занавески из пластмассовых бус выглядят отвратительно, а звучат еще хуже. А я хочу, чтобы они звенели. Розовые бусы. Свои комнаты я отделаю в розовых тонах, потому что этот цвет в Бронте под запретом. А я люблю его. Он теплый, женственный и поднимает мне настроение. И потом, на розовом фоне я выгляжу гораздо лучше, чем на желтом, голубом, зеленом или малиновом. Для них я слишком смуглая.

Мои комнаты тянутся вдоль открытого коридора и комнаты Пэппи, коридор ведет в прачечную и на задний двор. Комнаты просторные, с высоченными потолками, но почти без обстановки. В кухне есть раковина, древняя газовая плита и холодильник, придать ей сносный вид невозможно, но я уже позвонила сторожу из Райда Джинджу и спросила, не подыщет ли он мне старую больничную ширму. Легко, ответил он и заныл – мол, без меня в больнице скука смертная. Чепуха! Это без единственного рентгенолога? Не настолько мала Мемориальная больница Райд. Джиндж вечно делает из мухи слона.

Вчера в лабораторию нанесла визит старшая сестра-хозяйка больницы. Небожительница! Если штатный врач – бог, то сестра-хозяйка по меньшей мере Дева Мария, а поскольку девственность для такой должности необходимое условие, сравнение – точнее не придумаешь. Ни одному мужчине не хватит духу приблизиться к сестре-хозяйке, такое под силу разве что влетевшему в окно голубю. Все сестры похожи на боевые корабли, плывущие на всех парусах, но наша сестра-хозяйка – шедевр корабельного искусства. Ей всего тридцать пять, она рослая, стройная, с золотисто-рыжими волосами, глазами цвета аквамарина и красивым лицом. Конечно, волос под древнеегипетским головным убором почти не видно, но цвет у них натуральный, за это можно поручиться. А под холодным взглядом покроется льдом даже тропическая лагуна. Глетчер. Арктические льды. У-ух!

Вообще-то мне ее немного жаль. Пусть она царица цариц, но ведь она еще и женщина. Если кому-нибудь в больнице вздумается покрасить стену или повесить плакат для развлечения пациентов, сестра-хозяйка решает, в какой цвет будет покрашена стена, и выбирает плакат. На ней белые нитяные перчатки, и если в нашей лаборатории она ими не пользуется (строго говоря, сестра-хозяйка в нашей лаборатории – гостья сестры Агаты), повсюду, где работают или отдыхают медсестры, она проводит пальцем по выступам панелей, подоконникам, где угодно, и горе палатной сестре, во владениях которой белый перчаточный палец станет серым от пыли! Сестре-хозяйке подчиняются и медицинские сестры, и санитарки, она держится на равных с главврачом, входит в правление больницы, председатель которого, как выяснилось, сэр Уильям Эджертон-Смайт, по совместительству дядя обольстительного мистера Дункана Форсайта. Теперь ясно, как он занял пост старшего врача ортопедического отделения, несмотря на молодость. Небось дядюшка подсобил. А жаль. Мне казалось, такой человек, как мистер Форсайт, не будет пользоваться протекцией родных и знакомых, чтобы подняться по служебной лестнице. Почему у колоссов вечно обнаруживаются глиняные ноги?

Словом, меня представили сестре-хозяйке, а та пожала мне руку, строго отмеряя миллисекунды этого жеста в соответствии с правилами вежливости и моим положением. Сестра Агата смотрела сквозь меня, а сестра-хозяйка – прямо в глаза, совсем как миссис Дельвеккио-Шварц. Видимо, она явилась к нам, чтобы обсудить покупку новой вращающейся рентгеновской установки, но сочла своим долгом осмотреть всю лабораторию.

Сегодняшнее желание: выкинуть из головы Подхалима Форсайта.

Суббота

23 января 1960 года

Я здесь, я на месте! Сегодня утром наняла фургон и перевезла в дом 17с по Виктория-стрит свою персону вместе с картонными коробками, полными добычи. Водитель оказался замечательным парнем – зря языком не молол, просто помог мне внести вещи в дом, с благодарностью принял чаевые и укатил к следующему клиенту. Одна коробка была забита банками с розовой краской – вот и нашлось применение твоей сотне, папа! – в другую поместилось миллионов десять розовых бусин. Не мешкая, я приступила к делу: взяла кусок антибактериального мыла (только поработав в больнице, понимаешь, в чем его прелесть), кучу тряпок, щетку и металлическую мочалку и принялась за уборку. Миссис Дельвеккио-Шварц говорила, что убрала в комнатах перед моим приездом, она и вправду отлично потрудилась, но я заметила повсюду тараканий помет. Пришлось опять звонить в Райд Джинджу и просить у него отраву для тараканов. Ненавижу этих тварей, они живут в канализации, сточных канавах и в грязи, разносят всякую заразу.

Я терла и скоблила, пока природа не заявила о себе и не погнала меня на поиски туалета – помнится, он был где-то рядом с прачечной. Прачечная оказалась кошмарной. Неудивительно, что миссис Дельвеккио-Шварц забыла показать ее мне. Счетчик на газовом котле глотал монеты одну за другой, две большие бетонные ванны подтекали, старые валики для белья были привинчены к полу. Дверь из прачечной вела в ванную. На древней ванне отсутствовала половина эмали, а когда я оперлась на бортик рукой, ванна со стуком накренилась – одна из ножек в виде когтистых лап, на которых она стояла, была сломана. Ножку вполне мог заменить деревянный брусок, а вот ванну предстояло красить в несколько приемов велосипедной эмалью. Горячую воду давал настенный газовый водонагреватель – с еще одним счетчиком и отверстием для монеток. Деревянную решетку я сразу замочила в тазу с мыльной пеной. Унитаз стоял в отдельной комнатушке и был произведением искусства: английский, фарфоровый, прошлого века, с чашей, расписанной изнутри и снаружи кобальтовыми синими птичками и лозами. Бачок, закрепленный под потолком, соединяла с чашей труба, тоже с птичками. На старое деревянное сиденье я присаживалась с опаской, несмотря на стерильность: слишком высоким оно было. Цепь заканчивалась фарфоровой ручкой, и когда я дернула за нее, в чашу обрушился Ниагарский водопад.

Я убиралась весь день и не увидела за это время ни души. Правда, я никого и не ждала, но я думала, в доме будет постоянно слышен голосок Фло: малыши вечно смеются и визжат, если не капризничают. А оказалось, здесь тихо, как в могиле. Где Пэппи, я понятия не имела. Мама побаловала меня, положив с собой запасы провизии, поэтому мне было чем подкрепиться после нелегких трудов. Но я совсем не привыкла к полному одиночеству. Очень странное ощущение. В гостиной и спальне было всего по одной розетке, но я с электричеством на «ты», поэтому достала подаренный Гэвином набор инструментов и мультиметр и установила на стенах еще несколько розеток. Затем я отправилась на переднюю веранду искать распределительный щит. Один из предохранителей был рассчитан на три ампера. Я выкрутила его, поставила другой, на пятнадцать ампер, и уже закрывала щит, когда в калитку вошел стриженный ежиком парень в мятом костюме со сбившимся галстуком.

– Привет, – произнесла я, думая, что передо мной еще один жилец.

– Вы здесь новенькая? – спросил он.

Я кивнула, ожидая продолжения.

– Где живете? – спросил он.

– С той стороны дома, возле прачечной.

– Не на первом этаже, в комнатах по фасаду?

Я нахмурилась, а на моем смуглом лице такие гримасы выглядят свирепыми.

– А вам какое дело? – спросила я.

– Работа такая. – Он сунул руку во внутренний карман, вытащил потрепанный кожаный бумажник и открыл его. – Полиция нравов. Как вас зовут, мисс?

– Харриет. А вас?

– Норм. Чем зарабатываете на жизнь?

Я прикрыла дверцу щита и взяла Норма под локоть, подражая непринужденным манерам Джейн Расселл. Мне казалось, что получается похоже.

– Чашечку чаю? – спросила я.

– Можно, – охотно согласился Норм и вошел в дом вместе со мной.

– Для проститутки вы слишком заботитесь о чистоте, – заявил он, оглядев мою гостиную, пока я ставила чайник. Опять монетки! Хоть мешками скупай фальшивые, столько счетчиков приходится кормить.

– Я не занимаюсь проституцией, Норм. Я работаю старшим рентгенологом в Королевской больнице, – ответила я, ожидая, пока закипит чайник.

– А-а, так это Пэппи привела вас сюда.

– Вы знакомы с Пэппи?

– Кто же ее не знает? Но она здесь как белая ворона.

Я подала ему чашку, налила чай в свою и отыскала печенье, которое мама дала мне с собой. Минуту мы пили чай молча, а потом я начала расспрашивать гостя о полиции нравов. На такую удачу я даже не рассчитывала! Норм оказался не только кладезем сведений: Пэппи назвала бы его прагматиком до мозга костей. Норм объяснил, что искоренить проституцию как социальное явление невозможно, что бы там ни талдычили все эти ханжи – архиепископы, кардиналы и методистские священники. Значит, остается одно: придать ей хоть какую-то организованность. У каждой уличной девчонки своя территория, скандалы начинаются, когда появляется новая конкурентка. Вот тогда от порядка не остается и воспоминаний.

– В ход идут зубы и ногти, – хрустя печеньем, рассказывал Норм. – А потом вмешиваются сутенеры с ножами и бритвами.

– Значит, проституток вы не сажаете в тюрьму? – спросила я.

– Только когда ханжи поднимают вой – к примеру, если развоюется Лига матерей или вмешаются надоедалы из Легиона благопристойных. Господи, как я их ненавижу! А с вашим первым этажом хлопот не оберешься, потому что дом 17с простаивает без дела. Миссис Дельвеккио-Шварц пыталась сдавать первый этаж, но к ней вечно селились проститутки, и тогда возмущались жильцы домов 17b и 17d.

Так я узнала, что первые этажи домов в Кроссе – идеальное жилье для женщин, занимающихся проституцией. Еще бы, ведь можно провести клиента через застекленные двери на веранду, а затем выпустить его тем же путем через пятнадцать минут. Кому бы миссис Дельвеккио-Шварц ни пыталась сдавать наш первый этаж, ее квартирантки всякий раз оказывались проститутками. Путем наводящих вопросов я выяснила, что два дома по обе стороны от нашего – бордели. Интересно, что сказал бы папа, если бы узнал? Но я буду нема как рыба.

– А рейды в соседних борделях вы проводите? – спросила я.

Лицо Норма – между прочим, он симпатяга – перекосилось от ужаса.

– Только не это! По соседству с вами два самых шикарных сиднейских борделя, там бывают видные клиенты: муниципальные чиновники, политики, судьи, промышленники… Стоит нам сунуться туда, и нас подвесят за яйца.

– Ну и ну! – отозвалась я.

Мы допили чай, и я выпроводила Норма, но он успел пригласить меня в следующую субботу выпить пива в «Пиккадилли». Я согласилась. Норм даже не заподозрил, что на моем горизонте маячит Дэвид Меркисон – спасибо вам, миссис Дельвеккио-Шварц! Не прошло и двенадцати часов, как меня позвали на свидание. Вряд ли я закручу роман с Нормом, но выпить с ним пива не прочь. Может, даже поцеловаться.

Сегодняшнее желание: чтобы в моей жизни было побольше интересных мужчин.

Воскресенье

24 января 1960 года

Сегодня я познакомилась с другими жильцами Дома. Первых двух я увидела после того, как приняла ванну (душа здесь нет) и решила наведаться на задний двор. Я сразу обратила внимание, что влево от Виктория-стрит не отходит ни одного переулка, так что наш тупик – действительно глухой тупик, который заканчивается домами под семнадцатым номером. Задний коридор Дома ведет на задний двор, где на веревках сушатся простыни, полотенца, мужская и женская одежда. Нарядные панталончики, отделанные кружевом, боксеры, мужские рубашки, лифчики, блузки… Поднырнув под одеждой, которая уже высохла, я поняла, почему мы живем в тупике: Виктория-стрит заканчивается на вершине скалы из песчаника высотой метров сорок! Внизу виднеются шиферные крыши района Вулумулу, выстроившиеся рядами дома с террасами. Улицы сбегают к парку «Домейн», который в это время года радует глаз свежей зеленой травой. Хорошо, что он отделяет район Вулумулу от центра: я поняла это только теперь, стоя во дворе у задней изгороди. А эти новые здания в центре! Сколько же в них этажей! А башня все равно видна. Справа от Вулумулу – гавань сплошь в белых пятнышках, потому что сегодня воскресенье и все ринулись поплавать под парусом. Вот это красота! Меня вдруг кольнула зависть к жителям верхних этажей, из окон которых открывается такой вид. И все это богатство – за несколько фунтов в неделю.

Возвращаясь к моим кистям и краскам, я раздвинула простыни и столкнулась с парнем, который нес пустую корзину.

– А ты, должно быть, та самая Харриет Перселл, – сказал он, протягивая мне длинную и узкую элегантную ладонь.

Засмотревшись, я не сразу подала ему руку.

– Я Джим Картрайт, – сказал «незнакомец».

Вот это да! Лесбиянка! Присмотревшись, я поняла, что Джим не мужчина и не гомик, а женщина в мужской одежде, даже с застежкой на брюках спереди, а не сбоку, в кремовой мужской рубашке с засученными рукавами. Модная мужская стрижка, ни тени косметики, крупный нос, прекрасные серые глаза.

Я пожала Джим руку и что-то растерянно пробормотала, а она беззвучно рассмеялась, вытащила из кармана рубашки кисет и папиросную бумагу и одной рукой скрутила папироску ловко, как Гэри Купер.

– Мы с Боб живем на третьем этаже, над миссис Дельвеккио-Шварц, там здорово! Наши окна выходят и во двор, и на улицу.

Джим подробно рассказала мне о Доме и его жильцах. Я узнала, что миссис Дельвеккио-Шварц занимает весь второй этаж – кроме одной комнаты в торце, над моей гостиной. Эту комнату снимает пожилой учитель Гарольд Уорнер. Джим аж кривилась, когда говорила о нем. Прямо над Гарольдом живет новый эмигрант из Баварии Клаус Мюллер, он зарабатывает себе на хлеб ремеслом гравера, а ради развлечения готовит еду и играет на скрипке. Каждые выходные он уезжает к друзьям в Боурел, где устраивает вместе с ними грандиозные барбекю, жаря на вертелах целиком бараньи, свиные и телячьи туши. Почти весь третий этаж принадлежит Джим и Боб, а в мансарде обосновался Тоби Эванс.

Это имя вызвало у Джим улыбку.

– Тоби – художник, ты ему понравишься!

Выкинув папиросу в мусорный бак, Джим начала снимать с веревки белье, а я помогала сворачивать простыни и аккуратной стопкой укладывать их в корзину. Потом появилась суетливая и нахмуренная Боб с крошечными ступнями в синих шевровых ботиночках, которые шуршали, как мышиные лапки. Боб оказалась похожей на эльфа или куклу девушкой гораздо моложе Джим. Она была одета по моде четырехлетней давности – в голубое платье с пышной широкой юбкой и шестью крахмальными нижними юбками, затянутой в рюмочку талией; грудь в тесном лифе выпирала, точно нос корабля. Мои братья называли такие фасоны «Руки прочь!».

Краснея, Боб объяснила, что опоздала на поезд, а такси не смогла поймать. Джим наклонилась, чтобы поцеловать ее, – но что это был за поцелуй! С открытыми ртами, в которых мелькали языки, и сдавленными стонами удовольствия. Поцелуй подействовал, Боб наконец успокоилась. Придерживая бельевую корзину у бедра, Джим повела Боб по коридору, обе свернули за угол и скрылись из виду.

Глядя в землю, я погрузилась в деловитые размышления. Я знала, что лесбиянки существуют, но увидела их впервые – по крайней мере эта пара ничего не скрывала. Должно быть, среди старых дев, сестер в нашей больнице, полно лесбиянок, но они стараются ничем не выдать себя – это слишком опасно. Одно пятно на репутации, и с мечтами о карьере можно распрощаться. Но Джим и Боб не делают из своих отношений секрета! Значит, миссис Дельвеккио-Шварц не желает пускать в Дом девиц, которые торгуют своим телом, но готова приютить под своей крышей откровенных лесбиянок. И правильно!

– Привет, крошка! – послышался чей-то голос.

Я вздрогнула и обернулась на голос, который был женским и доносился из окна дома 17d, из-за розовато-сиреневых кружевных занавесок. Эти окна возбуждали мое любопытство, меня так и тянуло заглянуть в них, посмотреть, что там, за кружевными шторами и вазами с грязно-розовой геранью, которые придавали дому сходство с дешевой частной гостиницей. Совсем молодая голая женщина выглядывала из окна, расчесывая пышную шевелюру, выкрашенную хной. Ее полные груди зазывно покачивались, а среди гераней виднелся черный кустик.

– Привет, – отозвалась я.

– Будешь жить здесь?

– Да.

– Очень приятно! Ну пока! – И она захлопнула окно.

Первые лесбиянки и профессиональная проститутка, которых я увидела на новом месте!

По сравнению с этими встречами приводить комнаты в порядок было скучновато, но я не бросала работу, пока у меня не заныли руки, а стены и потолок не покрылись свежей краской. Конечно, жаль было пропускать привычную воскресную партию в теннис с Мерл, Джен и Дэнис, но оказалось, водить кистью – все равно что махать теннисной ракеткой, разминка ничем не хуже. Интересно, где-нибудь в Кроссе есть теннисные корты? Наверное, но вряд ли местные жители увлекаются теннисом. Здесь в чести совсем другие игры.

Уже на закате ко мне в дверь постучали. Сперва я решила, что пришла Пэппи, а потом поняла: так стучать она не стала бы. Слишком властным был этот стук. Открыв дверь, я увидела на пороге Дэвида, и мое сердце ушло в пятки. Вот наглец, я его не звала! Он вошел, не дожидаясь приглашения, и брезгливо огляделся, как кот, вдруг обнаруживший, что стоит в луже мочи. Четыре крепких деревянных стула я еще не начала отчищать, но они стояли рядом, и я подтолкнула один из них ногой к Дэвиду, а сама присела на край стола, чтобы смотреть на незваного гостя сверху вниз. Но он не клюнул – так и остался стоять, глядя мне в глаза.

– Здесь кто-то курит гашиш, – объявил он. – В коридоре пахнет.

– Это Пэппи жжет курительные палочки – просто палочки, Дэвид! Добропорядочному католику следовало бы разбираться в таких ароматах.

– Я отличаю запах блуда и распущенности.

У меня невольно сжались губы.

– Ты хочешь сказать, запах логова пороков?

– Если тебе нравится это выражение – да, – сухо согласился он.

Я продолжала небрежным тоном, роняя слова, будто они ничего не значили:

– Между прочим, отныне в этом логове пороков живу я. Вчера меня навещал констебль из полиции нравов, чтобы убедиться, что я не проститутка, а сегодня я познакомилась с проституткой высокого полета – она живет здесь по соседству и голой выглядывает в окно. Кстати, в нашем доме двумя этажами выше обитают Джим и Боб, лесбиянки. Видел бы ты, как страстно они целуются! Не то что ты! От такого поцелуя прикуривать можно!

Дэвид решил сменить тактику и попытаться образумить меня. Лекцию о том, что порядочным девушкам положено до свадьбы жить с родителями, он завершил словами: «Харриет, я люблю тебя!»

Я оглушительно расхохоталась, пуская пузыри, и вдруг в голове у меня словно включили лампочку. Внезапно мне все стало ясно!

– Слушай, Дэвид, – сказала я, – оказывается, ты из тех мужчин, которые с умыслом выбирают совсем молоденьких девчонок, чтобы воспитывать их так, как им вздумается. Но тебе не повезло, дружище. Загнать в рамки меня не удалось – ты их сломал!

Наконец-то я вырвалась из тесной клетки! Дэвид и прежде изводил меня нотациями и нравоучениями, но теперь мне было на них наплевать. Он потерял власть надо мной. А как хитро он действовал – ни разу не дал мне шанса оценить его как мужчину, по-настоящему приласкать, поцеловать или, боже упаси, хотя бы увидеть его достоинство, не то что применить его по назначению! Только потому, что он привлекательный, хорошо сложенный и вообще завидная добыча, я цеплялась за него, убежденная, что игра стоит свеч. Но теперь мне все ясно: он с самого начала преследовал корыстные цели. Мне вообще не полагалось знать, что и у него есть недостатки, а добиться этого можно было только одним способом: лишить меня возможности сравнивать. Избавиться следовало не от Дэвида, а от собственного невежества. И я порвала с прошлым в тот самый момент, когда захлебывалась хохотом и пускала пузыри.

Так что пусть тешится мыслью, что у меня «просто такой период», пусть набирается терпения и ждет, когда я приду в себя, и так далее, и тому подобное.

В прачечной я нашла пачку «Дюморье» и сунула ее в карман. А когда Дэвид завел волынку насчет моего настроения, я вытащила сигареты из кармана, сунула одну в рот и прикурила от газовой плиты.

У Дэвида глаза полезли из орбит.

– Брось сейчас же! Какая мерзкая привычка!

Я выпустила дым ему в лицо.

– Чего доброго, начнешь курить гашиш, а там и нюхать клей пристрастишься…

– Узколобый ханжа, – огрызнулась я.

– Я ученый, я занят научными исследованиями и умом не обижен. Ты попала в дурную компанию, Харриет, так что не надо быть нобелевским лауреатом, чтобы предсказать, чем это кончится, – заявил он.

Я потушила сигарету о блюдце – пахло от нее отвратительно, но говорить об этом Дэвиду я не собиралась – и повела его из комнаты. У парадной двери я объявила:

– Прощай навсегда, Дэвид.

Он чуть не разрыдался, схватив меня за руку.

– Так нельзя! – срывающимся голосом выговорил он. – Мы столько лет были вместе! Давай лучше поцелуемся и все забудем.

Я не выдержала: стиснула пальцы в кулак и засветила ему прямо в левый глаз. Дэвид пошатнулся – а удар получился что надо, уроки братьев пошли впрок, – я вдруг заметила, что к дому идет незнакомец, и поскорее спихнула Дэвида с крыльца на дорожку. Надеюсь, неизвестному гостю я показалась не просто мегерой, а разъяренной амазонкой. Не желая попадать в дурацкое положение при постороннем, Дэвид юркнул в калитку и понесся по Виктория-стрит так, словно за ним гналась собака Баскервилей.

А мы с незнакомцем остались нос к носу. Хотя я стояла на крыльце, а он на дорожке, я заметила, что его рост едва достигает метра шестидесяти пяти. Но сложения он был крепкого, пружинисто балансировал на носках, как боксер, а карие глаза с каким-то красноватым оттенком лукаво поблескивали. Красивый прямой нос, хорошо вылепленные скулы, кое-как приглаженная каштановая грива, прямые черные брови и густые ресницы – очень хорош!

– Так вы зайдете? Или решили украсить собой дорожку? – холодно осведомилась я.

– Зайду, – отозвался он, но не сдвинулся с места: слишком внимательно разглядывал меня. Искры смеха в глазах исчезли, взгляд стал отчужденным и бесстрастным. Так врач изучает пациента, но если этот человек врач, я съем Дэвидову широкополую шляпу.

– Как у вас с гибкостью? – вдруг спросил он.

Я ответила, что никак.

– Досадно. А то я мог бы выбрать для вас причудливую позу. Мяса у вас на костях немного, вид спортивный, грудь аппетитная. Настоящая, не абы что. – С этими словами он легко взбежал на крыльцо и дождался, когда я первой войду в дом.

– Вы, наверное, художник из мансарды, – догадалась я.

– В самую точку. Я Тоби Эванс. А вы – наша новая соседка с первого этажа.

– В самую точку. Харриет Перселл.

– Пойдем ко мне, выпьем кофе. Вам не помешает подкрепиться после удара, которым вы наградили того слизняка. Теперь он месяц будет ходить с подбитым глазом.

Следом за Тоби я поднялась на два пролета к площадке, куда выходили две двери: одна с огромным символом женского пола (несомненно, дверь Джим и Боб), вторая – с альпийским пейзажем (явно квартира Клауса Мюллера). В мансарду вела еще одна крепкая лестница, похожая на приставную. Тоби поднялся первым, я за ним, а когда я очутилась в мансарде, Тоб потянул веревку, поднял лестницу от пола и притянул ее к потолку.

– Ух ты! – восхитилась я. – Можно поднять мост и выдержать осаду.

Я попала в огромное помещение с двумя окнами в нишах, выходящими во двор, и еще двумя со стороны фасада, где потолок был скошен. Мансарда была сплошь выкрашена белой краской и казалась стерильной, как операционная. Нигде ни булавки, ни мазка краски, ни пылинки – нет даже следов высохших дождевых капель на оконных рамах. Подоконники хозяин мансарды превратил в диваны с белыми вельветовыми подушками. На белоснежной подставке лицом к стене были расставлены картины, перед монументальным выкрашенным белой краской мольбертом на помосте стоял белый стул, сбоку от мольберта – невысокий белый комод. Ясно, это студия. А в зоне отдыха помещались два кресла, обтянутые белым вельветом, белые полки с выстроенными как по линейке книгами, белая больничная ширма, за которой виднелись кухонный уголок, квадратный белый стол и два белых деревянных стула. Даже пол был покрыт белой краской! И нигде ни пятнышка. Лампы тоже белые, флуоресцентные. Единственный цветной штрих – серое армейское одеяло на двуспальной кровати.

Вспомнив, как Тоби отозвался о моей груди – вот нахал! – я сказала то, что думала:

– А у тебя, случайно, не мания? Ручаюсь, ты даже краску выдавливаешь из тюбика строго со дна, а пустую часть тюбика подгибаешь точно по линейке.

Он усмехнулся и склонил голову набок, словно добродушный пес.

– Садись, – предложил он и ушел за ширму варить кофе.

Все это время мы переговаривались через ширму со старательно отутюженными складками, а когда Тоби вышел с двумя белыми кружками, разговор продолжался сам собой. Тоби рассказал, что он родом из буша, вырос среди огромных ферм на западе Квинсленда и Северной Территории. Его отец был поваром на ферме, но в первую очередь – выпивохой, так что Тоби приходилось готовить самому, чтобы его отец не лишился работы. Но он не злился на старика, которого пьянство в конце концов свело в могилу. В то время единственными красками Тоби были детские акварельные, бумага грубой, в какую мясники заворачивают мясо, а карандаши он потихоньку таскал из конторы. После смерти отца Тоби отправился в Большой Дым[7], учиться рисовать как полагается, масляными красками.

– Сидней – жестокий город, когда в нем ни души знакомой, а ты едва вылез из стога сена, – говорил Тоби, подливая во вторую кружку бренди. – Поначалу я трудился поваром – в отелях, пансионах, в бесплатных столовках, больнице Конкорд. Жуть, иной раз за весь день английского слова не услышишь, и тараканы кишели повсюду, кроме Конкорда. Да, больницам надо отдать должное, в них хотя бы чисто. Но кормежка хуже, чем на ферме. Потом я перебрался в Кингс-Кросс. Так и жил себе в сарае на Келлет-стрит, пока не встретил Пэппи. Она привела меня сюда, познакомила с миссис Дельвеккио-Шварц, а та сказала, что я могу жить в мансарде и платить за нее три фунта в неделю, когда деньги будут. Видела статуи Девы Марии, святой Терезы и так далее? Красивые женщины. Но никого красивее старой калоши миссис Дельвеккио-Шварц я в жизни не видел. Когда я наконец поверю в свои силы, я напишу ее с Фло на коленях.

– Ты до сих пор работаешь поваром? – спросила я.

На его лице отразилось пренебрежение.

– Еще чего! Миссис Дельвеккио-Шварц посоветовала мне устроиться на завод, гайки закручивать – сказала, что и деньжат подзаработаю, и не убудет от меня. Так и заявила. И я послушался, теперь кручу гайки на заводе в Александрии, когда не рисую.

– И давно ты живешь в Доме? – спросила я.

– Четыре года. В марте мне стукнет тридцать, – ответил он.

Когда я предложила помыть кофейные кружки, он перепугался не на шутку – наверное, думал, что я не справлюсь. И я в задумчивости спустилась к себе. Ну и денек! Точнее, выходные дни. Тоби Эванс оказался славным малым. Но когда он упомянул про Пэппи, я заметила, что его глаза изменились. В них отразились и печаль, и боль. Вдруг меня осенило: да он влюблен в Пэппи! Кстати, я с ней не виделась с самого переезда.

Ох, как я устала. Пора гасить свет и наслаждаться второй ночью на двуспальной кровати. Одно я знаю точно: больше я никогда не стану спать на узкой койке. Какая роскошь!

Среда

3 февраля 1960 года

Я вся в делах: если не снимаю грудные клетки, то крашу в розовый цвет все подряд, что еще не успела выкрасить в моих новых комнатах. Кросс при дневном свете я видела столько раз, что уже почти освоилась. Здесь замечательно. Таких магазинов я еще нигде не встречала, за неделю я перепробовала больше необычной и вкусной еды, чем за всю предыдущую жизнь. Во французской булочной неподалеку продают длинные багеты – не хлеб, а мечта, а в кондитерской – изумительные пирожные из множества тонких, как вафли, слоев теста. Не то что приевшиеся булочки с джемом, бисквиты с кремом и лепешки с шоколадной глазурью и кокосом, каких всюду навалом. Словом, куда ни повернись, всюду нектар и амброзия. Однажды я купила нечто под названием «картофельный салат» – вот это вкус! В другой раз за один присест умяла целую банку салата из сырой капусты, правда, пучило меня всю ночь, ну и пусть. Еще попробовала запеченный в форме кирпича мясной фарш с крутым яйцом внутри – называется «венгерский рулет». Салями вместо надоевшей ветчины, сыр «тильзитер» вместо мыльной гадости, которую вечно покупает мама, – порой мне кажется, что я умерла и вознеслась в кулинарный рай. Все эти роскошества обходятся совсем недорого, о чем я как-то с удивлением обмолвилась одному эмигранту в моем любимом магазинчике деликатесов. Его ответ развеял все мои сомнения насчет закона о запрете торговли по выходным и в вечерние часы: оказалось, все эти магазины и пекарни принадлежат семьям, правда, говоря об этом, мой новый знакомый смущенно почесывал нос. То есть формально здесь нет никаких наемных рабочих! Потому и цены низкие.

На витрины здешних магазинов нижнего белья я до сих пор смотрю, вытаращив глаза: при виде всех этих просвечивающих алых лифчиков и трусиков Дэвид рухнул бы в обморок. Белье прямо для потаскушек. Пэппи как-то предложила мне купить такое, когда мы гуляли однажды вечером, но я решительно отказалась.

– У меня слишком смуглая кожа, – объяснила я. – В черном или алом я буду выглядеть, будто у меня цирроз в последней стадии.

Я пыталась выведать, что у нее с Тоби, но Пэппи не клевала на приманку, сколько бы раз я ни закидывала удочку. Одно это возбуждает подозрения. Эх, придумать бы мне способ свести их вместе! Оба одиноки, оба заняты важным делом – Пэппи учебой, Тоби холстами. Они созданы друг для друга, у них были бы красивые дети.

Сегодня сестра Агата вызвала меня и сообщила, что со следующего понедельника меня переводят в травматологию. В «травму»! Я аж порозовела. Это же самая интересная работа – чего там только не увидишь, всех тяжелых больных отправляют туда, потому что с легкими справятся и в главной рентгенологии. В Королевской больнице рентген в «травме» делают с понедельника по пятницу! Все потому, что в выходные пациентов с травмами не привозят. Наша больница окружена заводами с севера, юга и с запада, а к югу от нее начинаются целые мили парков и спортивных площадок. Соседние жилые кварталы, ряды ветхих домов, наша больница обслуживает вместе с больницей Сент-Джордж. Само собой, правительство штата не прочь закрыть Королевскую больницу, а деньги, которые она лопает, как детишки – сахарную вату, отдать Сент-Джорджу и горстке маленьких больниц в западных районах Сиднея, население которых растет как грибы после дождя. Но ручаюсь, против нашей сестры-хозяйки даже министру здравоохранения не выстоять. Королевская больница не закроется, работа в «травме» мне обеспечена.

– Вы превосходный работник, мисс Перселл, – сказала сестра Агата со своим грушевым акцентом, – и умеете ладить с пациентами. Мы сразу заметили это.

– Да, сестра, спасибо, сестра, – благодарно кивала я.

Ура, «травма»!

Сегодняшнее желание: чтобы Пэппи и Тоби поженились.

Суббота

6 февраля 1960 года

Разбей себе башку об стену, Харриет Перселл, может, хоть думать научишься. Ну ты и балда! Дурища!

Сегодня мы с Пэппи с утра вооружились авоськами и кошельками и отправились за покупками. На Дарлингхерст-роуд в субботу утром ни души не увидишь, но в Кроссе все по-другому. По дороге нам попалась ослепительная красотка с пуделем абрикосового цвета на ремешке с блестящими камешками, с ног до головы разодетая в абрикосовый шелк и такую же лайку. Волосы у нее были точно такого же оттенка, что и шерсть у пуделя.

– Ого! – не удержалась я, глядя ей вслед.

– Он сексапильный, да? – Пэппи усмехнулась.

– Он?

– В миру леди Ричард. Трансвестит.

– Ты хочешь сказать – гомик? – озадачилась я.

– Он помешан на тряпках, потому асексуален, а вообще многие трансвеститы – гетеросексуалы. Просто любят женскую одежду.

Так и начался этот разговор. В Доме мы с Пэппи почти не виделись, но часто встречались на работе, и я уже думала, что хорошо знаю ее. А оказалось, не знаю совсем.

Пэппи заявила, что пора мне уже закрутить роман, и я охотно согласилась с ней. Но, как оказалось, Норм из полиции нравов целуется паршиво – чуть не утопил меня в слюне. Выпив пива, мы расстались друзьями, но, по-моему, оба поняли, что продолжения не будет. А Тоби Эванс уже занят, хотя об этом Пэппи я пока не сказала. Жаль. Меня к нему тянет, и он, кажется, знает, что делать в постели. Мы шли по улице, а Пэппи втолковывала, что бесчувственных сухарей и невежественных мужланов мне и даром не надо.

– Твой первый мужчина должен быть опытным, внимательным и нежным, – объяснила она.

Меня разобрал смех.

– Тоже мне специалистка! – фыркнула я.

И тут выяснилось, что я попала в точку.

– Харриет, – с досадой сказала она, – ты не задумывалась, почему в выходные меня не было дома?

Я считала, что в выходные Пэппи зарывается в книги. Так и сказала ей.

– Ну и глупая же ты, Харриет! – воскликнула Пэппи. – В свободные дни у меня секс. С мужчинами.

– С мужчинами? – изумилась я.

– Именно.

– Их что, много?

– Много.

Ну и что мне оставалось? Пока я придумывала, что сказать, мы свернули на Виктория-стрит.

– Зачем?

– Чтобы найти.

– Идеального любовника?

Пэппи замотала головой так яростно, словно хотела встряхнуть меня.

– Нет, нет, нет! Секс ни при чем, это духовный поиск. Понимаешь, я ищу родственную душу.

Я чуть не ляпнула, что ее родственная душа сейчас мажет краской холсты на чердаке, но вовремя придержала язык. Когда мы вернулись, на крыльце уже ждал какой-то молодой парень. Пэппи виновато улыбнулась мне, он поднялся, и я поспешила уйти в свою розовую квартирку, где сразу села и задумалась. Так вот что имел в виду Норм из полиции нравов, когда сказал, что Пэппи здесь как белая ворона! Наверное, она и с ним переспала.

Пора во всем разобраться, Харриет Перселл. Еще немного – и от твоих привычных представлений не останется и следа. Пэппи никак нельзя назвать порядочной девушкой, но лучше ее я никогда не встречала. Но порядочные девушки не отдаются кому попало. Так поступают шлюхи. Пэппи – шлюха?! Нет, ни в коем случае! В нашей компании из Бронте, а потом из Бонди и Уэверли только у меня одной не было ни единого романа, и при этом Мерл, к примеру, вовсе не считает себя шлюхой. Ух, какие эмоциональные бури я переживала вместе с Мерл, когда она влюблялась в очередной раз! Восторги, припадки бешенства, сомнения и, наконец, разочарования. А эти жуткие дни, когда Мерл ждала припозднившихся месячных! Когда они начинались, я представляла себя на ее месте и остро ощущала ее облегчение. Если нас что-нибудь и сдерживало, так лишь боязнь беременности. Аборты в наше время делают только вязальными спицами, единственная альтернатива – запятнанная репутация. Обычно дальше следует внезапное исчезновение месяца на четыре или неприлично поспешная свадьба и «недоношенный» ребенок. Но в любом случае, если девушка решает посидеть дома до родов, а потом отдать ребенка на усыновление или выходит замуж за первого встречного, ей перемывают косточки до конца ее дней. «Надо было выйти замуж!» или «Шила в мешке не утаишь: сначала она ходила как в воду опущенная, а этого парня и след простыл, потом пополнела в талии и вдруг на несколько месяцев укатила к бабушке в Западную Австралию! Нет, нас не проведешь!»

В таких пересудах я никогда не участвовала, но знала, что в этом деле лучше не зарекаться. И вот теперь поняла, что моя дорогая Пэппи играет с огнем напропалую – рискует и забеременеть, и подхватить венерическую болячку, и стать изгоем. Это надо же – заниматься сексом, чтобы найти родственную душу! Да разве так ее ищут? Беда в том, что я не знала, как надо искать. И понимала только одно: Пэппи не упала в моих глазах. Бедняга Тоби! Ему-то каково! Может, она и с ним была близка? Или такие ей не по вкусу? Не знаю, почему я так подумала, но, похоже, не ошиблась.

Я никак не могла успокоиться, поэтому решила пройтись, побродить среди пестрых толп, наводняющих Кросс. Но в прихожей я столкнулась с миссис Дельвеккио-Шварц, которая подметала пол. Точнее, делала вид, что подметает. Жесткая и редкая щетка только поднимала клубы пыли, которая снова оседала на пол. У меня на языке уже вертелся вопрос, не попробовать ли ей сначала посыпать пол мокрой заваркой, но задать его я не рискнула.

– А, красуля! – просияла она. – Идем ко мне, глотнем бренди.

– Впервые вижу вас с тех пор, как переселилась, – сказала я, поднимаясь по лестнице следом за ней.

– Незачем мешать человеку, когда у него полно хлопот, принцесса, – объяснила она, плюхаясь на свой стул на балконе и разливая бренди по стеклянным стаканчикам из-под сливочного сыра «Крафт». Фло, которая до сих пор цеплялась за материнскую юбку, теперь забралась ко мне на колени и улеглась, глядя на меня печальными янтарными глазами и в то же время улыбаясь.

Я пригубила мерзкий напиток, но так и не поняла, в чем его прелесть.

– Фло совсем не слышно, – продолжала я. – Она говорит?

– Без умолку, принцесса, – ответила миссис Дельвеккио-Шварц.

Она извлекла откуда-то колоду больших карт, устремила на меня рентгеновский взгляд и отложила карты.

– Что тебя тревожит? – спросила она.

– Пэппи говорит, что постоянно меняет мужчин.

– Так и есть.

– А вы как к этому относитесь? Я думала, хозяйки дома не разрешают девушкам водить к себе мужчин. Мне говорили, что из-за этого вы не стали сдавать квартиру по фасаду на первом этаже.

– Если женщине нравится спать с мужчинами, это еще не значит, что она порочна, – разъяснила она, сделав большой глоток. – Любить мужчин так же естественно и нормально, как справлять большую и малую нужду. А если речь о Пэппи, о чем тут думать? Секс – ее способ странствовать в этом мире. – Она еще раз пронзила меня рентгеновским взглядом. – А у тебя другой, верно?

Мне стало неловко, я заерзала.

– Вообще-то да, – подтвердила я и отпила еще глоток. На этот раз любимое пойло Уилли мне почти понравилось.

– Вы с Пэппи – противоположности, – сказала миссис Дельвеккио-Шварц. – Для Пэппи без прикосновений нет любви. Она Королева, или Владычица Мечей, к тому же Весы, а такое сочетание сильным не назовешь. В сущности, из-за Марса. Его аспект слишком слаб. И у Юпитера в гороскопе Пэппи тоже. Луна в Близнецах в квадрате с Сатурном.

Кажется, я ничего не перепутала.

– А у меня? – спросила я.

– Сначала скажи, когда ты родилась, принцесса.

– Одиннадцатого ноября в тридцать восьмом году.

– А-а, так я и знала! Скорпионша! Очень сильный знак. Где это было?

– В больнице Винни.

– Совсем рядом с Кроссом! В какое время?

Я задумалась.

– Кажется, днем. В одиннадцать часов одну минуту.

– Одиннадцать, одиннадцать… Вот оно как, красуля! – Она шумно выдохнула и заскрипела стулом, откидываясь на спинку и закрывая глаза. – Итак, детка… твой асцендент – Водолей, очень, очень хорошо!

Я не успела опомниться, как она уже стояла на четвереньках у низкого шкафа и выволакивала из нижнего ящика потрепанную, распадающуюся на страницы книгу, несколько листов бумаги и дешевый пластмассовый транспортир. Один лист она сунула мне вместе с карандашом.

– Записывай все, что я тебе скажу, – велела она и обратилась к Фло: – Ангеленок, принеси свои цветные мелки.

Фло соскользнула с моих колен и затопотала в гостиную, откуда вернулась с пригоршней разноцветных мелков.

– Все, что мне нужно, я держу в голове – привыкла уже за столько лет, – продолжала миссис Дельвеккио-Шварц, заглядывая в потрепанную книгу и делая загадочные пометки на листе, на котором уже было начерчено что-то вроде круглого пирога, разделенного на двенадцать равных ломтиков. – Так-так, еще интереснее. Пиши, Харриет, не зевай! Три оппозиции, все очень сильные – Солнце с Ураном, Марс с Сатурном, Уран с Серединой неба. Все напряжение устраняют квадраты – повезло, да?

Она не диктовала, а говорила в привычном темпе, а я держала на руках Фло и кое-как записывала.

– Юпитер в первом доме в Водолее, твоем асценденте, – ух, сколько силы! Тебя ждет счастливая жизнь, Харриет Перселл. Солнце в десятом доме, значит, всю жизнь ты будешь делать карьеру.

Меня аж подбросило. Я нахмурилась.

– Ну уж нет! Провалиться мне на этом месте, если я соглашусь до самой пенсии торчать в рентгенологии! Сорок лет таскать на плечах свинцовый фартук и каждый месяц сдавать кровь! Дудки!

– Карьеры бывают разные, – усмехнулась она. – Венера тоже в десятом доме, а твоя Луна – в Раке. Сатурн на куспиде между вторым и третьим домами, значит, тебе предстоит всегда присматривать за теми, кто не может сам позаботиться о себе. – Она вздохнула. – Тут еще много всякой всячины, но ничто и в подметки не годится твоему идеальному квинкунксу Луны и Меркурия!

– Квинкунксу? – Это слово мне ничего не говорило.

– Мне достаточно и этого аспекта, – продолжала она, с довольным видом потирая руки. – Можно долго изучать гороскоп, но так и не понять, в чем влияние квинкункса, и тем не менее жизнь зависит от него с самого рождения. – Еще раз просветив меня рентгеновским взглядом, она тяжело поднялась, ушла в комнату и открыла холодильник. Вскоре она вернулась с блюдом какой-то странной еды, похожей на кусочки разрезанной поперек змеи. – Вот, попробуй, принцесса. Это копченый угорь. Полезно для мозгов. Друг Клауса Лернер Чусович сам ловит и коптит их.

Копченый угорь на вкус был божественным, и я охотно принялась за угощение.

– Вы разбираетесь в астрологии, – дожевав, заметила я.

– Еще бы мне не разбираться в ней! Ведь я прорицательница, – ответила она.

Вдруг я вспомнила крашеную даму из Северного предместья, а потом еще нескольких, которых я видела в прихожей, и все стало на свои места.

– А эти богатые дамы – ваши клиентки? – уточнила я.

– А как же, красуля! – Меня еще раз просветили холодными лучами. – Ты веришь в предначертания?

Я ответила не сразу:

– Отчасти. Трудно верить в то, что промысел Божий справедлив и разумен, когда работаешь в больнице.

– Бог тут ни при чем, мы говорим о предначертаниях.

Я ответила, что и в них мне верится с трудом.

– А для меня это работа, – продолжала миссис Дельвеккио-Шварц. – Я составляю гороскопы, гадаю на картах, вглядываюсь в Хрустальный Шар… – так она и сказала, с больших букв, – …вызываю мертвых.

– Как?

– Понятия не имею, принцесса! – жизнерадостно отозвалась она. – Я вообще не знала, что способна на такое, пока мне не стукнуло тридцать.

Фло влезла ей на колени и запросила молока, но мать решительно ссадила ее на пол.

– Не сейчас, ангеленок, мы с Харриет разговариваем.

Миссис Дельвеккио-Шварц снова сходила к шкафу, принесла какой-то тяжелый предмет, накрытый грязно-розовым шелком, и водрузила на стол. Затем протянула мне колоду карт. Я перевернула их, ожидая увидеть привычные масти, но на этих картах были рисунки. На верхней карте обнаженную женщину обвивала радужная гирлянда.

– Это Мир, или Вселенная, – пояснила миссис Дельвеккио-Шварц.

На следующей карте рука держала кубок, из которого тонкими струйками выливалась жидкость. Голубь с чем-то маленьким и круглым в клюве парил вниз головой над кубком, на котором виднелось что-то вроде буквы W.

– Туз Кубков, – сказала прорицательница.

Я осторожно отложила колоду.

– Что это?

– Карты Таро, принцесса. Они помогают мне во всем. Если хочешь, я прочитаю по ним твою судьбу. Задай мне вопрос о своем будущем, и я на него отвечу. Я могу целыми днями не выходить из комнаты, раскладывать карты, как цыганка, и знать все, что творится в Доме, за жильцами которого я приглядываю. У карт есть голоса. Они говорят.

– Вы слышите их, а я нет. – Меня вдруг пробила дрожь.

Она продолжала, точно не услышала меня:

– А это Шар. – И она сдернула грязно-розовый шелковый лоскут с тяжелого предмета. Потом она взяла меня за руку и приложила ее к прохладной поверхности красивого шара. Стоящая рядом Фло вдруг ахнула и юркнула за спину матери, а когда снова выглянула, то уставилась на Шар широко раскрытыми глазами.

– Он из стекла? – спросила я. Как зачарованная я разглядывала перевернутое отражение хозяйки, балкона и платана.

– Нет, он самый настоящий, хрустальный. Ему тысяча лет. Этот Шар все видит и знает. Я редко им пользуюсь: заглянешь в него, а потом кажется, будто у тебя белка.

– Белка?

Сколько еще вопросов мне предстоит задать?

– Белая горячка – ну, помешательство. Смотришь в Шар – и никогда не знаешь, что прилипнет к стеклу изнутри. Нет, уж лучше карты. А когда приходят дамы, мне помогает Фло.

Как только прозвучало имя малышки, я поняла, почему мне рассказывают все это. По какой-то неизвестной мне причине миссис Дельвеккио-Шварц решила посвятить меня в свою тайную жизнь. И я задала еще один вопрос:

– Фло?

– Ага, она. Фло – мой медиум. Она просто знает ответы на вопросы, которые задают дамочки. Мне дар достался не от рождения, просто прорезался, когда мне были нужны деньги – ох как нужны! Скажу честно, поначалу я ничего не предсказывала, просто жульничала. Только потом оказалось, что у меня дар. А Фло родилась такой. Знаешь, иногда она пугает меня до полусмерти.

Да, и меня эта девочка порой пугала, хотя отвращения не вызывала. Я сразу поверила ее матери: Фло выглядела существом из другого мира, поэтому я без труда верила, что с тем миром она поддерживает связь. Может, там ее место. Или она просто душевнобольная. Такое случается и с детьми. Узнав обо всем, я еще больше полюбила Фло. Мне стало ясно, откуда в ее глазах такая скорбь. Как много она, должно быть, видит и чувствует! И это происходит само собой.

После выпитого стаканчика бренди я с трудом спустилась по лестнице, но не рухнула в постель сразу же: мне хотелось все записать, пока еще свежа память. Сидя с ручкой в руке, я гадала, почему не возмутилась, почему мне даже в голову не пришло отругать миссис Дельвеккио-Шварц за эксплуатацию малолетней дочери. Я смогла бы – язык у меня подвешен как надо. Но случившееся выходило за рамки моих знаний и понимания; всего за несколько дней в Доме я как будто повзрослела. По крайней мере мне так казалось. Я изменилась, стала совсем другой. Обаятельное чудовище по имени миссис Дельвеккио-Шварц мне нравится, а ее дочь я люблю. А от упреков я удержалась лишь потому, что осознала: есть многое на свете, друг Горацио, что не вписывается в мировоззрение жителей Бронте. Отныне путь туда мне закрыт. В Бронте мне уже никогда не вернуться.

Фло – медиум. Ее мать дала мне понять, что с помощью Хрустального Шара общалась с мертвыми, но ни словом не обмолвилась о том, что с ними говорит и Фло. Девочка просто знает ответы на вопросы, которые задают «дамочки». Мне вспомнились все эти «дамочки», и я поняла, что они не из тех, кто жаждет встреч с дорогими усопшими. Все они выглядели по-разному, но ни одна не казалась убитой горем. До меня дошло: причины, которые привели их к миссис Дельвеккио-Шварц, связаны с нашим миром, а не с потусторонним. Хотя Фло – существо из другого мира.

Должно быть, в самом начале, когда миссис Дельвеккио-Шварц еще приходилось мошенничать, чтобы заработать, она ценила деньги. На них она приобрела Дом. Но почему сейчас в ее комнатах так пусто и уныло? Очевидно, миссис Дельвеккио-Шварц нет никакого дела до уюта, и Фло тоже. Где бы они ни жили, им не нужны нарядные платья и удобные диваны. Я даже поняла, почему мать до сих пор кормит Фло грудью: девочка нуждается в этих узах с ней. Ах, Фло! Ангеленок… Твоя мать для тебя – целый мир, его начало и конец. Она твоя опора и прибежище. Спасибо, что ты и меня одарила вниманием, ангеленок. Я признательна тебе.

Понедельник

8 февраля 1960 года

Сегодня утром я приступила к работе в травматологии – как я и думала, она оказалась непростой. Все в моей жизни смешалось: работа, нимфомания, предсказания будущего. Правда, не знаю, можно ли считать нимфоманией секс по выходным. Но не прошло и десяти минут рабочего дня, как я забыла обо всем на свете, кроме рентгена.

Нас здесь трое: старший, средний (я) и младший рентгенологи. Кристина Ли Гамильтон, как представилась моя начальница, особой симпатии у меня не вызывает. Ей тридцать пять, и, судя по подслушанным обрывкам разговоров между ней и медсестрой «травмы», у нашей шефини синдром старой девы в начальной стадии. Если к тому времени, как мне стукнет тридцать пять, я все еще буду одинока, я лучше перережу себе глотку, чем поддамся этому синдрому. Его причины – девственность, а в случае крайней бедности – необходимость всю жизнь провести под одной крышей с родственниками. Основной симптом – патологическое стремление заарканить мужчину. Выйти замуж. Нарожать детишек. Состояться как женщина. Могу только посочувствовать, но страдать этим недугом не собираюсь. Никак не пойму, что движет женщинами с синдромом старой девы: то ли желание любить и быть любимыми, то ли стремление стать наконец обеспеченными материально. Конечно, наша Крис – квалифицированный специалист, ей платят, как мужчинам, но если бы ей вздумалось попросить в банке кредит на покупку дома, ей дали бы от ворот поворот. Банки не предоставляют кредиты женщинам, даже если те платежеспособны. Вдобавок большинству женщин платят мало, так что отложить на старость почти ничего не удается. Об этом мы как-то говорили с Джим – она квалифицированный печатник, но мужчинам за точно такую же работу платят больше. Неудивительно, что женщины вообще не желают знать мужчин. Боб – секретарша у какого-то магната, ей уж точно не переплачивают. А если трудишься в государственном учреждении, то после замужества с работой придется распрощаться. Вот почему все сестры и начальницы отделений – старые девы. Правда, среди них есть и вдовы.

– Если бы не миссис Дельвеккио-Шварц, мы жили бы хуже собак, – сказала мне Джим. – Вечно боялись бы, что про нас узнают и выставят за дверь, а собственное жилье нам вообще не по карману. Дом – наше спасение.

Так вот, о Крис Гамильтон. Беда в том, что на таких, как она, мужчины не клюют. Фигура бочонком, волосы ни в одну прическу не уложишь, очки, неудачный макияж и коротенькие, как у рояля, ножки. Но все было бы поправимо, будь у нее хоть капля здравого смысла, а его-то как раз и нет. Я про отношение к мужчинам: стоит мужчине, особенно в белом халате, забрести к нам, как Кристина становится сама не своя – жеманится, суетится, из кожи вон лезет, лишь бы на нее обратили внимание. Само собой, не перед носильщиками-эмигрантами – этих она не замечает, но даже санитарам перепадает чашка чаю с печеньем и кокетливой беседой. Так бывает всегда, если у нас нет запарки. Закадычная подруга Крис – Мария О’Каллахан, сестра «травмы». Обе снимают квартирку в Куджи, они ровесницы. И у обеих синдром старой девы! Почему женщины не считают себя людьми, пока у них нет мужа и детей? Если бы Крис прочла эти строки, она только усмехнулась бы и сказала, что мне-то хорошо – я симпатичная, у меня отбоя нет от ухажеров. Но к чему подчеркивать эти различия?

Младшая лаборантка у нас застенчивая и, как во всех отделениях, где много работы, почти не показывается из темной комнаты. Я еще помню, как стажировалась сама: мне порой казалось, что для работы в «Кодаке» я подготовлена лучше, чем в рентгенологии. Но мало-помалу все образовалось, нам хватило опыта, чтобы сначала сдать экзамены, а потом отправлять подчиненных в темные комнаты. Разница лишь в том, что в «травме» мы не имеем права ошибиться или запороть пленку.

Пяти минут не прошло, прежде чем я осознала, что и в травматологии меня не оставят в покое. Хирург-ординатор, заглянувший к нам в лабораторию вместе со старшим врачом, взглянул на меня и тут же сделал стойку. Не знаю, почему я так действую на некоторых врачей (хорошо еще, не на всех!), тем более что у меня и в мыслях нет заводить отношения с людьми в белых халатах. Лучше остаться старой девой, чем выйти за человека, которого могут в любой момент вызвать на службу. И разговоры у них только о медицине. Пэппи говорит, что я сексапильная, но если про Брижит Бардо так говорят, значит, я не понимаю смысл этого слова. Я не виляю задом, не надуваю губы, не бросаю на мужчин томные взгляды и не выгляжу так, будто у меня в голове нет ни одной извилины. Если не считать встречи с мистером Дунканом Подхалимом Форсайтом, я всегда смотрю мужчинам прямо в глаза. Врачей я ничем не поощряю, а они по-прежнему увиваются вокруг меня. Наконец я не выдержала и прогнала их – к ужасу Крис (и нашей подчиненной).

К счастью, как раз в этот момент в наши двустворчатые двери вкатили больного с подозрением на трещину шейного отдела позвоночника. И я занялась делом, твердо решив не дать Крис Гамильтон ни единого повода пожаловаться на меня сестре Агате.

Скоро я обнаружила, что у меня совсем не остается времени обедать с Пэппи – мы перекусываем на бегу. За четыре часа, которые я провела на новом месте, к нам привезли трех больных с подозрениями на трещины позвоночника, переломовывихом Потта на большеберцовой, малоберцовой и таранной костях, несколькими осколочными переломами длинных костей, трещинами ребер, десятками других травм и одного с серьезной травмой головы и в коме, которого прямо от нас увезли в нейрохирургию на операцию. Как только Крис перестала дуться на врачей, она приняла меры, чтобы хотя бы внимание пациентов мне не доставалось безраздельно. На этом мы и поладили.

Наша лаборатория официально открыта с шести утра до шести вечера. Крис взяла себе раннюю смену, чтобы заканчивать к двум, а мне предстояло выходить на работу к десяти и заканчивать ее в шесть.

– Никогда не видела, чтобы мы заканчивали вовремя, – заявила Крис, в половине четвертого застегивая пальто, надетое поверх формы, – с другой стороны, такая у нас работа. Я не одобряю, когда задерживают младших лаборанток, так что будьте любезны отпустить ее в четыре – конечно, если ничего экстренного не случится.

«Будет исполнено, мэм».

Я освободилась только в восьмом часу – такая усталая, что уже подумывала, не взять ли мне такси. В конце концов я поплелась домой пешком, хотя и знала, что в Сиднее девушкам по вечерам лучше не бродить. Но я рискнула, и ничего со мной не случилось. До самой больницы Винни я не встретила ни души. Ну все, спать. Я вымоталась.

Вторник

16 февраля 1960 года

Сегодня я наконец-то увиделась с Пэппи. Толкнув входную дверь, я чуть не сшибла ее с ног. Наверное, она просто шла прогуляться, потому что отменила прогулку и согласилась зайти ко мне в гости на кофе.

Устроившись в кресле, я присмотрелась и вдруг заметила, что Пэппи неважно выглядит. Ее кожа стала желтоватой, глаза – более узкими, чем обычно, под ними появились черные круги усталости. Губы припухли, за ушами виднелись уродливые ссадины. Вечер выдался теплым, но Пэппи не снимала кофту с длинными рукавами – значит, у нее и руки в синяках?

Готовлю я отвратительно, потому предложила самое простое: жареные сосиски с салатом из сырой капусты и картошки, который мне до сих пор не приелся. Пэппи с улыбкой покачала головой.

– Попроси Клауса, пусть научит тебя готовить, – посоветовала она. – Он гений, а у тебя темперамент в самый раз для поварихи.

– А каким он должен быть, этот темперамент? – спросила я.

– Как у тебя. Ты расторопная и организованная, – ответила она и откинула голову на высокую спинку стула.

Конечно, я поняла, что стряслось. Кто-то из воскресных гостей грубо обошелся с Пэппи. Но она, само собой, не призналась бы в этом даже мне. Меня так и подмывало объяснить ей, чем она рискует, ложась в постель с едва знакомыми мужчинами, но что-то меня остановило, и я промолчала. Хотя с Пэппи я ладила лучше, чем с Мерл, – интересный подтекст! – у меня возникло неожиданное чувство, что кое в какие дела мне не стоит соваться. Мы с Мерл были равными, пусть даже она пережила пару бурных романов, а я ни одного. С другой стороны, Пэппи не только на десять лет старше меня, но и гораздо опытнее. Мне не хватит духу даже притворяться, будто я ей ровня.

Пэппи жалела, что в последнее время мы редко видимся – не обедаем вместе, не ходим до больницы и обратно. Крис Гамильтон она знала и считала стервой, так же как и я.

– Ты с ней поосторожнее – вот как она выразилась.

– Если ты хочешь сказать «на мужчин не заглядывайся», я так и делаю, – ответила я. – Хорошо, что у нас дел по горло. Пока она поит чаем какого-нибудь болвана в белых штанах, я работаю. – Я осторожно прокашлялась. – А у тебя все хорошо?

– Так себе, – со вздохом ответила она и сменила тему: – Ты с Гарольдом уже встречалась? – Вопрос был задан нарочито небрежно. Он удивил меня.

– С учителем, который живет надо мной? Нет.

Развивать эту тему Пэппи не стала, и я последовала ее примеру.

Она ушла, а я поджарила себе пару сосисок, с аппетитом съела, закусывая салатом из картофеля и сырой капусты, а потом в поисках общения отправилась наверх. Чтобы явиться на работу к десяти, рано вставать не надо, и я поняла: если я лягу спать сейчас, то проснусь вместе с птицами. К Джим и Боб явно заглянули гости: из-за двери доносился гул незнакомых голосов и безудержный звучный хохот. Лестница в мансарду Тоби была опущена, я позвонила в колокольчик, который он пристроил у входа специально для гостей, и дождалась разрешения войти.

Тоби стоял у мольберта, зажав в зубах три кисточки, а четвертую держа в правой руке. Левой рукой он размазывал по сухой поверхности холста микроскопическое пятнышко краски. Получалось что-то вроде негустой струйки дыма.

– А ты левша, – вдруг сообразила я, садясь в белое вельветовое кресло.

– Наконец-то заметила, – усмехнулся Тоби.

Может, картина у него на мольберте и была шедевром – не мне судить. Я видела на ней что-то вроде террикона, над которым в грозовое небо поднимался дым. Удачно были схвачены только цвета – удивительно броские, неожиданные.

– Что это? – спросила я.

– Террикон в грозу, – объяснил он.

Попала в точку! Знаток живописи Харриет Перселл вновь оказалась права!

– А разве терриконы дымятся? – удивилась я.

– Этот дымится. – Он закончил растирать краску, отнес кисти к старой раковине, покрытой белой эмалью, и старательно промыл их эвкалиптовым мылом, потом вытер, а раковину отполировал пастой «Бон ами». – Маешься от безделья? – спросил Тоби, ставя чайник.

– Вообще-то да.

– А книжку почитать не додумалась?

– Я часто читаю, – обиделась я – оказывается, и Тоби умеет говорить обидные слова! – Но теперь я работаю в травматологии. После суматошного дня я не в состоянии читать. А ты невоспитанный нахал.

Он с усмешкой обернулся, поигрывая бровями – на редкость обаятельная гримаса!

– Да, у тебя речь начитанного человека, – согласился он, свернул фунтиком лист фильтровальной бумаги, вставил ее в стеклянную лабораторную воронку и насыпал на бумагу молотый кофе. Я с любопытством наблюдала за ним: мне еще не доводилось видеть, как он готовит кофе. Сегодня ширма была сложена и отставлена к стене – должно быть, хозяин посадил на нее пятно и еще не успел вывести его.

Кофе оказался бесподобным, но я решила, что не буду изменять моей новенькой электрокофеварке. Обращаться с ней проще, кофе мне любой сойдет. А Тоби привереда, это у него в крови.

– И что же ты читаешь? – спросил он, садясь и забрасывая ногу на подлокотник кресла.

Пришлось перечислять все, что я прочла, – от «Унесенных ветром» до «Лорда Джима» и «Преступления и наказания», после чего я узнала, что сам Тоби читает только бульварные газеты и книги о том, как рисовать маслом. Я вдруг поняла, что он страдает чудовищным комплексом неполноценности оттого, что не получил фундаментального образования. Свой изъян Тоби воспринимал так болезненно, что я не отважилась предложить ему помощь.

Я всегда думала, что художники одеваются как бродяги, а Тоби знал толк в хорошей одежде. Террикон в грозу он рисовал, вырядившись так, что и на сцену было бы не стыдно выйти, будь он не художником, а участником ансамбля «Кингстон трио»: на мохеровый свитер с вырезом лодочкой выпустил безукоризненно отутюженный воротник рубашки, брюки выгладил так, что о стрелки можно порезаться, черные кожаные ботинки отполировал до зеркального блеска. Он ухитрился ни разу не испачкаться краской, а когда наклонился надо мной, наполняя кружку, я унюхала только запах дорогого хвойно-травяного мыла. Видно, закручивание гаек на заводе – прибыльное дело. Понемногу узнавая Тоби, я думала, что и его гайки должны быть совершенством, затянутым не слишком туго, не слабо, а в самый раз. Когда я сказала ему об этом, он смеялся до слез, но в ответ шутить не стал.

– Ты уже знакома с Гарольдом? – позже спросил он.

– Второй раз за сегодня слышу этот вопрос, – сказала я. – Нет, и Клауса тоже не видела, но почему-то про него меня никто не спрашивает. Выходит, Гарольд – важная птица?

Тоби пожал плечами, не удосужившись ответить.

– Пэппи спрашивала?

– Она ужасно выглядит.

– Знаю. Какой-то ублюдок распустил руки.

– И часто такое бывает?

Тоби покачал головой, старательно уклоняясь от моего взгляда в упор. Он выглядел озабоченным, но не измученным. Здорово он умеет притворяться! А ведь ему, должно быть, больно чувствовать себя отвергнутым. Мне хотелось утешить его, но с недавних пор я не спешу выкладывать все, что у меня на уме, потому промолчала.

Мы перевели разговор: Тоби рассказал, как им с отцом жилось среди степей, заросших травой Митчелла – по его словам, они простираются на сколько хватает глаз, словно «серебристо-золотой океан». Я никогда не бывала в степях, но после этих слов отчетливо представила их себе. Почему мы, австралийцы, так равнодушны к своей родине? Почему нас вечно тянет в Англию? Мне повезло поселиться в одном доме с удивительными людьми, хотя я чувствую себя среди них жалкой мошкой, ничтожеством. Я не знаю ровным счетом ничего! Неужели я когда-нибудь осмелюсь смотреть им в глаза, как равным?

Среда

17 февраля 1960 года

Господи, с какой стати вчера я впала в такой самоуничижительный тон? Это Тоби виноват, он на меня подействовал. Интересно было бы узнать, как он занимается любовью! Не понимаю Пэппи: неужели она не видит, кого упускает?

Суббота

20 февраля 1960 года

Вот я и отважилась. Пригласила родных к себе на ужин в новую квартиру. И Мерл тоже позвала, но она не пришла. В январе, пока я еще работала в грудной рентгенологии, она звонила мне, а я попросила младшую лаборантку сказать, что я не смогу подойти – мол, нам запрещено на работе вести личные разговоры по телефону. Видно, Мерл приняла это на свой счет и надулась, потому что с тех пор я несколько раз названивала ей, а ее мать каждый раз говорила, что Мерл нет дома. Мерл работает в парикмахерской, там никто не запрещает вести личные разговоры в рабочее время. В Райде нам тоже многое разрешали, но Королевская больница – совсем другое дело. То-то и оно.

Мне хотелось позвать на ужин миссис Дельвеккио-Шварц и Фло, но хозяйка дома только усмехнулась и пообещала зайти попозже, поздороваться со всеми.

Особого успеха ужин не имел, хотя вроде бы прошел гладко. За столом мы все едва расселись, лишние стулья пришлось нести из опять опустевшей квартиры на первом этаже. Ее снимали две женщины и мужчина, якобы их брат, но я ни за что не поверю, что бывают на свете такие ревнивые братья. По сравнению с той «сестрой», которая была посимпатичнее, Крис Гамильтон показалась бы Авой Гарднер, от обеих «сестер» исходил застоялый запах дешевых духов, смешивающийся с вонью пота. «Брат» смердел только потом. Сестрички вовсю торговали собой, пока миссис Дельвеккио-Шварц не позвонила в полицию нравов и оттуда не прибыл тюремный фургон. В порту как раз стоял американский авианосец, и в четверг вечером, открыв парадную дверь, я увидела целую ораву матросов: они расселись на ступеньках лестницы, устроились на корточках в прихожей, обтирая спинами каракули Фло, десятками наведывались в верхнюю уборную, где воду спускали так часто, что унитазы стонали и захлебывались. Но с миссис Дельвеккио-Шварц такие номера не проходили. «Братца» и его «сестер» под руки вывели из дома и затолкали в фургон, а матросы сами разбежались кто куда при виде парней в синей форме за спинами Норма и его сержанта – неповоротливого здоровяка по имени Мерв. Спасители наши Норм и Мерв, гордость полиции нравов Кингс-Кросса!

Обидно, что своим родичам рассказать эту историю я не решилась.

Так как с Клаусом я до сих пор не познакомилась и учиться готовить даже не начала, пришлось выдавать за собственную стряпню покупки из моих любимых магазинчиков. Но гости не оценили ни салат с макаронами, ни долму, ни окорок. На сладкое я припасла божественное апельсиновое пирожное: тонкие коржи, проложенные толстыми слоями ароматного масляного крема. Гости к нему почти не притронулись. Что поделаешь, если по ночам, когда в животе урчит от голода, моей семье снятся бифштексы с картошкой, «пятнистая колбаска», заварной крем и мороженое с шоколадным сиропом.

Мои гости расхаживали по комнатам, как кошки, попавшие в незнакомое место, которое к тому же им не по душе. Братья распинали мою занавеску из бус и нахально влезли ко мне в спальню, мама с папой в нее даже не зашли, а бабуле каждые полчаса приспичивало по-маленькому. Бедной маме приходилось водить ее в уборную возле прачечной, потому что взгромоздиться на мой унитаз в синих птичках бабуля сама не могла. Я извинилась за состояние унитаза и ванны и пообещала, что, как только выберу время, сразу же покрою их велосипедной эмалью, чтобы были как новенькие. «Они у меня будут кобальтовыми, белыми и алыми», – тарахтела я. Обязанность поддерживать разговор тоже легла на меня.

Когда я спросила, видел ли кто-нибудь из наших Мерл, мама рассказала, что Мерл решила, будто я зазналась, особенно с тех пор, как переселилась на новое место. Конечно, Мерл не поверила, что в Королевской больнице персоналу запрещено в рабочее время болтать по телефону. Мама растолковывала мне все это терпеливо и мягко, чтобы подсластить разочарование, но я лишь пожала плечами. Скатертью дорога, Мерл.

Новостей о Дэвиде мне принесли больше, чем о Мерл, хотя моих родных он не навещал – наверное, стеснялся появиться у нас с фонарем, который я ему поставила под глазом.

– У Дэвида новая девушка, – будто невзначай обронила мама.

– Надеюсь, католичка, – в тон ей отозвалась я.

– Верно. Ей всего семнадцать.

– В самый раз. – И я вздохнула с облегчением. Хватит с меня Дэвида Меркисона! Пусть лепит себе жену из нового куска глины.

После того как я убрала несъеденное пирожное и заварила чай, к нам присоединились миссис Дельвеккио-Шварц и Фло. Ох. Мои родные не знали, что и подумать! Одна вообще не говорит, другая говорит, но с акцентом, а одежда на обеих неглаженая – хорошо еще, что чистая. Фло, как всегда босая, была наряжена в обычный передничек табачного цвета, а ее мать щеголяла халатом в оранжевых маргаритках на ярко-сиреневом фоне.

Одарив моего рослого и спортивного папу явно кокетливым взглядом, домовладелица села и завладела папиным вниманием – к нескрываемой досаде мамы. Темой для разговора миссис Дельвеккио-Шварц избрала мое имя и фамилию – все допытывалась у папы, почему он наградил злополучным именем свою единственную дочь. Обычно равнодушный к авансам со стороны дам, папа вдруг расцвел и даже попытался флиртовать! Пусть ему и за восемьдесят, с виду и шестидесяти пяти не дашь. Наблюдая за ним и хозяйкой дома, я вдруг подумала, что они неплохо смотрятся вместе. К тому времени, как миссис Дельвеккио-Шварц ушла, мама была так зла, что даже бабуля сидела, сжав ноги и сведя глаза в одну точку, но не осмеливаясь попроситься в уборную. Только когда шаги хозяйки затихли в коридоре, мама соизволила вспомнить про бабулю. Я и не думала, что мама бывает такой ревнивой.

– От этой девчонки у меня мурашки по коже, – признался Гэвин. – Можно подумать, Бог сначала решил сделать ее недоразвитой, да по ошибке дал ей мозги.

Я вскипела, как мама, и была готова стереть его в порошок. Безмозглый олух!

– Фло не такая, как все! – рявкнула я.

– Сдается мне, этого ребенка морят голодом, – вынесла приговор бабуля, вернувшись из туалета. – А ее мать – какая туша! Вульгарная особа.

Более уничижительной характеристики в бабулином лексиконе нет. Вульгарная. Мама с жаром поддержала ее.

Вот так. В десять я проводила их и постояла у калитки, махая вслед папиному новому «форду» и надеясь, что больше я его здесь не увижу. Могу лишь догадываться, что они сказали обо мне, моей квартире, Доме, Фло и миссис Дельвеккио-Шварц, но, кажется, папа иного мнения о нашей домовладелице, чем мама. А еще ручаюсь, что старая хитрюга нарочно разыграла комедию, чтобы семейство Перселл не повадилось слишком часто бывать в Доме.

Плакать мне хочется по другой причине: меня буквально распирало желание поделиться впечатлениями, мнениями и выводами обо всем, что произошло со мной за последние четыре недели, но едва я заметила, какими глазами мои родные посмотрели на каракули Фло в прихожей, как поняла, что откровенничать с ними мне не хватит духу. Но почему, если я по-прежнему люблю их больше жизни? Да, люблю. Честное слово! Но чувствую себя так, будто стою на пристани и провожаю подругу, уплывающую в Англию на старых добрых «Гималаях». Стою, смотрю на сотни лиц над поручнями, держу в руке ярко раскрашенный бумажный кораблик, а большой корабль отдаляется от причала, и вот уже все бумажные кораблики с моим вместе качаются на грязных волнах, и толку от них никакого, разве что плавучего мусора в гавани стало больше.

Надо будет съездить в Бронте, проведать наших. Кажется, где-то в дневнике я уже клялась, что больше туда ни ногой, но я хотела сказать, что моей душе там не место. А тело все равно будет делать то, что велит ему долг.

Воскресенье

28 февраля 1960 года

Завтра я могу предложить жениться на мне какому-нибудь парню, который мне нравится. А все потому, что идет високосный год и в феврале двадцать девять дней. Размечталась!

Сегодня я познакомилась с Клаусом, который не уехал в Боурел на выходные. Клаус – пухленький коротышка лет пятидесяти с лишним, у него большие круглые блекло-голубые глаза. По его рассказам, в войну он служил в германской армии – был канцелярской крысой на складе возле Бремена. Так что в лагерь для пленных в Дании его отправили англичане. Потом ему предложили на выбор Австралию, Канаду или Шотландию. Клаус выбрал Австралию, потому что она дальше, два года прослужил клерком в государственной организации, а потом вернулся к своей основной профессии – ювелирному делу. Когда я спросила, не согласится ли он поучить меня готовить еду, Клаус весь просиял и с удовольствием согласился. По-английски он говорит хорошо, прямо как американец, и никакой татуировки «СС» у него под мышками нет: я лично убедилась, когда он в одной майке развешивал белье. Так что иди-ка ты подальше, Дэвид Меркисон, со своей предубежденностью против новых эмигрантов. Мы с Клаусом договорились встретиться в девять в следующую среду – он заверил, что в Европе это время не считается поздним. Уверена, к тому времени я буду дома, даже если в «травме» случится запарка.

В пятницу вечером я заехала в паб «Пиккадилли» и купила кварту бренди «три звездочки» у Джо Дуайера, с которым близко познакомилась с тех пор, как распробовала спиртное. Вернувшись домой, я сама нанесла визит хозяйке дома, которая с воодушевлением встретила меня. Эта женщина будоражит мое любопытство, мне хочется разузнать о ней побольше.

Фло сгребла свои бесчисленные мелки и принялась малевать непонятные зигзаги на свежеокрашенной стене у балкона. А мы устроились на балконе, обдуваемом соленым морским ветром; компанию нам составили стаканчики из-под сыра «Крафт», блюдо копченых угрей, булка, фунт сливочного масла и целая вечность – по крайней мере, так мне казалось. У меня ни разу не возникало ощущения, что миссис Дельвеккио-Шварц кого-то ждет, и уж тем более она никогда не выпроваживала меня. Но я заметила, что она не спускает глаз с Фло: садится так, чтобы видеть, как она рисует на стенах, и кивать и улыбаться ей каждый раз, когда малышка вопросительно обернется к ней.

Я разболталась, рассказала ей про мою опостылевшую девственность, про Дэвида, про слюнявый поцелуй Норма, а она слушала так, будто все это очень важно, и наконец заверила, что прорыв моей девственной плевы произойдет обязательно, потому что так говорят карты.

– Будет еще один Король, или Владыка Пентаклей, очередной врач, – пояснила она, делая бутерброд с маслом и копченым угрем. – В раскладе он совсем рядом с твоей Королевой Мечей.

– Королевой Мечей?

– Да, ее еще называют Владычицей. Не считая Боб, все мы в Доме Королевы Мечей. Сильные натуры! – И она продолжила про Короля: – Это корабль, который утром уплывет, не оставив следа. Тем лучше, принцесса. Ты в него не влюбишься. Лишаться девственности с любимым – подписывать себе смертный приговор. – На ее лице смешались ехидство, насмешка и злорадство. – Видишь ли, у мужчин это плохо получается. Да, в своем кругу они часто бахвалятся, но поверь мне на слово: дальше пустой болтовни дело не заходит. Понимаешь, от нас они отличаются не только тем, что есть у них спереди, хе-хе. Мужчина должен кончить, хоть он тресни, должен разрядить пушку, а не то рехнется. Это желание гонит бедолаг, как леммингов к утесу. – Она вздохнула. – Да, точно как леммингов! А мы можем и не кончать, для нас это… ну, не знаю. Не так важно. – Она с досадой вздохнула. – Нет, не то слово.

– Не обязательно? – подсказала я.

– В точку, принцесса! Не обязательно. И если для первого раза ты выберешь того, кто, по-твоему, даже испражняется карамельками, то прогадаешь и будешь разочарована. Выбирай прожженного малого, который любит не только кончать, но и женщин. Карты обещают тебе такого, можешь мне поверить.

Собравшись с духом, я рассказала миссис Дельвеккио-Шварц, какое впечатление она произвела на моих родных, хотя она и сама обо всем догадалась – это для нее пара пустяков, – а заодно про большой корабль и бумажные кораблики.

Пока мы беседовали, она любовно поигрывала картами, изредка переворачивая какую-нибудь и снова вкладывая ее в середину колоды. Я рассеянно наблюдала за ней. Потом она спросила, где стою я – на палубе корабля или на берегу, и я ответила, что на берегу, это ясно как день.

– Славно, славно, – довольно отозвалась она. – Это не ты потеряла почву под ногами, принцесса. Ты ее никогда не потеряешь. Ты стоишь на земле обеими ногами, крепко, как старый эвкалипт. Никакому топору тебя не свалить. Тебя не унесет прилив, как нашу Пэппи. Ее швыряет в потоке, как соломинку. Ты принесла в Дом свет, Харриет Перселл, да, свет. Я давно ждала тебя. – Она залпом допила бренди и подлила себе еще. Потом перетасовала карты и начала раскладывать их на столе.

– А в этом раскладе я есть? – эгоистично поинтересовалась я.

– Еще бы, принцесса! Прекрасна, как сама жизнь.

– И я когда-нибудь влюблюсь?

– А как же! Но не теперь, так что наберись терпения. Мужчины тебе прохода не дадут. А вот и еще один парень в белом халате! Видишь? Вот он, тот самый Король Пентаклей, которого я уже давно вижу рядом с тобой. Хе-хе.

За терпение меня уже наградили: я как раз гадала, о каком Короле Пентаклей идет речь, а она заговорила о нем сама:

– Шикарный малый, воспитан не хуже Гарольда. После фамилии не счесть званий. Правда, он уже не первой молодости.

У меня дрогнуло сердце при мысли об ортопеде, докторе Дункане Форсайте. Нет, не может быть. Старший штатный врач – и какая-то лаборантка из рентгенологии? Не смешите меня. Но я продолжала слушать – так же внимательно, как Крис Гамильтон слушала бы речь священника, сочетающего ее узами брака.

– У него есть жена и два сына-подростка. Он из богатой семьи, мог бы и не работать, но трудится как проклятый, потому что только работа держит его на плаву. Его жена холодна, как грудь мачехи, дома его не ждет ничего, кроме горячего ужина. Не в его привычках ходить налево, но на тебя, детка, он запал.

А вот это уже полный бред, что бы там ни твердили карты. Я видела мистера Форсайта всего один раз! Миссис Дельвеккио-Шварц лукаво усмехнулась мне и продолжала раскладывать карты.

– Пока хватит про тебя. Теперь посмотрим, что ждет остальных. Ага, вот мужчина и для Пэппи! И этот не первой молодости, и этот важная птица. Бог ты мой, а это еще что? Ах черт!

Она осеклась, нахмурилась, вгляделась в карты, выложила еще одну, хмыкнула и покачала головой – как мне показалось, печально. Но от объяснений она воздержалась.

– Тоби попался в чужой капкан, – помолчав, произнесла она, продолжая раскладывать карты, – но он сумеет вырваться. Хороший он парень, наш Тоби. – С удовлетворенным возгласом она выложила следующую карту. – А вот и я, Королева Мечей! Тут мне самое место. Да, уж я-то наведу порядок…

Я уже начинала скучать, потому что миссис Дельвеккио-Шварц не всегда объясняла, что значит та или другая карта или как она вписывается в расклад. Но, выложив четыре или пять карт после Королевы Мечей, она вдруг вытащила карту, на которой простертая фигура неизвестного пола, лежащая ничком, была пронзена десятью мечами. Едва взглянув на эту карту, миссис Дельвеккио-Шварц подскочила, вздрогнула и отпила бренди.

– Черт! – ругнулась она. – Опять эта треклятая Десятка Мечей, и Гарольд рядом.

Я так радовалась предсказанному будущему, что почти не обратила внимания на брань, которую хозяйка Дома выпалила не моргнув глазом. Может, и я когда-нибудь так же осмелею. Но вслух мечтать об этом я не стала, постеснялась и потому спросила, что значит Десятка Мечей.

– Для Королевы Мечей это карта смерти, принцесса. Для Королев других мастей – Жезлов, Пентаклей или Кубков – не смерть, но гибель. И карта Гарольда лежит рядом. Эти две карты всегда рядом.

У меня перехватило дыхание, я в ужасе уставилась на нее.

– Вы видите собственную смерть? – еле выговорила я.

Она расхохоталась по-настоящему весело, не притворяясь.

– Нет, что ты! Ничего подобного, принцесса! Свою смерть никому не дано увидеть! А уж про смерть прорицателей карты молчат, как мумии в гробнице. Я расстроилась, потому что не знаю, что значит Гарольд и эта Десятка Мечей. Но эта пара встречается в раскладах всякий раз, с самого кануна Нового года.

Карта Гарольда была перевернута вверх ногами. «Король Жезлов перевернутый» – так выразилась миссис Дельвеккио-Шварц. Я догадалась: когда карту берут из колоды перевернутой, ее значение меняется на противоположное. Но к чему столько шуму из-за Гарольда? Спрашивать я не стала.

Фло бросила свои мелки и вышла к нам на балкон. Сначала прильнула ко мне, потерлась атласной щечкой о мою руку, потом направилась к матери, но вместо того чтобы просить у нее молока, взяла ее стакан с бренди и опустошила его. От ужаса я оцепенела.

– Ничего, пусть. – Миссис Дельвеккио-Шварц читала мои мысли, словно книгу. – Сегодня воскресенье, она знает, что делает.

– Да ведь она сопьется! – ахнула я.

И этим насмешила хозяйку до слез.

– Кто – Фло? Ха! – Ее уверенность была непоколебима. – Принцесса, об этом не говорят ни карты Фло, ни ее гороскоп. Бренди – не просто выпивка, он лечит душу. – Она скабрезно ухмыльнулась. – И кое-какие части тела тоже, особенно мужского. А у тех, кто пьет другое спиртное или пиво, – висит, как мокрый носок на веревке.

Дальше все случилось так быстро, что я совсем растерялась. Фло задрожала, опрокинула на себя почти полный стакан бренди, а потом бросилась в комнату так, будто за ней гнались все демоны ада, и нырнула под диван.

– Ах, черт, сюда идет Гарольд. – Миссис Дельвеккио-Шварц вздохнула и наклонилась за неразбившимся стаканом. Еще не успев опомниться после неожиданного приступа паники Фло, я направилась в комнату вслед за хозяйкой.

Он вошел, ступая изящно и напоминая постаревшего балетного танцора. Каждый шаг отмерен, выверен, все движения будто расписаны на бумаге. Гарольд оказался морщинистым и поблекшим мужчиной на пороге шестидесяти лет, он смотрел на нас поверх очков-половинок, сидящих на тонком остром носу. Смотрел зло. Но причиной его злобы была не миссис Дельвеккио-Шварц, а я. Не знаю, как описать то, с чем я никогда не сталкивалась, даже когда нам привезли буйнопомешанного пациента со склонностью к убийствам. Гарольд смотрел на меня с такой ненавистью, он буквально исходил ядом! А я вдруг вспомнила, что и я Королева Мечей, – так сказала миссис Дельвеккио-Шварц. Может, это мою смерть ей предсказали карты. Или смерть Пэппи. Или Джим.

Хозяйка расцвела улыбкой, будто ничего не произошло.

– Это Гарольд Уорнер, Харриет. Мой квартирант-любовник.

Я пробормотала какую-то заученную любезность, на которую он ответил ледяным кивком и тут же повернулся ко мне спиной, будто больше не мог меня видеть. Если бы не мой рост, клянусь, я бы забилась вместе с Фло под диван. Бедняжка! Наверное, и с ней Гарольд обходился не лучше, чем со мной.

«Мой квартирант-любовник». Так вот почему все допытывались, познакомилась я с Гарольдом или еще нет!

Хозяйка с Гарольдом покинули комнату: он впереди, а она по пятам за ним, как овчарка, охраняющая отбившуюся от стада овечку. Очевидно, удалились в ее спальню. А может, в комнаты Гарольда прямо над моими. Когда я поняла, что в ближайшее время они не вернутся, то легла на пол, приподняла обтрепанный край обивки дивана и увидела в темноте два огромных блестящих глаза, похожих на стеклянные шарики на пыльной обочине дороги. Выманить Фло из-под дивана удалось не сразу, но наконец она проползла по полу боком, как краб, потом вскочила и бросилась мне на шею. Я поудобнее пристроила ее у себя на бедре и заглянула ей в глаза.

– Ну что, ангеленок, – заговорила я, приглаживая распушившиеся волосы, – пойдем ко мне, поиграем с твоими мелками?

Мы вместе подобрали мелки с пола – их набралось больше сотни, и не дешевых детских мелков, а немецких, для художников, всех мыслимых цветов и оттенков. Денег, которые мать Фло отдала за эти мелки, хватило бы на ежедневную покупку нового платья для малышки.

Этим днем я узнала о Фло много нового. Да, она не говорила, по крайней мере при мне, но демонстрировала ясное и развитое мышление. Мы вместе смастерили из картона коробку с отделениями для мелков, потом я попросила девочку отложить в кучку все зеленые, и она выполнила просьбу. Потом я дала ей новое задание: разобрать мелки одного цвета по оттенкам, и Фло задумалась, решая, в какое отделение коробки отложить желтовато-зеленый мелок. Мы нашли все красные, розовые, желтые, синие, коричневые, серые, лиловые и оранжевые мелки, и Фло ни разу не ошиблась. Нетрудно было понять, что наше занятие ей нравится: она даже начала напевать, не разжимая губ. К моему удивлению, ей и в голову не пришло рисовать на моих стенах. Сидя за столом, мы дружно съели картофельный салат, сырую капусту и окорок, запили их лимонадом, а затем улеглись на мою постель, чтобы вздремнуть. Стоило мне шевельнуться, Фло крепче прижималась к моей ноге и двигалась вместе со мной. Никогда еще я не была так счастлива, как в этот день, – я играла с Фло, чувствовала себя частицей ее мира. А в это время ее мать, воплощенное противоречие, развлекалась в постели с каким-то ненормальным. Как же Фло проводила другие воскресенья? Я догадалась, что Гарольд навещал миссис Дельвеккио-Шварц каждую неделю, да и поведение хозяйки говорило о том же. Десятка Мечей, Королева той же масти, смерть.

Я отвела Фло домой, когда услышала, что ее мать громогласно зовет своего ангеленка. Малышка доверчиво подала мне руку, поднялась вместе со мной наверх и кинулась к матери, как будто и не обиделась, что ее бросили на два часа. Я уходила от них с путающимися мыслями и болью в сердце. Когда я закрыла дверь их комнаты, в неосвещенном коридоре меня почему-то охватил беспричинный страх, и я обернулась. В темноте стоял Гарольд, ничем не выдавая свое присутствие. Казалось, он слился со стеной, снизу разрисованной каракулями, сверху покрытой грязно-белой краской. Наши взгляды скрестились, и во рту у меня вмиг пересохло. Опять эта ненависть! Она была осязаема. Со всех ног я бросилась вниз, хотя он не пугал меня ничем, кроме взгляда.

Мне давно пора ложиться, а я сижу за столом, покрываясь мурашками. Что я такого сделала, чем заслужила ненависть этого странного старика? Кто эта Королева Мечей, которой грозит опасность, – миссис Дельвеккио-Шварц, Пэппи, Джим или я?

Среда

2 марта 1960 года

Вести дневник в обычной тетради очень удобно: в ней нет страниц с датами, которые пришлось бы пропускать, а потом стыдиться их белизны. В тетради достаточно только написать сверху дату и продолжать записи, даже если до этого целых две недели не вспоминала про дневник. Одну толстую тетрадь я уже исписала и начала вторую. В двери моей комнаты врезной замок, но когда я забываю ключ, я запросто обхожусь без него, значит, открыть комнату может кто угодно. Поэтому я прячу заполненную тетрадь-дневник в глубине шкафа, поближе к куску сыра «тильзитер». Я рассудила, что даже Гарольд не отважится сунуть голову в шкаф, а тем более рыться в нем. От сыра смрад в шкафу невероятный! Чтобы он не просачивался в комнату, я заклеила щель в дверце пластилином, а на дверцу повесила табличку: символ радиоактивности – череп со скрещенными костями и крупная подпись «Осторожно: сыр!». Этим выстрелом я убила сразу двух зайцев. Во-первых, возиться с пластилином мне лень, поэтому я ем «тильзитер» не чаще раза в неделю, а то я как начну, так и остановиться не могу. Во-вторых, мой дневник надежно спрятан. Для верности я приклеиваю к пластилину волосок – этот фокус я узнала из какого-то детективного фильма. А новый дневник всегда при мне – и в Королевской больнице, и во время походов по магазинам. Когда хранишь тайны, осторожность лишней не бывает.

Сегодня на работе произошел необычный случай. В «травме» днем был аврал: на аэродроме Маскот разбился двадцатиместный самолет, половину пострадавших увезли в Сент-Джордж, половину доставили нам – и живых, и мертвых. Ненавижу ожоги. И не я одна. Шесть пассажиров и два пилота отправились из «травмы» прямо в морг, но, когда я уходила, двое были еще живы. О, эта вонь! Будто ростбиф подгорел. Ее ничем не перебьешь, поэтому другие наши пациенты нервничали, пугались, да и сестрам было страшно, что с ними случается редко. К тому же сестер у нас, как всегда, не хватает.

Крис вызвала к себе сестра Агата, младшая лаборантка наводила порядок в темной комнате, я чинила прохудившиеся мешки с песком – словом, выдалась спокойная минутка. И вдруг в лабораторию вошел мистер Дункан Форсайт! Я сидела за нашим единственным столом в приемной, орудовала иголкой и голову подняла не сразу. А когда подняла, от удивления разинула рот. Как он улыбался мне! И правда, видный мужчина. Я изобразила вежливую улыбку и встала, заложив руки за спину, как полагается дисциплинированной подчиненной при виде божества. Голова опущена, живот втянут, пятки вместе, носки врозь. За пару лет работы в больнице эта поза стала для меня привычной.

Оказалось, ему нужен только телефон – в травматологическом отделении все телефоны заняты из-за аварии, как он сам объяснил. Я указала на наш телефон и подождала, пока он велел телефонистке с больничного коммутатора обзвонить его подчиненных и сообщить, что он ждет их на четвертом этаже Чичестер-Хауса. Он положил трубку, я уже думала, что он сейчас уйдет, но ошиблась. Он присел на край моего стола, покачивая ногой и разглядывая меня. Потом спросил, как меня зовут, выслушал ответ и повторил мое имя.

– Харриет Перселл… Приятное, старомодное звучание.

– Да, сэр, – отчеканила я, сидя прямая как палка.

Его зеленые глаза были загадочными. В любовных романах часто встречаются герои с изумрудными глазами, а эти были болотно-зеленые, переливчатые. У меня черные глаза, зрачок почти сливается с радужкой, потому мне и понравились глаза мистера Дункана Форсайта, необычные, но чем-то напоминающие мои. А он все сидел, смотрел на меня, тихо улыбался, и только когда я начала краснеть, соскользнул со стола и прошествовал к двери с отсутствующим видом, с каким ходят по больнице все врачи. Как будто их передвигает с места на место незримая сила, действующая извне.

– До свидания, Харриет, – сказал он и вышел.

Уф! Наверное, ростом он под метр девяносто, мне пришлось задирать голову. Какой он все-таки красавец! Но миссис Дельвеккио-Шварц зря надеется, ее картам я ни за что не поверю!

После работы состоялся мой первый урок кулинарии. Когда я постучалась к Клаусу в девятом часу, у него уже были наготове все ингредиенты. Поджидая меня, он играл на скрипке, как настоящий виртуоз, выбрав какую-то классическую пьесу, полную томления. В классической музыке я не разбираюсь, но, послушав игру Клауса, решила купить любую пластинку, какую он только посоветует. Билли Вон ему не соперник.

Мы приготовили бефстроганов и шпетцле (я спросила у Клауса, как это пишется, и правильно сделала: в моем оксфордском словаре такого слова нет), и я окончательно уверовала, что вознеслась на небеса. Клаус показал мне, как нарезать наполовину размороженное говяжье филе тоненькими полосками, как крошить грибы и лук, прочел лекцию о способах заточки ножей. А шпетцле по составу ничем не отличаются от бабулиных клецек, только тесто Клаус пропустил через дуршлаг в кипящую подсоленную воду, разрезая колбаски из теста на короткие толстые рожки.

– Быстро обжарь мясо, переложи в другую посуду. Подрумянь лук, положи туда же. Грибы жарь, пока они не станут мягкими, потом переложи их к мясу. Держи сковороду на огне, пока подливка не потемнеет, а потом добавь капельку бренди.

От бренди (Клаус признает только настоящий выдержанный, а не трехзвездочный) соус зашипел и забурлил.

– Перед тем как положить сметану, добавь в сковороду немного сливок, Харриет. Иначе соус свернется, если попытаешься нагреть его до кипения. Я предпочитаю обжигающе горячую еду, потому всегда добавляю сначала сливки, чтобы сметана не свернулась. Потом положи сметану небольшими порциями, возьми французскую сбивалку и тщательно перемешай соус, а не то в нем останутся комки. И наконец, полей соусом мясо с грибами, перемешай и – вуаля! Бефстроганов готов.

Приготовление этого блюда заняло меньше часа, вкуснее его я ничего не пробовала.

– Только не вздумай класть в него томатную пасту или пикули, – предупредил Клаус с таким видом, будто удерживал меня от кощунства или преступления. – Мой способ приготовления бефстроганова – единственный верный, классический. – Задумавшись на минуту, он продолжал: – Вот только добавлять бренди я сам придумал, но это простительно. Вкусовые сочетания должны быть простыми; следи, чтобы вкус соуса не забивал вкус главных ингредиентов. Зачем впустую переводить говяжье филе, грибы и лук?

Урок закончился. Мы решили, что через неделю приготовим курятину со сладкой паприкой по-венгерски. Потом немного поспорили о том, кто будет оплачивать ингредиенты: Клаус считал, что это его обязанность, но я ему не позволила. В конце концов мы договорились делить расходы пополам.

В следующую субботу обязательно поищу в магазинах хорошие ножи, брусок для заточки и сбивалку. Жду не дождусь, когда наконец-то смогу научить маму делать соус без комочков! Надо всего лишь перемешать его французской сбивалкой.

Пятница

11 марта 1960 года

Не верю я этим картам и ни за что не поверю!

Сегодня у нас был день черепно-мозговых травм. Не знаю, почему так бывает, – просто случается, и все. Пациенты приходят разные, а травмы у всех одинаковые. Нынче у нас на повестке дня головы, головы, и ничего, кроме голов.

Крис еще не успела уйти, когда наш носильщик Деметриос из новых эмигрантов вкатил в лабораторию очередного, неизвестно какого по счету, больного с травмой головы. Деметриос – грек и организатор переводческой службы, без которой мы бы не справились с наплывом эмигрантов со всех концов света. Мне нравятся вновь прибывшие, по-моему, они стране только на пользу: по крайней мере в ней будет больше людей, которые любят не картошку с мясом, а бефстроганов. Но мои родные терпеть их не могут, как и мисс Кристина Гамильтон. И напрасно, потому что Деметриосу она нравится. Он одинокий, рослый и довольно симпатичный, хотя и видно, что чужак; мне он говорил, что служит на побегушках в больнице только временно. По вечерам он ходит в колледж, изучает автомеханику и мечтает когда-нибудь открыть свою мастерскую и гараж. Как все новые эмигранты, он трудится не покладая рук и бережет каждый грош. Наверное, поэтому все коренные австралийцы презирают вновь приехавших. Эмигранты считают работу не правом, а привилегией. Они просто счастливы жить там, где желудок у них всегда полон, а в банке отложено кое-что на черный день.

Бросив в сторону Крис томный взгляд и получив в ответ взгляд негодующий, Деметриос ретировался и оставил нас с пациентом. Означенный пациент был пьян в стельку, вонял пивом, не желал лежать спокойно и помогать нам. А когда я наклонилась над ним, чтобы поправить мешки с песком по обе стороны от шеи, пивная блевотина хлынула из него фонтаном и окатила меня чуть ли не с головы до ног. Фу, гадость! Пока Крис бранилась, а наша подчиненная подтирала пол, я бросилась в уборную для персонала «травмы» и с омерзением стащила с себя форму, туфли, чулки с пояском, лифчик, трусики – в общем, разделась полностью. В шкафчике у меня хранилась запасная форма, но ни белья, ни обуви с собой не было. Пришлось стирать в раковине, выжимать и снова надевать и белье, и даже чулки: появляться на рабочем месте с голыми ногами у нас строго запрещено. Мои любимые старенькие туфли безнадежно испорчены – трагедия. Три года они ласкали мне ступни, а теперь придется покупать новую пару и разнашивать ее: кому случалось весь день проводить на ногах, тот поймет, как это тяжело. Туфли не выжмешь, поэтому я надела их мокрыми и проковыляла в лабораторию, оставляя за собой цепочку мокрых следов. И столкнулась с сестрой-хозяйкой, которой приспичило нанести нам визит.

– Мисс Перселл, вы измочили весь пол. Этим вы подвергаете опасности окружающих, – ледяным тоном изрекла она.

– Да, сестра. Знаю, сестра. Прошу прощения, сестра, – отбарабанила я и унеслась за дверь. Оправдываться перед сестрой-хозяйкой или сестрой Агатой бесполезно, лучше поскорее скрыться с их глаз долой. Но какая у нее память! Мы виделись всего один раз, а она запомнила, кто я и как меня зовут.

Так и тянулся этот день, один из самых суматошных и неудачных. В четыре я отпустила младшую лаборантку и продолжала бой одна. Время уже близилось к девяти, когда я наконец отнесла грязное белье в прачечную «травмы», потом отловила кого надо и договорилась насчет дезинфекции пола у нас в лаборатории. Заполнив все положенные журналы и подготовив кассеты на завтра, я освободилась.

Выйдя на улицу, я обнаружила, что сгустившиеся над городом мартовские тучи вот-вот разродятся грозой. Конечно, зонт у меня с собой был, но я огляделась, прошлась туда-сюда по Саут-Даулинг-стрит и поняла, что все таксисты попрятались, не дожидаясь, когда начнется потоп. Мне светила либо длинная пешая прогулка до дома, либо ночь на голой кушетке в «травме», а назавтра – нагоняй от сестры-хозяйки.

Кто-то вышел из ворот больницы как раз в тот момент, когда шквальный ветер погнал по улице листья, обрывки бумаги и пустые банки. Я не оглянулась, пока не услышала шаги совсем рядом и не поняла, что это кто-то из знакомых. Оказалось, мистер Форсайт собственной персоной! Ослепительно улыбнувшись, он указал концом большого черного зонта с рукояткой из эбенового дерева на стоянку для автомобилей штатных врачей. Все «роллсы» и «бентли» уже разъехались, на стоянке остались лишь «мерседес» 30-х годов и гладкий черный «ягуар». Я была готова поспорить сама с собой, что «ягуар» принадлежит мистеру Форсайту.

– Гроза начнется с минуты на минуту, Харриет, – сказал он. – Позвольте подвезти вас.

В ответ я осмелилась улыбнуться, но решительно покачала головой:

– Спасибо, сэр, я сама доберусь до дома.

– Мне вовсе не трудно, – настаивал он. Тут небеса наконец разверзлись, хлынул дождь, а мистер Форсайт издал торжествующий возглас: – Не ждать же вам автобус под таким ливнем, Харриет, а такси нигде не видно. Разрешите, я вас все-таки подвезу.

Но я не поддалась. В больницах сплетникам раздолье, а мы стоим на самом виду, мимо то и дело снуют врачи и сестры.

– Благодарю, сэр, но от меня несет рвотой, – объяснила я непреклонно. – Лучше я пройдусь пешком.

Я говорила, стараясь не смотреть ему в глаза и вообще вести себя прилично. Минуту он вглядывался мне в глаза, потом пожал плечами и раскрыл над головой зонт. На серебряном кольце, надетом на ручку, была выгравирована какая-то надпись, заканчивающаяся именами – Джеффри и Марк. Мистер Форсайт почти бегом помчался к черному «ягуару». Молодчина, Харриет, догадалась! А «мерседес» 30-х годов наверняка водит кто-нибудь из психиатров или патологоанатомов. Ортопеды ортодоксальны. Мимо просвистел «ягуар», за мокрым стеклом я разглядела лицо и машущую мне руку. Махать в ответ я не стала. Подождав еще немного, я раскрыла зонт и заплюхала по лужам к дому, до которого было мили три с лишним. Так-то лучше. Гораздо лучше.

Понедельник

28 марта 1960 года

«Травма» и уроки кулинарии истощили мой запас энергии, поэтому в дневник я давно не заглядывала. Но сегодня случилось то, что никак не идет у меня из головы. Может, если я все подробно запишу, то наконец успокоюсь и сумею выспаться.

Джим вызвала меня на экстренное совещание к себе наверх, в квартиру, где ухитрялись уживаться оборочки Боб и ее собственный аскетизм. Я давным-давно узнала, что мотоцикл «харлей-дэвидсон», прикованный цепью к платану на Виктория-стрит, принадлежит Джим, потому не удивилась, обнаружив, что стены в квартире оклеены харлеевскими плакатами. Джим и Боб часто зазывали меня к себе, но до сегодняшнего вечера я отклоняла предложения, если честно, из чистой трусости. Почему-то меня не тянуло сближаться с женщинами, в большинстве своем носившими мужские имена – Фрэнки, Билли, Джои, Роббо, Рон, Берт и так далее. Джим и Боб мне нравились как частица Дома, к тому же миссис Дельвеккио-Шварц учительским тоном разъяснила мне, как нелегко приходится лесби, поэтому им палец в рот не клади (подбирать слова она умеет, а я так и не научилась различать, смеется старая калоша надо мной или говорит серьезно). Сегодня, когда Джим уговаривала меня зайти к ним, я вдруг поняла, что мне предстоит испытание, и согласилась.

К моему изумлению, Тоби тоже пришел. И Клаус. Но миссис Дельвеккио-Шварц среди собравшихся не оказалось. С шестью женщинами я не была знакома. Одну из них мне представили как «адвоката Джои» – точнее, королевского адвоката. Ума не приложу, как она ухитрилась взобраться по юридической лестнице в юбке. Вернее, в отлично сшитом костюме… прекрати сейчас же, Харриет! Некогда отвлекаться. Наверное, я трачу время на пустые замечания потому, что боюсь перейти к самому главному.

Главные герои драмы, Фрэнки и Оливия, отсутствовали. Если я правильно поняла, Фрэнки для лесбиянок – что-то вроде идола, деятельная, привлекательная и очень похожая на мужчину особа. Эта самая Фрэнки недавно сблизилась с Оливией – девятнадцатилетней, хорошенькой, из семьи, которая богата до неприличия. Когда отец узнал про сексуальные склонности Оливии, то не только взбеленился, но и решил раз и навсегда проучить ее. Он нажал нужные кнопки, и Фрэнки с Оливией подкараулили на пустынной улице, где они выгуливали свою собаку, и увезли в полицейский участок куда-то на окраину Сиднея. Там всю прошлую ночь их обеих без передыху насиловала дюжина парней в синей форме. На рассвете Фрэнки и Оливию увезли к станции Милсонс-Пойнт и выбросили посреди дороги вместе с мертвой собакой. Сейчас они в больнице, в тяжелом состоянии.

На меня накатила такая тошнота, что я уже подумывала, не извиниться ли мне заранее, пока весь ужин не выплеснулся наружу, но из гордости держалась, сжавшись, чтобы не опозориться. Заметив выражение на моем лице, Тоби пересел из дальнего угла комнаты ко мне, ощупью нашел мою руку и сжал ее. Я вцепилась в нее, будто в агонии. Королевский адвокат Джои настаивала на возбуждении дела, но Роббо сказала, что Фрэнки отказалась выступать истцом, а бедняжке Оливии после выписки из больницы одна дорога – в психушку Розелл, в отделение для буйнопомешанных.

Когда первая буря улеглась, все заговорили о том, каково это – быть лесби. Видимо, хотели просветить меня. Роббо рассказала, что раньше она была замужем и растила двоих детей, но когда муж узнал, что она переписывается с любовницей, то развелся с ней. Роббо не позволяют видеться с детьми, пока она не докажет, что не «развратит» их. Двух из присутствующих в детстве изнасиловали отцы, третью родная мать продала богатому старику, который предпочитал анальный секс с малолетками. Все собравшиеся носили шрамы, телесные и душевные. По сравнению с остальными Джим и Боб еще дешево отделались. Джим всего-навсего вышвырнули из дома родители, потому что ей нравилось носить мужскую одежду. А родители Боб жили в буше и знать не знали, что Джим – женщина.

Потом Тоби увел меня к себе в мансарду и отпоил кофе, сдобренным бренди, потому что я дрожала, как от приступа малярии.

– Не знала, что быть лесбиянкой – преступление, – выговорила я, когда кофе согрел мне желудок и успокоил бьющееся сердце. – Да, я слышала, что мужеложство запрещено законом, но мне говорили, что когда проект закона принесли на подпись королеве Виктории, она вычеркнула все пункты, касающиеся женщин, и заявила, что женщины на такое не способны. С другой стороны, если Фрэнки и Оливию арестовали, значит, это все-таки преступление.

– Нет, не так. – Тоби вновь наполнил мою кружку. – Закон не запрещает лесбийскую любовь.

– Тогда почему же их схватили? – удивилась я.

– Потому, что дело обтяпали втихомолку. Тайком. Никаких записей об аресте Фрэнки и Оливии в бумагах копов ты не найдешь. Какая-нибудь большая шишка в долгу перед папашей Оливии. Видимо, все затевалось, чтобы показать Оливии, что мужчины ничем не хуже, но кое-кто перестарался. Скорее всего когда Фрэнки напала на насильников. Она не из тех, кто сдается без боя, даже если ее загнали в угол.

Не понимаю, как он может оставаться таким отчужденным. Наверное, все художники такие: они наблюдают жизнь со стороны.

Розовых очков я не ношу, мне известно, что у жизни есть и оборотная, отталкивающая сторона. Это знает каждый, кто проработал в больнице не меньше трех лет. Но всех подробностей в рентгенологии не услышишь: наши пациенты приходят на рентген, а потом отправляются в отделение, и нам вечно не хватает времени, чтобы выслушать, что с ними стряслось. За обедом, на вечеринках или в свободную минуту мы сплетничаем вовсю, в том числе и о пациентах. Ужасно видеть, что может сделать с человеком другой человек. Нет, я не невежда. Но меня слишком долго оберегали от лобовых столкновений с реальностью – пока я не перебралась в Кросс, не поселилась в Доме.

Сегодня был день ослепляющего прозрения. Больше я никогда не смогу относиться к людям так, как прежде. То, что происходит за закрытыми дверями, разительно отличается от всего, что я привыкла видеть. Всюду Дорианы Греи. Не знаю, кто отец Оливии, но понимаю, что совесть его не мучает: он считает, что Фрэнки и его дочь сами виноваты. А мне невыносимо думать о тех, кто охотится за несмышлеными детьми! Этот мир ужасен.

Пятница

1 апреля 1960 года

В кои-то веки удалось вернуться домой пораньше, и выяснилось, что Пэппи сегодня тоже свободна. Не знаю, где она провела прошлый понедельник, когда Джим и Боб устроили всеобщий сбор: с тех пор как меня перевели в «травму», я редко вижусь с Пэппи. Тоби пригласил нас к Лоренцини – в бар в конце Элизабет-стрит, в Сити.

– У меня целых две новости, – начал Тоби, пока мы шагали через Макэлхон-Стейрз к Вулумулу – по кратчайшему пути к заведению Лоренцини. – Хорошая и плохая.

Пэппи промолчала, а я предложила:

– Выкладывай хорошую.

– Я получил солидную прибавку.

– А что за плохая новость?

– Бухгалтеры компании сели и кое-что подсчитали. – Тоби скорчил гримасу. – И теперь с начала следующего года я останусь без работы, правда, не я один. Компании осточертели повышения зарплаты, забастовки, профсоюзные деятели, любящие покомандовать, инвесторы, требующие прибылей, вот она и решила заменить людей роботами. Роботы могут закручивать гайки и делать многое другое круглые сутки – ни обедать им не нужно, ни в уборную ходить.

– Зато стоят они бешеных денег, – возразила я.

– Верно, но в компании подсчитали, что все затраты на роботов быстро окупятся и даже останется инвесторам на пиво и карманные расходы.

– Какой ужас! – ахнула Пэппи. Она всегда вскипала, когда слышала, как притесняют рабочих. – Позор!

– Так устроен мир, Пэппи, тебе следовало бы знать, – наставительно заметил Тоби. – В чем-то обе стороны правы. Начальство выжимает из нас все соки, а мы выжимаем из него деньги. Если кто и виноват, так только умники, которые навыдумывали всяких роботов.

– Вот именно! – подхватила Пэппи. – Все дело в науке!

Я внесла свою лепту, заявив, что во всем виноваты люди, которые от пьянства совсем разучились работать.

У Лоренцини мужчин всегда бывает больше, чем женщин, поэтому Пэппи вскоре покинула нас, хотя, по-моему, уже переспала со всей округой. Тоби нашел в глубине зала столик на двоих, мы долго сидели и в дружеском молчании наблюдали, как переходят от стола к столу завсегдатаи бара. Бедный Тоби! Страшно, наверное, влюбиться в такого человека, как Пэппи.

Мы не успели еще освоиться в баре, когда от двери послышался шум и вошла целая толпа – человек двенадцать, почти сплошь девушки. Взбудораженная Пэппи подлетела к нам.

– Харриет, Тоби! Вы видели, кто пришел? Сам профессор Эзра Сум… и так далее – философ, мировая знаменитость!

Я просила повторить эту странную фамилию еще раз, но Пэппи уже затесалась в толпу вокруг профессора – как же его? Эзра Сумчатти? Да, похоже на то. Дряхловат он для бара Лоренцини, подумалось мне, когда толпа расступилась, а профессор вышел из нее, как солнце из-за туч.

Нет, конкурс «Мистер Америка» ему ни за что не выиграть. Безобразное обезьянье лицо, тощее и хилое тело, слишком длинные космы, зачесанные поперек лысины в тщетной попытке прикрыть ее. Одевался он, как авторы какой-нибудь умной публицистики, если верить обложкам книг: в твидовый пиджак с кожаными заплатками на локтях, толстый свитер, вельветовые брюки. В руке профессор держал трубку. Ночь была жаркой и душной, и наверное, в своем свитере он парился, как запеканка в духовке.

Никогда не пойму, как Пэппи это удается. Профессора в три ряда обступили студентки, все они были лет на десять моложе Пэппи, среди них попадались хорошенькие, как актрисы. Но не прошло и двух минут, как Пэппи оттеснила всех поклонниц и уселась по правую руку от профессора, всем лицом излучая обожание и касаясь тяжелыми блестящими волосами его руки. Может, все дело в волосах? Из всех моих знакомых только Пэппи носит длинные волосы, а мужчины, говорят, западают на них сразу.

Я фыркнула.

– А вот и он, – сказала я Тоби, указывая на профессора, – перевернутый Рыцарь Кубков.

Тоби удивленно уставился на меня:

– Ты что, берешь уроки у нашей старухи?

Я сказала, что уроков не беру, но миссис Дельвеккио-Шварц нагадала профессора по картам.

– Старая негодница сделала вид, будто этот Рыцарь Кубков создан для Пэппи. Но я-то знаю: фигурная карта просто предвещает появление человека, а каким он будет и как сложатся его отношения с остальными, показывают другие карты. Миссис Дельвеккио-Шварц меня обманула. Она же ясно видела, что за гусь этот новый мужчина Пэппи, мало того – заметила то, что ее встревожило. А мне ни словом не обмолвилась. Не помню, какие карты шли за Рыцарем Кубков, но я купила книгу про Таро и посмотрела, что значит этот Рыцарь. Конечно, картину в целом я так и не увидела.

– А я думал, Рыцари бывают только молодые. Ему же за пятьдесят.

– Не обязательно, – щегольнула я недавно приобретенными познаниями. – Кстати, их называют не только Рыцарями, но и Валетами.

Он подался вперед, глядя на меня прищуренными глазами.

– Знаешь, принцесса, временами ты просто вылитая наша хозяйка.

Я приняла эти слова как комплимент.

Когда Пэппи с профессором ушли вдвоем, оставив студенточек на грани помешательства и массового самоубийства, мы с Тоби тоже решили вернуться домой. Мы не мешкали, но когда вышли на Элизабет-стрит, Пэппи и ее спутника нигде не было видно. Мне не хотелось, чтобы Тоби провожал меня до квартиры, – я думала, Пэппи с профессором у нее, но он настоял, и пришлось согласиться.

Под дверью Пэппи – ни лучика света, из-за двери ни единого звука – отлично! Наверное, у профа есть своя берлога, куда он водит пылких студенток.

За кофе мы с Тоби болтали о борделях по обе стороны от нашего Дома. Оказалось, Тоби придумал прозвища всем местным проституткам – мисс Честити, Терпение, Благоразумие, Умеренность, Благородство, Постоянство, Верность, Целомудрие, хозяйку дома номер 17d окрестил мадам Фуга, а хозяйку дома 17b – мадам Токката. Если вспомнить, что его единственная любовь в эту минуту лежала в постели с чванным лысым старпером, Тоби держался молодцом и смешил меня до слез. Мои комнаты он раскритиковал за обилие розового цвета, а в занавеске из бус усмотрел подсознательное стремление жить взаперти в гареме, но я не обиделась.

– Странно, что ты до сих пор не отдубасила меня, как Дэвида, – заметил Тоби, пристально глядя на меня. – Ладить с женщинами я не умею.

– А с лесбиянками общаешься.

– Они не взвешивают парней на брачных весах. По-моему, с женщинами у меня ничего не выходит по одной причине: я говорю то, что думаю. – Он вздохнул и потянулся. – Когда-нибудь ты станешь симпатичной худосочной старушкой, и все-таки я убежден: грудь у тебя потрясающая.

Пора было менять тему.

– А что ты думаешь о Гарольде?

Тоби оскалился.

– Не знаю. А что?

– Он меня ненавидит.

– Ну, это ты загнула, Харриет.

– Честное слово! – уверяла я. – Я встречалась с ним всего несколько раз, но он меня уже до икоты запугал. В глазах столько ненависти! А я никак не пойму, в чем перед ним провинилась.

– Видно, считает, что ты втерлась в доверие к миссис Дельвеккио-Шварц, и ревнует, – предположил Тоби. – Но ты не волнуйся: он уже списан. Наша старушка сыта по горло его фортелями.

Я проводила его до двери, на ступеньке крыльца он остановился.

– Может, спустишься на дорожку? – спросил он.

Я подчинилась. Стоя на ступеньке, Тоби был чуть выше меня.

– Уже лучше. Теперь мне хватит роста. – Он мягко, но решительно положил ладони мне на плечи. – Спокойной ночи, принцесса, – произнес он и поцеловал меня.

Я думала, что после сегодняшнего тягостного вечера он жаждет простого и бесхитростного утешения. Нет, не похоже. Он обнял меня, приложив ладони к спине, притянул к себе и целовал по-настоящему. Мои глаза сами собой открылись в ужасе, когда незнакомая, но приятная дрожь прошла по телу до челюсти и достигла губ. И я опять закрыла глаза и отдалась настроению. Вот оно, блаженство! После Дэвида и Норма я не верила своему счастью. Тоби и пальцем не шевельнул, а мне казалось, что его ладони прожигают мне спину до костей. Все только для меня: он не спешил и не отставал, а когда мне понадобилось глотнуть воздуха, уткнулся лицом в мою шею и крепко поцеловал ее. О-о-о! Какая богатая палитра реакций! «Ну же, Тоби, – думала я, – убедись, что грудь у меня на самом деле потрясающая».

А этот негодяй отпустил меня! В возмущении я открыла глаза и увидела его озорную усмешку.

– Спокойной ночи, – произнесла я, будто ничего и не было.

В глазах Тоби заплясали смешливые искры, он небрежно чмокнул меня в щеку и зашагал по дорожке прочь, не оглядываясь.

– С первым апреля! – бросил он напоследок.

Я умчалась в дом, грохнула дверью и минуту поскрипела зубами, пока не отлегло. Ну и пусть первое апреля: главное, я сегодня впервые целовалась по-настоящему, и мне понравилось. Наконец-то мне перепала капелька удовольствия, которое может доставить только мужчина. Кровь так и забурлила.

Понедельник

4 апреля 1960 года

Пэппи забежала домой, чтобы перед уходом на работу перехватить у меня кофе, и вытащила меня из постели на два часа раньше, чем требовалось. Но мне так не терпелось узнать, что с ней происходит, что о двух пропавших часах сна я не горевала. Пэппи буквально сияла – красавица!

– Где ты пропадаешь? – спросила я.

Пэппи объяснила, что у профессора крошечная квартирка в Глибе, недалеко от Сиднейского университета.

– Когда мы примчались туда, то сразу заперли дверь, отключили телефон и до сегодняшнего утра никуда не выглядывали. О, Харриет, он чудо, идеал, король и божество! У меня никогда не бывало ничего подобного! Можешь себе представить: мы лежали рядом обнаженные и ласкали друг друга шесть часов подряд, и только потом он первый раз взял меня! – При этом воспоминании у нее засветились глаза. – Мы совсем друг друга измучили: лизали, сосали, едва не кончали, потом останавливались, переводили дух и начинали все заново, пока не взлетели на вершину одновременно, представляешь? В один и тот же миг! А потом погрузились в такую пучину тоски, что оба разрыдались.

Эти признания смутили меня, я попросила избавить меня от скабрезных подробностей, но для Пэппи не существует запретов – так она устроена.

– Ты стесняешься саму себя, Харриет, – укоризненно заявила она. – А тебе давно пора поладить с собственным телом.

Я вскинула голову.

– Рада бы, да не с кем.

Тоби, Тоби, Тоби.

– Ты просто боишься.

– Забеременеть – конечно, боюсь.

– Миссис Дельвеккио-Шварц говорит, что женщина беременеет, только если захочет ребенка всей душой.

Я фыркнула.

– Спасибо, у меня нет ни малейшего желания проверять на себе теорию миссис Дельвеккио-Шварц. Вот так-то, Пэппи. Значит, все это время ты развлекалась с профессором. Вы только сексом занимались или поболтать тоже успели?

– Мы говорили без умолку! Покурили гашиша, пока лежали обнявшись, потом слегка нюхнули кокаина – я и не думала, что от всех этих веществ наслаждение становится почти невыносимым!

Я поняла: если я попытаюсь упрекнуть ее, мы поссоримся. И спросила, женат ли профессор.

– Женат, – жизнерадостно подтвердила Пэппи, – на унылой зануде, которую он терпеть не может. У них семеро детей.

– Ну надо же, насколько она ему противна!.. А где они живут?

– Где-то возле Голубых гор. Иногда он ездит туда, только ради детей, но у них с женой отдельные спальни.

– Надежный метод контрацепции, – ядовито заметила я.

– Эзра признался, что влюбился в меня с первого взгляда. Он говорит, что еще ни одна женщина не доставляла ему столько удовольствия.

– Значит, воскресный поиск мужчин закончен? – поинтересовалась я.

Пэппи явно оскорбилась.

– Ну конечно, Харриет! Мне незачем больше искать, я нашла Эзру. Другие мужчины для меня не существуют.

Скажу честно: даже не знаю, можно ли в это верить. Пэппи, конечно, убеждена, что так и будет, поэтому надеюсь, что сомневаюсь в ней напрасно. Гашиш и кокаин. Да, профессор – знаток рискованных удовольствий. Да еще женат. Несчастные браки встречаются сплошь и рядом, нет причин считать, что Эзра Сумчатти – неужели это его настоящая фамилия? – нагло врет. Только вот настораживает меня образ жизни милого Эзры. Загнал жену с семью детишками в несусветную глушь и живет себе припеваючи в холостяцкой квартирке в Глибе. Удобств море: квартирка-то по соседству с университетом, рассадником молодых знойных дев. Никогда не пойму, чем этот уродец так притягивает молоденьких дурочек, но явно у него есть какой-то секрет, хотя сомневаюсь, что достоинство у него длиной с папин садовый шланг. Видно, все дело в гашише и кокаине.

Печенкой чую: Пэппи он просто использует. Но почему он выбрал ее, когда вокруг теснилась целая толпа девиц, истекающих слюной? В чем секрет привлекательности Пэппи для такого множества мужчин? Когда у мужчины только секс на уме, внешность женщины для него – дело десятое. Тут какая-то тайна, которую я должна раскрыть. Я люблю Пэппи и считаю ее самой обаятельной в мире. Но этого мало, должно быть что-то еще.

Харриет Перселл, в любви ты полный профан, кто дал тебе право строить догадки? Спеши ко мне, Король Пентаклей номер один! Мне срочно нужен начальный курс обучения по одному интимному предмету.

Четверг

7 апреля 1960 года

О-ох! Сегодня эта кретинка Крис Гамильтон превратила наш тихий уголок в поле боя. Честное слово, лучше бы она присмотрелась к Деметриосу, вместо того чтобы шпынять бедолагу каждый раз, когда он привозит нового пациента.

Сегодня больной чуть не умер прямо у нас в лаборатории, а это самое страшное, что могло случиться. Пока мы делали снимки, трещина в черепе надумала вызвать острый отек мозга. Я опомниться не успела, как незнакомый ординатор отпихнул меня и молниеносно организовал доставку больного в нейрохирургическую операционную. Но через десять минут этот ординатор вернулся, глядя на нас с Крис злее, чем сестра-хозяйка.

– Вы что, ослепли, твари? – рявкнул он. – Из-за вас ему едва успели оказать помощь! Суки безмозглые!

Крис сунула мне в руки кассету с пленкой и направилась к двери.

– Будьте добры следовать за мной к сестре Топпингем, доктор, – ледяным тоном произнесла она. – Я буду крайне признательна, если то же самое вы повторите в ее присутствии.

Минуту спустя вбежала с вытаращенными глазами наша медсестра.

– Я все слышала! – воскликнула она. – Каков мерзавец этот доктор Майкл Добкинс!

Моя подчиненная убежала в нейрохирургическую операционную со снимками, поток пациентов на время прекратился, поэтому спешить мне было некуда. Я уставилась на медсестру, начиная прозревать.

– Так они что, знакомы? – спросила я. – Крис и доктор Добкинс?

Раз медсестра дружит с Крис, значит, должна быть посвящена в ее личную жизнь.

– Еще как! – мрачно отозвалась медсестра. – Восемь лет назад, когда Добкинс был еще зеленым стажером, они с Крис были неразлучны, вот она и решила, что, можно сказать, уже обручена. А потом он бросил ее, ничего не объяснив. И через полгода женился на девице-физиотерапевте, папаша у которой – директор компании, а мамаша состоит в комитете помощи слепым детям «Черное и белое». Крис осталась девственницей, так что даже не могла привлечь его к суду за нарушение обещаний.

Вот теперь все стало ясно.

Крис вернулась с сестрой Агатой и доктором Майклом Добкинсом, и мне пришлось изложить свою версию случившегося, а она полностью совпала с версией Крис. После того как я дала показания, набежало начальство во главе со старшей сестрой-хозяйкой, и мне пришлось повторять то же самое под прицелом сразу трех пар недовольных глаз. Крис обвинила Добкинса в нарушении профессионального кодекса, а именно – в оскорблении персонала больницы бранными словами. Хирурги в операционных ругаются как сапожники, но им маленькие прихоти позволены. Однако скромному ординатору доктору Добкинсу никто не давал права распускать язык.

А ведь всего этого могло бы и не быть. Если бы Крис держала себя в руках или закатила скандал в пределах одной лаборатории или даже затолкала Добкинса в укромный уголок и разделала бы под орех за дурные манеры, не пришлось бы вмешивать в наши дела все начальство вплоть до самых верхов. А она будто включила поисковый прожектор мощностью в миллион ватт, и вся наша работа застопорилась, а ее добросовестность оказалась под вопросом.

К концу рабочего дня на ковер вызвали не нас, а Добкинса. Пациент и вправду был при смерти: внезапный отек мозга затронул жизненно важные центры ствола, расплющил их о костистые выступы, но, к счастью, субдуральную гематому в экстренном порядке отсосали в нейрохирургии, и пациент выжил – благодаря близости травматологии и реанимационной аппаратуры. Верхи вынесли, а сестра Агата передала нам окончательный вердикт: своим долгом мы вовсе не пренебрегаем.

Крис удалилась с видом Жанны д’Арк на костре, предоставив мне одной заканчивать этот хлопотный день.

Было уже почти девять, когда я вышла на Саут-Даулинг-стрит и огляделась в поисках такси. Ни единого. Пришлось идти пешком. Когда впереди уже виднелись огни Кливленд-стрит, лоснящийся черный «ягуар» плавно подкатил к бордюру возле меня, дверца распахнулась, и мистер Форсайт произнес:

– У вас замученный вид, Харриет. Подвезти вас до дому?

Плюнув на осторожность, я воскликнула: «Сэр, да вы просто подарок небес!» – и рухнула на кожаное сиденье.

Он сверкнул улыбкой, но промолчал. На следующем оживленном перекрестке он машинально свернул на Флиндерс-стрит, и я вдруг поняла: он понятия не имеет, где я живу. Пришлось извиниться и сказать, что мой дом – на Виктория-стрит, возле самого Поттс-Пойнта. Позор, Харриет Перселл! Почему было не сказать прямо – «в Кингс-Кроссе»? Мистер Форсайт извинился за то, что не спросил адрес, повернул на Уильям-стрит и вернулся обратно.

Мы плавно катили среди мешанины неоновых огней. Помолчав, я призналась:

– Вообще-то я живу в Кингс-Кроссе. Поттс-Пойнт целиком и полностью оккупирован Королевским флотом.

Вскинув брови, он усмехнулся:

– Ни за что бы не подумал, что такая девушка, как вы, может жить в Кингс-Кроссе.

– А какие люди там живут, по-вашему? – завелась я.

Этого он никак не ожидал! Отвел глаза от дороги, убедился, что я настроена воинственно, и попытался исправиться.

– На самом деле я и не знаю, – примирительно произнес он. – Наверное, просто страдаю всеми заблуждениями, свойственными тем, кто знает Кросс только по желтой прессе.

– Почтальон как-то обмолвился, что проститутки, которые живут в соседнем доме, просят писать им в Поттс-Пойнт, но, насколько мне известно, сэр, вся Виктория-стрит находится в Кингс-Кроссе!

Не понимаю, с чего вдруг я так раскипятилась. Это же я первой помянула Поттс-Пойнт! Но мистера Форсайта, наверное, выдрессировали дома, потому что он даже не стал оправдываться, только умолк и продолжал вести машину.

Он остановился на стоянке, предназначенной для важных клиентов домов номер 17b и 17d: медицинский кадуцей на заднем бампере «ягуара» – амулет, гарантирующий защиту от штрафов в любом месте.

Я не успела взяться за ручку дверцы: он выскочил из машины первым, обежал ее и открыл передо мной дверцу.

– Спасибо, что подвезли, – пробормотала я, торопясь поскорее улизнуть.

Но мистер Форсайт, похоже, никуда не торопился.

– Значит, здесь вы живете? – спросил он, обводя взмахом руки наш тупичок.

– В среднем доме. У меня там квартира.

– Очаровательно! – И он снова взмахнул рукой.

Я топталась рядом, совершенно не зная, что сказать и как поблагодарить его за доброту, и вовсе не собиралась приглашать его в гости. Но с языка сами собой слетели слова: «Хотите кофе, сэр?»

– Спасибо, охотно выпил бы чашечку.

Ах черт! Молясь, чтобы ни с кем не столкнуться, я открыла парадную дверь и повела гостя через прихожую; мне было совестно за изрисованные стены, истертый линолеум, засиженные мухами лампочки без абажуров. Вдобавок дом 17d оказался в пределах абсолютной слышимости благодаря открытому окну в коридоре: слышны были и упорный труд проституток, и оглушительная грызня мадам Фуги с мисс Благоразумие в кухне. Дамы собачились на предмет наиболее эффективных способов доставить удовольствие клиенту с изощренными вкусами и на красочные подробности не скупились.

– Ну так не ходи в сортир и выпей гребаный галлон воды, а коли они хотят, чтобы на них пописали, – слушай и делай, как велено! – Этой ударной репликой завершился спор.

– Любопытная беседа, – заметил мистер Форсайт, пока я возилась с неподдающимся врезным замком.

– Это бордель для особых клиентов, а по другую сторону от нашего дома – еще один, – объяснила я, распахивая дверь. – Обоим покровительствуют первые люди Сиднея.

Мистер Форсайт перевел разговор на мою квартиру, которую счел симпатичной, очаровательной и уютной.

– Садитесь, – без лишних церемоний предложила я. – Какой вам сделать кофе?

– Черный, без сахара. Спасибо.

В этот момент наверху заиграла скрипка – я уже знала, что звучит Макс Брух.

– Кто это? – спросил мистер Форсайт.

– Клаус, который живет наверху. Хорошо играет, правда?

– Превосходно.

Когда я вышла из-за ширмы с двумя кружками кофе, мистер Форсайт сидел в кресле и умиротворенно слушал Клауса. Подняв голову, он принял кружку с такой неподдельной улыбкой удовольствия, что у меня задрожали колени. Я уже почти не боялась его и полностью взяла себя в руки. Низший персонал больниц приучают смотреть на штатных врачей как на инопланетян – из тех, что бывают в Кроссе лишь в том случае, если покровительствуют мадам Фуге и Токкате.

– Наверное, славно здесь живется, – заметил он. – Смешение высокого и низкого стилей.

Да, предубежденностью он не страдал.

– Верно, жить здесь весело, – согласилась я.

– Расскажите подробнее.

Ну вот, приехали. Что же я ему скажу? Здесь все буквально пропитано сексом – неужели он не расслышал, что орала мадам Фуга? И я решила все прояснить, поэтому завела рассказ про соседнюю квартиру на первом этаже.

– Кажется, – закончила я, – мы наконец-то нашли пожилую пару, которая собой не торгует.

– Вы хотите сказать, слишком пожилую для этого?

– О, сэр, видели бы вы, кто занимается уличной проституцией! – Я совсем разболталась. – Молодые и миловидные женщины предпочитают бордели – и платят в них больше, и живется лучше, и сутенеры не поколачивают.

В его болотно-зеленых глазах отразилась смесь насмешливого удивления и грусти: насмешку я приняла на свой счет, а насчет грусти сомневалась. Наверное, у него всегда такие глаза, решила я.

Взглянув на бешено дорогие золотые часы, он поднялся.

– Мне пора, Харриет. Спасибо за кофе и за компанию – и за объяснение, как живет вторая половина человечества. Это было очень интересно.

– Спасибо, что подвезли, сэр, – отозвалась я и проводила его до двери. Захлопнув дверь, я прислонилась к ней спиной и попыталась понять, что сейчас произошло. Похоже, у меня появился новый друг. Слава богу, он и не пробовал приставать ко мне! Но я запомнила печаль в его глазах и задумалась: неужели ему хотелось просто с кем-нибудь поговорить? Как странно. Никогда бы не подумала, что божество в белом халате штатного врача страдает от одиночества.

Понедельник

11 апреля 1960 года

Утром я опять виделась с Пэппи, но на этот раз ей не пришлось меня будить. Я лежала в ожидании, когда она вернется домой после выходных, проведенных в Глибе, специально чтобы затащить ее к себе и накормить приличным завтраком. Несмотря на всю влюбленность, в последнее время Пэппи заметно осунулась.

Так и есть: она опять похудела, но была безмятежно счастлива.

– Удачно прошли выходные? – спросила я, подавая ей яйца «бенедикт» на половинках булочки.

– Чудесно, просто чудесно! Харриет, я не верю своему счастью! – воскликнула она, запрокинула голову и ликующе расхохоталась. – Мой Эзра хочет на мне жениться! В следующее воскресенье он все скажет жене.

Никак не пойму, почему не поверила в эту идиллию. Но ради Пэппи я заулыбалась и изобразила интерес.

– Замечательное известие, Пэппи.

Она зевнула, взглянула на тарелку, нахмурилась и отодвинула ее.

– Ешь! – велела я. – Одним гашишем да кокаином сыт не будешь!

Послушавшись, Пэппи переставила тарелку поближе и нехотя положила в рот первый кусочек. И с воодушевлением принялась за еду: уроки, которые я брала у Клауса, пошли на пользу. Я присела напротив Пэппи, наклонилась над столом и начала, чувствуя себя неловко, но не желая отступать:

– Послушай… я понимаю, что лезу не в свое дело, но… – Я мялась, не зная, как продолжить. Сказала «А», говори и «Б», Харриет, – ну смелей! – Пэппи, ты почти не знаешь Эзру, и он не знает тебя. Насколько я понимаю, с вечера пятницы до утра понедельника вы оба не способны рассуждать здраво. Всего две такие встречи на выходных, и он уже хочет на тебе жениться? С какой стати? Только потому, что ты не мешаешь ему употреблять наркотики? Не понимаю, почему он выбрал тебя, а не какую-нибудь восторженную студентку, – ты ведь самостоятельная и независимая женщина. Да, ты не будешь изменять ему с каким-нибудь полицейским, даже изредка. Но жениться? Не слишком ли рано он завел разговор о женитьбе?

Мой скепсис ее не оскорбил. Сомневаюсь, что Пэппи вообще поняла, о чем речь.

– Все дело в сексе, – сказала она. – Для мужчин любовь и секс неразделимы.

– Тем более странно, – возразила я. – Ты же не про любовь говоришь, а собираешься замуж. Ты говоришь, он философ, мировая знаменитость. Значит, в империи интеллекта он занимает определенное положение, следовательно, выполняет обязательства и подчиняется правилам, в том числе и установленным университетским начальством. Я, конечно, далека от научного мира, но знаю, что ученые – те еще снобы. Если ради тебя он бросит жену и детей… – Я оборвала себя на полуслове и беспомощно уставилась на Пэппи.

Она медленно покачала головой:

– Харриет, дорогая, ты ничего не понимаешь. Секс, и только секс.

– Да сколько можно твердить о сексе? – не выдержала я. – Если ты про извращения, то какое отношение они имеют к браку?

– Какая ты еще маленькая!

Потеряв голову, я закричала:

– Господи боже, Пэппи, как же мне осточертело, что меня держат за дурочку! Все эти расспросы я завела не из праздного любопытства! Я просто хочу понять, почему Эзра хочет жениться на тебе – вместо того чтобы просто развлекаться по выходным! Я знаю, ты мужчин под венец не тащишь, но ему-то это зачем? В чем секрет, в чем?

– В фелляции.

– Как? – тупо переспросила я.

– Фел-ляции. Я сосу ему пенис, пока он не кончает мне в рот. Об этом мечтает каждый мужчина, если он не импотент, – продолжала Пэппи, – но мало кто из женщин соглашается исполнить их мечту. Особенно жены – они, совсем как ты, ни о чем не подозревают, пока муж не попросит. Потом отказывают ему и возмущаются, считая его извращенцем. А я люблю ласкать Эзру ртом. Его пенис идеально мне подходит: он маленький и всегда немного вялый. Вот почему Эзра хочет жениться на мне. Если я стану его женой, он может наслаждаться фелляцией каждый день. – Она вздохнула. – О, Харриет, как чудесно будет выйти за Эзру!

С трудом подобрав со стола нижнюю челюсть, я усмехнулась:

– Да, по крайней мере метод контрацепции надежный.

– Но мы и обычным сексом не пренебрегаем, – возразила Пэппи.

Вот, пользуйтесь: рецепт счастливого брака.

Вторник

12 апреля 1960 года

Крис всеми доступными ей способами мстит доктору Майклу Добкинсу, пользуясь помощью и поддержкой нашей медсестры. Оказывается, теперь он старший ординатор в «травме», и думаете, начальство решило перевести его в другое отделение после скандала с нами? Как бы не так! Пух и перья у нас теперь летят регулярно, и нетрудно предсказать, что доктор Добкинс скоро решит, что в больнице Хорнсби ему будет спокойнее, да и к дому в Пимбле поближе. Я назвала бы шикарную и огромную Королевскую больницу Северного предместья, но туда чужаков не зовут. Если оставить болтовню о фелляции, мужчины поступают глупо, когда раздражают женщин, облеченных властью. Да, Добкинс прав, мы стервозные, но не безмозглые. Зато он сам – болван.

Крис сорвалась на меня в присутствии младшей лаборантки – за то, что я была вежлива с Деметриосом. Я вышла из себя и выпустила когти.

– Слушай, стерва ты надменная, Деметриос – порядочный парень с мозгами в голове и большим будущим! Не знаю, что он в тебе нашел, но ты ему нравишься, так что кончай помыкать им только потому, что он возит больных и не родился в Австралии! Если я захочу, я буду относиться к Деметриосу, как к человеку, и вы с сестрой Агатой меня не остановите! Знаешь, Кристина Ли Гамильтон, чего тебе не хватает? Как следует потрахаться!

Получилось, получилось! Младшая лаборантка чуть не грохнулась в обморок и поспешила удрать в темную комнату, а Крис застыла, разинув рот, точно ей в глотку вгрызлась морская свинка.

Я думала, она наябедничает на меня сестре Агате, но, к счастью, Крис сообразила, что благоразумие и доблесть неразделимы, и потому даже мне ничего не сказала. Однако в следующий раз, когда Деметриос привез к нам пациента, Крис смотрела на него, будто с ее глаз спала чешуя. И даже улыбнулась ему. Ручаюсь, завтра Деметриосу предложат чашечку чаю с печеньем.

Зовите меня просто – Купидон.

Понедельник

25 апреля 1960 года

(День ветеранов)

Почти две недели я не доставала из сумки дневник. Сегодня нам пришлось работать, хотя в стране официальный выходной, но пациентов почти не было, и я ушла вовремя.

В моей комнате по-прежнему пахнет пряностями: шелухой мускатного ореха, куркумой, кардамоном, шамбалой, кумином. Такие экзотические слова. Я присела к столу, слегка всплакнула в тишине, окутанная запахами, а потом достала дневник.

Та пятница, когда я узнала от Пэппи теорию счастливого брака и сказала Крис Гамильтон, что все ее беды – от нетраханности, была Страстной, но в Кроссе она мало чем отличалась от любой другой. Все местные заведения работали, как всегда. Мы с Пэппи и Тоби отправились в «Аполлион» – подвальную кофейню. На мой взгляд, атмосфера там слишком интеллектуальная, в шахматы играют за каждым столиком, но Пэппи там нравится, а Тоби надеялся встретить в кофейне своего приятеля Мартина. По лестнице в подвал сошла Розалин Нортон с другом-поэтом Гэвином Гринлисом. «Ведьму из Кросса» я увидела впервые и решила, что ничего пугающего в ее внешности нет. Разве что дьявольское сочетание цветов – надломленные черные брови и алая помада на губах, смоляные волосы и глаза и резко контрастирующие с ними белила на щеках. Но никаких сатанинских эманаций, как называет их миссис Дельвеккио-Шварц, я не уловила.

А потом прибыл и Мартин под руку со своим красавцем приятелем. На эту парочку, как и на Розалин Нортон с Гэвином Гринлисом, вытаращились даже самые азартные шахматисты. Я замерла и ужасно застеснялась, когда вновь прибывшие двинулись прямиком к нашему скромному столику.

– Можно к вам? – прошепелявил Мартин.

Нужно! Я порывисто подвинулась вместе со стулом, освобождая место. Мартин не скрывает своей принадлежности к гомосексуалистам Кросса, наоборот, афиширует ее, но шепелявит не по этой причине. У него просто нет зубов. Он из тех, кто не желает наносить визиты дантисту.

– Это Наль, – продолжал Мартин, изящным жестом указывая на улыбающегося Адониса. – Соблазнить его практически невозможно: я уже перепробовал все уловки и отчаялся.

– Добрый вечер, – произнес его неподдающийся спутник с оксфордским акцентом и уселся напротив меня. – Я Наль Прарахандра, доктор медицины. В Сидней прибыл на неделю, на конгресс Всемирной организации здравоохранения.

Какой потрясающий красавец! Я думала, слово «красота» к мужчинам не относится, но иначе описать его внешность было невозможно. Длинные густые и загнутые, как у Фло, ресницы, идеальные, будто нарисованные углем дуги бровей, черные, глубокие, томные глаза. Цветом кожи он тоже напомнил мне Фло. Прямой нос с небольшой горбинкой, губы полные, но не слишком. А высокий рост, разворот плеч, узкие бедра! Адонис, иначе не скажешь. Я смотрела на него снизу вверх, как деревенская девчонка на королеву.

Он взял меня за руку, дотянувшись через стол, перевернул ее и взглянул на ладонь.

– Ты девственница, – произнес он одними губами. Но я разобрала, что он сказал.

– Да, – кивнула я.

Тоби слушал, что трещит ему в ухо Мартин, но смотрел на меня и недовольно хмурился. Пэппи положила ладонь ему на руку, он отвлекся, морщины на лбу разгладились, и он улыбнулся ей. Бедняга Тоби!

– Ты живешь одна? В приличном месте? – шепнул Наль.

– Да, – сказала я.

Не отпуская мою руку, он встал.

– Тогда пойдем.

И мы пошли – вот так просто. Я не успела даже возмутиться, хотя Тоби, надо полагать, был не прочь дать Налю в ухо. Наверное, тревожился, потому что я ухожу с чужаком.

– Как тебя зовут? – спросил Наль, когда мы выбрались из подвала на ярко освещенные и шумные улицы Кросса.

Я ответила, даже не пытаясь высвободить руку из его пальцев.

– Как тебя угораздило связаться с Мартином? – спросила я, пока мы переходили через Уильям-стрит.

– В мой первый день в Сиднее мне посоветовали сходить в Кингс-Кросс. Мартин заговорил со мной, пока я разглядывал интересную витрину. Я не возражал против такой компании – понял, что рано или поздно он приведет меня к тому, кто мне понравится, и не ошибся. – Его улыбка оказалась не такой чудесной, как у мистера Форсайта. Наверное, потому, что изумительным красавцам не подобает улыбаться.

– Но почему я?

– А почему бы и нет, Харриет? Ты еще не разбужена, но в тебе таится подлинная страсть. И ты симпатичная. Я с удовольствием дам тебе урок любви, благодаря тебе неделя, проведенная в Сиднее, станет приятным воспоминанием. Мы будем знакомы так недолго, что не успеем влюбиться, и расстанемся добрыми друзьями.

Наверное, мы с Пэппи все-таки слишком разные: лишь сейчас я поняла, что мне совсем не хочется описывать все пикантные подробности. Скажу только, что в первый раз мы были близки в ванне – к счастью, алая эмаль уже высохла! Наль был таким нежным и внимательным, что я не возражала, чтобы он стал моим первым мужчиной. Ему понравилась моя грудь, а мне – как он ласкал ее, но лучше всего оказалась его чувственность. Я не сомневалась, что он наслаждается и в то же время дарит наслаждение мне. Прожив в Доме четыре месяца, я уже знала теорию секса и потому восприняла его гораздо охотнее, чем девственницы былых времен. Они, должно быть, испытывали шок!

Тем же вечером Наль переселился ко мне и прожил у меня целую неделю, заручившись благословением миссис Дельвеккио-Шварц. По-моему, в Сиднее не найти другой домовладелицы с такими же широкими взглядами. Когда в воскресенье днем к нам в гости зашла Фло, ее немота заинтересовала Наля. Но я заверила его, что девочка разговаривает с матерью, а он заметил, что вряд ли она болтлива.

– Скорее всего они общаются без помощи речи, – добавил Наль, познакомившись с миссис Дельвеккио-Шварц, которая пришла за Фло после двухчасовых развлечений с Гарольдом. – Ее мать – удивительная женщина. Такая властная и ужасно старая душой. Мысли, как птицы, не могут пробить твердый предмет. Мне кажется, Фло с матерью без слов понимают друг друга.

Понимание без слов. Мы с психиатром Налем знали, что это такое. Несмотря на разницу во взглядах, он очень нравился мне, и, думаю, я нравилась ему не только как партнерша в сексе. Наше словесное общение тоже было богатым.

Наль научил меня готовить два блюда индийской кухни – корму и овощное карри, подробно объяснив, что настоящий карри – совсем не то что молотый, который продается у нас: для каждого блюда нужен особый набор трав и специй. Воскресным утром мы сходили на базар Пэдди и накупили шелухи мускатного ореха, куркумы, кардамона, кумина, шамбалы и чеснока. Нелепо сравнивать бефстроганов Клауса или телячий эскалоп пикката с индийской едой, но, думаю, время от времени разнообразие вкусовых ощущений не повредит.

Лишь в одном вопросе наши мнения разошлись: когда речь зашла о Пэппи. Удивительно. Наль сказал только, что она типичная полукровка, потомок людей из разных каст. Оказывается, индийцы бывают такими же предубежденными, как коренные австралийцы. Сам Наль принадлежит к очень высокой касте – его отец вроде махараджи. Он объяснил, что ему уже выбрали невесту, но она еще слишком молода, чтобы выходить замуж. Я уже знала ответ на вопрос, который не стала задавать: будет ли Наль и после женитьбы сближаться за границей с женщинами, которые ему нравятся? Ну что ж, каждому свое. Так он устроен. Если его жена готова воспринимать это как должное, какое право имею я осуждать Наля?

Каждый вечер он приходил в «травму», ждал меня, чтобы проводить домой, сидел на неуютной пластмассовой кушетке и читал «Миррор», пока я не выходила и не запирала дверь. Наль отбирал у меня сумку, и мы уходили, а за нами тянулся пышный хвост сплетен. Медсестра, которая дружит с Крис, работает с ней в одну смену, но я уверена, что сестра Герберт из вечерней смены докладывает ей все новости о нас. Крис со значением поглядывает на меня, но после моей вспышки мы как будто подружились. А сама Крис, кстати, начала встречаться с Деметриосом. Наверное, у них будут красивые детишки: флегматичной английской крови Крис не помешает примесь горячей греческой. Конечно, если Крис в последнюю минуту не струсит. Ее подружка, наша медсестра, смотрит на эту парочку с ехидным прищуром и не упускает случая подпустить Крис шпильку. Само собой: где ей искать другую соседку по квартире, если Крис выйдет замуж?

На рассвете в прошлую субботу Наль улетел в Новый Дели. Почему-то мне было невыносимо оставаться в Доме на все выходные, и я гостила дома в Бронте и в соседнем санатории. В Дом вернулась только сегодня утром. Все выходные мама подозрительно поглядывала на меня, но молчала. Я тоже.

Кориандр. Совсем забыла про кориандр. Его аромат только что долетел до меня из-за ширмы. Наль был прав: мы слишком мало знали друг друга, чтобы влюбиться, потому расстались добрыми друзьями – мой первый Король Пентаклей и я.

Вторник

26 апреля 1960 года

Этим вечером у меня случилась странная встреча с Тоби – первая с тех пор, как мы с Налем вместе ушли из «Аполлиона».

Тоби уже два месяца бился над портретом Фло и бесился от досады. Столкнувшись с ним в прихожей, я спросила, как продвигается работа.

– О, тысяча благодарностей за проявленный интерес! – процедил он. – Или, может, мне поклониться в знак признательности за внимание к моей скромной персоне?

Моя голова дернулась, как от пощечины: я не понимала, на что он злится.

– Нет, – вежливо ответила я, – разумеется, не надо. Просто в прошлый раз ты говорил, что дело у тебя не ладится, потому и решил встретиться со своим наставником Мартином.

Спокойным ответом мне удалось пристыдить его. Тоби протянул руку:

– Прости, Харриет. Мир?

Я ответила ему рукопожатием.

– Пойдем ко мне, сама увидишь, – предложил он.

На мой непросвещенный взгляд, портрет был изумительным и невыносимо печальным. Бедный мой маленький ангеленок! Тоби ухитрился нарисовать Фло тоненькой и хрупкой, но не болезненной; ее лицо казалось просто рамкой для огромных янтарных глаз, а тени у нее за спиной напоминали видения, проступающие сквозь туман. Мы с Тоби никогда не говорили о Фло, поэтому фон картины потряс меня. Неужели инородность девочки в этом мире видят все? Или ее заметил лишь Тоби наметанным глазом художника?

– Блестяще, – искренне произнесла я. – В прошлый раз Фло выглядела как дитя Освенцима. Но теперь все по-другому, не кажется, будто ее морят голодом.

– Угу, – буркнул он, но не предложил мне сесть или выпить кофе. – Герой-любовник улетел? – вдруг спросил он.

– Да, в прошлую субботу.

– Что, разбито сердечко? Хочешь выплакаться на плече у дядюшки Тоби?

Я рассмеялась:

– Нет, глупый! Ничего подобного.

– Ну и как оно было?

Чтобы Тоби задал такой интимный вопрос? Небывалая вещь.

– Замечательно.

Его глаза налились кровью, лицо исказилось от бешенства.

– Он тебя не обижал?

Так вот в чем дело! Боже, храни Тоби, вечного защитника всех женщин Дома! Я покачала головой:

– Ничуть, честное слово. Был просто мимолетный постельный роман. В котором я отчаянно нуждалась после долгих лет с Дэвидом.

Он только сильнее вскипел и оскалился.

– Как ты можешь называть такое постельным романом? – возмутился он.

– Слушай, хватит разыгрывать викторианскую добродетель! – в свою очередь возмутилась я. – Я думала, Тоби Эванс не из тех людей, которые цепляются за двойные стандарты! Мужчинам, значит, можно трахать кого ни попадя, а женщины должны ждать, пока их не возьмут замуж? Да иди ты к черту! – закричала я.

– Спокойно, не злись, – попросил он, наконец приходя в себя, но надолго ли – неизвестно. По крайней мере так мне показалось. А может, я и ошиблась, не знаю, только странно все это выглядело, Тоби был на себя не похож.

– А я и не злюсь, мистер Эванс, – отрезала я. – И если я переспала с индийским павлином, это еще не значит, что я доступна для всех австралийских ворон!

– Мир, мир! – перебил он, жестом капитуляции поднимая обе руки.

Я еще не успела остыть, но меньше всего на свете хотела вдрызг рассориться с Тоби, дружбой с которым слишком дорожила. И потому сменила тему:

– Знаешь, две недели назад я слышала, что Эзра собирается просить жену о разводе, но с тех пор не виделась с Пэппи и не знаю, что было дальше.

Тоби мгновенно впал в черную тоску.

– В прошлые выходные Эзра не появился, поэтому Пэппи ничего не знает. Только в пятницу он позвонил и сказал, что жена решительно против, поэтому ему придется еще раз навестить ее.

– Наверное, отчаялась настолько, что сама предложила ему фелляцию, – не подумав, ляпнула я.

Тоби уставился на меня как пораженный громом, затем резко отпрянул, схватил со стола бутылку бренди и плеснул себе полный стакан. Только на лестнице я догадалась: он решил, что это слово я узнала от Наля, а может, и опробовала способ на практике. Я впервые поняла, что, несмотря на всю либеральность, Тоби придерживается старомодных взглядов, когда речь идет о женщинах. По его понятиям, я – женщина, а Джим, Боб и миссис Дельвеккио-Шварц нет. Странные эти мужчины.

Пятница

29 апреля 1960 года

Разговорилась с Джо Дуайером, который торгует спиртным в пабе «Пиккадилли». Сегодня я зашла туда за квартой бренди для воскресных посиделок с миссис Дельвеккио-Шварц. Джо положил бутылку в коричневый бумажный пакет и с широкой усмешкой протянул мне.

– Это для всевидящей тигрицы с верхнего этажа, – сказал он.

Мне показалось, что он хорошо знаком с этой тигрицей, так я и сказала, а он засмеялся.

– О, это местная достопримечательность, – сказал Джои. – Можно сказать, за свою жизнь я успел хорошо познать ее.

Судя по голосу, это было познание в библейском смысле, и я задумалась, сколько у миссис Дельвеккио-Шварц было любовников – и старых, и не очень. Робкий и незаметный Лернер Чусович, который коптит для нас угрей и иногда приходит пообедать к Клаусу, отзывается о нашей домовладелице с нежностью и тоской. Критерии, по которым миссис Дельвеккио-Шварц отбирала мужчин, не поддаются никакому объяснению. Закон для нее – собственное слово.

Верхний туалет отделен от верхней ванной, которой я часто пользуюсь, потому что там есть душ, а я предпочитаю принимать его, а не ванну. Благодаря работе во вторую смену душ мне требуется в те часы, когда все остальные обитатели Дома либо разошлись по делам, либо заняты ужином, так что я никому не мешаю. Честно говоря, для четырехэтажного дома одной ванной маловато. Но никому не хочется спускаться до самой прачечной.

Переходи к главному, Харриет! Гарольд. Верхняя ванная и туалет находятся между владениями Гарольда прямо над моей гостиной и спальней и кухней миссис Дельвеккио-Шварц, двери которых всегда заперты. Похоже, он караулит меня, хотя клянусь, я ступаю совершенно бесшумно, а возвращаюсь домой в разное время, потому что у нас в «травме» раз на раз не приходится. Но когда бы я ни направилась в ванную, Гарольд всегда ждет в коридоре, в котором всегда темно – лампочка каждый день перегорает, но когда я однажды сказала об этом миссис Дельвеккио-Шварц, та удивилась и ответила, что при ней лампочка горела. Значит, Гарольд вывинчивает ее, когда чутье подсказывает ему, что мой приход уже близок? В туалете свет всегда включен, дверь приоткрыта, поэтому видно, куда идешь, но в коридоре есть темные углы, а в одном из них вечно торчит Гарольд. Он молчит, только стоит у стены как приклеенный и с ненавистью смотрит на меня. Признаться, я захожу в коридор настороженно, готовясь увернуться, если он бросится на меня с ножом или проволочной удавкой.

Почему же в таком случае я не довольствуюсь нижней ванной? Потому что я упрямая, а точнее, я просто боюсь своей трусости больше, чем Гарольда. Если я сдамся и перестану принимать душ, Гарольд поймет, что я слишком боюсь его, чтобы вторгаться на его территорию, и восторжествует. Он получит преимущество надо мной. Этого не должно случиться, я этого не допущу. Поэтому я хожу в душ наверх, делаю вид, что не замечаю Гарольда в темноте и вообще он подстерегает не меня.

Воскресенье

1 мая 1960 года

Когда я вошла, на столе в гостиной стоял ничем не прикрытый Хрустальный Шар. Лето кончилось, воздух похолодал, поэтому миссис Дельвеккио-Шварц перебралась с балкона в дом. Сегодня шел сильный дождь.

Фло просияла, бросилась навстречу, а когда я села, забралась ко мне на колено. Почему меня не покидает ощущение, что этот ребенок – плоть от моей плоти? С каждым днем я все крепче привязываюсь к ней. К моему ангеленку.

– Наверное, этот Шар очень ценный, если ему тысяча лет, – сказала я миссис Дельвеккио-Шварц, которая расставляла на столе нашу обычную закуску.

– Если бы я продала его, то смогла бы купить отель «Австралия», но Хрустальные Шары никто не продает, принцесса. Особенно если работает с ними.

– Как он к вам попал?

– Подарила прежняя хозяйка – точнее, завещала. Шары переходят от одной прорицательницы к другой. Перед смертью я тоже завещаю его.

Вдруг Фло содрогнулась всем телом, слетела с моих колен и нырнула под диван.

Не прошло и тридцати секунд, как в открытую дверь шагнул Гарольд. Как Фло узнала, что он идет? Я не слышала ни шороха одежды, ни шарканья шагов.

Миссис Дельвеккио-Шварц помрачнела, как грозовая туча.

– Какого черта тебе тут надо? – сердито произнесла она. – До четырех еще три часа. Тебя тут не ждали, Гарольд, так что проваливай.

Пробуравив меня взглядом, полным ненависти, он перевел глаза на нее и заявил:

– Дельвеккио, это позор!

Дельвеккио? Значит, это ее имя?

Она со стуком поставила на стол бутылку бренди и посмотрела на Гарольда так, что даже я поняла, что он видит в ее глазах.

– Позор? – переспросила она.

– Две извращенки, которые живут наверху, воруют деньги из газового счетчика в ванной!

– Чем докажешь? – Миссис Дельвеккио-Шварц выпятила нижнюю губу.

– А зачем? Мне и без доказательств все ясно! Кто еще в доме способен на такое? Ты сама велела мне проверять все газовые счетчики каждое воскресенье! – Он сморщился. – Сказала, что тебе трудно нагибаться, а у меня все равно утиная болезнь!

Злорадно усмехнувшись, она повернулась ко мне:

– Верно, принцесса. Знаешь, что такое утиная болезнь?

– Нет, – ответила я. Лучше бы она не высмеивала Гарольда при мне.

– Задница слишком близко к земле. – Она тяжело поднялась. – Идем посмотрим, Гарольд.

Я знала, что выманивать Фло из убежища бесполезно. Гарольд наверняка вернется, и Фло это понимает. Маленький экстрасенс. Где-то я читала, что такие способности начали изучать. Мерзавец Гарольд! Это он нарочно, чтобы испортить мне посиделки с миссис Дельвеккио-Шварц. Джим и Боб таскают монетки из счетчика? Не смешите меня.

Многое подсказывало мне, что этого внешне сдержанного и пропитанного ненавистью старика захлестывает злость. Мне вдруг вспомнилась лекция одного психиатра. Он рассказывал нам о «маменькиных сынках» – одиноких мужчинах, живущих с матерью. К тому времени, как матери умирают, эти мужчины уже настолько неадекватны, что чаще всего попадают в лапы к другим властным женщинам. Неужели Гарольд – «мамсик»? В образ вполне вписывается. Но ненависть ко мне это не объясняет. Как правило, «мамсики» безобидны, а если и проявляют склонность к насилию, то их агрессия направлена на доминирующую женщину, но чаще – на самих себя. Если верить тому типу, который читал лекцию. Сегодня выяснилось, что я не единственный предмет ненависти Гарольда. Его новыми жертвами оказались Джим и Боб. А Джим – еще одна Королева Мечей.

Я сразу услышала, что миссис Дельвеккио-Шварц возвращается, потому что она заливалась хохотом.

– Красуля, ты бы только видела! – вскричала она, ворвавшись в комнату. За ней с каменным лицом следовал Гарольд. – Это нечто!

– Что именно? – послушно спросила я.

– Эти шельмецы все время крали из счетчика в ванной деньги, только замок они не трогали – нет, что ты! Просто взяли ножовку и распилили петли на дверце, через которую деньги выгребают. И никто ничего не заметил! Но это же умора – столько возни из-за двух пригоршней пенсов!

– Дельвеккио, я требую, чтобы ты выставила этих женщин! – заявил Гарольд.

– Слушай, приятель, – сквозь зубы процедила миссис Дельвеккио-Шварц, – это сделали не Джим и Боб, а Чиккер и Мардж с первого этажа. Вот так-то.

– Они порядочные люди, – стоял на своем Гарольд.

– Балда, и когда же ты наконец поумнеешь? Ты что, не слышишь, что он каждую пятницу бьет ее, когда приползает домой на бровях? Тоже мне порядочные! – У нее затряслись плечи. – За грош удавятся! Но теперь уже ничего не докажешь. Да я и не собираюсь. Хорошо еще, клиентов к себе не водят. Если бы не шумели по пятницам, были бы жильцы что надо.

– Поверю тебе на слово, – сказал Гарольд, которому было явно наплевать на Чиккера и Мардж. – Но я все равно требую, чтобы ты выгнала лесбиянок! А эта езда на мотоцикле! Они омерзительны, а ты дура!

– А тебе, – не осталась в долгу миссис Дельвеккио-Шварц, – даже в доме 17d никто даром не даст. Отвали! Пшел отсюда, слышал? И не трудись приходить в четыре. Я не в настроении.

Но Гарольд будто не слышал: он впивался жгучим взглядом в меня. А я, понимая, что скандал для моих ушей не предназначен, пристально смотрела в Хрустальный Шар, в котором отражалась перевернутая комната.

– Еще одну шарлатанку обучаешь? – съязвил Гарольд.

Миссис Дельвеккио-Шварц не ответила. Просто взяла его за шиворот и за штаны и выкинула за дверь, как соломинку. В коридоре послышался грохот, я вскочила, чтобы проверить, не убился ли Гарольд, но передумала. По крайней мере теперь он угомонится.

– Вали отсюда, дерьмо собачье! – крикнула миссис Дельвеккио-Шварц в коридор, вернулась в комнату и села с довольным видом. А потом повернулась к дивану: – Можешь вылезать, Фло, Гарольда уже нет.

– Почему Фло так боится его? – спросила я, потягивая бренди, пока Фло сосала материнскую грудь.

– Кто знает, принцесса?..

– А нельзя расспросить ее?

– Она не скажет. Да я и не хочу знать.

– А он… не обидит ее? – осторожно продолжала я.

– Нет, Харриет, не посмеет. Честное слово, я не настолько глупа. Я просто знаю.

– Не думала, что кому-то в Доме не по душе Джим и Боб.

– Гарольд никого не любит.

– Он, случайно, не маменькин сынок?

Меня опять пронзили рентгеновским взглядом.

– Ну разве не умница? Да, ты права. Его мамаша была профессиональной больной – целыми днями лежала в постели, а Гарольд ей прислуживал. А когда она умерла, он заметался, как цыпленок с отрубленной головой, не знал, как жить дальше. Мало того, его мать завещала все свое имущество двоюродной сестре из Англии, которую не видела с детства. Сестра продала дом, Гарольд остался на улице. Все свои деньги он тратил на эгоистичную старую корову. Когда он зашел спросить, не найдется ли у меня комнаты, я его пожалела. Раньше у меня жил другой учитель из той же шикарной частной школы, от него Гарольд и узнал про Дом. Я раскинула карты, а они сказали, что Гарольду предстоит важная работа в Доме. Вот я его и пустила. А потом, – она осклабилась, – оказалось, что у него не только манеры, как у старой девы, – он был девственником! Помяни мое слово, принцесса: ты еще встретишь такого.

Меня так и подмывало сказать ей, что я считаю Гарольда очень больным человеком, но язык уже не раз подводил меня, поэтому я его прикусила, не пожаловалась даже на ненавидящие взгляды Гарольда. Вместо этого я произнесла:

– Вы очень устали от него.

– Да, принцесса, я сыта им по горло.

– Почему же вы от него не избавитесь?

– Не могу. Карты говорят, что его служба в Доме еще не кончена, а картам надо доверять. – Она опустошила свой стакан, съела ломтик хлеба с угрем и осведомилась: – Значит, Король Пентаклей укатил домой, в Страну карри?

– Восемь дней назад. Прошлые выходные я провела в Бронте.

– Видный малый! Похож на мистера Дельвеккио, только тот был итальяшка, гораздо белее твоего парня. Но такой же гордец и красавец! Мистер Дельвеккио ходил гоголем, будто ему принадлежит весь мир. – Она вздохнула и шмыгнула носом. – Помню, лежала я в постели и смотрела, как он расхаживает по комнате – чисто петух. – Одним глазом она насмешливо поглядывала на меня, другой прикрыла. – А твой Король Пентаклей волосатый?

– Нет. Он похож на статую из слоновой кости.

– Жалко! Мистер Дельвеккио был сплошь волосатый. Я ему волосы расчесывала – и на груди, и сама знаешь где. – Она широко ухмыльнулась. – Представь, принцесса, целая шапка кудрей там была! Джунгли, да и только. Как я любила перебирать их! Языком расчесывала!

Каким-то чудом мне удалось сохранить невозмутимое лицо.

– Давно это было?

– О, лет сто назад!.. На самом деле тридцать. А я все помню, будто это было вчера. Мужчины запоминаются навсегда – ты сама убедишься, когда у тебя появятся другие… Да, как вчера. Вот что не дает нам постареть.

– А дети у вас были? – спросила я.

– Нет. Странно, да? У такого волосатого мужчины – и никаких детей. Наверное, во мне все дело. Фло тоже не было бы, если бы не гормоны.

– Что стало с мистером Дельвеккио?

Она пожала плечами:

– Не знаю. Просто однажды встал и ушел. Даже вещи не собрал. Я ждала несколько дней, но он не возвращался. Тогда я раскинула карты, и они сказали, что он ушел навсегда: Башня, перевернутые Любовники. Висельник. Девятка Мечей. Перевернутая Четверка Жезлов – рухнувший дом, ты уже знаешь. Но для меня, Королевы Мечей, расклад был хорошим, так что я смирилась. Однажды, спустя много времени, я видела его в Шаре. Он был невредим, здоров и окружен детьми. Когда мы только познакомились, он подарил мне голубого кролика – для сына, который у нас так и не родился. Вот и все.

Эта история тронула меня до глубины души, хотя я не услышала в голосе миссис Дельвеккио-Шварц ни малейшего сожаления или жалости к себе.

– Простите, – пробормотала я.

– Незачем извиняться, принцесса. Все когда-нибудь заканчивается. Ты поняла это, проведя неделю со статуей из слоновой кости.

– Да, пожалуй.

– Твое сердце разбито?

– Даже не поцарапано.

– Вот и славно. В море полно рыбы, Харриет Перселл. Ты из тех, кто сам разбивает сердца, а не зализывает свои раны. Чем-то ты похожа на меня. Жизнь слишком хороша, а рыбы в море слишком много для таких, как мы, Харриет Перселл. Мы несокрушимы.

Любимое пойло Уилли давно перестало казаться мне отвратительным, и чем чаще я его пила, тем больше оно мне нравилось. Так что к этому моменту я уже достаточно отпила, чтобы задавать вопросы.

– Вы с мистером Дельвеккио в разводе?

– Это было ни к чему.

– Значит, вы не были официально в браке?

– Можно сказать и так. – Миссис Дельвеккио-Шварц снова наполнила наши стаканы.

– Но с мистером Шварцем вы состояли в браке.

– Ага. Смешно, да? Зато вовремя. Тогда у меня и появилась Фло. Знаешь, вот так опомнишься и вдруг почувствуешь, что без мужа холодно, даже ноги согреть не об кого.

– Мистер Шварц был похож на мистера Дельвеккио?

– Совсем наоборот, принцесса. Так и должно быть. Никогда не повторяй своих ошибок! Не выбирай дважды одинаковых мужчин. Вся соль жизни – в разнообразии.

– Мистер Шварц был симпатичным?

– Да, о нем бы стихи писать. Темные глаза – и светлые волосы. Милое лицо, свежее и молодое. Фло немного похожа на папу.

Странное чувство шевельнулось во мне – наверное, поэтому я вдруг увидела, какой миссис Дельвеккио-Шварц была тридцать или сорок лет назад. Не красивой, даже не миловидной, но притягательной. Должно быть, мужчины чувствовали себя сэром Эдмундом Хиллари на вершине Эвереста, когда им удавалось покорить такую высоту.

– Вы любили мистера Шварца всем сердцем, – сказала я.

– Да. Ты из тех, кто не стареет, – почти нежно произнесла она. – Вот и мистер Шварц не успел постареть. Он был на двадцать пять лет моложе меня. Чудесный еврейский джентльмен.

Я ахнула.

– Он умер?

– Да. Однажды утром не проснулся. Такая досада, принцесса. Потом говорили, что сердце у него было слабое. Может, и так. Но карты сказали, что если бы не сердце, он умер бы, попав под автобус. Или от укуса пчелы. Когда приходит время, от старухи с косой никому не уйти.

Я отодвинула стакан.

– Миссис Дельвеккио-Шварц, если я выпью еще глоток, то обделаюсь прямо тут, на стуле… – И у меня вдруг возник еще один вопрос: – Гарольд назвал вас Дельвеккио. Но это же не имя, которое вам дали при крещении, а фамилия. Можно узнать, почему он вас так зовет?

– Забавно: мы говорим про имена, которые дают при крещении, а в мире живут не только христиане, – усмехнулась она. – Свое настоящее имя я забыла уже не помню когда. Мое магическое имя – Дельвеккио-Шварц.

– А мое магическое имя – Харриет Перселл?

Она ущипнула меня за щеку.

– Пока еще нет, принцесса. – И довольно потянулась: – Благодать! И никакого тебе Гарольда!

Я спустилась к себе, легла и проспала два часа. Проснулась свежая, с ясной головой. Сегодня я узнала о нашей домовладелице больше, чем когда-либо… А Фло? И гормоны? Черт. Забыла спросить.

Среда

11 мая 1960 года

Днем к нам привезли несчастного старика с переломом обеих ног чуть пониже тазовых костей. Еще один дурацкий несчастный случай, о которых рассказать кому – не поверят. Старичок спокойно шел по своим делам, а на него обрушился кусок бетонного карниза ветхого фабричного здания. Попади бедолага точно под эту глыбу, от него и мокрого места не осталось бы, но глыба рухнула позади него вместе с листом железа, который и перебил несчастному ноги. Лист разрезали, старичка высвободили из-под него и доставили на «скорой» к нам в больницу. Увы, надежды не было ни малейшей – из-за преклонного возраста. Восемьдесят лет.

Я возвращалась из комнаты для персонала в лабораторию, когда меня перехватила сестра Герберт из вечерней смены и спросила, не занята ли я. Я была свободна.

– Послушайте, тут такой беспорядок, что нам без помощи не справиться, но сестры скоро подойдут, а пока надо проведать бедного старичка из седьмой палаты. Он мечется, никак не хочет успокаиваться – жаль будет, если так и отойдет в мир иной. Мы сделали все, что могли, завтра он наверняка будет уже на небесах, но он плачет и зовет какую-то Марселину. Невыносимо думать, что мы ничем не можем скрасить ему последние часы жизни, но мне решительно некого послать к нему. Он твердит, что у него нет ни родных, ни друзей, – да, он в сознании, в том-то и беда. Не могли бы вы утешить его?

И она унеслась – в отделении и вправду царил жуткий беспорядок.

Старик оказался очень милым и безукоризненно чистеньким. Вставную челюсть он вынул, улыбался мне беззубыми деснами и пожимал руку. На капельницу, больничную койку и мониторы он не обращал внимания: его тревожила только судьба Марселины. Его кошки.

– Кто же теперь накормит ее? – причитал он. – Ах, Марселина! Кто позаботится о моем ангеленке?

Эти слова обрушились на меня как тонна кирпичей. Опять ангеленок.

Мне до слез жаль старых и всеми забытых людей – невероятно, как много их в старом городе, в ветхих, запущенных домах рядовой застройки между Королевской больницей и Кроссом. «Пансион только для мужчин» – гласят надписи на листах картона, и жильцы вроде моего сегодняшнего пациента незаметно сменяются в этих комнатах и домах. Цепляются за остатки былого достоинства, источают запах ветоши и смазки, а иногда и спиртного. Питаются бесплатным супом в благотворительных столовых, мирятся с одиночеством. И вот теперь один из этих людей умирал у меня на глазах, и некому было позаботиться о его любимом котенке.

Вскоре подоспела сестра, работавшая в больнице четвертый год, вдвоем нам удалось убедить старичка, что я накормлю кошку и буду присматривать за ней, пока хозяин не вернется домой. Поверив нам, старик закрыл глаза и мирно уснул.

Я попросила у Крис холщовую сумку и несколько английских булавок, пешком дошла до Флиндерс-стрит, нашла нужный дом и постучала. Никто не открыл, поэтому я толкнула дверь, вошла в прихожую и начала стучать во все двери подряд. Домовладелец отсутствовал, расспросить его не удалось. Старик в трясучке, дыша перегаром, от которого у меня закружилась голова, указал в сторону заднего двора – тесного и замусоренного. Там на остове древней газовой плиты сидела любимица моего безнадежного пациента – тощая черепаховая кошечка, которая при виде меня вскочила и робко замяукала.

Я протянула руку.

– Марселина! Ты ведь Марселина?

Она спрыгнула на землю и принялась с громким мурчанием тереться о мои ноги. Когда я положила сумку Крис на землю и приподняла один край, так что получилась пещерка, кошка спокойно вошла в нее. Я осторожно стряхнула ее на дно сумки и начала застегивать верх на булавки, а Марселина урчала, не переставая. Свою ношу я без труда доставила домой, всю дорогу боясь, что миссис Дельвеккио-Шварц запретит мне держать в Доме ангеленка Марселину. Ни у кого из наших жильцов нет домашних животных – кроме Клауса, который держит в клетке двух волнистых попугайчиков и выпускает их полетать по комнате.

Миссис Дельвеккио-Шварц сразу поняла, что у меня в сумке, хотя Марселина не шевелилась и не мяукала. Откуда она узнала? Наверное, карты сказали или показал шар.

– Можешь оставить ее, принцесса, – сказала наша хозяйка и взмахом руки отпустила меня.

Я не стала говорить ей, что Марселина – ангеленок. Что я не просто так принесла в Дом животное.

Когда я расстегнула сумку, оказалось, что Марселина уютно поджала под себя лапки и мирно дремлет. Несчастный старик не зря так привязался к этой кошке, единственному живому существу, с которым прожил последние дни: Марселина была особенной. Я дала ей копченого угря, которого кошка проглотила с жадностью. Потом я указала ей на приоткрытое окно, кошка внимательно посмотрела на меня, подошла к окну, покачивая раздувшимися от еды боками, вспрыгнула на подоконник и скрылась в щели между створками.

Вернется ли? А если утром выяснится, что у меня больше нет кошки?

Четверг

12 мая 1960 года

Кошка у меня по-прежнему есть. Проснувшись, я обнаружила, что Марселина спит у меня в ногах. Я взяла ее на руки и внимательно осмотрела, ища блох, раны, следы чесотки, но она была такой же безупречно чистенькой, как ее старый хозяин. Только очень худой – видимо, старик не мог позволить себе досыта кормить ее. Мы вместе позавтракали яичницей с тостом, Марселина делом доказала, что она непривередлива. Сливки ей пришлись по вкусу – и отлично, хоть немного пополнеет. В Доме держать окно открытым не опасно: чтобы забраться к нам на задний двор, понадобится вскарабкаться по скале высотой метров двадцать. С другой стороны, зачем так мучиться, если парадная дверь никогда не запирается?

Мой бедный пациент отправился на небеса в то же время, когда я забрала его ангеленка из дома на Флиндерс-стрит.

Мне предстояло сходить с Марселиной к ветеринару, чтобы тот дал ей лекарство от глистов, а заодно и стерилизовал. Поэтому сумку Крис я оставила себе и по дороге на работу купила ей другую, новую и красивую.

Суббота

14 мая 1960 года

Глазам не верю! Вскоре после того, как я вернулась от ветеринара, ко мне нагрянул Дэвид Меркисон. Мой бедный старый пациент наверняка тратил на своего ангеленка все, что имел, потому что от ветеринара я узнала, что Марселина уже стерилизована. Мне понадобилось купить только средство от глистов, дрожжи в таблетках и вакцину на всякий случай. Целых пять фунтов на одни лекарства! Так что к моменту прихода Дэвида я думала только о том, как дорого обходятся кошки и какие обдиралы эти ветеринары.

Увидев у меня на коленях свернувшуюся клубком Марселину, Дэвид передернулся и даже не попытался подступиться ко мне поближе – остановился, не доходя до камина, в котором горел газ (еще один счетчик, опять монетки!). Зима была уже не за горами.

– Откуда это у тебя? – не скрывая отвращения, спросил он.

– Похоже, с небес, – ответила я. – Кстати, я только что от ветеринара, поэтому могу сообщить, что ее зовут Марселина, ей три года и она стерилизована.

Его единственной реакцией стал возглас отвращения, но он сел напротив меня в другое кресло, устремил на меня взгляд голубых глаз, которыми я когда-то восхищалась, и сцепил пальцы.

– Я слышала, у тебя новая подружка, – светски произнесла я.

Он вспыхнул от досады.

– Нет, ничего подобного! – резко ответил он.

– Не вписалась в твои рамки?

– Я пришел, – сдержанно произнес он, – чтобы попросить тебя вернуться ко мне. У нас с Розмари все кончено.

– Дэвид, – терпеливо объяснила я, – в моей жизни тебя нет. Я не желаю даже видеться с тобой, не то что общаться.

– Ты жестока, – пробормотал он. – Ты так изменилась…

– Нет, по отношению к тебе – ничуть. Я всегда была такой. Просто я разрешила себе делать что хочу и не поддаваться на уловки людей, которые играют моими чувствами. Так что можешь оторвать задницу от кресла и сваливать, потому что ты мне не нужен.

– Это несправедливо! – расцепив пальцы, вскричал он. – Я люблю тебя! И не собираюсь мириться с отказом!

Все ясно, Харриет Перселл, пора заряжать «Большую Берту».

– Я не девственница, – объявила я.

– Что?!

– Что слышал. Я не девственница.

– Ты шутишь! Ты меня обманываешь!

Я рассмеялась.

– Дэвид, лучше просто поверь.

– Но этого не может быть! Ты не могла так поступить!

– Могла и поступила. Мало того: мне очень понравилось. – Залп десятитонным снарядом, Харриет! – Кстати, моего партнера белым не назовешь, но цвет кожи у него очень красивый.

Дэвид поднялся и ушел, не сказав ни слова.

– Вот и все, – сказала я Тоби, с которым увиделась позднее. – Я наконец-то избавилась от Дэвида навсегда. Подозреваю, что дело не в том, что я лишилась девственности, а в том, что лишилась ее с индусом.

– И в том, и в другом, – с усмешкой поправил Тоби. – Вот болван! Он должен был еще давным-давно сообразить, что к чему. Выбирают женщины, а не мужчины. Мужчине остается лишь покорно ждать со шляпой в руке, пока женщина не примет решение. А если она решила дать ему пинка, тем хуже для него. Я часто наблюдал это в мире животных, от собак до птиц. А у пауков, – он пожал плечами, – самки вообще съедают самцов.

– Но я-то не сучка в течке, – фыркнула я.

Он рассмеялся.

– Конечно, Харриет, но нас, старых псов, так и тянет к тебе. – Он прищурился, изучая меня, точно снайпер – мишень. – Ты сексапильная женщина. Это не на лбу написано, но все-таки несомненно.

– Но я не вихляю задом, не жеманничаю и не облизываю губы!

– А это всего лишь рекламная уловка, причем фальшивая. Если мужчина говорит, что женщина сексуальна, значит, он не прочь лечь с ней в постель. Сексуальными могут быть женщины с самой простой, ничем не примечательной внешностью. Посмотри на миссис Дельвеккио-Шварц. Задница у нее размером с автобус, но, ручаюсь, мужчины увиваются вокруг нее с тех пор, как ей исполнилось двенадцать. В сущности, к ней и меня тянет. Мне всегда нравились женщины ростом выше меня. Наверное, во мне есть примесь крови шерпа.

Он подошел к моему креслу, положил ладонь на спинку и присел на подлокотник, прижавшись ко мне коленом.

– Я на своем опыте убедился, что по-настоящему сексуальны только те женщины, с которыми в постели не соскучишься.

Я подозрительно нахмурилась.

– Это намек или приглашение?

– Не то и не другое. У меня нет никакого желания получать от тебя взбучку, спасибо большое. Но это не значит, что я не поцелую тебя.

И он меня действительно поцеловал – жадно, почти болезненно, заставив повернуть к нему голову. Добившись этого, он забрался языком мне в рот.

– А заходить дальше я и не собирался, – сказал он, отпуская меня.

– А дальше я и не разрешила бы, – ответила я.

Интересный он человек, этот Тоби Эванс. Влюблен в Пэппи, а тянется ко мне. Что ж, и меня к нему влечет, хотя я в него не влюблена. Почему жизнь буквально пропитана сексом?

Эти выходные Пэппи опять провела дома. Когда я пригласила ее перекусить, а заодно познакомиться с Марселиной, Пэппи объяснила, что жена Эзры оказалась ужасно несговорчивой.

– И неудивительно – с семью-то детишками, – ответила я, выставляя на стол огромное блюдо рагу из говядины, чтобы хватило на двоих. Я заметила, что Пэппи поморщилась и начала вылавливать из блюда морковку и картошку, но не притронулась к мясу. – Ты чего это? – удивилась я.

– Эзра осуждает мясоедение. Мы обрекаем ни в чем не повинных животных на страшные муки, умерщвляя их на бойнях, – объяснила она. – Человек не создан для того, чтобы есть мясо.

– Чушь собачья! Люди испокон веков были охотниками, зубов для измельчения мяса у нас столько же, сколько и для перетирания растительной пищи! – возмущенно заявила я. – За работой скотобоен следят правительственные организации, а животных, которых мы убиваем, вообще не существовало бы, если бы мы не питались их мясом. И потом, кто сказал, что морковка, которую ты усердно жуешь зубами плотоядного существа, не испытывала страшные муки, когда ее сначала выдернули из земли, обезглавили, отскоблили, беспощадно разрезали на кусочки, а потом бросили в кипящую воду? Но это ничто по сравнению с судьбой картофеля, который ты ешь: я не только сварила его заживо, но и предварительно содрала с него шкуру и выковыряла глазки! Мясо тебе полезно – ты совсем отощала, тебе не помешает пополнить запасы белка. Ешь, кому говорят!

Ох, кажется, я становлюсь мегерой. Зато на Пэппи моя вспышка подействовала: она положила себе мяса и с аппетитом съела его, больше не вспоминая своего дорогого идиота Эзру.

К счастью, Пэппи с Марселиной понравились друг другу: кошка забралась к Пэппи на колени и заурчала. После обеда я попыталась разузнать об Эзре и выведала нечто любопытное, а именно – как он ухитряется обеспечивать жену и семерых детей, жить в Глибе и покупать запрещенные законом и недешевые наркотики. Он преподает, но профессорам университета платят меньше, чем директорам компаний: интеллект и образование ценятся дешевле, чем умение делать деньги. Пэппи объяснила, что профессорское жалованье он отдает семье, а доход от двух популярных книг оставляет себе. Чем больше я узнаю об Эзре, тем меньше он мне нравится. Полный, абсолютный, беспардонный эгоист!

Но Пэппи с ним счастлива, а у нее так мало поводов для радости. В ней нет ни капли практичности. Но не всем же быть такими, как я.

Суббота

28 мая 1960 года

Хорошо иметь домашнего питомца – не так одиноко. Сегодняшняя суббота выдалась тихой. Джим и Боб укатили на «харлее» в Голубые горы, Клаус уехал в Боурел, Чиккер и Мардж с первого этажа отсыпаются после пьянки с дракой, Тоби прихватил этюдник с коробкой акварели и отправился в Айрон-Коув поработать на пленэре, к миссис Дельвеккио-Шварц вереницей потянулись клиентки с подсиненными прическами (они любят наведываться к нам по субботам), а Пэппи витает в стране грез в Глибе. Конечно, Гарольд остался дома. Не знаю, чем он занимается в свободное от преподавания в школе время, но он почти всегда у себя. Миссис Дельвеккио-Шварц стирает его белье вместе со своим, так что задний двор и прачечная – места, где напороться на Гарольда невозможно. Из его комнаты не слышно ни звука, хотя она находится прямо над моей: ни музыки, ни шагов по моему потолку. А когда я выхожу и смотрю на его окно, жалюзи там всегда опущены и обе створки плотно закрыты. И все-таки я каждую минуту помню о Гарольде. Я уже привыкла натыкаться на него, направляясь в душевую, но в последние две недели заметила: когда я поднимаюсь к кому-нибудь в гости, за спиной слышится неясный шорох ног, ступающих без обуви, в одних носках. Оборачиваюсь, а за мной никого. Но если я иду к миссис Дельвеккио-Шварц, на обратном пути Гарольд всегда ждет меня на площадке лестницы: стоит, не шевелится, только смотрит.

Наверное, было около шести часов, когда в мою дверь постучали. Дни давно стали короче, в шесть теперь темно, и я всегда запираюсь в комнате на засов, когда в Доме пустеют все комнаты, кроме моей и Гарольдовой. Мало того: поддавшись паранойе, я вбила в оконные косяки шестидюймовые гвозди, чтобы окна можно было чуть-чуть приоткрыть. В Сиднее не настолько холодно, чтобы закупоривать окна на всю зиму, ветер и дождь в наш закоулок почти не залетают, летом в окна не заглядывает солнце. Когда я в комнате, а прочный засов на двери задвинут, я в безопасности. Думая об этом, я вздрагиваю. Мерзкий старикашка с верхнего этажа ведет против меня психологическую войну и порой одерживает победы, несмотря на всю мою ненависть к трусости. И даже никому не пожалуешься: когда я как-то поделилась опасениями с Тоби, он высмеял меня. Ясно, это паранойя.

Услышав стук в дверь, я вздрогнула. Я так уютно сидела с романом какой-то надменной англичанки, слушала сюиту «Планеты» Густава Холста, грелась у газового камина, а Марселина спала, свернувшись уютным клубком на другом кресле. Попытку подать голос и спросить, кто там, я пресекла как проявление трусости. Я отодвинула засов и распахнула дверь, напрягая все мышцы и готовясь если не к драке, то к бегству.

За дверью стоял мистер Форсайт. Я обмякла.

– Добрый вечер, сэр, – жизнерадостно начала я и приоткрыла дверь пошире. – Э-э… входите.

От облегчения накатила слабость.

– А я вам не помешаю? Может, я не вовремя?

Так просто не бывает. Божествам не пристало думать об окружающих и извиняться.

– Вы как раз вовремя, – заверила я. – Садитесь, сэр.

Но Марселина и не собиралась уступать свое место – ей слишком нравилось греться у камина. Мистер Форсайт подхватил ее на руки, сел сам, пристроил Марселину у себя на коленях и гладил, пока она не уснула вновь.

– Могу предложить вам кофе или бренди, – сказала я.

– Кофе, пожалуйста.

Я ушла за ширму и уставилась на раковину так, словно искала в ней смысл жизни. Голос мистера Форсайта заставил меня опомниться: я отмерила кофе, налила воды и включила кофеварку.

– Я навещал престарелого пациента в Элизабет-Бей, – рассказывал мистер Форсайт, – поэтому возвращался домой поздно. Увы, до дома еще больше часа езды. Я решил, что вы, может быть, согласитесь поужинать со мной где-нибудь по соседству.

Боже мой! В последний раз я виделась с ним почти два месяца назад, тем вечером, когда он подвез меня домой и выпил кофе. С тех пор о нем не было ни слуху ни духу.

– Я сейчас, – пообещала я, не понимая, почему кофеварки работают так медленно.

Зачем он приехал сюда? Зачем?

– Черный, без сахара, – объявила я, возвращаясь в комнату. Я присела напротив мистера Форсайта и уставилась на него так, как Крис Гамильтон – на Деметриоса в тот памятный день, когда я рассвирепела и обрушилась на нее. С моих глаз будто спала пелена. Чертовы карты не обманули: мистер Форсайт хочет меня. Хочет! Я сидела и глупо таращилась на него, не зная, что сказать.

По-моему, он не замечал ни кружки с кофе, ни кошки на коленях – ничего, кроме меня. С этим неподвижным взглядом в упор он походил на киноактера, играющего шпиона, которого сейчас казнят. Он готов пострадать и умереть за свои убеждения. Я вдруг поняла, что слишком мало знаю о мужчинах, чтобы понять, какие силы побудили Дункана Форсайта зайти сегодня ко мне. Я знала только одно: если я приму приглашение, то спровоцирую цепь событий, способных погубить нас обоих.

Насколько быстра мысль? Как долго я просидела молча, принимая решение? Если не считать Гарольда, я довольна своей судьбой: собой, своей сексуальностью, поведением, жизнью. А этот бедняга даже не представляет себе, кто он и что он. Я не имела ни малейшего понятия, почему он хочет меня, но, не будь это желание острым, он не явился бы сюда. И это после трех мимолетных встреч.

– Спасибо, мистер Форсайт, – сказала я. – С удовольствием поужинаю с вами.

Минуту он выглядел совершенно растерянным, а потом улыбнулся, и я растаяла от сияния его глаз, как сосулька под солнцем.

– Я заказал для нас столик в «Челси» на семь часов, – сообщил он, наконец вспомнил про кофе и поднес кружку к губам.

В «Челси». Чтоб мне провалиться! Больничные сплетники не наврали: ловелас из него никакой, если он решил повести меня в самый шикарный ресторан между Сити и Праньером. Туда, где половина посетителей вмиг его узнает.

– Только не в «Челси», сэр, – мягко сказала я. – У меня не найдется подходящей одежды. Как насчет венгерского ресторанчика на нашей улице? Ростбиф с яйцом «Эстерхази» там подают за десять шиллингов.

– Как вам угодно, – отозвался мистер Форсайт с таким видом, словно с его плеч свалилась гора. Отставив кружку, он поднялся и положил Марселину обратно в кресло. – Вам, наверное, понадобится время, чтобы собраться, – безукоризненно любезно продолжал он, – так что я подожду вас в машине. – У двери он остановился. – Или, может быть, мне пока съездить, заказать столик?

– Это ни к чему, сэр. Я вас не задержу, – пообещала я, и дверь за ним закрылась.

Роман с Налем был мимолетным, а сейчас я рисковала вляпаться в отношения, которые просто не могли закончиться дружески, не успев начаться. Ни к чему не обязывающие интрижки не в характере Дункана Форсайта – мне не нужен был Хрустальный Шар миссис Дельвеккио-Шварц, чтобы разглядеть это. Эх черт! Что толкает нас на поступки, которые наверняка испортят нам жизнь? Надо вежливо спровадить его, я точно знала. Но мне просто не хватило духу. Я ведь не старшая сестра-хозяйка. И я надела свой новый зимний костюм из розового твида, выбрала туфли на самых высоких каблуках, не боясь, что буду на них выше моего спутника, и разыскала свою единственную пару перчаток – белых нитяных, а не лайковых. Шляпки я не выношу: они совершенно бесполезны, особенно на непослушных волосах.

Ростбиф с яйцом в венгерском ресторанчике мы съели, не обменявшись и парой фраз. Мистер Форсайт настоял на своем и заказал бутылку игристого бургундского, которое стоило чуть ли не вдвое дороже ужина. Мистер Черни сам обслуживал нас. Когда Дункан Форсайт выложил на стол хрустящую пятифунтовую купюру и сказал, что сдачи не надо, мистер Черни едва не лишился чувств.

Обратно мы вернулись пешком. У мрачного здания женской школы Сент-Винсент я ринулась наискосок через дорогу, не посмотрев по сторонам, но мистер Форсайт схватил меня за руку и удержал. Это прикосновение повергло меня в панику, я отшатнулась к платану и замерла спиной к нему. Я услышала резкий вдох мистера Форсайта, почувствовала, как его губы скользнули по моей щеке, закрыла глаза, нашла его губы и прильнула к ним со свирепой радостью, которую страх перед будущим только обострил.

Взглядом и прикосновением мне удалось заманить его к себе. К нашему возвращению в коридорах зажгли свет, в комнате нас встретила сладко зевающая Марселина.

Его голова запрокинулась, зрачки еще были расширены после темноты, он дышал, будто долго бежал. Каким живым он казался! Помня, что он дорого поплатится за свой шаг, я приложила все старания, чтобы игра стоила свеч.

Я ласкала его всей кожей, губами и кончиками пальцев, нежно и вкрадчиво, сильно и страстно. Как прекрасно было вновь оказаться в постели с мужчиной, особенно с таким. Наль был для меня уроком, я сошлась с ним равнодушно и беспечно, он стал и средством, и целью одновременно. Но Дункан Форсайт был мне дорог. Просто так вычеркнуть его из жизни мне не удалось бы ни за что. Вихрь эмоций! Я целовала его ладони и ступни, скакала на нем верхом, сжимая бока скользкими от пота ногами, обнимала его всеми четырьмя конечностями, поддавалась и сопротивлялась, напрягала мышцы, пока меня не сминали превосходящие силы противника.

Он уехал в двенадцатом часу: спохватился, вспомнил про время, выбрался из постели и остановился, глядя на меня.

– Мне пора. – Он ничего не добавил, но после того, как оделся и причесался перед моим зеркалом, вернулся к постели, наклонился и прижался щекой к моей щеке. – Можно, я приеду завтра около четырех?

– О да, – выдохнула я.

О да! Кажется, я влюблена. Иначе почему допустила такое?

Воскресенье

29 мая 1960 года

Перед очередным визитом наверх, к миссис Дельвеккио-Шварц, я столкнулась с Тоби. Не понимаю, как в нашем Доме разносятся вести, но Тоби уже все знал. Откуда?

– Дура ты! – рявкнул он, глядя на меня не карими, а почти красными от злости глазами. – Еще глупее Пэппи, если это возможно.

Я не удостоила его ответом, просто обошла и направилась в гостиную миссис Дельвеккио-Шварц.

– Король Пентаклей уже нашелся, – объявила она, когда я села и потянулась за моим стаканчиком из-под сыра «Крафт», наполненным бренди.

– Удивительный Дом, – отозвалась я, пригубив бренди – увлекаться им не следовало, через пару часов должен был приехать мистер Форсайт. – Кто в нем разносит вести?

– Фло, – коротко ответила хозяйка, покачивая своего ангеленка на колеях. Фло улыбнулась мне, но грустно, сползла с материнских колен и отошла к стене рисовать. – Тебя не тревожит, что он женат? – продолжала миссис Дельвеккио-Шварц, делясь со мной копченым угрем, хлебом и маслом.

Я подумала и пожала плечами:

– На самом деле я этому даже рада. Не знаю, чего я хочу в жизни, зато точно знаю, чего не хочу.

– И чего же ты не хочешь?

– Жить в шикарном особняке и быть супругой доктора.

– Тем лучше, – усмехнулась она. – Карты не обещают тебе тихой жизни в богатом пригороде, Харриет Перселл.

– Значит, я буду жить в Кингс-Кроссе?

Но она ответила уклончиво:

– Смотря что станет с ним. – И она указала на Хрустальный Шар.

Я с любопытством осмотрела его пристальнее, чем когда-либо прежде. Шар не был безупречно ровным, но ни трещин, ни воздушных пузырьков в толще стекла я не заметила. Только кое-где попадались мутноватые пятна, похожие на туманности наших южных небес. Шар стоял на подставке из черного дерева, видимо, с углублением по размеру шара, имел диаметр не менее двадцати сантиметров, и я заметила торчащий из-под него край черной ткани. Да, подставка сверху была прикрыта тканью, чтобы стекло не царапалось о нее. В больничной библиотеке я нашла в энциклопедии «Мерк» статью о горном хрустале и узнала из нее, что этот камень относится к недостаточно твердым. Для украшений он не годится, зато ему можно придать любую форму и отполировать. Но что значат слова миссис Дельвеккио-Шварц? В них определенно есть смысл, только вот какой?

– Все зависит от того, что станет с Шаром, – повторила я.

– Верно. – Вид у хозяйки по-прежнему был загадочным.

Я попробовала выведать, в чем дело, пойдя окольным путем:

– Интересно, кому первому пришло в голову делать шары из горного хрусталя и высматривать в них будущее?

– Не только будущее – иногда и прошлое. Не знаю… Шары считались древним изобретением еще в те времена, когда Мерлин был мальчишкой, – не попалась на удочку миссис Дельвеккио-Шварц.

Я ушла от нее пораньше, чтобы не опоздать к приезду мистера Форсайта, но не все в моей жизни можно было изменить только потому, что появился он. Ко мне в гости на свои законные два часа пришла Фло, и мне было все равно, понравится это мистеру Форсайту или нет. Поначалу миссис Дельвеккио-Шварц колебалась, но я настояла на своем. Гарольд составил компанию хозяйке дома, а ангеленок спустился ко мне.

С Гарольдом я опять встретилась в темноте. Он ждал. Его глаза пылали ненавистью. Не обращая на него внимания, я начала спускаться по лестнице.

– Шлюха! – прошипел он. – Шлюха!

Мистер Форсайт был точен. К его приходу я сидела на полу рядом с Фло и вместе с ней играла мелками, потому что от других занятий она отказывалась. Я привезла из Бронте свои старые игрушки – куклу с целым гардеробом, трехколесный велосипед, кубики с буквами. Но Фло на них даже не взглянула. Она не расставалась с мелками.

– Открыто! – крикнула я.

Первое, что увидел ошарашенный гость, была его подружка, сидящая на тряпичном коврике и играющая с четырехлетним ребенком. Мистер Форсайт так старательно делал невозмутимое лицо, что я не выдержала и расхохоталась.

– Нет, это не мой ребенок, – объяснила я, встала, обняла его, притянула к себе и коснулась губами и носом белоснежной пряди волос на виске. От него приятно пахло дорогим мылом, он не портил волосы бриолином. Я взяла его за руку и подвела к Фло, которая бесстрашно взглянула на гостя и сразу улыбнулась. – Это Фло, дочка нашей домовладелицы. Я присматриваю за ней каждое воскресенье, с четырех до шести, так что, если ты торопишься, нам придется ограничиться разговорами.

Он присел на корточки, погладил Фло по голове и улыбнулся ей:

– Привет, Фло!

Ортопеды умеют ладить с детьми, которых много среди их пациентов, но, несмотря на все старания, мистеру Форсайту так и не удалось разговорить Фло.

– Она ведет себя будто немая, – объяснила я, – хотя мать утверждает, что она говорит. Ты, конечно, не поверишь, но мы с подругой считаем, что Фло с матерью общаются без слов, как телепаты.

Он и вправду не поверил, чего и следовало ожидать, – ведь он врач. Врачи недоверчивы, особенно когда речь заходит о телепатии и экстрасенсорике. В этом можно убедить разве что психиатра и, пожалуй, врача с азиатскими корнями.

Сегодня Гарольд отстрелялся в рекордные сроки: Фло не пробыла у меня и получаса, когда в открытую дверь торопливо вошла миссис Дельвеккио-Шварц.

– А, вот ты где, ангеленок! – неестественным голосом воскликнула она, будто уже обыскала весь Дом в поисках пропажи. Внезапно она замерла, точно плохая актриса, и притворилась, будто только сейчас заметила в комнате мужчину. – О-о, сам Король Пентаклей! – взревела она и схватила ошеломленную Фло. – Идем, ангеленок, не будем мешать. Оставим их наедине, хе-хе.

Взглядом я дала ей понять, что менее правдоподобной комедии еще не видывала, и произнесла:

– Миссис Дельвеккио-Шварц, это доктор Дункан Форсайт, один из моих начальников из больницы. Сэр, это мать Фло и домовладелица.

Старая калоша изобразила реверанс.

– Счастлива познакомиться с вами, сэр. – С Фло под мышкой она широкими шагами покинула комнату, не переставая посмеиваться.

– Боже мой! – Мистер Форсайт уставился на меня. – Фло ее родная дочь?

– Миссис Дельвеккио-Шварц говорит, что родная, и я ей верю.

– Наверное, малышка родилась уже в период менопаузы.

– Ее мать говорила, что до самых родов даже не знала, что беременна.

После этого нам целый час было не до слов. Ах, какой мужчина! Мы будто созданы друг для друга.

– Перестань называть меня мистером Форсайтом и сэром, – попросил он первым делом, когда отдышался. – Меня зовут Дункан, ты это знаешь. Я хочу слышать, как ты зовешь меня по имени, Харриет.

– Дункан, – сказала я и повторила: – Дункан, Дункан, Дункан.

Мы опять надолго умолкли, а потом я подогрела тушеную баранину, которую приготовила еще утром, и сварила к ней картофель. Он ел, словно изголодался.

– Тебя не смущает то, что я женат? – спросил он, подбирая соус кусочком хлеба.

– Нет, Дункан. Вчера я поняла, что ты сначала все обдумал и только потом приехал ко мне. Если ты считаешь, что твой брак ни при чем, значит, он и меня не смущает.

Но разумеется, он не мог не думать о том, что женат, и пустился в объяснения – более подробные, чем мне хотелось бы. Как тяготило его чувство вины! Он винил себя в том, что его тянуло ко мне; его жена была бесчувственной ледышкой и воспринимала его как живой кошелек. Так относятся к врачам многие женщины, которые выходят за них замуж. Слушая разговоры Крис и нашей медсестры, я уже знала, что мистер Форсайт женат на их однокурснице – самой хорошенькой и веселой медсестре выпуска. В те времена сам Дункан был наиболее видным и симпатичным холостым ординатором Королевской больницы. Вдобавок ко всему его семья до неприличия богата. Старая финансовая аристократия, как выразилась медсестра с затаенной завистью в голосе. Это звучит внушительно в стране, которая сама еще очень молода, но вряд ли австралийские представления об аристократии совпадают с английскими.

Первые несколько лет Дункан и Кэти были счастливы, он приобретал известность как специалист, а она родила двух мальчиков. Марку тринадцать лет, Джеффри одиннадцать. Дункан нежно любит их, но почти не видит: мотается на своем «ягуаре» от пациента к пациенту, пропадает в операционных, консультационных центрах, палатах, принимает амбулаторных больных. У меня на языке уже вертелся вопрос, какого черта они поселились в Северном предместье, если все больницы находятся на противоположном конце Сиднея, – это же неудобно для всех. В больнице Винни почти все штатные врачи – католики или евреи, которые благоразумно селятся в Восточном предместье.

Но я ничего не сказала – сообразила, что ответ Дункана не будет иметь никакого отношения к действительности. А действительность такова: женам наших врачей нравится жить не где-нибудь, а в Северном предместье. Они вьют гнездышки между Линдфилдом и Варунгой, где можно без опасений кататься по пустым шоссе на симпатичных британских автомобильчиках, собираться, чтобы поиграть в бридж и вист, заседать в дамских комитетах, играть в теннис. Их дети посещают шикарные частные школы в том же районе, где сохранились большие участки настоящего леса. Северное предместье – идиллическое место обитания богатых жен.

Во всяком случае, Кэти Форсайт представлялась мне избалованной стервой, хотя Дункан решительно защищал ее и считал виноватым в измене только себя. И подсознательно взваливал часть вины на меня.

– Ты ведьма, милая моя, – сказал он, взяв меня за руку. – Ты меня околдовала.

Ну и что тут скажешь? Я промолчала.

Он поднес мою ладонь к губам и поцеловал.

– Ты не представляешь, каково это – слишком преуспевать, – продолжал он, – но я тебе объясню. Близкие не в состоянии понять, что ты любишь не деньги, а работу как таковую. Создается впечатление, будто ты принадлежишь всем, но только не себе. Даже на работе, которая в том и заключается, чтобы дарить людям радость, приходится постоянно следить за тем, как бы не всколыхнуть затхлый больничный пруд. Мой дядя – председатель правления больницы, и это долгие годы здорово мешало мне. Мне вполне хватало должности младшего врача: время оставалось и для научной работы, и для пациентов. Но с тех пор, как я стал старшим врачом отделения, мне приходится часами торчать на собраниях и совещаниях. Больничная политика ничем не лучше любой другой.

– Наверное, тоска жуткая, – посочувствовала я, впечатленная тем, что совсем не дядя подталкивал его вверх по служебной лестнице. Дункан Форсайт таков, каким он кажется, – очень милый, порядочный, образованный, умный человек. – Не беда, Дункан. Будет у тебя свободный часок – приезжай, на Виктория-стрит тебе всегда рады.

Конечно, он ожидал услышать совсем не это. Он ждал признаний в страстной любви, уверений, что ради него я сверну горы, буду стирать ему носки и делать фелляцию. Что ж, носки – это можно, а фелляцию я уже отчасти попробовала, если так можно выразиться. Но я пока не знаю, хочу вручить ему ключи от моего сердца или нет. Мне очень жаль его, он мне нравится, нам хорошо вдвоем в постели, у нас есть общие интересы – наша работа. Но любовь? Если это и есть ключ к моему сердцу, тогда никакой любви.

Дункан уехал в девять вечера, а я еще час просидела, думая о нас, но так и не уверовала, что безумно люблю его. Потому что я не прощу себя, если пожертвую ради него свободой. Я сказала миссис Дельвеккио-Шварц чистую правду: мне не нужен роскошный особняк и статус жены врача.

Перечитала субботние записи и поняла, насколько переменчиво мое отношение к Дункану. Сначала мне казалось, что я влюблена. А теперь я готова поклясться в любых чувствах, но только не в любви. Что могло измениться всего за двадцать четыре часа? Видимо, его рассказ о собственной жизни и о жене. Это она вынудила его занять ответственный пост!

Понедельник

30 мая 1960 года

Он догнал меня на Кливленд-стрит, когда я возвращалась домой в темноте, но, несмотря на обворожительные улыбки и сияющие глаза, я сразу поняла: ему сегодня не до постельных радостей. Мне сразу полегчало: значит, я для него не просто игрушка.

– У меня мало времени, – сразу объявил он, – но я только сегодня сообразил, что совсем забыл позаботиться о тебе, Харриет.

Это еще что за новости? Зачем обо мне «заботиться»?

– Да, позаботиться. Наверное, следовало бы сначала узнать, что предпринимаешь для этого ты.

Все прояснилось, меня осенило.

– А-а! – отозвалась я. – Вот ты о чем! Знаешь, пока не думала. Моя карьера любовницы только что началась. Но пока мне ничто не угрожает. Завтра должны начаться месячные – они у меня регулярные, как часы.

Я услышала его вздох облегчения. Больше он ничего не сказал, пока мы не вошли в мою гостиную. Приласкав Марселину, он выставил на мой стол черный саквояж. А я и не заметила, что Дункан взял его с собой, – настолько я была увлечена самим гостем.

Из саквояжа он выудил стетоскоп и сфигмоманометр, прослушал мои легкие и сердце, измерил давление, посмотрел, нет ли признаков варикоза на ногах, оттянул нижние веки, изучил кончики пальцев и цвет мочек ушей. Затем он вытащил блокнот с бланками рецептов, быстро заполнил один, оторвал и протянул мне.

– Это самые современные оральные контрацептивы, дорогая моя Харриет, – объяснил он, складывая инструменты в саквояж. – Начни принимать их сразу же после завершения очередных месячных.

– Те самые противозачаточные пилюли? – уточнила я.

– Да, так их называют. У тебя не должно возникнуть никаких побочных эффектов – ты ведь абсолютно здорова. Но если почувствуешь боль в ногах, одышку, головокружение или тошноту, если начнут отекать щиколотки или появятся головные боли, сразу перестань принимать препарат и сообщи об этом мне в тот же день, – распорядился он.

Я перевела взгляд с Дункана на рецепт, выписанный неразборчивым почерком.

– Но откуда ортопеду знать о пилюлях? – усмехнулась я.

Он рассмеялся:

– Харриет, о них знают все медики – от психиатра до геронтолога. Все мы сталкиваемся с последствиями нежелательных беременностей, все вздыхаем с облегчением, узнав, что появилось эффективное средство от них. – Он взял меня за подбородок и серьезно посмотрел мне в глаза. – Я не хочу доставлять тебе лишние неприятности, любимая. Увы, в моих силах лишь прописать тебе самые действенные контрацептивы, какие только существуют.

Он поцеловал меня, назначил новую встречу на следующую субботу и уехал.

Какая я везучая! Одинокие женщины прочесывают весь Сидней в поисках врача, который выписал бы им заветные пилюли. Чтобы получить такой рецепт, надо быть замужем. Но мой мужчина пожелал позаботиться обо мне. В каком-то смысле я действительно люблю его.

Понедельник

6 июня 1960 года

Рано или поздно это должно было случиться. Пэппи знала, что у меня появился близкий друг, но только сегодня выяснила, кто он такой. Она как раз возвращалась домой, а Дункан уезжал. Конечно, он ее не узнал, только улыбнулся и вежливо посторонился, но Пэппи сразу поняла, кто он такой, и ринулась прямиком ко мне.

– Не может быть! – закричала она.

– Самой не верится.

– И давно он сюда ездит?

– Уже две недели подряд.

– Я думала, ты с ним даже незнакома.

– Да, я его почти не знаю.

Вот такой занятный разговор мы вели с подругой, пока я готовила нам завтрак.

– Миссис Дельвеккио-Шварц говорила мне, что Король Пентаклей наконец-то нашелся, Тоби упоминал, что у тебя завелся любовник, но мне и в голову не залетало, что это мистер Форсайт, – удивлялась Пэппи.

– О нем я даже не мечтала. Кстати, приятно, что в нашем Доме далеко не все и все знают. Тоби обозвал меня дурой, и с тех пор мы с ним не виделись, а миссис Дельвеккио-Шварц во время знакомства с Дунканом вовсю ломала комедию, – рассказала я, наливая Марселине сливок.

– А с тобой все хорошо? – вдруг с сомнением прищурилась Пэппи. – Ты сама на себя не похожа.

Я села, сгорбившись, и с отвращением посмотрела на вареное яйцо.

– Я здорова, но все ли у меня хорошо – сложный вопрос. Сама не понимаю, зачем я это сделала, Пэппи! Зато знаю, зачем это понадобилось Дункану: ему одиноко, страшно, и он женат на ледышке.

– Совсем как Эзра, – подхватила Пэппи и набросилась на яйцо.

Сравнение мне не понравилось, но я поняла Пэппи и смолчала. Темное зимнее утро, половина седьмого, – не лучшее время для ссор, особенно после того, как обе мы два дня наслаждались незаконной любовью с чужими мужьями.

– Такое с ним впервые, почему он выбрал меня – загадка. Он влюблен в меня, или так ему кажется. Когда он приехал сюда в первый раз, ему было так тоскливо, что мне не хватило духу прогнать его, – призналась я.

– Хочешь сказать, ты в него не влюблена? – спросила Пэппи таким тоном, будто я нагрешила больше, чем Содом и Гоморра, вместе взятые.

– Как можно любить почти незнакомого человека? – возразила я. Но Пэппи не приняла этот довод: в Эзру она влюбилась, не успев познакомиться с ним.

– Достаточно одного взгляда, – авторитетно заявила она.

– Думаешь? Мои братья называют такую любовь слоновьей. У меня перед глазами всего один пример – наши родители, которые до сих пор любят друг друга. Но мама говорит, что их любовь росла постепенно и с годами только крепла. – Я беспомощно смотрела на Пэппи. – О себе я как-нибудь позабочусь, Пэппи, но боюсь за него. Неужели ему придется дорого поплатиться за наши встречи?

На изысканном личике Пэппи появилось жесткое выражение.

– Не расходуй жалость попусту, Харриет. Все преимущества в этой игре – на стороне мужчин.

– Значит, Эзра до сих пор спит с женой?

– И будет спать. – Она пожала плечами, глядя на мое яйцо. – Ты не будешь доедать? Яйца – ценный источник белка.

Я придвинула ей тарелку.

– Ешь, тебе нужнее, чем мне. Ты, похоже, разочарована.

– Нет, не разочарована. – Она вздохнула и обмакнула ломтик тоста в жидкий желток с таким видом, будто еда интересовала ее гораздо больше, чем наш разговор. – Я просто свыклась с мыслью, что Эзра будет принадлежать только мне. Я так люблю его! В октябре мне исполнится тридцать четыре. Как чудесно будет выйти замуж!

А я и не думала, что она немолода, но, как ни крути, ей уже за тридцать. Кажется, у Пэппи начинается синдром старой девы. Она отказалась от всех партнеров в пользу одного, и это решение не принесло ей ни уверенности, ни надежности, о которых она мечтала. Господи, пожалуйста, избавь меня от синдрома старой девы!

Четверг

23 июня 1960 года

Сегодня вечером, поднимаясь в ванную, чтобы принять вечерний душ, я убедилась в том, что воображение не сыграло со мной шутку. С тех пор как в моей жизни появился Дункан, Гарольд перестал меня выслеживать. Свет в коридоре теперь всегда горит, а Гарольда нигде не видно. Я не слышу тихих шагов за спиной, не встречаю его, возвращаясь от миссис Дельвеккио-Шварц. В последний раз я видела его в тот день, когда он назвал меня шлюхой. Значит, вот как надо бороться с психопатами. Заводить себе влиятельных любовников.

Вторник

5 июля 1960 года

Я совсем забросила свой дневник. Начала уже третью по счету тетрадь, но заполняю ее очень медленно, особенно с тех пор, как у меня появился Дункан. Только теперь я поняла, как много времени отнимает мужчина, пусть даже чужой муж. Дункан все продумал, чтобы почаще видеться со мной. По субботам он уезжает «играть в гольф», проходит восемнадцать лунок, а потом задерживается в клубе, чтобы «выпить с ребятами». По воскресеньям он проводит у меня все время с утра и до прихода Фло, – конечно, его эти визиты не радуют, но я не желаю ради него отказываться от общения с ангеленком. Иногда встречу со мной он выдает за необходимость привести в порядок бумаги, в других случаях – за экстренную операцию или какое-нибудь совещание.

Мне не верится, что его жена до сих пор ничего не заподозрила, но Дункан уверяет, что она в полном неведении. У нее свой график, похоже, даже чересчур плотный. Она помешана на бридже, а Дункан терпеть не может эту игру и не прикасается к картам. По-моему, бдительность усыпить гораздо легче, если хотя бы делать вид, что разделяешь интересы супруга. Но кажется, Кэти не очень-то догадлива. А может, просто эгоистка до мозга костей? Но факты налицо: отдельные спальни (Дункан не хочет будить ее, возвращаясь домой среди ночи), ссылка в отдельную ванную (Кэти называет ее «мужской»). Кстати, Дункан терпеть не может ванную Кэти, прилегающую к ее спальне, – там все стены в зеркалах. Кэти одевается лучше всех в Сиднее, ей уже под сорок, поэтому она бдительно следит за собой – и за «гусиными лапками» возле глаз, и за обхватом талии. Теннису она предана почти так же, как бриджу, тем более что он помогает сохранить фигуру. Если ее снимки появляются в газетах, на страницах светской хроники, она на седьмом небе от счастья. Вот почему по субботам Дункан меня не навещает: он обязан выгуливать жену, сопровождать куда-нибудь в свет, предпочтительно туда, где будут фотографы и журналисты, пишущие о жизни богатых и знаменитых.

Какая пустая жизнь. Но это я так думаю. А Кэти, видимо, мечтала о такой жизни со школьной скамьи. Куча денег, два симпатичных сына, возраст которых она скрывает, бесподобный дом в тихой Варунге, на участке площадью два акра, с плавательным бассейном, и никаких соседей под боком. У Кэти есть садовник, прислуга, которая моет полы, пылесосит, стирает и гладит, кухарка, которая готовит еду по вечерам, когда Кэти ждет дома Дункана, автомобиль «хиллмен-минкс», неограниченный кредит в лучших магазинах и двух модных салонах красоты. Откуда я все это знаю? Не от Дункана, конечно, а от Крис и ее подружки-медсестры, которые не устают восхищаться Кэти Форсайт. Она получила все, о чем только может мечтать женщина.

А мне вполне хватает объедков с ее стола. То, что ей не нравится в Дункане, меня вполне устраивает. Мы с ним подолгу болтаем обо всем, что его интересует, – от симптомов саркомы до его личного секретаря в приемной на Макуори-стрит, мисс Огастины. Ей за пятьдесят, еще одна старая дева, которая боготворит Дункана, как единственного сына. Образец деловитости, деликатности, энтузиазма и так далее. Даже разработала особую систему делопроизводства – услышав об этом от Дункана, я незаметно улыбнулась. Ничего себе способ подчеркнуть собственную незаменимость! Что бы Дункан без нее делал!

Всего пять недель назад он постучал ко мне и пригласил поужинать в «Челси», но перемены очевидны. Тешу себя мыслью, что это перемены к лучшему. Дункана теперь легко рассмешить, его темные болотно-зеленые глаза грустнеют гораздо реже. Он даже похорошел. Наша медсестра поражается: оказывается, она всегда знала, что мистер Форсайт красив, но никогда не замечала, что настолько. Он буквально цветет – просто потому, что его оценили как мужчину. В отличие от записных ловеласов он не сознает, насколько притягателен для женщин, поэтому мою благосклонность воспринимает как чудо.

Надеюсь, все останется как есть – по крайней мере до тех пор, пока Кэти Форсайт ничего не подозревает. Страдает только мой дневничок, но это слишком низкая плата за любовь и общество желанного и удивительно милого мужчины.

Пятница

22 июля 1960 года

Наконец-то я увиделась с Тоби, а то уже боялась, что он куда-то запропал. Когда я захожу в гости к Джим, Боб или Клаусу, его лестница всегда поднята к самому потолку, а звонок не звенит. Джим и Боб относятся ко мне по-прежнему, хотя и не понимают, почему я предпочитаю мужчин, а Клаус каждую среду учит меня готовить еду. Теперь я умею не только жарить во фритюре и без него, но и тушить, а Клаус обещает, что скоро мы примемся за десерты.

– В желудке есть особое отделение для десертов, – охотно объяснил он, – но если ты научишься вовремя запирать его на замок, в моем возрасте ты этому порадуешься, дорогая Харриет.

Судя по его фигуре, свое отделение для десертов он так и не научился держать запертым.

Сегодня я не собиралась к Джим, Боб или Клаусу – просто решила узнать, не опущена ли лестница Тоби. И она была опущена! Мало того, шнур звонка висел на прежнем месте.

– Входите! – отозвался Тоби.

Ему никак не удавалось установить на мольберте огромный пейзаж, поэтому он приделал его к импровизированной раме, – разумеется, выкрашенной в белый цвет, – приколоченной к мольберту. Подобных картин у Тоби я еще никогда не видела. Если уж он писал пейзаж, то какую-нибудь фабричную трубу, руины электростанции или дымящийся террикон. Но этот пейзаж был изумителен: огромная долина вся в мягких тенях, утесы из песчаника, подрумяненного заходящим солнцем, обступающие долину горы, бесконечные леса.

– Где ты такое увидел? – ошеломленно спросила я.

– За Литгоу. Эта долина называется Волган, она со всех сторон окружена горами – только узкая дорога вьется по ней, спускается по склону холма и заканчивается возле старинного паба, в Ньюнсе. В войну, когда Австралии не хватало топлива, там добывали сланцы. Я бываю там каждое воскресенье, делаю наброски, пишу акварели.

– Это очень красиво, Тоби, но почему ты изменил своему стилю?

– В фойе нового отеля в Сити не хватает как раз такого пейзажа – мне Мартин рассказал. – Он хмыкнул. – Обычно у дизайнеров интерьеров есть договоренность с каким-нибудь галеристом, но Мартин решил, что это мой шанс. Он пейзажи не пишет, только портреты да еще кубизмом балуется.

– А по-моему, такую картину и в Лувре повесить не стыдно, – искренне сказала я.

Он вспыхнул, явно обрадовался и отложил кисти.

– Кофе хочешь?

– Да, пожалуйста. Но вообще-то я зашла спросить, когда мы можем встретиться, чтобы ты оценил мои кулинарные достижения.

– И спугнул твоего приятеля? Нет уж, Харриет, спасибо! – отрезал он.

Я покраснела.

– Слушай, Тоби Эванс, этот приятель приезжает в гости, только когда я соглашаюсь принять его! Когда я встречалась с Налем, не припомню, чтобы ты упрекал меня в чем-нибудь, кроме ветрености, а теперь, можно подумать, у меня в любовниках сам герцог Эдинбургский!

– А ты подумай, Харриет, – отозвался он из-за ширмы, – и поймешь, в чем дело. По Дому ходят слухи, что он не из тех, кто ездит к девушкам в Кингс-Кросс. Если не считать тружениц вроде мисс Честити и мисс Терпения.

– Тоби, ты кретин! Я ни за что не связалась бы с человеком, который покровительствует мадам Фуге и мадам Токкате!

– Слабо верится.

– Да ладно тебе! Кстати, у меня вопрос. Как дела у нашего профессора Эзры Сумчатти?

– Эзра здесь не бывает – Пэппи сама ходит к нему. Кстати, кто этот твой аристократ?

– А что, местные сплетники еще не доложили? – съязвила я. – Он ортопед из Королевской больницы.

– Кто-кто? – переспросил Тоби, вынося из-за ширмы кофе.

– Ортопед – врач, который лечит болезни ног.

– А миссис Дельвеккио-Шварц называла его мистером, а не доктором.

– За пределами больниц врачей редко зовут докторами, – объяснила я. – Но наша хозяйка не могла назвать его мистером: я сама представила его как доктора.

Он не смутился, только поднял брови.

– Значит, я слышал это от Гарольда, – сказал он и сел.

– От Гарольда?!

– А что такого? – удивился Тоби. – Я часто захожу к Гарольду поболтать, иногда мы встречаемся в коридоре. Он самый отъявленный сплетник во всем Доме – все о нас знает.

– Да уж, могу поверить, – пробормотала я.

Мнением Тоби я дорожила, поэтому попыталась объяснить, почему сошлась с Дунканом, помочь ему понять, что в нашей связи, пусть и незаконной, нет ничего безнравственного. Но развеять скепсис Тоби не удалось, я не смогла даже поколебать его. Чертовы мужчины со своими двойными стандартами! Можно не сомневаться: это Гарольд Уорнер настроил его против меня. Только он не упустил бы шанс поссорить меня с теми, кто мне нравится. Как обидно слушать несправедливые упреки от Тоби! Сам он настолько порядочный и прямой человек, что просто не может заподозрить другого в тайном умысле. Почему же он не видит, что я не скрываю своих отношений с Дунканом? Будь моя воля, о них узнал бы весь мир. Но Дункан стремится сохранить нашу тайну, чтобы не потревожить покой его драгоценной Кэти.

Я перевела разговор на картину, радуясь уже тому, что Тоби где-то пропадал не из-за меня. Скорее это выходки Пэппи погнали его в Литгоу. Разговорившись, он сообщил, что купил земельный участок недалеко от дороги на Уэнтуорт-Фоллс и уже начал строить на нем хижину.

– Значит, из Дома ты уедешь? – спросила я.

– В будущем году придется. Когда мою работу отдадут роботам, в городе мне не выжить, а в Голубых горах я смогу выращивать овощи, посажу плодовые деревья, буду покупать другую еду, потому что цены там гораздо ниже. А если мою картину купят для отеля, мне хватит и на хороший дом – мой собственный, чистый и удобный.

Мне хотелось расплакаться, но я сумела улыбнуться и сказать, что очень рада за него. Черт бы побрал Пэппи! Это она виновата.

Среда

24 августа 1960 года

Ну и ну! Целый месяц в дневник не заглядывала! С другой стороны, о чем писать, когда жизнь вошла в колею и ее привычное течение ничто не нарушает? В Кроссе я уже обжилась, и теперь у меня нет лишних поводов для волнений. Мы с Дунканом похожи на супружескую пару с большим стажем, разве что в постели энтузиазма не утратили. Он все еще просит у меня разрешения приезжать по вторникам и четвергам, но я отказываю наотрез: даже у близоруких дур вроде Кэти Ф. есть глаза. Неожиданные отлучки на неделе могут встревожить ее и заставить задуматься, с чего это вдруг Дункан воспылал страстью к гольфу на озерах, откуда до Королевской больницы гораздо ближе, чем до Варунги, – иными словами, на полях, где его никто не знает.

Может, я просто устала от его скрытности, но инстинкт самосохранения подсказывает: пока Кэти Ф. живет в блаженном неведении, мне не придется думать о переезде в роскошные особняки и обязанностях жены врача. Дункана это раздражает, но оскорблять жену признаниями он не намерен. В конце концов, Кэти – мать его сыновей, а дядя из больничного правления на нее разве что не молится. Как это выразился Дункан? Надо следить за тем, чтобы не всколыхнуть больничный пруд? Вот и мне в пруду Кингс-Кросса не нужна муть, благодарю покорно.

Сегодня в тихих водах нашей лаборатории образовалась приливная волна. Крис и Деметриос женятся. Крис в экстазе. Вся «травма» видела кольцо, подаренное в честь помолвки, – необычную гроздь бриллиантов, рубинов и изумрудов, бывшую собственность матери жениха. Носильщик-грек, которого местные снобы еще недавно в грош не ставили, ухитрился заарканить лаборантку из рентгенологии, и теперь ему прочат «большое будущее». Вдобавок всей больнице со слов Крис известно о курсах автомехаников и гараже, за который Деметриос уже внес первый взнос. Место выбрано с умом – на Принсес-хайвей в Сазерленде, вдали от конкурентов. Деметриосу суждено процветание. Бедная медсестра, подружка Крис, приняла удар с достоинством, что делает ей честь. Поговаривает о том, что переселится в общежитие для медсестер, если не найдет себе новую соседку по квартире. И кроме того, Крис выбрала ее подружкой невесты. Крис и мне предложила ту же роль на свадьбе, но я тактично отказалась, хотя на свадьбу пообещала прийти. А заодно подзадорила медсестру: заявила, что когда-то отлично играла в баскетбол, поэтому непременно поймаю букет невесты. Доктор Майкл Добкинс по-прежнему работает в Королевской больнице. Как только на сцене появился Деметриос, Крис зарыла топор войны, а наша медсестра решила, что такой компетентный и бдительный врач больнице пригодится.

Так-так. Даже если Крис не переживет завтрашний день, она покинет этот мир полностью осведомленной. Деметриос расхаживает по больнице гордо, как индюк, а на лице у Крис – новое выражение: «А я знаю, что такое «как следует потрахаться»!». Я не ошиблась, секс ей пошел на пользу.

Свадьба назначена на следующий месяц, церемония состоится в греческой православной церкви. Крис прилежно ходит к священнику и, думаю, укрепится в вере настолько, что со временем станет ортодоксальнее ортодоксов. Эти новообращенные хуже занозы в заднице.

Воскресенье

11 сентября 1960 года

Я встречала Дункана, Фло жалась к моей ноге, когда по лестнице с грохотом спустился Тоби. Увидев нас, он замер, на лице отчетливо отразились сомнения – до сих пор ему удавалось избегать встреч с Дунканом. Спохватившись, Тоби пожал плечами и подошел к нам. Невысокому мужчине неловко подавать руку тому, кто намного выше, но Тоби вышел из положения с честью: попытался вести себя с рослым гостем, как с равным.

Проходя мимо нас к двери, Тоби мимоходом бросил мне:

– Не знаешь, что с Пэппи? Она кошмарно выглядит. – И ушел.

Беда в том, что в последнее время я слишком редко вижусь с Пэппи. Но завтра утром я встану пораньше и разузнаю, в чем дело.

Понедельник

12 сентября 1960 года

Тоби был прав: Пэппи выглядит ужасно. Вряд ли она еще похудела, дальше худеть уже некуда, – просто стала совсем бесплотной. Уголки ее красивых губ опустились, взгляд затравленный – мечется, ни на чем не останавливаясь. На меня она тоже не смотрит.

– Что стряслось, Пэппи? – спросила я.

Она запаниковала:

– Харриет, я опоздаю на работу, а у меня и так нелады с сестрой Агатой: она сердится, что у меня усталый вид, что я не выкладываюсь на работе, опаздываю или прогуливаю понедельники. Если я и сегодня не приду, меня уволят!

– Пэппи, обещаю тебе: я сегодня же схожу к сестре Агате и совру ей первое, что в голову придет: что ты попала под автобус, что тебя похитили работорговцы, что за тобой следят и переживания сказываются на работе. Словом, с сестрой Агатой я все улажу, можешь мне поверить. Но ты не выйдешь отсюда, пока не объяснишь, в чем дело, только и всего! – одним духом выпалила я.

Пэппи вдруг понурилась, закрыла лицо руками и зарыдала так безутешно, что и я расплакалась.

Успокаивать ее пришлось долго. Я напоила ее бренди, помогла сесть в кресло – почти уложила в него, подставив под ноги низкую скамеечку. Прежде я всегда втайне преклонялась перед Пэппи – такой взрослой, умной, опытной, любящей и щедрой. Но теперь я поняла, что ее любовь и щедрость чрезмерны. Внезапно я почувствовала себя ровней Пэппи, потому что мне принадлежало то, чего не было у нее, – здравый смысл.

– Ну, что случилось? – тихо спросила я, садясь рядом и крепко держа ее за руки.

Она подняла заплаканные, опухшие глаза.

– Харриет, что же мне делать? Я беременна!

Странное дело: когда женщину переполняет радость, она говорит, что у нее будет ребенок. А если она охвачена ужасом, то говорит, что беременна. Как будто выбор слов подчеркивает эмоциональное и смысловое различие между чудесным зарождением новой жизни и страшной болезнью. Я вгляделась в ее зареванное лицо, страдая от нахлынувшей грусти: тем же путем шла и я, разве что мне достался более заботливый мужчина.

– А Эзра знает? – спросила я.

Она не ответила.

– Эзра знает?

Пэппи сглотнула, покачала головой и попыталась ладонью утереть вновь проступившие слезы.

– Возьми. – Я подала ей чистый платок.

– Я уже все перепробовала, – с тоской зашептала она. – Падала с лестницы. Билась животом об угол стола. Спринцевалась аммиаком, потом мыльной водой. Купила с рук эрготамин, но от него меня только вырвало. Даже расплавила гашиш с сыром на хлебе и съела – и опять рвота. Я все испробовала, Харриет, все до последнего средства! Но я по-прежнему беременна. – Ее лицо превратилось в маску ужаса. – Что же мне делать?

– Милая, первым делом надо сообщить Эзре. Это и его ребенок. Эзра должен узнать о нем, верно?

– Харриет, как я была счастлива! И что теперь будет?

– Скажи Эзре, – настаивала я.

– Я так радовалась! А теперь все пропало. Ему нужна раскрепощенная партнерша, а не дети.

– Сколько уже? – спросила я.

– Точно не знаю. Но кажется, почти двадцать недель.

– Господи боже! Почти половина срока!

– Ничто не помогает, ничто.

– Значит, ты хочешь ребенка.

Пэппи передернулась, потом ее затрясло.

– Да, да, хочу! Но как я могу его родить, скажи на милость? Эзра мне не поможет, у него и так семеро детей! Жена не дает ему развод, хотя и знает обо мне. Как я могу ему сказать?

– Пэппи, детей делают вдвоем. Ты обязана его известить! Сколько бы детей у него ни было, он несет ответственность и за твоего ребенка. – Я дала ей еще кофе, сдобренного бренди. – Но почему ты так долго молчала? Ты ведь знала, что мы тебя не бросим.

– Я… просто… никак не могла признаться, даже миссис Дельвеккио-Шварц, – прошептала она сквозь слезы. – Я сама спохватилась, только когда прошло два цикла. Потом провела подсчеты, приняла меры, но было уже слишком поздно. Ох, Харриет, что же мне делать? – вырвался у нее крик.

– Первым делом позвони Эзре в университет и скажи, что сегодня вы обязательно должны увидеться. А там посмотрим, – предложила я с притворным оптимизмом.

Пэппи отказалась наотрез, тогда я отошла к телефону в спальне, который установил у меня Дункан, позвонила сестре Агате и сообщила, что Пэппи так больна, что мы обе не сможем выйти на работу. Потом я разыскала Эзру и велела быть у нас в течение часа. Будь на моем месте Пэппи, он попробовал бы отвертеться, но в моем голосе звенела сталь, и он подчинился.

Пэппи уснула, я пыталась читать, но мысли путались, смысл строк ускользал. Противозачаточные пилюли – символ женской эмансипации, думала я. Именно поэтому их так трудно, почти невозможно раздобыть. Они в руках мужчин. Священники называют эти пилюли греховными, лицемеры-политики ополчаются против них. Но вряд ли мужчинам удастся всегда контролировать распределение этих препаратов. Благодаря пилюлям у женщин появится весомое преимущество. Пилюли – это сила.

Конечно, я понимала, что Эзра отнюдь не противник противозачаточных средств. Он считал, что раз Пэппи работает в больнице, значит, может достать любые лекарства. Откуда ему знать, как устроена система здравоохранения? Мог бы хоть спросить у Пэппи. Может, даже спрашивал. Пэппи рассказывала, что однажды пользовалась диафрагмой. Но они с Эзрой каждые выходные чередовали секс с гашишем и кокаином. Вероятно, наркотики притупили их бдительность, заставили забыть об осторожности. Ох, Пэппи, лучше бы ты ограничилась фелляцией!

Она проспала полчаса, потом я разбудила ее, заставила принять душ и приготовиться к встрече с Эзрой.

– Я вся опухла от слез, – пожаловалась она.

– Пока ты спала, отек прошел. Значит, Эзру ты не испугаешь, – твердо заявила я.

– Прости, что не доверилась тебе сразу, Харриет. – Слова все время застревали в горле. Даже выговорить их не удавалось. И я твердила себе: если я никому не проговорюсь, ребенка не будет – надо лишь еще немного подождать. Но напрасно. Странно, да? В отчаянии человек на все способен, но только не избавиться от беременности. Только не на это.

– Значит, ты все-таки не хочешь ребенка? – подытожила я, ведя ее по коридору.

– Да я бы с радостью! О, можешь мне поверить! – воскликнула она. – Ведь это его ребенок, а я его так люблю! И хочу родить, потому что ради ребенка стоит жить. Но это совершенно невозможно. Кто будет нас обеспечивать? Матерей-одиночек не берут на работу, ты же знаешь, Харриет.

– Кажется, им платят крошечное пособие, но его не хватает даже на то, чтобы сводить концы с концами, если не подрабатывать. А если родить ребенка и отдать его на усыновление?

– Нет, ни за что! Уж лучше убить его, не дожидаясь родов, чем отдавать! Ты только представь, каково это – расти, зная, что от тебя отказалась родная мать! Да и я буду вынашивать малыша, точно голодный булочник, пекущий булку, которую съест кто-то другой. Нет, единственный выход – аборт. – Ее глаза снова увлажнились. – Харриет, никакой надежды не осталось! Со мной все кончено. Что делать?

– Эзра поможет, – еще раз повторила я, хотя сомневалась в этом.

– У него для этого нет денег.

– Чушь! У него есть дом, где хватает места жене и семерым детям, квартира в Глибе, деньги на покупку наркотиков, – перечислила я. – Ну, готовься, Пэппи: Эзра будет здесь через двадцать пять минут.

Ждать его не пришлось. Когда хлопнула дверь, я думала, Пэппи придет сразу же. Но через десять минут не выдержала и сама отправилась к ней.

– Он ушел! – изумленно произнесла она.

– Совсем ушел?

– Да, навсегда. Он не поможет мне, Харриет, у него просто нет денег.

– На то, чтобы испортить тебе жизнь, ему хватило, – мрачно напомнила я. Мерзавец! Будь Эзра где-нибудь в пределах досягаемости, я охотно всадила бы скальпель ему в мошонку. И знаменитому философу пришлось бы искать работу в венском хоре мальчиков.

А потом началось сражение, и я его проиграла. Почему чувства лишают людей здравого смысла – всего, до последней капли? Пэппи хочет этого малыша, но не желает подавать в суд на драгоценного Эзру или хотя бы обратиться за помощью к его жене. Нет-нет, не надо мучить Эзру! Его карьеру и положение в обществе надо уберечь любой ценой! Пэппи твердила, что единственное решение – аборт, повторяла, что этот ребенок проклят, потому что отец от него отказался, уверяла, что не сумеет вырастить ребенка, который не нужен родному отцу. И так далее, и тому подобное. Наконец она спросила, не дам ли я ей взаймы денег на аборт. Видно, у самой Пэппи ничего не осталось – все спустил милый Эзра на дорогие наркотики.

Я оставила ее в покое и поднялась к миссис Дельвеккио-Шварц, которую следовало поставить в известность. На этот раз рыдала я, а домовладелица утешала меня и подсовывала стаканы с бренди.

– Неужели карты об этом не предупредили? – спросила я, когда отдышалась. – Мы должны были сделать хоть что-нибудь!

– Черта с два, принцесса, – ответила она. – Нельзя прожить чужую жизнь, а если люди не спрашивают, что говорят о них карты, рассказывать им не стоит. Так карты не работают. И гороскопы с Хрустальным Шаром тоже.

– Во-первых, у нее срок почти двадцать недель, – еще немного успокоившись, сообщила я. – Во-вторых, я знаю, что она очень хочет родить этого ребенка, сколько бы ни говорила об аборте. Может быть, мы соберем немного денег и поможем Пэппи?

– Нет! – отрезала женщина, которую я всегда считала воплощением добра, щедрости и всепрощения. – Думай, Харриет Перселл, думай! Да, мы можем на первых порах помогать Пэппи, но Тоби скоро съедет отсюда, Джим и Боб сами довольствуются жалкими крохами, и что же будет дальше? А если и ты решишь все-таки поселиться в особняке и покинешь Дом, что тогда? Вся ответственность ляжет на меня?

Она встала, обошла вокруг стола, остановилась надо мной и впилась жутковатым взглядом мне в глаза.

– Думаешь, я не догадываюсь, что со мной? – спросила она. – У меня опухоль мозга, я зажилась на свете – никто и не думал, что я протяну так долго. Могу прожить еще столько же, но гарантий никаких. Меня осматривал сам великий Гилберт Филлипс – он и сказал, что в мозгу у меня опухоль. Он никогда не ошибается: если он говорит, что у человека опухоль, значит, так оно и есть. Она не злокачественная, но все равно растет, и я это чувствую. Паршивый врачишка из больницы Винни почти пять лет назад назначил мне какие-то новомодные гормоны – и бац! Родилась Фло. Вот я и отказалась от них. Пришлось просто жить, сколько получится. Как и всем нам. Так что не мешай Пэппи принимать решение, слышишь, принцесса?

Я сидела как парализованная и смотрела на миссис Дельвеккио-Шварц, словно видела ее впервые.

Когда ко мне вернулся дар речи, я испробовала последнее средство – сказала, что могу позволить себе обеспечивать Пэппи. А миссис Дельвеккио-Шварц осведомилась, что скажет мой муж, когда я выйду замуж. И так далее.

– Ладно, – сдалась я. – Пусть решает Пэппи. Но я знаю: она оставила бы ребенка, если бы к ней вернулся рассудок. Двадцать недель – что теперь поделаешь? Кто отважится делать аборт на таком сроке?

– Спроси у своего доктора Форсайта, – посоветовала миссис Дельвеккио-Шварц.

Больше не могу писать, я вымотана. Сколько потрясений в день способен выдержать человек и не свихнуться? Мне кажется, будто земля качается под моими ногами, а я едва удерживаюсь на ней, растерянная и одинокая. Но если даже мне тяжело, то каково сейчас Пэппи? И великанше с верхнего этажа, в мозгу которой растет опухоль?

Вторник

13 сентября 1960 года

У нас с Дунканом есть свои договоренности – например, на случай, если мне надо срочно увидеться с ним, или ему – со мной. В девятом часу вечера он подобрал меня на Кливленд-стрит и повез домой. По дороге мы обычно болтали, и мне это нравилось: доктор Форсайт был на редкость деликатным и чувствовал, когда можно заводить серьезные разговоры, а когда не стоит.

Бедняга! Я нанесла ему удар прямо в солнечное сплетение – едва войдя в квартиру, спросила:

– Дункан, у тебя нет знакомых, которые согласились бы сделать аборт на сроке около двадцати недель?

– А в чем дело? – озабоченно спросил он, стараясь казаться спокойным.

– Это для Пэппи, – пояснила я.

– Если я правильно понял, этот спесивый профессор дал деру? – И Дункан направился к шкафу, где всегда хранился бренди.

Остальное я рассказывала второпях, упомянув и про опухоль миссис Дельвеккио-Шварц.

– Очень сочувствую Пэппи, – сказал он, подавая мне полный стакан. – А она не думала родить ребенка, а потом отдать его на усыновление? Так часто делают.

– Когда я предложила этот выход, она набросилась на меня как фурия.

Дункан отпил бренди и передернулся.

– Кажется, я начинаю привыкать к этому пойлу со вкусом кошачьей мочи… Кстати, о кошках: а где великолепная Марселина?

Несколько минут он нежничал с Марселиной: плутовка буквально таяла в его руках. Потом сказал:

– Если опухоль мозга диагностировал покойный Гилберт Филлипс, значит, она действительно есть. Должно быть, он заметил характерное окостенение на обычном рентгеновском снимке черепа.

Мои зубы лязгнули о край стакана.

– Боже, Дункан, что же будет с Фло, если ее мать… умрет? И Дом пропадет. Это невыносимо!

Он отпустил Марселину и присел на подлокотник моего кресла.

– Будущее покажет, Харриет, а пока опухоль никак не дает о себе знать, и неизвестно, сколько еще проживет миссис Дельвеккио-Шварц – три года, тридцать лет или еще больше. Наша первоочередная задача – Пэппи, а не домовладелица. Пэппи может оставить ребенка?

– Она бы оставила, но такие расходы ей не под силу. Если она уйдет с работы, ей будет нечего есть и нечем платить за жилье. Черт побери, Дункан, почему миф о падшей женщине жив до сих пор, хотя на дворе уже вторая половина двадцатого века? Неужели мы так и не научимся рассуждать здраво? Бог сотворил беременность, а не брак! Брак был придуман, чтобы помочь мужчинам разобраться с наследниками, а женщин он превращает в людей второго сорта!

– Не строй из себя спесивого профессора, Харриет. Давай лучше поговорим о суровой действительности. – Его взгляд стал строгим.

– Пэппи хочет сделать аборт, а я не могу отговорить ее.

– И ты просишь, чтобы я свел ее с врачом, – серьезным тоном продолжил он. – А ты понимаешь, что вынуждаешь меня нарушить закон?

Я фыркнула.

– Дункан, не дури! Я же не прошу тебя делать аборт своими руками – просто спрашиваю, не знаешь ли ты такого врача. Назови мне фамилию, одну фамилию, и все! Остальное я сделаю сама.

– Вряд ли комитет по этике и дисциплинарная комиссия будут разбираться, кто больше виноват, Харриет. Как только я назову тебе фамилию врача, я стану преступником.

А ведь он прав!

– Но что же мне делать? – спросила я. – Единственная альтернатива – бабка с вязальной спицей из трущоб, конечно, если не откажется. А еще можно спросить дам из соседнего дома, но, по-моему, им привычнее устранять все ошибки еще до шестинедельного срока с помощью эрготамина.

– Ладно, дорогая. – Он поцеловал меня. – Я сделаю все, что ты просишь. До сих пор ты отказывалась от всех подарков, какие я тебе предлагал. Наконец-то ты согласна хоть что-то принять от меня. За городом есть отличный и очень тихий санаторий, где помогают таким пациенткам, как Пэппи. Там первоклассные врачи, лекарства и сестры. Я позвоню одному знакомому и попрошу, чтобы Пэппи приняли туда завтра утром. – Он поднялся. – Но прежде мне надо поговорить с Пэппи наедине.

– А это дорого обойдется? – переполняясь благодарностью, спросила я. – У меня в банке скопилась тысяча фунтов…

– Одолжения коллег ничего не стоят, Харриет.

Дункан пробыл с Пэппи примерно полчаса и вернулся печальный.

– Можно мне воспользоваться твоим телефоном? – спросил он.

Я прошла следом за ним в спальню, разделась и забралась в постель, и он разволновался. Он не ожидал, что я попытаюсь утешить его после событий этого вечера, но я никогда не забываю возвращать долги. Как странно, думала я, наблюдая, как он раздевается: обычно мы сбрасывали одежду вместе, поэтому мне никогда не удавалось как следует разглядеть его. В свои сорок два года Дункан был для портных подарком, а не обузой.

– У тебя бесподобное тело, – сказала я.

Эти слова застали его врасплох. Он затаил дыхание и замер. Неужели ему никогда не делали комплименты? Видимо, жене это и в голову не приходило, а я уже знала, что к моменту женитьбы весь опыт Дункана исчерпывался полузабытым сексом во хмелю.

Среда

14 сентября 1960 года

В шесть утра меня разбудил стук в дверь – такой настойчивый, что сразу было ясно: он не прекратится, пока я не открою.

Тоби ворвался в комнату и замер, мрачно глядя на меня.

– Меня прислала миссис Дельвеккио-Шварц, – буркнул он. – Я хотел узнать, где Пэппи, но она не говорит. Пэппи дома нет.

Хмурясь, я побрела варить кофе.

– Нет уж, я лучше сам, – оттеснил меня в сторону Тоби. – Я хочу знать, что с Пэппи, так что сосредоточься и рассказывай.

И я рассказала. Он слушал, скрипя зубами и сжимая пальцы в кулаки.

– Я найду этого ублюдка и изобью его до смерти!

– Лучше сначала узнай, что думает об этом миссис Дельвеккио-Шварц, – уткнувшись носом в кружку, пробормотала я. – Пэппи не даст упасть ни единому волосу с головы Эзры, она твердо решила уберечь его от всех забот, в том числе и от ребенка. Подавать на алименты или извещать обо всем жену Эзры она отказывается, она на все готова, лишь бы не вносить разлад в семейку Сумчатти! Миссис Дельвеккио-Шварц ни за что не забудет присыпать рану солью: напомнит, что ты Пэппи не муж, не отец, брат, дядя или кузен, так что ты не имеешь никакого права вмешиваться.

– Разве мало такого оправдания, как любовь? – возразил Тоби. – У Пэппи не осталось родных. Кто позаботится о ней, если не мы?

– Мы и заботимся, Тоби, – так, как хочет она, – тихо заверила я. – Слава богу, Дункан Форсайт согласился нам помочь. Если Пэппи нет у себя, значит, она уже в санатории – нет, я не знаю ни названия, ни адреса, и Дункан ни за что не скажет их мне. Ты тоже будешь молчать, так что остынь! А если проговоришься Гарольду Уорнеру, пусть даже ненароком, клянусь, я своими руками кастрирую тебя, Тоби Эванс. Этот тип себе на уме, он опасен.

Но Тоби был так взволнован, что вряд ли услышал хоть слово. Вдобавок его мучила мысль, что Дункан оказал Пэппи больше помощи, чем он сам. Я искренне сочувствовала Тоби. Мне было трудно представить, что он пережил за время романа Эзры и Пэппи.

Вторая кружка кофе немного успокоила его. Тоби оправился настолько, что окинул меня взглядом с головы до ног – и вправду презрительно, или мне показалось?

– Вид у тебя довольный, – хрипло выговорил он.

– Довольный? Ты о чем?

– Пэппи в беде, а посмотреть на тебя, так ты ждешь не дождешься, когда все будет по-старому, когда добрый дядя врач спасет Пэппи, – ехидно произнес он.

Я закатила ему такую сильную оплеуху, что он пошатнулся.

– Не смей меня судить! – шепотом воскликнула я. – Не смей, слышал? И Дункана Форсайта тоже! Тебе просто завидно оттого, что посторонние люди делают для Пэппи больше, чем ты! Да, чертовски обидно! Но ничего не поделаешь, так что терпи и прекрати срываться на меня!

Он так побелел, что отметины от моей ладони на щеке стали отчетливыми, как родимые пятна.

– Прости, – сдавленно выговорил он. – Ты права. Не беспокойся, я выдержу.

Я притянула его к себе и крепко обняла. Он ответил на объятие, выскользнул из моих рук, усмехнулся и ушел.

День начинался неудачно. А мне еще предстояло зайти к сестре Агате и объяснить, что Пэппи не появится на работе две недели.

– Но это же неслыханно, мисс Перселл! – отозвалась она. – Почему же сестра Сутама не обратилась к нашим врачам?

– Она посещает своего терапевта, – солгала я. – Он, кажется, направляет своих пациентов в больницу Винни и частные лечебные учреждения Восточного предместья.

Почему люди так любят усложнять любой пустяк?

– Это не важно, мисс Перселл. Сестра Сутама работает у нас, следовательно, имеет право на оказание помощи и койку в Королевской больнице, кем бы ни был ее лечащий врач. Ее необходимо просто перевести к одному из наших штатных врачей – а я уверена, вам не надо напоминать, что наши врачи считаются лучшими в городе.

Я продолжала стоять на своем:

– Сестра Топпингем, больше я ничего не могу добавить. Мне известно только, что сестра Сутама предпочитает лечиться у своего врача.

– Очень, очень странно! – Сестра Агата впилась в меня проницательным взглядом блекло-голубых глаз. Она что-то заподозрила, в этом я не сомневалась. Даже самая невежественная старая дева узнает, что один и один в сумме дают третьего, если в течение тридцати лет будет командовать маленькой армией женщин.

– Виновата, сестра, – отделалась стандартным ответом я.

– Ничего, мисс Перселл, ничего. – Она склонилась над бумагами. – Можете идти.

Я вернулась к нам в лабораторию и сразу оказалась в гуще событий, но на этот раз привычных. Привезли беспокойного пациента, потребовалось мое умение ладить с больными.

К счастью, спустя час все было кончено, и мы присели выпить по чашке чаю. К нам присоединилась медсестра травматологии: свадьба приближалась, подготовка затянула всех участников. Но прежде Крис обратилась ко мне:

– Ты почему опоздала?

– Ходила с докладом к сестре Агате. Пэппи все еще больна.

– Что с ней?

– Ничего серьезного, но ее врач порекомендовал ей лечь в больницу.

– Бедняжка! Где она лежит – в Винни или в Сиднейской больнице? Мы с Марией могли бы проведать ее по дороге домой.

– Не выйдет. Она в санатории за городом.

Крис и Мария с понимающим видом переглянулись и затараторили о свадьбе.

Слава богу, среди наших сотрудников у Пэппи нет близких друзей! Крис и ее подружка наверняка разнесут новость о внезапной болезни Пэппи по всей больнице. Ее знают все, она проработала в рентгенологии тринадцать лет. Признаюсь честно: Крис и Мария здорово напугали меня. Одно дело – побаиваться, что твоя тайна будет раскрыта, и совсем другое – видеть, как окружающие подступают к разгадке твоей тайны вплотную только потому, что личная жизнь твоей подруги стала достоянием общественности.

А если узнают родители? Господи, я умру, если мама с папой будут считать меня разрушительницей семей! Потому что, если Кэти Ф. догадается, меня заклеймят как разрушительницу. Разлучницу.

Суббота

17 сентября 1960 года

Сегодня днем, когда приехал Дункан, я расставила все точки над i.

– Я больше не хочу жить в подвешенном состоянии, – попыталась объяснить я, не вдаваясь в подробности о больничных сплетниках и пощечине, которую заработал Тоби. – Да, я выбрала самый неподходящий момент – после того, как ты спас Пэппи. Я, наверное, выгляжу неблагодарной. Но все дело в моих родителях, понимаешь? Дункан, все мои поступки – мое личное дело, пока оно не касается женатого мужчины. В последнем случае это дело общественности. Как я смогу смотреть в глаза родителям? Если мы не остановимся, правда рано или поздно всплывет. Значит, пора остановиться.

Его лицо! Глаза! Бедняга смотрел на меня, как смертельно раненный.

– Ты права, конечно, – срывающимся голосом выговорил он. – Но я предлагаю другой выход. Харриет, я не могу жить без тебя, честное слово, не могу. Я не стану спорить с тобой, любимая: меньше всего я хочу поссорить тебя с родителями. Поэтому я немедленно потребую у Кэти развод. Как только я получу его, мы поженимся.

О господи! Такой реакции я не ожидала, она была не нужна мне.

– Нет, нет, нет! – закричала я, размахивая руками. – Нет, никогда!

– Ты думаешь, будет скандал? – Его бледность стала пепельной. – Но я уберегу тебя от него, Харриет. Я найму женщину, которая будет доставлять наши письма, мы не станем видеться, пока я не разведусь. Пусть Кэти трубит о своем горе в желтой прессе, пусть газетчики ищут виновных! Тебя это не коснется, а все остальное не важно. – Он сжал в ладонях мои руки. – Любимая, Кэти получит все, что пожелает, но это не значит, что пострадаешь ты. Денег нам хватит, поверь мне.

О господи! Он так и не понял, что я просто не хочу становиться докторшей. Я ни за что не буду просто женой, даже для него. Может быть, я согласилась бы пожертвовать собой, если бы любила его сильнее. Беда в том, что я люблю его только отчасти, а не всецело.

– Дункан, выслушай меня, – жестко заговорила я. – Я не готова выходить замуж и обзаводиться семьей. Честно говоря, я вообще сомневаюсь, что гожусь для семейной жизни, какую могла бы вести с Дэвидом или с тобой.

– Кто такой Дэвид?

Даже в такую минуту он ревновал меня!

– Мой бывший жених и полное ничтожество, – ответила я. – Вернись к жене, Дункан, или найди женщину, которая согласится жить в твоем мире, если мысль о Кэти для тебя невыносима. А меня забудь. Я не хочу крутить романы с женатыми мужчинами и не желаю, чтобы ты считал меня второй миссис Форсайт. Все кончено, больше мне нечего добавить.

– Ты меня не любишь, – безучастно произнес он.

– Нет, люблю. Но не хочу вить гнездышко в пригороде и вечно чувствовать себя виноватой.

– А дети? Ты должна хотеть детей! – спохватился он.

– Не буду отрицать: я хочу иметь хотя бы одного ребенка, но на своих условиях, и я готова скорее отказаться от мысли иметь детей, чем взвалить ответственность за нас на мужчину. Ты не Эзра, Дункан, но ты из того же мира, где принято делить женщин на категории: одни для развлечений, другие – для продолжения рода. Я очень польщена тем, что ты видишь во мне не любовницу, а жену, но я не хочу быть ни той и ни другой.

– Я тебя не понимаю, – ошеломленно выговорил он.

– Да, сэр, и никогда не поймете. – Я распахнула дверь и посторонилась. – Всего хорошего, сэр. Я не шучу.

– В таком случае до свидания, любимая, – произнес он и вышел.

Ужасно… Наверное, я все-таки люблю его, потому что мне нестерпимо больно. И вместе с тем я рада, что мы расстались, пока не началось самое худшее.

Суббота

24 сентября 1960 года

Сегодня Кристина Ли Гамильтон стала миссис Деметриос Пападопулос. Свадьба была чудесной и оригинальной. Видимо, в результате долгих переговоров и взаимных уступок жених и невеста пришли к компромиссному решению. Родные и друзья жениха сидели в церкви по одну сторону от прохода, гости невесты – по другую. Сторона жениха была заполнена битком, а сторона невесты – едва на треть, в основном старыми девами, врачами и их женами. Доктор Майкл Добкинс явился вместе с супругой-физиотерапевтом, и загадка его женитьбы раскрылась. Его жена оказалась точной копией Крис – вплоть до ног, похожих на ножки рояля, но при этом имела приданое и могла позволить себе носить контактные линзы. Как я догадалась? По ее растерянному виду «без очков я как без рук». Несмотря на все достоинства линз, у близоруких людей в них все тот же блуждающий, неуверенный взгляд.

Меньше всего я ожидала встретить в церкви Дункана, но он прибыл на церемонию вместе с женой. Только теперь я сообразила, что Крис наверняка близко знакома с ним еще по временам работы в главной рентгенологии, – ортопедам же постоянно нужны снимки. Я устроилась в глубине церкви, повязавшись розовым кружевным шарфиком, потому что наотрез отказалась надеть шляпу даже на свадьбу Крис. Пока я не высмотрела миссис Дункан Форсайт, меня вполне устраивало собственное облегающее розовое платье из джерси. Но супруга известного врача выглядела безупречно! Складки на ее бежевом туалете укладывал сам Жак Фат. Бежевые лайковые перчатки на семи пуговках, бежевые туфельки от Шарля Журдана, бежевая шляпка, от которой не отказалась бы королева, – воплощенная элегантность. Среди нас, пестро и крикливо разодетых австралийских фазанов, она выделялась, как яйца на собачьем заду, выглядела неуместно, хотя ее волосы, кожа и глаза были такими же светлыми и чистенькими, как одежда. Ей следовало бы сесть где-нибудь в глубине церкви, но она не додумалась. Жемчуг в ее украшениях был слишком тусклым и неровным, чтобы сойти за фальшивый.

На Дункана было страшно смотреть, хотя жена позаботилась, чтобы он прилично оделся на церемонию, которая наверняка вызывала у нее пренебрежение. Всего за неделю Дункан поблек и постарел. Он был одет во все серое. Серая кожа, седые волосы – как можно поседеть всего за неделю? Бывает, что люди седеют и за одну ночь. Мне казалось, что он перенес инфаркт, но для этого он слишком крепок здоровьем. Нет, Харриет Перселл, он просто страдает, и в этом виновата ты, эгоистка чертова! Впрочем, хорошо, что я увидела его жену, думаю, другой случай мне вряд ли представится.

Выяснилось, что у Крис нет близких родственников, поэтому довести невесту до алтаря согласилась сестра Агата. Невеста нарядилась в кринолин времен Скарлетт О’Хара – из белого тюля с миллионами кружевных оборочек, с длиннейшим шлейфом, который благоговейно несли девчушки-гречаночки, спотыкаясь на каждом шагу. Крис прошествовала по проходу под руку с сестрой Агатой под восторженное аханье гостей. Сестра Агата выбрала для церемонии бледно-голубой гипюр и шляпу, ради которой королева-мать продала бы душу: ток из голубой соломки, украшенный сиреневой жесткой вуалеткой и парой лилово-фиолетовых орхидей, таких же, как на корсаже. Единственной подружкой невесты была медсестра «травмы» Мария О’Каллахан в кремовых кружевах поверх нежно-желтого атласа. Невеста несла букет, какие можно увидеть только на свадебных снимках 20—30-х годов, – целый каскад белых лилий и орхидей, букет подружки был составлен из кремовых роз. Цветы обычно покупает жених: глядя на эти букеты, я узнала нечто новое о Деметриосе.

Свадебное пиршество состоялось в греческом ресторане в Кенсингтоне и было, по-моему, великолепным. Как гордились Деметриосом его родители! Их сын сумел подцепить коренную австралийку – значит, не зря он приплыл сюда из Греции на кишащем тараканами судне. Семейство Пападопулос вошло в аристократические круги Австралии. Форсайты ограничились посещением церкви, пожали руки жениху, вежливо поцеловали невесту, посмотрели, как новобрачные выходят из церкви, осыпаемые тоннами конфетти, а затем укатили на негромко урчащем черном «роллсе» – несомненно, спешили на более аристократический раут. Кажется, меня они не заметили, потому что в церкви я пряталась за колонной, а потом торчала в вестибюле, пока «роллс» не скрылся за поворотом.

Проводив Форсайтов взглядом, я успокоилась, потанцевала с десятком молодых греков, которые раздевали меня огненными взглядами, поучаствовала в играх с лучшими из них, вспоминая фильм «Никогда по воскресеньям», а потом решила просто посидеть и понаблюдать за гостями. На свадьбу собрались грациозные и страстные люди, музыка завораживала. Не знаю, как восприняли угощение приглашенные со стороны невесты, но я с аппетитом уплела свою порцию. Мусака, долма, тефтельки, табули, жареная баранина, баклажаны, оливки, артишоки, осьминоги, кальмары! Местную кухню представлял рисовый пудинг – нежная сливочная масса, подкрашенная мускатным орехом и корицей. Я наелась до отвала.

Наслаждаясь божественной едой и восхищенными взглядами мужчин, предлагавших мне и потанцевать, и переспать с ними, я успевала поглядывать на стол жениха и невесты на возвышении. Крис и Деметриос сидели чинно и ничего не ели, а Мария и шафер Константин обменивались пылкими взглядами, кормили друг друга с ложечки, хохотали и пили рецину. Помяните мое слово: скоро в «травме» будет еще одна свадьба! Когда пришло время Деметриосу и Крис уезжать и Крис метнула свой гигантский букет в толпу отчаянно визжащих девушек, я и вправду вспомнила навыки игры в баскетбол, но совсем не так, как грозилась. Я подтолкнула Марию на нужное место, поддала пролетающий мимо букет кулаком, и он шлепнулся прямо в руки обрадованной Марии.

Купидон нанес очередной удар!

Воскресенье

25 сентября 1960 года

В прошлое воскресенье с миссис Дельвеккио-Шварц не виделись ни я, ни Гарольд: к ней пожаловала самая видная клиентка, миссис Десмонд Как-бишь-ее – вечно я забываю фамилии. Наверное, наша хозяйка договорилась об этой встрече специально, чтобы не вспоминать лишний раз о Пэппи. Кстати, Пэппи еще не вернулась. Я уже извелась от беспокойства, но если бы что-нибудь случилось, нам позвонили бы из санатория. Дункан лично сообщил наши номера. Наверное, Пэппи настолько плохо перенесла операцию, что ее решили оставить в санатории еще на несколько дней, чтобы не было осложнений.

Такие объяснения я дала сегодня миссис Дельвеккио-Шварц, и ей хватило благоразумия согласиться со мной.

Конечно, она уже знала, что я порвала с Дунканом, хотя я никому об этом не распространялась, а в прошлое воскресенье с хозяйкой не виделась. Про Дункана я никому не рассказывала, а она все узнала. Говорит, от карт. Карты все знают. Может, это опухоль сделала ее прозорливой? Я слышала, некоторые участки мозга мы вообще не используем и понятия не имеем, на что они способны. Или некоторым людям подвластны сверхъестественные силы? И умение менять ход событий? Смотреть сквозь пелену времени? Не знаю, а хотелось бы. Мне известно только, что у миссис Дельвеккио-Шварц или лучшая агентурная сеть в мире, или поразительное умение гадать на картах.

О свадьбе мне пришлось рассказать во всех подробностях вплоть до мельчайших: и о том, что я подарила новобрачным шесть хрустальных бокалов, и о том, как лихо отплясывала сестра Агата, перебирая крошечными морщинистыми ножками. Кто бы мог подумать? Рецина творит чудеса.

Фло выглядела обессиленной, а ее мать говорила, что сегодня других клиентов не предвидится. На меня Фло уставилась таким взглядом, будто поняла, что я пережила, хотя я сохранила свои муки в тайне даже от дневника. Это никого не касается, в том числе и того негодяя, который разорвал волосок на двери шкафа, где я храню «тильзитер», отлепил пластилин и забрался внутрь. Мои старые дневники попали в чужие руки: я поняла это, увидев, что они лежат стопкой, а не стоят в ряд, как их расставила я. Теперь кто-то знает всю мою жизнь до сегодняшнего дня, потому что я только что завела новый дневник. От этой мысли гадостно и кисло во рту, а кто виновник, я догадываюсь. Гарольд. Я нашла тайник получше: задернула шторы, встала на кровать и засунула тетради в вентиляционный люк у самого потолка. Без лестницы Гарольду туда не добраться. Как жаль, что мне не с кем поговорить о Гарольде. Значит, после того, как Дункан исчез, Гарольд снова объявил мне войну?

Клянусь, Фло знает или чувствует, что я пережила. Сочувствие отражается в глазах моего ангеленка. Едва я вошла в комнату, Фло забралась ко мне на колени, покрыла мне все лицо поцелуями, прижалась к груди и погладила ее. А потом потянулась к моему стаканчику с бренди.

– Только не из моего, милая, – сказала я. – Если хочешь бренди, попроси у мамы.

– Ничего, пусть глотнет, – недовольно сказала миссис Дельвеккио-Шварц. – Я наконец-то отняла ее от груди, надо же ее чем-нибудь утешить.

– Отняли от груди? Но почему? – изумилась я.

– Карты так сказали, принцесса. – Она взяла меня за правую руку, перевернула ее ладонью вверх, внимательно рассмотрела, собрала в кулак мои пальцы и усмехнулась: – Ты справишься, Харриет Перселл. Этот удар тебя не сломает. Стало быть, отправила его к жене?

– Да. Он уже привыкал считать меня собственностью, твердил, что потребует у жены развода, женится на мне и мы заживем как подобает. Но мне становилось тошно при одной мысли об этом. – Я вздохнула. – Не хотелось причинять ему боль.

– Мужчины такие гордецы, что смириться с отказом им слишком трудно. Да еще он такой лакомый кусочек – джентльмен, ученый, как говорят. Вам нравилось встречаться, но жить вместе… Об этом карты молчат. Вода и огонь – рано или поздно такая пара взрывается, как подводный вулкан.

– Вы составили его гороскоп? – удивилась я.

– Да. Надежный Лев, Овен, Стрелец. Внешность и поступки Девы, еле заметное влияние Весов и Стрельца, а в глубине постоянно тлеет огонь – квадрат Венеры и Сатурна, и хотя он совсем не корыстен, этот огонь мучает его. Жаль, его асцендент я не знаю.

– Как вы узнали его дату рождения? Он даже мне не говорил!

– Нашла в справочнике «Кто есть кто в Австралии», – хмыкнула миссис Дельвеккио-Шварц.

– Вы ходили в библиотеку?

– Что ты, принцесса! У меня своя есть.

Если и так, книги она держит в другой комнате. Отношение миссис Дельвеккио-Шварц очень помогло мне: я вдруг осознала, что все пройдет, что в море полно рыбы, положение моей Королевы Мечей благоприятно, я несокрушима. Но истинной целительницей оказалась Фло: она не сходила с моих колен, пока не появился Гарольд, а при виде его метнулась под диван.

На него было страшно смотреть – больной, неухоженный вид. Он страдал и быстро терял уважение к себе. Раньше он был такой чистенький – лощеный, педантичный старичок в древних костюмах-тройках, с золотыми часами в кармашке жилета. А теперь он походил на бродягу. Воротник рубашки обтрепался, низ штанин украсился бахромой, с жидких седых волос сыпалась перхоть. О, миссис Дельвеккио-Шварц, будьте снисходительны к нему!

Но снисходительность ей чужда. Она ненавидит его, хочет отделаться от него, хотя карты говорят, что в Доме он играет важную роль, а миссис Дельвеккио-Шварц никогда не перечит картам. И она рвет его, как ворон падаль, выклевывая самые мягкие и уязвимые кусочки.

– Рано явился! – рявкнула она.

Его голос тоже изменился, но акцент остался прежним – чуть гнусавым, высокомерным, истинно австралийским.

– На моих часах ровно четыре, – ответил он, не сводя с меня глаз. В них пылала ненависть.

– К черту время! – не сдалась хозяйка. – Ты рано пришел, катись отсюда.

Терпение Гарольда лопнуло.

– Заткнись! – пронзительно заверещал он. – Заткнись, заткнись!

Ох, Фло, лучше бы ты этого не слышала, но разве тебя достанешь из-под дивана? Я вжалась в стул и мысленно помолилась, чтобы карты избавили мать Фло от этого страшного добровольного рабства.

Миссис Дельвеккио-Шварц только расхохоталась.

– Ладно тебе, Гарольд, тебя даже мальчишки не боятся! – презрительно процедила она. – Такими воплями тебе меня не напугать. Да и змей у тебя в штанах мало на что способен. – Она подмигнула мне – так, чтобы это видел и Гарольд. – Сказать по правде, принцесса, будь он еще на полдюйма короче, был бы не стручком, а дырой.

– Заткнись, заткнись! – снова завелся Гарольд. Внезапно он повернулся ко мне, и ненависть в его глазах полыхнула так ярко, будто в нее плеснули бензина. – Это ты виновата, Харриет Перселл! Ты одна! Из-за тебя здесь все по-другому!

Миссис Дельвеккио-Шварц не дала мне ответить, да я и не пыталась.

– Отвяжись от Харриет! – прогремела она. – Что она тебе сделала?

– Из-за нее все изменилось! Все стало другим!

– Молчи, дерьмо! – скривилась хозяйка. – Харриет нужна Дому.

От этих слов Гарольд начал метаться по комнате, заламывая руки, втягивая голову в плечи, содрогаясь всем телом. «Бог ты мой, – думала я, – и вправду спятил!»

– Дом, Дом, вечно этот чертов Дом! – кричал он. – Знаешь, что я тебе скажу, Дельвеккио? У тебя нездоровое влечение к этой… самке! Харриет то, Харриет се. Ты ничем не лучше извращенок с верхнего этажа! О, зачем ты так жестока?

– Отстань, Гарольд, – обманчиво спокойным тоном произнесла хозяйка. – Отцепись. Пусть карты сколько угодно говорят, что ты должен остаться здесь, постельных радостей тебе в Доме больше не светит. Можешь учиться дрочить. Катись к чертям!

Опалив меня еще одним ненавидящим взглядом, он ушел.

– Извини, принцесса, – сказала миссис Дельвеккио-Шварц и повернулась к дивану: – Можешь вылезать, ангеленок, Гарольд сюда больше не войдет.

– Миссис Дельвеккио-Шварц, психическое здоровье Гарольда внушает серьезные опасения, – заявила я самым авторитетным тоном, на какой только была способна. – Если вы хотите, чтобы он и впредь жил в Доме, умоляю вас, будьте к нему добрее! Он теряет рассудок, и вы этого не можете не видеть! И выслеживает меня, точнее, выслеживал, пока не появился Дункан. А теперь, когда Дункана нет, Гарольд наверняка примется за старое.

Как она может быть такой умной, мудрой и вместе с тем беспечной? Она расхохоталась, презрительно пуская ртом пузыри.

– Да не бойся ты Гарольда, принцесса, – заявила она. – Карты говорят, что такой жалкий червяк для тебя не опасен.

Карты, карты, опять эти чертовы карты!

Я все-таки забрала к себе Фло на пару часов, чтобы развлечься. Сцена, разыгравшаяся между двумя странными любовниками, была тягостной, но сильнее всего меня тревожила мысль, что из-за этой ссоры я не смогу видеться по воскресеньям с Фло. Наверное, и Фло этого испугалась, потому что, как только мать протянула ее мне, малышка просияла. Точно так же я всегда таю от улыбок Дункана… Точнее, таяла раньше. Все в прошлом, Харриет, в прошедшем времени. Ох, как мне его не хватает! Слава богу, ангеленок пока со мной.

Фло подружилась с другим ангеленком – с Марселиной. Если бы девочка еще прибавляла в весе так же, как кошка! Моя пятифунтовая Марселина теперь весит все десять фунтов и продолжает полнеть. Как приятно видеть эту парочку, играющую на полу! Недавно я решила, что Фло пора играть с азбукой на кубиках. Телепатическое общение с малышкой я так и не освоила. Может, получится научить ее читать и писать.

Фло внимательно слушала меня, пока я показывала ей буквы – А, Б, К и еще несколько. Потом я сложила из кубиков слова КОТ и ПЕС, и мне показалось, что Фло меня поняла. Но когда я предложила ей попробовать самой, получилось КСБ и ПАК. Фло не смогла даже найти среди букв А и Б и подать мне. Эти рисунки для нее не имеют смысла. Видимо, центр чтения у нее в мозгу поврежден или отсутствует. Ох, Фло.

Понедельник

26 сентября 1960 года

Пэппи, должно быть, вернулась вчера поздно вечером, когда мы с Марселиной уже спали. Но видно, в Доме и вправду действуют сверхъестественные силы, потому что я проснулась в два часа ночи и поняла, что Пэппи дома. Когда я направилась к ней с кофейником в руке, ее дверь была распахнута.

Пэппи сидела за столом, смотрела на меня и улыбалась. Как она изменилась! Увы, не в лучшую сторону. Я обняла и поцеловала ее, налила нам обеим кофе и присела к столу. Перед Пэппи были разложены листы бумаги – одни чистые, другие – с десятком слов, написанных лиловыми чернилами.

– У Эзры Паунда – еще один Эзра! – размашистый почерк, – сказала она. – Я переписывалась с ним, пока он сидел в тюрьме. Удивительно, правда? Надо будет обязательно показать тебе его письмо – карандашом на странице, вырванной из тетради. А его удивительная поэзия! Я пыталась как-то написать стихи, но не сумела подобрать слова.

– Еще научишься. Ну, как все прошло?

Пэппи ответила, не задумываясь:

– В целом неплохо. Только пришлось задержаться из-за кровотечения, которое возникло после операции. Со мной обращались, будто у меня фиброма, так и записано в моей карточке. Санаторий прекрасный. У меня была отдельная палата, с другими пациентами я не встречалась – все было разумно устроено. Кормили отлично и с пониманием отнеслись к тому, что я не ем мясо. Диетолог объяснил, что я должна питаться сбалансированно, чтобы получать все необходимые аминокислоты, – есть яйца, сыр, орехи. Так что можешь не бояться за меня, Харриет, я буду питаться разумно.

Все это было сказано тихим, совершенно безжизненным голосом.

– Харриет, – вдруг сказала Пэппи, – у тебя никогда не возникало ощущения, что одна твоя ступня приколочена к полу, так что тебе остается ходить кругами по одному месту?

– В последнее время – постоянно, – нахмурилась я.

– Как мне надоело одно и то же.

Я сглотнула, задумалась, что бы такое сказать, чтобы не разбередить ее раны и вместе с тем утешить ее, но не придумала и просто посмотрела на нее полными слез глазами.

– Ты умеешь учить? – спросила она.

– Учить? Я? Чему?

– Я хочу сдать экзамены и получить диплом медсестры, но у меня нет даже документов об окончании начальной школы. Смешно: я читаю и пишу, как настоящий писатель, но как разобрать предложение – понятия не имею, а арифметику знаю на уровне первого класса. Но мне осточертело числиться низшим персоналом. Я хочу стать медсестрой, – заключила она.

Я вздохнула с облегчением. Значит, больше не будет лихорадочных выходных, проводимых в поисках мужчин. С одной стороны, Эзра убил Пэппи, а с другой – подарил ей свободу.

Я сказала, что попытаюсь научить ее всему, что знаю сама, но посоветовала сначала выяснить у сестры-наставницы в Королевской больнице, в чем заключается экзамен.

– Как думаешь, Дункан даст мне рекомендации? – спросила она.

– С радостью, Пэппи.

Она вздохнула.

– Ты знала, что он предложил обеспечивать нас с ребенком? Давать мне столько денег, чтобы я могла не работать и хватило бы еще вырастить и выучить малыша?

О Дункан! Какой ты добрый и щедрый, и как безжалостно я обошлась с тобой!

– Нет. Этого он мне не говорил.

– Когда я отказалась, он страшно расстроился. И никак не мог понять почему.

– Я тоже не понимаю.

– Заботиться о матери и ребенке – обязанность его отца. Если отец не готов выполнять свои нравственные и этические обязательства, никакой другой мужчина не заменит его. А если другой мужчина вызовется заменить родного отца, в суде юристы могут доказать, что он и есть отец.

– Дурацкие законы! – с отвращением выпалила я.

– Мне надо поблагодарить Дункана за все, что он сделал. Когда приедет в следующий раз, попроси его зайти ко мне, ладно?

– Лучше оставь ему письмо в почтовом ящике больницы. Мы с Дунканом расстались, – сообщила я.

Известие огорчило ее гораздо сильнее, чем собственная «фиброма». Пэппи никак не могла понять, почему я дала Дункану отставку. С ее точки зрения, я предала лучшего мужчину на свете. Свое мнение я и не пыталась высказать. Зачем лишний раз расстраивать Пэппи?

Среда

19 октября 1960 года

Ничто меня не радует, даже дневник. Хорошо еще, исписанные тетради теперь в надежном тайнике под потолком.

Гарольд снова взялся за старое, а я так тоскую по Дункану, что проиграла старому козлу если не войну, то одну битву. Больше я не хожу наверх в душевую – моюсь в ванной возле прачечной. Каждый раз, когда мне приходится подниматься наверх, кожа покрывается мурашками, а волосы встают дыбом. Однажды я шла наверх, выглянула из-за угла и увидела, что лампочка в коридоре не горит и дверь туалета плотно прикрыта. Тьма кромешная, ужас.

– Шлюха! – зашипел Гарольд из темноты. – Шлюха!

Теперь собираюсь купить насадку для душа, трубы и шланги, и попробовать своими руками соорудить душ. Я спрашивала у миссис Дельвеккио-Шварц, не был ли он установлен внизу раньше, но в последнее время она всегда не в духе. Вряд ли она вообще слышала, что я спросила. Неблагоприятное влияние усиливается, только и сказала она, и то неразборчиво. Отсюда следовало, что воскресные свидания прекратились. Но Фло по-прежнему бывает в воскресенье у меня. Правда, азбука ей пока не дается.

Тоби уезжает на все выходные, усердно строит хижину на участке у Уэнтуорт-Фоллс, а в будние дни занимается с Пэппи, которая твердо решила сдать экзамен уже в нынешнем году, к концу ноября. Я тоже пыталась давать ей уроки, но мне математика дается так легко, что я просто не могу понять человека, который с трудом выполняет простейшие арифметические действия. Нет, я не прирожденный педагог, это точно. А Тоби оказался на удивление терпеливым и внимательным. Я в восторге. Вдвоем они просиживают часами каждый день, с понедельника по пятницу. С Пэппи все в порядке, только устает.

Благодаря Клаусу я теперь умею готовить европейские блюда, благодаря Налю и Пэппи освоила индийскую и китайскую кухню. Как ни странно, для себя одной готовить я не удосуживаюсь. Свои кулинарные таланты я приберегаю для немногочисленных гостей. Например, для Джим и Боб. Они приходят ко мне по вторникам, иногда с адвокатом Джои и ее подружкой Берт. Я узнала их настоящие имена. Джим на самом деле зовут Джемайма – на ее месте я бы тоже ненавидела свое имя. Родители пошли на поводу у моды, даже не задумавшись о чувствах ребенка! Боб и Берт – обе Роберты, Джои – Джоанна. После страшной ночи в полиции Фрэнки (на самом деле Фрэнсис) уехала из Кросса и теперь живет где-то в Драммойне – из-за бедняжки Оливии, которую перевели из психиатрической лечебницы Розелл в другую, в Каллан-Парк. Она совсем спятила, несчастная, – просто ушла в свой мир. Но Фрэнки в отличие от родных не бросила ее. Трогательно, правда?

Пригласив Норма однажды на ужин – жареная рыба с картошкой и овощами, чтобы не смущать незнакомой едой коренного австралийца, – я узнала, что слухи о Фрэнки и Оливии все-таки расползлись и полицейские Кингс-Кросса возмущаются и стыдятся коллег. Да, копы – словно народ: среди них попадаются и хорошие люди, и плохие, и просто равнодушные. Местные полицейские не трогают лесбиянок: они не считают их проститутками и заодно умудряются приструнить пуритан. По-моему, консерваторы наиболее опасны – они мутят воду, борются с неизбежным, а политики поддерживают их в корыстных целях. Остерегайтесь людей, склонных к политическим играм: в них амбиции сочетаются с отсутствием таланта. Политики – это неудачливые адвокаты, учителя, даже официанты.

Хватит митинговать, Харриет Перселл!

Джим и Боб я рассказала про выходки Гарольда, и они мне поверили.

– Как думаете, в прачечную он не полезет? – с дрожью спросила я.

Джим подумала и покачала головой:

– Нет, вряд ли, Харриет. Он точно приклеен к этажу миссис Дельвеккио-Шварц, это центр его вселенной. Просто ему не терпится поссорить тебя со старухой. Если бы он и вправду был способен тебя прикончить, он бы уже попытался.

– Он и вас ненавидит, – мрачно сообщила я.

– Да, как любой консерватор. Он просто завидует нам и понимает, что для старухи ты гораздо важнее, чем мы.

Джим – удивительный человек. Она сидела прямая как струнка и крепкая как пружина, стройная и мускулистая, и ее угловатое лицо было скорее мужским, чем женским. Неудивительно, что все вокруг считают ее мужчиной, когда она мчится на своем «харлее», а Боб сидит у нее за спиной: лихой мотоциклист, затянутый в кожу, вместе с подружкой. Мне даже ясно, почему родители Боб, люди пожилые и довольно простые, до сих пор не сообразили, что Джим женщина. Это очень умно с их стороны!

Джим предложила мне помочь с оборудованием душевой.

Понедельник

7 ноября 1960 года

Итак, теперь я официально числюсь старшей лаборанткой рентгенологической лаборатории при травматологическом отделении. Крис ушла от нас в прошлую пятницу после прощальной вечеринки, организованной ее подругой, которая раньше была плаксивой и капризной, а теперь так и порхает – потому что втайне надеется последовать примеру Крис в будущем году. Константин (шеф-повар из румынского ресторана) влюбился в нее по уши. Крис объявила, что «радостное событие» уже не за горами, и все присутствующие мужчины заулыбались, а женщины заахали и захихикали, всплескивая руками. К счастью, продолжить вечеринку помешала пара экстренных вызовов, и мы вернулись к работе.

На мое место взяли новую лаборантку – женщину постарше меня, более опытную, но помолвленную со старшим стажером и потому не рвущуюся к власти. Ее зовут Энн Смит, ей предстоит долгая помолвка, потому что доктор Алан Смит (удобно, и фамилию не придется менять!) из тех, кто ставит карьеру превыше женитьбы. Но почему на ответственный пост назначили меня?

– Вы превосходно работаете, мисс Перселл, – сказала сестра Агата. Я вся обратилась в слух, застыв возле ее стола. – Я решила заменить мисс Гамильтон вами, потому что вы энергичны, очень организованны и умеете быстро принимать решения, а в травматологии это качество особенно ценно.

– Да, сестра. Спасибо, сестра, – машинально ответила я.

– Вот только… – зловеще начала она.

– О чем вы, сестра?

– Вы, случайно, не собираетесь замуж, мисс Перселл?

Не удержавшись, я усмехнулась:

– Нет, сестра, могу вас заверить: замуж я не собираюсь.

– Превосходно, превосходно! – Она наконец улыбнулась. – Можете идти, мисс Перселл.

Начальствовать – совсем не то что просто работать. Крис была отличным специалистом, но я всегда считала, что ее методы руководства далеки от совершенства. Теперь я смогу все сделать по-своему, конечно, если не будут возражать старшая сестра-хозяйка и сестра Агата.

Все эти перемены означают, что мне придется выходить на работу к шести часам утра, с восьми утра до четырех дня пользоваться помощью младшей лаборантки и ждать, когда Энн заступит во вторую смену, в которую раньше работала я. Не думаю, что Энн по душе такой расклад, ну и черт с ней. Если не нравится, что видеться с Аланом придется реже, пусть увольняется. Видите, что делает с людьми власть? Я превращаюсь в бесчувственную стерву.

Пятница

11 ноября 1960

(мой день рождения)

В седьмом часу утра я подслушала один любопытный разговор старшей сестры-хозяйки и главного управляющего больницы. Только богу известно, что делал на работе в такой час главный, а сестра-хозяйка, похоже, вообще не знает слов «конец дежурства».

– Ни за что бы не поверила, что доктор Бладуорти способен на такое, – сдержанно произнесла сестра-хозяйка прямо за нашей дверью.

Что такого натворил доктор Бладуорти? Специализация этого патологоанатома – кровь. Странно, порой фамилии в точности соответствуют профессиям. К примеру, у нас есть невропатолог по фамилии Брейн[8].

– Да уж, вышла форменная истерика! – со смешком согласился главный. – Может, теперь эти клушки из столовой для сестер научатся для разнообразия заниматься своими делами.

– Сэр, – отозвалась сестра-хозяйка таким тоном, что на нашей аппаратуре едва не образовались сосульки, – насколько мне известно, в столовой для врачей-клуш и того, и другого пола не меньше. Если я ничего не путаю, однажды мистер Нейсби-Мортон раскудахтался так, что вы не знали, куда деваться от стыда.

Последовала минутная пауза, потом снова голос главного:

– Знаете, сестра, когда-нибудь последнее слово все-таки останется за мной! Я докажу, что я не клуша, а бойцовый петух! Всего хорошего, мэм.

Вот это да! К дьяволу дни рождения. Просто съезжу сегодня в Бронте.

Среда

23 ноября 1960 года

Сегодня видела Дункана. Профессор Шегрен из Швеции читал лекцию о гипотермических методах исследования и устранения сосудистых нарушений мозга. Послушать ее пожелал чуть ли не весь персонал Королевской больницы, но наша лекционная аудитория вмещает всего пятьсот человек, поэтому за каждое место велись ожесточенные битвы. Приезжий швед – нейрохирург с мировым именем и репутацией основоположника гипотермических методов, при которых у пациента сердечный ритм и кровообращение замедляются настолько, что позволяют устранить аневризму, провести шунтирование и так далее. Как начальница рентгенологии «травмы», я имела право занять место в зале, но не думала, что сидеть придется между медсестрой нашего отделения и мистером Дунканом Форсайтом. Вот это была мука! Мы невольно соприкасались, весь мой правый бок горел еще несколько часов после лекции. Дункан приветствовал меня кратким кивком, но без улыбки, а потом то смотрел на лектора, то негромко переговаривался с сидящим с другой стороны мистером Нейсби-Мортоном.

Рядом с медсестрой сидела сестра Тесорьеро из детской травматологии, и между ними, как всегда, вспыхнула ссора.

– Я-то делом занята, – говорила Мария О’Каллахан, – а вот вы, палатные сестры, – чистейшая декорация. Только увиваетесь вокруг штатных врачей, смотрите им в рот да подсовываете сандвичи с помидорами, когда простые смертные едят хлеб с арахисовым маслом!

– Тсс! – прошипела я. – Не видите, кто сидит рядом со мной?

Сестра «травмы» только хмыкнула, а сестра Тесорьеро в испуге прикрыла рот ладонью. Ее обожаемый мистер Форсайт, глава детской травматологии, вряд ли станет и впредь жевать сандвичи с помидорами, если узнает, что в это время простые смертные довольствуются арахисовым маслом. Он ведь такой порядочный.

Я уже подумывала зажать рот ладонью и убежать, притворившись, что меня тошнит, но все мы сидели в самой середине длинной скамьи, и такое бегство привлекло бы ко мне больше внимания, чем хотелось бы.

Лекцию я совсем не слушала и, как только она закончилась, вскочила и поспешила вместе с толпой к выходу. Я рассчитывала, что Дункан с мистером Нейсби-Мортоном направится к другому проходу, но ошиблась. Он последовал за мной, а глава отделения хирургии сопровождал его, не прерывая беседу. Неожиданно Дункан положил ладони мне на талию – болван! Он что, не видел, что все женщины вокруг не сводят с него глаз? Прикосновение было ласковым, а не небрежным, и я вмиг вспомнила, как эти большие чуткие руки одним движением проводят по всему телу, касаются кожи почтительно, но обжигают ее, вызывают сладкую дрожь. У меня закружилась голова, я пошатнулась. Только теперь понимаю, что это было единственно верное решение. У Дункана появился повод не убирать руки, а, наоборот, сжать талию и повернуть меня к себе.

– О, спасибо вам, сэр! – воскликнула я, высвободилась и поспешила вдогонку сестрам.

– Что там стряслось? – спросила Мария.

– Я оступилась, – объяснила я, – а мистер Форсайт не дал мне упасть.

– Повезло! – вздохнула сестра Тесорьеро.

Ничего себе везение. Негодяй решил узнать, какой будет моя реакция, и я повела себя точно так, как он и ожидал.

Мария, которая знала меня гораздо лучше, просто задумалась. Что было не так с моим лицом?

Четверг

1 декабря 1960 года

Не верится, что 1960 год уже заканчивается. В прошлом году в это же время я еще работала в Райде, только что сдала экзамены, еще ни разу не бывала в Королевской больнице, но уже знала, что хочу там работать. Не была знакома с Пэппи и миссис Дельвеккио-Шварц, не видела Дома. Понятия не имела о существовании моего ангеленка. Говорят, неведение – блаженство, но я в это не верю. Неведение – ловушка, откуда лежит путь к ошибочным решениям. Гарольд и Дункан не в счет: я рада, что из своей куколки я появилась живучим и крепким ночным мотыльком, а не хрупкой бабочкой.

Выдайся день удачным, я вернулась бы домой в половине пятого. Но день оказался так себе, с работой я управилась только в шестом часу, поэтому возвращалась домой вместе с Пэппи, которая только недавно сдала экзамены. Она считает, что выдержала их, и я в этом не сомневаюсь. Сестер всегда не хватает – многих отпугивает жесткая дисциплина, тяжелая работа и необходимость жить в общежитии. Последнее беспокоит меня сильнее всего: к дисциплине Пэппи привыкла, пока еще была подчиненной сестер и относилась к низшему персоналу больницы. Но уживется ли Пэппи в крохотной комнатушке, если будет работать в большой больнице, и сможет ли делить комнату с кем-нибудь, если ее направят работать туда, где в общежитии не хватает мест?

– Лучше бы тебе оставить за собой комнаты в Доме, – сказала я, пока мы шли домой.

– Не получится, – возразила она, – и, честно говоря, Харриет, даже не хочется.

Ну что это такое? Сначала Тоби собрался съезжать от нас, теперь Пэппи! Останутся только Джим, Боб, Клаус и Гарольд. И двое новых жильцов, один из которых поселится прямо по соседству со мной. Когда Пэппи увезет свои книги, которыми уставлены стеллажи от пола до потолка, в постели мне будет слышно все, что творится за стеной: от соседней комнаты меня отделяет только заколоченная дверь с викторианскими панелями, тонкими, как картон. Да, я эгоистка, но ведь и Пэппи не подумала, каково мне будет остаться здесь. Будь проклят профессор Эзра Сумчатти! Когда Пэппи убила его ребенка, в ней погибло что-то еще, не имеющее отношения к младенцам.

– А по-моему, тебе следует поднапрячься и сохранить жилье в Доме, – заметила я, пока мы переходили Оксфорд-стрит. – Во-первых, на новом месте тебе не разместить и двадцатой доли книг, а во-вторых, ты уже слишком взрослая, чтобы жить среди смешливых и безголовых девчонок. Пэппи, они же просто младенцы!

Ох, как неудачно я выбрала слово! Но Пэппи пропустила его мимо ушей.

– Наверное, я смогу снять что-нибудь среднее между сараем и коттеджем в Стоктоне, – сообщила она. – Там и буду держать книги и коротать свободные дни.

Я услышала только одно слово – Стоктон.

– В Стоктоне? – ахнула я.

– Да, я подала заявление на место сестры в Стоктонской психиатрической больнице.

– Господи, Пэппи, как ты могла?! – выкрикнула я, останавливаясь возле больницы Винни. – Работа в психиатричке – это каторга, всем известно, что сестры и врачи там безумнее пациентов, а Стоктон – всем дырам дыра! Там повсюду песчаные дюны до самого устья Хантера, а компания помешанных, недоразвитых и уродов сведет тебя с ума!

– Надеюсь, наоборот, исцелит, – ответила она.

Да, этого и следовало ожидать. Особенно от Пэппи. Католикам легко: они могут отречься от мира, покрыть голову и уйти в монастырь. А что делать всем остальным? Ответ прост: надеть шапочку медсестры и устроиться на работу в психушку Стоктон, откуда даже до Ньюкасла сто миль, а парома невозможно дождаться. Пэппи решила искупить грехи единственным доступным ей способом.

– Я тебя понимаю, – выговорила я, и мы продолжили путь.

Когда мы вошли в Дом, в прихожей нас встретила миссис Дельвеккио-Шварц.

– О, вас-то мне и надо! – заявила она взволнованно и тревожно и тут же подавила смешок.

Этот смешок мигом успокоил меня: значит, с Фло все в порядке. Если бы что-то случилось с малышкой, ее матери было бы не до смеха.

– А что такое?

– Да Гарольд, – ответила миссис Дельвеккио-Шварц. – Ты не посмотришь его, Харриет?

Меньше всего мне хотелось видеть Гарольда, но просьба носила явно медицинский характер. Во врачебных вопросах наша домовладелица ставила меня неизмеримо выше Пэппи.

– Конечно. Что с ним? – спросила я, пока мы поднимались наверх.

Миссис Дельвеккио-Шварц зажала рот ладонью, сдавленно хохотнула и вдруг разразилась гоготом, в изнеможении помахивая рукой.

– Знаю, принцесса, тут нет ничего смешного, но это же умора! – отсмеявшись, заговорила она. – Ничего смешнее не слыхивала! Ох, не могу! Обхохочешься! – И ее снова одолел приступ смеха.

– Да прекратите вы! – прикрикнула я. – Что случилось с Гарольдом?

– Писать не может! – корчась от смеха, выкрикнула хозяйка.

– Что-что?

– Говорю, не писает он! Не может! Ох, умора!

Ее смех был настолько заразительным, что я с трудом удерживалась от улыбки.

– Бедный Гарольд. И давно это случилось?

– Не знаю, принцесса. – Она утерла глаза подолом, демонстрируя розовые панталоны чуть ли не до колен. – Я слышала только, что в последнее время он из уборной не вылезает. Я уж думала, у него запор – все свое держит в себе. Джим и Боб жаловались на него, Клаус тоже, Тоби просто бегал в нижнюю уборную. Я твердила Гарольду: прими английские соли, крушину или еще что-нибудь, а он воротил нос. С тех пор сколько дней прошло! А сегодня он забыл запереть дверь уборной, и я вломилась туда, чтобы не заставлял людей ждать. – С подступающим приступом смеха она успешно справилась. – Гляжу – стоит перед толчком, трясет свой старый стручок и ревет так, что сердце разрывается. А ведь всегда такой был чистюля – ни дать ни взять старая дева. Надо же, писать разучился! – И она снова затряслась от хохота.

Мне хватило объяснений.

– Ладно, хотите смеяться – смейтесь, а я иду к Гарольду. – И я вошла к нему в комнату.

Я очутилась в этой комнате впервые. Как и ее хозяин, все вокруг было тусклым, опрятным и невыносимо скучным. На полке над камином стояла фотография в серебряной рамке, на ней надменная старуха презрительно щурила глаза. По обе стороны от снимка в одинаковых вазах красовались букетики. Сколько книг! «Красавчик Жест», «Алый первоцвет», «Узник Зенды», «Разрушители плотин», «Деревянная лошадка», «Граф Монте-Кристо», «Стержень», «Тени былого», «Ученики Харроу». Все романы Хорнблоуэра. Невероятная коллекция сорвиголов, рыцарей в сверкающих доспехах и романтических фантазий, которые приелись мне к двенадцати годам.

Улыбнувшись, я поздоровалась с Гарольдом. Бедолага сидел скорчившись на узкой койке. Услышав мой голос, он поднял взгляд налитых болью глаз. Когда он понял, кто пришел, боль сменилась яростью.

– Ты ей проболталась! – закричал он на миссис Дельвеккио-Шварц, стоящую в дверях. – Как ты могла?

– Гарольд, я работаю в больнице, поэтому миссис Дельвеккио-Шварц обратилась ко мне. Я пришла, чтобы помочь вам, и давайте без глупостей, хорошо? Вы не можете мочиться, верно?

Его лицо исказилось, он прикрыл живот обеими руками, согнул спину и мелко задрожал, раскачиваясь из стороны в сторону. Потом наконец кивнул.

– И давно это продолжается?

– Три недели, – простонал он.

– Три! Ох, Гарольд, почему же вы молчали? Почему не сходили к врачу?

В ответ он разрыдался. Плотина рухнула, но источник слез иссяк: из его глаз, как из выжатого лимона, выкатилось лишь несколько мутных слезинок.

Я повернулась к Пэппи:

– Надо немедленно везти его в Винни.

Несмотря на боль, Гарольд взвился как кобра:

– Не поеду в Сент-Винсент! Там католики!

– Тогда мы доставим вас в Сиднейскую больницу, – решила я. – Как только вам вставят катетер, станет гораздо легче. Еще будете удивляться, почему так долго мучили себя!

Представив себе Гарольда с катетером, миссис Дельвеккио-Шварц снова прыснула и зажала рот ладонью. Я обратилась к ней:

– Может, выйдете пока отсюда? И займитесь делом! Найдите старые полотенца на случай, если ему понадобятся в дороге, а потом вызовите такси. Живее!

Советуя Гарольду не бояться, но придерживая его с двух сторон, мы с Пэппи поставили его на ноги. От боли он не мог распрямиться и все держался обеими руками за низ живота. К тому времени, как мы доползли до прихожей, у дома уже ждало такси.

Младший стажер и сестра в Сиднейской больнице вытаращили глаза, узнав, что стряслось с Гарольдом.

– Три недели! – бестактно воскликнул стажер, но под нашими взглядами смущенно умолк.

Дождавшись, когда Гарольда усадили в коляску и увезли, мы покинули больницу и на Бельвью-Хилле успели на трамвай.

– За него возьмутся всерьез, – сказала Пэппи, когда мы нашли свободные места. – Дома он не появится, пока не познакомится с цистоскопом, капельницей и так далее.

– Значит, по-твоему, все не настолько плохо, – заключила я.

– Слишком уж хорошо он выглядит. Цвет лица не изменился, а боль причиняет только растянутый мочевой пузырь. Ты же видела, на что похожи пациенты с болезнями почек, мочекаменной болезнью или раком органов таза. Да, у него электролитный дисбаланс, но органических поражений скорее всего нет.

Ах, Пэппи, почему бы тебе не заняться общей практикой вместо психиатрии! Но высказать пожелание я не осмелилась.

Впервые я была избавлена от Гарольда, а тревога только усилилась. Чутье подсказывало мне, что этот и без того склонный к подавлению чувств человек стремительно скатывается к полной депрессии. Ему мало запоров, боль и унижения на него не действуют, и он дошел до удерживания в организме мочи. Остается лишь один шаг: прекращение самой жизни. Какого черта миссис Дельвеккио-Шварц потешалась над ним! Если она не научится владеть собой, рано или поздно Гарольд сведет счеты с жизнью. Хорошо, если не попытается прихватить на тот свет Джим, Пэппи или меня. Но разве можно вразумить порождение стихий вроде миссис Дельвеккио-Шварц? Она сама себе закон. Поразительная мудрость, бездна глупости. А если Гарольд покончит самоубийством, его бывшая любовница будет безутешна. Почему она не разглядела этого в картах? Ведь все же ясно, все на виду! Гарольд и Десятка Мечей. Гибель Дома.

Суббота

10 декабря 1960 года

Сегодня я пригласила Тоби на обед, и он пришел. По утрам в субботу он закупает всякую мелочь для постройки хижины, приезжая ради этого в Сидней, потому что только здесь в «Нок и Керби» продается то, что ему нужно.

– Суббота все равно пропала, так что перекуси, а потом успеешь на поезд, – рассудила я.

В меню были пастушья запеканка с тунцом и грибами под соусом из свежего майорана, картофельное пюре, в которое я не пожалела сливочного масла и молотого розового перца, салат, заправленный маслом из грецких орехов, смешанным с водой и старым, выдохшимся уксусом.

– Если не разучишься готовить, я женюсь на тебе, как только прославлюсь, – пообещал Тоби с полным ртом. – Это же объедение!

– Стало быть, мне нечего бояться: вряд ли ты прославишься при жизни, – улыбнулась я. – Стряпня – увлекательное занятие, но я ни за что не соглашусь каждый день торчать у плиты, как моя мама.

– Ручаюсь, ей нравится.

Тоби пересел в кресло напротив Марселины, которой всегда доставались от него лишь гримасы.

– Только потому, что ей приятно видеть своих мужчин сытыми, – парировала я. – Меню у нее небогатое: мясо с картошкой, рыба с картошкой, жареная баранья нога, тушеная баранина, острые колбаски, бараньи отбивные в сухарях, отварные креветки, а затем все по новой. Кстати, почему ты не любишь мою красавицу Марселину?

– Зверям не место в доме.

– О-о, типичный фермер! Если собака плохо сторожит стадо, ее надо пристрелить.

– Куда проще влить в ухо отраву, – возразил Тоби. – Надежное средство, действует мгновенно.

– Циник. – Я присела в кресло рядом с кошкой.

– Поневоле станешь циником, если у тебя ничего не выходит, и не от случая к случаю, а всегда.

– Она тебя еще оценит, Тоби, я точно знаю, – посочувствовала я.

– Ты о чем? – удивился он.

Я растерялась.

– Ты же знаешь!

– Откуда мне. Объясни.

– Я говорю о Пэппи.

У Тоби отвисла челюсть.

– О Пэппи?

– Само собой, болван ты этакий!

– Но с какой стати Пэппи оценивать меня? – продолжал хмуриться Тоби.

– Хватит уже! Даже если тебе кажется, что ты ловко маскируешься, Тоби, не надо быть гением, чтобы понять: ты любишь Пэппи.

– Само собой, люблю, – согласился он, – но я в нее не влюблен. Ты, наверное, пошутила, Харриет.

– Нет, влюблен! – растерялась я.

Его глаза налились кровью.

– Вранье.

– Нет уж, Тоби, не увиливай! Я же видела боль в твоих глазах, ты меня не обманешь.

– Знаете, мисс Перселл, – быстро поднявшись, сказал он, – если хотите, можете и дальше считать себя современной женщиной, но на самом деле вы слепая, глупая, лишенная логики и эгоистичная!

Нанеся этот удар, он вышел, а я осталась сидеть с Марселиной на коленях и гадать, что на меня нашло.

С Домом что-то случилось, я чувствовала это, и Тоби стал еще одним симптомом. Из миссис Дельвеккио-Шварц лишнего слова не вытянешь, она не желает рассказывать ни о Доме, ни о себе, а Гарольд после возвращения из больницы снова числится в ее любимцах. Наверное, он даже не заметил, что она над ним смеялась, – так ему было больно. В Сиднейской больнице его направили к психиатру, а Гарольд оскорбился и укатил домой.

Ох, Дункан, как мне тебя не хватает!

Воскресенье

25 декабря 1960 года

(Рождество)

Я приехала на праздники к родителям в Бронте, но переночевать на диване в большой комнате отказалась: завтра, в День подарков, я работаю. Дело в том, что на спортивных площадках к востоку от Королевской больницы в праздничные дни часто случаются травмы, вдобавок к нам привозят пострадавших в авариях и в пьяных драках. В Новый год я тоже дежурю, зато Энн Смит вызвалась поработать накануне, потому что как раз в ту же ночь дежурство у ее жениха. Перед Новым годом в травматологии любой больницы дел невпроворот, хуже всех приходится больнице Винни, потому что половина сиднейцев наносит ежегодный визит в Кросс, напивается до положения риз, пачкает улицы мусором и рвотой и не дает покоя Норму, Мерву, Бамперу Фарреллу и другим полицейским Кросса.

Я привезла Уилли бутылку бренди, бабуле – роскошную испанскую шаль, Гэвину и Питеру – объектив для макросъемки к цейссовскому фотоаппарату, папе – коробку кубинских сигар, а маме – симпатичное белье, сексуальное и вместе с тем благопристойное. Родные, в свою очередь, сложились и преподнесли мне сертификат на покупку пластинок в «Николсоне», чему я очень рада.

Среда

28 декабря 1960 года

Миссис Дельвеккио-Шварц подкараулила меня сегодня днем и зазвала на бренди, разлитый по стаканчикам из-под сыра «Крафт». При виде этих стаканчиков меня охватило раздражение.

– Так и не выбросили их? – спросила я. – Я же подарила вам на Рождество семь прекрасных хрустальных стаканов!

В последнее время рентгеновским взглядом меня просвечивали все реже, на лице домовладелицы часто появлялось отчужденное выражение, и даже мой вопрос не вызвал вспышку внутреннего маяка.

– Ну зачем же их портить? – сказала она. – Я берегу их до лучших времен, принцесса!

– Бережете? Разве я дарила их вам для того, чтобы вы их берегли? – расстроилась я.

– Если я буду пить из них, непременно какой-нибудь да разобью.

– Ну и пусть! Разобьете один – принесу вам другой.

– Нельзя заменить все, что разбито, – возразила она. – У первых стаканов есть аура, их семь – хорошее число, не шестерка, к тому же ты прикасалась к ним и заворачивала их.

– Я с таким же успехом могу завернуть и новые стаканы.

– Это будет уже не то. Нет уж, пусть пока полежат.

Я сдалась и сообщила ей об интересном разговоре с Тоби.

– А ведь я могла бы поклясться, что он влюблен в Пэппи!

– И никогда не был. Она привела его пять лет назад, чтобы потрахаться по-быстрому, а потом сообразила, что карты расскажут мне о них. Король Мечей. Так в Доме появился свой Король Мечей, принцесса, а найти такого гораздо труднее, чем Королеву. Мужчины не так сильны, как женщины. Но Тоби другой. Славный он, наш Тоби, – кивнула она.

– Знаю, – резко ответила я.

– Знать-то ты знаешь, да только слишком мало, принцесса.

– Слишком мало?

Но миссис Дельвеккио-Шварц уже сменила тему: оказалось, перед каждым Новым годом она устраивает вечеринку. Как она выразилась, «попойку и гулянку». Она уже стала традицией Кросса, все жители округи хотя бы раз побывали в гостях у нашей домовладелицы. Даже Норм, Мерв, мадам Фуга, мадам Токката, мисс Честити Уиггинс и еще несколько «постоянных» девушек урывают часок-другой, чтобы перед Новым годом заскочить к миссис Дельвеккио-Шварц. Я тоже пообещала прийти, но добавила, что в Новый год буду работать, так что праздновать придется без меня.

– Работать в Новый год тебе не придется, – возразила хозяйка. – Можешь мне поверить.

– Опять карты… – страдальчески протянула я.

– А как же, принцесса!

Выяснилось, что хозяйке не обойтись без помощи на кухне. Ребятам поручено закупить выпивку, женщинам Дома (во главе с Клаусом) – приготовить еду. Сама миссис Дельвеккио-Шварц по традиции жарит индейку – наверняка выйдет сухая и резиновая, с содроганием подумала я. Клаус приготовит молочного поросенка, Джим и Боб настрогают салаты, запасутся колбасой и булочками с сосисками, Пэппи – китайскими рулетами и жареными креветками, а мне достались десерты, любые, лишь бы можно было есть их руками. Я остановила выбор на эклерах, кексах с глазурью, шоколадном печенье с кокосовой стружкой и пирожных «Ниниш» с желе.

– Не забудь хрустящее печенье, какое ты пекла раньше, – посоветовала домовладелица. – Сладкое мне не по вкусу, но помакать печеньку в чай не откажусь.

Я рассмеялась.

– Ну и врушка же вы! С каких это пор вы пьете чай?

– Я каждый Новый год выпиваю по две чашки, – многозначительно объяснила миссис Дельвеккио-Шварц.

– А как Гарольд? – спросила я.

– Гарольд, Гарольд. – Она скорчила гримасу. – Карты говорят, что уже совсем скоро он будет не нужен Дому. Как только его время истечет, он вылетит отсюда.

– Думаю, бесполезно рассказывать вам, что и Пэппи уходит, и Тоби… – Я вздохнула. – Дом разваливается на глазах.

Только теперь ее взгляд снова стал рентгеновским.

– Не смей так говорить, Харриет Перселл! – сурово велела она. – Дом вечный.

Вышла Фло, позевывая и потирая глаза, увидела меня и живо забралась ко мне на колени.

– Впервые вижу ее заспанной, – призналась я.

– Да, она спит.

– И я ни разу не слышала, как она говорит.

– Говорит.

Я медленно побрела вниз, ведя за ручку Фло. Вечер обещал быть сносным только потому, что миссис Дельвеккио-Шварц доверила мне ангеленка. Когда я привела девочку обратно, время близилось к девяти (Фло не соблюдала традиционный детский режим: она бодрствовала, пока ее мать не ложилась спать. Что сказала бы по этому поводу моя мама?), миссис Дельвеккио-Шварц сидела в темной комнате, а не на балконе, как летом. Перед ней на столе поблескивал Хрустальный Шар, будто вбирая в себя каждую частицу света уличного фонаря, лампочки в коридоре, фар редких автомобилей – какого-нибудь «роллса» с шофером, доставившего клиента в дом 17b или 17d. Увидев мать, Фло замерла и сжала мне руку, ясно давая понять, чтобы я не шевелилась. Мы простояли в полумраке почти полчаса, и все это время исполинская туша не двигалась, приблизив лицо к Шару.

Наконец миссис Дельвеккио-Шварц со вздохом откинулась на спинку кресла и устало отвела волосы со лба. Я мягко повела Фло к столу.

– Спасибо, что присмотрела за ней, принцесса. Мне надо было поглядеть в Шар.

– Можно включить свет?

– Ага, а потом иди сюда.

Когда я вернулась к столу, Фло уже сидела на материнских коленях и печально смотрела на пуговицы ее платья.

– Жаль, что вы больше не кормите ее грудью, – услышала я собственный голос.

– Пришлось, – коротко ответила хозяйка. Она взяла меня за обе руки и приложила их к Шару. Фло восторженно уставилась на них, а потом перевела взгляд на меня, и я прочла в ее глазах… пожалуй, удивление. Точно не знаю. Я стояла, обнимая пальцами Шар, и ждала чего-нибудь. Но не дождалась. Поверхность шара была гладкой и скользкой, вот и все.

– Помни, – подала голос миссис Дельвеккио-Шварц, – помни, что судьба Дома – в этом Шаре. – Она отвела мои руки и соединила их ладонями вместе, сложила пальцы, как у ангелов на картинах. – В Шаре.

Пятница

30 декабря 1960 года

Опять эти проклятые карты! В Новый год я все-таки не работаю. Доктору Алану Смиту придется дежурить весь день, и Энн вызвалась помогать ему. Вот и славно. За два дежурства подряд он вымотается, ему не повредит тихая заводь – рентгенология, где ждет Энн. Наша подчиненная в отпуске, поэтому мы нашли ей временную замену, славную девушку. Я побоялась бы оставлять ее в лаборатории одну, но Энн попросила назначить на дежурство ее, и я пожалела молодую пару, условившись, что после праздников они будут отдыхать два дня подряд.

Воскресенье

1 января 1961 года

(Новый год)

1961 году скоро исполнятся первые сутки, уже стемнело. Я шагнула в следующий год, и, хотя измотана так, что едва могу пошевелиться, мне необходимо описать все события минувшего дня в дневнике, пока они еще свежи в памяти. Я обнаружила, что ведение дневника для меня – своего рода катарсис, избавление от надоедливых, блуждающих по кругу мыслей об одном и том же.

Новогодняя вечеринка поначалу была шумной, как взрыв водородной бомбы, – в доме царил первоклассный гвалт, красотища, как выразилась миссис Дельвеккио-Шварц, обнимая Мерва и густо покраснев. Но она не пила, совсем не пила – разве что капельку, развеять грусть. Помню, она была безмятежно счастлива.

У нас собрался весь Кросс: одни гости забегали на пару минут, другие задерживались надолго и были еще у нас, когда в три часа ночи Тоби помог мне спуститься вниз. События этой ночи я помню обрывочно, словно тумане: прибытие леди Ричард в блондинистом парике на пятидюймовых шпильках и в красном облегающем платье с блестками и разрезом чуть ли не до пояса, обнажающим гладкую, безволосую белую кожу над кружевным верхом тонких черных чулок. Грудь у гостя оказалась самой настоящей, а там, где мужчинам полагается иметь выпуклость, ничего подобного не наблюдалось. Пэппи драматическим шепотом поведала мне, что леди Ричард ездил на операцию в Скандинавию. «Значит, мочевая система у него хуже некуда», – прошептала я в ответ. Бедняга Норм успел одарить меня слюнявым поцелуем, а Мерв, пользуясь положением начальника, напропалую флиртовал с миссис Дельвеккио-Шварц. Это совсем не нравилось Лернеру Чусовичу – как и Клаусу, который смотрел на домовладелицу с неприкрытым вожделением. Джим продемонстрировала мне, что умеет целоваться, и я не возражала, потому что успела пропустить стаканчик, но тут Боб разозлилась, я оттолкнула Джим и все оставшееся время не отходила от Тоби. Наши мелкие размолвки были забыты, а целовался он, если мне не изменяет память, как Дункан, только вот я на поцелуи не отвечала. Тоби – это все-таки Тоби.

В постель я плюхнулась во всем праздничном великолепии, а в восемь утра меня разбудила Марселина, вся жизнь которой подчинялась велениям желудка. Должно быть, Тоби задернул шторы на моем окне – отлично. Пошатываясь, я сварила кофе, приняла дозу дексала, чтобы приглушить тошноту, и побаловала Марселину блюдцем сливок и миской сардин, кривясь от едкого рыбного запаха. Покончив с делами, я снова завалилась в постель, а Марселина тем временем расправлялась с сардинами.

Фло спала в моей постели, свернувшись клубочком. Ангеленок, мой ангеленок! А я даже не заметила, что она рядом. Наверное, наверху всем не до нее, вот она и прибежала ко мне. А может, Гарольд остался ночевать с ее матерью. Да, на вечеринку он явился, подпирал спиной стену, попивал бренди, наблюдал, как миссис Дельвеккио-Шварц кокетничает с Мервом, и что-то бормотал, глядя на меня, особенно когда я целовалась с Джим. «Шлюха», – отчетливо выговорили его губы.

Дождавшись, когда утихнет тошнота, я вышла в гостиную, открыла дверь, впуская свежий воздух, и сделала глубокий вдох. Снаружи было абсолютно тихо. Не хлопало белье на веревках, не слышались перебранки и смех за сиреневыми кружевными шторами дома 17d, и наш Дом тоже погрузился в тишину. Я подождала, когда миссис Дельвеккио-Шварц громогласно позовет домой ангеленка, но напрасно. Раннее утро в первый день года – самое тихое время в Кроссе, думала я. Все местные спят.

Надо бы отнести Фло наверх, чтобы мать не встревожилась, когда проснется. Я вернулась в спальню, присела на край постели и взяла Фло на руки, прижалась щекой к летучим волосам, поцеловала детский лобик. Когда я была маленькой, мама всегда будила меня так: я до сих пор помню, как чудесно было просыпаться в сказочной стране объятий и поцелуев.

Фло оказалась мокрой. Ох, только не это, ангеленок! Ведь тяжелый ватный матрас на бельевую веревку не повесишь! Но от Фло не пахло мочой, загадочная жидкость быстро высыхала, а пропитанное ею платьице твердело. Несмотря на все объятия и поцелуи, девочка не просыпалась. Ни Фло, ни ее мать не сочли нужным наряжаться на вечеринку. Глядя на знакомую коричневую ткань, я никак не могла понять, чем она пропитана. Только запах был знакомым… О господи! Скорее раздвинь шторы!

Кровь. Фло в крови. По коже побежали мурашки, но я не поддалась ужасу, подняла подол платьица, стащила великоватые трусики, осмотрела низ живота. Боже, только бы не самое худшее! Нет, все в порядке! Я твердила эти слова и чувствовала, как у меня дрожат руки. Нет, ничего. Фло была перепачкана чужой кровью, не своей, она засохла даже на ступнях и ладонях. В этот миг девочка проснулась, сонно улыбнулась мне и обняла за шею. Я подхватила ее и понесла в гостиную, где умывалась Марселина, не оставившая в миске ни крошки.

– Милая, поиграй с Марселиной, – выговорила я, преодолевая подползающее оцепенение, и посадила Фло рядом с кошкой. – Мне надо на минутку выйти, ангеленок, так что ты пока побудь здесь, с Марселиной. Последи, чтобы она хорошо вела себя.

Я взлетела по лестнице, перемахивая через пять ступенек зараз, промчалась по коридору, ворвалась в комнату и застыла как статуя. По полу растеклось озеро крови: она окружила все ножки стола, скопилась во вмятинах в старом линолеуме, облепила коркой выпуклости. Кто-то пытался навести здесь порядок: свалил оставшийся после вечеринки мусор в дальнем углу, но оставил на столе гору пустых тарелок и остов несъедобной индейки. Взгляд цеплялся за каждую мелочь, ничего не упуская. Кровь не забрызгала стены, но попала на них в одном месте: в том самом, где обычно рисовала Фло. Вся стена была испещрена гигантскими кровавыми водоворотами и отпечатками крошечной ладошки. Отпечатки детских ног виднелись на чистом линолеуме между берегом озера и стеной, эти отпечатки вели то к стене, то к озеру. Мелки не передавали всех чувств художницы. Фло рисовала, обмакивая пальцы в кровь.

Миссис Дельвеккио-Шварц лежала ничком у стола и была мертва. Неподалеку скорчился Гарольд Уорнер, вцепившись обеими руками в торчащий из живота нож для разделки индейки. Голову он опустил на грудь, будто обдумывал собственный поступок.

Открыв рот, я завыла. Не заплакала, не закричала, а издала звериные звуки ужаса и отчаяния, завыла во всю мощь легких и не собиралась умолкать.

Тоби примчался первым, он же взялся за дело: кажется, поручил кому-то позвонить в полицию, потому что я услышала отрывистые голоса на дорожке у дома. Сам Тоби ни на минуту не отходил от меня. Когда я охрипла от непрерывного воя, он увел меня из комнаты и прикрыл дверь. В коридоре столпились Пэппи, Клаус, Джим и Боб, но Чиккера и Мардж с первого этажа нигде не было видно.

– Я вызвала полицию… Тоби, что там? – спросила Пэппи.

– Гибель Дома, – стуча зубами, объяснила я. – Десятка Мечей и Гарольд. Его миссия – разрушить Дом. Так ему было суждено, и даже если карты об этом молчали, она видела все в Шаре, потому что я была рядом, когда это случилось. Она знала, все знала! Но не стала бороться.

– Миссис Дельвеккио-Шварц и Гарольд мертвы, – сказал Тоби.

Когда мы вышли на дорожку, все окна в доме 17d были широко распахнуты, в них виднелись гроздья голов.

– Миссис Дельвеккио-Шварц мертва. – Тоби пришлось несколько раз повторить это, прежде чем он смог увести меня домой.

Фло рисовала на полу пучок веток, загибающийся вокруг мурлыкающей Марселины. Тоби взглянул на нее, перевел испуганный взгляд на меня и потянулся за бутылкой.

– Нет! – выкрикнула я. – Больше я не желаю видеть это пойло. Тоби, со мной все в порядке, все уже прошло.

Все утро гости прибывали один за другим, начиная с полиции. Это были не наши старые знакомые из полиции нравов, а незнакомцы в штатском. Поскольку Тоби взял инициативу в свои руки, но оставлять меня одну опасался, главные события разворачивались в моей гостиной. Перед приездом полиции Пэппи унесла Фло, чтобы вымыть и переодеть ее, а я поспешила в прачечную – принять душ и сменить нарядное платье на темное. Траурное.

Больше всего полицию встревожили рисунки Фло на стенах. Эти рисунки изумляли и настораживали, в то время как само преступление не внушало сомнений. Убийство и самоубийство, все ясно как день. Полицейские допросили нас по очереди, выискивая мотивы, но никто из нас не заметил никаких странностей в поведении миссис Дельвеккио-Шварц или Гарольда. Мне пришлось признаться, что он следил за мной, рассказать про его эмоциональную и психическую нестабильность, нарушения мочеиспускания, решительный отказ обратиться к психиатру, несмотря на настойчивые рекомендации. Чиккер и Мардж с первого этажа исчезли бесследно, не оставив даже отпечатков пальцев. Но полицию они не интересовали, это было сразу видно, хотя и поговаривали, что этих людей разыщут и допросят. Поскольку они жили прямо под комнатой, где произошло преступление, они могли что-нибудь слышать.

– Очевидно, ребенок видел всю эту сцену, – сказал сержант, обращаясь к Тоби. – Мы допросим его и все узнаем.

Я вмешалась:

– Фло не говорит. Она немая.

– Хотите сказать – умственно отсталая? – нахмурился сержант.

– Наоборот, для своего возраста она очень развита, – объяснила я. – Просто не хочет говорить.

– А вы что скажете, мистер Эванс?

Тоби подтвердил, что Фло не разговаривает.

– Она либо недоразвита, либо развита, как сверхчеловек, – добавил он. Негодяй.

Наконец появилась Пэппи вместе с Фло, одетой в чистое платье табачного цвета. Фло была босиком, как всегда. Двое полицейских уставились на моего ангеленка, как на диковину, и я прямо чувствовала, что они думают об одном и том же: с виду совсем обычная пятилетняя девочка, а в душе наверняка чудовище.

Да, Фло пять лет. Сегодня ее день рождения, я припрятала в шкаф подарок – симпатичное розовое платье. Оно до сих пор лежит на прежнем месте.

Потом нам пришлось отвечать на бесконечные вопросы полицейских. Есть ли у девочки родственники? Всем нам пришлось дать отрицательный ответ. Даже Пэппи, которая прожила в Доме дольше всех, ни разу не видела никаких родственников хозяйки и не слышала о них. Миссис Дельвеккио-Шварц ни о чем подобном не упоминала.

Наконец сержант захлопнул блокнот и встал, поблагодарил Тоби за бренди, который пришелся особенно кстати. Я поняла, что полицейские были рады шансу пообщаться с мужчиной, а не с оравой каких-то странных женщин. В их грязной работе имелись свои преимущества: столковаться с правильно выбранным свидетелем не составляло труда.

У двери сержант повернулся ко мне:

– Мисс Перселл, буду вам очень признателен, если вы присмотрите за девочкой еще час-другой. Социальные работники из отдела опеки не смогут приехать быстрее.

У меня широко раскрылись глаза.

– Незачем вызывать социальных работников, – сказала я. – Отныне я буду заботиться о Фло.

– Весьма сожалею, мисс Перселл, но это невозможно. Поскольку у Флоренс – Флоренс?! – нет близких родственников, ответственность за нее несут органы опеки. Если родственников удастся отыскать, мы поручим опекать девочку тому из них, с кем она согласится жить, – в таких случаях опекуны почти всегда соглашаются. Но если родные не найдутся, Флоренс Шварц останется под опекой штата Новый Южный Уэльс. – Он надел потрепанную шляпу и пальто и вышел в сопровождении констебля.

– Тоби! – ахнула я.

– Пэппи, уведи Фло и Марселину в спальню, – велел Тоби и молчал, пока его приказ не выполнили.

Потом он взял меня за руки, усадил в кресло и пристроился на подлокотнике, как садится Дункан. Садился. «Не забывай – прошедшее время, Харриет».

– Этого не может быть, – выговорила я.

Никогда еще я не видела Тоби таким суровым, холодным и безжалостным.

– Может, Харриет. Он хотел сказать, что Фло одна на свете и родных у нее нет. Ее мать погибла – предположительно в пьяной драке с помешанным любовником, который не был отцом Фло. Этот полицейский считает Фло заброшенным, никому не нужным ребенком из неблагополучной семьи. Еще он убежден, что Фло умственно отсталый ребенок. Как только он вернется в отделение, он сразу же позвонит в органы опеки и порекомендует немедленно взять Фло под надзор.

– Нет, нет! – закричала я. – Фло не выживет вне Дома! Если ее увезут отсюда, она умрет!

– Ты забыла самое важное, Харриет. Фло присутствовала при убийстве и самоубийстве, она рисовала кровью на стене. Это подозрительно, – резким тоном высказался Тоби.

Такие слова – от моего близкого друга? Неужели Фло больше некому защитить, кроме меня?

– Тоби, Фло всего пять лет! Как поступил бы в таких же обстоятельствах ты, когда тебе было столько же? Только не ври! Никакой статистики на этот счет не существует. Всю жизнь Фло разрешали рисовать на стенах. Кто знает, зачем она рисовала кровью? Может, хотела оживить мать? Но они не отнимут у меня Фло, ни за что!

– Могут отнять и отнимут, – мрачно возразил Тоби и отошел к плите, чтобы поставить чайник. – Харриет, я просто взял на себя роль адвоката дьявола, вот и все. Да, Фло не выдержит разлуки с Домом, но полицейским этого не понять. А теперь позови Пэппи и Фло. Если уж ты не пьешь бренди, завари чаю.

Две женщины из отдела опеки забрали у меня Фло примерно в полдень. Такие приличные женщины – и такая кошмарная работа. Фло сопротивлялась, как могла, даже после того, как я посоветовала называть ее Фло, а не Флоренс. Могу поручиться, что в свидетельстве о рождении так и написано – просто Фло. Миссис Дельвеккио-Шварц и не на такое была способна. Ангеленок, ангеленок… Она не далась в руки незнакомым людям, не дрогнула, несмотря на все уговоры, посулы, убеждения и мольбы. Фло висела на мне так, будто ей грозила смерть, и тыкалась лицом в мои колени. В конце концов ее решили успокоить хлоралгидратом, но каждая доза вызывала у нее рвоту, даже когда Фло зажимали нос.

В этот момент пришли Джим и Боб. Лучше бы не приходили. Женщины из опеки оглядели их, как мусор, и сделали еще одну пометку в записях о Доме, где четыре этажа обслуживали всего одна настоящая ванная и туалет. Почему Фло босиком? А обувь у нее есть? Это обстоятельство встревожило незваных гостей. После четвертой порции хлоралгидрата Фло заметалась по комнате, как птичка, которая не может найти окно, натыкалась на стены, плиту, мебель. Не выдержав, я двинулась на сотрудников опеки с кулаками. Но Тоби удержал меня и решительно приказал нам с Джим успокоиться.

Наконец было решено сделать Фло инъекцию паральдегида, действующего безотказно. Фло обмякла, ее подхватили и понесли. Я спешила следом, Тоби удерживал меня.

– Где мне искать ее? – спросила я на крыльце.

– Позвоните в отдел опеки, – был ответ.

Девочку погрузили в машину. В последний раз я видела моего ангеленка неподвижным, с запрокинутым белым личиком.

Обитатели Дома наперебой предлагали побыть со мной, но я не нуждалась в компании, и понемногу сдались все, кроме Тоби. А его я прогнала пронзительными криками – визжала «уходи», пока он не скрылся за дверью. Позднее Пэппи сообщила, что Клаус, Лернер Чусович и Джо Дуайер из бара «Пиккадилли» наверху, у Клауса, что они спрашивают про меня и хотят знать, могут ли они мне чем-нибудь помочь. Спасибо, у меня все хорошо, мне ничего не нужно. Меня до сих пор подташнивало от сладкой липкой вони паральдегида.

Около трех часов я ушла в спальню, чтобы позвонить в Бронте. Маме с папой все следовало объяснить заранее, пока новость не попала в газеты, хотя вряд ли сообщение об убийстве и самоубийстве в Кингс-Кроссе удостоится хотя бы десяти строчек. Сняв трубку, я услышала в телефоне тишину: его отключили, вилка была выдернута из розетки. Наверное, это сделал Тоби, когда укладывал меня в постель вчера ночью. Едва я включила телефон, как он зазвонил.

– Харриет, где ты пропадала? – послышался папин голос. – Мы с ума сходим!

– Я все время была дома. Просто телефон отключился. Значит, вы уже все знаете?

– Приезжай сейчас же, – последовал краткий ответ – приказ, а не просьба.

Я объяснила Пэппи, куда еду, и на Виктория-стрит села в такси. Водитель подозрительно поглядывал на меня, но молчал.

Мама и папа вдвоем сидели за обеденным столом. Мама выглядела так, будто проплакала несколько часов подряд, папа вдруг постарел, и мое сердце сжалось: только теперь я осознала, что ему уже восемьдесят.

– Хорошо, что вы уже все знаете, – сказала я и села.

Оба смотрели на меня, как на чужака. Вспоминая, как это было, я лишь теперь понимаю, что походила на оживший труп. Меня изуродовал ужас.

– Не хочешь спросить, как мы все узнали?

– Да, как? – послушно поинтересовалась я.

Папа вынул из конверта лист бумаги и подал мне. Прекрасный четкий почерк, почти прямые строки, хотя бумага нелинованная, но дорогая, с красивым обрезом. Почерк и канцелярские принадлежности человека с запросами.

«Сэр,

ваша дочь шлюха. Самая заурядная, вульгарная шлюха, недостойная жизни в нашем мире, а тем более – в мире ином.

Последние восемь месяцев она состоит в незаконной связи с женатым человеком, известным врачом из больницы, где она работает. Она обольстила его, я сам видел, как это было, – в темноте, на Виктория-стрит. Как она завлекала его! Как пускала в ход все свои чары! Как старательно добивалась его внимания и завоевывала привязанность! Она унижала этого человека, низводила его до собственного уровня и радовалась. Но одного мужчины ей мало. Она лесбиянка, известная в кругах грязных извращенок, населяющих тот же дом, где живет она. Врача зовут Дункан Форсайт.

Неравнодушный гражданин».

– Гарольд, – только и произнесла я, откладывая письмо, точно оно жгло мне пальцы.

– Значит, в письме чистая правда, – сказал папа.

Я улыбнулась и прикрыла глаза.

– Уже нет. Я рассталась с Дунканом в прошлом сентябре. Можешь мне поверить, я не лесбиянка, хотя среди лесбиянок у меня много знакомых. Они хорошие люди. Гораздо лучше мерзкого старикашки, который нацарапал эти гадости. Когда пришло письмо?

– Вчера, дневной почтой. – Папа хмурился. Он не дурак, ему под силу понять, что мое сегодняшнее состояние не имеет ничего общего с романом четырехмесячной давности. – Значит, случилось что-то еще? – спросил он.

И я рассказала им все, что пережила сегодня. Мама ужаснулась и снова заплакала, а папа… он казался опустошенным. Потрясенным до самого основания. Какие чувства успела пробудить в нем миссис Дельвеккио-Шварц за единственную встречу, если он так горевал о ней? Папа хватал ртом воздух и держался за грудь, пока мама не налила ему щедрую порцию бренди Уилли. Он слегка успокоился, но я все еще медлила, не решаясь сразу признаться, что намерена добиваться опеки над Фло. Возможно, папина реакция на известие о смерти моей хозяйки убедила меня, что он на моей стороне. Увы, я ошиблась.

– Опеки над этим странным ребенком? – повысил он голос. – Харриет, ты этого не сделаешь! Уезжай оттуда немедленно! Лучшее, что ты можешь предпринять, – вернуться домой.

Мне не хотелось спорить, просто не было сил, поэтому я молча встала и ушла, оставив их сидящими за столом.

Бедные мои родители, этот день и для них выдался тяжелым. Их дочь связалась с известным женатым врачом, мало того – в ее доме произошло убийство и самоубийство, а глупая девчонка вдобавок решила взять на себя ответственность за ненормального ребенка, который не говорит, зато пачкает стены пальцами, измазанными в крови. Неудивительно, что родители показались мне совсем чужими людьми.

Вот такой первый день Нового года. Не кошмарный сон, а страшная действительность.

Понедельник

2 января 1961 года

В пять утра я проснулась от кошмара, рывком села в постели, с трудом отдышалась, с ужасом вспоминая, как поднимались воды кровавого озера, как я вставала на цыпочки, как кровь доходила до самых ноздрей, а Гарольд заливался визгливым смехом.

Солнце уже взошло, свет лился в раздвинутые шторы. Я выбралась из постели, накормила Марселину, сварила кофе и присела к столу, твердя, что миссис Дельвеккио-Шварц больше нет. Бывают настолько живые люди, что в их смерть трудно поверить, – кажется, что это невозможно, что это просто ошибка. Не знаю, почему это произошло и как она такое допустила. Ведь она даже не пробовала сопротивляться! В прошлый раз она видела свою смерть в Хрустальном Шаре и не попыталась избежать ее. Какой счастливой она выглядела на вечеринке! Может, опухоль мозга начала мучить ее, и она предпочла умереть от ножа Гарольда.

Скорби я не чувствовала, плакать и горевать не могла. Дел свалилось слишком много. Где Фло? Как она провела ночь – первую в ее жизни ночь за пределами Дома?

Прежде всего следовало позвонить в нашу рентгенологию и сообщить дежурному, что на работу я не приду. Я не стала вдаваться в объяснения, просто извинилась и повесила трубку, в которой еще слышался голос. Пэппи звонить на работу не пришлось: она уволилась из Королевской больницы еще перед сочельником. На горизонте уже маячил призрак Стоктона.

Я оделась и вышла посмотреть, встала ли Пэппи, увидела, что она крепко спит, прикрыла ее дверь и поднялась наверх. Но в ту самую комнату так и не смогла войти. Я осмотрела три другие комнаты, которые занимала миссис Дельвеккио-Шварц. В унылой спальне вдоль стен выстроились стеллажи, забитые книгами, как у Пэппи. Но что это за книги! Интересно, был ли Гарольд посвящен в эту тайну или знал о ней, но не понимал сути?

– Теперь я знаю, как тебе это удавалось, старая ты калоша, – с улыбкой произнесла я. На полках стеллажей стояли альбомы, пухлые от газетных вырезок со статьями о политиках, бизнесменах, их жизни, скандалах, трагедиях, причудах. Самым старым вырезкам было не меньше тридцати лет. «Кто есть кто» всех англоязычных стран. Альманахи. Судебные материалы. Официальные отчеты «Хансард» о заседаниях парламентов страны и штатов. Все, что, по мнению миссис Дельвеккио-Шварц, могло ей пригодиться, – от биографий видных австралийцев до списков сообществ, ассоциаций, учреждений. Золотая жила для предсказательницы.

Рядом со спальней хозяйки была ниша для Фло – со старой железной кроваткой, голым матрасиком и комодом для одежды. Ни единой картинки со щенком, котенком или феей, никаких признаков, что здесь живет ребенок, – кроме разве что каракулей на всех стенах. Эта каморка походила скорее на клетку умершего животного, чем на комнату ребенка. При этой мысли меня передернуло. Если она убрала белье из кроватки Фло, значит, догадывалась, что Фло увезут отсюда! Неужели это знак, что вне Дома Фло неизбежно умрет?

Кухня – убогий, неряшливый закуток, непригодный для приготовления вкусной еды; с древней, побитой, выщербленной, потрескавшейся плитой и посудой.

Почему она была настолько равнодушна к собственному комфорту? Что это за женщина, которой нет дела до родного гнезда?

Я спустилась на первый этаж, окончательно запутавшись в тайнах и чувствуя, что смерть миссис Дельвеккио-Шварц стала лишь входом в гигантский головоломный лабиринт.

Пэппи уже встала, так что я позвала ее выпить кофе и позавтракать. Да, позавтракать. Нам требовались силы и здоровье, чтобы справиться со всеми делами.

Джим и Боб заглянули к нам по дороге на работу, сказали, что могут остаться дома, если понадобится, но я отпустила их. Тоби я собиралась сказать то же самое, но он не пожелал и слушать меня – похоже, он с самого начала настроился на битву.

– Сегодня я тебе понадоблюсь, – твердил он, сильно побледнев, вскинув подбородок и сверкая ясными глазами.

В ответ я обняла его. Он ответил крепким объятием.

– Прости за вчерашнее, так уж получилось, – пробормотал он.

– Да, понимаю. Садись, у нас уйма дел.

– Забрать тело и организовать похороны, поискать завещание, узнать, где Фло, – и это лишь начало, – перечислил Тоби.

Втроем мы начали с самого трудного. Поднялись наверх и убрались в комнате, залитой кровью.

Тоби позвонил в полицию и узнал, что тело миссис Дельвеккио-Шварц нам отдадут только после того, как судебный патологоанатом подготовит отчет о вскрытии, а для этого понадобится не меньше одной-трех недель. Затем Тоби отправился на поиски Мартина, леди Ричард или еще кого-нибудь, кто знает толк в похоронных бюро и церемониях, – оказалось, никто из нас еще не сталкивался со смертью вплотную и никакого опыта не приобрел. Отец Тоби умер на ферме. Мистер Шварц умер, когда Пэппи еще жила в Сингапуре, а в моей семье с тех пор, как я родилась, не хоронили никого.

Я позвонила в отдел опеки, где выяснили, что я не близкая и даже не дальняя родственница, и отказались предоставлять мне информацию о Фло. Я узнала только, что о девочке заботятся и она в надежном месте.

– Только бы не в Ясмаре! – воскликнула Пэппи, когда я повесила трубку.

Я безвольно обмякла.

– Боже, о Ясмаре я не подумала!

– Фло уже пять, Харриет, ее вполне могли отправить в Ясмар.

Так называется учреждение, куда посылают бездомных или проблемных детей до тех пор, пока их участь не будет решена. В то время его подвергали резкой критике за то, что персонал не предпринимал никаких мер, чтобы отделить беспомощных жертв обстоятельств вроде Фло от неуправляемых, буйных, склонных к насилию девочек, взятых под опеку за всевозможные преступления – от проституции до убийств.

Я позвонила адвокату Джои в ее приемную и для начала спросила о завещании и о том, как быть, если оно не найдется.

– Если в доме и у поверенного завещания не окажется, в дело должны вмешаться государственные органы. В юридических журналах дадут объявления с просьбой помочь в поисках завещания, а тем временем имуществом будут управлять. Постарайся как следует поискать завещание, Харриет, а я помогу чем смогу, – сказала Джои хорошо поставленным, чистым голосом, от которого, наверное, звенели потолочные балки в зале суда.

– Подожди, это еще не все, – заторопилась я. – Ты не могла бы порекомендовать мне юридическую компанию, которая специализируется на делах об опеке детей? Если чутье меня не подводит, завещания мы не найдем и объявления ничего не дадут. Поэтому я буду добиваться опеки над Фло.

Долгое время она молчала, потом вздохнула.

– А ты уверена, что хочешь этого? – спросила она.

– Абсолютно.

Джои пообещала мне подыскать такую компанию и повесила трубку.

Мы приступили к поискам завещания. Вернувшийся домой Клаус помог нам перетрясти каждую книгу и альбом с вырезками, прощупать свернутые бумаги и развернуть каждый листок. Нигде ничего. Зато мы нашли один документ – похоже, купчую на дом 17 по Виктория-стрит, но довольно странную купчую. В ней говорилось о доме 17, а не 17с.

– Неужели ей принадлежали все пять соседних домов? – изумилась Пэппи.

– Не может быть, – вытаращил глаза Клаус. – Она была небогата.

Под лестницей, за ящиком с эвкалиптовым мылом, которым мы отмывали прихожую, стоял большой сундук. Мы его не сразу заметили, а когда заметили, поначалу сочли, что там хранятся инструменты. Отчаяние побудило Тоби перетащить сундук в комнату. Он водрузил его на узкий стол в кухне миссис Дельвеккио-Шварц и открыл с такой осторожностью, точно оттуда могло выскочить что угодно – от Дракулы до бумажного клоуна с гармошкой.

В сундуке обнаружились голубой тряпичный кролик, огромный кристалл какого-то сиреневого камня, семь хрустальных стаканов для бренди в картонных цилиндрах, детская ручка от кисти до локтя с ямочками, изваянная из белого мрамора, и десятки сберегательных книжек.

Тоби протянул руку, сгреб пригоршню книжек, небрежно открыл одну и замер с ошеломленным лицом.

– Господи Иисусе! – воскликнул он. – В каждой книжке почти тысяча фунтов – больше нельзя держать на одном счету, не платя налогов и не отвечая на назойливые вопросы.

Мы насчитали около сотни книжек и устали открывать их. Все было ясно, во всем отчетливо виделся простой, но надежный расчет. Миссис Дельвеккио-Шварц никогда не пользовалась услугами одного банка дважды, а это значит, что у нее остались счета в каждом филиале всех сиднейских банков. В последние двадцать лет она находила банки все дальше от дома, клала на счет по тысяче фунтов в Ньюкасле, Воллонгонге, Батерсте. А где была Фло, когда ее мать уезжала на целый день?

– По крайней мере Фло ни в чем не будет нуждаться, – заявил Тоби, аккуратно сложил сберегательные книжки в пустую картонную коробку, завернул ее в коричневую бумагу и перевязал бечевкой. Миссис Дельвеккио-Шварц хранила целые мотки бечевки и пачки оберточной бумаги, старательно расправленной и сложенной снова.

– Может так случиться, что Фло не увидит ни пенни из этих денег и даже Дом не получит, – мрачно заметила я. – Все ее имущество достанется правительству, если мы не найдем свидетельство о рождении Фло.

Но мы его не нашли, хотя с удвоенной энергией возобновили поиски. Ни завещания, ни свидетельства о рождении, никаких упоминаний об адвокатах или юридических фирмах. Свидетельства о браке тоже нигде не было. Оказалось, что даже Пэппи не может подтвердить, что Фло действительно дочь миссис Дельвеккио-Шварц: девочка родилась как раз в то время, когда Пэппи уехала на два года в Сингапур, пытаясь разыскать родных отца. Вернувшись в Австралию, Пэппи привела в Дом Тоби, так что и от него помощи ждать не следовало. Куда бы мы ни поворачивали, везде натыкались на глухую стену. Казалось, миссис Дельвеккио-Шварц явилась в этот мир взрослой, ни разу не была замужем и не имела детей. Трудно поверить, что такое возможно в наше время. Сколько еще на свете людей, о существовании которых правительство и не подозревает? Мы не нашли даже налоговых документов – только конторскую книгу, где была записана небывало низкая арендная плата за комнаты в доме 17с. Никаких квитанций об уплате налога на недвижимость, счетов за воду, электричество, газ, ремонт.

– Она за все платила наличными, – вспомнил растерянный Клаус.

В последнюю очередь мы осмотрели маленький шкаф в комнате, где произошло убийство. Шкаф стоял у балкона, в нем миссис Дельвеккио-Шварц хранила Хрустальный Шар, карты, книги. Больше в шкафу ничего не нашлось. Мы перелистали все таблицы эфемерид, осмотрели пачки гороскопов, рассмотрели листы бумаги на свет, даже перебрали колоду Таро по карте. Ни свидетельства о рождении, ни завещания – ничего.

– Ладно, давайте сложим все обратно, – вздохнула я.

Но Пэппи вцепилась в мою руку и торопливо запротестовала:

– Нет, Харриет, нет! Не делай этого! Забери все к себе вниз, спрячь в своих комнатах.

Я уставилась на нее как на помешанную.

– С какой стати? Это ее вещи, все они – часть имущества. Шар очень ценный: миссис Дельвеккио-Шварц говорила, что за деньги от его продажи можно купить отель «Австралия».

Тоби понял то, что не дошло до меня.

– Пэппи права, забирай.

Я отказалась, и он зарычал, раздосадованный моей глупостью:

– Не будь дурой, Харриет! Пораскинь мозгами! Первыми эти вещи увидят сотрудники отдела опеки: как думаешь, что они скажут, если найдут их? Особенно сберегательные книжки. Если хочешь, чтобы тебе доверили Фло, надо делать вид, будто ее жизнь с матерью была самой обычной и ничем не примечательной. Пусть считают старушку странной, но ни в коем случае нельзя давать им в руки доказательства этих странностей!

Мы сложили оккультные принадлежности в другую коробку и помчались ко мне, каждую минуту опасаясь услышать звонок в дверь.

Но в дверь позвонили только в пять вечера – неожиданное время для визита службы опеки. Я поручила Клаусу следить за нашим ужином и направилась к двери. Вчера мы заперли ее, с тех пор она стояла запертой.

На веранде стоял Дункан Форсайт.

– Я не могу зайти, – с места в карьер заявил он. – Жена ждет в машине.

Он выглядел еще хуже, чем на свадьбе Крис Гамильтон, – тощий, сутулый, подавленный. В волосах почти не осталось темных прядей, вся голова приобрела оттенок перца с солью. Виски резко выделялись белизной. Измученные глаза смотрели на меня с такой любовью, что у меня сжалось сердце.

Я выглянула из-за его плеча и увидела припаркованный в нашем тупичке «ягуар». Его нос был повернут к бордюру, так что мадам докторша видела все, что творилось на веранде дома 17с. Она явно не желала рисковать.

– Твоя жена получила письмо, написанное четким почерком на очень дорогой бумаге, – сказала я. – В письме говорилось, что ты попал в когти шлюхи – вульгарной, дешевой потаскухи, которой нет места ни в этой жизни, ни в загробной. Судя по письму, можно было подумать, что мы встречаемся до сих пор.

– Именно, – подтвердил он, ничему не удивляясь. – Письмо принесли утренней почтой.

– Это еще не все. Точно такое же письмо получил накануне Нового года мой отец в Бронте.

Это известие больно ранило его, он тяжело вздохнул:

– Ох, Харриет, милая! Мне так жаль!

Сколько всего случилось с тех пор, как мы расстались! Я смотрела на него сквозь завесу боли и тревоги, но не он причинил эту боль, не о нем я тревожилась. Думая о предстоящих переменах, я пыталась понять, сумею ли когда-нибудь вернуться туда, где мы были вдвоем. В те времена, когда все были живы. До того, как моего ангеленка увезли умирать.

Ответ мой был холодным:

– Если это тебя утешит, Дункан, могу сказать, что письмо было первым и последним. Его отправил Гарольд, а он уже мертв. Интересно, написал ли он сестре Агате?

– Боюсь, да. Сегодня утром она звонила мне.

Я пожала плечами.

– Жаль. И что теперь? Уволить меня она не сможет: до пенсии мне еще далеко, в лаборатории не хватает рук. Самое худшее, что мне грозит, – перевод из «травмы» на прежнее место и стандартные снимки грудной клетки, но я не думаю, что она настолько глупа. Такими ценными работниками, как я, не разбрасываются.

Дункан смотрел на меня так, будто не узнавал Харриет Перселл. Я протянула руку и похлопала его по плечу так, чтобы это видела мадам докторша.

– Дункан, напрасно ты приехал. У меня все хорошо.

– Кэти настояла, – признался он с затравленным видом. – Велела сказать тебе, что она готова забыть о нашей связи и отрицать ее, если начнутся расспросы.

Надо же, какая наглость! От моей отчужденности не осталось и следа – ее вытеснил гнев. Как она посмела обращаться с мужем и со мной так покровительственно и снисходительно! Как будто в ее силах лишить прошлое смысла!

– Какое великодушие, – процедила я. – Какая душевная широта.

Рык, рев, выпущенные когти!

– Я дал ей слово, что больше никогда не заговорю с тобой.

Эта капля стала последней. Оттеснив Дункана плечом, я бросилась к машине, схватилась за ручку пассажирской дверцы и распахнула ее прежде, чем миссис успела запереться. Вцепившись ей в плечо и ощутив мягкость подплечника под тканью дорогого французского костюма, я выдернула миссис Дункан Форсайт из машины на тротуар. Притиснув ее к ограде дома 17с, я нависла над ней – и почему рослые мужчины всегда женятся на коротышках с «утиной болезнью»? Как она струсила! Вынуждая Дункана привезти ее сюда, она и не думала, что столкнется с Джесси Джеймсом.

– Слушай, ты, – прорычала я, приблизив лицо вплотную к ее лицу, – не лезь в мою жизнь! Не смей смотреть на меня свысока! Если бы ты помнила о своем долге и не отказывала мужу, он не изменял бы тебе. Но тебе нужны только его деньги, взамен ты ничего ему не даешь. А я даю, я в долгу перед твоим мужем – за то, что он порядочный человек и прекрасный любовник! Он не виноват, что ты его кастрировала. Оставь его в покое, слышишь?

Она судорожно хватала воздух, ее лицо побагровело, глаза были готовы выскочить из орбит. Меня подбадривали мадам Токката с балкона дома 17b и мадам Фуга и мисс Честити с балкона дома 17d.

Дункан тоже вышел за калитку, но не бросился спасать жену. Прислонившись к забору, он скрестил ноги, сложил руки на груди и усмехнулся.

– Своими делами займись, тварь безмозглая! – рявкнула я, оттаскивая докторшу обратно к машине. – Если хочешь и дальше быть леди Форсайт, заткнись и цени меня, как тряпки от Балансиага, шмоточница несчастная! – И я запихнула ее в машину.

Дункан хохотал во весь голос, а его миссис съежилась на пассажирском сиденье «ягуара» и зарыдала в кружевной платочек.

– Нокаут в первом раунде, – объявил он, утирая проступившие слезы. – Боже, как я тебя люблю!

– А я тебя. – Я коснулась его лица. – Не знаю почему, но люблю. В тебе так много силы и смелости, Дункан, – их хватит, чтобы справиться с жизнью и смертью, увечьями и болезнями. Но в личных отношениях ты трус. Будь таким, каким хочешь быть, и плюй на чужое мнение. Ну, вези свою мадам домой.

– Мы можем увидеться еще раз? – спросил он так, что мне сразу вспомнилось, как мы возвращались на Виктория-стрит, подгоняемые изнутри страстью, излучающие жизненную силу.

– Не сейчас. Не знаю, когда получится, – ответила я. – В Новый год Гарольд убил миссис Дельвеккио-Шварц, а потом покончил с собой. И мне придется вести себя образцово, чтобы мне отдали под опеку Фло.

Конечно, он был потрясен и перепуган, он посочувствовал мне и вызвался помочь, но никак не мог взять в толк, зачем мне нужна Фло. Не беда. Он все еще любит меня, а это очень много значит.

Вторник

3 января 1961 года

Сегодня рабочий день. Как бы я ни храбрилась перед Дунканом, потерять работу я боюсь. Если мне удастся найти для Фло няню, которая присмотрит за ней, пока я работаю, остатков моей зарплаты и денег от жильцов Дома хватит, чтобы существовать – жуткое слово! – но не роскошествовать. Фло давно пора приступать к учебе, но в какой школе? Придется разузнать, есть ли где-нибудь школы для детей с отклонениями, хотя я о таких даже не слышала. И потом, каково будет Фло в такой школе, среди недоразвитых и больных детей? С ней самой все в порядке, просто она похожа на мимозу, которая никнет, стоит коснуться ее листа. В Мосмене есть центр для больных параличом, но у него чудовищная репутация. К тому же Фло не страдает параличом, она просто немая.

Но об этом потом, когда мне разрешат заботиться о Фло. А пока надо постараться сохранить работу с ее зарплатой, достойной мужчины, и начать откладывать деньги. Если отдел опеки не проявит благосклонность, чего от них ждать не стоит, нам с Фло вряд ли позволят жить в доме 17с, а тем более брать с жильцов арендную плату. Ни свидетельства о рождении, ни свидетельства о браке. Фло родилась на грязном полу Дома, а не в больничной палате.

Бессмысленное это занятие – гадать, что нас ждет. Лучше просто ждать.

Сестра Агата вызвала меня на ковер в девять утра, отправив вместо меня в лабораторию временную замену. Серьезное положение.

– Вы отдаете себе отчет в том, сколько неудобств доставили нам вчера, мисс Перселл? – спросила сестра Агата. – Вы позвонили без десяти шесть – за десять минут до начала вашего дежурства! – и заявили, что не придете. И даже не объяснили почему. Просто повесили трубку, не дослушав мисс Баркер.

Я смотрела в холодные голубые глаза. Почему-то сестра Агата виделась мне танцующей на свадьбе сосулькой, и я понимала, что этот лед мне ничем не растопить. И потом, она получила письмо от Гарольда, а это опасное осложнение. Идея родилась сама собой. Я вдруг поняла, что длинный рассказ про миссис Дельвеккио-Шварц, Гарольда и Фло только настроит ее против меня: порядочным женщинам не пристало связываться с убийцами и устранять последствия преступлений.

– Прошу меня простить, сестра Топпингем, – сказала я, – но вчера утром я была слишком взволнована, чтобы рассуждать логично. – Рассказывать об этом неловко, но я считаю нужным поставить вас в известность, – приукрашивай действительность, Харриет, если понадобится, солги. Фло стоит любой лжи. – Мой отец получил анонимное письмо, в котором меня обвиняли в незаконной связи с мистером Дунканом Форсайтом. А это, разумеется, ложь. Но, как вы понимаете, весь день был испорчен. Отец потребовал моего присутствия дома, и мне пришлось подчиниться.

– Хм-м… – протянула она и помолчала. – Так вы разрешили это весьма щекотливое дело, мисс Перселл?

– Да, сестра… с помощью миссис Дункан Форсайт.

Хитрая старуха не собиралась рассказывать, что она получила такое же письмо. Упомянуть про докторшу – удачная мысль.

– Ваши извинения приняты, мисс Перселл. Можете идти.

Я медлила.

– Сестра, этот неприятный инцидент может иметь такие же последствия. Если начнется расследование, мне может понадобиться уходить с работы до конца дежурства в течение нескольких недель. Уверяю вас, я постараюсь переносить все встречи и прочие дела на конец рабочего дня, но даже в этом случае мне придется заканчивать смену раньше, чем положено.

Сестра Агата осталась недовольна, но поняла, что это неизбежно. Никому в больнице не нравились напоминания о том, что все мы слишком часто работаем сверхурочно и не получаем за это никакой платы.

– Можете уходить в случае необходимости, мисс Перселл, но постарайтесь извещать меня заранее.

– Да, сестра. Спасибо, сестра. – И я поспешила уйти.

Если вдуматься, все решилось очень просто. Почему в Королевской больнице все не так, как в Винни или в Райде, где есть дежурства и по выходным дням? Если бы я работала в воскресенья, на неделе у меня было бы как минимум два свободных дня. Пожалуй, я все-таки напрасно выбрала работу в Королевской больнице.

Четверг

5 января 1961 года

Адвокат Джои сообщила мне адрес юридической компании, которая занимается в основном делами об опеке, – «Партингтон, Пилкингтон, Перблайнд и Хаш», Бридж-стрит. Название прямо из романа Диккенса, но Джои заверила, что подобных фирм пруд пруди: таковы юридические традиции, во многих названиях фигурируют фамилии партнеров, которые уже тысячу лет как мертвы, если вообще существовали. Я выбрала мистера Перблайнда, но в следующий понедельник в четыре встречаюсь с мистером Хашем.

Я до сих пор не могу добиться вразумительных ответов от сотрудников отдела опеки: мне отказываются сообщить, где сейчас Фло. Она здорова, жизнерадостна, то-се, но даже если она в Ясмаре, в этом никто не признается. Судебное заседание по делу о смерти Гарольда и миссис Дельвеккио-Шварц назначили на следующую среду, так что придется мне придумывать убедительную причину прогулять целый день. Все жильцы Дома обязаны давать показания в случае необходимости. От Норма я знаю, что парни в синей форме так и не нашли следов Чиккера и Мардж из нижней квартиры. Подозревают, что они бежали в другой штат, значит, в чем-то были замешаны, хоть проституцией и не занимались. Беда в том, что без отпечатков пальцев невозможно определить, кто они такие. Может, даже грабители банков. Но по-моему, самые обычные люди, которые не доверяют полицейским.

Вчера ночью в четвертом часу произошло нечто очень странное. Все мы были дома, все спали. Меня разбудил быстрый стук тяжелых шагов на лестнице – точно так миссис Дельвеккио-Шварц обходила Дом среди ночи. Никто больше не мог издавать такие звуки! Даже крепкая викторианская терраса скрипела под ее ногами. Но миссис Дельвеккио-Шварц умерла, я видела ее мертвой и знала, что теперь бедняга лежит в морге. И все-таки это именно она взбегала по лестнице! До меня донесся ее смешок – но не привычное «хе-хе», а «ха-ха». Впервые в жизни мои волосы встали дыбом.

Не прошло и нескольких минут, как собрались все жильцы дома. Клаус был вне себя, он стонал и плакал, и Боб тоже заливалась слезами. Джим пыталась сдержаться, лицо Тоби было белым как мел. И мое тоже, а со смуглыми людьми такое случается нечасто.

Я впустила их всех в комнату, попыталась усадить, но они вздрагивали при каждом шорохе и тревожно озирались. Как и я.

Только Пэппи не испугалась.

– Она здесь, с нами! – блестя глазами, объявила она. – Я знала, что она не бросит Дом!

– Чушь! – выпалил Тоби.

– Нет, это похоже на правду, – возразила я. – Все мы спали, всех нас разбудили одни и те же звуки.

Я поставила чайник, заварила чаю и подбавила немного бренди в каждую кружку. Сдержать клятву больше никогда не прикасаться к нему мне помешала миссис Дельвеккио-Шварц.

В этот момент Пэппи огорошила нас неожиданным известием. Ночное происшествие наполнило ее радостью, какой я не видела со времен безмятежного счастья с Эзрой. Она буквально сияла.

– Работать в Стоктоне я не буду, – объявила она.

Все мы уставились на нее.

– После смерти миссис Дельвеккио-Шварц явилась ко мне, – шепотом объяснила Пэппи. – Не во сне, а когда я читала. Она сказала, что бросать Дом нельзя. И я поговорила с сестрами в Винни, чтобы узнать, можно ли мне работать медсестрой, а жить здесь. Сестры-монахини оказались такими добрыми и чуткими! Они решили, что в таком возрасте и с таким опытом работы мне будет удобнее жить, как прежде. В конце месяца я приступаю к работе в Винни вместе с другими стажерами.

Такой хорошей новости мы не слышали с Нового года и отчаянно нуждались в ней. Все-таки Пэппи – странное, загадочное существо. Даже выслушав ее, я отказывалась верить, что слышала на лестнице шаги настоящей миссис Дельвеккио-Шварц. Скорее уж призрак моего ангеленка ввел нас в заблуждение.

Где ты, Фло? Как ты? Тебя понимают? Конечно, тебе плохо, тебя не желают понять. Твоей матери больше нет, ты должна быть рядом со мной, и я переверну землю и небо, но не допущу, чтобы тебя отправили в сиротский приют. Если не вернуть тебя домой, ты умрешь. Твоя судьба в моих руках, потому что ее доверила мне твоя мать. И это самая неразрешимая загадка из всех.

Суббота

7 января 1961 года

Сегодня приходила женщина из отдела опеки. Возвращаясь из похода по магазинам, я издалека заметила ее на веранде – уныло одетую особу лет за пятьдесят, со всеми признаками старой девы: от левой руки без колец до длинных волосков на подбородке. Почему они не выщипывают или не бреют их? Казалось бы, кому следить за собой, как не им, но почти половина старых дев носят усы и бороду. Хорошо еще, что в войну незамужним женщинам разрешили работать, иначе что стало бы с этими старыми девами? С другой стороны, из-за войны в стране не хватает мужчин. Одиноких женщин среди моих ровесниц гораздо меньше, чем среди ровесниц Крис, Марии и тех, кто постарше. Вообще-то австралийцев трудно подцепить на крючок и еще труднее удержать. Но Крис и Мария уже убедились, что среди эмигрантов попадаются лакомые кусочки, ничуть не хуже коренных австралийцев.

Явившаяся к нам старая дева представилась, я ответила тем же. Оказалось, меня почтила визитом мисс Фарфер, или Артур, или Фарфин – словом, свою фамилию она произнесла, как «Арф-Арф». Когда я так и назвала ее, она меня не поправила. Я отперла дверь, пропустила гостью в Дом, но сразу обогнала ее, чтобы не видеть, каким взглядом она смотрит на каракули на стенах и неприглядные коридоры Дома. Нам повезло: мы свернули в боковой коридор как раз в тот момент, когда мадам Фуга во весь голос распекала мисс Верность.

– Сука ты долбаная, тварь тупая! – отчетливо слышалось из окна. Пассаж незамысловатый, но я решила, что и этого хватит.

– Что это за дом по соседству? – спросила гостья, пока я отпирала свою дверь.

– Частный отель, – ответила я и пропустила ее в мою уютную розовую квартирку. Гостья известила меня, что пришла ознакомиться с прежними условиями жизни Флоренс Шварц. С прежними!

– Я прихожу сюда уже который день, начиная со вторника, и никого не могу застать, – забрюзжала она.

Ох черт! Разговор начался неудачно и продолжался еще хуже. Гостья извлекла блокнот и старательно записывала мой рассказ о Доме, его обитателях, о том, кто мы, чем зарабатываем на хлеб, как давно живем здесь, насколько близко знакомы с миссис Дельвеккио-Шварц и Фло, которую мисс Арф-Арф упорно звала Флоренс. Судя по вопросам, она уже успела пообщаться с парой, которая увезла от нас Фло. Носила ли Фло когда-нибудь обувь? Почему она не говорит? Каков ее распорядок дня? Как кормила ее мать? Слава богу, Пэппи хватило ума спрятать у меня весь оккультный реквизит, потому что мисс Арф-Арф обошла все комнаты миссис Дельвеккио-Шварц, заглянула в каждый ящик и шкаф. Что она сказала бы, узнав, что мать отняла Фло от груди незадолго до смерти? Это обстоятельство мы сохранили в тайне, как и занятия миссис Дельвеккио-Шварц.

В комнаты Джим, Боб и Клауса я ее не пустила, потому что их не было дома. Мисс Арф-Арф осталась очень недовольна, но еще больше разозлила ее реакция Тоби на просьбу показать его жилье.

– Да пошла ты!.. – гаркнул он и захлопнул дверцу люка.

Гостиную хозяйки я оставила напоследок, надеясь, что мисс Арф-Арф туда не заглянет, но она просто не могла уйти, не увидев место преступления. И была явно разочарована. Мы старательно убрали в комнате, даже отмыли стены. На них не осталось не только рисунков мелками, но и мазков крови.

– Я видела снимки в полиции, – самодовольно сообщила гостья.

Я изнывала от желания послать ее по тому же адресу, который назвал Тоби, но не смела. Теперь, когда решалась судьба Фло, я должна была производить впечатление дружелюбной, простодушной, здравомыслящей и уравновешенной особы. И я закончила осмотр дома предложением выпить чаю. Мисс Арф-Арф благосклонно приняла его.

– А у вас очень уютный уголок, мисс Перселл, особенно по сравнению с нездоровой обстановкой в районе и состоянием комнат матери Флоренс, – заявила она, хрустя печеньем. Обмакнуть его в чай она даже не попыталась.

Я сообщила, что буду претендовать на опеку над Фло.

– Ну что вы! – воскликнула она.

На вопрос, что это значит, она ответила, что Флоренс окружена заботой там, где она сейчас (никаких упоминаний о месте – с одинаковым успехом девочка могла быть как в Мельбурне, так и в Тимбукту), так что об опеке и речи быть не может, пока не выяснится, что завещания нет, или пока не появятся родственники.

– А для этого понадобятся годы, – заключила она.

Я смотрела в ее водянистые серые глаза и понимала: если я начну уговаривать и умолять ее, дам волю чувствам, попробую объяснить, что Фло умрет, если не вернуть ее домой как можно скорее, мои шансы на успех резко снизятся.

– Они нелюди, им совершенно чужд гуманизм, – жаловалась я Тоби тем же вечером, сидя у него в мансарде. – Они просто выполняют правила и больше ничего не хотят знать.

– Само собой, – проворчал он, подчищая картину для отеля. – Это государственные служащие, Харриет, а они стараются не допускать просчетов. Все решают неизвестные в каком-нибудь комитете. Отчет мисс Арф-Арф подошьют к делу Фло вместе с другими отчетами, а когда папка распухнет от бумаг, ее направят наверх, чтобы там приняли решение.

– К тому времени Фло уже не будет. – Я смахнула слезу.

Тоби отложил кисти, сел напротив меня на придвинутый жесткий стул, подался вперед и отвел прядь волос с моего лба.

– Почему ты так любишь ее? – спросил он. – Да, Фло – славный ребенок, хоть и странноватый, но, если послушать тебя, можно подумать, что это твоя дочь. Может, я и преувеличиваю, но другой такой одержимости у тебя нет.

Как объяснить ему, что Фло неповторима?

– Тем, кто привык подчиняться рассудку, трудно понять меня, но я просто полюбила ее, как только увидела.

– Да нет, что тут трудного? – Он пожал плечами. – И у меня бывают душевные порывы. – Он расплылся в обаятельной улыбке и взъерошил мне волосы. – Тогда берись за дело, Харриет, и призови на помощь всю свою неиссякаемую энергию и энтузиазм, которые не покидают тебя даже в трудные минуты. Но сделай одолжение, задумайся о своей жизни. Согласившись опекать Фло, ты навсегда свяжешь себя.

Все верно. Тоби одного не понимает: без Фло мне не нужна свобода. Она самое дорогое, что у меня есть, ради нее я готова пожертвовать всем. Ради Дункана Форсайта или другого мужчины я и не подумаю ходить по раскаленным углям, а ради Фло – с радостью. Мой ангеленок. Детка моя.

Понедельник

9 января 1961 года

Я прибыла в контору мистеров Партингтона, Пилкингтона, Перблайнда и Хаша на Бридж-стрит ровно за минуту до назначенного часа встречи с мистером Хашем, который, если верить надменной секретарше, не принимает клиентов позже четырех часов дня. Я извинилась за то, что причиняю мистеру Хашу неудобства, – сказалась больничная выучка! Даже если мусорщик будет выговаривать мне за выщербленную крышку мусорного бака, я преспокойно сложу руки за спиной, встану по стойке «смирно» и извинюсь. Это гораздо проще, чем оправдываться. Надменную секретаршу мой ответ удовлетворил, она улыбнулась мне губами, сложенными в куриную гузку, и велела присесть и подождать. Как я поняла, дисциплина в юридических конторах хромает – не то что в больницах. Будь у меня полчаса свободных, я научила бы мисс Худжар прыгать через обруч. Любопытно, что и в конторах юристов нет спасения от старых дев. Что стало бы без них с миром? Что будет со следующим, моим поколением, где процент замужних женщин вырастет? Личным секретарям и главам отделов придется и выхаживать заболевших детей, и ублажать мужей, и работать. Тоска!

Мистер Хаш походил на мясника: крупный, рыхлый и мясистый, с лиловыми сосудами по всему носу. Взглянув на него, я решила, что, если срезать с него весь жир и отделить сухожилия, останется целая гора отличного красного мяса. Свою историю я изложила коротко, как могла, отказываясь от всех красочных подробностей и эмоций, и закончила словами:

– Я хочу быть опекуншей Фло, мистер Хаш.

Жесткая логика потрясла его, и не говорите, будто я не в состоянии переупрямить мужчину!

– Сначала несколько вопросов личного характера, мисс Перселл. Сколько вам лет? Вы работаете?

– Мне двадцать два, я дипломированный рентгенолог.

– Вы понимаете, что затраты могут оказаться большими?

– Да, сэр.

– Значит, у вас есть средства.

– Нет, сэр. Но я скопила достаточно денег, чтобы заплатить за услуги юриста.

– Судя по вашим ответам, у вас нет других источников дохода, кроме работы. Это так?

– Да, сэр, – прошептала я, быстро сникая.

– Вы замужем? Помолвлены?

– Нет, сэр. – Я уже понимала, к чему он клонит.

– Хм-м… – Он постучал по губам карандашом.

Затем он принялся объяснять, что существуют три вида опеки: усыновление, собственно опекунство и принятие на воспитание.

– Откровенно говоря, мисс Перселл, ни для какой из них вы не годитесь, – безжалостно пригвоздил меня мистер Хаш. – В нашем штате еще ни разу не доверяли ребенка незамужней работающей женщине, не состоящей с ребенком в кровном родстве. Молодость тоже говорит не в вашу пользу. Пожалуй, было бы разумнее сразу отказаться от этой затеи.

Раскаленное железо коснулось моей души, я свирепо уставилась на собеседника.

– Ни за что! – отрезала я. – Место Фло – рядом со мной, этого хотела ее мать. Я готова на все, лишь бы вернуть Фло, честное слово. Но я обязательно верну ее! Клянусь!

Он вскочил из-за стола, обошел его, наклонился и… поцеловал мне руку!

– Ох и кипучая вы натура, мисс Перселл! – воскликнул он. – Любопытное получится дело! Охотно помогу поколебать многолетние устои! А теперь рассказывайте все – вы ведь многое опустили, так?

Я сообщила ему все, что могла, не выходя за рамки благоразумия. Несмотря на теплые чувства к юристу, о гадании на картах и кормлении грудью я умолчала. Сказала только о сберегательных книжках, купчей чуть ли не на все дома Виктория-стрит, отсутствии документов, в том числе свидетельств о браке и рождении, а также об уплате налогов. Все это так понравилось мистеру Хашу, что он приобрел еще большее сходство с мясником. Так и виделось, как он сочиняет новый рецепт сосисок из служащих отдела опеки.

Мы договорились, что мистер Хаш сам займется поиском завещания и родственников и постарается опередить отдел опеки и все стороны, рыщущие в поисках большого состояния, возможно, полученного незаконным путем.

Так прошла моя первая встреча с представителями если не закона, то юридической фирмы. Благодаря синдрому абстиненции Уилли, Норму, Мерву и детективам, расследующим убийство, у меня был более богатый опыт общения с полицией, чем у любой моей ровесницы, не занимающейся проституцией.

Мне и в голову не приходило, что меня могут счесть неподходящей опекуншей. Что мой возраст, необходимость зарабатывать на жизнь и статус незамужней женщины – более веские аргументы, чем любовь. И это лишний раз доказывает мою наивность. Надо было догадаться обо всем, выслушав вопросы сотрудников из отдела опеки, которых обувь интересовала больше любви. Нет, не так: к любви они приравнивали туфли, которые не носила Фло.

Я знаю только одно: если я не привезу Фло домой, она погибнет. Просто зачахнет и будет блуждать по земле бесплотной тенью. Потому что никто не понимает, кто она на самом деле.

Среда

11 января 1961 года

Судебное разбирательство состоялось сегодня утром. Все кончено. Нас вызвали давать показания. Я проработала с шести до девяти, затем примчалась в город на такси, а когда заседание кончилось, на другом такси вернулась в больницу. Сестре Агате я объяснила, что полиция хочет допросить меня в связи с анонимными письмами, и сестра приняла это объяснение, не задавая вопросов.

Нет, мы не замечали натянутых отношений мистера Уорнера и его любовницы, миссис Дельвеккио-Шварц. Имя мужа нашей хозяйки не смогла назвать даже Пэппи. Никто из нас его ни разу не слышал. Отсутствие Чиккера и Мардж было замечено, но у полиции сложилось впечатление, что в этом деле они не замешаны. Вердикт: убийство и самоубийство. Дело закрыто. Тело миссис Дельвеккио-Шварц можно забрать и предать земле. Кремация исключена! Неужели они собираются выкапывать ее, если обнаружатся новые обстоятельства? Или для проведения новых исследований? Мы согласились.

Кто-то, может быть, даже мадам докторша, разболтал о моей связи с Дунканом – я поняла это потому, что медсестра «травмы» уже несколько раз закидывала на этот счет удочки. Но я прикидывалась дурочкой. Пусть удят рыбу сколько душе угодно – доказательств у них все равно нет.

По моей репутации в глазах сестры Агаты был нанесен еще один удар: я сообщила ей, что в пятницу вообще не смогу прийти на работу. Скончался один из родственников, объяснила я. Кажется, сестра мне не поверила.

Пятница

13 января 1961 года

Теперь мне ясно, почему сомневалась сестра Агата: похороны назначены на пятницу тринадцатого. В похоронном бюро в ужасе вскинули руки, но мы с Тоби, организаторы похорон, не дрогнули. Какой день подойдет для похорон миссис Дельвеккио-Шварц лучше, чем тринадцатое, пятница? Убедить гробовщика удалось только одним способом: пообещав привести священника, хотя мы и знали, что это не понравилось бы покойнице. Видно, в нас заподозрили сатанистов – ведь мы из Кингс-Кросса. Обсудив все, мы с Тоби переглянулись и пожали плечами. Может, старушке не будет вреда, если ее похоронят по англиканским обычаям. Пыль к пыли, прах к праху и т. д. Нашему священнику, должно быть, невдомек, что рожденными от женщины бывают не только мужчины, но и сами женщины. В каком странном мире мы живем. В мире условностей – шибболетов, как выразилась Пэппи.

Худшего дня для похорон нельзя было и выбрать. На Сидней навалилась жара, к девяти утра температура поднялась выше сотни градусов, с запада дул ветер, точно прямиком прилетевший из огненной геенны. В Голубых горах горели леса, ветер приносил едкий черный дым и пепел. Все это пугало священника, убежденного, что сатана готовит пышную встречу одному из приближенных. Катафалк без приключений покинул похоронное бюро, за ним на двух больших черных «фордах» следовали скорбящие: Пэппи, Тоби, Джим и Боб, Клаус, Лернер Чусович, Джо Дуайер из «Пиккадилли». И я, конечно. Фло не привезли, хотя мы известили опеку. Мадам Фуга и мадам Токката с подругами дополнили кортеж гигантским черным «роллсом», наверное, взятым напрокат у клиента. На кладбище нас уже ждали Норм и Мерв, припарковавшие полицейскую машину в десяти ярдах, между падшим ангелом и ржавым железным крестом. Когда подкатил «роллс», первым оттуда выбрался леди Ричард с Мартином под руку – роскошный в тонкой черной чесуче и дерзком черном токе на сиреневых волосах, с тонкой вуалеткой, опущенной на лицо. Совершенство! Собрались все, кого хотела бы видеть миссис Дельвеккио-Шварц. Кроме Фло.

Мы похоронили миссис Дельвеккио-Шварц на Руквуде – самом огромном и запущенном кладбище, простирающемся на много миль посреди Западного предместья. Кладбище затянуло осокой и другой сорной травой, кое-где выросли узловатые кусты, камеди и эвкалипты разных видов, они заняли места между редкими могилами с разрушенными надгробиями, украшенными ангелами во всевозможных позах, кроме вертикальных.

Тоби, Клаус, Мерв, Джо и Мартин с кряхтеньем и стонами взвалили на плечи исполинский гроб и зашатались под его чудовищной тяжестью. Разумеется, после длительного хранения трупа в морге гроб для него пришлось заказывать свинцовый. Под возгласы «черт!» и «Господи!» гроб опустили в широкую, вырытую по особой мерке могилу. Священник застыл, разинув рот, а гробовщик переговаривался с могильщиками, которым заранее дали указание вырыть просторное последнее пристанище.

Женщины выстроились с одной стороны от гроба, мужчины с другой, ведь похороны состоялись в Австралии. Джим пристроилась к мужчинам. Мы выглядели весьма живописно: я в шокирующем розовом, Пэппи в изумрудном шелковом платье с разрезами, Боб в голубом органди, с вышивкой ришелье, леди Ричард в чесуче, хозяйки борделей в тугих черных атласах, в черных лакированных туфельках на каблуках, под густыми вуалями, как дамы из рода Виндзоров. Все мужчины где-то раздобыли галстуки (галстук Мартина имел такой странный оттенок, будто кого-то вырвало горохом и морковью), хотя всем хватило ума не надевать пиджаки. Их заменили траурные повязки на руках.

Как, должно быть, потешалась над нами хозяйка! Как только священник подошел к могиле, чтобы начать ритуал прощания, мощный порыв горячего ветра завыл, налетел, взметнул подол его одеяния и сбил с носа очки. Священник оступился и чуть не упал на гроб без цветов и венков. Мы решили, что миссис Дельвеккио-Шварц не оценит такую банальность, как цветы, тем более что ее смерть была насильственной. Ко дню похорон мы успели привыкнуть к ее ночной беготне по лестницам и взрывам хохота. Слыша их, мы только усмехались, вздыхали и снова засыпали.

Шестеро мужчин просунули ремни под гроб, приподняли его, подождали, когда гробовщик вынет перекладины, на которых несли гроб, и под новые возгласы опустили в могилу. Когда он коснулся дна ямы, я вышла вперед и бросила на крышку гроба сундук. Мы решили дать хозяйке с собой голубого тряпичного кролика, сиреневый кристалл, мраморную руку и семь хрустальных стаканов. Никто не стал бросать в могилу горсти земли, мы просто отошли, предоставив закапывать ее могильщикам, которые ошеломленно наблюдали за нами.

– Ох, спина раскалывается, – скулил Мерв.

– При жизни она была полегче, – горестно заметил Клаус.

– Ах черт! Затяжку сделала! – стонала леди Ричард.

– По крайней мере она лежит в тени. – Тоби указал на развесистое дерево.

– Памятное событие! – Джо Дуайер смахнул слезы.

Мы вернулись домой и помянули хозяйку в мансарде Тоби.

А кто похоронит Гарольда? Да какая разница!..

Суббота

14 января 1961 года

Грустный выдался день. И неудивительно – после вчерашнего. Я вдруг осознала, что цепь событий неспроста сложилась так, чтобы мы похоронили миссис Дельвеккио-Шварц именно в пятницу тринадцатого. Предыдущая такая пятница пришлась на май, следующая ожидалась только в октябре. Предзнаменование вроде появления Марселины в моей жизни. Говорят, случайностей не бывает. Хотела бы я в этом убедиться.

Тоби уехал проверить, не сгорела ли его хижина возле Уэнтуорт-Фоллс, Джим и Боб умчались на «харлее», Клаус с Лернером отбыли в Боурел – кстати, Лернер был подавлен, потому что его не взяли в носильщики. Куда ему, такому тощему и слабому. Он слишком застенчив и похож на тень.

Пэппи осталась дома, поэтому мы поужинали вместе. В понедельник начинается ее испытательный срок в Винни. Слава богу, о Стоктоне она больше не вспоминает. Точнее, слава призраку миссис Дельвеккио-Шварц. Пэппи абсолютно уверена, что старуха материализовалась и поговорила с ней, хотя я в этом сомневаюсь. Да, я слышу шаги и смех, но, по-моему, их создает Фло.

– Ты уже переложила в другое место Шар и карты? – спросила Пэппи.

– Ох, забыла! Так и лежат в шкафу с «тильзитером».

– Харриет, это ей не понравится. Шаром и картами надо пользоваться, иначе они утратят силу.

И мне не осталось ничего другого, кроме как вытащить все оккультные принадлежности и разложить их на столе. Но вглядываться в Шар и раскладывать карты я наотрез отказалась.

– Я буду время от времени брать их в руки, и все, – твердо заявила я. – Она сама говорила, что это мошенничество, и все книги в ее комнате подтверждают это.

– Да, поначалу она мошенничала, – невозмутимо объяснила Пэппи. – Но со временем поняла, что у нее появилась сила. А книги она оставила потому, что просто не смогла их выбросить.

– Она по-прежнему читала их. А силой обладала не она сама, а Фло.

– Наверное, книги готовились для Фло, на будущее, – предположила Пэппи. – Даже Фло пришлось ползать до того, как она научилась ходить. Позднее книги ей пригодятся.

– Полная чепуха! Миссис Дельвеккио-Шварц прекрасно понимала, что Фло никогда не будет ни говорить, ни читать. А вся эта чертовщина с медиумами… надеюсь, ты все-таки объяснишь мне, как работали Фло с матерью.

Но Пэппи ответила, что сама не знает: она никогда не видела, как хозяйка дома принимала клиентов. И никто из клиентов ничего ей не говорил, поспешно добавила она, заметив выражение моего лица. Мы отключили телефон миссис Дельвеккио-Шварц, а когда у нас скопилось несколько писем, в которых клиенты умоляли принять их, мы пришпилили на дверь объявление о том, что хозяйка дома скончалась. Письма перестали приходить. Странно думать, что все эти богатые дамы из Пойнт-Пайпера, Воклюза, Киллара и Пимбла добивались встречи с человеком, наследников которого теперь ищет отдел опеки!

Пэппи выглядела безмятежной и отдохнувшей. Она немного пополнела, несмотря на тяжкий труд медсестры на испытательном сроке. С одной стороны, мне хотелось, чтобы она сама заговорила о ребенке или Эзре и облегчила душу, а с другой, я радовалась тому, что она оставила прошлое между адом и раем – в лимбо.

Четверг

2 февраля 1961 года

Все-таки сверхъестественные силы существуют! Посмотрите последнее слово предыдущей записи, сделанной почти три недели назад. Лимбо. Вот где мы все живем – в лимбо, в преддверии ада. Прошло больше месяца со дня смерти миссис Дельвеккио-Шварц, а мы по-прежнему в неведении. Фло как будто исчезла с лица земли. Каждый день я звоню и расспрашиваю о ней, на коммутаторе в отделе опеки уже знают мой голос, но ничего определенного не сообщают. «Да, мисс Перселл, Флоренс Шварц здорова и счастлива. Нет, мисс Перселл, мы не разрешаем навещать детей, пока их будущее не решится»… Я боюсь потерять терпение, но не могу себе этого позволить. А если они записывают все мои звонки и когда-нибудь обратят их против меня? У них в арсенале уже есть моя молодость, бедность и статус незамужней женщины. Ради Фло я должна держаться любезно и вести себя как подобает. О, если бы для отдела опеки любовь значила хоть что-нибудь! Но она ничего не значит – ее нельзя увидеть, пощупать или взвесить. Я их понимаю. Разглагольствовать о любви гораздо проще, чем любить.

От мистера Хаша я узнала, что завещание пока не нашли, что в регистрационных книгах нет никаких упоминаний о рождении Флоренс Шварц и нигде не был зарегистрирован брак человека по имени Дельвеккио и по фамилии Шварц. Похоже, мистера Шварца, застенчивого еврейского джентльмена, вообще не существовало на свете. Всех его однофамильцев уже обзвонили, с каждым побеседовали. Обшарили весь Новый Южный Уэльс, но ни один Шварц не признался, что он отец Фло. Свидетельство о смерти Шварца, отца Фло, тоже не нашлось! Поговорив с Пэппи, мистер Хаш предположил, что у мистера Шварца была другая фамилия, под которой он родился, женился и умер.

Вдобавок Пэппи уезжала на два года в Сингапур, а проведи она это время в Австралии, она сумела бы пролить свет на тайну мистера Шварца. Пэппи смутно помнится, как кто-то незаметный, будто тень, и очень робкий раньше жил в комнате Гарольда, но миссис Дельвеккио, как она себя в то время называла, ни разу не упоминала о нем. Вернувшись из Сингапура, Пэппи застала дома миссис Дельвеккио-Шварц и новорожденную Фло. Все чудесатее и чудесатее. Мистер Хаш пришел в экстаз.

Наш лимбо охраняет отдел опеки, но этот сторожевой пес равнодушен и обезличен. Нам приходится платить за жилье раз в четыре недели, чеком или почтовым переводом на указанный номер. Все мы понимаем: отдел опеки просто ждет, когда удастся разобраться с запутанными делами миссис Дельвеккио-Шварц, а уж потом принять меры. В конце концов, завещание вполне может пылиться в шкафу у какого-нибудь провинциального адвоката. И мы ждем в лимбо, а над нами нависает дамоклов меч.

Удивительно, но за последние несколько недель я сблизилась с Тоби. В его жизни светлая полоса. Слава богу, хоть кому-то из нас живется хорошо! Он получил контракт на картину для отеля, нашел владельца галереи, который не насилует художников, – Тоби заверил меня, что это большая редкость – да еще какого-то агента из Канберры, который спит и видит, как бы продавать полотна австралийских живописцев за границу и получать комиссионные. Про место на заводе, доставшееся роботам, Тоби и не вспоминает. Но лучшая новость заключается в другом: за мансарду он платит всего три фунта в неделю и отказываться от нее не собирается, даже если переселится в хижину возле Уэнтуорт-Фоллс. Я все упрашиваю его показать мне этот уединенный уголок, но Тоби лишь смеется и твердит, что сначала надо оборудовать уборную с отстойником и септиком. Предусмотрительный малый. Что я ненавижу, так это выгребные ямы. Я часто слышу бурные споры о том, что такое цивилизация и культура, и у меня даже сложилось собственное определение: признаки и того, и другого – ватерклозет и горячая вода в кухне и ванной.

Харриет Перселл, если тебе не о чем писать, кроме как о канализации, значит, ты деградируешь.

Надеюсь, я не стану слишком зависимой от Тоби. Как бы он ни нравился мне, я побаиваюсь, что моя зависимость подтолкнет его к неверным выводам. Он абсолютно прав: ладить с женщинами он не умеет. Просто он… австралиец до мозга костей. Если не считать папу, Дункана и еще пару человек, австралийцы относятся к женщинам пренебрежительно. Возьмем хотя бы моих старших братьев. Типичные австралийцы. Конечно, от гомосексуализма они далеки, но если хотят поговорить о серьезном или просто как следует отдохнуть, то ищут мужскую компанию. Гэвин и Питер говорят, что женщины способны разговаривать только о тряпках, младенцах, месячных и домашнем хозяйстве. Я слышала это от них миллион раз. Тоби живет не так, как мои братья, но меня не покидает ощущение, что он не намерен терпеть рядом с собой женщин, даже ведьм из Дома. Не представляю себе Тоби влюбленным всей душой. Он наверняка оставит кусочек себе.

Ночные скачки по лестнице и хохот продолжаются.

Понедельник

20 февраля 1961 года

Этим вечером я скромно ужинала с Тоби холодной ветчиной, картофельным салатом и сырой капустой из моего любимого магазинчика. Для горячей пищи сейчас слишком жарко и влажно. Мы почти не говорим – это ни к чему, даже когда в Доме повисает тягостная тишина. Болтаем мы в основном о Пэппи, которая на новом месте прямо-таки расцвела. О моем ангеленке мы ни словом не упоминаем. Хотя Тоби поддерживает меня, в глубине души я чувствую, что Тоби недоволен моей привязанностью и пылкой любовью к девочке. Подобные разговоры я приберегаю для ночных блужданий после того, как исчезает призрак миссис Дельвеккио-Шварц. Обычно это случается в четвертом часу. Чем дальше от меня уплывает Фло, тем труднее мне снова уснуть, может, потому, что в половине пятого мне все равно вставать. Я ложусь в постель и думаю о Фло, мысленно посылаю ей мою любовь и силу, стараюсь появиться перед ней хотя бы как видение. Глупости, конечно, но это меня утешает, а если телепатия и вправду существует, Фло становится легче. Как я по ней скучаю!

Сегодня утром я отчаялась уснуть, встала и сварила кофе. Марселина всегда спит у меня в ногах, но не упускает возможности попросить еды, поэтому она тоже поднялась. Я обнаружила, что от одиночества помогает прикосновение к теплому и мурчащему кошачьему тельцу. Но Марселина не любит подолгу сидеть на руках, она возвращается на кровать и снова засыпает, а минутная стрелка на больших вокзальных часах на стене вдруг замирает. Смотрю на нее – половина четвертого. Проходит целый час, не меньше, смотрю снова – половина четвертого. Неужели я ношусь по комнате со скоростью света? В отчаянии я сажусь к столу и начинаю раскладывать карты, заглядывая в книгу о Таро. Нет, я не гадаю. Просто запоминаю постепенно значение каждой карты, как прямой, так и перевернутой. Может, я попробую погадать, когда заучу все значения наизусть, – так мне будет легче разглядеть закономерности. Хоть какое-то занятие, пища для ума. Я уже давно ничего не читала – утратила интерес к книгам. Сегодня карты помогли мне, время наконец сдвинулось с мертвой точки: когда я в следующий раз взглянула на часы, они показывали четыре.

Я собрала карты, сняла шелковое покрывало с Шара и придвинула его к себе. Внезапно я вспомнила цепь событий, связанных с Шаром, – наверное, они вернулись ко мне потому, что я отчетливо представила личико Фло. В самом начале прошлого года миссис Дельвеккио-Шварц придвинула Шар ко мне и предложила прикоснуться к нему. Фло ахнула, на ее лице отразились удивление и восторг. Больше ничего особенного не произошло, но теперь-то я понимаю: Фло впервые увидела, как миссис Дельвеккио-Шварц позволила прикоснуться постороннему человеку к Шару. Примерно в то же время я познакомилась с Дунканом и узнала, что все зависит от Шара. Не помню, что именно, – кажется, где-то записывала в дневнике. Зато я отчетливо помню, что сказала хозяйка Дома вечером, когда мы с Фло вошли, а она сидела в темноте и смотрела в Шар.

– Судьба Дома в Шаре, – произнесла она, положила обе ладони на Шар и сцепила пальцы. Фло смотрела на нее как завороженная.

Может, таким загадочным и уклончивым способом она сообщила мне, что отныне мне официально разрешено пользоваться Шаром. Что я – избранная наследница его тайн.

Я встала, выключила свет и снова села к столу, приблизив лицо к мутноватой хрустальной сфере. Снаружи в комнату проникал неяркий свет, как раз столько, чтобы видеть Шар. Я замерла, устремив взгляд на свое отражение в шаре, будто пригвоздила себя к хрусталю.

«Судьба Дома в Шаре». Даже если это правда, я не понимаю, как такое может быть: целых полчаса я всматривалась в Шар, стараясь не моргать, но видела только то, что находилось у меня в комнате. Никаких видений, лиц – ничего.

Накрыв Шар, я начала собираться на работу.

А вечером, как я уже писала, я ужинала с Тоби. Пока я убирала недоеденное в холодильник, а Тоби мыл немногочисленную посуду, в дверь позвонили. Тоби вытер руки и отправился открывать. С тех пор как умерла миссис Дельвеккио-Шварц, дверь у нас открывают только Тоби, Клаус и Джим. Без надзора хозяйки Дом вдруг стал беззащитным.

Тоби отсутствовал долго – так долго, что я забеспокоилась. Наконец послышались шаги и приглушенные мужские голоса.

– К тебе доктор Форсайт, Харриет, – сказал Тоби, заглядывая в комнату и недовольно хмурясь. Досадно, что он терпеть не может Дункана.

Гость вошел с тем самым отчужденным выражением на лице, которое врачи носят, как один из предметов одежды. Я кивнула, слегка улыбнулась, но его глаза так и не потеплели.

Я предложила ему сесть и многозначительно взглянула на Тоби, но тот сделал вид, будто не понял намек, и остался стоять у двери.

– Нет, спасибо, я ненадолго. Как тебе известно, – деловитым тоном продолжал он, – в больнице сплетничают о нас. – Я открыла рот, но он жестом велел мне пока помолчать. – По этой причине один из ординаторов психиатрического отделения сегодня приходил ко мне, чтобы расспросить о моей Харриет Перселл. Это имя ему попалось в отчетах из полиции и отдела опеки, и он хотел узнать, не та ли это Харриет, о которой сплетничают медсестры. Я спросил, почему он обратился ко мне, а не к тебе, а он ответил, что было бы неразумно высказывать догадки, не получив подтверждения… – он криво усмехнулся, – от здравомыслящего человека.

– Фло, – выговорила я. – Это из-за Фло.

– Она в психиатрическом отделении, Харриет: два дня назад ее привезли туда сотрудники отдела опеки.

Колени отказались держать меня, я торопливо села и уставилась на него.

– Дункан, что с ней?

– Он не говорил мне, а я не спрашивал. Этого ординатора зовут Прендергаст, Джон Прендергаст, и он попросил передать тебе, что завтра весь день будет в отделении. Ему срочно надо поговорить с тобой.

Слезы покатились по мои щекам впервые с тех пор, как у меня забрали ангеленка. Будь Дункан или Тоби со мной наедине, они попытались бы утешить меня. Но они стесняли друг друга, и потому я закрыла лицо ладонями и разрыдалась. Мужчины ушли.

Я услышала, как Тоби негромко сказал Дункану, прикрывая дверь:

– Чертовски жаль, что никому из нас не досталось и десятой доли ее любви к ребенку!

Ангеленок, ангеленок, скоро ты будешь дома! Теперь, когда я тебя нашла, нас ничто не разлучит. Отдел опеки направил тебя в мою больницу, а оттуда до дома гораздо ближе, чем от Ясмара.

Вторник

21 февраля 1961 года

Психиатрические отделения в больницах общего профиля появились сравнительно недавно. Да и то в больших больницах при медицинских институтах. Хронических эпилептиков, больных сифилисом в третьей стадии, пациентов со старческим и другими видами слабоумия держат отдельно, в Каллан-Парке или Глейдсвилле. А у наших пациентов нет выраженных органических повреждений мозга, они в основном страдают шизофренией и маниакальными психозами, хотя в психиатрии я не сильна. Однажды к нам на флюорографию приводили девушку с нервной анорексией – этим мое знакомство с больными психиатрического отделения исчерпывается.

Психиатрическое отделение занимает целый новый корпус, единственный, где нет стеклянных панелей в алюминиевых рамах. Здание возведено из красного кирпича, окон в нем немного, на каждом – решетка. Есть несколько всегда запертых двустворчатых стальных дверей для персонала, но вход только через одну – тоже стальную, со стеклянной панелью толщиной в дюйм, армированной стальной сеткой. Подойдя к двери после работы, я заметила, что на ней два замка. Войти в здание было нетрудно – требовалось только одновременно повернуть обе ручки, но как только дверь закрылась за мной, я поняла: чтобы выйти отсюда, мне понадобятся два разных ключа. Наверное, в тюрьмах такие же замки.

В отделении работают кондиционеры, обстановка успокаивает. Как местному персоналу удалось выпросить у старшей сестры-хозяйки все эти яркие, сочные краски и ткани? Очень просто: перед психами пасует весь мир, и сестра-хозяйка в том числе. С душевнобольными мы не в силах справиться потому, что их не вразумишь. От этой мысли становится страшно. Каждый из четырех этажей корпуса – обособленная территория. На первом – лаборатории и кабинеты, на втором – пациенты-мужчины, на третьем – женщины, на самом верхнем – дети. Секретарь в приемной позвонила доктору Джону Прендергасту и сообщила мне, что он встретит меня у лифта на четвертом этаже.

Прендергаст – человек, похожий на огромного плюшевого мишку с курчавыми каштановыми волосами, серыми глазами и сложением регбиста. Он провел меня к себе в кабинет, усадил и сам сел за стол – любого визитера обескуражит такая преграда. Даже пока мы обменивались любезностями, я поняла, что он парень не промах, а его мягкость и флегматичность обманчивы. «Нет, тебе меня не одурачить, – думала я. – Я не только психически здорова, но и умна. В твоем арсенале нет оружия, с которым ты можешь застать меня врасплох».

– Итак, о Флоренс… или, как вы зовете ее, Фло, – начал он.

– Фло – так звала ее мать. Насколько мне известно, Фло – полное имя. А Флоренс – выдумка отдела опеки.

– А вы недолюбливаете отдел опеки, – заметил он тоном утверждения, а не вопроса.

– У меня нет причин любить его, сэр.

– В отчетах сказано, что ребенок запущен. С ним жестоко обращались?

– О Фло заботились, с ней никогда не обращались жестоко! – возмутилась я. – Мать называла ее ангеленком и любила больше жизни. Да, миссис Дельвеккио-Шварц не принадлежала к числу ортодоксальных матерей, но была очень заботлива и ласкова с девочкой. Просто Фло не такая, как большинство детей.

После этой вспышки я заставила себя успокоиться, держать себя в руках и быть начеку. Я рассказала Прендергасту о жизни Фло, о равнодушии к материальным удобствам, об опухоли мозга и странной внешности ее матери, о том, как Фло появилась на свет на полу в уборной, принятая поначалу за боль в животе, о враче, который прописал гормоны, после чего и родилась Фло.

– Почему Фло перевели в Королевскую больницу? – спросила я.

– У нее подозревают психическое расстройство.

– И вы этому верите? – воскликнула я.

– Подобных суждений я не высказывал, мисс Перселл. Думаю, пройдет еще немало времени, прежде чем мы хотя бы приблизительно поймем, что с Фло, выясним, насколько повлияло на ее нынешнее состояние увиденное преступление и насколько – жизнь до него. Она говорит?

– Никогда, сэр, ее никто не слышал, хотя мать утверждала, что она говорит. Я обнаружила, что центры чтения у нее в мозгу или серьезно повреждены, или отсутствуют.

– Какой она ребенок? – с любопытством спросил врач.

– Очень восприимчивый к чужим эмоциям, чрезвычайно умный, удивительно милый и ласковый. Убийцу матери она так боялась, что при каждом его появлении пряталась под диваном, хотя его не считал опасным никто, кроме меня.

И так далее, и тому подобное – что-то вроде дуэли на рапирах. Врач понимал, что я рассказываю ему не все, а я знала, что он расставляет для меня капканы. Тупик.

– В отчетах полиции и отдела опеки сказано, что во время убийства матери Фло была в комнате. После того как убийца и жертва умерли, девочка осталась в той же комнате, не пытаясь позвать на помощь. Она макала пальцы в кровь и рисовала на стенах, – сообщил врач, нахмурившись и ерзая в кресле, но не спуская с меня глаз. – Вас, похоже, совсем не удивляет, что Фло пачкала стены. Почему?

Я недоуменно уставилась на него.

– Потому что она всегда рисует, – объяснила я.

– Рисует?

А-а, вот оно что! И дом, и ребенка они сочли вопиюще запущенными, поэтому о каракулях на стенах даже не упомянули! Не поняли, как это важно.

– Фло изрисовала все стены, – объяснила я. – Мать не запрещала ей, рисование на стенах было любимым и практически единственным занятием девочки. Вот почему рисунки кровью меня не удивляют.

Он хмыкнул и поднялся.

– Хотите увидеться с Фло?

– Вы еще спрашиваете!

Мы вышли в коридор, врач отпер дверь в другой мир, с решетками на окнах. Благодаря новым препаратам, успешно подавляющим агрессивность, дополнительные меры безопасности стали излишними.

– В больницах общего профиля правила трудно изменить, – вздохнул врач. – В Королевской больнице принца Альфреда от замков уже отказались, значит, скоро их не будет и здесь, у нас.

Фло поместили в отдельную маленькую палату, к ней приставили сестру, которая, судя по табличкам, имела не только общую медицинскую, но и психиатрическую подготовку. Мой ангеленок тихонько сидел на кровати, такой маленький и худой в куцей больничной рубашонке, что я чуть не расплакалась. С ужасом я заметила, что на ее плечиках застегнут плотный холщовый лифчик, к которому прикреплены кожаные ремни. От них под кровать тянулись прочные веревки такой длины, что Фло легко могла сесть или лечь, но не встать на ноги.

Я замерла.

– Почему на Фло смирительная сбруя?

Не ответив, Прендергаст подошел к кровати и опустил решетчатый бортик.

– Привет, Фло, – улыбнулся он. – Я привел тебе особенную гостью.

Громадные печальные глазищи изумленно раскрылись, похожие на розовый бутон губы растянулись в широкой улыбке, Фло протянула ко мне обе руки. Я почти упала на матрас, крепко обняла Фло и покрыла поцелуями ее личико. Ангеленок, мой ангеленок! Она тоже целовала меня в ответ, гладила по лицу, льнула ко мне и заглядывала в глаза. Вот тебе, получай, чертов доктор Прендергаст! Никому и в голову не придет сказать, что Фло не рада меня видеть!

Долгое время я могла думать только о том, какое это счастье – обнимать мою девочку. Но потом присмотрелась и заметила синяки. Все руки и ноги Фло были усеяны огромными сине-черными пятнами.

– Ее били! – воскликнула я. – Кто? Кто посмел? Я подам в суд на весь отдел опеки!

– Тише, Харриет, успокойтесь, – ответил Прендергаст. – Это сделала сама Фло – и здесь, и в детском приюте. Поэтому ее и привязали к кровати. Вы не поверите, но это крошечное существо рвет в клочья смирительные рубашки – и не один раз, а десяток. Нам не оставалось ничего другого, кроме как связать ее кожаными ремнями и веревками.

– Но зачем ей это? – с недоверием спросила я.

– Мы думаем, она пытается сбежать. Едва вырвавшись на свободу, Фло буквально бросается на ближайший предмет. Я своими глазами видел, как она билась о стену, точно пушечное ядро. Боли она будто не чувствует. В детском приюте она выбила телом стекло в двери. Поэтому ее и прислали сюда. Мы не понимаем, как она до сих пор не погибла и ничего себе не сломала, но рваных ран она нанесла себе множество. – Красивыми пальцами большой ладони он слегка приподнял рубашку Фло, и я увидела аккуратные швы на обоих бедрах девочки. – Помогают или прочные привязи, или сильные успокоительные, а их мы недолюбливаем. Конечно, персоналу удобно, но симптомы смазываются и затрудняют диагностику.

– А низ живота?.. – прошептала я, заметив, что швы уходят под подол рубашки.

– Увы, тоже весь в швах. Мы приглашали для консультации пластических хирургов, но, по их мнению, швы прекрасно заживают. Тот специалист из больницы принца Альфреда, который накладывал их, проделал блестящую работу.

– Принца Альфреда? Значит, Фло держали в Ясмаре, – заключила я.

– Этого я не говорил и не скажу.

– Тогда почему Фло не оставили в психиатрическом отделении там же, где зашивали?

– Мест не было, – просто объяснил он. – И потом, у нас детям лучше.

– Так или иначе, ясно одно, – победоносно заключила я. – Фло умеет добиваться того, что ей нужно, а ей нужна я. Она готова даже пожертвовать собой, лишь бы мы снова были вместе. Это о многом говорит.

Он задумчиво посмотрел на меня.

– Да, вы определенно ей нужны. Вы не могли бы уговорить ее не так буйствовать?

Я усмехнулась:

– Даже не мечтайте!

– Но почему? – возмутился он.

– Потому что не хочу. С чего вдруг мне помогать вам обломать ее? Чтобы вы снова отправили ее в Ясмар? Фло моя. Если бы ее мать могла говорить, она бы так и сказала. Поэтому я и добиваюсь опеки.

– Вы молоды и одиноки, мисс Перселл. Вам никогда ее не отдадут.

– Это я уже слышала. Но какое мне дело? Я заберу Фло, и все. – Я улыбнулась девочке. – Правда, ангеленок?

Фло закрыла глаза, сунула пальчик в рот и замурлыкала.

Мне позволили пробыть с ней полчаса, хотя Прендергаст все это время наблюдал за мной – видно, пытался понять, что я скрываю. Хитрый жук, он понял, что меня голыми руками не возьмешь. Давай, напрягай извилины! Тебе меня все равно не раскусить. Мать Фло была права: я крепка, как старый эвкалипт.

Выбираясь из-за стойки, чтобы выпустить меня из здания, секретарь протянула мне запечатанный конверт.

– Это оставил для вас доктор Форсайт, – без малейших признаков любопытства сообщила она. Как пациентка, которую держат на хлорпромазине. Может, так и есть.

В записке говорилось, что Дункан будет ждать меня в кофейне у железнодорожной станции в районе Секьюлар-Ки в шесть часов. Значит, через час. Я решила пройтись, продлить упоительное ощущение радости. Да, Фло пока не со мной, но зато я знаю, где она. Теперь отдел опеки поймет, что со мной надо считаться, хе-хе. Я нужна Флоренс Шварц! Даже если ее отошлют обратно в приют, мне никто не помешает видеться с ней! Доктор Джон Прендергаст любит совать нос в чужие дела, но в его отчете будет черным по белому написано, что Флоренс Шварц эмоционально зависима от двадцатидвухлетней старой девы, вынужденной зарабатывать себе на жизнь. И пусть серые духи зла попробуют с этим поспорить, хе-хе!

Когда я добрела до непримечательного района железнодорожной станции, я вдруг поняла, что ждала этого с того самого дня, когда смотрела в Шар. Значит, в этом и заключается дар прорицателя? Неужели он ничего не видит, а концентрирует психическую энергию на том или ином предмете, меняя последовательности событий? Неожиданная мысль.

Входя в кофейню, я не думала о Дункане. И даже не совсем понимала, что я здесь делаю. Затем из-за громоздкой кофеварки вышел Дункан, довольно улыбнулся мне и помог сесть. Как только я уселась, он взял меня за руку и поцеловал ее, глядя на меня с такой любовью, что я сразу растаяла. Его взгляд неизменно действовал на меня. Жаль, что он раб условностей.

– Какая досада, – произнесла я, все еще размышляя о Фло и Хрустальном Шаре, – что человеку нельзя разорваться надвое. Та половина тебя, которая нужна миссис, бесполезна для меня, а половина, которую ценю я, не нужна твоей миссис. Но я уже поняла: это вечная проблема отношений мужчин и женщин. Мы хотим лишь одну половину.

Он ничуть не обиделся, наоборот, усмехнулся.

– Чудесно видеть тебя в хорошем настроении, любимая, – нежно произнес он. – Даже если тебе достаточно одной восьмой части, можешь приступать к рассечению немедленно.

Я сжала его пальцы.

– Ты же знаешь, я не могу. Мне надо вести себя прилично, чтобы мне разрешили опекать Фло.

Только теперь мы заметили, что рядом стоит официантка и терпеливо ждет заказа. И слушает как завороженная.

– Прошу прощения, милая, – сказал ей Дункан и попросил принести два капучино. Девушка упорхнула счастливая, точно папа римский удостоил ее личной аудиенции. Хорошие манеры Дункана действуют на женщин безотказно. И это доказывает, что мы не привыкли к такому деликатному обращению.

Я рассказала ему о Фло и докторе Джоне Прендергасте, и он внимательно, заинтересованно слушал. Я понимала, что ему нет дела до них, разве что хочется порадовать меня, но и на том спасибо.

– Ты выглядишь так, словно только что прошлась по раскаленным углям, – заметил он, когда я закончила рассказ. В мою ладонь он всматривался так, точно надеялся прочесть на ней отгадку. – Все время думаю о том, почему я посмотрел на тебя тогда и сразу влюбился? Мы встретились на пандусе всего на долю секунды, и я погиб. Потому, что ты из Кингс-Кросса? И живешь в жутком старом доме, кишащем тараканами, ходишь пешком, а не водишь машину, пьешь дешевый бренди, водишь дружбу со странными, необычно разодетыми, откровенно непохожими на остальных людьми?

– У тебя медовый язычок, красавчик, – усмехнулась я.

– Нет, что ты, – сразу ответил он и прихватил губами кожу на моей руке. – Вот если мы поедем к тебе, сразу станет ясно, где мед.

Принесли капучино. Дункан улыбнулся официантке и поблагодарил ее – вторая аудиенция папы римского!

– Зачем ты позвал меня сюда? – спросила я.

– Чтобы увидеться без помех, – ответил он. – Похоже, мистер Тоби Эванс занял мою территорию.

– Нет, у него есть своя, – ответила я, слизывая с ложки пенку. На меня снова нахлынуло счастье. – Ах, Дункан, как я рада, что нашла ангеленка!

– Как у тебя с деньгами? – спросил он.

– Прекрасно.

– Если понадобится, ты знаешь, к кому обратиться.

Но он понимал, что я не приму денег от него. И все-таки спасибо ему за предложение. Лишь теперь, пока мы пили капучино в кофейне на окраине, я поняла, как стосковалась по Дункану.

Поднявшись, чтобы уйти, я наклонилась над столом и жадно поцеловала Дункана, он ответил на поцелуй и коснулся моей груди. Официантка смотрела на нас во все глаза, как на Хитклифа и Кэтрин.

– Я не смогу без тебя, – предупредил он.

– Вот и хорошо! – Я вышла, предоставив ему оплатить счет.

Когда я вернулась домой, все уже ждали известий о Фло. Поскольку в первые три месяца испытательного срока медсестер не назначают на ночные дежурства, Пэппи по вечерам бывала дома. Она приготовила целую гору китайской еды, которую мы перенесли в мансарду Тоби, как самую просторную комнату Дома, откуда к тому же открывался чудесный вид. Забавно: раньше Тоби передергивало при мысли о том, что кто-нибудь из гостей оставит на белоснежном полу резиновой подошвой черную отметину, поцарапает стол или нанесет еще какой-нибудь ущерб. Но в последнее время он заметно изменился, может, потому, что мы сами установили для себя правила, например, снимали обувь перед лестницей в мансарду и не предлагали помыть посуду. Думаю, дело в том, что даже Тоби скучает по миссис Дельвеккио-Шварц, хотя мы слышим ее смех каждую ночь.

Разумеется, все поняли, что я ни на шаг не приблизилась к возвращению Фло, зато теперь мы знали, где ее держат, и могли навестить ее. Я договорилась об этом с Прендергастом, который, конечно, пожелал присутствовать при встречах, чтобы заодно понаблюдать за нами и так далее. Но никто из нас не даст ему никаких поводов для сомнений, в этом я уверена. Мы, жители Кросса, умеем скрывать от властей свое истинное лицо. Никого не удивило то, что наш ангеленок разбил застекленную дверь и выжил, но, когда я рассказывала о синяках Фло, Боб расплакалась. Ранимая душа. Клаус решил принести с собой в больницу скрипку и поиграть Фло, а я не стала отговаривать его: даже если врачи будут против, Клаус сумеет переубедить их, коснувшись смычком струн. Если бы не война, Клаус стал бы великим музыкантом. Но то, чего лишился мир, приобрели мы: у нас появился отличный товарищ. Такой, как все жильцы нашего Дома.

Собираясь вместе, мы не говорили только об одном – о будущем. Из отдела опеки, члены которой осмелели после двух бесплодных поисков завещания, прислали какого-то типа с проверкой. Он застал дома одну Пэппи и раскудахтался, узнав, что целых две квартиры и одна комната в Доме пустуют. А почему арендная плата такая низкая? Значит, не пройдет и двух месяцев, как в квартире на первом этаже, в комнатах Гарольда и миссис Дельвеккио-Шварц появятся новые жильцы. Разве отделу опеки объяснишь, во что превращаются нижние этажи домов в Кингс-Кроссе? Стало быть, опять Дом наводнят матросы. Джим уже беседовала об этом с адвокатом Джои, и та объяснила, что нашу арендную плату нельзя повысить без разрешения соответствующих органов, потому что эта плата была установлена самой хозяйкой еще много лет назад. Но нас тревожит в первую очередь то, что в Доме появятся чужие люди. Ведь мы живем в Кингс-Кроссе, местное жилье не назовешь квартирами, комнаты ужасны. Ниже всех стандартов! Вдобавок чертов отдел опеки получит шанс совать нос в нашу жизнь. А когда приберет наш Дом к рукам, то перевернет его вверх дном и наверняка потратит большую часть наследства Фло на перестройку и ремонт дома в соответствии с каким-нибудь указом, который сочтет подходящим. И наверное, запретит рисовать на стенах.

Все разошлись, лишь я медлила.

Тоби почти не говорил, только сидел на полу по-турецки и слушал, переводя взгляд с одного лица на другое. Его глаза казались почти красными – верный признак, что он еле сдерживается и что-то задумал. Думаю, причина тому – Фло. Да, Тоби всегда был добр к ней, но девочке не удалось подчинить его себе, как всех нас. Тоби устоял – может, потому, что он истинный австралиец. Подчиниться женщине? Ни за что!

– Ты не передумал сохранить комнату за собой? – спросила я, когда он приступил к мытью посуды.

Он стоял спиной ко мне.

– Нет.

– Тогда что тебя гложет?

– Ничего.

Я подошла поближе к раковине и встала, прислонившись к шкафу, чтобы видеть Тоби хотя бы в профиль.

– Неправда. Фло?

Он обернулся.

– До Фло мне нет дела.

– И это ужасно. А нам всем есть дело до нее. Тебя не волнует судьба сироты?

– Она испортит тебе жизнь, – сказал он, глядя в раковину.

– Фло на это не способна, Тоби, – мягко произнесла я.

– Ничего ты не понимаешь, – процедил он сквозь зубы.

– Да, не понимаю. Может, объяснишь?

– Ты привязалась к недоразвитому ребенку. С Фло что-то не так, и тебе придется ближайшие двадцать лет тревожиться за нее, таскать ее по врачам, тратить деньги, которых у тебя нет. – Он спустил воду из раковины.

– А как же сберегательные книжки?

– Напрасно ты на них рассчитываешь. Завещания нет, Харриет, правительство своего не упустит, ребенок не увидит ни пенни из материнских денег. Фло станет обузой для тебя, ты постареешь преждевременно.

Я села в кресло и нахмурилась.

– Значит, все дело во мне, а не во Фло?

– В этом доме есть только один человек, ради которого я готов свернуть горы, – это ты. Больно думать, что ты превратишься в замученную, усталую женщину, каких полно в Сиднее, – с детьми, цепляющимися за юбки, и мужьями, которые не вылезают из пивных, – объяснял он, вышагивая по комнате.

– Бог ты мой! – слабо протянула я. – Стало быть, ты влюблен в меня? Потому и?..

– Ты слепа, как летучая мышь, Харриет, – перебил он. – Я еще могу понять, почему ты втюрилась в этого специалиста по костям, Форсайта, но твоя привязанность к Фло меня удивляет.

– Какой ужас… – выговорила я.

– Почему? Потому что ты меня не любишь? Я привык, как-нибудь переживу.

– Нет, все дело в том, что так в любви не признаются, – попыталась объясниться я. – Говорить о ней надо так, чтобы мне захотелось ответить, а ты твердишь о любви, недостойной взрослого мужчины! Тоби, я не могу объяснить свою любовь к Фло: я просто увидела ее в первый раз и поняла, что люблю, вот и все.

– А я люблю тебя с того дня, когда ты подбила глаз болвану Дэвиду, – усмехнулся он. – Так и спец по костям: увидел тебя и сразу влюбился.

– Да, он так говорит. Мы встретились на пандусе в больнице. Значит, мы все влюбились с первого взгляда. Но это ни к чему не привело. Из всех нас только я готова взять на себя ответственность, а вы с Дунканом – нет. – Я поднялась. – Удивительно, правда? – Я подошла к нему, поцеловала кончики своих пальцев и коснулась ими его лба. – Может, когда-нибудь мы во всем разберемся, красавчик. Хе-хе.

Среда

15 марта 1961 года

Прошло два с половиной месяца после смерти миссис Дельвеккио-Шварц, а у нас все по-прежнему. По словам мистера Хаша, скоро будет объявлено, что она умерла, не оставив завещания. Дело направят в суд, потому что по документам мистера Шварца не существовало – впрочем, как и самой Фло. Между тем Фло до сих пор в психиатрическом отделении Королевской больницы: ее всесторонне обследуют – направляют на энцефалограммы, приглашают нейропсихологов. Но Прендергаст и его коллега-профессор ничего не понимают. Энцефалограмма оказалась нормальной, с хорошей высокой амплитудой и характерным альфа-ритмом, который возникает, когда Фло закрывает глаза. Оказывается, существуют даже тесты, позволяющие определить коэффициент интеллекта у немого ребенка – лишь бы он слышал и умел отвечать на вопросы, но Фло не желает отвечать. Она радуется только гостям из Дома. Хотя все врачи и сестры уже хорошо знают ее, Фло наотрез отказывается дружить с теми, кто не живет в Доме.

– Почему вы до сих пор держите ее здесь? – спросила я сегодня Прендергаста, навестив Фло после работы.

– Потому что здесь ей лучше, чем в приюте, – ответил он и нахмурился. – По крайней мере здесь к ней пускают посетителей. Но на самом деле мы с профессором Ллевеллином считаем, что имеем дело с состоянием, которое раньше называлось ювенильной шизофренией, а с недавних пор – аутизмом. Конечно, у Фло не классический синдром, но есть некоторые характерные симптомы. Нечасто нам случается подолгу наблюдать за такими маленькими детьми – родители всегда спешат забрать их домой, как бы трудно ни было управляться с ними. Так что Фло для нас – подарок судьбы. – Он задумался. – Хорошо бы еще сделать ангиограмму, посмотреть, нет ли у нее поражений в речевой области, а заодно и поискать признаки кортикальной атрофии. Но риск слишком велик…

– Только попробуйте! – взвилась я. – Если вздумаете превратить ее в подопытного кролика, я обо всем расскажу газетчикам!

– Мир, мир! – Он вскинул руки. – Мы просто наблюдаем за ней.

Я постоянно чувствую себя усталой, беспомощной и подавленной. Работа не страдает потому, что я этого не допускаю, но больница мне осточертела: эта дисциплина, ритуалы, вечная борьба женщин за власть… Без разрешения и пукнуть нельзя. Сестра Агата не спускает с меня глаз, и все из-за Гарольда и его письма. Никому еще не удалось раскопать доказательство моей связи с Дунканом, но все сплетники усердно ищут их. Зачем – не понимаю. Меня все равно не уволят, Дункан не пострадает. Просто больничному персоналу недостает скандалов – слишком уж прилично ведут себя все работники Королевской больницы.

Медсестра «травмы» и Константин обручились, а пожениться собираются ближе к концу года. Кажется, Константин открывает ресторан в Параматте с приличной стоянкой и меню в самый раз для местных жителей, любителей бифштексов с картошкой. Умно.

Естественно, вся больница в курсе, что я каждый день навещаю больного ребенка в психиатрическом отделении, но никто не может сказать почему. Все медсестры сплетничают напропалую, в том числе и в психиатрическом отделении, но никто еще не пронюхал про мое заявление об опеке.

А его рассмотрение затягивается. Я каждую неделю беседую по телефону с мистером Хашем, который не устает напоминать: даже когда дело Фло будет закрыто и ее переведут в государственный приют, мне не разрешат взять ее под опеку. Я ссылаюсь на отчет доктора Джона Прендергаста, но, по мнению мистера Хаша, этот отчет не будет иметь веса по сравнению с заявлениями отдела опеки. Если же Фло все-таки поставят диагноз «ювенильная шизофрения», ее скорее всего отправят не куда-нибудь, а в Стоктон. И это несмотря на записи в истории болезни, что девочка неуправляема и удочерению не подлежит! Я думала, что за мое предложение они ухватятся обеими руками, но не тут-то было: я слишком молода, бедна и не замужем. Это несправедливо.

– Харриет, – сказал сегодня днем мистер Хаш, – постарайтесь понять, как рассуждают чиновники. Чтобы решить дело в вашу пользу, требуется обладать мудростью и мужеством, а этих качеств чиновники лишены. Для них главное – соблюсти все правила. Они прекрасно понимают: если кому-нибудь вздумается привлечь внимание к такому необычному делу об опеке, поднимется страшный шум, и виноватыми окажутся они. Вот они и не желают рисковать, дорогая. Просто не хотят.

Мило. Очень мило. А в это время Фло сидит в больничной палате, привязанная к кровати ремнями, живет от посетителя до посетителя, и я не могу вытащить ее из больницы. Ох, сколько самых невероятных планов роилось в моей голове! Сначала я подумывала предложить Тоби жениться на мне, но скоро отказалась от этой мысли. Если уж Тоби будет отцом, то лишь собственному, родному ребенку. Сыну, а не дочери. Мне многое нравится в нем: он прям, как стрела, талантлив, много знает, умеет поддержать разговор, обаятелен. Иногда великолепен. Но в больших дозах невыносим. Затем у меня родился еще один план. Можно просто похитить Фло и удрать из штата куда-нибудь в глушь. Австралия – огромная страна. Вдвоем мы можем отправиться в Алис-Спрингс или Кэтрин, я буду работать прислугой в каком-нибудь заштатном мотеле, где никто и не спросит про Фло. А Фло сможет целыми днями играть в пыли вместе с детьми аборигенов, которым ее немота не помеха, может, они даже научатся читать мысли Фло, как делала ее мать. Она войдет в духовную общину, в свободное время будет со мной. В этом плане есть свои плюсы.

Значения карт Таро я уже заучила наизусть, но раскладывать их пока не пробовала. Это бессмысленная фраза, подготовка к тому, что я напишу дальше. А напишу я, что у меня дрожат руки, перед глазами все расплывается, я чувствую себя так, будто все механизмы моего тела изношены или неисправны. Понимаю, это смешно. Все дело в настроении, а оно меняется. Случилось бы наконец хоть что-нибудь!

Каждую ночь я смотрю в Шар после того, как в десять минут четвертого меня будит миссис Дельвеккио-Шварц. Когда Дункан нашел Фло, у меня родилась красивая теория, но она не подтвердилась. Остается предположить, что Фло была найдена случайно.

Пятница

24 марта 1961 года

Сегодня вечером произошло странное событие. Когда в седьмом часу в дверь позвонили, мне пришлось открыть, потому что никого из мужчин не было дома. На веранде стояла мадам Фуга из дома 17d. А как же ее зовут по-настоящему?

– Рада вас видеть, – пошла на компромисс я.

– И я вас тоже, милочка, – проворковала она.

– Не хотите зайти? Может быть, кофе?

Она отказалась, объяснив, что не может оставить дом без присмотра, а потом спросила, не собираемся ли мы… э-э… сдавать свободные комнаты.

– Мои девочки интересовались, – пояснила она.

Вот это номер! В эту минуту подкатили на «харлее» Джим и Боб и подошли послушать, как я объясняла мадам, что за Домом следит отдел опеки и мы пока не знаем, когда он намерен сдавать пустующие комнаты.

– Гребаные старухи! – расстроилась мадам Фуга и удалилась, оставляя шлейф крепких духов «Радость» от Пату.

– Наверное, неплохо у них идут дела, – сказала я Джим. – Мне казалось, содержание персонала обходится дороже бриллиантов или трюфелей.

– Ничего, ей самой на бриллианты тоже хватает. Или ты думала, что у нее в ушах и на шее – бутылочное стекло?

– Несправедливо, правда? – задумчиво произнесла Боб. – Порядочные девушки вроде нас радуются даже коробке конфет за два шиллинга.

Я изобразила ужас.

– Боб, неужели Джим дарит тебе конфеты целыми коробками?!

Боб усмехнулась, обнажая дракульи клычки.

– Джим меня любит.

– А я, пожалуй, расспрошу мадам Фугу о секретах ее ремесла, – продолжала я. – Сдается мне, это единственный способ заполучить приличное – нет, неприличное! – жилье. И у Фло будет куча знакомых мужчин.

Джим хмурилась, но не укоризненно.

– Хэрри, что-то тут не так. Мадам наверняка знает, что мы не вправе сдавать комнаты. Интересно, что ей было надо?

– Понятия не имею, – ответила я.

Боб вдруг залилась хохотом.

– Интересно, что сказали бы в отделе опеки, если бы узнали про дома 17b и 17d? Ха-ха-ха!

Но разумеется, в опеке о нашем соседстве прекрасно знали. Джим права: в визите мадам Фуги есть что-то странное. На что она рассчитывала? Подозреваю, бордели шокировали комиссию не так, как крылатый член, вышитый между ног на джинсах Джим, который заметила при втором визите мисс Арф-Арф. Да и леди Ричард, идущий под руку с Джимом, произвел на нее неизгладимое впечатление. Из всех нас только леди Ричард носил траур по миссис Дельвеккио-Шварц, но объявил, что вскоре вместо черного перейдет на сиреневое и серое. А по случаю – и белое.

Вторник

4 апреля 1961 года

Секретарша мистера Хаша позвонила мне на работу сегодня утром и спросила, не смогу ли я приехать к нему в два часа. Это не просьба, подсказало мне чутье, а приказ. Значит, придется идти к сестре Агате и ставить ее в известность, что я уйду пораньше. День выдался сравнительно спокойным, но это ничего не меняло.

– Право, мисс Перселл, – сварливым тоном начала сестра Агата, – все эти отлучки без предупреждения в последнее время вошли у вас в привычку. В дурную привычку. Это некрасиво.

– Сестра Топпингем, – сдержанно ответила я, – вы преувеличиваете. В этом году я отпрашивалась с работы всего три раза: второго, одиннадцатого и тринадцатого января. Тринадцатого, кстати, я была на похоронах, даже если вам дата кажется неподходящей. Я не прошу оплачивать мне пропущенные дни и не требую платы за два часа, которые недоработаю сегодня. Сегодня в «травме» тихо, мисс Смит и младшая лаборантка справятся сами. Да, я понимаю, что все это создает для вас неудобства, сестра, но не более чем неудобства. Больница не перестанет функционировать только потому, что меня здесь нет.

Она вытаращила глаза, как мадам докторша.

– Вы дерзите мне, мисс Перселл! – удалось выговорить ей.

– Я и не думала дерзить, сестра Топпингем. Просто я совершаю непростительный поступок – оправдываюсь.

Сестра Агата потянулась за журналом учета часов.

– Можете идти, мадам. Поверьте, этого я не забуду.

Вот так. Ручаюсь, старая стерва и вправду все запомнит. Но как приятно дать волю фамильному нраву Перселлов!

Настроение мистера Хаша было немногим лучше, чем у сестры Агаты. Можно подумать, он накупил провизии на длинные выходные, а холодильник взял да и сломался.

– Вчера я ездил в отдел опеки, – начал он, – намереваясь подать официальное заявление об удочерении Флоренс Шварц. Боюсь, в отделе против вас настроены решительнее, чем мы предполагали. Мне сообщили, что ваш облик недостаточно морален, чтобы доверить вам воспитание ребенка.

– Недостаточно морален?

– Именно так. Ваш облик. Во-первых, дома по соседству с вашим пользуются дурной славой, а вам больше негде растить девочку, право которой на наследство сомнительно. Во-вторых, представительница отдела побеседовала с миссис Дункан Форсайт. Очевидно, о вас и мистере Форсайте ходят слухи, о чем отдел известил кто-то из больницы. Миссис Дункан Форсайт не пожалела для вас темных красок. – На его лице отразилось уныние. – Мне очень жаль, но так сложились обстоятельства.

– Сука! Я убью ее, – с расстановкой выговорила я.

Он с сочувствием взглянул на меня.

– Да, Харриет, этим вы облегчите себе душу. Но Фло не поможете. – Он выбрал не самый острый нож, но все-таки причинил мне боль. – Мне сообщили также, что вскоре Фло будет выписана из Королевской больницы с диагнозом «неопределенная форма аутизма». Это значит, что ее отправят в специализированное лечебное учреждение.

– В Стоктон, – безучастно сказала я.

– Маловероятно. Комиссии стало известно, что Фло посещает группа лиц, живущих в Сиднее. Думаю, ее переведут в Глейдсвилл.

– Вот с Фло и разделались. – Я посмотрела на него в упор. – Мистер Хаш, мне плевать на то, что говорят в отделе опеки: я хочу подать официальное заявление. Я буду заново подавать его, сколько бы раз мне ни отказывали. Если понадобится, я потрачу на это годы. Когда Фло вырастет, она поймет, что я не оставляла попыток вызволить ее. Если она будет еще жива, в чем я сомневаюсь. В этом суть трагедии.

Домой я возвращалась через парк Домейн, сбросила туфли, стащила чулки и прошлась по жесткой пружинистой траве. Зачем я только унизила миссис при всех? Зачем вытащила ее из машины на виду у обитательниц борделей, а потом запихнула обратно? Доказала, что она мелочное ничтожество? Она мне отомстила. Но даже если бы я не напала на нее тогда, она не упустила бы случая навредить мне. Ничего, я с ней еще поквитаюсь. Начну прямо на следующей неделе. Поскольку мой моральный облик уже признали сомнительным, я могу сколько угодно принимать у себя джентльменов. Позвоню Дункану прямо домой и приглашу его к себе на всю ночь. Если уж мы начали грязную игру, миссис Форсайт, вы еще узнаете, какой бывает грязь. Тараканы… Наберу самую большую банку тараканов и подброшу их в вашу шикарную машину. Специально выберу летающих, хе-хе. А еще устрою перед следующим собранием комитета «Черное и белое» пикет и буду размахивать большим плакатом с надписью «Миссис Дункан Форсайт лишает мужа секса, поэтому он связался с девушкой сомнительного морального облика, которая годится ему в дочери».

Сладкие мечты. Они завели меня аж в Вулумулу, где я надела туфли и остановилась, думая о том, как отомстить миссис, чтобы моя месть не отразилась на Дункане. Тараканы – это удачная мысль. Пригласить Дункана провести ночь в моих объятиях – тем более. Мало, мало: я еще прокляну ее. Пусть у нее будет потливость и халитоз. И неизлечимый стоматит. И пусть сколько угодно морит себя голодом, но только набирает вес. Морщины. Отеки ступней и щиколоток, чтобы ей больше не втиснуться ни в одни туфли и ковылять вперевалку. Конъюнктивит. Перхоть. Глисты, чтобы задница вечно чесалась. Вот так! Долгих вам мучений, миссис Форсайт! Чтоб тебе сдохнуть, тварь тщеславная! Пусть все зеркала в твоем доме потрескаются, а модные тряпки превратятся в джутовые мешки и резиновые бахилы!

Я дошла до самой Макэлхон-Стейрз, где на полпути наверх остановилась и заплакала. Фло, моя Фло! Ангеленок! Как же мне вернуть тебя?

Плача, я открыла дверь и даже сквозь серую завесу слез разглядела, как поблекли каракули на стенах. Фло уходила от меня, я осталась на обочине ее жизни и мучилась потому, что не могла видеть ее каждый день. Я слишком молода, бедна и вдобавок не замужем. Я должна работать. Завтра пойду и извинюсь перед сестрой Агатой. Бог тебе судья, миссис Дункан Форсайт, хоть ты и мстительная гадина. Ты погубила больше жизней, чем твой бесхребетный муж.

Я бросилась на постель, расплакалась, незаметно уснула и проснулась уже в темноте. Окна дома 17d ярко светились, до меня долетали обычный смех и болтовня, потом яростная ссора мисс Благоразумия и мисс Постоянство, которые никак не могли ужиться вдвоем. «Удачи вам, дамы, – думала я, кормя проголодавшуюся кошку. – Кое-кто зарабатывает и другими, более грязными способами. К примеру, миссис Паразитка Дункан Форсайт».

Придется обдумать похищение и бегство через границу Северной территории, где почти нет людей. Как тоскливо… Нельзя признаться даже маме с папой, нельзя связаться с ними, дать свой адрес. Мы с Фло должны исчезнуть с лица земли. Тайна, которую знают двое, – уже не тайна. Придется снять все деньги с моего счета и спрятать их под платьем Фло. Найти одежонку попроще. Пусть все думают, что мы с трудом сводим концы с концами. Платья Фло сойдут, а мне придется ограбить кого-нибудь из нищих возле Салвоса или Сент-Винсент-де-Ора – шучу, хе-хе. Да, это выполнимо. Почему? Потому что я сумею спрятать все белые нитки на изнанку. Меня бросил муж – обычная, всем известная история. Австралия кишмя кишит покинутыми женами. Не забыть только купить обручальное кольцо. Моя бедная дочка так скучает по папочке, что даже говорить разучилась. Нет, слабо верится – с какой это стати ей скучать по ублюдку, который втоптал в грязь ее мать? А не говорит девочка потому, что ее папаша как-то напился и поколотил ее. Вот так-то лучше. Убедительнее. Марселина! Бедный старичок доверил мне своего ангеленка – разве я могу его подвести? Придется. Кошки плохо переносят путешествия. А может, удастся. У Марселины есть своя сумка, где она сидела смирно. Надо будет ради эксперимента прогуляться вместе с ней до Голубых гор. Если получится, значит, возьмем хвостатого ангеленка с собой в побег.

…Все это было написано гораздо позднее. Наверное, только около полуночи я перестала вышагивать из угла в угол, строить планы и продумывать детали. Я ничего не ела, но не чувствовала голода. Ни чаю, ни кофе мне не хотелось, а тем более бренди. Во рту ощущался противный привкус, будто вырвало Марселину. Хорошо еще, мне уже незачем прятать дневники от Гарольда. Старые тетради я переложила обратно в шкаф.

На пути к столу мое внимание привлек Хрустальный Шар – самая броская вещь во всей комнате. Он стоял на привычном месте и отражал розовые стены. Жульнический атрибут. От него так и веет мелодрамой. Я задумалась, не посмотреть ли в него, пока я не легла спать, и не дожидаться, когда старуха разбудит меня ночными скачками и смехом. Может, хотя бы на этот раз Шар заработает? Черта с два! Я плюхнулась на стул и поклялась, что больше никогда не буду заглядывать в этот отполированный кусок диоксида кремния. В самый обычный расплавленный песок.

Я сидела и думала о том, как ужасно обошлись со мной все, кого я сегодня видела. Мало того, они жестоко обращались с Фло. Место подавленности заняла злость. А когда злишься, приятнее всего дать обидчику в глаз или по яйцам коленом. Только не подумайте, что у теток из отдела опеки нет яиц – есть, притом здоровущие, как у всех крыс.

Я заглянула в Шар, и в голову закралась неожиданная мысль. Что это с миссис Дельвеккио-Шварц? Если она каждую ночь носится по лестнице, значит, земную юдоль еще не покинула. В таком случае почему же она не защитит своего ангеленка? Почему не поможет нам? Она не может не знать, как все запуталось после ее смерти! Значит, надо просить помощи у нее. В чем-то она безнадежно глупа, а в других делах на удивление умна. В моем распоряжении всего две подсказки: о том, что судьба Дома заключена в Шаре и в том, что все зависит от этого Шара. Неужели миссис Дельвеккио-Шварц так твердо верила в себя и свои способности и надеялась, что я все увижу в Шаре? Она приложила мои ладони к Шару, как будто благословила. Но я ничего не вижу в этом стекле! Я пыталась целый месяц, но все напрасно. Никаких результатов.

Я свирепо уставилась в Шар, в котором в перевернутом виде отразилась моя розовая комната. Судьба Дома заключена в Шаре. Все зависит от Шара. Я ухватилась за него и сотворила чудо – обеими руками приподняла Шар над подставкой. Положенный на стол Шар тут же покатился, пришлось придерживать его. Никаких вибраций, ничего похожего на электрические разряды. Просто очень тяжелый ком полированного стекла. Шар упрямо катился в мою сторону, поэтому я приставила к нему масленку и перевела взгляд на подставку. Оказалось, шар лежал не на шелке, а на бархате, ворс которого сплющился под тяжестью стекла.

Ох и дура ты, Харриет Перселл! Как можно быть такой тупицей? Все это время ответ был у тебя перед глазами!

Я схватила подставку и принялась срывать с нее бархат – постепенно, осторожно, потому что клей держал ее очень крепко. Под шаром клея не было, только по краям. Под бархатом обнаружился лист бумаги, лежащий в неглубокой выемке, очевидно, проделанной долотом. Дешевый бланк завещания из тех, что продают в газетном киоске или магазине канцелярских принадлежностей. Дьявольщина. Сколько времени, должно быть, она придумывала свою последнюю загадку, чтобы одурачить весь мир, но спасти своего ангеленка. Завещание она не стала даже прятать – наоборот, положила его на самое видное место. А я ломала голову над сложной задачей. Меня обманули, даже когда давали подсказку. Судьба Дома – не в Шаре, а под ним. Всего одно короткое слово. Если бы она употребила другой предлог, я нашла бы завещание за один день, а то и меньше. Но нет, для миссис Дельвеккио-Шварц это было бы слишком просто и обыденно.

Завещание оказалось коротким. В нем говорилось, что все имущество и деньги наследует ее единственная дочь Фло Шварц. Пока Фло не подрастет, ее имуществом может распоряжаться по своему усмотрению близкая подруга покойной, мисс Харриет Перселл, проживающая по тому же адресу. Завещательница отдавала свою единственную дочь Фло Шварц под опеку вышеупомянутой мисс Харриет Перселл, предоставляя ей возможность воспитывать девочку, как она сочтет нужным. Завещание подписали Харриет Перселл, Дельвеккио-Шварц и два свидетеля – Отто Вернер и Фриц Вернер, о которых я слышала впервые. Братья? Отец с сыном?

Харриет Перселл! Миссис Дельвеккио-Шварц в детстве звали Харриет Перселл. Недостающее поколение. Но папа ничего о ней не рассказывал. Возможно, она с самого рождения выглядела странно. В девятнадцатом веке родители болезненно воспринимали странности детей: могли даже отослать их прочь из дома, спрятать где-нибудь, как позор семьи. Неужели она наша близкая родственница, может, даже папина сестра? Он родился в 1882 году, а она – примерно в 1905-м. А если она появилась на свет в 1902 году, пока папа был в Южной Африке и участвовал в Англо-бурской войне? У папы есть две сестры-близняшки, родившиеся позже его, в 1900 году, – папа всегда рассказывал о них, смущенно посмеиваясь. А что, если после тети Иды и тети Джоан в семье родилась еще одна девочка? Которая чем-то не понравилась родителям, и ее отослали из дома? Я была готова поручиться, что никогда не отгадаю эту загадку, хотя теперь мне ясно, почему девочку назвали злополучным именем. Миссис Дельвеккио-Шварц оказалась подобием луковицы: снаружи много слоев шелухи, а внутри – детство, о котором она не рассказывала никому в Доме, даже Пэппи.

Я не стала вопить, хохотать и потрясать кулаками. Слишком многое никак не укладывалось в голове. Подожду до завтра, а утром съезжу к мистеру Хашу.

Среда

5 апреля 1961 года

В шесть часов я проснулась с необычным чувством. Даже если составительница завещания ночью бегала по лестнице и хохотала, я ее не слышала. Первым делом следовало позвонить сестре Агате и сообщить, что сегодня на работу я не приду. Нет, мисс Баркер, причину назвать не могу, сожалею. Личные дела. Затем я обвела комнату счастливым взглядом, налила Марселине добавочную порцию сливок, приготовила кофе, яичницу и тосты, обновила новый розоватый осенний костюм. При этом я поминутно разворачивала завещание и убеждалась, что оно мне не приснилось. Оно есть, есть, оно существует!

В контору Партингтона, Пилкингтона, Перблайнда и Хаша я прибыла задолго до мисс Худжар. На ее пренебрежительное заявление, что сегодня мистер Хаш не сможет меня принять, я ответила, что охотно подожду. Сколько угодно – минуту, четверть минуты, мне все равно, но я его увижу! И я села в приемной, замурлыкала песню, начала громко листать журналы и всячески мешать секретарше. К моменту прихода мистера Хаша я уже вывела мисс Худжар из себя.

– Мисс Перселл не уходит, мистер Хаш, – проблеяла она.

– Тогда пусть войдет, – вздохнул он, явно считая, что шейка хуже лопатки, но на крайний случай сойдет. – Я не могу уделить вам много времени: сегодня у меня заседание суда.

В ответ я протянула ему завещание.

– Чтоб меня разнесло! – выпалил он, пробежав завещание взглядом. – Где оно было?

– Я нашла его вчера ночью, сэр, в подставке любимого украшения миссис Дельвеккио-Шварц.

– Значит, по-настоящему ее звали Харриет Перселл? – Он щурился так, будто подозревал меня в мошенничестве. Потом взял завещание и внимательно изучил: – Похоже, подлинное: почерк тот же самый, что и в книгах расходов прошлогодней давности. А свидетелей вы знаете?

Я сказала правду – не знаю, но попробую поискать.

– А это важно? – настороженно спросила я. – Может ли кто-нибудь придраться? Оспорить завещание?

– Дорогая моя Харриет, думаю, этот документ все встретят со вздохом облегчения. Других попросту нет, а в этом документе Фло признана дочерью покойной и отдана под опеку вам. Для юристов ее слово – закон.

– И отдел опеки не станет менять мнение обо мне, мистер Хаш?

– Скорее всего нет, – напрямик ответил он. – Но завещание снимает с их плеч груз ответственности за Фло. Они уже не управляют ее судьбой, чему они будут только рады. Добавлю, что завещание предоставляет вам финансовую независимость. Вам хватит доходов от недвижимости, чтобы прокормиться, поэтому вам не придется работать. Ваша судьба устроена.

Он подозрительно прокашлялся, я насторожилась.

– Поскольку душеприказчик не назначен, выбирать его придется вам. Вы можете обратиться в отдел опеки или ко мне. Предупреждаю, работа отдела движется черепашьим шагом, а цены у них грабительские, так как им заправляет частная компания.

Намек понят!

– Я предпочитаю, чтобы со всеми делами справились вы, мистер Хаш.

– Отлично! – Его покрасневшая шея приобрела сходство со свежим филе. – Спешу сообщить вам, что я уже беседовал с отделом опеки насчет имущества. Наследство миссис Дельвеккио-Шварц превышает сто десять тысяч фунтов, которые лежат на сберегательных счетах в банках всего Сиднея. Источник этих средств поставил специалистов в тупик: они не в состоянии понять, откуда они взялись. Естественно, всем известно, что происходит в домах 17b и 17d, но оба заведения находятся под покровительством… хм… видных лиц, поэтому пришлось поверить на слово хозяйкам, что они платят тридцать фунтов в неделю за аренду. Управляющие домами 17а и 17е, в которых просто сдаются комнаты, платят такую же сумму. В неделю набегает сто двадцать фунтов. Хороший юрист сможет доказать, что эти деньги шли на ремонт и поддержание домов в надлежащем состоянии, – в отличие от дома самой миссис Дельвеккио-Шварц все соседние строения в идеальном порядке. Служащим налоговой инспекции останется лишь обложить налогом чистую прибыль. Если же налоговая инспекция потребует судебного разбирательства, команда опытных юристов сможет затянуть его на несколько десятилетий. Конечно, я порекомендую вам финансовых консультантов, которые посоветуют, как быть с основным имуществом Фло – ведь на сберегательных счетах набегают сущие гроши! Лучшие специалисты в этой области – компания «Бертуистл, Энтуистл, О’Хэллоран и Голдберг».

Так вот что вам было нужно, мадам Фуга! Вы хотели выведать, что мне известно. Не беспокойтесь, с моей стороны вам ничто не угрожает. Мы не станем лишать крупных промышленников, политиков, банкиров и прокуроров развлечений в хорошей компании и уютной обстановке. Но тридцать фунтов в неделю? Как бы не так! Не меньше трехсот. И смотрите у меня! Ради будущего Фло я готова на все, дорогие дамы. Не зря мне дали имя Харриет Перселл.

Эта перспектива настолько воодушевила меня, что я вскочила и поцеловала мистера Хаша в губы, а он с энтузиазмом ответил на поцелуй.

– Сэр, вы просто прелесть!

Он усмехнулся.

– Вообще-то я всегда так думал, но подтверждение получил впервые. Хлопотать об освобождении Фло предоставьте мне. А вы тем временем позаботьтесь, чтобы вам хватило денег на жизнь, пока не кончится разбирательство. Фло вернется к вам гораздо раньше.

До больницы я домчалась на такси, но к сестре Агате явилась не сразу. Доктора Джона Прендергаста я перехватила по пути на конференцию.

– Джон, Джон! Миссис Дельвеккио-Шварц оставила завещание и назвала меня опекуншей Фло! – закричала я. – Скоро ее отдадут мне! Ур-ра!

Его сходство с плюшевым мишкой усилилось.

– Тогда мы пока задержим ее здесь. – Он вдруг подхватил меня как перышко и закружил в воздухе. – Медсестрами я не интересуюсь, – продолжал он, шагая вместе со мной к палате Фло, – все остальные женщины в моей жизни – жены пациентов, а потому недоступны. Но вы к этой категории не относитесь, поэтому можно пригласить вас поужинать с безобидным помешанным, по совместительству психиатром?

– Вы же знаете мой телефон, – отозвалась я, глядя на него другими глазами. Хм-м… Мои горизонты ширились. Среди моих знакомых регбистов еще не было. Помню, миссис Дельвеккио-Шварц часто повторяла: все дело в разнообразии. «Пусть будут разными, принцесса, и рано или поздно тебе попадется девственник». Впрочем, Джон Прендергаст не из таких.

Фло встретила меня распростертыми объятиями, как всегда, а я прижала ее к себе и осыпала поцелуями. И снова расплакалась.

– Фло, милая, скоро мы поедем домой вместе, – прошептала я на ухо девочке.

Самая широкая улыбка в мире осветила детское личико, Фло кинулась мне на шею и стиснула меня в объятиях.

– А она все понимает, – не удивившись, заметил Джон Прендергаст.

– А кто уверял, что у нее аутизм? – фыркнула я. – Фло ни на кого не похожа. Наверное, Богу настолько надоели заурядные люди, что он создал новую модель. От разговоров у нас одни неприятности. Если бы мы умели читать мысли, нам не пришлось бы врать и лицемерить. Мы были бы настоящими.

Далее в моем списке значилась сестра Агата, которая уже препоясала чресла, готовясь к бою. Об этом говорило выражение лица, с которым она встретила меня. Но я не дала брюзгливой старушенции ни единого шанса открыть рот.

– Сестра Топпингем, я ухожу! – громко объявила я. – Сегодня, в среду, меня не было на месте. Четверг и пятницу я отработаю, а потом уволюсь!

Недовольный взгляд.

– Мисс Перселл, я требую, чтобы вы отработали положенные две недели.

– Дудки, не дождетесь! В пятницу вечером я буду совершенно свободна!

Опять ворчание.

– Не дерзите!

– Настоящее умение дерзить, – объяснила я, – приходит вместе с материальной независимостью. – Я послала старушке воздушный поцелуй и убежала. До свидания, сестра Агата!

И я помчалась на такси в Бронте – сообщать известия моим обеспокоенным родным.

Я намеренно явилась домой среди рабочего дня. Папа с братьями были в магазине, мама с бабулей – дома. Жаль, что бабуля не папина мама. Тогда бы мы все сразу узнали. Но папины родители скончались, кажется, от болезни, еще до моего рождения. По пути через двор я заметила, что трава под окном, которую бабуля регулярно поливает из горшка, буйно растет и зеленеет. На солнце грелся Уилли.

– Та-дам! Перед вами – счастливая богачка, которой незачем работать! – объявила я, входя в дом.

Мама с бабулей обедали. Хлеб, масло, баночка абрикосового джема и чайник. Обе выглядели мрачно – как я догадалась, уже в который раз обсуждали положение дел в доме 17с по Виктория-стрит. Романы с женатыми ортопедами, убийства и самоубийства, пропавшие дети, сбившиеся с пути дочери – все это пугает моих родителей.

Услышав мое известие, обе принялись торопливо усаживать меня за стол.

– Может, чаю, дорогая? – спросила мама.

– Нет, спасибо, – отказалась я, прошла к шкафу и вытащила бутылку с любимым пойлом Уилли из-за банок с вустерским соусом, кетчупом, уксусом, обычным и цикориевым кофе. – Лучше глотну вот этого. – И я плеснула немного жидкости в хрустальный бокал. – Бренди полезен для души. Уилли подтвердит. Знаешь, мама, не выбрасывай стеклянные стаканчики из-под сыра «Крафт» – они не бьются и смотрятся симпатично – на них цветочки. – Я села и подняла бокал. – Ну, задом вверх, как сказал епископ хористам!

– Харриет! – возмутилась бабуля.

А мама заметно успокоилась.

– Вот все и разрешилось, – сказала она.

– Да, – подтвердила я и рассказала все по порядку.

– Харриет Перселл! – ахнула мама. – Неужели сестра Роджера? Это многое объясняет.

– Если так, тогда о ней не знают ни папа, ни тети Ида и Джоан, – отозвалась я. – Остается лишь строить догадки. Может, кто-то из них вспомнит давние и непонятные разговоры родителей. Или таинственные отлучки и поездки туда, где приличным людям не место. Расспроси тетю Иду – у нее память, как у слона, к тому же она вечно собирает сплетни. Типичная старая дева.

– А ты не пожалеешь, что ушла из рентгенологии? – спросила мама.

Бедная мама, как ей, должно быть, хотелось работать не только дома! Но во времена ее молодости это было немыслимо. Кажется, в 1920 году она пыталась учиться на курсах медсестер при больнице принца Альфреда, но бабуля положила конец этим глупостям. Мама намного моложе папы, может, поэтому меня тянет к мужчинам, которые старше меня? Пэппи так и сказала бы, впрочем, она найдет фрейдистское объяснение даже дырочке в глазури на пироге с вареньем.

– Мама, мне осточертела гонка за большой зарплатой, – призналась я. – У меня замечательная работа, но на ней приходится подчиняться таким праведникам, что их в первую очередь взяли бы в ковчег. Поверь, сидеть без дела я не стану. У меня будет полно хлопот: присматривать за неуправляемыми жильцами, пытаться наладить общение с Фло и найти наилучшее применение ее деньгам.

– Ну что ж… – Мама вздохнула. – Понятно, что ты сейчас на седьмом небе от счастья, детка, и я рада за тебя. – Она деликатно кашлянула и порозовела. – А-а… как доктор Форсайт?

– А что с ним? – удивилась я.

Мама смутилась:

– Да нет, ничего, просто так.

Выйдя из дома, я подошла к клетке Уилли, стоящей в солнечном углу веранды. Попугай был весь перепачкан овсянкой и бренди. Разборчивая птичка.

– Привет, красавчик, – проворковала я.

Уилли приоткрыл один глаз.

– Пр-роваливай! – отозвался он.

– Эй, полегче, парень!

Я была уже в трех шагах от клетки, когда из нее донеслось:

– Полегче, пр-ринцесса!

Я ошеломленно обернулась, но попугай уже дремал.

Праздничный стол я накрыла у себя в гостиной: копченые угри, картофельный салат с капустой, окорок, хрустящие французские батоны, сливочное масло – не слишком твердое, но и не растаявшее, примерно тонна греческого рисового пудинга и ровно столько бренди, сколько могли выпить мы все, чтобы завтра не пропустить работу. К нам присоединился Лернер Чусович, который как раз гостил у Клауса, я позвонила Мартину и попросила привезти леди Ричард, который явился в изысканном лиловом туалете и багровом парике. Ко всеобщему облегчению, Мартин наконец-то привел в порядок десны и заказал вставные челюсти в Сиднейской стоматологической больнице. Лечение не стоило ему ни пенса: в этой больнице пациенты – подопытные свинки для будущих стоматологов. Полный рот зубов уже благоприятно сказался на его карьере: Мартин заметно похорошел, тем более что всегда был грациозным, как плакучая ива, и обаятельным, как Джордж Сандерс, да еще умел польстить клиенткам, желающим заказать свой портрет. Ну не тяни, Харриет! Я пригласила также адвоката Джои и ее подругу Берт, а позже подтянулся и Джо Дуайер из «Пиккадилли» с двумя бутылками «Дом Периньона». Мы подумывали позвать и хозяек соседних борделей, но решили, что им не повредит еще несколько дней помучиться в неизвестности. Мисс Целомудрие Уиггинс явилась к нам без приглашения, услышав в окно радостные голоса, но я взяла с нее клятву, что она будет молчать как рыба.

– Знаете, что я сделаю в первую очередь? – спросила я собравшихся. – Ремонт в Доме. Ванная и туалет на каждом этаже, свежий слой краски на стенах, приличные лампы, новый линолеум и половики, несколько холодильников и газовых плит, пара стиральных машин для прачечной, новые вращающиеся сушилки для белья и никаких газовых счетчиков! Цвета подберем так, чтобы каракули Фло смотрелись, будто так и было задумано – этакий ультрамодный авангард! Хотя мне выпала честь заменять миссис Дельвеккио-Шварц, действовать я буду по-другому. Мой выбор – комфорт, современные удобства и приятная атмосфера.

– Нелегкая задача, – нахмурилась Джим. – Городской совет не одобряет перепланировки…

– Джим, мне нет дела до совета – я не собираюсь ставить его в известность. Сделаем все потихоньку, без шума.

– А братья Вернер помогут! – хором сказали Клаус и Пэппи.

– Для тебя они сделают что угодно, Харриет, – добавил Клаус. – Им не впервой проворачивать такие дела.

Значит, вот оно как. Нашлись Фриц и Отто Вернер. Милый мистер Хаш будет в восторге!

– А как быть с пустыми квартирами? – спросила Боб.

– После ремонта мы подыщем новых жильцов, – решила я и подняла свой бокал с шампанским. – За Фло, за миссис Дельвеккио-Шварц и за Дом!

Когда крики утихли и за столом завязались разговоры, Тоби отвел меня в угол.

– Странно, что ты не пригласила Норма и Мерва, – сказал он.

– Норм и Мерв – знакомые из той же категории, что и мадам Фуга и Токката, Тоби. Они все узнают, когда я сочту нужным. – Я допила шампанское, мимоходом отметив, что оно не сочетается с бренди, и отставила бокал. – Ты простишь мне любовь к Фло?

Взгляд его покрасневших глаз стал почти нежным.

– А разве я могу ее не простить? Она твоя плоть и кровь, теперь я понял это. Девочка не станет для тебя обузой. Старушка все отлично рассчитала. А как умно она спрятала завещание!

Я прильнула к нему, положила ладонь на плечо, на выпуклые сильные мышцы.

– Слышал бы ты, как я рассказывала мистеру Хашу, что нашлось в любимом украшении покойницы!

– Знаешь, Харриет, при всей своей неугомонности ты можешь быть на удивление скрытной.

– Миссис Дельвеккио-Шварц была права: незачем посторонним знать, чем она зарабатывала на хлеб. Это касается только Дома.

– А я наладил отстойник и септик, – сообщил он, отводя волосы с моего лба. – Хочешь в выходные съездить в Уэнтуорт-Фоллс и посмотреть?

– А как же, красавчик. Хе-хе.

Помочь мне с посудой я попросила Пэппи, а протестующего Тоби выставила за дверь.

– Ты знала? – спросила я подругу.

Ее миндалевидные глаза сузились, розовые губы изогнулись в слабой улыбке.

– Кое-что, но не все, конечно. Многое приходилось додумывать, пытаться понять, чего она недоговаривает. Одно я помнила твердо: с тех пор, как я рассказала ей, что в Королевской больнице познакомилась с Харриет Перселл, она не унималась, пока я не привела тебя в гости. И я поняла, что твое имя для нее что-то значит, но что – понятия не имела. Если кто и сообразил, в чем дело, так это Гарольд. Он понял, что к тебе она привязана сильнее, чем ко всем жильцам Дома, вместе взятым, но я уверена, что она ничего ему не объясняла. Бедный старик любил ее, а он привык любить свою мать и ни с кем не делить ее, потому не хотел делиться и новой любовью. Гарольд знал, что миссис Дельвеккио-Шварц прикипела к тебе сердцем еще до того, как увидела, и эта мысль грызла его, пока он исподтишка наблюдал за вами. Ты правильно опасалась его. Долгое время я думала, что он намерен убить тебя, а не ее. Но теперь я в этом сомневаюсь. Мы никогда не узнаем, что произошло между ними в ту ночь, но кажется, она нанесла ему непростительное оскорбление. Под руку попался нож, Гарольд набросился на нее. Думаю, это вышло само собой.

– Неужели ни карты, ни Шар ничего ей не подсказали, Пэппи?

– Кому это знать, как не тебе, Харриет! Я давно поняла, что она не шарлатанка, хотя поначалу и обманывала клиентов. Она все видела, особенно когда спрашивала у карт про Дом, а на вопросы клиенток отвечала с помощью Фло. Эти женщины верили в нее, они советовались не по личным делам. У миссис Дельвеккио-Шварц спрашивали про ситуацию на рынке ценных бумаг, про падение курса мировых валют, про действия правительства, которые могут отразиться на торговле. Ей щедро платили – значит, ее предсказания всегда сбывались. А мы нашли только альбомы с вырезками, но ни одной книги по экономике или бизнесу!

– Никак не могу понять, почему она так безропотно подчинялась судьбе, – призналась я.

– Она безоговорочно верила в судьбу, Харриет. Если пришло время умирать – значит, с этим надо лишь смириться просто и естественно. И потом, дурные предзнаменования появились лишь незадолго до начала 1960 года, когда она впервые увидела в раскладах Гарольда и Десятку Мечей. В то время она даже не знала твоего имени, хотя увидела тебя в картах одновременно с Гарольдом и Десяткой. Ты была ее спасением – Королева Мечей и Скорпионша с могущественным Марсом в гороскопе. Мне она сказала только одно – что ты убережешь Дом.

Вот и вся версия событий от Папеле Сутама. Лично меня она вполне устраивает.

Понедельник

10 апреля 1961 года

Сегодня утром я вернулась из Уэнтуорт-Фоллс поездом, оставив Тоби продолжать строительство. У нас обоих сегодня был первый день независимости: в минувшую пятницу мы уволились с работы без лишнего шума и фанфар.

Пристанище Тоби меня ошеломило. Я ожидала увидеть хижину, потому что он сам так называл ее, а увидела живописный и вполне современный домик, который был почти достроен. Тоби объяснил, что на участке стоял старый, полуразрушенный дом, сложенный из блоков песчаника, которых хватило на фундамент, опоры, полы, простенки между окнами и на несколько внутренних стен. Деньги Тоби потратил в основном на оконные стекла, рифленое железо для крыши, крепеж и арматуру.

– Я взял за образец Гриффин-Хаус Уолтера Берли, который стоит на вершине холма в Авалоне, – объяснил Тоби. – Его писал Сэли Герман. Акварелью я пишу редко, но на горы и леса могу смотреть часами. Приятно думать, что эта часть страны осталась нетронутой, как в прежние времена, и теперь благодаря правительственным запретам ее еще не скоро обживут.

– Днем солнце бьет прямо в окна, – заметила я. – В доме ты будешь жариться живьем.

– С западной стороны пристрою широкую веранду. По вечерам буду сидеть там и смотреть, как заходит солнце над Гроуз-Вэлли.

Весь дом он строил сам, разве что иногда приглашал на помощь Мартина и других знакомых из Кросса.

– Я же вырос в буше, – напомнил он. – Там, где я родился, никто не зовет на подмогу водопроводчиков, плотников или каменщиков. Все приходится делать собственными руками.

Участок был запущенным и заросшим, но на нем сохранились старые яблони, усыпанные плодами. Я так объелась, что была особенно рада близости туалета с отстойником и септиком. Тоби рассказал, как проверил, что система действует: бросил в нее дохлого кролика. Век живи – век учись!

В постель мы легли вместе – после того как поужинали и Тоби вымыл посуду: все-таки в жизни есть постоянство. Никогда не встречала таких одержимых людей, как Тоби. Для меня он словно манна небесная! С ним мне никогда не придется изнывать от домашней работы. Разве что готовить еду в охотку.

Я понятия не имела, какой он любовник, а могла бы и догадаться. Он художник, умеет ценить красоту и почему-то считает меня прекрасной. Зря, конечно, но, как говорят, красота в глазах смотрящего. Что скажут мама с папой, когда в картинных галереях появятся портреты Харриет Перселл в обнаженном виде? Секс был восхитителен, но, по-моему, Тоби гораздо больше хотелось рисовать меня. Подозреваю, со временем он утратит клинический взгляд на вещи и начнет писать полотна, которые смогут оценить только знатоки живописи, но ведь именно они платят самые большие деньги. А мне по-прежнему нравится дымящийся террикон под грозовым небом. И портрет Фло, который Тоби подарил мне. Написать портрет миссис Дельвеккио-Шварц он так и не собрался, но, похоже, не жалеет об этом.

Ей понравился бы этот славный малый, чуть ли не сплошь заросший волосами – но не черными, как у нее, а темно-каштановыми. Как я и думала, он мускулист и силен, и невысокий рост его совсем не портит. Тоби говорит, что так даже удобнее дотягиваться до моей груди. Я долго перебирала пружинистые пряди, запускала в них пальцы, ворошила языком сами знаете где, хе-хе.

– Только не думай, что я теперь твоя собственность, – заявила я, сложив вещи в легкую дорожную сумку и готовясь к четырехмильной прогулке до ближайшей станции.

Его глаза были темными – наверное, потому, что еще не рассвело.

– Могла бы и не предупреждать. Я же говорил и готов повторить: в чем-то ты вылитая миссис Дельвеккио-Шварц. Стихия не может принадлежать одному мужчине.

Какой понятливый.

Паровоз С-38 приближался к станции, когда я уже переходила через пути по мосту. Я остановилась, перегнулась через перила, и тучи черного дыма полетели мне в лицо, пачкая его сажей. Это чудовище приползло от самого Маунт-Виктория. Обожаю паровозы. Всю дорогу домой я сидела, приклеившись в окну, впитывала звуки и запахи, чувствовала, с какой натугой движутся штанги и вращаются колеса. Досадно, что правительство решило перейти на дизельные локомотивы. Это уже совсем не то, они не кажутся мощными. А я люблю выставленную напоказ силу. В том числе и мускулистых мужчин.

Пятница

21 апреля 1961 года

Сегодня Фло вернулась домой, цепляясь за меня, как обезьянка, и не переставая улыбаться. Увидев располневшую Марселину, она бросилась играть с ней, будто и не провела долгие месяцы в детском приюте и психиатрическом отделении больницы. И никогда не рисовала кровью на стенах, не билась телом о застекленную дверь, не вынуждала в общем-то незлых врачей привязывать ее к кровати.

Я по-прежнему в замешательстве. Умеет ли она говорить? Она понимает каждое слово, но никакой телепатической связи нам не удалось установить. А я-то надеялась, что это произойдет, когда Фло вернется домой и поймет, что матери больше нет. Зря! С потерей матери Фло смирилась еще в ночь ее убийства.

Братья Вернеры оказались настоящими сокровищами. Они зарабатывали себе на жизнь, втихомолку выполняя разные поручения и получая плату наличными. Я на своем опыте убедилась, что они такие же мастера на все руки, как и Тоби, поэтому мы быстро договорились. Я разрешила им бесплатно жить на первом этаже, щедро заплатила за работу и пообещала платить впредь, когда их услуги понадобятся. Теперь на Виктория-стрит есть собственные мастера, способные привести все дома в порядок и следить за их состоянием. Лернер Чусович получил в полное распоряжение мою прежнюю квартиру. Я пообещала брать с него столько же, сколько платила сама, с условием, что он будет коптить угрей на заднем дворе и не досаждать соседям дымом. Моя бывшая квартира уже не розовая: Лернер перекрасил ее под цвет угрей – черный с желтым.

Вместе с Тоби мы придумали, как обустроить ванную на этаже, где живут Джим, Боб и Клаус. Братья Вернеры отгородили часть комнат Клауса и часть комнат Джим и Боб, пробили новые двери, и получились два отдельных туалета и одна ванная. Вода в них поступает по трубам из основной системы, в ванной есть душ. Я разыскала керамическую плитку, расписанную попугайчиками, специально для стен – Клаус в восторге. Мансарда Тоби настолько просторна, что Вернеры просто отгородили часть кухни. Но жильцам первого этажа придется пользоваться уже имеющейся ванной и прачечной. Правда, Фриц и Отто пристрастились орошать землю под гигантским тропическим жасмином, но дереву мочевина только на пользу, поэтому я не стала запрещать им. Ароматными цветами с дерева, пущенными плавать в мисках с водой, мы украшаем столы.

Поначалу мне было неловко даже думать об этом, но со временем я осмелела и заняла весь этаж, где раньше жила миссис Дельвеккио-Шварц. После того как стены перекрасили в розовый цвет, на пол в гостиной и спальнях постелили ковры и расставили приличную мебель, я перестала бояться этих комнат. В истории каждого дома есть печальные и страшные страницы, я свыклась с этой мыслью и неожиданно для себя стала утешаться тем, что живу там, где раньше жила она. Жила. От прошедшего времени никуда не деться.

Читая дневник, можно подумать, что работа уже закончена, но до этого еще далеко. Она продлится еще несколько месяцев, нам придется терпеть цементную пыль, заставленные унитазами, ваннами и раковинами коридоры, неисправные плиты, душевые и краны с горячей водой, сложенные на заднем дворе плитки для стен и пола. Вернеры выносят весь мусор через застекленные двери на переднюю веранду.

А я просто счастлива. Ведь мой ангеленок со мной, дома.

Не могу не написать, что моя личная жизнь тоже складывается замечательно – по крайней мере на мой взгляд. Выходные принадлежат Тоби. Мы с ним уезжаем в Уэнтуорт-Фоллс и берем Фло. Тоби обижается, а я твержу, что без Фло я никуда не поеду. В ответ Тоби вздыхает и приглашает в гости нас обеих. Вот только визиты Дункана его не радуют, и это еще мягко сказано.

Дункан проводит со мной ночи по вторникам и четвергам. Такое соглашение он заключил со своей миссис – жертвы страшного проклятия Харриет Перселл. Нет, у нее не перхоть и не стоматит. Просто невропатия ног – болезнь не смертельная, но отравляющая всю жизнь. По-моему, Дункана ужасает то, что мне ее совсем не жалко, но он, наверное, просто привык к жене за пятнадцать лет жизни. Я попросила передать ей: если она будет вести себя прилично, не станет скандалить и настраивать сыновей против отца, я сниму проклятие. Миссис Дункан Форсайт уже не играет в теннис, она не может даже ходить без трости, а из-за гормональных препаратов, на которых ее держат, и недостатка активности ее вес стремительно растет. Скоро она будет носить одежду самого большого размера и уже сейчас ходит в ортопедических башмаках без каблуков и специальных чулках, чтобы избежать отеков. Хе-хе.

Насчет Джона Прендергаста я пока не уверена, эта крепость еще не пала. Он, конечно, все отрицает, но я же вижу: он смотрит на меня, как на пациентку с редкой формой психопатии. Тем и плохи психиатры – они всегда как на дежурстве. Наверное, он никак не может оценить, насколько он сам хорош в постели. Поэтому я разрешаю ему время от времени угощать меня ужином и заигрываю с ним.

Среда

17 мая 1961 года

Мы озадачены, растеряны, сбиты с толку. Фло пробыла дома уже месяц, но ни разу не попробовала порисовать на стенах. Повсюду в моей квартире, в общих коридорах и на площадках стены покрыты свежей краской, я пополнила коллекцию мелков Фло, по сто раз на дню повторяла, что она может рисовать на стенах сколько душе угодно. Она только кивает, улыбается, перешагивает через мелки и бредет смотреть, как работают Фриц и Отто, подавать им гайки, гвозди, болты, шайбы, мастерки. И никогда не ошибается. Братья очарованы ею.

Да, Фло по-прежнему льнет ко мне, сидит у меня на коленях, напевает. Табачно-бурые платьица остались в прошлом, но я не заставляю девочку обуваться и выбираю для нее довольно простую одежду. Фло убеждена, что разноцветными бывают только мелки, правда, в последнее время она их разлюбила. Иногда она ходит со мной по магазинам, хотя с матерью никогда в них не бывала. Порой мне становится даже страшновато: не вмешалась ли я в работу сложного механизма, состоящего из Дома и Фло? Мой единственный барометр – сама Фло. Мы занимаемся тем, что нравится Фло. Ей определенно по душе поездки в Уэнтуорт-Фоллс: в пятницу вечером она укладывает вещи в свой рюкзачок и выставляет проветриться холщовую сумку для Марселины. Бедняга Тоби! Не одна гостья, а целых три!

Моя спальня – бывшая комната Гарольда, а Фло спит в материнской спальне. В нише, где раньше стояла ее кроватка, теперь помещаются комод с бельем и библиотека миссис Дельвеккио-Шварц. Я много думала, не напрасно ли так отдалилась от Фло, но, к счастью, с ней каждую ночь остается Марселина. Мой ангеленок спит сладко и крепко, даже не шелохнется – видно, ее не мучают кошмары.

Ночные прыжки на лестнице и хохот прекратились сразу после того, как я нашла завещание, но я все еще убеждена, что миссис Дельвеккио-Шварц до сих пор не ушла в мир иной. Войдя в первую ночь в комнату Гарольда, я почувствовала, как по коже пробежали мурашки и волосы встали дыбом. Когда я закрывала дверь, послышался тихий вздох – не ее, Гарольда. Будто он попрощался навсегда.

А потом ее голос произнес: «Ты умница, принцесса. Красотища!»

Послышался шорох, шум крыльев: оказалось, в комнату влетел один из волнистых попугайчиков Клауса. Я смотрела на него, он на меня, потом я протянула руку, и он сел мне на палец, весело перебирая лапками.

– Ох, спасибо огромное! – воскликнул Клаус, когда я принесла ему птицу. – Малышка Мози вылетела в окно. Я уж думал, что она потерялась навсегда.

– Не волнуйся, красавчик, – отозвалась я. – Так легко от Мози ты не отделаешься – правда, Мози?

Но несмотря на то что жизнь в Доме наладилась, Фло не рисует на стенах, и это удивляет всех нас. Мы с Джим, Боб, Клаусом и Пэппи целыми часами подсовываем ей мелки, упрашиваем и уговариваем. Этой мании поддался даже Тоби: купил Фло несколько пачек плотной бумаги и показал, как рисовать на ней. Но Фло только грустно посмотрела на меня и уронила протянутый розовый мелок.

Четверг

25 мая 1961 года

Вопрос с мадам Фугой и Токкатой мы все же уладили, правда, времени убили уйму. Хозяйки борделей упрямо твердили, что платили за аренду всего тридцать фунтов в неделю, я хохотала им в лицо, и мы опять расходились ни с чем. Но сегодня мы наконец договорились, что каждая дама будет платить мне четыреста фунтов в неделю, из них тридцать – официально, со всеми документами. Эти дамы мне симпатичны: управлять шикарным борделем для самых высокопоставленных лиц города, потакать всем вкусам и быть в ладах с законом – это надо уметь. Фуга и Токката не из тех, кто сдается без борьбы. Они даже попытались воспользоваться своими знакомствами, чтобы прижать меня к ногтю, но я просто послала каждой резинового пупса с булавками, воткнутыми пониже живота спереди и сзади и на всякий случай – в рот. Вот так-то. Меня прекрасно поняли, дамы сдались.

С этого все и началось. Сегодня я впервые раскинула карты, предварительно уложив Фло. Весь Дом спал, только Клаус негромко наигрывал на скрипке.

В Доме воцарилось счастье. Расположение Королев Мечей – благоприятнее не придумаешь, Короля Пентаклей и Короля Мечей – тоже. Только Паж Мечей, Фло, внушает беспокойство. Все дело в рисовании, иначе и быть не может. Я не знаю, какая карта связана с рисованием, но картина начала проясняться, когда я выложила на стол перевернутую Шестерку Кубков. Что-то должно случиться, и довольно скоро. Тем более что следующей оказался Шут – неожиданное явление? Затем три Девятки и четыре Двойки – разговоры, письма, известия. Скорее бы мы с Фло наконец научились понимать друг друга!

Суббота

3 июня 1961 года

Началась зима, а вместе с ней – такие ливни, что нам с Тоби пришлось отменить воскресную поездку в Уэнтуорт-Фоллс. Все утро Фло и Марселина бродят по дому и путаются у всех под ногами. Мы уже давно не запираем парадную дверь, но я строго-настрого запретила Фло открывать ее и выходить на веранду.

Все мы собрались у меня в гостиной, пили кофе и соображали, что бы приготовить к обеду. Как мило, думала я, наслаждаясь комфортом и ощущением благополучия. Спасибо вам, миссис Дельвеккио-Шварц, за возможность жить так, как мне всегда хотелось. Красотища, принцесса, прямо красотища. Кстати, а когда вы намерены отбыть в мир иной?

Вдруг Фло перестала шаркать ногой по ковру, бросилась к куче мелков, молниеносно выхватила из нее три и начала рисовать на стене. Нежно-розовая спираль, затем бледно-голубая и много темных лиловых линий.

И я все поняла.

– По лестнице поднимается незнакомая женщина с голубыми волосами, в темно-лиловом платье, – объявила я.

Никто не шелохнулся. Никто не издал ни звука.

От стука в дверь все в комнате вздрогнули. Тоби метнулся к двери. На пороге стояла незнакомая женщина с подкрашенными голубыми волосами, в темно-лиловом платье.

– Прошу прощения, – смущенно заговорила она, – я ищу миссис Дельвеккио-Шварц.

Все дружно указали на меня.

– Это она. – Тоби пошевелил бровями, и все мои гости молча встали.

– Я миссис Чарлз Помфретт-Смайт, – объяснила незнакомка, – я только хотела узнать, нельзя ли…

– Входите, входите, – пригласила я, пока мои гости покидали комнату. – Погода сегодня мерзкая, принцесса.

– Вы правы. – Она села напротив меня на обитый розовым бархатом стул, придвинутый к ореховому столу. – Хорошо еще, мой шофер всегда возит с собой зонт.

– Да уж, зонт никогда не помешает. – Я любовно погладила Хрустальный Шар.

Миссис Помфретт-Смайт удивленно огляделась.

– По рассказам Элмы Пирсон, ваш дом представлялся мне… не таким уютным, – призналась она.

– Все меняется, принцесса, и люди, и дома. Эзотерической асцендентной оси абсцисс понадобилась новая отделка дома, чтобы гармонизировать поток хондральной энергии, – без запинки выговорила я. – Значит, вам посоветовала обратиться сюда миссис Пирсон?

– На самом деле нет. Говорят, миссис Дельвеккио-Шварц скончалась, но я так отчаялась, что решила на всякий случай проверить… – Она стащила лиловые лайковые перчатки.

– Миссис Дельвеккио-Шварц вечна. Я – ее второе издание… то есть воплощение. А это моя дочь, Фло.

– Здравствуй, Фло, – приветливо произнесла гостья.

Фло показала ей язык – не грубо, а так, как делают малыши, когда прячутся за маму, но хотят получше разглядеть незнакомого человека.

– Так что стряслось, миссис Помфретт-Смайт? – спросила я.

Она судорожно сжала перчатки.

– Дорогая миссис Дельвеккио-Шварц, я по поводу моего мужа! Он решил рискнуть и приобрести акции предприятия, которое выпускает такие забавные маленькие устройства – они действуют, как воротца для отбраковки овец. Только работают не с овцами, а с электричеством, если не ошибаюсь, – волнуясь, объяснила она.

– Воротца для отбраковки? – озадаченно переспросила я.

– Наверное, вы не знаете, как отбраковывают овец на фермах, а я видела когда-то – мой отец разводил их. Воротца открываются в обе стороны, ведут в два разных загона. Овчар, который стоит на воротцах, может отправить овцу в тот или иной загон, – растолковала гостья. – После того как мой муж купил первую партию – не овец, а акций, – он изучил ситуацию на рынке и вложил все деньги в покупку нового пакета. – Она нервничала все сильнее, очевидно, всерьез опасалась лишиться и шофера с зонтом, и лимузина, и особняка в Пойнт-Пайпере.

– Хотите чаю? – заботливо спросила я.

– О, я бы с удовольствием, но времени нет! – чуть не заплакала она. – Я приехала сюда, потому что ему предложили акции, и к двум часам дня он должен принять решение. Мне кажется, что он все равно купит их, хотя все друзья и коллеги убеждены, что он все потеряет. Но ему они ничего не говорят, только подталкивают к покупке. – Она принялась скручивать в ладонях перчатки, как делал леди Ричард, когда нервничал.

– Нелегкая дилемма, – заметила я.

– Да!

Тяни, тяни время.

– Знаете, что меня смущает, миссис Помфретт-Смайт? – произнесла я и нахмурилась. – Зачем такому видному бизнесмену, как ваш муж, спрашивать совета у прорицательницы? Ведь вы здесь впервые.

– Он не знает, что я здесь! – растягивая и сминая перчатки, воскликнула она. – Он сказал, чтобы я приняла решение сама!

– Вы?

– Да, я! Он просто не знает, как быть, а когда он в сомнениях, он перекладывает обязанность решать на меня.

Кое-что прояснилось.

– Значит, если вы ошибетесь, ему будет кого винить.

– Вот именно! – с несчастным видом подтвердила она.

– Ну, мы этого не допустим, принцесса, – правда, Фло?

Фло старательно выбрала четыре мелка из коробки и направилась к стене. Я поняла, что наступает щекотливый момент: все внимание миссис Помфретт-Смайт должно быть приковано ко мне, значит, придется разыгрывать медиума – изображать транс, стонать и бормотать, может, даже изрыгать эктоплазму, но как? С помощью жвачки и мыльной пены? Думай, Харриет, думай!

Сегодня я решила ограничиться малым: откинулась на розовую спинку стула, вздохнула и обмякла, издавая негромкие возгласы и стоны. Прищуренным глазом я косила в сторону Фло. Первым она взяла темно-лиловый мелок и принялась рисовать. Ясно, это миссис Помфретт-Смайт. Возле ее портрета на стене появилось множество бутылочно-зеленых прямоугольников. Деньги. И много ярко-желтых кружочков. Золотые монетки. И наконец, пирамида мелких бледно-коричневых точек. Куча песка. Все проще простого: цвета и формы заменяют Фло слова. Рисовать она стала гораздо лучше, теперь это очевидно. Но истинное чудо в том, что Фло видит верные ответы на вопросы, которые задают «дамочки». Она чувствует душевные муки, может заглянуть в каждое сердце. Видит приближающееся убийство. Бедный мой ангеленок, новый эксперимент Бога. Со мной ей ничто не угрожает. Хорошо, что миссис Дельвеккио-Шварц это понимала. Только теперь до меня дошло, что она осознала: в будущем ей не угнаться за быстро развивающейся Фло. И она передала свой пост более молодой и лучше образованной Харриет Перселл. Сегодня я наконец-то поняла, почему первая Дельвеккио-Шварц так послушно приняла свою судьбу. Мы обе созданы для нашего ангеленка, она здесь главная.

Когда Фло уронила мелки, я застонала и притворилась, будто медленно выхожу из транса. Миссис Помфретт-Смайт смотрела на меня во все глаза, словно у меня выросла вторая голова.

– Принцесса, – заявила я, – скажите мужу: пусть держится за эти забавные штучки всеми руками и ногами. Весь мир ждет нового способа отделять электрических овец от электрических коз. Эти штучки – настоящая бомба. – Я погладила Шар. – Кремний – удивительная вещь.

– Вы уверены, миссис Дельвеккио-Шварц? – с сомнением переспросила она.

Нет, Фло уверена, мысленно ответила я. Под «воротцами для отбраковки овец» подразумевались транзисторы – совсем новое изобретение, но благодаря технической подготовке я знала о нем. На транзисторах работало несколько медицинских приборов и даже вычислительные машины. А этот мистер Помфретт-Смайт не промах! Он явно имеет доступ к секретной информации. Значит, дни вакуумных ламп и термоионной эмиссии сочтены?

Внезапно мне в голову пришла еще одна мысль: неужели друзья и коллеги мистера Помфретт-Смайта планируют с его помощью выкупить контрольный пакет?

Едва я успела подумать об этом, Фло схватила тускло-зеленый мелок и нацарапала нечто, формой напоминающее печень, но с желтушными лучами, расходящимися во все стороны. Да, я права. А Фло прочла мои мысли и ответила на невысказанный вопрос. Вот так достижение! Фло наконец доверилась мне, мы теперь едины. Я получила признание.

Миссис Помфретт-Смайт вопросительно смотрела на меня, ее вопрос повис в воздухе.

– Я абсолютно и всецело уверена, – убежденно произнесла я. – Мало того, можете передать ему один маленький совет – от миссис Дельвеккио-Шварц, так и скажите. Мудрому человеку не следует принимать на веру все, что говорят друзья и коллеги.

– Непременно, непременно передам! – А она неглупа, эта миссис Помфретт-Смайт: она поняла мой намек. И расстегнула сумочку из лиловой лайки. – Сколько я вам должна?

Я сделала широкий жест.

– Первый визит – бесплатно, принцесса, но впредь вы так легко не отделаетесь!

Брать с нее плату за сегодняшний визит? Ни за какие коврижки! А в понедельник я первым делом заведу два портфеля акций – один для Фло, другой для себя – и вложу первый наш заработок в забавные маленькие штучки мистера Помфретт-Смайта.

Моя первая клиентка смотрела на меня с благоговением и безграничным уважением, потом перевела взгляд на Фло: в нем читалось восхищение, какое может испытывать женщина к красивому ребенку.

– Буду вам признательна, – продолжала я и встала, – если вы позвоните миссис Пирсон и сообщите ей, что очередная реинкарнация миссис Дельвеккио-Шварц приступила к работе. Мю-магнитное поле опять не превышает единицу, векторизация равновесия завершена. Состояние Дома стабилизировалось.

Мы с Фло проводили гостью и вместе с ней дождались на веранде симпатичного молодого шофера с зонтом наготове.

– Ангеленок, – сказала я, пока мы махали уезжающему под дождем «роллсу», – давай сохраним нашу маленькую тайну про рисунки, ладно? Скоро клиенты набегут толпой – хе-хе, им незачем знать, как мы это делаем. Миссис Дельвеккио-Шварц должна остаться единственной и неповторимой: это твой щит от мира, который не готов к встрече с тобой.

Кажется, мне удалось заглянуть прямо ей в душу! Я успела заметить размытые очертания проносящейся мимо казенной мебели, ощутила взрыв боли, когда Фло с силой ударилась о какой-то предмет, услышала звон разбивающегося стекла, увидела недоуменные лица вокруг. Но я поняла, что все это не имеет значения для Фло: она дорожит только любовью к двум своим матерям, двум миссис Дельвеккио-Шварц.

Она улыбнулась мне и энергично кивнула. Теперь у нас есть общая тайна.

– Хотела бы я знать, – произнесла я, взявшись за дверную ручку, – успокоилась ли душа первого издания? Как думаешь, ангеленок?

Фло вынула из розового кармашка три мелка – желтый, синий и зеленый – и нарисовала на белой блестящей стене между домом 17d и нашим Домом волнистого попугайчика и какаду.

Сдается мне, мама не удивится, когда я попрошу ее насовсем отдать мне Уилли: к разлуке с ним ее подготовили заранее.

Примечания

1

Королева водных мюзиклов, самая дорогая «русалка» Голливуда. – Здесь и далее примеч. пер.

2

ГОНПИ (CSIRO) – Государственное объединение научных и прикладных исследований, самая крупная научно-исследовательская организация Австралии.

3

Клинт У о к е р – американский киноактер; Ефрем Ц и м б а л и с т – русский эмигрант, выдающийся американский скрипач, композитор и дирижер; Кит М и л л е р – популярный американский киноактер; Дон Б р э д м е н – прославленный австралийский крикетист.

4

Район, где тусуются геи.

5

Эндокринное заболевание, обусловленное избыточной продукцией гормона роста.

6

Марго Ф о н т е й н (1919–1991 гг.) – английская прима-балерина.

7

Большой Дым – Сидней.

8

Б л а д (англ. blood) – кровь, Б р е й н (англ. brain) – мозг.

Content

Колин Маккалоу
Милый ангел

Пятница

Суббота

Понедельник

Среда

Четверг

Пятница

Суббота

Воскресенье

Пятница

Суббота

Среда

Суббота

Воскресенье

Среда

Суббота

Понедельник

Вторник

Среда

Суббота

Воскресенье

Среда

Пятница

Понедельник

Пятница

Понедельник

Четверг

Понедельник

Вторник

Понедельник

Вторник

Пятница

Воскресенье

Среда

Четверг

Суббота

Суббота

Воскресенье

Понедельник

Понедельник

Четверг

Вторник

Пятница

Среда

Воскресенье

Понедельник

Вторник

Среда

Суббота

Суббота

Воскресенье

Понедельник

Среда

Понедельник

Пятница

Среда

Четверг

Суббота

Воскресенье

Среда

Пятница

Воскресенье

Понедельник

Вторник

Четверг

Суббота

Понедельник

Среда

Пятница

Суббота

Четверг

Понедельник

Вторник

Среда

Пятница

Вторник

Среда

Понедельник

Пятница

Среда

Четверг

Суббота

Примечания