Олег Рой

Страх. Книга 1. И небеса пронзит комета

© Резепкин О., 2015

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2015

* * *

Памяти моего сына Женечки

посвящается

Автор выражает свою глубочайшую признательность уже, к сожалению, ушедшим от нас

Аркадию и Борису Стругацким,

Джону Уиндему

и Роберту Хайнлайну.

В ответы не втиснуты

Судьбы и слезы.

В вопросе – и истина.

Андрей Вознесенский

Глава 1

Юбилей

02.09.2042. Город.

Дом Анны. Феликс

Ненавижу галстуки.

Любые. От всей души. Кто-то когда-то придумал, что это элегантно, и теперь изволь терпеть на своем горле хватку чьей-то безжалостной клешни, обманчиво мягкой, но готовой в любой момент сжаться, перехватывая дыхание. Умом, конечно, понимаешь, что все это собственные тайные страхи и неумеренное воображение, но непроизвольно ждешь. Ждешь постоянно. А ожидание удушья, быть может, даже хуже, чем само удушье. Как минимум дольше, поэтому мучительнее.

В общем, терпеть не могу галстуки. А потому, кроме всего прочего, не умею их завязывать.

Вот и сейчас – стою возле старенького трехстворчатого зеркала (кажется, такие называют «трельяж») и пытаюсь превратить непослушную тряпку в полагающийся по протоколу узел. Ну никак он у меня не получается!

Точнее, получается, но какой-то убогий, кривобокий, страшненький. А мне нужен правильный, красивый! Потому что галстук при всей моей к нему ненависти – не простая деталь костюма, но деталь статусная, протокольная. Не тряпка, а символ уважения к хозяину торжества.

Да, торжества, присутствовать на котором немалая честь для меня. Александр Кмоторович (в обиходе просто Алекс) – мой научный руководитель, учитель и почти отец – празднует сегодня юбилей.

Мои родители погибли в гражданской войне. В той, отпылавшей в начале двадцать первого века. Подробностей я не знаю: детдомовские воспитатели о той войне старались не упоминать, а если и говорили, то неохотно и скупо. Тогда локальные войны вспыхивали то тут, то там регулярно, практически непрерывно. Причем основная часть их пылала в Европе, перекраивая карту мира, рождая новые государства – вплоть до весьма экзотических самопровозглашенных анклавов – и их союзы. Сегодня все более-менее успокоилось, но вполне возможно, что тот огонь всего лишь ушел вглубь, как бывает при торфяном пожаре, а будущее готовит нам новые очаги.

Пока, впрочем, в Европе стоит тишина. Но разобраться в нынешней географии, а тем более в недавней истории очень трудно. Когда мне было лет двенадцать-четырнадцать, я перечитал все, что можно было найти, о том, казалось бы, очень близком времени, но так ничего и не понял. Каждый из аналитиков, что называется, тянул одеяло на себя, выбирая из обилия фактов те, что подкрепляли его собственную точку зрения, и интерпретируя их в соответствии с ней же. Историки противоречили друг другу настолько, что выстроить правдоподобную «среднюю» картину – именно среднее обычно считается максимально близким к истине – мне так и не удалось.

В детском доме при монастыре Святого Стефана, куда я попал после гибели родителей, можно было получить довольно приличное образование. Предполагалось, что монастырь дает лишь начальное образование, но мне, можно сказать, «повезло». Я рос довольно болезненным ребенком, из-за слабых легких пневмонии были для меня столь же привычны, как для кого-то простуда, поэтому много времени приходилось проводить на больничной койке. А это значит в одиночестве. Строгий монастырский устав из всех доступных развлечений оставлял только одно – чтение. И я погружался в него с головой, буквально глотая книгу за книгой. Смешно сказать, о существовании телевизора я узнал только после того, как освоил компьютер.

Кроме истории – и значительно сильнее ее – меня влекли химия и биология. Когда в детдоме, несмотря на суровость монастырских правил, появился компьютерный класс, я, вместо того чтобы долбиться в какую-нибудь стрелялку, бродил по интерактивным библиотекам, попутно осваивая английский и русский. В конфедерации трех государств, где я жил и живу сейчас, говорили (и говорят) на причудливой смеси нескольких языков.

Жадно поглощая знания, я, естественно, наткнулся и на такую вещь, как учебные олимпиады. И довольно быстро добрался до университетских.

Тогда-то меня и заметил профессор Кмоторович. Чаще, как я уже упоминал, его называли Алексом, но это звучало отнюдь не панибратски, а, напротив, уважительно и солидно. По-моему, Алекс – гений. И не просто гений, а из тех редких творцов, что опережают собственное время. Впрочем, все говорят, что я склонен переоценивать людей.

В шестнадцать лет мое счастье погружения в знания зашаталось, теряя почву. Перед носом неотвратимо замаячил выпуск. Об этом не говорят и не пишут, но совсем не случайно такое множество бывших воспитанников детских домов вскоре оказываются частью криминалитета. А как иначе? В шестнадцать лет тебя, совсем еще кутенка, вышвыривают в холод взрослого мира. Куда ты ткнешься? В детдоме жизнь тоже не сахар, но за его пределами молодому человеку – практически подростку – без родни, без поддержки, без основных социальных навыков (откуда им взяться) прямая дорога за черту закона. Ну да, выпускнику выдают на руки некоторую сумму. Считается, что ее должно хватить «на первое время». «Первое время», по теоретическим расчетам наших чиновников, – два месяца, по прошествии которых «кутенок» способен куда-нибудь приткнуться. Вот только те, кто производит эти самые теоретические расчеты, похоже, не имеют представления даже о том, сколько стоит снять хотя бы койку в углу двадцатиместной общежитской комнаты. К тому же «кутенку» нужно еще есть, пить и пользоваться общественным транспортом (а как еще искать работу?).

Мне, конечно, невероятно, фантастически повезло. Передо мной, как Альбус Дамблдор перед Томом Реддлом из старого фильма, возник Алекс. И началась волшебная биохимическая сказка. По его протекции («юноша, подающий большие надежды, практически вундеркинд») меня мгновенно взяли на подготовительные курсы университета с предоставлением льготного места в университетском кампусе.

– Не подведи, – сказал Алекс, прощаясь со мной на пороге новой моей жизни.

«Не подведи!» – эти два слова незримо пылали перед моим внутренним взором все шесть лет обучения.

Благодаря рекомендации «самого» Кмоторовича я параллельно с учебой на факультете биотехнологий получил возможность посещать дополнительно избранные лекции на химико-технологическом, фармацевтическом и медицинском факультетах. Даже расписание у меня было индивидуальным. Его присылали из ректората еженедельно на мою собственную электронную почту. Алекс при прощании подарил мне планшетный ноутбук, и я чувствовал себя богаче самого Креза. У моих сокурсников и соседей по кампусу всевозможные гаджеты водились в избытке, но это не вызывало никакой зависти. Мне было наплевать: они – это они, а я – это я. Это ощущение подпитывалось еще и тем, что моими соседями по коттеджу (кухня-гостиная, совмещенный санузел и три спальни-кабинета) были два парня из музыкальной академии, то есть из мира, беспредельно от меня далекого. Ко всему прочему, эти ребята, кажется, были парой. В общем, слушать их споры о музыке, театре и прочем искусстве было интересно – я всегда больше всего на свете любил узнавать что-то новое, – но не более того. Так что в университете я был достаточно далек от так называемой студенческой жизни и занимался исключительно наукой. Нередко такие «ботаники» становятся объектом общих насмешек, но обошлось. Ко мне обращались за помощью («если Феликс чего-то не знает, значит, этого вовсе не существует»), но в остальные моменты просто не замечали. Как будто я тень. И знаете, мне очень нравится быть тенью. Я даже выгляжу как призрак: высокий, худощавый, бледный (даже губы бледные), блеклые, почти «мышиные» темно-русые волосы и невыразительные светло-серые глаза…

Проклятый галстук! Завяжется он когда-нибудь или нет?!

И это при том, что с мелкой моторикой у меня вообще-то все в полном порядке – ни в химических, ни в биологических лабораториях без этого не управишься. Мирослав (один из моих университетских соседей-музыкантов) даже говорил, что у меня пальцы пианиста. Хотя, быть может, это была тонкая издевка: у какого пианиста на пальцах столько химических ожогов? Это потому, что я немного рассеян. Не настолько, чтобы сварить часы вместо яйца, но излишне задумчив – безусловно. Впрочем, Алекс утверждает, что рассеянность частая спутница одаренности.

Виделись мы с ним очень редко, хотя, планируя дипломную работу, я просил его стать моим научным руководителем. Сославшись на занятость, Алекс отказался (хотя тему работы подсказал именно он). Но незадолго до защиты, ранним майским утром, лично появился вдруг у меня в кампусе и потащил в плавучее кафе на набережной. Когда мимо пролетал катер или гидроцикл, настил, на котором стояли столики, слегка покачивался.

Я пил свой любимый кофе глясе, Алекс прихлебывал из крошечной чашечки густой эспрессо.

– Ты, наверное, голодный? – скорее сообщил, чем спросил он, вытаскивая из кармана замшевый мешочек и доставая оттуда трубку. По-моему, такой мешочек называется «кисет» или как-то в этом роде (все-таки я удивительно равнодушен к бытовым мелочам и оттого нередко демонстрирую невежество в том, что кажется общеизвестным).

Словно в ответ на эту реплику, у столика неслышно возник кельнер.

– Будьте добры, принесите юноше континентальный завтрак, – не глядя на него, распорядился Алекс. – А мне пепельницу, пожалуйста.

Раскурив трубку, он протянул мне старомодную флешку – на развалах в подземных переходах такие можно купить за пару евроцентов:

– Тут твои дипломные наработки, – сообщил он, отстраненно глядя на проходящий мимо прогулочный катерок, – и еще кое-какие дополнительные материалы. Новые. Ни в научных журналах, ни в Сети ты этого не найдешь. Прочитаешь и завтра к десяти явишься ко мне в лабораторию, ту, что в пригороде. Тебя будет ждать мой ассистент. Подпишешь соответствующие документы, получишь ключи и коды к экспериментальному оборудованию. Времени остается немного, так что тебе придется поторопиться.

Я замер от восторга: загородная лаборатория Алекса была для меня круче и желаннее, чем Мекка для правоверного мусульманина. В свое время мой учитель получил грант от корпорации Гарри Фишера – своего рода биотехнологической империи – для работы в области генной инженерии, и теперь его лаборатория мало чем уступала исследовательским центрам Байера или Гентеха, с которыми Фишер успешно конкурировал.

Вообще говоря, этот человек был своего рода легендой. «Легендой с привкусом крови», как писали особо саркастичные журналисты. В самом начале третьего тысячелетия юный (он тогда был примерно моего теперешнего возраста) Гарри переселился в Штаты, где начал с изготовления ортопедического оборудования. Потом к изготовлению добавилась разработка – Фишер ожесточенно (как говорят, не гнушаясь никакими средствами: ничего личного, просто бизнес) боролся за место под солнцем. При этом сам он не ученый, но перспективных ученых вместе с их исследованиями чует, что называется, с другой стороны земного шара – и переманивает к себе. И сейчас он не только общепризнанный монополист в производстве ортопедических товаров (от стелек против плоскостопия до киберпротезов рук, ног и даже глаз), но и успешно захватывает соседние области. Даже вездесущие китайцы не могут потеснить его с рынка, а это говорит о многом.

В общем, как писал один русский баснописец, после слов Алекса у меня «от радости в зобу дыханье сперло». Но я справился и, сдержанно кивнув, спокойно (хотя чего мне это стоило!) произнес:

– Большое спасибо, учитель, – после чего занялся очень кстати появившейся передо мной яичницей с колбасками. Аппетит у меня, правда, пропал (не терпелось посмотреть, что за материалы на флешке), но еда – отличный способ скрыть волнение.

Алекс, ухмыльнувшись в усы, продолжал невозмутимо попыхивать своей трубкой. Кстати, если бы не усы, он был бы как две капли воды похож на версальскую статую Юлия Цезаря работы Никола Кусту – разумеется, без лаврового венка и в современной одежде. Я иногда думал, не затем ли учитель отпустил усы, чтобы скрыть это сходство? С него бы сталось. Ему неинтересно было быть похожим на великого правителя древности, его не устроило бы даже быть его современной копией, он мог быть только первым.

Мы молчали: я ел, не чувствуя вкуса, Алекс, напротив, откровенно наслаждался своей табачной отравой. Когда я расправился наконец с яичницей – даже остатки желтка подобрал кусочком хрустящей хлебной плетенки, учитель небрежно бросил на поднос мятую синюю купюру и, обращаясь, судя по направлению взгляда, к сидевшей на перилах толстой чайке-попрошайке, резюмировал:

– Гм, значит, химические, физические и механические методы превращения неполного доминирования в кодоминирование. Туманная, практически неисследованная область генетики. Ладно, для дипломной работы сойдет и такая формулировка, возможно, впоследствии придется ее уточнять и вообще менять… Итак, не забудь и не опаздывай. Завтра к десяти. Можешь взять такси, ассистент расплатится. Будь здоров. До встречи.

Он стремительно удалился, оставив меня ошарашенно глазеть на эту самую чайку. Нет, чайка меня не интересовала. А вот тема – тема влекла чрезвычайно. Еще с первого курса, когда я размышлял над двумя совершенно одинаковыми внешне и абсолютно различными биологически цветками. И сейчас я, как умел, пытался развернуть в эту сторону свою дипломную работу, но мне не хватало материала. Более романтический юноша решил бы, что у Алекса интуиция на грани телепатии, но я, как здравомыслящий исследователь, понимал: учитель все эти годы наблюдал за моей учебой. Издали, не приближаясь, но наблюдал.

Эта мысль грела, как ни странно, даже сильнее, чем научные перспективы. Должно быть, потому, что каждый детдомовец живет с незаполненной пустотой в душе. Нам не хватает того, от чего обычные люди порой бегут, – участия. Внимания, интереса, которые могут иногда показаться навязчивыми до раздражения. Но все равно – пусть будут. В детдоме, даже самом лучшем (а «Святой Стефан» был из самых-самых), очень рано начинаешь понимать, что, как бы о тебе ни заботились, никому ты на самом деле не нужен, ты один во всем мире. Конечно, в муниципальных интернатах все еще хуже. Но даже в нашем, монастырском, где всем заправляли монахи… Они посвятили свою жизнь служению Богу – и служили, служили, служили. Истово, с полной самоотдачей – а мы, воспитанники, были лишь крестом, который они покорно несли.

Разве что для моего духовника, отца Александра, я был субъектом, а не объектом. Вот странно: самыми значимыми и близкими людьми для меня стали два Александра, люди, совершенно во всем друг другу противоположные. Профессор Кмоторович даже выступал несколько раз против отца Александра на публичных диспутах. Но при этом никогда не пытался препятствовать тому, что раз в квартал я ходил к его оппоненту на исповедь, лишь усмехался в усы: мол, вера в «поповские басни» – серьезная помеха на пути к тому, чтобы стать первоклассным ученым. Но я-то давно понял: уровня Алекса мне не достичь никогда, как бы я ни упирался. Нет во мне той искры, той способности к озарению, которая превращает первоклассного ученого в единственного. Возможно, для этого нужно уметь погружаться в исследования, полностью отрешившись от себя, – это мне не дано. Точно так же я не способен отрешиться от себя, чтобы посвятить свою жизнь служению… Богу или другим людям, неважно. Так что мне остается лишь подражать им, великим служителям, следовать за ними, и это следование и составляет смысл моего существования. Этим я, как это ни странно, счастлив. А вот если бы я обольщался несбыточными надеждами на величие – вот это было бы больно. Мой учитель и мой духовный наставник, сами того не ведая, очень быстро научили меня быть реалистом.

Чертов галстук!

Я снова распустил непослушную удавку. Холера бы его побрала вместе со всеми на свете законодателями моды, сделавшими галстук не-отъ-ем-ле-мым – тьфу! – атрибутом официального костюма.

– Что, братец, проблемы?

Я так увлекся борьбой с проклятой тряпкой, что появление Макса заметил лишь тогда, когда в зеркале за моим плечом нарисовалась его улыбающаяся физиономия. Тем более что двигается он всегда бесшумнее кошки. Впрочем, этим его таланты далеко не исчерпываются.

– Ты теперь экспериментируешь со змеями и взял работу на дом? – Макс, смеясь, кивнул на галстук.

Одна девушка, за которой я робко и не слишком успешно пытался ухаживать, говорила, что красивые мужчины либо редкостные сволочи, либо забитые закомплексованные тряпки. Не знаю, насколько этот стереотип вообще соответствует статистике, но к Максу он не подходит абсолютно.

Внешность у него как у героев агитационных плакатов Третьего рейха или оживших персонажей марвеловских комиксов. Белокурая бестия, одним словом. Лицо настолько правильное, что казалось бы безжизненным, если бы не мелькающие в глазах веселые чертики (с чем с чем, а с чувством юмора у Макса все в порядке). А сложение настолько безупречно, что он едва успевает отбиваться от предложений стать натурщиком, фотомоделью или манекенщиком. Популярность Макса не интересует абсолютно, но несколько раз на моей памяти он не смог «отбиться», так что его лицо и фигура в модных журналах время от времени все же мелькают. Впрочем, это единственное, что связывает Макса с образом рекламного красавчика – на собственную внешность ему практически плевать. И мышечная фактура у него не «для красоты». Макс фантастически силен, поразительно вынослив и обладает какой-то запредельной скоростью реакции. Вот честное слово, можно подумать, что он и есть тот самый Супермен с планеты Криптон. И при всем том – ни капли честолюбия, тем паче высокомерия. Равный среди равных. Всегда. Впрочем, это-то как раз неудивительно: человеку с такими выдающимися данными и в голову не придет что-то кому-то доказывать, завидовать или пытаться над кем-то возвыситься. Ему это просто незачем.

Работает Макс спасателем в городской Единой службе спасения-112 да еще числится штатным егерем в Национальном парке, край которого касается нашего города. Парк огромен, через него, к примеру, проходит целый горный хребет, где с завидной регулярностью попадают в переделки возомнившие себя героями-первопроходцами туристы – то группами, то поодиночке. Впрочем, в городе для спасателей работы еще больше.

Да-да, вот такой он, Макс. Мог бы быть «лицом» Дома Диор или Валентино, а вместо этого снимает со скал горе-альпинистов, вытаскивает из-под снега незадачливых горнолыжников, возомнивших, что трассы придуманы только для новичков, выносит из горящих квартир перепуганных детишек или ведет душеспасительные разговоры с отчаявшимися подростками, решившими, что прыжок с моста (или с небоскреба) – лучшее средство от депрессии после ссоры с любимой девушкой или беседы с не нашедшим в юном даровании таланта продюсером. Кстати, весь гигантский Национальный парк Макс исходил вдоль и поперек и знает его не хуже собственной квартиры. Кажется, не осталось ни одной вершины, на которую бы он ни поднимался: Макс любит одиночество и частенько, когда не на дежурстве, уходит на несколько дней в горы.

При этом в его любви к одиночеству нет ни грамма мизантропии. В любой компании, в любой ситуации Макс чувствует себя как форель в горном ручье – по-моему, он вообще не бывает подавлен или хотя бы печален. Сплошная энергия и позитив. По всему мне полагалось бы комплексовать от одного лишь присутствия рядом такого вот супермена, но – спасибо двум Александрам – я давным-давно осознал свое место в мире (и, кстати, место это ничуть не менее важно, чем место гения или героя) и не пытаюсь допрыгнуть до звезд. Мне ли, завороженному на всю жизнь тайнами генетики, не понимать: одному при рождении дается мешок золота, другому – медный грош, и горевать из-за того, что ты не Эйнштейн, – пустая трата сил и нервов.

Уж лучше радоваться тому, что Макс – мой друг.

Началось все по чистой случайности: я снимаю комнату у его матери Анны. Немногословная, подчас резкая, она, в отличие от сына, постоянно пребывает в глубокой меланхолии. Четверть века назад она с мужем – два подающих большие надежды биолога, счастливая молодая семья, ожидающая первенца, ехали… Впрочем, совершенно неважно, куда и откуда они ехали. Мокрое шоссе, нетрезвый водитель встречной машины – и все. Муж погиб, сама Анна тоже сильно пострадала – ей полностью, от бедренного сустава, ампутировали ногу. Беременность, к счастью, удалось сохранить – я думаю, это единственное, что удержало Анну в жизни. Но науку она забросила, сосредоточившись на Максе – и до сих пор горюя о потере его отца.

На первый взгляд ее ничего больше в жизни и не интересует. Я долго пытался понять (но так, кстати, и не понял), зачем ей вообще понадобилось сдавать мне комнату. Уж точно не из финансовых соображений: они с Максом отнюдь не бедствуют, хотя я понятия не имею, что это за деньги. Может, страховые выплаты после той аварии – меня это не касается, да и неинтересно. Как бы там ни было, все мои попытки платить за комнату, как полагается, Анна отвергла решительно и безапелляционно (это она умеет). Треть коммунальных платежей – и ни центом больше.

Когда я переехал в их дом, Макса не было – он где-то там тренировался, пытаясь попасть в отряд космонавтов. Только не спрашивайте, что ему воспрепятствовало – я не знаю, да и вопросов таких не задавал. Сперва, когда он только вернулся домой, из-за понятной настороженности – чужой человек, тем более такой «суперменистый». А потом – довольно быстро, надо сказать – как-то сама собой сложилась дружба, которой можно было только радоваться (я и радуюсь), а уж никак не выяснять, почему «накрылись» его космические устремления. Захочет – сам расскажет, а не захочет – клещами не вытащишь. Еще и отшутится так, что мало не покажется. Максов юмор иногда бывает довольно-таки ехидным. Как эта вот шуточка про змею. Знает ведь, что мои взаимоотношения с галстуками – вечная война, в которой я проигрываю сражение за сражением.

– Не подкалывай, – сердито буркнул я, но Макс уже мягко вытащил из моих пальцев непослушный галстук.

– Идиотская конструкция, да? – улыбнулся он, накидывая узкую ленту мне на шею. – Я сам изрядно намучился, пока научился.

Его пальцы ловко подвернули скользкий «хвост», намечая узел:

– Вообще-то тут все довольно просто: сначала сюда, потом сюда – вуаля, готово. Ну как?

Критически воззрившись на себя в зеркало, я только вздохнул. Узел был идеален: ровный, красивый – мне, хоть еще три часа промучайся, ни за что бы так не завязать.

– Спасибо, Макс, – сердясь на самого себя, буркнул я. – Ты, как всегда, на высоте.

– Да не за что. – Он пожал плечами. – А по какому поводу парад? К Рите собираешься?

Рита – моя девушка, ну или по крайней мере мне хочется так думать. Хотя назвать наши отношения любовью… нет. Да и дружбой – тоже. Собственно, слово «отношения» уже рисует вполне исчерпывающую картину: что-то между этими людьми есть, но не более того. Тогда зачем? Я, признаться, и сам не знаю. С первой своей девушкой, Иванной, я расстался с полгода назад, причем как-то все очень некрасиво вышло. Даже вспоминать не хочется. Но вспоминается. Саднит, как с трудом заживающая ранка. Может, я и с Ритой начал встречаться, чтоб Иванну поскорее забыть.

Рита – красавица, но в остальном – полная противоположность Иванне. Самостоятельная, даже чересчур, сильная, независимая, самодостаточная, целеустремленная. Мне кажется, она похожа на Алекса. И, по правде сказать, я и сам не знаю, что меня с ней связывает. Но это мои собственные сомнения, этим я даже с Максом делиться не стану.

Но вопрос все-таки был задан, ответить нужно. Да и хочется – да-да-да, хочется!

– Рита сейчас на дежурстве, – сообщил я. – Я собираюсь к Алексу. Он пригласил меня к себе домой. На юбилей, – в моем голосе невольно прозвучали горделивые нотки. Я и впрямь гордился этим приглашением как наградой. И кажется, не напрасно гордился.

– Ничего себе! – Макс одобрительно хлопнул меня по плечу. – И ты молчал?! Поздравляю, старик!

– С чем? Не у меня же юбилей. – Вообще-то я примерно представлял, что имеет в виду Макс, но очень хотелось услышать, как это будет произнесено вслух.

– Не притворяйся, скромник. Поздравляю с повышением статуса. Ты теперь не просто аспирант или сотрудник. Просто сотрудников, знаешь ли, домой не рвутся приглашать.

– Да ну, какое там повышение, – отмахнулся я, хотя слушать это было очень приятно, – скажешь тоже!

– Скажу-скажу, – усмехнулся Макс. – Нет, в самом деле, это мощная новость. К которому часу тебе надо там появиться?

– К четырем, – только тут я спохватился, что рискую опоздать. Черт, провозился с этим галстуком, чтоб ему!

Макс присвистнул:

– И ты все еще возишься? Такси хотя бы вызвал уже?

– Зачем? – искренне удивился я. – И на трамвае отлично доеду.

– Феликс, – хмыкнул он, – ты меня, конечно, прости, но иногда ты ведешь себя как неотесанный чурбан. На юбилеи к академикам на трамваях не ездят. Хотя такси уже, наверное, не успеет – пока примут вызов, пока приедут. Давай я тебя сам отвезу?

– Ты же только что с дежурства, – попытался возразить я. – Куда тебе снова за руль?

Но если Макс что-то решил, возражать – все равно что лавину голыми руками останавливать.

– Забей, старик. – Выдернув из джинсового кармана ключи от машины, он покрутил их на пальце. – У меня нынче смена какая-то тусклая выдалась, никаких происшествий, так и просидел весь день. Не, оно, конечно, хорошо, значит, у всех все в порядке, но я-то теперь бодр и готов к любым свершениям. Хотя бы в роли шофера. Ну давай, обувайся, поехали. Где цветы, на кухне?

– Какие цветы? – удивился я.

– Ты просто неисправим. Это же ю-би-лей! – Макс пальцем постучал по моему лбу. – Ладно, не куксись, прорвемся. Тогда сперва на рынок, а уж оттуда к твоему боссу. Успеем. Только адрес точный мне в навигатор сбрось, ага?

– Да, сэр, есть, сэр, разрешите исполнять? – довольно угрюмо буркнул я. Порой Максова забота бывает несколько… через край. Первое время меня это даже напрягало. Теперь привык. Он ведь все это говорит и делает без малейшей задней мысли. Макс – человек без двойного дна, и к тому же человек действия. Он абсолютно искренен и в словах, и в поступках. Нет, это не означает, что он всем подряд лепит правду-матку, с чувством такта у него все нормально. Но уж если он что-то говорит или делает, в этом не найдешь никаких тайных смыслов. Все напрямик.

Макс – классический экстраверт. С людьми сходится невероятно легко, но близких друзей у него при этом – раз-два и обчелся. Собственно, именно раз-два. Поначалу я удивлялся, но довольно быстро понял: мало кто может терпеть рядом с собой, скажем так, идеальность. Как, говорят, очень красивым женщинам бывает трудно найти настоящую любовь, так и с Максом. У него даже постоянной девушки нет, хотя вообще-то дамы вешаются на него буквально гроздьями. Нет-нет, ориентация у него абсолютно традиционная, романы случаются регулярно. Но все – скоротечные, неделя-две – и все. Сам он, кстати, такое положение вещей воспринимает совершенно спокойно: мол, значит, время еще не пришло, чего нервничать? Когда-нибудь появится Та, Которая… а пока – в жизни масса интересного. Несмотря на всю свою общительность, Макс отлично чувствует себя в своем собственном обществе – наедине с собой ему, похоже, не просто легко, а вполне интересно.

И вот мы наконец уселись в старенький «Мерседес Гелендваген», который Макс называет «кубиком» и говорит о нем как о живом существе – как, должно быть, всадник говорит о своей лошади.

Включив навигатор, Макс внимательно просмотрел предстоящий маршрут, но «автопилот» отключил. Он предпочитает водить по старинке, собственноручно, без компьютерных «костылей». Во-первых, потому что, как он сам говорит, несмотря на весь технический прогресс, а то и благодаря ему, от дурака на дороге никто не застрахован, ибо меньше их отнюдь не стало. А во‑вторых, его собственная реакция… да, мне иногда кажется, что и не хуже, чем у кого бы то ни было. Благодаря профессии Макса «кубик» внесен в базу дорожной полиции, так что на сомнительные маневры посмотрят сквозь пальцы: он же спасатель, значит, так было надо, и не будет никаких проблем. Впрочем, о чем я? Какие могут быть проблемы при такой реакции и мастерском вождении?

Я, признаться, очень люблю ездить с Максом. Сегодня езда – по крайней мере в пределах города (да и на загородных автоматизированных трассах тоже) – превратилась в тоскливо-унылую тягомотину. Но в машине Макса почему-то чувствуешь себя удивительно свободным. Эдаким диким ковбоем посреди прерий. Да и сам угловатый «Гелендваген» посреди нынешних зализанных «автокапель» выглядит нарочито брутально. В общем, что-то вроде вольного байкерства, только вместо мотоцикла – мощный комфортабельный (ну, более-менее) автомобиль.

На рынке Макс выбрал букет тяжелых темно-бордовых роз. Смотрелся он как-то очень солидно, по-мужски, к тому же выглядел совершенно очевидно юбилейным. Честно говоря, не знаю, откуда взялось это впечатление, ибо ничего не понимаю в цветах и прочих декоративностях. Но что есть, то есть: розы выглядели удивительно уместными.

Глянув на часы, Макс свернул с еле ползущей (интересно, а вообще без пробок города бывают?) магистрали и неправдоподобно быстро проскочил какими-то лишь ему ведомыми переулками к холму, на котором разлегся Академгородок. Попетляв по его тихим улочкам, мы подъехали к усадьбе моего руководителя. Собственно, это был обычнейший коттедж, окруженный небольшим, не слишком ухоженным садом. Но с чьей-то легкой руки его шутливо называли «усадьбой». Впрочем, шутки шутками, но академик Александр Кмоторович – это уже не шутки, это более чем серьезно. Серьезность – точнее, почтение к тем, кто, как когда-то говорили, «находится на переднем крае науки», – разлита, кажется, в самом воздухе Университетского городка. Но не давит, а умиротворяет, рождая чувство покоя и даже уюта.

Со времен своего строительства (более ста лет назад, на рубеже девятнадцатого и двадцатого веков) Академгородок каким-то чудом сохранил свой почти первозданный облик, уцелев в прокатившихся над ним двух мировых и паре-тройке гражданских войн. Здесь всегда жили люди науки и искусства – серьезного искусства, я имею в виду. Дома не поражают роскошью, но, как и их хозяева, внушают уважение. И дом Александра Кмоторовича такой же.

Хотя самого дома в глубине обнесенного краснокирпичным забором сада было почти не видно. Действительно, девятнадцатый век или начало двадцатого: зеленые ворота с аркой и коваными створками в модном тогда стиле модерн. Если бы не выглядывающая из-под арки камера слежения да фотодатчики по нижней границе ворот, можно было подумать, что наш «кубик» – это машина времени, переместившая нас прямиком в те времена, когда эрц-герцог Фердинанд только собирался ехать в Сараево, а Гаврило Принцип еще примеривался к покупке пистолета, выстрел из которого взорвал мир.

– Феликс, ты не ошибся со временем? – Макс, с интересом разглядывающий ворота и окружавший нас академически тихий пейзаж, слегка нахмурился. – Как-то тут тихо. Тут одних машин толпа должна скопиться. Все-таки на юбилее академика…

– …Будут только самые близкие люди, – подхватил я. – Это, так сказать, внутренний праздник. Практически только родня – хотя семья у Кмоторовича немаленькая – и пара-тройка друзей и коллег.

– И среди них Феликс Зарянич по персональному приглашению? – Макс присвистнул. – Старик, все еще круче, чем я думал. Я начинаю гордиться тем, что знаком с тобой. Твой статус, похоже, возносится в заоблачные выси.

– Главное – не свалиться оттуда в ближайшее время, – сдержанно, не слишком стремясь подхватывать предложенную шутку, ответил я, вылезая из машины. – Чем выше летаешь, тем больнее падать, как говорит отец Александр в своих воскресных проповедях.

– Да ладно, – улыбнулся Макс. – Привыкай. В котором часу тебя забрать из этого царства ученых мужей?

– У тебя что, своих дел нет? – Я действительно не ожидал, что он пожелает и домой меня отвезти, сюда доставил – и спасибо.

– Не слишком много. – Он махнул рукой. – Сейчас махну в клинику, узнаю у Ойгена про график и результаты текущих обследований. А потом свободен как птица.

Ойген – еще один друг Макса. Или не совсем друг? Не знаю. Лично я с ним пока еще не знаком, да, признаться, и не хочется: Ойген работает у Льва Ройзельмана – выдающегося ученого и столь же выдающегося в своей непримиримости противника моего шефа. И отношения какие-то странные. В том смысле, что я не понимаю, откуда бы там взяться дружбе. Макс участвует в каком-то туманном эксперименте, связанном с исследованием скрытых резервов человеческого организма (по-моему, его «суперменство» отчасти оттуда), а Ойген – его куратор. Вроде бы чисто деловые отношения, но тем не менее они регулярно выбираются на несколько дней в горы – вдвоем. Нет-нет, это точно не любовные эпизоды однополого романа. Хотя бы потому, что Макс настойчиво агитирует меня присоединиться к этим походам: а то, говорит, торчишь в городе, как сушеный таракан. Он действительно убежден, что вылазки на природу прочищают мозги и вообще прибавляют сил, и, пожалуй, прав. Раза два я выбирался с Максом в парк на выходные – и действительно, после этих мини-походов и голова вроде бы становится яснее, и бодрость появляется. В общем, он практически уговорил меня присоединиться к их с Ойгеном компании. «Уговорил» – это не потому, что мне в этой идее что-то не нравится, просто я человек распорядка и на любые перемены раскачиваюсь долго. Стремительные решения – это вообще не мое. Вот как сейчас: вроде пустяковый вопрос – заехать ли за мной и когда, – а я уже в сомнениях. С минуту колебался, пока ответил:

– Нет, не стоит. После всех торжеств я, может, еще к Рите заеду.

– А-а-а… – Макс понимающе улыбнулся. – Ну, тогда бывай. Много не пей и обязательно закусывай. – Напутствовав меня таким странным образом, он сорвал машину с места, и только его и видели. Интересно: это шутка такая примитивная была или он серьезно говорил?

02.09.2042. Академгородок.

Усадьба Алекса. Феликс

Макс уехал, а я остался торчать у ворот с букетом наперевес. Торчать – потому что при ближайшем рассмотрении на этих самых воротах не обнаружилось ни кнопки звонка, ни хоть какого-нибудь устройства, с помощью которого можно было бы дать знать хозяевам о прибытии к их порогу гостя. Или это я такой «ненаходчивый»?

Тут еще и дождик начал накрапывать, а прихватить зонтик я, конечно же, забыл. Ну да, в простых житейских реалиях я несколько рассеян, даже несообразителен. Пока до меня дошло, что можно ведь просто достать мобильный и позвонить Алексу, чтобы сообщить о своем прибытии, надобность в этом уже отпала – ворота распахнулись, и в проеме появился элегантный красавец.

Определенно, сегодня мироздание прямо-таки задалось целью как можно явственнее указывать мне на мое собственное несовершенство. Как будто Макса недостаточно. Встречающий был вполне достоин обложки глянцевого журнала. И одет этот мужественный герой был предельно элегантно (я тут же вспомнил свои галстучные мучения), и держался так непринужденно, словно носил не костюм от дорогого портного, а старые джинсы и линялую футболку. Медально красивое лицо без капли слащавости выражало открытость и дружелюбие, карие глаза светились добрым юмором – не насмешкой, боже упаси… Сей эталон мужественности показался мне несимпатичным с первого взгляда, еще до того, как заговорил. Голос у него, кстати, тоже был очень приятный – эдакий бархатистый баритон.

– Вы, должно быть, Феликс, восходящая звезда отечественной генетики и надежда всех дам, мечтающих о вечной молодости? – Мужчина был лет, пожалуй, на десять старше меня, и тон его словно бы подчеркивал эту разницу. На мой кивок он гостеприимно повел рукой. – Проходите, вас уже заждались. Мы-то давно в сборе.

Шагнув с некоторой робостью под арку ворот, я не ожидал продолжения, но «эталон» оказался словоохотлив:

– Юноша в «Гелендвагене» – ваш друг? Почему он уехал? Вы могли бы присутствовать на нашем торжестве вместе, – ни в словах, ни в интонации мужчины вроде бы не было ничего, кроме вежливости. Но я каким-то образом чувствовал сквозящую «между строк» насмешку. Была она там действительно или мне мерещилось от робости?

– Алекс приглашал меня одного, – довольно сухо отрезал я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. – А если бы я выбирал себе сопровождающего, то прибыл бы со своей девушкой.

– Так у вас и девушка есть? – Мужчина едва заметно, уголком рта, ухмыльнулся, подчеркнув слово «девушка».

Я готов был уже вскипеть, придумывая (как всегда, не слишком успешно) столь же язвительные ответы, но не успевшую начаться ссору прервали:

– Герман, где вы застряли? Ты, слышу, третируешь нашего гостя?

Появившегося на аллейке мужчину я знал. Точнее, знал, кто это, хотя раньше никогда не встречался. Он был похож на Алекса, только, если можно так сказать, в «смягченном» варианте: глаза светились теплом, в чертах его совсем не было резкости, столь присущей моему шефу.

– Ну что ты, – ухмыльнулся тот, кого назвали Германом. – Я всего лишь поинтересовался юношей, с которым наш гость приехал. Удивительно красивый молодой человек. А какая пластика! Такая жалость, что я не успел увидеть его вживую, только на камерах… Он, случайно, не танцор? – Герман выдержал довольно длинную паузу, после чего пояснил: – Я, вы же понимаете, интересуюсь с чисто профессиональной точки зрения. Ах да, простите, я не представился. Герман Лабудов. Балетмейстер и по совместительству зять Алекса. – Он протянул мне узкую сильную ладонь. Рукопожатие у него было удивительно крепким.

– Валентин Кмоторович, – представился второй, и я убедился, что мои догадки верны – это был сын Алекса, довольно известный композитор. – А вы – Феликс Зарянич…

– …от которого Алекс просто в восторге, – не преминул вставить язвительный Герман. – Если верить нашему юбиляру, то нобелевка для вас – лишь вопрос времени.

Вид у балетмейстера был абсолютно невинный, но я шкурой чувствовал: он не верит тому, что пересказывает, ни на йоту.

– Ну, знаете ли, о нобелевке мечтает каждый ученый, – буркнул я, следуя за своими провожатыми. – Говорят же, что плох тот солдат, что не мечтает стать генералом.

– И много ли вы знаете солдат, которые стали генералами? – Герман, казалось, ведет ничего не значащую светскую беседу, не вкладывая в свои шуточки никакого скрытого смысла. Какая издевка, о чем вы? Но если бы я был, к примеру, волком, у меня наверняка бы уже шерсть на загривке торчком стояла от недвусмысленного ощущения: вот этот нападает. Детдомовские «волчата» на всю жизнь сохраняют это умение «чувствовать шкурой».

Я был школьником, когда какому-то чрезмерно прогрессивному чиновнику пришла в голову «светлая» мысль: приютские дети должны учиться в обычной школе вместе с детьми из обычных семей. Эта концепция, символично называемая «Протянутая рука», должна была, как утверждали, «способствовать более эффективной социализации детей, находящихся на государственном обеспечении».

Да уж, социализация проходила куда как эффективно. В обычной школе, в обычных классах, среди тех, кто привык чувствовать за своей спиной семью, мы, приютские, моментально попадали в разряд париев. Благополучные детишки измывались над каждым из нас, в общем-то не со зла. Скорее, из любопытства. Да, это была весьма эффективная социализация. Отличная школа жизни. Вот только пройти эту школу было не каждому по силам. Программу свернули после того, как один из наших, Штефан, классом младше меня, повесился в раздевалке школьного спортзала. У мальчишки была близорукость минус шесть, приходилось носить очки, хотя бы на уроках. Пустяк, скажете? Но почему-то именно за этот пустяк (хотя очкарики попадались и среди «благополучных») Штефана гнобили так, что…

Отвлекшись на невеселые воспоминания, я не заметил, как мы оказались возле дома. Довольно невзрачного, если смотреть непредвзято: посеревшие от времени стены, просторный балкон и столь же просторная терраса, красная черепичная крыша – типичный особнячок середины двадцатого века. Но в моих глазах этот коттеджик выглядел краше и великолепнее любого дворца – ведь здесь жил Алекс.

Он встречал меня на крыльце. Не в парадном, как можно было ожидать, смокинге, напротив, в свободных немарких брюках и неярком светлом пуловере. Очень по-домашнему. Юбилей – повод расслабиться? На работе профессор Кмоторович появлялся исключительно в строгом костюме. Даже рубашки были только белые. И разумеется, безупречно, идеально завязанный галстук.

Рядом с Алексом стояли две молодые женщины. Обе основательно беременные и, должно быть, поэтому очень друг на друга похожие. Хотя если приглядеться, совершенно разные.

Та, что стояла справа, не могла быть никем, кроме дочери Алекса: семейное сходство буквально бросалось в глаза. Хотя еще больше она походила на Валентина, а присущая ему мягкость черт в ее внешности проявлялась еще ярче. Лицо Валентина, невзирая на очевидную мягкость, было столь же очевидно мужественным. А вот его сестра – конечно же, это была его сестра Вера, жена язвительного Германа – выглядела воплощенной женственностью. Ее грация и изящество поражали. Погрузневшее, утратившее пропорции – а что вы хотите на явно поздних сроках беременности – тело казалось летящим, танцующим, парящим. Хотя она просто стояла на верхней ступеньке крыльца.

Та, что находилась по левую руку Алекса, была чуть повыше, резко очерченное лицо напоминало римскую камею. И вообще, во всем ее облике и осанке было что-то величавое, патрицианское, что ли. И смотрела она отстраненно, словно находилась не только здесь, но одновременно еще где-то – в небесных высотах, должно быть, или по меньшей мере в императорских чертогах.

Обе женщины показались мне очень красивыми. Только Вера была теплая, воздушная, а та, вторая, напоминала каррарский мрамор античных статуй.

– Ну с Германом и моим сыном ты уже познакомился, – привычно опустив приветствие и опередив мое заготовленное поздравление, Алекс, как всегда, с ходу взял быка за рога. – А вот это Вера, моя дочь, а это – моя невестка Вероника.

– Я… учитель, я бы хотел вас поздравить… – Почувствовав, что краснею, окончательно смешался. – И… вот… – Я неловко протянул ему розы, порадовавшись, что выглядят они ничуть не хуже, чем при покупке.

– Спасибо, – кивнул Алекс, принимая букет. – Проходи в дом. Но на будущее… Лучше, если ты станешь обходиться без лишних церемоний. Дети, – обернулся он к семье, – уясните, что Феликс у нас – не случайный гость.

– Да мы уже поняли, – усмехаясь, едва слышно пробормотал Герман. Валентин дернул его за рукав.

Валентин нравился мне все больше – крупный, с виду абсолютно уверенный в себе мужчина, во взгляде которого, однако, светилась детская бесхитростная открытость.

– Не случайный, – твердо повторил Алекс. – Есть дети, которых мы зачали, а есть те, кого вырастили. Я воспитал десятки, сотни студентов, но Феликс… Феликс – единственный. Им я могу по-настоящему гордиться.

– Да вроде нечем пока гордиться, – смутившись, тихо возразил я, заработав удивленный взгляд Германа. Может, это лишь мои фантазии, но иногда формула «говорящий взгляд» кажется мне отнюдь не фигурой речи. Брошенный в мою сторону взгляд Германа «читался» совершенно ясно: «Как? Это еще и разговаривает?»

Ну, как бы там ни было, Алекс мою реплику предпочел пропустить мимо ушей:

– Прошу к столу, – заявил он, приглашающе взмахнув рукой. – Глупо торчать на пороге, когда нас ждет накрытый стол. Да и дождь опять накрапывает.

Я вообще – когда нет срочных и важных дел – люблю наблюдать за людьми. В этот же день я и вовсе ловил каждую деталь, каждый пустяк, каждую мелочь с жадностью жреца-неофита, допущенного в главное святилище его культа. Или даже… Представьте античного грека, очутившегося на Олимпе посреди божественной компании. Вот примерно так я себя и чувствовал. Окружавшие меня люди были близкими Алекса – ближе некуда. Пусть никто из них не имел отношения к науке, но ведь именно они были, если продолжать античные сравнения, фамилией моего учителя. Его свитой, если можно так выразиться. А ведь именно свита, как известно, делает короля.

К тому же все они, даже язвительный в своем снобизме Герман, казались мне удивительно… благородными, что ли? Немного иными. Отдельными от остального мира. С какой заботой, входя в дом, Валентин придерживал за талию Веронику, как прильнула к Герману Вера, с какой гордостью смотрел на них всех сам Алекс… Моментами я пугался: что я тут делаю? Это ошибка, сейчас она выяснится, и меня изгонят с позором. Пожалуй, так чувствует себя мелкий пацаненок в компании «старших»… Но в то же время…

Александр меня пригласил. Значит, по его мнению, я достоин находиться среди избранных, среди его «свиты». А самое важное – это как раз его мнение, остальное, даже скрытые издевки Германа, не имеют никакого значения.

Внутреннее устройство и убранство дома было столь же спокойным и даже, если так можно выразиться, старинным, как и его наружность. Причем явно не из любви хозяев к антиквариату, а скорее из приверженности привычной обстановке. Ни бьющей в глаза роскоши, ни холодного хайтека, ни тем более всяких сверхсовременных изысков. Все очень просто и удобно.

Гостиная – она же столовая, – в которую вела двустворчатая застекленная дверь, занимала, пожалуй, половину второго этажа. Одна из стен просторного зала состояла сплошь из окон. Высоченных, под самый потолок. Даже сейчас, когда снаружи накрапывал дождь, комната казалась очень светлой. И вообще была как продолжение сада – его старые деревья ощущались частью интерьера. У дальней стены располагался камин – очень чистый, как будто редко используемый. Впрочем, окружавшие камин диван и два кресла опровергали эту мысль. Скорее, за очагом просто тщательно и бережно следят.

Основное пространство зала делили между собой обеденный стол – судя по фигурным массивным ногам, ровесник дома – и столь же почтенный рояль. Не то чтобы антикварный, но… Я не специалист в музыкальных инструментах, однако рискнул предположить:

– Это «Бёзендорфер»?

Вероника впервые взглянула на меня с некоторым подобием интереса и кивнула. Вера же как будто удивилась:

– Надо же… Вы разбираетесь?.. – Хмыкнув, она оборвала фразу на полуслове.

– Вообще-то нет, просто… – Я смущенно потупился, уже жалея о сказанном.

– Ну… «Бёзендорфер» трудно с чем-то перепутать, – протянул Герман с самым невинным видом, но я мог бы побиться об заклад, что его изумило бы, даже если б я смог отличить рояль от контрабаса.

– Не скажи, – возразил Валентин. – Для непрофессионала это сложно.

Вера согласно кивнула.

Я хотел было рассказать об источнике своих музыкальных познаний – соседях по кампусу, – но вовремя прикусил язык: та часть меня, которую я называю худшей, тут же красочно обрисовала, какие выводы может на основании моего рассказа нафантазировать Герман. Лучшая часть привычно шикнула на «напарницу», столь же привычно обвинив ее в предвзятости. Увы, опыт подсказывает, что права обычно бывает именно худшая часть.

Сверкающий белоснежной скатертью, хрусталем и серебряными приборами стол оживляли небольшие цветочные композиции. Вера тут же изъявила желание добавить к ним и мой букет, даже двинулась к двери, чтобы принести вазу, но Герман ее остановил:

– Я сам, милая. – Его улыбка, обращенная к жене, была мягкой и немного смущенной. – Присаживайся, я мигом. – Усадив Веру, он стремительно вышел.

Валентин помог сесть Веронике. Собственно, если быть точным, попытался помочь, но та уже успела отодвинуть стул и опустилась на него с несколько раздраженным, как мне показалось, видом. Валентин расположился рядом с ней, а мне Александр указал на стул перед собой. Таким образом я оказался в окружении Германа и Вероники, хотя предпочел бы, разумеется, компанию Веры и Валентина.

Вспоминая этот день, я порой удивляюсь тому, что при всей пристальности, всей жадности моего наблюдения за «небожителями» я обращал удивительно мало внимания на детали, которые сегодня кажутся невероятно важными. Тогда я видел лишь образцово счастливую семью – прекрасных, благородных, любящих друг друга людей. Даже язвительный Герман, хотя и не оставил своих ехидных взглядов и полунамеков в мой адрес, начал казаться вполне симпатичным человеком.

Кое-что я о нем понял. И не только о нем.

Для Германа – поглощенного своим призванием балетмейстера – Вера была чем-то гораздо большим, чем просто жена, пусть даже любимая. Мне всегда нравились художники-прерафаэлиты, и тут в какой-то момент я, как откровение, вспомнил картину Эдварда Бёрн-Джонса «Душа добивается» из серии «Пигмалион и Галатея». Пигмалион создал Галатею – и боготворил ее! И разумеется, считал творение своей собственностью. Мне даже показалось, что Герман слегка ревнует Веру к Алексу – совершенно неуместно и, скорее всего, неосознанно. Быть может, и его враждебность ко мне тоже объяснялась все той же ревностью – беспричинной и неосознанной? Хотя чего там – беспричинной. Один взгляд на Веру делал чувства Германа более чем понятными и, пожалуй, оправданными. Откровенно сказать, я даже ловил себя на мысли, что завидую ему, – и наплевать, что Вера старше меня. Потом я вспоминал Риту и боялся покраснеть от стыда.

Впрочем, это были лишь моменты. Больше меня занимали размышления о том, почему дети Алекса – оба! – вместо науки выбрали искусство. И оба в нем невероятно преуспели. Вера была балериной – музой, творением и инструментом собственного мужа. Валентин – весьма успешный композитор – тоже нашел источник вдохновения в своей жене. Точнее, видимо, сперва нашел, а потом сделал ее своей женой. Если Вера – в том числе и как балерина – была абсолютным творением Германа, то исполнительские таланты Вероники развивались, кажется, более самостоятельно. Кстати, глядя на ее мужа, я удивлялся несоответствию своих представлений и реальности. Мне всегда казалось, что композиторы – существа сплошь худощавые, даже субтильные, с длинными пальцами и, возможно, с горящими очами. Из всего этого набора Валентин обладал лишь длинными пальцами. Ни субтильности, ни горящих очей. Крупный, с детским простодушием в карих глазах. И это – композитор? О да, ехидно подсказала реальность.

После не слишком продолжительного застолья Вероника полушутливо, полуторжественно объявила, что у них с Валентином есть для Александра «особый подарок». Валентин торопливо, насколько позволяла его «некомпозиторская» комплекция, вскочил со стула, чтобы помочь Веронике подняться из-за стола и занять место за роялем. В лукавом прищуре Алекса явственно читалось предвкушение…

Несмотря на все старания соседей-музыкантов, меломана из меня так и не вышло. Я не ориентируюсь ни в классической, ни в современной музыке, ничего не понимаю ни в жанрах, ни в направлениях, не отличу Генделя от Шнитке. Впрочем, быть может, это и не нужно. Музыка есть музыка, ее нужно просто слушать.

Музыка, появлявшаяся из-под пальцев Вероники, захватила, заворожила меня с первых тактов, даже с первых звуков. Музыка была поднявшейся перед моим внутренним взором стеной пламени, ее наполняли сила, мощь и невероятная, дивная красота. Торжественная неторопливость вступления постепенно сменилась стремительностью лесного пожара, но не пугающей, а влекущей, поднимающей к самому небу. Даже природа за окном, кажется, услышала эти звуки – и подчинилась им: закатное солнце разогнало весь день лежавшие на городских крышах облака и теперь заливало гостиную янтарно-оранжевым сиянием.

Глядя на летающие над клавишами руки Вероники, я почти не верил, что эти изящные сильные пальцы – обыкновенные, человеческие – могли вызвать к жизни столь яркое и могущественное великолепие. Старинный рояль под властью этой хрупкой женщины звучал возвышеннее архангельских труб. А сама Вероника казалась погруженной в почти сексуальный экстаз: глаза невидяще блестели из-под полуприкрытых век, губы повлажнели, на напряженной шее билась тонкая жилка…

Стыдно признаться, но в тот момент Вероника вдруг стала потрясающе желанна. Хотя притягательность ее была совсем не той, что привлекательность Веры. Так глубокая терпкость мадеры отличается от медовой мягкости токая. Правда, я не знаток вин.

Валентин, слегка прикусив нижнюю губу и прикрыв глаза, казалось, погрузился в льющиеся из-под пальцев Вероники звуки абсолютно. Они были единым целым: он, она и их общая музыка.

– Это… ваше? – осторожно спросил я, когда Вероника, уронив на колени мраморно-белые ладони, удовлетворенно улыбнулась.

Валентин взглянул на меня, точно не слыша или не понимая вопроса:

– Только она может это сыграть… Никто другой…

– Всякий, у которого есть ноты, слух и чувство ритма, может сыграть что угодно, – все еще улыбаясь, возразила Вероника, которую восторг мужа, кажется, не слишком тронул. – Алекс, эта соната – для вас.

– Она называется «Прометей освобожденный», – почему-то смутился Валентин. – Я официально посвятил ее тебе, папа. Так и будет обозначено – опус сорок три, посвящается моему отцу Александру Кмоторовичу.

– Это наш вам подарок, – добавила Вероника.

Герман, прищурясь, несколько раз хлопнул в ладоши – обозначил аплодисменты:

– Очаровательно. А мы-то с Верой, сухие, невозвышенные люди, подарили всего лишь вересковую трубку с набором всяких причиндалов для нее.

– От Поля Раньера, – подтвердил Алекс. – Сказочно прекрасную и бессовестно, неприлично дорогую.

– Вы слишком великодушны. – Герман подчеркнуто скромно потупился, но глазки его хитро и довольно поблескивали. – А что же подарил ваш любимый ученик? – Он покосился на меня. – Кроме, разумеется, этих прекрасных роз?

Я порядком растерялся, не зная, что ответить, и уже чувствовал, как щеки заливает предательская краска, но Алекс спас меня от позора:

– Его подарок, Герман, неспециалисту оценить трудно. Я не возьмусь объяснить тебе его значение, но могу сказать, что весь мир генетики затаил дыхание, услыхав об исследованиях Феликса, практически доказывающих возможность разных видов генного доминирования у однояйцевых близнецов.

– Под вашим руководством, – попытался уточнить я, но меня никто не слушал.

– Где уж мне такие сложности понять, – съехидничал Герман.

Вероника поморщилась. Вера молчала, уткнувшись взглядом в тарелку. Лишь Валентин бросил в мою сторону понимающий взгляд и одобрительно улыбнулся.

– Одним словом, это серьезный научный прорыв, – коротко резюмировал Алекс, обращаясь, кажется, к одному лишь Герману. – Спасибо за подарок, дети мои. – Он с улыбкой повернулся к все еще сидевшей у рояля Веронике и стоящему рядом Валентину. – Я впечатлен.

В устах Алекса это была более чем серьезная похвала, но Вероника, кажется, осталась не слишком ею довольна. Валентин, проводив жену обратно к столу, поспешил с очередным тостом, возможно, чтобы сгладить возникшую неловкость.

А я опять почувствовал себя не в своей тарелке. Чужой. Я здесь чужой. Да, Алекс оценил мою работу весьма высоко. Более чем высоко – я без особого удовольствия опустошил еще один бокал. Но его семья – тут. Прекрасная любящая семья. Прекрасные талантливые дети. А я тут – как пятно на парадной скатерти. Вроде и не слишком важно, и ничего не поделаешь – поздно скатерть менять, когда банкет в разгаре, – но напрягает. Может, оттого-то и злится Герман, раздражена Вероника и смущена Вера?

В компании с этими невеселыми мыслями я и провел остаток торжества. К счастью, остальным было на мою мрачность наплевать. Ну и хорошо.

Тучи наконец сняли с города свою затяжную осаду и понеслись куда-то на восток, о свалившемся за горизонт солнце напоминал лишь розоватый ореол, а на светлом еще небе уже проступали первые бледные звезды. Алекс предложил переместиться на террасу.

Но сперва пригласил меня в свой кабинет, заметив, что дети и без нас не соскучатся. Я, должно быть, был похож на юного мусульманина, впервые попавшего в Мекку и приближающегося к Каабе. Хотя, по сути, ничего необыкновенного в кабинете не было. Несколько архаичная – как, впрочем, и во всем доме – меблировка, вплоть до классического кресла перед камином и массивных, вероятно, дубовых, книжных стеллажей.

Большой портрет в простенке неподалеку от кабинетной двери хоть и не бросался в глаза, но все же притягивал внимание. Александр там выглядел совсем молодым, может, чуть старше меня. А рядом в кресле сидела миловидная женщина – даже не будучи экспертом-криминалистом, нетрудно было узнать в ней мать Валентина и Вероники. У картины Алекс на мгновение приостановился, зачем-то пояснив:

– Это Виктория.

Я знал эту историю и понимал, почему так отчужденно звучит голос учителя. Виктория, его жена, была регентом в хоре нашего кафедрального собора. Я в детстве даже слышал ее и никогда не забуду ее исполнение Ave Maria. Голос, не слишком сильный, но пронизанный какой-то трогательной прозрачностью, чистотой полевой лилии или свечи в темном проеме окна, казалось, поднимался к самим небесам, чтобы слиться с хорами ангелов, восхваляющих Пречистую Деву. Отец Александр говорил, что пение Виктории было большей проповедью, чем любая проповедь. Мне и сейчас трудно поверить, что такое возможно в двадцать первом веке – она умерла от банального воспаления легких примерно за год до того, как Алекс взял меня в ученики. Я вполне осознавал, что воспоминания о том, как вся наша медицинская наука оказалась совершенно бессильна, вкупе с незаживающей пустотой в душе терзают Алекса до сих пор, поэтому постарался ничем не выдать своего внимания к портрету. Взглянул – и тут же перевел взгляд на окружающую обстановку.

С царящими на стеллажных полках старинными томами в кожаных (вы только подумайте, какая древность!) переплетах мирно соседствовали не менее многочисленные новинки. Вообще-то мне бумажная книга кажется анахронизмом – наверное, я слишком поздно родился, чтобы ее ценить. Ну в самом деле, зачем изводить тысячи гектаров леса на бумагу, если десять таких библиотек можно залить просто в память телефона?

Консервативность библиотечной половины кабинета странно контрастировала с лабораторной его частью, где царила новейшая, чуть ли не «космического» вида аппаратура, среди которой, впрочем, я заметил старенький, чуть ли не советский (насколько я мог судить) автоклав и громоздкий черный микроскоп.

Гармония архаики и современности была, пожалуй, основной темой этого кабинета. На книжных полках кое-где лежали старинные медицинские инструменты, некоторые настолько замысловатые, что я не смог бы определить их предназначение. На журнальном столике лежал человеческий череп. Очень хорошо выполненный, почти как настоящий. Искусственное происхождение выдавала разве что слишком ровная окраска. На развороте лежавшего рядом с «бедным Йориком» журнала – то ли японского, то ли китайского, я не очень хорошо различаю их иероглифы – красовался портрет худого мужчины, чье суховатое лицо с чересчур резкими чертами показалось мне неприятно знакомым. Да это же Ройзельман, бывший однокурсник и вечный оппонент шефа! На заднем плане фотографии виднелась диаграмма. Какой-то сложный процесс генно-модифицирования, отметил я, но большего разобрать не успел: Алекс, заметив мой интерес, захлопнул журнал.

– Чушь, конечно, на постном масле, но следить за тем, как идут дела у коллег, тем более у конкурентов, необходимо, – пояснил он. – Ройзельмана ты, должно быть, узнал. Он довольно долго проработал с китайцами, теперь вернулся сюда. – Алекс недовольно пожал плечами. – Делает громкие заявления, ничем, на мой взгляд, не подтвержденные. Но Фишер его принял с распростертыми объятиями. Не очень понимаю за что.

– Что-то такое слышал, – неопределенно отозвался я.

Алекс небрежно сунул злополучный журнал на полку, сдвинув, почти свалив какой-то медицинский раритет.

– Можешь особо не вникать. – Он саркастически хмыкнул. – Он всегда был треплом. Нарасскажет про золотые горы, а на деле – и медного гроша не наработал. – Показав мне – чтоб подумал на досуге – план дальнейших исследований, Алекс устало улыбнулся. – Пойдем на террасу, нас ждут.

Я, однако, отметил для себя, что насчет исследований я, конечно, подумаю, но нужно побольше узнать об исследованиях Ройзельмана. Ну, или о декларациях. Скорее всего, абсолютно сомнительных, разумеется. Говорили, что он ставит эксперименты, которые мало того что рискованны, а исход зачастую непредсказуем – это как раз в науке не самое ужасное, – хуже всего, что результаты после всех громких заявлений оказываются невоспроизводимы. А это выводит исследования вообще за рамки науки. Но… я впервые видел учителя в гневе – ну или близко к тому – и просто как ученый не мог не выяснить, что же такое могло вызвать столь выдающуюся реакцию.

Вернувшись к остальным, мы обнаружили, что за время нашего отсутствия появилась еще одна гостья – высокая молодая женщина с идеально правильными чертами лица и роскошной гривой рыжеватых волос.

– Это моя подруга Эдит, – с улыбкой представила мне ее Вероника. – Отличный экономист, но главное – великолепная скрипачка. Настоящий виртуоз. Мы как-нибудь сыграем вместе. Правда, Эдит?

Женщина скользнула по мне холодным, почти жестким взглядом и, повернувшись к Веронике, коротко кивнула. От нее так и веяло ледяным высокомерием, как от какой-нибудь заснеженной горной вершины. Мелочь вроде меня попросту не заслуживала ее внимания. Да и более «масштабных» персон она не слишком жаловала, скорее, позволяла собой любоваться.

Уже совсем смерклось, сквозь почти черную в темноте листву едва пробивался свет уличных фонарей. Единственным освещением террасы были звезды да угли мангала. Гости расселись на небольших скамеечках, Алекс занял кресло-качалку. Я забился в угол, откуда можно было, не привлекая к себе лишнего внимания, продолжать наблюдение.

Вероника, с изумлением заметил я, несмотря на свое положение, потягивала вино, игнорируя укоризненные взгляды Валентина. Вера неловко прильнула к Герману, который, покачивая в руке бокал с коньяком, задумчиво попыхивал сигарой. Эдит сидела в гордом одиночестве с абсолютно невозмутимым видом. В ее руках тоже рубиново поблескивал бокал. Алекс сосредоточенно раскуривал трубку.

– Вот прошел и еще один год, – заметил он, обращаясь скорее к звездам, чем к окружающим его людям. – Не самый, скажу, худший год.

– Папа, ты… – Вера запнулась на полуслове, а пыхнувший трубкой Алекс одарил ее взглядом, в котором светилась так не свойственная ему обычно теплота.

– Еще раз спасибо за поздравления. – Он поднял бокал, в котором тусклым золотом переливался коньяк. – Я рад был видеть всех вас, мне было очень приятно. Спасибо за подарки, – и замолчал, словно не зная, что сказать дальше. И неудивительно, для Алекса и эта короткая речь была чересчур многословна. О науке-то он мог говорить часами, но если речь заходила о чем-то личном: из него слова было клещами не вытянуть. Подняв бокал повыше, он подытожил: – За вас, – и выпил.

Мы присоединились к тосту. Явно прощальному, мелькнуло в голове. Юбилейный вечер закончился.

– Пожалуй, мы с Верой потихоньку откланяемся, – неожиданно умиротворенно сказал Герман. – Сейчас только такси вызову.

– Я тоже, с вашего позволения, поеду. – Я полез в карман и понял, что телефон забыт дома.

Проклятье! А если Рита звонила? Хотя с чего бы это? Она никогда не звонит первой. А больше мне и звонить-то некому, в записной книжке и десяти номеров не наберется: Рита, Алекс, Макс, отец Александр, лаборатория и домашний. Ах да, еще зачем-то номер приюта. А звонит мне только Алекс, да иногда Макс. Как начал жизнь сиротой, так и всю жизнь один как сыч. Феликс, ты слишком много выпил, хором сказали обе мои «половины», и лучшая, и худшая.

– М-можно я от вас позвоню? – спросил я у Алекса, чувствуя, как плохо слушается мой собственный голос. Герман, разумеется, не преминул одарить меня ироническим взглядом, но мне было не до него. Хорошо хоть, что нужные номера я помню наизусть.

– Да, конечно, телефон в кабинете, – пожал плечами Алекс.

Уходя, я слышал, как Валентин спрашивает:

– Как-то не хочется тебя сегодня одного оставлять. Может, нам с Вероникой тут переночевать?

Ответа я уже не слышал.

В кабинете, вместо того чтобы вызвать такси, я решил сперва позвонить Рите. Выпитое туманило голову и пробуждало не свойственные мне эмоции.

Трубку Рита взяла не сразу, а когда наконец ответила, голос был уставший и, как бы это сказать, колючий. Не люблю я такой ее голос… Остатки здравого смысла подсказывали, что этот звонок – не самая лучшая идея, что надо быстренько положить трубку и набрать номер диспетчера такси… Но (да, вероятно, алкогольные пары действовали сильнее, чем мне казалось) я упрямо слушал накатывавшие в ухо длинные гудки, пока наконец вместо них не раздалось колючее «алло».

– Привет! Как ты? – спросил я с воодушевлением узревшего теннисный мячик щенка.

– Как обычно, – холодно ответила Рита. – Тебе что-то нужно?

– Я… Нет… То есть да. – Мое воодушевление, разбившись о лед ее голоса, распалось на бессвязные клочки. Зачем я позвонил? Что теперь говорить? – Я в гостях у Алекса. Помнишь, я тебя приглашал?..

– Помню, – бесстрастно сообщила трубка. – А я тебе тогда же сказала, что у меня дежурство.

– Да… Да… Я помню. Жаль… Здесь так хорошо…

– Ничуть не сомневаюсь, – усмехнулась Рита. – И по голосу слышу.

– Рита, я не… – Я окончательно смешался. Или смутился?

– Не надо ничего объяснять, – сухо прервала меня она. – Мне все равно. Ты в гостях. А у меня дежурство… До полуночи.

От этого ненужного, в сущности, уточнения я почему-то воспрял:

– За тобой заехать?

– На чем?

– На такси.

В трубке раздался вздох, и я представил, как Рита, сидя в неудобном офисном кресле, возводит очи горе, как всегда, когда я, с ее точки зрения, говорю или делаю какую-нибудь глупость. Не зная, что сказать, как убедить ее, что мной движут самые лучшие чувства (внутренний скептик ехидно напомнил, что еще сегодня днем наши отношения казались мне «непонятно чем», и подсчитывал количество принятых бокалов), я просто тупо молчал. Не дождавшись от меня ничего более внятного, Рита сухо ответила:

– Нет, спасибо. На «развозке» доеду.

Я продолжал лихорадочно соображать, как растопить ледяные глыбы, в которые превратился наш разговор. Ничего умного в голову не приходило. Но на следующем свидании я собирался… Почему не сейчас? Какая разница?

– Рита… я тут… короче, ты ведь слышала про комету? Ну да, кто не слышал. В общем… Макс приглашает в выходные подняться в горы, там воздух чище, и зрелище поэтому… в общем, это будет что-то совершенно потрясное. – От волнения я заговорил как подросток. – Незабываемое, короче, зрелище… Ты как на это смотришь? В смысле тоже посмотреть…

Приближающейся к Земле кометой, по правде говоря, всех уже окончательно достали. В последнее время эту тему наперебой мусолили все информационные, аналитические и тем более новостные агентства. Даже сегодняшнее застолье не обошлось без упоминания космической гостьи. Вера была крайне воодушевлена грядущим зрелищем, Валентин промолчал, Вероника поморщилась, а Герман заявил, что идиотская шумиха вокруг не пойми чего гроша выеденного не стоит, – и Алекс с ним согласился. Единственный раз за весь вечер!

Только Эдит, высокомерная равнодушная Эдит неожиданно сказала:

– А мне кажется, что такое редкое событие не может пройти бесследно.

Но ее реплика повисла в воздухе, не вызвав ни возражений, ни тем более поддержки.

Собственно, идея горной прогулки – зрелище-то и впрямь обещало быть потрясающим – была недурна, однако…

– Феликс, – сказала наконец Рита таким тоном, каким учителя в начальных классах втолковывают отстающим азбучные истины. – У меня не будет выходных. И вообще, дел по… много, короче. А уж во время пролета этой чертовой кометы и вовсе. Естественно, у нас объявлена и повышенная готовность, и усиление, и все, что только можно объявить. Кто-то же должен контролировать ситуацию, когда население Земли решило немножко спятить. Хотя бы во избежание беспорядков, жертв и все такое. Какие выходные, о чем ты?

– Рита…

– Феликс, я, кажется, достаточно ясно изъясняюсь. Разумеется, нет.

– Ну… Ладно… А как насчет просто встретиться? – Я понимал, точнее, чувствовал, что Рита на меня рассердилась, только не понимал за что.

– Позвони мне завтра вечером, – равнодушно ответила она и чуть-чуть, не больше чем на полградуса теплее, добавила: – У меня тут дела. Пока-пока. До завтра.

– Пока. До завтра, – уныло подтвердил я в уже накатывавшие из трубки гудки.

Ну что же, ну и ладно. Значит, такси – и домой.

Дозваниваясь до диспетчера и автоматически обмениваясь с ним протокольными репликами, я рассматривал кабинет, отмечая то, что несколькими часами раньше ускользнуло от моего внимания. Не из какого-то особого интереса, скорее из любопытства. Сейчас мой взгляд притягивали не столько профессиональные, сколько «нерабочие» детали интерьера. Хищно изогнутый непальский кинжал – кукри, кажется, это один из древнейших видов клинка, попавший в Азию чуть ли не с войсками Александра Македонского. Впрочем, я не знаток оружия. Миниатюрная копия знаменитой статуи Капитолийской волчицы. Особенно трогательно выглядел детский рисунок в узкой рамке: две танцующие балерины и две мужские фигуры – сидящая за перекошенным из-за отсутствия перспективы пианино и стоящая рядом. Эта была самой крупной из четырех. Детская (или подростковая?) попытка изобразить семью Алекса. Почему-то я сразу решил, что рисунок принадлежит кисти Веры. Точнее, фломастеру.

Выходя из кабинета и мысленно проклиная многословного диспетчера, я едва не наткнулся на Валентина с Вероникой, которая негромко, но раздраженно выговаривала мужу:

– Что за идиотская идея с ночевкой? Я не могу в своем положении спать на чужой кровати – я глаз не сомкну, ворочаясь. – В этот момент Вероника заметила меня и мгновенно сменила маску: капризно поджав губы, умоляюще затянула голосом обиженной девочки: – Я так домой хочу…

– Едем, милая, уже едем, скоро будем дома. – Валентин, бросив в мою сторону беспомощный взгляд, окутал плечи жены плащиком. – Таксист подъедет и позвонит. Уже скоро…

– Только мы еще Эдит до дома подвезем, – тем же голоском балованной девочки протянула Вероника.

Подошедший в это время Герман – Веру он нежно поддерживал за талию – остановился возле меня:

– Рад был познакомиться. – Улыбка его неожиданно оказалась такой искренней, а тон таким теплым, словно и не сыпались весь вечер в мой адрес шпильки. – Не сердитесь на меня. Хандра, знаете ли, а в этом состоянии я порой себя раздражаю еще почище, чем окружающих. – Протягивая ладонь, он взглянул прямо мне в глаза. – Удачи вам, Феликс! Хоть я ничего не понимаю в генетике, но Алекс в вас верит – удачи!

– И вам тоже, – ответил я, пожимая его узкую сильную руку. – И вам, Вера. Вы очень гармоничная пара, я счастлив таким знакомством.

– Спасибо. – Она почему-то смутилась, а Герман ухмыльнулся.

Когда сумбурный поток общих благодарностей и прощаний наконец иссяк и гости разъехались, Алекс повернулся ко мне – и честное слово, в глазах его было не меньше теплоты, чем тогда, когда он глядел на свою семью!

Смутившись, я промямлил:

– Подожду машину у ворот.

– Иди, Феликс, – улыбнулся Алекс и добавил: – Спасибо за розы. Такие же были у меня на свадьбе.

Он отвернулся, а я, тихонько притворив за собой дверь, двинулся к воротам, лелея и оберегая странное чувство, притаившееся в груди. Тепло. Да. Мне было тепло, хотя сверху опять посыпался мелкий противный дождик, а я – вот растяпа! – забыл зонтик.

Глава 2

Сестры

02.09.2042. Город.

Интернат Св. Сесилии. Мария

– Это будет удивительное, сказочное зрелище!

Я гляжу на класс, а класс смотрит на меня. Смотрит двадцатью парами внимательных любопытных блестящих глазенок. Я люблю заниматься с младшими. Не потому, что давать материал в упрощенной форме легче, совсем нет. Потому, что только они – настоящие дети. Еще не испорченные, искренние, доверчивые, непосредственные. Не испачканные, не изуродованные подлостью и жестокостью окружающего мира. Или хотя бы почти не испачканные.

Мир подл и жесток. И никто, никто не убедит меня в обратном. Это абсолютно невозможно с той ночи, когда погибли родители. Рита… Рита говорит, что я вижу несправедливость там, где ее нет. Ну, почти нет. Что отец занимался чем-то… чем-то таким, что вполне предполагало подобный исход, что (не хочу, не хочу, не хочу об этом даже и думать, но она говорит именно так, а я не могу ей не верить) он и сам устранял конкурентов. «Конечно, не так… безжалостно», – торопливо добавляет она, пряча глаза. Но я знаю: в глубине души моя сестра убеждена в том, что он был таким же, как те, кто «заказал» его самого. А я? В моей памяти он остался совсем другим, тем, кто читал нам на ночь сказки. Сказки – это лучшее, что я помню. Рита слушала вполуха, отвернувшись к стене, и вообще быстро засыпала. А я, затаив дыхание, впитывала каждое слово, каждую интонацию, ловила каждое движение, наблюдая за папиной мимикой, за тем, как двигались губы, брови, как морщился лоб, как повышался и понижался голос…

Воспоминания текут в глубине, совсем не мешая заниматься делами, как не может помешать фоновая музыка. Так и воспоминания не отвлекают, они давно уже – тот самый внутренний музыкальный фон, неотъемлемая часть моей души.

– Комета, – продолжаю я, – это такая рыхлая льдина, набитая камнями. Она летит в космической пустоте, несется с огромной скоростью сквозь огромные пространства. Помните, я рассказывала вам о космическом холоде?

Нестройный хор детских голосов звучит, в общем, утвердительно.

– Очень хорошо, – одобрительно и ободряюще киваю я. – Но надо понять, что эта ледяная пустота совсем не так пуста и холодна, как кажется. Не везде, во всяком случае. Чем ближе комета подлетает к нашей планете, тем сильнее Солнце нагревает ее поверхность. Представьте, как она летит. – Я двигаю кулак в сторону настенного светильника, показывая пальцем, куда попадают «солнечные» лучи. – С этой стороны лед тает, испаряется. А на обратную сторону свет и тепло не попадают, она так и остается холодной. С Земли комета похожа на хвостатую звезду. Хвост – это и есть то, что испарилось с нагретой части. Пока комета летит далеко от Солнца – или еще от какой-нибудь звезды, – хвоста у нее почти нет, но чем ближе она подлетает к нам, тем сильнее Солнце ее греет, тем длиннее делается ее хвост.

– Она совсем растает?

– Нет. Потому что комета – это не просто ледяной или даже скорее снежный комок. Пока она летит, в нее со всех сторон попадают метеориты. Помните, что такое метеориты?

Быстрее всех отвечает Сюзанна с первой парты:

– Это такие камушки, которые летают в космосе.

– Верно, Сюзи. Они разные. Большие и маленькие, некоторые – как песчинки, другие – как этот стол или даже как грузовик. – Я рассеянно смотрю в окно: на пришкольную площадку как раз въезжает фура, разрисованная логотипами вездесущей кока-колы. – Получается что-то вроде булочки с изюмом. А если метеорит крупный, то с целым яблоком. – Они смеются, представив комету в виде булочки с торчащим сбоку яблоком. – Но в той комете, что летит к нам, камешки мелкие. Если скатать снежок из снега, перемешанного с песком, получится похоже. Только комета куда больше снежка. И летит быстро-быстро, быстрее любого самолета.

– Как ракета? – спрашивает щупленький светловолосый Стефанек, аж подпрыгивая от любопытства. С задних парт слышны смешки. Я тоже улыбаюсь:

– Даже быстрее. И вот она приближается к Земле. Помните, я рассказывала, почему небо голубое?

Опять разнобой «да», «угу» и «помним». А серьезный толстячок Филипп торопливо объясняет:

– Земля, как толстым одеялом, окутана воздухом. Мы им дышим. А еще он защищает нас, чтобы солнечные и космические лучи нас не сожгли… – Он выпаливает это единым духом, успевая произнести ровно столько, на сколько хватило этого самого воздуха.

– И от мелких метеоритов тоже защищает, – добавляю я. – Они просто сгорают в атмосфере. До поверхности Земли долетают только крупные, но это бывает редко.

– Комета тоже на нас упадет? – жадно интересуется шустрый черноглазый Микки, действительно похожий на мультипликационного мышонка.

– Нет, Микки. Эта комета заденет Землю вскользь, как будто чиркнет по атмосфере, вот так. – Я провожу пальцем по поверхности воды в стоящем на столе стакане. Мелкая рябь – и все, вода уже успокоилась. Детей это тоже должно успокоить. А то в последнее время как-то модно стало бояться этой кометы. Взрослые-то ладно, но детей зачем пугать?

– И улетит? – Микки разочарованно морщится.

– Нет. – Я качаю головой. – Для нашей кометы соприкосновение с Землей – смертный приговор.

– Как? Почему? – Сюзанна косится на стакан, на мой еще влажный палец, и глаза ее расширяются от волнения и страха.

– Потому что в нашей комете крупных камней нет, только мелочь, остальное – лед. Точнее, спрессованный снег. Видели, как снежок попадает в стену? А у нашей кометы еще и скорость огромная. В атмосфере она очень быстро нагреется, практически взорвется.

По классу проносится глубокий печальный вздох. Детям жалко комету. Да, они умеют сострадать даже далекой бездушной глыбе льда, и это их основное отличие от нас, взрослых.

– Но она не умрет, – говорю я, и детские глаза вспыхивают новым интересом. – Она рассыплется на миллионы ледяных кристалликов, которые растают, испарятся. Их влага станет влагой нашей атмосферы. Льдинки станут капельками, капельки превратятся в пар, вольются в тучи, а потом выпадут дождем на поля и сады, чтобы напоить растения, или снегом, чтобы укрыть их зимой.

Класс завороженно молчит. У страшной истории оказался такой чудесный финал. Все хорошо. И не в какой-нибудь сказке – а в жизни. Дети смотрят на меня с таким восторгом, такой благодарностью и любовью, как ни один мужчина не смотрит даже на самую любимую женщину. Для детей простенькая история кометы – волшебство. Пока еще волшебство. Пока.

Мне странно думать, что те два юнца с автоматами, которые изрешетили автомобиль моего отца, были когда-то такими же детьми, так же верили в чудеса, с тем же восторгом слушали своих учителей, глядя на них такими же распахнутыми глазами…

А потом начали отнимать жизнь.

А эти малыши, которые так завороженно глядят на меня, так надеются на счастливый финал, потому что им жалко мертвую ледяную комету? Вырастет ли кто-то из них таким же бездушным, как те двое? Считающим чужую жизнь разменным пустяком… Мне иногда кажется, что, если так случится и я об этом узнаю, я попросту не смогу жить дальше!.. Или… смогу?

– Но еще чудеснее то, что перед тем, как подарить нам свою влагу, комета подарит нам праздник! Миллионы льдинок, перед тем как испариться, отразят лучи заходящего солнца, и над нашим городом загорится северное сияние! Вот такое, только настоящее. – Я включаю проектор, и у меня над головой разворачивается многоцветная голограмма.

По классу проносится дружное «ах».

– А камушки, которые у нее внутри? Они на нас упадут? – Сюзанна, кажется, еще немного боится кометы.

– Они слишком маленькие, Сюзи, они не долетят, – улыбаюсь я. – Ты же знаешь про маленькие метеориты. Когда они попадают в атмосферу, они сгорают, и мы называем это падающими звездами. Когда комета коснется нашей атмосферы, из нее получится не только северное сияние, но и тысячи падающих звезд. Поэтому все будет еще красивее, чем здесь, – показываю я на переливающуюся над головой голограмму, – прекраснее любого фейерверка.

Я радуюсь, глядя, как дети расходятся с урока – веселые, воодушевленные, они с горящими глазами обсуждают комету и ее превращения. И тут же замечаю в этой симфонии всеобщего счастья диссонанс. Бурливый детский ручеек шумно выплескивается за двери класса. Но девочка с третьей парты так и сидит на своем месте. Маленькая, чуть ли не самая неприметная в классе.

– Белочка, что-то случилось? Почему ты не уходишь? – Заглянув в опущенное лицо, я вижу в блеклых серо-голубых глазах… слезы. – Почему ты плачешь? Тебя кто-то обидел?

– Мне ее жалко. – Она шмыгает носом и тыльной стороной ладошки вытирает глаза.

– Комету? – уточняю я, хотя и так все ясно. – Но, Белла, я же объяснила, что…

– Она совсем одна, – перебивает меня девочка. – Там, в космосе. Там ведь ничего нет, даже воздуха. Только звезды, но они далеко-далеко. Там совсем пусто. И очень холодно. Когда я об этом думаю, я боюсь.

Я осторожно глажу ее по аккуратно подстриженной светлой головке:

– Ничего, Белочка, не надо бояться. Ведь она летит к нам и скоро перестанет быть такой одинокой.

– Но ведь есть и другие, – возражает Белла, отстраняясь из-под моей руки и вставая из-за парты. – Другие кометы. Которые никогда никуда не прилетят! Так и будут нестись в этой пустоте, в этом вечном холоде. Мне очень страшно…

Подхватив пестрый ранец, она вскидывает голову и быстро-быстро выходит из класса.

Я гляжу на стоящий на столе стакан с водой и вспоминаю мальчика постарше, из другого класса, где я заменяла заболевшего учителя физики. Петр. Да, мальчика звали Петр. Именно он придумал этот простой, но удивительно наглядный пример со стаканом воды. Мне грустно, что утешить Беллу не удалось. Большинство людей ждут комету с радостным любопытством, но большинство – это не все. Кого-то визит космической гостьи печалит.

Меня, например. Нет, во мне нет страха, терзающего маленькую Беллу, мне очень хочется взглянуть на грядущий фейерверк. Но в то же время очень грустно, потому что любоваться зрелищем придется в одиночестве. Рита в эти дни будет занята сверх всякой меры, мы почти не будем видеться. А о том, чтобы вместе порадоваться космическому шоу, и речи быть не может. Это и вправду печально.

02.09.2042. Город.

Управление полиции. Рита

В коридоре участка двое мужчин, окутав себя клубами табачного дыма, обсуждают – ну разумеется, комету. Кто бы сомневался! Других тем у них, ясное дело, не нашлось. Как, впрочем, у всего, похоже, остального человечества. Меня эта комета уже достала. Нет, не так. Эта комета меня – до-ста-ла. До. Ста. Ла. Она – везде, куда ни ткнись. В телевизоре, в Интернете, на радио. В рекламах торговых сетей, ресторанов, автомобилей, продуктов и черт знает чего еще. Комета на значках, на майках, рюкзаках и бейсболках, комета в виде брошек, брелоков и даже в виде сережек. Комета во всех разговорах и, вероятно, в мыслях.

Скорее бы все это уже закончилось.

Нет, я понимаю, событие редкое. Ну и что? Что, собственно, случилось? Точнее, случится? Ну кроме ожидаемой эффектной картинки? Других событий нет? В мире все тихо, спокойно и безмятежно? Уже прекратились все войны, покончено с эпидемиями, никто не голодает и не совершает преступлений? Какое отношение эта чертова комета имеет к жизни каждого из тех, кто с таким жаром обсуждает ее прилет? Как будто не растут непрерывно цены и не увеличивается количество людей, которые едва сводят концы с концами – не в какой-нибудь нищей африканской глубинке, а в нашем, европейском, вполне благополучном городе. Но как же, как же. Все обо всем забыли. Все это совершенно неважно. Зато к нам летит Ее Величество Комета! Чтоб ей пропасть в своем чертовом космосе! Но нет!

– Вчера она миновала Марс, – нахмурившись, говорит один из курильщиков.

– Черт, она приближается так быстро. Как-то слишком быстро. Говорят, скоро ее можно будет видеть невооруженным глазом, – подхватывает его собеседник. Пожилой, грузный…

Собственно, это мой непосредственный начальник, и дел у него выше головы. Но он, вместо того чтобы заниматься своими непосредственными обязанностями, взахлеб обсуждает продвижение кометы и, жадно затягиваясь сигаретой, мечтательно поднимает глаза, словно ожидает, что в облаке синеватого дыма узреет – вот прямо сейчас, да-да-да! – свою долгожданную небесную гостью.

Я бесцеремонно вторгаюсь в их пространство, прерывая своим появлением их дурацкий разговор. Достаю из джинсового кармана полупустую мятую пачку «Голуаз» без фильтра и прикуриваю от молниеносно появившейся передо мной шефовой зажигалки (на прошлый день рождения ему подарили золотую «Зиппо», и он страшно ею гордится).

Шеф морщится:

– Опять будешь тут вонять своим самосадом. Нет бы, как все нормальные барышни, «Вог» какой-нибудь тянула. Если уж совсем без курева не можешь. А надо бы!

Он назидательно воздевает палец, не замечая в своих словах никакого противоречия. Мне смешно: агитировать за отказ от курения между затяжками – это очень, конечно, логично. Для себя он не только не видит в курении ничего негативного, а еще и устраивает из этого демонстрацию статуса. Шеф курит «Кэптен Блек» и искренне верит, что это не раздутая от самомнения сигарета, а настоящая маленькая сигара.

– Что «Вог», что «Голуаз», вреда для здоровья поровну, – в который раз возражаю я. – Предпочитаю себя не обманывать. Если уж гроблю свои легкие и все остальное, то хоть вкус почувствую.

Шеф недоволен, разумеется. Недоволен он перманентно. И его можно понять. Внешне наш город кажется тихим и спокойным. По крайней мере, банды остервеневших от нежелания работать иммигрантов не громят магазины и не жгут автомобили. В общем, с виду у нас все благополучно. Но мы-то тут, в полиции, очень хорошо знаем реальную цену этого «благополучия». Ну да, хулиганье на улицах не буйствует. А куда, скажите, денешь тысячи уголовных дел, из которых половина не раскрыта, а четверть (а то и больше) не будет раскрыта никогда?

Конечно, он непрерывно недоволен. Я отвечаю только за «свои» дела, а он – за все. Причем я-то отвечаю перед шефом – человеком, несмотря на понятную раздражительность, вполне вменяемым, знающим всю нашу специфику и вообще приличным профессионалом. А он отвечает перед чинушами из муниципалитета… Честное слово, у говорящего попугая в голове и то больше мозгов, чем у этих, с позволения сказать, начальничков. Только и знают, что твердить единственную известную им фразу: «Полиция мышей не ловит». И хоть об стенку убейся, ничего и никогда им не объяснишь и не докажешь. Кроме редчайших исключений, которые по пальцам одной руки пересчитать можно.

Кстати, собеседник шефа – как раз такое исключение. Борис Штерн – удивительно адекватный и вменяемый дядька, ужасно жаль, что работает не у нас, а в управлении здравоохранения. Как бывший судмедэксперт, патологоанатом с немалым стажем, он в курсе нашей специфики, сочувствует нашим сложностям и, если бы работал у нас, пользы приносил бы куда больше. Но в управлении здравоохранения сидеть, разумеется, спокойнее: нервотрепки никакой, а зарплата всяко побольше, чем у полицейских медиков.

Вообще-то мне не стоило бы нарушать тет-а-тет «больших начальников». Нетактично это, невежливо. Нарушение субординации, практически хамство. Но, с другой стороны, тут все-таки полицейское управление, а не дипломатическая тусовка, не до расшаркиваний. К тому же я привычки шефа наизусть знаю: раз уж он с посетителем вышел на перекур, значит, серьезные дела обсуждать они уже закончили и теперь треплются исключительно на вольные темы. О комете, к примеру. А мне с моим вопросом лишняя пара ушей не помешает. Так что после первой же затяжки беру быка за рога:

– Я вообще-то по делу…

– Дела – в кабинете, – холодно рычит шеф, но тут же смягчается: – Что там у тебя?

– Дело китайца отдайте мне?

Этого несчастного китайца нашли мертвым вчера. На окраине Национального парка, но еще в пределах городской черты, так что юрисдикция наша. Ни документов, ничего вообще для опознания при теле не было, но и на нелегального мигранта покойник не походил совсем. Очень приличный покойник. На первый взгляд. И причина смерти – на первый же взгляд – ни разу не криминальная: кровоизлияние в мозг. Инсульт то есть. При более внимательном осмотре, однако, обнаружились «следы принудительного задержания». Точнее, полосовидные повреждения на лодыжках. Почти незаметные, но это не значит, что их не было. Очень похоже на ножные кандалы или, на худой конец, толстую веревку. Как будто его долго держали привязанным или прикованным. Линейный эксперт все это благополучно проморгал – ему, собственно, плевать, – но труп, как неопознанный, перекинули нам, тут-то эти потертости и обнаружились. Хотя, может, зря я на линейного грешу – слабые повреждения могут поначалу и впрямь быть совершенно незаметны, а проявляются через день, через два. Короче, линейный имел полное право их не заметить. Но в нашем, полицейском морге заметили. И ладно бы еще следы были на запястьях, можно было списать на садо-мазосексуальные игрища. Но на лодыжках?

– Опять двадцать пять, – досадливо морщится шеф. – Рита, ты снова лезешь не в свои дела?

– Убийства – в моей компетенции, – сухо констатирую я.

– Убийства? Вот как?! Там же вроде чистый инсульт, как я слышал.

– Инсульт можно спровоцировать. Медикаментозно, к примеру. Или банально стукнув по голове. Тоже кровоизлияние в мозг, только посттравматическое.

Шеф все это знает не хуже меня. Но вешать на отдел еще один труп – без особых перспектив на раскрытие – ему совершенно не хочется.

– Как говорил великий средневековый философ Оккам, не следует плодить сущности сверх необходимости. – Шеф пытается улыбнуться, но улыбка выходит кривоватая, натянутая – неубедительная, в общем.

Поэтому я делаю еще одну попытку:

– Но…

Вот именно – но. Шеф вздыхает, распрямляет плечи, опирается ладонью о подоконник, сосредоточенно гасит в закопченной пепельнице недокуренную сигарету и тихо, но с явственным нажимом говорит:

– Рита, у тебя мало нераскрытых дел? У тебя избыток свободного времени? Если так, то я могу дел и подкинуть, сколько угодно. Отдел буквально зашивается! А на выходных – опять усиление, опять людей на неплановые дежурства срывать. Из-за этой проклятой кометы! Ожидаются толпы туристов, плюс наши горожане тоже наверняка будут праздновать по полной программе. Что это значит? Это значит, улицы заполнят тысячи нетрезвых и просто неадекватных людей. Повезет, если обойдется без религиозных эксцессов. Но драки будут наверняка. В том числе с тяжкими последствиями, вплоть до летальных. А значит, у нас в сейфах прибавится не один десяток дел. Вдобавок к тем, которых уже и так чересчур много!

– Но убийство китайца…

– Ин-сульт! – рявкает шеф. Удивительно, но ему удалось прорычать слово без единой «р» не хуже голодного льва. – Инсульт, – чуть спокойнее, но столь же твердо повторяет он. – Где следы насильственной смерти?

– Дополнительные экспертизы, – начинаю я, но…

– Нет оснований. Ни следов борьбы, ни микрочастиц, указывающих на постороннее вмешательство, ни посторонних веществ в крови. И не надо мне рассказывать сказки про «разные бывают медикаменты». Удар по голове тоже крайне сомнителен. Рита, хватит фантазировать! Нам реальных преступлений во как хватает, на гипотетические, извини, нет времени. А теперь марш на рабочее место!

Я понимаю, что сейчас с ним спорить бесполезно.

– Разрешите идти?

Шеф молча, не удостаивая меня ответом, кивает.

Вернувшись в свою выгородку, я плюхаюсь в жалобно скрипнувшее разболтанное кресло на колесиках и, не в силах совладать с переполняющей меня злостью, чрезмерно резко придвигаюсь к столу. Может, хоть кресло развалится наконец? Нет, хрустнуло, скрипнуло, взвизгнуло, но устояло.

На мониторе старенького (полицейское управление финансируется «по остаточному принципу») компьютера все повешенные на меня дела отображаются в виде стопки древних картонных папок с завязками, торчащей из раззявленного сейфа, – у программистов, делавших нашу систему, чувство юмора было весьма специфическое. Вообще иногда кажется, что великими юмористами мнят себя просто все вокруг. Или великими креативщиками. Или – и тут начинается полный цирк – и теми, и другими сразу. Взять хотя бы мою рабочую «клетку». Кто, скажите на милость, додумался делать интерьеры отделов полицейского управления в жанре «опен-офис»? При том, что само здание старое и акустика тут… Помню, как наш город принимал какой-то футбольный матч – невероятно важный, только не спрашивайте почему, я не болельщик – между двумя сборными. Нашей и наших, как бы это помягче, обожаемых соседей (четверть века назад мы воевали с ними так, что тряслась вся Европа). В каждом отделе кавардак царил чудовищный, кто не видел, тот не представит. В нашем «амбаре», спасибо старинным строителям и их более современным коллегам, гам стоял такой, что собственного голоса слышно не было. А если учесть, что половина полицейской работы проходит в «разговорном жанре»…

Предполагаю, что в грядущие выходные – спасибо комете и всем, кто на ней делает свой маленький гешефт! – будет то же самое. А то и похуже.

Откинувшись на шаткую продавленную спинку кресла, я машинально тянусь за сигаретами. Черт! В отделе же нельзя курить! Во время ночных дежурств мы это правило хамски нарушаем, но сейчас-то еще не ночь, дежурю я до полуночи. Да и курила только что… Черт, черт, черт! Игнорируя компьютер, лезу в персональный сейф, вмонтированный в левую тумбу стола, – многие документы до сих пор хранят в бумажном виде. Во всяком случае, работать с бумагами однозначно удобнее, чем с электронными документами. Тем более когда речь идет об уголовных делах.

Дела, дела… Как говорил наш отец, у нас делишки, а дела – у прокурора. Ох, не просто так он это говорил, сам проходил по нескольким делам фигурантом. При коммунистах (случился тогда в нашей благословенной стране такой рецидив – к власти пришли сторонники принципа «все поделить и всех проконтролировать») он сперва был, как это называлось на старинном сленге, «фарцовщиком», потом «цеховиком», потом попытался влезть в игорный бизнес. В общем, чем бы он ни занимался, всегда ходил по грани, находясь, что называется, в состоянии холодной войны с представителями закона. Тюрьма по нему, как говорится, плакала. И, честное слово, лучше бы он за свои сомнительные или совсем уж темные дела сел. Пусть бы даже сел с конфискацией имущества. Но закон опоздал. Игорный бизнес – это вам не цех по производству «фирменных» джинсов. Отца – вместе с мамой – расстреляли прямо в машине. Из двух автоматов. Практически в упор. В двух шагах от элитного дома, где они только-только купили квартиру.

Нам с Марией тогда было по шестнадцать. До сих пор мне трудно об этом вспоминать. Хотя уж вроде с моей-то работой ко всему привыкаешь. Но работа работой, а это словно бы совсем другое. А уж тогда… Тогда это была адская смесь: острая, разрывающая все внутри боль потери, панический, до озноба страх за Мари и за себя, ужас перед будущим, неверие в свои силы, отчаяние… Я тогда как будто зажмурилась, как будто мне нужно было пробежать… ну, скажем, через кладбище с привидениями и жуткими монстрами. Если бежать, закрыв глаза, вроде не так и страшно. И еще надо стиснуть зубы. Иначе превращаешься в беспомощный скулящий комочек, который неизбежно погибнет. Беспомощный, дрожащий от ужаса комочек я загнала в самую глубь души – пусть скулит там в уголке. А снаружи – ледяное спокойствие и выдержка. Иначе не выжить. Не справиться с бесконечным кошмаром: опознание, допросы, составление фотороботов, похороны – и все это тонет в липком тягучем страхе за себя, а еще больше за сестру. Этот страх пропитал все мое существо, и не похоже, чтобы сейчас он выветрился. Нет. Разве что, настоявшись с годами, стал… крепче, что ли. Его зыбкая болотистая жижа покрылась льдом, по которому вполне можно двигаться. Правда, я все равно чувствую, что лед этот тонок… но если двигаться быстро, болото останется ни с чем. Поэтому я как будто всю жизнь бегу. Стремительно и неостановимо. Меня гонит страх: остановиться – значит провалиться в него и, безусловно, погибнуть.

Впрочем, меня обнадеживает то, что тогда, когда я была совсем юной и беспомощной, я справилась. Обошлось. Хотя был момент, когда мне показалось – все, нам уготована та же дорога, что и родителям. Гость, явившийся к нам с Мари вскоре после вскрытия завещания, обладал неприметной, почти незапоминаемой внешностью (сейчас я даже не могу воссоздать в памяти его лицо, только начавшие седеть волосы), был вежлив, нетороплив и очень спокоен. И еще – от него пахло смертью. Нет, он не угрожал, он просто предложил отдать ему родительский бизнес, даже, кажется, улыбнулся – две такие милые девчушки все равно ведь не справятся с делами, лучше передать тем, кто умеет с ними управляться, но я увидела, как на месте светлых спокойных глаз возникают два автоматных дула. Кто-то внутри меня визжал от ужаса, но я – я тоже улыбнулась этому… этому, в общем. Вы правы, сказала, пусть бизнесом занимаются те, кто умеет, двум юным девушкам это не по силам. Но квартира и банковские счета – совсем другое дело. Двум юным девушкам нужно ведь на что-то жить.

Гость, как ни странно, не возражал. Даже руку мне поцеловал на прощание. Я полчаса потом терла ее мочалкой и всеми моющими средствами, которые нашлись в доме. И твердо решила пойти работать в полицию. Нет, не из высоких побуждений, не затем, чтобы найти и покарать тех, кто заказал убийство моих родителей, нет. Просто чтобы защитить себя и сестру. Полицейская форма – это своего рода броня. Убить даже рядового патрульного – это на порядок серьезнее, чем ликвидировать пару беспомощных девчушек.

К тому же я давно уже выросла из рядовых патрульных.

Решительно – хватит уже плавать в воспоминаниях, пора и поработать – прихлопнув дверцу сейфа настоящего, я ткнула в одну из папок в сейфе виртуальном. Красный цвет ее завязок означал: по этому делу заканчиваются какие-то сроки каких-то следственных действий (убей не помню какие, но сейчас выясню).

Но тут раздался телефонный звонок. Феликс! Вот еще не хватало!

По чести сказать, давно надо было свернуть эти невнятные отношения – ни особой душевной близости, ни пылающей страсти мы друг к другу не испытываем. Я во всяком случае. Что чувствует Феликс, знает только он сам. Я почему-то даже не пытаюсь в это вникнуть. Странно, да? Ну мы вообще довольно странная пара. Пара «наоборот»: Феликс скромен, почти стеснителен, как институтка позапрошлого века, а я… Я – это я. Но отношения все тянутся и тянутся. Что-то нас все-таки связывает, что-то притягивает друг к другу.

Сейчас Феликс был слегка навеселе. Удивительно. Это второй раз на моей памяти. Он же почти не пьет, весь погружен в свою науку и прочее его не слишком увлекает. Ах да, я и забыла. Он же приглашен к своему ученому боссу на юбилей. Ну, р-р-р-рада за него. За обоих даже. Мой босс меня приглашает, исключительно чтобы выдать какие-нибудь «ценные указания». Совершенно бессмысленные, но формально необходимые.

Феликс изо всех сил пытался поддержать разговор, а я только порыкивала в ответ. Хоть и старалась скрыть раздражение (не имеющее, кстати, никакого отношения к собственно Феликсу, поэтому очень с моей стороны было нехорошо срывать на нем свою злость), но не слишком успешно – кажется, он слегка обиделся. Ну и ладно. Потом помиримся. Тем паче что явился – чего бы уж не в полночь, а? – посланец от шефа с ворохом громов, молний и, само собой, ценных указаний. Ну хоть пачку дополнительных дел не приволок, и на том спасибо.

Чтоб оно все провалилось!

02.09.2042. Город.

Голубиный парк. Мария

Домой я возвращаюсь всегда одной и той же дорогой и всегда пешком. Общественным транспортом пользуюсь разве что совсем уж в ненастную погоду. Пешая прогулка куда приятнее автобуса. Особенно после работы. Спешить некуда, можно побыть наедине с собой, отдаться потоку мыслей, который друг Кастанеды индеец дон Хуан называл внутренним диалогом. В моем случае это и впрямь диалог: в моем сознании беседуют «я» и «моя внутренняя Рита». Не знаю, есть ли «внутренняя Мария» у моей сестры, но в моей голове ее виртуальная копия присутствует совершенно определенно. Правда, я никогда не говорила об этом Рите реальной. И не расскажу. Хотя почти ничего от нее не скрываю. Но «внутренняя Рита»… Нет. Это принадлежит только мне.

Путь мой пролегает по тихой окраинной улице. Слева вздымается господствующая над городом гора, справа, за ажурными оградами из красного и белого кирпича утопают в садах особняки – большие, посолиднее и маленькие, похожие на теремки из сказки. Дальше, за садами и особняками, я попадаю в небольшой парк, в центре которого высится построенный в восьмидесятых годах прошлого века симпатичный фонтан. Именно из-за него я называю парк Голубиным. Несколько лет назад забытый всеми фонтан начал потихоньку разрушаться, стоял унылый, серый, облупленный. Но сейчас его привели в порядок, душа радуется глядеть: таинственно поблескивают искусственно подзелененной медью форсунки, озорно щурятся гипсовые дети – девчушка с бантиками и голенастый мальчишка, – на крыльях гипсовых голубей важно рассаживаются их живые прототипы, весело плещется вода. Парк не забит толпами гуляющих, но и небезлюден, на каждой аллейке кого-нибудь встретишь: то старушку, то парочку мам с колясками, то пацана на самокате, то собачника. Полицейская машина с дремлющими в кабине патрульными вполне достаточная гарантия от появления каких-нибудь… ну, в общем, нехороших людей.

Пройдя парк насквозь, я, как правило, захожу еще в похожий на приземистый барак супермаркет – за продуктами. А там уж до нашего с Ритой жилого комплекса рукой подать. Собственно, с нашего балкона я прекрасно вижу и плоскую грязную крышу торгового центра, и парк, и утопающие в зелени или снегу красночерепичные крыши особняков. И даже тот интернат, где работаю.

Да, в нашей благополучной стране все еще есть дети, чьи родители вынуждены доверять своих чад опеке соответствующих служб, ибо работа с утра до ночи не оставляет им времени для заботы о детях. Именно поэтому меня не удивили ни совсем взрослые мысли маленькой Белочки, ни сквозящая в них тоска. Жаль только, что девочка так быстро убежала. Я могла бы ее утешить, могла бы сказать, что не видеть родителей пять дней в неделю – не самое большое горе в жизни. Куда горше вовсе не иметь возможности увидеть их, кроме как на фотографиях. Живых – никогда. Никогда…

Как у Эдгара По: «Каркнул ворон: Nevermore!»

В отличие от обычных серых ворон, которых много в любое время года, черные во́роны появляются на моем маршруте, как правило, осенью. Эти иссиня-черные, похожие на грачей птицы, как смоляные статуэтки, украшают поросшие омелой кряжистые ветви старых деревьев Голубиного парка и кирпичные ограды садов. Но иногда, обычно перед переменой погоды, я вижу их в полете. Почему-то над головой пролетает всегда пара воронов. Летят они невысоко, тяжело, а в их угрюмом, скрежещущем карканье слышится почти апокалиптически безнадежное отчаяние.

Рита говорит, что я слишком впечатлительна, но я боюсь этого громыхающего над головой скрежета. Когда хоронили папу и маму, вороны носились над кладбищем и орали так, словно им самим грозило быть погребенными, причем заживо. Я прижималась к острому плечу сестры, ежась от холода, а еще больше – от страха. Я словно онемела тогда от этого страха, и, думаю, это спасло меня от безумия, в черную яму которого я начала проваливаться сразу, едва услышала выстрелы и узнала, что… нет, и сейчас не могу повторить. Страх сковал меня, заставил застыть, оцепенеть, не давал шевельнуться – и удержал на самом краю, не позволив окончательно поверить в то, что папы с мамой больше нет. Прошло почти восемь лет, но мне и сейчас порой кажется, что вот-вот скрипнет дверь, послышатся шаги, папа слегка отстранится, пропуская вперед маму, а она отбросит челку и улыбнется:

– Ну что нового, девочки мои?

И все это – сухой треск автоматных очередей, два окровавленных тела на передних сиденьях нашего «Лексуса», кладбище, скрежещущие вопли воронов – все это кажется дурным, тяжелым, затянувшимся сном. Если думать, что все это – просто кошмар, – тогда можно жить. Ждать пробуждения.

Сегодня воронов нет. Небо затянуто низкими тяжелыми тучами, асфальт темен от недавнего дождя, ветер неприятно холодит щеки и лоб. Но погода не настолько плоха, чтобы отказываться от прогулки.

Я думаю об одиночестве кометы в ледяном пространстве космоса. Нарисованный Беллой образ не оставляет меня. Одиночество – странная вещь. Иногда к нему стремишься, сторонясь от любого, кто подходит слишком близко. Но чаще оно пугает. Если бы у меня не было Риты, я, наверное, вовсе не выжила бы. Она для меня гораздо больше, чем сестра. Она – ангел. Ангел-хранитель, ограждающий меня тяжелыми, потемневшими от горя крыльями и оберегающий от ледяного безумия одиночества скорбными, все понимающими глазами. Глаза – это единственное, что у нас с ней, близнецов, разное. У Риты они очень темные, как горький шоколад, почти черные. У меня, наоборот, светлые, как липовый мед. Сама Рита шутит, что цвет глаз – это отражение наших душ, но это неправда! Я-то знаю, что ее душа вовсе не темная.

В детстве мы любили сказку братьев Гримм о Беляночке и Розочке. Я называла ее Розочкой, а она меня, конечно, Беляночкой. И душа ее, быть может, даже светлее моей, только снаружи этого не увидеть. Рита – прямая, решительная, даже резкая, таких людей часто считают злыми. Хотя Рита всего лишь не позволяет без спросу вторгаться в свое личное пространство, а главное – не боится здраво смотреть на мир. Я вот не уверена, что моя доброта, которую так вроде бы ценят окружающие, – не следствие слабоволия, робости и нерешительности. Я вообще ни в чем не уверена. Поэтому стараюсь не давать людям оценок и не люблю, когда кто-то делает из себя судью. К сожалению, люди, считающие, что они выше других и потому имеют право судить и даже наказывать, встречаются не так уж редко.

В супермаркете почти пусто, как-то не по-вечернему, к каждой кассе – по два-три человека. Я выбираю ту, у которой стоит всего одна дама. Молодая, не старше тридцати. Рыжеволосая, стильно одетая. Очень красивая, очень яркая, очень эффектная. Почему-то она меня пугает. Я вспоминаю горгон. Их ведь было три. Персей убил Медузу, а две ее сестры – Сфено и Эвриала – остались живы. Я зачем-то вглядываюсь в выбивающиеся из-под элегантного берета дамы рыжие локоны – не прячутся ли в них змеи?

– Если вы не состоянии нормально работать, – выговаривала «горгона» молоденькой кассирше, – вам тут не место. – Дама не кричала, она вообще не повышала голоса, скорее наоборот – цедила слова тихо, так что ее полушепот напоминал змеиное шипение. – Из-за своей некомпетентности вы тратите мое время, не говоря уж о моих нервах.

– Простите, но ведь это вы неправильно ввели пин-код, – попыталась возразить кассирша.

– В нормальных гипермаркетах, голубушка, аппарат пин-кода не требует! – резко парировала дама. – Я не обязана его помнить! Мне карточка нужна не для того, чтобы какими-то цифрами голову грузить, а чтобы упростить жизнь. Вызовите администратора, сейчас мы выясним…

Что именно собиралась выяснить «горгона», узнать не удалось. Я перешла к соседней кассе и едва успела подумать, что пин-код нужен, чтобы карточкой не мог воспользоваться посторонний (впрочем, я ничего не понимаю в технологиях, может, дама и права, только как-то очень грубо она права), как у нее зазвонил мобильный.

– Да, – сурово сказала дама. – Какого черта звонить? Я обо всем распорядилась. Неужели с одного раза непонятно? С такой некомпетентностью…

«Горгоне» явно нравилось красивое слово «некомпетентность». Собеседник, видимо, успел что-то вставить в поток уничижительных реплик, потому что дама замолкла. И молчала, слушая, довольно долго. Минуты две, так что я успела расплатиться и сложить покупки в сумку.

Сильно побледнев, дама взвизгнула что-то неразборчивое и, оставив растерянную кассиршу над горкой покупок, резко двинулась к выходу. Интересно, карточку-то забрать она успела?

Впрочем, ну ее. Меня такие особы пугают. Страшнее всего, когда подобным образом ведут себя дамы с детьми. Словно используют материнство как оружие против всего мира. Мне совсем не хотелось думать об этой неприятной даме, но почему-то мысли сами лезли в голову. Не зря Рита говорит, что я слишком впечатлительная. Я успела дойти до дома, принять душ, приготовить ужин и устроиться в кресле-качалке с томиком Джейн Остин, а бледный профиль в окружении рыжих локонов продолжал стоять перед внутренним взором.

Горгона. Очень красивая горгона.

03.09.2042. Город.

Западный проспект. Рита

Феликсу я сказала, что доберусь на «развозке», но «развозка» – штука мистическая. Теоретически она существует, должна существовать, на практике же служебная машина, на которой усталые копы разъезжаются после дежурства домой, появляется ладно если раз в год. Кататься на такси никакой зарплаты не хватит, на свою машину я еще не заработала, так что мой удел – последний автобус. Ну хорошо, когда хоть на последний успеваю.

Вообще-то, хотя от управления до дома далековато, меня не напрягают и пешие прогулки. Я люблю ночь. Это мое время. Так же, как день – время Марии. Близнецы, мы во многом зеркальное отражение друг друга. Она любит утро, я – закатные сумерки. Хотя звездное небо мы любим поровну.

Ночь я люблю еще и за то, что в это время город словно пустеет. Ни машин, ни людей. Ни мельтешни прохожих, в которой глаз полицейского привычно высматривает нештатные ситуации (очень утомляет, по правде говоря, но профессиональные привычки не так-то просто «отключить»), ни автомобильных пробок. Тишина и покой. Сигналы спецтранспорта, пугающие многих, меня, напротив, успокаивают.

Я надеваю наушники, слегка сдвинув их так, чтобы слышать (тоже профессиональная привычка) звуки извне, нахожу в коммуникаторе подходящую музыку и отправляюсь в путешествие.

Но сегодня я что-то устала, так что путешествие заканчивается на автобусной остановке. В ненастье она ужасна: плоская стеклянная крыша почти не защищает ни от дождя, ни от снега, а полторы стены (кто придумал такую конструкцию?) не столько заслоняют от ветра, сколько создают дополнительные вихри. Но сегодня мне везет: дождь давно закончился, а ветер совсем слабый, так что я коротаю время (до последнего автобуса еще минут двадцать) в компании «Голуаз» и «Раммштайна»:

Я один в ночи холодной,

Смолкли птиц последних трели.

Днем, когда все веселились,

Я кричал в пустое небо:

Первая звезда, взойди,

Лучик света подари

Той, которая в ночи

Так нуждается в любви…[1]

Очень вдохновляет. Так, что я почти жалею, когда подкатывает новенький MAN. Почти пустой, только на заднем сиденье спит пожилой мужчина в дорогом макинтоше. На всякий случай – на бомжа спящий ну совсем не похож – присматриваюсь и прислушиваюсь. Дядька дышит шумно, окружая себя явственным облаком алкогольного выхлопа. Ну и славно. Не хотелось бы полночи возиться, оформляя незапланированный труп. Чтобы еще и шеф отругал – мол, ты, Рита, даже в свободное время норовишь работу найти.

Оставив перебравшего гражданина почивать, устраиваюсь спереди. Сквозь дверь водительской кабины мне виден кусочек хмурого небритого шоферского профиля. Но я предпочитаю заоконный пейзаж. Ехать долго: автобус изрядно петляет, так что дорога занимает почти столько же времени, сколько пешая прогулка. Автобус, проскочив многоэтажки, пробирается между разнообразными по стилю и достатку владельцев особнячками. Обычно я развлекаюсь, придумывая каждому домику хозяев – чем они живут, над чем смеются, что едят на завтрак и как зовут их собаку. Или кошку. Или попугая. Но сейчас мысли упорно возвращаются к работе. Среди стопки дел, присланных шефом для «просмотреть, проконтролировать и доложить», минимум два гарантированных «глухаря». А это значит, что мне гарантирован втык. И злиться на это бессмысленно, таковы правила игры. Но я злюсь. Злюсь до того самого момента, когда за туманным автобусным окном появляется моя остановка.

Мария предпочитает ходить с работы пешком, мимо аккуратненьких домиков под одинаковыми черепичными крышами, через уютный парк, где ленивые мамочки, покачивая коляски, попивают из ярких баночек коктейли и поглощают тонны чипсов и неизменных семечек, изрядная часть которых достается летающим крысам. Тем самым, которых по недоразумению причислили к птицам и назвали голубями. Впрочем, в парке все равно хорошо. Но я подхожу к дому с другой стороны, от небольшой промзоны, из-за котельно-сепараторной станции. Бетонный забор за автобусной остановкой украшен многочисленными, иногда меняющимися граффити самой разнообразной тематики: общественно-политической («Мэр – жулик»), культурно-спортивной («Футбол – отстой», «Грифы форевер» – только названия музыкальных групп меняются) и околосексуальной. Эти – самые многочисленные.

На неудобной, но крепкой железной лавочке, накрыв ее драным одеялом, давно и неистребимо обосновался безобидный местный алкоголик. Ходят слухи, что шпана регулярно заключает пари на день, когда бедолагу доконает наконец цирроз. В слухи я не верю: вряд ли нашей шпане известно слово «цирроз». Алкоголик же живуч на удивление.

За бомжовой лавочкой фонари заканчиваются. Я сдвигаю наушники назад (полицейский-то я полицейский, но по ночам все кошки серы, а удар обрезком трубы по затылку – не самое приятное завершение вечера, тем более жизни) и цепляю на голову налобный фонарь. Не то чтобы я всерьез боялась встречи с кем-то из местных люмпенов. Они меня знают, так что лезть остерегаются, за нападение на полицейского можно «закрыться» лет на десять. Но знают меня местные, а вот какой-нибудь заблудившийся наркоша, которому не хватает на дозу, – это может быть опасно. Кстати, налобник нужен не столько для освещения дороги, сколько для отпугивания таких «бойцов». Эти придурки предпочитают нападать в темноте.

От остановки до подъезда – семь минут бодрым шагом. На последней сотне метров я традиционно закуриваю, глядя на темную громаду жилого комплекса с жизнеутверждающим названием «Свобода». Во всем доме горят только три окна, одно из них – на нашей кухне. Кто бы сомневался. Мария, разумеется, дома.

Да и где ей быть? Парня у нее нет. Я не понимаю почему, но, в общем, оно и к лучшему. Основная масса этих, с позволения сказать, мужчин – бессмысленный балласт, наполовину состоящий из гонора. Может, поэтому я и держусь за Феликса. С ним спокойно. Он ничего не требует и не пытается за мой счет тешить мужское эго. И еще – я откуда-то знаю, что при всех его «тараканах» (а у кого их нет?) от него не приходится ждать удара. Это не объяснишь и не докажешь, но я ручаюсь, что это так. А это по большому счету и есть самое главное, остальное – пустяки. Для меня, во всяком случае.

Хотя то, что Мария всегда дожидается меня с работы или со свидания, – это не пустяк, это важно. Я, правда, терпеть не могу все эти травяные чаи и отвары, предпочитая вульгарный растворимый кофе, но какая разница, что у кого в кружке? Мы сидим на кухне, Мари, сдержанно позевывая, прихлебывает свою травяную отраву и слушает мое ворчание про полицейскую рутину, так не похожую на криминальные сериалы.

Я, наверное, псих. Мне нравится, что сестра меня ждет и терпеливо выслушивает, но временами этот устоявшийся ритуал меня бесит. Вот почему бы, скажите, пожалуйста, ей не лечь спать? Ведь встанет как штык без четверти семь, чтобы к половине девятого быть в своем интернате. И виду никому не подаст, что не выспалась, будет улыбаться и честно делать свое дело. А вечером, так же улыбаясь, опять будет меня дожидаться, а потом – слушать мои бессмысленные (но так необходимые для меня самой) рассказы.

Моя сестра – фантастически надежный человек. В древности думали, что Земля – плоская и лежит на спинах трех слонов. Слоны же, в свою очередь, стоят на спине плавающей в Мировом океане черепахи. Вот Мари – и есть та самая черепаха. При этом она продолжает считать себя маленькой беспомощной девочкой, а меня – ангелом-хранителем, помесью локомотива и бронемашины. А я… я боюсь даже намекнуть ей на ее собственную самодостаточность. Некоторые вещи, будучи названными вслух, рассыпаются в пыль, испаряются, исчезают.

Так и живем.

03.09.2042. Город.

ЖК «Свобода». Мария

Дожидаясь Риту, я, как всегда, клевала носом. А чтобы окончательно не заснуть, пыталась читать на очень пожилом планшете статейку о Болонской образовательной системе, которую в последнее время активно и временами довольно убедительно критикуют. Действительно, унификация образовательных стандартов – это вроде бы хорошо, но не выплеснуть бы с водой и ребенка. Однако читала я все менее внимательно, больше прислушивалась к тишине. И вот наконец – наизусть знакомое щелканье входных замков. Рита!

Она часто засиживается на работе допоздна. Как будто лишь от ее стараний зависит весь правопорядок нашего города. Максималистка. Странно, что начальство совсем не ценит такого прилежания. Рита частенько жалуется, что ее словно специально отстраняют от самых интересных дел, сбрасывая в ее руки либо рутину, либо мелочовку. При этом Рита, я точно знаю, и к самым пустяковым делам относится крайне ответственно. Даром, что ли, ей не раз благодарность выносили? Но подпускать ее к чему-то по-настоящему значимому – нет, никак.

Не хочется думать, что дело в традиционном делении на «мужские» и «женские» профессии. Уж с этим-то, кажется, сегодня покончено. Нет, причина такого «задвигания в угол», несомненно, избыток фантазии. Это одна из общих наших черт – фантазия, способная из трещины на побелке создать чуть не гетевскую историю. У Риты же эта детская способность видеть невидимое переросла в интуицию. Казалось бы, для полицейского это хорошо. Оказывается, не всегда. Пару-тройку раз Рита додумалась до того, до чего додумываться не следовало. Ну и получила по рукам, включая финансовые санкции – то разряд, по которому зарплату рассчитывают, срежут, то без премии оставят. Общую страховку так до сих пор и не оформили, только служебную.

А с сестренки моей как с гуся вода. Чуть замаячит на горизонте «интересный случай», она тут же хватает шефа за грудки и требует зеленую улицу. Ну а шеф-то прошел уже огни и воды, поэтому ограждает Риту – а заодно и себя – от неизбежных, по его мнению, неприятностей. По-моему, сестренка в результате этого давно уже поместила его в верхнюю строчку списка личных врагов. Ему-то до лампочки, а она злится. Чувствует, что могла бы быть настоящим криминалистом, а возможностей – меньше нуля.

Вот и сегодня она дерганая, мне и глядеть не нужно – по шлепку брошенной в обувную полку кроссовки все очевидно. Рита одевается почти исключительно в спортивном стиле, какой-то унисекс просто. Я смотрю на нее – как будто на свое отражение, – и мне грустно от этого «девочка-мальчик». Сама-то я мечтаю носить что-нибудь романтическое, элегантное, быть может, даже вызывающее: почему нет, если внешность позволяет? Внешность-то позволяет, а вот работа – не очень. Мой повседневный удел – строгие костюмы и скучные сарафаны с рубашечными блузками. Ну а Рита – это вечные джинсы, причем даже не синие, а самые немаркие – цвета грязного асфальта, такие же кроссовки, рубашки, футболки, джемпера и куртки. Вот разве что пиджаки у нее с вытачками на груди. Но все равно. Девочка-мальчик.

Я и из кресла встать не успела, а она уже на кухне – не вошла, влетела. Небрежно швырнула на диванчик мешковатую сумку, на нее – пиджак и плечевую кобуру. Помню, как она радовалась, когда ей выдали разрешение на постоянное ношение служебного оружия. Ну и само оружие. Так радуется ребенок, которому купили лучший в магазине конструктор, самого большого плюшевого медведя и ведро любимого мороженого вдобавок. От этих мыслей на лицо мое прокралась улыбка – слабая, но Рита заметила:

– Что веселишься? – холодно поинтересовалась она. – Я похожа на клоуна?

Иногда на нее находит. Когда на службе что-то не ладится, начальство достает больше обычного, и вообще. Она словно срывается, впадая в экстатический гнев берсерка, и готова безжалостно крушить все вокруг. Фигурально выражаясь, конечно. Но и этого хватает. Ей и в голову не приходит, что злые слова, направленные против неугодного ей мира, могут и меня ранить. Впрочем, я не обижаюсь, я ей сочувствую, потому что понимаю: это не столько злость, сколько отчаяние от бессилия, ей самой больно, и мне хочется, чтобы она побыстрее пришла в себя.

– Совсем нет. Ты похожа на усталого лейтенанта полиции, – сохранять нейтрально-спокойный и дружелюбный тон совсем нетрудно, а обычно это помогает. – Садись, я пасту разогрею.

– К черту пасту, я не хочу есть, – слова словами, но я-то знаю, что после дежурства она голодна, как упряжка северных собак после дневного перегона.

Бухнувшись в нагретую мной кресло-качалку, сестренка скептически зыркнула на мой чай, на блюдце с надкушенным круассаном и потянулась за пепельницей. При том, что наверняка ведь одну сигарету выкурила на остановке у работы и еще одну – пока шла от автобуса к дому. И вот опять…

Она, разумеется, прочитала мои мысли по выражению лица:

– Опять считаешь, сколько я курю? – хмыкнула она, чиркая зажигалкой. Я помотала головой, но, видно, не слишком уверенно. Рита дернула бровью. – Может, тебе запах моих сигарет не нравится? Босс тоже считает, что мне нужно тянуть что-то более дамское. Ладно, черт с ним, с боссом. «Голуаз» действительно слишком крепкие, но, знаешь, – начинала она понемногу оттаивать, – посмотрела бы я на тебя, если бы ты поработала в таких условиях.

Но вот это было уже несправедливо:

– Рита, но ведь я работаю с сиротами. Или с сиротами при живых родителях, что не лучше. Мне тоже непросто.

– Сравнила, тоже мне. – Она иронически хмыкнула. – Где детишки, хоть и сироты, а где уголовники.

Я вспомнила Беллу, ее не по-детски печальный взгляд, не по-детски серьезные мысли… Сторож нашего интерната, одноногий инвалид – жертва «той» войны, время от времени напивается. И норовит рассказать любому встречному-поперечному (только бы слушали!) о своей партизанской молодости. О том, как меняет людей война, как самые спокойные и добрые, если их заставить стрелять в себе подобных, превращаются в зверей. Так вот, он говорил, что у детей из интерната – тоскливые глаза волков. Такие же, как бывают у людей на войне. Волков я видела только в кино, но, наверное, понимаю, что он имеет в виду.

Рите я этого, однако, не сказала. Ей и так нелегко, вон какая взвинченная пришла, только-только смягчаться начала. Конечно, я сдержалась и промолчала. Только отвернулась, чтобы она не заметила, как лицо мое заливается краской. Кстати же, и пасту нужно вынуть из холодильника и поставить разогреваться.

И услышала, как за моей спиной клацнула дверца кухонного шкафчика. И догадалась, разумеется, что она оттуда достанет.

А она догадалась, что я догадалась:

– Ну что, начнешь отчитывать меня еще и за то, что я много пью? – Голос ее опять стал жестким и злым. – Ну так, во‑первых, не так уж много, пустяки, в сущности, а во‑вторых, Мари, я уже взрослая девочка, мне даже оружие доверяют.

Вот именно, горько думаю я, пока доверяют. И дозы пока совсем невелики – что такое рюмка-две после трудового дня? Но ведь я и полслова не произнесла, а ты уже кинулась оправдываться. Куда дальше пойдет? Чтобы справиться с раздражением, начнешь увеличивать дозу, это, в свою очередь, не лучшим образом скажется на характере, на способности держать себя в руках, в конце концов у тебя отберут пистолет и переведут на канцелярскую работу.

Но, разумеется, я промолчала. Потому что, когда человек превращается в ребенка – а злость и прочие первичные эмоции суть сугубо детские реакции, – в этот момент бессмысленно взывать к логике. А к эмоциям – бесполезно. Нужно постараться человека успокоить. Эх, если бы я была такая умная, как Рита, я бы придумала, как облегчить ее ношу, чтобы не накатывало на нее это ужасное бешенство – а все от непрерывной усталости, ни от чего больше, – чтобы все стало мирно и спокойно.

Микроволновка коротко пискнула, сообщая о готовности.

Рита поднялась из кресла – она почти никогда в него не садится, предпочитает табуретку – и приняла у меня исходящую горячим паром тарелку.

Я устроилась напротив, на диванчике. М-да. На столе стояли две рюмки. Она наполнила обе и подвинула одну мне:

– Выпей со мной?

Я покачала головой. Ритины глаза потемнели до черноты:

– Ну да, ну да, конечно. Как можно! У тебя же принципы, от которых ни в коем случае нельзя отступать!

Взяв еще теплую от ее пальцев рюмку, я резко, залпом опрокинула ее в себя. Коньяк обжег гортань, дыхание перехватило так, что голова зазвенела и закружилась. Рита охнула и протянула мне круассан. Я машинально откусила кусочек и запила остатками травяного чая. В голове зашумело. Рита пристально смотрела на меня еще несколько секунд, потом отвела взгляд, и щеки ее зарозовели:

– Мари, я дура, – прошептала она едва слышно, глядя в черное ночное окно. – Ты…

– Рита. – Я взяла ее свесившуюся со стола ладошку и крепко сжала. – Поешь все-таки, пока горячее.

Она вздохнула, как вздыхают, сбросив на привале тяжелый рюкзак, выпила коньяк, медленно помотала головой из стороны в сторону, улыбнулась и принялась за макароны.

У меня заскребло в горле. Иногда Рита бывает ужасно трогательна. А иногда у нее тоже «глаза волка». Но ее глаз я почему-то не боюсь.

– Опять начальство замучило? – осторожно спросила я, пробуя почву.

Рита, энергично орудуя вилкой, кивнула. Жевала она так, что я поняла – я угадала точно, голодна она зверски.

– Шеф, скотина такая, опять рутиной непролазной завалил, – пробурчала она, не переставая жевать, – и это при том, что у нас такое дельце нарисовалось. – Она мечтательно подняла глаза к потолку.

А у меня от ее «интересных дел» обычно мороз по коже. Но что поделать!

– Кому-то голову отрезали или отправили в цементных ботинках купаться? – смирившись с неизбежным, кротко спросила я.

– Не-а, не угадала. Все гораздо круче. Одному китайцу – неопознанному, кстати, – кто-то устроил кровоизлияние в мозг. То есть выглядит как обычный инсульт, но…

– Рит, но если существо выглядит, как корова, мычит, как корова, пахнет, как корова…

– …то это или корова, или Бритни Спирс, – хмыкнула Рита, подъедая остатки пасты.

Бритни Спирс, возглавлявшая лет двадцать-тридцать назад вершины хит-парадов и вообще бывшая чуть не эталоном красоты, сегодня производила впечатление если не коровы, то свиноматки. Когда она появлялась в каких-нибудь телешоу, казалось, что экран не выдержит и треснет. В общем, шутку я оценила.

– Поверь, сестренка. – Рита отодвинула тарелку и потянулась. – Это дело пахнет… не как корова.

– Почему? Нет, я не пытаюсь спорить, я же не знаю обстоятельств. Я просто пытаюсь понять, что подтолкнуло тебя к такому выводу.

Она вздохнула и, по-детски надув губы, помотала головой:

– Не знаю. Интуиция?

– Интуиция – штука хорошая, но зыбкая. Обмануться легко, кинуться не в ту сторону. Да и к делу ее не подошьешь, правда? В дело факты нужны. Так что шефа твоего понять легко: конечно, ему не хочется вешать на ваш отдел еще один «глухарь», – надо же, как я выучила всю сестренкину терминологию, – когда оснований, кроме твоей интуиции, никаких, а вы и без того завалены.

– …и самую скукотень из этого завала он сваливает на меня! – Рита хлопнула по столу. – Надоела проклятая рутина, уже в печенках сидит! Ведь три четверти этих дел – моих дел, между прочим, – даже до суда не доходят!

– А тебе хочется распутать что-то такое, о чем будут писать все новостные сайты. – Я вздохнула, допивая остывший чай.

– И что в этом плохого? – опять ощетинилась она.

Я пожала плечами:

– Ничего. Правда-правда, ничего. Просто если дела настолько мелкие, что не доходят до суда, это же хорошо. В тюрьме несладко, пусть лучше люди так опомнятся.

– Наказание должно быть неотвратимым, – строго казала Рита. Ей очень нравится эта формулировка, и она часто ее повторяет. С этим вряд ли можно поспорить, но все-таки моя упрямая сестричка бывает иногда слишком сурова.

– Разумеется, – согласилась я. – Но даже преступления бывают разные и по разным причинам. А бывают просто проступки. Нельзя же расстреливать за безбилетный проезд?

– Да это понятно. Но, если уж пользоваться этой аналогией, мне надоело заниматься одними безбилетниками! – Она достала очередную сигарету – ну хоть не на пустой желудок, и то хорошо – и закурила. – Да еще Феликс!

Чайник, который я между делом включила, вскипел. Заваривая свой чай и готовя для Риты кофе – как она может пить этот растворимый ужас, не понимаю, – я осторожно поинтересовалась:

– Что – Феликс?

Рита нахмурилась:

– Кажется, я его обидела, – неохотно призналась она. – Он позвонил, такой восторженный, у руководителя его юбилей, и Феликса к телу допустили, в смысле, к столу. Счастлив, как щенок на лужайке. Пригласил в горы – вот прямо специально в горы, любоваться этой дурацкой кометой. Дескать, оттуда зрелище будет самое что ни на есть крутое.

Упоминание о комете заставило меня поежиться, но Рита, к счастью, ничего не заметила, продолжая:

– И позвонил аккурат после моего разговора с шефом. Ну когда тот мне заявил, что китаец некриминальный и нечего там копать. Ну я сгоряча счастливого юношу и послала.

– Зачем?

– Что – зачем? – Рита поднялась, чтобы налить себе кофе. – Не зачем, а почему. Потому что это банально до тошноты. И так эта комета уже поперек горла стоит, достала. Все вокруг только и бубнят: комета то, комета се, комета туда, комета сюда… Тьфу!

– Он просто хочет побыть с тобой, – успокаивающе сказала я. – Желание понятное и естественное.

– Вот и придумал бы что-нибудь пооригинальнее, – буркнула Рита, отхлебывая из исходящей кофейным паром кружки.

– Тогда бы ты его не послала? – лукаво предположила я.

Бросив на меня сердитый взгляд, она усмехнулась:

– Послала бы.

Ну и что тут скажешь? Помолчав, я просила:

– Тебе его не жалко? Зачем ты с ним так? Ну или почему?

– Потому. – Рита со стуком поставила кружку на стол. – Потому что он тюфяк. Увалень.

– Тогда зачем тянешь? Зачем мучаешь?

– Не ко мне вопрос. Это его выбор. Я его не держу. Я сразу сказала: не нравится что-то – свободен.

Я, не удержавшись, фыркнула:

– И ты думаешь, что хоть один мужчина… Да он наоборот…

– Кто бы говорил! – вспылила Рита. – Что ты знаешь о мужчинах?!

Это правда. Я ничего о них не знаю. Только то, что в книгах и кино. Чтобы с кем-то познакомиться, завязать отношения… наверное, смелости не хватает.

Рита легко вспыхивает, но и отходит быстро. Она обняла меня сзади за плечи и прошептала куда-то в макушку:

– Прости, сестренка. Я сегодня что-то сама не своя. Трудный день.

– Вечер трудного дня, – вспомнила я давно почивших, но бессмертных «битлов». – Ты не одинок, сержант Пеппер! Лейтенант Пеппер…

– Ты не сердишься на меня? – Рита опустилась передо мной на корточки.

Я молча покачала головой. Конечно, нет. Как я могу сердиться на свою Розочку. И – да, у каждой розы есть шипы, а кровь от укола ярче всего видна на белом.

Глава 3

Будни супермена

02.09.2042. Город.

Университетский квартал. Макс

Оставив Феликса у дома его шефа, профессора Александра Кмоторовича, я газанул и вскоре был в центре. Чтобы объехать пробки дворами и переулками, мне не нужен навигатор. Люди вообще в последнее время чересчур привязывают себя ко всем этим бесконечным гаджетам. Даже в ближайший гастроном без навигатора не доберутся. По-моему, это то же самое, что уложить здорового человека в постель и не давать вставать. И читать – тоже. Крутить весь день попсовую музычку и мыльные сериалы. Через полгода такой персонаж и шагу на собственных ногах не сделает. Ну и с мозгом – то же самое. Гаджеты – как электронные костыли, отучают двигаться и думать самостоятельно.

Когда я получил права, помню, с ужасным удовольствием просто катался по городу, изучая улицы, проезды, дворы и переулки. Как триста лет назад первопроходцы исследовали какие-нибудь африканские дебри: тут водопад, тут гора, тут жирафы пасутся – интересно-то как!

А наш город еще и ужасно красивый. Не как тропический курорт, на который смотреть больно, а по-домашнему уютный. Наверное, потому что старинный. Я бывал во многих местах, видел и многомиллионные мегаполисы, и крошечные городишки старой Европы (похожие на наш, но все равно не то), но так хорошо мне больше нигде не было.

Поэтому, когда есть возможность, я люблю ездить не спеша. Нет, я даже в городских условиях умею «летать, как на пожар», и скорость мне, в общем, нравится. Но – всему свое время. Да и кстати, чтобы научиться «в пять секунд» добираться из одного конца города в другой (народ косится на мой «кубик»: он у тебя что, замаскированный вертолет?), сперва нужно поездить медленно. Тогда дворики, проезды и переулки становятся лучшими друзьями и сами в случае спешки подсказывают оптимальную трассу. А сэкономленные минуты, знаете ли, – это иногда цена чьей-то жизни.

Но если уж заводишь друзей (даже таких необыкновенных), нужно их время от времени навещать. Да что там – нужно. Это же такое удовольствие, ух!

Сейчас я остановился в одном из любимых своих переулков, тихом и незаметном. Вечно спешащие туристы если и забредают сюда, то надолго не задерживаются. А мне кажется, что здесь слышна душа города. Особенно в одном месте. Неподалеку от университетского госпиталя прячется в крошечном скверике неприметное кафе. Открывшись с полвека назад, оно с тех пор, кажется, не менялось. Невзрачная, даже безжизненная конструкция из стекла и металла на фоне окружающих ее домов девятнадцатого, в крайнем случае начала двадцатого века выглядит диковато. Но я испытываю к этой «стекляшке» с банальнейшим названием «Космос» нешуточную привязанность. К жаровне с раскаленным песком, из которого торчат медные турки и слоями лежит кофейный пар, к горячим печеным сосискам в пите, к ободранной стойке. К атмосфере остановившегося времени.

Поглядев на меня, никогда не скажешь, что я сентиментален, да еще и настолько. Молодой спортивный парень модельной внешности не может быть сентиментален по определению. Он просто обязан быть завсегдатаем бессмысленных шумных тусовок, заядлым покорителем женских сердец, потребляющим жизнь так же просто, как хот-доги и кока-колу.

Тем более не может быть сентиментальным супермен, хотя это-то уж и вовсе смешно. Суперменом меня считает Феликс. Как-то мы с ним забрели в бильярдную, выпили по паре кружек пива, я этого, в общем, и не заметил, а вот на него подействовало. Я в принципе не часто себе позволяю выпить – работа такая, что надо постоянно быть в форме, а Феликс и того реже – он опьянен своей наукой. Может, потому его тогда и пробило на высокопарность. Ты, говорит, супермен, как там на Криптоне?

Но вообще-то так считает не только он, только слова этого не произносят. Но те, кто мало-мальски меня знает, особенно по работе, рано или поздно начинают думать в эту сторону. Совершенно, кстати, напрасно, никакой я не супермен. Ничем от других людей не отличаюсь, человек в пределах нормы. В отличной физической форме – это да. Но гвозди пальцами не забиваю и аэробусы зубами по взлетной полосе не таскаю. Ну природой мне щедро отпущено, да и сам я не прочь посовершенствоваться. Тренируюсь, конечно, и упорно тренируюсь. А как иначе? Раз отпущено – надо развивать. И я ведь в этом не уникален. Ну да, чтобы упрямо тренироваться, нужно это самое упрямство иметь. Но кто мешает тем, кто косится на меня – ну ты типа даешь! – кто им мешает «давать»? Иди в спортзал, иди на беговую дорожку, иди в горы. Работай над собой. Но большинство почему-то предпочитают мою подготовку считать чуть ли не в самом деле «родом с Криптона». Утомляет, честно говоря. У меня даже что-то вроде паранойи выработалось. Например, я совершенно не доверяю женщинам. Все-то мне кажется, что я им интересен не сам по себе, а как некий феномен. Вроде циркового лилипута, только на метр выше. Или вовсе экзотическая зверушка. Снежный человек. И смотрят с эдаким восторгом, а на дне глаз опасение плещется: а ну как укусит!

Когда-то я хотел стать космонавтом. Даже все тесты и испытания прошел. Кстати, Феликс в нашем доме появился, как раз когда я с этих испытаний вернулся перед вторым туром. Мы с ним как-то быстро подружились, причем до такой степени, что он, сугубый ботаник, тоже загорелся – в космонавты. На что рассчитывал, записываясь в тестовую группу, ума не приложу. Выкладывался там на пределе собственных сил. Но безуспешно, разумеется. А я прошел во второй тур и – и передумал. Неинтересно стало. Бессмысленно как-то.

В восемнадцать лет, совсем не зная жизни, я понял о себе главное – мне неинтересна звездность. У меня нет того тщеславия, что тянет людей гнаться за премиями, медалями и вообще «на первое место». Мне неинтересно мериться «местами». Нет, меня не пугают ни интеллектуальные, ни физические нагрузки, наоборот, именно они меня и привлекают. Но вот всеобщее внимание – нет, это не по мне.

Быть может, потому что чем-чем, а уж вниманием я не обделен с самого детства. Мама говорит, что причина – мое редкое иммунное заболевание (до сих пор так и не знаю какое, вот глупость). Вроде как и способности мои – оттуда же. Так или нет, но под бдительным вниманием врачей (и отнюдь не каких-то там участковых из районной поликлиники) я нахожусь столько, сколько себя помню. Даже кровь сдаю раз в две недели – до сих пор. При этом – вот ведь странность какая! – я ни разу не чувствовал никаких болезненных или хотя бы неприятных симптомов. Разве что некоторый психологический дискомфорт: чувствовать себя подопытным кроликом не слишком приятно. Но я привык. Так что от моей загадочной болезни никаких минусов, одни сплошные плюсы. Может, и нет у меня никакого заболевания? Но врачам, конечно, виднее – не зря же они со мной всю жизнь возятся. Мало ли что я ничего не замечаю.

Хотя кое-что все-таки замечаю. Мое общение с другими людьми, как бы это сказать, не совсем вписывается в норму. Нет, я не могу сказать, что в детстве, в юности или сейчас от меня отворачивались, нет. Скорее уж наоборот. Но я, такой, казалось бы, классический экстраверт, на деле – сугубый одиночка. Мне куда интереснее лазить по горам или читать, чем тусить в веселой компании.

Потому и друзей у меня немного. Двое, собственно говоря.

Одного из них я только что отвез к его учителю, а другого жду сейчас в этом кафе. И этот друг – очень странный друг. Я даже и не знаю, друг ли вообще. Найдите мне человека, который числит другом того, кто регулярно «пьет» его кровь.

Нет-нет, Ойген – не вампир. Он всего-навсего один из тех медиков, которые возятся со мной с самого, кажется, рождения. Ойген – научный работник, сотрудник Корпорации. У нее длинное название, но все называют ее просто Корпорацией. Ее владелец, наш местный Форд и Рокфеллер в одном флаконе – Гарри Фишер – занимается буквально всем: от контрацептивов до биопротезирования. Но основное направление, насколько я, неспециалист, могу разобраться, – генетические и окологенетические исследования.

Феликс вроде бы занимается чем-то сходным (впрочем, кто из биологов сегодня не занимается наследственностью: одно из самых перспективных направлений), но работает в Центре Кмоторовича. Кстати, центр этот начался в свое время с гранта, полученного от того же Гарри Фишера. Но сейчас они с Корпорацией не связаны. Ну, или почти не связаны, эти научные взаимопереплетения для меня – темный лес.

Но вот Ойген работает непосредственно под крылом нынешнего руководителя Корпорации, ее генерального директора (Гарри Фишер – совсем не ученый, он просто владелец, как говорят англосаксы, «это просто бизнес») Ройзельмана. Ойген числится в каком-то секретном подразделении и подчиняется непосредственно генеральному. Он и еще какая-то Эдит, которую он изредка упоминает. О шефе своем Ойген говорит с восторженным придыханием, примерно так же, как Феликс о своем Кмоторовиче.

Вообще эти ученые мужи вроде ойгеновского шефа или того же Кмоторовича – Алекса, как называет его Феликс, да и не только он, а вообще все – кажутся мне, если можно так выразиться, не совсем людьми. Они словно роботы. Андроиды, вся жизнь которых, все мысли и стремления подчинены единственной цели, заполнены единственным смыслом – наукой. И мне бывает страшно, что Ойген или Феликс когда-то тоже могут стать такими же сверхчеловеками.

Хотя пока что вроде бы не стали. Ну или мне так кажется. Уверенности, разумеется, никакой: это настолько своеобразная публика, что в их странностях сам черт ногу сломит.

Ойген, кстати, по паспорту просто Евгений. Но папа его был венгр по имени Иштван, и, по-моему, переиначенное имя – дань почтения отцу, к которому Ойген был очень привязан. А может просто, что называется, выпендреж. Тем более что само понятие национальности сегодня, похоже, если не отмирает, то как минимум теряет свое значение. Глобализация во всей своей красе. Отдельные государства существуют, конечно, и до Мирового правительства нам еще далеко, но, чувствую, в итоге отличия между Чили и Японией станут чистой формальностью. Единое экономическое, культурное, научное и черт знает какое еще пространство. Корпорациям – а они сегодня опутывают своими щупальцами всю планету – так удобнее. Это новое устройство мира еще зыбко, все еще помнят сотрясавшие планету буквально четверть века назад локальные войны, безжалостно перекраивавшие политическую карту мира. Счастье еще, что ни один конфликт не дорос до применения ядерного оружия. И ясно, что сегодня люди боятся – вдруг все вернется. Этот страх, кажется, пропитывает саму земную атмосферу. Человек замирает в страхе перед тем, что хрупкое равновесие вновь нарушится и тогда мир может окончательно рухнуть в бездну.

Наверное, когда-то потом равновесие постепенно укрепится, ужас перед еще одним переделом мира ослабеет… Но пока наш покой – это та самая тишина, что царит в центре тайфуна. Пока главный правитель этого мира – страх.

На донышке моей чашки оставалось не больше глотка, когда я наконец увидел Ойгена. Дорогой модный плащ, кожаная папка под мышкой и зонтик-трость придавали ему элегантный, аристократический вид. Даже ростом он, вообще-то несколько коренастый, стал словно бы выше. Перейдя дорогу возле скверика, Ойген заметил меня и взмахнул рукой – мол, привет-привет, уже иду.

– Привет, дружище, – улыбнулся он, подходя к моему столику и пожимая мне руку. – Не буду спрашивать, как твои дела. И сам знаю.

Конечно, он знал. Еще бы! Я сам почти ежедневно заносил всю информацию о своем самочувствии в специальный блог – специально Центра и персонально для Ойгена.

– Ага. – Я улыбнулся в ответ. – Каждый раз ты мне старательно напоминаешь, что я у тебя под колпаком. Что-нибудь заказать?

– Я сам, – присаживаясь, остановил меня он. – Ты как насчет сосисок? Я голодный – ужас. Кажется, собаку бы съел.

– Горячую? – подхватил я немудреную шутку. – Вот и закажем по хот-догу.

Мне, откровенно говоря, есть не хотелось (мой аппетит просыпается лишь после хорошей нагрузки), но чего не сделаешь в хорошей компании. Сообщив подскочившему кельнеру о наших пожеланиях, Ойген откинулся на спинку кресла и расстегнул замочки на кожаной папке.

– Сперва о деле. Деньги перевели сегодня, все как обычно. Наверное, уже поступили на твой счет. Прости, что запоздал, не до того было, только после обеда смог канцелярщиной заняться.

Я кивнул. Деньги – вещь нужная, но счет мой и так не пустовал. Вот, кстати, еще одна странность моей «болезни». За лечение и обследование люди обычно платят сами – и платят немало. Мне же – человеку, по собственным ощущениям, совершенно здоровому – медицинское наблюдение не стоило ни цента. Наоборот, мои отчеты и регулярные анализы Центр оплачивал весьма щедро. Мы с мамой вполне могли бы жить на эти деньги даже без моей зарплаты. При том, что мама, инвалид, нигде не работает (кажется, с момента моего рождения). Тем не менее мы никогда не нуждались. И комнату Феликсу сдали не из финансовых соображений, а потому что за него попросили – наш дом подходил ему в качестве жилья идеально. Феликс упорно настаивал на оплате, так что мама в конце концов согласилась на возмещение трети коммунальных расходов.

Должно быть, моя «болезнь» какая-то очень уж интересная для медиков, раз уж они готовы так щедро раскошеливаться за возможность за мной наблюдать. Ну а мне не жалко.

– Теперь вот что… – Ойген тяжело вздохнул, явно собираясь сказать что-то не слишком приятное.

И я даже подозревал, что именно. У жизни «подопытного кролика» есть свои минусы. Главный из которых – невозможность «спрятаться». Ты все время на виду, о тебе знают абсолютно все. Ойгену, может, и не слишком нравится необходимость следить не только за моим состоянием, но и за поведением, никуда не денешься. Куратор.

– Там у нас очень недовольны тем, что ты сделал в прошлую пятницу, – буркнул он, не глядя на меня и нервно тягая туда-сюда замки дорогой папки.

Судя по этому жесту, «недовольны» – это мягко сказано. Ну, впрочем, не впервой.

– У меня не было выбора, – бесстрастно возразил я. – Здание уже пылало, снять человека с крыши было невозможно. Лестницу было не подогнать, а вертолет не успевал. Что ж, надо было бросить его и не спасать?

– Спас? – тихо-тихо спросил Ойген.

Зачем спрашивал? Сам ведь все знает. Я медленно покачал головой, уставясь в стол:

– Нет. Но шанс был, я не мог его не использовать. И не мог знать заранее, что…

Горело недостроенное здание, которое начали возводить где-то в семидесятых, а потом забросили. Таких недостроев и долгостроев хватает в любом городе мира. И горят эти коробки чаще, чем любые другие здания. По уму надо было эту шестиэтажку снести давным-давно (шансы на гипотетический – когда-нибудь – ввод в эксплуатацию были мизерными), но у муниципалитета вечно на это не хватало денег. Ну, теперь-то точно снесут.

Если вы думаете, что недострой – это каменная коробка, в которой нечему гореть, то вы ошибаетесь. Нет, ну бывают и чистые «коробки», ну так в них и пожаров не случается. Но как правило – и это скажет любой пожарный, – полыхают недострои за милую душу: пластиковые трубы, теплоизоляция, строительные отходы, вспомогательные материалы… Это если не считать того, что наносят в подобные «жилища» гнездящиеся там бомжи.

Ума вот только не приложу, за каким лешим деда-сторожа понесло на крышу. Разве что от огня спасался: загорелось на втором этаже, а в здании «без окон без дверей» тяга почище, чем в аэродинамической трубе. Когда я вылез на крышу, то увидел, как в клубах едкого дыма мечется в панике одинокая фигура, и услышал, как внизу начинают ломаться и рушиться балки перекрытий и лестничных проемов. Подогнать лестницу действительно было невозможно: из всех окон били фонтаны огня. Со стороны двора пламя было послабее, но перегнать туда лестницу мои коллеги внизу точно не успевали. И пожарный вертолет, даже если бы его вызвали моментально, тоже не успел бы.

Гудрон, которым заливают крыши, уже плавился под ногами, источая все новые клубы удушливого дыма (я сунул деду запасную кислородную маску).

И тогда я, прижав к себе перепуганного дедка, просто прыгнул вниз.

Ну, не совсем «просто». Боевку, чтобы увеличить планирующую поверхность, я все-таки расстегнул.

Но увы. Когда, приземлившись на полусогнутые ноги и моментально, как при парашютном приземлении, завалившись на бок, я покатился в обнимку с дедом сквозь засыпанные пеплом высоченные заросли бурьяна и каких-то дохлых кустарников, старик был уже мертв. Я сделал все, что можно было, но – бесполезно. Сердце его остановилось еще в полете, и запустить его не удалось. Возраст, нервное перенапряжение, ну и дымом успел надышаться.

– Шанс? – Ойген укоризненно покачал головой. – Ты прыгнул с шестого этажа…

– Ну извини. Цеплять самоспас было не за что. Да и времени не было.

– Черт бы тебя побрал, – вздохнул он. – Хорошо еще, журналистов и телевизионщиков удалось удержать на расстоянии. Им-то как раз сказали, что ты спустился по тросу. Не вздумай ляпнуть кому-нибудь, что там его, видите ли, не за что было цеплять. Представляю, что они понаписали бы. Все первые полосы вопили бы о твоем прыжке. А так – обошлись короткими новостными сообщениями. В общем, на этот раз мы выкрутились. – Ойген помолчал и, вздохнув еще глубже, продолжил нарочито официальным, каким-то скрипучим голосом: – Макс, в следующий раз можем и не выкрутиться. Ты не должен забывать, что наша основная задача – не привлекать к тебе внимания. Одна из основных. Лишнее внимание сорвет все исследования, весь накопленный материал так в итоге и пропадет без обобщений и выводов.

– Знаешь, – сказал я, забирая у подошедшего кельнера тарелки с хот-догами и еще одну чашку кофе. – Оно того стоило.

– Нет! Даже если бы ты спас этого сторожа – не стоило бы! – резко оборвал меня Ойген. – Наши исследования в тысячи раз дороже, чем никчемная жизнь этого дряхлого бестолкового старикашки. Эдит просто на стенку лезла от злости. Ты и так у нас местная знаменитость…

Увы, да. В городе меня знают лучше, чем мне самому бы хотелось. Несколько раз я вынужден был засветиться. Вроде того случая, когда очередной разочаровавшийся в жизни неврастеник соскользнул с карниза тридцатого этажа (есть мысль, что прыгать-то он не собирался, пугал), а я ухитрился перехватить его «на полдороге». Правда, руку из плечевого сустава выдернул, парень потом месяц в жесткой повязке ходил. Но – живой. Горожане жаждали носить меня на руках, и Корпорации (в том числе лично Ойгену) пришлось приложить уйму сил, чтобы замять сенсацию, пока вокруг меня не начали клубиться толпы фанатов…

Нет-нет-нет, я все-таки не Супермен. Даже не супермен с маленькой буквы. И не Бэтмен. И летать я не умею, хотя иногда – со стороны – может всякое показаться. Потому что – да, есть у меня некоторые способности, которые не объяснишь даже самыми упорными тренировками. Особенно одна. Я могу, как бы это поточнее объяснить, продлить падение. Или прыжок. Могу с места подпрыгнуть метров на восемь вверх. А если в модных среди подростков кроссовках с подпружиненными пятками, то и на все тридцать. Тот самый прыжок с крыши для меня примерно то же самое, что для всех остальных – прыжок со второго этажа, что подготовленные ребята из каких-нибудь спецназов выполняют довольно спокойно.

Способность редкая, что и говорить. Но не уникальная. Я про это, сами понимаете, много читал. Так вот. Есть немало исторических данных о том, что древнегреческие атлеты владели некоей техникой прыжка, позволяющей продлить «полет». Ну, то есть прыгали выше и дальше, чем это считается возможным. А знаменитый в начале двадцатого века танцовщик Нижинский, по многочисленным свидетельствам, «зависал» в верхней точке антраша чуть не на секунду. То есть он прыгал не выше или дальше, а – дольше своих коллег. Даже видеозаписи сохранились, хотя и ужасного, конечно, качества – кино-то только-только появилось.

Так что ничего такого сверхъестественного во мне нет. В конце концов, абсолютным слухом тоже далеко не каждый обладает. Люди все разные, и таланты у них – тоже. Ойген с его лаборантами изучает эту мою способность (помимо прочих исследований) в хвост и в гриву. Чего они только не мерили. Но пока уверенно могут сказать лишь одно: «летая» (ну пусть это так называется, мне не жалко), я трачу энергию. Как при обычных физических нагрузках. Ощутимо, но не запредельно.

Легко представить, что, займись я всерьез спортом, олимпийский пьедестал мне был бы обеспечен. Или, может, из меня вышел бы танцовщик не хуже того Нижинского. Но Ойген, помешанный на секретности, никогда бы, разумеется, такого не допустил. Да и ладно. Меня совсем не тянет в «звезды», поэтому ни к олимпийским лаврам, ни к балетной карьере я никогда не стремился. Меня вполне устраивает быть на своем месте. И совершенно прекрасно, что эта странная способность нередко помогает в работе спасателя. Ужасно жаль только, что дедулю этого не спас…

– Ладно, дружище, – примирительно сказал я, отпивая кофе. – Не надо мне кол на голове тесать, я же понимаю. Во двор ведь прыгнул, а не с фасада, где журналисты с камерами. – На самом-то деле во двор я прыгал из-за того, что с той стороны горело слабее, а внизу какие-никакие кусты виднелись, лишняя амортизация как-никак. Но Ойгена мое объяснение, кажется, удовлетворило. Даже если он и не поверил, для отчета начальству мой аргумент вполне сойдет.

– И все-таки мы очень просим тебя воздерживаться от подобных эскапад, – повторил он. – Пока, во всяком случае. Скоро все переменится, сможешь развернуться так, как вздумается.

– Скоро? – скептически хмыкнул я. – Когда рак на горе свистнет и мои ботинки человеческим голосом заговорят?

– Скоро, – загадочно повторил Ойген, а потом неожиданно улыбнулся и лукаво подмигнул. – Я тебе, братец, больше скажу: скоро у нас бабла будет столько, что каждый сможет купить себе по футбольной команде. Или по персональному острову. С феодальным замком посередине.

Но я только плечами пожал. Зачем мне футбольная команда или персональный остров? Меня более чем устраивает то, что у меня и так есть. Вот разве что яхту купил бы… Давно мечтаю. Но яхту, в конце концов, можно и арендовать, никаких проблем. В общем, зачем мне «столько бабла, что»? Если бы я гонялся за денежными мешками, пошел бы в супермодели, греб бы эти самые деньги лопатой.

– Что это у тебя сегодня за пророческие видения? – Мне вообще-то было все равно, но Ойген – мой друг, должен же я спросить о том, что ему явно не безразлично.

– Мы на пороге прорыва, – шепнул он с таинственным видом сквозь непрожеванный хот-дог. – Остались считаные дни.

Дожевав, Ойген с сожалением уставился на пустую тарелку, и я подвинул ему свою: есть не хотелось. Вспомнил о договоренности на выходные – отправиться в горы, чтобы понаблюдать за разрекламированным всеми СМИ явлением кометы оттуда, и спросил:

– Ты насчет субботы не передумал?

Кроме ожиданий прекрасного зрелища мной двигало еще желание познакомить наконец двух своих друзей. Наверняка у Ойгена с Феликсом найдется масса общих тем для разговора – оба ученые, причем в близких областях. Правда, гуманисту Феликсу могут не понравиться рассуждения Ойгена о самоценности научных исследований – дескать, в жертву им вполне можно принести жизнь «никчемного старикашки». Мне они самому не нравятся. Но я почти уверен, что Ойген это не всерьез, а чтобы меня одернуть и отчасти поддразнить.

– Нет-нет, что ты! – Ойген замотал головой. – Как я могу передумать! И, кстати… – Он отхлебнул кофе. – Очень может быть, что, спустившись с гор, мы увидим совсем другой мир. Совсем другой. Куда более для нас комфортный. По крайней мере, я очень на это надеюсь.

Ойген сегодня говорил сплошными загадками. Новый мир? Мне и в нынешнем вроде неплохо. Впрочем, поживем – увидим.

02.09.2042.

Городок Корпорации. Ойген

В детстве (мне было, кажется, лет семь-восемь) у меня был кролик. Точнее, кроликов-то у нас было много, но все как бы «на одно лицо», им даже кличек не давали, но к этому я в самом деле привязался. Онжей, как я его звал, был породы рекс. Не карликовый, каких держат даже в квартирах, а обычный. С плотной, словно плюшевой, шерсткой, весь серебристый, только на ушах, носу и хвостике красовались черные пятнышки.

Под Рождество отец его забил. При мне.

Это было очень волнующе. Почти так же, как первая охота, на которую меня взяли три года спустя. А в то предрождественское утро отец сказал мне… Не припомню точно его слова, но что-то вроде того, что пора взрослеть. Или становиться мужчиной, как-то так. Потом велел принести Онжея и точным ударом деревянного молотка (так забивают кроликов, чтобы не портить шкуру) его убил. Сноровисто освежевал и растянул серебристую шкурку на специальной треугольной рамке. Такие рамки стояли в «меховой» комнате: кроличьи шкурки приносили немалый доход.

Потом я всю неделю заходил в «меховую» и гладил шкурку Онжея.

Жалел ли я его? Нет. Я знал, что он, как и его собратья, закончит дни именно так, о чем тут жалеть?

В этом мире есть нечто, что сильнее всего, сильнее нас всех. Его появление неотвратимо и не зависит от нашего желания или нежелания. Называйте это «нечто» Богом, смертью или судьбой – это не имеет значения, главное – оно существует. И избежать этого не удастся никогда и никому. Так зачем же бояться, тем более мучиться бесплодными угрызениями о том, что невозможно?

Время занесло песком великие города древности. Когда-нибудь и наш город, и все существующие сегодня города мира занесет этот песок времени. И Солнце, став сверхновой, сожжет к чертовой бабушке и Землю, и все, что к тому моменту останется от человечества.

Но даже если не сожжет – ученые так и не пришли к единому мнению о конечной судьбе нашего светила, время неумолимо. Красавица, которую ты сегодня обнимаешь, через десять лет подурнеет, потом постареет, через тридцать-сорок станет старухой, а затем умрет и истлеет под землей вместе с деревянной тарой, в которую ее упакуют. Если, конечно, к моменту ее смерти в моду не войдет другой погребальный обряд. Что, разумеется, не имеет значения. Значение имеет лишь то, что здесь и сейчас, а не когда-нибудь послезавтра.

Максу я про это, разумеется, не говорю: его такие вещи пугают, кажутся, смешно подумать, бесчеловечными. Попрощавшись, я ушел, а он остался сидеть в этом дурацком стеклянном сарае – «Космосе». Тоже мне – кафе.

На мой взгляд – и я, разумеется, прав, – Макс живет слишком уныло. При его-то возможностях! Да, мы запрещаем ему пользоваться своими способностями, но лишь в том смысле, что он не должен привлекать к себе внимание. Но ведь он и не пытается – за исключением своих бессмысленных спасательских подвигов – ими пользоваться. Напротив, он, кажется, их даже стесняется. В нем нет ни капли честолюбия, и это раздражает меня гораздо больше, чем само по себе его физическое превосходство. Будь я на его месте…

К сожалению, мои возможности (а с ними и мои нынешние доходы) не позволяют мне жить так, как мне хочется. Если говорить откровенно, аренда квартиры и машины плюс питание и одежда съедают практически весь мой бюджет. И если бы не Макс, я вообще не мог бы никуда толком выбираться. Он, простите за грубую сермяжную правду, – мой кошелек для вылазок в ночные клубы и тому подобные злачные места, он – возможность подцеплять таких девочек, которые никогда бы и не взглянули в сторону какого-то там никому не известного аспиранта.

Беда лишь в том, что сам Макс к такому времяпрепровождению совершенно равнодушен и на развлекательные мероприятия его приходится тащить буквально силком. Он, кажется, гораздо комфортнее чувствует себя в дебрях его обожаемого Национального парка, в тамошних безлюдных горах, чем в приличном заведении, будь то клуб или еще что-нибудь. И если его друг Феликс, с которым Макс так жаждет познакомить меня в эти «кометные» выходные, называет его Суперменом, то я (про себя, разумеется) зову его исключительно Тарзаном.

Нет-нет, он мой друг, и я люблю его, как же иначе. Но кролика по имени Онжей я тоже любил. Поэтому меня ничуть не смущает, что одновременно Макс – мой кролик. Подопытный кролик. Мой шеф говорит, что Макс и другие «дети» (как он их называет) – наш ключ к великолепному будущему. Шеф – сумасшедший в лучшем смысле этого слова (кажется, Нильс Бор утверждал, что научная идея, чтобы оказаться истиной, должна быть совершенно безумной: «Эта идея недостаточно безумна, чтобы оказаться верной», кажется, так). Так что господин Ройзельман – вовсе не анекдотически рассеянный ученый, который, как в сериалах, не видит реальности, ибо витает исключительно в каких-то там эмпиреях. О нет! Человека с такой практической хваткой, как у моего шефа, еще поискать надо. При этом сверхпрактичность не мешает ему быть в полном смысле гением и страстным, почти одержимым мечтателем. Второго такого, как Лев Ройзельман, нет на всей нашей планете.

Я изо всех сил стараюсь не показывать шефу своего восхищения; он не терпит подхалимства. Хотя ничто человеческое ему не чуждо. Взять хотя бы ту же Эдит… Ладно, не будем о грустном. Эта дама портит мне настроение не только личным, но и виртуальным – лишь в мыслях – присутствием.

Далеко мне до них. В плане научных медицинских изысканий я, конечно, не полный ноль, но никакими выдающимися талантами не обладаю. Ну да, окончил университет с прекрасными показателями, но про себя-то знаю: эти показатели – только на бумаге. Полученные во время учебы знания были, есть и остаются горстью фактов. Какие-то из них связаны в систему – кем-то до меня, разумеется, иные – так и остаются сумбурной россыпью, имеющей разве что справочную ценность. Я не способен, оперируя ими, создать что-то цельное, новое. Ну и надо ли говорить, что, получив от Ройзельмана приглашение на работу, я был предельно изумлен. Уже много позже шеф объяснил мне причины своего интереса к моей столь скромной персоне: во мне он разглядел идеального исполнителя, сочетающего дисциплинированность, педантичность и недюжинные административные способности.

– Вы энергичны, амбициозны и лишены бессмысленных предрассудков, – говорил он, глядя на меня так, как я, наверное, гляжу на какой-нибудь микробиологический препарат. – Меня это очень устраивает. Если будете продолжать в том же духе, мы сработаемся.

Ну а я прекрасно понимал, что Ройзельман – идеальный «локомотив» для такого, как я. И потому старался исполнять все поручения максимально тщательно. И – ничему не удивляться, не задавать лишних вопросов, ничем не брезговать. Надо – значит, надо. Как с кроликом Онжеем. Лев Ройзельман не знает, что такое этическая дилемма, и никогда, как мне кажется, не рефлексирует. Лишь однажды, после большего, чем обычно, количества коньяка, он расслабился и вдруг признался, что страх и ему не чужд:

– Я боюсь, мой мальчик, что после смерти они завладеют моим мозгом, – пробормотал он не совсем понятные для меня слова. – Наука идет вперед стремительно. В том числе и благодаря моим собственным усилиям. – Шеф усмехнулся. – И я прекрасно представляю, к каким рубежам она сможет подойти уже завтра. И мысль о том, что кто-то попытается манипулировать моим мозгом… эта мысль меня страшит. Это единственное, что меня вообще может устрашить. Я и только я хозяин этого мозга. И если… когда… мы ведь не раскрыли пока что тайну бессмертия. Когда я стану телом, постарайся проследить, чтобы к нему не прикасались. Ни в коем случае.

Когда я попытался протестовать – мол, у нас впереди еще много, много (я так и не смог сформулировать: много – чего?), – он лишь махнул рукой и безапелляционно меня прогнал. Мол, ему нужно подумать о Проекте.

Собственно, именно Проект и свел меня с Максом. И то, что мы ухитрились подружиться (несмотря на то что он на пять лет меня младше), ничуть не меняет дела и совершенно меня не смущает. В первую очередь он – объект исследований. Часть нашего Проекта. И ведь даже не предполагает, какая без преувеличения грандиозная судьба ему уготована. Мне, право, даже смешно, как он сейчас прячет свою… необычность. Смешно – потому что я-то знаю, что Макс – наше будущее. Блестящее великолепное будущее, которое дарит человечеству мой гениальный шеф. Да и мне есть чем гордиться, ведь Макс – именно мой подопечный. Ну и друг.

Служебная машина ждала меня за углом. Свою собственную таратайку я, когда есть возможность, игнорирую. Все-таки в «конюшне» Ройзельмана – машины представительского класса. И вообще, куда приятнее и солиднее, когда тебя везет водитель – такого же «представительского класса». Сразу чувствуешь свой статус.

Вот папаша мой искренне считает, что статус – это фуфло, пыль в глаза, а главное – то, что ты делаешь. И себя называет, подумать только, фермером. Какой он фермер – с тысячами гектаров пахотной земли и сотнями голов скота? Даже небольшой собственный мясокомбинат имеется. И винодельня, продукцию которой охотно берут самые престижные рестораны. Почему я при этом снимаю черт знает какую квартиру и езжу на изрядно подержанной тачке самой «простонародной» марки? Да все потому же: главное – то, что ты делаешь. Не балует меня папаша, сам должен, дескать, всего достичь. Ну да и правильно: было бы по-другому, очень возможно, что я вовсе никогда и ничего не достиг бы. Хотя в ранней юности скаредность отца вкупе с его вечными историями про нищее деревенское детство изрядно меня раздражали. Но и тогда я любил его куда больше, чем мать с ее слезливым, беспомощным, чисто славянским идеализмом. Я весь в отца. Ему, кстати, ее вечное уныние, замешанное на невесть откуда взявшейся набожности, в итоге надоело так, что… В общем, они разошлись, и я уверен: отец в этой ситуации был абсолютно прав. Нет, мое отношение к матери нельзя назвать плохим, вовсе нет. Но мы совершенно определенно очень и очень разные люди.

Искренне наслаждаясь ролью уважаемого пассажира, я ехал к шефу. У него в предместьях, на самой границе заповедника, у подножия вздымающейся почти отвесно ввысь скалы отстроен собственный научный городок – целый квартал лабораторий, цеха экспериментального производства, испытательные стенды, полигон и прочее в этом духе. Здесь же шеф и живет, я даже не знаю, есть ли у него какой-нибудь другой адрес.

Предъявив у ворот пропуск, мы въехали на внутреннюю стоянку. Дальше я пошел пешком – мимо одинаковых рифленых металлических ангаров, мимо невзрачных жилых и административных боксов постройки сороковых годов прошлого века (говорили, что когда-то здесь была военная база), мимо редких елей и скудных кустарников, – пока не вышел к столь же невзрачному двухэтажному дому с эркером.

У входа меня встретил угрюмый малый с выбритой наголо бугристой башкой, квадратным подбородком и переломанным носом, именовавшийся Пит и считавшийся секретарем Ройзельмана. Кривой нос и перебитые хрящи ушных раковин выдавали в нем бывшего боксера, а пронзительный взгляд, которым он буквально буравил гостей шефа, – опыт охранной работы. Почему Пит (я даже не уверен, что это имя было настоящим, а не кличкой) назывался секретарем, мне неведомо. Типичный телохранитель. Но это не мое дело. Встречал-провожал гостей и приносил кофе именно он.

Шеф ожидал меня в большой овальной комнате – той, которая как раз выходила в видимый снаружи эркер, и я, как всегда, изумился его сходству с какой-нибудь крупной хищной птицей. Высокий, выше среднего роста, смуглый, с резкими чертами длинноватого лица, изборожденного глубокими мимическими морщинами вдоль впалых щек – настоящий кондор или, может, гриф. И взгляд блекло-серых глаз был всегда равнодушным, непроницаемым, как у хищной птицы.

Здороваться и прощаться у нас было не принято, и я чувствовал, что это правильно: где бы я ни был, чем бы ни занимался, Лев Ройзельман словно незримо – и постоянно – присутствовал рядом, стоя за левым плечом. Как смерть в книгах Карлоса Кастанеды.

– У всех побывал? – спросил шеф с порога. Голос его не выражал никаких эмоций – все как всегда.

Я кивнул.

– И как они?

– В норме, – столь же бесстрастно ответил я. Проинформировал, не более. – Если вам интересна моя оценка, то я считаю, что они готовы. Любой из них.

– Даже твой любимчик? – в голосе шефа не звучало ни иронии, ни сочувствия, ничего. Но бесстрастный взгляд кольнул меня, как осколок зеркала – Кая из сказки про Снежную Королеву.

– Особенно он, – спокойно ответил я, позволив себе слегка улыбнуться. – Макс рвется из постромок и бьет копытом. Только что не ржет. Он в прекрасной форме. Есть что предъявить миру. Эффектный феномен…

– Это-то и плохо, – покачал головой Ройзельман. Помолчал с минуту, обдумывая что-то. – Макс чересчур эффектен. Тут нужно что-нибудь помягче, полиричнее, люди это любят… Ладно. Садись.

Он жестом указал мне стул и достал из шкафчика обочь стола, за которым сидел, бутылку армянского коньяка и два бокала. Это означало, что шеф доволен, несмотря на безразличие, даже скепсис его слов. Впрочем, не факт, что после пары глотков меня не ждет суровый разнос, хотя ничего фатального уже точно не предвидится. Ладно, что это я. Еще ни разу не было, чтоб Ройзельман остался мной недоволен.

Усевшись, я пригубил ароматный коньяк. Вообще-то я равнодушен к алкоголю, а крепкие напитки предпочитаю закусывать (что бы там ни говорили знатоки-гурманы). Но тут правила устанавливает шеф. А по его представлениям, аромат коньяка самодостаточен.

Однако запах дорогих женских духов, несмотря на коньячный аромат, я уловил. Он буквально заполнял кабинет и был отлично мне знаком. Его насыщенность говорила о том, что тут совсем недавно была Эдит. Я давным-давно понял, что эта хищная, опасная красотка у шефа на особом счету. Хотя точно ничего не знаю и свечку, как говорится, не держал. По правде сказать, я ее боюсь. Хотя… и сам не прочь бы… э-э… познакомиться с ней поближе. Со своим надменным взглядом, в ореоле медных волос Эдит – чертовски притягательная штучка.

– Знаете, – признался я (должно быть, под действием коньяка), – в последние дни я в некотором роде воодушевлен. Ведь все вот-вот начнется… Я дождаться не могу, весь в предвкушении этого момента. Хотелось бы видеть, как…

– Не увидишь, – сухо остановил меня Ройзельман, чем несколько меня удивил. – Они все – резервный вариант. Примеры на случай, если что-то пойдет не так. А по моим расчетам, все должно пойти так, как запланировано. Ну а Макс в любом случае в этом списке далеко не первый. Слишком вызывающе. Так что… при правильном раскладе лицом презентации будет Надин.

– Но она же… – почти растерялся я.

– Да-да, она еще ребенок. – Уголки его губ чуть дрогнули, что обозначало улыбку. Определенно он был в хорошем настроении. – Именно поэтому я ее и выбрал. Ее, а не этого, – дернул он уголком рта, – полубога. Твоего любимчика Макса. Ничего, в день «Д» и Надин окажется более чем достаточно, помяни мое слово.

– Могу ли я спросить…

– Можешь, – сухо прервал меня шеф. – Но на ответ не надейся. Всему свое время. Время, Ойген, это вообще самая драгоценная материя и самый благодарный, хотя и упрямый, самый качественный материал для работы. Время и люди.

Разумеется, я его не понимал. Закрытый ларец, свет драгоценностей которого мне никогда не увидеть. Не понимал, но – любил. Точнее, обожал. И был невероятно благодарен. Хотя бы – если даже забыть о несравненных профессиональных возможностях – за то, что он всегда называл меня только Ойгеном. Я ненавидел имя Евгений – его мягкость и банальность напоминали о матери. Но даже отец иногда называл меня именно так – когда был за что-то на меня зол…

– Никогда не спеши, – прервал мои мысли бесстрастный голос шефа. – Спешка – это бездарное разбазаривание времени. И это не парадокс. Смакуй время, как смакуют прекрасное вино – вроде тех, которые так мастерски делает твой отец. Цени время. Даже тогда, когда тебе покажется, что его некуда девать.

Он смотрел на меня, но казалось – сквозь. Туда, куда я, бескрылый слепец в сравнении со своим шефом, не смог бы заглянуть никогда. Но я… да, я умею ценить время. Особенно время, проведенное в его обществе.

– Итак, ты идешь с ним в субботу в горы? – спросил он, хотя прекрасно был об этом осведомлен. Вообще-то я не докладывал о запланированном походе, но Ройзельман по определению знал все. Все, что считал нужным знать.

Я кивнул:

– Вы ведь сами велели мне держаться подальше, вот я и…

Шеф взглядом остановил мою попытку ненужного оправдания:

– И вы берете с собой Феликса. – Губы его вновь дрогнули. – Ты даже представить себе не можешь, насколько это иронично: ты, Макс и ученик Алекса, а в небе над вами – символ явления нового мира и смерти старого.

Таким я видел шефа впервые. Похоже, намечающееся «явление нового» заставляло волноваться и его, такого всегда невозмутимого. Словно слегка приоткрылось скрывающее лицо таинственного рыцаря забрало.

– Следи за Максом. Нет, не усердствуй. В пределах обычного.

– Простите…

– Как ты думаешь, какова будет его реакция, если и когда он узнает правду?

– Ну, вообще-то с его профессиональной подготовкой его выдержке может позавидовать кто угодно. Реакция у него…

– Вот именно. И сделать он может все что угодно. Поэтому чем дольше он останется в неведении, тем лучше. И поэтому лицом должна быть Надин. Понятно?

Я кивнул.

– И приглядись к этому Феликсу, – продолжал шеф. – Он, говорят, очень способный. Это может пригодиться. Хотя он и выкормыш Кмоторовича…

– По рассказам Макса, этот Феликс – вполне безобидный рохля.

– Он ученик Алекса. Вряд ли тот приблизил к себе рохлю. Алекс – матерый волчище. И наш конкурент. Пока что…

Об их давнем знакомстве я, конечно, знал, но не более. А о прочем мог лишь строить догадки: расспрашивать шефа я, само собой, не мог. Даже и подумать о таком не решался.

– Предостерегаю тебя, Ойген. – Ройзельман поднялся, давая понять, что аудиенция окончена. – Будь внимателен предельно. И даже сверх всякого предела. Оба они совсем не так просты, как тебе кажется. Собственно говоря, простых людей вообще не бывает, это миф. Человек – запечатанный кувшин, и что внутри – добрый джинн, ядовитая змея или просто вино – не узнаешь, пока не откроешь. Что непросто, очень непросто.

В дверях я обернулся: Ройзельман, стоявший ко мне спиной, пристально смотрел в окно. Уже смеркалось, в домах зажигались окна, там-сям уже поблескивали тревожным красным светом сигнальные фонари на ангарах. На возвышающейся над нашим научным «гнездом» скале по периметру расположенного там спецблока вспыхнули сторожевые прожектора.

Выходя, я думал о том, что шефу нет надобности «разбивать кувшин», чтобы узнать о содержимом: он видит людей насквозь. Смогу ли я этому когда-нибудь научиться?

02.09.2042. Город. Анна

Для матери ее ребенок остается ребенком всегда – и в пять лет, и в двадцать пять, и в сорок пять. Банальность, конечно, но от того она не перестает быть правдой. И совершенно неважно, родной ли ребенок или приемный. Материнство – это, разумеется, бремя и крест, но бремя легкое (своя ноша не тянет), крест, который хочется нести едва ли не вприпрыжку. Даже когда он, прямо скажем, нелегок…

С привычным усилием поднявшись с дивана, я перетащила себя в кресло-коляску. Увы, на костылях я ходить так и не научилась – моя единственная нога не слишком хорошо меня слушается. О протезе, даже самом современном биопротезе и речи быть не может, хотя и по другим причинам. Спасает меня только эта коляска – дар Корпорации Фишера. Уже шестой по счету. Точнее, шестая. Корпорация дарит мне каждую новую модель – всякий раз незадолго до того, как пустить ее в продажу. Думаю, так они их тестируют. Время от времени меня навещают их мальчики и девочки – вроде этого скользкого Евгения, с которым, увы, дружит мой сын. Пьют чай с принесенными сладостями и расспрашивают во всех подробностях: как я оцениваю их продукцию, какие вижу в ней недостатки, что можно изменить, а что, наоборот, усилить. И каждый раз предлагают киберпротез, чтобы услышать очередной категорический отказ. Нет. Всегда нет. В эти игры я не играю. Хватит с меня больниц. Того, что мне пришлось пережить, на две жизни хватило бы. И сколько бы Макс меня ни уговаривал – хотя бы лечь на обследование, – нет. Уж лучше просто умру.

До этого, впрочем, как мне кажется, не так уж далеко. И Макса можно понять: с каждым днем мне становится все хуже. Уцелевшая нога, как ни пыталась я ее поначалу разрабатывать, почти усохла и практически утратила подвижность, к привычному за истекшие двадцать пять лет тремору рук прибавилось неприятное онемение, которое чувствуется все чаще и наводит на пугающие мысли о полном параличе. Я надеюсь, что обойдется – лучше уж в самом деле умереть сразу, чем жить полурастением. Добавьте к этому гипертонию, регулярные мигрени, женские неполадки… С таким букетом не живут – доживают. И мучаются. Да, я стараюсь не показывать, насколько мне худо, но глупо было бы думать, что Макс всего этого не замечает. Знает, замечает, переживает, но все равно. Я не могу поддаться на его уговоры. И не только из въевшегося страха перед больничной палатой. Просто в моем случае нет никакого толку обращаться к медицине. И обследовать тут нечего. В конце концов, я не дитя. У меня медицинское образование и ученая степень, и я прекрасно знаю, в чем проблема. Никакие медицинские технологии, никакая клиника, никакое лечение этого не остановит.

Макс сегодня должен встречаться с Евгением, поэтому настроение у меня хуже обычного. Я слишком хорошо знаю его шефа. Человеку, который работает на Льва Ройзельмана, нельзя доверять ни на йоту. У Ройзельмана нет души, и сотрудников он для себя подбирает таких же. Нет души – это не фигуральное выражение. Есть такой редкий медицинский феномен: один из близнецов в утробе матери, развиваясь, «пожирает» – поглощает – другого. У Ройзельмана душа полностью поглощена – съедена – его интеллектом.

Но при всем при том мы живем на его деньги. Точнее, на деньги Корпорации, но это непринципиально. Мне это совсем не нравится, но куда деваться. И дело даже не в деньгах. Не столько в деньгах. Мы зависим от Ройзельмана. Впрочем, и это не совсем правда. Вот уже двадцать пять лет, с тех пор как Макс издал свой первый крик, мы держим у висков друг друга невидимые пистолеты. Ройзельман платит за право вести за Максом наблюдение – и за мое молчание. Я принимаю эту плату. Не ради себя, ради сына. И дело, повторяю, далеко не только в деньгах. Мы оба заинтересованы в молчании и повязаны им.

Ах, как я сейчас жалею, что мы с мужем тянули с детьми. Ведь всегда мечтали! А причины… Ах, какими все они сейчас кажутся пустяковыми! И вот – результат: Эрик так и не увидел сына, не подержал его на руках. От одной этой мысли у меня наворачиваются слезы. Поэтому я не считаю, что цена, которую мне пришлось заплатить за рождение Макса, чрезмерно высока. Нормальная цена.

Ройзельман стал моим Мефистофелем, моим змием-искусителем, дьяволом, проведшим меня через черную долину страданий – туда, где я смогла взять на руки своего сына. Радость, навсегда отравленная горечью: теперь я на всю жизнь обязана человеку, которого и человеком-то можно назвать с трудом. Но… Макса не было бы, если бы не Ройзельман. Дьявол. Мефистофель. Который даже добро творит, стремясь к злу.

Хотя нет, тут я несправедлива. Ройзельман никому не желает зла. Как, впрочем, и добра. Для него попросту не существует подобных категорий. Этика, мораль, нравственность – для него не более чем фантомы. Тени от света чистого познания. Это, между прочим, его собственные слова. Для него не существует ничего, кроме познания, ради которого он перешагнет… через что угодно. Именно поэтому я никогда не смогу ни в чем доверять ни ему самому, ни его присным, какими бы обходительными они ни были. И именно поэтому не нахожу себе места, когда Макс бывает в университетском госпитале. Тем более когда он там задерживается.

Вероятно, это смешно, но я до сих пор испытываю животный ужас при одной мысли, что его у меня отберут. Было время, когда страх этот поутих. Но потом разгорелся с новой силой: когда Макс пошел в гимназию, уже в первых классах стало ясно, что он – совершенно необычный ребенок. Да, все матери считают своих детей необыкновенными, но у нас – не тот случай. Макс – под стать своему имени – максимальная версия человека, как называет это все тот же Ройзельман. С тех пор я так и живу с этим страхом. Казалось бы, Макс давно уже не ребенок, а уж принудить его к чему-то против воли – задача и вовсе почти непосильная. Но… страх не подчиняется рациональным доводам. Тем более страх материнский. Хотя даже работа Макса, в которой риск – повседневная обыденность, даже его опасная профессия пугает меня меньше, чем всевидящее око Ройзельмана, неотрывно наблюдающее за моим сыном. И я ничего не могу поделать с этим страхом.

Чтобы отвлечься от саднящего ожидания (ну где же Макс, он ведь должен был уже вернуться!), я покатила свое чудо-кресло в гостиную, поближе к входной двери. По понятным причинам (мое кресло умеет «ходить» по лестницам, но это очень, очень утомительно) я живу сейчас на первом этаже нашего домика, а мальчики занимают второй этаж, где когда-то мы с Эриком планировали сделать спальню и детскую. В бывшей спальне теперь комната Макса, а Феликс, наш квартирант, занимает бывшую детскую. Я же устроилась внизу, в крошечной гостевой спальне.

Доехав до гостиной, я, чтобы хоть чем-то перебить тревогу, щелкнула телевизионным пультом. И наткнулась на очередной репортаж о комете:

«…российский аппарат «Пулково-7» подошел к комете, но осуществить взятие проб ему не удалось, – вещал серьезный диктор, пыжась так, словно зачитывал правительственное сообщение. – Пылегазовое облако, окружающее ядро кометы, не позволяет приблизиться к ней на расстояние, с которого возможно осуществить взятие проб. При попытке сократить расстояние «Пулково» потерял одну из солнечных батарей и получил повреждение главной управляющей антенны, в результате чего около сорока минут находился без связи с ЦУПом. В настоящий момент связь восстановлена, и специалисты Центра управления полетом работают над новым алгоритмом сближения. Этому мешает нехватка времени. Тем не менее российский аппарат получил снимки кометы с максимально близкого расстояния…»

Экран заполнила Она, больше всего напоминающая огромную кляксу, края которой мрачновато светились, а центр был значительно темнее. Картинку, и без того не слишком ободряющую, телевизионщики вдобавок (видимо, для пущей эффектности) «подкрасили» красным. Откуда бы у ледяной кометы такой цвет? Красным на нашем небосклоне светится лишь пыльный Марс, ему, богу войны, положено. Прочие, более добропорядочные небесные тела, сияют белым или голубым, в крайнем случае зеленым светом. Впрочем, я не астроном. Ну да как бы там ни было, зрелище вышло жутковатое. Казалось, что с экрана смотрит чей-то зловещий глаз. Глаз дьявола.

Или Ройзельмана, неожиданно подумала я и переключила канал.

«– …то есть, по-вашему, упавший возле Загреба метеорит – это часть кометы? – спрашивала миловидная курносенькая ведущая у сухонького старичка в смешных круглых очочках. Прямо классический профессор, сбежавший чуть не из девятнадцатого века. – Не противоречит ли это механике движения небесных тел?

Старичок нетерпеливым жестом поправил очочки и с энтузиазмом заявил:

– Напротив, – голос его оказался неожиданно высоким, почти писклявым, – кометы такого размера всегда сопровождаются целым потоком космического мусора. Пыль, обломки – своего рода свита. Иногда все это забегает вперед по курсу движения кометы…»

В замке входной двери знакомо заскрежетал ключ. Давным-давно можно было заменить всю эту механику на что-нибудь современное, открывающееся беззвучно, по одному касанию пальца или голосовой команде. Но я опасаюсь: чем сложнее устройство, тем выше вероятность его отказа. Мне, «запертой» в теле калеки, не хочется дополнительного риска – быть заблокированной в собственном доме. Да и привыкла я к этим звукам. Скрежет ключа – моя самая сладкая музыка. Это значит, возвращается Макс.

Но, увы, это оказался Феликс. Почему-то мрачный, подавленный – странно, он ведь ходил на юбилей своего шефа, то есть на праздник…

– Добрый вечер, – сообщил он мне из прихожей. Судя по голосу, вечер отнюдь не казался ему добрым.

– Привет, Феликс! Как прошло празднование?

– Нормально. – Он неопределенно пожал плечами. – Поздравил шефа, познакомился с его семьей. Очень приятные люди. Дочь у него просто прелесть, и сын тоже очень приятный. Она балерина, а он композитор.

Феликс говорил это таким тоном, словно докладывал о том, что семья шефа – сплошь людоеды или вообще жуткие страшные осьминоги. Кажется, парень был слегка на взводе. В смысле выпивши – не могу сказать «навеселе», ничего веселого в нем сейчас не было. Может, странная реакция на алкоголь?

«– …значительно крупнее всем известной планеты Галлея, – вещал профессор, задорно поблескивая очочками. – Но она доживает практически последние свои дни. Соприкосновение с магнитным и гравитационным полем системы Земля – Луна буквально разотрет ее, как крупная терка – картофелину.

– …возвращаясь к загребскому артефакту, – вопрошала ведущая, смешно дергая своим курносым носиком. – Как вы прокомментируете заявление группы Франтишека о нахождении на его поверхности микроорганизмов, возможно, имеющих внеземное происхождение?..»

– А почему ты такой нерадостный? Устал? – решилась, заменив в последний момент «убитый» на «нерадостный», спросить я, когда Феликс вошел в гостиную. В официальном наряде он напоминал викторианского джентльмена.

– Да так, – расстроенно отмахнулся он. – С Ритой не поладил.

– Кофе будешь? – автоматически предложила я. На кухне уже ждал горячий кофейник, а коротать время до прихода Макса в компании Феликса всяко веселее, чем слушать набившие оскомину разглагольствования о комете.

Он кивнул.

«– …но ведь если ядро разрушится над атмосферой Земли, – пытала очкастого гостя студии настойчивая журналистка, – его элементы вместе с предполагаемой ксилофонной…

– Ксеноморфной, – вежливо поправил ее профессор.

– Ага, ксе-но-морф-ной, – старательно повторила девушка, – формой жизни могут попасть на поверхность нашей планеты, и…

– Вы наверняка любите X-files и тому подобные сериалы, – разулыбался ее собеседник. – Если даже в безвоздушном ледяном пространстве в теле кометы могли сохраниться какие-то примитивные формы жизни – скорее всего, споры бактерий, – вход в стратосферу и сопутствующий нагрев подействуют на них…»

Я опять переключила канал и двинулась на кухню – за кофе.

– Комета только на подлете, а уже безумно надоела, я ее почти ненавижу. Она-то, конечно, ни в чем не виновата, но очень уж журналисты стараются, прямо из кожи лезут. Как будто их кто-то подталкивает, – задумчиво сказал Феликс, когда я вернулась в гостиную с кофейным подносом. На экране мельтешил клип какой-то дамы с выбритыми висками, грубым, почти мужским лицом и неожиданно мелодичным голосом. – Что они станут делать, когда их любимая тема наконец-то рассыплется в пыль?

Я протянула ему кофейную чашечку, пристроила поднос с конфетной вазочкой, печеньем и кофейником на журнальный столик и осторожно поинтересовалась:

– А что такое с Ритой?

Феликс мне в некотором роде почти как второй сын. К тому же он, бедняга, – круглый сирота. Из тех, которых много осталось после гражданской войны. Так что и обращаюсь я с ним, как тетушка с любимым племянником.

– Да вот, – повел плечом Феликс, – хотел вытащить ее с нами в горы. Ну, в выходные, полюбоваться на долгожданное зрелище. А она занята. Нет, это не отговорка, ее начальство по уши делами завалило, усиление там во избежание беспорядков и все такое… Но все-таки обидно…

– В горы? – Я вся подобралась. – Вы специально собрались в горы, чтобы встретить комету?

Феликс сделал небольшой глоток и энергично кивнул, едва не расплескав кофе. Удивленно взглянул на чашку и поставил ее на стол. Во избежание пролития, видимо.

– Ага, мы с Максом и Ой… ой. – Он запнулся и замолк, догадавшись, вероятно, что сболтнул лишнего. – А Макс вам разве ничего не говорил?

– Не успел, должно быть, – безмятежно ответила я, делая вид, что меня это ни капли не волнует. – Евгений тоже с вами идет?

– Он не любит, когда его так называют, очень просит называть его Ойгеном. – Феликс неловко поднял чашку, но, сделав глоток, как-то расслабился. Должно быть, решил, что раз я знаю Евгения, то и нет ничего страшного в том, что он проболтался.

– Ну и правильно, чего дома-то сидеть? – Я изобразила на лице улыбку. – В горах сейчас просто чудесно. Осень начинается, все золотое, рыжее, яркое, воздух хрустальный, самое время побыть на природе… А все-таки, – решила я сменить тему, чтобы он не заметил моего волнения, – как прошел юбилей?

Феликс оживился и начал рассказывать о своем профессоре, о его доме и его близких. Он явно был очарован этими людьми, но очень чувствовалось, что он, как всегда, комплексует, считая себя на их фоне полным ничтожеством. Ума не приложу почему? Откуда в нем это? На мой взгляд – а я все-таки ученый, хоть и бывший, так что потенциал оценить вполне в состоянии, – Феликс заслуживает куда большего, чем думает он сам. Я слышала, что он очень талантлив и в своей области, несмотря на молодость, уже стоит на пороге какого-то серьезного открытия. Недаром же его профессор так его выделяет. Всех подряд, знаете ли, на семейный праздник не зовут. И по-человечески Феликс очень мил. Порядочный, приятный, единственное, чего ему не хватает – толики самолюбия. Или самоуважения? В общем, чуть-чуть повыше самооценку, и все будет в порядке. А то его скромность разрослась уже настолько, что за ней не видно достоинств.

Я вполуха слушала расточаемые семье профессора Кмоторовича дифирамбы и думала, зачем Евгений (читай – Ройзельман) решил тащиться в горы вместе с моим сыном. Непонятно. И наверняка ничего хорошего за этим не стоит. Хотя, возможно, я по привычке преувеличиваю потенциальную опасность. Могут же молодые люди просто отправиться на прогулку?

Мы уже почти допили кофе, когда наконец-то изволил явиться и Макс.

03.09.2042.

Дом Анны. Феликс

В такси я почувствовал, что меня, что называется, «развозит», но постарался взять себя в руки и, кажется, мне это удалось. Правда, когда имеешь дело с алкоголем, первым сдает позиции самоконтроль, так что ни в чем нельзя быть уверенным. Я надеялся, вернувшись домой, потихоньку проскользнуть наверх, принять контрастный душ и лечь спать. Но не тут-то было, в гостиной меня перехватила Анна, мать Макса.

Мы сразу, едва я у них поселился, отказались от формальностей, поэтому я называю ее по имени. А она относится ко мне так, как, должно быть, относятся тетушки к племянникам. Правда, у меня никогда не было тетушки, так что это точно не знаю. Анна – инвалид. У нее нет одной ноги, причем совсем, от тазобедренного сустава. Насколько я знаю, это результат автомобильной аварии, в которой сама Анна едва уцелела, а ее муж – отец Макса – погиб. Мне ужасно ее жалко, хотя она научилась жить со своим увечьем, она вообще очень сильный человек. Цельный, умный, проницательный. Есть старая поговорка: я плакал, что бос, пока не встретил безногого. Так вот, когда я начинаю впадать в уныние (обычно это связано с тем, что на фоне кого-то достойного я чувствую себя ничтожеством), я вспоминаю об Анне, и мои собственные неприятности и переживания резко теряют свою значительность. Рядом с такими испытаниями и такой волей к жизни делать трагедию из пустяков – просто стыдно.

Анна угостила меня кофе, и, пока мы беседовали, я сдуру проговорился о запланированном на выходные походе в горы. Причем не вдвоем с Максом, а в сопровождении Ойгена. Анна, услышав это имя, сразу напряглась. Не то чтобы наша прогулка была таким уж великим секретом, но Макс просил об участии Ойгена особо не трепаться: Анна почему-то его не любит. Но, как известно, что у трезвого на уме, то у пьяного на языке. Сообразив, что прокололся, я попытался, как мог, замять ситуацию – благо сама Анна стала расспрашивать меня про Риту, про юбилей Алекса…

Когда явился наконец Макс, я вздохнул с облегчением:

– Пойду-ка я наверх, устал, – объявил я им. – Спасибо за кофе. Как всегда, вкусно и – очень вовремя. Спокойной ночи!

– Иди уж, – улыбнулась Анна. – Препарат от похмелья на кухне в аптечке. В холодильнике – минералка и холодный клюквенный морс.

– Спасибо за заботу. – Я был и вправду тронут. – Но не настолько уж я надрался, чтобы… Спокойной ночи!

Поднявшись наверх, я наконец-то смог нырнуть в вожделенный душ. Долго и сосредоточенно стоял под сильными струями, менял температуру, растирал все тело жесткой мочалкой, пока не почувствовал, что самочувствие в норме. Вытершись и облачившись в халат, я сгреб торжественный костюм в охапку и вышел в разделявший наши с Максом комнаты коридорчик. Коротенький, метра четыре в длину, с одной стороны – наша общая ванная, с другой – лестница на первый этаж.

Оттуда доносился горячий спор. Я, все еще стыдясь того, что проговорился об Ойгене, невольно прислушался:

– Тебе наплевать на мое мнение, – возмущалась Анна, но в голосе ее слышалось отчаяние, почти слезы. – Я… я просто запрещаю!

– Ма-ам, – примирительно тянул Макс. – Мне все-таки не пять лет, я большой уже мальчик.

– А ведешь себя, как легкомысленный упрямый подросток! Макс, как можно доверять…

– Он мой друг, – твердо сказал Макс. На мгновение я решил, что речь идет обо мне. – И знакомы мы уже черт-те сколько лет, я его знаю как облупленного.

– Друг… – горько усмехнулась Анна. – Он никому не может быть другом. Он просто делает свою работу. Наблюдает за тобой. Это гораздо удобнее делать, переведя отношения из официальных рамок в личную плоскость. Он человек Ройзельмана, и этим все сказано.

– Действительно. – Голос Макса (всегда добродушного дружелюбного Макса! Невероятно!) сочился сарказмом. – Это ведь тот самый Ройзельман, чье щедрое спонсорство обеспечивает нам такой приличный уровень жизни?

– Я была вынуждена, – глухо (я едва расслышал) проговорила Анна. – Но это была сделка с дьяволом.

– Мам, успокойся. – Голос прозвучал так же глухо, должно быть, Макс, успокаивая, обнял мать или склонился над ней. – Он хороший человек. Ойген то есть, – торопливо добавил он. – Возможно, Ройзельман и впрямь исчадие ада и змей подколодный, но Ойген-то при чем?

– При том! – с жаром воскликнула Анна. – Если он там работает, если Ройзельман ему доверяет…

– …то только потому, что Ойген – отличный исполнитель, – подхватил Макс, судя по голосу, с улыбкой. Кстати, улыбаясь, он перестает быть похожим на киношных суперменов. Улыбка у него почти застенчивая, совсем не то, что эти голливудские оскалы напоказ.

– Макс… мне страшно, – тихо призналась Анна.

– Почему? Откуда у тебя эти настроения? – Макс явно удивлялся, но после паузы раздумчиво добавил: – И не только у тебя. Замечаю, что все вокруг наперебой повторяют, как им страшно. Не понимаю.

– Я тоже, – тихо, так что я едва различал слова, ответила ему мать. – Это комета. Лев когда-то говорил, что придет день, который все изменит. «Тогда в небесах явится комета, – говорил он Эрику, – и мир, к которому мы привыкли, исчезнет. Ему на смену придет новый мир, совсем непохожий на прежний…» Конечно, он шутил… по крайней мере, тогда мне казалось именно так. Но сейчас…

– А что отец? – нетерпеливо поинтересовался Макс.

– Назвал его дураком и сказочником. В шутку, конечно. Ройзельман отнюдь не дурак, и Эрик прекрасно об этом знал. Они ведь, в общем, дружили. Хоть и спорили частенько и даже ругались.

– Вот видишь, – мгновенно откликнулся Макс. – Если отец дружил с Ройзельманом, почему… что ужасного в том, чтобы я дружил с Ойгеном?

Стало совсем тихо. Так тихо, что я отчетливо слышал тиканье каминных часов в гостиной.

– Просто обещай мне не рисковать, – едва слышно попросила Анна. – Что бы тебе не предагал Ойген.

– Ма-ам, – протянул Макс. – Он говорит мне то же самое, слово в слово.

– И поэтому тащит тебя любоваться этой дурацкой кометой в горы?

– Ты уверовала в предзнаменования? – Макс говорил мягко, даже сочувственно, но ирония в его голосе слышалась вполне явственно.

– Нет. – Даже не видя их, я мог бы поклясться, что Анна в этот момент отрицательно покачала головой. – Но… Я не считаю Ройзельмана ни дураком, ни сказочником, и если он говорил так о комете – почему именно о комете, подумай, – значит, имел в виду что-то очень конкретное. Ну и… не так уж они с Эриком и дружили. Дружба-противостояние, дружба-борьба… Они были очень разные. Как тьма и свет, – добавила она почти неслышно.

– Что? – переспросил Макс.

– Ничего, – вздохнула Анна. – Иди спать. Тебе завтра на работу, а время за полночь. Эх, Макс…

– Ты зря за меня беспокоишься, мам, – его голос был полон нежности. – Поверь, я могу о себе позаботиться.

– Ты горячий. Слишком горячий… Весь в отца. Ну хорошо, иди. Поздно уже.

Тихо, стараясь не нашуметь, проскользнув в свою комнату, я улегся в постель и задумался над опасениями Анны. Я знал, что из-за какого-то медицинского эксперимента Макс находится под постоянным наблюдением, но не понимал, каким образом это может ему угрожать. Конечно, странно и даже глупо было бы ожидать от людей типа Фишера или этого… Ройзельмана простого человеческого участия, конечно, их цели могут быть абсолютно меркантильными (и наверняка таковыми и являются), но… Но та же логика подсказывает: если Макс им настолько нужен, его будут беречь как зеницу ока.

И все же, засыпая, я дал себе клятвенное обещание приглядывать за этим самым Ойгеном. Береженого, знаете ли, бог бережет. Пословицы не врут, потому что они – результат многовекового опыта. Да и мой духовник, отец Александр, нередко повторяет, что чрезмерное упование на Господа самому Господу совсем не угодно, ибо Господь – не нянька, а человек – не младенец. Господь дал человеку силы и способности, а уж как человек ими распорядится… И напоминает притчу о зарытых талантах.

Засыпая, я сокрушенно подумал, что уже месяцев девять не был в храме…

Глава 4

Семейные узы

04.09.2042. Город.

ЖК «Уютный». Вера

Обожаю утро. Любое. И весеннее, приносящее с собой прохладные запахи пробуждающейся земли, и летнее, полное свежести умытого поливалками асфальта, и осеннее, когда мелкий моросящий дождик никак не может погасить жаркий костер кленов на горе за нашим домом, и зимнее, матово сверкающее морозными узорами на оконных стеклах…

По природе своей я абсолютный жаворонок – при моей-то профессии это странно. И даже неудобно. После спектаклей я засыпаю прямо в машине, и нередко муж относит меня домой на руках и бережно, как ребенка, укладывает в постель. Он и считает меня ребенком. Даже сейчас, когда мой животик уже более чем красноречиво свидетельствует, что… А он считает меня ребенком! Мило, но смешно. Когда скоро-скоро-скоро я сама стану мамочкой! Самой счастливой мамочкой на свете!..

Осторожно потянувшись, я переворачиваюсь на спину. Вопреки всем предписаниям врачей я сплю на левом боку, мне так удобнее. Да и Масику – так я пока зову нашего с Германом малыша – так, по-моему, всего уютнее и комфортнее. Масик… Я опять потягиваюсь. И полезно, и ужасно приятно. Сейчас, когда я, понятное дело, не только не выступаю, а даже уже и не репетирую, могу себе позволить и ложиться рано, и, проснувшись ни свет ни заря, понежиться в постели…

Мужа рядом нет. Вероятно, он опять работал допоздна и уснул на диванчике у себя в кабинете. В последнее время так случается все чаще и чаще. Очень печально. Хотя умом-то я понимаю: он, бедный, боится. Очень неудобно спать, когда даже во сне приходится остерегаться, чтоб не толкнуть нечаянно нашего Масика. Я и сама-то не сразу привыкла к тому, что он теперь живет внутри меня и с этим нужно считаться. А уж Герман и подавно.

Неспешно, осторожно поднимаюсь, заправляю постель – не слишком аккуратно получилось, но сойдет, от меня сейчас нельзя же ожидать слишком многого. В ванную иду еще сонная. Сонная-сонная, как осенний суслик. Потому что Масик сейчас спит, вот и я продолжаю дремать. В полудреме набираю ванну, чищу зубы и думаю о Германе.

Мой муж – самый-самый лучший человек в мире! Правда-правда! Ну где вы еще встретите такое сочетание гениальности и практичности, мечтательности и способности мгновенно находить решение любой проблемы? К тому же он просто боготворит меня, я буквально купаюсь в его любви, окутанная и согретая ею. Как этой теплой водой в душистой ванне. И уж, конечно, я отвечаю ему полной взаимностью. Он мужчина, сильный и властный, человек-творец – я, само собой, стараюсь никогда и ни в чем ему не перечить. Мы и не ссорились почти ни разу. Правда, говорят, что это не очень хорошо, что ссоры очищают отношения, как гроза очищает воздух, что после ссор люди становятся ближе друг другу. Но ведь и так ближе некуда. И не ссориться же специально, вот уж глупость.

Взгляд в зеркало сразу портит настроение. Ужас! Лодыжки отекли, на икрах выступили вены, губы… нет, губы ничего, но под глазами жуткие мешки, к тому же синие, как от бессонницы. И все лицо опухшее, мятое, как подушка, с которой я только что встала.

Это просто кошмар какой-то! Конечно, при первой беременности токсикоз – это нормально. Но вот поздний – это уже нехорошо. Тридцатая неделя, а я как квелая муха, давление подскакивает, так что мутит, да еще и опухшая… А Герман так любит мои ноги, так нежно гладит и целует… Разве «это» захочется целовать! На глаза наворачиваются непрошеные слезы.

Я всегда была эмоционально… как это Герман называет?.. эмоционально лабильна. Мои настроения – как качели: от безудержного счастья – в бездну отчаяния. И наоборот: только что на душе царил мрак, а через мгновение – сияет ослепительное солнце. И ничего с этим не поделаешь. Для профессии эта страстность полезна – если внутри холод, то и танец будет мертвым, сколько ни мучай себя экзерсисами, на одной технике не станцуешь так, чтобы весь зал замирал, затаивал дыхание, ловил глазами каждое движение, каждый оттенок… Но в обычной жизни рядом со мной, наверное, трудно.

В ванну я забираюсь медленно-медленно. Сейчас мне нужно быть очень-очень осторожной, чтобы не повредить Масику. Вдруг я поскользнусь! Страшно подумать! Нет-нет-нет, все будет хорошо. Я утопаю в теплой пышной белой пене, думаю о нашей будущей жизни – втроем! – о Масике… на глаза опять наворачиваются слезы, но теперь это слезы счастья.

Только я немножко боюсь – вдруг Герман меня разлюбит. Нет-нет-нет, он не дает никаких поводов для подобных опасений. И не то чтобы Герман с появлением Масика (он еще не родился, но для меня он уже есть, а не «будет») ко мне охладел… Но ведь и правда он считал, что нам рано пока заводить ребенка. Везде пишут, что мужчины относятся к появлению малыша совсем не так, как мы. Но ведь для женщины материнство – высшая цель, высшее благо, главное в жизни предназначение! Пусть мужчины (они ведь не могут родить, бедные!) видят смысл жизни в изменении мира, в каких-то важных делах – как Герман, к примеру, в создании новых балетных постановок. Но мы, женщины, приходим в этот мир, чтобы принести в него новую жизнь!

Когда Герман узнал, что у нас будет Масик… я думала, он обрадуется, а он… Нет, не расстроился, не возразил, но и – не обрадовался. А ведь ребенок – это же так прекрасно! Он будет и частью меня, и частью него – одновременно! Будет таким же сильным и талантливым, как Герман, и таким же чутким и нежным, как я. Как можно оставаться равнодушным к такому чуду?!

Я списываю все это на мужскую сдержанность. В конце концов Герман – вовсе не ледышка, просто все его эмоциональное богатство растрачивается на меня и на его балеты… которые он пишет тоже для меня! Он называет меня своей музой, феей, путеводной звездочкой! А когда я танцую, он так смотрит… У меня слов нет, чтобы описать его взгляд. Ну как будто ангел с небес спустился к нему в лучезарном сиянии…

За один этот взгляд, за эту нежность и восторг можно простить ему все что угодно. И я, конечно, прощаю, хотя, собственно, что тут прощать? Я абсолютно, на миллион процентов уверена: когда Масик появится наконец на свет, когда Герман его увидит, он полюбит его так же, как и я. По-другому просто быть не может.

Выбравшись из ванны и посвятив некоторое время необходимым косметическим процедурам (кожа, волосы, в общем, всякое разное такое, без чего не обойтись, красота требует жертв, хотя бы в виде времени), я выползаю на кухню и обнаруживаю, что безнадежно опоздала – Германа уже нет. Судя по записке (привычно нежной) на дверце холодильника, он проснулся раньше, чем обычно (сколько же он вообще спал?), наскоро перекусил и умчался в театр.

Мог бы и заглянуть в ванную – попрощаться перед уходом. Обидно…

Хотя, может, он и заглядывал – а я лежала с охлаждающей маской на глазах, ничего не видела и даже не слышала, я же в ванне всегда в наушниках лежу, под музыку так сладко мечтается…

Сунула в микроволновку тарелку с завтраком, но…

Даже если я не видела и не слышала, как Герман заглядывал в ванную (а вдруг и не заглядывал?), неужели он не мог просто подойти и поцеловать? Обида мутно плескалась внутри, мысль о завтраке казалась отвратительной. На сверхполезную куриную грудку со спаржей аж глядеть тошно, а обогащенный кальцием и витаминами кефир… да от одного запаха воротит!

Тем не менее я дисциплинированно (балет, чтоб вы знали, приучает к «надо» почище профессионального спорта) сажусь за стол и пытаюсь все это съесть, одновременно сражаясь с мутно плещущейся внутри обидой. Эх, запустить бы этим стаканом в стенку, чтоб кефир кляксой размазался и осколки во все стороны зазвенели! Но, конечно, я никогда такого себе не позволю: еще не хватало, чтобы Герман решил, что у меня на почве беременности шарики за ролики заехали.

Кое-как запихав в себя еду, встаю – и застываю посреди кухни соляным столпом. Мутная обида, кажется, выела все внутри, оставив одну зияющую пустоту… Пытаюсь убедить себя, что тревога моя не стоит выеденного яйца (да-да-да, пустого! пустого!). Миллионы семей живут без всяких поцелуев на прощание – и все у них нормально.

Но я-то – не миллионы. Я – это я. И ведь не меня Герман обидел – нашего Масика. Он там, внутри, наверное, плачет сейчас – он совсем беспомощный и не может защититься… Как же так?!

Медленно-медленно, точно прячась, точно меня могут остановить (кто? Герман в театре, а больше в квартире никого нет), прохожу в кабинет Германа. Совсем крохотный, не больше гардеробной (наверное, по планам архитекторов тут и должна была быть гардеробная), наполовину занятый огромным Г-образным столом. Одна стена занята гигантским экраном, другая, у входа, до потолка заклеена моими фото в разных ролях.

Рабочий планшет Герман, разумеется, забрал с собой, но небольшой еженедельник в кожаной обложке (мой подарок!) он оставляет дома. И самые важные заметки – не повседневные, а ключевые, принципиальные – он делает именно в этой толстенькой книжечке. Ну и мне еще рассказывает. Но в последнее время – нет. Я думала, что это он так меня бережет, понимая, как трудно мне без сцены…

Сильно загудело в голове, и внизу живота прорезалась тупая тянущая боль. Ничего, ничего, просто мне трудно долго стоять.

Присев на подлокотник мужнина кресла, я дрожащими руками расстегиваю пряжку еженедельника.

Вот знакомые записи о нашей последней совместной работе – балете «Роза Тегерана». Я танцевала заглавную партию – девушку Сорайю, несправедливо обвиненную в измене. Мне даже глаз закрывать не нужно, чтобы всем телом вспомнить те движения, то завораживающе плавные, то отчаянно резкие, почти рваные… Сцена суда, казнь в багровых мрачных бликах – словно на заднем плане бушует пожар…

Мне всегда казалось, что, когда я танцую – особенно когда мы репетируем, – мы с Германом сливаемся ближе, чем в самых страстных объятиях… Но не навсегда же я покинула сцену! Я же вернусь! И у меня будет еще один, самый отзывчивый, самый лучший в мире зритель – наш Масик!..

После «Розы Тегерана» идут наброски нового балета, о котором Герман не говорил мне ни слова. Ну да, не станет же он рассказывать мне о роли, которую буду танцевать не я. Первая запись непонятная… полгода назад, через день после того, как мы узнали о Масике (мне тогда еще вполне можно было и репетировать, и выступать). Потом долгий перерыв, а потом, с чистого листа:

«Мемуары гейши. Шоу-балет по роману Артура Голдена».

Читая, я не узнавала своего мужа. Заметки пронизывала его сила, его гениальность, но все это было невероятно жестко, почти жестоко. Некоторые сцены просто пугали. Эротизм, присутствующий в любом балете, вообще в любом танце, был здесь не намеком, не мягкой нежной тенью, его откровенность граничила, на мой взгляд, уже с порнографией, даром что танцоры в трико…

Список ролей и исполнителей… Как всегда, снабженный подробными комментариями…

Порой я способна увидеть в безобидном плюшевом медвежонке злобно ревущего зверя. Знаю. Но это лучше, чем видеть в голодном тигре безобидную киску.

Живот заныл сильнее. Жернова ревности в моей душе перемалывали остатки здравого смысла. Зато ярость расцветала… вздымалась гигантским огненным цветком.

04.09.2042.

ЖК «Европа». Вероника

Проклятье, как же я устала!

А ведь только-только проснулась. Наверное, беременность – худшее, что может приключиться с женщиной, если оставить за скобками то, что считается бедами в общественном сознании. Беременность – обычное дело, не болезнь и уж точно не беда. Но для меня это самое настоящее – и тяжелое – испытание. Я чувствую себя пленницей в своем же собственном, странно изуродованном теле. И понимаю, что…

…не могу любить то, что поселилось у меня внутри. Что этот ребенок – мой тюремщик, именно он безжалостно держит меня в заточении. Большинству это покажется дикостью: маленькое, совершенно бессильное существо – и «это» имеет надо мной такую власть, настолько сильнее меня?

Меня ничто не радует, все вызывает раздражение. Раньше я такой не была. Жила в своем мире, полном гармоничных звуков, лишенном обуз, тягот и оков. Еще в детстве я бежала в этот мир от реальности, которая казалась мне слишком серой и унылой. Только в этом мире звуков я была настоящей владычицей и жила настоящей жизнью. И мир звуков стал для меня куда реальнее настоящего.

Потом встретила Валентина… Мне показалось, что и он родом из того же мира, из моего мира, что с ним этот мир станет еще прекраснее. Меня покорила нежность и заботливость этого мужчины, те самые, что сейчас кажутся мне слащаво-приторными, как патока, и безвкусно-липкими, как сахарная вата.

Валентин с тех пор ничуть не изменился, это у меня, должно быть, открылись наконец-то глаза. Реальность все-таки настигла меня, осветив мой волшебный мир жестоким резким светом. Как в операционной. Бр-р-р. Раньше я не замечала в Валентине недостатков. А те, что замечала, воспринимала как-то по-другому. Унылая правильность казалась мне элегантным джентльменством, слабохарактерная уступчивость – благородной мягкостью, неспособность быть опорой – идеальной честностью. Да засуньте вашу правду в… куда-нибудь подальше! Разве так трудно понять, что именно тогда, когда я не права, мне сильнее всего необходима поддержка?

А раз ее нет со стороны, ах, любящего мужчины, мне придется поддерживать себя самой. Больше чем уверена: когда я произведу наконец на свет это долгожданное (о, как долго!) чадо, этот тюфяк будет суетиться вокруг меня, как шмель вокруг цветочка, а реальной помощи будет полный ноль.

Я сжала кулаки так, что аж костяшки пальцев побелели. Что за жизнь! Сперва родители. Нет, спасибо, они дали мне жизнь и кое-какое образование, но понимать – нет, это не из их репертуара. Отец – инженер, мать – участковый терапевт (вот спасибо за детство, проведенное в постели с температурой и прочим, похуже: заразу она с работы домой притаскивала с завидным постоянством). Ну да, они меня кормили-поили-растили. Даже за пианино воткнули. Первое время я его ненавидела, даже собиралась расколотить чем-нибудь тяжелым, а потом научилась с его помощью убегать от унылой реальности в мир вечно свободной и прекрасной музыки.

Любовь? Я вас умоляю! В моей душе – бездна, ненасытно жаждущая огненного потока любви, а получающая блеклые скудные капли. Впрочем, Валентин поначалу поил меня любовью чуть не допьяна. А потом сладкий сироп его нежности начал вызывать отрыжку, потому что сладкий этот сироп ничего общего не имеет с огненной лавой настоящей любви. Нет, насчет отрыжки – это я, пожалуй, преувеличиваю. Скорее вялое безразличие, временами, однако, переходящее в приступы раздражения. Умом-то я понимаю, что он для меня – самая выгодная партия. Как такой тюфяк может сочинять такую музыку, уму непостижимо. Но ради музыки мирюсь с унынием, в которое вгоняет меня и он сам, и вся их семейка. Восторженная безмозглая куколка Вера, в черепной коробочке которой хранятся, вероятно, плюшевые розовенькие сердечки, щедро усыпанные блестками. Глазки пу-у-устенькие, све-е-етленькие… Тьфу!

Вот, правда, Герман, муженек ее, тот ничего, вполне человек. И Эдит он нравится. Но очень уж мнит о себе. Царь и бог, и все должно происходить по мановению его левого мизинца. Ну да, красивые мужчины, как известно, все сплошь эгоистичные мачо. И юморок этот его натужный. К месту и не к месту.

Ни кофе, ни сигарета настроение не исправляют. Я, пожалуй, не отказалась бы и от чего-нибудь покрепче (хотя вообще-то равнодушна к алкоголю), но зануда Валентин спиртного в доме не держит, даже на мои сигареты и кофе косится неодобрительно. Тоже мне, святоша. Сам-то кофе пьет (правда, не курит) – полезный травяной чай выдержал не больше недели.

Наливаю еще кофе. Хоть так. Скоро уже благоверный из спальни выползет. Он изволит почивать чуть не до полудня, а мне эта роскошь уже недоступна: на животе не поспишь (вы не пробовали спать на футбольном мяче? Рекомендую), на боку – спина затекает и ноет. К тому же этот мелкий негодник взял моду расталкивать меня по утрам – да-да, изнутри, но мне от этого не легче, уже не поспишь. Да и весь световой день пинается, у меня уже живот от его толчков сводит, хотя, согласно общепринятому мнению, регулярно озвучиваемому моей дражайшей свояченицей, это хамство (а как это еще назвать?) должно меня умилять! Умилять, вы подумайте! Ну ничего, вот родится, быстренько приструню, за все свои мучения отыграюсь.

Муженек умоляет взять его с собой в родильный зал. Гениально! Он и так-то не герой, а уж когда собственными нежными глазоньками увидит во всей красе процесс появления на свет нового гражданина (или гражданки, на УЗИ этот хитрован так и не продемонстрировал своей гендерной принадлежности) – точно в обморок грохнется. А если не грохнется, я сама его грохну, ибо с ума сойду от его ахов, охов и попыток «позаботиться». Будет бессмысленно скакать вокруг и сюсюкать – вот счастье-то! Все-таки они с сестрицей очень похожи. Только что внешне разные: она вся такая тоненькая и хрупкая, а он медведь медведем. А в остальном… Та тоже вечно кудахчет по поводу и без, у меня от приторности этой уже оскомина. Но приходится скалиться во все тридцать два прекрасных зубы и изображать умиленного котика. Куда деваться! Мало ли как Алекс воспримет, дай я волю характеру. А с Алексом надо, гм, дружить: хоть сухарь и зануда, но человек дельный, а уж связей полезных – самосвал с прицепом. Да и Эдит, хоть и не скрывает скепсиса по поводу его, так сказать, гражданской позиции, как ученого ставит его весьма высоко. Кстати, надо Эдит позвонить, может, скажет что-нибудь полезное на правах лучшей подруги. А то сил что-то никаких нет терпеть весь этот дурдом внутри и снаружи.

Ага. Дурдом снаружи проявляет признаки жизни: в душе вода зашумела, значит, ненаглядный супруг соизволил покинуть ложе сна и совершает утреннее омовение.

С трудом, кривясь от боли в пояснице, поднимаю себя со стула, сую в тостер пару кусков хлеба, ставлю на плиту сковородку, шмякаю на нее несколько ломтей грудинки, выпускаю три яйца… Не самый изысканный (а свояченица раскудахталась бы – какой вредный!) завтрак, но сытно.

А пока можно и с Эдит поговорить. Давно пора было.

04.09.2042.

ЖК «Европа». Валентин

Мне приснилось, как Дидье Моруани обсуждает с Эннио Морриконе игру «Интера» и «Милана» – по-итальянски бурно, чуть не до рукоприкладства, но кто за какую команду болел – убей, не понял или не помню, я совершенно не разбираюсь в футболе. Логичнее было бы увидеть во сне Баха, Гайдна или хотя бы Шнитке, но вечером я сочинял канон в электронном звучании – музыкальную тему для фильма о клонах, которых снимает мой приятель из Италии, вот, наверное, оттуда и ассоциации.

Мои сны, если честно, намного приятнее и красочнее моей реальности. И жаловаться вроде бы не на что: я востребован, признан, занимаюсь любимым делом (и мне за это еще неплохо платят), женат на женщине, которую мечтал заполучить с первой минуты нашего знакомства, и скоро у нас будет ребенок – наш ребенок! Все бы хорошо, если бы не проклятые «но». Как песчинки в шестернях часового механизма: вроде и прекрасные часы, а врут, хоть тресни. А то и вовсе не идут. Осуществляясь, мечта оказывается совсем не такой сладкой, как в вожделении. С привкусом не то горечи, не то вовсе затхлости. И женщина, которой грезил, вблизи – совсем не та, которой казалась, и любимая работа потому перестает приносить радость. Точнее, и у этой радости теперь какой-то неясный, но очевидно неприятный привкус. Фальшивый звук, который портит звучание целого оркестра…

И нашему общему ребенку, похоже, радуюсь я один.

Наверное, все это потому, что Нике сейчас тяжело, ее напрягают те нагрузки и те неприятные ощущения, которые приносит беременность. Я прекрасно все это понимаю и, как могу, стараюсь облегчить эту тяжесть. Но не могу же я выносить беременность вместо нее! Я бы с радостью, да природа забыла наделить мужчин этой способностью.

Да, я стараюсь во всем Нике потакать и исполнять любые ее капризы. Но от этого становится только хуже.

Может, в чьих-то глазах я выгляжу законченным эгоистом – скажем, в глазах подружек Ники, да той же Эдит. Но когда все время крутишься мелким бесом, лишь бы угодить, а в ответ получаешь одни только упреки и скандалы, руки невольно опускаются сами собой, и ничего уже не хочется. Разумеется, я стараюсь держать хвост пистолетом, сохранять бодрость и присутствие духа, непрерывно напоминая себе, что Ника – слабая женщина, что она нуждается во мне, что она беременна, потому и капризна… но иногда самовнушение перестает действовать. Подчас я даже ловлю себя на желании напиться. Полный бред: единожды в жизни перебрав, я угодил в каталажку и провел ночь в компании каких-то (укуренных, должно быть) турок, которые косились на меня и корчили страшные рожи. Но еще страшнее была полученная потом от отца выволочка. О да, мой отец может в двух-трех спокойных словах разделать человека на отбивную, так что год потом будешь чувствовать себя лангетом, а то и вовсе фаршем.

М-да, что-то у меня сплошь гастрономические ассоциации. Вероятно, это означает, что пора подкрепиться. Поужинал я на скорую руку, бутербродами: Ника уже спала, а самому готовить было лень, точнее, жаль отрываться от работы, которая пошла вдруг на всех парах. И, по-моему, неплохо получилось, хотя надо еще на свежую голову посмотреть.

Завернувшись в банный халат, я с надеждой на сытный завтрак отправился на кухню, откуда уже доносились специфические ароматы. Значит, Ника уже встала и что-то готовила. А если быть совсем точным, сидела возле плиты, на которой что-то явственно дымилось, и дула на обожженный палец.

Вместо того чтобы броситься ее жалеть, я бросился снимать с плиты сковороду, содержимое которой явно собиралось превратиться в угли.

Ну вот вам и casus belli[2]. В смысле – повод может быть любым, было бы желание.

Желание в последнее время у Ники присутствует постоянно:

– Ты только о жратве и думаешь, – заявила она вместо приветствия. – Как только не лопнешь!

Не столько о жратве, подумал я, сколько о том, что, если кухня провоняет гарью, ее за неделю не проветришь, никакой кондиционер не спасет. Вслух возразить, разумеется, не решился – взорвется. Наивный. В таком состоянии у Ники взрыв вызывается самим фактом моего существования.

– Ты обожглась, маленькая моя? Чем помочь? – довольно фальшиво (ну и с запозданием – после сковородки, этого она не простит) попытался посочувствовать я.

– Разбегись и двинься башкой об стену, – порекомендовала Ника тоном, ледяным, как торосы моря Лаптевых. – Все из-за тебя.

Уточнять, каким образом я, отсутствуя на кухне, послужил причиной ожога, не было никакого смысла. Если уж Нике пришел каприз назначить кого-то (меня, кого же еще) виновным – все. Смерено, взвешено, отрезано. Обоснования ей без надобности.

– Если бы я не готовила тебе завтрак, не обожглась бы!

С ума сойти! Даже обоснование в этот раз нашлось!

Назвать завтраком пересушенные, больше похожие по вкусу на бумагу тосты и полусгоревшее содержимое сковородки (отдаленно – на пару парсеков – напоминающее яичницу с беконом) у меня, честно говоря, язык не поворачивался. Но лучше не спорить.

– Тебе положить? – спросил я с самым мирным видом, получив в ответ развернутую рекомендацию, куда именно я могу отправить упомянутую яичницу. Вместе со сковородкой, хотя вряд ли эта операция анатомически возможна. Эх, что б мне на четверть часа раньше на кухне появиться! И завтрак бы приготовил нормальный, и Ника, может, поспокойнее была бы. Что-то она сегодня больше обычного разбушевалась.

Не успел я приступить к поглощению «яичницы», буря продолжилась:

– Ты небось решил, что приобрел себе прислугу, так? – Вероника никогда не повышала голоса; гневаясь, она цедила слова, словно выплевывая их в собеседника. – Совсем недорого, очень удобно, да?

Я молча ел, опасаясь, правда, получить в голову каким-нибудь подручным предметом. К чести Ники следует сказать, что швырялась она целенаправленно мимо, но ведь лиха беда начало, вдруг да попадет, решив, что так веселее. Однако сегодня обошлось чисто вербальным воздействием. И знаете, что я вам скажу? Слова бьют больнее материальных объектов. Я держался из последних сил. Очень хотелось ответить, но спорить с Никой – то же самое, что объяснять нотную грамоту камню на склоне видного из наших окон горного хребта. Да и то мне иногда кажется, что до камня достучаться легче.

Поднявшись из-за стола, я со всей доступной мне решительностью сказал:

– В общем, довольно, дорогая. Наймем домработницу. Давно нужно было это сделать.

– Ах ты, боженьки мои! Неужели мой драгоценный тормоз допер наконец до очевидного? – саркастически выплюнула Ника.

– Вообще-то я давно тебе предлагал… Эдит свидетельница…

Вот дурак, знаю же, что возражать – себе дороже.

– Мужчины не предлагают! – перебила она. – Мужчины делают! Впрочем, что ты, – выделила она это слово, – можешь об этом знать.

– Вот и отлично. Сегодня и поищу. – Оборвав ядовитый поток, я вышел, с размаху затворив кухонную дверь. Ну… придержал, конечно, чтобы не хлопнула.

Ох, давно надо было не предлагать, а сделать. Да, я пытался несколько раз, но все кандидатуры Ника отвергала практически с места. Ну все. Нужно просто поставить ее перед фактом. Благо у меня на примете есть претендентка с отличной рекомендацией. После очередной отвергнутой кандидатуры я посоветовался с Эдит. Через силу – не очень люблю с ней общаться. Но зато Эдит пользуется неограниченным доверием Ники. И по моей просьбе посоветовала мне одну женщину.

Вот пусть теперь Ника попробует придумать какие-нибудь возражения.

04.09.2042. Город.

Национальный театр оперы и балета. Герман

Большинство людей полагают, что работа балетмейстера-постановщика – это сплошной безудержный полет фантазии в окружении прекрасных длинноногих балерин. Сказка, в общем. Большинство ошибаются. И это как минимум.

Строго говоря, «сказочных» работ вообще не существует в природе. За просто так денег не дают. Любая работа – даже самая любимая – это бесконечный труд. Да, приятнее, когда этот труд проходит в окружении длинноногих и прекрасных (время от времени) балерин, да еще и – действительно – эпизоды безудержного полета фантазии в нем присутствуют.

Но по большому счету эти эпизоды – лишь составляющая (и не самая масштабная) работы балетмейстера. Хотя именно ради них можно терпеливо перемалывать все остальное. Остального, надо сказать, гораздо больше. В основном это бесконечная, занудная, утомительная деятельность, которую можно обобщить словом «административная». Эта деятельность крайне далека от полета творческой фантазии, но именно она создает фундамент постановки. Ведь любой балет – это сложнейшая многомерная конструкция (да еще и подвижная), в которой задействовано множество совершенно разных людей и столь же разнообразных ресурсов. Выстроить этот механизм и управлять им – это гораздо больше, чем придумать собственно балетную постановку: со всей хореографией, мизансценами, декорациями, музыкальным и световым оформлением и так далее, и тому подобное. И не надо думать, что прожекторами занимаются осветители, афишами – отдел рекламы, а оформлением сцены – декораторы. Они – сами по себе – так назанимаются, что все не то что рухнет, а даже не воздвигнется. Простой пример: чтобы сказать «балет», нужны, казалось бы, только голосовые связки… ах да, еще рот – для артикуляции (чтобы вышло слово, а не тупое мычание)… ах да, еще легкие (вдоха-выдоха не то что слова, мычания не издашь). Но главное – нужен центр управления всем этим. Мозг. Так и с балетом (да и со всем чем угодно). Безусловно, можно делегировать полномочия соответствующим службам. Но прямое руководство надежнее.

А еще добавьте ко всем этим техническим надобностям то, что собственно танцевальная труппа – собрание живых людей. Талантливых, амбициозных, каждый со своими «закидонами» (как грызутся между собой эти нежные длинноногие сильфиды – никаким рыночным торговкам и не снилось). Если не выстроить закулисные взаимоотношения – и на сцене выйдет полный раздрай.

Впрочем, оказалось, что чувство «я у руля» радует меня почти так же сильно, как тот самый безудержный полет фантазии и возможность воплощать его в реальности. Руководить, командовать, отдавать приказы, даже сурово хмурить брови при необходимости – для меня не только тяжкий крест, но и источник наслаждения. Ощущение собственной власти – это здорово. Если бы не это чувство, на одном полете фантазии я далеко не улетел бы. Сломался бы. Бросил.

Но мне все это нравится. Утомляет – да, но – нравится. Нравится повелевать, деля свою власть разве что с дирижером, режиссером и продюсером (кто-то же должен искать для новой постановки исходный капитал). Но при должном подходе и эти персоны оказываются подчиненными.

Правда, при всем восторге созидания власть – это непрерывное напряжение. Ибо ответственность – прежде всего внутренняя: хочется ведь, чтобы творение получилось именно таким, каким пригрезилось творцу (мне то есть). Стремясь к идеальному воплощению замысла, становишься черствым, жестким (а иногда и жестоким), циничным. И даже длинноногие прекрасные сильфиды превращаются в инструмент художника, в материал, уже не вызывая первоначального вдохновенного параэротического трепета.

Кроме одной, которая – чудо.

Но она, увы, сейчас выступать не может.

Передать не могу, как меня это огорчает. А ведь, чтобы творить Действо (волшебство, колдовство, шедевр, как угодно назовите), балетмейстер, как и любой художник, должен быть абсолютно уравновешен.

Когда Вера покинула сцену, я какое-то время вообще не мог ничего создать: возникающие в сознании образы тут же разбегались, рассыпались, как галлюцинации у больного белой горячкой. Бог мой, как я злился! Надеюсь, Вера этого не заметила. Моя маленькая Вера – такая хрупкая, такая нежная и воздушная, что, кажется, лучи света пронизывают ее, как хрустальную подвеску, насквозь, превращаясь в результате в радугу. Ей не нужны длинные объяснения, она способна с полувзгляда понять и воплотить самые смутные мои образы, рисуя их безукоризненно верными (недаром она – Вера), точно выражающими мой замысел движениями. Не будь ее, я давно стал бы законченным мизантропом, как многие представители моей профессии. Она мой ангел, моя муза, мое вдохновение…

И теперь это вдохновение сидит дома с расплывшейся от беременности фигурой и страдает от изжоги, поедая при этом клубнику в майонезе (такая вот забавная вкусовая аберрация), а настроение ее скачет от экстатического восторга до панического отчаяния – за десять секунд. И все из-за чего? Кто бы мог подумать, что это воздушное, почти неземное существо, созданное для танца и воплощающее собой танец, может превратиться в квохчущую наседку, способную думать исключительно о своих птенчиках. Даже если птенчик всего один, и то в проекте.

Самое удивительное, что даже в этом состоянии она смогла послужить для меня (или это я сумел найти в ней?) источником вдохновения, если можно назвать этим возвышенным словом то темное, низменное, почти животное чувство, на волне которого я создаю «Мемуары гейши». Это не балет в привычном понимании этого слова. То есть с точки зрения хореографии и всего прочего это именно балет, но его идея, тот посыл – то, что будет изливаться со сцены на зрителя, – противоположно всем принятым канонам. Балет – это ода красоте, небу, духу, вдохновенное действо, в котором сливаются воедино великолепие музыки, красота человеческого тела, эстетика его движений, восторг его страстей.

В «Мемуарах» страсти более чем достаточно, но совсем не той, к которой привык утонченный балетный зритель. Это страсть жестокости и откровенного, почти на грани порно, эротизма, отвратительно притягательное изящество узоров плесени, пожирающей живое дерево. Это сумрачная работа подсознания, ропот подавленных инстинктов, которому внезапно дали возможность быть услышанным. Красота цветущей на трупе орхидеи (орхидеи – паразиты, а вы не знали?).

Что еще более странно (ведь Вера, моя муза, не участвует в этой постановке, некому читать мои мысли), так это легкость, с которой я работаю над «Мемуарами гейши». Ни одна другая постановка не шла у меня настолько легко. Думаю, это потому, что танцовщики и танцовщицы на сцене не притворяются, не изображают «реализацию режиссерского замысла». Я лишь позволяю им быть самими собой, раскрывая и выплескивая вовне закулисную жизнь любой балетной труппы, весь ее сладкий яд.

Бог мой, как все-таки разительно Вера отличается от них от всех! Сколько помню, она скользит над закулисными театральными дрязгами, словно фея над колючим терновником – не раня ни легких ножек, ни прозрачных крылышек. Или даже – над кишащей червями навозной кучей (именно так, уверяю вас, выглядит балетная труппа изнутри). Но Вера, скользя над всем этим копошением, остается чиста и прозрачна, она недосягаема не то что для червей с их дрязгами, а даже для их миазмов. Поистине она подлинное создание света, почти неземное существо. И поэтому я, хоть убейте, не понимаю: на черта ей сдалась эта беременность? Она не идет Вере катастрофически. Нельзя же всучить эльфу навозную лопату. И, главное, почему именно сейчас ей вздумалось… Когда ее карьера на взлете. Когда обо мне начали говорить по всему миру, удосужившись наконец-то должным образом оценить результаты моего неустанного кропотливого труда, воплощающего в реальность безудержный полет моей фантазии – и? И вот, пожалуйста, ей вздумалось оборвать свой триумфальный взлет – оборвав попутно и мой. Единственное, на что я сейчас способен, – это выплескивать гнев и отчаяние через «Мемуары гейши».

Сегодня я встал раньше обычного. Выпил наскоро кофе, перекусил подсохшим куском пиццы («здоровая пища», которой поклоняется любимая моя жена, вгоняет меня в полное уныние) и уехал в театр. Несколько часов потратил на совещание с гримерами и костюмерами: условности условностями, а зритель должен не только чувствовать, но и видеть (но без чрезмерной детализации), что действие происходит в Японии начала прошлого века. В конце концов «Мадам Баттерфляй», сюжет которой разворачивается примерно тогда же, не поют ни в джинсах, ни в смокингах. Ах, какие эскизы рисовал великий Бакст для фокинских балетов! «Саломея», «Жар-птица», «Отдых фавна» – дух захватывает от его работ. Но где ж такого взять? Приходится обходиться теми, кто есть. А им пока втолкуешь… Потом пришлось «втолковывать» осветителям…

Когда-то мы ехали в театр вместе с Верой: я – постановщик, она – прима, воплощающая замысел творца. Я тогда думал о ней постоянно: образы, идеи, репетиции… Сейчас, когда я отправляюсь в театр, Вера остается дома – во всех смыслах этого слова. То есть и мысли мои о ней – тоже. В театре и без того есть о чем подумать помимо феи, трагически замурованной в четырех стенах нашего дома и в огрузневшем своем теле. Представьте, каково Паганини было бы лишиться своей скрипки. Вот я и стараюсь не вспоминать.

04.09.2042. Город.

Интернат Св. Сесилии. Жанна

Классная комната залита солнечным светом, в котором, если приглядеться, можно разглядеть танцующие золотые искры пылинок. Это, впрочем, совсем не значит, что в школе не следят за чистотой, убирают здесь добросовестно, я знаю это не понаслышке, сама работала здесь когда-то. Но мелкая неуловимая пыль присутствует всегда и везде, тем более в бурливом непоседливом детском царстве. К середине урока эта пыль уляжется.

Учительница, чуть улыбаясь, стоит возле доски. Совсем молоденькая, не старше двадцати пяти, она каким-то волшебным способом царит над классом, приковывая к себе внимание двадцати юношей и девушек, которые не так уж намного ее младше. Это значит, что у нее настоящий педагогический дар и она будет очень хорошей учительницей. Если, конечно, сумеет сохранить чистоту, что светится сейчас в ее светло-карих, как янтарь, глазах. Если не очерствеет душой. Это, увы, нередко случается с педагогами. И трудно их за это винить: работать с чужими детьми и так нелегко, а если уж это дети из тех, кого называют неблагополучными… Хотя как дети могут быть неблагополучными? Несчастными, скорее. Как эти, интернатовские – наполовину брошенные, одинокие. Даже настоящее сиротство, быть может, легче, чем это вынужденное одиночество детей, родителям которых некогда, которые, сражаясь за кусок хлеба, не имеют возможности заботиться о домашнем уюте, быть настоящими родителями. Сирота изначально помнит, что у него никого нет, потому ни на кого не рассчитывает, никого не ждет, ни о ком не скучает. Тоскует по ушедшим в лучший мир родителям – это да, но не скучает. Как эти. У которых есть близкие, но близкие – далеко. По-моему, это куда тяжелее сиротской изначальной безнадежности.

А есть здесь и те, кому еще хуже. Те, которые попросту не нужны своим родителям, мешают их работе, карьере, мешают в полной мере наслаждаться жизнью. Не особо задумываясь, не мучаясь, они спроваживают своих деточек с глаз долой… и, согласно поговорке, выкидывают их из сердца вон. Довольствуются короткими встречами в выходные. Равнодушными, словно по обязанности.

Я – из тех родителей, у которых «нет возможности», и ловлю каждый шанс, чтобы побыть рядом с тем, ради кого я торчу сейчас в коридоре, заглядывая через неплотно прикрытую дверь в залитый осенним солнцем класс.

Наверное, мне вовсе не стоило иметь детей, но, сколько я себя помню, я всегда мечтала о детях. Хотя бы об одном ребенке. Я ведь сама воспитанница такого же интерната. Разве что в моем не было таких чистых и светлых классов, а учителя носили серую полицейскую форму. Мать родила меня в тюрьме (где и умерла от туберкулеза, едва мне исполнилось пятнадцать), а насчет отца я и вовсе ничего не знаю. Какой-нибудь, наверное, был, не бывает же непорочных зачатий. Но мать ничего не могла сказать. И не потому, что не хотела – просто не помнила. Может, этот, может, тот, а может, еще кто-нибудь. Наш интернат помещался в постройках бывшего, давно опустевшего монастыря. После очередной войны за его оградой доживали скудный век калеки – «народная» компартия постаралась как можно тщательнее очистить от них городские улицы, вдруг увидят иностранные туристы. Потом, когда калеки перемерли, монастырь отдали под психбольницу, а затем устроили интернат для детей заключенных. Порядки в нем не слишком отличались от тюремных, только «контингент» не успел еще совершить ничего дурного. Превентивное, так сказать, наказание. Впрочем, в этом, наверное, был какой-то смысл – бесстрастная статистика не врет: процент преступников среди выпускников моего интерната (и прочих аналогичных) в разы превышает «нормальную» долю. Словно на роду написано: раз отец (мать) в тюрьме, значит, и тебе дорога туда же. Только подрасти.

Но я с самого раннего детства решила твердо: эта дорога – не для меня. Не хочу. Не хочу бояться и оглядываться. Не хочу вздрагивать при виде полицейского мундира. А значит, нужно жить в ладах с законом. И еще важнее – в ладах с собственной совестью. Она-то точно все видит.

Практическое исполнение детской клятвы встретило на своем пути невероятное количество трудностей. Ну, время такое нынче. Скользкая стезя порока не раз тянула меня к себе. Я упиралась отчаянно, но, бывало, и переступала грань между законопослушностью и преступлением. Хотя вряд ли мои грешки можно назвать преступлениями, проступками разве что. Ну и надеюсь, что не сильно навредила другим людям.

Несмотря на почти тюремное детство (а может, и из-за него), в юности я была вся во власти романтических грез – спасибо десяткам поглощенных мной любовных романов. Разумеется, все их сюжеты я примеривала на себя, мечтая о том, как когда-нибудь на меня, такую невзрачную, взглянет прекрасный Он (разумеется, разочарованный в пустых, до глянца ухоженных красотках)… и, оценив по достоинству мои чистоту и честность, подаст мне руку… ну да, и будет нам счастье. Очень смешно. Хотя… Шарль Перро ничего не писал о том, что Золушка была красавицей. Добрая и трудолюбивая она была – и ей воздалось (сейчас думаю: на черта Принцу было ее трудолюбие и как он ухитрился оценить ее доброту – по манере танцевать, что ли? Ну вот разве что несветскость, неискушенность привлекли).

Очень смешно, но сценарий «Золушка» для меня, в общем, исполнился. Не могу сказать, что Он был прекрасен. Но и чудовищем тоже не был. Мужик как мужик, из этих, новых «хозяев жизни», да еще и с хорошими корнями, из респектабельной семьи, для которых обеспеченность – это что-то само собой разумеющееся. И я даже не могу сказать, что я его придумывала, наделяя какими-то сказочно прекрасными качествами. Тоже нет. Прекрасен, сказочно прекрасен был сам сюжет: Золушка и Принц. До сих пор ума не приложу, какой такой каприз сподвигнул Принца начать игру в строительство семьи. Хотя какой там семьи! Думаю, ему нравилось чувствовать себя вельможей, облагодетельствовавшим нищенку. А я, разумеется, глядела на него как на благодетеля (что при моем довольно едком характере удивительно). Нет, разумеется, никакого официального брака не было, да я и не рассчитывала. Когда родился Петр, «благодетель» то ли перестал чувствовать себя центром моей вселенной, то ли ему попросту надоела эта игра – и он вышвырнул нас на улицу, пообещав на прощание, что я никогда не смогу вернуться к «нормальной» жизни.

Уж не знаю, что он имел в виду. Жизнь на улице не была для меня внове и потому не особо пугала. Я просто вернулась к тому, с чего начинала. Правда, с ребенком на руках и разбитой сказкой в сердце. Но приютские дети не приучены скулить. Они приучены полагаться только на себя. Я, привыкшая выкарабкиваться из любых обстоятельств, отнеслась к жизненному повороту вполне стоически. Так человек, бредущий по трудной дороге, радуется неожиданно пойманной попутке, но не слишком огорчается, когда приходится ее покинуть. Попутка и есть попутка. До цели она не довезет. Помогла быстрее и комфортнее преодолеть какой-то участок пути – и спасибо. Потом вылезаешь и снова идешь пешком. Так что впадать в отчаяние и рыдать о сломанной жизни у меня и мысли не было. Да и какое может быть отчаяние, если у меня теперь был Петр. Да, ребенок на руках создает невероятное количество трудностей, хотя бы потому, что сильно связывает эти самые руки. Но в то же время существование ребенка дает невероятные же силы – потому что теперь у жизни есть смысл!

Первоначальные тяготы (ох, даже вспоминать не хочется) как-то одолелись, все более-менее устроилось: Петр оказался в интернате, а я вернулась к доступным способам заработка – уборщицей, консьержем, дворником и тому подобное. Да, приютским не светят оксфорды и гарварды, их не ждут министерские кресла, зато приютские неприхотливы и не боятся «грязной» работы. Хотя Петру я надеюсь (со всей доступной мне страстью) дать действительно хорошее образование. Он у меня очень умный мальчик, все учителя это отмечают. Сообразительнее, а главное – собраннее и упорнее сверстников. Упорство у него – от меня. Но своей судьбы я для него, повторяю, не хочу. В погоне за лишним центом я нередко меняю работу, часто работаю сразу в нескольких местах, экономлю, ютясь по съемным углам с «понаехавшими» гастарбайтершами, и откладываю каждую крошечку. Что ж, за последние одиннадцать лет удалось собрать уже довольно много, если не грянет каких-нибудь катаклизмов, мой Петр будет учиться в университете. Сейчас его очень хвалит преподаватель программирования, говорит, что мой сын – настоящий талант в этой области.

Я опять заглядываю в приоткрытую дверь класса и любуюсь им. Сидя на первой парте – невысокий, горбоносый, с коротким ежиком жестких светлых волос, – он, не отвлекаясь ни на миг, жадно ловит каждое слово учительницы. Судя по тому, как он хмурится, не просто слушает, а сосредоточенно обдумывает услышанное. Это хорошо. Очень хорошо. Старательность и упорство – это мое, этим я сумела его наделить. Наделила бы и большим, но, увы, нечем: все, что у меня есть, – это мои не боящиеся никакой работы руки. И Петр.

Телефон. Я отступаю от двери, успев заметить, как встрепенулся мой сын: услышал знакомый рингтон (вряд ли кто-то еще в этом городе пользуется настолько древним аппаратом) и понял, что я рядом.

Чтобы не мешать занятиям, отхожу подальше, в конец коридора.

– Добрый день. – Мужской голос в трубке звучит мягко и очень устало. – Я по объявлению.

– По которому?

– По поводу домработницы. – Мужчина говорит словно бы не совсем уверенно.

– Да, понятно. Вы хотите предложить мне место?

– Ну… да. – Неуверенность не пропала, наоборот, усилилась, вот странно. – Вы… вы могли бы подъехать на собеседование?

– Называйте время и адрес. Но предупреждаю: сумма в объявлении – нижний порог оплаты.

– Это неважно, – бормочет мужчина. – сумма устраивает. Хотелось бы обсудить… подробности нашего сотрудничества.

Ах вон оно что! Значит, домработница с «расширенными» обязанностями. Ну, интим так интим, вздыхаю про себя. От меня не убудет. Зато ставку сразу можно поднимать.

– Когда к вам подъехать?

Мой собеседник, видимо, переключается в «безмолвный» режим, чтобы с кем-то там посоветоваться – трубка молчит почти минуту.

– Сегодня в восемь вечера… вы могли бы? – спрашивает он наконец.

– Да, разумеется. Диктуйте адрес.

Очень удобно: жилой комплекс, куда мне предлагается явиться, совсем недалеко от интерната. Их тут несколько – симпатичные, недавно отстроенные кирпичные пятиэтажки с огромными лоджиями, уютными изолированными двориками и отличной собственной инфраструктурой. Из тех, где можно жить, месяцами не выходя за пределы комплекса. Ничего так, приличное предложение, люди там небедные.

– Как к вам обращаться? – интересуюсь на прощание.

– Меня зовут Валентин, – сообщает он. – А жену мою – Вероника.

Надо же! Неужели женат? А по всему выходило – одинокий холостяк лет сорока, нуждающийся в чистых рубашках, съедобной стряпне и немудреных сексуальных услугах (за «мудреными» обращаются к соответствующим профессионалкам). А тут, извольте видеть, семья. Свингеры, что ли? В «тройке» предложат поучаствовать? Да мне, собственно, без разницы.

Попрощавшись с Валентином – потенциальным новым работодателем, – возвращаюсь к дверям класса. Скоро перемена, и я смогу хоть немного побыть с сыном.

04.09.2042. Город.

Национальный театр оперы и балета. Вера

Ах, если бы я только прислушивалась к голосу своего разума!

Всю дорогу до театра он, этот голос, пытался мне внушить, что моя истерика вспыхнула без всяких на то оснований. Что не может же Герман бросить работу из-за того, что я сейчас не в форме. Он просто обязан продолжать. И что? И как? Ведь на сцену я смогу выйти разве что года через два. Раньше не получится. Если я собираюсь кормить Масика грудью – а как иначе? Поэтому… Ну, я имею в виду – полноценно выйти, на публику. На меня Герман рассчитывать не сможет долго. Не сидеть же ему все это время возле меня сложа руки. Ну конечно же, нет. Вот он и придумал эти… «Мемуары гейши». Где для меня и партии-то не предусмотрено. У меня лирическое амплуа, в этом жестком откровенном балете для меня попросту нет места. Ну да, я профессионал и могла бы станцевать, если надо… да хоть Мефистофеля! Но как бы я себя при этом чувствовала? А для артиста балета самочувствие в роли – важнейшая составляющая работы. Не знаю, как те, что могут «все, что угодно», но я всегда вживаюсь в свои партии до кончиков ногтей.

В общем, ничего удивительного, тем более ужасного нет в том, что Герман отдал заглавную партию другой балерине. Но – этой?

Разум подсказывал: а кому еще? Сусанна – вторая в нашей труппе, и, хотя мы очень похожи внешне, по сути, по внутренней своей сути, по духу (полно, да есть ли у нее дух? По-моему, там одно сплошное профессионально умелое тело) практически противоположны. Она энергичная, пробивная и жадно дышит мне в затылок, стремясь выбиться в примы. Вообще-то у нее есть к тому все данные, но – место (то, что французы называют etoile – звезда) уже занято. Это единственное, чем я ее не устраиваю. Ведь я никогда, никогда не делала ей ничего плохого! А она меня искренне ненавидит и всегда старалась подставить. А я ведь даже не возражала против того, чтобы она была моей дублершей (балерины при всей подготовке – тоже живые люди и, бывает, неважно себя чувствуют), даже Герману пару раз про это говорила. Но он неизменно отказывал: мол, Сусанна – танцовщица совершенно иного амплуа…

И теперь он написал балет практически под нее! И как в этой ситуации можно слушать голос разума?! Когда сердце рыдает и кричит от боли!

Словно беременная фурия, пронеслась я через служебный вход, в считаные секунды домчавшись до кабинета Германа. Но его там, естественно, не было. Хотя два характерных окурка в пепельнице и стоящий на зарядке планшет красноречиво свидетельствовали – был.

Отлично, где-то он здесь.

Выскочив из кабинета, я наткнулась на администратора.

– С утра был в кабинете, – растерянно ответил он на мой стремительный вопрос, – потом… даже не знаю. К осветителям? В костюмерную? В буфет? – Он развел руками.

Ни в буфет, ни к осветителям я, разумеется, не пошла, а направилась сразу к гримерным. У Сусанны – фактически второй примы – гримерка была, как и у меня, персональная, рядом с моей же, в общем тамбуре, выходившем в небольшой холл. Тут, на диванчиках, женская часть труппы отдыхала от трудов праведных, а на деле – ссорилась, мирилась, заключала оборонительные и наступательные союзы.

Несведущие обычно считают, что внутренний мир театра – это царство света и красоты, в котором живут нежные воздушные эльфы и феи. Зрителям и невдомек, какими бывают эти эльфы и феи здесь, куда не проникают посторонние взгляды. Иногда наш мир напоминает мне террариум, кишащий красивыми, изящными и смертельно ядовитыми змеями. Поверьте, истории о битом стекле и бритвенных лезвиях в носках пуантов – отнюдь не преувеличение, и, уж конечно, каждая из нас непременно проверяет свои пуанты перед тем, как надеть их. Короче, обычная закулисная жизнь. От которой я всегда старалась держаться подальше.

Вообще-то я собиралась вломиться прямо к Сусанне в гримерку, но этого не понадобилось: моя соперница, развалившись на узком диванчике общего холла, расслабленно курила в компании двух девчушек из кордебалета.

– Таки кого мы видим! – Сусанна натянула на лицо якобы дружелюбную, а на деле ехидную усмешку, едва я появилась в дверях. – Какие важные гости! Чему обязаны? Шо это вы к нам соизволили явиться?

Меня эта манера откровенно бесит. Сусанна умеет говорить правильно, но обожает якобы в шутку изъясняться так, словно только вчера торговала на Одесском привозе.

– Не твое дело! – отрезала я. – Девочки, вы Германа не видели?

– А шо тако-о-ое? – насмешливо протянула она. – Муженек пропал? И не отчитывается, ну кто бы мог подумать, за передвижения поминутно, да? – Сусанна перехватила инициативу мгновенно. – Какая жалость!

У меня перехватило дыхание. Поведение моей соперницы было не просто вызывающим, еще чуть-чуть, и оно стало бы откровенным хамством. Оно и сейчас было пронизано хамством, но скрытым.

– А ты поправилась, – лениво продолжала Сусанна, которой как-то удавалось глядеть на меня сверху вниз, хотя она развалилась на диванчике, а я стояла. – Надеюсь, после родов тебе удастся избавиться от всех этих излишеств? Роды, говорят, вообще очень меняют фигуру…

– Рожавших балерин полным-полно, – сухо заметила я. – А вот ты своим вонючим дымом дыхалку себе окончательно посадишь.

Но Сусанна даже не заметила укола:

– Вот и Герман, похоже, уже и не надеется на твое возвращение в балет…

– Что?! – Я напряглась струной, и, разумеется, это не укрылось от наметанного глаза Сусанны.

– А то, – все так же, якобы безразлично, протянула она, – теперь он, как видишь, сменил идеал и ставит балеты для других прим…

Я старалась сохранять спокойствие, но, по правде говоря, без особого успеха: перед глазами мелькали огненные точки, сердце колотилось, как бешеное, заныл затылок и, хуже того, живот, в самом низу. Опять. Но я все же попыталась сделать вид, что ничего не происходит, даже сумела улыбнуться:

– Что ж ему, без дела сидеть все это время? – Думаю, моя улыбка больше напоминала гримасу. – Конечно, ставит. Он же балетмейстер.

– Для других… – Сусанна шептала, почти шипела. – Не таких дохлых… Для меня, если до твоего съеденного беременностью мозга еще не дошло.

– Ну, ты же у нас вторая, вот он и пользуется тем, что под рукой. – Я пыталась говорить спокойно, но ярость уже кипела, выжигая все внутри, как кислотой. – Какие варианты?

– Мог бы, к примеру, пригласить кого-нибудь из провинции. Он сейчас восходящая звезда, ему только свистнуть, желающих толпы набегут. Вот и взял бы лирическую солистку на временную замену. Но, похоже, сопливой лирикой он сыт уже по горло.

Что-то в ее словах было… Разум в последний раз подал голос, подсказывая, что все это – полная чушь, что не станет Герман никому отдавать мои партии, поэтому и другую лирическую балерину пригласит только под дулом пистолета. Но неистово колотящееся о ребра сердце твердило совсем другое.

– Замену? Он просто не хочет отдавать мои партии кому бы то ни было. – Я оперлась о стену. Во рту было кисло и горько, огненные точки перед глазами превратились в бешено вращающиеся круги, ноги предательски подкашивались.

– Как мило! – Сусанна широко и слово бы радостно улыбалась. – «Розу Тегерана» ставят в Мариинке. И Сорайю танцует Карсавина. Герман их на видеоконференциях консультирует. Никому, говоришь?

Машенька Гусько, взявшая благозвучный псевдоним в память великой Тамары Карсавиной, нравилась мне ужасно. Но – Сорайя? Моя Сорайя?!

Собственно, ничего особенного в этом не было. Скорее, это свидетельство мирового признания – когда придуманные кем-то балеты переносят на другие сцены. Балеты Германа ставят уже и в Париже, и в Мариинке, и на Кубе, и даже в Японии…

Выскочившая некстати Япония напомнила мне о проклятых, мерзких, отвратительных «Мемуарах гейши». В глазах потемнело, живот словно скрутило узлом. Больно было так, как будто туда ударили ногой. Меня никогда не били… тем более ногой…

Падая на диванчик, я еще успела заметить влетающего в холл бледного до синевы Германа и почувствовать его руки… Потом свет померк…

04.09.2042. Город.

ЖК «Европа». Вероника

Одно из двух: либо у моего дражайшего супруга вообще в голове ветер гуляет, либо он, витая в своих музыкальных эмпиреях, совершенно потерял способность ориентироваться в реальности. Да читал ли он вообще об этой, с позволения сказать, соискательнице? Она же открытым текстом, не скрываясь, написала, что росла в специальном интернате для детей осужденных. Вот интересно, на что вообще рассчитывают люди, создавая подобные резюме? На то, что их откровенность примут за честность? Или на жалость давят? Неужели эта, как ее, потенциальная домработница всерьез рассчитывает, что человека с подобным прошлым могут взять на приличное место? Нет, понятно, что родителей не выбирают, но ведь и законы генетики пока еще никто не отменял. Если мать – зэчка, а отец – вообще неизвестно кто, вряд ли их плод вырастет матерью Терезой или Альбертом Швейцером.

Правда, с другой стороны… Ну да об этом рано пока не то что говорить – думать.

Вдобавок у этой особы – сын от гражданского мужа, с которым она разошлась. Прекрасно! Наглядное свидетельство добропорядочности и нравственной чистоты, о да. Знаем мы таких «гражданских мужей». Сутенер небось.

Смотрим дальше. За последние годы соискательница поменяла более трех десятков мест работы. Что это за полеты такие туда-сюда? Хотя рекомендации – сплошь прекрасные, чуть не восторженные. Но и это, знаете ли, не показатель.

Хорошую рекомендацию могут дать, к примеру, вместо выходного пособия. Или чтобы от шантажа отделаться, если уж на то пошло.

В то же время на бирже труда она на учете числится, даже пособие получает. Что с недавнего времени – редкостное исключение. Известно ведь, тамошние чиновники перероют все на свете, откапывая основания для отказа, чтобы нашему дражайшему правительству не пришлось раскошеливаться на лишний цент.

Впрочем, очень может быть, что все это – к лучшему. Осталось только взглянуть на эту особу и перекинуться с ней парой слов, чтобы вынести окончательный вердикт.

Кстати, в профессиональном отношении резюме безукоризненно: расписано все от и до, вплоть до применяемых моющих средств. Сама я в этом, разумеется, некомпетентна, но подобная скрупулезность выглядит очень прилично. К тому же, судя по документам, она еще и младшим медработником подвизалась, в моей ситуации такой опыт может оказаться отнюдь не лишним. В общем, с сугубо практической стороны вопросов к претендентке, вероятно, не возникнет. Ну а все прочее – поглядим.

Валентин суетится как ненормальный: кофе приготовил, печенье в вазочку насыпал, словно к приему гостя готовится, а не прислугу нанимает. Позорище. Ну да пусть себе. Главное, чтобы дамочка сразу поняла, кто в семье главный, а кто так, для приличия.

Сижу, пью кофе с печеньем, на часы поглядываю. А как у нас с пунктуальностью?

Без трех минут восемь звонит домофон – с пунктуальностью у нас порядок. Ну-ну.

Сомнительная честь встречать прибывшую возлагается, само собой, на Валентина. Не мне же этим заниматься! Я беременная, и вообще…

Они о чем-то переговариваются в прихожей, но недолго. Валентин возвращается на кухню. Следующая за ним… как ее там?.. ах да, Жанна (точно, в резюме же было имя) нерешительно замирает в дверях, давая возможность себя рассмотреть.

Ну что же…

Вообще-то я ожидала кого-то помассивнее. Стоящая передо мной женщина худощава, чтоб не сказать – попросту тоща, среднего роста, даже скорее коротышка, в черных волосах проблескивает проседь, хотя по годам вроде бы рано.

От тяжелой жизни, что ли? Впрочем, брюнетки седеют раньше. Лицо, кстати, хорошее: не злое, тем паче не пропитое, кожа гладкая, чистая. Черты резкие, но не грубые, даже, пожалуй, приятные, вот только рот великоват, и губы тонковаты. Макияж незаметен: не то она пользуется хорошей косметикой (хотя откуда у такой хорошая косметика?), не то просто красится по самому минимуму. Ногти в безукоризненном порядке, лак бесцветный или телесный, одежда чистая и опрятная, но, безусловно, дешевле дешевого. Ну что же, вид приличный, аккуратный, и, судя по скромной позе, дамочка не наглая, еще один плюс. Хотя откуда бы при такой работе наглости взяться…

– Присаживайтесь, – милостиво разрешаю я. – Хотите кофе? – Да, я просто сама любезность.

– Ну что вы, спасибо. – Женщина присаживается на стул. Очень достойно, кстати: не плюхается как попало, но и не ютится на краешек робким птенчиком. Хорошо.

Улыбается одним уголком рта:

– Давайте сразу к делу?

Ну к делу так к делу. Выдавливаю из себя вежливую («протокольную») улыбку:

– Я ознакомилась с вашим резюме, – делаю ударение на «я», пусть сразу видит, кто тут принимает решения, – и должна сказать, несколько удивлена. – Вообще-то я хотела сказать «шокирована», но в последний момент смягчила формулировку до нейтральной. Ничего, это не уйдет. – Как-то странно с таким происхождением искать места в приличной семье.

В переводе с дипломатического языка это означает: с вашим суконным рылом соваться в калашный ряд – сущая наглость. Женщина это прекрасно понимает, в ее глазах мелькает едва заметная тень, но отвечает спокойно, с легкой, скромной, почти застенчивой улыбкой:

– К сожалению, у меня не было возможности выбирать обстоятельства своего появления на свет. Но, надеюсь, моя честная, что легко увидеть по моему резюме, жизнь и достойное поведение – достаточная компенсация этого досадного пятна на моей биографии.

Я как-то непроизвольно киваю:

– Да, пожалуй… Но резюме – это… – Я не заканчиваю фразу, подразумевая «написать-то все что угодно можно, и рекомендации – в том числе». – Вы, вероятно, понимаете, что в подобных обстоятельствах принять вас на работу – значит выдать вам немалый кредит доверия.

– Разумеется. И вы скоро убедитесь, что я оправдываю ваше доверие. – Взгляд ее абсолютно открыт, а «вы» и «ваше» слегка подчеркнуты голосом.

Уловила, выходит, субординацию? Что ж, добавим. С той же протокольной улыбкой уточняю:

– Вы, вероятно, не привыкли к таким условиям. В этом доме в сферу вашей ответственности должно будет входить абсолютно все: готовка, стирка, уборка, мелкий ремонт – в общем, весь быт. При этом я постоянно дома.

– Ваши требования меня абсолютно не смущают. – Опять подчеркнутое «ваши» и скромная улыбка, которой до подобострастности не хватает ровно той капельки, за которой это начинает уже раздражать. – Мне даже лестно, – она сидит на стуле очень прямо, но не напряженно, – что вы в любой момент можете оценить результаты моего труда.

И опять подчеркнутое «вы». Осознала, кто в доме хозяин. Хозяйка то есть. Отлично.

– Должна предупредить: я весьма требовательна. Ваша оплата будет достойной, наполовину выше означенного вами минимума, но при этом и работа ваша должна быть безукоризненной. Небрежности я не терплю и платить за нее не намерена.

– Безусловно, уважаемая Вероника. – Легкий наклон головы и никакого битья пяткой в грудь с заверениями, что ее услуги качественнее, чем у кого бы то ни было. Впервые за последние несколько месяцев я чувствую что-то вроде удовлетворения.

– В таком случае можете приступать послезавтра, – подписываю приготовленной Валентином ручкой лежащие на столе бумаги. – Я могла бы сказать «завтра», но вам ведь еще понадобится зарегистрировать эти бумаги на бирже труда…

Без этого пробного шара – проверки на старательность и сообразительность – можно было и обойтись, но я не удержалась. Жанна, однако, справляется на отлично:

– Не беспокойтесь за это, – мягко возражает она, – на биржу я забегу пораньше. Если хотите, я могу приступить к работе уже завтра. В котором часу вам удобнее?

– Можете приходить к десяти… Но, разумеется, если я отдыхаю, вам придется быть максимально осторожной, чтобы меня не потревожить.

– Да, разумеется, – коротко кивает она.

Ко всему прочему, эта Жанна еще и вести себя умеет вполне прилично. Определенно, она мне нравится. Но главное – ее, если понадобится (а мне может понадобиться), легко «взять за жабры». Это ее происхождение, как ни крути, перевешивает любые рекомендации. Кому в случае чего поверит полиция: домработнице, рожденной в тюрьме неизвестно от кого, или мне – всемирно известной пианистке, чей отец был крупным муниципальным чиновником, а покойная мать – директором знаменитой на весь город музыкальной школы?

То-то и оно.

Глава 5

…и небеса пронзит комета[3]

04.09.2042. Город.

Центральная клиника. Герман

Разумеется, я мог бы устроить скандал. Удержался лишь потому, что акушер-гинеколог, наблюдавшая Веру, сама была не на шутку испугана и подавлена. Ее, Ирину, рекомендовал сам Алекс, значит, она была одним из наиболее компетентных специалистов в своей сфере. Во всяком случае, из тех, кто был в пределах досягаемости. Само собой, я мог бы отправить Веру наблюдаться в лучшие клиники Англии или Швейцарии. С точки зрения финансов мы более чем могли себе это позволить. Но: она там, а я здесь? Не бросить же работу!

Ирина нервно крутила в пальцах авторучку, которой только что писала в Вериной медицинской карте, – я мельком удивился, что в наш абсолютно компьютеризованный век где-то еще сохранились подобные анахронизмы.

– Никаких предпосылок, – хмурилась она. – Кровь прекрасная, гипертонуса не наблюдалось. Ну отеки, конечно. Но и отеки, в общем, в пределах допустимого, не чрезмерные. Гестоз… нет, я бы не поставила гестоз в этой ситуации.

Я, честно говоря, мало что понял из сказанного, но попытался хоть что-то подсказать:

– У нее было сильнейшее нервное напряжение.

Ирина только отмахнулась:

– Для беременных стресс – я имею в виду нервный стресс – это практически норма. Она же не шкафы двигала.

– Она творческая личность с тонкой душевной организацией, – напомнил я.

– Это понятно. Но, как я понимаю, у балерин при всей тонкости душевной организации физическая выносливость развита куда сильнее, чем у среднестатистической женщины. И гипертоников среди них не бывает.

– Гипертоников? – удивился я. – У нее в последнее время давление, по-моему, поднималось. Голова кружилась, затылок ломило.

– Что ж она молчала… какая беспечность… ладно, чего уж теперь. Будем знать.

– Но сейчас-то она вне опасности?

– И она, и ребенок, – заверила меня Ирина. – Мы сделали все необходимое. Оставшиеся пять недель она доходит нормально. Хотя лучше бы полежать на сохранении, но она же категорически отказывается. Ну, предупрежден – вооружен. При малейшей угрозе – тут же к нам. Потому что с ребенком все уже в норме, но такие броски… в общем, лучше без повторений.

– Уже? Броски?

– В этом все и дело. Сильный стресс вызвал у матери резкий скачок давления и у ребенка – аритмию, вплоть до тахикардии. Ну, в общем, вы вовремя ее привезли. Жаль, что она так категорически настроена против госпитализации.

– А это так необходимо?

– Трудно сказать. По показателям биологической активности и мать, и плод в норме, разве что несколько повышено содержание неспецифических антител. В первом триместре я сказала бы, что организм матери пытается отторгнуть ребенка, но в третьем при нормальном течении беременности без явных симптомов гестоза… – Ирина пожала плечами. – Я назначила ей иммуностимуляторы, легкие мочегонные и седативы, но в самых щадящих дозах.

– Может, я попытаюсь ее убедить, что лучше полежать у вас?

– Видите ли… Она ведь живой человек, а не биологическая кукла. С чисто медицинских позиций мне, конечно, было бы спокойнее, если бы Вера была непосредственно под моим присмотром, в досягаемости всей нашей техники. Но чисто по-человечески это для нее явно будет слишком большой стресс. Пусть уж побудет дома. И вам, если есть возможность, хорошо бы взять небольшой отпуск. Побудьте с ней. С вами ей спокойнее.

Ну, репетиции и прочие организационные вопросы я уже разрулил: что-то перенес в режим видеоконференций, что-то отменил, что-то переназначил. В общем, взял трехнедельный (пока!) отпуск. Сразу после того, как чуть не убил Сусанну и практически размазал по стенке нашего директора, требуя уволить эту ехидну с волчьим билетом. Против волчьего билета он не возражал, а вот насчет уволить… Вторые солистки будут, разумеется, счастливы, но увольнять единственную оставшуюся приму в начале сезона? Приглашать кого-то того же уровня? Опять же – в начале сезона? Решительно невозможно!

Я это все прекрасно понимал, не со вчерашнего дня этим ремеслом занимаюсь. Ну да ладно. Премьеру «Гейши», конечно, отложили, благо нигде пока эту постановку не анонсировали. Пока на месяц сдвинули, а там поглядим.

Это все пустое. Главное – Вера. Говорил же ей, что с детьми нужно пока повременить. Рано, слишком молода еще. А она мне – про узкий таз и чем раньше, тем лучше. Хоть кол на голове теши и наручниками к балетному станку приковывай.

Идиоты. Везде одни сплошные идиоты.

– Когда я смогу ее увидеть?

– Как только проснется, – улыбнулась Ирина. – Мы дали успокоительные, она проспит еще часа полтора. Потом сможете пообщаться, затем еще раз полное обследование, и завтра утром, если все будет в норме, выпишем. Не волнуйтесь, все будет хорошо.

Ага, будет! Вот дался ей этот ребенок!

По правде говоря, я думаю, что Вера вообще не создана для материнства. Но ей втемяшилось в голову, и теперь она хочет этого больше всего на свете. Мне-то, что греха таить, совсем этого не хотелось. Зачем? Раньше она была безраздельно моей, была моим ангелом, моим вдохновением. А теперь? Теперь я делю ее с другим. И не имеет никакого значения, что этот другой – кровь от моей крови. Но Вера-то, Вера никогда, никогда уже не будет прежней. Ну да, все говорят, что прежнюю форму после родов вернуть совсем не трудно. Что они понимают! Ужасно жаль.

– Герман, я вам настоятельно рекомендую сейчас же ехать домой и лечь спать, – осторожно, но твердо сказала Ирина. – Вы сами сильно на нервах, хотя и не замечаете этого. Если что-то пойдет не так, я вам сразу же позвоню.

– Ну уж мне-то, – усмехнулся я, – самопроизвольное прерывание беременности уж точно не грозит. Но я последую вашему совету, разумеется. Завтра нужно быть в хорошей форме.

– Вам теперь всегда нужно быть в хорошей форме, – ободряюще улыбнулась Ирина.

Думая о том, что она и не подозревает, что меня вовсе нельзя причислить к счастливым будущим папашам – тоже мне, счастье! – я поднялся с кресла.

– Только, пожалуйста, не пейте, – добавила она, когда я был уже в дверях. Удивившись, я обернулся. – Нет-нет, я ничего не хочу сказать плохого, но у многих мужчин в подобной ситуации возникает такое искушение. Не нужно. Уверяю вас, ничего непоправимого не произошло.

Ну да, конечно. Для нее, врача, главное – что с пациентом все в порядке. А для меня все непоправимое уже случилось. И не сегодня, а гораздо раньше.

Дома, приняв душ, я встал посреди гостиной, словно не узнавая ее. Дом без Веры стал каким-то пустым. Чужим. Незнакомым. Я включил вечных «Квинов» – «Богемскую рапсодию», погромче, чтобы и на кухне было слышно, соорудил себе немудреный сэндвич. А затем неожиданно для себя вытащил из бара початую – изрядно запыленную – бутылку виски и щедро плеснул в тяжелый квадратный стакан.

Прежде чем заснуть, я повторил эту процедуру еще трижды.

05.09.2042.

Национальный парк. Феликс

Ойген ждал нас на стоянке у въезда в парк. Вообще-то территория не огорожена, если смотреть на спутниковых картах, выглядит громадным неправильным темным пятном леса с бледными вкраплениями голых скал. А вокруг со всех сторон – более светлые поля и перелески. Точнее, не со всех, а с юга и с востока – на западе парк выходит к морю, а на севере сливается с горным массивом и частично его включает. Этот самый массив и был целью нашей экспедиции.

Мы собирались совершить несложное восхождение на одну из крайних гор. Не столько альпинистское, сколько обычное туристическое – мы и снаряжения-то с собой особо не взяли, вряд ли попадутся какие-то непреодолимые вертикали. Ну, может, метров пятнадцать где и будет, но наверняка с удобными трещинами-ступеньками. Для Макса это вообще детсадовская прогулка, да и я уже немного опыта набрался: это не первая наша совместная вылазка, хотя Анна об этом вроде не догадывается. А может, и догадывается – с ней никогда ни в чем нельзя быть уверенным. Она, я уже говорил, очень проницательный человек, только не особенно это демонстрирует.

– А Ойген часто бывает в горах? – спросил я по дороге. – Не новичок в скалолазании?

– Ну, кое-что умеет, – ответил Макс. – Я его на это подсадил, а он человек способный и упорный.

Макс подмигнул. У него вообще с утра было прямо лучезарное настроение: все время улыбался, даже напевал себе что-то под нос, безбожно фальшивя. Ну хоть в чем-то природа его обделила. Слуха у него нет совсем. И то – нельзя же быть абсолютным совершенством.

Ойген оказался среднего роста крепышом с круглой головой и внимательным взглядом чуть выпуклых карих глаз. Мне подумалось о контактных линзах, но без особой уверенности. На медика и вообще ученого наш спутник был не слишком похож. Скорее уж – на борца или хрестоматийного рэкетира. Впечатление довершал адидасовский спортивный костюм. В таких любят щеголять русские туристы «старой формации». Честно говоря, Ойген мне не понравился, хотя не исключаю, что из-за подслушанных нечаянно слов Анны я изначально был против него предубежден. К словам Анны я, как это ни странно, всегда относился гораздо серьезнее, чем Макс.

Впрочем, на исчадие ада наш спутник тоже не походил. Ну, то есть абсолютно. Лицо у него было простоватое, напоминающее Рона Уизли из экранизации «Гарри Поттера». Ученый? Да вы что! Впрочем, лицо не выбирают.

Я протянул ему руку:

– Феликс.

– Наслышан, – коротко ответил он. Рукопожатие у него было хорошее: не влажное, не вялое, а корректно-крепкое. – Евгений. Для друзей – Ойген.

– Наслышан, – отзеркалил я. – Приятно познакомиться.

Вот не люблю я всех этих официальных расшаркиваний, но без них никуда.

Макс же сразу с Ойгеном обнялся. Со мной, кстати, не обнимается.

– Можно я свой драндулет в твой «кубик» закину? – деловито поинтересовался Ойген.

– Ты не на машине, что ли? – Макс явно удивился.

– Да ну, решил размяться. – Ойген вытащил из придорожных кустов велосипед. Серьезный, надо сказать, агрегат и недешевый.

– Ну и как мы теперь вверх полезем, когда ты уже уставший? – заметил Макс, пихая «агрегат» в багажник «Гелендвагена».

– Да ладно! – Ойген отмахнулся. – Подумаешь, на гору залезть.

– До нее еще дойти надо, – улыбаясь, возразил Макс. – Не хотел я по самому легкому маршруту идти, думал – у обрыва…

У меня некстати развязался шнурок, поэтому я на них не смотрел, но по внезапной паузе понял, что эти двое разглядывают меня, оценивая мои – мои, не «уставшего» Ойгена – силы.

– Ну обрыв так обрыв. – Ойген хлопнул Макса по плечу. – Ты ведь не считаешь меня слабаком?

Подтекста их диалога я, признаться, не понимал. Да и глаз не видел, без этого сложно. Ойген и Макс были явно ближе друг к другу, чем мне до сих пор казалось. С другой стороны, чего огорчаться: они и знакомы гораздо дольше. Но что-то тут было еще… А, ладно, поживем – увидим.

К первым отрогам горного хребта мы шли довольно долго. Тропа вилась по рослому смешанному лесу, вскидывалась на склоны холмов, ныряла в балки между ними. И чем дольше мы шли, тем больше я убеждался… Нет, не так. Тем острее я чувствовал то самое «что-то еще». Макс и Ойген вели себя как старые друзья, шутили и подкалывали друг друга как старые друзья, но смотрели они друг на друга совсем не как старые друзья. Нет-нет, я не о том, о чем вы, быть может, подумали. Вообще-то в наше сверхтолерантное время мужская «дружба» давным-давно перестала считаться хоть сколько-нибудь «не тем», но я совсем о другом, никаких таких «страстей» между Максом и Ойгеном не было. Но… Во взгляде Ойгена было что-то, вновь и вновь заставляющее меня вспоминать неприязненные, чтобы не сказать больше, слова Анны. И еще я вспоминал почему-то жившего в нашем приюте старого добермана.

Фриц, так его звали, был очень стар. Настолько, что черная шерсть поблекла и словно была посыпана белесым пеплом, а морда и вовсе была совсем белой. Весь день он лежал в тени возле игровой площадки и наблюдал за воспитанниками. Но взгляд его был не старчески мутным, а пристальным, предельно внимательным и очень холодным. Иногда в глазах его (на левый наползало страшноватое бельмо) сквозила такая тьма, что казалось, будто оттуда глядит сама смерть.

Поднимался и ходил Фриц с большим трудом, но мы все равно его побаивались. Приютский вахтер, его хозяин, рассказывал, что в молодости Фриц был настоящей служебной собакой, как и полагается доберману. Как Фриц умер, я почему-то не заметил. Просто с какого-то момента в тени возле площадки больше никого не было.

Ойген смотрел на Макса так же, как тот старый доберман: холодновато и пристально. И моментами из его глаз сквозила такая же тьма.

А когда мы снимались с краткого привала, где наскоро перекусили приготовленными Анной бутербродами, я заметил, что и на меня Ойген смотрит точно так же. Пристально и холодно. Как в прорезь прицела.

06.09.2042. Город.

ЖК «Европа». Жанна

Ничего иного я и не ожидала. Именно к этому и была готова с самого начала. И моя покровительница предупреждала, что будет именно так.

Разумеется, я ни на мгновение не обманулась вымученной холодной любезностью, с которой встретила меня новая нанимательница. Я слишком хорошо знаю этот тип людей, сталкивалась с подобными очень и очень часто. Эта женщина, Вероника, с самого рождения имела все, что только могла пожелать, а потому ей никогда и в голову не приходило, что какой-то из ее капризов может натолкнуться на отказ. Любая ее придурь, конечно, всегда исполнялась моментально. Ну да, для меня-то это не стало сюрпризом. Наоборот. Скорее, я растерялась бы, если бы она повела себя как-то по-иному, более человечно.

За три часа работы в этой квартире я услышала в свой адрес множество совершенно надуманных упреков и уколов, щедро замешанных на рассуждениях об изначальной моей ущербности – ну да, при таком-то происхождении и воспитании. Я молча кивала и продолжала работать, лишь время от времени осведомляясь у хозяйки о тех или иных хозяйственных нюансах. Уколы меня не задевали, я прошла слишком хорошую школу.

Кстати, о школе. Это не только фигуральное выражение. Я окончила специальные (и весьма престижные) курсы домашней прислуги, которые вел господин Крейн, крайне востребованный батлер (достаточно сказать, что он работал в доме самого Гарри Фишера). Батлер, если вы не в курсе, – связующее звено между хозяевами и всем штатом прислуги, домоправитель, своего рода домашний дипломат. Дипломатия в этой сфере, надо сказать, ничуть не менее необходима и ничуть не менее сложна, чем в политике. Я хорошо усвоила уроки Крейна, потому знаю очень и очень многое, и далеко не только в области уборки, готовки, сервировки и прочего в этом духе. В первую очередь нас учили структуре взаимоотношений между хозяевами и прислугой. Весьма тонкая область, уверяю вас. Эти курсы, надо сказать, обошлись мне в кругленькую сумму, но оно того стоило. Впрочем, любая теория без практики бесполезна – это нам вдолбили очень хорошо. Разумеется, психологические тренинги тоже входили в программу, но, сами понимаете, тренинг весьма отличается от того, что может подбросить реальность. Но фундаментальные знания эти курсы, безусловно, давали, только воспринимай.

Я вообще учусь всю свою жизнь. Никогда, к примеру, не выбрасываю попавших мне случайно в руки газет и журналов, не пробежав их по диагонали. Читаю подвернувшиеся книги, особенно познавательные. Особую страсть я питаю к психологии и социологии. А уж если есть возможность узнать что-то новенькое в своей профессиональной сфере, хватаюсь за это всеми четырьмя лапами.

Не стоит удивляться. Мне не на кого рассчитывать, отсюда все и вытекает. Можно мыть полы в супермаркетах, а можно – в приличных домах. За второе платят куда больше, но для этого мало просто уметь мыть полы. Моя голова – мой «банковский сейф», мои знания – мои «ценные бумаги», приносящие доход. Я могу их растерять, а могу и приумножить, все зависит от меня. Останавливаться на достигнутом – значит отстать, обречь себя на судьбу неудачника. Как на велосипеде: перестал двигаться – упал. Так что жми на педали, не останавливайся. Где-то я читала, что акула может дышать (или как там это у рыб называется) только в движении. Если она перестанет плыть – она умрет. Утонет, как бы дико это ни звучало. Очень похоже. Меня в этом непрерывном движении подстегивает неотступный страх. Я боюсь, что не успею вырастить Петра, не успею дать ему достойное образование, поставить его судьбу на правильные рельсы. А тогда получится, что я, дав ему жизнь, предала его. В нашей жизни столько опасностей, подстав и просто нелепых случайностей, что поневоле становится страшно. Словно мчишься по извилистому горному спуску в машине без тормозов. Да хотя бы и с тормозами…

На фоне этого страха любые хозяйские фанаберии кажутся пустяковыми. Этим меня не испугаешь.

Моя хозяйка продемонстрировала, что она за человек, сразу же. Первое, что она сделала, – постаралась показать себя главной в доме. Точнее сказать, показала, что она считает себя главной. А это, уверяю вас, совсем не одно и то же. Ее вера в собственное господство базируется на том, что муж – мягкий, неконфликтный, уступчивый человек (это, кстати, признак силы, а не слабости, как многие полагают) – никогда не ставит ее на место. В итоге Вероника свято убеждена в том, что именно она все контролирует и только она знает, как надо. Такую уверенность в собственном господстве нужно всячески поддерживать. Когда человек чересчур в чем-то уверен (а уж тем более, если эта уверенность зиждется на самой себе), он слаб именно в этом месте. И чем увереннее он, тем слабее.

Второй пункт. Моя хозяйка полагает, что со стороны она выглядит рафинированной благородной дамой из высшего света. При этом – смешно – она совершенно не умеет обращаться с прислугой. Отношения нанимателя и работодателя – отношения профессиональные, эмоциям здесь совершенно не место. Вероника же буквально с первых минут изливала прямо-таки потоки эмоций: плохо скрываемое презрение (опять же смешно: если уж ты настолько уверена в собственной недосягаемости, чего ж ты так старательно это демонстрируешь? Перед кем? Перед какой-то домработницей?), предвзятость (перевожу на понятный: узость мышления) и высокомерие. Демонстративное высокомерие. Позерство по сути. И это – аристократическая дама? Я вас умоляю! Приходилось мне работать при аристократах. Они, конечно, тоже с тараканами в голове, но отношение к прислуге, как… к прислуге, у них в подкорке впечатано. Они смотрят на горничных, примерно как я – на пылесос. Вы станете самоутверждаться, доказывая пылесосу, что он – ничтожество, а вы – гора Эверест? Да и вообще, человек, демонстрирующий отношение свысока, демонстрирует всего лишь то, что он считает «презираемого» как минимум равным противником (иначе чего демонстрировать, пылесос и есть пылесос).

Вообще говоря, поведение этого маленького злобноватого чудища по имени Вероника было более чем типичным. Предсказуемым. Я видела, чего именно от нее можно было ожидать, и вполне безразлично сносила ее уколы и насмешки. Еще немного, и она подсознательно решит, что я совершенно безобидна. В таких случаях за презрительной снисходительностью неизбежно следует панибратство. Не сразу, да. Но мне-то спешить некуда.

Когда я наводила порядок на изрядно захламленной лоджии, в голове мелькнула парадоксальная и не слишком приличная, но соблазнительная в своей безнравственности мысль. Я от нее, разумеется, отмахнулась, но не слишком активно. Поживем – увидим. Сначала мне нужно всего лишь закрепиться в этом доме, стать незаметной – и необходимой – как… ну, как коврик у двери. А потом можно подумать, что делать дальше. Никто не принимает всерьез придверный коврик. А у коврика, знаете ли, могут быть мозги. А в этих мозгах – мысли. Пусть не слишком добропорядочные, но вы же сами предпочитаете держать людей за коврики. Так что все честно. Да и вообще. Я не в том положении, чтобы заморачиваться вопросами высокой морали.

Как, к примеру, и моя покровительница – Эдит, не без помощи которой я попала в этот дом. Эдит, видите ли, весьма настойчиво интересуется неким Александром Кмоторовичем. К нему самому подобраться трудно (он даже домработницы не держит), вот она и расставляет своих людей вокруг его близких. Мне вообще-то наплевать, зачем ей это. У меня свои мысли и свои цели. Если Эдит нужны подробные рассказы о том, что происходит в этой семье, – не вопрос. Да и не думаю, что в подобном информировании есть что-то дурное. Ну да, на курсах нам жестко вдалбливали: трепать языком о доме, где ты работаешь, – чуть ли не самый страшный грех для уважающей себя прислуги. Это, знаете ли, совершенно непрофессионально.

И все же. Одно дело – «трепать языком», другое – сознательно сливать информацию (совершенно, кстати, на мой взгляд, пустую).

Управившись с уборкой и прочими домашними делами, я поспешила откланяться. Вероника – о чудо! – напоследок процедила в мой адрес нечто вроде похвалы. Эдакий мини-пряник после длительного использования кнута. Ну-ну. Получайте ваши удовольствия. Меня ни «кнут» Вероники, ни «пряник» как-то не впечатлили.

Считать себя значимой персоной, будучи в действительности никем, – опаснейшая из иллюзий. Я-то с самого детства считала себя никем, а после отец Петра повторил «прививку от самомнения», так что теперь я накрепко застрахована от многих опасностей.

Ведь с пола не упадешь.

06.09.2042. Город.

Городская клиника. Вера

Вначале я чувствую запах. Запах цветущей сирени. Я обожаю сирень, но цветет-то она раз в году! И в этом уже отцвела давным-давно. Так откуда же этот чудесный аромат?

Слегка поворачивая голову – слабость просто-таки невероятная! – приоткрываю глаза и вижу перед собой бело-розовое облако. На прикроватном столике – громадный букет цветущей сирени. Только потом замечаю сидящего рядом с цветами Германа. Он небрит, поверх пиджака накинут белый халат, под уставшими глазами тени, но на губах мягкая улыбка. Так он улыбается только мне.

Я пытаюсь улыбнуться в ответ:

– Откуда это?

– Для любящего мужчины нет ничего невозможного, – невозмутимо отвечает он, продолжая улыбаться. – Ты как?

– Слабо, – честно признаюсь я. – А что случилось?

Он на мгновение медлит с ответом, и в его глазах мелькает что-то неясное, что вызывает у меня смутную тревогу:

– Ты упала в обморок, вот и все. Просто переволновалась, маленькая, на пустом месте.

Я вспоминаю события прошлого дня и мрачнею:

– Почему ты не сказал мне… о новом балете?

Герман наклоняется ко мне, очень близко. От него пахнет одеколоном, и еще я улавливаю слабый запах виски. Неужели он пил? Да нет, не может быть, это, наверное, у одеколона такой сложный аромат. Герман пристально, словно гипнотизируя, смотрит мне в глаза:

– Потому что я не считаю эту работу важной. Мне нужно было чем-то заняться, пока… – Он останавливается, словно подбирает нужные слова. – Пока я снова не начну работать с тобой. Но, – хмурится он, – если честно, эта работа впервые не доставляет мне ни малейшего удовольствия.

Его голос настолько искренен, он настолько раскрыт передо мной, что мне становится стыдно за свою ревность и недоверие. Я поднимаю руку и глажу его по небритой щеке:

– Прости… что сомневалась в тебе.

Герман качает головой:

– Ну что ты… я должен был понимать, как ты это можешь воспринять. Так что это ты меня прости. Я должен был предупредить тебя. Но я не хотел тебя расстраивать, и вот что получилось.

Мое сердечко уже ликует, трепещет в груди так, что, кажется, если бы не моя слабость, я бы просто взлетела. Но тут я вспоминаю о Масике, и меня мгновенно накрывает волна ужаса:

– Масик! Что я наделала!

Герман прикрывает мне губы пальцами:

– С ним все хорошо, – твердо говорит он. – Я сразу же отвез тебя сюда, так что все в порядке. Ирина говорит, что с… с ребенком все нормально, не беспокойся.

И все-таки у него в глазах мерцает что-то непонятное. Ах, я же понимаю, что мое безрассудство, моя идиотская истерика, что все это могло быть для Масика очень опасным! Боже, почему же я такая дура?!

– Не плачь. – Герман ласково меня обнимает. – Не плачь, все хорошо. Сейчас тебя посмотрят еще раз, и я заберу тебя домой.

– Клянусь – больше ни шагу за порог не ступлю! Буду беречься изо всех сил!

– Нет-нет, доктор велела двигаться, даже советовала нам сходить куда-нибудь…

В дверь постучали.

– Тебе принесли завтрак, – сказал Герман. – После завтрака – на осмотр, а потом домой. А вечером пойдем в ресторан.

Мы так давно нигде не были вместе. Наверное, я слишком сильно сосредоточилась на своей роли, на Масике, так нельзя. Герман же никуда не исчезает из моей жизни, ему тоже нужно внимание:

– А куда?

– В «Тауэр», к примеру.

Этот ресторан располагается на крыше самого высокого здания в городе – бизнес-центра Гарри Фишера. Кажется, что столики стоят прямо под открытым небом, и только если очень внимательно присмотреться, можно заметить почти невидимый, самоочищающийся от осадков стеклянный зонтик. С этой крыши открывается чудный вид на город, на морское побережье, национальный парк, над которым торжественно царит, замыкая его, горный хребет… А еще прекрасно видно звездное небо (мы ведь там будем вечером), и вечный свет города не делает звезды тусклыми. Только это все я знаю по рекламным роликам. Я никогда не была в «Тауэре», потому что…

– Но я же боюсь высоты! – невольно вырвалось у меня. Как я могла забыть?!

– Ничего, – обезоруживающе улыбается Герман, – я заказал столик в атриуме, возле фонтана. Мы будем видеть только звезды. И комету. Так что сейчас хорошенько позавтракай и постарайся набраться сил. Я пока подожду тебя в вестибюле.

– А как же твоя работа? – беспокоюсь я.

– Я со вчерашнего дня в отпуске, – отвечает Герман, остановившись в дверях. – И вообще, я не знаю, буду ли дальше работать над «Гейшей». Как-то все не так. Впрочем, это не имеет никакого значения. Может, что-то другое напишу. Правда, пока у меня нет никаких свежих идей. Я пишу для одной тебя, для других у меня не получается.

И он выходит, пропуская в палату сиделку с подносом, накрытым крышкой. Под крышкой завтрак, не по-больничному вкусный и довольно сытный. Я, совсем не как вчера, очень хочу есть. Еда сегодня не отталкивает, а притягивает. Очень вкусно. Я наслаждаюсь каждым глотком. Выданные Ириной таблетки я высыпаю в карман халата – потом выброшу. Еще не хватало – травить моего Масика всякой гадостью!

В голове почему-то продолжают звучать слова Германа:

«Мы будем видеть только звезды. И комету».

06.09.2042.

Национальный парк. Ойген

Этот Феликс мне категорически не по душе. Такой, из заядлых ботаников и скромников, которые вроде как и вперед особо не лезут, но крепких середнячков вроде меня всегда оттесняют на задний план. Не знаю, как это у них получается. Вот этот, скажем. Кажется тихоней, но при этом глазастый и подозрительный, как налоговый инспектор. Наверняка Дева по Зодиаку. Да еще головой встряхивает. Как лошадь. Не то чтобы часто, но меня передергивает.

Люди, которые себе на уме (Эдит, кстати, из таких «тихушников», несмотря на всю свою инфернальность), меня настораживают, непременно от них дождешься какой-нибудь пакости на ровном месте. К тому же этот Феликс зыркает на меня так, словно я вытащил у него из кармана драгоценности британской короны. Может, это ревность? Может, он в Макса влюблен? А что, в наше просвещенно-толерантное время это уже чуть ли не нормой считается.

Ладно. Если он всего-навсего ревнует, это ничего, пусть. А если… Да ну, бред. Не может он ничего знать о сути наших с Максом отношений…

Разве что Максова старуха проболталась…

С нее станется. Хотя… Нет, тоже вряд ли – четверть века молчит как рыба об лед, лишь бы драгоценный сыночек правды не узнал. С чего бы ей сейчас проболтаться? А ведь давно могла бы. Зная Макса, можно быть практически уверенным, что его ничто не выбьет из колеи, даже эта самая правда. Редкостная устойчивость к любым потрясениям, что физическим, что психологическим. А уж профессия его… У спасателя и подготовка, и впечатлений специфических столько, что матерый патологоанатом позеленеет. Впрочем, насчет патологоанатома – это я утрирую, конечно. Опыт примерно одного порядка.

Макс меж тем, как водится, разошелся. Вообще-то наши с ним (или его с Феликсом) горные прогулки – моя маленькая взятка. И сама идея была целиком моя, хотя без одобрения Ройзельмана… Но он не только одобрил, но и похвалил. Всем нужна отдушина. А наедине со мной (и, как я понимаю, с Феликсом, который в излишней болтливости пока не замечен, мы бы знали) Макс может в кои-то веки побыть самим собой. Так что на этих прогулках у Макса есть возможность от души порезвиться, никто не увидит. Подумаешь, сверхспособности. Кстати, не настолько уж они и «сверх». Просто верхняя граница, да не в одном направлении, как это обычно бывает (ну там кто-то бегает быстрее всех, кто-то тяжести таскает, кто-то справочник по машиностроению с одного прочтения запоминает), а веером. Почти по всему спектру человеческих возможностей. Много, ой, много может наш драгоценный Максик.

Сегодня он, впрочем, резвился довольно осторожно, вполсилы. Разве что по скальникам лазил, вместо того чтобы их обходить. А после сверху указывал нам самый удобный маршрут подъема. Хотя не удивлюсь, если он эти стенки уже давным-давно наизусть все выучил.

В конце концов мне пришлось все-таки ему напомнить, что у меня и возможности похуже, и устал я после утреннего велокросса. Феликс при этом пялился на меня так, словно пытался ввинтиться в черепную коробку. Вот ведь навязалась забота на мою голову.

Внешне-то я с ним максимально дружелюбно держался. Даже попытался помочь, когда у него из-под ног ненадежный карниз посыпался. Попытался, потому что Макс, разумеется, успел первым, хотя был изрядно дальше. В смысле – выше. Да что ему? Спрыгнул – и вся недолга.

Солнце шло на закат, когда мы только подходили к намеченной вершине. Метров тридцать до нее оставалось, не больше, но почти по вертикали. Нет, тутошние скалы – не гладкие стенки, по которым без крючьев не поднимешься. Неровностей для подъема – хоть отбавляй. Но все же и не прогулка по Елисейским Полям, где хоть вовсе под ноги не смотри. Прикинув, сколько времени потребуется на подъем, я предложил не лезть на самый верх, а остановиться на удобном карнизе, на котором мы как раз стояли.

– Солнце вот-вот сядет, – довольно убедительно, как мне казалось, заявил я. – Не карабкаться же туда в темноте.

Но Макс закапризничал:

– Да ну! Тут узко, неудобно. А наверху отличная площадка есть, разместимся, как в лучшем «Хилтоне». Да и не так уж и темно, вполне успеем.

Кстати, комета сегодня была видна весь день. Причем невооруженным глазом. Бледненькая, но вполне различимая. Ну, как лунный диск среди бела дня: вроде не виден, а если знаешь, куда смотреть, – вот он, пожалуйста. Сейчас, в начинающихся сумерках, комета сияла уже вполне ярко, ярче вечерней Венеры, зеленоватым, несколько жутким светом. Хвост, впрочем, пока оставался вне поля зрения.

Ну да, как бы там ни было, идея карабкаться к вершине не казалась мне верхом привлекательности:

– Думаешь, мы проползем эти тридцать метров за… сколько до заката-то осталось?

– Девять минут, – подсказал педантичный Феликс.

– Ну, если надо, я хоть на руках вас донесу, – улыбаясь, заявил Макс.

– Да ну, на такое даже ты не способен, – не подумав, ляпнул я. Идиот!

Макс ухватил меня в охапку, забросил на плечо и резво двинулся к вершине, ловко, но словно бы почти не глядя, выбирая, куда ступить. И меня ухватил так сноровисто, что я и двинуться не мог. Да и опасался: я двинусь, а он оступится. Нет, но как шагает! Честно сказать, у меня душа в пятки ушла. Макс, при всех своих талантах, все-таки не супермен, кому и знать об этом, как не мне. Ну да, сила, ловкость, скорость реакции, чувство равновесия и все такое – но глаз на ногах у него нет. И крыльев тоже. И, как самый обыкновенный человек, он вполне может оступиться, а значит, упасть. Разбиться, черт побери. Вместе, черт побери, со мной! Супермен чертов!

Но Макс уже добрался до вершины и поставил меня на ноги.

– Стой тут, я за Феликсом, – насмешливо фыркнул он, исчезая за краем площадки.

Я сел где стоял. Ноги после пережитого страха как-то не очень меня держали. И темнеет. Феликс полегче меня будет, но…

Но солнце еще не успело пропасть в морских глубинах (море, кстати, сегодня какое-то на удивление спокойное, штиль и гладь), как – с Феликсом на плече, а как же – появился Макс. Последние солнечные лучи окружили его голову рубиново-янтарным сиянием, а выше, как на вершине невидимой антенны, светилась зеленая искра кометы.

Все ближе и ближе…

06.09.2042. Город.

ЖК «Европа». Валентин

Вероника сегодня опять встала не с той ноги. Впрочем, в последнее время это для нее скорее нормальное состояние. Оно бы и ничего (как говорят, капризы беременных нужно просто перетерпеть), но эта самая «норма» порядком выматывает нервы окружающих, прежде всего, конечно, мои.

На кухню Ника явилась мрачная, завтракать тем, что приготовил я, отказалась принципиально: дескать, теперь у нас есть домработница, вот пусть она и готовит! Так и сидела туча тучей, дула кофе «вприкуску» с сигаретой (вот как ее от этого отучить или хотя бы ограничить? Вредно же для малыша), попутно разъясняя во всех подробностях, какой я по жизни лох. Сегодня основным доказательством моей никчемности стало то, что я даже не изучил как следует резюме нашей домработницы, а теперь в доме будет шастать черт знает кто. Ну я-то, положим, как раз изучил, но важными подробности происхождения не счел: мало ли, где она воспитывалась и кто там были ее родители. По всему-то остальному видно, что Жанна – человек опытный и в домашнем хозяйстве разбирается. А вот Ника, размахивая сигаретой, с явным удовольствием разглагольствовала о том, что на осинке, как известно, не родятся апельсинки, и вообще, яблоко от яблоньки недалеко падает.

Завтракал я молча: любое возражение наверняка вызвало бы «эскалацию конфликта». Но Ника, накручивая сама себя, уже пошла вразнос, так что во внешних возбудителях для подпитывания скандала совершенно не нуждалась. Ее, что называется, несло.

Пару раз меня подмывало сказать, что Жанну рекомендовала Эдит, но сколь прохладно я бы ни относился к лучшей подруге моей жены, раз уж договорились не афишировать «рекомендацию», значит, слово нужно держать. Потом мне и вовсе малодушно захотелось бросить завтрак и удрать к себе, но я взял себя в руки и мужественно доел осточертевшую яичницу (предел моих кулинарных способностей, увы). Надеюсь, эта Жанна действительно умеет готовить, а то еще немного яично-беконной диеты – и я сам начну или кудахтать, хлопая крыльями, или хрюкать и валяться в лужах. Или и то, и другое одновременно. Волшебное будет зрелище, что и говорить.

В общем, появление Жанны не то чтобы погасило скандал и исправило дурное настроение Ники, но хотя бы переместило его эпицентр с меня на нашу свежеиспеченную домработницу. Послушав немного, я начал опасаться, что Жанна попросту плюнет, развернется и уйдет. Но она лишь слушала, кивала и смущенно улыбалась. Пока я допивал остывший кофе, любезно оставленный Никой на донышке кофейника, Жанна уже переоделась и приступила к работе.

Я же наконец смылся благополучно к себе в кабинет, где принялся «творить». Собственно, скорее делать вид, что сочиняю, ибо в таком несколько взвинченном состоянии ничего путного в голову не лезет. Потом, правда, я увлекся, дело худо-бедно пошло.

Работаю я, естественно, в наушниках, поэтому разнообразные подробности общения моей жены с нашей новой прислугой прошли в буквальном смысле «мимо моих ушей». Часа через два Жанна, однако, заглянула ко мне и вежливо спросила, убирать ли в кабинете.

Ответила за меня – из-за спины домработницы – Ника:

– Вы что, не видите, что мой муж работает?! Уберете, когда его дома не будет.

Жанна согласно кивнула и исчезла, аккуратно прикрыв за собой дверь.

К концу третьего часа мой рабочий настрой опять исчез. К тому же разболелась голова – боюсь, что скрипично-контрабасные синкопы придется все-таки убрать или хотя бы как-то умерить. В первый момент они казались хорошим выражением внутреннего музыкального напряжения, но потом начали отдавать истерикой. Это я Никиных рулад, что ли, наслушался?

Сняв наушники, потянулся за кофе, который я обычно держу на разогревателе возле компьютера. На одном компьютере я веду нотную запись, второй управляет микшером и синтезатором. Кофе на привычном месте почему-то не оказалось (ах да, я ж, уходя с кухни, совсем про него забыл), и я с тяжким вздохом пополз в сторону эпицентра моего личного тайфуна с ласковым именем Вероника. Кажется, была такая книжка – «Тайфуны с ласковыми именами». Или фильм? Не помню. Помню только, что метеорологи действительно дают именно женские имена тайфунам, смерчам и прочим ураганам.

Но урагана-то как раз и не было! Невероятно!

В квартире стояла тишина. Собственно, кричит-то Ника редко, почти никогда, но говорит как диктор новостной программы – громко и отчетливо, а уж тон ее и вовсе ни с чем не перепутаешь. Это если даже забыть о том, что я какой-никакой, а композитор, различать тембры и оттенки – это азбука, фундамент моей работы. Прислушался.

– Должна признать, что завтрак у вас получился вполне приличный, – спокойный, без привычного истерического надрыва, Никин голос заставил меня опешить. – Конечно, не как в ресторане «Стрелец», скажем, но вполне приемлемо. Ваше умение делает вам честь.

Я ущипнул себя за руку. Больно. Значит, это не сон. Воистину, чудны дела твои, господи! Эта Жанна, случайно, не работала ли в цирке – укротителем хищников? Я не верил своим ушам. Это говорит Ника? Та самая Ника, которая в вышеупомянутом «Стрельце» (один из самых престижных и дорогих ресторанов нашего города, кстати) закатила метрдотелю космического масштаба скандал – видите ли, дичь можжевельником отдает (при том, что в меню «соус с ягодами можжевельника» был указан совершенно отчетливо). Да уж. Видимо, в нашем зоопарке сдохло что-то особенно крупное. Слон там или носорог…

Мысленно я возблагодарил Эдит: как бы я к ней ни относился, но рекомендованная ею Жанна – это просто волшебница какая-то.

– Спасибо, я рада, что вам понравилось, – тихо отвечала «волшебница». – Я стараюсь всегда готовить так, чтобы угодить хозяйским вкусам.

– Это хорошо вас характеризует. – Судя по скрипу стула, Ника потянулась – после еды она потягивается, как сытая кошка. – Даже можно сказать, что я, в общем, довольна вашей работой. Хотелось бы надеяться, что вы и впредь будете столь же старательны.

Ну да, Ника все-таки в своем репертуаре: даже в похвалу ухитряется шпильку воткнуть. Но Жанну, кажется, эти шпильки вовсе не задевают:

– Можете даже не сомневаться, – ответил тихий голос.

Что-то зашуршало.

– Вот, возьмите, – распорядилась Ника. – Купите все, что нужно, по этому списку. Отчитываться не нужно, сдачу можете оставить себе.

– Спасибо. На сегодня будут еще распоряжения?

– Нет, можете быть свободны.

Я отступил к дверям кабинета. Еще не хватало, чтобы, выходя из кухни, они меня увидели. Ника тут же решит, что я подслушивал (что в данном случае – чистая правда), и неизвестно, как отреагирует. Впрочем, что это я? Очень даже известно.

Окончание разговора я все-таки расслышал:

– Жанна…

– Да?

– Мне кажется, вы все уяснили правильно?

Ни звука. Жанна, видимо, ответила подтверждающим кивком.

– Хорошо, – сухо, но спокойно резюмировала Ника. – Думаю, мы с вами сработаемся. Завтра явитесь в то же время. Не забудьте о покупках.

– Разумеется. Спасибо за доверие.

Я шмыгнул к себе в кабинет, размышляя: приготовила ли Жанна порцию и на меня? Надо же попробовать, чем она Нику так смягчила. Да и есть, признаться, уже хочется.

Приготовить порцию на мою душу Жанна не забыла. Более того, она наварила, напекла и нажарила для нас с Никой всякого-разного на сутки вперед.

Но увы, это была единственная хорошая новость. С уходом домработницы неожиданно мирный настрой моей эмоциональной супруги тоже улетучился, уступив место привычной раздражительности. Хотя сейчас, пожалуй, Ника цеплялась не столь активно, как все эти последние месяцы. Как-то без вдохновения, что ли. По крайней мере, она спокойно дождалась, пока я поем, а потом в ультимативной форме заявила, что намеревается устроить себе шопинг. Таскаться по торговым центрам мне решительно не хотелось, но разве возразишь?

По дороге в запланированный Никой «Биг Сити» мы снова разругались. Войдя в привычный раж, Ника заявила, что не собирается тратить свое драгоценное время на такого тупого тюленя, как я.

Ну, тюлень так тюлень. Я, откровенно говоря, только обрадовался (втайне, втайне) такому обороту дел. Может, это и неправильно, и грубо, и бесчеловечно – оставлять беременную жену в «рыночной» (по-моему, любой торговый центр – тот же базар, только полы почище) суете, но терпение мое к этому моменту окончательно иссякло. Лопнуло. Кончилось. Испарилось. Сил не было выслушивать высосанные из пальца упреки и сносить дурацкие капризы. Моему терпению требовался тайм-аут, чтобы восстановиться.

Бог свидетель, я люблю Веронику! Но как же трудно ее любить!

Это и впрямь очень странная любовь. Наши скандалы уже проели мне всю печень, но в то же время меня искренне раздражают «дружеские» советы: мол, сколько можно быть мальчиком для битья, плюнь ты на эту ехидну, мало ли баб на свете. Мало. Строго говоря, одна. Ника для меня – единственная. И я страшно, почти панически боюсь ее потерять. Парадокс, да? Человеческие отношения вообще нередко строятся самым причудливым образом. Моя любовь к Нике похожа скорее на средневековый «приворот», на колдовство. Но знаете, в чем фокус? Если бы мне предложили «отворот», я бы отказался без малейших раздумий. Мне нужна Ника, и нужна эта любовь. Уж какая есть. К тому же… Случаются – пусть редко – и ласковые слова, и нежные прикосновения, и взгляды. И это такое сказочное блаженство, что за него я готов простить Нике все ее грубости, всю ее взбалмошность и, если называть вещи своими именами, злобность.

Но этим вечером я устал. Хотелось побыть немного наедине с собой. Прогуляться по набережной, неожиданно людной… Ах да! Все собираются любоваться кометой! Вот и отлично! Я тоже с удовольствием на нее полюбуюсь.

06.09.2042. Город.

Ресторан «Тауэр». Герман

Обследование подтвердило, что с Верой все уже в порядке. Она, правда, жаловалась на то, что ноет поясница, но Ира заверила, что при таком сложении (о мой хрупкий ангел!) это нормально:

– Центр тяжести переместился, и мышцы не справляются с перераспределением нагрузки. Хотя у вас-то мышечный корсет – любая позавидует. Но вы, видимо, как многие будущие мамочки, убедили себя в том, что беременность требует сверхбережного к себе отношения. Это, разумеется, перебор, – улыбалась она. – Умеренная активность просто необходима. Разве можно так расслабляться? Ведь вам совсем скоро предстоит рожать – а это не самая легкая работа. Все мышцы должны быть к ней готовы, не только внутренние. Тем более, у вас такая прекрасная физическая подготовка, вам достаточно будет поддерживающей гимнастики и регулярных прогулок. Когда вы двигаетесь, ваш малыш получает больше кислорода, так что… – Ирина опять улыбнулась. – В общем, не нужно ничего чрезмерного, но – двигайтесь, гуляйте в свое удовольствие.

Вера послушно кивала, вроде бы соглашаясь со всем, что ей говорят, но, едва мы прибыли домой, тут же завалилась на диван, заявив, что чувствует слабость и перед прогулкой хочет отдохнуть.

– Если плохо себя чувствуешь, мы можем никуда не ходить, – посочувствовал я, присаживаясь рядом.

– Ну что ты, – улыбнулась она. – Я только рада буду прогуляться со своими мальчиками. У меня только голова немного кружится и поясница побаливает.

Выглядела она, однако, намного лучше, чем в клинике: бледность уступила место здоровому румянцу, по-детски застенчивая улыбка обрела уверенность, глаза заблестели. Это была почти та же Вера, что раньше…

– Мы можем поехать на такси, – предложил я. – Вообще-то я рассчитывал прогуляться по набережной, но если тебе трудно… даже не знаю.

– Ты же слышал, что сказала Ирина! – Вера улыбнулась еще лучезарнее. – Масику нужен кислород. Решили прогуляться, значит, так и будет. Это же не марш-бросок на сорок километров.

Сорок километров она, наверное, не прошла бы и в лучшие свои дни. Хотя если вспомнить, как она порхала по сцене… Эта легкость не позволяла даже мельком подумать о том, насколько тяжела (чисто физически) работа балерины. То, что для зрителя – небесное порхание, для танцовщицы – тяжелая физическая нагрузка. Ох, пусть бы парила еще моя Вера над сценой, очаровывая сердца… Нет, придумала себе Высшее Предназначение Женщины!

Но что теперь сокрушаться, что сделано, то сделано. Под сердцем Веры ждет своего появления на свет наш с ней малыш, и я искренне пытался полюбить его. Ну да, заранее. Человека, которого еще нет (хотя она уверяет, что есть), которого я никогда не видел. Наверное, я слишком конкретен. Любить что-то, тем более кого-то, кого ты не можешь увидеть, потрогать, услышать – как-то плохо у меня это получалось. И уж совсем я не мог представить себя в роли отца. Нет, я не боялся ответственности или возникающих при этом трудностей (большинство из них сводятся почти до нуля правильными финансовыми вложениями – приходящие медсестры и все такое), но не радовали меня перспективы, совсем не радовали. Даже печалили. И пугали, хотя совсем не в смысле грядущих трудностей. Я боялся потерять свою Веру (гоня от себя страшную мысль: ты ее уже потерял), ту, ради которой я придумывал все те балеты, что гремят сегодня на подмостках всего мира.

Когда подъехало заказанное такси, Вера была полностью готова. У меня сжалось сердце: как она была прекрасна! Несмотря на беременность (свободное, струящееся «античное» платье скрывало отяжелевшую фигуру, и Вера казалась почти прежней). Выходя из парадного, усаживая свое сокровище в такси, я, черт побери, вновь чувствовал себя королем! Омрачавшие душу страхи исчезли, как неприятный сон, и настоящее, и будущее выглядели совершенно безоблачными.

Остановив машину у речного вокзала, мы перешли мост и неторопливо побрели по аллеям прибрежного парка. В лиственных шапках, венчавших узловатые старые деревья, уже посверкивало осеннее золото. Вечер стоял хоть и прохладный (сентябрь – не июль), но прозрачно-ясный, заходящее солнце золотило оранжевые и зеленые крыши старого города, так что они тоже казались гигантскими осенними листьями. В бледной синеве над восточной частью горизонта уже промелькивали первые звездочки.

А на западе, над пылающим диском заходящего солнца, висела еще одна звезда, столь яркая, что рыжие солнечные лучи уже не могли затмить ее зеленоватое сияние, усиливавшееся с каждой минутой. До апогея, который ожидался в начале десятого, оставалось около часа. Поэтому мы шли не спеша, любовались спокойной в этот час рекой, корявыми стволами на фоне заката, высоким небом.

Успеем. Не нужно, чтобы Вера перенапрягалась.

Мы были практически в двух шагах от цели нашей прогулки, когда Вера внезапно остановилась и сильно побледнела. Я осторожно усадил ее на ближайшую скамью:

– Может, отменим ресторан?

– Нет-нет, – поспешно ответила она. – Просто слабость. Что-то Масик расшалился. – Она улыбнулась.

Ненавижу, когда она называет «это» Масиком!

Лифт центра – нам нужно было подняться на сороковой этаж – почему-то еле-еле полз.

– Пинается, – внезапно сообщила Вера. – Хочешь потрогать?

Она предлагала это регулярно, и я, чтобы не обижать ее, послушно клал ладонь на ее непривычно выпуклый живот. Ничего, впрочем, так ни разу и не почувствовал. Да ладно, мне не жалко…

Удар (пинается?) был настолько силен, что практически отбросил мою ладонь.

– Ничего себе силач. – Улыбаясь, я поднял глаза… На мертвенно-бледном лице глаза казались огромными темными провалами, полными боли, на прикушенной нижней губе виднелась капелька крови.

– Вера… что?

– Что-то… я не знаю… – едва слышно прошептала она. – Что-то не так… Что-то с Масиком…

И начала сползать по стене, оседая на пол. Я, мысленно кляня себя на чем свет стоит, кое-как ее подхватил и нажал кнопку экстренного вызова. Тщетно. Тогда экстренной остановки, черт бы вас тут всех побрал!..

Лифт мучительно медленно дополз до ближайшего, видимо, этажа и застыл. Двери столь же медленно поползли в стороны.

Пустой коридор неизвестно какого этажа – и недоуменный секьюрити в форменной рубашке. Больше никого. Охранник тупо пялился на нас.

– Что стоишь, придурок?! – бешено заорал я. – «Скорую» вызывай, живо!

Он бросился к телефону, а я опустился на пол рядом с Верой, с ужасом глядя, как белые чулки на стройных ногах и кремовый подол струящегося платья напитываются багрянцем, который расползается все шире и шире…

06.09.2042. Город.

Торговый центр «Биг Сити». Вероника

Неспешно расхаживая по бутикам и рассеянно разглядывая брендовые шмотки, я размышляла о своем муже.

Какое же он все-таки жалкое существо! Как я могла быть так слепа! Думала, что влюблена в него – до такой степени, что позволила ему стать моим первым мужчиной, а затем и вовсе сделать мне ребенка. Чем я тогда думала?

Да, он умеет писать сказочно прекрасную музыку, кто бы спорил. Когда слушаешь его опусы, разумеется, очаровываешься по самую макушку. Ну и часть впечатления, само собой, переносится на творца этой мощной всепоглощающей красоты, создать которую способен (именно здесь и случается роковая ошибка!) только настоящий мужчина. Как же!

Поначалу я еще находила милым и трогательным то, что при таком мощном и сильном таланте в обычной жизни Валентин оказывается мягким, добрым, ничуть не брутальным. Этот парадокс как будто добавлял ему глубины. И в начале наших отношений мне это нравилось (согласилась же я выйти за него замуж). Потом начало раздражать, и чем дальше, тем больше. Ну скажите на милость, нельзя же беспрерывно быть эдаким мягкотелым пушистым пупсиком! Сколько можно! А уж с начала беременности меня от этой безграничной доброты (читай – бесхарактерности) стало попросту тошнить. Как от пирожных с кремом. Ну и в конце концов я увидела Валентина таким, какой он, собственно, и есть: жалкое ничтожное подобие мужчины, ни разу не способное на сколько-нибудь решительный поступок. Даже когда он пытался спорить со мной, возражать, настаивать на своем (настаивать! Я вас умоляю!), выглядело это убого и беспомощно, почти смешно. Повторит пару-тройку раз «может быть, так все-таки будет лучше» – и сникает, сворачивает разговор, лишь бы как бы только бы не доводить до обострения. Потом он и возражать перестал, смирился. Ну, тут уж во мне ничего, кроме презрения, не осталось. Ну и я стала всячески избегать его общества. Достаточно того, что я ношу его ребенка. Более чем достаточно, я бы сказала. Alles!

Эдит давно уже твердит мне, что вопрос нужно решать радикально. Эдит вообще недолюбливает семейство Кмоторовичей. Да и человек она черно-белый: да-да, нет-нет, прочее – от лукавого. Неудивительно. Работает-то она в Корпорации и очень, гм, близка к Ройзельману. А там мямлей не держат. Да она и по сути такая – резкая, нередко непредсказуемая, ее, как она сама выражается, частенько заносит на поворотах. А поворотов этих в ее таинственной работе немало. Кстати, вот забавно, Эдит говорит, что я благотворно на нее влияю. Мол, если я буду рядом, она не наделает глупостей. Странно, конечно, но… черт ее знает. Чужая душа – потемки. Злые языки говорят об Эдит всякое, в том числе и о ее якобы чересчур разносторонних сексуальных вкусах: от… Ройзельмана до скромной лаборантки. Вообще-то что-то такое я замечала, и даже… все-таки мы дружим довольно давно… Ладно, поживем – увидим. Сейчас-то мне совсем не до того.

Бродить по бутикам надоело мне быстро – самочувствие было, как в старом анекдоте: «Как вы себя чувствуете? – Ох, лучше бы я себя вообще не чувствовал!» Ноги были как ватные, спину ломило, живот ныл, перед глазами то и дело проплывали темные и наоборот – светящиеся пятна, так бывает, когда смотришь на солнце без темных очков. Да что ж это такое? У меня ж только седьмой месяц пошел! А дальше что будет? Если не полегчает, а то и, черт побери, хуже станет, я же повешусь, вот честное слово. Невозможно так жить!

В общем, купила я только какой-то мелочовки – самой крупной покупкой стали легонькие босоножки с переливающимися искрами в прозрачном каблуке. Вообще-то уже осень, да и каблук мне сейчас… не очень, но ведь к будущему-то лету я смогу уже нормальную обувку надеть! Юная продавщица упаковала коробку в фирменный пакет, улыбнулась с дежурным «заходите еще», впрочем, прозвучавшим довольно искренне – почему-то, взглянув на мое пузо, все вдруг начинают страшно меня любить. Убила бы!

И тут, видимо, чтобы доставить мне полное счастье, небеса послали мне навстречу, гм, даму. Да нет, дама как дама, прошла – и ладно. Но эта… слов не найду… особа вылила на себя, наверное, ведро духов – сладких, густых, отвратительных. Я чуть не задохнулась и, пытаясь отдышаться, решила, что хватит с меня шопинга, пора свежего воздуха глотнуть.

Кстати, о свежем воздухе! Заскочив в ближайшую табачную лавочку, я купила пачку «Данхилла». Все (первый – муженек, естественно) твердят, что мне нужно себя ограничивать – идиоты! С чего бы это? Из-за детеныша внутри? Да вот еще, ничего с ним не случится! Эдит говорит, что организм беременной женщины способен справиться с любыми нагрузками, там природа десятикратный запас прочности заложила. А кому и разбираться в этом, как не ей. Медик все-таки. Ну, или биолог, черт их разберет.

Первую сигарету я выкурила на выходе из торгового центра. Уже смеркалось. Несмотря на прохладу, в летних кафе практически не было свободных мест: похоже, все городские олухи, включая туристов, вывалили на улицы в ожидании кометы, будь она трижды неладна. Вроде бы какой-то зеленоватый светлячок действительно виднелся над заходящим солнцем.

Вообще-то я не терплю скоплений народа (магазины – исключение, там я воспринимаю публику как интерьер), но сейчас, глядя на беззаботные толпы, мне внезапно захотелось… поучаствовать в процессе, что ли. Сесть на террасе, как тысячи других гуляющих, выпить, расслабиться. Вероятно, это разыгрался мой дух противоречия: ведь правильный мальчик Валентин категорически не одобряет, когда я употребляю алкоголь. На юбилее Алекса он мне при всей своей мягкотелости чуть скандал не закатил – из-за какого-то несчастного бокала слабенького сухого, подумать только! Не одобряет он! Да кто он такой, чтобы одобрять или не одобрять мои поступки?!

Нет-нет, я вовсе не собиралась напиваться. Но порция (или две? Почему нет?) хорошего коньяка с кофе – кажется, это именно то, что доктор прописал. Сосуды расширить.

Я быстренько выбрала кафешку с правом продажи алкоголя, отыскала свободный столик (для компаний он был слишком мал, видимо, поэтому его все игнорировали) и, сделав кельнеру заказ, откинулась в плетеном кресле и закурила. Все вокруг – можно было даже не прислушиваться – наперебой трещали об этой дурацкой комете. Нашли, понимаешь, смысл жизни. А я…

А я просто не знаю, куда себя деть. Мне тесно в самой себе. Мой ребенок, мое тело, моя жизнь – это тесная жесткая клетка, в которой ни выпрямиться, ни вытянуться. Я бешусь от этой скованности, потому что хочу бежать, лететь, хочу ничем не стесненной свободы… Но, куда бы я ни отправилась, моя клетка всегда со мной. Неужели другие этого не чувствуют? Сама я живу так, словно у меня перманентный, не зависящий от наличия беременности токсикоз. Или, хуже того, неизлечимая мучительная чесотка.

Принесли кофе и коньяк. Схватив бокал, я жадно, одним глотком, вылила в себя жидкий янтарный огонь. Коньяк обжег горло, скатился по пищеводу, растекаясь во все стороны теплыми искрами. Я «закусила» дымом и даже прижмурилась от удовольствия. Хорошо… В голове зашумело, по телу разлилось всепобеждающее тепло, даже тянущая, уже привычная боль внизу живота – и та, кажется, отступила перед ним.

– Мадам…

Обернувшись, я увидела, что кельнер, вместо того чтобы отойти, торчит возле меня как приклеенный.

– Что такое? – удивилась я. – Вы хотите, чтобы я расплатилась сразу? Извольте, хотя я еще не ухожу…

– Нет-нет, что вы, – пожилой кельнер, похожий скорее на повара – ну, того, что рисуют на пачках приправы к супам и черт знает чему еще, – замялся, словно оробел. – Я вижу, вы в положении. – Он опять замолчал, точно подыскивал слова.

Я недобро прищурилась. Что он себе позволяет?

– Похвальная наблюдательность. – Льда в моем голосе хватило бы на айсберг, утопивший «Титаник». – И что? У вас не обслуживают беременных? В противном случае, каким образом мое… положение касается вашей персоны?

– Но ведь, – казалось, кельнер сейчас заплачет, – коньяк и сигареты, не говоря уж о таком крепком кофе, могут плохо повлиять на младенца! – К концу фразы он повысил голос, так что на нас начали оглядываться.

Этого мне только не хватало для полного счастья! Заботливого идиота!

Должно быть, коньяк ударил мне в голову сильнее, чем я думала. Я резко поднялась, держа в одной руке сигарету, в другой – кофейную чашку.

– Знаете что? – Я тоже повысила голос. Раз уж спектакль все равно состоялся, я хоть удовольствие от него получу. – Это мое личное дело, ясно? Мое. Личное. Дело. Черт! Вас! Подери! В нашем государстве, насколько мне помнится, аборты разрешены. Так что я могла бы выскрести из себя то, что там сейчас внутри, еще полгода назад. И уж тем более не такому нищеброду, как вы, указывать мне, как я должна обращаться со своим телом – со своим собственным телом! – и со своим собственным ребенком.

Тирада вышла не шибко логичной, но мне было плевать.

– Ну и гадюшник, – прошипела я. – Подумать только, какая-то шестерка, подай-принеси, строит из себя далай-ламу. Учитель жизни, черт побери! Нет бы со своей жизнью разобраться, нет, надо посетителей поучить, тьфу! Ноги моей в этой дыре больше не будет! – Я демонстративно выплеснула кофе на пол, забрызгав свои белые «лодочки», вытащила из сумки десятку и засунула в пустую чашку, затушила там же недокуренную сигарету и резко двинулась к выходу. Быстрее, быстрее отсюда!

– Мадам! – заорал мне в спину кельнер. Я не оборачивалась – вот еще, и заботливый идиот конкретизировал: – Мадам, вы забыли сумочку!

Проклятье! Я развернулась… и тут меня снизу вверх, от паха до диафрагмы, пронзила такая пронзительная боль, что… Что это? Кажется, это в средневековой Турции людей на кол сажали? Но они же их не раскаляли на огне…

Растерянный кельнер спешил ко мне с моей сумочкой в руках.

Люди поднимались из-за столиков, задирая головы.

Темное небо вспыхнуло зеленоватым пламенем…

– Мадам! У вас… у вас кровь…

Ногам стало горячо и мокро, словно я вылила кофе не на пол, а на себя. Горящее зеленым пламенем небо померкло… померкло все вокруг…

06.09.2042.

Национальный парк. Макс

В отличие от большинства моих знакомых, больше всего мне нравятся не какие-нибудь там развлечения, а состояние приятной усталости, когда расслабляются натруженные мышцы и в теле чувствуется необычайная легкость. Любимое ощущение. Быть может, самое любимое. Поэтому я сполна наслаждался долгожданным отдыхом на вершине горы. Свежий воздух, прекрасный вид на окрестности, звездное небо над головой – что еще нужно, чтобы чувствовать себя по-настоящему счастливым? Этот подъем для меня, конечно, детские игры в песочнице. Знал бы Ойген, какие скалы я покоряю, когда хожу в горы один! Но я ему ничего не говорю, иначе он забубнит свое: тебе нельзя так рисковать, ты сорвешь весь эксперимент, узнает Эдит… Подумаешь! Но лучше, конечно, пусть не знает. Не люблю конфликтов.

Мы разожгли на старом, выложенном камнями «очаге» (все-таки тут не просто лес, а Национальный парк, и правила разведения огня достаточно суровы) небольшой костерок и поставили переносной мангал, на котором пристроили шампуры с заранее замаринованным шашлыком. Я сам нарезал для него мясо и сам же его замариновал, так что теперь скромно ждал заслуженных восторгов. Меня беспокоило только одно: парни всю дорогу казались какими-то напряженными, словно не на прогулку шли, а в разведку. Если от Ойгена я ничего другого и не ожидал, то подобное состояние Феликса было для меня загадкой. Уж не слышал ли он вчерашний мой разговор с матерью?

Моя мама… Я люблю ее, но она ужасная перестраховщица. А уж ее отношение к Ройзельману меня просто удивляет. Ведь он, насколько я могу судить, фактически спас жизнь мне, а возможно, и ей. По-моему, важно именно это, а не то, какими побуждениями он руководствовался. Дерево узнается по плодам, а человек – по делам. Лично я Ройзельману (которого и видел-то не больше десятка раз, а общался и того реже) благодарен и уж точно никакого страха перед ним не испытываю. Тем более чего мне бояться Ойгена? Он мой друг, свой в доску парень, а то, что я нахожусь в фокусе его профессиональных интересов, лично меня не колышет совсем. Хотя, конечно, чрезмерная опека порой раздражает. Такое впечатление, что Ойген на полставки работает моим инстинктом самосохранения. Но это можно пережить, раздражает это не так уж часто, чаще забавляет.

Мне показалось, что Феликс и Ойген друг другу не понравились. Какой-то холодок в их отношениях чувствуется. Жаль, если так. Впрочем, сейчас парни вроде бы несколько оттаяли. Вон сидят, травят анекдоты на медицинские и около темы, поминутно заливаясь хохотом, которому вторит горное эхо. Я, тихонько посмеиваясь, сосредоточился на шашлыке, не уставая любоваться округой.

В горах ночь наступает быстрее, чем в городе. Сумерки здесь стремительны, да их почти и нет, а первые звезды проглядывают еще до того, как солнце скроется в море. Проглядывают, разумеется, с востока – на западе их свет тонет в лучах заката, который способна пересилить разве что Венера. В древности люди думали, что эта яркая точка – две разные звезды: Утренняя и Вечерняя. Ну, то есть когда ее вообще видно. Вечернюю, являющуюся рядом с заходящим солнцем, называли Геспер.

Но сегодня ждать Венеры не приходилось. На западе последние отблески заката уже смешивались с нарастающим бледно-зеленоватым сиянием, а зеленоватая искра кометы становилась все ярче и ярче буквально с каждой минутой. До момента наибольшего приближения к нашей планете оставалось совсем немного.

В городе, полускрытом от нас горными возвышенностями, комету уже встречали: над россыпью его огней взлетело несколько фейерверков, да и сам город сегодня сиял как-то ярче обычного. Странные люди, они делают праздник из банальнейшего на первый взгляд явления природы. Хотя, конечно, кометы пролетают над нами не каждый год, и уж тем более – так близко.

Я посмотрел на часы. Осталось сорок пять минут до полного расцвета небесного фейерверка. Шашлыки мои поспели в самый раз.

– Ойген, доставай пиво, – скомандовал я. – Все уже готово.

Прихватив шесть шампуров (по два на брата), я присоединился к друзьям.

– Народ гуляет. – Феликс смотрел на вспышки очередного салюта, и выражение его лица было каким-то задумчиво-отстраненным. Он вздохнул. – А Рита работает, как всегда. Даже больше, чем всегда.

– Ничего страшного, – засмеявшись, заметил я. – Это пока. А вот когда у вас отношения дальше зайдут, она тоже станет увиливать от работы. Хотя бы по праздникам.

– Ага, – скептически хмыкнул Феликс. – Когда они зайдут… Вопрос: куда они зайдут? И зайдут ли вообще куда-нибудь. Пока что мне кажется, что работа для нее значит гораздо больше, чем я и наши отношения. Могла бы ведь с нами пойти, а вместо этого схватилась за чертову профессиональную необходимость.

– Ну что ты, старик. – Я отхлебнул пива и вгрызся в мясо. Отличный, надо сказать, шашлык получился, нежный, сочный, в меру прожаренный. Поэтому я попробовал сменить тему: – Кстати, сейчас я на тебя обижусь! Ты почему мою стряпню игнорируешь?

– И пфафда, Фефикс, – заметил жующий Ойген, – фафлык пфофто фыкарный. Как в фефтофане. Фет, фуффе, фем ф фефтофане.

Феликс наконец соизволил отведать мяса и через минуту уже тоже уплетал за обе щеки. Какое-то время все наше внимание было посвящено пиву и шашлыку, так что мы не сразу заметили происходящие вокруг нас перемены.

Первым на них обратил внимание Феликс:

– Народ, вы только поглядите, что делается!

Только после этой реплики я обратил внимание на то, что, хотя солнце уже село, вокруг сильно посветлело, словно наступила белая ночь. Я такие ночи видел на Балтике. Но свет этот был какой-то неестественный, зеленовато-белесый, гнилостный, я бы сказал. Мы синхронно подняли головы и раскрыли от изумления рты, забыв жевать.

Комета зависла над нами во всей своей красе – какой-то неправильной, надрывной, болезненной. Она напоминала огромную вытянутую каплю, за которой и вокруг которой стелился искрящийся шлейф. Не шлейф, а целое покрывало. Больше всего он походил на северное сияние или на Млечный Путь, который кто-то насильно подтянул поближе к Земле.

На наших глазах центральная «капля» сначала потускнела, словно отдав все силы сиянию своего шлейфа, а затем ярко заискрилась и рассыпалась на мельчайшие искорки, немедленно вытянувшиеся широкой сверкающей стрелой с запада на восток. Это было круче любого салюта!

– Вот это да! Представляю, что творится сейчас в городе! – восхищенно сказал Ойген. Я невольно перевел взгляд с нерукотворной россыпи огней на рукотворную.

Зрением меня природа-матушка тоже не обделила, но все же сперва я не понял, что, собственно, вижу и почему зрелище вызывает тревогу. Через секунду до меня, однако, дошло, что именно не так: город был буквально заполнен спецсигналами муниципальной техники. Работали мигалки «Скорых», полицейских, даже пожарных машин!

– Там что-то случилось! – Я мгновенно вскочил на ноги. – Ребята, в городе какие-то беспорядки.

– С чего ты взял? – Феликс, нахмурившись, тоже поднялся и теперь напряженно всматривался в россыпь городских огней под нами.

– На улицах слишком много спецтехники, – пояснил я. – Видишь, так и мелькают проблесковые огни.

Феликс тут же достал мобильник и принялся нажимать на кнопки, наверное, пытался вызвать Риту. Я тоже попробовал дозвониться до своей работы. Но тщетно: городские АТС были перегружены, мобильные операторы тоже, скорее всего, не справлялись с потоком звонков (или, быть может, из-за кометы случился какой-нибудь сбой на ретрансляторных башнях), а уж линия службы спасения, вероятно, вообще раскалилась, если не лопнула от перенапряжения. Это я так мысленно шутил, пытаясь себя успокоить, и продолжал свои попытки дозвониться хоть куда-нибудь – снова и снова.

Пока в какой-то момент не обратил внимание на Ойгена.

Тот невозмутимо прихлебывал пиво, безмятежно любуясь затухающими над головой остатками кометного шлейфа.

06.09.2042. Город.

Университетский квартал. Алекс

Меня нередко приглашают на открытые субботние лекции в университете. Мое присутствие, как правило, не столь необходимо, но, насколько я понимаю, придает мероприятию, по мнению организаторов этого, безусловно, полезного действа, дополнительную значимость. Меня не слишком привлекает роль свадебного генерала, но, с другой стороны, эти лекции – возможность немного повысить образовательный уровень наших сограждан и хоть как-то противостоять наступлению мифов, на которые столь падки девяносто процентов населения.

Мифов этих – легион: витамины как панацея и вырождение человечества в результате детских прививок (посмотрел бы я, сколько осталось бы сегодня от человечества без этих самых прививок), потепление и оледенение планеты (господа, почему среди ваших «пророков» совсем нет профессиональных метеорологов?), всемирный заговор фармацевтических компаний и разворот Гольфстрима. И самые популярные среди мифов – разумеется, предсказания о грядущем (очередном!) конце света. Мне, признаться, не очень понятно, почему людей так притягивает вот это «завтра мы все умрем». Может, потому что ожидание катаклизма привносит в скучноватую жизнь среднего человека толику остроты? Или потому, что апокалипсис уравнивает всех: и президентов, и мусорщиков, и миллиардеров, и нищих? И персонажам массовки (вместо того чтобы сообразить: именно на них стоит этот мир) приятно почувствовать себя «равными Рокфеллеру»?

Или все глубже? Старик Фрейд когда-то утверждал (в вольном переводе), что миром правят любовь и голод. И даже говорил что-то вроде того, что главные боги человека – Эрос и Танатос. Любовь (в сугубо телесном, впрочем, смысле) и Смерть. Да, тема секса во всех своих вариациях была, есть и будет, думаю, популярна всегда. Но, по моим наблюдениям, в популярности эта тема все же значительно уступает очередным «вселенским катастрофам». Ладно хоть затмения уже не вызывают средневековой паники. Но банальные парады планет – явление вполне регулярное и рассчитанное на столетия вперед – пробуждают цунами предсказаний: океаны выйдут из берегов и затопят материки (боюсь спросить: откуда в океанах внезапно возьмется лишняя вода), связь перестанет работать и начнется хаос, спутники попадают на землю и… ну да, естественно, «завтра мы все умрем».

При этом специалистов, которых сами же паникеры бомбят вопросами о том, «как это будет», слушать никто не желает. Катастрофа, и точка. Не понимаю.

Может, так же как в физиологии любого организма запрограммирована смерть, то же существует и в «физиологии» биологического вида? Впрочем, это вряд ли. Ни один другой вид, кроме homo sapiens (воистину, термин «разумный» в названии вида звучит ядовитой издевкой) к подобным паническим атакам не склонен. Хотя… вообще-то… лемминги, тысячами кидающиеся в море. И – киты-самоубийцы.

Так, может, это эффект леммингов?

Или просто инфантилизм? Детям в определенном возрасте страх необходим – как условие психического роста. Ребенок испытывает настоятельную потребность пугаться – отсюда страшные сказки, стишки и неистребимые легенды «про черную руку», которыми малыши (это возраст примерно с пяти до двенадцати лет) наводят друг на друга страстно необходимый ужас.

Быть может, человечество, фигурально выражаясь, еще не выросло из коротких штанишек? И люди в массе своей еще просто дети?

Впрочем, я не социолог. И мои рассуждения – не более чем дилетантские предположения человека, который хоть и приучен к научным методам мышления, при этом отдает себе полный отчет в катастрофической неполноте своих знаний по обсуждаемому вопросу.

Но я несколько отвлекся. Откуда бы там ни произрастали суицидальные страсти человечества, жадное ожидание грядущей кометы – явление, очевидно, из того же ряда. И сегодняшняя лекция была, на мой взгляд, либо абсолютно запоздалой (впрочем, как мера против беспорядков, которые могут вспыхнуть через несколько часов, на волне общей паники или, наоборот, восторга, быть может, время было выбрано и правильно), либо преждевременной. Вот когда «явление» уже произойдет, будет что изучать и обсуждать. А пока я не ожидал от лекции ничего, кроме скуки.

Разумеется, я (хотя бы из чисто научных инстинктов) давно уже знал куда больше рядового обывателя. Грядущая комета была обнаружена около года назад с российского орбитального телескопа австралийским оператором Грейнджером и румынским астрономом Гемжи, получив, как это принято, имя своих первооткрывателей. Относясь к классу так называемых долгопериодических комет, она, судя по всему, не имела при этом никакого отношения к облаку Оорта: ее траектория заметно отличалась от траекторий других известных комет. Точнее, не просто заметно, а даже принципиально: небесная гостья была не «попутной», не «встречной» и даже не «поперечной», а, так сказать, ортогональной. Теорий и гипотез на этот счет строилось множество, и в конце концов астрономы более-менее согласились, что траекторию изменило столкновение с каким-то небесным телом – к примеру, с астероидом или другой кометой.

В ходе пристальных наблюдений и расчетов было установлено, что ядро нынешней кометы имеет гораздо меньшую плотность, чем обычно, и Гемжи предположил, что собственно ядро практически отсутствует. А присутствует концентрированная (по космическим меркам) кома[4], которая сохраняет стабильность в афелии[5] и «размазывается» в перигелии[6]. После этого на первый взгляд не слишком значимого заявления порядком приутихли «адепты Тунгусского метеорита» (по поводу которого примирились, кажется, уже все: да, то была гигантская комета), до того очень громко кричавшие, что «та комета» рухнула в глухой тайге и потому ничего особенно страшного не случилось, а вот нынешняя…

Панику «тунгусских адептов» подпитывали расчеты, согласно которым комета шла прямо к нашей планете.

К счастью, вскоре проведенное независимо друг от друга русскими и китайцами более тщательное компьютерное моделирование уверенно подтвердило: комета лишь скользнет по поверхности земной атмосферы. После этого ожидание «гостьи» стало скорее радостным, чем паническим.

При первой возможности к комете были высланы разведывательные аппараты – российский «Пулково 7» и китайский «Динь-Лун», которые подтвердили блестящие расчеты Гемжи. К сожалению, попытки взять пробы кометного вещества успехом не увенчались. Но данных было получено много. Их анализ еще предстоит вкупе с анализом «метеоритного дождя», которым станет наша «гостья» после встречи с земной атмосферой. Потому что – и это известие стало, пожалуй, самым разрушительным для раздуваемой паники – не комета угрожала Земле, а наоборот. Встреча с магнитосферой и мезосферой Земли должна окончательно разрушить комету Грейнджера – Гемжи, превратив ее в поток мгновенно сгорающих в мезосфере космической пыли и ледяной крошки.

Кстати, я, в отличие от широкой публики, знал, что оба аппарата – и российский, и китайский – имели на борту не только исследовательские приборы, но и оружие, способное при необходимости рассеять кометное ядро задолго до встречи с Землей. Кроме того, у кометы могли оказаться своего рода спутники – захваченные кометным потоком мелкие астероиды. Впрочем, при ближайшем изучении стало ясно: комета движется без «попутчиков», а ядро ее – что-то вроде рыхлого «снежка», поэтому уничтожать «визитершу» надобности нет. Публика подуспокоилась, ученые же, естественно, обрадовались – вдруг какая-нибудь послекометная мелочь все же достигнет поверхности Земли, будет что изучать.

Присутствовать на лекции меня пригласили с традиционно идиотским аргументом «тыжебиолог». Хотя где моя медицина с генетикой, а где «инопланетные формы жизни», теоретически могущие присутствовать в кометных останках? Кстати, интерес людей к «инопланетным формам жизни» мне кажется, честно говоря, нездоровым. Они что, думают, что там, внутри этих обломков, будут сидеть маленькие зеленые человечки? При том, что наши космические аппараты, изучающие астероиды, время от времени доставляют на Землю эти самые «формы» – бактериальные споры, ничего больше там не бывает (да и, по многим соображениям, быть не может), равно как и в гипотетических кометных останках. Но почему-то при словах «инопланетные формы жизни» у людей так загораются глаза, словно они сейчас начнут с этими бактериальными спорами обсуждать судьбы Вселенной.

В общем, поскучав в президиуме и счастливо избежав послелекционных дебатов, я заскочил к себе в кабинет, чтобы забрать кое-какие рабочие материалы, и, получив в автомате у выхода стакан кофе, двинулся домой.

По штату мне положена служебная машина с водителем, но я предпочитаю держать руль самостоятельно, оставляя свой «БМВ» на общей стоянке, откуда почему-то выехать проще, чем с ВИП-мест во внутреннем дворе. Сегодня, впрочем, это было неважно: университет, а вместе с тем и все его стоянки к вечеру практически опустели. Смеркалось, и, подняв голову, я увидел на западе зеленоватое свечение – комета приближалась.

– Подождите, пожалуйста! – Юный голос, окликнувший меня справа, звучал предельно испуганно.

Обернувшись, я увидел молодого – моложе Феликса – парня. Студент или аспирант. Не медик, этих я более-менее помню.

– Что такое? Я не курю, – довольно раздраженно бросил я.

Но дело было совсем не в том.

– Помогите! Моей девушке плохо. – Испуг в его голосе перерастал в панику. – Она тут, рядом. Помогите, пожалуйста!

Я двинулся за парнем, бормотавшим что-то бессвязное. Девушка сидела на бровке газона – совсем юная, очень миловидная, с забранными в высокий конский хвост соломенными волосами и явственно выпирающим из-под футболки животиком. Мысль о чрезмерном количестве беременных вокруг меня мелькнула и пропала. Девушка явно нуждалась в помощи – бледный чуть не до зелени чистый лоб усеивали мелкие капельки пота, губы посерели, как в предшоковом состоянии, а я все-таки медик. Хотя бы теоретически.

– Что с вами?

Девушка, закусив губу, прикрыла глаза. Да, плохо дело.

– У нее сильно болит живот, – ответил парень, – и ребенок вертится, как… как… – Так и не подобрав эпитета, он скривился, словно собираясь заплакать.

Ну вот скажите, откуда в них эта обреченная беспомощность? А если бы он меня не встретил? Так и сидели бы тут на травке, пока…

– «Скорую» вызвали? – строго спросил я. Строгость – лучший метод привести растерявшегося до полного неразумия персонажа хоть в какое-то чувство.

– Я… я… – Парень шмыгнул носом. – Я пытался. Невозможно дозвониться. Везде только занято.

Решение я принял моментально:

– Сейчас я подброшу вас в клинику, тут недалеко. Помогите мне. Нужно довести ее до машины. Осторожнее…

Мы кое-как добрели до моей машины (как хорошо, что она тут, а не на ВИП-стоянке, до которой чуть ли не полкилометра) и уложили девушку на заднее сиденье. Парень устроился рядом, положив голову подруги себе на колени. Выезжая со стоянки, я притормозил, чтобы пропустить несущийся сломя голову полицейский автомобиль, и тут зазвонил мой телефон. Вытянув его из кармана, я взглянул на дисплей.

Вероника? Что-то с Валентином? Сердце екнуло, пропуская удар.

Но с номера Вероники звонил какой-то незнакомец:

– Доктор Кмоторович?

– Да, – ответил я, выруливая на основную трассу. – Что…

– Вероника Кмоторович – ваша дочь? – перебил меня голос в трубке.

– Невестка. – Я понял, что разговариваю, вероятно, с полицейским. Что там Вероника еще натворила? – Что с ней?

– Мы везем ее в клинику. До мужа дозвониться мы не смогли, но ваш номер был в верхнем списке.

– Что с ней? – Я начинал злиться. – Авария? Скажите уже. И – в каком она состоянии? – Задавая вопрос, я понимал, насколько он глуп. Ну что может полицейский сказать о состоянии пострадавшей – по какой бы причине она ни пострадала. Раз сама позвонить не может, значит, без сознания… Если не хуже…

– Она без сознания, – словно повторил мои мысли мой собеседник. – Вероятно, выкидыш.

– Что?!!

– Ее забрали из кафе возле «Биг Сити». Она упала в обморок и… кровь. – Он добавил это слово после двухсекундной паузы. – Много крови. Вы можете подъехать в университетскую клинику?

– Я как раз туда направляюсь, буду через несколько минут.

– Хорошо. – Мой собеседник отключился.

Пока мы разговаривали, кто-то еще пытался мне дозвониться, но сбросил звонок до того, как я успел удержать линию.

Когда я притормозил на светофоре, рядом просверкала сигналами машина «Скорой помощи». Еще одна проскочила наперерез, за ней – армейская «санитарка». Улицу заливал тусклый мертвенный бледно-зеленый свет. Небо рассекала широкая сияющая полоса, похожая на гигантский инверсионный след.

Нарастающая тревога леденила солнечное сплетение и была к тому же словно бы разлита вокруг, пропитывая и отравляя воздух. Так бывает перед сильной грозой. Вот только на небе не было ни облачка.

– Быстрее, пожалуйста, – умоляюще вскрикнул мой пассажир. – Ей совсем плохо. Она…

Я рванул со светофора настолько быстро, насколько мог: до клиники было уже рукой подать. Телефон вновь залился истерическим переливом.

Герман.

– У Веры выкидыш, – задыхаясь, точно от быстрого бега, проговорил он. – Она в реанимации. Это я виноват. Не надо было…

– Возьми себя в руки, – рявкнул я, начиная подозревать, что происходит что-то… что-то, мягко говоря, неожиданное. Небывалое. – Где ты?

– В университетской клинике, – едва выговорил он. – Боже мой… Если она… если с ней…

– Герман! – вновь одернул его я, едва не проскочив поворот к приемному покою. – Немедленно возьми себя в руки! Что случилось? Что там у вас…

Но, свернув в ворота, я увидел все сам.

Двор – весьма вообще-то просторный – был забит машинами. «Скорыми», полицейскими, спецмашинами спасателей, пожарными, армейскими, машинами такси – и обычными, частными вроде моей. А к воротам подъезжали все новые и новые машины. Над крышей, где размещалась вертолетная площадка клиники, кружили два или три вертолета. Мигание спецсигналов, гул вертолетных лопастей, крики, вой сирен – и все это озарял еще не совсем померкший мертвенно-зеленый свет – казалось, началась репетиция апокалипсиса.

И из всех машин выводили и выносили женщин.

Беременных женщин.

Глава 6

Униженные и оскорбленные

06.12.2042. Город.

Телецентр. Алекс

Сегодня выпал первый снег. В иные годы у нас его вообще не бывает, а сейчас вдруг – только-только календарная зима началась, и пожалуйста. Выпал среди ночи, накрыл и город, и ближайшие окрестности.

Выйдя из здания телецентра, я остановился на ступенях крыльца, глядя на срывающийся с губ пар.

Дышу.

Живой. Как странно.

Только что меня распяли, предварительно оплевав, подвергнув бичеванию и облачив в позорную багряницу. Разве что об одеждах моих жребий не метали[7].

Пересохшее горло царапало, как наждаком. Жажда казалась нестерпимой. Как в тот день, когда я решился наконец в последний раз поцеловать ледяные пальцы Виктории, перед тем как отпустить ее в огненное жерло крематория.

Надо идти. Жадно глотая холодный воздух, я зашагал к стоянке, где оставил свой «БМВ», перед тем как стать главным антигероем сегодняшнего телешоу, отказаться от которого… Нет, отказаться я не мог. Иначе у меня отняли бы мои персональные тридцать сребреников. И как бы я тогда содержал то, что именуется моей семьей? Вернее, то, что от нее осталось.

Под моими размеренными шагами скрипел свежевыпавший снег. Наверное, завтра он уже растает, исчезнет, как исчезает все, все человечество, весь мир. Как правило, я не склонен к столь глобальным и столь катастрофическим размышлениям, но прошедшее теледейство настроило меня не на самый радужный лад. Я шел и думал о том, как споро человечество приспосабливается к любым (действительно – любым!) изменениям и насколько уродливые формы может принять процесс этого приспособления.

Да, мир изменился вдруг – и абсолютно. И я, увы, оказался в самой гуще этих изменений. Практически в эпицентре. Садясь в машину, я вспоминал тот, совсем, казалось бы, недавний день. Точнее, ту ночь, когда мир вывернулся наизнанку, встал на голову или… я не писатель, я ученый, потому не силен в сравнениях. Но изменения были мгновенными (как я полагаю) и фатальными (а это уже очевидный факт). В ту ночь, когда мои дочь и невестка потеряли детей, которых носили, я должен был быть рядом с ними. Я пытался, но меня отыскали и увели в экстренно организованный в ратуше антикризисный штаб.

Вскоре штаб был преобразован в антикризисный центр, ибо стало ясно: масштаб катастрофы поистине глобален. Легкое, почти неощутимое прикосновение кометы к земной атмосфере, подарившее нам фантастический фейерверк, одновременно взыскало с человечества страшную плату за зрелище. За считаные часы все беременные женщины мира – во всех странах, на всех континентах – лишились детей, которых носили. При этом не имели никакого значения ни возраст будущей матери, ни ее раса, ни срок беременности. Ничего не имело значения.

Ни-че-го!

Если говорить о медицинском аспекте этого явления, то процесс начинался с того, что организм женщины внезапно начинал вырабатывать «лишние» антитела, словно решив, что плод – это нечто чужеродное. Тут же гормональная система, словно взбесившись, начинала вырабатывать весь комплекс «родовых» гормонов. Отчасти все это напоминает процесс отторжения имплантированных органов. Вообще говоря, случаи иммунной атаки на внутриутробный плод медицине известны (как правило, при несовпадении резус-факторов матери и будущего ребенка, но бывают и другие причины), и поначалу медики полагали, что смогут справиться. Несмотря даже на количество «беременных с угрозой». Но ни один из иммуноблокираторов, ничего из известных способов купирования такого рода иммунных конфликтов, ни гормональная терапия – ничто, как ни старались врачи, желаемого эффекта не давало. Женщина либо все-таки извергала плод, либо умирала, не выдержав нагрузки. Представьте: с одной стороны – иммунная и гормональная системы, стремящиеся (по совершенно непонятной причине) во что бы то ни стало отторгнуть плод, с другой – препараты, массированно вводимые, дабы этого избежать. А поле битвы – женское (беременное!) тело.

Причем – и это самое удивительное (чтобы не сказать, невероятное) – поражены были только представители рода Homo sapiens. Беременные самки человекообразных обезьян, не говоря уж о прочих млекопитающих, продолжали спокойно вынашивать своих детенышей. Вторым удивительным (и еще более невероятным, с учетом уровня развития современной науки) фактом стало то, что за две недели работы нашего центра (а также других, аналогичных, немедленно объединенных под эгидой ООН в общую структуру) так и не была найдена причина чудовищного явления. Впрочем, она не обнаружена до сих пор, ни внешняя, ни внутренняя. Мы искали химические вещества, микроорганизмы, реликтовые излучения, электромагнитные флуктуации, самым тщательным образом исследовали оказавшиеся в нашем распоряжении остатки кометного вещества – все было тщетно. Нам так и не удалось обнаружить ничего, что могло вызвать в женском организме столь дикую реакцию.

Ни-че-го.

Как будто человечество стало жертвой внезапной пандемии неизвестного аутоиммунного заболевания с не менее неизвестным источником.

Мы не смогли даже определить, какого рода «источник» нужно искать: биологический, химический или радиационный.

Хуже того. Это неизвестное воздействие… продолжало свое страшное влияние. Еще более страшное, чем это выглядело в первые дни после «апокалипсиса».

Человечество с ужасом обнаружило, что стало… стерильным. Полностью. Абсолютно. Организм женщины не принимал мужские половые клетки: иммунная система набрасывалась на них так же, как набрасывается на болезнетворные микроорганизмы, и безжалостно уничтожала. При попытках же экстракорпорального оплодотворения запускалась аналогичная реакция: зигота, подсаженная пациентке, давшей яйцеклетку, убивалась и отторгалась тут же, едва ее имплантировали обратно в матку.

Антикризисная структура ООН проработала не больше месяца, затем центры расформировали. По очень веским причинам. Но о них позже. Я, не смирившись, продолжил работу самостоятельно. В моем крошечном исследовательском центре работали несколько таких же, как я, энтузиастов. Но что мы могли сделать там, где потерпела фиаско сборная лучших ученых нашей планеты? Я тем не менее продолжал финансировать этот центр, и это одна из причин, по которым я принимаю от Корпорации свои тридцать сребреников и почему согласился сегодня на эти позорные оплевывания и заушения[8]. Хотя, честное слово, я легче перенес бы реальное, физическое избиение.

Работая буквально как галерный раб (не разгибаясь, не подымая головы, ночуя в лаборатории), я не особенно следил за новостями. Строго говоря, вообще не следил. Полагая, что, если где-то кто-то раскроет тайну «пандемии», мне сообщат об этом напрямую, как профессионалу. Вообще-то мне и сообщили, и репортеры пытались меня допрашивать. Но я отмахнулся: слишком бредовой показалась информация. Я был уверен, что предлагаемая антикризисная Программа провалится максимум через месяц. Потому что – ну бред ведь, полный бред.

Люди, однако, посчитали иначе. Недооценил я их. Точнее, переоценил количество здравого смысла на душу населения.

Антикризисные центры расформировали не просто так, а потому, что человечество, извольте видеть, получило ключ к своему спасению.

Страшный, уродливый, чудовищный, из тех, о которых говорят «за рамками добра и зла». Именно так я и заявил тогда репортерам, именно это утверждал на сегодняшнем телешоу, за что и был публично унижен и растоптан. Для того, собственно, и приглашали. Демократию, дескать, никто не отменял, так что не поработаете ли вы, уважаемый профессор, официальным оппонентом наших спасителей?

Точнее, спасителя.

Хотя как посмотреть. Мы говорим Ройзельман – подразумеваем Корпорация, мы говорим Корпорация (и не имеет никакого значения, что владеет ей Гарри Фишман) – подразумеваем Ройзельман.

Именно это повторяют сейчас везде – кто с восхищением, кто со страхом. Но никто, разумеется, с пренебрежением. Лев Ройзельман – пророк Нового Мира.

Когда-то мы учились на одном курсе и были одинаково влюблены – в науку. Эта страсть не могла не свести нас, и какое-то время мы были, можно сказать, неразлучными друзьями. Был период, когда я совершенно искренне восхищался своим однокашником. Мне импонировала невероятная смелость его гипотез, бесстрашие его мышления. Такой полет фантазии – не пустопорожней (никакого популистского мракобесия вроде торсионных полей), а строго научной, выверенной – был мне недоступен.

Лишь позже я осознал: его смелость граничила с бесчеловечностью, а то и выходила за эту грань. Собственно, Лев вообще не видел этой грани, ставя познание превыше всего, он автоматически был готов идти к нему любой ценой.

Его кумирами были Павлов и Сеченов, но еще больше – Илья Иванов[9] и Владимир Демихов[10]. А однажды он признался, что очарован Арибертом Хаймелем[11] – тем самым, которого обыватель путает с Адольфом Эйхманом[12]. Лев говорил, что бесчеловечность опытов Доктора Смерть отрицать нельзя, но для науки они дали ценнейшие результаты. Шокированный до полной растерянности, я возражал (это был первый наш спор), думаю, довольно неубедительно. Особенно для Ройзельмана.

Тут наши пути стали расходиться. Мы уже были достаточно далеки друг от друга, когда Лев стал фигурантом дела об экспериментах над живыми человеческими эмбрионами. Ничего тогда толком не доказали, так что он отделался малой кровью – пятилетним запретом на ведение научной деятельности (что практически не проверяемо) и изрядно подмоченной репутацией. Для другого это могло стать крахом научной карьеры, но не для Ройзельмана. Через семь лет он блестяще защитил диссертацию по систематизации исключений из правила Холдейна[13], выглядя при этом таким елейно-смиренным, словно бы впрямь, как пишут в судебных репортажах, «встал на путь исправления». Но я уже не верил ему ни на грош.

Увы, я оказался прав.

Но… после кометной катастрофы миром овладела паника, и именно она вознесла Ройзельмана на вершину. Помню тогдашние заседания Совета Безопасности ООН (я неоднократно пересматривал эти записи): вершители мировых судеб, всегдашние непримиримые противники и заклятые друзья производили впечатление толпы жмущихся друг к другу перепуганных детишек. Им было чего бояться – именно они располагали всей полнотой информации, поэтому понимали, какая угроза нависла над человечеством. Сперва они надеялись, что собранные в антикризисных штабах ученые быстренько найдут источник опасности, а заодно и способ с ней справиться, но… но мы оказались бессильны.

И тут им, как говорилось в одном старом фильме, «сделали предложение, от которого они не смогли отказаться». Отказаться? Смеетесь?! Да они бы черта с рогами папой римским короновали, не то что Ройзельмана. Даже если бы он предложил – в качестве «средства от» – сделаться людоедами. Согласились бы, как миленькие. Речь-то – о самом существовании человечества, разве можно при этом сожалеть о тех, кто будет съеден.

Собственно, метод Ройзельмана от каннибализма принципиально не отличался. Лишь технически.

06.12.2042.

Город. Алекс

Когда Гарри Фишер основал свою Корпорацию, Ройзельман быстро оказался у него под крылом. На какое-то время он исчез из моего поля зрения, но некоторые научные прорывы (все-таки работали мы в достаточно близких областях) определенно связывали с его именем. Знаю, что сколько-то он работал в китайском филиале Корпорации, а сюда, в головное отделение, вернулся не больше года назад. Но больше я почти ничего о нем не знал. При всех своих успехах Ройзельман был человеком совершенно непубличным. До того момента, когда сделал свое сенсационное заявление на заседании Совбеза ООН.

Лев явился туда, держа за руку девочку лет пяти-шести и довольно улыбаясь:

– Посмотрите на этого ребенка, – обратился он к присутствующим (думаю, они не поразевали от изумления рты лишь потому, что политика приучает к сдержанности). – Посмотрите внимательно и запомните ее имя. Ее зовут Надин.

– Дядя Лев, мне страшно, – нахмурилась девочка, оглядывая заполненный до отказа зал. – Так много людей. Двести девяносто шесть человек. Я никогда не видела так много людей в одном месте. И они сердятся.

Ройзельман ласково погладил ее по голове:

– Не надо бояться, Надин. Все они хорошие люди. Они скоро перестанут сердиться и полюбят тебя. Они тебя увидели, и пока этого достаточно. Теперь ты можешь идти с Ойгеном, он угостит тебя мороженым.

– Я люблю мороженое. – Уходя с ассистентом Ройзельмана, девочка уже улыбалась.

Запись, которую затем продемонстрировали техники, забыть невозможно. Она до сих пор у меня перед глазами. На лицах присутствующих был ужас. И в то же время – надежда.

Да, запись дарила надежду на спасение человечества. Но какой ценой?

Надин – и это демонстрировалось во всех отвратительных подробностях – появилась на свет не из женского лона. Она «созрела» в некоем аппарате, надетом на руку немолодой женщины с усталым лицом и потухшими глазами. Конструкция охватывала руку от плеча до кисти, так что приходилось возить ее за собой на специальной штанге, снабженной внизу тележкой. Запись – и это подтвердили многочисленные экспертизы – была подлинной. Совет Безопасности посмотрел ее в частично ускоренной версии, но это не имело никакого значения. Значение имело лишь содержание.

– Процесс экстракорпорального вынашивания в аппарате АР занимает всего сорок дней, – с нескрываемым торжеством рассказывал мой бывший однокашник. – Мы сумели ускорить созревание плода без вреда для его качества. – Это звучало как реклама производства, скажем, пива, но ужас был в другом. – Единственный недостаток этого метода – эмбрион развивается с использованием тканей материнского организма.

– То есть? Что вы хотите сказать? – растерянно спросил представитель Бельгии среди общего подавленного молчания.

– Увы, чтобы выносить ребенка, матери приходится пожертвовать конечностью. Рукой или ногой, безразлично. Но, как вы понимаете, в сложившихся условиях это не такая уж высокая цена. Не чрезмерная, во всяком случае.

Крики, вопли, общее возмущение – заседание высокопоставленных политиков превратилось в настоящий базар. Скандал вышел оглушительный. Ройзельман тут же оказался под домашний арестом…

…чтобы с триумфом выйти на свободу меньше чем через неделю.

Человечество сдалось моментально, банально опустив руки перед неизбежностью (истинной или кажущейся, не имело уже никакого значения). Или, так даже точнее, подняло их. С этого момента Ройзельман и Корпорация стали диктовать миру свои условия, превратившись, по сути, в надправительственную структуру. Им теперь подчинялось (и подчиняется) все.

На всех континентах (за исключением Антарктиды) были открыты несколько мощных заводов (невероятно, невообразимо, неправдоподобно быстро, словно им помогали какие-то волшебные силы). Корпорация немедленно создала – вернее, легализовала – свою частную армию, в считаные дни увеличив ее численность за счет частных военных компаний, «диких гусей»[14], отставников, решивших вернуться в строй, и прочих «добровольцев» (размеры «добровольческого» жалованья сохраняются в строжайшей тайне).

Расходы? Да ладно! Фишер и Ройзельман могли себе позволить любые (в буквальном смысле) расходы: деньги потекли к ним мощнейшим потоком, в котором правительственные субсидии смешивались с многочисленными частными «пожертвованиями».

Скорость изменения мира поражала. За считаные недели и ООН, и правительства отдельных государств стали не более чем функциональными подразделениями Корпорации. Неофициально, разумеется, но от того, что зритель «не видит» кукловода, марионетки не перестают быть марионетками.

Власть Корпорации была такой, что не снилась ни одному диктатору. Против диктатора можно восстать. Но как восстать против того, кто тебя… спасает? Да, спасает, спорить с этим не стал бы никто. Кроме меня, наверное. Быть может, есть где-то люди, которые так же, как и я, считают происходящее чудовищно недопустимым, но я их не знаю. Я – белая ворона. А удел белой вороны – быть общим объектом для битья.

Смахнув с лобового стекла снег, я запустил двигатель, но выезжать со стоянки не спешил. Двигаться не хотелось. Достав термос с кофе, я налил себе кружечку. Термос готовил Герман, который жил теперь в моем доме. Их бывшие с Верой апартаменты остались целиком в распоряжении моей дочери. И попробовал бы он возражать! За спиной Веры теперь стояла сама Корпорация, готовая всем своим могуществом защищать участниц программы «Дети-R».

Моя дочь перенесла потерю будущего ребенка настолько тяжело, что, по-моему, слегка повредилась рассудком (честно сказать, она никогда не была семи пядей во лбу; невероятно талантлива – бесспорно, но не зря говорят, что «у балетных ум в ногах») и так, похоже, и не пришла в себя. И едва стартовала эта чудовищная Программа, Вера тут же ринулась в нее очертя голову, не сказав даже ни слова Герману.

Вообще-то Программа – удовольствие не только сомнительное, но и недешевое. Впрочем, для тех, кому это не по карману, государство предоставляет разнообразные субсидии (хотя бы на первый взнос), а Корпорация с любезной улыбкой предлагает не менее разнообразные кредитные варианты «на самых льготных» условиях (в переводе на язык цифр это означает практически пожизненную финансовую кабалу). Но мы – люди обеспеченные, так что для Веры финансовый вопрос проблемой не являлся.

Герман, узнав о решении жены, впал в ярость. Но…

После потери ребенка Вера словно переродилась: всегда робкая, нерешительная, практически безвольная и феноменально послушная, теперь она стояла на своем тверже Жанны д’Арк. Попытки же Германа ее переубедить (довольно скандальные, надо сказать попытки, с криками и оскорблениями, ладно хоть без рукоприкладства) завершились его – ни больше ни меньше – арестом. Оказалось, что, согласно скоропалительным поправкам в законодательство, любая попытка препятствовать Исполнению Женщиной Своего Высочайшего Долга (именно так) считалась серьезным правонарушением. Показательный суд вынес решение моментально: Германа обязывали не только содержать Веру и ее ребенка, но и оплачивать протезирование (тоже, кстати, недешевое удовольствие – киберпротезы Корпорации). Впрочем, от последнего пункта его внезапно «избавила» сама Вера. Вступив в жуткую организацию WDC («Женщины, преданные Долгу») и став «лицом» рекламной кампании «Дети-R», она получила новейший киберпротез абсолютно бесплатно. Но все прочие издержки ложились исключительно на Германа, с угрозой немалого срока в случае попытки уклонения от «Долга Мужчины».

Жить с Верой Герман больше не мог (я хорошо его понимал, общение с ней и для меня стало почти невыносимым), и я, сочувствуя его потерянности, предоставил несчастному «стол и дом». Ну, не то чтобы «стол» (его балеты по-прежнему ставились, принося какие-то роялти, большая часть которых уходила на содержание Веры, но все-таки), но «дом» точно. Герман махнул на себя рукой, жаловался, что не в состоянии больше ничего создать, начал опускаться и даже, по-моему, регулярно прикладывался к бутылке. Даже бриться перестал. Потерянный человек без каких бы то ни было надежд на будущее.

Зато он варил мне кофе и немного помогал по дому. Впрочем, я его особо не донимал, понимая чудовищность его катастрофы. Дело не только в утраченной любви – сломалась вся жизнь Германа. Он ведь привык все в жизни держать под контролем, именно поэтому был для Веры такой надежной опорой. А потом явилась комета… Пусть пока поживет, думал я, а там видно будет. Может, успокоится, может, даже смирится с новой Верой, может, даже найдет в себе силы вернуться к ней…

Допив кофе, я все-таки двинулся со стоянки, хотя домой ехать не хотелось совершенно. Должно быть, именно так чувствуют себя жертвы изнасилования. Хочешь убежать, но бежать некуда, потому что уже поздно, все уже случилось, от себя не убежишь. Ты уже раздавлен.

Раздавлен.

Сегодня на меня обрушился, кажется, весь мир. Мои доводы (наука должна быть прежде всего нравственной, разве нет?) грубейшим, оскорбительнейшим образом высмеяли и растерли в пыль, в порошок. Ну как же! Речь ведь идет о выживании человечества, время ли говорить о нравственности? Даже неприлично как-то, уважаемый профессор Кмоторович! И разве вы не понимаете, что женщина в программе «Дети-R» – героиня? И получает она в итоге куда больше, чем теряет: о всемерном соблюдении и строжайшей защите ее прав рука об руку заботятся государство и Корпорация, а взамен утраченной конечности можно приобрести (или взять в кредит – «на самых льготных», разумеется, условиях) прекрасные кибернетические протезы корпорации Фишера. Они ни на вид, ни функционально не отличаются от живой руки. Или ноги – пожалуйста. Реклама этих чертовых киберпротезов торчала теперь на каждом шагу. Одна такая гигантская нога (очень, кстати, красивая) венчала башню торгового центра (того самого, где потеряла ребенка Ника). И башню, и ногу над ней было видно практически отовсюду. Ночью нога «одевалась» светящейся неоновой сеточкой, точно чудовищным чулком.

Сейчас нога торчала прямо надо мной. К дому можно было проехать гораздо короче, чем мимо «Биг Сити» и набережной, но как раз быстрее-то мне было и не надо. Мне бы куда-нибудь подальше от людей.

Набережная – самое то, тут никого сейчас не встретишь. И погода не располагающая, да и вообще люди стали гулять гораздо меньше. Стали угрюмыми, словно затравленными, не люди, а тени какие-то. Раньше по первому снегу со счастливыми лицами бродили многочисленные влюбленные парочки, а детвора с визгом и пыхтением пыталась скатать из тонкого белого слоя хоть маленьких снеговичков.

Совсем недавно, да.

Теперь детей категорически не выпускают гулять без присмотра. За ними началась настоящая охота, ведь кое-кто (и таких немало) предпочитает иметь пусть чужого, но «натурального», не «высиженного в железке» ребенка. Да и терять руки-ноги готовы далеко не все женщины. На мужчинах, кстати, аппарат Ройзельмана не работает. Полагаю, исключительно по прихоти его инфернального творца, ткани-то у обоих полов совершенно идентичны.

Впрочем, устройство аппарата АР – бережно хранимая тайна за семью печатями. В каждом даже встроен самоликвидатор – на случай несанкционированных попыток демонтажа. Да и полицейские силы Корпорации не дремлют: уже несколько десятков попыток краж и силовых захватов АР закончились для неудачливых похитителей скамьей подсудимых. А это нынче и вовсе чревато: по всему миру возобновлена смертная казнь, которую готовы применять при каждом удобном и неудобном случае. Но, разумеется, только к мужчинам (в новых законах это оговорено особо), чьи органы после казни считаются донорскими и поступают в распоряжение Корпорации.

Впрочем, женщинам-преступницам не легче: им аппараты Ройзельмана надевают принудительно, причем без каких бы то ни было льгот впоследствии (впрочем, многие не выживают).

Но при всей суровости нынешней пенитенциарной системы преступность отнюдь не пошла на убыль, напротив. Разве что изменилась ее структура, а преступники стали более изощренными. И – более жестокими.

Вообще, если попытаться определить главную черту этих наших новых времен, то это, без всякого сомнения, страх. Он буквально разлит в воздухе, которым мы дышим. Мы вдыхаем страх с каждым глотком воздуха, мы пропитаны им уже насквозь.

Разумеется, страх присутствовал в человеческой жизни всегда, это наш извечный спутник: страх заболеть или потерять работу, страх за родных и близких, далее до бесконечности. Но всегда существовала система «противовесов»: можно было надеяться на лучшее (и оно, как это ни странно, случалось), рассчитывать на помощь, сочувствие и участие. Сейчас же никакой надежды не осталось. Вопреки известной пословице, она умерла первой. Мне кажется, что последней живой «надеждой» была та девочка – Надин. Надежда, если по-русски.

Меня никогда не тянуло к конспирологии, но стремительность всепланетного переворота поистине ужасала. Словно они, Фишер с Ройзельманом, предполагали такой вариант развития событий и были к нему готовы. Но как? Сам дьявол им, что ли, свечку держал? Впрочем… что мы знаем о кометах? Какое-нибудь закрытое секретное исследование (не удивлюсь, если историческое, мало ли что можно найти в древних летописях)… Невозможно? Нет, скорее маловероятно. Но и маловероятные вещи, как мы знаем, случаются.

Я раскурил трубку, подаренную когда-то Германом (как давно это было, с ума сойти можно). Скудность автомобильного трафика (люди не только гулять стали реже, они вообще старались без надобности на улицах не появляться) позволяла ехать с практически любой скоростью – хоть со скоростью умирающей черепахи, как я сейчас. Вот за автомобильным окном проплыла ратуша, за ней темная громада кафедрального собора. Витражные окна были разбиты, а на дверях кто-то крупно выписал слова Ницше о том, что Бог умер, и размашисто добавил снизу дату. Возле собора горела мертвенно-голубым неоном очередная рекламная рука, на этот раз почему-то с зажатым в кулаке факелом. Притормозив на светофоре, я тупо пялился на эту руку, соображая, какой смысл создатели придавали факелу.

Почти под самым светофором сидел мужчина. Не на лавочке, прямо на тротуаре. И поза его была какая-то не такая, неестественная. Пьян? Болен? Ранен? Или даже умирает?

Вздохнув (зачем мне это нужно?), я вылез, поднял его с тротуара и дотащил до машины. Только усаживая пострадавшего на пассажирское сиденье, я его узнал. В некотором смысле он был мне известен очень хорошо, хотя, разумеется, друзьями мы не были. Как, впрочем, и врагами. Идейными противниками, это будет точнее всего.

Избитый, в драной, изгвазданной, когда-то белой рубашке, возле меня сидел мой тезка – епископ нашего города и, насколько помню, духовник моего Феликса.

Раньше, в старые добрые (докометные!) времена я не раз с ним спорил. И даже какое-то время (после смерти жены) ненавидел, словно это он и его Бог были виновны в ее смерти. Потом разум мой вернулся в русло спокойной отрешенности, но полемика наша стала еще жарче, словно была отдушиной, через которую выплескивалась прежняя ненависть. А теперь он, грязный, окровавленный, с разбитыми губами – в моей машине. В этом было что-то неправильное, но я не мог понять, что именно.

Лишь сев за руль, я спросил, что случилось. Отец Александр ответил с трудом, едва шевеля разбитыми губами:

– Пришло мое время следовать за моим Учителем. Люди решили, что Бог виноват в произошедшем с ними и поспешили расправиться с Его слугой. Странно, почему они меня не убили.

– Глупо обвинять того, кого нет, – заметил я. – В бардачке аптечка, вам она понадобится.

Он благодарно кивнул.

– Куда вас отвезти? – спросил я.

– Куда вам угодно, – ответил он, пытаясь оттереть засыхающую кровь.

– То есть? – Ну да, я удивился. А кто бы не удивился на моем месте?

– В прямом. – Отец Александр попытался улыбнуться и поморщился от боли. – Мне отказали в квартире еще два месяца назад – у моей квартирной хозяйки дочь носила двойню.

Я кивнул: женщины, которые в день явления кометы носили больше одного ребенка, как правило, не выжили.

– И где же вы все это время жили?

– В сторожке при храме, – ответил он. – А теперь и ее разгромили, а храм закрыли.

Какое-то время мы ехали молча.

– Как вы себя чувствуете? – спросил наконец я. – Потерпите немного, скоро приедем. Дома я вас осмотрю и перевяжу.

– Дома? – удивился он.

– Да. Поживете у меня, пока… – Я так и не придумал, что именно «пока», и махнул рукой.

– Спасибо, – сказал он. – Не ожидал.

– Думали, что все атеисты – звери? – усмехнулся я.

– Нет, – ответил он. – Не ожидал именно от вас. В вашем атеизме много личной обиды на Бога.

Я хотел было возразить ему, но не стал. Может, в чем-то он и прав, хотя в Бога я никогда не верил. Все это утешительная философия для бедных. Но дискутировать на религиозные темы с человеком, который и так едва жив, согласитесь, не слишком своевременно.

– Так как вы себя все-таки чувствуете? – переспросил я.

– Голова болит, подташнивает, видимо, небольшое сотрясение. Еще болит бок и трудно дышать – думаю, мне сломали одно-два ребра. А так – ничего.

Я вздохнул и срезал путь, чтобы доехать быстрее.

06.12.2042. Город.

Усадьба профессора Кмоторовича. Алекс

Загнав машину в гараж, я помог священнику выйти. Двигался он с большим трудом, так что я довел его до гостиной и, велев раздеваться, отправился наверх за медикаментами и чистой одеждой. Из комнаты Германа негромко доносилась музыка – «Лебединое озеро». Вероятно, он опять пил, в который раз пересматривая записи выступлений Веры. Я подумал, что надо бы позвонить и ей, и Валентину, но решил повременить, пока не осмотрю своего гостя.

Глядя на цвет его лица и затрудненность движений, я опасался серьезных внутренних повреждений, но, как бы ни цинично это звучало, отец Александр легко отделался. Могло быть гораздо хуже, но, к счастью для него, у избивавших его людей не хватило не то злости, не то умения. Итого: сотрясение мозга средней тяжести, два сломанных (точнее, треснувших) ребра, на левой руке сломаны безымянный палец и мизинец, несколько выбитых зубов, множественные ссадины и ушибы, как пишут в протоколах, мягких тканей (синяки, попросту говоря). В общем и целом поверхностные травмы, ничего страшного. Я обработал ссадины, наложил тугую повязку на ребра и фиксирующую – на пальцы, сделал укол обезболивающего и уложил пациента на диван.

– Отдыхайте, отец Александр.

В это время музыка наверху стихла. Заскрипели лестничные ступени, и в гостиной появился Герман. Бесцельно блуждающий его взгляд был рассеян, расфокусирован (как говорят, остекленелый). Шел он нетвердо, словно пол под ногами качался – похоже, сегодня мой зять несколько превысил свою обычную дозу. На щеках блестели невысохшие слезы.

Епископа он, однако, узнал сразу:

– Какие люди в Голливуде! – Герман распахнул, точно для объятия, руки, но, пошатнувшись, вынужден был схватиться за кресло. – Неужели вы, – обратился он ко мне все с тем же пьяным радушием, – вдруг решили вступить в лоно церкви?

– В церковь не вступают, – слабо возразил священник.

Но Герман, не обращая на его слова никакого внимания, продолжал:

– Ну да, самое время, самое время. Когда наука бессильна, пора обращаться к боженьке, авось хоть он поможет…

– Герман. – Я призвал на помощь все свое терпение. – Ты не в себе, иди проспись. Я устал, отцу Александру и вовсе плохо. Уймись, пожалуйста!

– А-а… – протянул он. – Вы наконец заметили. – Он почти упал в кресло. – К вашему сведению, я напиваюсь уже не в первый раз. А знаете почему?

– Знаю, – сухо ответил я, но Герман не слушал, его, что называется, несло пьяное желание выговориться:

– Потому что ваша дражайшая доченька с ее неу… неуй… не-у-емным материнским инс… инситиктом сломала мне жизнь! Вот почему! – еле ворочая языком, проревел он. – Меня тошнит от ее животных инс… инситикнотов, от ее правильности… Тошнит от ее убогих… от ее убогого ми-ро-воз-зрения! От ее филистерства. – Он ухитрился произнести это слово абсолютно правильно. – Как там у вас говорится, святой отец? Спасется чадородием?

Отец Александр слабо кивнул.

– Так вот, это самое проклятое чадородие уже отняло у нее руку! – Герман продолжал реветь, но мне показалось, что он сейчас разрыдается. – Такую красивую руку, такую нежную, гибкую, изящную. Вместо нее будет протез! – Он затих, а потом тоном удивленного ребенка продолжал: – Он будет похож на ее руку. Только… только он совсем не такой. Он даже теплый, но все равно мертвый. И она… она никогда больше не сможет выйти на сцену!

– Зато у вас будет ребенок, – попытался возразить священник, но только вызвал новый приступ ярости.

– Да идите вы со своим ребенком! – завопил Герман, словно его резали. – Мне жена нужна! С обеими… обеими руками и ногами! Она же на этом не остановится! Вы знаете?! Она уже решила! Она готова полностью себя искалечить! Стать коллекцией протезов!..

– Значит, вы любили только ее руки и ноги? – кротко уточнил епископ.

– Ее руки, ее ноги, ее тело, ее музыку… – Герман почти рыдал. – Я все в ней любил! А она отняла… Она лишила меня всего! Она уже не та, какой была, понимаете?!

– А вы? – Отец Александр попытался было приподняться, но не смог, только застонал. Я осторожно помог ему лечь. – Тот ли вы, каким были? Почему вы оставили ее? Почему вы не с ней сейчас? – Голос священника звучал почти обвиняюще.

– Потому что она не со мной! – вопил Герман. – Поймите же, наконец! Ей важнее этот чертов ребенок, чем…

– Чем что? Чем вы? Или чем ваши эгоистические желания? – Да, он и впрямь обвинял.

Я даже восхитился на миг – отвергнутый, избитый, отовсюду изгнанный, а все еще стоит на своем, проповедует. Стойкий оловянный солдатик.

Герман же моего восхищения не разделял:

– Это вы… – Он злобно посмотрел на меня. – Вы же тоже работали на Корпорацию. Значит, вы тоже во всем этом виноваты. – Он покачнулся и посмотрел на отца Александра. – И вы тоже. Вы и ваше сладенькое учение о всепрощении, о непротивлении злу, это вы все во всем виноваты! – заорал он, и мне захотелось дать ему пощечину или взять за шиворот и вышвырнуть на мороз. Но тут раздался звонок домофона – кто-то стоял у ворот.

– Кого еще черти принесли? – недовольно спросил Герман, неуверенно вставая (удалось ему это не с первой попытки). – Не дом, а какая-то богадельня.

Я мысленно усмехнулся. В чем-то мой нетрезвый зять был прав. Мое родовое гнездо действительно превратилось в пристанище изгнанных и отверженных. И я тоже, как посмотришь, был в том же числе.

Да, он прав и в том, что я продался Корпорации, продался со всеми потрохами. Им нужны были сверхчистые культуры, а я умел их выделять. Мне же нужны были деньги, а у Фишера их куры не клевали. Интересно, а есть ли у Фишера куры, некстати подумал я, и немудреная шутка отчасти развеяла мою злость на самого себя. Да, я ненавидел Ройзельмана и гнушался делом его рук, но ведь и я работал на Корпорацию.

– Кто там? – сухо поинтересовался я у домофона.

– Алекс… Александр… пустите, пожалуйста.

Я взглянул в монитор камеры наблюдения. Ничего себе! У моих ворот стояла Вероника, и вид у нее был… как у наказанного котенка, честное слово.

Я нажал на кнопку и, вернувшись в гостиную, растерянно посмотрел на Германа и отца Александра.

Ну и вечерок сегодня…

Через пару минут вошла и Вероника, успевшая, как я не преминул отметить, стряхнуть с полусапожек налипший снежок. На Германа она посмотрела презрительно, на отца Александра – с удивлением.

– Добрый вечер, – теплоты в приветствии было не больше, чем в снегах Антарктиды. – Простите за столь поздний визит. – Извинение прозвучало столь же холодно и сухо. – Алекс, у нас есть возможность поговорить?

– Конечно. Проходи, присаживайся. – Я пожал плечами. – Кофе будешь?

– Я, пожалуй, пойду… – Герман в присутствии Вероники как-то присмирел и стушевался. Не дожидаясь моего ответа, он развернулся и неверной походкой направился к лестнице.

Вероника на мгновение задумалась, потом отрицательно качнула головой:

– Спасибо, не стоит. Я бы хотела, если можно, поговорить наедине.

– Я выйду, – сказал отец Александр, делая попытку встать.

– Нет-нет, лежите, – велел я. – Вам нельзя вставать, отдохните пока. Потом я помогу вам перейти в гостевую комнату. А мы с Вероникой пойдем на кухню.

На кухне обнаружился сваренный Германом кофе, правда, уже остывший. Я поставил его разогревать, а Вероника присела на один из стульев у стойки (большого стола на кухне не было, обедали мы всегда в столовой). Теперь она уже не напоминала брошенного котенка и выглядела вроде бы так же хорошо, как всегда, но что-то в выражении ее лица было непривычное, что-то поменялось, и я не смог понять, что именно. Может, это была растерянность? Хотя Вероника и растерянность – две вещи несовместные.

– Что случилось, дочка? – спросил я, присаживаясь. – Что-то с Валентином?

Собственно, об этом надо было спрашивать еще на пороге, но тренированный рассудок исследователя автоматически вычислил: если бы с моим сыном случилось что-то действительно катастрофическое, Вероника не являлась бы ко мне в дом на ночь глядя с просьбой, извольте видеть, срочного разговора, а вызвала бы к себе – к ним – телефонным звонком. И тем не менее что-то там у них неординарное…

– С Валентином, именно с ним, – подтвердила она, и голос ее дрогнул. – Мой муж подает на развод.

Вот те на! Наверное, мне почудилось. Валентин – и развод? Немыслимо! Этого не может быть, потому что этого не может быть никогда. Ни-ког-да! Валентин мало того что любил Веронику чуть ли не больше жизни, к тому же он до неприличия серьезно относился к тому, что называется семейными ценностями. Но… не выдумала же Вероника это? Или, может, она чего-то не поняла? Ну там сгоряча чего не ляпнешь (хотя, опять же, Валентин – и «сгоряча»?), милые бранятся…

– Он это как-то обосновал?

Она вздохнула. Кофе тем временем согрелся, и я налил нам по чашечке.

Вероника снова вздохнула, видимо, собираясь с духом, сделала глоток…

– Вы же знаете, что у нас с самого начала были разногласия из-за ребенка. Я считала, что нам еще рано заводить детей. А Валентин очень, ну просто очень настаивал. Ну, я уступила… потом эта комета… Казалось бы, все, история хотелок Валентина закончилась… Но тут явился этот ублюдок Ройзельман с его каннибальским изобретением. Извольте радоваться! Валентин и обрадовался, причем всерьез так обрадовался, как говорят, не по-детски. И началось! Сперва полунамеками, потом намеками, а затем и напрямую он стал пихать меня в эту чертову Программу!

Я слушал, не перебивая. Вероника сделала паузу, отхлебнула кофе и взглянула на меня, словно ожидая моей реакции.

– И ты не согласилась, – сказал я спокойно.

– А что, должна была? – саркастически хмыкнула Вероника. – Можете думать обо мне что угодно, – холодно заявила она, – но мои конечности мне не заменят никакие киберпротезы. Это только кажется, что с протезом и нога не нужна, это все вранье и полная чушь. Как механизм может быть идентичен организму? Ну, о руках я уж и не говорю… – Она подняла руки, словно демонстрировала их мне. – Ладно бы я была какая-нибудь домохозяйка. Но для меня музыка – это все, это, черт побери, моя жизнь. Разве киберпротез сможет в этом отношении заменить мои собственные руки? Да никогда! А ноги… без ноги я стану попросту жалкой… Нет уж, дудки.

Я понимающе кивнул. Черт возьми, что происходит? Ведь я отнимаю хлеб у отца Александра, это он, а не я должен всех понимать и всем сочувствовать, профессия у него такая.

– Ну, короче говоря, мы спорили, спорили, спорили, и неизвестно, чем бы это закончилось. Но вдруг выяснилось, – голос Вероники заметно дрогнул, – что мой муж под самым моим носом завел роман с нашей домработницей! Как в дурацком сериале, честное слово! Вот уж действительно, в тихом омуте черти водятся. Она была такой приличной женщиной, несмотря на сомнительное происхождение, такой… послушной, понимающей… а сама… А он… Там же ни рожи, ни кожи! Мышь серая!

Вероника, казалось, готова была расплакаться.

– Налить тебе валерьянки? – спросил я. – А может, коньяку?

Она тут же взяла себя в руки:

– Валерьянки не надо. А от коньяка не откажусь, спасибо.

Я налил четверть бокала (при осмотре бара выяснилось, что мой дражайший зять успел основательно пройтись и по моим запасам), Вероника залпом выпила и сделала глоток кофе.

– Я даже не заметила, как они спелись. В результате Валентин поставил мне ультиматум – или участие в Программе, или развод. А когда мы разведемся, он женится на Жанне. «Она готова мне родить ребенка, даже двоих…» – Вероника безжалостно точно спародировала голос и интонацию моего сына, так что мне пришлось срочно подавить неуместную улыбку.

– Подозреваю, что на Программу ты так и не согласилась, – задумчиво сказал я, доставая трубку. Вот ведь что странно: я по идее должен был бы быть на стороне Валентина, но прекрасно понимал Веронику. Поистине все перепуталось в этом лучшем из миров. – И что теперь?

– А теперь его иск о разводе зарегистрирован в электронной системе регистрации актов гражданского состояния, и его, разумеется, моментально одобрят. Потому что в этом мире женщина, участвующая в Программе, – человек высшего сорта, а та, что отказывается, – пария. Я не могу претендовать ни на что, я даже к родителям не могу вернуться.

Я не стал уточнять почему. У родителей Вероники на попечении был сын-инвалид, и я им с того момента, когда Валентин представил мне Веронику, немного помогал. Жили они в небольшом городке на востоке, и нельзя сказать, что в достатке. Прежде они были весьма обеспеченными людьми, но потом глава семьи, занимавший какой-то недурной пост в муниципалитете, оказался замешан в громком коррупционном скандале. То ли через него взятку мэру передавали, то ли наоборот, подробностей не знаю. Посадить его, то есть отца Вероники, не посадили, но почти все их имущество и сбережения были конфискованы. Ну и от муниципальной кормушки, само собой, отлучили.

Я наморщил лоб, размышляя. Ну что же, еще одна свободная спальня в доме есть.

– Поживешь пока здесь. Я позвоню Валентину, попытаюсь его по-отечески переубедить.

– Не получится, – отрешенно сказала Вероника. – Он уперся, как носорог, бульдозером не сдвинешь.

Вот уж не знал, что она способна на такие сравнения! Впрочем, человек доведен до крайности…

– Спасибо за приглашение, – к Веронике вернулся ее всегдашний сухо-светский тон. – Дня через два я переберусь к Эдит. Она давно меня зовет, то есть я могла бы сразу, но сейчас она в отъезде, такая незадача…

Я рассеянно кивнул. Я смутно помнил эту Эдит, которую Вероника притащила на мой юбилей – вроде как лучшая подруга.

Я не возражал: хочет, пусть приводит. Правда, эта Эдит – из Корпорации, но… в конце концов, в Корпорации десятки, если не сотни тысяч людей работают. А делать карьеру – амбиции «лучшей подруги» были написаны у нее на лбу самым крупным шрифтом – удобнее в крупных компаниях.

Я вздохнул, пытаясь сообразить, что мне не нравится в том, что лучшая подруга Вероники работает в Корпорации, и попутно прикидывая, нельзя ли все-таки хоть как-то повлиять на Валентина.

– Все равно позвоню. По крайней мере, договорюсь забрать твои вещи. – Я снова вздохнул и спросил: – Ты, наверное, голодна?

– Вообще-то да, – Вероника критически взглянула на плиту, в центре которой красовалась пустая сковородка – и все. – Давайте я ужин приготовлю?

Стряпней у нас обычно занимался Герман, но я решил, что у Вероники получится лучше, и улыбнулся:

– Приготовь на троих. Думаю, Герману сейчас не до еды.

– Хорошо. – Вероника допила кофе и встала. – А ведь этой… этой… я ей так доверяла, даже подарила ей свой полушубок. Настоящая норка, между прочим.

Я пожал плечами. Как там Феликс как-то однажды говорил, рассказывая о своем детстве: не верь, не бойся, не проси? Мрачноватые, скажем прямо, максимы. Но, наверное, так и надо жить. А уж особенно сейчас, когда комета сорвала с людей маски.

– Могу я попросить у вас еще глоток коньяку? – помявшись, спросила Вероника.

– Да, разумеется, только не напивайся, – неловко пошутил я. – Хватит с меня и одного алкоголика в доме. И добро пожаловать в богадельню моего имени.

Вероника рассеяно кивнула.

Я же отправился в кабинет.

Глава 7

Холодный ветер перемен

07.12.2042. Город.

ЖК «Европа». Валентин

Для того чтобы быть счастливым, мало любить. Нужно, чтобы и тебя любили. Эта простая истина раньше почему-то даже не приходила мне в голову. Может, потому что в начале нашего с Вероникой брака я искренне считал, что она меня тоже любит. Но в какой момент я, похоже, потерял контроль над ситуацией. И сейчас уже невозможно восстановить, как, что и когда сломалось.

В последнее время мысль о том, что мы с Никой – чужие люди, посещала меня неоднократно. Я гнал ее от себя, как крамолу и ересь, но она раз за разом неотступно возвращалась, пока я наконец не смирился с этим сознанием. Точнее, смирился я только тогда, когда в нашем доме появилась Жанна. Ее тихая кротость, можно сказать, очаровала меня. Именно тогда начался процесс моего освобождения. Я посмотрел на себя со стороны. И увидел молодого, востребованного композитора, которого знают и уважают в мире музыки. И не только за профессиональные достоинства. Я, к слову сказать, еще и нормальный мужчина, вовсе даже не лишенный привлекательности, что бы там ни говорила моя жена. Определенно, я совершенно не заслуживал того обращения, какое демонстрировала по отношению ко мне Ника.

Когда она потеряла ребенка, я, конечно же, бросился к ней, горя страстным намерением утешить, и обнаружил, что никакого утешения не требуется. Совсем. Вероника была вполне спокойна, разве что стала холоднее и язвительнее, чем раньше.

И тогда моя душа встала на дыбы. Я не мог смириться с потерей ребенка. Точнее, не только ребенка, а самой надежды его иметь. Я буквально вынуждал Веронику принять участие в Программе, но она отказывалась категорически, почти злобно. Теперь, когда беременность больше не сковывала ее, она постоянно стала где-то пропадать. Все чаще в ее разговорах мелькало имя Эдит. И хотя Эдит занимала в Корпорации какой-то видный пост, нежелание Ники принимать участие в Программе она явно поддерживала. Что было по меньшей мере странно, учитывая какая массированная пропаганда данного – и единственного – способа продолжения рода обрушилась на людей.

Я настаивал.

Ника стала резкой, даже грубой. Я даже решил, что, возможно, она вообще мне изменяет, что у нее кто-то есть.

Тогда я и обратил свой взгляд на Жанну.

Поначалу это были просто разговоры по душам. Потому что, представьте, Жанна оказалась очень интересным собеседником, с широким кругом интересов. Для домработницы она была довольно начитана, да и ее суждения о музыке, хотя порой звучали весьма наивно, были свежи и непосредственны, а потому тоже весьма мне небезразличны. Наши беседы повторялись все чаще и чаще, пока вскоре мы не поняли, что нам хорошо вместе. К тому же Жанна тоже была в какой-то мере обижена на Нику. Во всяком случае, жаловалась мне на то, что та обходится с ней высокомерно и несправедливо. Да я и сам это видел. Однажды я решительно пресек эти снобистские замашки, и Вероника, как ни странно, отступила.

Я же почувствовал то, чего не чувствовал уже давным-давно, – уверенность в себе.

До чего же это восхитительное чувство!

Именно Жанна подсказала мне выход из тяжелой, практически тупиковой ситуации. Я же в практической жизни всегда был совершенно беспомощен. Во время бесед с Жанной это стало для меня особенно очевидно. У нее, бедняжки, была тяжелая, очень непростая жизнь, в которой можно было рассчитывать только на себя. В этой хрупкой незаметной женщине таились невероятные силы, она могла найти выход из самой безнадежной ситуации, а скорость, с которой она просчитывала и принимала решения, казалась мне чем-то вроде колдовства.

Зная, что Ника категорически не желает участвовать в Программе, Жанна напомнила мне, что по нынешним временам это вполне достаточное основание для развода.

В первую секунду само звучание слова «развод» заставило мое сердце застыть и ухнуть куда-то вниз. Но Жанна пояснила: быть может, моя решительность убедит Нику? Не она ли годами повторяла, что во мне не хватает мужской твердости? Почувствовав серьезность моих намерений, она, быть может, переменит свое решение?

Поразмыслив уже более спокойно, я констатировал: Ника скорее согласится на развод, чем на участие в Программе. Бесполезно. Этим ее не проймешь.

– А вы очень хотите сохранить ваши отношения? Любой ценой? – тихо спросила Жанна.

Я вспомнил то, как Ника обращалась со мной в последнее время…

– Вы ее очень любите? – со странной настойчивостью спрашивала Жанна.

Я серьезно задумался и над этим. Люблю ли я Веронику так, как раньше? Люблю ли я Веронику вообще? Я вспоминал ее колкости, ее язвительный, уничижительный тон, ее презрительное отношение ко мне. И тогда я с каким-то ледяным ужасом понял: нет, не люблю. То есть совершенно. Что же нас связывало? Что делало нас семьей? Общие интересы? Забота друг о друге? Секс? Что?! Боже мой, зачем мы с ней вместе?

Я так и не нашел убедительного ответа.

– Нет, – ответил я глухо.

– Так разведитесь, – с внезапным жаром проговорила Жанна. – Она вас недостойна, она не заслуживает такого человека, как вы. Может, она гениальная пианистка, но как человек… – Она помотала головой, вцепилась в мою руку, подняв ее чуть не к самому лицу, словно хотела поцеловать. – Вы заслуживаете лучшего, намного лучшего…

– Тебя? – спросил я неожиданно для самого себя.

Она отступила и опустила глаза:

– Нет, нет, что вы, нет… Кто я? – Мне показалось, что она сейчас заплачет. – Несчастная нищенка, простая домработница, тем более с сомнительным прошлым…

– Ну и что? – парировал я со спокойной решимостью, чувствуя, что мне по силам все, то есть буквально все. – Жанна, прошлое прошло. Нельзя ломать себе жизнь из-за того, что кто-то считает тебя хуже. Тем более что это неправда. А ты, по-моему, уверила себя, что да, ты хуже…

– Хуже Вероники? – Она подняла глаза, в которых стояли слезы. Я кивнул. А потом протянул руку и провел пальцами по ее щеке. Она тут же прижала мою ладонь к своим губам. – Вы не можете! – Слезы побежали по впалым бледным щекам. – Вы известный композитор, уважаемый человек, а я…

И тогда я взял ее лицо в свои ладони и, чувствуя сладкую, сладкую уверенность, сказал, наслаждаясь каждым произнесенным словом:

– Что – я? Я могу все, что я захочу, понимаешь? И если я сказал, что так будет, значит, так и будет.

Правда, в тот момент я еще ничего такого не сказал. За нас говорили больше руки и глаза.

Мы не возвращались к этой теме долго. Очень долго (хотя на самом деле прошло не так уж много времени – неделя, быть может, не больше). До самого моего разрыва с Никой. Я, собственно, рассчитал ее реакцию совершенно правильно: поставленная перед выбором – развод или Программа, – Вероника моментально фыркнула: ну, тогда развод, и иди лесом в свою Программу. Думала, должно быть, что я блефую, что у меня никогда не хватит духу от нее отказаться. Но я спокойно (чего мне это стоило!) заполнил форму на сайте госуслуг и, не успела Ника опомниться, кликнул на «отправить».

Она глядела на квадратик «ваше обращение принято» непонимающими глазами. Впрочем, дошло до нее через минуту или через пять, уже не имело значения: заявление было зарегистрировано и принято к рассмотрению. Жребий был брошен, Рубикон перейден.

– Ноги моей больше здесь не будет! – крикнула Ника, осознав наконец, что произошло, и кинулась собирать вещи. Черт возьми, я впервые слышал, чтобы она кричала.

– Бог в помощь, счастливого пути! – безмятежно пожелал я. – Можешь забрать «Форд». В качестве моральной компенсации. Боюсь, больше тебе в этом доме ничего не принадлежит.

Тем не менее, когда она выходила из парадного и шла на стоянку (вторая машина занимала один из подземных боксов), я глядел на нее сверху. Пристально и как будто удивляясь сам себе. И, кстати, Веронике – тоже. Шла она, понурившись, ноги переставляла как-то неуверенно. Но – не оглядывалась. Чего не было, того не было. Решительности моей супруге всегда было не занимать. И уходила налегке, даже вещи не собрала. Словно бы можно было еще вернуться. Но я знал, что своего решения она не изменит. А я не изменю своего.

На душе было тяжело. Но я решил побыстрее сжечь все мосты и немедленно позвонил Жанне:

– Приезжай ко мне. Срочно.

Все произошло так быстро, что я и опомниться не успел – никаких тебе бюрократических проволочек: в понедельник я был женат на Веронике, в среду холост, а к субботе уже стал супругом Жанны. Свадьбу мы отметили скромно, в маленьком уютном ресторанчике на набережной, без гостей (какие уж тут гости), только я и она.

И началась моя новая жизнь. Поначалу я никак не мог к этому привыкнуть, слишком внезапно и резко все переменилось. Особенно – в собственных чувствах. Я словно бы стал другим человеком. И, знаете, этот человек мне нравился. И нравилось, очень нравилось себя им ощущать. Жанна дала мне то, чего у нас никогда не было с Никой. Быть может, я даже не подозревал, что так бывает: в танце нашей с Жанной любви я был ведущим, а она следовала за мной. Но вовсе не бездумно покорно, нет, она с радостью принимала мою любовь и столь же радостно отвечала на нее.

Даже когда ей надели цилиндры АР (громоздкие овальные тубусы, охватывавшие всю конечность и фиксировавшиеся на груди или бедрах специальным каркасом), в наших отношениях мало что изменилось. Разве что я стал относиться к ней еще нежнее и заботливее. Как же иначе? Ведь теперь (уже третий день!) она не только моя любимая жена, но и мать моих будущих детей.

Да, детей. Я хоть и радовался самоотверженности Жанны, все же пытался ее отговорить от того, чтобы надевать два устройства одновременно. Нет, не потому что это дорого: чего-чего, а денег у меня хватало и на аренду (это называлось именно так) АР, и на киберпротезы (их сразу начали создавать по снятым с «оригинала» трехмерным «копиям» конечностей). Я боялся, что с двумя аппаратами сразу Жанне будет слишком трудно: все-таки «квазибеременность» – очень тяжелое испытание, в котором физический дискомфорт отнюдь не исчерпывается ограничением подвижности. Впрочем, естественная беременность тоже, говорят, не самое приятное состояние. А Жанна заверила меня, что сил, чтобы справиться с неудобствами, ей вполне хватит. Более того. Она не только не боится, она только рада отдать для меня часть себя, ее это, как она сказала, вдохновляет и возбуждает. И знаете, странно, но я тоже испытываю от происходящего какое-то возбуждение – несколько болезненное, даже постыдное, но я его чувствую. В этом есть что-то ненормальное, словно толика безумия, но, если это и так, меня это «сумасшествие» совершенно не стесняет.

Позавчера Жанне надели АР, а сегодня меня разбудил звонок по скайпу. Жанна еще спала, так что я сказал свое «алло», как мог, тихо.

На экране планшетника появился отец. В последнее время он как-то осунулся, в волосах прибавилось седины, да и на щеках едва заметно серебрилась щетина – раньше я никогда не видел его небритым. И взгляд стал как будто другим – более размытым, что ли, не таким острым и проницательным, как раньше. В глазах светилась… тоска?

– Привет, сынок, – ласково сказал он. – Ты один?

Ну да, камеру-то я включать не стал.

– Нет.

Отец словно бы слегка замялся:

– Мы можем поговорить наедине?

– Конечно, папа. – Я выдернул планшетник с зарядки и пошлепал на кухню.

Когда я поинтересовался, что, собственно, случилось, он ответил вопросом на вопрос:

– Ты знаешь, что Вероника живет теперь в моем доме?

Вот те на! Уж такого я от нее точно не ожидал. Интересно… И, кстати, еще интереснее: прочитал ли отец мое письмо, в котором я рассказал (несколько раз собирался позвонить, но так и не отважился: писать легче, чем говорить) о переменах в своей жизни?

– Нет, не знаю, – довольно холодно сообщил я, после нежной податливой Жанны даже вспоминать о высокомерной самодовольной Нике было неприятно. – С того момента, как ушла из дома, или только сейчас? Впрочем, это не имеет значения.

Отец, похоже, тоже считал, что это не имеет значения. По крайней мере, мой вопрос он проигнорировал:

– Что между вами вообще произошло? Ее версия мне известна, хотелось бы теперь послушать твою.

Значит, письмо он не прочитал. Придется рассказывать лично. Странно, кстати: у того «нового человека», которым я себя почувствовал, эта перспектива больше не вызывает страха. Так, легкий дискомфорт, не более. Это моя жизнь, в конце-то концов.

– Ничего не произошло. Я с ней развожусь. Точнее, уже развелся.

Я ожидал, что отец хотя бы удивится скоропалительности изменений, но он только спросил:

– Почему?

– Потому что мы слишком разные люди… Потому что я хочу быть хозяином своей жизни.

– И это означает, что ее можно просто вышвырнуть из дома? – в голосе отца зазвенел металл. – И что еще за история с домработницей?

– Вообще-то я тебе все подробно написал, – сухо ответил я, начиная злиться: что я, в самом деле, мальчик пятилетний, что ли. – Проверь почту, я там все объяснил. Жанна теперь моя жена… Официальная, – зачем-то уточнил я.

Вот тут он наконец удивился. Да что там, был буквально ошарашен:

– Что?! Жена?! Что за шутки?

– Очень просто. И никакие это не шутки. Сейчас брак можно зарегистрировать очень быстро, а отмечать это событие публично нам не хотелось. Кстати, раз уж ты не читаешь свою почту, скажу сам: ты все-таки станешь дедушкой.

Отведя взгляд, отец пробормотал что-то себе под нос. Я разобрал только «Ройзельман» и «сукин сын». Очень надеюсь, что это относилось к упомянутому Ройзельману, а не ко мне. Впрочем, наверняка. Отец слишком любил нашу мать, чтобы хоть так очернить ее память.

– Это реальность, папа, – все так же сухо констатировал я. – И хочешь не хочешь, с ней придется жить.

У него – даже на маленьком экране было заметно – потемнело лицо. Хотел, вероятно, сказать что-то резкое, но сдержался:

– И как же это у вас с этой… женщиной так скоропалительно все получилось?

– Потому что она – не Ника, – отрезал я, но, смягчившись, пояснил: – Потому что она любит меня. Можно сказать, благоговеет передо мной. И она не просто согласилась, она сама захотела участвовать в Программе.

Отец вздохнул:

– Поторопились вы… Хоть бы со мной посоветовался.

– О чем? – Я снова начинал злиться. – Ты можешь сделать так, чтобы Ника перестала быть стервой? Или знаешь, как вернуть женщинам способность рожать?

– Не знаю, – медленно ответил он. – Пока не знаю. Но надеюсь узнать.

– Надеешься? Пап, я не ученый, но и не дурак, прессу тоже читаю. Наука уже расписалась в своем бессилии. Ученые всего мира не знают – не знают! – что стало причиной столь радикальных изменений. Даже и близко не догадываются. А если бы и догадывались… Сколько им понадобится на догадку? Пусть это не «никогда», пусть десятилетия. А потом еще десятилетия, чтобы догадаться, как эту самую причину победить? Да мы все вымрем, пока вы догадываться будете!

Он машинально кивнул. Помолчал с полминуты, затем сказал:

– Поступай как знаешь. Вероника живет у меня. За своими вещами она кого-нибудь пришлет.

– Зачем она тебе? – удивился я. – Впрочем, дело твое. Просто хочу тебя предупредить – Ника очень плохой человек. Будь осторожнее.

– Не та собака страшна, что лает, а та, что молчит, – сказал отец. – Хорошо, живи как знаешь. И…

Он что-то хотел добавить, но потом просто попрощался со мной и отключил связь. Я закрыл планшетник, налил себе кофе и посидел на кухне еще минут десять, неспешно глотая ароматный напиток (честное слово, без Ники даже кофе как-то вкуснее).

А потом поспешил вернуться к жене.

07.12.2042. Город.

ЖК «Европа». Жанна

Проснулась я от страха. В последнее время мне страшно всегда, когда рядом нет Валентина. Что бы там ни твердили пропагандисты Долга Женщины, совсем не легко смириться с тем, что у тебя не будет руки или ноги. Да, врачи в Центре репродукции Ройзельмана уверяют, что киберпротезы обладают всеми свойствами живого органа, дают абсолютно такую же отдачу, как и природная конечность (то есть, говоря по-простому, я не замечу разницы между собственной рукой и протезом). Но я в это не верю. Совсем.

И потому мне страшно. Хотя именно страх подтолкнул меня к столь решительным шагам, но, когда я их сделала, он опять вернулся. Похоже, страх – вечный мой спутник. Он сам выбирает себе «причины» и, стоит их устранить, тут же находит новые. И мне кажется, что так дело обстоит не только со мной. Страх неистребим. Он сопровождает жизнь любого человека. А уж в наши-то времена…

Почему же я решилась на Программу? Потому что для меня это был единственный шанс зажить нормальной жизнью и обеспечить все возможное для Петра. Ну да, жизнь калеки трудно назвать нормальной, но зато теперь у меня есть не только Петр, но и Валентин. Я таки добилась своего, выпросила у судьбы счастливый билет. Цена его высока, но в жизни за все приходится платить. Валентин меня любит (или думает, что любит, это не суть важно). Он со мной, и я сделаю все, чтобы он продолжал верить в свою любовь ко мне, чтобы оставался рядом столько, сколько понадобится. Сколько? Я сама не знаю. И это – одна из причин моего страха.

А сама-то я что? Люблю ли я Валентина? Если бы я была честной, наверное, ответила бы отрицательно. Но я лгу с честными глазами, в том числе – в первую очередь даже – лгу сама себе, и уверяю себя, что я его люблю. С ним хорошо и надежно, он такой трогательно-нежный, и мне действительно хочется, чтобы ему было хорошо со мной. Возможно, это не любовь в том смысле, о котором пишут в книгах, но тогда получается, что на другую любовь я просто не способна. Слишком много у меня тяжелого прошлого, слишком много жизненного опыта. Помоечная кошка никогда не станет милой ласковой домашней киской, но вполне может притвориться такой, если увидит, что это обеспечит ей покой и сытную пищу. Ей и ее детенышу. Правда, рано или поздно в ней обязательно проснется дикий, озлобленный зверь. И я не знаю, как сделать так, чтобы этот зверь спал как можно дольше.

Ладно, с Валентином все пока более-менее понятно. Кроме него у меня есть о ком переживать – у меня есть Петр и те двое, которые растут в недрах моих АР. Они часть меня и зависят от меня, и, что самое смешное, они – моя страховка. Потому что дети – самая большая ценность в этом дивном новом мире. Без преувеличения, в самом буквальном смысле.

Проснувшись, я увидела, что Валентина рядом нет, и разбудивший меня страх разросся до ужаса. Так бывает, успокаивала я себя, тихо, тихо, все дело во временной физической ограниченности. Ограниченности! Мягко сказано. С аппаратами я практически беспомощна: еле-еле передвигаюсь по квартире, волоча за собой специальную тележку-транспортер, пугающе похожую на кронштейн капельницы (нынешние – легкие, небольшие, но древние железные треноги еще сохранились в больницах для бедных), всаженный в робота-пылесоса. Впрочем, с подвешенными ко мне громоздкими конструкциями я худо-бедно справляюсь, а вот с безотчетным страхом справиться куда труднее.

Я набрала номер Эдит (эту жутковатую женщину из Корпорации я называю своей покровительницей, и она действительно немало для меня делает, хотя, разумеется, не из сочувствия, а по своим, неизвестным мне надобностям), но та лишь прошипела – не сейчас, мол – и сбросила звонок. Значит, перезвонит позже. И тогда уже я, как мы договаривались, сброшу звонок, уединюсь, скажем, в туалете, откуда можно поговорить обстоятельно. Советы Эдит всегда оказываются для меня полезны. Помогают справиться с разными сложностями. Ее же интересует семья Кмоторовичей, причем в этом интересе нет ни капли дружелюбия. Еще бы! Александр Кмоторович – заклятый враг Корпорации, и Эдит полагает, что он способен изрядно навредить. Сама-то я ничего в этом не понимаю, но раз Эдит мне помогает, отчего же и мне не помочь ей?

И пусть иногда она меня удивляет и даже пугает. Не мне ее судить. Я почти ничего не знаю о ней, а то, что знаю, меня несколько шокирует. Во время одной из наших встреч, слишком много выпив, она в припадке пьяной откровенности рассказала, что в детстве спала со своим отчимом. Нет-нет, он вовсе ее не соблазнял, тем более не насиловал. Она сказала, что сама соблазнила его, чтобы отомстить матери – то ли та не купила ей какое-то сногсшибательное платье, то ли не пустила на какую-то вечеринку. И Эдит решила, что соблазнить отчима – это прекрасная месть. И знаете, когда она об этом рассказывала, она не огорчалась, не стыдилась. Ей это нравилось, она ничуть не сомневалась, что поступает правильно.

И еще Эдит со смехом рассказывала, что у нее была замечательная собака по кличке Мо, которая терпеть не могла нищих, хромых, вообще инвалидов. Она буквально набрасывалась на них. Эдит сказала, что эта собака научила ее правильному отношению к людям. Уродам, больным, слабым не надо сочувствовать, это ненужный балласт, они мешают нормальным людям. Они вообще не нужны. Я не стала ей возражать, только внутренне поежилась и незаметно перевела разговор на другую тему.

Странно, но эта не очень-то приятная женщина сыграла большую роль в моей жизни. Именно с ее помощью я заполучила себе мужа. Именно она порекомендовала меня (домработницу, не подумайте дурного!) Валентину. Дальше – дело техники. Измученный постоянными скандалами, Валентин быстро попался на мои нехитрые чары – совсем несложно ведь изобразить «тихую послушную овечку».

Нечестно? Ну-ну. Вам, с вашей высокомерной «моралью» никогда не понять тех, кто может рассчитывать только на себя. А у меня, между прочим, еще и сын растет. Ради него я не то что овечкой прикинусь, ради него я все сделаю. В общем, никогда не говорите помоечной кошке о честности: она вас не поймет и не оценит вашу, черт бы ее побрал, порядочность.

Валентин вернулся минут через десять, и я сразу же, хотя и довольно неловко, потянулась к нему, всем телом выражая одновременно испуг от его отсутствия и радость от его возвращения. Мое движение было неуклюжим из-за АР, но это и к лучшему. Мужчинам необходимо чувствовать, что женщина нуждается в их заботе, а для того, чтобы вызвать это чувство, нет ничего лучше позы беспомощности и уязвимости. А сейчас я выгляжу прямо-таки образцом беспомощности и уязвимости. Этакий несчастный, голодный, выброшенный на улицу котенок. Вы будете жалеть его, умиляться, сочувствовать – до тех пор, пока он не пронесет мимо вас крысу размером с него самого.

Валентин бережно помог мне лечь, обнимая и стараясь успокоить. Как ни странно, я действительно успокоилась. Не столько из-за его заботливой ласки, сколько просто от его присутствия рядом. Должно быть, в глубине души я до сих пор никак не осознаю, что он – мой, что он никуда не денется. Я гладила его свободной рукой, и он стал гладить и целовать меня, сперва нежно, затем – со страстью. Это, знаете ли, довольно странно – заниматься сексом, будучи прикованной к аппаратам, пожирающим твою плоть (именно этим АР и занимались, перерабатывая ткани материнского тела в тело будущего ребенка), но, в общем, ничего особенного. Если абстрагироваться. Конечно, Валентина нельзя назвать суперлюбовником, но все же он в этом отношении вполне на уровне. С ним бывает вполне хорошо. Не так, чтобы в исступлении взмывать в небеса и там парить, расталкивая звезды и все такое. Нет, никаких особых восторгов. Просто тепло и приятно. Комфортабельно хорошо, я бы сказала. И еще. Аппараты аппаратами, но в постели Валентин выкладывался полностью, словно стараясь что-то кому-то доказать – то ли мне, то ли себе самому. Мне-то плевать на такие «доказательства», тем более сейчас, но нельзя не радоваться, что после каждого нашего соития Валентин становится спокойнее и выглядит счастливым.

Больше всего я боялась, что моя покровительница позвонит в разгар нашей возни, но обошлось. Когда все закончилось, Валентин помог мне переложить АР на тележку (да-да, тот самый «робот-пылесос», приделанный к кронштейну капельницы), чтобы я могла добраться наконец до ванной. Там опять-таки с его помощью я опустилась в душистую воду. Мастера из центра Ройзельмана предусмотрели специальные приспособления для АР, заботясь, впрочем, не столько о самих АР (аппараты герметичны, в воду с ними можно погружаться безбоязненно), сколько о женщинах с сильно развитым чувством ответственности – таких, как я. Валентин предложил подождать, пока я приму ванну, чтобы помочь мне выбраться из нее, но я заметила, что он клюет носом, и отослала его обратно в спальню, заверив, что выберусь сама. Правда-правда, за два дня я освоилась с аппаратами вполне прилично и действительно была в состоянии это сделать.

Я просидела в ванне довольно долго и уже почти собралась вылезать, когда наконец позвонила моя покровительница:

– Что-то случилось?

– Нет, нет, все хорошо.

– А где благоверный? – К Валентину Эдит относилась без малейшего почтения.

– Потрахался и теперь спит без задних ног, – ответила я в тон ей. С каждым человеком нужно разговаривать по-разному. Эдит любит вот такой залихватски-циничный тон. – Мужчины и впрямь абсолютно примитивные создания.

– Так зачем же ты в таком случае звонила?

– Он проснулся раньше меня и ушел, а мне неожиданно стало очень страшно, – призналась я.

– Ничего, это нормально. Но постарайся быть спокойной. В конце концов, тебе-то нечего бояться – на твоей стороне закон. Все нынешние законы – на твоей стороне. Ну и я, если что, подтолкну куда надо.

– Да, конечно. Спасибо.

Выключив коммуникатор, я задумалась. Конечно, я Валентина беззастенчиво использую. Но ведь взамен я даю ему то, в чем он так остро нуждается – уверенность, покой, удовольствие. А скоро подарю и детей. Ведь он очень хочет детей. Я могу сделать его счастливым, да и мне рядом с ним… хорошо.

Ну и зачем тогда вообще нужна сумасшедшая любовь?

14.12.2042. Город.

ЖК «Уютный». Вера

Меня всегда радовали солнечные утра, тем более зимой. А сегодня – особенно. Ведь меня разбудил самый прекрасный звук на свете – требовательный голос моей малышки.

Моей звездочки. Моего сокровища. Моей Оленьки.

Ей всего три недели от роду, но развита она как… ну как полугодовалый ребенок. Во время беременности (если это можно так назвать) я перечитала уйму специальной литературы, поэтому знаю, что в этом возрасте младенцы совершенно беспомощны. А Оленька уже пытается держать головку и непрерывно (когда не ест и не спит) изучает все вокруг себя своими любопытными глазенками. Она даже кричит не так, как обычные младенцы – не бессмысленно громко, а уверенно и требовательно, как будто знает, что я непременно услышу и тут же приду к ней.

Едва проснувшись, я сразу же делаю себе укол, чтобы стимулировать процесс молокоотдачи. Мне в этом смысле легче, чем другим женщинам, ведь я совсем недавно была беременна, к тому же на большом сроке, поэтому мой организм уже был отчасти подготовлен к кормлению грудью. Другим участницам Программы приходится получать специальную гормональную терапию, а у меня все чики-пики: укололась, и вот уже Олечка с удовольствием кушает. Очень активно, пытаясь обхватить грудь своими крошечными ручонками – это ей пока не очень удается, только у меня вся кожа в царапинках. Но меня это совсем-совсем не беспокоит, наоборот, ужасно умиляет.

Для кормления я бережно устраиваю Оленьку на протезе. Он гораздо надежнее, чем своя, родная рука. Врачи меня не обманули. Вообще-то я чувствую протез немного хуже, чем свою руку, но в целом он почти не доставляет мне неудобств. Разве что когда чешется. Это очень странно: моя подкорка (или что там) сигнализирует, что у меня чешется рука, требуя, чтобы я ее почесала. Но если почесать протез, хотя я и чувствую это встроенными в покрытие рецепторами, подкорку обмануть не удается, она настаивает на своем. Приходится принимать успокоительные капли. Но врачи говорят, что для малышки это совершенно безопасно.

Глядя на жмурящуюся от удовольствия кушающую Олечку, я думаю: как странно, что я осталась прежней после всех своих испытаний. Это же ужас, через что мне пришлось пройти. Когда я узнала, что Масика больше нет со мной…

Ужас, ужас. Душу как будто сковало льдом, а внутри этого ледяного панциря колотилась обжигающая жестокая боль. И не унималась – никак. Мне хотелось кричать, рвать на себе волосы и одежду, кусать руки… Только слабость, которую я в тот момент проклинала, а теперь благословляю, меня уберегла. Ужас, что я могла бы с собой натворить. Наверное, изуродовала бы себя, если не хуже.

Герман устроил меня в клинику, где мне кололи антидепрессанты и снотворные, ни на минуту от меня не отходил, терпеливо выслушивая мои упреки, утешая, успокаивая…

Это так странно – жить без Германа. Особенно теперь, когда у меня есть Олечка. Не понимаю. Не могу понять – почему? Почему он так поступил? Ну да, он был не в восторге от моей беременности, но это ведь потому, что мужчины вообще странно это воспринимают. Если бы Масик не… если бы с Масиком было все в порядке, Герман привык бы, полюбил бы его. Конечно, полюбил бы! Но когда я пошла в Программу, Герман как будто с ума сошел! Вот как он может не понимать, что именно материнство – главное в жизни женщины? А все остальное – так, прилагается, пусть даже и балет.

От сцены, конечно, пришлось отказаться, теперь уже навсегда. С протезом не потанцуешь. Ну и что? Ведь у меня есть Оленька!

У нас есть Оленька. А он…

Я надеюсь, что Герман все-таки одумается. Не может же он быть таким жестоким! Ведь он всегда так заботился обо мне! Он никогда не оставался равнодушен ни к одной, даже самой малюсенькой моей проблеме, а теперь, когда у нас наконец может быть настоящая семья и мне больше всего хочется, чтобы он был рядом, – его нет. Дикость какая-то.

Но я, наверное, привыкну. Я уже почти смирилась с его отсутствием. Жалко, да, но ведь у меня есть Оленька! В WDC, где я теперь работаю, говорят, что мужчина женщине нужен, но отнюдь не необходим. И это чистая правда. Ну конечно же, мне хочется, чтобы Герман вернулся. Но жертвовать чем-то ради этого я не собираюсь – я и так много чем пожертвовала в этой жизни.

Но – и это главное – многое и обрела. Больше, чем потеряла.

Странно. Если бы полгода назад мне сказали, что балет – это пустяк, что и без него можно… Немыслимо! Танец, сцена были в моей жизни всегда-всегда-всегда, можно сказать, что они и были моей жизнью. А сейчас, когда я понимаю (да что там – знаю!), что больше никогда не смогу уже танцевать на сцене, – сейчас меня это совершенно не беспокоит. Может быть, я просто повзрослела и потому у меня поменялись ценности? Трудно сказать. Но одно совершенно ясно: главное – то, что со мной теперь моя Оленька, которая так уютно сопит, устроившись на моей… почти моей руке. Да без «почти». Я уже практически привыкла к этой искусственной конечности. Человек ко всему привыкает. И я тоже. Я оказалась гораздо сильнее, чем сама о себе думала.

Докормив свое сокровище, свою лапочку, я привела в порядок ее и себя, сменила ей памперс и уложила в кроватку, не одевая: в квартире тепло, а малышке, чтобы развиваться, нужно свободно двигаться, а ее кожа, чтобы быть здоровой, должна дышать.

Пришло время заняться работой. Именно работа дала мне возможность собраться, мобилизовала мои скрытые резервы, организовала меня. Прекрасная, нужная не только мне, но и всему человечеству работа.

Устроившись за компьютером, я быстренько прошлась по нерабочим делам (сделала хозяйственные заказы в интернет-магазинах и тому подобное) и переключилась на сайт WDC. Пообщавшись с другими операторами (таких, как я, немало), я отобрала три кандидатуры для сегодняшней работы. Три молодые женщины, потенциально способные исполнить Долг, но до сих пор не охваченные Программой.

Как я работаю?

Связываюсь с каждой из них, рассказываю о преимуществах Программы, отвечаю на вопросы. Веб-камеры позволяют отлично видеть и меня, и, главное, Оленьку, которая как раз сейчас вдумчиво исследует – умничка моя! – пальцы на своих ножках: а вдруг съедобно? Оленька – это главное. Но при необходимости (когда кандидатки интересуются) я демонстрирую и работу своего протеза. Показываю, как управляюсь с Оленькой или по хозяйству, иногда даже танцую. На сцену с протезом не выйдешь, его реакции все-таки немного отстают от «естественных», быстрые движения (то есть половина балетных па) выходят в исполнении искусственной руки не плавно текучими, как нужно, а рваными, механическими. Но в короткой демонстрационной программе это незаметно. Танцуя перед камерой, я вновь чувствую себя примой. Этуалью. Звездой в центре сцены. И даже более того. Общаюсь я с женщинами, поэтому одеждой себя не обременяю – пусть потенциальные клиентки центра Ройзельмана видят, что мое тело, как и прежде, совершенно.

Если не знать, что моя рука – ненастоящая, этого и не заметишь, тем более на экране. Она теплая, а покрывающий ее материал сайберскрин[15] на ощупь неотличим от настоящей кожи. А для сомневающихся у меня есть специальный разрез на запястье. Обычно я прикрываю его серебряным браслетом, но если нужно, могу отогнуть слой сайберскрина и силиконовой подложки, чтобы показать элементы параскелета.

Я очень люблю свою новую работу, потому что знаю: я дарю людям радость, возвращаю надежду, помогаю женщинам вернуться к своему истинному предназначению, к своей сущности – материнству. Работа доставляет мне огромное удовольствие, но приходится следить за временем: сегодня через два часа после второго кормления придет сиделка. Как ни жаль оставлять Олечку, но нужно. В половине пятого у меня назначена встреча с моим куратором.

Дело есть дело.

14.12.2042. Город.

Кафе «Болонья». Ойген

Как говорилось в одном старом анекдоте, «и тут мне поперло». Собственно, не только мне.

Прав, ох как прав был мой учитель: такого колоссального прорыва я не ожидал. Не мог ожидать. Да и никто, наверное, не мог.

Кроме него. Иногда мне кажется, что у Ройзельмана какая-то магическая власть над временем, словно он умеет заглядывать в будущее.

После дня «Д», как теперь именуют день явления Ее Величества Кометы, все в мире переменилось. Корпорация Фишера и раньше была крупной и уважаемой фирмой, весьма заметной среди производителей медицинского оборудования и фармацевтики. Но все-таки всего лишь одной из многих. Ну ладно, пусть одной из немногих. А теперь, словно по мановению волшебной палочки, она превратилась в единственную. В монополиста, единолично властвующего на самом важном в мире рынке. Волшебная вещь, называемая просто – АР – аппараты репродуцирования, стала нашим ключом не просто к богатству – к власти. Огромной, практически безграничной власти. Неслыханные перспективы открылись для всех сотрудников компании, и для меня в частности!

Я еще раз подивился способностями Ройзельмана. Мало того что он гениальный ученый, он еще и незаурядный менеджер. После дня «Д» выяснилось, что Корпорации принадлежали акции многих предприятий: от сталелитейных холдингов до фармацевтических комбинатов. И теперь вся промышленность работала на нас. Заводы изготавливали сверхпрочные корпуса АР, фармацевты в промышленных объемах производили наполняющий их питательный раствор, препараты для сопроводительной терапии, да черт знает что еще. Вот что значит стратегический расчет, умение видеть на несколько ходов вперед и, конечно, уверенность в своей победе! И на то, чтобы все это как следует заработало, ушло всего около двух месяцев!

Правда, должен заметить, что я-то свои перспективы использовал далеко не в полной мере. Ведь какое-то время я был координационным директором Корпорации, именно в моих руках соединялись нити всех направлений нашей работы. Потом направления были разделены – выделена функция управления, производства АР, выпуска протезов, фармацевтическая, транспортная, маркетинговая, а мне достались только «специальные операции».

Направление, конечно, очень важное и конфиденциальное, но я-то хотел большего.

– Не переживай, мальчик мой. – Как я ни старался скрыть свое разочарование, но Ройзельман его все равно заметил. – И не думай, что это понижение. Тебе доверено самое сложное и самое ответственное направление, и никому другому я это доверить не могу. По ряду вопросов, касающихся первой половины списка твоих задач, ты подотчетен только мне. Это говорит само за себя.

Вроде бы приятно – такое доверие, личные отношения и все такое… Но вот по другим вопросам я теперь отчитывался перед новым координационным директором, и это мне не нравилось. Совсем не нравилось.

Вот сижу сейчас в кафе над чашкой кофе, которого я даже не пригубил, а мысли буквально сочатся иронией и сарказмом. Я мог ожидать от Ройзельмана всего, чего угодно. Но чтобы он начал продвигать по службе свою любовницу?!

Нет, я, разумеется, никогда не думал, что у Ройзельмана не может быть любовницы. В конце концов, он – живой человек (хотя иногда, глядя на него, в этом можно усомниться), и ничто, так сказать, человеческое не должно быть ему чуждо. К тому же нельзя не признать, что Эдит очень красива, так что Ройзельмана можно понять. Но чтобы заниматься таким… вульгарным протекционизмом. Как-то это с ним не вязалось. Мне всегда казалось, что он выше человеческих страстей.

Хотя Эдит, никуда не денешься, баба с головой и вполне достойна поста координационного директора. Я это понимаю, но обидно, это одна из причин, даже основная причина моей к ней нелюбви. Кроме этого поста (и, замечу в скобках, расположения шефа), нам делить нечего. Между нами никогда не было ничего, кроме деловых отношений. Эдит красива – и одновременно смертельно опасна. Как тропическая змея. Боюсь, и эмоциональность у нее тоже на уровне анаконды. Что называется, человек без комплексов, под стать Ройзельману. Впрочем, надеюсь, и мне самому.

Несмотря на заверения шефа, мои «специальные операции» на деле оказались занятием не столь уж заманчивым. Наверное, в самой глубине человеческого естества скрыт акулий инстинкт – сколько ни дай, все мало. Три месяца назад я и мечтать не мог о том, что имею сейчас: практически ничем не ограниченное финансирование, власть, подкрепленная косвенным контролем над Корпоративной полицией (а у нас появилась и такая) и прямым – над глубоко зашифрованным «корпоративным спецназом», небольшой, но очень эффективной группой профессионалов, способных на все.

Передо мной открылись все двери… но этого мне было мало. Мало, мало, мало…

Ведь в глубине души я надеялся, что Ройзельман видит во мне не только своего преданного последователя, но и достойного преемника. А он взял – и отодвинул меня, чтобы поудобнее устроить свою шлюшку. И пусть его пассия была хоть трижды из породы победителей, дела это отнюдь не меняло. Я мог даже искренне восхищаться ей, но я жестоко ревновал, причем сильнее и мучительнее, чем мужчина может ревновать женщину. Только сейчас до меня дошло, что внимание Ройзельмана было необходимо мне гораздо больше, чем я сам считал.

– Добрый день. – Грациозная молодая женщина в новеньком собольем полушубке без лишних расшаркиваний присела напротив меня. Отлично. Пунктуальность – выше всяких похвал.

И – хороша. Очень хороша. Глядя со стороны, никто бы не догадался, что ее левая рука – киберпротез. Правда, из самых дорогих, полная имитация конечности, вплоть до мельчайших кожных волосков. Еще бы, она могла себе такое позволить. И кстати, вполне могла себе позволить и не работать. Но… Вот ведь как интересно в жизни бывает. Знаменитая, богатая Вера Лабудова, пожалуй, одна из самых ценных наших сотрудниц. Наших, в смысле WDC, организации, объединяющей участвующих в Программе женщин, которую Корпорация, разумеется, финансировала более чем щедро.

Вера – одна из тех искренних энтузиасток, кто способен вовлечь в Программу еще не охваченных ею женщин, убедить их самим своим примером. Особую пикантность всему этому придает то, что Вера – дочь Александра Кмоторовича. Да-да, одного из самых выдающихся ученых современности и, так сказать, попутно – идейного врага Ройзельмана. Кстати, Кмоторович еще и учитель этого ботана Феликса. Дикие они все-таки люди. Как можно сохранять их идеи в наши-то времена!

Но Вера ко всему этому касательства не имела. Она жила в своем мире и, похоже, особо не вникала ни в какие споры. Она была одержима детьми и только детьми.

– Вы, как всегда, прекрасны, – сказал я вполне искренне, – и, что еще важнее, как всегда, пунктуальны.

– Спасибо. – Она раскраснелась, как школьница после первого комплимента. – Я и должна быть пунктуальной, ведь я оставила Оленьку с нянечкой и поспешила к вам. Надеюсь, много времени это не займет, я бы хотела еще поехать с ней погулять в парк возле Старой площади. Там собираются женщины с детьми из Университетского квартала, и иногда…

Ох уж мне эти зацикленные мамочки. А Вера – чуть не самая яркая представительница этой породы. Если ее не остановить, она может трещать часами. Конечно же, о детях. О детях вообще и ее расчудесной малютке в частности. Впрочем, такие агитаторши нам и нужны. И мне, к счастью, терпеть весь этот розовый сироп совершенно не обязательно.

– Тогда давайте сразу к делу, и разбежимся. Чем вас угостить? – вежливо спросил я. – Быть может, кофе глясе?

Я знал, что Вера его любит, и она действительно кивнула еще до того, как с губ ее сорвалось «ах, что вы, ничего не нужно». Заранее предупрежденный мной кельнер принес кофе мгновенно.

– Мне вообще-то нельзя… – сказала она, с удовольствием пригубив. – Кофеин в молоко попадет, Оленька может перевозбудиться…

– Ну что вы, не волнуйтесь, – сказал я с максимальной заботой, которую был в состоянии вложить в свой голос. – Дети-R не предрасположены ни к каким пищевым аллергиям. Хотя, конечно, злоупотреблять все-таки не стоит, – поспешно добавил я.

Разумеется, я вовсе не боялся, что она начнет злоупотреблять кофе или еще чем-нибудь: Вера не из таких. Просто нужно было сказать что-нибудь, что показало бы ей, как серьезно отношусь к ее пустопорожним (если по правде) проблемам.

Она еще полакомилась кофе, а затем сообщила:

– Эта неделя была довольно удачной, отказались участвовать в Программе всего две женщины.

Я бы не назвал эту неделю «удачной», но совсем по другим причинам. Тем не менее ободряюще улыбнулся:

– А сколько же согласились?

– Четырнадцать, – радостно отрапортовала она. – Из них восемь согласны безусловно, остальные рассчитывают на программу господдержки.

– Ого, – теперь уже с искренним восхищением сказал я. – У вас прекрасные результаты!

И правда, Вера с ее балетным прошлым и абсолютно детской непосредственностью творила чудеса. Как говорит Ройзельман, критические ситуации раскрывают в людях новые таланты.

– Я старалась, – вновь зарделась Вера.

– Отлично, – похвалил я ее. – А кто же отказался?

– Одна – жена владельца сети магазинов автокосметики и запчастей. Сеть небольшая, но их семью можно отнести к вполне зажиточной. Информацию о ней я сбросила вам в облако. А вторая, – задумалась Вера, подбирая слова, – та, похоже, просто чайлд-фри, старая дева. Хотя, знаете, из богемных, мнящих о себе, но явно незажиточная.

– Чем она занимается?

– Фотомодель, натурщица и еще сама вроде бы тоже рисует. Не голодает, но и по дорогим курортам не ездит.

– Отлично. В любом случае откуда у нее деньги на Программу, – сказал я, мысленно делая пометочку. – Их данные?

Вера с готовностью доложила, что всю информацию уже сбросила мне в облако. Что ж, будем работать. У нас свои разнообразные и, надо сказать, иногда весьма изощренные методы.

– Отлично, отлично… А по тем, что рассчитывают на господдержку, вы загрузили информацию?

– Кроме последних двух. Сегодня вечером сброшу.

– Хорошо, – похвалил я, – но не медлите. Вы же знаете, что сейчас происходит? Девушку репродуктивного возраста запросто могут похитить и использовать как донора. Корпорация должна охранять своих потенциальных клиентов.

– А тех, кто отказывается? – спросила Вера, потупившись. – Разве их не надо охранять? Вдруг они подумают и согласятся.

Ох уж эта мне педантичность!

– А с этими женщинами, – терпеливо пояснил я, – еще поработают наши специальные психологи. Но я для того и запрашиваю у вас полную информацию по ним, чтобы мы могли за ними… Чтобы мы их тоже могли защитить. – Я притворно вздохнул. – Хотя не всегда получается. Вы же понимаете, у Корпорации еще не так много людей и возможностей, а криминалитет существует давно и быстро приспосабливается к новым условиям.

– Я понимаю. – Вера мельком посмотрела на часы и одним большим глотком допила кофе, явно потеряв всякий интерес к разговору (н-да, кругозор не шире куриного: цыпленок и добыча крошек, чтобы его и себя прокормить). – У вас есть еще что-то ко мне?

– Нет, что вы, больше ничего. Спасибо вам огромное. Бегите к маленькой Оленьке. Ой, погодите.

Я порылся в кармане и достал забавного китайского тигренка с качающейся головкой. Милый и мягкий тигренок при этом, несмотря на качающуюся головку, был практически неразрушим. Такого не поломать самыми пытливыми детским ручонками. – Это ей. Знаю, что она еще маленькая, но…

– Ой, да что вы! – Вера вновь слегка покраснела. – Оленьке очень понравится ваш котик. Спасибо!

– Не за что, – вежливо улыбнулся я. – А теперь ступайте и берегите себя.

Я проводил ее взглядом. Сразу видно, что балерина, хоть и бывшая, не идет, а словно парит над землей.

Интересно, неужели она никогда не видела тигров? Котик, ну надо же. Или для нее тигр – не грозный хищник, а прежде всего «котик»? Феноменальная курица.

Глава 8

Авария

14.12.2042. Город.

Кафе «Лореляй». Рита

Я долго не могла отыскать место, куда приткнуть машину. Вообще-то я редко бываю на колесах, бензин нынче слишком дорог, но сегодня мне нужно было заехать в строительный супермаркет. Нынешняя осень вместе с примкнувшей к ней зимой выдалась непривычно для наших мест промозглой, спальня превратилась в сущий морозильник, а я этого очень не люблю. Вот Мария может спать, напялив поверх пижамы пуловер и натянув две пары шерстяных носков. А я не могу. Во-первых, мне все равно холодно, во‑вторых, лишняя одежка мешает спать. Сбивается, перекручивается, я ворочаюсь, просыпаюсь, а потом весь день разбитая. Вот я и решила потратить некоторую часть семейных сбережений на «обеспечение комфорта». Деньги не согреют в холодную ночь. Что в них толку, если, чтобы заснуть, приходится с головой залезать под одеяло, да еще и плед сверху накидывать?

Сегодня у меня отгул за внеплановое дежурство. Подозреваю, что начальство просто не хочет меня видеть, потому так легко отпустило гулять на все четыре стороны. С делами я потихоньку разгребаюсь, так что очень уж ругать меня у шефа язык не поворачивается. Но сплавить меня с глаз долой он так и норовит. Хотя, если честно, «разгребаюсь» – изрядное преувеличение. Наши дела и раньше походили на многоголовую гидру, а теперь тем более – не успеешь худо-бедно закончить одно, как у тебя в базе данных появляются три новых. Народ словно с катушек съехал после этой злосчастной кометы.

Наверное, общий катастрофический настрой можно объяснить психологически. Да еще все средства массовой информации постоянно капают на мозги: мол, мы бессильны даже установить причину произошедшего. В общем, всеми овладело плохо скрываемое отчаяние.

И страх, страх, страх! Потому что выбор между пожизненной бездетностью и пожизненной же увечностью – однозначно тот еще выбор. Меня это как-то особо не колышет, я потомством обзаводиться и не собиралась, а вот Мария ходит подавленная, даром что у нее и парня-то нет.

Меня-то беспокоят совсем другие аспекты. Как только случилось то, что умные СМИ именуют репродуктивной катастрофой, тут же появилась, как говорит мой грозный начальник, специфически ориентированная преступность. Повсеместно, по всему миру крадут детей и молодых здоровых женщин. Мошенничают и устраивают какие-то дикие разновидности лотереи. Вроде «клуба самоубийц» из рассказа Стивенсона, только в нашей сегодняшней версии разыгрывается не смерть, а беременность (если к этим чертовым железкам АР применимо это слово): проигравшая женщина производит на свет ребенка, а получает его та, что выиграла эту жуткую лотерею.

Впрочем, я (что неудивительно) немного знакома с историей преступности, поэтому ничему не удивляюсь, а просто внимательно смотрю по сторонам. И даже уже кое-чего усмотрела. Вот только мои наблюдения, похоже, никого не интересуют. Начальство только досадливо отмахивается. А я ведь всерьез занимаюсь теми, кто похищает женщин, и не сомневаюсь, что вскоре это станет одним из главных направлений нашей работы. Бегу впереди паровоза, как частенько говорит мой начальник. Ну да, я вечно норовлю заглянуть вперед, но как без этого на нашей работе? Ничего, вот накрою банду охотников за женщинами и утру ему нос.

Пока я ездила за обогревателем, мне пришла в голову неожиданная мысль – пересечься где-нибудь с Феликсом. Тот, бедняжка, последнее время не вылезает из своей лаборатории, лелея свой честолюбивый план: найти во что бы то ни стало разгадку «кометной эпидемии». Что ж, пусть пытается. Хотя даже его знаменитый учитель, похоже, уже опустил руки. Или поднял – как кому нравится. А уж он-то, по словам Феликса, – настоящий гений. Но Феликс порой бывает довольно упрям (почти как я). Вот и торчит днями и ночами в своем университете, сражаясь с невидимым, неуловимым и непонятным врагом.

Я решила, что, если он отвлечется от благого дела спасения человечества на какое-то время, мир от этого много не потеряет. А может, и приобретет: бывает, что, только отвлекшись, удается набрести на свежую продуктивную идею. А то они там со своими пробирками, кажется, по кругу уже ходят.

Откровенно говоря, я до сих пор так и не разобралась в своих чувствах к Феликсу. Для любви в них слишком мало эмоций, для дружбы – общих интересов. Но – что правда, то правда – мне с ним как-то уютнее, что ли. Во всяком случае, после месяца разлуки я неожиданно начала по нему скучать. А это что-то да значит. Мария, правда, утверждает, что это моя специфическая версия френд-зоны. Но, по-моему, с тем же успехом можно сказать, что это я нахожусь во френд-зоне Феликса.

Сам он как-то процитировал мне по этому поводу одного старого поэта:

И я не тот, ничуть не лучше всякого.

И вы не та, есть краше в десять раз.

Мы только одиноки одинаково.

И это все, что связывает нас[16].

Другая бы, может, обиделась, а я только кивнула, потому что ведь правда же. Вот есть же у кого-то способность так формулировать – чтоб не в бровь, а в глаз.

Феликс, правда, тут же оговорился, что со второй строкой не согласен, но это уж и вовсе глупость. Меня не назовешь сногсшибательной красавицей, хотя и крокодилом тоже. В общем и целом все вполне прилично (меня и правда вполне устраивает то, что я вижу в зеркале… ну, или при взгляде на Марию), но не чрезмерно. Так что «есть краше в десять раз» – самое то, и нечего тут политесы разводить. Ну, может, и не в десять, но не будем придираться и высчитывать.

Удивительно, но женщина даже в условиях вполне себе действующего апокалипсиса думает о своей привлекательности. Впрочем, произошедшее внешне мало что изменило: люди по-прежнему едят, пьют, женятся и разводятся. Все почти как прежде. Вот только детей больше не рожают. Нет, рожают, но как-то по-уродски. Люди стали грустнее и злее, только и всего. И еще они стали больше бояться, каждого, готова поспорить, гложет какой-то иррациональный страх. И меня тоже. Даже не знаю, чего я, собственно, боюсь, но ведь боюсь…

Короче, набрала я номер Феликса. Послушала стоящую у него на зуммере арию Зигфрида в исполнении шведской группы Therion с оркестром. Вот что у нас с Феликсом неожиданно полностью совпало, так это музыкальные вкусы. Но если я ограничивалась общеизвестными командами вроде «Эпики», «Найтвиша» или «Раммштайна», то он выискивал всякие заковыристые и малоизвестные группы, а также периодически западал на старье вроде «Мановера» и «Стормиджа».

Наконец бодрый бас шведского вокалиста сменился усталым голосом Феликса:

– Рита? Привет… Что-то случилось?

Вот те раз! Раньше он как-то душевнее отзывался. Да и звонил больше сам. Ну да ладно, за спрос денег не берут. На что мне обижаться?

– На меня начальство обозлилось, – сообщила я. – И выгнало в отгул.

– Ну и правильно, – неожиданно одобрил Феликс. – А то у тебя скоро погоны на коже отпечатаются.

– На себя посмотри, ученый хренов, – парировала я. – Я вот чего звоню. Я сейчас в центре, могу подъехать к универу, и мы прогуляемся. Если у тебя найдется свободная минутка, конечно.

– Я как раз на обед собирался, – сказал он с плохо скрываемой радостью. Но тут же погрустнел. – Только за мной Макс заехал.

– Ну, Макс так Макс. Он что, боится, что я его покусаю? Или у вас приватный разговор намечается? – Конечно, лучше бы мы встретились с Феликсом вдвоем, но раз уж так вышло, можно заодно и с этим пресловутым Максом познакомиться. Феликс говорит о нем как о сверхчеловеке. Ну-ну, посмотрим. Если, конечно, там и впрямь не какие-нибудь ученые секреты.

– Он вообще ничего не боится, – ответил Феликс. – И секретов у нас никаких. В общем, если не возражаешь против хорошей компании… Знаешь, где находится кафе «Лореляй»?

Ну, ребята, я так и обидеться могу. Я ж все-таки полицейский, город наш или хотя бы его злачные (разной степени злачности) места мною изучены так же, как пианист знает клавиатуру своего рояля. Надо же, как меня разобрало от пустяковой реплики. Даже странно. Ладно, не буду ничего объяснять.

– На набережной, возле Соборного моста. Я могу быть там через… – Я проверила интерактивную карту дорожных пробок, количество которых после пролета кометы почему-то уменьшилось. – Три минуты.

– Тогда тебе придется нас подождать, – вздохнул Феликс.

– Подожду, – буркнула я и начала выбираться со стоянки.

14.12.2042. Город.

Кафе «Лореляй». Макс

Работы у меня в последние месяцы изрядно прибавилось. Меня это не слишком беспокоит, мне, как я уже говорил, нравится выматывать себя до усталости. Другое дело, что стало больше работы специфической: предотвращение самоубийств, разрешение конфликтов и тому подобное. Чужая боль тоже боль, и у меня на душе уже не так спокойно и легко, как раньше. Меня мучит страх, что все это будет нарастать и нарастать, пока наконец не сорвется, как лавина. И я ничего не смогу сделать, не смогу никому помочь.

Еще и мать что-то совсем расклеилась. Правда, она крепится изо всех сил, делая вид, что все в порядке, но я-то чувствую, что все это только маска, а на самом деле ей очень плохо. К врачам мать обращаться категорически отказывается. И никакие уговоры не помогают. Не волоком же ее тащить в клинику?

Откровенно говоря, только теперь я начинаю понимать, что такое усталость неприятная. Я устал чисто психологически. Наверное, именно в таком состоянии люди начинают пить и вообще пускаются во все тяжкие. Но мне, разумеется, такое и в голову не приходит. В конце концов, теперь от меня зависит еще больше. И я до сих пор виню себя, что не был в городе в день «Д», когда моя помощь была просто необходима.

Сегодня у меня день посещения клиники. Ойген теперь большая шишка в Корпорации Ройзельмана и его днем с огнем не сыщешь. Занимается мной новенькая, молоденькая девушка, миловидная брюнетка, с которой у меня завязался небольшой романчик без особых обязательств. Теперь с этим стало еще проще. Кажется, институт семьи постепенно сходит с наезженных рельсов, медленно, как в рапиде, летя под откос. Неужели раньше он держался только на деторождении, а все разговоры о высоких чувствах – не более чем красивая обертка? Не знаю, но мне неприятно так думать.

Да, Ойгена теперь возле меня практически нет, но зато есть Феликс. Он стал настоящим фанатиком – целыми днями и чуть ли не ночами торчит у себя в лаборатории. Он, видите ли, задался целью сделать то, чего не смогли все ученые Земли, вместе взятые, – выяснить, в чем же причина постигшей нас катастрофы. И не щадит ни себя, ни тех, кто рядом, заражая своей одержимостью. О, я всегда говорил, что в этом petit monstre[17] живет невообразимое упрямство, разве что под внешней оболочкой застенчивости его не так легко разглядеть. За эти недели Феликс осунулся, еще больше отощал, но глаза его горят, а сам он стал как-то увереннее, жестче… взрослее, что ли?

Поэтому, выйдя из клиники после необходимых процедур у Терезы, как зовут моего ангела в белом халате, я двинулся к исследовательскому корпусу, на ходу вызывая своего друга. Мне пришлось минуты три уговаривать его оторваться от работы и сходить пообедать. Чтобы сэкономить время, он, хотя в его корпусе довольно неплохой буфет, брал с собой из дому бутерброды. Но я-то знал, чем можно соблазнить этого аскета – пивом с морским коктейлем, до которого (до коктейля, а не до пива) Феликс был очень падок.

Кстати, с деньгами у меня теперь не просто хорошо, а прекрасно: Корпорация Ройзельмана с какого-то перепугу повысила мои регулярные выплаты в два с половиной раза. При этом никаких прорывов в борьбе с моей болезнью (что-то я уже начинаю сомневаться в ее существовании) не было видно. В общем, странно, но мне как-то все равно. Впрочем, у Ройзельмана с его изобретением, о котором я, как и большинство обывателей, признаться, имел весьма смутное представление, дела шли как нельзя лучше, так что он мог это себе позволить. Еще бы, его Корпорация – этакий монстр, протянувший свои цепкие щупальца по всему миру, – стала по сути отдельным государством, со своей экономикой и промышленностью, со своей полицией и даже армией. Не знаю, насколько все это законно, но сил, способных противостоять этой экспансии, на горизонте как-то не наблюдалось. Не могу сказать, чтобы мне все это нравилось, но, с другой стороны, я не специалист – может, так оно и надо. И уж точно не в моих силах что-то изменить. Вот повкуснее угостить Феликса (может, от содержащегося в морском коктейле фосфора, якобы страшно полезного для мозга, у него какие-то новые идеи зародятся) – это я могу, это пожалуйста.

Феликсу, пока я его дожидался, позвонила желающая пообщаться Рита. Вот уж воистину, где густо, где пусто. Я почти уже решил самоустраниться, но Феликс заявил, что все, мол, в порядке: во‑первых, пора нам уже и познакомиться, во‑вторых, я ничуть не помешаю, поскольку мешать, собственно, нечему.

– Я, честно говоря, до сих пор не пойму, что нас связывает, – довольно угрюмо говорил он, пока мы шли к набережной. – Никаких таких вспышек, как в книжках пишут и в кино показывают. Но когда долго не видимся, я скучаю. И, кажется, она тоже.

– Возможно, это и есть любовь? – спросил я.

Феликс пожал плечами:

– Мне всегда казалось, что любовь – это что-то другое. Любовь – это когда сердце горит, а в разлуке тоскуешь так, что через полмира бежать готов. – Он вдруг остановился. – Постой, а ты что, никогда не влюблялся?

Я отрицательно покачал головой.

– Но у тебя же были девушки! – Феликс был явно изумлен. – Ты же встречался с кем-то, я помню.

– Ну, так я и сейчас встречаюсь. Понимаешь? Встречаюсь. И все. Сердце у меня не пылает, с ума в разлуке не схожу и от поцелуя, как пьяный, не шатаюсь.

– Странно…

Я пожал плечами:

– Должно быть, я не встретил еще ту, единственную.

Феликс приостановился, посмотрел на меня задумчивым взглядом, а потом кивнул:

– Вот, боюсь, и Рита у меня не та, единственная. Ну да ладно. – Он тряхнул головой (его характерный жест, в котором есть что-то лошадиное). – Да и не об этом сейчас надо думать. Тут в мире черт-те что творится, а мы про любовь. Любовь – не любовь, про другое думать надо.

– Вы что-то уже нарыли? – спросил было я, но в этот момент Феликс увидел Риту, и вопрос остался без ответа. Впрочем, мне кажется, что ответ все равно был бы отрицательным.

Рита мне понравилась: стройная, темноволосая, резковатая, но неуловимо грациозная в каждом движении. Многие сказали бы, что излишне худая, но это дело вкуса. И сногсшибательной красавицей ее назвать было нельзя – я таких не люблю, ходят, как памятник самим себе. Рита же была просто очень симпатичная девушка. Не модельная, а живая. Говорила она четко и не по-женски лаконично и жестко, и когда говорила, смотрела собеседнику прямо в глаза. Это мне тоже было по душе.

Взяв пиво и большую тарелку с морским коктейлем, мы приступили к трапезе. Незаметно разговор свернул на нынешние изыскания Феликса, и я опять повторил свой вопрос.

– Да ничего мы не нарыли, – убито признался он. – Ровным счетом ничего. Сначала проверили возможную биологическую составляющую: вирусы, грибки, бактерии. Искали даже гипотетические формы жизни вроде кремниевых, но ничего не нашли. Потом углубились на химический уровень – и опять ничего. В организмах женщин после пролета кометы ни одна молекула не поменялась. Ну, если не считать того, что ткани организма вообще-то ежесуточно обновляются. Но кроме этого – ничего. А главное, что ставит в тупик: почему это касается только Homo sapiens? Все другие гоминиды – генетически совпадающие с человеком на девяносто – девяносто семь процентов – чувствуют себя вполне прекрасно и успешно размножаются. Искали реликтовые излучения, да вообще любые, мало ли. Прошерстили весь список от потоков частиц до ультракоротких волн. Ничего, абсолютно ничего! – Он вздохнул. – Спокойствие царит в мире мезонов и глюонов, световые и прочие излучения не менялись с последнего дня творенья, и никаких посторонних сигналов, кроме тех, что генерируем мы сами, обнаружено не было.

– Похоже, вы действительно перерыли все гипотезы. Но тогда позволь спросить: над чем же ты сейчас работаешь?

– Пытаюсь определить, что именно вызывает у человека такую реакцию. Ну хотя бы гипотетически. В общем, я действую вслепую, методом тыка. Не самый, конечно, лучший способ. Уж больно много тыков надо делать. Вот я и тычу, потому так и занят. К тому же… Я ведь не могу на живых людях экспериментировать, приходится in vitro, на тканях. А это все осложняет. Никогда не знаешь, вдруг оно действует только на организм в целом. – Феликс немного помолчал и не слишком радостно добавил: – Я очень надеюсь на Алекса. У него бывают совершенно непостижимые прорывы. Он умеет копить материал и структурировать его. И еще умеет сопоставлять, казалось бы, несопоставимые вещи.

Рита слушала наш разговор молча, лишь изредка вставляя пару слов. В общем, вела себя совсем не так, как большинство моих знакомых девушек, что мне тоже импонировало. В конце концов Феликс спросил, как у нее дела.

– Дела, как обычно, плохо. – Она отнюдь не жаловалась, лишь спокойно, без какого бы то ни было надрыва констатировала факт. – В городе не то чтобы полный разгул преступности, но уже близко к этому. Текучки повседневной очень много, головы не поднять. Плюс шеф опять в своем репертуаре.

– И что на этот раз? – вздохнул Феликс. Видимо, он был хорошо осведомлен о взаимоотношениях Риты с ее шефом.

– Все то же! – Рита раздраженно хлопнула по столу. – Он опять уверен, что я фантазирую!

Я искоса посмотрел на Феликса. Судя по выражению его лица, фантазеркой Риту считал не только ее шеф.

– И в чем же заключаются твои, с его точки зрения, фантазии на этот раз? – не без скептицизма спросил он. М-да, как-то не тянет эта парочка на влюбленных голубков. Впрочем, это не мое дело.

Рита поджала губы:

– Если в двух словах… сейчас стремительно раскручивается новый вид преступности. Организованные группировки похищают молодых здоровых женщин для принудительного донорства. Женщине делают всякие инъекции – ну там гормоны, витамины, ты лучше меня знаешь. Потом надевают ей сразу четыре АР, а когда дети рождаются, просто убивают. Хотя после четырех аппаратов и так вероятность выжить почти нулевая. Дети, естественно, идут на продажу. Пока мы нашли только две жертвы, но похищений зафиксировано намного больше.

Феликса этот рассказ явно встревожил:

– Между прочим, ты тоже молодая здоровая женщина.

Рита отмахнулась:

– Я – полицейский и ношу оружие. Так вот, о фантазиях. Я думаю, да что там, я почти уверена, что эти преступные группировки связаны с Корпорацией. У нас накопилось множество фактов. Но, к сожалению, недостаточно, чтобы начать масштабное расследование. Да и Корпорация нынче – практически священная корова. Ну вот я и пытаюсь собрать побольше, как бы это сказать, побольше грязи, в общем.

– Ого, – невольно вырвалось у меня. – И вы не боитесь действовать в одиночку. Ведь это же очень опасно.

– Если мы ничего не будем делать, мы никогда не выведем их на чистую воду, – сурово отрезала она.

– Почему ты все-таки думаешь, что в этом замешана Корпорация? – настойчиво спросил Феликс.

– Я внимательно изучила все материалы, связанные и с обнаруженными жертвами, и с пропавшими женщинами. Все они, понимаете, все, таких совпадений не бывает, все проходили предварительное собеседование с социальными службами Корпорации или с ее волонтерами и решительно отказались от участия в Программе.

– И что из этого? – недоумевал Феликс.

– А то, что похищают только тех, кто отказывается! – Рита нетерпеливо махнула рукой. – Точнее, не совсем так, есть пара исключений, но они тоже из тех, кто рассчитывал участвовать в Программе. Смекаешь?

– Смекаю, – ответил Феликс. – А как тебе такое объяснение – всех потенциальных участниц Корпорация не похищает, а просто берет под опеку. Надеется убедить их вступить в Программу. Там ведь тоже не дураки сидят.

Рита аж взвилась:

– Под опеку? В смысле – под конвой? Точнее, за решетку? Они же пропадают! Знаешь, что…

– Не знаю, – честно ответил Феликс. – Я просто пытаюсь рассмотреть ситуацию со всех сторон. Почему твое начальство отказывается рассматривать твою версию?

– Потому, что «других дел полно», – привычно огрызнулась Рита.

– А может, потому, что этой сферой уже занимается корпоративная полиция? – предположил Феликс. – Должны же они хоть что-то делать, правильно?

– Ты что, на моего шефа работаешь? – с иронией спросила Рита. – Феликс, я не понимаю, на чьей ты вообще стороне?

– Конечно, на твоей, но…

Но Рите уже, что называется, вожжа попала под хвост:

– У тебя всегда все с оговорками! – воскликнула она. – Нет бы просто мне поверить! Ну или хотя бы не разваливать мою версию на корню!

– Лично я тебе верю, но…

– Мне осточертели твои ноканья! – Рита вскочила так резко, словно ее ужалили. – Тоже мне, близкий человек! Спасибо тебе, дорогой мой, за понимание и поддержку. – Она шутовски поклонилась.

– Но я… – начал было Феликс.

– Знаешь что? – Рита внезапно словно бы успокоилась. – Езжай-ка, дружочек, на ипподром, найди там кобылу и ей нокай. Понял?

Она развернулась на каблуках и ушла, толкнув стул так, что я едва успел его придержать. То-то бы грохоту было! В гневе своем девушка так похорошела, что я ей буквально залюбовался. Всегда любил бурные проявления чувств.

– Пламенная… – тихо сказал Феликс. – Она всегда такая. Горячая. Чуть что – вспыхивает как порох.

– Повезло тебе с ней, старик, – заметил я.

– Угу, повезло так повезло, – угрюмо буркнул он. – Как висельнику с веревкой – крепкая попалась, когда вешался, не порвалась.

Я ухмыльнулся:

– Вообще-то говоря, зря ты с ней так. Логика в ее умозаключениях есть. И еще вот что… Ты не задавался вопросом, откуда у «детокрадов» берутся аппараты, да еще и в товарных количествах? Ведь их производство – строжайшая тайна? Да и берегут эти штуки как зеницу ока. Очень строго учитывают и распределяют. И даже вроде бы самоуничтожители там встроены. Но похитители женщин как-то аппараты все-таки добывают. Ну и фармакопею необходимую – тоже. Мне кажется, что это очень существенный повод для размышлений.

– Я вообще о них имею слабое представление… – Феликс удивленно уставился на меня. – Стоп, а чего ж ты раньше этого не сказал? Рите это бы пригодилось…

Я пожал плечами:

– Да мне это только что в голову пришло.

– Ну… – Феликс был обескуражен. – Вот ведь незадача… Что называется, хорошая мысля приходит опосля.

Он взглянул на часы.

– Слушай, сегодня пятница, да?

– С утра была пятница, сейчас уж и не знаю, – попытался пошутить я.

Феликс, не принимая шутки, в обычной своей манере тряхнул головой:

– Тогда вот что, я сегодня в лабораторию возвращаться не буду. Устал, чувствую, что надо отвлечься. Ты на машине?

– Не-а, сегодня я безлошадный. – Я тоже помотал головой.

– Тогда как ты смотришь на то, чтобы пропустить еще по паре пива?

Я улыбнулся, Феликс явно выбит из своей научной колеи. Может, оно и к лучшему. Пусть чуть передохнет.

– Понимаю, братишка. Ну, по пиву, так по пиву, – согласился я.

– Настроение просто ни в дугу, – словно оправдываясь, сказал Феликс. – А потом на такси поедем, как баре.

Я согласно кивнул. В конце концов, такси теперь я себе мог позволить хоть каждый день. Да и не только такси. Деньги были не проблемой. Точнее, деньги просто были.

И это почему-то меня беспокоило.

14.12.2042. Город.

Набережная. Рита

Когда чувствуешь, что тебе приходится противостоять всему миру (это не паранойя: нападают-то немногие, но остальным попросту наплевать) и в итоге удается не то чтобы победить, но хотя бы не позволить себя сломать (а мне, я считаю, удалось, пусть достигнутое равновесие и хрупко), начинаешь по-другому воспринимать понятие «близкие люди». Близкие – это не те, с кем приятно сходить на шашлычки. Близкие – это те, кто готов прикрыть твою спину (так же, как ты готов прикрыть их). И ясно, что близкие всегда безоговорочно на твоей стороне (а ты – на их соответственно). То, о чем древние говорили: «Caesaris uxor suspicione caret»[18].

Не знаю, до сих пор не знаю, что думает по этому поводу Феликс, но очень может быть, что наши с ним отношения никак не перерастут во что-то большее именно поэтому. Мне иногда кажется, что он словно специально ставит под сомнение каждое мое слово. Ну ладно, не каждое. Но все равно, это как-то неправильно. Ну да, он вроде бы поступает так из лучших побуждений – вроде как возражения могут навести на дельную мысль или придать новый смысл уже имеющимся. Но мне-то это не нужно! Точнее, мне-то нужно совсем не это! Мне-то нужна просто поддержка. Просто одобрение – чтобы ощутить, что я не противостою один на один целому миру, что мне есть на кого опереться. Или – за чью спину спрятаться.

Полицейская форма – это, конечно, защита. В некоторой степени. Всех проблем это далеко ни решает. Женщина-то все равно остается женщиной, какую бы форму она на себя ни надевала. В переносном смысле это касается и характера, ну, или манеры поведения: самодостаточная, уверенная в себе и даже мужественная, женщина все равно остается хрупкой, нежной и ранимой, все равно нуждается в поддержке и защите.

В общем, я была ужасно зла на Феликса. И на себя заодно. За свою поспешную и слишком резкую реакцию, за то, что никак не могу выстроить хоть какие-нибудь отношения, даже за то, что оставила машину слишком далеко от кафе. Но что тут поделаешь? Движение сейчас не такое интенсивное, но тем не менее обочины, не говоря уж о парковках, все равно забиты с утра до ночи.

Ну вот наконец и моя скромненькая машиночка. Можно и домой ехать. Я вытащила из сумки «Голуаз». При Феликсе я старалась не курить: в принципе он никогда не делал ни малейших замечаний по этому поводу, но я замечала, что табачный дым его раздражает. Может, он и сам этого не замечает, но в накуренном помещении его лицо приобретает совершенно страдальческое выражение, сразу хочется предложить носовые фильтры или что-нибудь в этом роде.

Приостановившись, чтобы прикурить, я с наслаждением втянула в себя горьковатый дым (ну знаю, знаю, что вредно, но это мое собственное здоровье, а вокруг – никого) и двинулась дальше. Остановка слегка перебила мои мысли – ровно настолько, чтобы поглядеть по сторонам и – вот здрасьте! – узреть на террасе одного из кафе знакомое лицо.

И не просто знакомое – подозреваемое. Да, один из моих нынешних подозреваемых (пусть шеф категорически не верит в мои «фантазии») – довольно высокопоставленный сотрудник Корпорации. Молодой и энергичный сукин сын, прожженный карьерист и вообще, по моим данным, беспринципная сволочь. Собственно, «моими» эти данные можно считать лишь весьма условно, просто в связи с одним расследованием у меня была возможность заглянуть в досье сукиного сына. Правда, правоохранительные органы обращали на него внимание лишь как на косвенного свидетеля. Фигурантом он не оказывался ни разу, видно, следы умел заметать мастерски. Но связи у него были, как бы это помягче, мутноватые. К примеру, те самые вербовщики, что уговаривают женщин нацепить на себя АР. Я нюхом чуяла, что он, как говорится, «при делах». В документах сукин сын числился как Евгений Кранц, сам же себя предпочитал называть Ойгеном (претенциозный придурок, что тут скажешь).

Однажды мне довелось понаблюдать, когда его опрашивали в качестве свидетеля. И мой сыскной опыт (пусть и не громадный), и пресловутая женская интуиция в один голос вопили: этот лощеный, уверенный хрен замазан по самую маковку. В последнее время я начала подозревать, что именно этот сукин сын – связующее звено между Корпорацией и герлхантерами. Хотя – как всегда – ничего существенного в подкрепление версии, одни косвенные улики да мои логические конструкции (то есть это я их считаю логическими, для шефа и прочих – чистые домыслы).

И вот теперь этот типчик безмятежно прохлаждается на моих глазах в кафе. Разумеется, в том, чтобы посидеть в кафе, нет ничего противозаконного. Но подобные персонажи просто так нигде не появляются.

Взгляд на часы (времени навалом) – и полицейский инстинкт потащил меня в эту кафешку, как на канате. Чем я рискую? Видел он меня всего однажды, и то мельком. Не узнает. Заняв столик неподалеку от «объекта», я заказала безалкогольный разноцветный коктейль – из тех, что обожают экзальтированные богемные дамочки. Я, конечно, вряд ли могу сойти за скучающую элитную сучку, но если развалиться в кресле и надеть на лицо соответствующее выражение, может, и прокатит.

Кранц был не один. Его визави я тоже знала: бывшая известная балерина, одна из первых женщин, согласившихся изуродовать себя во славу Корпорации. Ее красивое лицо и милая мордашка ее ребенка мелькали теперь в рекламных роликах, на билбордах, баннерах и так далее, сменив первое «лицо» рекламной кампании «Дети-R», девочку лет шести, изображавшуюся под слоганом: «Надин – значит Надежда». А теперь у них: «Вера – ваша Возможность». Креативщики Корпорации поиграли с именем «жертвы» (не могу относиться к этим женщинам иначе как к жертвам). Вера Лабудова.

Кстати, дочь профессора Александра Кмоторовича, о котором Феликс говорит не иначе как с придыханием и закатыванием глаз. Мол, Алекс – гений и все такое. При этом Кмоторович – идейный противник Льва Ройзельмана, а значит Корпорации. А дочка его – пылкая энтузиастка Программы. Вот ведь какая ирония судьбы. Феликс говорит, что у него это в голове не укладывается. Но он просто не знает женщин, не понимает, каким страстным может быть желание иметь детей. Положим, я страсти к продолжению рода тоже пока не испытываю, но понять могу.

Вера эта – настоящая красотка, мужики шеи сворачивают. Но отношения у парочки за столиком – не личные, чисто деловые. Ну да, я же ее не только по рекламе знаю. Ее имя – в списке тех самых консультантов-вербовщиков. Но может быть, она и «не при делах», то бишь работает из самых чистых побуждений, не ведая, что творит. Дама, кстати, собирается уходить. Скатертью дорожка. Хотя жаль: ее движение сбило уже готовую сложиться мозаику в моем мозгу.

Ага, а сукин сын сразу решил кому-то позвонить. Интересно…

– Есть один объект, – буркнул он в коммуникатор после краткого приветствия. – Нужна санкция на работу.

Пауза. Слушает ответ собеседника.

– Так и сказал? А мне так не кажется.

Опять пауза.

– Вообще-то в этой ситуации я еще больше рискую. И у нас незакрытая позиция по ноге.

На этот раз собеседник отвечал более пространно. Впрочем, на лице Кранца нарисовалось удовлетворение:

– Я предпочел бы изложить ему это лично.

И тут его брови изумленно поползли вверх:

– Конечно, могу. Где и когда? – Кранц кивнул, словно собеседник мог его видеть. – Хорошо, буду минут через десять.

Спрятал коммуникатор, аккуратно сунул под блюдечко купюру для кельнера, одним глотком допил кофе…

Не став дожидаться окончания действа, я, старательно изображая ленивую походку, вышла. Почему бы не проследить? Дошагав до машины, я повернула зеркало так, чтобы видеть кафе. Вовремя – мой «объект» как раз вышел и садился в новенький серый «Астон Мартин». Н-да, губа у него не дура. Не «Бентли» или там «Ламборджини», но тоже, гм, достойненько. Интересно, откуда у недавнего бедного аспиранта машинка стоимостью чуть не в полмиллиона? Даже если бедный аспирант работает на Корпорацию.

Я двинула свою скромную железную лошадку за суперскакуном.

14.12.2042. Город.

Набережное шоссе. Ойген

Ждать мне не пришлось. Едва подъехав в условленное место у кинотеатра «Сансетт», я сразу увидел ее. Эдит Герус, сменившая меня на посту координационного директора Корпорации и по совместительству пассия Ройзельмана. Лицо прикрывал капюшон светлого плаща, который она не стала откидывать, даже сев в мою машину. Не то пряталась от кого-то конкретного, не то просто не хотела, чтобы нас видели вместе.

Собственно, понятно почему. Если что-то случится и подоплека моих «специальных операций» всплывет наружу, меня сольют не моргнув и глазом, а Корпорация в целом и эта дамочка персонально останутся во всем белом. Ну что же, значит, надо не допустить такой возможности.

– Ваши люди действуют неосторожно, – заявила Эдит вместо приветствия. – Где вы таких берете?

– Там, где таких можно взять. – Я недоуменно пожал плечами, вливаясь в поток машин. – Конечно, в уголовной среде. Или у вас есть еще какие-то варианты? Может, поискать подходящие кандидатуры в элитных университетах или в духовных семинариях?

– Оставьте вашу иронию при себе, – фыркнула она. – Необходимо, чтобы в каждой группе был хоть кто-то с головой, а не с кочерыжкой вместо нее, – заявила она начальственным тоном.

– Уже сделано, – коротко ответил я. Пусть не считает, что я глупее ее и не додумался до таких простых вещей.

– Что-то незаметно. – Она поморщилась. – И потом, шеф просит снизить частоту акций. Мы слишком привлекаем к себе внимание.

– Снизить – так снизить, – согласился я. – Просто я не вижу пока особой опасности. Хотя в ближайшем будущем вполне можно бросить на съедение полицейским одну из наиболее бесталанных команд.

– Чтобы они вас тут же сдали? – Эдит картинно подняла брови. – Знаете что, Ойген, шеф вообще-то вас ценит и на вас рассчитывает. Ему будет жаль…

– На меня никто не выйдет, – усмехнулся я. – В самом худшем случае, который, к слову, крайне маловероятен, меня сочтут информатором, втемную торговавшим сведениями. Это даже не уголовная статья.

– Ну… если так… Но ведь вы же как-то руководите всеми этими…

– Мы живем в двадцать первом веке, – перебил я ее. – В веке анонимных чатов, электронной почты, скайпа и прокси-серверов. На меня работают два программиста – техник и, скажем так, безопасник. Этих людей мне вполне хватает, чтобы управлять всеми группами.

Эдит молча кивнула. Вообще-то могла бы и сказать что-нибудь в духе «вот за это шеф вас и ценит», но разве от такой дождешься. Нет, с ней надо держать ухо востро – проглотит, и не заметишь как.

Тем временем мы добрались до южной окраины. Машин на дороге стало заметно меньше.

– Поверните направо, – неожиданно сказала она, и я послушался еще до того, как захотел возразить.

Умеет командовать – ничего не скажешь. Мы съехали с шоссе в кривую улочку дачного квартала.

– Притормозите, – распорядилась моя спутница, роясь в сумочке. Я остановился, она достала тонкую сигарету и зажигалку с перламутровым украшением. – Я закурю?

Я кивнул, ибо вопрос был, разумеется, чистой данью формальной вежливости: мол, воспитание не позволяет не спросить разрешения, но вообще-то цена этому «разрешению» – ноль без палочки.

– За нами «хвост», – спокойно сообщила, затягиваясь.

– Какой еще хвост? – Я вгляделся в зеркало заднего вида, ничего не понял и озадаченно включил заднюю обзорную камеру. Действительно. На обочине шоссе приткнулся невзрачный серый «Ауди». – Это, что ли?

Она кивнула:

– Эта машина тащилась за нами от самого кинотеатра, а может, прицепилась к вам еще раньше. За рулем то ли женщина, то ли молодой парень. Пока не удается рассмотреть.

– Непонятно, – кивнул я. Мне не очень-то верилось в слежку. С чего бы это за мной стали следить? По-моему, все чисто.

– Очень ценное замечание. – Тон Эдит стал совершенно ледяным. – Теперь слушайте меня и выполняйте точно все, что скажу, ясно?

Я хотел было возмутиться, мол, неплохо бы говорить и повежливее, но что-то в ее тоне заставило меня передумать. Да и сила, во всех смыслах, на ее стороне. Дамочка-то ой какая непростая, сразу просекла, что и как. А вот я лоханулся.

– Сделайте круг по кварталу и выезжайте опять на шоссе, – сухо распорядилась она. – Потом спокойно доедем до кольцевой, которую желательно проскочить на зеленый, но перед самой сменой сигналов светофора. Сможете?

Я кивнул. Смогу, конечно, дело нехитрое.

– Главное, чтобы у него или у нее не создалось впечатление, что мы куда-то спешим.

– Вы думаете, окружная сильно задержит нашего преследователя? Так, что он не сможет нас догнать?

– Он не сможет нас догнать, – еще более сухо сообщила Эдит и холодно улыбнулась. Губы у нее, на мой взгляд, были тонковаты, хотя в целом она была даже очень ничего. По-мужски понимаю шефа.

Пока я проделывал весь маршрут, моя пассажирка, продолжая дымить своей тонкой сигаретой, извлекла из сумки планшет и принялась молча над ним колдовать. Машин было немного, так что до окружной я добрался быстро. К перекрестку мы подъезжали вообще втроем – я, мой неизвестный преследователь на «Ауди» и какой-то микроавтобус с нашлепкой «Дети» на лобовом стекле. Светофор уже горел зеленым, и это было хорошо. По моим подсчетам, мы успевали как раз к переключению – и я, и «Ауди», и микроавтобус. Окружная также была непривычно пуста, лишь слева газовал огромный седельный тягач MAN с фурой, судя по маркировке, бельгийский. Фура была украшена неистребимым логотипом «Кока-колы».

– Теперь ускорься и быстро сворачивай налево, на окружную! – велела моя спутница.

Ого! – Мы уже на ты, отметил я про себя. Общая опасность сближает быстрее общей пьянки. Впрочем, я практически не пью, жалко гробить свои мозги.

– Он успеет за нами, – ответил я, впрочем, выполняя ее инструкции. Ответом она меня не удостоила, снова уткнувшись в свой планшет.

Водитель «Ауди» моего рывка не ожидал, но маневр повторить все же успел. Хотя между нами образовался значительный разрыв, так что в поворот преследователь входил уже под мигание светофора. Водитель микроавтобуса благоразумно затормозил – решил не рисковать и подождать следующего зеленого сигнала.

И тут я не поверил своим глазам – на шоссе еще мигал зеленый, и зеленый же загорелся на окружной! Причем без промежуточного желтого, сразу вслед за красным. Нетерпеливый водитель газующего MAN моментально рванул с места. Я слышал, теперь дальнобойщики нередко пользуются автопилотом. А у того мозга нет, одни реакции: автопилот не соображает, что желтого не было, а на пересекающей трассе еще зеленый горит, на «своей» разрешающий сигнал – можно двигаться. Вот он и газанул.

Мой преследователь был хорошим водителем, но это ему не помогло – набирающая скорость масса автопоезда въехала ему в переднее крыло. «Ауди» швырнуло вправо и назад. Машина коробилась и сминалась, как бумажная игрушка. Водитель автопоезда, должно быть, «проснулся», сообразил, что дело плохо, и резко вырвал ручник – грузовик пошел юзом, едва не задев спешно сдавший назад микроавтобус и еще раз наподдав многострадальному «Ауди». Наконец седельный тягач замер поперек дороги, перекрыв окружную. Отброшенная в кювет «Ауди» почти мгновенно вспыхнула. Впрочем, ее водителя вышвырнуло из машины чуть раньше, и теперь он неподвижно лежал на дороге в темной, стремительно увеличивающейся луже.

Все это происшествие заняло буквально несколько секунд, меньше минуты. Я инстинктивно затормозил, свернув к обочине. Зрелище аварии поглотило меня полностью. В этом было что-то неправильное, что-то…

– Если где-то нет кого-то, значит, кто-то где-то есть, – тихо пробормотала моя спутница. Она и до этого говорила негромко, а сейчас ее голос перешел почти в шепот и казался из-за этого призывно-волнующим. Да и губы ее увлажнились, а глаза заблестели. Что это? Счастливо избегнутая опасность и неизбежный релакс? Удовлетворенность собственной удачей? Или – не «удачей»?

– Это ваших рук дело? – попытался я проверить свою дикую догадку.

– Вообще-то, это просто несинхронная работа светофоров, – усмехнулась Эдит. – Ну вы же знаете, они управляются системой GPS, а любая система, как известно, несовершенна, и то, что сделал один человек, другой всегда сможет… откорректировать.

– Круто. – Я восхищенно покачал головой, внутренне холодея.

Эдит же восприняла мои слова как искреннюю похвалу.

– Каждому хочется немного власти и силы, правда? – Теперь ее голос был нескрываемо томным, как у мурлыкающей кошки. – Ваши вопросы шефу терпят небольшое промедление?

– Что вы имеете в виду? – Я сделал вид, что не понял вопроса. Черт ее знает, вдруг действительно не понял. Не хотелось бы попасть в смешное положение.

– Я хочу сделать остановку, – медленно проговорила моя спутница. – Здесь неподалеку есть симпатичный мотель с почасовой оплатой и нелюбознательным персоналом.

Как бы в задумчивости она коснулась полуоткрытых губ, обвела их еще раз – не глядя на меня.

Я нервно сглотнул и медленно тронулся с места.

Интересно, если Ройзельман узнает, он меня убьет?

Сноски

1

Rammstein, «Morgenstern».

2

Casus belli (лат.) – формальный повод к войне.

3

«…и небеса пронзит комета» – искаженная цитата из Давида Зельцера «Омен» («Когда еврей в Сион придет, И небеса пошлют комету, И Рим познает свой восход, Мы больше не увидим света»).

4

Кома – газовая оболочка кометного ядра, состоящая из продуктов его испарения в результате контакта с лучами Солнца (или другого светила).

5

Афелий (иногда апогелий) – наиболее удаленная от Солнца точка или часть орбиты небесного тела.

6

Перигелий – ближайшая к Солнцу точка или часть орбиты небесного тела.

7

Аллюзия на казнь Христа. Собственно распятию предшествовало ритуальное опозоривание: оплевывание, бичевание и т. д. «Жребий об одеждах» – по обычаю, одежды казненного распределялись (по жребию) между палачами.

8

Заушение – буквально – удар по уху или щеке. Та же аллюзия, что и выше. «Твоея плоти безчестие нас ради претерпе: глава – терние; лице – оплевания; ланиты – заушения; уста – вкушение желчи во оцте растворенныя, ушеса – хуления злочестивыя; плещи – биения, и рука – трость; все тело – протяжение на Кресте; членове – гвозди, и ребра – копие» (из литургии Страстной Седмицы).

9

Илья Иванов (1870–1932) – русский и советский биолог, специализировался на межвидовом скрещивании, пытался вывести гибрид человека с другими приматами.

10

Владимир Демихов (1916–1998) – основатель мировой трансплантологии.

11

Ариберт Хайм, или Хаймель (1914–1992) – немецкий военный врач, известный как Доктор Смерть (проводил многочисленные «медицинские» эксперименты, включая операции без наркоза, инъекции бензина и т. п., над заключенными концлагерей). Арестован американскими военными в 1945 г., ими же в 1947 г. отпущен.

12

Адольф Эйхман (1906–1962) – немецкий офицер, сотрудник гестапо, казнен в Иерусалиме за военные преступления (в одном из своих докладов он отчитывается Гиммлеру об уничтожении четырех миллионов евреев).

13

Джон Холдейн (1892–1964) – английский биолог (генетик, эволюционист, физиолог, биохимик). Правило Холдейна – особенность XY-расщепления, установленная им в 1922 году. Труды Холдейна оказали серьезное влияние на Олдоса Хаксли, в том числе на его антиутопию «О дивный новый мир».

14

«Дикие гуси» – британский боевик 1978 года, название которого стало нарицательным (наемники).

15

Сегодня этот материал используется при производстве товаров интимного назначения.

16

Михаил Щербаков. Романс № 2.

17

Petit monstre (фр.) – маленькое чудовище.

18

Caesaris uxor suspicione caret (лат.) – «Жена Цезаря – вне подозрений» (более вольно: недопустимо подозревать жену Цезаря). Видоизмененная цитата из Светония. Исходно: Caesaris uxorem suspicione carere oportet (Жена Цезаря должна быть вне подозрений; более вольно: жена Цезаря не имеет право навлечь на себя подозрения).

Content

Олег Рой
Страх. Книга 1. И небеса пронзит комета

Глава 1 Юбилей

Глава 2 Сестры

Глава 3 Будни супермена

Глава 4 Семейные узы

Глава 5 …и небеса пронзит комета

Глава 6 Униженные и оскорбленные

Глава 7 Холодный ветер перемен

Глава 8 Авария

Сноски