А. Высоцкий

Горный цветок

Документальная повесть

Алексей Владимирович Высоцкий родился в 1919 году. Окончил индустриальный рабфак и артиллерийское училище, а в 1961 году — факультет журналистики Московского государственного университета имени М. В. Ломоносова.

Служил в армии с 1937 по 1956 год. Оборонял Одессу и Севастополь, воевал под Сталинградом. Участник освобождения Варшавы и взятия Берлина.

Награжден тремя орденами Красного Знамени, тремя орденами Отечественной войны, двумя орденами Красной Звезды и медалями.

С 1942 года печатался во фронтовых газетах и в центральной прессе: «Красной звезде», «Комсомольской правде», «Московской правде», в журналах «Молодой коммунист» и «Пограничник».

В 1967 году вышла первая повесть А. В. Высоцкого «И пусть наступит утро».

Карпатская легенда

Мне довелось услышать эту легенду в Карпатах сразу после войны от седоусого чабана.

Он сидел у костра напротив, в сдвинутой на затылок шляпе, зябко ежась под теплой овчиной, закрывавшей плечи и спину. На нем была сорочка, расшитая бисером, и серая домотканая куртка с зелеными отворотами. Он рассказывал.

Каждый год, как подуют ветры, на могучей Говерле, еще до первого пограничника, появляется человек. Он стоит на вершине горы и зорко глядит вокруг. Убедившись, что все спокойно, легинь надевает зеленую шапку и уходит, тяжело ступая по мерзлой земле.

— Легинь — по-нашему добрый молодец, — пояснил чабан. — Он погиб здесь в горах в ту весну, когда кончилась война. Никто из нас не знал его имени.

Неторопливо и обстоятельно чабан рассказывал, как банды националистов не давали поселянам житья и как, защищая народ, солдат-пограничник вступил в последний неравный бой…

— Только не умер тот легинь, — убежденно закончил чабан. — Нет, не умер. То правда. У нас в народе говорят: человек, про которого помнят люди, не умирает никогда…

Пастух опустил подбородок на сплетенные пальцы, лежавшие на суковатой отполированной палке, и умолк, не отрывая глаз от огня.

Через несколько лет я снова побывал на тех заставах, теперь уже как специальный корреспондент журнала «Пограничник». Меня интересовал подвиг Шнырикова.

— Знаю, — оказал начальник политотдела. — Вы еще не были в клубе отряда?

В клубе на стенде крупными буквами было выведено: «ПОДВИГ ЕФРЕЙТОРА НИКОЛАЯ ШНЫРИКОВА».

Читаю.

— А почему пропущено отчество?

— Ожидал, что вы спросите, — ответил начальник политотдела. — Пока оно неизвестно…

Схватка с оуновцами

…Чем им обязан — знаю я,

И пусть не только стих,

Достойна будет жизнь моя

Солдатской смерти их…

Степан Щипачев

Николай Шныриков переполз, волоча за собой пулемет, к расщепленному молнией дереву. Только что пограничникам удалось отбить еще одну отчаянную попытку украинских националистов вырваться из кольца.

Ефрейтор Шныриков знал, что окруженных ими оуновцев[1] возглавляет Бир. Частый гость Черного леса, он был известен жестокими расправами над мирными жителями. И на этот раз главарь оставил записку: «Тут був Бир!»

Окружить Бира помогли крестьяне — бойцы истребительных отрядов. Оуновцы ненавидели их.

Едва пограничники перезарядили пулемет, как снова ударили минометы Бира.

«Опять в лес нацелились, — подумал Шныриков. — Все же удалось просочиться».

Николай бил короткими прицельными очередями, опасаясь задеть товарищей.

Два оуновца обошли пулеметчика, наскочили сзади. Один, приземистый, с толстой шеей, выстрелил в пограничника из пистолета, но промахнулся. Шныриков довернул пулемет и полоснул его точной очередью, а через миг уже покатился по склону, схватившись в рукопашной схватке со вторым, длинноруким верзилой. Николаю удалось обезоружить противника, но тот, изловчившись, вцепился в его горло. Шныриков задыхался. Но вдруг тиски, сдавившие горло, разжались: начальник заставы старший лейтенант Варакин сильным ударом приклада оглушил врага.

— Вяжи его, — крикнул Варакин Шнырикову и, не задерживаясь, повел пограничников во фланг прорвавшейся группе. Рукопашная схватка была скоротечной. Оуновцы пытались спастись бегством. В тот же день после упорного, кровопролитного боя сдалась и остальная часть банды. Среди пленных оказался сотник Хрин из куреня Рена, разгромленного пограничниками в начале осени. Но Бира не нашли, хотя обыскали все. Бир исчез.

— Может, свалился вниз? — Шныриков показал сержанту Ильину на зиявшую невдалеке пропасть.

* * *

— Боюсь, что ушел, — выслушав доклад старшего лейтенанта, озабоченно произнес начальник отряда, немолодой, молчаливый полковник. — Бир хитер и коварен, вы же знаете, Варакин. Мне думается, — продолжал Туляков, набивая трубку, — мы порою недооцениваем врага и многое теряем…

Варакин молчал. Возразить полковнику было нечего, хотя ему очень хотелось верить, что Бир убит.

Туляков подошел к окну, и луч солнца осветил его загорелое морщинистое лицо.

В дверь постучали. Черноволосый крепыш с густыми бровями, сросшимися на переносице, шагнул через порог.

— Сержант Ильин, — представился он начальнику отряда и доложил, что Бира не нашли.

— Пленные уверяют, что Бир мертв, — сказал старший лейтенант Варакин, — иначе, говорят, он не бросил бы их.

— Не кормите себя пряниками, Варакин. Бандеровцы либо врут, либо плохо знают своего вожака. Не могу поверить, что этот лис с волчьей хваткой лежит мертвый в пропасти. Боюсь, что мы с вами опростоволосились. Впрочем, подождем, что скажет последняя группа. Если и она вернется ни с чем, никто не признает операцию выполненной.

К вечеру вернулась группа сержанта Коробского.

— Нет! — подытожил начальник отряда. — Либо Бир ушел, либо мертвый упал в расщелину. Я лично убежден, что он ушел. Думайте, Варакин, как найти Бира. — Полковник помолчал, потом задумчиво сказал: — Среди пограничников немало новичков. Много ли известно им о националистах? Помощь в этом нужна?

— От помощи не откажусь, — отозвался Варакин.

Туляков раскурил погасшую трубку.

— Вам доводилось слышать о зверской расправе, которую учинили петлюровцы в Киеве над рабочими завода «Арсенал»? Нет? И фамилия Коновальца ни о чем не говорит? Тогда нам, Варакин, придется сперва заглянуть, в историю.

Евген Коновалец, бывший петлюровский полковник и палач арсенальцев, после побега в Польшу думал объединить петлюровцев и самостийников — националистов всех мастей под лозунгом «свободной Украины» в украинскую войсковую организацию (УВО). Шел двадцать первый год. УВО делала первые шаги. Коновалец и его единоверец Андрей Мельник, бежавший вместе с ним из Киева, мечтали о том, чтобы привлечь к вновь созданной им организации народные массы. И вот случай представился. Львов почтил визитом диктатор Польши пан Пилсудский.

Коновалец решил, что это судьба. Но организованное им покушение на Пилсудского не удалось. И то, во имя чего оно было задумано, тоже. Украинской войсковой организации не удалось снискать себе славу авангарда борьбы за освобождение Украины от польского ига и этим привлечь к себе массы. Сорвалась отличная реклама.

Коновалец и Мельник снова были вынуждены заметать свои следы…

Заграничные дороги бывшего петлюровского полковника и его сообщника привели в Берлин. Там на улице Гаубштрассе, в доме под вывеской «Союз украинских старшин в Германии» они нашли приют.

Коновалец стал руководителем националистического подполья в Польше и на Украине и повел пропаганду на деньги немецкой разведки. Но приверженцев украинской войсковой организации не прибавлялось. Тогда Коновалец задумал сменить декорацию.

В двадцать девятом году на конгрессе украинских националистов в городе Видно Коновалец упразднил украинскую войсковую организацию и провозгласил создание ОУН — организации украинских националистов.

Украинские националисты и немецкие фашисты быстро нашли общий язык. Уже в тридцать первом году Адольф Гитлер обещал Коновальцу помощь в борьбе с большевиками. А в тридцать третьем, придя к власти, Гитлер обласкал оуновцев. В предместье Берлина, в Вильгельмсдорфе, строились казармы для украинских националистов. Из оуновцев формировались военизированные отряды штурмовиков. Эти отряды возглавил бывший австрийский офицер Рихард Ярый, известный среди оуновцев под кличкой «майор Карпат». Берлинскую организацию оуновцев включили в штат гестапо на правах особого отдела. Рихард-Ярый, он же Ярико Римат, стал руководителем НОУН — немецкой организации украинских националистов.

Сфера деятельности оуновцев расширялась. По приказу из Берлина они выступали в роли убийц, устраняя неугодных гитлеровцам государственных и политических деятелей. Так, 25 июля 1934 года нацисты убили австрийского канцлера Дольфуса, а через год — премьер-министра Румынии Дука.

Для советской контрразведки не было секретом, что руку террориста направил Розенберг. Это был приказ Гитлера. Фюрер боялся, как бы не улучшились отношения между Польшей и СССР, особенно после разногласий Гитлера с Пилсудским.

Этим и объясняется удивительная осведомленность фашистских газет, буквально на следующий день поведавших миру о том, что оуновец Николай Лемик, двадцати летний студент Львовского университета, застрелил секретаря советского посольства Михайлова, приняв его за консула.

Диверсию организовал Коновалец. Он же с помощью абвера спас Бандеру и его подручных, в том числе и Бира, от тюрьмы. Об этом пространно поведал приближенный Бандеры, некто Пидгайный, попавший в руки польского правосудия. Бандера лично инструктировал Лемика перед убийством, советовал, как и куда бежать после выполнения задания.

Вскоре по приказу из Берлина оуновцы осуществили еще одно покушение, на этот раз их жертвой стал министр внутренних дел Польши Бронислав Перацкий. Следы снова привели к Степану Бандере, двадцатишестилетнему оуновцу, добровольно сменившему профессию инженера на ремесло убийцы. Только на этот раз гитлеровская разведка не сумела избавить Бандеру от тюрьмы.

К этому времени произошли некоторые изменения в руководстве националистическим движением. Гитлеровская разведка, руководимая адмиралом Канарисом, решила заменить Евгена Коновальца, пытавшегося шантажировать руководителя рейха, другим, более приемлемым человеком. Операцию поручили одному из своих агентов — майору Карпату. Коновальца уведомили о том, что ему передадут через Рихарда Ярого крупную сумму денег для дальнейшей работы.

Майор Карпат вручил Коновальцу пакет с деньгами на съезде в Роттердаме. Коновалец не знал, что руководитель немецкой организации украинских националистов был давним агентом абвера. В пакет вместо денег была вложена бомба, которая разнесла Коновальца в клочья, когда алчный «пророк» попытался пересчитать куш.

В гибели «пророка» гитлеровцы обвинили коммунистов. Евгена Коновальца объявили «мучеником» украинского националистического движения. После его смерти Канарис заявил: «Мертвый полковник Коновалец полезнее рейху, чем живой…»

Место Коновальца занял Андрей Мельник. Но на эту же роль претендовал и Бандера. Он счел себя обойденным и вскоре, опираясь на оуновцев, недовольных Мельником, объявил себя вождем ОУН.

Бир, ходивший в любимцах у Мельника, тоже был недоволен. Его удачно начатая карьера не удалась. В сорок первом году, возглавляя сотню, он стрелял в спину советским солдатам во Львове и обратил на себя внимание Бандеры. Разницы между Мельником и Бандерой Бир не видел. Оба они рьяно служили Гитлеру. Но Бир видел другое: Мельник изображал из себя идейного наследника национализма. Бандера исповедовал жестокость, а это было понятнее и ближе Биру, поэтому, изменив Мельнику, он переметнулся к Степану Бандере.

Граница в тылу

Наступил март сорок пятого. Как и в минувшем году, пограничники, не зная покоя, гонялись за бандами. Трудное было время, но с весной люди связывали радость близкой победы над гитлеровской Германией.

…Шныриков шел следом за Варакиным по узкой горной тропинке. Они возвращались на заставу после очередной проверки службы нарядов.

Миновав большую ель, понуро свесившую чуть не до самой земли ветви, и пройдя еще десяток шагов, свернули по той же тропинке вниз. Шли не спеша, чуточку «ленивой» пограничной походкой, рассчитанной на многочасовые переходы.

Вокруг нависали горы с остроконечными, осыпанными снегом вершинами. Темные у подножия и серые, с пятнами зелени на склонах, они казались сказочными великанами, притаившимися у границы.

Николай шел, думая о том, что близок конец войне. Газеты полны сообщений о победном продвижении советских армий на запад, ближе к логову, фашистского зверя.

Обычно немногословный, Варакин разговорился.

— Важно, Шныриков, предвидеть события, — сказал он, продолжая начатый разговор, — а для этого что нужно?

— Знать врага, — не задумываясь, ответил Николай.

— Правильно! Надо постоянно изучать противника, его тактику, повадки и уметь делать выводы.

Старший лейтенант постоянно требует внимания к фактам, Николай знает это. С тридцать восьмого по сороковой он служил на границе под началом Варакина, тогда еще старшины.

В сороковом году старшина сверхсрочной службы Варакин был назначен командиром взвода лыжного батальона, сформированного из пограничников, водил их в тыл шюцкоровских войск. После рейда грудь командира взвода украсила медаль «За боевые заслуги». Теперь рядом с ней был орден Красной Звезды.

Вспомнилась, как провожал его домой после финской старшина Варакин: стоял на перроне невысокий, русоволосый, со смеющимися глазами, и, пока видно было, не уходил, махал рукой демобилизованным.

Кто мог подумать тогда, что четыре года спустя фронтовые дороги новой войны опять сведут их!

В ноябре сорок первого Шныриков, оборонявший Москву, прочитал в газете заметку о группе снайперов-пограничников Ленинградского фронта, истребивших более семисот фашистов. Группу возглавлял снайпер И. Н. Варакин.

Неужели он? Совпадала не только фамилия, но и инициалы. Того Варакина, его первого наставника и учителя в военном деле, звали Иваном Николаевичам. Сердце подсказывало — он. Старшина Варакин еще в мирное время считался отличным стрелком и участвовал во всех стрелковых соревнованиях. Правда, этот был младший лейтенант. Но звание могли присвоить…

Потом всю войну Шныриков ничего не слышал о своем командире и вот — встреча здесь.

Варакин, теперь уже старший лейтенант, приехал принимать вновь сформированную заставу. «Шныриков!»

Они обнялись. Вечером долго вспоминали товарищей.

Так началась опять их совместная служба. Шнырикову доводилось ходить с начальником заставы на проверку нарядов. Варакин проверял не спеша, обстоятельно, как и все, что ему приходилось делать. Эта черта в характере командира особенно привлекала Николая.

В отряде о Варакине говорили как о лучшем организаторе охраны границы. Уж кто-кто, а Николай хорошо знал, что пограничная жизнь, размеренная и четкая, несмотря на кажущееся однообразие, далеко не однообразна и требует сильной руки, хорошей организации.

…Варакин и Шныриков протиснулись сквозь ветви бука, сохранившие кое-где прошлогодние листья. Высушенные ветрами и солнцем, они отливали золотом. Горы окружали пограничников, нависали сверху, темнели внизу. На ветку старой ольхи спрыгнула любопытная сорока. Повертев головой и хвостом, она осмелела и резко клюнула красный, точно выкованный из меди, лист.

Сквозь вершины деревьев пробивалось неяркое солнце, его лучи растапливали, разгоняли серые клочья утреннего тумана, цеплявшегося за ветки кустарника.

— Красота-то какая! — не выдержал Шныриков.

Варакин глянул на высокого, подтянутого пограничника, не отрывавшего глаз от гор, и подумал: «Воистину красота природы сливается с красотой души человека». Он хорошо помнил Шнырикова — деревенского паренька, приехавшего в тридцать восьмом на границу. Только улыбка, понравившаяся тогда Варакину, осталась у парня прежней. А в остальном — другой человек. Духовно вырос Шныриков, окреп.

Снег в горах таял. Яркими пятнами зеленела трава.

— Альпийские луга, — показал вверх Варакин. — Оттуда берут начало реки. А левее и выше расселины — ворота ветров. Слабак здесь не выдержит.

У Николая с Карпатами были связаны свои воспоминания: под соснами и елями спят вечным сном однополчане. Взгляд отыскал на склоне гор среди камней прошлогодние окопы и дзоты, чернеющие среди молодой зелени трав. Память мгновенно оживила лица павших товарищей… Ему ли забыть Карпаты, Говерлу или вон ту гору со странным названием Поп Иван…

Здесь он прощался в прошлом году с фронтовыми друзьями. Те уходили дальше, на запад, он оставался в Прикарпатье охранять государственную границу.

Побежали пограничные дни и ночи, только более трудные, по-фронтовому напряженные.

С гор хорошо просматривалась контрольно-следовая полоса восстановленной границы. Рассекая лесной массив, она то исчезала в глубоких оврагах, то снова появлялась на противоположных скатах, взбираясь к линии горизонта.

— Здорово придумали КСП, — вслух сказал Шныриков.

— Колхозники подсказали, — отозвался Варакин. — Я не шучу, — добавил он, перехватив недоуменный взгляд Шнырикова. — Так и было. Кажется, в тридцать втором году. Прибежал на заставу колхозник: «Чужой прошел!» Его обступили: «Где? Кто видел?» А он: «Никто не видел, — наследил…» Оказалось, распахали они у самой границы участок под огород. На рыхлой земле и остались следы нарушителя…

Некоторое время Шныриков и Варакин шли молча.

Николай опять размечтался о скорой победе над Германией. Об этом писал ему и односельчанин, друг детства Михаил, воевавший на Первом Белорусском фронте. Теперь он лейтенант. Вспомнил, как в сороковом году познакомил его с Мариной. Мишка ей понравился: весь вечер читал стихи, пел, балагурил. Николай даже приревновал. Ему казалось, Марина глаз не отрывала от Мишки… Михаил писал, что танки его ведут бой на подступах к Берлину…

Там сейчас жарко… Здесь, на границе, тоже нелегко. Никому не напишешь об этом: убийства из-за угла, ежедневные вылазки националистов…

Застава Варакина охраняла трудный участок: более двадцати крутых перевалов. Вот почему ночью, когда поднимались в горы, лошадей пришлось оставить внизу. А после дождя здесь и человек не поднимется. Варакин придумал соорудить лестницы. К одной из них, возвращаясь на заставу, и подходили старший лейтенант и Шныриков.

Спустившись с гор, они направились к роще.

* * *

Шныриков посмотрел вслед старшему лейтенанту, ускакавшему с ординарцем, и прибавил шаг. До заставы было недалеко, но спряталось солнце, и набежали тучи. Погода в горах меняется часто. Похоже, что опять польет дождь. Март в этом году выдался дождливый. Шныриков поправил на ходу автомат. Прогоняя усталость, достал из кармана сухарь и отломил кусочек. Он не был голоден, просто любил похрустеть, даже после сытного армейского обеда. Сухарями его регулярно снабжал повар, потакавший этой слабости. Нарезав ломтями оставшийся от обеда черный хлеб и в меру посыпав его солью, повар сушил сухари в духовке.

«Не сухари, а мед, — отметил Шныриков, — давно такие вкусные не получались. Чем темнее мука — тем вкуснее сухари». Николай отобрал сухари покрупнее и румянее и отложил их в другой карман, для Сереги.

Серега Рудой — фронтовой друг Николая, следопыт, читавший отпечатки следов, как книгу. Его любили на заставе.

Бывают такие люди. Они располагают к себе с первого взгляда. Едва познакомишься с таким человеком, а кажется, будто знаешь его годы. Так с ним просто, хорошо…

Небо над головой треснуло, оглушительно прокатился гром, и хлынул неудержимый ливень. Шныриков постоял, прижавшись к стволу большого бука, потом закутался в плащ-палатку и припустил домой. На заставе его отпаивали горячим чаем.

— Люблю чаек, — говорил он Рудому, грея озябшие пальцы о железную кружку.

— Есть новости, Коля, — сообщил Серега. — Сержант Ильин назначен замполитом заставы, а Коробской — командиром отделения…

Николай слушал друга, видел близко его лицо, розовые язычки ожогов на щеках и шее и снова переживал все, что произошло на той неделе.

…Застава пылала. Только-только кончилась схватка с оуновцами, напавшими в полночь. Пытаясь избежать полного разгрома, бандеровцы подожгли траву. Сухая трава вспыхнула как порох. Ветер перебросил огонь к деревянным строениям. С треском рушились балки. Вот-вот упадет и крыша. В горящий дом, спасая имущество, бросились Ильин и Рудой. Они исчезали и появлялись, вынося вещи. И вот, шатаясь, из дома вышел один Ильин.

— Там Рудой! — крикнул он подбежавшему Шнырикову.

Объятый огнем дом был полон дыма, двигаться можно было лишь на ощупь. На втором этаже Николай наткнулся на неподвижное тело. Опоздай он хоть на минуту, случилось бы непоправимое: едва он оттащил друга, как на то место, где только что был Рудой, свалилась горящая балка.

Чтобы спасти Сергею жизнь, надо было сделать переливание крови.

— Возьмите мою, — попросил Шныриков.

Кровь вызвались дать все пограничники. Подошла по группе кровь Варакина.

— Породнились, — шутил потом старший лейтенант, — теперь будем служить не расставаясь.

— Коля, я спрашиваю, ты днем заступаешь? — повторил Сергей.

— Чего? — спохватился Шныриков. — Да, днем, с Костей Емелиным.

Вечером Шныриков пришел на заседание комсомольского бюро. Оно продолжалось около часа. После ужина писал письма домой и уже ночью, готовясь ко сну, услышал сигнал тревоги: нарушена граница.

Взлетела ракета. Мгновение — и Шныриков с Емелиным бегут по тропе, по скользким, крутым подъемам и спускам дозорки. Потеряв равновесие, напарник неловко съезжает вниз. Шныриков помогает ему подняться. Медлить нельзя. Нарушитель уходит…

Ракеты одна за другой взмывают в небо, освещая горы. Бежать все трудней. Где же тревожная группа? Рядом граница. Неужели уйдет?

…Нарушителя взяли у контрольно-следовой полосы. Это был немолодой оуновец, похожий на крестьянина. После недолгого запирательства признался, что шел на связь с куренем бандеровцев.

— Кто возглавляет курень? — спросил Варакин.

— Бир.

— Бир?! — повторил начальник заставы. — Выходит, правильно сказал полковник, что ему с нами не разминуться…

А Николай давно уже не вспоминал о Бире. Когда его спас начальник заставы, он сообщил Марине: «…Тут меня старший лейтенант Варакин крепко выручил. Ты не волнуйся, все обошлось. Сама знаешь, я в рубашке родился. Не затем прошагали войну, чтобы зря погибнуть…».

Потом новые схватки вытеснили впечатления от пережитого осенью боя.

Рабочая закваска

Проснулся Шныриков в полдень. В соседней комнате вполголоса дежурный записывал телефонограмму.

В спальне с окнами, наглухо закрытыми плотными деревянными ставнями, было темно. Даже солнечный луч, способный отыскать малейшую щель, не проникал в этот мир отдыха.

«Семь часов сна нужны пограничнику, как боезапас автомату», — вспомнились Шнырикову слова начальника заставы. Только спят ли они столько?.. Сейчас он выспался. Усталости как не бывало. Жаль только, не доглядел сон про Комаровку…

Накануне он получил из дому письмо. Отец писал, что все живы, здоровы, чего желал и ему. Новости касались главным образом деревни: домой вернулся один из товарищей Николая. Пришел под чистую после ранения и ампутации ноги. Односельчане поставили его председателем сельсовета.

«Придешь, Коля, тебя тоже не обидим, — писал Нил Кондратьевич, — потому как народ дюже уважает вашего брата фронтовика».

Николай перечитал эти строки два раза. Приятно было, что отец обращался к нему, как к равному. Да, война сделала его старше. На всякое нагляделся он за эти годы. Много видел горя. Видел и спаленную фашистами Комаровку. Повырубали леса. Люди ютились в погребах, в землянках. Сверстник Николая, воевавший в партизанах, рассказал, как каратели, словно медвежью берлогу, окружили соседнее с Комаровкой село. Убивали всех подряд, без различия пола и возраста.

Николай лежал с открытыми глазами.

Теперь пришло для фашистов время расплаты.

Рывком встав с постели, Шныриков оделся и вышел в соседнюю комнату. Группа пограничников собралась у репродуктора.

«…У озера Балатон продолжаются упорные бои, — слышался голос Левитана. — Только на небольшом участке между озерами Валенце и Балатон гитлеровцы бросили на нашу оборону больше двухсот пятидесяти танков».

— Давно передают? — поинтересовался Николай. — А что еще сообщили?

— Вроде фрицы хотели остановить Третий Украинский фронт.

— Ничего у них не получится! — весело отозвался Шныриков и прошел через веранду во двор заставы. В лицо ударило весеннее солнце. Николай зажмурился и улыбнулся: — Весна! Скоро победа, а там и домой…

Весной он, бывало, с Комаровскими ребятишками мастерил скворечники. Делал их добротно. Смастерив, укреплял на шесте и старался поднять птичий дом как можно выше на ольхе у избы. Только у Мишки получалось лучше.

Щурясь от солнца, Николай шел по двору, ставя ноги чуть внутрь носками. Подшучивая над этой походкой, дядя Алексей говорил: «Так ходят все Шныриковы, оттого что из поколения в поколение землепашцами были и ходили за плугом, крепко вдавливая ногами землю».

— Ефрейтор Шныриков, — окликнули сзади.

Серега и младший сержант Коробской в брезентовых плащах и маскхалатах, натянутых поверх плащей, разряжали оружие, только что прибыв из наряда.

— Как, выспался? — прищурил озорные глаза Коробекой.

— Вроде, — тряхнул головой Шныриков.

— Промок ночью? — спросил Серега.

— Было. Сам знаешь, какой ливень ударил. А тут еще нарушитель.

— Тебя, говорят, хвалили?

Николай шутя поднял руки:

— Я ни при чем. Это сержант Ильин. Его группа и захватила диверсанта.

Постояв с ребятами еще несколько минут, Шныриков побежал к брусьям.

— Славный парень, никогда себя не выставляет, — сказал ему вслед Коробской. — Ильин говорит, помог Шныриков.

После брусьев и турника Николай направился в душевую. Ледяная вода обожгла тело.

«Хорошо!» — приговаривал Николай, растираясь полотенцем. Он потянулся за бриджами и на мгновение замер, увидев в зеркале высокую фигуру с покатыми плечами.

Пограничник подошел вплотную к зеркалу.

«Ефрейтор Шныриков!» — сказал себе Николай, и высокий, худощавый парень с темными прямыми волосами обаятельно улыбнулся, показав крепкие белые зубы. «Смирно!» — и сероглазый парень с чуть оттопыренными ушами, смотревший из зеркала, послушно застыл.

«Кру-гом!» — скомандовал Николай, подмигнув двойнику, и тот, четко повернувшись через левое плечо, шагнул к выходу.

Начинались занятия. «Отделение, становись!» — услышал Шныриков и поспешил на середину двора, где выстраивались пограничники.

— Слыхал, Коля, — шепнул, шагая рядом, Рудой, — вчера я двенадцать раз поднял гирю.

— Двухпудовую?

— А какую же!

— Здорово!

— Разговорчики в строю! — крикнул сержант Ильин. — Споем? — спросил он и, не ожидая ответа, скомандовал: — Запевай!

Отделение грянуло песню.

— Надоели мне эти занятия, — проворчал Костя Емелин, готовясь к преодолению штурмовой полосы.

Шныриков неторопливо, привычным движением снял ремень, фуражку и негромко оказал:

— Нужно, парень.

Во время занятий Николай ловко преодолевал одно препятствие за другим, борясь с воображаемым противником. Вот он ползком преодолел трудный участок, напрягая силы, выкладываясь полностью, словно это была не учеба, а бой… Впереди последнее препятствие, но нет сил. Одышка, слабеют ноги. «Спокойно, — говорит он себе. — Еще один рывок. Еще один…»

— Здорово, Коля! Всех обставил, — искренне радуясь, похвалил Сергей. — А у меня тоже есть, чем похвастать. Вот! — Он достал конверт.

«Письмо от Вики», — понял Шныриков, узнав детский почерк сестренки Сергея, фотографию которой тот не раз показывал друзьям.

— Не женюсь, пока Вика не вырастет, — заявил Сергей.

Николай промолчал. Он знал: Серега мечтает преподавать физику, как отец. Ему еще надо окончить два курса института. С женитьбой и впрямь можно подождать. А вот ему, Николаю, никак без Марины нельзя. Пятый год она ждет его. Все равно как вдова.

— Надо и мне написать Марине, — вслух решил Шныриков.

— Напиши, что я зову вас на Урал, — напомнил Рудой. — Про озеро не забудь. Глубокое. Вода в нем как лед. А рыбы… И река есть у нас, Выя. Охота прекрасная…

Черноволосый, богатырского сложения, Серега напоминал Шнырикову Василия Буслая из кинокартины «Александр Невский», которую они с Мариной смотрели в «Ударнике» накануне войны.

— Зимой из дома выйдешь — лес, — гудел бас Рудого. — Ты ведь на лыжах любишь? Поди все Подмосковье с дядей обходил?

— Угадал. Дядя Алексей любил зиму и меня пристрастил к лыжам. Мы, бывало, с утра на лыжи и — айда на весь выходной.

— Баловал он тебя.

— Как сказать… Дядя был человек суровый. Любил он всех нас, и мы его любили… Понимаешь, Серега, рядовой вроде был, а душа у него такая большая была…

— Говоришь, он рабочим был?

— Да. Он ведь и бронь имел, а не остался в тылу. Ушел на фронт и погиб, как жил, — солдатом. Он и мне помог найти свое место в жизни. Помню, приехал я в Москву огольцом, неполных пятнадцать было. Маляром поначалу меня пристроил и все наказывал: «Иди, Колька, учись!» Выучился я на токаря. И знаешь, Серега, так мне полюбилось токарное дело… Силу в себе почувствовал. Однажды тендерные подшипники после заливки баббитом не поместились в станке. Как расточить их? Посоветовался с ним. Он неделю со мной у станка возился. Кумекали, что и как сделать, а напоследок сказал: «Гляди, Николай, осторожнее, не зарывайся, станок и запороть недолго».

Еще неделю я прилаживался, мастерил, а потом расточил первый и стал щелкать подшипники, как орехи, в один прием. Дядя научил и подшипник бегунка растачивать…

— Да, правильный был человек твой дядя. Его под Курском?

— Под Белгородом…

Они помолчали.

— Значит, решил в Комаровку? — спросил Сергей.

— Хочется домой, да и Комаровка теперь не та: МТС рядом, работа найдется. Каждый отпуск, почитай, там был. Приеду, бывало, дружки тут как тут. Я тебе рассказывал о Мишке? Сосед мой, танкистом стал. На Берлин идет.

— Слышал.

— Его орденом Отечественной войны наградили, вот будет разговоров, когда встретимся…

— Настырный, видать, парень, — сказал Серёга.

— Есть немного. Мы его поэтом прозвали. В школе стенгазету выпускали. Он стихи сочинял, а я рисовал. А скакал как лихо! Бывало, поведем лошадей купать, поскачем, кто скорей. А Мишку обойти никому не удавалось. И на коньках вместе бегали по замерзшей реке. Коньки сами делали — деревянные, окованные проволокой. Однажды оковка соскочила и Мишка носом лед прочесал. Лицо кровью залило, но не пикнул… Сам посуди, как мне в Комаровку не вернуться? Все Шныриковы возвращались после войн: и отец и дед…

— А дед твой в гражданскую воевал?

— Нет. Дед воевал в Крымскую войну, еще в том веке. Я его дома на карточке видел. Коренастый такой, чернявый. С деревянной ногой. А на груди медалей, как у полковника Туликова. Отец сказывал: ногу дед потерял в Севастополе, в ночной вылазке. За это он Георгия получил.

— Заслуженный у тебя, Коля, дед…

— Да, отец сказывал, уважаемый дед Кондрат в селе человек был.

Накануне Победы

В Будапеште все было окончено еще в феврале. Теперь войска Второго и Третьего Украинских фронтов действовали на юге Чехословакии и на западе Венгрии. Сняв отборные дивизии с западного фронта, Гитлер бросил их наперерез наступавшим советским войскам. Гитлеровские радиостанции твердили, что русские-де еще узнают силу их эластичной обороны. Ожесточенные бои развернулись у озера Балатон.

— Раньше я и не слыхал о таком озере, — признался Шныриков Сергею, — а сейчас оно не выходит из головы.

Они стояли у карты в Ленинской комнате. Рудой отмечал флажками положение на фронтах. Сюда же пришел Варакин. Через несколько минут должен был начаться разбор тревоги.

— К Балатону рвется немец, — сказал старший лейтенант.

«Восемь дней, — передавало радио, — противник пытается прорвать оборону войск Третьего Украинского фронта. 14 марта гитлеровцы ввели в бой еще одну танковую дивизию. В течение двух последующих дней стальная лавина из трехсот танков и штурмовых орудий пыталась протаранить оборону наших войск».

— Тяжело нашим приходится, — тихо сказал Шныриков. — Я в Стрые видел эшелоны с ранеными.

— Бывало и хуже. Выстоят, — убежденно сказал Варакин. — Должны. — Он посмотрел на часы и добавил: — Пора начинать разбор. — Старший лейтенант отодвинул белую шелковую занавеску, закрывавшую карту. Щелкнул выключатель. Карта засветилась. — Напоминаю обстановку… Сюда, — указка остановилась на левом фланге участка заставы, — через несколько минут после сигнала тревоги выступил наряд, возглавляемый сержантом Ильиным. Вот ушла и тревожная группа с собакой. Еще через минуту отправился наряд младшего сержанта Коробского. Нарушителя настиг и задержал наряд сержанта Ильина. Он действовал инициативно, смело. Отмечаю умелые действия ефрейтора Шнырикова. Освещая нарушителя ракетами, он заставлял его припадать к земле. Не поступи он так, враг мог выйти к границе раньше, чем сумел бы перекрыть его наряд Ильина.

Начальник заставы не успел подвести итоги, В комнату вбежал дежурный и доложил: на участке обнаружена группа неизвестных.

Варакин тут же наметил план поиска. Один за другим уходили наряды. Последними отправились Костя Емелин и Шныриков.

Подниматься по кручам нелегко, но граница научила ребят в любых условиях точно, экономно расходовать силы, открыла мудрую истину: только сильный, расчетливый пограничник грозен для врага.

Николай и Емелин поднимались вверх по крутой скользкой тропинке. Вокруг темные кручи гор. Ветер донес шум потока. В низкие дождевые облака зашла луна, и листья кустарника тревожно зашевелил ветер. За ним шквалом налетел ливень. Далеко над лесом взлетела ракета. Сигнал к действию, но он не касался их. Так приказал Варакин. Граница нарушена у правого фланга. Их задача охранять левый.

Прошел час. Дождь кончился. Начало светать. Они шли по дозорной тропе вдоль КСП, глядя на крупные капли воды, застывшие в нетронутых бороздках. Емелин, задумавшись, приблизился к самому краю тропы.

— Стоп! — остановил его Шныриков. — Ты ничего не заметил, Костя?

— Нет, а что?

— Плохо, брат, несешь службу, — пожурил Николай. — Смотри. — Он не торопясь вернулся назад по тропе и посветил фонариком. На самом краю КСП был виден отпечаток каблука. — Отставить! — Шныриков перехватил руку Константина, дернувшуюся было к ракетнице. — Заставу тревожить ни к чему. Это твой след, Костя. Узнаешь? Вот и подкова сбилась набок.

Емелин шел теперь по середине тропы. Шныриков чуть левее, позади него, ощупывая взглядом каждую нетронутую бороздку. Лишь кое-где, оставив следы, как рябинки оспы, почерневшую от влага землю тронули лапки проскочившего зайца. За ними показался след босых ног…

— Нарушитель? — спросил Емелин.

— Похоже. — Шныриков внимательно осмотрел следы. — Прошел недавно, с полчаса. Сразу после дождя. Гляди, как во вмятины затекла вода. Одно странно: почему он шел, не заботясь о маскировке? Так нахально границу переходят банды. Но один и босой? Погоди, — сказал он товарищу, снова разглядывая следы. Потом прошел к лесу и вернулся назад.

— Это мишка! — объявил он напарнику. — Да, медведь. Причем молодой. Смотри, брат, не перепутай впредь. След молодого медведя здорово похож на человеческий, сам видишь.

Емелин недоверчиво смотрел на Николая: медведь ли?

— Медведь, — повторил Шныриков. — А ты думал, что Бир? — пошутил он.

— А почему бы и нет? Бумага пришла в политотдел отряда, мне Лейбин показывал. Неделю назад бандеровцы спящих поляков перерезали и записочку оставили: «Тут був Бир!» А под Тварильней слыхал? Сотня бандеровцев налетела на переселенцев. Люди шли за подводами с домашним скарбом, вели скот. Налетели, как коршуны, расстреливали женщин, детей, стариков. Пятеро пограничников пришли им на выручку, да что значит пять против сотни!

— Может, враки? — спросил Коля. — Кто видел? А ты слышал, что рассказывал Варакин о митрополите? Пожалуй, похлеще Бира. Как он в соборе святого Петра во Львове молил бога даровать Гитлеру победу… Я в этом соборе был…

— Выходит, бог не услыхал молитву помощника папы Римского? — сострил Константин.

— Не помощника, а наместника на Западной Украине, — поправил Шныриков. — Важная птица, а руки у него по локоть в крови. Я о нем такого наслышался! Жуть.

Николай рассказал товарищу, как во Львове, в резиденции митрополита Шептицкого, разместился штаб специального батальона карателей. Гитлеровцы издевательски назвали его «Нахтигаль» (соловей). Этот «соловей» залил город кровью.

Шныриков сам видел следы деяний карателей. Пограничники говорили тогда, что помощником командира батальона там Роман Шухевич — правая рука Бандеры.

Из-за гор поднималось солнце.

Буквально из-под ног пограничников выскочил заяц.

Они замерли. Тишина. Лишь изредка камень, сорвавшись, с гор, раскалывал ее, и гулкое эхо исчезало в расселинах.

«А недалеко, по ту сторону границы, рыщут бандеровцы, — подумал Николай. — Скорее бы кончить с ними…»

Четвертый год идет война. Почти в каждом письме он пишет Марине: «Жди…»

Пограничная служба не мед. Здесь, на вновь установленной границе, каждый день — бой! Николай не пишет об этом домой. Зачем? В тылу ведь людям тоже не легче.

Шныриков глубоко вдохнул свежий воздух. Как всегда после проливного дождя, остро пахло землей. Первые лучи солнца ласкали горы.

На заставе Шнырикова ожидал сюрприз.

— К тебе Михайло приходил из истребительного батальона, — сообщил Серега. — Он саженцы принес, ты просил?

— А как же! — обрадовался Николай. — Поможешь посадить?

— Помогу. Михайло говорит, что их батальон получил, боевую задачу. С Биром вроде связано.

— С Биром? — машинально повторил Шныриков. — Думаешь, жив он? А я прикинул — враки. Кто-то другой под него работает. А вот яблоньки, Серега, это дело! Мы уедем, а ребята, которым служить доведется, будут вспоминать, кто их посадил.

Они прошли двор заставы и поднялись на веранду.

— Слыхали, фрицы у Балатона выдохлись? — сообщил сержант Ильин.

За шахматным столиком сидели пограничники. Несколь ко человек сгрудились у большой карты Европы.

— Глядите, шестьдесят километров и — Берлин! — говорил Коробской, показывая на алый флажок, воткнутый рядом с кружком «Берлин».

— Вот бы танками жахнуть! — выдохнул Шныриков.

— Сперва авиацией, — сказал Серега, — а затем десант…

Шум голосов, доносившийся с веранды, заставил Варакина оторваться от чтения. Он прислушался. Говорил Шныриков. Варакин сразу узнал его голос. «Пусть себе спорят, — подумал начальник заставы, — это хорошо, когда у каждого есть свое мнение». Николай говорил убежденно и громко.

Вчера Николай, может быть, пользуясь давним знакомством, обратился к нему с просьбой провести беседу. Как тут откажешь? Хотя и дел невпроворот, все знают об этом. К беседе он и готовится. Это третья об оуновцах. Полковник Туляков, присутствовавший на второй, вроде остался доволен. В тот день он похвалил заставу, даже назвал ее передовой. В устах скупого на похвалы начальника это что-то значило. Но, уходя, Туляков обронил:

— Советую быть начеку. Хотя впереди нас и фронт, и наступает он успешно, успокаиваться никак нельзя.

«Завтра же соберу комсомольцев», — решает Варакин, и слышит голос Шнырикова:

— На Смоленщине тьма полевых цветов…

«Эх, не был ты на лугах Владимирщины. Вот где цветов!..»

— А девки у вас, как цветы, али лучше?

Это говорит Коробской. Вчера только он принял отделение у Ильина, ставшего замполитом заставы.

— У Шнырякова три сестры, — голос Рудого заглушает смех пограничников.

— После войны приеду свататься, — грохочет бас Коробского.

Весельчак этот Коробской.

Смех утихает. Сильный голос Рудого заводит украинскую песню.

Шныриков зачарованно смотрит на друга. В песне тоска по дому, любовь и вера в близкую встречу с дорогими сердцу людьми, поэтому песня одинаково близка всем слушателям.

Варакин возвращается к прерванному чтению документов, взятых в отряде. Его интересует сейчас Донцов — теоретик украинского буржуазного национализма. Это имя он встретил у В. И. Ленина, знакомясь с его статьями, разоблачающими национализм.

Сейчас старший лейтенант читает характеристику, данную Донцову одним из его же последователей.

«Донцов, — писал его бывший единомышленник, — сын московского колониста, предал своих родителей и стал социал-революционером. Потом изменил социал-революционерам и перешел к националистам. Затем предал и этих и переехал в Австрию. Там он стал самостийником. Организовал «Союз освобождения Украины», с неким Васильком, призывал присоединить Украину к… Австрии. Затем предал Василька, потом изменил и Австрии…»

От полковника Тулякова Варакин слышал, что книжка Донцова «Национализм» — сродни гитлеровской «Mein Kampf», давно стала евангелием националистов.

Варакин окончил чтение поздно ночью. Он любил глубоко разобраться в интересующем его вопросе. Закрыв папку, закурил и задумался.

Снова Бир

В пятницу, восемнадцатого марта, когда на заставе проводилось занятие по огневой подготовке, прибыл начальник отряда.

— Приехал проверить взаимодействие с соседней заставой, — сказал полковник, поздоровавшись с Варакиным. — У поляков гуляет большая банда. Вот почитай, что они пишут.

Польские пограничники снова предупреждали о появлении Бира. За день до этого бандеровцы напали на отставшую от польской колонны машину с орудийным расчетом. Воспользовавшись численным перевесом, перебили солдат, захватили в плен двух раненых. Поляки организовали погоню. Тогда бандеровцы, убив солдат, бросили тела на пути преследовавших их поляков. На груди у обоих убитых были записки с угрозами и подпись «Бир».

Банда, петляя, приближалась к советской границе.

— Значит, надо готовиться к встрече, — возвратив письмо, сказал Варакин.

— Да. Нужно принять все меры к тому, чтобы на этот раз не упустить Бира. Кстати, говорил с народом?

Варакин ожидал, что полковник спросит об этом.

— Да, беседы прошли активно, — ответил он. — Было много вопросов.

— Какие?

— Да самые разные. О руководителях националистов спрашивали и про ПОУН.

— А вы разъяснили, что ПОУН возглавляли ставленники польской полиции?

— Я рассказал, как оуновцы, ожидая в тридцатые годы нападения гитлеровской Германии на Польшу, готовились к восстанию.

— Эту провокацию гитлеровцев мы вовремя раскусили, — заметил полковник. — Пройдет время, и история подтвердит это…

Время действительно подтвердило выводы советских органов госбезопасности.

На Нюрнбергском процессе один из руководителей гитлеровской контрразведки, генерал Ервин Лахузен, рассказал: «Канарие имел короткую беседу с фон Риббентропом, который, вернувшись к теме Украины, сказал, что необходимо организовать восстание или повстанческое движение, чтобы все дворы поляков были объяты пламенем, а все евреи — уничтожены».

Гитлеровцы, искавшие наемных убийц, нашли их в лице националистов, посулив им единую независимую Украину.

Однако факты показали, какие планы гитлеровцы вынашивали в отношении Украины, какую участь готовили ее народу. Захватив Украину, они, вопреки обещаниям, расчленили украинские земли, отдав Одессу, Измаильскую область и Северную Буковину боярской Румынии, а земли между Бугом и Днестром и западные области присоединили к Германии. Такова была истинная цена обещаний фюрера, рассматривавшего Украину как «германское пространство» и отводившего ей роль аграрного придатка рейха.

Город Львов, по замыслу Гитлера, должен был стать немецким городом, полностью очищенным от украинцев. Для онемечивания Украины гитлеровцы создавали на оккупированной территории «опорные центры немецкой нации».

По распоряжению Гиммлера подбирали украинок с признаками германской расы (светлые волосы, голубые глаза) и онемечивали их. Тех, кто пытался избежать этой «милости», уничтожали.

Гитлеровский гауляйтер Эрих Кох — «глава «рейхскомиссариата Украины», созданного для управления оккупированной территорией, в сорок втором году прямо заявил: «Нет никакой свободной Украины. Цель нашей работы должна заключаться в том, что украинцы должны работать на Германию, а не в том, чтобы мы делали этот народ счастливым».

Туляков рассказал Варакину о том, как была разгромлена дивизия националистов «Галичина».

— Господину Мельнику было, видимо, недостаточно того, что гитлеровцы, нарядив оуновцев в черную форму с медными трезубцами на шапках, формировали из них полицию. Вот Мельник и придумал ход, обратившись к Гитлеру с просьбой разрешить формирование украинской «повстанческой армии». Я читал в газетах, как во главе такой армии — четырнадцатой дивизии СС «Галичина» — поставили фашистских генералов.

— Да. Но и эта последняя ставка Мельника провалилась. «Галичину» разгромили в первом же бою. Националисты получили приказ перейти на подрывную работу в советском тылу, — заключил полковник.

Начальник отряда и Варакин вышли на большую поляну. Впереди них звучали одиночные выстрелы. Там было стрельбище.

Начальник заставы доложил, как организовано занятие.

— А каковы успехи?

Варакин чуть помедлил с ответом.

— Первое упражнение выполняют все. Со вторым похуже. Двое солдат первого года службы не выполнили его. Мы закрепили за ними ефрейтора Шнырикова. Пулеметчик. Отличный стрелок и методист.

— Шныриков?! Знаю. Посмотрим, как он подтянул новичков. Вы к молодым повнимательней присматривайтесь, — посоветовал Туляков. — Бывает, человек с виду невзрачный, а в тяжелую минуту, что скала. Людей, Варакин, надо знать. Я вот тебе один случай расскажу.

Попалась одному второкласснику строгая учительница. Она постоянно сердилась на него за плохой почерк и кляксы в тетрадях.

Мальчишка старался, пыхтел, только ничего у него не получалось. Учительница недовольна, мать ученика расстроена. Решили в школе перевести малыша в другой, параллельный класс. Директор хотел сделать это тактично, чтобы не обижать строгую учительницу.

Войдя на урок в класс, директор сказал: «В вашем классе больше учеников, чем во вторых «Б» и «В». Мы решили уравнять количество учеников во всех классах. Кто желает перейти в другой класс, поднимите руки». И тут, — полковник сделал паузу и, хитро сощурившись, посмотрел на Варакина, — случилось непредвиденное: все ребята, в том числе и те, которых учительница выделяла как лучших, подняли руки. Не поднял руку только один — тот мальчик, из-за которого и разгорелся сыр-бор.

Пришел он домой, и мать, уже зная о случившемся от директора, спросила его: «Почему же ты не поднял руку?» «А мне жалко стало учительницу», — ответил сын…

Начальник отряда достал папиросу и, раскурив ее, тихо сказал:

— Мне думается, самое главное на границе — знать, на что способен каждый наш ученик…

Этот день, восемнадцатое марта, как и предыдущие, был насыщен до предела.

— Серега, не спишь? — шептал Шныриков поздно ночью.

— А ты чего не спишь? Все вспоминаешь, как твои новички отличились?

— Нет, Серега, их любой бы стрелок подготовил. Не диво. Завтра мы в горы идем.

— Ну и что?

— Бессмертник хочу достать. Эдельвейс…

— Какие еще эдельвейсы! — рассердился Сергей. — Поговори с Михаилом, он расскажет, как еще до войны местный паренек пытался достать такой цветок. Так этого парня неделю искали, чтобы похоронить…

— Не пугай, — шепотом отозвался Шныриков, — я должен его достать. Понимаешь, должен!

— Ежели ты ненормальный, валяй, — с деланным равнодушием отозвался Рудой и решительно натянул одеяло.

Николай еще долго не мог заснуть. От местных жителей он знал, как раньше в праздник Ивана Купалы смельчаки доставали цветы, росшие на уступах в пропасти. Парни расхаживали по деревне в праздничных костюмах и шляпах, за ленты были заткнуты эдельвейсы. Михайло тоже ходил с бессмертником. Он сам говорил об этом Шнырикову. А что же он, Николай, не сделает того, что удалось Михаиле?!

С этими мыслями он уснул. И хотя дежурный разбудил его рано, Шныриков хорошо отдохнул. Впереди был трудный день. Ему и Сергею предстояло доставить на пикет провиант, овес, керосин, газеты и письма.

* * *

Было уже совсем светло. Где-то сонно и протяжно мычала корова. Весело прокричал петух. Уже около двух часов Шныриков и Рудой ехали верхом друг за другом. Дорога на пикет шла по ущелью. Снеговые вершины медленно росли, приближаясь.

«Скоро должен быть поворот», — вспомнил Николай, увидев знакомый ориентир — ель со сломанной верхушкой. Отсюда подъем займет еще три часа — он учитывал, что лошади несут большой груз. Потом — тропа, Скала Смерти; от нее они повернут налево, вверх.

До пикета добрались к полудню.

Здесь еще держалась зима. Шныриков кивнул на припорошенную снегом окрестность.

— Растает, — коротко ответил Рудой.

В последние дни февраля в горах сутками валил снег, Деревья и сейчас стояли в снежных хлопьях, спокойные и притихшие, а неподалеку, пробиваясь из-под снега, зеленела молодая трава.

Наверху их встретил пограничник Наливайко.

— Скажи, Иван, где тут растут эдельвейсы? — спросил Шныриков.

— Еще рано. Эдельвейсы цветут позднее. А зачем тебе?

— Нужно. Хоть стебелек прошлогодний найти.

— Не достать. Сорвешься…

— Я упрямый, — засмеялся Николай. — Задумал — не отступлю.

Они выполнили задание и, переночевав на пикете, приготовились в обратный путь.

Дорогой Серега еще раз пытался его образумить:

— А зачем тебе этот цветок, Коля?

— Нужен.

— Дурь. Серьезный вроде парень, а такое удумал.

Николай не отвечал.

У Скалы Смерти Сергей снова начал:

— Одумайся, Коля. Говорю тебе, не дело затеял.

Николай молча распутывал канат.

Рудой понял: если он откажется помочь Шнырикову, тот полезет без страховки.

— Не хочешь, как знаешь. Начнешь болтаться над пропастью — попросишь, чтобы вытащили.

Сергей оказался прав. Именно это чувство испытывал Николай, когда соскользнул с выступа и повис над пропастью, тщетно ища ногами потерянную землю.

Да, только сорвавшись с обледенелого уступа, Николай до конца осознал, какое опасное дело удумал. Захотелось сразу подать сигнал Сереге, чтобы тащил наверх.

Голова кружилась от страха. Ноги продолжали болтаться в воздухе.

Раскачиваясь, зацепился наконец ногой за ускользавший уступ. Стало легче. После короткого перерыва, стараясь не смотреть вниз, подал сигнал «продолжаю спуск».

Теперь Шныриков с содроганием вспомнил об этом. Они уже на заставе. В кармане его гимнастерки лежит вложенный в записную книжку эдельвейс…

Николай не знал, что в тот самый час, когда он висел над пропастью, ища заветный цветок, в тот самый час пылали избы в польских селах и по телеграфным проводам бежали тревожные сообщения о новом кровавом налете бандеровцев. Не знал он, что скоро, очень скоро пересекутся дороги пограничников Варакина и стаи Бира…

Тревога

Туманные сумерки обволакивали землю, когда Сергей и Шныриков спустились с гор. Снег внизу моросил дождем.

Доложив о выполнении задания, пограничники смыли у колодца грязь с сапог и, разрядив оружие, вошли в казарму.

— Шныриков! — встретил его Коробской. — Ты хвалился, что умеешь плотничать. Завтра вышку на левом фланге будем ставить. Старшим — сержант Ильин, выбирай себе помощника. Да, чуть не забыл. Там письмо. Сам держал в руках. Толстенное. Тебе, как начальству, пакеты шлют.

Письмо действительно было объемистым.

— Полевая почта 95652, — прочитал Николай обратный адрес. Адрес Михаила. Но почерк не его. Николай заволновался, надорвал конверт. В нем была газета. Николай развернул ее. С первой полосы ему улыбался Михаил. В черном шлеме. Правая бровь рассечена шрамом. Под фотографией крупными буквами: «ПОДВИГ ТАНКИСТА! ТАРАН НА ЗЕМЛЕ!..» Затаив дыхание, Шныриков начал читать статью.

«Танк с номером семнадцать на броне ворвался в село, занятое фашистами. Смяв гусеницами противотанковое орудие, «тридцатьчетверка» с ходу подбила головной танк из контратаковавшей ее группы «тигров». Умело маневрируя между строениями немецкого села, танкисты еще двумя меткими выстрелами вывели из строя второй «тигр». Круто развернувшись, «семнадцатый» пошел на «фердинанда» и, опередив его, выстрелом повредил гусеницу. Следом загорелся и третий «тигр». Но «тридцатьчетверку» качнуло от прямого попадания в башню. Танк запылал. Два королевских «тигра» и «фердинанд» открыли огонь, стремясь расстрелять русский танк в упор, а командир «тридцатьчетверки» бросил горящую машину на врага и сгорел вместе с «тиграми».

На братской могиле однополчане установили обгоревший танк с цифрой 17 на броне…»

Первое, что осознал ошеломленный Шныриков, — нет Мишки! Неужели нет его Мишки, долговязого, застенчивого крепыша с пшеничным цветом волос? В это не верилось. Он просто не хотел этому верить.

Когда-то Михаил восхищался мужеством героев финской войны, а теперь вот сам стал героем…

— Ты слышал? — подошел Рудой. — Только передали: у озера Балатон закончились бои. Фрицы разбиты. Сорок тысяч пленных солдат и офицеров. Триста орудий и минометов, — перечислял Сергей, — полтыщи танков. Ты что молчишь, Коля? Случилось что?

Шныриков протянул газету.

— Мишка? — взглянул Рудой.

Николай не ответил. В памяти всплыло хмурое утро осени сорок первого, заиндевелый гранит Мавзолея, военный парад. Они с Михаилом в походных колоннах на Красной площади слушали напутственную речь Верховного Главнокомандующего. Крупные хлопья снега падали на лица и каски солдат. «…Пусть вас вдохновляют в этой борьбе образы наших великих предков — Александра Невского, Кузьмы Минина, Дмитрия Донского, Александра Суворова и Михаила Кутузова…»

Потом полки шли через Красную площадь на передовые позиции, грудью прикрывали Москву.

Среди ополченцев было много товарищей Николая, рабочих из паровозного депо. Где-то рядом находился и дядя Алексей. Но они не встретились. Пограничный полк вступил в бой к вечеру. Отделение, где был пулеметчиком Шныриков, оседлало дорогу, с трудом отбивая атаки гитлеровцев.

Поначалу Шныриков оробел. Надвигавшиеся танки показались ему неуязвимыми. Они угрожающе приближались. Николай отчетливо видел грязно-белые кресты и зеленые мундиры гитлеровцев, сидевших на броне. «Стреляй!» — крикнул Шнырикову сержант.

Голос командира прогнал минутное замешательство. Злость сменила страх.

Николай резко нажал на гашетку. Очередь подняла фонтанчики пыли. Вторая поразила цель… Он яростно разил ненавистные зеленые мундиры, сметая с брони точным огнем. Они падали и спрыгивали на землю. Поднимались и снова бежали за танками, прямо на пулемет Шнырикова.

«Пропустить танки! — передал по цепи сержант. — Приготовить бутылки со смесью!»

Стальная громадина, лязгая гусеницами, надвинулась на окоп, грозя похоронить заживо. Николай рванул на себя пулемет и, прикрыв его телом, свалился на дно траншеи. Рука потянулась к связке гранат. «Отставить! — остановил его властный голос. — Отсечь пехоту».

Сержант поднялся, метнул одну за другой две бутылки с горючей смесью в только что проутюживший их танк.

Николай услышал чей-то ликующий возглас: «Горит!» Оборачиваться было нельзя, со всех сторон наседали гитлеровцы. Стиснув зубы, Шныриков бил наверняка, короткими, точными очередями.

…Шестеро уцелевших пограничников во главе с сержантом забросали гранатами и бутылками с горючей жидкостью новую волну надвинувшихся на них танков. Отсекая пехоту, Николай увидел, как вспыхнул факелом правофланговый танк. Но следовавший за ним открыл кинжальный огонь во фланг отделению.

Один за другим выбывали из строя пограничники. Оставшись вдвоем с тяжелораненым сержантом, Шныриков отполз в дальний конец траншеи, таща на себе командира. Сознание того, что он не один, придавало силы…

Теперь Шныриков лежал молча, перебирая в памяти недавнее прошлое. Он не заметил, как уснул. Разбудил дежурный.

— Подъем, Шныриков!

До левого фланга, где ставили вышку, было около двух часов езды.

Светало. Молочный туман затянул горы, окутав набухшую влагой землю. Машина плавно шла под гору. Грузовик спустился на шоссе, проехал несколько километров и, свернув на проселочную дорогу, преодолел первый виток серпантина. За поворотом пограничников обдал холодный ветер. Шныриков поежился.

— Ну и ветерок! — пожаловался кто-то.

Емелин что-то ответил, но слова его заглушил скрежет неточно переключенной скорости.

— Шныриков, дай-ка спичку, — высунулся из кабины сержант Ильин. — Замерз? Ничего, скоро приедем, там отогреемся.

— Ага! — односложно ответил Николай.

Ветер рассеял туман, сквозь пелену облаков пробивалось солнце. Горы, омытые дождями, сверкали ослепительно яркой зеленью и снежными шапками вершин.

— Гляди, Коля, — тронул его Емелин.

У самой дороги стоял покосившийся деревянный крест с поржавевшей фигуркой распятого Христа. На ладонях — кровь. Кровь напомнила о гибели друга. Почему-то вспомнилась осень тридцать восьмого года. Проводы в армию.

«Тебя, Коля, наверно, в Испанию, — говорил Михаил. — Эх, как с тобой хочется!» Но его не брали: не хватало трех месяцев.

Ни Николай, ни Михаил не знали тогда, что мятеж, поднятый генералом Франко, лишь прелюдия к другой, большой войне, которую развяжет фашизм. И что на эту войну ни один из ровесников Михаила не опоздает…

От резкого торможения Шныриков едва не упал на дно кузова.

* * *

— Приехали! — выскочил из кабины Ильин.

Откатив в сторону толстый ствол, Николай выбрал топор, предварительно попробовав, хорошо ли он насажен. Провел пальцем по лезвию, достал из-за голенища брусок и ловкими, привычными движениями поправил заточку.

— Теперь в самый раз, — сказал он и, ловко перехватив топор правой рукой, взмахнул им радостно, свободно.

Плотничать Шнырикову не привыкать. Нил Крндратьевич, бывало, подолгу учил сына нужному в хозяйстве ремеслу. Внимательно следил за его самостоятельной работой, пряча улыбку в густой бороде. «Помни, сынок, — говорил, — топор на Руси всегда первым инструментом был».

Расстегнув ворот и засучив рукава гимнастерки, Николай продолжал тесать ствол неторопливыми, размеренными ударами.

«Тук!» — лезвие топора наискось врубается в ствол. «Тук! Тук!» — рука умело меняет угол, и все три зарубки отваливаются завитком, оставляя ровную белую дорожку на древесине.

Николай рубит и рубит. Его движения скупы и точны. По лицу, несмотря на прохладу, катятся капли пота.

— Перекур! — объявляет сержант Ильин.

Шныриков ударом вгоняет топор в только что начатый третий ствол и, свернув самокрутку, прикуривает.

— До вечера управимся! — прикидывает Ильин.

— Раньше.

— Не устал? — сержант дышит тяжело.

— От чего? — улыбается Николай. — Это так, физзарядка.

Он заканчивает третий ствол и переходит к последнему.

Свежеет. Грозно хмурится прикарпатское небо. Крупными каплями падает дождь. На иссиня-черном небе замысловатым зигзагом вспыхивает молния.

— Давай! Заводи! Чуть левее, взяли! — командует сержант Ильин, исполняющий и роль прораба. — Эй, Шныриков, подсоби!

Николай оставляет топор и, поднатужившись, помогает поставить бревно на место.

— Хорошо! — останавливает Ильин. — Давай скобу. Так, бей!

Гроза прошла, снова пригрело солнце.

— Обед! — останавливает работу сержант.

Только расположились с котелками, как прискакал Варакин.

— Молодцы, — осмотревшись, похвалил он.

— Еще часок, и закончим! — доложил Ильин.

— Я и приехал вас поторопить. Снова получен сигнал. Банда. Заставе приказано быть в боевой готовности.

«Почему-то все думают, что это обязательно Бир», — подумал Шныриков, продолжая тесать последнюю перекладину.

После него остается ровная, гладкая, будто полированная, поверхность.

— Через час — на заставе, — вскочив на коня, напомнил Варакин. — Боевая готовность.

— Есть, боевая готовность! — повторил Ильин.

Поглощенные делом, они восприняли эту команду как нечто обычное, не подозревая, какое испытание ожидает заставу завтра.

* * *

Поздно ночью пограничников разбудил сигнал. Заставу подняли «В ружье!».

— Первый номер! — вызвал сержант Коробской.

— Я! — отозвался Шныриков. Он был пулеметчиком по боевому расчету.

— Границу нарушила банда, — объявил им старший лейтенант. — Она уходит в сторону Черного леса. Возглавляет ее Бир.

Шныриков увидел рядом с начальником заставы бойца истребительного батальона Михаилу, приносившего саженцы, и понял: «Вот кто наших предупредил».

Отделение получило боевую задачу и выступило. Впереди шел сержант Коробской. Шныриков осторожно переступал через сплетения корней, продирался сквозь колючий кустарник. Рядом шагал Рудой.

— Догоним, — тихо шепнул Серега. — Михайло дал точное направление, далеко они не могли уйти.

Пограничники поднимались в гору уже около часа. Случайно зацепившись за корень, Николай упал. Затрещали сухие ветки, и сразу тишину леса вспороли автоматные очереди. Бандеровцы!

— Ложись! — крикнул Коробской, и Шныриков пополз влево вперед, занимая позицию с пулеметом.

Десятки вражеских автоматов решетили темноту беспорядочными очередями. Сомнений не оставалось: банда большая. Бир! Продолжая стрельбу, бандеровцы стали светить ракетами. Огонь усилился.

«Прощупать хотят, — подумал Шныриков. — Не поймут, много ли нас».

— Без команды не стрелять! — передал по цепи сержант.

Желтоватый лунный свет облил вершины деревьев. На землю упали тени. Шныриков заметил, что справа мелькнул силуэт.

— Огонь! — скомандовал Коробской.

Лес снова наполнился треском выстрелов. Враги залегли.

Темные фигуры опять поднялись и с дикими криками метнулись в разные стороны, пытаясь обойти пограничников.

— Гляди в оба! — крикнул сержант Шнырикову.

Николай увидел бандеровцев. Совсем близко, справа впереди! Повернув пулемет, дал прицельную очередь. Еще раньше полоснул автомат Сергея.

Атака захлебнулась. По Шныриков знал: сейчас она повторится.

Второй натиск начался несколькими минутами позже.

— Огонь! Плотнее огонь! — требовал сержант Коробской.

Шныриков понял: командир отделения хочет создать впечатление, что пограничников много.

Но хитрость не удалась.

— Бей комиссаров! — раздался хриплый бас. — Бей, хлопцы, их тута мало!

Враги снова пытались окружить пограничников. До полусотни, обойдя отделение Коробского, вышли с тыла.

— Отходить! — приказал сержант.

— Я прикрою! — вызвался Шныриков.

Коробской колебался.

— Отходите! — припав к пулемету, крикнул Шныриков.

— Гляди не задерживайся, — предупредил сержант.

Николай почти в упор расстрелял большую группу врагов, наседавших слева.

— Не отрываться, — повторил, уже отползая, Коробской.

— Сейчас! — Шныриков довернул пулемет на поднявшихся справа бандеровцев, но очереди не последовало. «Максим» молчал.

Задержка! Николай мгновенно снял крышку ствольной коробки, подаватель и, нажав на рычаг, хлопнул крышку на место.

Осмелевшие враги уже бросились на пограничника, когда длинная очередь ожившего пулемета, уложив бежавших впереди, снова прижала к земле бандеровцев. Дымящаяся гильза упала на руку Николая.

Пора! Он еще раз коротко полоснул огнем врагов и пополз назад, волоча за собой пулемет.

Здоровенный детина в остроконечной шапке, внезапно выскочивший из-за деревьев, выстрелил в пограничника из автомата. Шнырикова больно толкнуло в плечо и в голову. Он неловко дернулся, пытаясь подняться, и упал, зарывшись лицом в траву.

Плен

Очнулся он от резкой боли. Грудь и голову стягивали бинты. Попробовал шевельнуть рукой — не смог. Руки были крепко связаны за спиной.

Болезненно сжалось сердце. Он понял, что с ним произошло самое худшее.

Смерть не страшила Николая. Шныриков почему-то верил, что смерть обойдет его. Он просто не представлял, что перестанет жить. А если? Тогда он встретит ее как солдат. Но плен? Никогда! Он не допускал мысли о том, что может попасть в плен. Он был убежден, что этого произойти не может, даже в безвыходном положении. И вот…

Напрягаясь, пытался вспомнить, почему, при каких обстоятельствах он потерял сознание раньше, чем сумел воспользоваться тем последним патроном или гранатой, которые каждый солдат бережет для себя. Он лежал без движения, не открывая глаз, стараясь понять, как это произошло.

В сырое, пахнущее землей помещение просачивалась предрассветная свежесть. Шныриков чувствовал ее бодрящую чистоту. Вечер здесь, в горах, воспринимался иначе. Он знал уже и то, что где-то невдалеке, вероятно, не более чем в ста метрах от них, течет вода. Он угадывал ее близость по едва уловимому, но хорошо знакомому клокотанию в камнях. Николай прикинул, сколько километров отделяло район, где вчера они приняли бой, от ближайшей протоки или речки, чтобы узнать, как далеко враги ушли от места засады.

Да, не попади они вчера в эту ловушку, все бы сложилось иначе. Нет, численное превосходство бандеровцев его не пугало. Пограничники часто вступали в бой с крупными бандами, и ничего, обходилось. Глупо, очень глупо все произошло…

Шныриков застонал, открыл глаза.

— Очухался? — услышал он чей-то голос.

В двух шагах от него сидел, разбирая автомат, молодой чернобровый детина с яркими, будто накрашенными губами, в добротном, как у парашютиста, комбинезоне.

Красногубый безразлично повторил вопрос. Николай молчал, не сводя глаз с автомата.

«Немецкий», — безошибочно определил он и сразу вспомнил плотный огонь, встретивший их вчера. Да, враги, превосходившие их не менее чем в десять раз, по-видимому, все вооружены автоматами.

— Мы твоих товарищей, як цуценят, пораскидали, — будто угадав мысли пленного, усмехнулся бандеровец. — У нас сила, — похвалился он, ставя на место рожок с патронами.

«А Серега, наверное, считает, что я убит», — подумал Шныриков.

Конечно, на заставе поверили, что его уже нет, в живых. А он жив! Жив и лежит как чурбан, не в состоянии ничего сделать. В плену…

Шныриков закрыл глаза, чтобы не видеть красногубого и второго, долговязого бандеровца, вытянувшегося на соломе в углу.

Красногубый недоуменно уставился на пограничника, по-видимому, не сразу сообразив, что происходит. В следующее мгновение его лицо залила краска.

— Ты шо, подлюка, со мной говорить не хошь? — взорвался бандеровец. — А кто тебя, гада, перевязывал? Я! А ты еще морду воротишь? Да, кабы не я, ты бы, гад, кровью сошел, як свинья. Говори, подлюка, или пришью, як собаку! — Красногубый рванул на себя затвор.

Долговязый, как кошка, одним прыжком поднялся с соломы и отвел автомат в сторону. Теперь Шныриков видел его лицо, усеянное глубокими оспинами.

— Не чуди, — сказал долговязый. — Бир не любит, когда его не слухають. Ты шо, не чув? Може, хлопца до нас, у сотню?

— Я бы его, гада, у землю! — скривился красногубый.

— Може, и так придется, — философски изрек долговязый, — а может, и нет. Бир знае, шо робить, у него голова! Закури лучше. — Он достал пачку сигарет и, распечатав ее, протянул напарнику.

Ароматный запах защекотал в носу.

— Може, и ты закуришь? — спросил долговязый, заметив реакцию пленного, и подмигнул.

Шныриков не ответил. Курить хотелось очень. Но взять сигарету от них? Да еще после того, что он слышал? Это его, пограничника, комсомольца, собираются вербовать в банду!

А что, если…

— Развяжи руки, я закурю!

— О, це другой коленкор, — усмехнулся рябой. Он достал нож, болтавшийся на боку в чехле, и, нагнувшись над пограничником, перерезал веревки.

Глаза Николая на мгновение встретились с его тусклым, словно мертвым, взглядом. Шнырикову стало не по себе. Ему показалось, будто он встречал уже раньше этот леденящий кровь взгляд.

— О, теперь закури! — Долговязый достал пальцами с желтыми ногтями сигарету и протянул ее пленному.

Николай с трудом расправил затекшие руки, не торопясь, взял сигарету и, собравшись с силами, рывком сорвал с себя бинты.

Красногубый, внимательно наблюдавший за пограничником, гикнув, наотмашь ударил его прикладом. Двое навалились, сразу опрокинув на землю. Снова близкий к бессознательному состоянию, Шныриков отчаянно сопротивлялся.

— Дурень, — зло сплюнул красногубый, затягивая ему за спиной руки, — сдохнуть захотел? Рано. Пока нужен — не дадим.

«Пока нужен». Значит, специально не добили. Не дали умереть! Хотят получить сведения. Будут пытать…

Перед глазами возник образ деда, коренастого, с деревяшкой вместо ноги. На груди Георгий. Дед вынес бы и пытки. А он? Их может вынести далеко не каждый. Николай представлял себе это. Весной сорок третьего ему довелось видеть тело замученного гитлеровцами солдата. Старшина говорил тогда, что фашистов интересовали день и час нашего наступления. Того самого наступления, которого лишь немного не дождался замученный. «Опоздали на самую малость», — горестно заключил старшина.

Да, тот неизвестный ему, Николаю, солдат-пехотинец выдержал. Не сказал ни слова. А он?

Снаружи раздались шаги. В бункер спустился кто-то, наполнив землянку запахом пота и винного перегара.

— Ну, хлопцы, где он? — спросил сиплый бас.

Шнырикову показалось, что он уже слышал его. Да, да, этот голос орал вчера во время схватки.

— Лежат соби, отдыхають, — сострил, долговязый. — Сидайте! — он пододвинул вошедшему обрубок дерева, заменявший стул.

Бандеровец сел, внимательно разглядывая пограничника.

— Русский?

Шныриков не ответил, закрыл глаза. Кто его допрашивает? Один из главарей сотни или сам Бир?

— Вин не дюже разговорчивый, — ухмыльнулся рябой, — но, когда я его прошу, вин слухается. Отвечай, голубе, — прошипел долговязый, больно кольнув чем-то острым в бок.

Едва сдержав стон, Николай раскрыл глаза. Перед ним, сверля маленькими, злыми, как у дикого кабана, глазками, сидел жилистый, сутулый человек с бабьим лицом. На нем кожаная коричневая куртка, подбитая цигейкой, с круглым воротником на «молнии». Такие же брюки из тонкой кожи заправлены в сапоги.

— Пограничник? — нахмурившись, снова спросил «кабан», как его мысленно окрестил Шныриков.

В голосе бандеровца слышались нетерпеливые, властные нотки.

«Привык приказывать с ножом у горла», — подумал Шныриков и вызывающе процедил сквозь зубы:

— А что, не видно?

— Коммунист? — «кабан» сделал вид, будто не заметил вызывающего тона пленного.

«Издевается!» — подумал Николай, заметив, как уставился «кабан» на комсомольский значок, алевший на его гимнастерке. И, посмотрев в злые глазки, с достоинством произнес:

— Раз пограничник, значит, коммунист!

Черные зрачки «кабана» остановились. Рука дернулась к рукоятке парабеллума, торчавшего из кобуры.

Бесстрастное, изрытое оспой лицо долговязого вытянулось. Красногубый, подобно собаке, подался вперед. В бункере воцарилась тишина.

— Ха-ха-ха! — вдруг захохотал «кабан». — А ты, голубе, з перцем! Люблю таких. Хочешь, возьму тебя у сот-, ню? — И, не ожидая ответа, рявкнул: — Развязать! Горилки!

Долговязый мгновенно достал бутылку, хлеб и большой кусок копченого сала.

Красногубый с мрачным видом поставил железные кружки и нехотя развязал руки пленного. Весь его вид и движения говорили, что эта церемония ни к чему.

Бир сделал вид, что не заметил молчаливого протеста телохранителя, хотя отлично понял, что красногубый считает более разумным списать солдата в расход.

Дурак необразованный, он не видит дальше своего носа! Бир уверен, что пограничника ему послал сам бог. Нехай «зеленые шапки» попляшут под его, Бира, дудку! Он спалит заставу, перевешает активистов. Кто после этого посмеет дразнить его семинаристом?

— Пей, голубе, — наполнил кружки Бир.

Пограничник заколебался. Потом, решившись, взял кружку и выпил. По телу мгновенно разлилось тепло, боль заглушилась.

— Добра горилка! — крякнул «кабан», осушив залпом кружку, и понюхал корку хлеба. Не торопясь, короткими пальцами разодрал копченое сало. — Добра! — похвалил он, энергично двигая челюстями.

— Награбленная! — неожиданно для себя самого произнес Шныриков.

«Кабан» поперхнулся.

— Ну, ну, гляди не балуй! Бир меру любит…

Бир?! Значит, это он?. Шныриков, невольно вздрогнув, в упор посмотрел на бандеровца. Почему-то он представлял себе главаря другим. Значит, этого, низкорослого, с бабьим лицом, и ищут сейчас товарищи?..

Жилистые руки вновь потянулись к бутылке.

— Пей!

Николай отодвинул кружку.

— Як хошь, — с деланным равнодушием произнес Бир, сообразив, что происходит в душе пленного, и опрокинул вторую кружку. Да, разговор строился не так, как бы ему хотелось. Этот пограничник, видать, из той проклятой породы, что не хочет думать, чем кончится молчание. Такие ему уже попадались. Не торопясь, Бир достал из кармана своих кожаных штанов серо-синий платок и вытер им тонкие губы.

— За кордоном не був? — спросил он, пряча платок. И нагнулся к пленному, обдав лицо винным перегаром: — Свой дом хошь иметь? Автомобиль, баб? Яких только схочешь баб? И гроши… Много грошей! Или могилу? Выбирай!

Николай не отвечает. Он даже не слышит Бира. Он думает о товарищах. Они настигнут бандеровцев. Биру не уйти. Его заставят держать ответ за все. За русских, украинцев и поляков. За всех. Только он, Николай, уже не увидит этого. Не увидит? Неужели товарищи не успеют? Неужели придут после…

— Выбирай! — кулак Бира смел со стола вино, и закуску.

— Я давно выбрал!

— Согласен? Нет?

Удар обрушился на голову пленного. «Кабан» топчет неподвижное тело пограничника ногами, обутыми в грубые сапоги.

Пленный недвижим.

— Кончился, — равнодушно констатирует красногубый и, нагнувшись, срывает комсомольский значок с груди солдата.

Шныриков стонет.

— Гляди, не подох! — Рука красногубого резко дернулась к автомату.

— Заткнись, — обрывает Бир. — Сперва нехай москаль скажет, кто нас предал. Треба долг сквитать. Ты шо, забув про наказ Бандеры?

Красногубый нехотя опустил автомат.

Он предлагал свой план выполнения задания. Простой и верный, на его взгляд. Их выдали мужики. Это знали все. Значит, следовало повесить каждого пятого. Тогда остальные живо наведут на предателей.

— Дурень, — ответил Бир. — Так уси мужики убегуть к комиссарам.

Дальше Шныриков не слышит спора. Как не слышит и перестрелки, возникшей ночью, когда пограничники почти настигли банду. Приходит в себя Николай уже под утро. Бандеровцам опять удалось уйти. Шныриков не подозревает, что жизнь его висела на волоске. Когда пограничники настигли бандеровцев, Бир приказал было задушить пленного.

Но погоня отстала. Бира точила мысль, что, убив пленного, он признает этим свое бессилие. Распишется в том, что зря затеял вербовку москаля. Такие разговоры, он знал, пойдут в сотнях…

Нет, пограничник так просто не умрет. Он должен быть раздавлен его, Бира, волей. Чтобы все увидели, что Бир зломал «зеленую шапку». Удача сопутствовала ему. Бир верил в свою везучесть, в себя, в свою интуицию, которая всегда подсказывала ему правильное решение в самых, казалось бы, безнадежных ситуациях.

Ведь именно повинуясь внутреннему голосу, он бросил семинарию и уехал из Трембовля. Только спустя годы он понял, какой важный шаг был сделан тогда. А потом? Разве не верно он поступил, предпочтя Банд еру Мельнику? Нет, Бир еще со щитом, а не на щите…

Но в душе почему-то стучал тревожный барабан сомнений. «Неужели боюсь?» — спрашивает себя Бир.

Это началось с Волыни, когда приехал Клим Савур, командовавший украинской повстанческой армией. «Большевики подходят к границе!» — объявил он и зачитал наказ Бандеры о переходе отрядов УПА в подполье для диверсий и убийств, умолчав о том, что так решил Гитлер.

Тогда-то и мелькнула у Бира мысль, что это «начало конца…»

Нет, он не будет думать о провале планов. Бир ничего не должен бояться. Он хочет во всем походить на Бандеру…

Как тогда, когда мужики самовольно скосили траву у графини Скарбовской. Бир с хлопцами нагрянул туда на рассвете. Деревня спала. Они подняли жителей и выгнали их на дорогу. Бир сам объявил им, в чем состоит их вина. Он приказал отделить мужиков и запереть в сарай. В другой сарай согнали старух и детей. Молодых женщин привели туда потом, после того, как был проведен «сеанс пятнадцатиминутной гигиены». Бир ухмыльнулся, довольный своей выдумкой. Потом сараи с людьми сожгли…

Да, он старался походить на Бандеру… И это ейу удавалось. Он знал. Как в сорок первом, когда они вслед за гитлеровцами перешли границу Советской Украины. Бир стоял перед сотней, сжав губы, и смотрел на лица в сомкнутых плотно рядах.

«Слухайте, шо я вам кажу! — говорил он. — Усих, кто признал Советы, знищиты. — И повторил: — Не лякаты, а вбываты. Нэ трэба боятыся, що люды проклянуть нас за жоретокисть. Нехай из сорока миллионив украинцив останется половызна. Ничего. Помятуйтэ наказ Бэндеры: «Наша влада повынна буты страшной!».

Поединок

Когда пленный пришел в себя, красногубый и долговязый стащили его с носилок, сооруженных из жердей по приказу Бира. Накинув на шею пограничника веревку, они попробовали вести его за собой, как медведя, но пленник был слаб. Не пройдя и двухсот шагов, пограничник упал. Снова шел и снова падал.

— Подохнет — головой ответите! — закричал Бир.

Ругая пленного на чем свет стоит, оба стража снова потащили его на носилках.

Николай и сам удивлялся, почему его не прикончат?

Он не знал, что Бир должен ликвидировать «предателей» — мужиков, запугать народ, заставить выступить против освободителей. Для этого и посланы новые сотни. Сам Бандера поставил эту задачу. Не выполнить ее Бир не может. Тем более что задание сейчас совпало с личным стремлением Бира реабилитировать себя в глазах бандеровцев.

Мужики выдали их два раза. Тогда и сейчас. Бир понимал это. Они провалили уже несколько отрядов, перешедших границу раньше. Так продолжаться не может. С предателями нужно кончать. Их немного. Бир не верит, что среди местных жителей много сторонников комиссаров. Нет, их немного — горсть. И они, он уверен, куплены большевиками. Нужно только выявить их и расправиться. Он даст наглядный урок мужикам. А они в этом ой как нуждаются!.. Комиссары купили мужиков. Хорошо. Он купит «зеленую шапку».

Что ему удастся купить пограничника, Бир не сомневается. А почему нет? Человек всегда останется человеком. А если «зеленая шапка» сам из большевиков, тем хуже для него. Упрямством пленный не спасется.

— Ну, как? — интересуется Бир на привале. — Заговорил?

— Ще нет, но скоро, у меня не забалуется, — уверяет красногубый.

Сколько времени мечется по лесу банда Бира? Шнырикову кажется, долго. Он потерял счет дням. На самом деле прошло всего двое суток. Николай запоминает только привалы. При каждой новой остановке красногубый и долговязый пытают его, заботясь лишь о том, чтобы пограничник пореже терял сознание.

— Як дела? — снова спрашивает Бир.

— У нас заговорит, — отвечает красногубый, но уже без прежней уверенности.

Шнырикову порой кажется, что иссякают последние силы. Превозмогая боль, он пытается идти, но снова и снова падает.

Нет, его не оставила надежда. Наоборот, он уверен, что товарищи идут по следу и вот-вот настигнут их. Он знает, что изворотливость Бира, ловко использовавшего сплошную белую пелену из доходя и снега, помогла вчера ускользнуть банд ер овцам. Николай убежден: Биру не уйти. Только нет уже сил выдерживать пытки. Этот рябой — изверг. От его немигающего взгляда стынет кровь. В сравнении с ним свирепость и припадки красногубого — ничто.

Долговязый старается не только заслужить расположение главаря. Он также хочет получить обещанную Биром награду. Шныриков не знает, что «кабан» обещал одарить любого, кто первым принесет ему весть о том, что пленный, как, криво улыбаясь, выразился Бир, «поумнел».

Но пленный не желает «умнеть».

— Проклятая порода, — шепчет красногубый. Он не понимает, почему пограничник молчит.

Бандеровцы, как правило, не брали солдат живыми. С одним, который попал к ним в руки в больничном халате прошлой осенью, возились два дня и расстреляли, так и не добившись ни слова. «Пограничники, — думает красногубый, — не как все люди. Почему этот молчит? Почему отказывается от денег, свободы? Разве ему не хочется жить?» Непонятное пугает красногубого.

— Ничого, — успокаивает себя бандеровец. — Ще трохи, и москаль расколется, як горих…

Рябой, в отличие от напарника, не задумывается.

— Грець з ним, що он там думает, — отвечает он напарнику, — нехай скажет хвамилии тех, хто им помогает. — Долговязый хочет одного: получить обещанную награду.

А Бир ликует. Сегодня ночью тихо: «зеленые шапки» потеряли их следы. С кем они тягаются? С Биром! Он еще покажет им! В том, что он перевешает предавших его мужиков, Бир уверен. Правда, пленный пока молчит. То не беда. Бели этой ночью хлопцы его не сломают, утром он лично возьмется за пограничника. Хватит!

А изувеченного Шнырикова память возвращает к первым дням войны. Пограничники не могли, не хотели отступать. Но их отряд, уже две недели дравшийся в окружении, получил такой приказ.

«Не хотим! Умрем, но не отойдем ни на шаг от границы!» «Нужно, поймите», — убеждал комиссар.

Николай видел слезы на глазах у многих. Никто не стыдился этих слез.

«Приказ! — сказал комиссар. — Нужно выиграть время, сохранить силы. Мы еще вернемся…»

— О чем же журишься? — ехидно спрашивает рябой.

«Зеленая шапка» знает: ночью его «зломают».

Четвертый день они возятся с пограничником. Не слишком ли? Заключительный допрос по «системе» Бира состоит из двух этапов: предварительного, который начнет сейчас долговязый, а продолжит красногубый, и заключительного, на тот крайний случай, если пленный все же не заговорит. Тогда лично Бир развяжет ему язык. Бандеровцы не сомневаются в том, что главарь сделает это.

Прошла ночь. Рано утром пришел Бир. Красногубый и долговязый обалдело смотрят на главаря. Они исчерпали весь арсенал, но сломать пограничника не удалось.

Бир понял все с первого взгляда.

— Ты похудав, голубе, — улыбается главарь и нарочито медленно наливает в кружку из кувшина холодную родниковую воду.

Шныриков теряет сознание. Его мучит жажда. Он старается не смотреть на воду, не думать о ней.

— Хлопцы кажуть, ты вроде не хочешь назвать заставы, пикеты, — продолжает главарь и маленькими глотками льет студеную воду. — А я, бачишь, не помню зла и хочу угостить тебя, як кума.

Что-то вроде улыбки изображает искусанный, окровавленный рот пограничника.

— Откуда мне знать, я ефрейтор…

— Ну, а свою заставу знаешь? — хмурится Бир, нарезая длинным ножом колбасу.

— Твои люди отбили память, — говорит Николай, боясь потерять сознание.

— Так-таки и отбили, — сочувственно кивает Бир, играя острым ножом. — А ты вспомни, как ходили до вас истребки. Як их звать?

Пограничник жестом дает понять, что ему трудно говорить. Закрыв глаза, Николай собирается с силами. Он вспоминает тревогу, старшего лейтенанта Варакина и Михаилу.

— Разве я могу знать всех истребков? — тихо отвечает Шныриков, безразлично следя за тонким блестящим лезвием.

«Кабан» настораживается.

— Назови, кого знаешь. Одного-двух. За каждого — золотом! — Бир подается вперед, как гончая.

Бир напирает, внимательно следя за выражением лица солдата, в душе главаря шевельнулось сомнение. Не дурят ли его? Чем вызвана неожиданная уступка солдата? Притворяется, задумав что-то? Хочет выиграть время? Или наступает спад, которого он ждал, и сила, с которой пограничник сопротивлялся, обернулась теперь против него самого.

«Зломался» — читает он на лице пленного. А что он говорил хлопцам? Упорство «зеленой шапки» могло и должно было так кончиться.

«Чем больше сопротивляется, тем сильнее зломается», — хвастал он вчера красногубому. Так и вышло.

— Ну, шо, надумал?

Бир читает растерянность на лице пленного. Его глаза испытующе смотрят на главаря.

— Развяжи руки, — шепчет окровавленный рот.

Бир недоверчиво смотрит в лицо солдата, не торопясь исполнить его просьбу. Опыт подсказывает ему — пограничнику верить нельзя. Но на что может еще надеяться пленный? Он один и едва живой. Отпусти его Бир, солдат и уйти без посторонней помощи не сможет. И все-таки… Бир ловит себя на том, что боится чего-то… Он злится на себя.

«Чекист — потому и злюся, — мысленно успокаивает себя главарь. — Видеть их спокойно не могу…»

Его взгляд встречается с глазами пленного.

— Не веришь? — шепчет Шныриков. — Понимаю… Ты трус, Бир! Ты обманешь меня. Ни денег, ни свободы, ничего не дашь! Кончай меня, трус! Трус! — сорвавшись, кричит он.

Лицо бандеровца багровеет.

— Не шуткуй зи мною, — хрипит главарь и внезапно решается: — Развяжите его, хлопцы!

Красногубый нехотя повинуется.

Шныриков пытается подняться с земляного пола и, сделав шаг, падает.

Красногубый и Бир поднимают обмякшее тело солдата. Бессильная, вялая мускулатура. Наступил спад. Бир ликует. Солдат не выдержал. Он уже наполовину труп. Произошло то, что предсказывал он. Пленный сломался. Один только раз его, Бира, «система» дала осечку. Главарь не любит вспоминать об этом. Тот упрямец красноармеец или матрос — под больничным халатом, в котором его взяли, была полосатая тельняшка — заявил на допросе: «Был раненый, убег из госпиталя на фронт».

Так Бир ему и поверил! Из госпиталя — на фронт. Не мог умнее придумать. Не знал москаль, до кого попал, а узнав, уперся. Так и не сказал до конца ни слова.

Чтобы избавиться от осадка, оставшегося после этого случая, Бир несколько раз подряд проверял свою «систему». В последний раз полицай, утаивший от него драгоценности, хотел было провести главаря, но не вышло… Вот тогда-то у полицая и наступило такое же состояние, как у этого пограничника.

Бир чувствовал, они поддерживали под руки живой труп. Но он знал, что пограничник не умер. Это наступало всегда в разное время, неожиданно и, может быть, поэтому приносило ему такое громадное наслаждение. Бир упивался, обняв обмякшее тело беспомощного пленного, раздавленного его, Бира, волей.

— Осторожно! — рявкнул Бир на подручных, усаживавших пограничника, и сам поддержал солдата, не давая упасть.

Главарь с превосходством обвел взглядом присутствовавших и, положив нож, налил водку в железную кружку. И залпом выпил.

Шныриков шевельнулся и, застонав, открыл глаза.

— Не турбуйся, голубе, Бир держит слово, — заверил главарь, увидев, что пленный пришел в себя, и подумал, что он действительно сдержит слово, когда повесит пограничника, как обещал красногубому. Москаль нехай понимает его, як знает. — У каждого своя хвантазия, — ухмыльнулся довольный Бир. — Только не дури, — на всякий случай предупреждает он, и властно приказывает: — Кого из истребков знаешь? Говори!

Бир торопится. Неровен час, состояние пленного может, смениться буйством. Такие приступы бывали тоже. Главарь хочет скорее покончить с этим затянувшимся допросом. Нехай назовет хоть одного, Бир дальше сам распутает веревочку. Он все припомнит мужикам, которые продались комиссарам.

— Пей, голубе, и рассказывай, — торопит он.

Перед глазами Шнырикова возникает лицо Михайлы, его молодой жены и годовалого сына. Николай сжимается, собирая силы, и тянется к кружке с водой. Вот так же на полосе препятствий, когда кажется, ты совсем выдохся, нужно только суметь мобилизовать себя и, собравшись пружиной, стремительно послать, бросить тело вперед.

— Так як же их звать? — напирает Бир.

Рука пограничника, дотянувшись до кружки, внезапно хватает лежащий рядом с ней нож. Рывком приподнявшись, Николай бьет, целясь в круглую голову. Но красногубый, не спускавший глаз с пограничника, начеку.

Удар прикладом автомата по голове солдата опаздывает лишь на сотую долю секунды. Острие ножа, скользнув по щеке главаря, оставило глубокую розовую борозду, мгновенно заполнившуюся кровью.

— А я шо казав? — кричит красногубый.

— Падлюка! — рычит испуганный и разъяренный Бир. Сквозь пальцы ладони, зажавшей раненую щеку, течет кровь. — Проклятый москаль, — шипит Бир, едва подавляя желание пристрелить пленного.

Нет, такая легкая смерть не для этого пограничника. Он, Бир, по капле выпустит его кровь, но сперва нужно избавиться от позора… Проклятый москаль выставил его дураком на глазах у банды. Бир должен сломать его на глазах у всех.

— Стой! — властно останавливает он красногубого. — Я придумал ему конец. Нехай хлопцы побачуть.

Главарь со злорадством смотрит на пограничника. Красногубый недовольно что-то бурчит.

— Слыхали? — Бир обводит глазами хмурые лица бандеровцев. — Сейчас побачите, як я зломаю его.

— «Зеленые фуражки»! — кричит оуновец, охраняющий стоянку.

Бир, грязно выругавшись, командует:

— Уходить!

Надежда

Заметая следы, банда уходит в горы. Бир хорошо ориентируется и здесь.

— Раз внизу дождь, наверху ждите снега или снега с дождем, — поучает он. И верно, чем выше они поднимаются, тем гуще лепят мокрые белые хлопья. Сильнее становится ветер.

— Черт нас понес в горы, — ругается красногубый.

— Заткнись! — обрывает его Бир. Он видит, недовольны и другие, хотя главарь и не ошибся: наверху их встретил спасительный снег. Они злы потому, что рейд сложился совсем не так, как обещал Бир. Мужики встретили их враждебно. Одни, видать, комиссаров испугались, другие продались. Продукты приходится брать силой. Это к хорошему привести не может. А сейчас по пятам гонятся пограничники.

— Уходить треба совсем, — настаивают начальники сотен, — у лес!

Бир хмурится, слушая их советы. Он и сам хочет не меньше их оторваться, уйти от погони. Но в лес нельзя. Дурни! Они не поймут, что именно на пути туда их и хотят перехватить «зеленые шапки». Бир не желает еще раз рисковать своей головой. Обстановка сложная. Но Бир уверен в себе. Его план — в горах замести следы и все же, вырвав у пленного признание, неожиданно соколом налететь на села, вырезать активистов, а оттуда уже — в безопасное место.

Бир не знал, как он выйдет из создавшегося положения, но в том, что ему удастся выпутаться, не сомневался. Даже в самых критических обстоятельствах, когда разум не мог уже дать совет, он собачьим чутьем находил выход.

Так было и прошлой осенью, когда убили Хрина. Бира предали, и они попали в кольцо. «Зеленые шапки» наседали, загоняя их на дальнюю опушку леса. Справа было болото, слева пограничная застава и пропасть.

Бир опасался, что в лесу их ждет засада. Хрин надеялся, что им удастся прорвать кольцо. Бир послал с Хрином всех — три отборные сотни. Он бросил их в узкую горловину между заставой и пропастью. Хрин рассчитывал на удачу. Бир почти не верил в него, но это был единственный шанс.

«Зеленые шапки» разгадали маневр. На пути сотен оказались главные силы пограничников. Толпы бандеровцев ринулись назад. Бир понял, что это конец, и бросил всех, пошел навстречу пограничникам. Да, да, навстречу, один.

В пылу боя пограничники, преследовавшие бандеровцев, прошли мимо притаившегося в кустах Бира, и он пробрался дальше в тыл.

Свидетелей не было. Весь курень был перебит или попал в плен. Только двое бандеровцев, которых Бир посылал на связь, перешли границу. Никто не знал, как спасся Бир. Он сам рассказал Бандере, как геройски сражался курень, как у него на руках умер Хрин, и о том, как он с горсткою храбрецов пробил себе дорогу и спасся…

Бир объявил, что теперь без свидетелей, известных пограничнику, будет трудно привести в исполнение его замысел: больше всего Бир хотел восстановить пошатнувшийся престиж.

— Я сам дрожу от этой проклятой сырости, — поеживался главарь. Ему понятно настроение сотен. Кольцо сжимается. Они чувствуют это. Его раздражает сырость, для нее нет преград, она проникает повсюду. Успокаивает одно — ночью они должны прийти в безопасное место. «Зеленые шапки» долго будут распутывать их следы. Но пока Бир не уверен, что они в безопасности. Какое-то неясное предчувствие беспокоит его.

Сотники во всем согласны с вожаком, только требуют немедленной казни солдата. Своей стойкостью он плохо действует на их людей.

Бир и сам был бы рад поскорее разделаться с пленным, но для этого нужна гарантия, что они надежно запутали свои следы. Бир, как всегда, осторожен. Для зрелища нужно место и время. Просто убить пленного, как требует красногубый, он не хочет. После того, что произошло, это невозможно. Бир невольно дотрагивается до щеки, заклеенной пластырем.

«Ни, не просто вбити, а зломати его, зломати на очах у всих», — мечтает Бир. Он уверен, что на этот раз солдат не выдержит, будь он хоть сто раз чекист и коммунист. Еще не родился такой человек, который бы сумел перенести то, что придумал Бир.

Идею, собственно, подал рябой. Но Бир развил ее, придумал, например, сбор сотен на одной поляне, и сейчас главарь выдает этот план за свой. Долговязый молчит, довольствуясь обещанной наградой.

Весь вечер и половину ночи бандеровцы кружат по тропам. Теперь даже осторожный вожак уверен, что им удалось запутать следы.

На исходе ночи главарю не спится. Бир смакует подробности задуманного зрелища. Оно не только восстановит, но и укрепит его авторитет, хлопцы поймут, на что способен Бир. И не только они.

Главарь мечтает, как, казнив пограничника и разделавшись с мужиками, которые их выдают, он вернется и расскажет Бандере, каким трудным и опасным был этот рейд. Бандера поймет. Только он, Бир, мог справиться с ответственным заданием в сложившейся обстановке…

Бир ловит себя на мысли, что расслабился. А этого допустить нельзя. Он должен быть начеку. Иначе… Даже его чутье может изменить.

Во мгле повис тяжелый багровый месяц. При его свете Шныриков увидел скалистые хребты Гарганских гор, которые Рудой окрестил «петушиными гребнями».

Пограничнику хорошо знакомы их поднебесные кручи с острыми вершинами. Скалистые, крутые, безлесые, они были крепостью, которую довелось штурмовать Николаю и его товарищам по Четвертому Украинскому фронту. Здесь пулеметчика Шнырикова со взводом пограничников забросили в тыл гитлеровским егерям. Атакованные вдесятеро превосходящими силами гитлеровцев, пограничники стояли насмерть и удержали перевал до подхода своих.

Он верил: и теперь на помощь придут друзья. Они где-то близко. Об этом говорит беспокойство стражей, стрельба, петляние по лесам, внезапный уход бандеровцев в горы.

Уже несколько часов льет дождь. Неужели Серега потерял их след? Дождь и снег. Вокруг опять все помутнело. Горные потоки вздулись, словно вены на теле земли. Пелена сгущалась. Даже ели, растущие вблизи, едва видны. Дождь льет частый и крупный, как, бывало, дома весной.

…Босые ноги шлепают по лужам, оставляя на размытой дождем дороге следы. Впереди, лениво обмахиваясь хвостами, степенно идут коровы. Они то и дело останавливаются, будто оглядываясь на шагающих за ними деревенских мальчишек.

Ребята гонят стадо на выпас.

«Слыхал, Колька, челюскинцев сняли с льдины? Во здорово! Это летчики!..» «Водопьянов, Леваневский, Ляпидевский, — залпом уточняет всезнающий Михаил. — Мне учительница говорила. Я, ребята, как вырасту, тоже летчиком стану». «Так тебя и возьмут!» «Возьмут, — уверенно парирует Мишка. — Батя сказывал, что Гришка, сын сторожа из деревни Тупик, в армии выучился на летчика. А что, Комаровка хуже?»

Комаровка… Она была для них целым миром.

Рубленые, низкие, конопаченные мхом избы под соломенными крышами, в которых керосиновая лампа только начала вытеснять лучину. А теплая печь!.. Сколько раз они с Мишкой, бывало, на этой печи, мечтали…

— Отдыхаешь? — долговязый подозрительно смотрит на пленного. Сегодня им не до пыток. Пограничники рядом. Нужно уходить скорее.

Шныриков, слышавший выстрелы карабинов, все понял.

Надежда снова затеплилась в душе. Товарищи недалеко. При мысли о них Николай забывает о боли. Еще час, два, день — ребята наверняка найдут верный след. Их, наверное, ведет Серега…

Только суждено ли им увидеться? Когда банду настигнут, «кабан», конечно, прикажет убить его…

И все-таки Николай надеется. Наперекор всему хочется жить.

И он будет жить. Вера придала силы. Николай уснул. Словно и не было кошмара истязаний, будто не его ждала смерть.

Снова приснилась Комаровка. Старенький деревенский дом и двор, по которому метался огненно рыжий Шарик.

Сильный удар в бок разбудил Николая.

— Не храпи, думать мешаешь! — шипит рябой и скалит зубы, довольный собственной остротой. И в то время, когда губы его растягиваются в улыбке, глаза продолжают смотреть немигающим мертвым взглядом.

«Опять будет пытать!» — содрогнулся Николай. Снаружи донесся какой-то шум и крик. Долговязый, чертыхаясь, вышел из бункера.

Шныриков изнемогает. Ему кажется, что он не выдержит больше пыток. Но он должен выдержать, он обязан…

Все то, что Николай перенес у бандеровцев, позволило ему яснее, чем когда-нибудь, ощутить, насколько нужна людям их пограничная служба.

Изнемогая от ран и боли, он все же не чувствует себя побежденным. Нет, он не повержен. Побеждает он…

— Вставай! — В блиндаж в сопровождении долговязого вошел красногубый. — Не притворяйся!

— Шо ты его уговариваешь, дай я его подниму! — сказал рябой.

Но Шныриков на этот раз их не слышит. Силы оставили его, и он вновь потерял сознание.

— Вроде без памяти, — сплюнул долговязый и длинно выругался, — придется нести.

— Проклятый москаль! — дергается красногубый. Нагнувшись, он хватает пограничника за ногу и тащит. — Тяни за вторую.

На поляне, куда они волокут пленного, их ожидают сотни. В сборе все, кроме тех, кто караулит лагерь. Бир обещал зрелище. Обозленные, усталые, страшась угрожающей им опасности, они свирепо радуются предстоящему развлечению.

Снег и дождь прекратились. Прояснилось небо.

— Сейчас будет казнь, — обещает Бир.

Главарь, как опытный режиссер-постановщик, продумал все детали спектакля.

Он сам выбрал деревья. Бир уверен, пограничнику не устоять. Мертвый и тот не выдержит…

— Вы побачите, як вин зломается, — говорит главарь. — Кличьте усех, нехай побачут. — Биру хочется, чтобы все видели его победу.

Николай лежит без сознания недалеко от деревьев, где распоряжается Бир. Он не знает, что замыслил вожак. Впрочем, Шныриков не ждет ничего хорошего. Еще утром красногубый сообщил ему со злорадной улыбкой:

— Отнянькались мы с тобой. Сегодня Бир зломает тебя.

Не зная точно, что затеял «кабан», Шныриков понял: конец.

«Только бы устоять. — Шныриков смотрит на перекошенное злобой лицо красногубого. — Должен выдержать. Отроду не было предателей среди Шныриковых…» Перед глазами проплыли лица деда, отца, дяди… «Ваш муж, бронебойщик Алексей Кондратьевич Шныриков, пал смертью героя…»

Николай представил себе этот миг. На дядю Алексея, громыхая гусеницами, ползут тупорылые бронированные чудовища.

Дядя нашел силы, как тот солдат, которого замучили бандеровцы. А Михаил, направивший горящий танк на машины фашистов?

И он, пограничник ефрейтор Шныриков, умрет как солдат. Зря сорвали значок с его гимнастерки. Комсомол у него в сердце, врагам его не достать. А боль? Стоит ли ее бояться? Он ведь уже переступил ту незримую черту, которая разделяет жизнь и смерть. Пусть боятся враги. Им не уйти. Возмездие близко. Не сегодня, так завтра они будут разбиты. Их действительно много. Красногубый не соврал. Наверное, сотни три. И все же они бегут. Прячутся… Их преследуют не только пограничники, но и страх…

Пытки сделали Николая совсем слабым. Без посторонней помощи ему не сделать и трех шагов. Но вера его жива. На последнем привале, лежа у дерева, Николай нацарапал на гладкой коре несколько букв: «Верю!»

На большее не хватило сил. Но товарищам достаточно будет и этого. Напрасно бандеровцы тщательно маскируют следы. Все равно их прочтут Серега, Варакин…

Бессмертие

Шныриков не знает, что, безоружный и беспомощный, он внушает страх красногубому. Бандеровец не только ненавидит раненого, он боится его. Красногубый опасается, что Бир сохранит жизнь солдату, когда тот выдаст мужиков. Что пограничник заговорит, красногубый не сомневается: то, что придумал Бир, выше сил человека. Недаром он вожак. У него голова. Но, восхищаясь Биром, красногубый не радуется. Он не может радоваться.

— Ты что, его в сотню решил узять? — угрюмо спрашивает он главаря.

Занятый мыслями о предстоящей казни, Бир удивленно смотрит на телохранителя и, наконец, поняв, что волнует того, заливается смехом:

— Ха-ха-ха! Ой же дурень ты, голубе! Ну скажи, на який ляд мени пограничник? Побачишь, що я зроблю з ним, когда вин зломается…

Теперь гогочет и красногубый, поняв, наконец, что задумал Бир. Красногубый рад. Он уже простил вожаку все ошибки. Хорошо, что они не разошлись в главном…

— А ты що думал? Я его сотником поставлю? — острит Бир. Он тоже доволен. Лед между ними сломан. Сегодня, мечтает главарь, будет восстановлен его, Бира, авторитет. — Давай тащи его сюда, — приказывает он красногубому.

Пленного в бессознательном состоянии волокут на большую поляну, где, картинно рисуясь, стоит вожак.

— Що з ним? — небрежно роняет главарь, машинально дотронувшись до заклеенной пластырем щеки.

— Прикидывается, — цедит сквозь зубы красногубый, — треба водичкой облить, нехай заодно напьется…

Но Бир не торопится. У него промелькнула мысль: это даже к лучшему, что пограничник пока ничего не видит. Тем больше будет испуг, когда солдат придет в себя и все поймет.

— То хорошо, — ухмыляется Бир. — А ну, хлопцы, нагните те березки, — он показывает на два облюбованных им высоких дерева.

Бандеровцы достают веревки и, сделав на концах их петли, бросают вверх, стремясь заарканить верхушки.

— Ну, хлопцы, покажите мени, кто з вас ловчее? — подбадривает Бир.

Наконец одному из бандеровцев удается накинуть петлю, и полсотни «лбов» нагибают верхушку дерева. Вторая береза покоряется так же неохотно, как и первая.

— Добре! — хвалит главарь, и по его команде пятеро дюжих бандеровцев, в их числе красногубый с долговязым, подтащив пленного, привязывают ноги пограничника порознь к нагнутым верхушкам деревьев. Только теперь, лично убедившись, что солдату не вырваться, Бир приказывает принести воды.

Услужливые руки тащат ведра.

— Лей! — командует главарь, и ледяная вода обдает пограничника.

Шныриков вздрагивает, чихает и медленно открывает глаза. Первое, что он видит, — лицо «кабана» с пластырем, закрывающим половину щеки. «Промазал…» — сокрушается Николай.

Вокруг толпа бандеровцев. Их много. Очень много. Большинство их Шныриков видит в первый раз. Ближе других, рядом с Биром, стоят красногубый и рябой.

«Что они снова придумали? — Николай не замечает, что его наги привязаны к двум нагнутым деревьям. — Зачем собрали всех на поляне?»

Триста пар глаз внимательно следят за каждым движением пленного пограничника.

Наигранно улыбаясь, Бир делает шаг вперед.

— Ты понял, голубе, что тебя ждет? — Главарь небрежно показывает на березы, верхушки которых с трудом удерживают его люди. — То твои кони, — острит «кабан», — сейчас ты полетишь на них.

Шныриков видит согнутые стволы деревьев. Они действительно дрожат, словно дикие кони, каждый миг готовые стремглав сорваться в галоп.

Толпа затихает. Глаза Николая встречаются с остекленевшими глазами долговязого, дико выпученными — красногубого.

«Они ожидают зрелища. Хотят увидеть мое унижение», — понимает Шныриков и, чтобы не видеть их, устало закрывает глаза.

Бир багровеет: опять что-то не так, пленный не дрожит, не молит о пощаде. Не может быть, чтобы его не проняло! «Зеленая шапка» не понял еще, что его ждет!» — осеняет догадка.

— А ну, хлопцы, — командует Бир, — покажите ему, яки его ожидают кони!

Дюжие руки поднимают пограничника.

— Гляди! — срывается с места красногубый.

Только сейчас Николай увидел свои ноги, привязанные к верхушкам нагнутых деревьев, сведенных, словно две гигантские пружины. Только теперь до него дошел страшный замысел «кабана».

— Что? Понял, голубе? — ликует Бир, угадав состояние пленного. — Другой бы с тобой не возился. Видишь, хлопцы ждуть, а время у нас в обрез. Но я добрый! Гляди, голубе, ты еще можешь купить себе жизнь, понимаешь, жизнь? — нарочито громко, чтобы все услышали, говорит «кабан». — Даю три минуты. Решай.

Толпа замерла.

Николай видит сотни горящих глаз на заросших щетиной лицах. «Волчья стая!»

А вокруг тишина. И нет товарищей. Шныриков знает: они придут, обязательно, скоро, только его уже не спасут…

Красногубый жадно следит за выражением лица пограничника. Он видит, как в глазах обреченного вдруг промелькнула радость. Да, радость! Красногубому стало не по себе. Проклятый чекист! Почему он не молит о пощаде? Красногубому страшно. Страх заглушает возбуждение, вызванное выдумкой вожака. Бандеровец чувствует: происходит что-то не то! Он не хочет признаться даже себе, что он и сейчас боятся привязанного к дереву пленного. Ох, с какой радостью он полоснул бы из автомата в это лицо и в глаза. Его удерживает только страх перед Биром. Но стоять и ждать — выше его сил. Проклятый пограничник поселил в его душе сомнение. Откуда это упорство? Красногубому хочется крикнуть: «Трусы! Вы испугались пленного москаля, который не может стоять на ногах без посторонней помощи!» Но он и сам боится его. Да, боятся. И с трудом удерживается, чтобы не стрелять…

Красногубый не ошибся. Радость, мелькнувшую в глазах Николая, вызвало воспоминание о родной деревне. Ему ярко, зримо представился на миг берег неширокой речки, дерево у самой воды, по которому он любил взбираться повыше, чтобы оттуда прыгнуть в реку.

Вот он стоит на ветке этого дерева, собираясь сигануть в воду. А внизу, не сводя с него круглых, испуганных глаз, застыла сестренка Маша. Глупенькая, она боится: брат вот-вот упадет… Николай улыбнулся девочке окровавленным ртом. Этого красногубый не смог выдержать.

— Кончай его! — взревел бандеровец, дико вытаращив глаза.

Толпа заволновалась. Побледневший Бир зло отмахнулся.

— Три минуты прошли, — внезапно охрипшим голосом объявил главарь. — Говори, согласен?

Николай молчит…

— Зломался, — шепнул Бир красногубому и, обведя торжествующим взглядом толпу, громко сказал, обращаясь к пограничнику:

— Говори, кто нас предал?

Шныриков слышит голос «кабана», доносящийся откуда-то издалека. Николай видит небо. Весеннее, голубое небо, очистившееся от туч. Видит прозрачные белые облака, ласково обнявшие вершины гор. Где-то там, далеко-далеко, скала. Там рос горный цветок-бессмертник, так удивительно похожий на белую звезду.

— Эдельвейс… — шепчут губы.

— Что? — не понял «кабан».

— Хвамилия, кажись, — осклабился долговязый.

— Человек остается человеком! — приосанившись, торжествующе изрек Бир. — Повтори! — приказал он.

Пограничник едва слышно прошептал еще одно слово.

— Сил нету, — подсказал долговязый.

— Сам бачу, дурень, — обрывает его вожак и нагибается, чтобы разобрать, что говорит пограничник.

Но в тот же миг голова Бира мотнулась назад. И все, кто стоял вокруг, увидели перекошенное злобой лицо главаря, оплеванное кровью.

— Кончай его! — истерично взвыл красногубый.

— Кончай! — заревел вслед за ним Бир, но потрясенные бандеровцы будто окаменели.

— Кончай! — снова взревел вожак.

Николай успел еще раз взглянуть на горы, и деревья выпрямились…

* * *

Недолго рыскала по Черному лесу стая Бира.

Сергей услышал от пойманных оуновцев, что Шныриков был в плену. Но о том, что с ним произошло, они не знали или не хотели говорить.

Только на третий день, когда от стаи Бира осталась лишь горстка бандеровцев, тщетно метавшихся в поисках выхода, пограничники ранили и затем захватили красногубого.

— Чи знаю я вашего Шнырикова? А як же? — злорадно улыбаясь, облизнул языком пересохшие губы бандеровец.

— Что вы с ним сделали? — замер Сергей.

— Що наделали? Ремни резали со спины, звезду на груди, — медленно перечислял красногубый.

— Вы убили его? — не выдержал Сергей.

— Убили?! — переспросил бандеровец. — Он же був мне все одно як кум. Потом Бир распял его! Вы добре поняли — распял! — дико вытаращив глаза, заорал красногубый. — Я бы вас усех… — Он забился в судорогах.

Теперь главной целью пограничников Варакина, преследовавших остатки банды, носившейся по Черному лесу, стало найти человека с пластырем на щеке, о котором рассказал им пленный. Последнюю группу окружили почти у границы. Бандеровцы, не пожелав сдаться, оказывали упорное сопротивление. Через час их осталось двое. Один все же сдался, но второй уходил, петляя по лесу, как заяц. Преследовать его бросились сержант Коробской и Серега Рудой.

Бандеровец был, по-видимому, физически натренированным человеком.

После часа погони сержант Коробской, легко раненный утром, отстал, но Рудой настиг беглеца.

— Стой, сдавайся! — крикнул Сергей, догнав его в чаще леса. В ответ пуля раздробила ветку над его головой.

— Нет, не уйдешь, — шептал пограничник, перебегая от дерева к дереву.

Сергей медленно приближался к стрелявшему. Он понимал, что оуновец начал стрельбу, чтобы передохнуть перед последним броскам, и надеется, пользуясь темнотой, уйти.

Вдали послышался лай собаки. На помощь Сергею опешили товарищи. И сразу впереди за деревьями от громадного бука отделилась тень. Сергей не стрелял, врага следовало взять живым.

— Сдавайся! — повторил он, перебегая к месту, где только что скрывался беглец.

Тень резко метнулась, на ходу полоснув огнем.

«Уйдет!» — оседая, подумал Рудой.

Бандеровец уже достиг опушки, леса и на бегу обернулся. И то, что увидел Рудой, заставило его собрать все силы.

Громадным усилием он поднял ствол автомата и, прижав к животу приклад, нажал на спусковой крючок.

В один звук с автоматной очередью слился сухой выстрел снайперской винтовки догнавшего их Варакина.

Беглец зашатался. Обернувшись, сделал неуверенный шаг навстречу Рудому и упал…

Когда подоспели старший лейтенант Варакин и сержант Коробской, Рудой еще дышал.

— Где он? Ушел? Нет? Это… — Сергей не договорил. Его левая бровь, удивленно приподнятая над глазом, поползла вверх и замерла навсегда. А в десяти шагах от пограничника, раскинув руки, лежал сраженный снайперской пулей бандеровец с пластырем через всю щеку…

Именная застава

…На седой вершине могучей Говерлы стоит человек в белой куртке с зелеными отворотами и сорочке, расшитой бисером. Он зорко смотрит вокруг. На нем зеленая шляпа с еловой веточкой и тяжелые горные башмаки…

Эту легенду вы и сейчас можете услышать в горах Закарпатья. Только теперь седоусый вуйко не скажет, вздохнув, что люди не знают имени «того легиня».

У небольшого села на заставе воздвигнут памятник герою-пограничнику Николаю Ниловичу Шнырикову, шагнувшему в марте сорок пятого в бессмертие…

У каждого подвига, как и у человека, своя судьба. Бывает и так, что иной подвиг долгое время известен немногим.

Долгие годы о мужестве пограничника Николая Шнырикова знали только в отряде, где когда-то служил герой. И молодым пограничникам, начинавшим здесь службу, и всем, кому довелось побывать в отряде, старожилы рассказывали, как пулеметчик ефрейтор Шныриков, прикрыв выход товарищей из боя у деревни Кропавна Выгодского района Станиславской области, тяжелораненым попал в руки врагов, но до конца остался верен присяге…

«…Ваш сын погиб как герой, защищая социалистическое Отечество», — написали в марте 1945 года отцу Николая Нилу Кондратьевичу Шнырикову из части. А сестрам и тете, Анне Матвеевне, на ее письмо, уже не заставшее в живых Николая, ответил Василий Коробской:

«…Сообщаю вам, что Николай в боях за Советскую Родину геройски погиб 25 марта 1945 года. Мы поклялись мстить за него до последней капли крови…»

«…Мы были потрясены этим известием, — написала сестра Николая, Мария Ниловна, которую мне удалось разыскать первой из родственников Шнырикова. — Брат был каким-то особенным. Ему все давалось легко. Он был настойчивый, одаренный. И не по-мальчишечьи ласковый, душевный. Всегда помогал нам, младшим сестрам, и брату Василию. Особенно он любил мать…»

Для того чтобы в деталях описать поиск, начатый в 1963 году, потребовалась бы еще одна такая книга. Чтобы уложиться в небольшом послесловии, буду краток. Застава, где служил в конце войны ефрейтор Шныриков, расположена была уже в другом месте. Но память о герое-пограничнике жива.

Мне и майору Гуревичу показали любовно оформленный альбом — историю заставы. Скупые слова рисуют мужество пулеметчика Шнырикова. Только нового мы ничего не узнали. Нас самих засыпали вопросами: откуда призван Шныриков? Где служил до войны? Где воевал? Пограничники хотели знать о нем все.

— Мы давно просим командование присвоить нашей заставе имя Николая Шнырикова, — говорил, провожая нас, начальник заставы. — Поэтому нам особенно важен результат ваших поисков. Держите нас в курсе.

Еще много раз в те дни заправлялся наш «газик», колеся по извилистым грунтовым дорогам и шоссе. И вот, наконец, первый проблеск. Старшина Подойма — ветеран одной из горных застав — воевал вместе с Николаем Шныриковым в пограничном полку, а затем служил и в отряде. Пограничник рассказывает нам интересные детали службы, называет имена товарищей по отряду.

«Гришин, Кравец, Калин» — записываем мы и снова в путь. Нам удается найти всех троих, но выясняется, что они не были вместе с Николаем Шныриковым весной 1945 года. Зато старые солдаты называют нам имена его близких друзей: сержанта Василия Коробского, сержанта Константина Ильина и задушевного друга — Сергея, фамилию которого никто из них, к сожалению, вспомнить не смог.

Кажется, все, больше в Закарпатье нет известных нам очевидцев и свидетелей подвига ефрейтора Шнырикова. Но неутомимый майор Гуревич находит еще одного.

— Пока только адрес, — говорит майор. — Берегово, улица Ленина, пятьдесят, квартира тринадцать. Это, кажется, в центре. Может быть, он живет еще там? Рискнем! Крюк невелик, а если найдем, будет здорово. Лейбин служил с Николаем Шныриковым. Потом он работал в политотделе отряда. Поехали.

— Нам повезло. Адрес точен. Лейбин — в Берегово. Его сынишка предлагает проводить нас к отцу в военкомат, где трудится сейчас бывший пограничник.

Владимир Захарович Лейбин встретил нас приветливо.

— Скажите, вы знали ефрейтора Шнырикова? — в который раз за те дни задал я вопрос.

— Николая? Конечно знал. Мы служили с ним вместе до последнего дня.

Лейбин рассказал нам о гибели Николая.

— Я мог бы показать вам и могилу его в Черном лесу…

На этом поиск в Закарпатье закончился, чтобы продолжиться в Москве, Ленинграде, в Смоленской области, в архивах этих городов и Музее пограничных войск.

В розыске родных Николая Ниловича мне помогли совсем не знакомые до этого люди: Н. Буторов из Починиковского парткома КПСС, Н. Стельманов из села Комаровки, где провел свое детство Шныриков, полковник в отставке И. Терпев — сотрудник Музея погранвойск и многие другие. Благодаря их бескорыстной помощи мы нашли тетку Николая, Анну Матвеевну, у которой жил Николай в Москве с тридцать третьего года по день призыва, его фотографии и документы. Мои поиски продолжались еще три года. Получены сотни писем, документов, позади много интересных встреч. Собранные воедино крупицы фактов, дополняя друг друга, создают запоминающийся образ Николая Ниловича Шнырикова, рисуют напряженную жизнь на границе в последние дни войны, воссоздают обстановку подвига. И самый крупный успех: мы разыскали старшего лейтенанта запаса И. Н. Варакина. Найти его помогли сотрудники Музея пограничных войск.

Мы встретились. Иван Николаевич рассказал много интересного о заставе, о службе Николая Шнырикова.

И все же потребовалось еще два года, чтобы собрать новые материалы и документы, которые позволили уточнить и понять происходившее тогда. Взглянуть на все глазами Николая Шнырикова, увидеть так, как это видел он — обыкновенный русский парень со Смоленщины, ставший героем пограничных войск. Особо значимую помощь мне оказала Мария Ниловна, сейчас учительница в Ленинграде. Она прислала фотографию Николая и сообщила адрес сестер, Татьяны и Екатерины, и брата Василия.

Первые выводы, проверенные и подтвержденные бойцами, которых мы разыскали с майором Гуревичем осенью 1963 года, а также выдержки из писем родных, выписки из документов, хранящихся на заставе, где служил Николай Шныриков, были опубликованы в журнале «Пограничник» № 23 за 1963 год. После этого по представлению командования пограничного отряда было возбуждено ходатайство об увековечении памяти героя.

Оно было удовлетворено.

В № 10 журнала «Пограничник» за 1964 год под рубрикой «Новые именные заставы» опубликовано постановление Совета Министров Украинской ССР от 27 апреля 1964 года «О присвоении заставе Западного пограничного округа имени ефрейтора Шнырикова Николая Ниловича, геройски погибшего в боях за социалистическое Отечество…»

Заканчивая рассказ о том, что мне довелось услышать, узнать и увидеть, хочу сердечно поблагодарить редакцию журнала «Пограничник», И. Н. Варакина, Н. Буторова, В. З. Лейбина, майора Л. X. Гуревича и всех, кто участвовал в поиске. Надеюсь, что среди читателей этой книги окажутся и бывшие воины-пограничники, служившие с героем, которых не удалась разыскать. Жду, что они откликнутся, напишут, как звали боевых товарищей Николая Шнырикова, не упомянутых в повести только потому, что их имена пока неизвестны.

Мне остается добавить, что 28 июля 1967 года на заставе имени Николая Ниловича Шнырикова открыт памятник. Образ героя, высеченный в камне пограничником этой же заставы юношей из Прикарпатья Михаилом Фариным, призывает пограничников «Отчизне посвятить души прекрасные порывы».

Иван Николаевич Варакин был на открытии памятника. Не раз он задавал себе вопрос: а той ли жизнью живут молодые пограничники? Достойна ли она подвига Николая Шнырикова?

И пробыв несколько дней на заставе, понял: да, достойна!

— Меня глубоко взволновала преемственность, — говорит Варакин, — которую я увидел, наблюдая жизнь и труд молодых пограничников. На этой заставе служба каждого новобранца начинается у памятника беседой о традициях и истории заставы. И кончается там. Каждый пограничник перед увольнением в запас уходит в последний наряд, как обычно, от памятника. И это — прощание с границей и благодарность ей за знания, опыт, мужество. За все, что она дала.

Ежедневно у памятника выстраиваются пограничники. Офицер объявляет:

— На охрану государственной границы заступают: ефрейтор Шныриков!..

— Ефрейтор Шныриков пал смертью храбрых при защите государственной границы Союза Советских Социалистических Республик! — отвечает правофланговый.

Жизнь продолжается.

И пусть помнят люди слова Юлиуса Фучика: «Об одном прошу тех, кто переживет это время: не забудьте! Не забудьте ни добрых, ни злых. Терпеливо собирайте свидетельства о тех, кто пал за себя и за вас. Придет день, когда настоящее станет прошедшим, когда будут говорить о великом времени и безымянных героях, творивших историю. Я хотел бы, чтобы все знали, что не было безымянных героев, что были люди, которые имели свое имя, свой облик, свои чаяния и надежды…»

Западная граница — Москва, 1963–1972.

Примечания

1

ОУН — организация украинских националистов.

Content

А. Высоцкий
Горный цветок

Карпатская легенда

Схватка с оуновцами

Граница в тылу

Рабочая закваска

Накануне Победы

Снова Бир

Тревога

Плен

Поединок

Надежда

Бессмертие

Именная застава

Примечания