Рыбаков Вячеслав Михайлович

Письмо живым людям

Вячеслав Рыбаков

Письмо живым людям

Повести и рассказы

Вода и кораблики

В воде ты можешь утонуть — но без нее ты плыть не можешь…

Створки люка скользнули в пазы. Белый свет плафонов померк; сияющий, до боли настоящий простор земного дня рухнул в лицо, лизнул кожу ласковым душистым жаром, легко смахнув стерильный воздух катера назад, в безлюдные узости кают и коридоров.

Коль спрыгнул. Рыхло затрещала прокаленная почва, из-под ног взметнулись облачка тонкого пепла. Коль поспешно миновал выжженную дюзами плешь, и вот зашелестела, любовно охлестывая икры, безропотная живая трава. Коль обернулся. В разноцветном, как карнавал, июле катер был жалок и нелеп — темный, приземистый, с растопыренными тяжкими лапами, варварски продавившими земную мякоть. Щурясь, Коль прощально махнул ему рукой и канул в луг. Перекатился на спину, впитывая всем телом хрупкое сопротивление стеблей.

Небо…

Воздух в легких — не из баллонов скафандра, а из неба…

Где-то совсем рядом осторожно, словно на пробу, прострекотал кузнечик. Коль благоговейно скосил взгляд и увидел — тот сидел на стебельке мятлика, покачиваясь вместе с ним; поблескивали черные бусинки глаз, усы подрагивали от теплого ветра. Один ус торчал вверх, другой вбок.

Из облака выпала темная точка. Не отрывая от нее взгляда и вдруг словно бы забыв дышать, Коль медленно сел, опираясь на руку, потом поднялся. Точка стремительно выросла в бескрылый аппарат, с бомбовым зловещим воем рушащийся на поле. Над самой травой он вдруг противоестественно резко замер, будто вмерзнув в воздух, и вместо грохота ударила тишина. Прозрачный колпак неторопливо откинулся назад, и три человека — загорелые, широкоплечие, высокие — сошли вниз.

Одеты, однако, они были как курортники. Вполне, конечно, элегантные курортники, не хиппари и не нудисты, — но все же Коль мимолетно ощутил смутную оскорбленность тем, что они как бы не астронавта встречали из скитаний, а зашли к соседу позвать пройтись на яхте в оставшееся до ужина время. Совершенно непонятно было, кто из них кто. И Коль, растерянно глядя то на одного, то на другого, тихо сказал:

— Здравствуйте…

Один из них, бородой и статью похожий на какого-нибудь Добрыню Никитича, протянул руку Колю, и Коль нерешительно взял его ладонь, пожал. Тот улыбнулся, и остальные тоже улыбнулись, и в улыбках не было ничего отчужденного, словно не стояло между Колем и этими тремя двух веков.

— Здравствуй, Коль, — сказал Добрыня. — С возвращением тебя.

Неторжественность встречи размочила-таки ссохшиеся, окаменевшие нервы. Коль судорожно вцепился обеими руками в руку встречавшего. Тот сделал то же самое, и тогда Коль не выдержал — всхлипнув, обнял его, уткнулся лицом в плечо. Встречавший ласково сказал:

— Ну-ну, Коль… Все в порядке. Земля.

— Земля… — Коль выпрямился, опустил руки по швам, снова пытаясь вести себя со стальным ритуальным достоинством, как подобает пилоту и майору; снова оглядел всех троих и снова не понял, кто из них старший.

— Все в порядке, Коль, — повторил Добрыня. — Я — Всеволод, уполномоченный Координационного центра. — Он словно мысли Коля читал. — Это Ясутоки, врач, глава группы адаптации, которая будет заниматься твоей персоной и ее вхождением в нашу жизнь. Если хочешь сделать ему приятное, называй Ясутоки-сан. — Черноволосый и весьма длинноволосый монголоид, застенчиво улыбнувшись, с изысканностью поклонился. — А это Зденек, корреспондент. — Совсем молодой парень весело оскалился и по-свойски тряхнул Колю руку. — Все сферы, что ты ожидал, представлены: руководство, медицина, пресса. — Он действительно видел Коля насквозь. Не хватало, чтобы меня приняли за тщеславного солдафона, подумал Коль, а на лице Ясутоки едва уловимо мелькнуло беспокойство, и Всеволод вдруг чуть запнулся, будто услышав некий тревожный звук. — Вот… да. Тебе понравилось место посадки?

Понравилось… Коль только кивнул. Этот пригорок, тот перелесок, дальняя излучина, затканная кустарником… Когда-то он все исходил здесь, здесь был его мир, его бескрайний космос. Правда, до деревни отсюда километров восемь — но что такое восемь, даже десять километров для по-летнему свободного, здорового пацана, то с удочкой, то с луком и стрелами, то с маской для ныряния устремлявшегося каждый погожий день в долгие, с утра до вечера, полеты?..

— Ямполица сохранилась? — тихо спросил Коль.

— Поселка давно уже нет, — ответил Зденек. — Хочешь, залетим туда?

Коль чуть пожал плечами:

— Разве только пролететь пониже…

— Есть! — Всеволод вытянулся в струну и браво козырнул при отсутствии головного убора.

— Послушайте, — проговорил Коль. — Сейчас на «Востоке» уже, наверное, карантинные команды, или что теперь у вас… Пусть поосторожнее в рефрижераторе, там… тела.

Все трое кивнули.

— Все будет в порядке, — негромко ответил Всеволод. — Идем?

— Да.

Коль как-то сразу почувствовал себя своим среди своих. Это было стократ лучше того, чего он ожидал с долей страха, и совсем не хуже триумфальных встреч его времени с трескучими поцелуями перед рядами выпученных лиловых глаз просветленной оптики.

— Это скорди, — сообщил Ясутоки, когда они подошли к летательному аппарату. — Куда сядешь?

— Давай ко мне, — предложил Всеволод, — спереди обзор лучше.

— А я вам не помешаю вести? Здесь тесновато. — Коль разглядывал пульт.

— Ни в малейшей степени. И кстати, у нас не принято «выкать». Разве лишь хочешь показать, что я тебя чем-то задел и, пока не искуплю, будешь относиться ко мне с вежливым холодком.

— Не знал. — Коль уселся, покачав головой: — Виноват…

Всеволод коснулся пульта, и скорди пушинкой взлетел над полем. Коль оглянулся на проваливающийся катер — тот чернел изъеденными тусклыми бортами посреди выжженного круга, и Колю вдруг стало жалко его. Катер оставался один.

Все сидели молча, не мешая ему прощаться. Меня хоть встретили, нелепо подумал Коль, а этот совсем никому здесь не нужен… Отвернулся и, стараясь как-то отвлечься, спросил сквозь ком в горле:

— Антигравитация?

Ему никто не ответил. Он нерешительно переспросил:

— Скорди — гравитационная машина?

К его удивлению, сидящий слева Всеволод вдруг жгуче покраснел. Даже мощная русая борода не смогла этого скрыть. Странно было видеть, как с совершенно девичьей непосредственностью краска заливает его резкое лицо.

— Да, — сказал Всеволод поспешно, — прости, Коль, я… не расслышал. То есть как-то задумался и… подумал, а показалось, что уже ответил…

— Естественно, — мягко, но как-то назидательно вставил Ясутоки с заднего сиденья, — ты сосредоточился на управлении.

— Наверное, — с готовностью согласился Всеволод. — Да, ты прав, Коль. Гравитаптанная система. — И, будто боясь замолкать, не давая Колю вставить хоть слово, быстро заговорил: — Очень прост в управлении, попробуй! Крайне ограниченное число команд, другое дело — разбираться так, чтобы ремонтировать, — это могут только специалисты, но скорди никогда ведь не ломаются, а управлять — пара пустяков…

— Я, например, глупый, понятия не имею, почему он летает, — Ясутоки наклонился сзади к плечу Коля, — а вожу его каждый день.

Коль вспомнил, сколько времени его учили водить самолет. Управлять гравитационной машиной на второй же час — это кое-что!..

— Говорите, просто?

— Ага, — обрадованно подтвердил Всеволод. — Вот смотри.

Оказалось, действительно просто, и даже странно было, что Всеволод, наверняка привыкший к скорди, как, например, к расческе, мог так сосредоточиться на управлении, что не отреагировал на вопрос. Коль проделал несколько пробных пируэтов — гравиторы замечательным образом парировали любые перегрузки, и даже во время мертвой петли пассажиры, спокойно развалясь, безо всяких ремней сидели на своих местах, только земля нависала сверху, — и плотнее нажал педаль, пришпоривая летуна. Скорди, разгоняясь с такой легкостью, будто вообще не обладал массой, брызнул над рекой.

От поселка действительно ничего не осталось. Исчезли дома, исчезла проходившая мимо линия электропередач, исчез проселок, шедший к заводу. Исчез завод. Коль повисел в сотне метров над местом, где родился, а потом очень лихо спросил:

— Ну? Теперь куда править?

— В Коорцентр, если ты не против. На юго-восток.

Коль кивнул, стараясь больше не глядеть вниз, и всем весом надавил на педаль.

Коль выбрался из бурлящей воды и рухнул на смерзшийся, заиндевелый песок. Река ревела, гулко звенел лопающийся на порогах лед. Река бесилась, но это было уже не страшно, пороги были свободны, деревья, что накидал в воду позавчерашний ураган, валялись на берегу, низина — спасена.

В горле хрипело и клокотало, а сердце судорожно рвалось из душной груди. Пленка инея медленно протаивала у рта. Зубы колотились от мокрой стужи, проморозившей тело насквозь, до судорог.

Из-за деревьев, грациозно переступая тонкими ногами, выступила Лена, подошла к Колю и удивленно уставилась на него, торчком поставив уши, — ветер трепал и мял шерстку. С маленьких ноздрей срывался пар.

— Сейчас, — прохрипел Коль, задыхаясь, и натужно сел, отдирая примерзшую к песку одежду. — Сейчас, маленькая. Видишь… я тут совсем…

Лена нагнулась и лизнула Коля в лицо. Язык был теплым. Хоть что-то теплое в жизни. Коль раздернул губы в улыбку, но лишь на миг.

— Да-да. Сейчас. Что у тебя?

Лена отступила на шажок. Коль тяжело встал. Его качало; лес, низкие тучи, Лена прыгали перед глазами. Штаны заледенели и теперь трескались, будто пластмассовые. Ветер гремел в соснах.

— Ну что? — просипел Коль. — Веди! Или что?

Лена стояла не шевелясь и тревожно глядела на него. Потом повернулась и пошла к деревьям. Он не мог сделать ни шагу. Она замерла, как это умеют лишь звери, обернулась, призывно крикнула.

— Иду, единственная моя, — выдавил Коль, ковыляя за нею. Она двинулась дальше, чуть подрагивал короткий хвост.

Коль не соображал, куда она ведет, — мозг отказал. Просто ковылял. И только когда они вышли на поляну, толчком понял, что Лена его спасла. Скит стоял перед ним — просевший, прочерневший, старозаветный. Лена подошла к крыльцу, оглянулась.

— Маленькая моя, — прошептал Коль. Его даже перестало шатать.

Он одолел последние метры, ввалился в скит. Дверь шумно захлопнулась.

— Что ж ты на морозе? — крикнул он. У него перехватывало голос от усталости и нежности. — Заходи!

Кабарга не ответила.

Коль медленно выпростался из одежды. Негнущимися, окровавленными пальцами стал разжигать огонь в печи. Спички ломались. По дому пошел сквозняк — в дверь заглядывала Лена.

— Заходи, — сказал Коль.

Она осторожно вошла — копытца робко цокали по дощатому полу.

— Жаль, огонь ты разжигать не умеешь…

Хворостинки занялись наконец, из мрака проступили бревенчатые стены. Лена шевельнула ушами, нагнулась, стала аккуратно обнюхивать разбросанную одежду.

— Худо, девка, одному. — Коль гладил руками разгорающееся пламя. Лена что-то ответила по-своему. Коль попробовал печку голым плечом. — О Господи…

Лена подняла голову.

— Заповедные мы с тобой звери. — Коль повернулся к ней, корча над скачущим, набирающим силу огнем красные ладони, все в лохмотьях изодранной сучьями кожи. — Чудеса природы.

За окошками быстро темнело.

— Хоть бы приехал кто, — с тоской сказал Коль.

Лена, щелкая по доскам, подошла к нему и ткнулась носом. Сосны шумели глухо и нескончаемо; весь мир по ту сторону стен состоял из мотающихся вековых деревьев и жестокого выдоха арктических пустынь.

Где-то далеко-далеко, в сказочной, недоступной вышине, пробиваясь сквозь шум тайги, возник звенящий гул. Он был едва слышен, и он был потусторонне чужд замшелому жилищу, продрогшему, насмерть усталому человеку, пытающемуся втереться в медленно прогреваемый камень печи, и темноте, и ветру, и холоду, и безлюдью вокруг. Он шел из-за туч, из неба, из тех мест, где живут титаны. Вот он погас, прошил атмосферу и, наверное, ушел выше, в черную пустую тишину, но Коль еще долго вслушивался, запрокинув голову; кадык переламывал худую жилистую шею, покрытую чуть поседелой щетиной, на глаза наворачивались слезы, и рукам стало уже не до огня в печи.

— Опаздывает… — прошептал Коль потом. Помолчал. — Наверно, ходики врут, как думаешь?

Лена что-то сказала по-своему. Коль положил ладонь на ее узкую теплую голову.

Крыша Координационного центра, просторная, как аэродром, пласталась внизу. Коль пикировал, и она вспухала, закрывая горизонт разлетающимися краями.

Крыша полна была людей.

— Что, торжественная встреча будет? — Коль невольно притормозил, почти завис.

— А ты против?

— Да нет… как-то, знаешь, ждал вначале, а теперь расслабился уже.

— Я не знаю, что будет. Они просто рады тебе, Коль.

Коль осторожно посадил скорди и открыл кабину. Его мягко спеленали взгляды, вдруг стало жарко. Он неловко спрыгнул, едва не упал, зацепившись каблуком; вытянулся по стойке «смирно» и стал озираться, отыскивая хоть кого-нибудь в мундире…

Не пришлось рапортовать. Просто один из толпы, коротко переглянувшись со стоявшими рядом, подошел к Колю и протянул руку. Коль нерешительно пожал ее, не ведая, что будет дальше, и тогда тот сказал:

— Спасибо.

У Коля перехватило горло — так благодарно и просто это прозвучало. Никто не ожидал, что он выступит с героической речью или с мужественными шутками. Коль сглотнул, вздернув головой, и проговорил:

— Вам спасибо…

Тот улыбнулся и сказал:

— Теперь будем жить все вместе.

Внутри здание походило на лабиринт, и Коль представить себе не мог, как ориентируются в этом стоймя стоячем городе. Но Всеволод уверенно вел по переплетениям широких, солнечно освещенных коридоров, по беззвучным эскалаторам, от лифта к лифту.

Пришли. Комната была просторной, белой, в полуметре над полом парила широкая массивная пластина, отражавшая все, словно голубая вода. На пластине — ваза с букетом неизвестных Колю цветов. Стол. Зденек щелкнул пальцами — откуда-то от стены отвалился розовый ком и юркнул к столу, неуловимо побелел и обернулся креслом. Ясутоки, указав на кресло, предложил Колю отдохнуть. Коль сказал, что полон сил и энергии. Тогда Всеволод и Зденек попрощались, а им на смену молча вошли пятеро ребят в белых халатах, и с потолка посыпались разноцветные комья, на лету превращаясь во всевозможные приборы. За Коля принялись всерьез. Через час запас его сил и энергии значительно поубавился, а врачи, казалось, лишь начали входить во вкус. Через три часа Коль взмолился: «Я великолепно себя чувствую! У меня уже был трехлетний карантин, пока я тянул корабль к Солнцу!» — «Будет, будет, — мягко увещевал его Ясутоки в ответ. — Вон ты какой беленький… Тонкий, звонкий, прозрачный…» Коль ошалело воззрился на него и хотел спросить, откуда тот знает их жаргон. Но не спросил. Не до того было. Его крутили, просвечивали, прозванивали, как печатную схему. Он начал свирепеть. Тогда Вальтер, один из мучителей, стал в первом приближении знакомить Коля с обстановкой на Земле. Коль слушал затаив дыхание, но остальные, непреклонные, сильно ему мешали.

Отпустили наконец. Одели в роскошный пурпурный халат с золотыми драконами, ушли консультироваться. Вальтер остался. Именно в это время Коль узнал, что демографическая проблема решена путем заселения ряда тел Солнечной системы, приведенных к человеческим условиям путем резки, перекомпоновки, зажигания искусственных солнц и тому подобных сказочных действ. Это Коль, вероятно, отметил, подлетая? Коль подтвердил: отметил, угу, — не уточняя, как обалдел, с трудом узнав Солнечную систему и на несколько часов подлетного времени панически заподозрив, что заблудился в космосе и не туда попал. Проблема продовольствия решена путем синтеза питательных веществ из нафтеновых, а в последнее время на орбиты вокруг населенных миров выводятся вакуум-синтезаторы, которые буквально из ничего куют еду. И все прочее. «Вот уж чего в космосе хватает, — сказал Вальтер, — так это вакуума». Коль опять-таки не стал сию реплику комментировать, но про себя горько подумал, что вот уж это он за семь лет субсветового ползания от звезды к звезде выяснил доподлинно. Вакуум-синтез внес решающий вклад при снятии экологических проблем, а теперь спасает и нефть, которая оказалась позарез нужной для решения некоей проблемы мантийного баланса. О последней Вальтер отказался дать какие-либо сведения. «Не компетентен, — объяснил он, — и лучше уж не говорить ничего, чем ляпнуть дезу». Коль опять вздрогнул: все потомки говорили с ним чуть ли не его языком. «Ляпнуть дезу» было одной из любимых фразок Коля еще со времен службы в ВВС Молдовы, которые, как и все другие с перепугу мелко нашинкованные в конце двадцатого века армии, приказали долго жить через три месяца после того, как Коль получил капитана, и опять все поехало укрупняться: западноевропейские силы, русскоязычные силы, арабские силы — так было легче устанавливать балансы, чтобы затем уже начать пытаться окончательно послать все эти силы к ядреной бабушке. И не быть бы никогда Колю третьим пилотом Первой Звездной, заниматься бы ему до самой пенсии извозом на грузовых или пассажирских авиалиниях, если бы не совпали по времени два события: Коль, естественно оказавшийся в русскоязычных (стоило двадцатью годами раньше огород городить — только жрущих в три горла генералов, министров да председателей наплодили вдесятеро; впрочем, может, именно для этого все и делалось: чтобы свое начальство смогло наконец жрать суверенно, без оглядки на обжор в Москве), лихо отличился со своим экипажем во время отчаянной кислородной бомбардировки Арала, единственный из семнадцати пробившись к очагу перерождения биомассы и так убедительно отковровав его с бреющего, что процесс замер в считанные минуты, после чего герою все пути были открыты, и герой, в течение месяца поимый и всевозможно ублажаемый по всему Приаралью, прочухавшись, двинул в космос — училище в Звездном, стажировка в Хьюстоне, Марс, Церера, Умбриэль… а тут американо-русско-французская шайка высоколобых на «Токомаке» какого-то поколения взяла и открыла по случайке эффект, из которого буквально сам собой через пару лет вылупился мезонный двигатель, легко дававший ноль девять световой, — и человечество не устояло перед звездным соблазном… Господи ты, елки-палки, одно слово знакомое услышал, и что за бесконечное членистолетнее воспоминание сразу поползло из глубин души, и нет ему конца… И ведь каких-то тринадцать лет с этого Арала прошло… каких-то двести тридцать семь лет!..

Ладно. Что там Вальтер-то рассказывает? Но Вальтер как раз приумолк, с преувеличенной внимательностью разглядывая столбцы стоячих цифр на экране какого-то прибора, одного из бесчисленных, направленных на Коля за эти часы, — будто чувствовал, что пилот улетел в собственную память. И будто почувствовал, что пилот вернулся, — Коль еще слова не успел сказать, а Вальтер начал точнехонько с того места, на котором умолк.

Взамен всех проблем, тревоживших человечество во времена той жизни Коля, естественно, повыскакивали новые — того же мантийного баланса, регулирования и локальной стимуляции солнечной активности, чистки околосолнечного пространства, дефицита полярных сияний (вот уж из пальца высосали проблему, подумал Коль) и так далее. Кроме того, близилась к решению проблема мгновенного пробоя пространства, и, как только пробой осознался как близкая реальность, то есть двенадцать лет назад, были отменены релятивистские звездные. После Первой Звездной в глубокий космос ушли еще восемь кораблей — пока ни один не вернулся. Поддерживается гравиконтакт с тремя инозвездными цивилизациями — первый был установлен еще лет сорок назад буквально по случайке, уточнил Вальтер, и Коль опять озадаченно отметил прозвучавшее в речи потомка жаргонное словцо, совсем недавно скользнувшее в его памяти. Более развитые цивилизации, уже имеющие установки пробоя, не обнаружены. По поводу загадочного их отсутствия идут яростные дебаты в Координационном центре, в Совете, в Управлении дальней связи; выдвигаются объяснения разнообразнейшие, а подтверждений нет ни одному.

Когда Ясутоки-сан, застенчиво улыбаясь, вошел в комнату — снова уже не в белом халате, а в прежних леопардовых шортах, — Коль был доведен до крайней степени возбуждения. Его подмывало немедленно нестись в Управление дальней связи. А еще лучше — на Трансплутон, в Институт пробоя. В улыбке Ясутоки появился сочувственный оттенок. Он объявил, что на дворе ночь, что в соседней комнате ждет легкий ужин, а еще комнатой дальше ждет не дождется постель. У Коля отвалилась челюсть. «Какой сон, — воскликнул он. — Я здесь уже целый день и ничего не видел, кроме вашей медицины!» Ясутоки кротко слушал, полуприкрыв глаза и сложив руки на животе, а потом сказал: «У тебя впереди еще вся жизнь, Коль. Не надо торопиться. Надо отдохнуть. Завтра доставят тела с крейсера».

Кажется, он еще что-то говорил, но Коль уже не слышал его, а слышал Лену и видел Лену.

…Он сказал: «Ну да, его каюта ведь ближе, не устаешь по ночам от долгих пробежек!», и тогда сострадание погасло в ее глазах, она ничего не ответила, только повернулась гордо и зло и пошла прочь. Перед ним все поплыло, он сделал маленький шажок за ней и сразу широко качнулся назад, потому что все уже было бесполезно, и только смотрел, как она идет; а у машины ее уже ждал Лестрети, они упаковались, пробубнилась обычная процедура проверок — герметичность, энергия, связь, — и по наклонному пандусу вездеход скатился наружу. На экране было видно, как тяжелая машина, поднимая рвущиеся на диком ветру клубы зеленой пыли, аккуратно переваливаясь на барханах, подползла к стене зарослей, твердокаменных, узловатых, ощетиненных ядовитыми шипами. Вездеход вломился в них и сразу пропал из глаз — только от щели пролома, медленно вытягиваясь, пошла вдаль узкая просека подминаемых вершин, а вскоре и она утонула в тумане, белесым горбом колыхавшемся над кратером Источника. Тогда Коль не выдержал и позвал: «Лена… Лена, как там?» Она ответила ровным голосом: «Слышу хорошо, первый, слышу хорошо. Машина с кустарником справляется. Делаем станции каждые десять минут. Прошли пять тысяч семьсот сорок три метра. Грунт твердый, индикаторы спокойны, подходим к внешнему валу». Коль хотел молить о прощении, но не было сил унижаться при всех. Она вернется, думал он. Через три часа она вернется… Он твердил эту фразу до того мгновения, когда в прорве тумана тускло полыхнуло и кусты на миг стали из черных пронзительно-алыми, а по полу рубки прыгнули, тут же пропав, резкие тени. Он даже не сразу понял, что это, когда из динамика раздался мгновенный гремящий треск и короткий уже не вскрик — просто звук, с которым и любовь, и ненависть, и желания, и надежды, и прошлое, и будущее, выбитые неожиданным молотом, горлом вылетают из только что совсем живых и вдруг уже расплющенных тел… и сразу стаю невыносимо тихо, потому что погасла даже несущая частота. Он бежал на верхнюю палубу, к вертолету. Его пытались задержать — он исступленно дрался с Коганом, в кровь разбил ему лицо, отшвырнул. Ему не хотели открывать люки — он кричал, что взорвет двигатель и уничтожит всех. Он, невесть как проведя машину сквозь вечный ураган, достал, выудил остатки вездехода из ада, в который превратился Источник… Через неделю они знали, что такие извержения происходят в Источнике каждые сто двенадцать часов.

Лена была мертва безнадежно, а Лестрети удалось спасти. Он погиб два года спустя, вместе с остальными.

Ясутоки тронул Коля за плечо.

— Ложись-ка спать, — проговорил он.

Коль, отказываясь, мотнул головой.

— Я помогу, хочешь?

Коль вопросительно посмотрел на него — врач покивал.

— А где Вальтер?

— Ушел. У нас много срочных дел.

— Из-за меня?

— Да. Мы обязаны дать тебе настоящую жизнь.

Коль помолчал.

— Это реально?

— Конечно. А ты ложись — завтра будет новый день.

Твой первый полный день. Первый из очень многих, Коль.

— Я знаю, — проговорил Коль медленно. — Только совестно перед… теми… всеми. Почему я?

Он глубоко вздохнул, прикрыл глаза. Возбуждение и радость покинули его, последнее воспоминание оказалось роковым, и он понял вдруг, что теперь абсолютно один. Больше один, чем там, в огромном обезлюдевшем корабле, потому что вот наконец вокруг были люди, добрые, участливые, но бессильные заполнить пустоту. Уже некуда лететь. Он вернулся. Ему никогда не вернуться.

— Меня послали отснять с воздуха гнездо тифонов… а в это время Пятнистый лишайник…

В горле будто взорвалось. Коль стиснул лицо ладонями и затрясся в беззвучном сухом плаче. Перед глазами маячили каюты катера в зеленоватой паутине и затянутые мшистой серой плесенью холмики омерзительной слизи, которыми в считанные минуты стали все. Кроме него.

Ясутоки встал, сказал: «Дверь!» Стена беззвучно и легко, как во сне, раскололась.

— Посмотри, — сказал Ясутоки. — Если понравится, будешь жить там.

Коль подошел к расколотой стене:

— Наверное, понравится…

— Тебе обязательно будет хорошо у нас, — проговорил Ясутоки ему вслед.

Коль остановился:

— Мне уже хорошо. Просто… совсем не хочется спать.

Ясутоки легонько подтолкнул его в спину.

Дверь пропала, едва Коль переступил порог. Свет остался по ту сторону. Дико хотелось выпить. Не слишком много — просто чтобы отмякнуть и начать относиться к тому, что есть, как к чему-то нормальному. Но очень неловко было даже спрашивать. Воровато оглянувшись почти в полной темноте, Коль сказал тихонько: «Бар!» Комната не отреагировала. Может, у них тут выпивки и в заводе нет… черт. Во всяком случае, когда кормили во время завершающей части медосмотра — вкусно, сытно, но без всякого намека на праздничный банкет, просто перекус под непринужденную беседу о загадочном отсутствии сверхцивилизаций, — ничего похожего на триумфальный бокал шампанского не возникло. Ладно, переживем пока.

Подошел к широкому окну. За стеклом пылала звездами ночь. Но то был летний погожий узор, щедрая россыпь небесной карамели, от которой слаще спится в предвкушении доброго завтра. Звезды выглядели всего лишь украшением Земли — Земли титанов, на которой Колю обещали место. Он не боялся их Земли, он жаждал войти; но зачем, за что — один?

Подбежал к стене, сказал торопливо: «Дверь!» Стена раскрылась. Ясутоки сидел и смотрел Колю в лицо, будто ждал его появления.

— Послушай, Ясутоки-сан… Я сейчас уйду, но… Мы привезли тонны образцов, километры записей… Мы не зря летали? Вам это нужно?

Ясутоки беспомощно улыбнулся:

— Я не знаю. Я врач, Коль, прости. — Коль стиснул зубы. Ясутоки посмотрел ему в глаза и сказал: — Спокойной ночи.

И навалилась сонливость. Коль едва успел добрести до постели.

…Проснулся от яркого света и, еще не понимая, что это, еще не вполне вспомнив себя, почувствовал какую-то детскую ожидающую радость. Словно после очередного года в городе он опять приехал на каникулы к бабушке, в Ямполицу. Комната выходила на восток, и любой из солнечных безбрежных дней между смолистым лесом и чистой рекой начинался с золотого света, бьющего сквозь тоненький, секущийся от ветхости ситец на окошке. Теперь нетерпеливая надежда на верное наслаждение каждой минутой жизни вновь сверкала над еще закрытыми глазами.

Он открыл глаза. Утреннее солнце лавиной валилось в комнату, захлестывало стены. Коль отбросил одеяло. Все в нем пело, и тут он увидел мундир.

Мундир строго висел на спинке нелепо парящего стула, новенький, с майорскими погонами и Героем на груди. Мундир был самый настоящий, и Коль будто встретил земляка после долгих лет изгнания. Он погладил жесткие, колкие погоны, тронул медаль, потом пуговицы. Ощущение крепкой шероховатой ткани было таким же родным, как вчера — ощущение травы и земли. Тело вспоминало его с ходу. Это мой, подумал Коль. Мой мундир, чей же еще? Конечно, мой… Можно надеть? Наверное… А то с чего бы его принесли?

Он благоговейно натянул форменную рубашку, брюки. Бережно взял китель, легонько тряхнул — звякнула награда. Надел. Застегнулся, выпятил грудь. Жаль, не было зеркала, но Коль все равно знал очнувшимся молодцеватым чутьем: все сидит как влитое. Плотное, чуть стесняющее движения. Такое тогдашнее. Ботинки ждали с распростертыми шнурками. Он надел носки — даже цвет был уставным; обулся. Сдвинул каблуки. В курортной тишине ударил сухой, собранный щелчок. Фуражка тоже была совершенно настоящей. Прохладный обруч жестко охватил отвыкшую от покровов голову. Хотелось смеяться.

Рассеянно глядя в окно — небо, сверкающее как парус; зеленый простор далеко внизу; в дымке у горизонта еще один колоссальный дворец, — Коль машинально шарил по карманам. Карманы были пусты, и в этом ощущалась какая-то неправильность. Коль не сразу сообразил какая, — просто руки тревожно искали… Дико: в форме — и без документов, без удостоверения хотя бы. Сообразив, Коль все-таки засмеялся, любуясь разметнувшейся степью, утихомирил чересчур уж заностальгировавшие пальцы и сказал: «Дверь!» Стена раскололась. Бравурно загорланив какой-то марш, Коль вышел и замер.

Ясутоки сидел, будто прирос к тому месту, где Коль оставил его вчера. Рядом, резко контрастируя с ним, сидел генерал. Когда Ясутоки встал, генерал обернулся к двери.

Тело само собой приняло стойку, и рука метнулась к козырьку. Генерал дружелюбно кивнул. У него было жесткое лицо с застарелым шрамом, широко посаженные глаза и седые виски. У него были необъятные орденские планки и мундир, как у Коля, с иголочки. Фуражка лежала на столе, отражаясь в его зеркальной глади.

— Доброе утро, — сказал Ясутоки. — Как спалось на новом месте, Коль?

Коль смотрел на генерала.

— Э-э… вольно, майор Кречмар, — проговорил генерал. — Отвечай на вопрос врача.

— Мне спалось прекрасно, — выдавил Коль, опуская руку.

— Это Гийом Леточе. — Ясутоки смотрел пристально. — Он начальник планетологического отдела, а сейчас — представитель планетологов в группе адаптации.

— Садись, будь добр, — сказал генерал.

— Есть, — потерянно отозвался Коль, деревянно подошел к свободному креслу и сел на краешек. — Простите… я никак не ожидал. — Он кашлянул. — Вчера я не видел…

— Неофициальная встреча, — скупо пояснил генерал. — Мы подумали, тебе утомительно будет козырять сразу после посадки. И кстати, тебе уже объяснили, как теперь воспринимается обращение «вы». Объяснили? — Он вскинул острый генеральский взор на Ясутоки.

У Ясутоки от этого взора не пересохло в горле. Он запросто ответил:

— Да, Гийом, конечно.

Фамильярное «Гийом» больно ударило по ушам, и в то же время Коль почувствовал себя чуточку вольнее.

— Ну так. — Генерал вновь повернулся к Колю: — Мы не в армии, мы космонавты. Форма — дань уважения.

— Ясно.

— Вот и хорошо. Держись свободнее. Можешь, например, положить ногу на ногу. — Коль положил ногу на ногу. С легкой снисходительной улыбкой генерал склонил голову чуть набок. — Но можешь и не класть. — Нога Коля дернулась, но он, стиснув зубы, оставил ее как была. — Кстати, ты уже при полном параде, а по утрам и теперь умываются. Правда, несколько иначе, чем в твое время. Пойдем, покажу… — Коль похолодел. Генерал осекся. — Пусть Ясутоки. Все-таки я сегодня в мундире.

Коль едва не расплылся в благодарной улыбке. Он представить себе не мог, чтобы генерал-лейтенант ВВС, пусть даже нынешний, пусть даже в форме западноевропейской, но все равно, черт возьми, парадной, стал бы его учить пользоваться туалетом. И, видимо, тот понял. Как они все чувствуют, в который раз подумал Коль.

— Ясутоки-сан, — с укоризной сказал он, когда они вышли из комнаты. — Что ж вы из меня идиота делаете?

— Почему? — Ясутоки, волнообразным взмахом двух пальцев небрежно открывая еще одну стену, изумленно воззрился на него. Так изумленно, что Колю показалось: глава группы адаптации фальшивит — прекрасно понял, как обескуражен Коль, но делает вид, будто все в порядке вещей.

— Почему, почему… Глупо, вот почему. Идет майор из койки в сортир, а на проходе такая шишка.

Ясутоки улыбнулся как-то очень по-японски — одновременно и приторно и насмешливо.

— Шишка, — сказал он, нежно погладив себя по жестким смоляным патлам, — вот здесь вскакивает, если ушибешься.

— Черт возьми. Так это что, вообще маскарад?

— Нет, Коль, — ответил Ясутоки очень серьезно. — Это уважение. Все профессии равны. Представь, как нелепо выглядел бы, скажем, доктор наук, встающий во фрунт и рявкающий «Так точно!» и «Никак нет!» при разговоре с академиком. Но традиции тоже есть у всех. У нас, врачей, — белые или голубые халаты, скажем… Нет, вот так, на себя потяни… А космос все же — дисциплина в экипаже, организованность, опасность, в конце концов… Всеволода помнишь?

— Что я, псих, чтоб не помнить?

— Он глава Координационного центра космических исследований. Маршал.

Коль даже поперхнулся. А я его вчера обнимал, пронеслось в голове. Рыдал на плече… Потом он представил Всеволода в маршальской форме. Высокий, поджарый, широкоплечий. Бородатый… Вспомнились кабаньи рыла маршалов той жизни.

— Марешаль де Франс… — пробормотал он. Ясутоки усмехнулся. — А почему, — Коль поколебался, как назвать генерала, да так и назвал, — генерал сегодня в форме?

— Зови его по имени, как и всех, — опять все учуяв, поправил Ясутоки. Осторожно взял Коля за локоть: — Сегодня все будут в форме. Похороны.

Коль резко обернулся. Разом погасла музыка в душе, будто задули свечу.

— Когда? — глухо спросил он.

— В полдень.

…Всеволод, отсверкивая огромными звездами на погонах, вел скорди над самой толпой. Ей не было конца, десятки тысяч людей пришли сюда.

Стена была видна издалека. За нею уперся в июльское небо черный конус катера, на котором перевезли с крейсера тела погибших. Тех, кому повезло погибнуть раньше, чем Пятнистый лишайник превратил остальных в плесневелые холмики слизи.

Скорди осел метров на пять, чуть развернулся. Коснувшись алого покрытия площади, замер боком к стене.

Солнце свирепо жгло, в его пламени синий лабрадор Стены казался черным.

Всеволод вышел из скорди и остановился, ожидая. Коль поднялся, они вместе подошли к Стене и вместе вошли в ее тень. У Стены лежали три капсулы. На каждой было имя.

Коль нашел ее капсулу.

Пластик был непрозрачным, синим, как вечернее небо, и Коль мог лишь вспоминать.

Это была идея Магды, но с нею сразу согласились все. Похоронить на Земле — вот все, что они могли сделать для тех, с кем случилось непоправимое. Долгие годы казалось, что таких не окажется много. Были спортзалы на звездолете, видеозал, библиотека, обсерватории, лаборатории и амбулатории — но не было ни кладбища, ни морга. Ничего. Одну из секций холодильника, предназначенного для хранения образцов инозвездной жизни, скрипя зубами от вынужденного кощунства, отдали жизням земным, но ушедшим.

Лишь через две недели после катастрофы Коль решился зайти. Там саркофаги были прозрачными, морозные узоры тонко иссекали стекло. Он только взглянул. Не Лена. Бурая сожженная кожа, раздавленная грудь… Не Лена, нет. Он отвернулся, и в эту минуту вошел Кучерников. Они поглядели друг на друга. Они глядели, а ее больше не было — и все же они не стали равны, потому что пока она была, она была с Кучерниковым, не с Кречмаром. Коль сказал: «Ты этого хотел». Кучерников не слышал, он уже смотрел туда. Неужели он видел там ее? Неужели он и теперь оказался счастливее? Мягко, едва слышно чмокали инжекторы в тишине, и тогда Коль закричал: «Ты специально послал ее в Источник! Чтоб она не вернулась! Ты боялся, она от тебя уйдет! Ты ведь знал, знал, что там такое может!..» А Кучерников опустился на колени перед саркофагом, обнял холодное сверкающее стекло и уткнулся лицом, будто они были с Леной наедине.

Коль оглянулся. Он поймал себя на том, что чуть не встал на колени. Как Кучерников? Кучерников, превратившийся в холмик слизи… Нет, нельзя, вокруг столько глаз. Не годится так раскисать.

Всеволод поднял левую руку — жарко полыхнула звезда на плече.

— Именем одиннадцати планет! — сказал он чуть хрипло, и голос, окрашенный в стальные тона, с механической мощностью завибрировал над площадью. — Именем двадцати миллиардов человек, живущих на них, — благодарю вас, земляне! — Он помолчал, потом повернулся к Колю, все так же упирая в пылающую голубизну длинные сомкнутые пальцы: — Благодарю тебя.

Коль стиснул кулаки. Надо было что-то ответить… Он не успел ни вспомнить, ни подумать, но как-то сама собой свалилась формула, объединившая то, что хранила память, и то, что он видел вокруг теперь.

— Служу человечеству! — выкрикнул он, дернув головой.

Всеволод вновь обернулся к капсулам — руки по швам. Длительно и гулко, словно в громадном пустом зале, ударил незримый гонг, и вдруг маршал, скорбно склонив голову с чуть шевелящимися от ветра волосами, опустился на колени. В ошеломлении Коль секунду смотрел на него, а потом бешено крутнулся назад. На коленях стояли все, до горизонта.

У Коля задрожали губы. Он, летевший вместе, видевший смерти своими глазами, постеснялся… а эти — чужие!.. Он хотел — и не сделал, а эти, может не хотевшие даже, просто исполнившие установленный ритуал… а может, и хотевшие, — сделали!! И он уже не успел, гонг ударил еще раз, и капсулы вспыхнули невыносимо ярким пурпурным огнем. Солнце померкло, как при затмении, накатила ночь, звезды проступили, и к ним от капсул беззвучно встали широкие столбы неподвижного света.

Они продержались недолго. Цвет их стал вишневым, багровым и смерк. Перед Стеной было пусто.

Солнце вновь взорвалось огнем, ночь убрали, как крышку. И все поднялись. Коль беспомощно обернулся:

— Как же… Это все?

— Нет, — ответил Всеволод и протянул ему небольшой цилиндр.

— Что это?

— Резец. Так принято, это должен ты. Напиши их имена.

— Имена?

Всеволод качнул головой в сторону Стены.

Только теперь Коль заметил, что часть ее покрыта написанными словно бы от руки именами… Это походило на стены рейхстага после победы, он видел на фото и в хронике, — разные почерки, иные имена написаны чуть наискось, вырезаны одно за другим, много… Под лабрадором блестело золото.

— Как? — зло спросил Коль. Он не мог простить им этой короткой вспышки, не оставившей следов. И он не мог простить себе…

— Пиши… просто пиши… — Лоб маршала был покрыт искрящимся на солнце потом.

Коль взял резец, как карандаш, и размашисто написал в воздухе: «Первая Звездная…»

И сейчас же правее уже написанных имен ударил огонь — и по Стене, в увеличенном масштабе копируя руку Коля, полетел, шипя, сгусток пламени. Вверх рвались облачка испаренного камня, просверкивало желтое. Коль остановился. Слова сияли из лабрадоровой тьмы, будто с той стороны бил прожектор.

И Коль написал имена всех, что стартовали с ним, и размахнулся было: «Коль Кречмар, третий пилот», но вовремя вспомнил, что жив. Тогда, не глядя, он сунул резец Всеволоду и пошел прочь, рассекая толпу, и там, где он шел, вытягивались по стойке «смирно» люди в новеньких мундирах.

Он стоял, бессмысленно глядя на Лену, и вспоминал, как выхаживал ее, когда она повредила ногу, — а кабарга разрешала, но, едва подвижность вернулась, ушла. Он вспоминал, как подкармливал ее в сорокаградусные морозы, — все живое пряталось, если имело силы, волчье голосило чуть ли не у стен скита, а она снисходительно съедала, что он приносил, позволяла иногда — когда ей самой это было нужно — отыскать себя в бело-зеленых дебрях, но — только. К скиту не шла, не подходила к руке, насмешливо кося с пяти шагов большим, теплым и вроде бы добрым глазом. Однажды он приболел, не выходил дня четыре. Раз под вечер услыхал, вроде скребется кто за дверью. Набросил доху, вышел. Никого. Пригляделся к синему снегу — следы, следы кабаржиные… Обмер. Затворил дверь, приник к щелке, тая дыхание. И вот она. Неслышно подошла, вытянулась вся — и боится, и ждет. Осторожно открыл дверь — шагнула чуть ближе. У него ума хватило не шарахаться и не орать восторженно; просто отступил в глубину, сказал спокойно: «Заходи, Ленок. Я, видишь, хвораю… не так чтобы слишком, но боюсь выходить — раскисну крепше, а их звать неохота, сама понимаешь…» Сел на старенький свой диван, подобрал ноги, укрыл дохой. «Заходи, — сказал, — сквозит». Она переступила с ноги на ногу — он любовался каждым движением, каждым переливом мускула. «Экая ты, девка, ладная…» Вошла, процокала робко и настороженно, остановилась — впервые так близко, лишь руку протяни. Не шевелился, смотрел. Чуть успокоилась. Спросил: «Чего дрейфишь?» Дрогнула, опять вздернув уши, и вдруг подалась вперед. Он только всхлипнул, обнимая ее за шею; она голову подняла, заглянула в глаза.

Он смотрел на истерзанный труп на алом снегу и понять не мог, за какие такие его грехи всех, кто дорог ему, кромсает лютая смерть. Ничего не слышал, ничего, все проворонил, друга последнего проворонил, ах ты, Господи! «Гады, — прохрипел он. Поднималась поземка. — Хрен с ней, с поземкой… Гады!! Я вам покажу биоценоз… Вы у меня увидите биоценоз! Как клопов!»

Темнело. В спину била, подгоняя, в одночасье вздыбившаяся пурга. Широкие лыжи вязли в рыхлом снегу, тонули. Следы терялись, проглядывали где-нибудь в лощинках и пропадали вновь. Он не отступал. Недалеко ушли — не ели, зарезали только, я спугнул… Какое-то мрачное, кроваво отблескивающее наслаждение доставляла ему мысль, что боится его серая нечисть. Он шел ровно, как автомат, забыв, что он человек. Он больше не был человеком. Он был слугою ножа. Карабин бы… Не было карабина, только очехленный штык болтался на боку, мрачный и восхитительный талисман детства, найденный в обвалившейся, заросшей траншее под Ямполицей, побывавший на звездах…

Он настиг стаю через три часа. Их было пятеро — тощие, обессилевшие от зимней бескормицы, тоже злые. Они решили принять бой. Грозное, непостижимое существо, всегда запретное, сейчас оказалось единственным доступным мясом на десятки заснеженных, вымороженных миль.

С первым все шло гладко. Волк прыгнул, но, налетев на штык, только по-загубленному всхрапнул. Уже бессильным бурдюком рухнул Колю на грудь — в лицо, перекрывая хлесткие потоки снега, плеснуло горячим. Коль замотал головой, отворачиваясь, упал в снег под тяжестью волчьего тела. Сбросил, вскочил. Остальные отбежали в пургу, но Коль знал — они рядом.

— Ну, где вы там?! — заорал он, дико озираясь. Видимость — три шага. Ему не было страшно, лишь раздражала медлительность этих трусов, этих убийц. Споткнулся обо что-то, глянул — то был его первый. Он лежал, скрючась, мелко подрагивая лапой, оскалясь мертво, и был совсем не отвратителен, не подл — убит. Из горла толчками била черная кровь.

Угар прошел. Коль вдруг почувствовал, что ноги его не держат, и осел рядом с трупом.

— Лену ты мне не вернешь… Изуродовали вы ее, истерзали…

Снег рушился в лицо.

Он сказал: «Ну да, его каюта ведь ближе…» — а потом ее уже не было, были морозные узоры на стекле и обугленные губы, которые наяву ему так и не удалось поцеловать…

— Нет, — прохрипел он, — не вернешь…

Из тьмы прилетали и улетали во тьму длинные дымные струи, гудели сосны.

Дембель-синдром — или, по-интеллигентному, синдром острой сексуальной недостаточности — страшная, смешная и унизительная штука. Можно быть классным пилотом, можно участвовать в интереснейших разговорах, все маршалы мира могут твердить тебе, какой ты герой и как благодарно тебе многомиллиардное человечество, можно вусмерть упиться на поминках погибшего в метре от тебя друга, — но и под газом, и с похмелья, и по трезвянке ты косишь только на женщин, и все они кажутся тебе роскошными красавицами, и всех позарез нужно употребить немедленно и, по возможности, без разговоров. И они, собаки, это чувствуют, конечно, — и не то чтобы шарахаются, но отстраняюще напрягаются, и даже лишнего взгляда кинуть не моги, видно же, что это не просто взгляд, что от такого взгляда и забеременеть можно, пожалуй.

А тут еще действительно все очень красивы — и свеженькие аспирантки и практикантки, поналетевшие в Коорцентр для благоговейного участия в ежедневных многочасовых обсуждениях результатов экспедиции, и роскошные, ну явно же не чуждые женских радостей докторессы, сыплющие ученейшими терминами, запросто спорящие с мышцастыми докторами и генералами. Подчистили они себе гены за два века, ну и жизнь другая — ни экологических хвороб, ни очередей, ни прохиндейско-карьерной нервотрепки…

А тут еще климат жаркий, лето в разгаре, и моды будто для Лазурного берега — то вызывающие шортики-футболочки, то радужно сверкающая хламидка, под которой, голову на отсечение, ничего нет, кроме гладкой загорелой кожи, то эдакий вольготный хитон до пят, при любом движении рисующий все линии тела, да что при движении — от малейшего сквозняка!

А тут еще двадцать третий век на дворе, и совершенно загадочен предварительный ритуал, темны словесные па брачного танца. Группа адаптации, тридцать семь высокоученых лбов, медосмотры каждый день по полтора-два часа, датчики-хренатчики… как в сортир ходить, объяснили в первое же утро, а как женщин клеить — нет, сам догадывайся, звездный скиталец, герой с дырой. Вернее, то-то и оно, что совершенно без дыры. Когда Ясутоки начинал удовлетворенно рассказывать о быстрой нормализации каких-нибудь лейкоцитов, или об успешно идущей лимфоидной конвергенции, или о близком прекращении периодической сердечной аритмии, или об иммуногенезе, Колю иногда хотелось засветить ему меж глаз чем попало, хоть бутылкой, хоть японским же компьютером. И японец, видимо, чувствовал что-то, сворачивал разговор, но чуть заметно мрачнел, становился вежлив до приторности и уходил; а потом оказывалось, уходил не просто так, а чтобы собрать очередной сбор треклятой своей группы и обсуждать — черт его знает, что именно, но ясно, что Коля.

Несколько раз за эти дни, когда ситуация уж очень начинала благоприятствовать легкой беседе, Коль пробовал. Он очень хорошо помнил, как, например, во время послеаральского загула ему и остальным двум ребятам его экипажа стоило буквально лишь пальчиками щелкнуть — и любой приглянувшийся плод падал с ветки. Он помнил, как после умбриэльской экспедиции американцы увеселяли советскую часть экипажа, — это было опять-таки по-человечески. Одна совершенно пантерная мулатка в Лас-Вегасе аж выучила, бедняжка, по-русски целую фразу и около трех ночи, поднося Колю стопарь для восстановления сил, старательно ее произнесла: «Русский астронаутский пайлот куалифисированный отшен». Прозвучало настолько приятно, что он даже не обиделся на «русского». Правда, протрезвев наутро, со смехом сообразил, что фразка двусмысленная, — квалификация в какой сфере, собственно, имелась в виду? — но ночью, гордый добротно сделанным сложнейшим полетом, он понял, разумеется, так, как следовало… Однако здесь подобные фокусы не проходили. В разговор входилось легко, женщины были умны и отзывчивы, и ощущалась в них некая выжидательность, но стоило Колю от естественных первых, пусть и чуть натянутых, фраз начать куртуазно вешать лапшу на уши — не разговаривать же с первой встречной всерьез, да и что тут скажешь? — некая выжидательность замещалась некоей страдательностью и наползала непонятная, но непроницаемая стенка. Главный идиотизм был в том, что собеседницы мужественно пытались поддержать беседу, взять Колев тон, но уже сам Коль начинал ощущать, что делает что-то не то.

Всеволод заходил побеседовать, выкроил время главковерх всея космической мощи… И ведь в общем-то с первого дня Всеволод очень нравился Колю, может даже больше остальных, с кем свела его за эту неделю его новая судьба. И говорили по делу — не о науке бесконечной и не о здоровье, а о звездолете, о том, что там хотят сделать музей и нужны Колевы консультации. Не согласился бы он слетать на «Восток звездный», или это ему будет психологически тяжело? И еще вопрос серьезный — разделились мнения, где музей делать. Одни считают, что надо корабль на мощных гравиторах опустить с орбиты на Землю, скорее всего, на бывший Байконур, потому что первый звездный крейсер был назван, по решению отправлявшей экспедицию ООН, в честь первого корабля с человеком, и где-то правильно назван, ведь, как ни относись к Никите и его команде за то, что они человека, будто подопытную крысу-рекордистку, шуганули на виток, для тех, кто «Восток» делал и на нем летел, это действительно был подвиг; другие считают, что надо оставить звездолет, как есть, на стационарной орбите, пусть это даже повредит посещаемости; зато те, кто придут, полнее поймут чувство отъединенности и пустоты вокруг, а превращать механизм, назначенный его создателями только для космоса, в игрушку среди карагачей и олеандров есть надругательство над памятью давно умерших дерзких и талантливых людей. А мнение Коля? Но Колю было не до того. Он отвечал невпопад, обещал, что еще подумает, а сам смотрел на сильное лицо, на плечи щи маршала, на обтянувшую атлетическую грудь полупрозрачную безрукавку и сравнивал себя с ним, и вообще с мужчинами этого мира, и думал: Господи, да куда мне теперь с аритмией, анемией, черт знает чем еще… да даже и без них… Телки меня просто не почувствуют, пыхти не пыхти. И почему-то от начала разговора в голову навязчиво толкалось и ломилось воспоминание, мучительно стыдное уже и в конце той жизни, и подавно в этой: как он, сам-то по деду чех, с именем немецким, в честь немецкого канцлера, при котором незадолго до рождения будущего звездного пилота соединились наконец Германии, сидит в курсантской казарме с пятью такими же двадцатилетними остолопами и снисходительно цедит, якобы с изяществом держа дымливую «Флуерашину» у рта: «Русских просто уже нет. Они сами истребили себя, а остаток генетически выродился в семидесятых. Сейчас русские — это не нация, а сословие, каста. Кто за сохранение остатков империи — тот и русский…» Хорошо, что Всеволод этого не знает, думал Коль. О подобных эпизодах, как назло, один за одним запузырившихся в памяти, он даже под пыткой никогда не рассказал бы этому Добрыне, да и кому угодно, хоть Ибису, хоть чибису… Не получилось разговора. Полвечера Всеволод пытался вовлечь Коля в свои дела, потом ушел — время свободное вышло.

Назавтра Коль опять делал доклад для полного зала планетологов — на сей раз о хищных гейзерах второй планеты Эпсилон Эридана. Гейзеры были штукой вполне загадочной, одной из многих загадочных штук, встреченных в полете, и, хотя ассистенты и видео крутили на экран, и давали всю цифирь на кресельные компьютеры, самого Коля, когда он отговорил, еще часа три мучили вопросами. Затем, после обеда, доклад трансформировался в дискуссию, и Коль сидел, неловко было уйти, решат еще, что он тупой звездный извозчик, довез материалы — нате, а мне все до лампочки. Какие-то высказывания, кажется, были дельными, но в целом Коль негусто понимал. Ясутоки, пребывавший рядом, время от времени мягко спрашивал, не устал ли Коль, не угодно ли ему покинуть зал и отдохнуть или, например, поплескаться в бассейне, — и Коль, с каждым разом все раздраженнее, огрызался: хочу, дескать, узнать, что сообразит высокая наука двадцать третьего века. «Ты что же, Ясутоки-сан, думаешь, мне эти гейзеры до лампочки? Это вам, может быть, — а я над ними летывал, вот так, в пяти метрах!» Ясутоки спрятал глаза, но не смог утаить тяжелого вздоха. Когда с кафедры пошло: «Эндодистантность плазмы при синхротронном лучеиспускании ложа, естественно, обусловливает гиперпульсации псевдоподий», сидевший за Ясутоки Гийом наклонился к Колю и тихо сказал: «Думаю, ничего интересного уже не будет. Пошла вода в ступе». Бред это, а не вода, подумал Коль, но, сам не понимая отчего, встал на принцип: «А мне интересно!» Гийом пожал плечами. Докладчик был в ударе, Коль понимал одно слово из десяти. Через пять минут у него аж в груди заныло. Гийом опять наклонился к нему: «Я в буфет. Хочешь за компанию?» И Коль сдался.

Они вышли из конференц-зала. Ближайший буфет был этажом выше, они встали на безлюдный эскалатор, шустро и беззвучно струившийся поперек прозрачной стены, за которой зеленым и золотистым полотном стелилась чуть всхолмленная степь.

— Нет, — сказал Гийом, — серьезная работа впереди. Это все дилетантизм.

— Почему?

— Мозговой штурм в таком громадном зале не проходит. Устаешь быстро.

— Я вот совсем не устал.

Мимолетная тень пробежала по лицу генерала, одетого теперь будто запевала какой-нибудь рок-группы.

— У тебя тренировка межзвездная, — сказал он, чуть помедлив. — Терпение, воля, целеустремленность. И потом, для тебя гейзеры не абстрактный объект исследования, а переживаемый факт биографии.

Неужели, подумал Коль, на моей роже так явно сверкает скука и этот молодец за здорово живешь издевается надо мной?

Эскалатор выплеснул их в уютный зальчик, где, как усеявшие луг ромашки, цвели парящие над зеленым полом белые лепестковые столики. Мы первые не сдюжили, подумал Коль, озираясь, — в буфете никого не было.

— Давай к окну, вон туда, — предложил Гийом, а сам, широко шагая, двинулся к пузатым разноцветным шифраторам. Коль уселся, поставил подбородок на сцепленные ладони. Прямо у ног его головокружительно зияла двухсотметровая бездна. Зачем-то Коль пнул ее ногой — как и следовало ожидать, носок туфли отлетел от невидимой твердой преграды.

— Апельсиновый? — громко спросил Гийом.

— Грейпфрутовый.

— Бутербродик?

— Авек плезир…

С небольшим подносом — два высоких бокала, тарелочка с бутерами — Гийом, улыбаясь дружелюбно, шел к нему. И вдруг Коль отчетливо ощутил, что его ждет некий серьезный разговор. Лихорадочно он перелопатил в памяти все неофициальное, связанное с периодом исследования гейзеров. Нет, как он струсил тогда, никакие записи не могли зафиксировать. Этого никто не мог и не может знать. Да и не струсил! Просто в момент, наверное, этой самой гиперпульсации, будь она проклята, его обожгло: все, конец, никакая высота не спасет! — и тело само, вдруг вспомнив противозенитные рефлексы, дернуло вертолет в сторону и вверх, вверх, вверх… Наблюдение прервалось минут на шестнадцать, но это не имело никаких последствий, потом он вернулся. Да, струсил, черт вас… а кто бы не струсил? Вы? Нет, даже если пронюхали — упреков не приму!

Спокойно, Коль. Как они могли пронюхать? Эти отвратительные шестнадцать минут тебе до смерти носить на дне совести, как и многое другое, — но молча носить, молча…

Гийом поставил скромную снедь на ромашку, с видимым удовольствием уселся, вытянув ноги.

— Красота, — сказал он, глядя вдаль.

— Да, — осторожно согласился Коль.

— А за горизонтом море… Пора бы уже искупаться в настоящей воде, Коль.

У Коля даже ладони вспотели от вожделения. Море…

— А что Ясутоки? Разрешает?

— Конечно. Он тоже полетит.

И только-то? Очередной эксперимент придумали над моим телом — и такие политесы!

— Выездной медосмотр? — со злобой спросил Коль. — Нет, не хочу. У меня еще лимфоидная конвергенция не завершена. Лучше в бассейн.

Гийом сделал задумчивый глоточек из бокала.

— Странная штука — разговор, — вдруг проговорил он.

Коль опять насторожился:

— Почему?

— Каждый человек — чрезвычайный и полномочный представитель себя в этом мире. Несменяемый. Пожизненный. Послы враждебных государств только и знали, что врать друг другу, только и норовили обмануть и урвать. А если цели и интересы государств совпадают, тогда как?

Ему что, пофилософствовать больше не с кем? Какое отношение…

— Тогда подписывают союзный договор, — ехидно сказал Коль.

— А когда договор уже подписан?

— Тогда начинают его потихоньку нарушать.

— Это если договор был липой, а цели и интересы все-таки не совпадают. А если — все-таки — совпадают?

— Ну?..

— Тогда начинаются широчайшие контакты и обмены, прежде всего — информацией о себе. Потому что общие интересы всегда имеют частные индивидуальные проявления, и, стремясь эти интересы реализовать как можно полнее, — Гийом отпил еще, явно стараясь тщательнее продумать свои непонятно зачем произносимые слова, — нужно максимально представлять себе те их проявления, которых жаждет твой сосед. Иначе пойдет дисбаланс, накачка взаимных напряжений — и в итоге прогадают оба.

— Предположим. — Коль взял бутерброд и стал заинтересованно вертеть его перед глазами, стараясь показать, что даже бутерброд ему интереснее, чем этот разговор. Бутерброд был аппетитный, свежайший, и Коль не выдержал — откусил.

— Мы живем в обществе, где цели и интересы всех людей совпадают.

— Так что ж вы, елки-палки, — пробормотал Коль с набитым ртом. — Я спрашивал сколько раз! — Проглотил. — Коммунизм, что ли, у вас все-таки?

Гийом только шрамом дернул да тряхнул бокалом. Но не расплескал — уже отпил порядочно.

— Денег ты не видел? Нет. Значит, не капитализм. Партбилеты и кумачи видел? Нет. Значит, не коммунизм. И оставь это! Жизнь у нас. И в этой жизни все стараются говорить друг другу все, что думают. Не обманывая. Не умалчивая даже.

— То-то шум стоит! — скривился Коль.

— Зачем шум? Все бережно говорят, тихонько. Шум ведь никому не нужен. А если шума не хочет никто — тогда в ноль секунд можно сговориться о том, чтобы не шуметь.

— Вкручиваешь ты мне. — Коль покачал головой. — Вот, скажем, встречаю я урода. Нет чтобы отвернуться тактично — я подхожу старательно, контакты ведь нужны, и сразу бабахаю от души: ну и рыло у тебя, братец, ну и фигурка!

— Не так, — остановил его Гийом. — Неправда. Разве ты это чувствуешь? Физиологическая неприязнь естественна, но и духовное сострадание естественно. То, что ты сказал, — сказано со злобой, с издевкой. Но почему вдруг ты начал испытывать злобу к только что встреченному незнакомому человеку, жертве болезни или катастрофы? Психологически недостоверно. Ты, да и кто угодно, сказал бы примерно следующее: я, животное Коль Кречмар, испытываю некоторое отвращение — это прорывается в мысли подсознательный страх, что я мог бы быть таким же. Но я, человек Коль Кречмар, очень сочувствую тебе, очень хочу поделиться с тобой тем, чего у тебя мало, и, если ты не против, могу, например, помочь перейти улицу.

— Мудрено…

— У амебы все просто. Человек — не амеба.

Коль вдруг вспомнил про бутерброд. Осторожно положил его на блюдце. Почему-то стало страшно.

— Зачем ты говоришь все это? — тихо спросил он.

Гийом допил сок.

— Просто рассказываю. — Он вдруг улыбнулся, и улыбка была обезоруживающей. — Ты делал доклад, теперь я сделал тебе доклад. Цели едины. Но люди сложнее, а значит, интереснее, а значит, лучше, чем то, на что они долго старались походить. Не надо ничего стесняться… Ладно, я должен встретиться с планетологами и сказать то, что тебе говорил. Насчет дилетантизма. А ты подумай над моим предложением… я имею в виду прогулку к морю. Здесь минут двадцать на скорди. Вечерний заплыв в теплой бухте, на закат… — Он мечтательно закатил глаза и встал. — Там, в умиротворяющей обстановке, могли бы продолжить наши доклады… — Снова улыбнулся и быстро пошел к эскалатору. — Если надумаешь — позвони Ясутоки или мне через часик!

Коль уставился на свои руки — руки дрожали.

Серьезный разговор, очевидно, все-таки произошел. Теперь еще понять бы, что он значил.

Он так и сидел двадцать минут спустя, не притрагиваясь больше ни к еде, ни к питью, глядя на то, как вечерняя дымка окутывает степную гладь внизу и становится тепло-розовым недавно еще голубое небо над манящим горизонтом. Сзади раздались быстрые, легкие шаги. Обернулся. В горле мгновенно пересохло, и тревога забылась. Только подспудно давила душу. Дембель-синдром. Женщина лет двадцати пяти, красивая, как все, стройная, как все, поспешно подошла от эскалатора к его столику, глядя на него неожиданно радостными глазами.

— Здравствуй, Коль, — сказала она. Черноволосая. Смуглая. Открытые плечи. И южный вечер за окном. Ну что ей, ведь это же мука… что ей?

— Здравствуй, — ответил Коль.

— Извини, если помешала, — проговорила она и запнулась. — Мне сказали, Гийом здесь… — неуверенно прибавила она.

Ах, Гийом… Конечно, не к нему.

— Был, — стараясь не поникнуть хотя бы с виду, ответил Коль. — Мы с ним удрали с дискуссии. Откровенно говоря, я устал там торчать и понимать с пятого на десятое.

У нее вдруг потеплели глаза, будто он сказал нечто очень ей приятное.

— Посиди со мной, — вырвалось у него. — Что-то мне не по себе. — Она тут же села напротив него, но он для верности дожал: — Гийом обещал вернуться, поговорив с планетологами…

А у нее вдруг задрожали губы. Словно он ни за что ни про что назвал ее шлюхой. Но она тут же храбро улыбнулась:

— Хорошо, буду ждать.

В голове идиотски вертелся стандартный до анекдотности зачин: девушка, мы с вами встречались. Девушка, я вас где-то видел. И вы самая красивая из всех, кого я здесь до сих пор видел…

Разговор с Гийомом давил.

— Первый раз тебя вижу. Жаль.

Она опять чему-то обрадовалась.

— Мелькала бы каждый день поблизости, хоть бы глаза порадовались…

— Почему?

— Ты очень красивая.

Действительно, красивая. Что-то итальянское, наверное. Только села отвратительно: ног не видно, стол.

— Ты итальянка?

— Иллирийка.

— Тоже здорово. Ядран…

— Любишь море?

— До озверения. Гийом звал сегодня, но как-то… Я — и все врачи. Наверное, со своей аппаратурой. Унизительно.

— Не надо так думать, Коль. Разве забота унизительна? Ты столько перенес…

— На ногах.

Она только через секунду поняла игру слов, засмеялась.

Как бы это пересесть, чтобы видеть ее всю.

— Хочешь, я возьму тебе соку? — спросил он.

— Нет, спасибо, Коль.

И стол, собака, просторный, коленками не стукнешься…

— Гийом не обещал вернуться, — вдруг сказал он. — Я соврал. Боялся, ты уйдешь.

Нет, что-то не так было между ним и ими. Ничего невозможно понять. Она расцвела, словно он сделал ей невероятный подарок.

— А я не ушла.

У Коля опять пересохло в горле.

— Как тебя зовут-то хоть?

— Светка.

— Светка… — со вкусом повторил он. — Ты извини, Светка, я сейчас действительно малость прибабахнутый. Пошутить толком не в состоянии. С Гийомом мы сейчас поговорили очень умно, очень серьезно и абсолютно непонятно.

— О чем? — тихо спросила она.

Он только рукой махнул.

— Я восхищаюсь тобой, Коль, — сказала она. — Нет, не тем, что ты такой пилот, что водил машины в самых бешеных атмосферах, что крейсер в одиночку дотянул до Земли, это все тоже прекрасно, но это ремесло, рефлексы… Я — ассистирующий психолог… знаю, что говорю, мы занимались психографированием экипажа по засечкам ежедневных осмотров и тестов, которые вы делали так пунктуально… Это же кошмар, на утлом звездолетике вы столкнулись с такими силами… А ты вернулся добрее, чем был.

Вот это поехали за орехами, подумал Коль. Добрее… Да я бы тебя прямо здесь изнасиловал! Если аритмия позволит… и конвергенция эта, как ее… Нет, не позволит. И уважение не позволит — к женственности твоей и к чистым глазам… На языке завертелось жалкое, козлоногое, голозадое: «Тогда сжалься, давай переспим!»

Она покраснела как маков цвет.

Учуяла что-то.

— Спасибо на добром слове, — сказал Коль мягко. — Знаешь, Светка, ты ужасно похожа на одну замечательную женщину, которую я очень любил. В той жизни. Просто вылитая.

Она вздрогнула крупно, трижды, словно кто-то невидимый отстегал ее кнутом. Но его уже понесло:

— Я улетел, а она осталась. Мы, наверное, еще до Тау не добрались, а она уже стала старушкой… а может, и умерла. Я ее до сих пор люблю… а ты просто вылитая. Я как ошалел, когда ты вошла. Поэтому извини, если я иногда… ну, смотрю слишком…

У нее, кажется, даже слезы навернулись. Ей нездоровится, может? Тьфу, какое теперь нездоровье. Неужели так сочувствует? Добрый знак…

В Кишиневе у Коля действительно была регулярная подружка, по выходным он мотался к ней с авиабазы. После второго аборта она что-то расклеилась, а тут как раз кликнули добровольцев для Аральской операции; Коль воспользовался случаем, подал заявление и, оказавшись героем, так и не вернулся. Получил два преданных письма уже в Звездном — и откуда узнала про Звездный? — но на оба не ответил, открылись другие горизонты… Да и совестно было перед нею.

Что, Гийом? Это ей сейчас рассказать? Это?!

— У вас были дети? — едва не плача, спросила Светка.

— У нее — наверное, — печально улыбнулся Коль. — Хорошо бы, если так. А я не успел.

Свечерело. В буфете стало сумрачно, затекала снизу, от степи, синева.

— Полетишь со мной к морю? — спросил Коль тихо. — Соглашусь и на врачей, и на их инвентарь. Мужская компания просто поперек горла встала.

У Светки было лицо обиженного ребенка.

— Коль, — позвала она, уже словно превозмогая себя. — О чем вы говорили с Гийомом? Расскажи мне, пожалуйста.

— О хищных гейзерах, — нетерпеливо ответил он. — Полетишь?

И тут она вдруг встала. Так резко, что, толкнув висящий столик, чуть не опрокинула пустой Гийомов бокал.

— Я должна подумать, Коль, — проговорила она, и голос был совсем чужой, без малейшего намека на недавнее тепло. — До свидания. — И она почти бегом вылетела из буфета. Он наконец вновь увидел ее ноги, но от этого только сердце закрутило мясорубочным винтом. Кажется, она бежала вниз и по эскалатору.

Коль остался сидеть, ошалев. Как оплеванный.

Нет, что-то не так было между ним и ими всеми, что-то не так. Что-то не так.

…Утреннее солнце захлестывало комнату, как в первый день. Словно ничего не произошло. Всеволод вошел, широко улыбаясь, и сказал голосом командора:

— Я на зов явился! — Сменил тон: — Что случилось такое срочное?

Его улыбка умерла, а потом стекла с лица, как вода.

И это было все. Можно ни о чем не спрашивать.

— Да, Коль. Ты правильно понял.

Добрыня сгорбился и как-то сразу усох.

Даже удобно. Коль еще не успевал огранить вопрос словами, а Всеволод отвечал.

— Обычно пять — семь метров. Только гениально одаренные люди принимают на километры, изредка на десятки — но таких по пальцам перечесть.

— Садись, маршал, — сказал Коль вслух. — В ногах правды нет.

Всеволод послушно сел.

— На что же вы надеялись? — негромко спросил Коль.

— Решено было обеспечить постепенное вхождение… а пока ты не адаптируешься, не начнешь правильно относиться к миру в целом, потом не начнешь правильно относиться к тому, что тебя слышат… — всем выглядеть как ты. Но… — Он помолчал. Молчал и Коль. — Случайные проколы пошли сразу. А твое отношение к себе… к своим воспоминаниям и своим же собственным мыслям… такой разрыв…

— О чем ты?

— Подожди. — Всеволод, сам теряясь, с силой провел пальцами по вискам. — Дай собраться с мыслями. Так неожиданно…

— Значит, все это время я как голый ходил перед вами? Перед вами всеми?!

— Подожди, Коль. По порядку… — Чихал я на порядок! Да, скажи? Да?! — Да, — невнятно выговорил Всеволод. — Так… — Коль сцепил пальцы рук, глядя в пол. — Так.

Мертвым голосом, спрятав глаза, Всеволод начал по порядку:

— Вскоре после вашего отлета разразилась жуткая эпидемия. Занесли с Луны… Чудом удалось быстро найти методику лечения, иначе… ты рисковал застать пустую Землю. Методика была сложной, комплексной — химия, облучения… и плюс всем детям следующего поколения делали прививки, тоже комплексные. И вот такой побочный эффект. Дети этих детей оказались телепатами. Представляешь, сколько страшных коллизий возникало, когда они начали подрастать? Ведь родители даже не понимали сразу, это не замечалось несколько лет… а детишки с рождения с этим, иного не представляли. Самоубийства были, детоубийства были, потом планету разделили на зоны… Твое по сравнению с этим, прости, Коль, — тьфу! Ты пришел уже в стабильный мир! И мы все понимали, как тебе может оказаться… — Он помедлил, подбирая слово, видимо избегая сказать «тяжело». Сказал: — Неуютно. Но, представь, мы до сих пор не знаем, как этот эффект возник, чем он индуцирован. Не знаем, как его вызвать у взрослого человека… не знаем даже, возможно ли это в принципе! Сейчас эти работы очень активизированы из-за твоего появления, но… Может, черт возьми, напрочь уничтоженный вирус тоже как-то участвовал в прогрессе! И вот решили вводить тебя постепенно, чтобы избежать шока, чтобы ты как-то освоился вначале… Почувствовали, что тебя обидели наши простецкие рубахи при встрече, — нашлепали за ночь мундиров и в то же время постарались на этом примере объяснить тебе разницу между формальной субординацией и действительным уважением, как она сейчас понимается… И, знаешь, идея прижилась…

— А похороны?! — вдруг крикнул Коль и даже на миг привстал с кресла. — Что? Тоже карнавал?!

— Нет, Коль. Нет. Стене действительно два века.

— На колени вставали — из-за меня?!

— Мы хотели, — побелевшими губами пролепетал Добрыня, — показать тебе, что не надо стесняться порыва. Захотел — сделал… Это было ужасно, когда ты хотел встать на колени перед телами друзей — и сдержался…

— Садисты.

Всеволод помолчал.

— А вчера Гийом рискнул, буквально открытым текстом объяснил… Ясутоки был против, потому и не пошел с вами из зала, но сам он ничего конструктивного предложить не мог, а мы были почти в панике, мы чувствовали, ты проваливаешься куда-то во враждебность…

— А потом девчонку подослали проверить, как пещерный козел усвоил урок? Мужика не нашлось?

— Светка… — медленно проговорил Всеволод. Его лицо совсем потемнело. — Она очень эмоциональная девочка. И ты ей очень нравился, Коль, именно за то, за что она сказала… и правильно, в сущности, сказала, мы все уважаем тебя. Когда Гийом сказал…

— Сказал?! — гаркнул Коль, ухватившись за единственное слово как за соломинку, в безумной надежде, что оно одно развеет кошмар всех прежних предчувствий и всех нынешних разъяснений.

— Да, по радиофону сказал. Он позвонил в группу адаптации сразу, а там уже все собрались в ожидании результатов вашего разговора, он знал, что его информации ждут, и не стал ползти по коридорам, позвонил. Отчасти поэтому мы не разучились разговаривать, Коль, ведь по радио нужно говорить словами… книги пишут словами… Когда он сказал, что ему показалось, он что-то сдвинул в тебе, — она рванулась, мы не успели ни задержать, ни посоветоваться.

— Но ведь она тоже врала! Вошла, с ясными глазами спросила: «Где Гийом?» — Коль выставил руку и затряс пальцем перед носом у Всеволода. — Все вы врали мне, правдолюбцы! Свысока! Днюя и ночуя в моей башке, с тем большей надежностью эту башку дурили!

— Ну не было другого выхода! — в отчаянии простонал Всеволод. Коль дышал громко, бешено. Всеволод тихо добавил: — Во всяком случае, мы не придумали.

— Куда она потом ушла? — спросил Коль после паузы.

Всеволод глядел в сторону.

— Гийом и я пытались как-то ее успокоить… а в мыслях у нее билось: зачем? Ты так отхлестал ее этой выдуманной грустной историей…

У Коля даже зубы заскрипели.

«Открылись другие горизонты…»

«Тогда сжалься, давай переспим…»

«Русских давно уже нет…»

«А мне интересно!»

«Так и засветил бы ему японским же компьютером…» «Да, струсил, но никто этого никогда не узнает…»

«Конечно, его каюта ведь ближе…»

«Ты нарочно ее туда послал!»

— Уходи!! — заорал Коль, стискивая голову руками, словно тонкие косточки пальцев, обтянутые сухожилиями и кожей, могли послужить преградой там, где спасовала великая вековая тайна, казавшаяся вечной благодать… — Уходи немедленно! Сейчас весь гной полезет, я не могу!..

— Коль, это не гной! — тоже закричал Всеволод, и слова его от ужаса и поспешности набегали друг на друга. — Это просто человек как есть, и это не страшно, страшно не это, успокойся, выслушай как следует, ну успокойся же!..

«Ты нарочно ее туда послал!»

«И коленками не стукнешься…», «Гейзеры мне не до лампочки, как вам!», «Это сословие, каста…»

— Тогда уйду я!!

Он выбежал в лифт, покатил вниз до упора. В голове колотилось: не думать! Не вспоминать! Поэтому думал и вспоминал. Лифт остановился, открылись двери. Какой, к черту, первый этаж? Да как же выбраться-то отсюда? Во все стороны разлетались коридоры, пандусы, эскалаторы. Мезаптанный зал. Лаборатория экзовариаций.

Всю жизнь считался мировым парнем. А глупости, маленькие подлости — кто ж их не делает? На то и жизнь… Неприятно вспоминать, никому не рассказываешь…

Они не делают.

Да каким же надо быть, чтобы нечего, совсем нечего было скрывать? Чтобы во время спора или поцелуя быть совсем открытым? Разве человек может? С убийственной, многотонной ясностью Коль понял, что они, все вокруг, — иные. Совсем. Он среди них — не жилец, ему не стать таким.

На него оглядывались. Заслышав знакомый голос его мыслей, все привычно переходили на акустику — и тут же замолкали, поняв, что случилось и что притворяться уже ни к чему. Он шел, высвеченный взглядами и тишиной. Он хотел крикнуть: «Да перестаньте же, занимайтесь своими делами!» Но мысль кричала так, как никогда не смог бы голос. Слова были не нужны. Взгляды. Нахмуренные брови, огорченно поджатые губы, наморщенные лбы. Шаги. Тишина. Ничем не поможешь.

Как стыдно быть собой!

Снизу, снаружи — он все-таки сумел выбраться из здания — он позвонил Всеволоду. Этот получасовой проход окончательно все решил, бороться было бессмысленно, просто не с кем — со всей предыдущей жизнью? Со всей собственной душой? Петля… Всеволод ответил сразу, и Коль без лишних слов не попросил — потребовал:

— Это единственное, чем ты мне можешь помочь, маршал.

— Коль, родной… — У Добрыни под бородой ходили нервные желваки и русые волосы чуть шевелились, даже когда он замолчал, подбирая слова. — Конечно, я выполню твою просьбу, конечно. Но ты делаешь ошибку.

— Вы уже делали. Безошибочно, разумеется. Теперь я делаю, — жестко ответил Коль. — А что именно — вас не касается.

И дал отбой. Привычно сунул радиофон в нагрудный карман, потом вынул, качнув головой, и аккуратно положил на одну из ступеней торжественной ажурной лестницы, парадно ведшей к главному нижнему входу в Коорцентр.

Он покидал этот мир. Замечательный, манящий, слишком хороший мир, принадлежащий титанам. Мир, о котором мечтал в мертвой скорлупе «Востока», которому был безоглядно рад, который так и остался будто у другой звезды со своими проблемами мантийного баланса, регулировки солнечной активности, пробоя пространства. С пси-проблемой. Он был закрыт. Отныне миром Коля становился Сибирский заповедник, и сам он становился заповедным зверем, далеким от всех, как белка, заяц или волк.

В тайгу пришло лето.

Дни стали протяжными и ясными, в прозрачном воздухе потекли запахи тепла, меда и хвои. Вечерами Коль выходил на берег озера, мерцающего оранжевым и розовым светом, спокойного, чуть печального, и долго глядел на воду, на дальний берег, иззубренный голубым лесом, а потом столь же долго купался, плеском и кряканьем стараясь очеловечить лесную тишь. Нырял, озирая сумеречные валуны на дне. Проламывал снизу приглушенные радуги поверхности, фыркал, на все озеро кричал: «Есть еще порох в пороховницах!», громко смеялся в гулкой тишине.

В пасмурную погоду он обычно приходил на озеро днем. Он любил, когда пасмурно, когда низкие тучи висят неподвижно над лесом и воздух грустен и тих. Он стоял на берегу, садился, опять вставал, ходил и все смотрел на серую гладь, на сизую, чуть замутненную даль.

Потом из лесных лощин наползал тусклый, молчаливый туман, небо пропадало; из пелены то выплывали, то тонули опять седые и синие сосны, и тишина стояла такая, словно один на свете.

Он любил сидеть в скиту дождливыми вечерами, когда капли сочно хрупали по старой крыше. Тогда он позволял себе запалить свет и изредка что-нибудь читал. Не беллетристику, упаси Боже. Полюбил исторические труды, особенно о своем времени. Эти нынешние черти и до прошлого добрались всерьез — изобрели хроноскопы и не в старых обрывках и черепках теперь ковырялись, а просто ныряли в любое время и следили без зазрения совести за кем хотели, столько, сколько нужно. Такого понавытаскивали… Коль читал и думал: если бы мы, там, пещерные, знали, что в любой момент рядом с нами, когда это требуется по его теме, может возникнуть невидимый и неощутимый наблюдатель, все видящий и слышащий, читающий мысли, чувства, воспоминания, способный замерить пульс, уровень гормонов в крови, Бог знает что еще, и с высоты ценностей своего века судить либо одобрять, — вели бы мы себя лучше и честнее? Или плевали бы на горько мотающих головами потомков, ведь они все равно не могут ни к стенке поставить, ни отслюнить капусты… Просто смотрят. А эти, нынешние? Ведь за ними тоже наверняка будут смотреть… Да что им — они и так постоянно друг у друга на виду, им бояться нечего…

Впрочем, свободные вечера были редки — десять тысяч квадратов на одного добросовестного человека достаточно, чтобы потеть едва ли не каждый день. В сарае стоял скорди, но Коль не летал — даже зимой, делая стокилометровые концы, предпочитал лыжи и спальный мешок.

Где погибла Лена, поставил крест из двух толстых веток, связанных длинным жгутом травы. К кресту не ходил — разве что случайно. Эти случайности одно время повторялись до странности часто.

Но то было весной. Теперь лето шло к середине, к годовщине изгнания. Он по-настоящему знал теперь лес, и лес знал его, лес верил ему и не скрывал ничего. Коль растворялся в нем, топил себя в соснах и кедрах, в можжевельниках, в буреломах, в необозримых вересковых всхолмиях, говорил с оленями, целовал важенок в бесхитростные глаза… Он любил свою работу.

Он отпустил бороду и, как-то подойдя к зеркалу, удивился, что она получилась седая.

Постепенно он забывал рейс и все, что там было, и все, что было после. Пустота в душе росла, и душа переставала болеть.

Погожим августовским вечером он сидел на крыльце, отгоняя веточкой комаров — и не кусаются, а все ж таки вьются, пищат, стрешный их расшиби. Садящееся солнце золотым прозрачным днем дымилось в соснах. Доносился уютный говорок реки на порогах, птицы тилинькали, по коленям и по земле скакали белки. Никто не поверил бы, что этот человек летал на Лебедь и Эридан.

Из деревьев бесшумно выступили четверо и замерли, глядя на Коля и скит.

— Однако, — пробормотал Коль, вставая. Сердце словно окатили кипятком. Белки шарахнулись, широкими прыжками улетели в лес.

Пришельцы были грязны и заляпаны болотной тиной, будто лешие.

— Где ж это вас так-то растрепало?

Те молчали. Помолчал и Коль, стараясь выровнять сразу сбившееся дыхание. Я — дед. Столетний лесовик. Ни о чем не думаю…

— Идите-ко сюды… — проговорил он. — Да не молчите вы! Небось телепатируете в меня? Слыхал, слыхал я про это, лет с полста назад был у меня один — тоже вот эдак все таращился. Ан без толку! Я тут сто лет живу, вы со мной, ежели сказать чего желаете, так вслух, будьте ласки, горлушком. Заходите, вам, я вижу, помыться са-мый час…

Те приблизились. На вид им было лет по семнадцать. Из-под грязи на лицах сиял восторг.

— Дедушка, — нерешительно сказал один, — а…

— А у нас скорди сломался! — перебив, радостно объявил второй, и по голосу он явно был девчонкой.

— Да ну? — удивился Коль. — А тот парень говорил, они не ломаются.

— Пятьдесят лет назад скорди не было, — сказал первый насупленно.

— А можа, и не было, — согласился Коль, стараясь не подумать лишнего. — Можа, чего другое не ломалось.

Они засмеялись.

— Деда, — спросил потом первый, — а как тебя зовут?

— Зовут? — Коль поскреб в затылке, лукаво глядя на гостей в прорезь между свисающими на лоб патлами и карабкающейся к глазам бородой. — А я энтого и не помню… можа, Иван, а… а можа — Семен…

Они опять засмеялись. Это было восхитительно: седой заросший дед, такой древний, что не берет телепатемы, с веселыми коричневыми глазами, живущий в дремучих лесах так давно, что имя свое забыл! Они все принимали на веру.

— А как же нам тебя… э… величать?

— А как вашей душеньке угодно, хошь просто дедом. А вот как мне вас величать?

— Цию, — с готовностью сказал первый. — Фамилия — Пэн.

— Но он еще не сэнсэй, так что можно без фамилии, — с веселым ехидством ввернула стоявшая рядом девчонка.

— Сэнсэй — это у японцев, — терпеливо возмутился Цию. — У нас говорят «сяньшэн». Сколько раз тебе объяснять?

— Да помню я, шучу просто, — отмахнулась девчонка и назвала себя: — Даума.

— Сима. — Здесь была еще одна девчонка.

А четвертый покраснел так, что даже из-под тины проглянул, застенчиво улыбнулся и поведал чуть ли не шепотом:

— А я — Макбет…

Его товарищи прыснули.

— Ишь ты, — уважительно сказал Коль. — Из Шотландии небось?

Макбет пылко выпрямился, но ответил опять застенчиво:

— Из Армении…

— Тоже страна, говорят, хорошая, с горами… А уляпались-то вы, интернационал болотный, мать честная! Жертв-то не было, когда падали?

— Да скорди у нас на земле поломался! — радостно объявила Даума.

— Удачно, удачно… Помыться б вам да одежонку простирнуть… Справитесь?

Другая девчонка — Сима, что ли, — неуверенно кивнула, с неопределенной надеждой поглядывая на остальных.

— Ну и ладушки. Пошли, тут до речки полтораста аршин.

«Аршин» прозвучало как музыка.

— А это сколько? — сладко трепеща, спросил Макбет.

— А увидите, чай, — ответил Коль, сам никогда не знавший, сколько в метре аршин или в аршине метров.

Подальше, подальше! Только держаться подальше! После года животной жизни Коля опять била дрожь человеческого страха, предощущение человеческого стыда. Маршал сказал — метров семь, дальше цепляют только гении, а эти на гениев не очень-то похожи!.. Подальше!

А пришельцам было не до того. Они смотрели во все глаза на всклокоченную бороду и на замшелый скит, слушали во все уши древнюю лесную речь, а из сознания Коля до них долетали легкими дуновениями спокойные озера, бурные речки, полные рыбы, оленята, катающиеся с Колем по жухлой осенней траве…

Они пошли. Босой Коль в перезаплатанной рубахе-размахайке, в закатанных до колен штанах вел и безо всякой телепатии чувствовал на своей спине изумленно-радостные взгляды ребятишек.

— Вот она, — проговорил он, и они вышли на тот самый берег, где Лена — царствие ей небесное — когда-то его спасла.

— Ух, какая, — раздался сзади голос Симы. Алая от заходящего солнца вода бурлила. — Здесь бы надо порисовать…

— Заползайте, девоньки, — посоветовал Коль, — а мы за огорочек пойдем, во-он туды. Не заледенейте, водица тут студеная…

— Не заледенеем, дед, — заверила Даума, и тогда Коль с парнями удалился, перевалив через береговой холм, на котором, обнажив длинные стоячие жилы корней, кренились над потоком тяжелые золотые сосны.

— Тут и вы стирайтесь.

Парни послушно разнагишались — с одежды хлопьями отваливалась присохшая грязь.

— К скиту дорогу найдете?

— Куда? — спросил Цию.

— К дому.

— Найдем.

— Тогда я пошел ужин варганить. Только живей, а то как раз лихоманку подхватите!

Поспешно развел огонь, поставил ужин — картофель со своего огорода и копченая лососина. Потом, вспомнив, бросился к скорди, вскрыл пульт и вытащил интераптор. Теперь не взлетит, хоть тресни. Закатил блок под крыльцо, вернулся в скит.

Там было полутемно, легко пахло жарящейся картошкой. Достал из погреба баночку маринованных огурцов. И тут множественно заскрипели ступени крыльца, и в дверь вежливо постучали.

— Забирайтесь, — сказал Коль самым радушным голосом — и внутрь буквально ворвались гости в мокрых насквозь, но чистых одежках, красноносые и продрогшие до костей. — Эко вас разобрало! Ну, давайте к печурке, она теплая…

Они не ответили — возможности не было, — только закивали судорожно и, трясясь, прильнули. Коль, посмеиваясь, созерцал. Теперь можно было, слава Богу, разобрать, кто парень, кто девка. Невысокая, коренастая, с черными жесткими волосами — Даума. Монголка, наверное. Тоненькая, гибкая, длинные волосы мокрыми веревками приклеились к спине и узким плечам — Сима. Высокий, тощий, носатый, губастый — Макбет. Цию похож на Дауму — тоже крепко сшит, скуласт, только повыше, почти с Макбета.

— Вам ведь, робятки, придется застрять здесь. — Коль заполз в дальний угол: авось пси-слышимость похуже. — Мой скорди навряд полетит. Автомат с продуктами придет только через неделю. Так что…

— А если подождем автомат, тебя не стесним? — это, конечно, тактичный Макбет просипел сквозь дрожь.

— Да чего ж, мне одна приятность.

— А нам и подавно, — ответила Сима. — Здесь удивительно красиво. Ты с оленями нас научишь играть?

— Олешков тута нету, — ответил Коль с сожалением. — Зимой на олешка приезжайте, ну, осенью в конце… Нонче медведь в лесу, кабарга, изюбр… белки, птахи всякие…

Гости постепенно приходили в человеческий вид — трясение унималось, умеряли алое сияние носы. Но ребята еще припластывались к печке, по которой, темня побелку, сползали водяные потоки.

Потом был ужин.

— Медку выпейте, медок у меня знатнеющий, лесной! Хмелеешь, а не дуреешь! Ну, что по капельке, одно только продукт переводить, ты, красавица, стаканчик-то доверху налей и одним глоточком — хлоп! Во, вот на Цию свово погляди! А вот огурчик, из нефти вы огурчика такого хоть лопните — не сделаете, не даст ни нефть, ни вакуум такого букету… Ах, сладко! Ишь, горностайчик прилез, вкусно запахло ему… ай ты, лапочка, ай, друг любезный, ну уважил! Ты, Мак, дай ему кусочек, не кусит с пальцем! Что? Как приручил? Да никак не приручал, зверушки меня сызмальства знают. По душам поговорить и им охота, а кто ж их лучше меня поймет? Волк глухаря не поймет, лисонька зайчат не поймет тож… Зайчата, обратно, ко мне побалакать идут. Что ж ты, Серафима-красавица, картоху-то в дальний угол удвигаешь? День-деньской по лесу плутала, да с двух картох ладошкой по горлушку пилишь? Фигуру, я чай, бережешь? Вот и зря, кому задохлина-то нужна? Цию, тебе нужна? А тебе, Мак? Чего краснеешь? Подлить медку?

Усталые, угревшиеся ребята быстро сомлели. Коль пожелал им спокойной ночи и удалился, оставив их самих разбираться со спальными местами. В скиту была одна комната, и в ней был один диван. Вошел в сарай, решив было улечься на сиденье скорди, но, покачав головой, вышел и, постелив старую доху прямо на землю, под сосенкой, бухнулся на нее. Не хотелось спать, хотелось смеяться, словно в то, первое утро. Оказалось, он очень соскучился по людям. Неужели по сю пору не раскусили?

Вот тебе и телепатия! Он открыл глаза; приподнявшись на локте, посмотрел на скит — в окошке еще теплился свет, промелькнула чья-то тень, взмахнула чья-то рука. Но не доносилось ни звука. Теперь они беседовали по-своему. Нечего скрывать. Счастливые… Он не заметил, как заснул.

На рассвете проснулся от сырости. За ночь наполз с болот туман; деревья, как кошмары, растопыренно темнели в пелене. Привычная тишина казалась странной настолько, что звенело в ушах. Коль вскочил; упруго пробежался, согреваясь, вокруг безмолвного скита. Там еще спали. Туман медленными струями оглаживал отсыревшие серые бревна — казалось, скит плывет. Коль на цыпочках подошел к двери, осторожно заглянул. Ровное, сонное дыхание внутри только подчеркивало тишину. Даума и Цию уместились рядышком на тесном для двоих диване; но теснота им не мешала. Они едва заметно улыбались — лицо в лицо. Макбет скрючился на голом полу — в углу, в том самом, дальнем. Коль отметил, как совсем по-детски приоткрыты его губы, а взгляд уже потек влево, и сердце, будто все зная заранее и тщась зачем-то предупредить о неизбежном, торкнулось сначала в живот, потом в горло и пошло бешеными ударами пинать кадык. Возле печки, на Колевой дохе, обняв единственную в доме подушку, спала Сима.

Волосы цвета оленьих глаз широким пушистым водопадом лились на плечи и спину, обтянутую майкой, — из-под майки, из золотистой пены водопада беззащитно выпирали лопатки. Юбчонка, охлестнутая по осиной талии широким красным поясом, вся скаталась где-то на животе. Длинные ноги, уже не девчачьи, а девичьи, были чуть раздвинуты — они и не подозревали, доверчивые бедняжки, что вдруг докрасна раскалившийся взгляд старого монстра сейчас грубо навалился на них сзади и тщится раздвинуть шире. Коль поспешно захлопнул дверь, глотнул холодного тумана — сердце не сходило с форсажа. Опять? Все сначала?! Он рванулся вон. Долетел до озера, содрал одежду и остервенело швырнул себя в прохладную, тихую воду; оттолкнул ее, как смертельного врага, еще, еще, еще, перед ним вздыбился кипящий бурун.

Ну ведь живой я, живой!

И не такой.

Плохой. Пусть плохой. Я могу стараться быть лучше. Могу взять себя в узду, соблюдать приличия. Не нарушать. Не преступать. Врать. Притворяться столетним дедом. Только чтоб они не уходили. Она не уходила. Но думать-то, чувствовать-то я могу только как я! И с этим ничего не сделаешь!

Утонуть?

Берег ушел в туман; и сзади, и впереди, и по сторонам зеркало покорной воды, которую он насиловал, растворялось в серой бездне и казалось бесконечным.

Он нашел скит пустым. Подушка и аккуратно сложенное одеяло лежали там, где полагалось, доха висела на своем чуть погнутом гвозде у двери. Коль окостенел на пороге. Неужто ушли? Он почувствовал странное мертвое облегчение. Ушли. Шагнул назад, постоял на крылечке, держась одной рукой за косяк, — туман рассеивался, розовел, деревья плыли в нем, как корабли. В лесу только птахи гомонили.

— Робяты-ы-ы!! — надорванно крикнул Коль. — Ого-го-го-о!!

С одной из елей сорвалась кукушка и в два взмаха беззвучно сгинула.

Ушли.

Коль вернулся в уютный полумрак. Подошел к печке. Половицы скрипели оглушительно — каждым шагом Коль будто сам пилил себе череп.

Вот здесь она лежала, раздвинув ноги, как влюбленная девушка-зверушка подставляясь его взгляду.

Если бы не спала.

Провел по лицу рукой, встряхнулся. Стол был полон грязной посуды — следовало ее помыть.

Сзади раздался легкий шорох, и Коль рывком обернулся, потеряв дыхание. У входа, сложив лапки на груди, столбиком стояла белка.

— Привет, — сказал Коль угрюмо. — Иди, ничего тебе гости не оставили.

Белка цокнула и раздраженно дернула хвостом вправо-влево.

Посреди стола лежал листок бумаги.

— О Господи, — устало пробормотал Коль.

«С добрым утром, дед! Мы пойдем побродим. Не заблудимся, не беспокойся — без тебя далеко не уйдем. До свидания. Мы».

Он совсем не обрадовался. Наоборот, сгорбился еще больше. Все начиналось сызнова, на худшем витке, и в перспективе был только проигрыш. Чистая, без своего вранья и без напряженного ожидания чужой подлости, жизнь заповедного зверя проблеснула и пропала, заслоненная клочком бумаги.

Пошел и вставил в скорди интераптор. Пусть летят. Заглянул мимоходом в зеркальце, висящее над пультом, и почувствовал дикое отвращение к заснеженной бородище, нечесаным патлам, морщинам, посекшим коричневую кожу вокруг глаз.

Он ушел. Пронзил лес. Уперся в Ржавую Топь.

Над ней стлался еще туман, пропитанный душным смрадом. Болото было огромным, от него веяло безысходностью, а далеко за ним парили, будто отделившись от земли, сверкающие льдом и чистотой горы — острыми светозарными клыками они впивались в синее небо. Коль двинулся по краю топи, пытаясь обогнуть ее и выйти на прямой путь к горам, — но топь не иссякала, теснила, отжимала назад, а горы неподвижно и недоступно висели в искрящейся дали. Коль шел, время от времени срываясь в тину, рыча от бессилия, километр убегал за километром, и наконец он рухнул на влажный мох, среди выпирающих змей-корней.

Он вернулся в скит около пяти.

На краю поляны он замер. Над трубой маячил сизый прозрачный дымок, возле огорода, где Коль всегда колол дрова, валялись свежие щепки. «Ты глянь только», — сказал Коль удивленно. А навстречу ему уже взметнулся Макбет с кровоточащей царапиной на щеке.

— Дед!

— Ая?

— А мы уже беспокоиться начали!

— Обо мне-то? — усмехнулся Коль.

По лицу Макбета пробежала тревожная тень, но он тут же улыбнулся своей застенчивой улыбкой.

— Да. — И побежал обратно, радостно вопя: — Робяты-ы! Я деда привел!

В скиту дым стоял коромыслом. Цию, как корсар-канонир в сражении, голый по пояс, с блестящей от пота спиной и слипшимися в клочья жесткими волосами, яростно топил печь. Когда он, здороваясь, повернулся на миг, Коль увидел красное лицо с прижженными ресницами и сверкающий веселой злобой оскал молодого черта. Даума, рыдая, кромсала лук. Она попыталась улыбнуться Колю, но из глаз катились слезы. Вытерла щеки тыльной стороной ладони и, закидывая голову назад, опять принялась за дело. В уголку, примостившись на корточках, Сима сосредоточенно чистила картофелину, медленно, но верно ополовинивая ее; можно было надеяться, что минут через десять она бросит нечто вроде беленькой вишни в ведерко, где уже купались четыре предшествовавшие жертвы ее прилежания. Как красиво она сидела на корточках… Сердце вновь задергалось, швыряя, как уголь в топку, в голову кровь, а Сима виновато улыбнулась навстречу Колю и развела руками — картошка со спирально завивающейся полосой шелухи в одной, штык Коля в другой.

— Деда, — смущенно сказала она, — у тебя они получались больше… А мы уже беспокоиться начали!

— Кто начал-то, кто начал! — возгласил разъяренный Цию, с остервенением орудуя кочергой. — Ты и начала, да еще Мака заразила! Это ты у нас такая трепетная. А нам просто захотелось смонтировать обед к твоему приходу, дед. Ты ведь больше нашего устал.

Коль ласково смотрел на них. Дети, подумал он, умные, добрые, замечательные, почти взрослые дети. И они, конечно, услышали эту мысль, потому что все, как по команде, улыбнулись, а Цию сказал басом:

— Нам уже по девятнадцать…

— Одно другому, слава Богу, не мешает, — ответил Коль вслух и, старательно вспоминая, как шел по краю топи, приблизился к Симе: — Картоху-то, красавица, не так чистют…

— Я и сама уже поняла, — ответила Сима с сожалением и трудно выпрямилась на затекших ногах. — Только не получается.

— Иди помоги кому.

— Я посмотрю лучше, поучусь. Когда зимой к тебе приеду, буду сама.

Ну-ка, корни, корни перед глазами! С утра еще белка была!

— Ты что ж, и впрямь в морозы сюды навострилась? — со спасительной иронией, сразу показавшейся даже ему самому чрезмерной и грубой, спросил Коль.

— Неужто ты меня на морозе оставишь? Чай, в дому согреешь? — старательно подделываясь под его говор, сказала она.

Белки, белки, белки! Кукушки!

— Чем смогу, согрею, — сказал он рассеянно. — Чаек с травками… медок… Только ножик, красавица, повесь где взяла. Он на дичь покрупнее картохи.

Потом они обедали. Коль опять усиленно предлагал свой медок, и на этот раз он пользовался значительно большим спросом. Под конец обеда все слегка захмелели, поминутно раздавался смех, говорили одновременно. Сима предложила Колю написать его портрет — оказалось, она одаренный художник — в обнимку с горностаем или еще с кем-нибудь. Коль сказал, что приведет медведя, все захлопали и задрыгали ногами. Потом Даума принялась изображать доисторическую сварливую жену, ворча: «Тебе уже хватит… Всю валюту пропил…» Стоило Цию начать что-либо рассказывать, она, смеясь, прикрывала ему рот ладошкой: «Чепуху ты порешь, мой единственный, это было не так, а этак…» Коль хохотал здоровым смехом. Он забыл, что ему сто лет.

Огонь в печи умирал, становилось темно. Цию и Даума уже примеривались целоваться. По печальному носу Макбета, нависшему над столом, ходили смутные отсветы багрово дышащих углей. «Ой, а давайте танцевать!» — вдруг вскочила Даума, и Макбет сейчас же встал и как-то деревянно подошел к Симе, и она послушно поднялась ему навстречу, но даже во мраке было заметно, что он обнял ее робко, а она его — спокойно. Вдруг опять почувствовав себя животно голым — будто он благородно пришел с демонстрацией на Красную площадь крикнуть: «Свобода и безопасность!» и прямо на брусчатке его пробрал необоримый понос, — Коль сбежал на крыльцо. Это было сродни бегству от хищного гейзера: «Никакая высота не спасет!» — так и теперь все клеточки тела вопили: «Никакой угол не спасет!»

— Дед, а ты?.. — крикнула Даума, но дверь уже захлопнулась.

Сквозь сети ветвей сочился свет с негаснущего темно-жемчужного неба. Воздух был прохладным и свежим, и Коль жадно хлебал ночной таежный дух. Из скита неслись слегка усталые вскрики и топот. Плясали, видимо. Стало завидно и одиноко. Коль сунул голову в душную тьму и громко сказал: «Эй, шпана! Кончай бузить, отбой!» — «Да, уже…» — хлюпающим от смеха голосом отозвался кто-то — Коль даже не понял кто. Из темноты на него задышали — Коль отшатнулся; отдуваясь, вышел Цию.

— Ф-фу, как хорошо… Дед, что ты с нами сделал?

— Не я это. Медок.

— Чудесный продукт!

— Больше не дам.

— Не бойся, не сопьемся. — Цию, смеясь, тронул Коля за плечо.

— Все равно. Подлое это веселье, не настоящее.

— Что же в нем подлого?

Становлюсь ортодоксальнее ортодоксов, подумал Коль.

— Какие же мы ортодоксы? — ответил Цию. — Просто хорошие робяты.

— Черт бы побрал эту вашу пси!..

— Дед, что ты! Это же такая прекрасная штука!

— Я знаю, мил друг, кака така она прекрасная.

Цию внимательно посмотрел на него. Помялся.

— Дед, мы… чувствуем себя виноватыми. Что слышим. Ты не сердись на нас, пожалуйста. Хорошо?

— С чего ты взял, что на вас? — улыбнулся Коль. — На себя.

— И на себя не надо. Когда ты вернулся сегодня из лесу, мы почувствовали… — Черт бы вас побрал.

Цию кивнул и, вновь приоткрыв дверь, крикнул внутрь: — Эй, хватит париться, смертные! Дед зовет на прогулку!

И Сима вышла, будто стояла у порога и ждала, когда позовут.

Белки, белки! Медведи, куницы, лисицы… кобылицы… Девицы. Черт!

— Не на прогулку, а дрыхнуть пора! — угрюмо поправил Коль.

— Мы чуток проветримся и рухнем, — пообещала Сима. — А кстати, дед, ты ведь озеро обещал показать. Может, прямо сейчас? Светло ведь. Я такой ночи никогда в жизни не видела.

— Черта лысого, красавица, — проворчал Коль. — У тебя кровушка молодая по жилкам бегает, а мне, старику, на покой пора, погреть кости.

— Да, прости, — покаянно сказала она. — Я забыла. Очень тянет погулять, поговорить…

Вот змея… Змеи! Змеи!

— Здесь много змей? — спросила Сима.

Коль только сплюнул в сердцах и пошел к сараю. Отойдя шагов на десять, за пределы слышимости, обернулся. На крыльце стояли и дышали все четверо.

Сима была стройной, как кабарга.

— А ежели неймется, Серафима-красавица, то речка вона, рядышком! Охладись!

При воспоминании о вынужденном купании в реке всех передернуло.

— Н-нет уж, — пробормотала Даума.

— Мы вокруг дома слегка погуляем, — ласково глядя на нее сверху, предложил Цию. Но даже тут она должна была сделать вид, что могла бы и не согласиться.

— Пожалуй, — покрутила приплюснутым носом. Парень улыбнулся еще шире, и они, как король с королевой, сошли по голосистым ступеням, повернули и скрылись за углом скита. И сейчас же Сима, будто испугавшись того, что осталась вдвоем стоять рядом с Макбетом, звонко крикнула:

— А я так пойду окунусь!

И кабаржиными легкими скачками унеслась в темную массу деревьев, замершую во влажной тишине. Помелькало, удаляясь, светлое пятно майки, потом деревья захлопнулись.

— С ума сошла, — сказал Макбет дрожащим голосом. — Заблудится…

— Утром найдем, — ответил Коль из своего далека. — Зверь нынче сытый, добрый… не загрызет.

Мак стоял на крыльце, будто знал, что Коль хочет расстояния. Постоял, затем, переломившись в поясе и коленях, опустился на ступеньку крыльца. Печально проговорил:

— Тишина какая… Будто в мире и нет никого.

— На десять тыщ квадратов нас пятеро, — подтвердил Коль. — А так и впрямь один я тут. Да зверушки.

— Ты действительно Симе позировать будешь… с медведем?

— Нет, конечно.

Помолчали. Небо истекало призрачным светом.

— Чего ты киснешь? — спросил Коль.

— Видно? — Макбет воровато взглянул на Коля и сказал: — Люблю ее очень.

— А она знает? — глупо спросил Коль.

Макбет только усмехнулся:

— Конечно.

— И — нет?

— Не-а.

— Зачем же поехали вместе? У тех — пара, а вы… мучительство одно.

Макбет помедлил.

— Разрешила… А мне так все равно лучше. Лучше рядом мучиться, чем вдали.

— Экий ты, братец, не мужественный. А еще южанин. Это Симке такие фортеля позволительны, у ней кровь холодная, северная…

Макбет опять помолчал. Даже не обиделся, чудак.

— Кровь у нее, как я понимаю, бурлит и пенится… Ладно. — Он вдруг встал. — Пойду-ка залягу. Спокойной ночи, дед. — И, пригнув голову, чтобы не задеть притолоку, ушел в темноту скита. Слышно было, как он ворочается, умащиваясь на скрипучем полу. Потом затих, все совсем замерло.

Так. Их могли прислать. Для какого-то очередного надо мной эксперимента. В целях адаптации. Дальнейшей. Успешной. Дали годик погнить в лесу, чтобы спесь поотшибить, и — подбросили тщательно подобранную и вызубрившую роли опергруппу. Вот, мол, наша здоровая молодежь, наша смена, подрастающее поколение. Симпатичные, правда? Попробуй-ка не согласиться, старый козел! Но проблемы есть, без проблем не бывает, не ты один, хрен космический, с проблемами. Все с проблемами, и никто от них не умирает. Счастливая пара — да, это нормально. Но девушка явно не во вкусе козла — чтобы не запутать его рефлекторных движений. А вот несчастная пара. И девушка, гляньте-ка, полный персик! Сейчас как выйдет из-за дерев мокрой русалкой — брюки ведь лопнут. Если, конечно, мхом все не заросло… Ничего, подлечат, главное, чтобы наживку заглотил. И — у-тю-тю, к нам, в наш светлый мир! Ходи среди нас единственным уродом, мы посочувствуем!

Какая чушь лезет в голову! Замечательные ребята свалились с небес, радоваться надо!

Станешь шпиономаном, когда у тебя в башке хозяйничает кто хочет, а ты, этого даже не чувствуя, даже не ведая, что им видно, что нет, стоишь посреди зрячих бельмастым козлом и знай себе мемекаешь только: ме-е!.. ме-е!.. десять ме-е-етров! Да там, может, целый институт пахал весь год, чтобы меня наколоть!

А зачем им, собственно, меня накалывать?

А что, собственно, имеется в виду — наколоть Коля Кречмара?

Стал бы я выдирать из его грязной норы безногого спившегося калеку и селить в своей квартире, чтобы им любоваться постоянно, — и не просто выдирать, а с ухищрениями, с интригами, с пятерным обменом цепочкой, с обильным подмасливанием городских властей… Черта лысого! А они?

О Господи…

Из-за угла, держась за руки и не то молча, не то воркуя, медленно ступая по росистой траве, показались Цию и Даума. Улыбнулись Колю, сказали: «Спокойной ночи» — и вошли в скит. Коль тоже улыбнулся и сказал: «Спокойной ночи». Задребезжали старенькие пружины дивана. Даума тихонько засмеялась, потом они явно поцеловались, опять поцеловались, старательно пытаясь соблюдать тишину, и через несколько секунд раскатистым басом гаркнула какая-то особенно подлая пружина; Даума снова засмеялась, и тогда уже действительно все затихло.

Земля плыла сквозь дымчатый хрусталь.

Где ж это красавица застряла, подумал Коль. Русалка выискалась! Тревога стремительно вспухла, затопляя сознание. Я тут сижу, гнусь измышляю — а она действительно заблудилась, что ли? А может — течением об камень?.. Против воли он сделал несколько шагов к реке, но в этот миг из сумрака выступила Сима и, ни слова не говоря, поманила Коля рукой. Коль задохнулся. Что такое? Пересек поляну, подошел. До скита метров тридцать. До Симы — шаг. Она сказала смущенно:

— Прости, я ждала, когда Мак уйдет, боялась, услышит. Я не хочу спать в скиту. Мак… ему тяжело, когда я так рядом. Он не спит, и я не могу.

— Чавой-то? — спросил Коль.

— Он не спит, горюет…

— Чего ж это он горюет в таку погоду?

Она озадаченно взглянула на Коля:

— Он же меня любит.

— А-а, — отозвался Коль. — И спать тебе не дает, фулиган несознательный!

— Ну что ты… Зачем ты так говоришь?

И Светка тогда кричала: «Зачем?!» Она же слышит!!!

— Мне… его жалко, но что же делать?

Коль сдержанно предложил:

— Хочешь, в скорди ложись, на сиденье. Там, правда, тесновато, а ты девка голенастая… поместишься?

— Помещусь. — Сима улыбнулась. — А ты где?

— Как зайчик, под самой дальней сосенкой. — И внезапно вырвалось: — Чтоб тебе не стало меня жалко.

— Послушай, — заговорила она очень поспешно, — я шла и наткнулась на крест. Я знаю, так раньше хоронили. Ты кого-то здесь… потерял?

Коль помолчал.

— Кабарга у меня была, дружили очень. Красивая, как ты вот. В холода ее волки порешили.

— Расскажи.

Коль стал вспоминать. Глаза Симы влажно заблестели, она вслушивалась жадно и грустно.

— Спасибо, я поняла…

— Ну вот, — сказал Коль, — распечалил я тебя, старый дурень…

— Дед, — сказала она вдруг. — Ты ведь не дед. Ты Коль Кречмар, звездный пилот. — И она несмело коснулась кончиками пальцев его плеча. Произнесла чуть удивленно: — С кем свела судьба…

Все.

— Честное слово, я не нарочно подслушивала! — с отчаянием сказала она. — Пожалуйста, поверь! Я просто ждала, когда Мак уйдет!

Все.

Он проиграл опять. Он с самого начала знал, что проиграет, вот и проиграл. Наконец-то. Скоро снова будет покой, они уедут.

Она слышала его.

— Хочешь, уедем? — Ее голос дрожал.

— На чем? У вас же скорди сломался.

— Мы его сами сломали, решили поробинзонить… Мы даже не знали, что ты здесь, Коль.

— А сказали, сломался. Меня, значит, обманывать можно?

— Да нет же! Мы еще до тебя просто сами так договорились: сломался, и все. Цию вынул интераптор, мы завязали ему глаза, он отошел и закопал вслепую, чтобы труднее было найти. Мосты сожжены, мы в дремучем лесу одни-одинешеньки… Мы не врали! Но если хочешь…

— Что ж ты словами спрашиваешь, красавица? Али я нечетко мыслю?

Она помедлила, будто прислушиваясь.

— Ты и хочешь, и не хочешь. Разве мне… нам выбирать?

— Тебе, — честно сказал он.

Она не нашлась, что ответить словами. А что она подумала — знать ему было не дано.

— Ты знаешь, как я к тебе отношусь? — спросил он.

— Да, — ответила она мгновенно.

— Как?

— Как Макбет.

Коль закашлялся смехом. Да если бы он был способен чувствовать то же, что этот мальчик!

Она слышала его.

— Я для примера сказала… Чтобы не называть словами. — И вдруг храбро разъяснила: — Я знаю, тебе нужно все… всю… прямо сразу.

Запнулась. Конечно, уже услышала, что он хочет спросить. Но ждала, когда спросит вслух, — из вежливости? Из сострадания к его уродству? Из уважения? Пес их разберет…

— Из уважения… — едва слышно сказала она.

— У тебя уже было это? «Все… всю»?

— Нет.

— Хотела бы?

Она пожала голыми плечами, и он вдруг всполошился: майка, юбка коротенькая, так легко девчонка одета ночью, — но она ответила сразу:

— Нет, что ты, не замерзла… Как можно хотеть этого отдельно? Полюбить хотела бы… Так, чтобы с ума сойти, чтобы стлаться…

— Зачем?

— Ты разве не знаешь? — Она посмотрела удивленно. — Потому что станет для чего жить. Потому что все начнет получаться. Потому что даже то, что и так получалось, станет получаться вдесятеро лучше.

— Откуда ты знаешь, раз не было?

Она опять пожала плечами:

— По другим вижу.

У него дернулись, кривясь, губы.

— Красиво говоришь. Но даже если и так — это дела молодые. В моем возрасте и положении все иначе. Надо притиснуть девушку, побарахтаться чуток… и — по делам. Чтобы излишнее возбуждение не препятствовало надлежащей колке дров.

Она вздрагивала от каждой фразы, словно он ее хлестал. Как Светка. Долго не отвечала.

— Если бы ты чувствовал, Коль, какая это боль… Просто самая обыкновенная боль — слышать душой не то, что слышишь ушами. Это рассогласование… кажется, душа взорвется от какого-то отчаяния. Я не могу объяснить… Пожалуйста, говори что думаешь!

— Я не знаю, что я думаю!! — заорал Коль на весь лес и даже ладонями ударил себя по вискам. — Не знаю!!

— С той женщиной, Светкой…

— Ты и про нее знаешь?!

— Но ведь ты сам только что это вспоминал…

Он даже застонал, замотал головой от муки. И без сил опустился на мягкую хвою, засыпавшую землю. Сима сразу же села рядом с ним.

— Не садись на холодное, дурочка. Сыро.

Лучше сядь ко мне на колени, непроизвольно подумал он, но, конечно, вслух не сказал.

А она, глядя ему прямо в глаза, легко пересела к нему на колени.

Ягодицы были упругими и теплыми. И несмотря на то что в горле пересохло от этой невероятной, ошеломляющей близости ее «всего-всей» к его сразу напрягшемуся телу, где-то в водовороте мыслей успело мелькнуть едва ли не отцовское: да, вроде бы не замерзла… Он запрокинулся, отстраняясь; обеими руками оперся на землю позади себя. Хрипло сказал:

— Вот это зря…

— Сама не знаю… — невнятно пробормотала она, и ему показалось, что она задыхается так же, как он.

Он не знал, что делать дальше. И тут опять мелькнуло: все-таки их прислали. Но Сима закричала в ужасе:

— Нет, Коль, нет!

Вскочила. Встала над ним, прижав кулаки к щекам и опять вздрагивая всем телом.

— Зачем?..

Эн тоже поднялся. Откинулся спиной на сосну. Ноги дрожали после этого мимолетного почти обладания.

Сима глубоко вздохнула, успокаиваясь понемногу. И вдруг, словно заботливая мама, провела рукой по его голове.

— Какая глупость…

— С ума сойдешь с вами.

— Почему ты так боишься?

— Потому что невозможно быть хуже всех. Невыносимо.

— Да что такое хуже? С той женщиной… — Она вдруг осеклась и сказала через секунду: — Наверное… Так бывает.

Потому что Коль подумал: как они похожи, Светка и Сима.

— Ей я сказал, что она на кого-то там похожа. А вы действительно… не по внешности, нет… Я не вру!

— Я знаю, Коль. Я хотела сказать, — проговорила она настойчиво, — что у тебя с нею было это… как ты говоришь… притиснуть и… облегчиться. Но ты и на колени готов был встать перед нею. И защитить был готов, когда чувствовал, что ей больно, только не понимал отчего. Неужели ты этого не помнишь? Почему замечаешь только плохое?

— Наверное, потому, что хорошее как бы само собой разумеется.

— Ой, далеко не само собой!

— Ну, как бы. А плохое — стыдно, фиксируешься на нем, надо, чтоб его никто не заметил…

— Да почему? Ведь так самому тяжелее!

— Вот! — Коль даже пальцами прищелкнул. Они наконец добрались до сути, до сердцевины. — Послушай. Есть масса вещей… не только в делах любовных, просто я тебя хочу зверски, поэтому мы на них зациклились…

Она вдруг словно засветилась в предрассветной мгле:

— Ох, Коль… какое счастье, когда ты говоришь как есть!

Он на секунду даже с мысли сбился.

— Не перебивай старших.

— Не буду, не буду. Но — правда, ты запомни это…

— Есть масса вещей, которых про человека никто, кроме него самого, знать не может… не должен!

— Почему, Коль?

Он ответил не сразу. Для очевидного не находилось слов.

— Потому что, если будут знать, станут относиться хуже.

— Почему?

— Как почему? Ты что, издеваешься надо мной? Потому что такие вещи делают или думают только плохие люди!

— Но если их делают иногда все люди, значит, это неправда. Все люди не могут быть плохими. Они — люди, и все!

— Ну нет, не так просто! Вот Всеволод. Отличный мужик! Серьезно. Можешь ему это передать при случае. А я в девятом классе с толпой, что называется, себе подобных ходил стекла бить в русском посольстве. Думаешь, ему это приятно знать? Думаешь, простить — раз плюнуть? Да и ты… — вдруг сообразил он, и слова застряли в горле.

— Человеку ничего не надо прощать. Человека надо принимать.

— Или не принимать.

— Ну как же можно человека не принимать?

Он только крякнул, мотнув головой. Она спросила:

— А теперь пошел бы?

— Нет.

— Помешал бы другим пойти?

— Н-нет. Эти московские мудрецы тогда…

— Остался бы в стороне?

— Чего ты хочешь от меня? — заорал Коль со злобой — но больше на себя, чем на девочку. Он потерял нить разговора. То, что для него было сутью, для нее будто вообще не существовало, она не понимала, о чем речь.

— Это ты от меня хочешь! А я делаю, что ты хочешь! Помогаю тебе! Потому что ты очень хороший! — Она даже ногой притопнула. — В человеке не может не быть того, что он в себе не любит! В этом можно захлебнуться, но без этого человека нет! Когда ты не любишь свое плохое — это и есть твое хорошее! Тебе со страху кажется, что все относятся к тебе так, как ты относишься к своему плохому. А на самом деле все относятся к тебе так, как ты к нему относишься!

Несколько секунд Коль честно пытался уразуметь. Потом не выдержал — захохотал. Сима растерянно повела ладонями по щекам.

— Ой, что-то я очень умное сказала…

— Да уж, красавица. Без пол-литра не разберешь.

— Я хотела сказать, что…

— Все, хватит. Ну хватит. Дурь прет.

— Тебе кажется, — теперь она тщательно подбирала слова, пытаясь, видимо, найти математически точные определения, — что все не любят тебя так, как ты не любишь то, что считаешь в себе плохим. А на самом деле все любят тебя ровно настолько, насколько ты не любишь то, что считаешь в себе плохим. И у всех так, и ты ничем в этом смысле от нас не отличаешься. Только мы все унижены по сравнению с тобой, потому что не можем открыться тебе так, как хочется… и как надо. Ведь если не знать, что есть в человеке плохого, то никогда не узнаешь его отношения к этому плохому!

Сердцевина оказалась галиматьей. И Коль опять обессилел. Опять опустился на землю и сказал глухо, даже не глядя на Симу:

— Сядь ко мне на колени.

Ее ноги, которые он видел боковым зрением, не шевельнулись. Он поднял голову. Она стояла, жалобно остолбенев, как подстреленная на лету. Хотя подстреленные падают. А она не падала. Едва заметно, быть может сама не отдавая себе отчета в этом движении, она покачала головой. Отрицательно. Он лег и повернулся на живот, к девочке затылком, щекой на щекотной хвое. Сказал:

— Тогда улетайте.

Когда она ушла наконец, он так и не смог уснуть. Вжимался в землю с полчаса, потом встал. Розовый прилив восхода медленно накатывал на вершины деревьев.

Пошел как вчера. К горам. Дойти до гор. Уткнулся в Ржавую Топь и запрыгал по ускользающим кочкам. Где-то в тумане страшно кричала выпь, горы исчезли в душной мгле, в которую Коль гнал себя за очищением. Он безнадежно балансировал, размахивал беззащитными руками, разбрызгивая волны грязи, кочки рвались из-под ног, он шел. Трясина сипела, выстреливая очереди смрадных пузырей, кочки пропали, и Коль, не останавливаясь ни на секунду, стал, волоча ноги в тине, шагать по липкому дну, широко колыхавшемуся под ним. Шаги становились все короче, требовали все больше усилий, болото победно орало, вокруг, вереща, вились тучи растревоженного гнуса. Я спятил, подумал он, но не остановился. Его затягивало все глубже, но он помнил, как сияли над горизонтом далекие хребты, и шел, брел, полз, углом сознания ожидая, когда же придет страх, но страх не приходил, не было жажды жизни в нем, все выгорело, остались лишь усталость, тоска, тьма и смрад, и наконец что-то лопнуло у него под ногой, трясина распахнулась, и он повис над новой бездной, так не похожей на прежнюю, звездную, где погибли все его друзья, а он лишился жизни.

Он не успел утонуть. Из рыжей дымки вынырнул скорди; утюжа зелень брюхом, аккуратно подполз к Колю, и колпак открылся. Коль молча вцепился в борт. Скорди стал подниматься, пальцы срывались, болото не отпускало. Но Колю перестало быть все равно. Скорди замер, потом приспустился. Коль закричал: «Вы с ума сошли?!» — но тут же понял, что ему дают возможность перехватиться поудобнее. Он перехватился, и скорди еще настойчивее поволок его из сосущей, жадной грязи.

Густая поверхность болота оставила грудь, сладострастно и омерзительно проползла по животу, цепляясь за ноги, оттянулась к коленям и наконец, хлюпнув, раздалась. Он зацепился подбородком за борт.

— Помогите же… — просипел он. Никто не помог, и тогда он, вслух вспоминая матерщину, стал переваливать себя внутрь. Что-то садистски клокотало в нем: ну-ка, послушайте… Разберетесь? Нужен перевод? Он изругал Симу в пух и прах, потом изругал всех их в пух и прах, потом изругал отдельно Макбета и залез в скорди. Сник на полу, уткнувшись в цоколь сиденья. В промежутках между судорожными вздохами он продолжал ругаться, но уже не с прежним пылом, а потом его будто ударили, и он замолчал. Подышал еще и хрипло сказал:

— Да, вот такой я. А вы как думали? Не так? Так? Правильно.

В скорди никого не было.

Он обалдело озирался — единственное сиденье было пусто.

— Здесь что, никого нет? — тихонько спросил он.

В ответ не раздалось ни звука — только пищали мошки. Скорди парил в волнах зловонного тумана. Коль приподнялся и опустил колпак.

— Кто меня… — У него перехватило горло, и тогда он, вдруг испугавшись, шепотом спросил: — Здесь есть кто-нибудь?

Никого не было.

— Кто привел сюда скорди? — Этот вопрос был задан уже очень громко. — Не сам же он, черт возьми, прилетел?

— Я сам прилетел, — сказал скорди. Коль отпрянул и стукнулся затылком о колпак.

— Ты?

— Ага.

Коль медленно осознавал.

— Ты что же, сам по себе?

— Ну, не слишком. Ребята послали меня присмотреть, как бы чего не вышло.

— А что они сейчас?

— Не знаю. Вроде уходить собирались.

— Не знаешь… Стоп, так ты не телепат?

— Нет, конечно, я же механический.

— Ага. — Коль с трудом взгромоздился на сиденье. — Значит, уходить. Куда?

— К своему скорди.

— Ф-фух, — облегченно вздохнул Коль, — слава Богу.

Тогда давай домой.

— Самое страшное, — проговорил скорди, трогаясь с места и полого поднимаясь, — что ты действительно выглядишь обрадованным.

— Это потому, что я действительно обрадован… И все об этом. Зачем тебе пульт, раз ты по первому слову летишь?

— Чтоб ты правил, когда хочешь. Но я же спецскорди, лесниковый. Ежели бы тебя где травмировало, я б сам соображал, что делать, куда везти, оказывал бы первую помощь…

— Знаешь, меня так и подмывает заглянуть под сиденье, не спрятался ли там кто.

— Ты только что оттуда вылез. Впрочем, для приятности можешь. Надо всегда делать, что хочешь. Для счастья необходимо и достаточно: а — делать и бэ — что хочешь. Ну, и цэ — чтобы получалось.

Скорди болтал и летел не шустро — может, давал ребятам время уйти подальше. Он едва не касался деревьев.

— А если хочешь того, чего не хотят другие?

— Так не бывает.

— Может, это в ваше время так не бывает…

— Ты теперь тоже живешь в нашем времени.

Коль качнул головой:

— Я в нем только пребываю.

— Плакса чертов, — сказал скорди. Больше они не разговаривали до самого скита, но когда скорди мягко опустился на поляну между сараем и крыльцом, откинул колпак и Коль шагнул наружу, то сзади раздалось: — Выметайся, о зловонный. Смердящий твой покров мне опротивел, и тянет пальцы в рот совать для облегченья рвоты.

Коль обернулся.

— Чей это сонет? — спросил он, едва удерживаясь от нервного смеха!

— Мой. — Скорди был крайне горд.

— Ты знаешь про пальцы?

— Книжки читаю художественные. Не в пример некоторым.

— Да ты, братец, корифей, как я погляжу, — пробормотал Коль и, на ходу стаскивая истекающую грязной водой одежду, вошел в скит. Все было прибрано аккуратнейшим образом. Все было так, как до.

Сидела у меня на коленях. Каких-то четыре часа назад. Нежная, упругая, женственная, совершенно близкая. Ведь мог бы…

Он вытащил штык. Повертел, наслаждаясь блеском лезвия. Кто-то вымыл его после картошки. Наверное, Сима.

Штык был тверд и сух. Штык был уверен в собственной правоте. Он не колебался бы ни секунды.

Расчекрыжить себе глотку — и все дела.

— Прикрылся бы, охальник, — ханжески протянул скорди. — Иди-ка сюда.

Скорди осторожно подполз:

— Не вздумай пырнуть меня своим рубилищем.

— Еще чего. Я на тебя влезу.

Он взобрался на колпак и стал вырезать над дверью, прямо по бревну: «Пансионъ для холостяковъ. Любое существо женскаго полу, переступившее сей порогъ, будет немедленно подвергнуто разстрелянию без суда и протчих сантиментовъ». Он резал долго, прилежно. Лес звенел. Легко сыпались на крыльцо деревянные крупинки. Потом подметать надо, предвкушающе подумал Коль, еще дело, полчасика уйдет… А там — обед… а там, глядишь, и на боковую…

— Слушай, звездный герой, — сказал скорди снизу. — Сколько тебе надо женщин?

— Ну, пары десятков хватит на первое время, — пробормотал Коль.

— А штаны от истощения не свалятся?

— Дур-рак ты и хам, — ответил Коль, спрыгивая с колпака на крыльцо.

Вырезал. Подмел. Еще только к полудню шло.

Обед… Лень было возиться. Уселся за пустым, чисто прибранным столом, бестолково поводил по углам глазами.

— Не выспался я нынче.

— Поплачь по этому поводу.

Коль хотел заорать на него, но не было сил. Не было ярости, этой спасительницы униженных и оскорбленных, — усталость, только усталость.

— Экий ты бездушный, — тихо сказал он.

— Ты что-то путаешь, я механический!

— Черта лысого механический… У нас вот на «Востоке» были механические… симпатичные такие, с лампочками, кнопочками, слова лишнего не скажут.

— Яко кабарги, только без лапок.

— Что же мне делать теперь? Я с тобой жить не смогу, прикончу, — вяло причитал Коль, а сам все чувствовал и чувствовал ласковую, округлую, почти преданную тяжесть у себя на коленях.

— Кишка тонка, — отозвался скорди из-за окошка.

— Интераптор опять выну…

— Ну и что? Постою-постою… ты помрешь, придут ко мне и вставят.

— Ты до той поры устареешь, тебя на слом сдадут, — сказал Коль злорадно, — на переплавку.

— He-а, меня в музей поставят, — возразил скорди. — Это, мол, самолетающий механизм, который выволок из болота Коля Кречмара, пережитка тяжелого прошлого, когда тот, воспылавши низменною страстию к девице Серафиме — а будь на ее месте какая другая, воспылал бы ровно так же, — аки сатир козлоногий бросался на нее неоднократно, но, достойный отпор получивши, задумал утопиться, и болото предпочел и реке, и озеру, ибо вода в них зело чиста, не для Кречмара, коий трясине зловонной да смрадной сродни. Во.

— Трепло, — сказал Коль.

Мягко скругленный прозрачный нос сунулся в открытое окошко — Коль погрозил ему кулаком.

— Подумаешь, цаца, — проворчал скорди обиженно. — Уж и пошутить нельзя.

— Можно. Шутить при желании надо всем можно.

— У меня не бывает желаний, — похвастался скорди.

— А я вот, понимаешь, не достиг…

— А по-моему, как раз достиг. После такой прогулки любой с желаниями лопать бы возжелал. Или решил объявить голодовку?

Прав, стервец, подумал Коль. Но не хотелось шевелиться. Как будто хотелось спать, но это лишь казалось, о сне и речи быть не могло. Слезы стояли у глаз, но наружу не выплескивались — наверное, там возник какой-то тромб. Он запирал все. Злобу. Любовь. Доброту. Ненависть. Сострадание. Восхищение. Презрение. Зазорно выпускать их наружу, недостойно. Стыдно. Не стыдно одно равнодушие. Одна ирония не зазорна.

Но равнодушны только мертвецы, и потому в душе горит такое…

А что теперь? Неужели иначе?

Человек открыт, и не может он утаить ни ненависти, ни любви своей. И всегда знает это, и все знают, и это нормально…

— Надо обедать, — сказал Коль решительно.

…Потянулись унылые дни. Насилуя себя, неспоро готовил еду.

Тупо съедал. Перебрасывался парой слов со скорди — тот больше дерзил да шутковал, чем отвечал по существу. И погода сговорилась с душой — задождило, затуманило, мелкая водяная пыль сеялась на блеклые леса. В скиту было промозгло, а во дворе и того пуще, Коль и носа не совал наружу — затопивши печь, лежал на протертом диванчике да бормотал из прочитанного когда-то: «Что ж, камин затоплю, буду пить, хорошо бы собаку купить…» Совсем забросил бритье-мытье, лежал, как зверь лесной, коим и был. Скорди первое время пытался растормошить его — хоть как, хоть перебранку затеявши; Коль не отвечал, пролеживал бока.

А там и осень подлетела, все постепенно разгоралось золотом, будто солнце проглядывало из-за туч, будто скит окружили драгоценной стеной, кое-где пробив ее зелеными брешами елей. Над поляной, над умирающим лесом, поминутно ныряя в дым облаков, трепещущими медленными клиньями летели птицы, тоскливо кричали, надрывая слезными голосами пустую душу.

Спал плохо, потому что не уставал днем. А спать тянуло: если вдруг удавалось задремать, лезли в глаза сны, сладкие до одури, и просыпаться ни к чему; да просыпаешься все же… Скорди советовал плюнуть на дождь и пойти по лесу побродить… Да что проку? Осточертели красоты лесные, опостылело ручное зверье… И белки приходить перестали; не встречал, не привечал — отвыкли.

Был один с поганым кибером-ругателем. Тот все жужжал из-за окошка, грозил пролежнями, лихорадкой, смертью от сердечной недостаточности — Коль полеживал себе, ясно чувствуя, как с каждым днем труднее вставать. Ну и пусть.

Потом скорди исчез — Коль даже плечами не пожал. У всех свои дела.

Однажды проснулся — изумился вяло, как посветлело в скиту. Потом понял — снег. Откинул доху — теперь он спал не стелясь, не раздеваясь, — спустил с дивана отмякшие ноги. По полу несло холодом. Поджимая пальцы, встал, подковылял к окошку — навалило по самую раму, и снег продолжал медленно падать в морозном безветрии — крупный, сказочный, чистый.

Стал топить печь, вспоминая Лену, как в такое же утро повстречались они первый раз и как убегала она, вскидываясь, проваливаясь глубоко, оставляя таять в сизом воздухе срывающиеся с ноздрей тонкие облачка, — а он стоял, очарованный и молодой.

Тогда думал — уже старый. А на самом деле еще молодой.

Снова лег; завернулся в доху, колотя зубами. Знобило. Стало грезиться — то ли задремал, то ли от слабости видения, — как гнался за волками. Неужто когда-то и впрямь были такие силы? Опять бился, опять чувствовал соль волчьей крови на губах, упругую плотность разрываемого сталью живого, кричал, вскидывался на диване и глубоко дышал, слушая, как потрескивают дрова в печи, — эх, жаль, не пожар… Глядя в отсыревший, пятнистый потолок, копался в себе, жалел. Понял теперь, что такое безнадежность. Понял: до их прихода надеялся. Даже когда улетели, мимоходом вытащив его из болота, первые дни — надеялся. На что?

Глянь, и опять уж задремал, и Сима тут как тут, идет, потаенно улыбаясь, испуганно и призывно распахивая глазищи. Все позволяла ему. И даже не в том дело, что позволяла, — главное, сама рада-радешенька была, с ума сходила от счастья. Он, он — мог ее порадовать! И чем? Тем, что делал с ней все, что хотел!.. Просыпался.

Стал легок да скор на слезу, чуть что подумает, вспомнит — поползло по щекам горячее…

Вытрет слезы кулаком и вновь бросится в сон, надеясь на новую встречу, а там уже гремит, поджидая, Источник, ярится огнем… И вновь бесконечно падал поперек огня на маленьком вертолете, искал в адском клокотании вездеход и видел ее сквозь надвигающийся расколотый колпак — и просыпался с криком, и поднимался, чтобы сготовить обед или ужин, а там и ночь, и все точно так же, а там и утро, а утром — завтрак.

Как-то утром он не стал подниматься. Пора было прекратить бесцельный ритуал — зачем так измываться над собой, ведь это целая мука: встать, сколько боли в суставах, сколько дрожи, как качается земля, да и стены, того и гляди, обрушатся и раздавят. Дурацкое занятие — вставать, расшатывать стены… он лежал и не замечал, что плачет, не понимал, почему все так смазано. Не дремалось, но что-то творилось вокруг, кто-то был в скиту, ходил неслышно по тем половицам, что под Колем всегда скрипели, а под ним не скрипели… Вроде даже чье-то лицо наклонилось. Висело само собой. Коль хотел поднять руку, чтобы потрогать, да руки приклеили к дивану. Или отрезали. Он не чувствовал рук. По углам шептались тени, беседовали неслышно на рыбьем языке, отпевали его. Снаружи знакомый — чей же, дай Бог памяти — голос позвал: «Коль, а Коль? Брось ломаться, отвори, я тебе полопать приволок!» Коль хотел ответить, что не мешай, мол, но не мог пошевелить языком, рот не открывался. А может, и открывался, но беззвучно. «Коль! — Опять зовут, вот настырные. — Эй, герой межзвездных просторов, ты жив?» Просторов… во сне это было или взаправду? Полет, сила на силу… Сладкий сон. Разве можно летать за пределами скита? Только внутри. Он подлетел к потолку и повис, ухватившись за свисавшую окаянную бороду.

Борода дергалась в руках. Что-то опять носилось кругом, дотрагивалось невидимыми, мягкими лапками до иссохшего лица. Лапки были холодны и легки, как дуновения сквозняка.

Все шло кругом, вращалось исколотое холодными звездами небо. Он вел громадный корабль. Сима была рядом. Все наконец наладилось. Она читала его мысли, он читал ее улыбку, они понимали друг друга. Только звезды кружились все быстрее, Коль и Сима делали вид, что не замечают, но потом не замечать стало невозможно, слишком было страшно, Сима схватила его за руку, но рука-то уже не та, что прежде, она оторвалась в плече, лопнула, нехотя брызгая стылой кровью, Симу отшвырнуло и стало уволакивать в бездонный болотный туман, сквозь который звезды просвечивали едва-едва.

Он очнулся от боли. Боль была в груди и у локтя. Открыл глаза — темно и тихо, но Коль чувствовал, что в скиту и впрямь кто-то есть, и это наполнило его диким, животным ужасом, от которого волосы встали дыбом.

— Кто здесь?.. — Он все же провернул язык.

— Я, — ответил смутно знакомый голос. — Не бойся.

— Кто?.. Почему темно?

— Свет вреден твоим глазам сейчас. Я Макбет.

Коль обмяк, вздохнул.

— Мальчик, — облегченно прошептал он. — Как ты меня напугал… Ты… — он запнулся, и Макбет терпеливо ждал, пока он окончит мысль, хотя, конечно, давно услышал ее, — один?

— Да.

Коль опять вздохнул.

— Почему больно? — спросил он после паузы.

— Я кучу зелий вогнал в тебя.

Взъярилась душа.

— Кто просил?! — Коль вздыбился, но тут же рухнул обратно, визгливо втягивая воздух от молниеносной усталости. — Кто… тебя… — выговаривая каждое слово с упором, повторил он, — просил? Я так сладко помирал… знал бы — позавидовал…

— Я знаю. Слышал, пока подлетал.

— Как — подлетал?! Шесть метров!!

— У меня оказались способности мощные, так что я теперь доктор… То есть учусь на доктора. Пока беру в среднем километров на двадцать, а близких людей и того больше. И знаешь, когда впервые меня пронзило? — Коль не отвечал, и Макбет сказал сам: — Когда услышал вдруг ваш разговор с Симой. А потом уже поймал тебя, когда ты вяз в болоте…

Коль долго молчал.

— Весь разговор слышал?

— Да.

Очень хотелось спросить, что думала Сима, когда они говорили. Но нельзя такое спрашивать. И вслух не спросил. И, наверное, поэтому Макбет не ответил. И вместо того спросилось само собой:

— А если бы мы с ней… ты бы это тоже?..

Было слышно, как Макбет вздохнул.

— Конечно, — ответил он и, помедлив, отчетливо усмехнулся: — Но что же мне — выбегать на крылечко и орать: «Эй, подальше отойдите!»? Смешной ты, Коль… Ну, разумеется, разумеется, ревновал бы и мучился. Разумеется. Обычное дело.

— Да как же вы живете…

— По-доброму.

— Размазня ты все же…

— Ну, пусть так, — мягко согласился Макбет.

— А она тебя тоже слышала? — вдруг всполошился Коль.

— Нет. Я же говорю: редкий дар прорезался. На размазейной почве. Столько всего слышу — иногда кажется, голова лопнет… Тебя вот сейчас за сто километров ловил — так чуть сам концы не отдал. Надо ж себя довести… Симу из института выгнали, — вдруг сообщил он.

— Ай-ай. Ну и что?

Макбет ответил не сразу:

— Ты здорово сдал… Говоришь так же, как и тогда, но теперь и думаешь так же… Худо. — Раздался звон, будто Макбет перебирал мелкие стекла, и Колю резко ожгло грудь. Он охнул, потом квохчуще рассмеялся.

— Грязно мыслю — плохо, чисто мыслю — опять плохо… Устал я. Что вы ко мне привязались, ребята? Куда мне еще убежать? Опять в космос? Так ведь не пустите, не дадите ракету. Сюда приехал, жил тихо-мирно, нет, явились, поломали все… Покоя не даете, понимаешь?

— Нет, — ответил Макбет, звеня стеклом.

— Как в темноте-то видишь?

— Надо — вижу…

Помолчали. Коль надтреснуто дышал.

— Давай-ка, парень, уходи, — сказал он потом. — Не возвращай меня к суетности бытия.

Макбет старательно просмеялся — сквозь явный ком в горле.

— Еще не все потеряно, раз шутишь. — Он ласково провел ладонью по щеке Коля.

— Не шучу… Где моя борода?

— Убрал.

Помолчали.

— Спать хочешь?

— Нет.

— Это хорошо. Ты у меня через пару дней прыгать будешь.

— Не буду я прыгать, дурик. Умер я. Некуда мне прыгать, незачем.

— Ер-рунда!

— Какая же это ерунда? Думаешь, я из спортивного интереса в болото попер? А потом с ума сходил специально, чтобы вам досадить?

Помолчали.

— За что ее прогнали-то?

— Так… Не до того ей. А если что-то неладное творится в душе — значит, работаешь не в полную силу, и тогда лучше некоторое время не работать вовсе. Бессрочный отпуск для восстановления душевного равновесия.

— Это что ж — я так напугал отроковицу?

— Да при чем здесь напугал… Просто много рисует тебя.

— Ай-люли, — сказал Коль.

— Недавно закончила большую картину — она выставлена на ежегодной экспозиции в Ориуэле.

— И тоже я?

— Тоже ты.

— Хорошая картина?

— Мне понравилась.

— И что там?

— Ты.

— Я понял, я. Что я там делаю?

— Трудно сказать. Живешь. — Макбет помедлил. — Пустое занятие — рассказывать картину. Съезди посмотри.

— Не хватало. На экспозиции этой небось народищу полно.

— Очень много. И у этой картины — в особенности.

— Почему?

— Люди думают о тебе.

— Делать им нечего.

— Дел хватает, но… Съезди.

— Никуда я отсюда не уеду, понял? Помру здесь. Тоже мне, на картинку купить вздумал… Зажег бы ты свет, парень.

Тьма медленно погасла, отползла в углы. Выплыло сосредоточенное лицо Макбета.

— Ничего-то ты не понимаешь, Коль…

— Никто ничего не понимает. Вы, со своей телепатией, думаешь, больно здорово друг дружку понимаете?

Макбет ссутулился, будто придавленный простой этой мыслью, и на миг до жути напомнил Спенсера, когда тот, растопыривая набухающие в суставах пальцы, с бурым вздутым лицом, по которому черной тушью стекали растворяющиеся волосы, невнятно сипел с экрана: «Не снимай скафандр… стерилизуй катер тщательнейше…» И на глазах, как восковой, оплывал; уже беззвучно шевелящиеся губы свисли до подбородка, и тут вся ткань, словно мокрая бумага, сминаясь, сорвалась с головы, мокро скользнула по плечам и шмякнулась на пульт, растеклась густой лужей, мгновенно подернувшейся плесенью, как мышиной шерстью, а сплюснутый желтый череп стал медленно вминаться в оседающие плечи… Только тогда Коль замолотил руками о пульт, сбивая костяшки пальцев в кровь, закричал: «Спенсер!!! Спенсер!!! Кто-нибудь! Я же один здесь!»

Из глаз потекли вялые слезы. «Я же один здесь… — жалобно прошептал Коль. — Я же один… Ну ведь один же…»

Макбет осторожно вытер его лицо застревающим на щетине платком, ободряюще улыбнулся. Коль глубоко дышал, приходя в себя.

— Что такое — понимание? — спросил Макбет. — Мы подразумеваем, что оно означает помощь, потому что вспоминаем о нем, лишь когда нам плохо. Когда хорошо — не вспоминаем. А если нас понимают, когда нам это не нужно, — говорим: нам лезут в душу. Верно?

— Пожалуй, — с некоторым удивлением проговорил Коль.

Помолчали.

— Дай зеркало… На столе.

— Я знаю где. — Макбет поднялся, подал. Коль с трудом взял, удивленно и насмешливо косясь на свои старческие дрожащие руки, исполосованные вздутыми синими венами. На него уставилась одутловатая морда, плохо выбритая, с тусклыми глазами, покрасневшими от слез, обесцвеченная, тоскливая…

Отдал зеркало.

— На икону я похож?

— На запойного ты похож…

— Слов-то каких набрался… Психолог.

Макбет не спеша отнес зеркало обратно, поставил на место. Задумчиво постоял, глядя в свой раскрытый, явно докторский саквояж. Что-то еще придумывает мне вкатить, подумал Коль, и Макбет тут же ответил:

— Нет-нет, Коль, на сегодня все. Не бойся.

И тогда Коль спросил вслух из сердцевины:

— Мак. Мы были плохие?

Еще более неторопливо Макбет вернулся к дивану, снова сел на край.

— Это долгий ответ, Коль, — мягко сказал он. — Возлюбленная наша пыталась мне втолковать что-то, и я чувствовал: для нее это очень важно! А сам ни слова не понимаю, бред какой-то. А я ей элементарные вещи говорю, настолько элементарные, что их даже не объяснить… как объяснишь, что такое, например, небо? И — она не понимает ни слова.

— Видишь ли, Коль… Ладно. Лежи и набирайся сил. Я поболтаю немножко.

— Поболтай, — согласился Коль.

Макбет помедлил, собираясь с мыслями.

— Давным-давно на Земле возникли мировые религии. Все они с не очень серьезными различиями сформулировали идеал человека. Стремись к этому идеалу, уподобься ему — и будет тебе благо. Помимо всего прочего, так человек окончательно порывал с животным царством — идеал был чисто духовным. То есть он думал, что порывает. Вернее, сознательно даже не думал, не отдавал себе отчета… но непроизвольно взятый вектор этических конструкций был именно таков. Интересно, кстати, что обещанное в награду за культурную жизнь благо зачастую обещало возвращение к животным радостям, вроде исламских райских гурий… такая вот инверсия ценностей… но это к слову.

— Попроще, — попросил Коль. — Тут скит, а не университет.

— Да-да. Однако полностью отказаться от животного аспекта в человеке ни одна религия не могла призвать. Даже самых что ни на есть любителей умерщвления плоти. Тем более широкие массы. Значит, этот аспект надо было ритуализовать. Сформулировать какие-то социально обусловленные, конечно, но достаточно искусственные правила и дальше смотреть: кто скотствует в рамках правил, тот порядочный человек, а кто дает волю организму вне этих правил — тот грешник, аморальный тип, гореть ему в аду. Но тут оказалась изначальная и неизбывная лазейка. Правила соблюдаются прилюдно. Коль скоро ты ухитряешься нарушать их так, что не знают те, чье мнение существенно для твоей жизни, — все в порядке. Конечно, были и такие, что страдали, даже если свидетелей не было и единственным существенным для себя свидетелем был сам нарушающий. Это — совесть. Вот почему Сима кричала, что ты очень хороший. Совести у тебя — вагон. Но, как у большинства людей дотелепатической эпохи, она шла не путем открытого изживания, а путем сокрытия в себе. Даже и для самого себя. Забыть — и дело с концом, ведь такое не повторится…

Он помолчал, ласково глядя Колю в лицо.

— С другой стороны, если ты ухитряешься соблюдать правила чисто автоматически, не переживая их нужность людям, ты можешь считаться порядочным человеком, на деле не будучи им. Сменят правила — ты начнешь следовать новым. Разрешили убивать — и будешь убивать. Совесть смолчит.

Опять помолчал.

— Долгое время эта система все-таки тянула человека вверх… из болота животной естественности, которая на своем месте прекрасна, а у человека из-за его амбиций, всегда тянувших каждого мочь больше остальных, оборачивалась скотством. Но для того, чтобы оставаться порядочным, хотя бы даже перед самим собой, приходилось совершать массу нежелаемых, чисто ритуальных поступков, произносить потоки неискренних, просто требуемых ситуацией слов. Правильных — в том смысле, что полагающихся по правилам. Тех, которые в той или иной коллизии ожидаются окружающими. В общем-то, зачастую ни тебе, ни им они не нужны. Но они положены. Отсюда внутри, в душе, возникала масса напряжений, и они опять-таки искали выхода в более или менее потайном скотстве. Комплексы… мании… неспровоцированная агрессивность… и просто постоянная психологическая усталость типа: ох, как надоело все! Раньше или позже эта система должна была исчерпать себя. Коммунисты попытались в свое время сконструировать несколько иной идеал человека и вдобавок заменить уже не очень срабатывавшие к двадцатому веку страх ада и стремление в рай вполне реальными стимулами. Но оказалось, чтобы вписаться в их идеал, реальному человеку приходится притворяться еще сильнее, совершать еще больше немилых сердцу и даже просто-таки противоестественных поступков, произносить еще больше не идущих от сердца слов. Поэтому там напряжения нарастали еще интенсивнее. До поры до времени они подавлялись более мощной, чем в религиях, прижизненной стимуляцией. Но когда рай партийной кормушки и ад лагеря и расстрела подтаяли, у них все расползлось на порядок резче. Ты, впрочем, это видел своими глазами.

— Да уж, — пробормотал Коль. — До сих пор с души воротит.

— Механика-то проста. Чем больше ты говоришь о любви, не любя, — тем сильнее не любишь. Чем больше изображаешь творчество, не творя, — тем сильнее боишься творчества и творцов. Чем меньше неискренних слов и нежелаемых поступков тебе приходится говорить и делать вследствие общения с неким человеком, тем симпатичнее тебе этот человек. Ну, при прочих равных, естественно… И вот… Кощунственно говорить такое, человечество висело на волоске, но… эпидемия и неожиданные ее последствия нас спасли. Мы не то чтобы лучше вас. Мы просто принимаем друг друга такими, какие мы есть. Поведенчески мы равны своему нутру. Нас ситуация заставила, не спорю, заслуги тут нашей нет. Очень хорошо, что телепатами становились от рождения и уже иного строя отношений с ближними и дальними просто не было дано. Но мы лишены необходимости говорить и делать неправду. Нам никогда не приходится единственно ради того, чтобы не прослыть хамами и бездушными эгоистами, говорить и делать то, чего не хочется. Естественность поведения не рвет социальных связей, понимаешь? Наоборот, искусственность рвет!

— Понимаю, — тихо сказал Коль. — Кажется, теперь понимаю…

— И отношения строить гораздо легче. Индивидуальности никогда не могут слиться полностью, это абсурд, но компромиссы гораздо надежнее искать между реальными индивидуальностями, а не между их ритуальными масками, которые — обе! — постоянно, и друг с другом, и при третьих-четвертых, притворяются лучше, чем то, что под ними. А все остальное — что тебя так пугало, и ты кричал: я самый плохой! — оно только из-за этого. Не возникают напряжения, раздражительность, усталость от притворства, подозрительность от того, что почти наверняка любой, и тем более близкий, человек хуже, чем кажется, боязнь ловушки и подвоха… Вот и все.

— Это немало.

— Разумеется. Но если ты примешь эти вещи как данность, тебе станет гораздо легче, даже при… глухоте.

— Но мне-то вы строили ловушки! Ради моего же блага, елки-моталки…

— Коль, — как-то чересчур торжественно проговорил Макбет, — этого больше не будет. Клянусь тебе.

И Колю почудилось, что умный мальчик знает что-то серьезное о ловушках, но не хочет или не может говорить. И умный мальчик, конечно, должен был услышать эту его мысль и мог бы ответить, если бы пожелал. Но не ответил. И Коль не стал спрашивать вслух, чтобы не ставить мальчика в неловкое положение, — если уж не хочет, то насиловать не надо; и мальчик, конечно, и это услышал, и опять ничего не сказал, только посмотрел преданно и ободряюще, и Коль безо всякой телепатии почувствовал, что Мак ему очень благодарен за молчание.

И вдруг устал.

— Я устал, — сказал он вслух.

— Отлично, — ответил Макбет и улыбнулся, что-то вытащил из кармана, приложил ко лбу Коля — плоское, прохладное, шероховатое. — Завтра будешь бегать…

…Назавтра Коль смог встать. Пошатываясь, цепляясь за стены бессильными узловатыми пальцами — опираться на Мака не захотел, хоть тот и держался рядом на всякий случай, — подошел к выходу. С усилием растворил забухшую от сырости дверь. Снаружи потек чистый, морозный воздух, и теперь Коль почувствовал, какой жуткий дух стоит в скиту. Бедный мальчик, подумал Коль, как он тут дышал со мной… Поспешно шагнул на крыльцо.

Снег искрился под солнцем, настильно кидающим на сугробы пятна желтого света сквозь кроны. Макбет поспешно набросил на Коля доху — тот досадливо поморщился.

— Квелый я стал…

— Ничего нет удивительного.

Макбет спустился с крыльца, слепил снежок.

— Люблю снег, — сообщил он, поворачивая к Колю радостно сморщенное, застенчивое лицо.

— Эскимосские радости, — проворчал Коль, хотя в бытность свою живым и сам любил снег. Почему я так сказал, подумал он. Почему неправду сказал, ведь даже не хотел, само вылетело?.. Он задрал лицо к пронзительно синему небу.

— Погода замечательная. Ты надолго сюда, Мак?

— Как выйдет… — ответил Макбет и, широко размахнувшись, неумело, как-то по-девичьи, швырнул снежок в одну из сосен. Промазал, попал в лапу — с нее беззвучно хлынула белоснежная лавина и, разваливаясь в стоячем студеном воздухе, глухо ахнула оземь. Освобожденная лапа вздернулась вверх и затрепетала, стряхивая остатки снега с густых игл.

Коль осторожно опустился — сердце заходилось и чуть темнело в глазах. Постоял, выравнивая дыхание, затем медленно нагнулся, зачерпнул горсть снега. Стал катать по ладоням — ладони быстро стыли, как у настоящего старика. Крови-то совсем не осталось… Пользуясь тем, что Макбет не видит, тщательно прицелился, бросил в ту же сосну. Попал Маку в затылок. Тот резко обернулся, изумленно засмеявшись; заломил руку, выковыривая снег из-за шиворота.

— Прости, — сказал Коль, скрипнув зубами.

— Какая точность! А говоришь — квелый!

— Ты что, издеваешься? Я же в дерево кидал!

Так и стояли. Потом, глубоко проваливаясь в светящийся снег, Макбет подошел к своему скорди. Скорди был маленький, яркий, точеный.

— Не улечу я никуда, — буркнул Коль.

— Самое тебе время бы на юг податься, — отозвался Макбет, не оборачиваясь. Гладил и ласкал машину, как любимую лошадь. — Ориуэла — это в Испании. Там еще купаются…

— Скорди она подарила?

Макбет опустил голову.

— Это ничего не значит, — ответил он глухо. — Сейчас легко делать подарки. Раньше… подарил, скажем, машину — ого! Теперь ценно лишь то, что сам сделал. Книга, открытие… Картина…

— Зазяб я, — проговорил Коль.

— А? Да, конечно, прости. Пошли внутрь, хватит на первый раз. Да и обедать пора.

Он быстро сготовил еду. Сели обедать.

— Ты обо мне не думай, — говорил Коль, дожевывая. — Приехал по лесу бродить — броди. Лыжи есть, в сарае стоят. Рук на себя накладывать я не намерен — понимаю, как тебе было бы обидно: первый пациент взял да и зарезался. И я вокруг скита поброжу…

— Я с тобой?

— Не стоит, Мак. Вырежь мне только тросточку под руку — и порядок.

Макбет с готовностью встал из-за стола, на ходу вытаскивая из кармана нож. Трость была готова через десять минут — суковатая, пахнущая снегом и смолою, — любому лесовику впору.

— Больше не нужен?

— Да нет пока. Спасибочки…

— Я тогда пойду к речушке пробегусь. Найду ли через полгода, интересно.

— Лети, милок, только не заблудись.

Интересно, как он воспринимает такое вот предостережение, ведь в душе я совершенно не беспокоюсь, что он заблудится. Автоматически вылетающая фраза заботы без эмоционального наполнения. Чувствует боль?

Ладно. Кто-то должен был умереть — я или мой стыд.

Слышно было, как, надевая широкие снегоступы, Макбет что-то поет себе под нос. Потом голос его стал удаляться. Пропал.

Коль открыл шкаф. Достал мундир. Встряхнул — звякнула медаль. Кажется, не заплесневел.

Переоделся. Руки едва слушались, но слушались все же. И на том спасибо. Сверху натянул доху. Вышел на крыльцо. С силой припадая на трость, увязая в снегу, подошел к своему скорди. Натужно сдвинул горб снега с колпака. Чуть задыхаясь, проговорил:

— Здорово, служивый.

— Так что, ваше высокоблагородие, — ответствовал скорди, — здравия желаем на многие лета.

Коль качнул головой:

— Не помер я, вишь. — Моими молитвами едино. — Это они тебя приставили хамить и черт-те каким языком изъясняться?

Скорди помедлил.

— Они.

Коль опять качнул головой. Усмехнулся печально:

— Вот дурачки… И этого ты сюда звал?

— Никак нет, сами изволили.

— Открой-ка мне.

Фонарь легко откинулся назад. Коль с трудом перевалил дряблое тело в кабину. Вскарабкался на сиденье, сгорбился под своей дохой, уложив трость на колени.

— Во какой я стал, — прохрипел он, тяжело дыша. — Потеха, а?

— Не вижу ничего смешного.

— На старика похож?

— Похож.

— Куда такому за девками гоняться?

Скорди хмыкнул.

— Любви все возрасты покорны, — авторитетно произнес он.

— Философ… Ладно. На Ориуэлу дорогу знаешь?

— Я все дороги знаю.

Коль посидел немного.

— Макбет!! — закричал он потом, старчески надсаживаясь.

Через несколько секунд Макбет выступил из-за сосны.

— Вот знал, что не ушел ты никуда. Спрятался и ждешь результатов.

— Становишься телепатом, — улыбнулся Макбет.

— Так как там с ловушками, мальчик? Все в порядке?

Макбет помолчал, потом ответил:

— Все в полном порядке, Коль.

— Ну и славненько… Теперь вот еще что. Понимаю: выгляжу как неблагодарная скотина, но… раз я так думаю, значит, должен это сказать. Вот… — Он на миг стиснул зубы. Страшно было, как перед прыжком в бездну. — Рохля ты. Не люблю я этого и ничего не могу с собой поделать. Подстилка. Повезло тебе, талант прорезался — будешь теперь подстилкой не у Симы, а у таланта. Но это все равно. — Нет, что-то не то получалось. Коль замолчал. Макбет ждал, щурясь. Я ведь не это чувствую, подумал Коль. Не совсем это. Это тоже, но не только. Как же жить-то, черт возьми? И вдруг вспомнил Гийома. Господи, да ведь он мне все уже объяснил тогда! А я, дуралей междупланетный, не понял ни слова! И опять, в который раз, от стыда за прошлого себя он замотал головой, как от боли. И мельком подумал: наверное, вот такую боль чувствуют они, когда слышат несовпадение мыслей и слов. И еще мельком подумал: а стыд-то не умер… Ладно. Как там Гийом формулировал?..

Макбет ждал.

— Я, животное Коль Кречмар, не люблю размазней, ибо подсознательно боюсь, что сам мог бы… да еще и могу… оказаться таким. Но я, человек Коль Кречмар, очень тебе благодарен и очень тебя уважаю, и если… когда-нибудь что-то смогу… понадоблюсь тебе… — Он запнулся, перевел дыхание и вдруг, смущенно улыбнувшись, сказал с веселым удивлением: — Трудно!

— Еще бы, — сказал Макбет, улыбаясь тоже. — Даже молочко из мамы сосать — трудная работа! Для младенца, — с добрым ехидством уточнил он. — А как он сердится, когда не может сразу грудь правильно ухватить!

— Намек понял, — ответил Коль. — Полетел трудиться.

— Счастливо, Коль. Еще увидимся.

— Надеюсь. Тебе тоже счастливо, мальчик. Спасибо.

И он повернулся к пульту.

Несколько секунд бессмысленно тискал трость, и она, как живая, шевелилась в зябнущих пальцах. Потом сказал:

— Ну, давай, милок.

— Слушаюсь, ваше высокоблагородие! — рявкнул скорди и закрыл колпак.

Прислонившись к сосенке плечом, Макбет проводил взглядом стремительно удаляющуюся машину и позвал:

— Всеволод…

— Я, — раздался голос из бронзовой красивой бляшки на Макбетовом воротнике.

— Что ты скажешь теперь?

Слышно было, как Всеволод дышит.

— Я ему обещал. Ты слышал?

— Да. Кажется, мы побеждаем, Макбет?

— Кажется, побеждаем. Убежден.

— Значит, вариант «Б»?

— Я ему обещал, что ловушек не будет. Обещал.

— Хороши бы мы были… — сказал голос Ясутоки.

— Я думаю, — медленно проговорил голос Всеволода, — что те, кто голосовал за смыв, просто устали от самого факта существования столь неразрешимой проблемы, как Коль.

Макбет отодрал от стола ломоть коричневой коры и стал рассеянно крошить его края.

— Пост Онохой — Центру и посту Караганда, — раздался спокойный голос. — Коль прошел над Байкалом. Пост Караганда, принимайте.

— Пост Караганда принял. Высота двенадцать семьсот, скорость три двести.

— Ну, вот. — Макбет отшвырнул разорванную в твердые клочья кору и отряхнул ладони. На снег медленно посыпалась тонкая бурая пыль. — Пора отдавать приказ в Ориуэлу, Всеволод, извини. Он быстро летит.

— Эх! — раздался незнакомый Макбету горестный голос. — Как спешили с монтажом, как гнали! И какая идея грандиозная была! За считанные минуты его прохода по галерее вычленить из памяти все, чего он стыдится, и смыть!..

— Идея… — не дослушав, медленно проговорил Макбет. — Я еще не имею диплома психолога, но заявляю со всей ответственностью: идея психопатическая. Это называется: пристрелить из жалости… Время идет, Всеволод.

— Центр — посту Караганда, — произнес Всеволод. — Они разговаривают?

— Колю явно не до беседы, — ответил диспетчер. — При появлении внизу Байкала он попросил чуть уменьшить скорость и через двадцать семь секунд сказал: «Красота какая, служивый! Эх, брат… И ничего-то я не видел, ничего не знаю…» Далее молчит.

— Он нужен нам всем, — резко сказал Макбет. — Такой, какой есть. Чтобы понять, чего мы сами стоим.

— Что?

— Если мы всем нашим распрекрасным человечеством не сумеем убедить одного хорошего человека в том, что ложь не необходима для жизни, то грош человечеству цена.

— Далеко пойдешь, Макбет, — с симпатией сказал Ясутоки.

Макбет грустно усмехнулся и, неуклюже косолапя на снегоступах, пошел к скиту.

— Знаешь, Всеволод, — сказал он, — в наших странах это одно время… любили. Посковыривать памятники, поменять названия — и как бы ничего и не было. Новая чистая жизнь.

А на самом деле — просто очередной сброс на ноль. Больше века на месте топтались.

— Центр… — сказал петушиный голос Всеволода и засекся. Кашлянул и повторил: — Центр — Ориуэле. — Чувствовалось, что язык у него неповоротлив, как доска. — Решение референдума психологов отменяю. Смыв не проводить. Подтвердите прием.

Диспетчер в Ориуэле, наверное, просто рта не успел открыть, но Всеволод гаркнул свирепо:

— Подтвердите прием!!

— Ориуэла — Центру, — поспешно ответил диспетчер. — Вас понял. Смыв не проводить. Прости, Всеволод, — уже неофициальным голосом добавил диспетчер, — я замешкался, потому что… показывал большой палец оператору. Мы — за, Всеволод. Откровенно говоря, нас просто воротило от этого решения. Нажать такую кнопку…

— Плакал твой маршальский жезл, — раздался новый голос.

Всеволод нервно рассмеялся.

— Поделом, — сказал он.

— Я серьезно.

— Большие чиновники только и нужны для таких моментов, — проговорил Всеволод. — Спасти дело и получить по шапке… Я же сказал — поделом. Три недели подбирал группу адаптации, весь цвет перебрал… а мальчик, третьекурсник, по чистой случайности попавший в скит, понял дело лучше нас.

Макбет, неумело снимая снегоступы у крыльца, бледно улыбнулся.

— Гийом понял, — вступился Ясутоки.

— Да, Гийом понял, — согласился маршал.

— Всеволод, — позвал Макбет. — Симу, будь добр, предупреди сам, мне… н-не хочется.

— Я все слышу, Мак, — тихо сказала она.

Он даже зажмурился на секунду.

— Я смотрю, у вас там полно народу.

— Нет, я просто на связи. Я уже лечу туда. Спасибо тебе, Мак. Теперь я могу сказать: я бы перехватила его у входа и ни в коем случае не пустила внутрь.

— Ты бы ему все рассказала? — тихо спросил Всеволод.

— Абсолютно все.

— Молодец, — проговорил Макбет. — Ты молодец, Симка. Вот почему ты две недели носа не казала со своего атолла…

— Да. Чтобы никто не услышал.

— Молодец, — повторил Макбет и несколько раз бесцельно похлопал ладонью по шатким перилам крыльца.

— Мак, а ты сам? — спросил Всеволод.

— Я уже выяснил, чего стою. — Макбет положил руку на колпак яркого скорди и стал поглаживать его, потом прижался к холодной машине щекой. А потом уселся на верхнюю, самую скрипучую ступеньку крыльца, прямо под надписью «Пансионъ для холостяковъ».

Декабрь 1990,

Комарово

Этот сборник я постарался выстроить в реальной хронологической последовательности — то есть произведения в нем расположены так, как возникали их ПЕРВЫЕ варианты, становившиеся (порой — через много лет) основами для текстов, в конце концов выходившими в свет. Для сравнения я оставляю и ту датировку, которая уже стала известной благодаря предыдущим изданиям.

Вот, например, «Вода и кораблики». Да, тот текст, который был в итоге опубликован и который продолжает время от времени публиковаться, был написан в декабре 1990 года, когда я сидел в Доме творчества писателей в Комарове, бегал в меру своих скудных спортивных дарований на лыжах, а набегавшись, присаживался к столу. Но история этой не слишком-то гениальной повести долга и почетна.

Первый вариант ее был написан мною на зимних каникулах второго курса университета (январь 1973 г.). Текст этот не сохранился — не могу вспомнить, куда я его дел. Одно время у меня была привычка жечь собственные рукописи, которые по тем или иным причинам вдруг начинали казаться мне устаревшими. Но сжег я первый вариант, называвшийся «Мотылек и свеча», или подарил кому-то на память, или еще что — я не могу вспомнить. Слишком уж много лет прошло. В сущности — целая жизнь.

Толчком для возникновения замысла явились, как это у меня частенько бывало в молодости, впечатления не жизненные (их в ту пору, как легко понять, катастрофически не хватало — увы, не хватает и теперь, но уже не по причине молодости, а по причине занятости), а читательские, литературные. Тогда, едва сдав зимнюю сессию, я приник к только что купленному 24-му тому «Библиотеки современной фантастики», в коем и прочел бестеровского «Человека без лица». Помимо того, что вещь эта мне очень понравилась, у меня блеснула мысль: а если наоборот? У Бестера мельком упоминается одно из наказаний, которым общество телепатов подвергало проштрафившихся своих членов: изгнание из своих рядов; человек, который слышит мысли других, оказывался обречен на жизнь среди нетелепатов и, по мысли Бестера, страшно страдал в одиночестве. А я подумал: а если один-единственный нетелепат оказался бы в обществе телепатов, каково пришлось бы ему?

Первый вариант кончался тем, что мой герой с чувством глубокого удовлетворения тонул-таки в болоте.

Годом раньше моя школьная преподавательница математики, Тамара Григорьевна Дрибинская, учитель божьей милостью (она ухитрилась на какое-то время даже мне, гуманитарию до мозга костей, привить любовь к математике, и я временами по сию пору жалею, что уже не могу с легкостью и интересом почитывать на сон грядущий, скажем, Фихтенгольца; впрочем, дело было не только в математике — достаточно сказать, что именно из рук Тамары Григорьевны я еще в десятом классе получил на прочит нелегальный даже с виду, толстый, на фотобумаге, что ли, исполненный и переплетенный вручную экземпляр «Гадких лебедей»), познакомила меня с молодым, но уже публикующимся фантастом Андреем Дмитриевичем Балабухой. Андрей, таким образом, оказался первым настоящим писателем, с которым я имел счастье общаться вживе. Он прочел мою рукопись и, помимо множества замечаний, которых я сейчас, конечно, уже не помню, сказал вещь, которая вожглась мне в сердце. Это было примерно следующее: «Нет ничего проще, чем закончить вещь, угробив главного героя».

Легких путей я никогда не искал. Мне стало невыносимо стыдно. Я осознал свое убожество всеми фибрами души и переписал вещь от начала до, главное, конца.

Именно Андрей привел меня весной 1974 г. в семинар молодых фантастов под руководством Бориса Натановича Стругацкого. Тогда там заседала такая молодежь, как Саша Щербаков, Оля Ларионова, Фел Суркис, Галя Панизовская, двое столь непохожих Романовских… ну, сам Андрей Балабуха, конечно… Через полгода, осенью 1974-го, я дебютировал на семинаре с новым вариантом повести (она все еще называлась «Мотылек и свеча») и был принят в его действительные члены.

Опубликовать ее, разумеется, не было ни малейшей возможности. Ничего в ней не было антисоветского даже тогда, ничего крамольного… Просто — ну кому он был нужен, этот Васька?

А может, так оно выглядело только с моей точки зрения, а на самом деле антисоветизм там вполне наличествовал. Сексуальные заморочки при коммунизме — это, наверное, воспринималось как потрясение всех основ…

«Мотылек» пылился в ящике моего стола шестнадцать лет.

Следом за ним были написаны «Достоин свободы», «Дерни за веревочку», «Доверие»… Собственно говоря, все крупные вещи до «Гравилета «Цесаревич»» (1992) были мною написаны еще в университетскую пору: соответственно в 1974, 1975 и 1976 гг… и чуть позже, в первый год аспирантуры — «Очаг на башне» (1978). Разумеется, речь идет о первых вариантах. Потом наступил длиннейший период, когда по ряду причин (не последней из коих была полная недостижимость публикаций) я мог подняться только на рассказы. Кажется, опять-таки Андрей подсказал: рассказ пробить все-таки легче… хотя тоже почти невероятно, но все же.

Это оказалось именно так. Именно: почти невероятно, но все-таки вероятно. Чудо есть вещь не невозможная, а лишь крайне маловероятная.

Настала перестройка, я мало-помалу начал публиковать куда более жесткие и страшные свои рассказы, получил Госпремию за сценарий «Писем мертвого человека»… Году в 86-м я подумал, что пришла долгожданная пора раскопать своих подвалов и шкафов перетрясти.

В 1986–1987 гг. я переписал лучшую свою на тот момент вещь — «Очаг». В 1988-м — «Доверие». В декабре 1989-го, тоже в Комарове — «Веревочку». В 1990-м дошла очередь и до самой слабенькой из университетских вещей, самой ранней, почти детской — «Мотылька и свечи». Но поскольку главный персонаж не сгорал (то бишь не тонул в болоте), на роль мотылька он явно не тянул. Пришлось менять название, и я сделал это, подобрав и отыграв в названии эпиграф, взятый мною (только не смейтесь!) с магнитофонной ленты, на которой еще в восьмом, если память меня не ошибает, классе записал песни из бесследно сгинувшего телеспектакля «Белая перчатка». Кто их написал, что за группа исполняла, прерывая время от времени действие и выпрыгивая с электрогитарами из-за рамки экрана — убей бог, не вспомню уже никогда и ни за какие гонорары.

Честно говоря, эта в среднем пятнадцатилетняя пауза пошла — и текстам, и мне лично — на пользу. Я за истекшие годы стал писать лучше; более-менее научился не просто вываливать на бумагу сюжет и диалог, а вытачивать их из бесформенной словесной массы (или по крайней мере понял необходимость поступать именно так). Переписанные вещи стали гораздо лучше. Даже «Кораблики», при всех их очевидных недостатках.

А к тому же, если бы я начал печататься сразу и всерьез, я бы, разумеется, ошалел от немереных бабок, принялся молотить роман за романом, бросил бы востоковедение — и сейчас был бы куда самоувереннее и, главное, глупее, чем есть.

Так что нет в истории ни совершенно черного, ни совершенно белого.

Если бы меня опубликовали сразу — не быть бы мне приличным писателем.

Достоин свободы

1

С высоты Европа напоминала черепаху. Фонтаны тумана и ветра взлетали от синтезаторов и раскручивались циклическими спиралями, а в сумеречные просветы между витками просматривались многоугольные щитки городов. Изъеденные атмосферными окислами Баварские Альпы туманно громоздились на юге — жутко было смотреть на них. Но я смотрел. Потому что целых три года перед моими глазами маячили лишь коридоры станции Оберон да хаос скал, освещенных то искрой Солнца, то грязно-зеленой опухолью Урана.

Города утонули во мгле позади. Под нами простиралось бурое пространство без пятнышка зелени; изредка взблескивала вода, отражая прорвавшийся солнечный луч. Балтика пряталась в молочном месиве слева; там тоже ревели ураганы, ежеминутно выбрасывая в атмосферу десятки кубокилометров воздуха первозданной чистоты.

Кресло мягко, предохранительно охватило меня с боков, и тут же снижающийся лайнер буквально запрыгал — на малых высотах турбуленции были особенно сильны. Мы почти падали, облака уносились вверх; снизу, как взрывы, взлетали другие. И вдруг отовсюду сразу надвинулось нечто огромное. Свет в иллюминаторах пресекся, а потом возник вновь — уже искусственный, и лайнер невесомо опустился в гнездо. Я прилетел.

Получилось удачно — мой двухнедельный карантин закончился ровно в тот день, как Соломину вручали Нобелевскую; церемонию вручения я смотрел по евровидению, а к вечеру уже смог попробовать свалиться Соломину как снег на голову. Как снег на голову. Он часто повторял эту фразу своим гортанным, занудным голосом — так невкусно, что угасал весь ее снежный блеск. Как сингулярные локусы на восьмимерной проекции пучностей континуума.

Подобного рода фразы он произносил ровно с той же интонацией — свесив голову ниже покатых плеч и подперев костистый нос карандашом. Все, что нарушало ритм работы, было для него снегом на голову. Наверное, и Нобелевка.

И при всем том — я не знал человека добрее и мягче. Когда быт вытряхивал его на часок-другой из-за письменного стола, он так трогательно, так нелепо пытался сделать что-нибудь хорошее любому первому встречному. К счастью, обычно это сходило незамеченным. Если замечали — смотрели странно. Он катастрофически ничего не умел — только, сидя за письменным столом, бродить где-то в безмерной глуби мира… и то, что он время от времени, непонятно как — скорее интуитивно, нежели логически, — находил там, падало как снег на голову всем. Всем, кто мог понять. До моего отлета на Оберон я года два работал с ним в паре и слишком хорошо узнал, как трудно бывает понять его, угнаться за ним в его безднах…

Но вот смысл его последней находки понял каждый. Все-таки это справедливо, думал я, медленно идя в толпе спешащих, смеющихся, встречающихся, глядя на их воскрешенные лица. Справедливо, что это нашел именно Соломин. Он наконец сделал хорошее для всех. Три года я не видел толпы, казалось, забыл, как она выглядит — но сейчас понимал, что она изменилась. Прежде лица были темны. Нет, не все кусали губы или мрачно смотрели в пустоту — конечно, и щурились, и зевали, и улыбались, но как-то темно. Как бы на миг забыв о вечной заботе. Это уже не замечалось. А вот теперь загорелся свет. Я вспоминаю — полвека назад, в детстве, я видел такие лица, когда человечество, припертое к стенке экологической катастрофой, начало наконец разоружаться. Тогда казалось, стоит лишь уничтожить запасы смертей, утечка которых в среду возрастала пропорционально возрастанию запасов, стоит лишь остановить военную промышленность, сжиравшую две трети ресурсов и мощностей, прекратить бесконечные учения и маневры — и сами собою вернутся голубое небо, бабочки, кувшинки в озерах… Наверное, в прошлом веке такие лица были у людей, когда кончались мировые войны. Но оказалось, что последняя мировая война — война с наследием тех, кто ставил на войну, — еще впереди. Никто не заметил, когда лица мало-помалу вновь угасли. Война оказалась долгой.

И только когда заработал первый соломинский синтезатор, как снег на голову, она свалилась — Победа, не менее важная, чем та, которую русские до сих пор называют просто: Победа, и любой сразу понимает, о чем зашла речь… Это справедливо, думал я, идя по полю аэродрома, залитому искусственным светом. Меня обгоняли сверкающие лица; улыбки и взгляды яркими цветами летели мимо, время от времени в мельтешне голосов, наскакивающих справа-слева, слышалась его фамилия. То с французским ударением на последний слог, то юлящая как-то по-скандинавски, то спетая в китайских тонированных слогах: Солуо-мин… но чаще — по-русски, вбиваемая, как свая, одним увесистым азартным взмахом: Сал-ломин!.. Потом я остался один, толпа схлынула — кто вверх, кто вниз, кто к цоколю соседнего гнезда, уходящему в потолок; глухо рокотали моторы верхнего яруса, отправляя воздушные корабли в атмосферу, бьющуюся в судорогах долгожданного вдоха; порывы теплого, пахнущего механизмами воздуха то и дело окатывали меня — я шагал неприкаянный и счастливый. Когда жизнь всех меняется к лучшему, даже собственная бесприютность, давно заледеневшая в крови, вдруг кажется преходящей и уютно неважной, как база однодневного отдыха. Это справедливо, что именно Соломин нашел Победу.

Я и не подозревал, что войны кончаются не для всех.

…В квартире было тихо и темно. Я застыл у стены, беззвучно замкнувшейся за моей спиной.

— Добрый вечер, коллега Гюнтер, — раздался из темноты знакомый голос. Я облегченно вздохнул. — От души рад вашему приходу.

Телеокно вдруг замерцало, и в комнату упал холодный свет полной луны из прозрачно-черного неба. Он был рассечен пополам узким силуэтом человека, сидящего ко мне лицом.

— Мне особенно лестно, что время для визита вы смогли выкроить именно сегодня, в день моего триумфа. Прошу пройти. Как вы поживаете, как ваши изыскания?

— Вполне, вполне, вполне, — стараясь говорить ему в тон, ответствовал я и, пройдя, опустился в подлетевшее ко мне кресло. — Итак, я поздравляю вас, коллега. Прошу вас принять мои самые искренние…

— Соболезнования, — глухо уронил он и встал — вырос из кресла, словно телескопическая антенна. Сутулясь, приволакивая ноги, пошел к синтезатору. — Вы отужинаете со мною, коллега?

— Я буду рад разделить вашу трапезу, коллега.

Он нагнулся над пультом, выпавшим из стены. И отключился, застыв в противоестественной позе. Я подождал, потом спросил тихо: — Что с тобой сегодня?

Он вздохнул и, обернувшись, ответил надменно:

— Я отдыхаю.

— А-а, — сказал я понимающе. Он пошевелил пальцами над пультом.

— Что бы вы хотели съесть, коллега?

— Возьми, что себе.

Выпятив цыплячью грудь, он гордо распрямился.

— Сомневаюсь, что вы стали бы ужинать из одной тарелки со мною!

Коротко пропел синтезатор.

— Не сочтите за труд, коллега, свое возьмите сами, — сказал Соломин, идя к столу — в одной руке тарелка со столовой массой (у меня глаза полезли на лоб), точь-в-точь такой, какую все мы ели еще так недавно, в другой — бокал с молоком.

— Вот те раз. — Я пошел к синтезатору, взял свою тарелку. Соломин заказал мне отличнейший ростбиф. — Ты так привык к… к этому?

Он не ответил, сосредоточенно набивая рот густыми кусками брикета. На его гладкой могучей лысине лежал отчетливый лунный блик. Я вернулся к столу, с наслаждением вдыхая аромат, испускаемый моей тарелкой. Изображая домашнюю непринужденность и раскованность, я с чуть нарочитым азартом вонзил вилку и нож в сочный кусок. Брызнула кровь.

Соломин подскочил, уронив наполненную ложку, лицо его страшно исказилось.

— Вы меня обрызгали, Гюнтер! — с гортанным надсадом крикнул он, остервенело отряхивая рукав свитера. — Кровью!!

— Прости, — ответил я так кротко, как только позволял мой баварский акцент. Мне уже становилось не по себе.

Неуловимо быстрым движением Соломин канул под стол и тут же возник с ложкой, крепко стиснутой в кулаке.

Некоторое время мы молча насыщались. Потом я сказал задорным голосом:

— Замечательный ростбиф! Что же ты — сам придумал из вакуума ростбифы, а теперь отравиться боишься? Так и брикет твой теперь ведь из того же вакуума…

Он поперхнулся. Он кашлял долго, с бульканьем и хрипом, корчась, а потом вытер пальцами слезы и, надтреснуто дыша, объяснил:

— Пенка в молоке…

— Какой ужас, — сказал я.

Он поставил локти на стол и вцепился длинными пальцами себе в щеки; с минуту сидел так, едва заметно раскачиваясь из стороны в сторону, и глядел мимо меня. Потом сказал:

— Вот и все.

— Что — все?

Не глядя, он точным движением коснулся стены своей длинной рукой, тонкой и ломкой, как два шарниром скрепленных шеста. Беззвучно раскрылся телекамин, красные отсветы задышали на стенах, и лицо Соломина, налившись оранжевым светом, выдвинулось из лунной тьмы. Пылающие поленья трещали, выбрасывая клубящиеся облака искр, — корчилось, кричало пламя, заживо сгорая в самом себе. Иллюзорное. Соломин, не мигая, чуть раскачиваясь и скомкав щеки, смотрел в огонь. В меня вдруг вошла его страшная усталость.

Как он не выгнал меня за мой шутовской тон…

— Все — и есть все, коллега, — проговорил он. — Странно.

— Еще бы, — медленно ответил я. — Девятнадцать лет…

— С перерывами, — сказал он и, подумав, добавил: — Двадцать три.

Я только головой покачал. Он откинулся на спинку кресла, оставив руки на столе, — лицо ушло из оранжевого полыхания.

— Впрочем, тогда я и не подозревал, что из этого выскочит синтез. Просто хотелось разобраться с вакуумом наконец.

— Вот и разобрался наконец, — сказал я.

— Да, разобрался. Подарить только уже некому.

— Некому?! Да всем!

— О, конечно. — Он вздохнул. — Знаете, коллега… порой мне хочется быть… музыкантом…

Я знал это давным-давно.

— Правда? — спросил я.

— Пассакалия ля минор. — Он словно творил заклинания. — Хоральная прелюдия номер семь… Знаете, коллега, даже снилось, будто выхожу на сцену. — Он запнулся. — Сколько раз. Клавиши, клавиши… и острия вверх. Трубы. Они ведь серые, да?

— Свинец.

— Свинец…

Мне хотелось его обнять.

— Мортон звал меня на Трансмеркурий, — проговорил я. Соломин передернулся от отвращения и закрыл камин. — Ты не знаешь? — спросил я в темноту, на миг словно высосавшую глаза. — Он очень интересно говорил… Назревает локальный пространственно-временной прогиб, сегодня ждут. Взаимодействие собственного поля Солнца с полем Галактики под каким-то редкостным углом — раз в тысячу лет, что ли… Совершенно непочатый край. Вот где для твоей головы…

Черный силуэт беззвучно вздыбился передо мной — узкий, длинный, как подводная лодка из глубины.

— Вот!! — выкрикнул Соломин. — Четыре полки!!! — Он сделал шаг и прильнул к полчищам книг. Медленно, любовно провел плоскими ладонями по корешкам своих работ. — Поле… Континуум, локальные вихри… синтез… Синтез!!! — Он хрипло, с каким-то гортанным звоном дышал. — Неужели вам мало?!

Он качнулся — свет луны упал ему на щеку и словно бы взорвался на ней, окутав все лицо мгновенным сверкающим туманом. Я увидел безумные белые глаза и провал заглатывающего воздух рта.

— Мало?!

Я молчал. Меня трясло от волнения. Соломин пошел поперек комнаты, распарывая, словно катящееся лезвие, поток зябкого лунного света.

— Я мог бы стать музыкантом… Я мог бы стать… баскетболистом… Но я всего лишь физик, — надменно и отрывисто вещал он и ходил, ходил по комнате, пытаясь горделиво распрямить сутулую спину, узкие, зализанные плечи. — Простой физик. Я умею только это. Имеет смысл делать только то, что умеешь. — Дыхание сухо вхрустывалось в тишину. Я ловил каждое слово и все пытался заглянуть ему в лицо — но было темно. Только черный силуэт двигался взад-вперед.

Потом он остановился и поник.

— Останьтесь до завтра, коллега, — раздался тихий, чуть сорванный голос. — Я постелю вам здесь. — Соломин протянул было руку к контактной панели, чтобы вырастить постель, и опять застыл с протянутой рукой. — Скажите… прошу простить, если вопрос мой покажется вам несколько бестактным… ваша… — он коротко втянул воздух, — подруга… она не любила вас или вашу работу?

— Она не любила нас с работой, — ответил я. — У тебя лирическое настроение? Позвони Пелетье, поговори с ним. Я слышал, он ушел от очередной жены. — Я изобразил грустно-сладкий проникновенный голос шефа лаборатории слабых взаимодействий. — Она тоже не сумела стать настоящим другом…

— Я постелю вам здесь, — сухо сказал Соломин.

Когда стена спальни закрылась за ним, я прикрыл глаза, обнял подушку и в течение получаса честно и старательно пытался заснуть. Конечно, ничего не получилось. Соломин потряс меня. Ему было плохо. Я никогда не подозревал, что ему может быть настолько плохо.

Я сел на постели, спустив ноги на пушистый теплый пол. В голове был сумбур. Потянулся к висящей на спинке кресла куртке, достал из кармана радиофон и несколько секунд держал его в кулаке, тщась понять, имею ли я право сделать то, что хотел. Вызвать информаторий Академии Чести и Права кодом «нужно другу» было не сложнее, чем любое другое учреждение или любого человека. Но я не делал этого ни разу в жизни, да и никто практически не пользовался правом на информацию о близком человеке. Жутко и стыдно было знать, что через минуту экстракт сведений, которые с самого дня рождения Соломина собирала и хранила электроника, будет предоставлен в мое распоряжение.

Но Соломину было очень плохо.

2

Я проснулся довольно поздно, оттого что задремал лишь под утро. Вяло оделся, подошел к столу, допил холодный чай, оставшийся с ночи. Я был омерзителен себе. Я влез в чужую жизнь, не имея ни малейшего права на это, потому что ничем не мог помочь. Как теперь смотреть Соломину в глаза?

За спиной у меня приглушенный женский голос произнес: «Буди, буди, а то непременно опоздаешь на тренировку». Я обернулся. Это напоминало бред. Стена была приоткрыта, в щель выглядывал растерянный, разлохмаченный Соломин. Секунду он смотрел на мою пустую постель, потом повел взглядом по комнате, увидел меня и расплылся в улыбке. У меня пересохло во рту.

— Доброе утро, — нежно проворковал Соломин добродушным, мягким басом. Стена раскрылась настежь; выхлестнуло солнце, путаясь в белобрысой Женькиной гриве, окружая его голову неистово сверкающим нимбом. Я улыбнулся Соломину, отчетливо чувствуя дрожание своих губ.

— Как спалось? — Женька высился, блистая загорелой гладкой кожей, будто обшитая листовой медью дозорная башня, — ирреально широкоплечий, широкогрудый, бугристый от мышц.

— Да… — невпопад выдавил я. Он засмеялся. Из залитой солнцем спальни в тон Женьке зазвенел женский смех, и женщина показалась на пороге.

— Познакомьтесь — проговорил искрящийся от удовольствия и гордости Женька. — Это Марина. А это достославный Энди Гюнтер.

— Очень рада. — Она улыбнулась дружелюбно, но чуть напряженно. Я молчал.

— Позавтракаешь с нами? — спросил Женька. — У нас гостевой резерв не израсходован, так что пожалуйста…

Я молчал.

— Маринушка… — сказал он, чуть повернув к ней голову, и мускулы шеи и плеч его веско шевельнулись. Она пересекла комнату и прошла на кухню, сразу замурлыкав там что-то весьма музыкальное.

— Слушай, Энди, я после завтрака ускачу сразу, не обижайся. И не уходи. Тренировка, понимаешь, пропускать ну никак…

— Баскетбол? — спросил я. Молчать дальше было невозможно.

— Не-ет. — Он заулыбался. Он все время улыбался. — Верно, была такая мысль. Попробовал поначалу, да без толку.

— С твоим-то ростом? — изумился я.

— Ну! И мячик точно вкладывал, а все прахом. Нету чувства команды. Торчал посреди поля дурак дураком… Прыгаю в длину теперь. — Он вдруг принялся вздергивать на уровень своей головы то одну, то другую необозримую ногу. По комнате пошел прохладный ветерок. — Через месяц мировые!.. — Он застенчиво улыбнулся и трижды плюнул через левое плечо. — Очень замечательно, что ты заглянул, — сообщил Женька, произнося слова чуть отрывисто, в такт своим могучим махам. — Мы тут с Маришкой живем бобылями совсем. Серега с группой в турпоходе на Большом Невольничьем, там приличный оазис сохранился… Полный восторг! Больше года ждали… — Он перестал пинать воздух, и речь его вновь стала плавной. Но все равно какой-то дерганой. — Впервые, знаешь, человек увидел зелень под открытым небом. А карапуз в дошкольном лагере. В городе, знаешь, как ни крути — нельзя расти детям. Хоть куда-то надо на простор… Маришка-то, конечно, все бы их при себе держала, что восьмилетнего, что восемнадцатилетнего, но я настоял!

У меня обмякли ноги. Я нащупал кресло и сел.

— И, конечно, сам тоже, знаешь, скучаю. Однако! — Он назидательно тряхнул вытянутым пальцем: — Мало ли чего мы хотим. Важно, что им надо. Я тут столько учебников по педагогике проработал… — застенчиво сказал он и улыбнулся. — Ой, давно тебя не видел, столько рассказать всего хочется! Мысли скачут… Вчера-то толком и не поговорили…

— Господа! Кушать подано! — раздался с кухни звонкий голос.

На тарелках неаппетитно дымился завтрак.

Марина сунула полную ложку себе в рот и сказала:

— М-м, какая вкуснотель!

Эта реплика явно предназначалась Женьке, который, присев на краешек стула, недоверчиво принюхивался.

— Да… — пробормотал он. — Конечно, это еще ничего. С молочком. — Он осторожно прихлебнул молока из бокала.

— На тренировку опоздаешь, — заметила Марина.

Женька стрельнул глазами на часы и, ахнув, заработал ложкой. Марина улыбалась, взглядывая на него исподлобья, потом глянула на меня, приглашая поулыбаться тоже. Я поулыбался тоже. Ее улыбка была почти материнской. Женька, отставив пустую тарелку и бокал, поднялся и растерянно замер, вертя в нерешительности головой.

— Что-то ведь еще я хотел…

— Побриться, — уронила Марина, не поднимая головы и продолжая аккуратно есть.

— Ой, точно! — простонал он и улетел в ванную. Там сразу что-то громко упало и раскатилось по полу, потом раздался шелест бритвы. Марина стала собирать посуду. Я смотрел. Стоило смотреть. Стоило только и делать, что смотреть на нее.

— И так вот каждый день, — произнесла она, а руки ее между тем что-то открывали, закрывали, включали; широкое солнце телеокна льнуло к ее гибкой спине, смуглым ногам. — Дитятко, ей-богу… — Она глянула на меня и тут же отвернулась. Я вдруг понял, что она меня боится.

— Побежал! — крикнул Женька, просовывая голову в кухню на какой-то нечеловеческой высоте. — Энди, не уходи! Все мне расскажешь про Оберон!

— Счастливо! — хором крикнули мы с Мариной, и он исчез.

— Вечно опаздывает, — недовольно сказала Марина.

— Почему? — спросил я. Соломин никогда никуда не опаздывал. По нему можно было проверять часы. — Это я его немного задержал…

— Немного, — усмехнулась она. — Ох, Энди. Это самый несобранный человек на свете — неужели вы не замечали? Я ничего не могу поделать. Сегодня из-за вас… Сидит на кровати и бурчит: будить нельзя… устал с дороги… будить нельзя… а сам косит на часы, косит, ерзает… Завтра из-за мальчишки на улице, который попросит его снять планер с карниза, или из-за соседки, одинокой старушки, которая любит с ним болтать, или с детьми будет возиться, сюсюкать, словно не сыновья у него, а дочки, или… да мало ли, мне и в голову не придет. — Она помрачнела. — Увидит, например, очередной номер «Вакуума» или «Физикл» в киоске и станет, кусая губы, крутиться возле, а потом с отчаяния возьмет «Моды» и принесет мне: «Посмотри, родная, что я тебе принес!»

— Он был талантливый физик, Марина, — сказал я после паузы.

Она словно ждала, что я заговорю об этом. Ответила сразу:

— Гениальный, — и повернулась ко мне спиной. — Да, к сожалению. Все ему мешали, все было не так. Это ведь тоже от громадной внутренней несобранности. Почему я могу, почему все могут и работать с интересом, и оставаться нормальными людьми!

— Что это — нормальные?

— Вы… — Она повернулась ко мне. Несколько секунд молча смотрела мне в глаза. — Видеться раз в неделю — это нормально? Я все помню… Тысячи самых прекрасных слов, преданность удивительная, женская почти — а потом опять дни и ночи ни слова, ни звука от него — и сама-то боишься позвонить, как же, помешать не дай Бог! Это нормально? Три месяца не решалась сказать, что жду ребенка… сам — не замечал… Это нормально по-вашему, Энди? Наверное, по-вашему это нормально — ведь вы одни. И он был бы один. Если бы я его не спасла — засох бы. До меня он всегда был один. Это — нормально?

— Он сам вам сказал?

Она усмехнулась:

— Конечно нет. Хорохорился. Но когда… я же не девчонка, это понятно сразу…

— Вы не уважаете его, Марина? — тихо спросил я.

У нее сверкнули глаза.

— Я его люблю. Вы знаете, что это?

— Думаю, что знаю, — проговорил я.

— Думаю, что не знаете, — проговорила она. — Вы хороший человек, я сразу поняла. Но этого вы не знаете.

Я улыбнулся. Некоторое время мы молчали, потом она вдруг засмеялась, смущенно махнув рукой:

— Что это я развоевалась? Простите, Энди!.. Представляю, какое у вас сложится впечатление о Женькиной семейной идиллии…

Я облегченно засмеялся с нею вместе.

— Просто я струсила, — призналась она.

— Я догадался. Но умыкать вашего мужа в пользу теоретической физики мне даже в голову не приходило…

— Глупо, да? Хотите, я вас кофейком угощу?

— Хочу, — сказал я. Если бы она предложила мне машинного масла или жидкой глины, я все равно согласился бы. Она протянула руку к комбайну и нажала несколько кнопок.

— Вы не думайте, я им ужасно гордилась. Даже свысока на всех посматривала: вот, мол, какая я, что такой человек меня любит. И очень старалась… не мешать. Но это же не могло длиться вечно.

— Марина, не надо. Я все понимаю. А вы будто прощения просите у меня.

— Не-ет, — ответила она. — Я права. Это вы просите у меня прощения, потому что, наверное, когда-то были не правы с женщиной, — вот и соглашаетесь со всем, что я говорю. Вам сколько сахару?

Я даже не помню, о чем мы, собственно, с нею дальше беседовали. Мне было удивительно хорошо. Удивительно. Странно — еще лучше, чем вчера на аэродроме. Я как-то даже забыл, что ничего не понимаю. Кажется, она рассказывала про детей, про Женьку — как он побеждает всех других прыгунов в своей возрастной категории, как трудно бывает вытащить его в филармонию, хотя ему нравится старая музыка, особенно — органная; как он часами возится с детьми, с таким удовольствием, словно сам ребенок, играющий с друзьями-сверстниками, как о нем, будто и впрямь о маленьком, надо заботиться и как ей нравится о нем заботиться… Я тоже болтал — про космос, наверное. Помню, она ахала с замиранием: «Да неужто?» И мне было хорошо.

…Только мы с Женькой уселись в комнате, предвкушая беседу и обед, как запел вызов. «Елки зеленые, — раздраженно пробормотал Женька, идя к экрану. — С Маришкиной работы, что ли…»

На экране появился мужчина с красным, блестящим от пота лицом. Ворот его рубашки был расстегнут.

— Товарищ Соломин, здравствуйте, — выдохнул он. — Директор детского лагеря «Рассвет» Патрик Мирзоев.

— Узнал. — Женька встревоженно подобрался. — Что… Вадька?

Мирзоев судорожно кивнул. Женька вцепился в спинку кресла.

— Нет-нет, ничего не случилось! Просто Вадик и еще один мальчик покинули лагерь. С ними был третий, но он испугался и отстал. От него мы узнали, что они ушли… хотели уйти… в горы.

Женька желтел на глазах. Мирзоев с мукой смотрел на него.

— Предгорья прочесывают двенадцать орнитоптеров. К сожалению, одоролокаторы почти неприменимы — идет дождь…

— Дождь… — бессмысленно повторил Женька. — Постойте, орнитоптеры… Как же видимость?

Мирзоев пожевал толстыми коричневыми губами и смолчал.

— Все камни скользкие!.. — пробормотал Женька. — Вы… да это же… Я лечу к вам!

Из кухни, пробиваясь сквозь шум текущей воды, доносилось мирное пение.

— Марина! — неверным голосом позвал Женька.

— Аушки? — ответила она. — Изголодались? Уже скоро.

Женька двинулся на кухню.

Там перестала бежать вода.

…Женька сел за пульт и уставился на свои руки. Руки ходили ходуном.

— Дай-ка мне, — попросил я.

— Да, — бесцветно согласился он и неуклюже, боком, выкарабкался с переднего сиденья.

Летели молча. Впереди были медленно ворочающиеся облака и острые взблески голубизны.

— Все это пустяки, — вдруг заявил Женька бодрым жидким голосом. — Ну далеко ли уйдут два клопа? На кручу не полезут, а в долине — разве что промокнут. Ты не волнуйся, Маринушка.

— Энди, — сказала Марина, — там такие тучи. Они нам не помешают?

— «Рассвет» в дожде, — ответил я. — Нам это никоим образом не помешает. — Я вдруг заметил, что выламываю рычажок акселератора, уже дошедший до упора. — Главное — спокойствие! — сказал я громко и положил руки на колени, сцепив пальцы. Пальцы хрустнули.

— Ты, главное, не волнуйся. — Женька погладил Марину по неподвижному плечу. — Главное — спокойствие. К нашему прилету их, конечно, уже найдут.

— Энди, — спросила Марина, — нельзя ли побыстрее? Мне все кажется, мы стоим.

— Мы делаем тысячу триста сорок.

— Благодарю вас, я вижу спидометр.

Я сел так, чтобы она не видела спидометр.

— Вот сейчас еще прибавлю, — пообещал я и бесцельно потрогал рычажок акселератора.

— Спасибо, — сказала она.

Я бросил оптер глубоко вниз и врезался в гребни туч. Мы пронизывали их; на миг выныривали в небо, с неистовой быстротой на нас рушился очередной блистающий, будто бы плазменный, горб, накрывал, мелькал за светозащитным стеклом дымными серыми струями. Стало лучше.

— Как мы летим… — произнесла Марина.

А потом вдруг все кончилось. Я повел машину на посадку, тут позвонил Мирзоев: дети нашлись живы-здоровы, даже не промокли, преспокойно пережидая дождь в семи километрах от лагеря, в маленьком гроте. Засекший их орнитоптер кружил в облаках близ грота, не обнаруживая своего присутствия. Пилоту был дан приказ скрытно сопровождать ребят до завершения их побега. С минуты на минуту синоптики приоткроют небо над лагерем, и ребята смогут успеть посуху вернуться домой.

— А если они дальше пойдут?! — хрипел умирающий от счастья Женька. — Хватайте их за шкирки!

Мирзоев отрицательно покачал головой. Глаза его буквально светились от облегчения, что дети нашлись.

— Придут сами, — проговорил он твердо. — Мы обеспечили их безопасность, но унижать их не имеем права. Вмешаемся только в крайнем случае. Пусть работают.

А Марина молчала, улыбаясь и прикрыв глаза. На прикушенной губе поблескивала капелька крови.

Мы приземлились на плоском поле, поросшем реденькой настоящей травой. В сизой дымке угадывались смутные тени гор. Клубящиеся тучи нависали над полем, над стеклянными глыбами зданий; из туч хлестал прямой светлый ливень, и рахитичные метелочки травы часто вздрагивали. Чувствовалось, что скоро проглянет солнце. Накрываясь блестящими плащами, к нам бежали люди, из дождя выныривали орнитоптеры, трепеща туманными крылышками.

— Какой ливень, — проговорил у меня за спиной Женька. — Ну вот, Энди, скоро увидишь нашего карапуза…

Я приоткрыл колпак. В оптер прорвался шум дождя, гул моторов, широкий сырой воздух, напоенный ароматом земли. Я мгновенно промок, волосы седым клоком свесились на глаза, и по спине потекло.

— Вы меня извините, ребята, — сказал я, коротко полуобернувшись, и выпрыгнул из оптера.

— Энди! — крикнула Марина. Лишь один раз.

Оскальзываясь, я пошел прочь, раздвигая сверкающий звонкий дождь окаменелым лицом. А потом, когда машина пропала за переливчатой завесой, опустился на колени, а потом припал к земле, как к жене. Земля была теплой, и дождь тоже. Я не был необходим — значит, был не нужен.

3

Месяц прошел. Месяц на Земле. Среди лиц, на которых даже под улыбками темнели привычные озабоченность и тревога. Месяц, месяц…

Я очень много успел. Вечером первого же дня я запросил Трансмеркурий, Мортона — тот, захлебываясь от возбуждения, тряся бесчисленными кассетами записей, стал рассказывать, что происходило минувшей ночью в метрике околосолнечного пространства. Он ничего не знал. Я улетел туда, проработал там почти неделю, вернулся, никому не рассказывая ничего… Кто бы поверил мне? В общих чертах я уже представлял механику процесса, но голова шла кругом от мысли, что я, благодаря какой-то микрофлуктуации на прогибе поля, единственный, быть может, человек, оставшийся с памятью о том варианте. Приблизительно раз в тысячу семьсот двадцать шесть лет — я вычислил периодичность с точностью до секунд — дикие искажения пространственно-временного континуума приводят к его разрыву. Происходит скачок на другую мировую линию. Одна из бесчисленных неосуществившихся вероятностей становится реальностью, реальностью — всего лишь одной из неосуществившихся вероятностей. Вчера я узнал, что энергетика процесса на пределе и текущий вариант, мир Б, — неустойчив. Сегодня — что время работает на него. Чем дольше он продержится, тем меньше вероятность обратного перехода. По моим расчетам, через полтора года возможность спонтанного соскальзывания обратно в мир А должна была практически исчезнуть, но сейчас любая мелочь могла вызвать возвращение.

С Женькой я не виделся — он тренировался, готовясь к мировым соревнованиям; у меня тоже не было времени. Пару раз мы созванивались. Марина смотрела на меня дружелюбно.

Сейчас я отдыхал.

Бар назывался забавно: «У доктора». Я набрел на него случайно, бесцельно бродя по извилистым улочкам старого города. Взяв два пива, уселся в затененном углу. Пиво, оседая, шуршало в древних кружках. Я отдыхал. Я не смотрел по сторонам.

Я отдыхал долго. Иногда в бар входили люди, и бармен, видимо, всех их знал, потому что говорил что-нибудь вроде: «Курт, я слышал, твой мальчик вернулся с Миранды?», «Илза, дорогая, экспедиция наконец-то разрешена! Как печальна эта радость для меня — ты уезжаешь так надолго…», «Войтек, дитя мое, вы плохо выглядите. О, эти женщины! Лучше совсем не иметь с ними дела!»

С пустыми кружками в руках я подошел к стойке:

— Еще можно?

— Понравилось? — спросил бармен, кося в какой-то журнал.

— Пива вкуснее вашего я не знаю.

Он отложил журнал.

— Это баварское пиво, — задумчиво проговорил он, неспешно наполняя кружку. — Простите, больше не могу. На ваш приход я не рассчитывал… Я сам, по случайно оброненным замечаниям в источниках, воссоздал рецепт. Мой Бог, как надо мной смеялись коллеги!

Я понял, почему бар называется «У доктора». Я узнал бармена, его фото были в газетах несколько раз. Пиво мне наливал доктор истории и социологии Йозеф Айзентрегер.

— Но почему, объясните мне, почетно вытаскивать на свет грязные секреты политиканов и зазорно — вкусные секреты пивоваров? Грязными секретами я сыт по горло. Два вечера в неделю я с искренним удовольствием стою у стойки, говорю и слушаю, угощаю друзей и их друзей, делаю им немножко приятно… Настоящее баварское пиво!

— Совсем настоящее? — спросил я.

Он впился взглядом мне в лицо и ответил не сразу.

— Вы шутите, — наконец проговорил он, — и шутите очень больно. Конечно, я вынужден отчасти прибегать к синтетике. Но за это спросите не с меня. — Он махнул короткой волосатой рукой куда-то в сторону далекой гниющей Атлантики. Со стуком поставил кружку прямо передо мной, поправил рукав рубашки. Пиво вскинулось от сотрясения. — Было уже предельно ясно: если не принять срочных мер, к концу века планета начнет умирать. Но их же совершенно не волновало, чем дышать и что есть нам сегодня!

— И завтра, — добавил я.

— Тем более завтра. Мой Бог, на родной планете мы забираемся под колпаки…

Мне вспомнились спиральные вихри, с ревом бьющие из шахт обогатителей.

— Я тоже чувствую эту боль, доктор, — сказал я. — Слишком обидно расплачиваться за ошибки, сделанные так давно, не нами — теми, кто давно исчез и давно осужден…

— Мой Бог, они же предвидели все это! Столько слов! Вы не поверите, сколько было слов! Но эти горе-политики… Я — очень мирный человек, но я бы, — он пожевал губами, подбирая слово, — расстреливал…

— Да, пожалуй, — согласился я.

— Мне семьдесят лет. У меня три сына и ни одного внука. Люди боятся иметь детей.

— Далеко не все.

— Не все. Но я не знаю, кто прав. И кого уважать за мужество.

— И тех и других, — улыбнулся я. — Знаете, доктор, я встречал довольно много разных людей. И, кажется, не встретил ни одного, кто не заслуживал бы уважения.

— Мой Бог, если б это могло помочь…

— В конечном счете лишь это и может помочь. Я не философ и не историк, но мне так нравится, что на любого человека можно положиться!

— Если вам этого хватает, — сказал Айзентрегер печально, — вы счастливый человек… У вас есть дети?

— Нет.

Он задумчиво покивал и опять чуть нервно поправил рукав.

В кармане у меня запел радиофон.

— Добрый вечер, доктор Гюнтер, — удрученно произнес с экрана Абрахамс, когда я дал контакт. — Я крайне виноват… Вы, вероятно, будете сердиться, но увидеться с вами в ближайшее время я не смогу. Мне жаль.

Девять часов назад я договорился с ним, с лучшим из учеников Соломина, о встрече, чтобы кое-какие расчеты провести вместе. Мне не хватало знаний.

— Что-нибудь случилось? — спросил я, кивнув доктору и отходя от стойки.

— Н-нет… пока ничего не известно… — промямлил он. — Но дело касается моего учителя, я не мог отказать…

— Что такое? — картинно изумился я, чувствуя, как сердце валится куда-то в холод.

— Понимаете, институт переезжает в новое здание. При разборе архивов наткнулись на документацию его последней работы, той, что он оставил тогда. Материалы крайне скупы, ведь перспективной ее не считали, — но теперь, в свете последних открытий, в частности моих скромных работ… Меня попросили срочно проанализировать.

Я даже зажмурился на миг. Достаточно мелочи, чтобы все покатилось обратно…

Например, возвращения Женьки к работе над синтезом.

— Ведь Соломин оставил работу, — осторожно сказал я. — Признался, что попал в тупик.

Абрахамс красноречиво пожал плечами.

— Я крайне счастлив был бы заняться вашей проблемой, она увлекла меня, — сказал он потом очень виновато.

Мы договорились, что он позвонит мне через три дня.

…На стадион я не пошел и не стал смотреть телевизор. Соломин получил золото.

Вечером я навестил их. Дверь разомкнулась, и голос Женьки, донельзя бодрый и веселый, возгласил откуда-то из глубины:

— Кто еще пришел поздравить старого прыгуна со славной победой?

Раздались приближающиеся шаги и смех — громкий и старательный.

— Это я, — сказал я.

Секунду Женька смотрел на меня, будто не узнавая. Потом ссутулился и перестал улыбаться — лишь в глазах светилась неподдельная, но какая-то старческая радость. Горел телекамин. Как тогда.

— Вот ты… — пробормотал Женька. — Иди скорее… Садись.

— Прими мои поздравления, — сказал я. Он бессильно мотнул головой. — Марина дома?

— Она тебе нужна?

Я сел в кресло и протянул ноги к камину.

— Что, греет? — чуть улыбнулся Женька.

— Нет, Марина мне не нужна.

— Дома. — Женька вдруг понизил голос и оглянулся на стену спальни. — Поздравители нас утомили — легла вздремнуть. А я сижу тут… и ду-умаю о чем-то… Он неловко повел ладонью и снова улыбнулся. Гибко растянулись черные трещины морщин. — Я так рад, что ты прилетел.

— Я тоже.

В дровах что-то с хрустом обвалилось, взлетел фонтан искр.

— Столько лет мечтал об этом. — Женька покачал головой, и встрепанная грива его волос мягко заколыхалась. — Вот и все. Странно.

— Что — все?

— Все — и есть все.

— Почему, Женя?

Он шевельнул глыбами плеч.

— Так… Не нужно это. Я для растительной жизни создан. Срам, Энди. Любить жену, любить детей, из кожи вон лезть, чтобы радовались… и все. Остальное чушь, прах… чтобы время скоротать, пока я им не нужен, пока у них свои дела. Вот она спит, не вижу ее — и мне уже одиноко. Сижу и жду. — Он вспомнил, что стоит, и опустился в кресло. — Пусть поспит… — нежно проговорил он. Так нежно, что у меня сжалось горло.

Не то чтобы я всю жизнь был один. Но это другое. Будто летишь на задание. Мертвые черные скалы внизу, страшно чужие, страшно чужие… Медленно меняется узор ослепительно рыжих облаков. Бывает, радары засекут другой оптер, идущий другим курсом, с другим заданием… Подрулишь навстречу, зависнешь, коснешься бортом, откинешь фонарь — и тот, усталый, соскучившийся по человеческой речи не меньше тебя, сделает то же. Хлопнешь по затянутому в пятислойный пластик плечу. Лица не видно за ситаллопластом шлема. «Ты куда?» — «Туда». — «А я туда». — «Устал?» — «Дьявольски». — «Я тоже». — «Машина тянет?» — «Спасибо, порядок». — «Ну, счастливо». — «Удачи». Захлопнули фонари, двигатели на форсаж — надо наверстывать упущенное время. Может, успеешь еще оглянуться, увидеть, как маленькая темная точка проваливается в складки облаков… Нет базы. Негде снять скафандр.

Женька, приоткрыв рот, смотрел на меня. Учуял что-то…

— Как твои ребята?

— Ну, что. — Он сразу заулыбался. — Вадька ведет себя прилично, насколько ему это вообще доступно. Жаль, ты тогда… — Он осекся. — А Сережка засел на Невольничьем, наверное, до начала занятий. Остальные уже вернулись… кроме еще одной девочки, — добавил Женька со странным придыханием. — Позвонил, сказал, что им хочется побыть вдвоем. Удивительно, как рано начинают любить наши… — Он опять осекся, воровато покосился на меня и закончил: — Наша молодежь!

Он был так горд…

— С ним это впервые, — благоговейным шепотом поведал он. — В самый-самый первый раз…

— А ты как?

— Что я? — Он погас. — Буду вовсю Маринушке помогать. Наверное, снова поедем на тот атолл… Не один я, есть чем заняться.

— Она у тебя кто?

— Океанолог, — со вновь проснувшейся гордостью сообщил он и мечтательно уставился на биение огня. — Там хорошо, — задумчиво проговорил он. — Океан… песок… Ты приедешь? Ты к нам приезжай, пожалуйста.

— Обязательно. — У меня рвался голос. Что-то я совсем раскис, подумал я. Нельзя мне ездить к нему. — Ты счастлив? — спросил я.

Он смотрел в пламя. Оранжевый цвет плескался на его узком лице, вынутом из тьмы. Смутно трепетали далекие стены. Будто удивляясь себе, Соломин сказал:

— Да…

Пока Марины нет, надо начинать.

— Кстати. Помнишь Ивана Абрахамса?

— Конечно… Такой милый мальчик. Одаренный очень, по-моему… Он сейчас ведь один из ведущих, да? — Он встрепенулся. — Конечно, помню, еще бы. У него еще было с языками неважно… Знаешь, школьный минимум сейчас подняли до двенадцати. А Сережка собирается факультативно взять еще четыре.

— С ума сошел, — искренне сказал я. — Он что, в лингвисты собрался?

— Ну, он еще не знает, — со скромным достоинством ответил Женька. — Просто у него к языкам способности.

И тут вышла она.

Женька перехватил мой взгляд и стремительно обернулся.

— Маринушка! — Он весь расцвел ей навстречу. — С добрым утром!

— Ба! — сказала она, сладко потягиваясь. — С каких это пор у тебя утро?

— С тех пор, как ты проснулась, — ответил он и застенчиво улыбнулся. — Когда ты спишь, всегда темно… Вот.

Она, усмехнувшись, потрепала его по голове — он с готовностью пригнулся, чтобы ей легче было достать — и только тут заметила меня.

— Добрый вечер, Энди. Вы удивительно удачно приехали.

— Как всегда, — ответил я.

— Вы ужинали?

— Я все придумал! — воскликнул Женька. — Мой праздник, мне и работать. — Он ринулся из комнаты. — Сейчас!

Я опять уже смотрел на пляшущие острия, на черные изломчатые поленья, истекающие синеватыми огоньками. Видимость огня.

— Что ты будешь, Энди? — раздалось из кухни.

— Баварское пиво! — страшным голосом ответил я.

Женька показался на пороге. Он дрожал полусогнутыми коленями.

— Националист! — перепуганно пискнул он. — Мама!

Мамочка! Националист меня съест!

И порскнул обратно. На кухне зашумело и засвистело, Марина порывисто качнулась на подмогу:

— Ошпарится…

Я улыбнулся, и она, смущенно поджав губы, опустилась в кресло. Некоторое время мы молчали. Марина с беспокойством прислушивалась. Потом, чуть принужденно открывая беседу, спросила:

— Жека вам рассказывал, что отчудил наш неистовый Роланд?

— А кто это? — спросил я.

— Не рассказывал? Нет? Сергей остался на Невольничьем с какой-то девушкой из их группы. И ведь уже осень. Там плюс пятнадцать только, ночью — заморозки на почве. А они в палатке!

— Вдвоем же, — успокоил я ее.

— Вот именно. Вокруг никого. Кошмар!

— Не думаю, что слишком большой, — сказал я о кошмаре.

— Разумеется! — воскликнула Марина. — Он совсем еще мальчик!

Вошел Женька — озабоченный, внимательно прислушивающийся.

— Я разогреваю остатнее, — сказал он собранно. — Оно греется и скоро согреется. И мы будем ужинать. — Он пристроился на подлокотник кресла, в котором сидела Марина. — Мы будем пировать. Все вместе. По-моему, имеем право. Да! — Он опять прыгнул, теперь — к книжному шкафу. — Смотри, Марина, что я тебе принес! — Он протянул ей толстый, яркий журнал.

Она благодарно засмеялась.

— Когда ты успел?

— Провожал всех, смотрю… «Мо-оды»!

С польщенным видом она листала, приговаривая:

— Даже в такой день обо мне вспомнил… Что за муж у меня. Золото, а не муж. Слушай, можно подумать, что я каждый месяц шью платья!

— Все равно должна быть в курсе. — Женька важно надулся. — Такова моя воля.

Из кухни донесся пронзительный свист. Женька вздрогнул и провалился туда. Свист затих, тревожно повеяло горелым.

— Я так и знала, — горестно процедила Марина и встала, выронив журнал на пол. Но Женька уже выдвигался к нам, осторожно неся на вытянутых руках дымящийся сосуд. Бухнул его на стол.

— Пригорело немножко, — сказал он виновато. — Ничего. Будем пировать. Ах, черт, я вилки забыл. — Он опять прыгнул в кухню.

— Ну что ты так суетишься? — спросила Марина очень ровным голосом. У основания ее шеи проступило алое пятно. — Подумай один раз и делай спокойно. Что ты скачешь? Ты не на стадионе ведь уже!

— Марина… — донесся с кухни растерянный голос.

— Слышал новость? — спросил я лениво и сцепил пальцы рук.

Крепче. Чтобы хрустнули.

— А? — раздался незаинтересованный Женькин голос.

— Новость совершенно идиотская. Абрахамс берет твою тему. Ту, по вакууму. Делать им нечего, по-моему. Сначала безнадегу начинают.

Наступил миг тишины. Женька замер на пороге с тремя вилками и тремя ложками в руке — оранжевый от света камина. Где-то далеко за ним призрачно колыхалась во мраке его тень.

— Ну, где обещанное? — Я с аппетитом понюхал дым. — Слюнки текут, хоть руками хватай.

— Откуда знаешь? — Женька медленно подошел. Марина автоматически разбросала пищу по тарелкам.

— Иван сказал. — Я начал есть. — Так вот… — Я говорил невнятно, словно о пустяке, и они немного успокоились. — В институте архивы подняли… Жалуется на тебя Иван, неотчетливо, говорит, ты писал. Они, может, за разъяснениями к тебе явятся. Ты, я знаю, человек сердобольный, начнешь их на путь наставлять — так вот отвечай, что ничего не помнишь. Не стоит их подводить к тупику, в который сам когда-то забрался. Забредут в него, так ничего не изменится, не забредут — тем лучше.

Марина с испугом смотрела на меня, прижав кулак с вилкой к груди. Женька проговорил:

— Я действительно ничего не помню. Странно, если они-то вспомнят обо мне…

4

Так я не работал ни разу в жизни. Неделя прошла в цифровом угаре, я не спал ни часа, глотал стимуляторы. Я должен был хотя бы в принципе понять, как закрепить этот мир, чтобы не висел над ним дамоклов меч соскальзывания к моменту перехода…

Я не смог.

Я принял снотворное и повалился на диван, не раздеваясь.

Я проснулся оттого, что почувствовал взгляд. Разодрал глаза. Одурманенная голова кружилась. В тумане плавало, тошнотворно раскачиваясь, Женькино лицо. Животный ужас на миг затопил мой мозг, я задергался на диване, пытаясь встать, но головокружение раз за разом бросало меня обратно.

— Что?! — выдохнул я, едва в состоянии шевелить языком.

Женька поспешно и чуть испуганно тронул меня за плечо.

— Ничего, Энди… елки зеленые… прости. Разбудил.

Я все-таки сумел спустить ноги с дивана и сесть. Женька, черной полосой рассекший багровый закат, снова поплыл куда-то вверх и вбок. Я сглотнул горечь.

— Прости, — кротко повторил Женька.

— Ну? — спросил я.

— Они приходили.

— Ну и что с того?

— Энди… — Он помедлил и прошептал. — Я боюсь.

— Чего?

— Н-не знаю…

— Вот что. — Я поднялся, еще пошатываясь, обошел вокруг него, встал спиной к телеокну. Женька повернулся ко мне и сразу сощурился.

Я не знал, что говорить. Я не психолог. Я друг просто.

— Чего ты боишься?

— Они идут неверным путем, — тихо произнес он.

— Ты соображаешь, что говоришь? — заорал я. — Ты, что, знаешь верный путь?

Он долго молчал. Его веки дрожали.

— Я это чувствую, Энди. Чувствую. Ты понимаешь? С тобой так бывает? А? Чувствую!

Я молчал.

— Послушай… Я не бросал физику. Это физика бросила меня. Я — дрянь, трава. Я могу быть направлен только на что-то одно. Пробовал работать, будто ничего не изменилось, но они всегда были рядом. Скучно стало глядеть в цифирь. Я растворялся… Ты слушаешь?

— Да.

— Понимаешь?

— Да. Да.

— Энди… Эти восемнадцать лет… меня не было. Мне все время было стыдно. Мне хорошо, тепло, спокойно, я их очень люблю. А теперь Абрахамс неправильно это делает. А я не могу ему помочь, потому что голова пустая. Я боюсь возненавидеть дом. Понимаешь?

Я принялся ходить по комнате. Женька следил за мною, водя головой из стороны в сторону. Ждал. Чего? Я-то что могу? Что мы все можем друг для друга?

— Я расскажу тебе сказку, — проговорил я. — Жил-был великий ученый. Все его уважали. Но не любили. Он был мертвый человек, беспомощный и высокомерный. Никто не знал почему. Однажды — давно — ученый полюбил женщину. Тогда он был еще живой и очень добрый. Она тоже полюбила. Им было хорошо. Ученый думал, что женщина любит его за талант. А женщина думала, что он любит ее за верность и заботу. В общем, как обычно, каждый думал, что его любят за то, что он сам в себе любит. На самом деле было наоборот: ученый любил женщину, так как мог гордиться талантом, а женщина любила ученого, так как могла гордиться верностью и заботой. Но женщина, когда он работал и даже когда делал открытия, чувствовала себя ненужной ему. А для ученого женщина была лишь высокой наградой, которую он завоевывал снова и снова, швыряя к ее ногам очередные тайны. Он думал, они ей нужны. Он жил для нее и поэтому не мог жить с нею под одной крышей. А она хотела постоянно быть с ним. Поэтому она стала думать, что он эгоист. Он решил, что, раз она так думает, это так и есть. Он перестал чувствовать гордость и стал чувствовать вину. А от вины никогда не любят. Любят только от правоты. Они начали ссориться и поэтому встречаться чаще, надеясь помириться, но только ссорясь сильнее. Наконец настала последняя встреча. Женщина несколько раз порывалась сказать, что ждет ребенка и очень хочет его, но не решалась. Поэтому она обиделась на ученого. Он стал казнить себя и поэтому прогнал ее. Едва не плача, она села в свой оптер и улетела и через десять минут разбилась насмерть. Вероятно, это был сильный приступ дурноты. Из результатов расследования ученый узнал, что через полгода у него родился бы сын.

Он едва не сошел с ума. Наверное, немножко даже сошел. Через некоторое время он сделал великое открытие, которое спасло человечество. Но его самого уже никто не мог спасти.

Много лет спустя обо всем этом узнал его последний приятель — с ним ученый не успел поссориться, потому что приятель последние годы работал на одном из спутников Урана. Приятель знался с нечистой силой. Он вызвал джинна, и джинн сказал: «Хорошо, начнем сызнова». И все вернул. Земля перескочила на другую мировую линию. Вон, кстати, джинновы расчеты у меня на столе. Женщина в последнюю встречу все рассказала ученому, и с этого момента началось расхождение. Но, сказал джинн. Но. Энергетика процесса такова, что создаваемый мир будет неустойчив. Достаточно маленького изменения в сторону мира А, как все лопнет, соскользнет обратно в двенадцатое августа мира А, к моменту перескока. И тогда твой ученый проснется у себя дома лысый, великий и одинокий.

Женькино лицо отливало синевой, и под ногтями исступленно вцепившихся в подлокотники пальцев была синева. Стеклянными глазами он смотрел на меня. Сочились минуты.

— Мне… можно это посмотреть? — надломленным голосом спросил он.

— Можешь взять с собой, — ответил я.

…Не зажигая света в кабине, я круто вздыбил оптер в ночное ненастное небо. Ветер ударил в борт, машина накренилась; я потянул акселератор до упора. Двигатель взвыл. Оптер, качаясь в ветре, прыгнул вперед, вдавив меня в сиденье. Из тьмы впереди вдруг стало проявляться плоское туманное море огней, страшно далекое, страшно далекое… Мюнхен. Я положил машину на крыло. Куда я летел? Мне хотелось разбиться. Как она.

Из кармана загудел радиофон. Я не отвечал. Загудел опять. Я не отвечал. Загудел опять. Я выхватил его и хотел швырнуть в темную дождливую бездну. Загудел опять. Я дал контакт.

На экранчике появилось незнакомое лицо.

— Доктор Гюнтер… как я рад, что вы не спите. Добрый вечер.

— Добрый вечер.

— Мне хотелось бы побеседовать с вами.

— Я вас слушаю.

— Не уделите ли вы мне два-три часа? В случае вашего согласия я пригласил бы вас к себе.

— А с кем, собственно, имею честь?

— Простите мою бестактность. — Он чуть придвинулся к экрану. — Николай Чарышев.

Я на секунду зажмурился. Председатель Экологической комиссии ООН…

Так.

— Простите, — сказал я, открывая глаза. — Очень рад.

…Странное место. Второй раз я ступил на древнюю брусчатку, под древними, такими удивительно неевропейскими башнями — и второй раз стиснуло горло от сухого, отрешенного стука под каблуками. И второй раз нестерпимо захотелось стать лучше себя. Я знаю, со всеми так… Колдовское место.

Кутаясь в теплую куртку, Чарышев молча дал мне осмотреться, потом, смущенно улыбаясь, вынул правую руку из кармана. Мы обменялись рукопожатиями. Он был одного со мною роста, и маленькая, мягкая кисть его была горячей и влажной.

Мы пошли внутрь, и по дороге он пытал меня. Спросил, не устал ли я. Не проголодался ли? Быть может, хотя бы кофе? Или душ?

Я не хотел ни кофе, ни душа. Я хотел ясности. Мы вошли в кабинет, Чарышев усадил меня в очень старое кресло у окна. За окном мерцала в ночи зубастая стена.

— Доктор Гюнтер, — нерешительно проговорил Чарышев. — Вам, несомненно, известна, по крайней мере в общих чертах, сложившаяся на планете обстановка.

Я сглотнул.

— В общих чертах известна.

— Все производственные мощности законсервированы. Все! Каждая гайка, каждая пуговица производятся вне планеты и завозятся из пространства, — знаете, чего это стоит? Но Бог с ними, с затратами, — хлеб даже на вес золота не вырастить нигде, кроме Земли… кроме тех жалких лоскутков Земли, которые нам еще остались, которые кормят нас, дают кислород… Их сейчас девять, и потеря любого покончит с земной цивилизацией. Это посчитано. Между тем такая потеря более чем вероятна — Сахара ползет на юг, Конголезский оазис под угрозой. Вы понимаете? Вы это понимаете? Есть, конечно, несколько перспективных направлений работы, даже очень перспективных, но у нас может просто не хватить времени.

Он замолчал. Я ждал.

— Абрахамс в тупике.

— Видимо, это не перспективное направление, — сразу сказал я. Будто тяжеленные камни провернул во рту. Как тяжело, как мерзко врать… и кому… Чарышев внимательно посмотрел на меня, в его глазах было какое-то запредельное понимание и запредельная усталость.

— Это самое перспективное направление, — мягко проговорил он. — Я в этом… убежден.

— Вы не специалист.

— Доктор Гюнтер, — проговорил Чарышев. — Соломину проблема по плечу. Мы ведь с вами оба знаем… что это за талант.

Былые обстоятельства вынудили его на время оставить научную деятельность, но они изменились. Семья его прочна и надежна. Как видите, я в курсе и говорю не безответственно. Помогите нам. Он твердит, что все забыл. Мы предлагали ему мнемостимуляторы, но он даже от этого отказался. Он отказывается от всяческого сотрудничества. Я не могу этого понять.

— Это его право.

— Человечество, доктор, — произнес Чарышев.

У меня кружилась голова, я видел Чарышева как бы сквозь туман или залитое водой стекло. С тех пор как Женька разбудил меня, прошло уже восемь часов, и я ни на минуту не сомкнул глаз.

— Что такое — человечество?

Чарышев снял очки, и его глаза стали совсем беззащитными.

— Это — выше всего, — медленно проговорил он. — Это не просто суммы — я, ты, он… Цивилизация, прошедшая миллион адов от пещер до звезд… Кроме этого нет ничего, доктор. Ничего.

Я молчал. Чарышев очнулся, надел очки.

— Понимаете?

— Понимаю, — выговорил я. Что я мог еще сказать?

Он сидел сгорбившись. Над головой его недвижимо летела гипнотически прямая вереница портретов.

— Что делать — ума не приложу, — тяжело сказал он.

…Глубоко внизу текли назад бескрайние бурые равнины, чуть озаренные тлеющим справа туманно-желтым восходом, кое-где украшенные накрененными остовами догнивающих деревьев и — изредка — мерцающими провалами затянутых грязной накипью болот.

5

— Ребята знают? — спросил я, садясь.

Женька пожал плечами.

— Сережка давно выключил радио — знает, что мы бы звонили ему по десять раз на дню. А Вадик не поймет… наверное.

— Жека, — тихо сказала Марина. — Ты действительно ничего не помнишь?

Секунду Женька пытался сдержаться. Честно пытался — я видел, как дергались его острые скулы, выпрыгивая из-под сети морщин и снова утопая в ней.

— Да!!! — завопил он. — Я все забыл! И уже не вспомню!

Марина съежилась от его крика — ей показалось, он обвиняет ее. Мне тоже показалось. Преодолевая головокружение, я подошел к Женьке вплотную, краем сознания понимая, насколько я смешон в этой роли.

— Если ты еще хоть раз повысишь голос… — угрожающе сказал я, не доставая ему даже до плеча.

— Энди, не надо, — устало произнесла Марина. — Он не виноват.

— Виноват… Я подлец, рецидив, все правильно они сказали. Но что я могу поделать! — опять закричал Женька, хватаясь за голову ручищами. — Я не знаю, как делать из вакуума вещество! Не знал и не знаю!

— Спокойнее! — крикнул я.

Марина встала.

— Я не могу больше. Скоро мы начнем кусаться.

— Включи телевизор, — попросил Женька едва слышно.

— Думаешь, там что-то новое? — пожав плечами, спросила она и коснулась контакта. На полстены вымахнул перрон внутри городского магнитолета: опутанные паутиной ярусных дорог глыбы домов вдали, радужное зеркало тротуара, ряд пышных пальм, большая группа людей у эскалатора. Один — в цветастой рубашке и шортах, с грушей транслятора на поясе — держал микрофон у лица молодого, модно одетого парня.

— …И руководство института, — говорил парень, — тоже выступает не в лучшем виде.

— Не о том вы, — произнесла женщина с маленькой девочкой на руках, чуть подавшись к микрофону. Девочка с любопытством озиралась, размахивая громадным белым бантом, сидящим на затылке. — Вечно у нас так: вместо того чтобы дело делать, виноватых ищут.

— Я выключу, — сказала Марина.

— Нет, — сказал Женька. Потом вопросительно покосился на нее: — Пожалуйста.

— Ну неужели вы не понимаете, что свобода — это всего лишь возможность поступать по совести! — возмутился царственный старик, рубя воздух роскошной тростью. — А дайте возможность поступать бессовестно — будет не свобода, а хаос!

— Да кто поступает бессовестно?! — крикнул кто-то из стоящих сзади. Все обернулись, корреспондент проворно поднял микрофон повыше. — Вы умеете поступать бессовестно? Нет? Так почему думаете, что кто-то другой умеет? Почему исходите из того, что кто-то хуже вас?

— Позвольте мне, — проговорил смуглый, усатый человек, стоящий поодаль от корреспондента. Тот с готовностью поднес ему микрофон. Беззвучно подлетел магнитолет, выплеснул толпу.

— Представьтесь, пожалуйста, — попросил корреспондент.

— Хосе Алигьери, инженер завода паутинных конструкций на Спу-18. Здесь в командировке. Понимаете… Оказывается, есть такой парень, который чуть не двадцать лет назад мог решить махом все проблемы. Я когда услышал — волосы зашевелились! Вакуум-синтез! Товарищи, это же все — все! Дешево! Атомарно чисто, без малейших отходов! Только энергию давай — а энергии у нас полно, орбитальные гелиостанции на холостом ходу… И этот парень бросает работу и говорит: не хочу. Да какое право он имеет не хотеть? Гнусно жить, когда знаешь, что такое бывает. Как хотите! Оказывается, где-то далеко ходит человек, которому я, ни разу с ним не встречаясь даже, доверял. А он меня подвел. Какие бы ни были сложные причины…

— Но если он действительно не в состоянии был решить проблему? — спросил модный парень. — Ведь в сводке сказано, Абрахамс даже не знает, как подступиться…

Алигьери пожал плечами:

— Может, и неразрешима, конечно, проблема эта… Но бросил-то он работу не оттого! Из-за каких-то своих душевных переживаний! Вот что омерзительно! Я, знаете, что думаю? Ведь действительно — не он один хороший физик, правильно. Раз ученые узнали, что есть такой путь, все сделают. Так? Но я хочу сказать, что именно Соломина надо вернуть в эту работу. Чтобы вылечить его от этого заскока. Ведь, как ни крути, заскок это у него, ведь не врожденный он эгоист, в самом деле! Он жить-то потом не сможет, совесть заест.

— Может, хватит? — опять спросила Марина, и опять Женька ее остановил.

— Разрешите, — попросил человек из только что подошедших и, осторожно раздвинув сгрудившихся людей, протиснулся к корреспонденту. Человек был очень стар. Седая, морщинистая кожа его лица, оттянутая, я сразу это сообразил, длительными перегрузками, висела мягкими складками, и через щеку шел застарелый неровный шрам.

— Представьтесь, прошу вас, — сказал корреспондент, направляя на него микрофон. Алигьери заулыбался и спросил:

— Ну, вы-то согласны со мной?

— В принципе — да, — ответил подошедший, и его шрам заходил вперед-назад вместе с безвольными колебаниями провисшей кожи. — Я хотел только добавить… а, да. Меня зовут Мехрангиз Брахмачария, в прошлом пилот-истребитель, теперь конструктор, работаю в гиперсветовой программе. Товарищ Алигьери прав безусловно в том, что Соломин — не врожденный эгоист. У меня, видите ли, есть ощущение, что в нашем мире эгоисту просто неоткуда взяться. И мы в обычной жизни прекрасно это знаем. Но когда начинаем вот так страстно и бестолково испытывать чувства по поводу человека, которого вживе ни разу не видели, оказывается, что это знание пока не стало для нас вполне естественным. По-моему, только этим и объясняется происходящее. Ведь, строго говоря, такого рода публичные дискуссии — а я уверен, что не только мы здесь, а и вся Земля последние часы изумленно спорит, — в высшей степени безнравственны. Я вообще осуждаю администрацию, предавшую информацию о прошлом Соломина гласности. — Он поднял левую руку, успокаивая загомонивших людей. — Сейчас поясню. Вы позволите мне говорить чуточку более пространно, чем говорили до меня? Благодарю. Передайте мне, пожалуйста, микрофон, мне будет удобнее… Мне кажется, что смешаны две проблемы. Одна из них — проблема вакуум-мультисинтеза — лежит абсолютно вне нашей компетенции, ее решат специалисты. Другая проблема — проблема личного выбора Соломина. Она тем более лежит вне нашей компетенции. Ее может решить только сам Соломин. Смешав сгоряча две эти проблемы, мы получили абсурд, который столь поспешно назвали «рецидивом индивидуализма»…

— То есть вы отрицаете право любого человека судить о делах общечеловеческих, пусть и не входящих в область его специальных знаний, и при необходимости вмешиваться в них? — не выдержал даже корреспондент. — Но ведь это право закреплено в Конституции!

— Опять! Где вы видите общечеловеческое дело? В Конституции закреплено равенство требований человечества к любому из людей — это да. Но если бы фамилию Соломина не связали с возможностью создания синтеза, никому и в голову бы не пришло заставлять его бросить любимое дело и заняться нелюбимым. Значит, сейчас налицо неконституционное завышение требований, не так ли?

— Ну, знаете…

— Нигде в Конституции не закреплено право вмешиваться в нравственные поиски взрослого, полноценного, психически здорового индивидуума. Посмотрите. Диалектическая триада отчетливо прослеживается в развитии этого аспекта отношений. От невмешательства из равнодушия и страха — мол, пусть хоть на голове стоит, лишь бы меня не трогал — через безграмотное, пусть даже из благих побуждений, вмешательство — я тебе добра желаю, делай, что говорят, я лучше тебя знаю, как тебе жить… Наконец, к высокому невмешательству из уважения и осторожной заботы: я вправе лишь стараться понять и осторожно советовать, если моего совета спросили и мне кажется, что он может помочь. Не более. Не более. Ибо доверяю этому человеку. Ибо если мне кажется, что он ведет себя не так, как, мне думается, вел бы себя я, это не значит, что он глупее или хуже меня.

— Но ведь факт преступления налицо! — крикнул старик с тростью. — Ученый по личным мотивам прекратил работу над общественно значимой проблемой! Это-то вы не отрицаете?

— Отрицаю, — спокойно отозвался конструктор. — Талантливый ученый перестает заниматься ранее любимым делом, которому отдавал все силы. Налицо факт поступка, который нам кажется странным. Несомненно, он вызван каким-то чудовищным нравственным надломом, поиском выхода из неизвестной нам, но, несомненно, чрезвычайно болезненной ситуации. Когда человек в таком состоянии…

— Выключи, Женя, — попросила Марина, заглушив последние слова Брахмачарии. Женька не пошевелился.

— Вот это правильно, — сказала женщина с девочкой на руках.

— Вы эгоист похлеще Соломина! — воскликнул Алигьери возмущенно.

— Вы лично — зажарили бы человека, чтобы разнообразить свое меню?! — с неожиданным гневом выкрикнул Брахмачария, резко повернувшись к нему, и ткнул в его сторону микрофоном. Тот отшатнулся. Брахмачария выждал несколько секунд, но ответа не дождался. — Тогда зачем же убеждаете нас это делать? Важнее человека ничего нет.

— Есть, — сказал старик с тростью. — Человечество.

— Может, хватит все же? — сказала Марина с нарастающим раздражением.

— Нет, пожалуйста, — умоляюще, как ребенок, выговорил Женька. — Мне надо…

— Вы правы, конечно, — после короткого раздумья ответил Брахмачария. — Но человечество состоит из людей. Два века лучшие люди человечества боролись за очеловечивание человечества, временами сталкиваясь с необходимостью убивать людей. Наконец, человечество становится человечным. Если вернемся теперь к прежней практике — грош нам всем цена, мы недостойны крови, которая была ради нас пролита. Грош нам цена.

— Это так, — проговорил молчавший до сих пор мужчина в черном комбинезоне. Молния комбинезона была расстегнута на груди; в левой руке мужчина держал черный шлем с голубым кругом на лбу — символ чистой Земли. — Гжесь Нгоро. Неотложная Экологическая помощь, Конго. Там очень непросто, вы знаете. — Он помедлил, затем решительно сказал: — Но просто никогда не будет. Нельзя оправдываться мыслью, что, пока трудно, можно все. Мол, потом, преодолев, отмоемся. Займемся собой. — Он покачал головой. — Не отмоемся. Беречь друг друга надо всегда, и особенно — именно когда трудно. Сломался человек — он уже не товарищ, не работник. Мы у себя это слишком хорошо знаем. — Он опять помедлил. — Я уж не говорю о том, что сломленные люди вообще никогда не выберутся из трудностей.

— Демагогия, — неуверенно сказал кто-то.

— Выключи. Я умоляю.

Женька не ответил. Тогда я с трудом встал — комната качалась, — подошел к экрану и переключил программу. Там тоже спорили, только другие люди, в другом месте. И я выключил. Изображение сломалось и померкло, стало очень тихо.

— Зачем ты? — спросил Женька после долгой паузы.

— Ты не догадываешься?

— Нет.

Там, на экране, люди решали, решать им за нас или нет. Впрочем, почему за нас? За Женьку. Он один. И в том мире, и в этом — он один-одинешенек. Я мельтешу тут, помогаю, возможно, ему даже кажется, что я действительно ему помогаю. Но он совсем один.

— Марина устала, — объяснил я.

Марина вскинула на меня удивленный взгляд. И тут же отвернулась, спрятала лицо.

— Будь человеком, — попросил я, — свари мне кофе, если у вас есть. Я зверски устал.

Женька вскочил.

— Сейчас, — сказал он, — момент.

Марина поднялась и безвольно последовала за ним.

Я ученый. Я знаю: нельзя заставить творить. Ни принуждением, ни болью, ни муками совести. Неужели Чарышев этого не понимает? Что за бессмыслица, ведь он сам — один из крупнейших экологов… Творчество — это бесшабашная уверенность, раскованность, свобода…

Я очнулся от гудка вызова. Дал контакт — на экране возник Абрахамс.

— Где учитель? — спросил он, увидев меня. Словно я и должен был быть здесь, в квартире Соломина. — Понимаете, что-то забрезжило… Мне необходимо поговорить. Мы не спали эти ночи, потому что… Будьте добры.

— Он не физик, — сказал я.

Абрахамс заморгал и судорожно улыбнулся.

— Я не могу в это поверить, — тихо ответил он.

— Энди, кофе готов! — раздался с кухни голос Женьки, и Абрахамс встрепенулся.

— Учитель! — крикнул он. — Доктор Соломин!

— Это Абрахамс? — шепотом спросил идущий мне навстречу Женька и отступил обратно в кухню, чтобы пропустить меня в дверь. Я кивнул. — Я его прогоню, — неуверенно пообещал он.

Мы остались с Мариной вдвоем.

Я вспомнил, как она потчевала меня в первое утро. Дурнота ненадолго отступила. Я ободряюще улыбнулся Марине, но она резко отвернулась, будто я ее оскорбил. Я взял чашку в обе руки и поднес к лицу. Кофе был горячий.

— Нам нужно было разойтись? — вдруг совсем беспомощно спросила она. Я не ответил. — Теперь ведь получается, что я во всем виновата, да?

— В чем во всем? Марина, — я засмеялся, — ну честное слово! Где криминал-то?

— В том, что он… перестал. — Она стиснула кулаки, на шее вспыхнули пятна. — Но он сам перестал, Энди! Сам! Сережке двух лет не исполнилось, я же помню тот вечер. Он сам сказал: все. Вылетал ресурс. Я поверить не могла, думала, это очередная хандра, у него бывает, когда что-то не получается. Я кричала ему: ты гений! — закричала она. — А он только хихикает, как нелепый мальчишка, целоваться лезет — неинтересно, говорит… вы, говорит, и так меня любите… Это — взрослый мужчина?!

— Да, глупо, — сказал я.

Когда мы вошли в комнату, Женька внимательно слушал Абрахамса, шустро работая на невесть откуда взявшемся карманном компьютере. Абрахамс увлеченно излагал. Женька вдруг сказал: «Ого!», и Абрахамс стал изгибаться и лезть из экрана, чтобы увидеть результат.

— Погодите, ребятки, сейчас, — пробормотал Женька, не оборачиваясь. На ощупь взял со стола одну из появившихся там толстых пожелтевших тетрадей с торчащими уголками вложенных листков и стал рыться в ней.

— А у меня тогда получилось… — бормотал Женька. — Сейчас, минутку. Я уж и не помню ни черта. У меня получалось… — Нашел, всмотрелся. — Нет, это все тоже плешь собачья… — Задумался. Абрахамс ждал. Ждали и мы. У Марины вздрагивали губы. — Вот что, — возвестил Женька наконец. — Плоский твой вакуум — конечно нелепо. Но формально все преобразования верны, так? Попробуй представить себе эту нелепость во плоти. Когда я был ученым, образность всегда помогала. Понял?

— Н-нет, — покачал головой Абрахамс.

— Вы просто устали, — нежно проговорил Женька, вдруг перейдя на «вы». — Имеется свертка по осям нашего пространства. Но это совсем не означает эн-мерной свертки. Вы же сами работали с подобными вещами, только по гравиполям. Покрутите оси!

У Абрахамса стала отвисать челюсть — ниже, ниже, — а потом он пробормотал едва слышно: «О Боже…» — и отключился.

Женька стоял будто остолбенев. Изумление на его лице сменялось каким-то смазанным, давно непривычным выражением гордости. Он высоко подпрыгнул в воздух, взмахнул ручищами и издал победный клич, восторженно хлопнув себя по голове ладонью и тетрадью.

— Работает! — заорал он. — Работает, Энди!

Я молчал. Стало очень тихо. Женька смотрел на нас, и во взгляде его гасло пламя. Тетрадь вдруг выпала из его руки, из нее порхнули десятки листов, и вдруг Женька швырнул компьютер в экран. Раздался пронзительный короткий звон, по поверхностному слою экрана брызнули серебряные трещины.

— Нет!!! — крикнул Женька. — Нет! Марина, все останется!

…Наступила ночь. Мы не разговаривали. Я боролся со сном, накатывавшим как обморок. Около полуночи Женька достал из какой-то коробки небольшое стереофото и протянул мне. «Посмотри. Он звонил с неделю назад, я снял с экрана. Ты ведь его так и не видел…» В голосе явно слышалось: и не увидишь. Я посмотрел. На фоне чахлого куста стоял длинный большеголовый парень в плавках и счастливо улыбался прямо мне. У его ног, выставив смешные, совсем еще девчачьи коленки, сидела девушка. Она завороженно глядела вверх, на Сережку, и ей не было дела до объектива. Она вся словно светилась. Мы еще повоюем, дружище, сказал я Сережке. «Отличный парень, — сказал я Женьке. — Очень на тебя похож. И девчонка мне жутко нравится. Красивая, даже завидно». Женька улыбнулся вымученно и благодарно. «Старый греховодник», — проговорил он. «Хотите есть, мальчишки? — спросила Марина. — Мы же не ужинали».

Я не вбил бы в себя ни кусочка, но только повел рукой в сторону Женьки: «Как хозяин». — «А что, — бесцветно согласился Женька, — это мысль…» Они ушли на кухню. Сначала там было тихо, только позвякивала посуда. Потом зазвучали приглушенные, сливающиеся голоса. Потом вышел Женька, сел напротив меня, а Марина тихо заплакала там, на кухне.

— Странно, — задумчиво проговорил Женька. — Все-таки, значит, я эту штуку раздолбал там… — Он вздохнул. — Могу…

— Прекрати.

— Нет, нет, я не жалею. Просто дьявольски сложная штука. И интересная. Очень здорово знать, что могу. Наверное, я все только для того и делаю: узнать, могу или нет.

— Можешь. Запомни. И успокойся. И езжай на свой атолл.

— Да, — ответил он почти шепотом. — Смотреть на небо и думать: я мог бы вернуть в небо чаек. Обрабатывать Маришкины черновики и думать: я мог бы вернуть в море рыб. И все время бояться — как бы не спровоцировать обратный переход. Опять — бояться, бояться…

Опять раздался вызов. Женька, глядя на меня, вопросительно поднял брови. Я пожал плечами. Он дал контакт.

Это был не Абрахамс. На экране возникли восемь человек — пятеро мужчин и три женщины. Всех их я видел впервые.

— Доктор Соломин, — нерешительно сказал один из них. — Мы… тут подумали…

— Мы — это физики Канберрского центра, — вставил другой.

— Да. Собственно, никакого предложения по сути у нас нет. Иначе мы обратились бы к доктору Абрахамсу…

— Да будет мямлить! — прервала одна из женщин. — Мы хотим вам сказать только, чтобы вы не обращали на нас внимания. В смысле — ни на кого. Справимся.

Все облегченно вздохнули.

— Вот именно! — воскликнул первый мужчина. — Не думайте об этом. Никакой опасности нет, и это просто свинство, что они… Наш округ уже направил протест в юридическую комиссию ООН. Пожалуйста, живите спокойно.

— Извините, что так бестактно вторглись, — робко попросила вторая женщина.

— Не волнуйтесь, — добавил третий мужчина. — Все будет хорошо.

Экран погас.

— Идем ужинать, — после долгого молчания сказал Женька.

Мы пошли ужинать. Едва мы вошли в кухню, Марина вышла, не глядя ни на меня, ни на мужа.

Мы не смогли есть. Молча сидели — каждый перед своей тарелкой, на которых остывала еда.

— Я ее теряю… — вдруг сказал Женька.

— Что?

— Она не понимает. А я смотрю на нее, и горло перехватывает: жива, жива… Она ведь не знает, что это — только… — Он беспомощно повел рукой, не зная, как сказать.

— Горло перехватывает. Ты же ходишь мимо, как чужой!

— Я глаз поднять не смею, мне страшно…

— Иди за ней, — прошипел я. — Быстро! Скажи, что она важнее всего!

Он замотал головой:

— Она не поверит.

— Она тебя любит.

— Она мне не верит.

— Она тебя любит.

— Не верит — и любит? Так не бывает.

— Все бывает. Иди!

— Разве меня можно любить…

— Ей хуже, чем всем нам. Не канючь!

И он пошел. Я включил окно. Сыпал косой осенний дождь. За сотни метров от меня, оглаживая слепые круглые крыши, шумный ветер нес острую мутную влагу. «Ну помоги же им! — закричала Марина за стеной. — Почему ты отнекиваешься? Почему повинуешься Энди? Чего он хочет, ты мне можешь сказать?!» Я стиснул голову руками и, ничего уже не слыша и почти не видя, пошел из квартиры вон.

6

В лестничном холле стоял Чарышев. Нахохлившись, засунув руки глубоко в карманы своей мохнатой куртки, он несколько секунд молчал, чуть искоса глядя на меня. Я соображал медленно. Очень болела голова, и хотелось, чтобы все кончилось хоть как-нибудь, только поскорее. Я отступил чуть в сторону от двери, приглашая Чарышева войти. Он отрицательно покачал головой и сделал приглашающий жест.

— Здравствуйте, доктор Гюнтер, — проговорил он, когда я закрыл стену квартиры. — Вы ужасно выглядите… Простите меня.

— Не прощу, — ответил я.

— Воюете…

— Конечно. Зачем вы все это затеяли?

— Странно, что вы спрашиваете.

— Но вы же ничего не добьетесь! Давлением можно лишь сломать!

— Никакого давления нет.

Я только головой покачал.

Он помедлил, потом пожал плечами:

— Моя работа кончилась, когда в печать пошли первые сообщения. Это было не так просто, поверьте. Редактора отказывались публиковать такой интимный материал, их пришлось… убеждать. Но с тех пор я только жду. Я знаю, чем все кончится, но это произойдет само собой.

— Ему нельзя ненавидеть этот мир! — вырвалось у меня.

— Я знаю, доктор, не горячитесь так, — тихо произнес Чарышев.

— Что вы знаете?!

Он помолчал.

— Это очень странно, но я знаю то же, что вы. По меньшей мере двое нас осталось после той вспышке на солнышке. Кто знает, сколько еще…

Я очень долго смотрел на него, просто не понимая смысла слов.

— Вы не догадывались, да? Я как-то сразу вас почувствовал. А потом не так уж сложно было интерпретировать копии с ваших расчетов на Большом компьютере института…

Я молчал. Он смотрел мне прямо в глаза.

— Знаю, что вы хотите сказать. Но человечество создавало и будет создавать гениев. Никакой гений не создаст человечества.

— Как вам легко…

— Да, — жалко улыбнулся он, — мне легко. Вечная разница между тем, как посылает сына на смерть Родина-мать и просто мать…

— Тогда была война! — крикнул я. А он ответил:

— Всегда война.

— А вы не ошибаетесь?

Чарышев сощурился, с подозрением вглядываясь в меня.

— Я ошибаюсь? — переспросил он. — Я?

Я молчал, пытаясь собраться с мыслями. Голова разламывалась от боли.

— Я сжег нефть? Я отравил химикатами реки и озера, гербицидами и вспашкой — поля? Попробуйте вы разобраться с этим, доктор Гюнтер! Может быть, я рвал водородные бомбы на Моруроа и в Синьцзяне? Я перфорировал озонный экран?

— Простите, — проговорил я.

— Война всегда. Лишь тот достоин счастья и свободы, кто каждый день идет за них на бой… Избитая цитата, к сожалению.

— Это уже не тот бой, в котором можно рисковать женщиной и двумя детьми! Он не сможет, говорю вам! Нельзя творить из-под палки!

Мне показалось, что Чарышев сейчас закричит. Но, наверное, у него просто не было сил закричать.

— Вы очень устали, — проговорил он ласково и очень тихо. — Вы опять ничего не поняли.

Кровь бросилась мне в лицо.

— Сядьте, доктор, — попросил Чарышев. Не разжимая челюстей, я помотал головой. — Сядьте, — настойчиво попросил он. — Право же, это смешно.

Я опять помотал головой. Он положил руки на спинку одного из стоявших в холле кресел и, приволакивая ноги, повел его, держа перед собой. Кресло плыло над полом, медленно и неотвратимо приближаясь ко мне. Очень хотелось сесть, но я лихо засунул руки в карманы брюк и расставил пошире ноги. Чарышев остановился.

— Ну, потерпите, — сказал он после паузы. — Уже скоро.

— Что — скоро?

Он вздохнул:

— Обратный переход. Сядьте, прошу вас.

Мы долго молчали.

— Там проблема уже решена, — задумчиво проговорил Чарышев. — Неужели вы думали, что я рискну начать работу заново здесь, без всякой гарантии успеть? Я предал бы людей, избравших меня, если бы проявил такую халатность. Не пройдет и двух часов, как мы будем там, обещаю. Я знаю людей, доктор, знаю Соломина. Он не сможет здесь жить. Люди сильны и добры… Только начав все это, я понял, каких замечательных людей нам удалось воспитать. Полвека назад сюда пришла бы громадная толпа бить стекла. А Соломин бы скрывался и всех ненавидел. А теперь они защищают его. Его право на выбор. Все понимают, что человек должен сам совершать свои поступки. Ему можно только помогать. Да и то, с осторожностью величайшей, чтобы не исказить ни человека, ни его действий. Чтобы он быстрее видел последствия, больше думал… Помогать даже тому, что нам кажется ошибкой… как сейчас.

— Все дозволено? — спросил я.

— Да. Жизнь — это познание. Та же наука. Только каждый начинает со своего собственного нуля, неповторимого, как отпечатки пальцев. Ощущение неиспользованных возможностей калечит психику. Человечеству не нужны калеки, которые не ищут и не творят. В сущности, такой балласт был бы теперь непозволительной роскошью.

— Соломин не ошибся, — сказал я. — Перехода не будет.

— Будет, конечно, — ответил Чарышев. — Забота порождает заботу. Человек есть любовь.

Я молчал.

— Там вас, наверное, уже заждались, — вдруг проговорил он.

— Нет, — усмехнулся я. — Там я тоже не нужен. Но не будет перехода! — крикнул я, твердо зная, что не прав.

— Кажется, я был бы этому рад. Идите.

— А вы?

— Я здесь подожду. — Он вдруг улыбнулся странной, беспомощной улыбкой. — Мне, знаете… тоже некуда идти.

Едва войдя, я понял, что случилось нечто очень важное. Марина сидела на диване, безжизненно глядя в сторону Соломина, но не на него. Женька потерянно стоял посреди. Когда я появился, они даже не шевельнулись.

— Как удивительно, — произнесла Марина чуть погодя. — Знаешь, я всегда что-то такое чувствовала. Будто это все как-то… будто это уже не тот ты, по которому я тогда сходила с ума.

Женька оторопело смотрел на нее. Он не этого ждал.

— Значит, и впрямь ненастоящее. Значит, по-настоящему ты нас убил, а это — так. Картон…

— Ты рассказал? — вырвалось у меня. Женька беззвучно шевельнул губами: «Да». Свалил ответственность, подумал я. Отдал выбор ей. И против воли крикнул:

— Тряпка!

Его хлестнула судорога.

— Да!!! Да!!! Восемнадцать лет тряпка! Вытирайте ноги! Всех предал, всех!

И снова стало тихо. От крика звенело в ушах. Марина резко вдруг встала, и сейчас же Женька метнулся к ней, замер, а потом стал падать, как падает в слабом гравиполе веревка, если ее перерезать сверху. Он медленно сломался сначала в коленях, потом в поясе и приник к ногам жены.

Она положила руки ему на затылок и плотнее прижала к себе, голова ее запрокинулась.

— Все, Марина, — жалко пробормотал он. — Все. Не презирай меня. Я правда не могу. Уедем. На твой остров, да? Я помогать буду, аппаратуру таскать, водить катер, вести черновики… все, что скажешь. Возьмем ребят. Они рады будут, я им про остров столько рассказывал!..

— Перестань кричать, — сказала Марина.

Он отстранился от нее, запрокинулся, снизу заглядывая ей в лицо:

— Поедем! Хватит об этом, все будет хорошо, правда!..

— Ну перестань же кричать! — жутко выкрикнула она, прижав кулаки к щекам и даже ногой притопнув, словно в негодовании.

— Да я… я не кричу же… — растерянно пролепетал он.

— Все кончилось, — произнесла она спокойно.

— Марина, какой вы еще ребенок. — Я старательно улыбнулся. — Да ничего не кончилось. Вы просто устали. Ложитесь спать, включите снотвор. Завтра вы поймете, что все к лучшему — то, что вы узнали. Ненастоящее пройдет, настоящее останется.

— Настоящего нет.

— Нет, — вдруг согласился Женька, по-прежнему стоя на коленях. Она вздрогнула. — Знаешь, Энди, нам ведь звонили с Токелау. Ждут, приготовлена секция в коттедже… Заботятся! Кто я на этой планете, зачем?

— Убей нас! — резко сказала Марина. — Убей нас опять!

— Маринушка! Ну чего ты хочешь? Я зову тебя ехать — ты отказываешься, я думаю — ты упрекаешь…

— Чего ты сам-то хочешь? — спросил я.

— Я? Я сам? — Эта постановка вопроса его удивила. Наверное, он давно разучился хотеть сам. Он оглянулся на Марину, ища ее взгляда, но она смотрела в сторону. — Не знаю, Энди. Мне противно и стыдно. И очень тоскливо. Я не могу ни успокоить ее, ни порадовать, видишь? Я хочу, чтобы мне не было противно и стыдно, но как…

— Всегда знала, — брезгливо сказала Марина, — что ты размазня, но настолько…

— Не смейте так говорить! — не выдержал я. — Марина, мы с вами можем беседовать таким приятным образом хоть до скончания века, но не он! Все не так! Вы поддержать его…

— Ах, поддержать! Что же мне говорить, Энди? Спасибо тебе, любимым, бесценный повелитель мой, у тебя не получилось убить меня я детей, случайно не получилось, и других попыток ты не делал! Какой ты добрый! — Она отрывисто, сухо рассмеялась. — Так? Ну нет! — повернулась и почти выбежала в спальню. Стена закрылась.

Несколько минут мы молчали.

Потом Женька подошел к окну. За окном по-прежнему шел дождь.

— Темнеет…

— Ну и денек выдался, — сказал я.

— Осточертели дожди.

— Включи программу.

— Только солнца мне фальшивого не хватало… Там много солнца, Энди?

— Еще нет. Демонтировать колпаки начнут только осенью. От обогатителей дикие ветры.

— Ну конечно. — Он понимающе кивнул и прижался лбом к стеклу. — Еще бы… Да. Тихо-то как… Все ушли.

— Вот и отлично. Хватит криков, надо передохнуть.

— Ко мне больше никто никогда не придет.

— Вот уж это враки. Тот же Иван будет тебе трезвонить по пятнадцать раз на дню. И на Токелау не отстанет.

— Нет, Энди. Он справится… А я действительно уже дубина. То, с вакуумом, — случайность… Видишь, как все связано. Я всех предал и даже не заметил. А всплыло лишь теперь. Что-то перещелкнулось в жизни — и стал не собой. И этим всех предал…

— Никого ты не…

— Всех. И Маришку, и Ивана, и ребят. И даже тебя. Ты бьешься вокруг нас, мучаешься из-за слабовольного дурака, и я ничем не могу тебе ответить. Прости меня, Энди, пожалуйста.

— Не прощу, — сказал я.

Он пошел ко мне, но на полдороге передумал. Двинулся к спальне, но не сделал и трех шагов. Вынул из кармана радиофон, подержал у лица и спрятал обратно. Пальцы у него дрожали.

— Сядь и успокойся.

Он послушно сел и стал смотреть на меня, как ребенок. Он будто ждал дальнейших распоряжений. Я молчал. Я подумал, что мне тоже следовало бы сесть, но тут же сообразил, что встать уже не смогу. А вдруг понадобится? Хотя, собственно, зачем… но — вдруг?

— Энди… Как же мне надо было жить?

— Не кисни. Все пройдет через несколько дней. Видишь, ты же консультировал Ивана, и ничего не случилось. Со временем этот вариант стабилизуется, а ты постепенно будешь наращивать темп, постепенно вернешься в физику…

— Да плевал я на физику.

А за стеной ждал Чарышев. Чего он ждал?

— Все нормализуется, — упрямо и безнадежно говорил я. — Бессонная ночь, волнение — кто хочешь спятит. А пройдет неделя-другая… у моря, Женя! В тепле!

Он не реагировал.

— Что ты молчишь?

— Да вот думаю. Как на твой взгляд, если я сигану с крыши, например, — это ведь все разрушит, да?

Внутри у меня все оборвалось.

— Не знаю, — сказал я. — Никто этого не может знать.

Он задумался. Подпер подбородок кулаком. Прекрасно мне знакомое выражение проступило на его лице — спокойное, пытливое. Женька кончался. Начинался доктор Соломин.

— По-видимому, да, — сказал он рассудительно. — Во всяком случае, это единственный реальный шанс.

— А если — нет? Если просто самоубийство? — хлестко, безжалостно спросил я. — Очередное и уже бесповоротное бегство от ответственности?

На миг он размяк, потом снова взял себя в тиски.

— В конце концов, я об этом уже не узнаю. Даже лучше. Они-то останутся, а меня это вполне устраивает. Трудно, Энди, требовать от меня большего.

— От тебя вообще никто ничего не требует. Все тебя пестуют и лелеют. Даже Марина, на свой лад.

Он покачал головой:

— Да, действительно. Я сам требую. И ничего не получается. Твержу себе: хочу туда, хочу, хочу… А как я могу туда хотеть, когда они здесь. Хоть ногами меня топчи. Но такой, как здесь, я никому не нужен. А там их нет. А здесь я права на них не имею, здесь мне стыдно…

— Что ты несешь? — немощно закричал я.

Он встал, и у меня снова все оборвалось внутри. Несколько секунд он, хмурясь, размышлял, потом лицо его посветлело.

— Придумал, — сообщил он. — Не стану пачкать улицу. Долбанусь в орнитоптере. — Он даже улыбнулся, доставая радиофон. — Одноместный орнитоптер на два часа, если можно — голубого цвета. Ярко-голубого. — Он покосился на меня и просто сказал вполголоса: — У нее тогда был ярко-голубой… Да, спасибо.

Положил радиофон в карман и аккуратно застегнул молнию. Ободряюще улыбнулся мне:

— Знаешь, Энди, мне сейчас так хорошо…

Я молчал. Он пошел к выходу. Завернул к столу, где с ночи лежала фотография сына. Постоял секунду, потом, не взяв, решительно двинулся прочь. И снова остановился.

— Энди! — порывисто сказал он. — Спасибо тебе. Ты на меня не сердишься?

Я отрицательно покачал головой.

— Сейчас поднимусь над облаками… Помнишь, как ты нас в лагерь вез?

Я кивнул.

— Ох, и смешной я был тогда! Смотрю — прямо руки трясутся, в кнопки не попадаю! А ты так здорово вел… Только зря ушел.

Я попытался отлепиться от стенки, на которую опирался спиной все это время. Мне казалось — стенка прыгает.

— Нет-нет, — испугался Женька, — ты меня не провожай, пожалуйста. Сейчас все кончится, потерпи еще четверть часа, я быстренько… только над облаками поднимусь, и все. Марине не говори, ладно?

Я все-таки загородил ему выход.

— Ну, Энди, ну честное слово, — жалобно сказал он.

Он даже не стал меня отталкивать или хотя бы бить. Выждал немножко и аккуратно передвинул. И еще руку мне пожал.

До срока, назначенного Чарышевым, оставалось сорок две минуты.

Когда я вошел, Марина не обернулась. Она стояла неподвижно, глядя в серое сумеречное небо. Лохматые тучи бежали быстро и низко. Наверное, она смотрела на них. А я смотрел на нее, зная, что вижу в последний раз. Я очень хотел позвать ее, но это было не нужно. Она так и не обернулась. Что-то мгновенно сместилось вдруг, стало темно, я понял, что лежу под одеялом, почувствовал, как это странно и чудесно, когда не болит голова, — и раздался крик. Я вскочил. Крик нарастал. Я бросился туда, споткнулся во мраке, и вдруг стало тихо — Соломин, длинный, тощий, сутулый, выбросился, как из ада, белеющей тенью. Он налетел на меня и тоже упал.

— Энди… — прохрипел он перехваченным от ужаса голосом. — Энди…

— Ты что это? — спросил я обеспокоенно и удивленно.

Он поднял ко мне узкое, меловое лицо.

— Энди, — бормотал он, успокаиваясь. — Энди. Энди. — Он глубоко вздохнул. — Энди… — обессиленно прошептал он.

— Сон, что ли, страшный? — спросил я.

Он поднялся — бледное привидение тягуче, неспешно вздыбилось из бездны.

— Сон, — сообщило оно. — Такой сон.

— Утром расскажешь. Между прочим, я приехал усталый и спать хочу. Нервы у тебя, однако… Успокоился?

— Да, — процедил он с ненавистью. — А вы эгоист, Гюнтер. Я вам еще не говорил этого? Вы мерзкий, равнодушный эгоист.

— Мне это многие говорили, — утешил я его. — Не ты первый.

— В конце концов, вы перестанете мне «тыкать» или нет? — фальцетом выкрикнул он. — Фамильярность — самая отвратительная вещь на свете!

…В окно лилось фальшивое солнце, заливая комнату ослепительным резким светом.

— Должен заметить, коллега, — Соломин набирал на шифраторе код своего завтрака, — что эта пренеприятная ночь прошла для меня все-таки не без пользы.

— Что вы говорите, коллега? — с восхищением и изумлением ответил я.

— Да. Представьте себе. Видимо, повлияло ваше вчерашнее сообщение об ожидавшемся прогибе метрики, которое я так некстати прервал… Я вел себя бестактно, простите. Нужно будет связаться с Мортоном. Мне пришло в голову, что подобные прогибы, будучи созданы искусственно, при достаточной интенсивности могут завершаться заранее рассчитанными разрывами пространства-времени.

— Что же вы мне ничего не заказали, коллега? — спросил я, идя к синтезатору, в то время как Соломин шел мне навстречу с бокалом молока и порцией столовой массы.

— Еще раз простите, коллега. Я, очевидно, слишком увлекся своими мыслями. Так вот. Если такая операция станет возможной, родится целая наука. Я назову ее хроновариантистикой. Я сохранил самые приятные воспоминания о поре нашего с вами сотрудничества и буду рад, уважаемый коллега, если вы сочтете для себя возможным возобновить его.

— Полагаю, это пойдет нам обоим на пользу, — согласился я.

— Это же самое и я хотел сказать.

— Помилуйте, коллега, — проговорил я и заказал себе стандартный брикет столовой массы.

…Морозная дымка обесцвечивала высокое небо, на западе тихо таял закат. Задорно похрустывал снежок под ногами.

Неторопливо, с достоинством шагая, мы спустились по парадной лестнице института. Соломин, бледный, подтянутый, раскрепощенный, сиял горбатой лысиной, словно нимбом, и охотно улыбался корреспондентам, суетившимся вокруг нас.

— Ну, вот, — сказал он удовлетворенно. — Мы свое дело сделали. Не правда ли, коллега? — Он нагнулся, с удовольствием слепил снежок и, положив на лысину, стал извиваться, стараясь удержать его. Корреспонденты целились объективами. Снежок соскользнул. Соломин засмеялся. — Прорыв, в принципе, возможен, мы это доказали и в этом отчитались. Теперь поедем ко мне, запалим каминчик. — Он галантнейшим образом распахнул передо мною дверцу своего ярко-голубого орнитоптера. Сел за пульт. — А завтра пойдем дальше. Не так ли, коллега?

— Полагаю, именно так, коллега, — ответил я.

Соломин, улыбаясь, поднял оптер к заре. Заснеженный городок канул вниз. Соломин шаловливо погрозил ему длинным суставчатым пальцем.

Запел радиофон. Соломин, не размышляя, дал контакт.

Это был шеф лаборатории слабых взаимодействий Клод Пелетье. Он улыбался восторженной улыбкой.

— Поздравляю вас! — воскликнул он. — Дорогие, дорогие мои Эжен и Энди, то, что вы сделали, — грандиозно! Мне невероятно жаль, что я не смог присутствовать на вашем замечательном докладе, но я и моя юная супруга прослушали все от первого до последнего слова по телевидению, и оба спешим вас поздравить!

В поле экрана появилось счастливое девичье лицо. У меня заломило сердце.

Это была девочка с того стереофото.

Сейчас она завороженно глядела на Пелетье, и не было ей дела до экрана. Она вся будто светилась.

Поблагодарив, Соломин выключил радиофон. Медленно спрятал, аккуратно застегнув молнию кармана; пальцы его дрожали.

Оптер рушился в ночь. Тонкая, прозрачная пленочка зари скатывалась за жесткий горизонт. Лицо Соломина сделалось непреклонным и острым.

— Энди, — позвал он. — То… тогда… был не сон?

— Что? — удивленно спросил я сквозь колючий ком в горле. — Какой сон? Ты о чем?

Он бросил машину вниз. У меня засосало под ложечкой. Дальние тучи рванулись к нам навстречу, мимолетно лизнули стекла сизой мутью и, лопнув, провалились вверх.

— Они живы!! — закричал Соломин, впившись в пульт и все круче ставя машину на нос. — Они живы там, я знаю!

Под нами, дыбясь, распахивались заснеженные леса.

— Ты разобьешься! — закричал я и сам едва услышал себя.

— Не-е-ет! — донесся до меня исступленный визг. — Двух хватит!

От перегрузки потемнело в глазах. Сиденье свалилось с меня; завывая, оптер натужно выровнялся.

Из радианта мчалась белая толща. Все летело мимо, мерцая и рябя, сливаясь в длинные черно-белые полосы. Соломин, озверев, оскалясь, корчился над пультом.

— Почему так медленно, Энди? Почему так медленно?

Что-то мелькнуло возле самого борта, раздался сухой хруст, нас крутнуло, я врезался плечом в стекло. На один миг я заметил позади, в снежной мгле, замершую в падении длинную темную тень, и вот она уже пропала, мы были далеко и летели, летели…

7

Из-за ослепительно-прямых деревьев осторожно выступил олень и уставился на нас. С широких, бархатных его ноздрей срывались облачка пара.

— Тс… — выдохнул Соломин.

Олень чуть наклонил большую голову. Высоко поднимая над снегом мослатые ноги, сделал еще шаг.

Я вспомнил перекошенные остовы деревьев и их длинные тусклые тени, катящиеся по бурой поверхности мертвых болот…

Снегопад затихал.

— Смотри какой… — сказал ошалевший от восторга Соломин.

Он торчал по колено в снегу рядом с висящим оптером, зябко спрятав голову в воротник, и широко распахнутыми глазами смотрел на оленя. А олень смотрел на него.

— Я буду работать, Энди, — тихо проговорил Соломин. — Ты меня знаешь. Я к ним пробьюсь.

Я кивнул.

Он попытался распрямить сутулую спину, смешно растопырил плечи.

— Как думаешь… такой я им нужен?

Олень вдруг прянул назад. За щемяще стройными стволами сосен вспыхнуло облако снежной пыли и потянулось, опадая, вслед слитному рокоту уходящего стада.

Октябрь 1979,

Ленинград

История этой небольшой повести еще причудливее, чем история «Корабликов». Первая версия была создана осенью 1973 г. Как я уже упоминал, основные эмоциональные толчки, возбуждавшие желание писать, приходили ко мне тогда не из реальной жизни, а из литературы. Исходно данное произведение было всего-то продолжением лемовского «Соляриса»: Соломин по первости прямо был Сарториусом, Энди Гюнтер, ставший немцем благодаря блистательной работе Юри Ярвета в фильме «Солярис» (как раз тогда только-только вышедшем на экраны), — Снаутом; где-то на окраине текста мелькал и Кельвин, оказавшийся при взгляде со стороны самовлюбленным павлином и бабником. Оно вдобавок было слегка скрещено с «Большой глубиной» Кларка. Влияние «Большой глубины» заключалось в том, что к тому времени, когда развернулись описанные в повести события, борьба за права животных, возглавляемая Маха Тхеро, привела к такому успеху, что нельзя стало есть ничего живого, даже креветок, даже улиток… И, соответственно, человечество село на совершенно голодный паек, ликвидировать который оказались способны лишь исследования Сарториуса. Ну а с другой стороны, солярианский Океан, продолжая свои эксперименты, дотянулся до Земли — и порадовал человечество тем, что перекинул стрелки развития Земли на мир, где Сарториус отказался эти исследования продолжить. Именно тот малыш, которого он (как и жену в придачу) угробил, стараясь накормить человечество, и мерещился ему впоследствии на Станции Солярис — на иной, понятное дело, на исходной линии…

Сколько я понимаю, это был первый мой опыт в потом столь пришедшемся мне по сердцу жанре альтернативной фантастики.

В 1975 г. на семинарском обсуждения молодому наглецу вогнали ума во все отверстия, объяснив, что варьировать Лема можно разве что Тарковскому, а ты, чадо, не шали, имей уважение. Я его поимел. С этого начался долгий и весьма мучительный путь ухудшения произведения, приведший в конце концов к возникновению приведенного выше варианта.

Оригинал повести не сохранился. Скорее всего я его тоже спалил — из скромности, чтобы никто уже не смог бы, тыча в него пальцем, обвинить меня в отсутствии пиетета к классикам.

Да, я не оговорился: эта повесть, в отличие от других долго ждавших публикации и в процессе ожидания претерпевших основательные трансформации вещей, не улучшилась, а ухудшилась. Причина тут одна: с самого начала я переделывал повесть не для качества, а для издания. Она в ту пору казалась наиболее проходимой из всего мало-мальски крупного, что у меня валялось в столе — и ее время от времени пытались предложить в какой-нибудь сборник. Хотя дурь это была немереная: как ни мотивируй существующую в повести ситуацию — расцветом ли вегетарианства, происками инопланетного Океана или разрушением земной экологии уже благополучно сгинувшими капиталистами, у любого редактора, я полагаю, вся шерсть дыбом вставала, едва он отлистывал пару страниц: недостаток продовольствия при коммунизме! Автор охренел, что ли? Помню, когда повесть вошла в предварительный состав какого-то московского сборника («Созвездие» он вроде бы должен был называться), Миша Ковальчук публично обещал съесть собственную бороду, если она и впрямь будет в этом сборнике опубликована. Очень хорошо помню, как мы идем по розовому подземному вестибюлю станции метро «Баррикадная» и известный критик Гаков говорит, тонко усмехаясь: «Я съем собственную бороду…» А я все понять не мог, все надеялся, все вычеркивал что-то и что-то вписывал…

Этапов пять-шесть издевательств выдержал этот текст, становясь все более тощим и убогим, пока наконец не увидел свет в одном из лениздатовских сборников уже в перестроечные времена… Основой для этого варианта послужила версия, возникшая после очередной кардинальной переработки. Возникла она действительно осенью 1979 г. Но вплоть до середины 80-х я, при каждой вдруг начинавшей брезжить возможности куда-то повесть приткнуть, что-то там опять адаптировал. Позорище. Осел, который долго идет за подвешенной у него перед носом морковкой, даже если в конце концов и получает ее в награду за глупость и покорность, ест ее уже порядком подгнившей.

Утешением мне может являться лишь то, что это был единственный (правда, растянувшийся чуть ли не на десять лет) подобный случай в моей человеческой и творческой биографии. Надеюсь, таковым он и останется.

Художник

Лес был бесконечен. Плоская, душная мгла обволакивала тело туго и незримо. Иногда в ней вспыхивали багровые огоньки глаз — то ли зверя, то ли духа, и художник замирал, стараясь не дышать. Дважды ему попадались маленькие поляны, и тогда можно было взглянуть на мерцающие в вышине звезды, такие спокойные и голубые после опасных звезд леса. Но потом вновь приходилось нырять в сладковатую затхлость под низкими кронами. Лес кричал и выл, лес зловонно дышал, иногда доносились крадущиеся шаги — то ли зверя, то ли духа… Художник мечтал услышать голос птицы Ку-у, птицы его предков, — это значило бы, что он на верном пути. Но лес кричал иными голосами. Художник шел из последних сил, все сильнее припадая на искалеченную ногу, облизывая спекшиеся губы сухим языком.

Посреди очередной поляны он остановился и запрокинул шишковатую голову. Над ним, обрезанный темными тенями ветвей, мерцал звездный туман, клубясь по высокому, неистово синему своду. Звезды всегда помогали художнику. Стоило их увидеть — и самые сложные картины всегда получались хорошо. Художник не понимал, почему другие не любят смотреть на звезды.

Со сдавленным стоном он опустился на влажную землю и коротко обратился к Ку-у, прося помощи. Только знак. Больше не надо ничего, только знак, остальное он сделает сам. Он будет неутомим, как ветер, он вечно будет идти, не замечая боли, — только знак, что путь выбран верно, что страдания не напрасны. Но не было знака.

…Он кончил рисовать медведя и приготовился проткнуть его где полагалось черточками копий.

Род рос, ему нужна была пещера побольше. Но в единственной пещере, которую удалось найти в округе, жил медведь. Надо было его убить. С такой задачей род не сталкивался давно — только самые старые помнили, как убивать медведя, да и то каждый из них советовал свое.

Чья-то тень упала на стену, и художник услышал за спиной знакомое дыхание. Художник обернулся. Вождь некоторое время внимательно рассматривал картину, а потом сказал:

— Хорошо. — Помедлил и добавил: — Хватит.

— Что — хватит? — удивился художник.

— Рисовать — хватит.

— Надо копья.

— Не надо копья.

— Не надо копья?

— Не надо копья. Мы не будем плясать у картины.

Художник опустил выпачканные красками руки.

— Мы не пойдем на медведя?

Вождь прятал глаза.

— Мы пойдем на медведя, — ответил он. — Мы не будем плясать у картины. Ты не будешь рисовать копий. Ты не будешь рисовать ничего.

Художник медленно поднялся, и его помощник, деловито растиравший глину, поднялся тоже.

— Как же можно не рисовать копий? — растерянно спросил художник. — И как же можно ничего не рисовать?

— Ты будешь охотиться, как все, — с внезапной твердостью сказал вождь. — Твой помощник тоже будет охотиться, как все. Рисовать не надо. Вы, двое мужчин, тратите все время на дело, с которым справится любая старуха. Это глупо. — Он помолчал. — Рисовать не надо. Мы сотрем все это. — И он широко взмахнул рукой в сторону стены художника.

Художник посмотрел на вождя, а потом повернулся к своим картинам. Здесь были все звери, каких только видели глаза людей. И люди здесь тоже были. В каждом из них был кусочек вечного неба, в каждой линии искрились звезды. Не рисовать художник не мог.

— Я не дам, — хрипло сказал он и вновь повернулся к вождю. — Пускай останется. — И чтобы сделать свои слова более весомыми, страшно оскалился и зашипел, пригибаясь, хотя прекрасно понимал: если они решили, они сотрут. Он только не мог понять зачем.

— Мы решили, — сказал вождь и уставился художнику прямо в глаза. — Они не нужны и мешают.

— Кому мешают? — спросил художник.

Вождь стиснул кулаки. Каждый из них был величиной чуть ли не с голову художника. Художник старался не смотреть на эти кулаки.

— Кому мешают? — отчаянно спросил он еще раз, и вдруг его помощник тоже стиснул кулаки. Вождь недобро покосился на помощника и медленно сел, скрестив могучие ноги, бугристые от шрамов.

— Садись и ты, рисующий людей и зверей. — Он стукнул по земле рядом с собой. — Ты хочешь говорить, тогда поговорим, раз ты хочешь. И ты садись, растирающий глину. Нет, не здесь, а там садись, чтобы нас слышать, что я буду говорить.

— Почему он не будет слышать, что ты будешь говорить? — спросил художник. — Он растирает глину. Я велю ему остаться здесь.

— Ты не велишь ему остаться здесь, — возразил вождь. — Потому, что я хочу говорить так, чтобы он не слышал, а только ты слышал.

— Я хочу, чтобы он слышал все, что слышу я, — упрямо сказал художник, но вождь лязгнул челюстями и гулко ударил себя в волосатую грудь.

Когда растирающий глину отошел, вождь перевел взгляд на художника.

— Ты рисуешь копья, — проговорил он. — И все пляшут, и старейшины просят удачи. А потом настоящие копья не попадают.

— Значит, надо рисовать еще, — вспыхнул было художник, но вождь прервал его:

— Ты рисуешь, а мы охотимся. Ты сидишь в пещере и ешь, что мы приносим, а мы погибаем и получаем раны, а твой помощник сидит с тобой и растирает тебе глину. Не говорю: твоя вина. Не говорю: тебя убить. Но род перестает верить. Раньше думали: нарисовать победу — и будет победа. А теперь видим так: нарисовать победу одно, а добиться победы другое. Рисовать не помогает. Рисовать мешает, потому что вы не охотитесь, и всем обидно.

Художник сидел как оглушенный и долго не мог ответить.

— Я буду рисовать, — сказал он потом.

— Ты не будешь рисовать, — тяжело вздохнув, ответил вождь. — Ты будешь охотиться.

— Я рисую хорошо. — Художник нервно сцепил тонкие пальцы. — Старейшины просят плохо.

Вождь угрожающе встал, и помощник, увидев это, тоже встал, хоть и не слышал слов.

— Это тоже думают, — сказал вождь. — Некоторые думают: он рисует хорошо, это видно. Как просят старейшины — не видно, и они просят плохо. Такая мысль хуже всех.

— Я буду охотиться, а потом рисовать. Ты не велишь стирать, — попросил художник, вставая.

Вождь опять тяжело вздохнул и наморщил лоб.

— Рисуй медведя и копья, — сказал он после долгого раздумья. — Так, как только умеешь, рисуй копья. И мы не будем плясать. И старейшины не будут просить. И мы не пойдем убивать медведя. Ты и твой помощник нарисуете хорошо, а потом пойдете и убьете хорошо. И если не убьете, то вы рисовали плохо, и больше не надо.

— Вдвоем?

— Да, — подтвердил вождь. — Рисуй хорошо.

…И вот помощник погиб, и Ку-у молчит, и нет сил идти.

И медведь невредим.

И картины сотрут.

Эта мысль подстегнула художника. Он заворочался, пытаясь встать. Если бы хоть кто-то подал руку… Никто не подавал руки. Загребая воздух пятерней, художник старался подняться и стискивал, стискивал зубы, чтобы не закричать. Кричать нельзя — лес всегда идет на крик, там легкая добыча, там пища. На крик о помощи всегда приходит убийца. Надо встать. Надо добраться до своих. Там помогут, там же люди… люди… если позволит вождь… если согласятся старейшины, то… люди…

Он встал и пошел.

…Он лежал, запрокинув голову, хрипло и коротко дыша. Рядом сидела на корточках старуха и обмазывала раны травяным настоем. Она невнятно бормотала, чуткими пальцами трогая распоротое, раздавшееся в стороны скользкое мясо. Вождь возвышался над ними как скала, его лицо было угрюмо.

— Мы не убили медведя, — выдохнул художник. — Нас было мало.

— В старые времена медведя убивал один.

— Он знал способ.

— Но ведь ты рисовал! — с деланным удивлением воскликнул вождь. — Зачем тебе способ?

Художник не ответил. Вождь подождал, а потом сказал:

— Ты будешь собирать корни.

Такого унижения художник еще не знал. Ведь он не виноват, что его послали. По чужой вине он стал калекой, по чужой вине остаток жизни будет заниматься женской работой и смотреть на пустые стены!

— Я не смогу собирать корни, потому что не смогу ходить, — едва разлепляя губы, выговорил он. — Я буду рисовать.

Вождь оскалился.

— Ты будешь резать корни, сидя в пещере! Ты будешь выделывать шкуры, сидя в пещере! Кто-то должен делать самую грязную работу. Ты привык к грязи, возясь с краской, и тебе будет нетрудно.

— Я буду делать самую грязную работу, а потом рисовать, — тихонько попросил художник.

Мускулы вождя вздулись, он оглушительно зашипел, молотя себя в грудь обеими руками. Старуха испуганно шарахнулась, задев твердым сухим коленом рану художника. Боль вспыхнула, как молния, художник вскрикнул, дернувшись на вонючей шкуре.

Вождь успокоился. Он тяжело вздохнул, а потом нагнулся и заботливо расправил сбившуюся под художником шкуру.

— Стереть важно, — сказал он.

Художник закрыл глаза.

…Он помогал резать корни, потрошил рыбу, выделывал шкуры. Над ним смеялись. Иногда он выбирался из пещеры и останавливался у входа, вдыхая свежий, просторный воздух и глядя в лес. Ходить было трудно, но солнце горячим языком вылизывало его перекошенное тело. Художник щурился и мечтал.

В редкие мгновения, когда он оставался в пещере наедине с детьми и глупыми полуслепыми старухами, он подходил к своей стене. Рисунки были стерты, но художник гладил стену ладонями, в кожу которых все глубже въедалась земля, ласкал холодный камень огрубевшими пальцами, творя воображаемые картины, и вдруг снова, как в прежние времена, он осознавал, что правильно ведет эту линию и вот эту тоже; будь они видны, на него смотрел бы со стены влажный удивленный глаз косули…

А старейшины все припоминали способ извести медведя, и каждый говорил свое и упрекал остальных в молодости, и вождь не решался рискнуть.

Однажды, опираясь на крепкую палку, художник вышел из пещеры и заковылял туда, где его помощник брал глину.

Он дошел через час. Набрал сколько мог унести и поплелся обратно, часто присаживаясь отдохнуть, вытягивая усохшую ногу и подпирая подбородок суковатым костылем.

Он нашел большой валун неподалеку от пещеры и сел возле; начал растирать глину — неумело, но любовно и тщательно, чувствуя, как она постепенно перестает быть глиной и становится краской.

Потом он обессиленно лег, уткнувшись затылком в мягкую траву. Небо сияло. Художник подумал, что очень давно не видел звезд. Он с трудом сел и начал рисовать.

…И вновь увидел, как громадный серый ком беззвучно рухнул откуда-то сверху, вскрикнул растирающий глину, и лишь тогда медведь взревел, почуяв кровь. Тоненькие ноги, торчащие из-под туши, дернулись по земле. Морда медведя стала багровой. Художник попятился, неловко выставив копье, потом закричал от ужаса. Все произошло так неожиданно и внезапно, ведь растирающий только что разговаривал и старался успокоить художника — и, отстранив его крепким локтем, пошел первым… Медведь поднял голову и опять зарычал. Художник попятился и споткнулся, упал навзничь, цепляясь за копье, и медведь бросился. Художник швырнул копье и попал, но медведь лишь взревел сильнее, художник вскочил, медведь прыгнул, художник прыгнул тоже и покатился с откоса, а следом за ним с нарастающим гулом и грохотом, вздымая облака пыли, понеслась лавина песка и щебня…

Он рисовал. Он рассказывал, и плакал, и просил: не надо смеяться. В том, что случилось, нет ничего смешного. Он закончил одну картину, другую, третью, четвертую, срисовывая с памяти все, как было. Он не жалел красок. Его била дрожь. Ему хотелось, чтобы хоть на миг всем стало так же больно и обидно, как больно и обидно ему, чтобы все поняли. И перестали смеяться. Он нарисовал себя, искалеченного, скрюченного, как сухая травинка, опрокинутого на шкуру, — и пустую стену рядом.

Он вернулся в пещеру поздно, люди уже спали. Его глаза тоже смыкались, он был опустошен; сладкая усталость умиротворяла и расслабляла его. Он уснул мгновенно, и этой ночью его не преследовали кошмары — медведь и вождь.

Вождь пришел к нему после полудня. Его ноздри широко раздувались, и верхняя губа то и дело вздергивалась, обнажая зубы.

— Ты рисовал? — отрывисто спросил вождь.

Художник отложил рыбу, которую потрошил.

— Я рисовал, — ответил он. — Я — рисующий людей и зверей.

— Зачем ты рисовал? Я не велел.

— Я люблю. Я решил сам, потому что ты не велишь, а я люблю.

Вождь сдержался.

— Зачем ты рисовал такое? — спросил он, пряча руки за спину. — Это самое вредное, что ты нарисовал.

— Я рисовал, что видел. Я рисовал, что думал.

— Ты рисовал, как медведь вас ел.

— Да.

— Некоторые уже видели, и некоторые еще увидят. Мы сотрем, но некоторые увидят, пока мы не сотрем. Они никогда не решатся войти к медведю. Он страшный.

— Да, — подтвердил художник, — он страшный.

— Ты для этого рисовал?

— Нет.

— Для чего же ты рисовал?

— Я не мог не нарисовать.

Вождь задумался, морща лоб.

— Ты испугал все племя, — сказал он.

— Я не думал об этом.

— О чем ты думал?

Художник помедлил.

— О себе. Когда я рисую, я всегда думаю о себе и о том, чего хочу. И что люблю. Я думал о том, как мне больно. И еще я думал о растирающем глину.

Вождь быстро оглянулся по сторонам, проверяя, не подслушивает ли кто-нибудь их разговор, и резко спросил:

— Тогда почему медведь похож на меня?!

Художник молчал. Об этом он не знал.

— Я сразу понял, — сказал вождь. — Ты хотел сделать мне плохо.

— Нет, — ответил художник безнадежно. — Я не люблю делать плохо. Я люблю делать хорошо.

— Тогда ты пойдешь и сотрешь, — сказал вождь. — И нарисуешь все не так, потому что так страшно. Твой медведь — страшный.

— Он не мой медведь. Он сам медведь, и был такой.

— Ты нарисуешь другого. Ты нарисуешь маленького-маленького медведя и больших-больших охотников с большими-большими копьями. Тогда никто не станет бояться. Я сам буду водить охотников смотреть на твою картину. А потом велю им убить медведя.

— Нет, — сказал художник. — Медведь был не такой. Я не могу рисовать не такого медведя, потому что могу рисовать только такого, какой был.

— Тогда ты будешь изгнан, — сказал вождь, — и погибнешь один в лесу. И даже если ты найдешь чужих, они сперва поманят и похвалят тебя, а потом съедят.

Так или иначе, меня везде съедят, подумал художник. У него заболели едва затянувшиеся раны. Он промолчал.

— Когда все станут смелыми от маленького медведя, они его убьют, — и у нас будет пещера.

— Когда они, — не выдержал художник, — увидят настоящего большого медведя, они испугаются еще больше, потому что думали, что он маленький медведь.

— Пусть, — ответил вождь спокойно. — Когда медведь бросится, им придется драться, потому что он бросится на них.

— Он многих убьет.

— Да. Но у нас будет большая пещера.

— Когда многие погибнут, большая пещера станет не нужна.

Вождь поразмыслил.

— Большая пещера всегда нужна, — сказал он. — Медведя надо убить, потому что мы уже сказали, что его надо убить, и теперь не можем сказать, что убивать не надо.

Художнику нечего было ответить. Он опустил голову.

— В новой пещере я разрешу тебе рисовать на стене и дам помощника, — мягко сказал вождь. — Иди.

Художник пошел, и вождь довел его до выхода, поддерживая своими мощными руками. Он так поддерживал, что художнику казалось, будто он выздоровел и даже никогда не был ранен, — вот как легко было идти, пока поддерживал вождь. Но вождь поддерживал недолго, и весь путь художник прошел один.

У валуна, опершись на копья, стояли два молодых охотника и тихо разговаривали. Художник, навалившись на костыль, остановился за кустами и уставился в их широкие коричневые спины.

— Смотри, — говорил один другому. — Вот, оказывается, где был медведь.

— Да, — отвечал другой. — Смотри, как он прыгнул. Передние лапы вытянуты, а брюхо беззащитно. Если прыгнуть ему навстречу и поднять копье, он брюхом напорется на копье.

— Но они этого не знали. А видишь, как здесь нарисовано. Удобно зайти с двух сторон.

— Да. Помнишь прием, который мы придумали?

— Жаль, что они не знали приема, который мы придумали.

— Жаль, что они не знали, как прыгнет медведь.

— Жаль, что они не знали, где сидит медведь.

Они неловко помолчали, поглядывая на валун.

— Но мы-то теперь знаем, — сказал один. Второй облегченно вздохнул и перекинул копье в правую руку.

— Да, — сказал он. — Мы знаем.

Больше они не говорили. Стискивая копья, они еще раз посмотрели друг другу в глаза и ушли, проскальзывая сквозь кустарник беззвучно, словно тени.

Художник опустился на землю. Из него будто вынули все мышцы и все кости. Он мучительно жалел, что не может пойти с теми двумя, и раз уж он не может пойти, то не стоило шевелиться совсем. Оставалось только ждать.

Небо затуманилось, и по листьям зашуршал тихий дождь. В воздухе повисла мелкая водяная пыль, тревожа ноздри, обостряя пряные запахи. Под первыми же каплями рисунок сморщился и потек, через минуту и следа его не осталось на потемневшем, шероховатом боку валуна. Но художник этого даже не заметил, глядя вслед тем двум, которые не захотели плакать и болеть вместе с ним. Которые просто пошли. Я их нарисую, думал художник. Я их обязательно нарисую, чем бы ни кончилась их попытка.

Июнь 1975,

Ленинград

А тут мне остается лишь воскликнуть: вот со мною престранный случай в дороге вышел!

Я ничего не помню о том, как создавался этот рассказ. Ничегошеньки. Я считаю этот рассказ хорошим, я его люблю, это моя вторая в жизни публикация («Знание — сила», 1981, № 3) — но под влиянием каких пинков извне, в какое время года и среди какого именно жизненного сумбура я его написал — не имею ни малейшего представления.

У него и рукопись изначальная сохранилась. Напечатанная жирной лентой, со скачущими вверх-вниз буковками (явно на взятой в прокат «Москве» молотил) — но ни даты, ни какой-нибудь короткой событийной привязки (например: «вчера сдал политэк социализма»; бывали у меня такие ремарки на рукописях) нет и в помине. Поэтому дата, указанная в конце рассказа, может оказаться и соответствующей действительности, пес его упомнит. Хотя маловероятно: июнь 75-го — это длиннющая сессия, а через пять дней после нее наш курс уже ехал на лагерные сборы. Два дня перед самым отъездом сразу можно вычесть — пили, точно и впрямь перед отбытием в действующую армию, в общаге под Высоцкого; тогда вышла маленькая пластинка с «Конями привередливыми», и пилось под «Коней» знатно, с гибельным восторгом. Отсюда вопрос: мог ли я успеть накатать этот рассказ в течение трехдневного промежутка между последним экзаменом и первой бутылкой?

Теоретически мог, конечно…

Доверие

Глава I

Условия

Пассажиры

В теплой тьме сидели двое. Один, охватив угловатые колени руками, угрюмо глядел туда, где за мохнатыми призраками прибрежных пальм затаенно мерцала плоская громада океана. Другой, поглаживая эфес лежащей рядом шпаги, запрокинув голову, всматривался в магический разлет слепящих светил. Застывшие клубы Млечного Пути исходили сверканием, падавшим из прозрачной бездны вниз; черные веера листьев бесплотно стояли в звездной дали.

— Мечи, кресты и чаши, — завороженно проговорил второй.

Первый вздрогнул.

— Это он про нас, — мрачно изрек он, не поднимая головы. — Но лишь на миг к моей стране от вашей опущен мост, его сожгут мечи, кресты и чаши огромных звезд…

— Таких огромных-огромных. Маршальских.

— Шут ты, Дикки, гороховый…

— Или даже генералиссимусских.

— Язык сломаешь.

— Не сломаю. Язык без костей.

— Оно и видно. Охота же помнить такие словесища…

— Кайзер, — важно произнес Дикки.

— Что?

— Император. Принцепс. Шах. Хуанди, он же тяньцзы. Касик. Султан. Халиф. Бадаулет.

— Их всех уж нет, — срифмовал первый, и Дикки легко, с готовностью захохотал, в то время как его собеседник улыбнулся вымученно и грустно.

— Что верно, то верно, — сказал Дикки. — А представляешь, сколько было? И каждый считал себя умнее всех… Интересно, там звездное небо такое же красивое?

— Мост между нами сожгут настоящие звезды. — Голая рука смутным светлым промельком взлетела вверх, к небу, и опустилась вновь. — Подумать нелепо — ты тут, а я там. Прямо лететь не хочется!

— Не ври. Мне и то хочется. Пошли лучше выкупаемся.

— Сейчас. Там отпляшут и пойдем. Вместе.

— Не хочешь без нее?

— Ничего не хочу без нее.

Помолчали.

— Без тебя я тоже ничего не хочу, Дикки! Я даже отказаться думал… пока не узнал, что она летит. И как это тебя не пропустили медики?

— Я слышал, там что-то с кровяными тельцами. Маленькая разница в спектре звездного излучения делает незаметное на Земле отклонение очень хлопотным там. Что за колонист, с которым с самим надо возиться… хотя…

— Уж-жасно жалко, я просто не знаю, как буду без тебя.

— Я еще поборюсь, — сказал Дикки многозначительно. — А вам, не гневи судьбу, здорово повезло, что вы летите вместе, Гжесь.

— Да, — мгновенно ответил тот.

— Она знает, что ты?..

— Чувствует, наверное…

С резким скрипом раскрылась дверь в коттедж, на ступенях которого сидели парни. Изнутри выпал широкий сноп желтого света, и стволы ближайших пальм чуть засветились из ночи ему в ответ. На пороге, лихо уперев руки в боки, стояла девушка лет восемнадцати; бивший ей в спину поток мягко и дымчато наполнил ею глубину ее легкого платья, и Гжесь, судорожно обернувшись на звук, сразу отвел взгляд, облизывая пересохшие губы.

— Легка на помине! — сказал Дикки бодро.

— Ах, даже так! — ответила она. — Буки! Сидят тут в темноте и еще, оказывается, мне косточки перемывают! От кого скрываетесь?

— Да вот противоречие возникло, — объяснил Дикки. — Я его зову купаться, а он мной пренебрегает, не хватает ему дамского общества для полной эстетики.

— Прекрати! — прошипел Гжесь, но Дикки и бровью не повел.

— За такие разговоры, мальчики, в мое время вызывали на дуэль, — сказала девушка. — Я бы на вашем месте, сэр Ричард, встала сейчас и стрясла плесень с этого тюхти. Сластолюбец! — язвительно сказала она Гжесю.

— Идея! — воскликнул жизнерадостный Дикки и вскочил, проворно цапнув лежавшие на песке крест-накрест шпаги. — Сударь, я, по присущему мне миролюбию, сам и не догадался бы, но прекрасная леди Галка открыла мне глаза на вашу подлую сущность! Защищайтесь! Галь, будь моим секундантом.

— С превеликим удовольствием, — ответила Галка и села на верхнюю ступеньку, чинно сложив руки на коленях. Дикки швырнул одну из шпаг нехотя вставшему в позицию Гжесю.

— Может, и моим заодно? — поймав шпагу за рукоять, хмуро спросил тот.

— А я сейчас приведу кого-нибудь! — воскликнула Галка с неестественным энтузиазмом и вскочила, но Дикки яростно зарычал хриплым пиратским голосом:

— Не следует путать в это дело лишних людей! Лишний свидетель — лишний труп. Решим этот наболевший вопрос полюбовно, в кругу людей, которым каждый из нас может доверять и потому не обязан убивать!

Галка засмеялась и села снова.

— Уломал. Тебе бы вместе с Чанаргваном публичные речи говорить.

— Я многоталантен и одинок в силу этого! — возвестил Дикки. — Итак, сударь, прошу вас! — Он отрывисто склонился в изящном поклоне, а потом эффектнейшим образом просалютовал шпагой, коснувшись клинком лба, затем откинув его в сторону упруго распрямленной рукой. Гжесь, как сумел, ответил ему тем же.

— Нет, сэр Ричард, ты полжизни, — с удовольствием сказала Галка.

Бретеры в плавках запрыгали по теплому песку, взрывая его босыми ногами. Светлые клинки, слетаясь, со звоном рассыпали по ночному воздуху осколки звездных бликов. Дикки кровожадно скалился, левой рукой время от времени непринужденно изображая, будто лорнирует противника, или подкручивает несуществующие усы, или обнимает стоящую рядом воображаемую красотку, — словом, веселился всласть и постоянно сообщал: «Ап!», «Бьюсь!», «Рипост, сударь!», «Туше…»

Гжесь отступал, и Галка после первых азартных взвизгов озабоченно замолчала и сидела, сдвинув брови, стиснув колени и напряженно выпрямив спину. Наконец не выдержала:

— Да тише ты, леший! Вот наборзел!

— Вы мне льстите, графиня, — ответил Дикки, ничуть не задохнувшись. — Не далее как прошлым летом я имел удовольствие отдыхать на острове Монтагью, что из архипелага Южных Сэндвичевых. Во время моего там пребывания… э-э… во вверенную мне гавань зашел королевский корвет, имея целью пополнить запасы пресной воды и солонины и дать отдых матросам. Капитан корвета Выонг Хоай — джентльмен, исполненный всяческих достоинств, блестящий фехтовальщик и учтивейший дворянин, оказал мне честь и ежедневно проводил со мною два-три часа в спортзале, покуда его корабль не покинул гостеприимного порта.

— Это тот Выонг, который серебро на позапрошлом чемпионате?..

— Именно он, графиня. К сожалению, злая судьба воспрепятствовала нашим новым встречам…

— А что такое? — спросил Гжесь.

— А помнишь, передавали: лопнул ледник в Антарктиде и вскрылась старая империалистическая база с колоссальным запасом каких-то ОВ. Пытались локализовать, но — места-то безлюдные, пока заметили… Весь берег, всю воду прибрежья потравило. До сих пор борются. Я звонил Выонгу — он же эколог по профессии, так я понял, что им там более чем не до отпусков. Хотя он почти ничего не рассказывал.

— Мерзость какая! — пробормотал Гжесь. — Вот запакостили планету. Сколько лет прошло, а все-таки что-нибудь да выныривает. Яды, бомбы… Просто придушил бы своими руками!

— А вы драться будете еще? — спросила Галка. Дуэлянты вдруг обнаружили, что когда-то уже перестали фехтовать и стоят просто так.

— Да ну его, — невнятно сказал Гжесь. У него дыхание успело сильно сбиться.

— Так я никому и не понадобилась, — сокрушенно сказала Галка. — Зря только корпию дергала.

Гжесь растерянно обернулся к ней.

— Умри же!! — вдруг леденяще гаркнул Дикки и, сделав молниеносный выпад, аккуратно кольнул Гжеся меж лопаток.

— Ты чего… — Гжесь повернулся, понял и рухнул, успев простонать: — Подлая измена!

Расплескивая прохладную, сыпучую мякоть песка, он сделал несколько судорог и живописно замер. Галка вскочила и бросилась к нему, приказывая в пространство:

— Воды и корпии! Скорее, он истекает кровью!

— Ему не помогут, ваши доморощенные средства, кудесница! — демонически захохотал Дикки. — Рука тверда, дух черен, крепок яд! Ваш рыцарь пал навеки!

— Мой рыцарь! — завывая, воззвала Галка и пала на колени возле распростертого тела. Дикки красиво отшвырнул шпагу и, бодро взбежав по ступеням, исчез в коттедже.

— Я уже истек кровью, — глядя ей в глаза, серьезно сказал Гжесь. Галка сердито сморщилась и ответила:

— Дурацкое дело — не хитрое…

Гжесь, яростно вздрогнув, как от пощечины, попытался сесть, но она удержала его и вдруг положила его голову себе на колени. Он замер и перестал даже дышать, погружаясь затылком и шеей в гладкую прохладу ее кожи, в томительное атласное беспамятство.

— Лежите, рыцарь мой, вы еще очень слабы, — сказала Галка чуть напряженным голосом, продолжая придерживать его за плечи. Он медленно поднял руки и накрыл ее ладони своими.

Стало тихо. Только из коттеджа едва слышно доносилась музыка.

— Как здорово, что мы вместе летим, — прошептал Гжесь и поводил головой, гладя стиснутые Галкины ноги.

— Неудобно?.. — вскинулась она, но он сказал с пронзительной, уже болезненной для ее сердца теплотой:

— Да ну что ты…

Она помолчала, пытаясь выровнять дыхание. Дыхание не выравнивалось. Оглушительная истома поднималась от сладкой тяжести на коленях.

— Удивительно повезло… второй же рейс. Было бы ужасно, если бы кого-то не пропустили… Или распределили на разные корабли, ведь правда? — произнесла она чуть дрожащим голосом, и это было признанием.

— Я бы один не полетел.

Она улыбнулась и вдруг спросила:

— Ты правда собирался купаться?

А он мгновенно ответил:

— Идем вместе.

И она тут же согласилась:

— Идем.

Он не пошевелился. И она не пошевелилась.

— Вот только еще полежу после такой потери крови, — сказал он. Она беззвучно шевельнула губами, а потом повторила едва слышно:

— Лежи.

Мерцающие глыбы долгих волн сонно, медленно накатывали на берег.

— Говорят, там жилья будет не хватать первое время…

Приютишь? Хоть на… — у него перехватило горло, — хоть на несколько дней?

Она резко выдернула свои ладони из-под его, и он тут же испуганно вскочил.

— Дурак, — пробормотала она. — Пень бесчувственный. Если уж я впущу, так потом не выпущу, так и заруби на своем римском носу!

Дикки протолкался меж танцующих, галдящих друзей к столу, на ходу зачерпнул ложку салата. Я обязательно полечу, думал он, энергично жуя. Сердце его пело, кровь горячо, туго билась в жилах. Он слегка приплясывал под музыку. Обязательно. Среди ста тысяч народу затеряться — плевое дело. Пролезу завтра зайцем, мне ли их электронику не обмануть, на стартовом поле этом. Он дожевал, проглотил и, не присаживаясь, по-прежнему притопывая в такт мелодии, зачерпнул еще. Вот мама только… На миг он перестал жевать. Ну, ладно. Что об этом. Когда там самые трудности пройдут и станет вроде как на Земле, я вернусь, конечно. Но если все время про маму думать, мужчиной никогда не станешь и ничего в жизни не сделаешь. А, все обойдется, все будет прекрасно, только бы пробраться на корабль! Такое дело начинается — нельзя, чтобы без меня! Второе солнце станет человеческим, и уж я обязательно приложу к этому руку! Скорее бы рассвет. Хотелось немедленно бросить свою монету, орел или решка, пан или пропал, прозябать или жить. Жить! По-настоящему жить, на пределе! Тоже мне, выдумали не пропустить меня из-за каких-то там паршивых кровяных каких-то телец. Ха-ха, только и могу сказать вам в ответ. Гжесь — мальчишка, пусть милуется со своей голенастой, раз это для него интереснее всего — на Земле ли, на Терре… Мы станем галактической расой наконец, целую планету сделаем второй Землей на другом краю Галактики — эх, ты, Гжесь! Полечу, полечу!

Мэлор

Когда Бекки подкралась сзади, Мэлор не обернулся, делая вид, что не слышит ее бережных кошкиных шагов. Она, конечно, боялась ему помешать — пусть думает, что не помешала. Хотя он не работал. Он сидел, уставясь в бумаги, и пытался представить, что происходит сейчас на лайнере. Наверное, пассажиры уже расходятся по нейтрализационным камерам. Бекки несколько секунд шепотом дышала над Мэлоровым плечом, а потом спросила тихонько:

— Ждешь?

Она все сразу поняла. Она все всегда понимала сразу.

— Ну, в общем… — Он зажмурился.

— Все ждут, — вздохнула она. — Ты… ты почему вот-таки заявления-то не подал?

— Зачем? — спросил он.

— Привет! Как это — зачем. Даже я подавала!

— Я знаю.

После того как ее отбраковала медкомиссия, он сжег уже заполненный бланк с заявлением, лежавший в верхнем ящике стола. Он не хотел — один. Странно, неужели вот об этом даже она не догадывается? Он открыл глаза и обернулся. Она немедленно расцвела улыбкой, встретив его взгляд. Она была маленькая, тонкая, с хрупкой копной каштаново-рыжих волос, которые острыми, загибающимися вверх языками скатывались поверх свитера к отчетливым лопаткам и небольшой груди. Мэлор осторожно запустил пальцы в эту копну.

— Идем в зал, — сказала Бекки виновато. — Уже собираются.

— Идем, — ответил Мэлор и поднялся. Они вышли из уютной каюты в коридор, двинулись к лифту. Мэлор кусал губу. Кокки молча шла рядом и время от времени коротко заглядывала ему в лицо.

— Генераторы не погасили? — вдруг встревожившись, спросил Мэлор.

— Нет, — тихо ответила она. — Конечно, нет.

— Правильно… Праздник праздником, а статистика пусть набегает. Мощность на выходе та же?

— Конечно.

— И датчики ничего не регистрируют, естественно.

— Ничего пока…

— У меня такое чувство, — сказал Мэлор, — что сегодня обязательно будет результат.

Бекки украдкой вздохнула.

— Товарищи персонал Ганимедского института физики пространства! — возгласил, поднявшись с искрящимся бокалом в руке, Карел. — У нас, как и у остальных пятидесяти миллиардов человек человечества, сегодня торжество. При всем том среди нас присутствует странная личность. Вы догадываетесь, кого я имею в виду?

Полтора десятка человек, сидящих за праздничным столом, уставились на Мэлора, оживленно рокоча: «Нет! Не догадываемся!»

— Я имею в виду одного из самых молодых наших сотрудников — хотя все мы тут, правду сказать, не старые… Мэлора Юрьевича Саранцева.

Раздался одобрительный гул.

— Эта странная личность — единственная из нас, которая даже не подала заявки в медкомиссию. Все сделали это, и двое наших, как известно, прошли отбраковочные тесты. По окончании работ по нашей общей теме они вне очереди примкнут к славному отряду переселенцев.

— Вешать личность! — взревели все. Карел качнул бокалом.

— Я не шучу. — От скрытой обиды его голос был излишне резок, и сразу стало ясно, что если до этого он хотел говорить щадяще, пряча чувства за иронией, то теперь выскажет все впрямую. — Меня это, признаться, удивило. Факт такой социальной индифферентности, прямо скажем, настораживает. Должен настораживать. Во всяком случае, меня насторожил. Сейчас, конечно, не время и не место, но я пользуюсь случаем привлечь общее внимание к факту, в котором обязательно нужно будет разобраться. Неужели наш коллега, столь храбро громящий основы теории надпространственных взаимодействий и не боящийся авторитетов, реальных-то трудностей все же боится в душе? Но, спрашивается, кому, как не молодым, здоровым, одаренным…

— Вот закончу работу и подам, — ни на кого не глядя, бросил Мэлор. Его лицо пылало. — Я… я по-прежнему уверен, — заговорил он, надавливая на каждое слово и даже чуть кивая всем корпусом в такт своему речитативу, — что мы уже давно получили связь, только разглядеть ее не можем. Наши датчики не… не адекватны. Мы просто плохо понимаем, что именно делаем. Но мы же делаем! Наши излучатели создают…

— Слышали, и не раз, — перебил его Карел. — Одно к другому не относится. Я не о том.

Мэлор вдруг поднял глаза.

— У меня такое чувство, — беззащитно сказал он снова, — что сегодня обязательно будет результат.

— Да будет вам, — примирительно сказал Костя. — Полминуты осталось.

— Да, — спохватился Карел. — Пожелаем успеха первым переселенцам! От них в значительной мере зависит успех всей миссии. Находящийся в старт-зоне в десяти миллионах километров от нас корабль с двумястами человек на борту, загруженный гигантским запасом продовольствия, механизмов, стройматериалов и необходимого… э… инвентаря, — (все прыснули), — уходит в свой исторический рейс. Ура!

Держа бокалы в вытянутых руках, все встали, гусарски отбросив распрямленными ногами легкие стулья, и со вкусом, ребячась, закричали «ура». Будто в ответ на их прорвавшийся восторг на громадном, во всю стену зала, экране, распахнутом в жутковатую ширь звездного космоса, моргнула крохотная оранжевая вспышка, и голоса персонала сами собой налились серьезностью.

Персонал завидовал.

Костя, не удержавшись, ткнул Мэлора пальцем под ребро, — дернувшись, тот едва не выронил бокал, — и лукаво сказал: «Вот это результат так результат!»

Ринальдо

Было ватно тихо среди тяжелых портьер, ковров, кресел. Ринальдо Казуаз придвинул диктотайп, но только пожевал сухими губами и отодвинул вновь в даль стола. Секунду смотрел на свою маленькую ладошку, исхлестанную синими вздутиями вен. Вот он кончит речь, и что дальше? Что предпримет адмирал всея Земли?

От бешеного круговорота мыслей, одновременно и немощных, и исступленных, болезненно зудело под черепом. Ринальдо не знал до сих пор, что бессилие умственного тупика дано человеку в ощущениях.

Он тронул панель монитора. Из стены над столом вымахнул свет экрана, и возбужденный, энергичный Чанаргван, звонко рубя фразы, раздробил и смел тишину:

— Мы хотим, чтобы грядущие поколения никогда не знали перенаселения, скученности, экологической напряженности. Мы хотим, чтобы иные солнца стали солнцами людей, иные планеты — нашими домами. Терра — первый из таких домов, ее прекрасное солнце — первое из новых солнц человечества. Десять минут назад стартовал…

Это смотрела и слушала вся Земля. Пройдут минуты — это увидит и услышит Венера; потом Марс; потом колонии в астероидах; потом… потом… Ринальдо погасил монитор.

Тишина снова повисла, как тяжелый пыльный бархат. Ринальдо провел рукой по лицу, а потом положил руки на широкие мягкие подлокотники кресла и прикрыл глаза. Кошмар, думал он. Кошмар. Какой кошмар. Выступление нельзя было отложить — люди ждали его в момент старта; и они с Чанаргваном не смогли даже парой слов обменяться, когда пришла шифрограмма. Чанаргван только медленно сглотнул, глядя в текст, а когда он поднял глаза, они полны были детской, недоуменной обиды. И ошеломленный Ринальдо даже не успел втянуть воздух в легкие, чтобы произнести хотя бы слово; оператор из соседней комнаты — восторженный, гордый от своей роли в этот великий миг — выкрикнул: «Эфир!!», и Чанаргвана развернуло, словно громадный мощный ротор. Но, пока он шел к камерам, он принял решение. Он говорил то, что и собирался говорить. Или он уклонился от решения и всего лишь говорил то, что собирался говорить? Но это тоже было решение.

Растворилась одна из дверей за портьерами.

— Можно? — спросил осторожный молодой голос. Ринальдо обернулся, но так неудачно, что где-то под ложечкой зацепилось нечто, и резкая боль продернулась внутри, заставила принять прежнее положение, натужно выпрямиться в кресле, а затем развернуться вместе с ним.

— Конечно, — произнес Ринальдо, переведя дух. — Я тебя жду.

Вошедший юноша был удивительно похож на молодого Чанаргвана — такой же смуглый, жгучий, широкоплечий, с ослепительным взглядом и колючим прицелом горбатого носа. Сын. Сын Чанаргвана и Айрис. Он явно был иного мира; его живой жар, его загар, даже его шорты выглядели в сумеречном навороте ковров, портьер и кресел словно капля расплавленного золота в преющей теплой трухе.

— Здравствуй, — сказал Дахр.

— Здравствуй, — ответил Ринальдо.

— Отец знает?

— Знает.

— И все-таки говорит?

— И все-таки говорит. Садись, зачем ты так стоишь.

Дахр послушно сел.

— Тебе опять нездоровится? — обеспокоенно спросил он.

— Пустяки.

— Что теперь, Ринальдо?

Ринальдо вздохнул и медленно, с усилием поднялся. Дахр сделал движение помочь, но Ринальдо только пренебрежительно шевельнул ладонью и улыбнулся углом губ. Подошел к стене, нажал кнопки шифра и, подождав секунду, вынул из бара две чашки с соком, прозрачно-желтоватым, кислым и бодрым даже на вид.

— Последние дни мучает жажда, — признался Ринальдо и опять улыбнулся. Ему будто что-то мешало улыбаться, какой-то невидимый шрам, или ожог, или странный паралич, — улыбалась половина рта, а половина не двигалась, стиснутая загадочными тисками.

— Сколько там было? Двести?

— Сто тридцать пять мужчин, — не задумываясь, ответил Ринальдо, — и семьдесят две женщины.

Дахр медленно сглотнул. Как Чанаргван над шифрограммой. Сын. Ринальдо нес чашки — сосредоточенно, очень боясь расплескать, закусив губу от напряжения. Руки его крупно дрожали, и несколько капель все же пролилось. Одну чашку Ринальдо подал Дахру — тот поспешно принял ее, а другую, вцепившись в нее обеими руками, поднес ко рту. Его щеки чуть вздувались, а морщинистое горло проседало при каждом глотке.

— Это произошло мгновенно, — выговорил он потом, отстранив чашку и чуть задыхаясь.

— Пей.

— Не хочу, — ответил Дахр, глядя в пол.

— Тебе не холодно здесь? — заботливо спросил Ринальдо, ставя чашку на стол. Чашка резко стукнула. — Совсем южный прилетел, даже рубахи нет.

— Причины неизвестны?

Ринальдо пожал плечами.

— Взрыв нейтринных запалов при переходе в надпространство. Отчего — один Бог знает.

— Это ведь впервые такое, Ринальдо?

— Да. Первая катастрофа за все годы, что мы знаем надпространство.

— Ужас, — сказал Дахр тихо. — Это просто ужас какой-то.

— Главное — головной корабль, — сказал Ринальдо задумчиво. — Весь запас техники ушел.

— И двести семь человек.

Ринальдо помолчал.

— И двести семь человек, — согласился он.

— Что вы будете делать?

Ринальдо опять пожал узкими плечами.

— Твой отец решит.

— Но он говорит, что все прекрасно.

— Он взял большую ответственность.

— Ринальдо… а ты бы…

— Не знаю, — помедлив, ответил Ринальдо. — Кажется, я хотел его остановить, когда оператор позвал… но не знаю, действительно я не успел или… Знаешь… — Ринальдо пожевал губами. — Я тоже растерялся.

— Ужас…

— Что говорить.

Дверь распахнулась размашисто, вздулись и заплясали портьеры. Тяжелой мощной глыбой влетел Чанаргван. Он сбросил свою роскошную куртку прямо на кресло, смотав ее в какой-то невообразимый комок, а сам шумно упал на нее. Уставился на Ринальдо круглыми глазами. Упрекать его было бессмысленно. Успокаивать его надо было. Он уже все понял сам. Наверное, еще пока говорил, понял сам, что ошибся, подумав, будто солгать — это не решение, а способ выиграть время, чтобы решение это спокойно найти.

— Сам не знаю… — выдавил он и осекся, не ощутив вокруг сострадания. Ринальдо молчал. Молчал Дахр. — Никто не уцелел? — бессмысленно спросил Чанаргван.

— Никто, — ответил Ринальдо.

Потом они долго не решались заговорить. Чанаргван, громадный и сгорбленный, угрюмо глядел в пол.

— Ты успел поужинать, Дахр? — вдруг спросил Ринальдо.

— Д-да… — Дахр отвел глаза от отца, коснулся лба ладонью. — Спасибо. Мы перекусили с ребятами в орнитоптере.

— Чанаргван, — без паузы, тем же тихим голосом произнес Ринальдо, понимая, что говорит глупость, но все же надеясь. — Ты что-то дельное придумал? Или просто не решился сказать… всем?

Чанаргвана вдруг затрясло.

Надежда развеялась.

Ринальдо вздохнул и осторожно распрямил спину.

— Ты сильно сузил нам возможность маневра, — спокойно сказал он. — После твоей триумфальной речи гораздо труднее будет найти предлог, чтобы объяснить, почему завтрашний рейс откладывается на неопределенный срок.

— Я не… — едва шевельнув губами, выговорил Чанаргван. И замолчал.

— А может, немедленно взять общий эфир снова и сказать о катастрофе? — несмело предложил Дахр. Чанаргван горько усмехнулся.

— Боюсь, это единственное, чего мы категорически не имеем права делать, — проговорил Ринальдо. — Руководитель, у которого семь пятниц на неделе, теряет доверие мгновенно. Значит, полчаса назад нам соврали? — Он старался не смотреть на снова сгорбившегося, почти скорчившегося Чанаргвана. — Значит, завтра могут еще раз соврать? Не-ет, это смерть…

— А ты бы решился? — глухо спросил Чанаргван. — Вот так вот… в праздник… Да кто пошел бы завтра на второй корабль после такого?!

— Почему ты думаешь, что второй корабль будет завтра? — с наконец-то прорвавшимся раздражением спросил Ринальдо. — Надо понять…

— Оставь, — устало сказал Чанаргван. — Это же аннигиляция.

— Так вы что, все так и скроете? — потрясенно прошептал Дахр.

— А что теперь делать? — почти жалобно сказал Ринальдо.

Тишина. За стенами ликовала — и наверняка вновь благодушно дискутировала о целесообразности колонизации Терры — счастливая и гордая Земля. Радиоволны ползли к планетам.

— Не знаю, — проговорил Ринальдо. — И в правде, и в неправде, если вдуматься, есть свои плюсы и свои минусы. А какой была первая реакция — уже не могу сообразить.

Чанаргван вдруг расслабился, горестное напряжение покинуло его. Это ощутили и Ринальдо, и Дахр.

— Он тоже соврал бы, — сказал Чанаргван, повернувшись к сыну. — Ты понял? Вот и все. Ничего нельзя было сделать.

Ринальдо только головой покачал, и Чанаргван, уловив его движение, резко повернулся к нему.

— Теперь надо думать, что делать дальше.

— Заново сконцентрировать начальный запас техники и материалов мы сможем недели за две, — проговорил Ринальдо совсем тихо. — За это время как раз надлежит разобраться в причинах катастрофы. Старты мы отложим, сославшись на выявление каких-то незначительных неисправностей… причем не на кораблях, а в старт-зоне. Это, кстати, подготовит тех, кто полетит, к тому, что… их на Терре не встречают. О гибели или исчезновении сегодняшнего они как бы догадаются сами.

Тишина.

— А как ты объяснишь, что вновь идет техника с минимальным персоналом, а не сто тысяч народу, как планировалось на второй рейс? — отрывисто спросил Чанаргван.

— Надо подумать.

— Только идиоты не заподозрят, что с первым рейсом не все в порядке. А когда, прилетев на Терру, они застанут ее и впрямь вполне безлюдной, может, они и начнут работать, но уж экипаж звездолета наверняка вернется с вотумом недоверия. И если в наши-то дни начнется расследование…

— Погоди, Чан, не горячись, — с досадой сказал Ринальдо. — Не напирай. Ты не в рубке. Объяснить всегда можно все. Надо только хорошенько придумать, что именно следует объяснять.

— Все это чушь, — решительно сказал Чанаргван и адмиральским жестом разрезал воздух, как бы выметая своей большой ладонью слова Ринальдо с командного пункта флагмана. — Слюнтяйство. О том, что, делая двухнедельную паузу, мы убиваем почти полтора миллиона людей, которых успели вывезти бы за эти четырнадцать рейсов, ты помнишь?

— Мы считаем на миллиарды, Чан, — мягко сказал Ринальдо. — Не надо маскировать свое стремление спасти лицо под заботу о людях, такое плохо кончается.

— И этот человек имеет наглость всегда упрекать меня в черствости и прагматизме, — пробормотал Чанаргван. Подобного рода реплики он возмущенно выкрикивал; но сейчас сказал едва слышно и как-то виновато обернулся на сына. Взгляд Дахра его добил, и, поняв, что выглядит вконец раздавленным, Чанаргван выкрикнул, распаляя себя: — Я тебе не позволю! Ни одного дня не дам потерять!

Ринальдо покачал головой, и щеки его, обвисшие и мягкие, дрябло заколебались, разевая и вновь захлопывая морщины. Ринальдо знал, что Чан станет возражать. И он как будто даже хотел, чтобы Чан уговорил его отказаться от его плана. Он не верил, что так быстро удастся выяснить причину. Он не верил, что за две недели удастся, не привлекая внимания, собрать и загрузить технику. И чем больше он думал, тем меньше ему хотелось хотя бы даже намекать на возможность неисправностей — потому что это сразу сбило бы даже тот нешибкий энтузиазм, который удалось накачать вокруг идеи массовой колонизации Терры. Получалось, что Чан был прав, когда лгал о триумфе. Получалось, что Ринальдо напрасно — то ли из непонимания, то ли из зависти, то ли из старых счетов — взъелся на Чанаргвана, гениально, в считанные секунды и в одиночку, нашедшего единственно верное решение в страшной ситуации. Это чувство сковывало Ринальдо, не давало настаивать. Он буквально ждал, что в ответ ему Чанаргван наконец выкрикнет: «Что бы я ни сделал, ты всегда усмотришь подлость!» — и хотя это была бы неправда, Ринальдо сам уже готов был подсказать эту реплику, которая разом разбила бы все его доводы.

— Что ты предлагаешь? — спросил Ринальдо.

— Ничего не менять. Старт завтра! Загрузим всю технику, что сможем собрать и переправить за сутки. Набьем до хруста. И так каждый день! В конце концов, что ты знаешь о грузоподъемности этих машин? Я ходил на них сто раз, а ты — ты ведь, кажется, вообще не покидал Земли? — подкусил он Ринальдо.

— Да, — спокойно ответил тот, — мне же запретили.

— Папа, — тихо сказал Дахр. И Чанаргван, и Ринальдо разом вздрогнули: сколько лет уже Дахр не обращался к отцу так. — Папа… Я был там. Терра прекрасная, щедрая планета земного типа, так мы и написали в заключении. Но не Земля. Пока. Под открытым небом, без синтезаторов…

— Мальчик, — в тон ему ответил Чанаргван, и Ринальдо вздрогнул снова. — Речь идет об их жизни. Что бы ты предпочел, если бы тебя спросили? Победовать пару недель там или заживо гореть здесь?

Дахр не ответил. Чанаргван несколько секунд пристально вглядывался в его стынущее лицо, а затем покивал то ли с пониманием, то ли с укоризной.

— То-то, — проговорил он. — Нет вопросов. И в конце концов, мы же их не в пещеры ссылаем. Что-то удастся втиснуть, я же сказал. Понемногу перебросим все и восстановим баланс. Месяца за два, за три. Но не терять ни дня. Я не хочу чувствовать себя убийцей.

Уверенность и пафос вернулись к нему окончательно, слишком быстро вернулись, и только это, только эмоциональное, даже вкусовое, неприятие настораживало Ринальдо. Но слов не было. Он не знал, что возразить.

— А причины катастрофы? — спросил он.

Чанаргван яростно ударил ладонью по столу. И Ринальдо показалось, что Чанаргван ждал этого вопроса, что мышцы его руки, приготовившись к ответу, были заранее напряжены, — так скоро раздался громовый, веский треск после того, как отзвучал тихий голос.

— Не будь смешным! Это же аннигиляция, я тебе говорю. Данные о полной предстартовой проверке и о ходе старта у тебя в столе — все было в порядке. Иначе и быть не могло. А теперь даже с наперсток газа не осталось. Комиссия будет копошиться полгода, чтобы записать в протоколе: авария произошла вследствие некоторых нарушений технологического режима гиперсветовых силовых узлов. Это мы и без комиссии знаем, потому что следящие системы старт-зоны точно привязали момент взрыва к моменту включения запалов, а больше мы не узнаем ничего! Но я скажу тебе другое. — Он угрожающе выбросил в сторону Ринальдо палец. — Машины — не люди. Они надежны. Если какой-то осел за пультом не справился с переходом в надпространство, не машину следует винить! Вспомни. Когда под тобой взорвался тренажер, не он был виноват, а ты! Твоя паршивая реакция!

Чанаргван умолк, но казалось, что широкий мрак кабинета еще звучал несколько секунд, рассасывая его трубный голос в мякоти портьер. И тогда Ринальдо сказал:

— А если снова?

— Перестань! Ты не понимаешь. Все будет в порядке. Я знаю эти машины, — в голосе Чанаргвана прозвучала нежность, — я сам их испытывал когда-то, сам принимал первый образец… Они безотказны, Ринальдо. Дважды одна глупость не повторяется. Ну? Хватит воду в ступе толочь, время дорого. За сутки надо много успеть.

— Мне это как-то не нравится, — сказал Ринальдо.

— Ты согласен или нет? — закипая, спросил Чанаргван.

Ринальдо поднял голову со сцепленных кулаков. На лбу его долго таяло белое продавленное пятно.

— Нет, — спокойно ответил он наконец. — Что дальше?

— Так, — ровно и угрожающе проговорил Чанаргван. — Что конкретно ты предлагаешь?

Ринальдо пожал плечами.

— Надо подумать.

Чанаргван вскочил и, сжав губы, забегал от стены к стене. Дахр болезненно следил, как его отец — в развевающихся свободных брюках и затянутой застежками рубахе, громадный, похожий на льва, оттопырив брезгливую адмиральскую челюсть, мечется по кабинету, взбивая воздух позади себя.

— Успокойся, дружище, — попросил Ринальдо.

— Что мне, философствовать сейчас с тобой?

Ринальдо улыбнулся половиной лица.

— Удостой.

— Я не могу без тебя решать такое, — сказал Чанаргван после паузы.

— Понимаю, — кивнул Ринальдо.

— Ты просто издеваешься надо мной! Ты уже решился!

— Это ты уже решился. Не надо делать вид будто мое мнение для тебя сейчас чего-то стоит.

— Вот как ты заговорил. — Чанаргван остановился прямо перед ним. — Что бы я ни сделал, ты всегда усмотришь подлость!

Ринальдо улыбнулся. Он ждал этих слов с начала спора.

— Но я все равно буду делать! Я делатель! А ты — говорун!

— Отдай приказ, делатель.

— Ах, приказ! Ринальдо, мне и без Того надоело слышать: ты не в рубке, ты не в рубке… А я люблю быть в рубке!

— Председателем Комиссии по колонизации тебя назначил Совет, — будто извиняясь, напомнил Ринальдо.

— Знаю…

— Там считали, что во главе нужен крупный специалист по космонавтике, практик…

— Знаю!

— Будь моя воля…

— Да знаю я! Ты согласен?

— С чем?

— С моим планом! — Он осекся, увидев, что Ринальдо улыбнулся снова. — Так. Улыбаешься. Знаешь, что это значит? — спросил он с угрозой.

— Что?

— Что по существу сказать тебе нечего.

— Чанаргван, — позвал Ринальдо безнадежно. — Меня победить — это не самое главное сегодня. Остынь. Надо подумать.

— Надо решать, — ответил Чанаргван и, резко повернувшись, пошел из кабинета. У двери обернулся. — Надо спасать людей. Я в рубке, понял? Ответственность на мне. А ты, — он презрительно скривил сочные коричневые губы, — ты философствуй всласть.

Ушел.

Навалилась тишина и загустела среди портьер.

— Еще попить? — нерешительно спросил Дахр.

— Пожалуй.

Удивительно нелепыми и немощными казались их голоса.

Дахр принес сок. Сел напротив Ринальдо и приник к бокалу; кадык его, острый и раздвоенный, запрыгал вверх-вниз, готовясь, казалось, пропороть тонкую смуглую кожу. Потом встал и зачем-то надел куртку отца, затянулся на все ее бесчисленные застежки и сразу стал похож на некоего межзвездного корсара из подростковой телепередачи.

— Хорош, — одобрительно сказал Ринальдо.

— Я полечу с ними, — сказал Дахр. — Меня уважают. Мне верят молодые. Я сам объясню им на Терре, я умею, ты знаешь.

Ринальдо знал.

— Ты сошел с ума, — сказал он. — Ты…

— Я полечу именно сейчас, — настойчиво сказал Дахр. — Именно завтра.

— Дурачок! — крикнул Ринальдо, старчески надрывая голос. — Неужели ты думаешь, что никто, кроме тебя, не сумеет! Именно вот ты, кто мне так нужен… — Дахр глядел непреклонно. — Дурачок… — медленно прошептал Ринальдо.

— Им там будет очень трудно. А ведь это мы их послали. Ты, отец, и… получается, что и я, раз я слышал и ничего другого не смог сказать. Но вы не можете быть с ними. А я могу.

— Ох, подожди, Дахр, — умоляюще сказал Ринальдо. — Подождите вы все. Ведь случилось событие из ряда вон. А вы оба рветесь героически его забыть и как ни в чем не бывало начать с нуля. Но ведь произошло же! Надо подумать.

— Ринальдо. Ты же знаешь, сутки промедления — сто тысяч жизней. Да, нам будет очень трудно на Терре без техники, но мы справимся. Справимся, Ринальдо, не бойся.

— О Господи… Ты хоть слышишь меня, Дахр?

— Я слышу, а ты? Ведь другого выхода нет. Ты согласен?

— Нет! — бессильно закричал Ринальдо. — Не согласен!! Что? Теперь не полетишь?

С едва слышным шелестом раздвинулась дверь, и голос секретаря сказал:

— Радиограмма на ваше имя, товарищ заместитель председателя Комиссии.

— От кого? — тихо спросил Ринальдо.

— От председателя Комиссии.

— Дайте.

Чжуэр подошел почти неслышно — только поскрипывали ремни его любимого, застегнутого наглухо комбинезона. Подал бланк Ринальдо, тот распечатал. Трепещущие буквы нехотя склеились в слова: «Зачем ты послал Дахра? Никогда не прощу». Ринальдо выронил бланк на стол, стоявший вплотную к прозрачной стене диспетчерской. Ему хотелось завыть и покатиться по полу. Но не было сил. Он только закрыл глаза. Чжуэр мимолетно скользнул взглядом по неприкрытым строкам.

— Он вам очень мешает, — мягко, с едва уловимым оттенком вопроса произнес он. Ринальдо молчал. — Он вас просто замучил.

— Я сам себя замучил, — прошелестел Ринальдо. — Я все время чувствую себя виноватым.

— Виноватым за что? — неподдельно удивился Чжуэр.

— За все. За взрыв. За то, что Дахра не удержал. За то, что Чанаргвана не удержал… не поддержал… и не переубедил…

— Что вы говорите такое?

— А раз я считаю себя виноватым… все тоже считают виноватым меня.

— Он вас замучил, — жестко, почти хищно сказал Чжуэр.

— Он мой старый друг.

— Он мешает делу. А вы не настаиваете в Совете, чтобы его убрали.

— Вот видите, опять я виноват… Все, Чжуэр. Давайте не будем об этом больше.

— Он погубит дело, — сказал Чжуэр, послушно идя к двери. Ринальдо молча поднялся, и Чжуэр, не говоря более ни слова, вышел.

С верхнего этажа Ринальдо смотрел на кашу голов, медленно ползущую к катерам, — нескончаемую, шумную… Впрочем, о шуме он мог лишь догадываться. В диспетчерской космопорта было тихо. Ринальдо стоял у стеклянной стены и все надеялся углядеть в двухстах метрах внизу чужого сына, но это было невозможно. И, когда катера поплыли к синеве, Ринальдо понял, что плачет. Последний близкий человек покидал планету — несчастную, исстрадавшуюся планету, которой снова фатально не везло. Ринальдо оставался совершенно один. Он отвернулся от космодрома и стал смотреть сквозь противоположную стену на лес, в котором, наверное, так славно бродить одному, или с сыном… или с женой и сыном… «Когда я последний раз был в лесу?» — подумал Ринальдо и попытался вспомнить, но получилось так давно, что он опять повернулся к бескрайней серой плоскости взлетного поля. Толпа редела. Катера, словно воздушные шары, продолжали быстро всплывать. Ринальдо уставился на один и провожал его взглядом, пока тот не пропал с глаз. Тогда он вернулся к столу, сел и стал просто ждать.

Пассажиры

— Мой отец улетел вчера, — оживленно говорила Галка, оглядываясь по сторонам с любопытством. — Мы прилетим, а он уже меня ждет, представляешь? Думает, я одна. А нас двое!

Гжесь вымученно улыбался. Ему было ни до чего после прощания с родителями. Галка оторвалась от созерцания салона и коридоров лайнера, по которым они проходили, и взглянула на него.

— Ой, прости, — упавшим голосом прошептала она.

— Ничего, ничего, я слушаю. — Рука Гжеся была мягкой и безвольной, будто мертвой. Галка погладила большим пальцем тыльную сторону его ладони, и он ответил тем же — но лишь благодарно, не жарко. Галка тихонько вздохнула.

Они вошли в ее каюту. Гжесь поставил в углу небольшой Галкин саквояж и замер в нерешительности, продолжая рассеянно держать ее руку в своей. Галка молчала, ждала.

— Ты… — сказал Гжесь. Она сразу напряглась, но больше он ничего не успел сказать.

— Внимание! — раздалось с потолка. — Просьба ко всем пассажирам приготовиться к переходу в надпространство. В центральных салонах ваших секторов найдите нейтрализационную камеру, индекс которой совпадает с индексом вашей каюты и вашего жетона. Переход будет осуществлен ровно в шестнадцать часов.

— Идем? — спросил Гжесь. Она кивнула.

— Ой, мама! — Гжесь уставился на человека, шедшего по коридору мимо открытой двери каюты. — Смотри! Это же Дикки!

Они встретились, как два вихря.

— Ты как здесь?! — кричал Гжесь, приплясывая вокруг друга.

— Дикки! — визжала Галка и чмокала его в обе щеки.

— Да тише вы! — важно отвечал Дикки, не стараясь отбиться от поцелуев, что было в какой-то степени изменой принципам. Но в такой день можно слегка поступиться принципами. — Я на нелегальном положении, — загробным шепотом произнес он, и Гжесь с Галкой остолбенели.

— На чем? — Гжесь переспросил с ужасом и завистью, потому что такое он слышал доселе лишь в старом кино и в кино о старых временах, а чтобы можно было с полным правом применить к себе эти великолепные, наполненные героизмом и гордостью слова, — такого ему не доводилось встречать.

— Пока вы миловались на бережку, я еще ночью подкопался под биоблокиратор и прошел под лучом, а потом мне зверски повезло: какая-то тетка в последний момент сдрейфила лететь, я ее приметил и под шумок выклянчил жетон.

— Ай да ты!

— Да уж я такой; — самодовольно ответил Дикки.

— И как это я в тебя до сих пор не влюбилась?

— А вы все чувствуете, что я сам по себе. Вы в тех влюбляетесь, кто с вами сю-сю, му-сю-сю, а мне некогда, я дело лечу делать!

— У, Бармалей какой!

— Дикки, я тебя опять вызову!

— Ах, Гжесь, он ведь прав, я его прощаю… Как же здорово все устроилось!

— Вместе!

— Опять вместе, ребята! Меня, меня благодарите, ручки мои лобызайте золотые…

— А чего, я готовая…

— Галка, не смей, возревную!

— А вы знаете, что нашим рейсом летит Дахр? Я его видел сам. В седьмом секторе, кажется, его каюта. Ей-богу, у нас будут какие-то особые задачи!

— Уважаемые пассажиры! До перехода остается десять минут. Просим вас занять места.

— Ребята, — сказал во мраке и тесноте голос Галки из переговорного устройства. — Слышите, ребята? Я волнуюсь ужасно…

— Ерундень, — раздался солидный голос Дикки. — Глупая ты женщина. Мы вместе, и мы летим на Терру. Не волноваться надо, а буйно ликовать!

Капитан звездолета нажал кнопку стартера, и двенадцатикилометровый корабль на несколько секунд запылал, словно маленькая звезда.

Ринальдо

Диск солнца коснулся иззубренной кромки леса. Ринальдо смотрел прямо на этот диск. Глаза слезились. Но он смотрел слепыми от сверкания, ненавидящими глазами, хотя животворное мертвое солнце не было виновато ни в чем.

Раздвинулись двери диспетчерской, и голос Чжуэра сказал:

— Шифрограмма на ваше имя.

— Положите на стол, — ответил Ринальдо, не оборачиваясь. Ему было все равно. Дахр улетел, и теперь на этой планете некого стало спасать.

Раздались осторожные шаги и шелест.

— Срочная, — предупредил Чжуэр.

Долг пересилил. Не отрывая глаз от медленно опрокидывающегося за шипастый горизонт светила, Ринальдо спросил:

— Откуда?

— Из Координационного центра, от Астахова.

— Что там?

— Зашифровано вашим шифром.

Чжуэр выжидательно замер. Он знал, что Ринальдо будет читать сейчас. Он работал с Ринальдо не первый год.

— Дайте. — Ринальдо выставил ладонь у себя над головой. Чжуэр вложил в нее бланк. — Ага, спасибо.

Порывшись у себя в карманах, Ринальдо вынул дешифратор и наложил толстую прозрачную пластину на чистый, безупречно белый бланк. После секундной паузы как бы где-то в глубине пластины проступили слова, и от этих слов можно было умирать молча или с коротким предсмертным криком: «Координационный центр — Комиссии. При включении нейтринных запалов звездолет аннигилировал».

Мэлор

— Ну, ладно, — сказал Костя, — уже ночи первый час. Пойду я. Но повторно прошу: не обижайся на шефа за вчерашнюю критику. Я поговорил с ребятами… большинство, в общем, считает, что он перехватил. Давайте будем любить друг друга и не будем нервничать друг друга. — Он улыбнулся, поднимаясь с краешка дивана, на котором сидел. — Отчего бы тебе не возобновить прекрасную привычку убирать ложе по утрам?

— Хлопотно, — застенчиво улыбнулся Мэлор в ответ. — Вечером же все равно обратно стелить.

— М-да… А Бекки что же не следит за порядком?

— Ну, Бекки… ей тоже дел хватает. Вот мы тут сидим с тобой, приятно беседуем, а она сегодняшний материал обрабатывает.

Костя всплеснул руками:

— Эксплуататор! Завтра, что ли, не поспеете?

— Завтра еще не скоро, — пробормотал Мэлор, и в этот миг дверь растворилась, выплеснув из коридора в сиреневый сумрак каюты короткий вал света.

— Привет! — удивленно, но обрадованно сказала Бекки Косте. — Опять полуночничаете?

Концы толстых рулонов, пестрых от чисел и многоярусных формул, свешивались, покачиваясь, с ее рук. Мэлор вожделенно сглотнул.

— Привет, коли не шутишь. С чем пожаловала-то?

— Ни с чем, ребята. Результат прежний, — со вздохом ответила она. В ее голосе так и слышалось: вы уж не бейте меня за это. — Вот, — жалобно сказала она и, как фокусница, начала поспешными зигзагами расшвыривать на пол ленту, наспех всматриваясь в то, что пробегало у нее между пальцами. Расшвыряла метров семь, остановилась, протянула Мэлору. Тот замотал головой:

— Да верю я!

— Засим я, пожалуй, откланяюсь, — сказал Костя негромко. — Не горюй, Мэл.

Он нерешительно потоптался, опять разгладил примявшееся под ним покрывало и вдруг, нырнув лицом во всклокоченные рулоны, поцеловал руку Бекки. Она, заулыбавшись, попыталась ему помочь, как-то выпростав ладонь из колышущихся витков, и уронила один рулон — тот мягким, но увесистым комом рухнул вниз и, чуть подпрыгнув на полу, замер.

— Наверно, забыл уж, какого цвета глаза у жены, — укоризненно сказал Костя.

— Карие, карие, — пробормотал Мэлор, с отсутствующим видом глядя на лежащий рулон. Бекки засмеялась и показала Косте язык. Костя хмыкнул.

— Вот, ей-богу, имеем связь, но не ловим, — вдруг внятно проговорил Мэлор. — Пространственные деформации имеют не ту структуру, что мы ожидали по большой теории. Смех и слезы — переселение началось вслепую. Куда спешат? Загорелось вдруг. Не понимаю я их… Завтра третий корабль пойдет, сто тыщ народу, уверены, что их встретят на готовеньком, — а если там заминка какая-то?

— Ну, разумеется, — проворчал Костя. — Твоих прозрений не подождали. Ох, Мэл…

— Но ведь это дело дней! — воскликнул Мэлор. — Надо еще чуть подумать. Я же чувствую — вот-вот что-то сдвинется в мозгу…

— Если так пойдет — у тебя там и впрямь сдвинется.

— А, тебе бы только шутки шутить.

— Мэл, — осторожно спросила Бекки, — ты из-за этого и не просился?

— Ну, в общем, — сразу сникнув, буркнул Мэлор.

Пусть всегда так и знает, подумал он. Она же не терпит, чтобы из-за нее кто-то чем-то жертвовал. Да и разве это жертва? Сдалась мне эта Терра без нее!

Но в душе он все время ощущал: сдалась.

Стало тихо.

— Ну, я пошел, — сказал опять Костя. — Доброй ночи.

Столб света прыгнул из коридора и выпрыгнул обратно.

— Кофе согреть? — спросила Бекки.

— Да нет, какой уж кофе. Спать пора.

— Давай, — сразу согласилась она и стала краснеть. Пошел второй месяц, как они жили вместе, — и все равно краснела. Мэлор отпихнул ногой рулон и шагнул к Бекки. Рулон, шелестя, петляя и разматываясь, укатился к двери.

— Ей-богу, из-за этого, Бекки, — убеждающе сказал Мэлор. — Ведь моя же установка была на очереди, ты подумай… Я же чувствую, что прав… и ты чувствуешь, правда?

Она взяла его ладонь свободной рукой и, по-котеночьи щурясь, потерлась об нее горящим лицом.

Ринальдо

Долгие годы индустрия планеты ориентировалась на переселение. Разработаны были принципы гиперсветовой коммуникации. Построены и испытаны корабли, они продолжают создаваться — молниеносные города, способные перебрасывать на другой край Галактики до ста тысяч людей за рейс. Найдена землеподобная планета. И теперь, когда вот уже, вот уже спасение, когда казалось — успели все-таки и близок был блаженный миг расслабления, счастливого отдыха от трудов, вдвойне невыносимых оттого, что о них и о их смысле непозволительно говорить вслух… Что это? Почему, за что? Ведь гибель…

Ринальдо на ощупь сунул руку в карман и вытащил ампулу с лекарством, приложил к тыльной стороне ладони, нажал на донышко. Лекарство с легким зудом пронизало кожу.

Удушье отпустило почти сразу. Ринальдо осторожно впустил воздух в легкие. Смог увидеть, как Астахов тревожно смотрит на него, перегнувшись через стол.

— Позвать врача? — спросил он опасливо.

— Нет, нет. — Ринальдо попытался улыбнуться. — Пустяки. Уже все. Спасибо, Валя.

Врача… Хоть об пол черепом бейся.

Адмирал молчит и безнадежно глядит в стену. Ему худо. Ведь не кто иной, как он, кричал вчера: я знаю эти машины! Он забыл, что когда вторгается непредсказуемое, конкретные знания пасуют. А неконкретное, вкусовое неприятие не доказывается… почему-то. И адмиралу теперь худо. Настало время этических абстракций — оно всегда возвещает о своем приходе катастрофой, перед которой пасуют конкретные знания, — и он, страдая, ждет, что скажет Ринальдо, который болтает, но выручает: в детстве, когда знойный мальчик не успевал с уроками, потому что надо было целоваться с девочками или драться с другими мальчиками; в Школе астронавигации, когда знаменитый курсант до одури бесился на тренажере, выковывая мужское тело предельными нагрузками, дрессируя себя до полного автоматизма реакций, уводя в неразмышляющий инстинкт каждое движение каждой мышцы и каждой мысли…

И Валя Астахов, друг настоящий, а не рабовладелец от дружбы, единомышленник на вторых ролях, тоже ждет с какой-то потусторонней надеждой; будто можно сейчас встать и сказать: «Нет, в радио вкралась ошибка, корабли целы, я точно знаю». И оба поверят, вот что страшно. Поверят сущей чепухе, ведь правда настолько нелепа и жестока, что нет у сознания возможности принять ее, вместить ее, приноровить ее к дальнейшей жизни. Вернее, приноровить к ней дальнейшую жизнь. Какая уж тут дальнейшая жизнь…

Ну а мне-то от кого ждать спасительной лжи? Спасительной… Спасительная ложь уже была вчера, когда Чанаргван победно трубил в эфир. Хватит. Ринальдо изо всех сил стиснул голову ладонями, но это не помогло. Правды не было. Выхода не было. Смысл правды — давать выход и спасение; а когда нет выхода, правда ничем не лучше лжи. Спасения не было, все катилось в тартарары, и никому он, так привыкший помогать, помочь не мог на сей раз, оттого что он не бог, он всего лишь координатор усилий человечества, а возможности человечества конечны. Исчезающе, пренебрежительно малы по сравнению с той задачей, которую навалила на него природа.

— Послушайте, — вдруг глухо произнес Чанаргван. — А это не диверсия?

Ринальдо увидел, как глаза Астахова, устремленные на него, наполнились серой жутью; и так тошно ему стало, когда он понял, что Валя сразу поверил в этот бред, как бы страшный, отверзающий пропасть, намекающий на неведомого и жестокого врага, но на деле — упрощающий мир до структуры детской страшилки. Тут в троллейбус вошли мертвец и два скелета, и мертвец отнял у мамы ее зонтик…

— Паранойя — плохой советчик, — сказал Ринальдо.

— Но это все объясняет по крайней мере, — неуверенно возразил Астахов.

— Предположение наличия бога, как известно, еще две тысячи лет назад объяснило все и навсегда, — устало парировал Ринальдо. — Неисповедимы пути — и шабаш. Я уж не говорю о том, как удачно объясняет факт восходов и закатов предположение о вращении известного Солнца вокруг известной Земли.

— Демагог, — с ненавистью процедил Чанаргван.

— Кто этим станет заниматься? — немощно выкрикнул Ринальдо.

— Те, кто голосовал против колонизации Терры, — быстро ответил Чанаргван. — У них даже были сторонники в низовых, неинформированных звеньях Совета, если помнишь. Нет, серьезно! — Идея его увлекла. — На всякий случай я провел бы негласное расследование.

— Ты и впрямь не в своем уме.

— Ну хотя бы какой-то маньяк… новый Герострат, — пробормотал Астахов. Он почти молил.

— Штампы, штампы, штампы… Вы что, не охраняли корабли от случайных посещений?

— Охраняли…

— Не проверяли перед стартами?

— Проверяли.

— Но что тогда? — заорал Чанаргван свирепо. — Что?! Ты только возражаешь. Но сам-то понимаешь что-нибудь? Или это и впрямь Господь Бог?

— Все, чего мы не знаем, — это Господь Бог, — сказал Ринальдо.

Замолчали снова. Надолго. Ринальдо обеими руками взял чашку с соком и стал пить медленными, мелкими глотками; чашка тряслась и время от времени больно придавливала нижнюю губу к зубам. Сок был вкусный. Несколько капель выплеснулось на колени.

— Что говорят в Совете? — спросил Астахов. Ринальдо поставил пустую чашку на стол и искоса глянул на Чанаргвана. Чанаргван молчал.

— В Совете не знают, — нехотя произнес Ринальдо.

— Почему не знают?!

Чанаргван не отвечал — темнел, будто скала в ночном тумане.

— Мы пока не информировали Совет, — процедил Ринальдо. — Для Совета, как и для всех, эвакуация проходит успешно, по плану. Мы, — он опять надавил на «мы», безропотно принимая вину на себя, — были уверены, что вчерашняя катастрофа никак не может повториться, и не хотели провоцировать задержку следующих рейсов пустым расследованием, которое стало бы неизбежным, просочись дело в Совет.

— А теперь? — спросил Астахов после паузы. Ринальдо покосился на Чанаргвана. И Астахов покосился. Чанаргван молчал.

— А теперь, — сказал Ринальдо, — откровенно говоря, Валя… я даже не знаю, как построить отчет. Как объяснить, что мы не отчитались вчера. И как объяснить, что мы как ни в чем не бывало угробили сто тысяч сегодня. — Чанаргван отчетливо встрепенулся в сумраке у портьеры, наконец-то решив сказать свое слово, но теперь уже Ринальдо не дал ему и поспешно продолжил фразу, усмехнувшись своей кривой усмешкой: — Разве что ссылкой на диверсию. Но если и есть где-то диверсанты, так это я и Чан.

— Диктатура… — недоверчиво протянул Астахов.

— Да! — вдруг взорвался Чанаргван у стены. — Хоть хунтой назови! Мне нет дела до ярлыков! Мы должны дело делать, поняли? Не болтать, а думать, думать, думать!! — Он замолотил себя кулачищами по голове.

— Покажи нам пример, — попросил Ринальдо тихо.

— Я уже все придумал, — жестко сказал Чанаргван. — Мы столкнулись с невероятным стечением обстоятельств, или с диверсией, или со стихийным бедствием — не знаю. У меня нет времени выяснять это! Но я усилю охрану и буду гнать. — Он выбросил в сторону Ринальдо палец, и воздух кабинета кроваво проколола вспышка рубина на перстне, — в это бедствие корабль за кораблем, пока хоть десять, хоть пять не прорвутся к Терре! Другого выхода нет! Хоть сколько-то спасем!

— Да вы с ума посходили… — потрясенно выдохнул Астахов. — Там же люди…

— Я сына не пожалел!

Напрасно он это сказал. Ринальдо вновь почувствовал, как воздух пропал и остался твердый вакуум. Ринальдо несколько раз заглотнул ртом — наверное, с хрипом и мокрым взвизгом в горле, но сам он, конечно, не слышал ничего. Потом отпустило, и он сразу снова вспомнил, что Земля стала ему совсем чужой. Потому что Дахр не улетел, а погиб.

— Если ты не угомонишься, — с трудом выговорил Ринальдо, — я вызову для тебя врача, а сам выступлю перед планетой. И будь что будет.

Чанаргван испытующе всмотрелся в его лицо и сказал тихо:

— Не выступишь.

— Сейчас почти час ночи, — сказал Ринальдо. — Немедленно поднять капитана сегодняшнего лайнера, пусть вылетит на корабль. Туда. Пусть сейчас же, покуда никого нет, прокатает двигатели и запалы на всех режимах. Максимально осторожно. Несколько раз пусть совершит переход.

— И что потом? — спросил Чанаргван тихо.

— Про потом будем говорить потом, — отрезал Ринальдо, и такая сталь вдруг загремела в его голосе, что Чанаргван смолчал и Астахов опрометью бросился из кабинета.

Все-таки опять я, подумал Ринальдо. Не Чан, не Валя, никто другой.

Оставалось ждать. Три часа, чтобы капитан добрался до лайнера, и еще — пока дойдет сигнал. О взрыве.

Ринальдо не сомневался, что сигнал будет — о взрыве. И поступит он не из рубки лайнера, а с диспетчерской старт-зоны. Ринальдо оглядел чашки, но во всех было пусто, только на донышках желтели крупные янтарные капли.

— Что, налить тебе? — спросил Чанаргван.

— Налей, — согласился Ринальдо.

Он не думал больше ни о чем. Он ждал, и секунды текли. Он ждал, хотя знал, что взрыв — будет.

Будет. Но пока нет рапорта о нем — можно постараться вообразить, что все миновало, паутина разорвалась, разомкнулись клещи обстоятельств…

— Ты знал, что так случится? — тихо спросил Чанаргван, ставя перед ним две чашки с соком. — Я все время вспоминаю вчерашний спор — ты ведь уже чувствовал…

Нет, этого Ринальдо не чувствовал. Еще вчера трагедия была из ряда вон выходящим ударом, а счастливый исход — закономерной, сделанной победой. Она была подготовлена всем течением дел, годами напряжения. Награда по заслугам полагалась человечеству — хотя бы той части, что ее получит. Первый взрыв был случайностью, болезненной, тормозящей, но не способной остановить. И вот в один вечер земля, скользнув, выпала из-под ног и все тошнотворно перевернулось: случайность стала закономерностью, а закономерность — случайностью. В один день и одну бедственную ночь. Как Атлантида у Платона.

— Я не чувствовал, Чан, — признался Ринальдо. — Просто я хотел спокойно подумать.

— Спокойно… — скривился Чанаргван. Помолчал. — Этот взорвется, как ты думаешь?

— Конечно.

— И что потом?

Откуда я знаю, подумал Ринальдо. Все равно как пытаться, заплыв к форштевню, остановить ладонями океанский корабль. А, собственно, чем мы занимаемся здесь? Комиссия по останавливанию океанского корабля ладонями… Бедственного корабля.

— Надо будет отчитываться перед Землей, — сказал он. — Все как было.

— Тогда Комиссию возглавят другие люди.

— Пусть.

— И о Солнце будешь жаловаться? Но пока тебя на это никто не уполномочивал. Решение о закрытии этой информации принимал не ты.

Ринальдо помолчал, прихлебывая сок.

— Будем избегать до последнего, — сказал он. — Впрочем, как решит Совет.

— Значит, и отчитываться будем только перед Советом.

— Для начала хотя бы перед Советом.

— Не терпится скинуть ответственность, Ринальдо?

— Не терпится перестать быть преступником.

— Трусишь?

— Стыжусь.

— Ты не привык бороться.

— Я привык заботиться.

— Все-таки ты не мужчина, — пробормотал Чанаргван.

Ринальдо покусал губу, припоминая.

— Начальник ведомства барабанов, — медленно заговорил он, — как-то сказал циньскому князю: «Вы, князь, прямы и непреклонны, как летящая к цели стрела». Князь был доволен. Ученый Гунсунь Юэ, узнав об этом, сказал: «Сравнение оскорбительно. Когда князь прям, как летящая стрела, то у него нет глаз, чтобы видеть, что вокруг и что впереди. Когда князь непреклонен, как летящая стрела, то у него нет рук, чтобы натянуть тетиву еще раз, если первую стрелу отнесло в сторону неожиданным порывом ветра. Это значит, что князь, подобный летящей стреле, непременно погубит государство».

— Толковать эти парадоксы можно до бесконечности, — с досадой сказал Чанаргван. — Что проку? Слова.

— Эти слова, — невозмутимо продолжал Ринальдо, — передали циньскому князю, и Гунсунь Юэ был обезглавлен.

Чанаргван помолчал.

— Ты хочешь сказать, что я… — выговорил он и запнулся. Ринальдо подождал, затем пожал плечами. Чанаргван вынул из полуоткрытого ящика стола книгу, открыл, показал Ринальдо. — Ты хочешь сказать, что это обо мне?

Ринальдо опустил взгляд и сразу увидел грубо и нервно отчеркнутое: «По мне, все средства хороши отныне. Я так уже увяз в кровавой тине, что легче будет мне вперед шагать, чем по трясине возвращаться вспять». Он сам это нашел, с жалостью и болью понял Ринальдо. Меня волокли сюда под белы руки, а он читал «Макбета». Или это «Ричард III»? Не помню. Ему до зуда в пальцах захотелось взять книгу и уточнить, но было неловко.

— Это ты сказал, — тихо произнес Ринальдо.

Чанаргван отодвинулся, сгорбился.

— Ну вот, — с угрюмой иронией проговорил он. — Уже и от Матфея в ход пошло. Прогулка по эпохам и культурам. Тридцать веков человечество уродуется на этих проблемах, а итог — словесные игры. Делать-то что?

— Ждать, — ответил Ринальдо.

Они ждали. Час, другой, третий. Ответ задерживался. Они молчали, задыхаясь в сумеречной духоте. И когда за окном начало светлеть, им принесли ответ. Он поступил из рубки. Он гласил: «Все системы работают нормально. Проведено восемнадцать переходов на трех режимах. Готов к старту. Капитан Намье».

И, наверное, с четверть часа они вчитывались и не могли поверить. А потом Ринальдо уткнулся в стол лицом и заплакал. А Чанаргван подошел к окну и размашистым рывком отдернул штору; и алый свет восхода наполнил кабинет.

Мэлор

Мэлор просыпался теперь со странным, полузабытым ощущением детского счастья, словно в давние дни рождения, когда утро уже само по себе сулило подарок у изголовья и ожидание будущей радости вызревало еще во сне. Бекки спала к нему лицом. Если только она не отворачивалась, играя, она всегда была к нему лицом; даже когда он целовал ей спину, даже когда ластился сзади, она ухитрялась тянуться к нему и взглядом, и губами. Чуть звучало ее дыхание, и Мэлор сковался и замер, боясь. Он по утрам не смел даже взглянуть, закрывал глаза — вдруг разбудится; вслепую, в своей темноте, вслушивался и вникал в прильнувшую к нему сказку — хрупкую, мерцающую сказку щеки и колена.

И вновь задремал, потому что работал до пяти утра, а потом вновь проснулся, услышав осторожный шепот:

— Мэл… а Мэл…

Открыл глаза, и она, увидев, что он вернулся к миру, громко велела:

— А ну, поднимайся! Спать ночью надо, как все!

Сама она была уже вполне дневная. Мэлор сладко потянулся и сказал барственно:

— Подайте, голубушка, завтрак мне в постель.

— Что? — возмутилась Бекки. Она всегда очень смешно возмущалась — округляя глаза и округляя рот на букве «о». — Давай поднимайся шустро! Из-за чего теперь-то не спал?

— Да все из-за того же. Новый детектор сочинить хочу. Понимаешь, совсем в ином спектре, где-то даже к нейтрино ближе… — Он потрусил в ванную, открыл кран и начал с удовольствием швырять горсти воды себе в лицо.

— Что за дичь… — Бекки, прищурившись, заглянула к нему, да так и прислонилась к косяку, глядя Мэлору в согнутую спину. Мэлор фыркал тюленем и пускал фонтаны брызг, которые веерами рассыпались по объему; можно было принять их за полыхающий ореол. Мэлор всегда очень живописно умывался, и Бекки всегда любила смотреть на полыхающий ореол — только вот пол в ванной от ореола делался мокрым. Наконец удовлетворившись, Мэлор качнулся к полотенцу, запихал в него лицо и стал ожесточенно вытираться.

— Не то ловим, понимаешь? — пробубнил он из полотенца.

— Понимаю. Все понимаю. Синий стал, под глазами мешки.

— Я мешочник. — Мэлор вылез из полотенца влажный, всклокоченный, действительно с мешками, но отнюдь не синий, а умильно розовый. — В мешках-то главный ум и спрятан… Знаешь, кто такие есть мешочники?

— Слышала… какой-то был старый фильм.

— Генераторы уже врубили?

— Как всегда. С девяти до девяти.

— Зря энергию жгут. Теперь я точно знаю! После завтрака сразу звоню Косте…

Костя пришел сам, когда Мэлор торопливо допивал кофе, а Бекки, которая, никогда не торопясь, всегда все успевала вдвое быстрее, уютно сидела рядом в кресле, поджав под себя колени и уложив подбородок на кулачок.

— Однако спать вы горазды, — укорил Костя.

— A-а! М-м! — ответил Мэлор и едва не подавился.

— Не торопись, жуй радостно! — замахал руками Костя. — Я слышал, ты нынче в ночь мировую науку перевернул?

Бекки при этих его словах покраснела и отвернулась.

— Женщина продала? — спросил Мэлор, поспешно доглатывая. Костя кивнул. — И-эх! — сказал Мэлор горестно и придвинул к себе здоровенную кипу исписанных листков. — Весь эффект поломала… Ну, получай тогда. Вот. Как я догадался, что декваркованные полосы спадаются именно так — я и сам не помню, но потом железно вышло, что ряд уходит в нейтринную область. Да что я тебе буду — ты сам смотри. — Он стал махать бумагой у Кости перед глазами, но тот поймал его руку, зафиксировал и стал читать по порядку, что-то присвистывая едва слышно. Брови его поползли вверх. Мэлор ерзал, порывался что-то объяснить, показать, ткнуть пальцем, но Бекки незаметно его придерживала, и он лишь увлеченно, сопереживающе дышал широко раскрытым ртом да заглядывал посмотреть, до чего уже дочитал Костя.

Костя дочитал до конца и некоторое время молчал. Зачем-то похлопал себя по карманам куртки, бессмысленно озирая при этом стены.

— Тебе бы раньше жениться… — пробормотал он потом. — А то сколько времени ходил вокруг да около…

— Так? — изнывал Мэлор. — Ну ведь так, скажи?

— Чем ты его кормила последнее время? — спросил Костя, повернувшись к Бекки всем корпусом.

— Собой! — заорал Мэлор, и Бекки мгновенно покраснела снова. — Ее порывы благотворны! — Мэлор сиял. — Что, уел я тебя?

— Мало, что уел… — все еще несколько ошалело пробормотал Костя и опять зачем-то похлопал себя по карманам. — И как изящненько, простенько-то как… Черт, впервые за шесть лет опять курить захотел.

— И посему предлагается такая вот схема детектора! — затрубил Мэлор. Схватил чистый лист бумаги и карандаш, стал ожесточенно черкать вдоль и поперек. — Здесь мы отсеем фон… рекваркуем… разделим право — и левоспиральные…

— Знаешь, что у тебя получилось? — засмеялся Костя, вглядываясь в чертеж. — Нейтринный запал для гиперсветового двигателя, только навыворот.

Мэлор перестал чертить; рука его увяла.

— Врешь, — потерянно сказал он.

— Кто врет, тот помрет, — ответил Костя. Возбуждение Мэлора передалось ему. — Да что ты испугался-то? Тебе по потолку бегать положено! Даже приборы новые измышлять не надо, просто затребуем запал, перемонтируем чуток, и будет тебе приемник, это дело недели!

— Так значит… — Голос Мэлора пресекся. — Ты все-таки думаешь, я правильно это придумал?

Костя поднялся.

— Побегу на радио. Нет, к Карелу сначала… Надо послать запрос. Прямо Астахову.

— Костя, — позвала Бекки. — И знаешь… Ведь Мэлоровы генераторы мы уж неделю гоняем на этих самых режимах. Надо запросить заодно, не было ли замечено каких-то странностей во время стартов.

— Во! — закричал восторженный Мэлор. — Вот кто у нас голова! Вот идея! Конечно, они же должны буквально захлебываться нейтринными обломками! Там же надо сначала виртуал рекварковать по л-п осям…

— Да вы спятили, — пробормотал Костя, ошеломленно пятясь под натиском кричащего, пылающего, размахивающего руками Мэлора. — Больше десяти миллионов километров… Мы же всего ничего даем на входе…

— Что ты понимаешь! — звенел Мэлор, захлебываясь. — Ведь на то связь и рассчитана, чтобы малой энергией достреливать до других галактик!

— Да ты что? Всерьез уверен, что уже имеешь связь?

— Конечно! И это называется, человек читал мой бессмертный труд! Бекки, ласонька, ты приберись тут, а я к Карелу побегу…

Счастливая Бекки поднялась на цыпочки и звонко поцеловала Мэлора в щеку.

Ринальдо

Ринальдо остановился, не решаясь встать на ступеньку. Когда-то ступени скрипели, и Ринальдо любил их скрип, оттого что это приходила Айрис. Ветви кленов удлинились и окрепли, резные листья стояли в тихом воздухе вокруг крыльца.

Ринальдо сорвал один из них и размял в пальцах; на позеленевшей коже остались пахучие волокнистые комочки. Вот Земля, подумал Ринальдо и, осторожно отведя ветку в сторону, шагнул и сел на ступеньку. Ступенька промолчала. Конечно, подумал Ринальдо. А вон там, на полянке, я ставил орнитоптер. Теперь нельзя, теперь там цветы. Красивые. Не знаю, как называются. Опять хотелось плакать. Когда-то, когда-то я сидел на этой ступеньке, слушал, как гудят в этом шиповнике пчелы, и думал, что у меня есть будущее. Что мое будущее — не арифметическое распухание настоящего, но — прорыв в принципиально иные просторы… Принципиально иные просторы себя.

Потом он увидел скользившую сквозь кустарник девушку в импровизированной набедренной повязке из цветастого полотенца. Она действительно скользила — ни одна ветка не вздрагивала, ни один листок. Ринальдо узнал ее сразу, хотя прежде видел не иначе как на стереофото, — и неловко встал, хватаясь за резные деревянные опоры по сторонам лесенки.

Девушка увидела его и смущенно съежилась.

— Здравствуй, Чари, — произнес он.

— Здравствуйте, а я вас не знаю, — ответила она. — Вы к маме?

— Разумеется, — ответил Ринальдо и улыбнулся своей половинчатой улыбкой. — И не стесняйся ты…

Девушка, презрительно фыркнув, мгновенно перелилась в гусарски свободную позу — отставила одну ногу, уперла кулак в слабенькое, мальчишеское еще бедро.

— Вот еще! — сказала она. — Я только никак не ожидала, что тут кто-то есть. А что вы в дом не идете? Мама там, я знаю.

— Сидел и смотрел. Я только что пришел, а здесь у вас замечательно. Тебе нравится?

Она кивнула, и волосы влажным клоком навалились ей на лоб — черные, смолянистые, жесткие. Чанаргвановы. Она сердито отшвырнула их к затылку. На левом ухе ее массивно раскачивалась длинная золотая капля — клипс кристаллофона.

— Да… Только вот Дахр улетел, без него скучно. Я ему так завидую. Мне еще года два ждать, а он через отца выклянчил, улетел вне очереди… Я вот так никогда не умею. — Она безнадежно шевельнула рукой. — А вы кто?

Ринальдо прикинул, кто же он.

— Да так, знаешь… старый знакомый. А что это за цветы?

— Где? — Она обернулась. — А… Орхидеи… специальные, для этих широт. Мама сама выводила, вы разве не слышали? Об этом писали.

Ринальдо виновато развел руками.

— Не довелось как-то. Знаешь, за всем не уследишь. Ты не замерзла?

— Вот еще! — опять возмутилась она. — Я зимой купаюсь! С Дахром вместе. Это брат мой, — спохватилась она. — Везунчик. Вы с нами поужинаете?

— Если не стесню.

— Стесню… — Яркие губы ее недоуменно надулись. — Этакий домина на двоих. Гость каждый на вес даже не золота, а я уж и не знаю чего. Горючего для гиперсветовых кораблей, вот чего. Маме-то никто не нужен, а я… она хочет, чтобы я все время при ней сидела, вот буквально все время. Вы уж заходите, пожалуйста. — Она просительно взглянула на Ринальдо сквозь длинную блестящую челку, опять навалившуюся на глаза. Глаза огромные, пламенные, черные, как сливины, — отцовские глаза…

— Почту за счастье, — сказал Ринальдо.

Чари мягко и точно, как рысь, вспрыгнула к двери, минуя ступени. Ее плечо пронеслось мимо лица Ринальдо — круглое и светлое, блестящее не успевшими высохнуть каплями близкого озера. Ринальдо улыбнулся половиной лица и на миг прикрыл глаза. Плечо от матери.

— Надо же… — пробормотала Чари удовлетворенно. — Вот так идешь, идешь — и вдруг человека встретишь… Ма-ам! — звонко крикнула она и ударом ноги распахнула дощатую дверь. Изнутри густо и сладко пахнуло дачей. — Ма-ам! Тут к тебе ужинать пришли!

Ринальдо осторожно двинулся вслед за девушкой. Она раскачивала бедрами, стараясь казаться взрослее, и полотенце ее, как хвост, моталось вправо-влево. Ринальдо поймал себя на совершенно инфантильном желании дернуть за этот хвост.

— Не споткнитесь, тут доска из пола оттопырилась, — предупредила Чари, и Ринальдо споткнулся. Чари поддержала его ловко и небрежно. — Ну я же предупредила! — укоризненно сказала она.

— До старика долго доходит, — невнятно от смущения попытался оправдаться Ринальдо. Чари воззрилась на него — в сумраке коридора казалось, что глаза у нее светятся собственным светом.

— А вы что, разве старик? — удивленно сказала она.

Рука ее была прохладной; тонкой, но крепкой. Отцовская рука.

Чари открыла еще какую-то дверь — на этот раз на себя, изящно и нарочито манерно потянув за ручку мизинцем и безымянным, — и стало светло.

— Я уж проголодалась, пока ты… — сказала Айрис, поднимая голову к открывшейся двери. И подняла. И перестала говорить, и провела ладонью по задрожавшим губам.

— Здравствуй, — сказал Ринальдо и, подойдя, поспешно подал ей руку — он очень боялся, что она захочет чмокнуть его в щеку. Прежде Айрис со всеми здоровалась и прощалась так. Впрочем, Ринальдо сразу понял, что опасался зря. Айрис секунду помедлила, потом ответила на рукопожатие и произнесла:

— Здравствуй, Ринальдо… — глотнула. Как Чанаргван. Надо же, подумал Ринальдо, как Чанаргван над шифрограммой. Сроднились. — Ты давно здесь не был. Садись.

— Давно. Все, знаешь, недосуг…

— Вас можно поздравить? — спросила она. — Чари, детка, закажи нам что-нибудь на свой вкус.

Она сильно изменилась, подумал Ринальдо, садясь. Раньше она ни за что не показала бы волнения.

Да раньше она и волноваться бы не стала.

— С чем поздравить? — спросил Ринальдо, жадно рассматривая ее лицо. Она настолько изменилась, что смутилась, отвела взгляд и поправила воротник, а затем подняла его, чтобы не видны были молочно-белые, слегка украшенные веснушками плечи. Чари стояла у двери и смотрела не дыша.

— Ну, как же, — сказала Айрис. — Дело запущено наконец. Третий корабль пошел.

— А, — сказал Ринальдо, — ты об этом… — На стене висело стереофото Чанаргвана времени школы: ослепительная улыбка, блестящий летный комбинезон в обтяжку, в руках — необъятная охапка полевых цветов, он держал ее, как держат младенца; позади — небо с веселыми облачками. — Да, мы не зря потрудились, — подтвердил он, издеваясь. — Жизнь прожита не напрасно. Теперь можем позволить себе ежедневные старты, а в будущем — до трех, а то и четырех в сутки. Колонизация началась замечательно.

— Я поздравляю искренне, — сказала Айрис. — Чан тебе здорово мешает?

— Нет, что ты. Мы отлично сработались.

— Чари, я просила ужин.

— А… а что вы любите? — нерешительно спросила Чари из-за спины Ринальдо. Ринальдо повернулся к ней:

— Я всеядный.

— А больше-больше всего?

— Да как сказать… — Ринальдо покосился на Айрис.

На Чари прямо-таки написано было: хоть режьте, а я принесу самое ваше любимое. Но не в коня корм. Ринальдо давно забыл, что именно он любит. Любить было некогда, он или думал, не замечая поспешно заглатываемой пиши, или что-то кому-то доказывал и во время обедов, и во время ужинов, и во время завтраков тоже. И всегда похваливал: ого, как вкусно сегодня готовят.

— В такую жару наш гость даже вечером запросил бы окрошку. Ну, еще ломоть буженины и бокал грейпфрутового сока. Вот такая мешанина. У него странные вкусы, детка.

— Ты так считаешь? — искренне удивился Ринальдо. — Я думал, у меня вовсе нет вкусов.

— Тебе только кажется. На самом деле ты очень привередлив. — Ее губы уже перестали дрожать.

Вот эти губы…

— Я поняла, — сказала Чари робко.

Айрис принялась изучать платье у себя на коленях. Потом принялась тщательно разглаживать его ладонью. Чари тихо вышла.

— Ты зачем приехал? — спросила Айрис, не поднимая глаз.

— Просто так, — ответил Ринальдо асимметрично улыбнувшись. — Давно хотел — а теперь появилось свободное время.

Это была неправда. Он приехал не просто так. Третий корабль погиб сегодня, несмотря на ночную проверку, взорвался на старте в четыре часа дня, как и первые два, и на нем были убиты еще сто тысяч тщательно отобранных замечательных людей. Будто и впрямь куражился и хохотал над бессилием слегка разумных муравьев божок-садист. Ринальдо приехал оттого, что опустились руки. Приехал вспомнить. Воскресить. Вновь полюбить и вновь возненавидеть. Он давно уже не любил и не ненавидел — только спасал; и теперь спасать, не любя, не хватало сил.

— Детей нет? — спросила она. Ринальдо не ответил. — Почему ты украл у меня Дахра?

— Я ничего никогда не крал, Айрис. Даже безделушек. Тем более того, что мне дорого.

— Что?

— Я говорю, украсть, что любишь и в чем нуждаешься, куда труднее, чем то, что безразлично… ты так не считаешь? Это как бы капитуляция. Как бы сам признаешь, что недостоин того, что любишь. И никогда уже не будешь достоин, никогда уже не сможешь добиться естественным путем.

— Что за вздор, Ринальдо! Я просто не могу понять твоих вечных максим! Сколько же можно всех воспитывать?

Он хотел ответить, но не успел.

— Как ты мстишь. Сколько злобы, ненависти… Неужели можно столько лет любить и желать зла?

— Не знаю, — сказал он. — Про зло — разумеется, чушь, а вот любить… — Он пожал плечами. — Просто без тебя мне как-то бессмысленно. Как-то скудно, понимаешь?

— Скудно… — задумчиво повторила она. — Понимаю…

Она не понимает, подумал Ринальдо. Она знает лишь свое «скудно»: Чан в Совете, Чан в Коорцентре, Чан на испытаниях. Чан в рейсе. Чан с друзьями. Чан с подругами… Потом налетит вдруг — топот, смех, крик, грай, нечеловеческий клекот; а поутру — на молочно-белой коже смуглые пятна его поцелуев и тающая в сиянии неба точка его орнитоптера. Разве это скудно? Это просто смешно.

— Почему ты позволила ему вновь… прилетать?

— Откуда знаешь? — вскинулась она и сразу поникла. — Он?! — Она не произнесла, а почти всхлипнула это короткое слово, настолько унизительной была догадка. Ринальдо не ответил, даже не кивнул, но его глаза никогда не умели врать; конечно, он, ответили они за Ринальдо. — Потому что он добрый! — в отчаянии крикнула Айрис.

Ринальдо улыбнулся половиной лица.

Третий курс оказался критическим для Чанаргвана. Ринальдо ишачил на него как мог, но Чан был уже совершенно не в состоянии заниматься чем-либо, кроме тренажера, он находился на грани исключения и только клял судьбу. Ринальдо делал за него вычисления, а Чан сидел рядом и клял судьбу. И тогда хитроумный Ринальдо отказался что-либо делать и стал говорить: «Бездарь!» Он говорил: «Ты никогда не оторвешься от Земли, разве что пассажиром!» Он говорил: «Тебе пасти коров!» Чанаргван возненавидел его, и Айрис возненавидела тоже: «Как ты можешь сейчас! Твоему другу плохо! Надо помочь, а уж потом указывать на какие-то недостатки…» Только на ненависти к Ринальдо Чанаргван выпрямился; только чтобы доказать Ринальдо, и себе, и всем, что он — не бездарь и что Ринальдо — не настоящий друг. Тогда они еще мыслили подобными формулировками. Полгода спустя Ринальдо, уже собиравшийся все рассказать Чанаргвану, попал в аварию на тренажере. Авария была редчайшей и крупной, почти невероятной, отчасти Ринальдо был виноват в ней сам. Он так и остался полукалекой на всю жизнь, но, пока он валялся по госпиталям и реабилитационным центрам, слава подлеца, бросившего талантливого, но разбрасывающегося друга в тяжкий момент, приклеилась к нему навечно; скоро уж все и забыли, почему Ринальдо подлец, просто известно было, что на него нельзя положиться.

— И с чего это к тебе липнут наши дети? — вдруг сказала Айрис с неприязнью. — Дахр… теперь — Чари… глазищи — во, рот варежкой…

— Они мне доверяют.

— Вздор! Не знаю, как там Дахр, но о каком доверии может идти речь между мужчиной и женщиной?

Бедная, подумал Ринальдо. Сгорела.

— А о чем может идти речь?

— О терпении, — отрезала Айрис. — Только о терпении. Ничего не знать и делать вид, что все — как всегда.

Ринальдо только головой покачал.

— Идите есть! — крикнула Чари, растворив дверь. В комнату повеяло свежим и вкусным. Ринальдо оглянулся. Чари успела переодеться. На ней была теперь вызывающе изящная, короткая полупрозрачная хламида и невесомый, совершенно прозрачный синий шарф до щиколоток.

— Ты оделась бы поприличнее, детка, — брезгливо приказала Айрис.

— Вот еще! — с вызовом ответила Чари и уставилась на Ринальдо. — Теперь все так носят, — добавила она отчаянно, — когда хотят понравиться.

— Ринальдо, — сказала Айрис устало. — Уходи.

— Мама…

— Помолчи. Ринальдо, я тебя прошу. Ты здесь не нужен. Ты же всегда это понимал, и сейчас понимаешь.

— Нет, — ответил он с непривычным и оттого еще более сладким ощущением причинения ответной боли. Запретным и великолепным. — Не понимаю.

Лицо Айрис покрылось красными пятнами.

— Выметайся.

— Мама! — вспыхнула Чари. — Как тебе не стыдно!

— Молчи, ты не понимаешь.

Ринальдо медленно поднялся. Чари подскочила к нему и с силой ухватила за локоть.

— Не вздумайте уйти, — быстро произнесла она. — Это бывает с ней. Это оттого, что Дахра нет и отец снова перестал прилетать. Я уже поставила на стол замечательную окрошку, вы в жизни такой не пробовали…

— Чари-и… — с мукой выдавила Айрис. — Ты не понимаешь!

— И не желаю, — энергично возразила Чари. — Не желаю понимать, как можно так обижать человека. Когда поймешь такую гадость — надо перестать жить.

— Чари, — укоризненно произнес Ринальдо, осторожно освобождаясь от ее крепких пальцев. Чари озадаченно смотрела на него. Айрис бессильно уронила голову на сомкнутые ладони; длинные белые волосы упали почти до колен, слабо раскачиваясь единой слитной массой.

— Этот чижик — мой первый муж, — глухо произнесла она из-под волос.

Глаза Чари стали на пол-лица.

— И… правда? И я — вот его дочь?

— Нет! — выкрикнула Айрис, вскочив и сделав непонятный жест руками. — Никогда!

— А что же ты… Все равно не понимаю. Его дочь, скажи!

— Нет, Чари, нет, — мягко сказал Ринальдо. — Мы с твоей мамой были очень недолго. Подо мной взорвался тренажер, и я стал смешной. А твоя мама — трагическая натура, она не любит смешного.

Тогда компания студентов разлеталась с пляжа; Ринальдо не было, он, как всегда, не сумел выкроить время, был занят, и Айрис загорала сама по себе, одна, и им с Чаном, которого она давно знала как близкого друга мужа, было по дороге. Он вел орнитоптер в двух метрах над морем, вдоль скалистого берега, лавируя на предельной скорости с немыслимым мастерством, в полумраке, грозившем стать тьмою. Айрис вскрикивала ежеминутно, и Чанаргван оборачивался к ней, сверкая безукоризненной улыбкой. «Мы убьемся… столкнемся…» — пробормотала она, судорожно цепляясь за его локоть. «Не убьемся», — просто ответил он, и она поняла, что это правда. «Мы убьем кого-нибудь…» — беспомощно прошептала она, в глубине души ожидая, что он ответит: «Не убьем», — и это тоже будет правда, но он снова осветил ее абсолютно правильным полумесяцем улыбки и ответил: «Пусть не зевают», — и все в мире внезапно стало на свои места — так правильно, как она и помыслить не могла до той поры, только предощущала, что возможна некая высшая правильность и точность; кровь зазвенела раскрепощенным гонгом, а Ринальдо с его куцей мудростью, с его вымученными, причудливо и бесплодно сплетенными моралите пропал навсегда. Чан помолчал еще, потом полуобернулся к Айрис: «Это сама жизнь летит под крыло. Преданно стелется, и отлетает, и кричит: задержись, возьми меня! — Он помедлил. — И ты берешь».

Этот вечер все решил. Но Чанаргван был порядочным человеком, и Айрис тоже. Он взял ее лишь через год, когда Ринальдо был уже в реанимации, и взял не подло, а на целых шесть лет.

За окном гомонили птицы.

— Мама… — беззащитно сказала Чари.

— Ну не так же это было, не так, — болезненно выговорила Айрис. — Почему ты всегда лжешь?

— Чтобы мне верили, — мгновенно ответил Ринальдо.

— Слышала? — крикнула Айрис.

— Ты, например, мне верила, только когда я врал и притворялся не собой. А стоило мне по рассеянности или усталости захотеть внимания к собственной персоне, а не к желанной тебе модели, я сразу вываливался из отношений. Все связи рвались. Это такая жуть была — даже когда ты меня ласкала, я не мог отделаться от чувства, что ты не меня ласкаешь, а того, кем я прикидываюсь тебе в угоду. Нам в угоду. При этом ты до самой аварии утверждала, что, кроме меня, тебе никто не нужен, что во мне твои корни…

— Перестань!

— А я всегда всем верил и очень хотел, чтобы всегда верили мне. Хотя бы в главном. Совершенно не переносил недоверия. Совершенно не понимал, как это можно — не верить. Потому что верить — это и значит: понимать, не отмахиваться от чужих слов, как от маловажной ерунды, а принимать их как требующий осмысления, учета, уважения факт природы. И, готовясь к какому-то главному — я тогда думал еще, что у нас будет главное, — я принуждал себя лгать, чтобы ты привыкла, что я не обманываю.

— Болтун… — Айрис села опять, глаза ее блестели торжеством. — Сколько лет прошло, а я не могу без отвращения слышать твой голос.

Ринальдо почувствовал, как Чари снова взяла его за руку.

— Пойдемте, — сказала она тихо. — Вы хотите есть? Или… хотите, я вас провожу?

— Хочу, — сказал Ринальдо. Это была правда. Странно, подумал он, я был убежден, что давно уже разучился хотеть для себя…

— Чари, — мертво произнесла Айрис. — Если ты выйдешь сейчас из дому, можешь больше не возвращаться. Я тебя не впущу.

— Ты думаешь, я так люблю этот дом? — звонко спросила Чари.

На крыльце они остановились, и Чари глубоко вдохнула лучистый, зеленый от летних листьев воздух.

— А знаете, Ринальдо, у нас здесь птицы ручные, — вдруг сообщила она. — Вот так руку подставить — и тут же прилетит. Раньше мне нравилось их с ладони кормить, а теперь разонравилось. Не люблю ничего ручного.

— На мой взгляд, — улыбнулся Ринальдо, — для птиц быть ручными не зазорно.

Удивительное существо была эта Чари. Ей открыто можно было, не боясь обидеть или нажить противника, заявить о своем несогласии, да еще по такому чудесному вопросу, как кормление с ладони птиц.

— Для птиц — да, — нетерпеливо сказала Чари, — но и люди… Вот мама — устраивает трагедии из любящих людей и в трагедиях этих прямо купается, рыдает, не спит… И ничего не чувствует, по-моему.

— Отчего же непременно из любящих?

— Так вот именно потому что ручные и риска никакого! Как птица. Подставишь пустую ладонь, без зернышек, — прилетит, растерянно так покрутит головкой… на один бок, на другой бок, дескать, что ж вы так обманываете… улетит. Через пять минут опять подставишь пустую ладонь — и тут как тут. И она-то рада-радешенька, что к ней прилетают именно впустую! На корм-то к кому угодно прилетят! Тщеславие одно…

— Чари, а вам никогда не приходило в голову, что синицы прекрасно все видят издалека, но просто не хотят разочаровывать пустую ладонь. Хотят сделать ей приятное, что ли… Обман на обман — а в итоге все-таки общение. Побыли вместе.

— Никак не пойму, — проговорила Чари. — Неужели вы все еще любите?

Ринальдо смущенно погладил свою лысеющую голову.

— Есть столько состояний между «любишь» и «не любишь»…

— Не могу представить, — решительно сказала Чари. — Уж или да, или нет.

— Это не совсем так, — с удовольствием не согласился Ринальдо. — И потом, Чари… Надо расставаться вовремя. Чтобы застраховать себя от одиночества. Понимаете?

— Не понимаю, Ринальдо.

— Чари. Если разойтись, покуда еще любишь, только не можешь быть вместе, — остается воспоминание. Остается надежда на новую встречу. Есть для чего жить, есть для чего становиться лучше, делать все, что можешь, как можно лучше… Если промедлить — душа выгорит в бесплодной борьбе и останется пепелище. — Он помедлил. — Мне часто бывает грустно, но пусто — никогда. А ведь пустота хуже грусти. Грусть помогает работать. Пустота сушит, останавливает. Я никогда не стану одинок.

Чари, чуть приоткрыв рот, потрясенно и зачарованно смотрела ему в лицо. Когда он замолчал, она отвернулась, оглядывая лес, но в лесу раздался приближающийся топот, и Чжуэр, вздымая тяжелыми бутсами песок тропинки, вылетел галопом из-за поворота. Он тяжело дышал, и воротник его перетянутого ремнями комбинезона был расстегнут на одну пуговицу; но еще на бегу, поймав удивленный взгляд Ринальдо и истолковав его по-своему, как относящийся к форме происходящего, а не к самому происходящему, он застегнулся ловким, скользящим пролетом левой руки. А в правой трепетал белоснежный бланк шифрованной депеши.

Ринальдо успел увидеть, как изумились глаза Чари, и мгновенное удушье сжало грудь. Ринальдо на миг ослеп и оглох — но тут же пришел в себя, откинувшись спиной на резную опору, и первое, что он увидел, прозрев, снова были ослепительные глаза девушки, с испугом и беспокойством устремленные на него.

— Ну, что там взорвалось еще? — услышал он собственный небрежный голос.

— Зашифровано вашим шифром!

Ринальдо уже привычно, с ледяной душой, наложил дешифратор. Он думал, что готов ко всему. Он снова ошибся.

«Координационный центр — Комиссии. С Ганимеда, из Института физики пространства, поступил крайне странный запрос. Не исключено, что он имеет связь с событиями последних дней. Во-первых, дирекция просит прислать звездолетный нейтринный запал для проведения неких экспериментов. Во-вторых, по просьбе сотрудника института Саранцева М.Ю. — специально оговорено, что по частной просьбе, — институт запрашивает, не было ли замечено неполадок и сбоев в работе нейтринных запалов при последних стартах».

Вот теперь ноги перестали держать Ринальдо. Все спалось, и бесформенно слепилось вокруг, и погасло. Чжуэр попытался поддержать Ринальдо, но Чари порывисто опередила секретаря; слепая ладонь, падавшая в бессильной надежде на случайную опору, встретила ее твердую, горячую руку.

— Вот… — выдохнул Ринальдо и больше ничего не смог произнести. Он чувствовал себя сделанным из мокрой ваты. — Вот. — Он сразу понял все. — Опять как с Солнцем… Чари!

— Я здесь, — поспешно сказала она. — Здесь, Ринальдо.

И тут он понял совсем все.

— Чжуэр! — протяжно крикнул он — так кричат, получив смертельную рану. — Председателю это пошло?!

— Я вручил, — бесстрастно ответил Чжуэр, но Ринальдо показалось, что где-то в глубине его голоса отзвенел торжественный звук фанфар.

— Он не сказал, что в шифрограмме? — тихо спросил Ринальдо.

— Никак нет.

— Что он сказал?

— Он не сказал ничего. Он попросил у меня мой излучатель.

— С какой целью?

— Не могу знать.

— И вы дали?! — потрясенно спросил Ринальдо.

— Так точно. — И вновь за непроницаемой стеной точеного ответа запел победный горн.

— И не спросили зачем?

— Это было бы бестактно с моей стороны, — твердо ответил Чжуэр.

Ринальдо стал пружиной.

— Чари, — бросил он, задыхаясь, — милая девочка, хорошая, спасибо тебе, прости, я бегу. Твой отец в опасности!

И он действительно побежал.

— Чжуэр! — хлестнуло уже от поворота.

Он бежал так, что Чжуэр с трудом догнал его лишь на полдороге к прикорнувшему на песчаном берегу озерца орнитоптеру.

Внизу, медленно поворачиваясь, возникала из дымки устремленная ввысь угловатая громада Совета. Орнитоптер снижался, планируя вдоль нее на предельной скорости, и огненным частоколом летящие окна фасада перебирали, перебрасывали друг другу прерывистый отсвет солнца.

Ринальдо опоздал.

Опоздал буквально на несколько секунд. А возможно, Чанаргван, понимая, что Ринальдо появится вскоре, специально медлил и ждал с излучателем в руке, когда распахнется громадная дверь кабинета, воздух, дрогнув, колыхнет портьеры и щуплая фигурка высветится на пороге, — возможно, эту последнюю маленькую радость он сознательно позволил себе, уже приняв последнее большое решение. Возможно, он думал, что получил на нее право, ибо, возможно, думал, что это решение — самое честное и мужественное из всех его решений. А возможно, он сам уже куражился, как божок-садист, ибо запредельно и непереносимо унизительным для его железной воли борца и первопроходца оказалось то, что все-таки нет ни Бога, ни диверсии, ни стихийного бедствия — ничего, что можно победить и превозмочь, навалившись изо всех сил, — что его сделал мясником просто-напросто нормальный, но необозримый технологический процесс, совсем не враждебная работа самих же людей; и мало того — людей, изыскания которых, находясь в ведении Отдела прикладных исследований Комиссии по переселению, находятся в конечном счете в его собственном ведении. Возможно. Ринальдо не успел даже крикнуть, влетев в сумрак. Тонкий голубой луч хлестнул вдоль портьеры, озарив кабинет невыносимым режущим светом. Стоящий у стола силуэт Чанаргвана, как никогда огромный, призрачный и полыхающий огнями электросварки в этом невероятном мгновенном свете, отлетел в накренившееся кресло, а голова, излучая, казалось, неподвижные облака сияющего пара, замерла в полете. Раздался длинный шипящий звук, будто на раскаленную плиту пролилась вода. Ринальдо долго стоял, захлопнув глаза руками, но голубое дрожащее видение не снималось, пульсировало в мозгу и выцветало медленно, медленно, медленно.

Почти вслепую Ринальдо вернулся к двери, на ощупь тронул выключатель. Свет громадных люстр оказался траурно тусклым. Кабинет раздулся, раздался от непривычного ему верхнего освещения. Вдоль стены, ведя по ней ослабевшей рукой и стараясь не глядеть в сторону стола, в мертвой тишине Ринальдо доковылял до прикрытых портьерами книжных стеллажей. Смысл всех цитат, которые ему захотелось увидеть сейчас, он давно помнил наизусть — но ему нужны были слова, строки, материальные свидетельства того, как, колотясь в тисках преград и противоречий, социальная структура, являвшаяся зачатком той грандиозной общности, во главе которой оказался Ринальдо в эти страшные дни, выстояла против силы, казавшейся по крайней мере не менее неодолимой, чем сила, давившая ныне. Ринальдо снял с полки сразу два тома, раскрыл один — и на пол упала закладка. Отложив книги, Ринальдо с трудом нагнулся и поднял закладку с ковра — то была аккуратная фотокопия, сделанная по просьбе Ринальдо, еще когда он собирал материал для диссертации в исторических архивах. Ринальдо был привязчив — и душой, и рассудком — и с этим документом не расставался никогда. Плотная, упругая бумага глянцевито отблескивала, неся непривычные узоры отпечатанного на старинной механической машинке приказа № 29 по красногвардейскому батальону имени Фридриха Энгельса. «Красное командирство есть сознательное революционное красное геройство, при помощи которого более сознательный революционный боец указывает менее сознательному революционному бойцу, где, как и когда последний должен пролить свою священную кровь во благо мировой революции. Если же красный командир-герой укажет неверно и священная рабочая народная кровь бесполезно прольется, мы самого его прислоним к стенке». Упругий листок мелко, ритмично прыгал в пальцах Ринальдо — пальцы дрожали. Слепящий блик парадной люстры егозил по нему вправо-влево, словно спеша замазать строки непроглядным сверканием, но те подныривали под него и вновь выталкивали на поверхность свои неповрежденные крылья — то левое, то правое. На обширном поле сбоку виднелась едва заметная, бисерная серая вязь — карандашный комментарий, сделанный когда-то и бережно сохраненный копией. Кто это писал? Когда? И, главное, для кого? Ведь в пору таких карандашей к документам подобного рода допускались лишь избранные, а их избирали те, кого избрали чуть раньше, и принцип отбора был один: равнодушен? озабочен лишь карьерой? — тогда читай, твоя идейность вне подозрений… Но, видно, и этот принцип, как и любой другой, время от времени давал сбои — ведь прямо на полях приказа № 29, называвшегося к тому времени «единицей спецхранения», кто-то написал косо, торопливо, комкая слова до малопонятных сокращений: «Но как узнают, что неверно и бесполезно? Кто им это сообщит? 1. Классические утопии Средневековья создавались до вспышки машинного производства, до того как, взамен сельского хозяйства, оно стало осью общественной жизни. Заранее предвидеть этот скачок было невозможно. Точно так же классическая модель коммунизма создавалась без учета грядущей вспышки информационного производства, до того как осью общественной жизни стало именно оно. 2. Информация, пригодная к употреблению, есть продукт труда людей, эту информацию создавших (открытия и пр.) или организовавших (описания, сводки и пр.). Информация есть специфическое — неовеществленное — средство производства (в том смысле, что оно овеществлено не в формах конкретно-вещных, типа станков или труб, а в форме неких сигналов на неких носителях — знаков на бумаге, электромагнитных колебаний на лентах и дисках и пр.), причем такое, которое с XX века имеет решающее значение для управления, планирования и развития. Это значение будет расти в дальнейшем, как на предыдущем этапе росло значение машинного производства. Если преимущественное поступление информации к какой-то группе людей закреплено юридически или организационно, такие люди могут быть названы обладающими собственностью на информацию, а государственная машина, помимо прочего, является орудием охраны этой собственности. Следовательно, всякое регулирование распределения информации есть форма внеэкономического присвоения средств производства, проявление частной или государственно-монополистической собственности на средства производства. 3. В известных до сих пор формациях собственность на неовеществленные средства производства являлась элементом собственности на средства производства вообще. Но если вспомнить ленинское определение классов (группы людей, одна из которых может присваивать труд другой благодаря различию места в общественном хозяйстве) с их четырьмя признаками (место в производстве, отношение к средствам производства, роль в организации труда, способ получения и доля общественного богатства), ясно, что неравноправие по отношению к неовеществленным средствам производства само по себе может служить фактором классообразования. Обеспечиваемая государственным аппаратом возможность присваивать создающий информацию труд и пользоваться его продуктами по личному усмотрению расчленяет общество на слой, отчужденный от неовеществленных средств производства (информационный пролетариат) и привилегированный слой, уже в силу ОДНОЙ ЭТОЙ привилегии всегда обладающий преимущественным местом в производстве, собственностью на центральный элемент средств производства, ведущей ролью в организации труда, специфическим способом получения повышенной доли общественного богатства. Обобществление овеществленных средств производства, происходящее при социализме, не приведет к исчезновению классов и классовых антагонизмов до тех пор, пока частная и государственно-монополистическая собственность на неовеществленные средства производства не будет также ликвидирована. 4. Формула спирального развития, введенная Лениным, выглядит в этом смысле так. Первый виток — три начальные формации, различающиеся по отношениям классов к овеществленным средствам производства. Первобытный коммунизм с его стохастическим распределением продуктов труда; рабовладение — феодализм, осуществляющие отчуждение продуктов труда в пользу господствующего класса методами прямого государственного насилия; капитализм, при котором, в силу краха натурального хозяйства, развития связей, усложнения общества, неовеществленные средства производства становятся осевым элементом экономики, но распределение их в основном остается стохастическим, изоморфным распределению овеществленных средств производства в первобытном стаде. Этапы следующего витка различаются по отношениям классов к неовеществленным средствам производства, поскольку уже ранний коммунизм обобществляет овеществленные, зато устанавливает отчуждение неовеществленных методами государственного насилия, изоморфными методам рабовладения — феодализма. Развитие коммунизма будет обусловлено тенденцией к обобществлению неовеществленных средств производства ровно в той же степени, в какой развитие предыдущих формаций было обусловлено тенденцией к обобществлению овеществленных. Эта тенденция будет приводить к столь же революционным социальным изменениям — но не только социальным, поскольку обретение возможности к усвоению ВСЕЙ существенной для формирования адекватного социального поведения информации КАЖДЫМ членом общества потребует коренной перестройки человеческого сознания, возможно, даже биологической. Но подлинная бес классовость и подлинное отмирание государства возможны только на этом уровне».

Ринальдо бережно отложил фотокопию и открыл оба тома сразу.

«Замечу в скобках, — писал Ленин в статье «О значении золота теперь и после полной победы социализма», — что цифры эти я беру совершенно произвольно, во-первых, потому, что я не знаю точных цифр, а во-вторых, потому, что если б я их знал, я бы сейчас их не опубликовал».

«Что, ежели такое примерно решение будет вынесено, можете вы отрицать его пользу? — писал Ленин в записке Богданову, — его общественное значение, в 1000 раз большее, чем келейно-партийно-чекистски-идиотское притушение поганого дела о поганой волоките без гласности? Мы не умеем гласно судить за поганую волокиту: за это нас всех и Наркомюст сугубо надо вешать на вонючих веревках».

Вот, думал Ринальдо, укладывая фотокопию на прежнее место между страницами и расставляя книги по их гнездам. Руки опять были из мокрой ваты. Вот. «Гласно судить». Но — «не опубликовал».

Саранцев М.Ю. Что же ты натворил такое в своем институте, Саранцев М.Ю., что мы убили двести с лишним тысяч человек? Как надо было узнать о тебе заранее и как заранее предупредить тебя, как?! Как совместить естественную — и социально необходимую, оттого и естественную, кстати — человеческую искренность и необходимость распределять вал информации наилучшим для дела образом? Не знаю. Нет общего ответа. Нет. Все ответы всегда знает только Чанаргван. Вот он лежит.

Ринальдо сел рядом с Чанаргваном прямо на пол. Было так пусто в мире, хоть плачь. Сердце остановилось.

Мэлор

Бекки вошла.

— А эти что там делают? — спросил Мэлор.

— А что им осталось? Бу-бу-бу-бу. Вот что они делают. Бу-бу-бу с умным видом. Сидят, обсуждают и восхищаются. Весь день.

— А знаешь, ласонька, я ведь и не сообразил вчера, что такую штуку придумал. Так спать уже хотел. Вывел закон дисперсии — ну, думаю, вот и все, пора к тебе…

— Чудик, — сказала она с нежностью. — А зачем у тебя свечки горят?

— А у меня и музыка играла, — похвастался Мэлор. — Клавесинчик. Только когда постучали, я чего-то застеснялся, подумал, это из них кто-нибудь, и выключил.

— Свинья ты свинская, слушаешь без меня!

Он метнулся к кристаллофону. Хрупкая музыка возникла снова, зазвенела в мягкие стены.

— Знаешь, — сказала Бекки задумчиво, — когда я слышу такое, мне видится, что кто-то очень добрый… непредставимо добрый, почти как ты, тонкими такими замечательными пальцами перебирает драгоценные камни, чтобы выбрать, какой подарить мне. И они сыплются с ладоней и сверкают, сверкают…

— А мне, — ответил Мэлор, беззвучно подходя к ней, — мерещится мое любимое звездное небо. И взгляд прыгает от звезды к звезде.

Она улыбнулась и сказала:

— Мужчина и женщина…

Он несильно обнял ее, и ее дыхание сразу участилось; он повел ладонью по ее предплечью, потом поднялся к шее, и то, что вдруг кончился воротник и началась она сама, было как вспышка.

— Ты зачем меня к ним прогнал? — спросила она шепотом. Она всегда переходила на шепот, как только он касался ее.

— Не знаю, — так же тихо ответил он. — Хотел, чтобы ты пришла. Это так здорово, когда ты приходишь… Ты чудо. Всякая женщина чудо, а влюбленная — вдвойне, а ты — четырежды…

— Давай возьмем отпуск, — ловя момент, предложила Бекки. — Ты же вымотался ужасно. И вполне заслужил. Неделю поплаваем в каком-нибудь теплом море, а неделю на лыжах побегаем.

— Давай, — сразу согласился Мэлор.

— Я после института была в замечательном спортлагере в Антарктиде, на Земле Королевы Мод. Я еще тогда подумала: если кого-нибудь полюблю, обязательно поеду туда с ним вдвоем. Народу немного, прекрасные трассы, и пингвины так смешно пристают…

— Никогда не был в Антарктиде.

— Правда, говорят, там вроде бы закрыто сейчас из-за отравления — какая-то старая военная отрава вылилась из потайного хранилища, когда начали строить новый аэродром…

— Даже не слышал.

— Прилетим на Землю, я позвоню туда и все выясню.

— А тогда ты там была одна?

— С двумя подругами.

Мэлор улыбнулся.

— Летом там тепло, — мечтательно сказала Бекки. — Солнышко даже пригревает, на крыше большой солярий… а внизу бассейн с океанской водой. И снег сверкает — иногда я очки надевала…

— Пингвинов хочу, — детским голосом сказал Мэлор.

— Будут тебе пингвины, маленький мой! — нежно пообещала Бекки. — Будешь их с руки кормить, вот так… — Она взяла ладонь Мэлора и поднесла к лицу, подождала мгновение, точно зная, просто физически ощущая, как падает у Мэлора сердце от удовольствия, гордости и ожидания, а потом стала целовать ее, упруго покалывая кончиком языка.

В дверь постучали несмело, но долго и настойчиво, не оставляя сомнений в том, что открыть — нужно. Бекки медленно, с удивлением отступила.

— Мэл, — раздался из-за двери голос Карела. — Простите, ребята… Можно к вам? Ответ пришел.

Мэлор метнулся к двери:

— Конечно, можно!

Дверь пропустила Карела, и пламя свечей всполошенно затрепетало, калеча и корча туманные тени на стенах.

— Что?! — спросил Мэлор.

Карел слегка развел руками. Он выглядел непривычно опечаленно и оттого не авторитетно. Как просто растерявшийся друг, а не начальник.

— Запал они обещали… И вот… Тебя зовут, — произнес он извиняющимся тоном. — Со всеми расчетами.

— Куда? — выдохнул Мэлор. — Когда?

— Срочно. — Карел протянул бланк. — Читай…

Мэлор прочитал. Опустил руку.

— Можно мне? — робко попросила Бекки.

— Да, конечно, — ответил Мэлор бесцветно и двинулся к ней, мимоходом выключив кристаллофон.

— И когда? — спросила она очень спокойно, пробежав глазами скупые серые строки. Мэлор обернулся к Карелу. Карел помялся.

— Сейчас, — сказал он. — Они прислали катер.

Бекки прикрыла глаза. Зачем же это, подумала она. Зачем же тогда все, если потом вот так?

— Я с тобой, — сказала она.

— Двухместный катер с пилотом, — сообщил Карел виновато. — Скоростной.

— Завтра, — предложил Мэлор.

Карел пожал плечами.

— Смотри, голова, — проговорил он. — Там ясно сказано.

— Но я не хочу никуда!

— Да что ты паникуешь?

— А больше радио не было? — спросила Бекки.

— Да нет, только вот с пилотом переслали. А что?

— Корабли, — выговорил Мэлор. — Тут ни слова про корабли.

— Дались вам эти корабли! — взбеленился Карел. — При чем тут корабли?

— Только не тяни, — сказала Бекки.

Мэлор судорожно глотнул, глядя на нее.

— Я… — сказал он петушиным голосом.

Провожать его к переходу пришли все, и каждый пожал ему руку, ведь это было очень странно — чтобы вот так кого-то отзывали вместо ответа. А Бекки поцеловала его, глядя совершенно завороженными, бездонно-черными от боли глазами.

— Я скоро, — бодро пообещал Мэлор. — Одной ногой там, другой, сами понимаете, уже обратно здесь. Ты тут… это… будь мне верна.

Ее губы задергались, пытаясь улыбнуться в ответ на его вымученную шутку. Не смогли. Тогда она отрывисто закивала, стряхнув слезинки с ресниц, и почти беззвучно прошептала что-то вроде «Мир фар дайн пуным…».

— Что? — шепнул Мэлор. Она покраснела:

— Старое-старое заклинание. Ужасно старое. Значит, у тебя все будет хорошо.

— У нас все будет хорошо, — сказал Мэлор.

— Пусть будут мне твои беды, — перевела Бекки.

Глава II

Решение

Ринальдо

— Только еще раз хочу вам напомнить, — сказал Чжуэр. — Председатель Комиссии буквально несколько часов назад потерял друга и перенес в связи с этим тяжелейший сердечный приступ. Прошу вас, как бы ни сложился разговор, быть предельно корректным и тактичным.

— Я понимаю, — ответил Мэлор. — Но, знаете… это единственное, что я понимаю.

Наглухо затянутый в плотный черный комбинезон, Чжуэр открыл перед ним дверь. Его высокие ботинки, в которые были заправлены штанины, отчетливо и басовито поскрипывали на каждом шагу.

— Я тоже не все понимаю, Мэлор Юрьевич, — сказал он. — И тоже не все знаю. Для того вас и пригласили сюда, чтобы все мы могли окончательно разобраться в этой тягостной ситуации.

— Да что случилось-то? — вспылил Мэлор. Чжуэр ответил едва слышно:

— Тише…

В сумеречной бездне кабинета, за громадным столом сидел миниатюрный человек, и чем ближе подходил Мэлор, тем сильнее сжималось его сердце от какого-то непроизвольного, инстинктивного сострадания. У человека за столом было меловое лицо и больной взгляд. Он, очевидно, нуждался в помощи; Чжуэр мог бы не говорить ни слова — Мэлор чувствовал, будто в руках у него оказалась хрупкая до прозрачности драгоценная ваза, которую малейшее неверное движение, даже громкий звук могли истребить.

Талантливый мальчик был растерян и напуган и, кажется, возмущен немного. Его оторвали от его девочки и его установки, принесшей ему успех там, где многие мэтры сломались, и позвали к трясущемуся мертвецу невесть зачем; а действительно — зачем? Ринальдо теперь никак не мог ответить себе на этот вопрос и, глядя на приближающегося Мэлора, все пытался — до дрожи в пальцах — заставить себя вспомнить или заново сообразить, для чего он хотел видеть того, кто невольно убил более двухсот тысяч людей за три дня. Не вспоминалось. Мысль снова, как во времена споров с Чанаргваном, бессильно хлопала о какую-то твердь, и не было возможности сформулировать логическое обоснование для этой встречи. Просто оставлять мальчика в неведении — неэтично. А последствия? Мэлор подходил, Ринальдо видел, что с каждым шагом он идет все осторожнее, все бережнее, почти на цыпочках, — заботливый мальчик, славный мальчик, — и руки Ринальдо, упрятанные на подлокотники кресла, дрожали все сильнее от панического желания вызвать Чжуэра и крикнуть ему: «Уведите! Встреча нецелесообразна!»

— Здравствуйте, Мэлор Юрьевич. Присаживайтесь.

— Здравствуйте…

— Эксперты Комиссии ознакомились с привезенной вами документацией. Правильно ли я их понял, что создание установки для надпространственной связи — это дело недель, если не дней?

Мэлор пригладил волосы. Оправил свитер.

— Скорее все же недель. Удалось пока поймать лишь общий принцип, он нуждается в экспериментальном подтверждении. Скажите — во время стартов…

— Верно ли я понял экспертов, что фон обломков нейтрино, возникающий при работе ваших генераторов, рассасывается в пространстве почти мгновенно после выключения?

— Да. Правильно.

— На ночь ваша установка выключалась?

— Конечно.

Как просто, подумал Ринальдо с тоской. Если бы мы назначили старты на после девяти вечера, ничего бы не случилось. Вообще ничего. Пути бы не пересеклись. Но час стартов казался не играющим никакой роли, и когда кто-то сказал: шестнадцать — теперь даже не вспомнить кто, хотя по записям дебатов имя можно восстановить без труда, — ни одного контрпредложения не последовало. Шестнадцать так шестнадцать…

— Что с кораблями? — глухо спросил Мэлор.

А теперь он сидел на расстоянии полутора метров, один из неисчислимых и неведомых — нет, не винтиков, а живых полноценных людей, увлеченно и успешно делающих дело, которое мы же сами им поручили, способных и к любви, и к пониманию, и к самопожертвованию; один из тех, кто, будучи ничем не хуже и не лучше Чанаргвана, оказался обманут его стальной, но трусливой гордостью, секундным малодушием его триумфальной речи просто потому, что это по-человечески вполне простительное малодушие было немедленно пропущено через социальные и технические механизмы усиления. Чем-то этот мальчик напоминал Дахра. Капля расплавленного золота — вот чем. Мало сказать, что он имел право знать. Ринальдо с его обостренной способностью к сопереживанию физически ощущал, как в панорамной, объемной, яркой картине мира, окружавшей сознание сидящего напротив него человека, зияет бесцветное пятно искажения, зловещий пролом от сброшенной извне глыбы полунамеренного обмана, — и через этот незамечаемый пролом стремительно и больно испаряются в никуда, на потребу уже сбежавшему обманщику, и способность любить, и способность жертвовать собой, и способность познавать; как полноценный человек превращается в слепой, нуждающийся в непрерывном программировании механизм, которому кто угодно, с какой угодно целью может сказать: иди вправо, дорога там ровнее. Видеть такое унижение было невыносимо.

— Аннигилировали все три, — сказал Ринальдо.

Кровь сошла с лица Мэлора. А потом задрожали пальцы сложенных на коленях рук. Как у Ринальдо.

— Насмерть? — беспомощно спросил он.

— Конечно. — Ринальдо помолчал. — Мужайтесь, Мэлор Юрьевич. Бывают эксперименты и похуже.

— Мы не виноваты… — пробормотал Мэлор. В углах его глаз заискрились слезы. Потом он вдруг подобрался. — Я один виноват. Это была моя серия… моя установка. Больше никто из персонала института к этому не причастен!

— Прекратите. — Ринальдо откинулся на спинку кресла и рассеянно поправил укрывавший ноги плед. — Вас никто не обвиняет.

Мэлор вдруг выпрямился в кресле.

— А почему… не сообщили сразу?

Ринальдо кивнул. Он решил идти до конца. Сказавший «а» должен говорить «б», иначе бессмысленно и жестоко начинать. Жестоко, бесчестно — и по отношению к себе, к собственным усилиям пробиться в правду, и по отношению к тому, кто рядом, к его боли от столкновения с каждой крупицей истины, оправдываемой лишь возвращением к полной информированности, а значит, к полной дееспособности. Хватило бы только сил доползти до «я».

— Видимо, это была ошибка. Мы решили, что первый взрыв — случайность. — Ринальдо не задумываясь опять сказал «мы» и вдруг сообразил, что поступает так же, как этот Мэлор минуту назад; и чувство единства с ним поднялось до головокружительной высоты восторга. — Мы же не хотели терять ни дня, а сообщение о катастрофе надолго прервало бы старты. К сожалению, иногда приходится кривить душой по мелочам, чтобы тебе продолжали верить в главном… вы разве не знаете?

— Мелочам?

— По сравнению с главным — это мелочи. — Ринальдо вплотную подошел к «б» и ощущал упругое, нарастающее с приближением сопротивление очередной преграды; он ходил вокруг да около, накапливая силы, и уже отлично понимал, что после прорыва становится легче лишь на секунды, а потом все повторяется как сначала. Он почти сознательно провоцировал дальнейшие вопросы, каждый из которых раз за разом припирал бы его к стенке и заставлял рассказывать дальше — так было легче.

— А что же главное? — осторожно спросил Мэлор. Мальчик шел напролом, спрашивал не боясь — и Ринальдо был благодарен ему за это. Он сгруппировался, словно перед прыжком, — и опять не смог.

— Переселение, — невнятно сказал он.

— Колонизация Терры?

— Да, колонизация Терры.

— Но что в ней такое? Почему вы вдруг заспешили? Мы уж и то недоумевали с ребятами — даже завершения работ по связи не дождались руководители…

Отступать было некуда больше. У Ринальдо снова задрожали пальцы. Предчувствие ужасных последствий бессмысленной, абсолютно ненужной для дела ломки сложившейся в последние годы информационной структуры мира затопляло его, как ледяная вода затопляет темные подвалы; Ринальдо боялся ненароком вызвать дьявола. Но ведь только дезинформируют с какой-то определенной целью, ради какой-то конкретной задачи. Информируют просто для того, чтобы мир не развалился. Напротив сидел человек, ничем не хуже Ринальдо, равный ему во всем, — и спрашивал. Ринальдо знал, а человек не знал. Это было нечестно.

Ринальдо нахохлился, внимательно глядя на Мэлора.

Хотелось лечь, укрывшись потеплее, и вспоминать Чари. Фу, как нехорошо я себя чувствую, подумал Ринальдо, опять, того и гляди, в обморок… Начальник пооткровенничал с подчиненным и, не выдержав перенапряжения, умер от инфаркта. Анекдот. Какой хороший мальчик. Отчего нельзя просто посидеть с ним и побеседовать спокойно? Я сам всегда, ну пусть не всегда, пусть только в юности, мечтал быть таким. Никому не врать, и не умалчивать, и не давать врать и умалчивать никому. А потом понял… Что я понял? Я просто устал от боли и оттого решил, что что-то понял. От физической боли. От боли, гложущей сердце, когда говоришь не ту правду, которую ждут.

— Солнце в стадии предновой, — проговорил он.

Мэлор окостенел.

— Что? — спросил он после паузы. Ринальдо молчал, отдыхая после головокружительного прыжка. — Что вы сказали?

— Это не колонизация Терры, Мэлор Юрьевич, — мягко пояснил Ринальдо, — это эвакуация Земли. У нас лет пять-шесть осталось.

Мэлор молчал. Снова помолчал и Ринальдо, давая Мэлору время прийти в себя.

— Каждый корабль берет сто тысяч пассажиров. День промедления убивает сто тысяч человек. А мы и так… при самом благоприятном раскладе сможем вывезти едва пятую часть населения. Пятую!

— Это бред! — хрипло сказал Мэлор. — Я физик. Солнце — стабильная звезда.

— Была стабильной, — согласился Ринальдо. — Это давно просчитали. Но энергетический баланс оставался неясным. Гипотез было много… Помните, в начале нашего разговора я обмолвился, что случаются эксперименты и похуже вашего. Скоро уж десять лет тому, как наши астрофизики, ведомые благим помыслом дать растущему человечеству новый источник энергии, предприняли серию экспериментов по просвечиванию Солнца перекрестными нейтринными пучками. Увы, оказалось, что избыток выброса энергии, необъяснимый в рамках классической модели водородно-гелиевого синтеза, обеспечивается за счет нейтринного фона Галактики. Возможно, даже Метагалактики. Это открытие, кстати, дало нам ключ к надпространству, дало средство спасения. Но, честное слово, если бы не оно, нам и спасаться было бы не от чего, потому что именно нейтринное перевозбуждение солнечного ядра и вызвало необратимый процесс, который через несколько лет приведет к превращению солнышка в Новую.

Когда-то, подумал Ринальдо, невольно продолжая начатую вслух мысль, апологеты гонки вооружений оправдывали ее тем, что она движет научно-технический прогресс, что без нее прогресс увянет. Бред. Кому нужен прогресс сам по себе — прогресс, увеличивающий могущество, но ухудшающий жизнь? Но и прогресс, улучшающий жизнь… Последние полтора века научные открытия чуть ли не в основном стимулировались необходимостью справиться с последствиями недальновидного применения научных открытий же. Экология семимильными шагами двинулась вперед, потому что мы спасались от экологического кризиса, спровоцированного нашей же промышленностью, которая вытащила нас из дикости и нищеты. Биология расцвела потому, что мы спасались от иммунного и генетического кризисов, спровоцированных нашей же медициной в тот момент, когда она покончила с вековечными бичами типа чумы или чахотки. А теперь? Любое самопроизвольное шевеление титанического организма индустрии чревато планетарными катаклизмами, не менее страшными, чем термоядерная война. А эти судороги неизбежны — и вот, чтобы их парировать, мы лезем все выше, вовлекаем в игру все более могущественные силы… Есть ли какой-то выход? Может ли быть создан социальный механизм, который позволял бы выходить из кризиса точно, а не бросаясь в другую, чреватую новым кризисом крайность? Почему об этом никогда не думают в спокойное время? Из-за сладкой уверенности, что все неприятности наконец-то позади и переделывать больше ничего не придется, что срок действия ленинских слов «переделывать, начинать сначала нам придется еще не раз» наконец-то истек? Может ли быть в принципе такой механизм?

Он вдруг сообразил, что этой философией пытается спастись от разговора, до бесконечности затянуть паузу. Мэлор молчал, не спрашивал ничего. Надо было ему помочь.

— Мы успели колоссально много. Разработали средства коммуникации. Нашли планету. Развернули кампанию по ее освоению, спровоцировали поток добровольцев. Построили флот, растущий с каждым днем, и успешно снабжаем его горючим — а это тоже не сахар, доложу я вам, горючее для кораблей… Но наши силы не беспредельны. Мы спасаем уже не людей, Мэлор Юрьевич. Цивилизацию. Приготовлены к эвакуации пирамида Хеопса и колоссы Мемнона, два ацтекских теокалли, полтора километра Китайской стены, весь Колизей, весь Кремль, весь Лувр, весь Версаль, весь Тадж-Махал, весь Эрмитаж, весь Пекинский Императорский город, весь собор Святого Петра, Дворец дожей… Памятникам культуры отдано двести рейсов. Мы воссоздаем человечество… пусть не всех, далеко не всех людей, но оно будет иметь свою историю и культуру, будет служить продолжением нас, а не возникнет на голом месте. Вы понимаете?

— Пятая часть… — выговорил наконец Мэлор. — А медкомиссии?

Ринальдо медленно кивнул. Мальчик бил точно; не давая передышки, он прорывал лопатками Ринальдо душный и плотный экран, прикрывавший «в», и Ринальдо вновь ощутил, как с треском прогнулась, напрягаясь и не пуская дальше, почти неодолимая преграда… даже не страха, а невозможности, полной противоестественности оглашения…

— Нужен же какой-то критерий. Не жребий ведь бросать, правда? Не характеристики собирать… Медкомиссии оценивают чистоту генокода. Собственно, бесчисленные медики из комиссий понятия не имеют, как обрабатываются взятые ими анализы, — все идет на Большой комп Цюрихского генокартографического центра, и реально в курсе лишь два работающих там от Комиссии по переселению специалиста. Те, у кого вероятнее удачное потомство, получают преимущественное право на эвакуацию. Думайте об этом что хотите, Мэлор Юрьевич, — Ринальдо чуть развел руками, — но глупо было бы не воспользоваться такой возможностью, раз уж мы все равно поставлены перед необходимостью отбора. — Он помолчал, покусывая губу. — Может быть, вас немного утешит, что меня, например, не пропустили.

— Почему об этом молчат? — медленно спросил Мэлор.

— Как можно сказать об этом?

— Как сказать? Просто! Языком!!

— Языком, понимаю. Например, о спасении памятников. Умом все мы согласимся, что они должны быть по возможности сохранены. Просто потому, что без них люди будут уже не вполне люди. Но представьте, что перед миллионами встанет проблема: место на корабле, где мог бы быть живой я — или даже живой мой ребенок, кстати! — отдано мертвым кускам мрамора, или картинам, или книгам, которые человечеству нужны больше, чем я, но мне-то нужны гораздо меньше, чем я! Весело?

Мэлор опять долго молчал.

Молчал уже совсем враждебно. Ринальдо стало не по себе — и вдруг ему показалось, будто он понял, зачем рассказывает.

Догадка была убийственной. Это не честность. Это всего лишь желание оправдаться — уже сейчас, не через годы, когда жизнь спасенной доли человечества без слов докажет правомерность мук и жертв, а теперь же. Пока Солнце еще не убивает, а убивают лишь спасители. Вот чего я жду, подумал Ринальдо с ужасом и отвращением, от которых опять сердце запнулось и темная пелена нависла над глазами, грозя упасть и захлопнуть мир; чтобы в итоге разговора — не разговора, исповеди! — этот мальчик, которому сам он навязал средневековую роль исповедника, принял его покаяние и убежденно сказал: да, вы поступали верно… или даже так: да, я вас прощаю.

Но ведь он так не скажет.

Он вошел сюда с глазами заботливого сына, а теперь смотрит не как духовник — как судья.

Все-таки ошибка. Все-таки — усталость, и не больше того. Нельзя говорить!

А я еще гордился…

Ринальдо сунул ледяные руки под плед, но теплее не стало.

— Разве не возросли бы возможности к спасению, если бы вам не приходилось действовать тайком? — спросил Мэлор тихо. — Если бы люди знали?

Пути назад не было, следовало отвечать и впредь. Но Ринальдо попробовал выдавить ответ — и понял, что сломался. Сам вопрос человека, сидящего напротив, означал обвинение. Мальчик, с внезапной неприязнью глядя на чистое непримиримое лицо, которое только что так восхищало его, подумал Ринальдо. Почему ты как должное воспринял то, что я простил тебя? И даже не подумал ответить мне тем же? Ведь это ты взорвал три звездолета, не я. Твоя нерасторопность и некомпетентность. Но я не обвинил тебя, не стал грозить, я ведь знаю, что твои благодеяния и злодейства — лишь плеск напряжений и страстей на острие слепо летящей в жесткую бесконечность иглы, лишь лихорадочный танец молекул в тонком слое взаимодействия; и пока ты честен и добр в меру отпущенного страстной молекуле разумения, пока стремишься познавать и тем увеличивать эту меру, ты — чист. А ты будто балованный ребенок — получив прощение, сразу смотришь свысока. И знать ты стремишься для того только, чтобы всласть разбрасывать обвинительные вердикты. Только прощение соединяет — а ты тянешь к разрыву. Ты только показался хорошим. Я не верю, я не нуждаюсь в тебе.

Ринальдо откинулся на спинку кресла.

— Индустриальные мощности и без того на пределе, — холодно сказал он. — В вас, я вижу, живет эта детская уверенность, что стоит напугать или подстегнуть — и люди начнут сворачивать горы. Не начнут. Строить больше кораблей просто невозможно — нет ни сырья, ни оборудования. Строить больше оборудования и добывать больше сырья невозможно — для этого нет необходимых оборудования и сырья. И так далее. Экономика стянута в тугой клубок, которому ничего не прикажешь ни кнутом, ни пряником. Она столь же сложна и самостоятельна, сколь любое иное глобальное явление. И то, что это явление мы создали сами, отнюдь не увеличивает нашу власть над ним. Вы, физик, имеете ли представление, например, о мезонном цикле?

— Что?

— Он применяется для создания силовых клапанов в инжекторах вспомогательных систем жизнеобеспечения. Маленькие такие, с ноготь, и на каждом корабле их порядка двадцати тысяч. Вижу, что нет. Я тоже нет. Этому шесть лет учатся. Как раз столько времени осталось до взрыва. За предыдущие шесть лет мы подготовили армию специалистов, превышающую ту, что была, в двадцать три с половиной раза. Это было все, что могли дать вузы, потому что на большее нет ни практикумов, ни тренажеров, ни обучающих аппаратов, ни их лент… их количество также увеличено приблизительно в те же двадцать три с половиной раза. И так далее. Это в условиях массового радостного энтузиазма по поводу переселения. А в условиях страха всеобщей гибели…

— Вы обрекаете на смерть чуть не сорок миллиардов человек и молчите…

— А вы, уважаемый Мэлор Юрьевич, настаиваете, чтобы мы любезно известили их об этом?

— Не верю! Не верю я вашим индустриальным выкладкам!

— Это не разговор, Мэлор Юрьевич. Экономика — не религия. От веры или неверия тут ничего не зависит.

— Да все вместе мы…

— Кто станет вместе? На чье сплочение вы рассчитываете? Улетающих с остающимися? Да только слово скажи — начнутся страшные, каких еще не видела планета, драки, бои, битвы! За места на кораблях! Исступленные и бессмысленные поиски виновных, самосуд, хаос, бойня! Мы не успеем вывезти и десятой доли того, что могли бы!

— Какая бойня? Какой хаос? Да как вы думаете о людях? Какое право вы имеете управлять нами, так думая о нас?

Лицо Ринальдо стало жестким, и морщины прорезались четко, как сабельные шрамы.

— Ах, вот как вы заговорили! Но, простите, с какой стати я должен думать о вас лучше? Что вы-то знаете о людях? Сорок лет как государственные границы стали милым анахронизмом, вроде лондонских туманов, — а вы знаете, что в семи регионах мира мы до сих пор сталкиваемся с систематическими рецидивами расизма и национализма? Я уж не говорю о спорадических. Вы физик, одаренный, честь вам и хвала, никто не смеет оторвать вас от пера и бумаги, — а знаете вы, что такое, когда в дружинников сил безопасности стреляют из настоящих пулеметов и лазерных базук на дорогах? Средь бела дня? Знаете, что по крайней мере из трех регионов продолжают поступать в мир наркотики? Знаете? Слышали что-то… Есть о чем посудачить на досуге, когда мозг устал, после работы… Тридцать лет как окончательно исчезли из обихода деньги — и тем не менее до сих пор мы расследуем кражи. Зачем крадут? Я не понимаю. Из музеев, из общественных зданий, друг у друга… А знаете, что нам до сих пор не доверяют? Нам — Совету? Я не беру последние проклятые годы — но прежде!.. Все преимущества, даваемые статусом общественного деятеля, пропали еще до моего рождения — и тем не менее рефлекс недоверия к управленческому аппарату не удается преодолеть. Дескать, эти-то уж себя не обделят! Иногда кажется, что он просто уже в генах застрял где-то… Вот вы же не верите мне сейчас.

— Я верю, но дело не…

— Не верите! Вы сидите и думаете: старый гестаповец, недобитый комендант Освенцима, вешает мне лапшу на уши, стремясь ускользнуть от справедливого возмездия!

— Ринальдо! Что вы говорите!

— И в то же время требуете, чтобы мы ввели всю эту чудовищную ораву в такое искушение! Да нас же просто сомнут! И вас сомнут с нами заодно, уважаемый Мэлор Юрьевич! Так за что мне доверять вам? Вы что, перестали сплетничать? Перестали лгать? Перестали пытаться управлять друг другом — вместо того чтобы учиться принимать и уважать друг друга? Вы, может, и поручитесь, что люди стройными рядами, забыв сон и трапезы, бросятся строить корабли для ближних своих и своих любимых. А я вам не поверю! Я поручусь, что из ста по крайней мере двадцать бросятся отбивать корабли у ближних! И по крайней мере пять из них будут с оружием, которым два века назад всякая сволочь просто нашпиговала планету! Вы можете сказать: я уверен в светлом начале человека; да, гуманизм переборет; да, взаимопомощь победит! А я так сказать не имею права! Я отвечаю за все это, и за светлое начало, и за гуманизм, и за вас, сидящего за письменным столом. И я обязан иметь запас прочности, обязан исходить из худшего, чтобы, когда солнце лопнет у меня над головой, я знал: там, на Терре, не обреченная на вымирание группка, а жизнеспособный трансплантат человечества! Все висит на волоске, и если сказать об этом вслух, он может порваться. Может и не порваться, может, если сказать: мы успеем спасти не двадцать два, а целых, понимаете ли, двадцать три с половиной процента, — но может быть, и вообще ни одного! Выигрыш невелик, а риск чудовищен! Ибо может, может и порваться!..

— Вы… — прохрипел Мэлор. — Вы…

— Молчите. Хватит уже.

— Но должен же быть какой-то выход! Ведь нельзя же… нельзя, чтобы вы были правы!

— Нельзя? Совсем нельзя? Хорошо, любезный Мэлор Юрьевич, пусть я выживший из ума мизантроп. А все люди — замечательные, как вот вы. Но этот факт сам по себе никого из них не спасает. Всех замечательных мы все равно не успеем вывезти, понимаете вы, наконец?! Все равно, все равно, все равно!! — закричал он с отчаянием, накопившимся за многие годы. — Так не жестоко ли отнимать у этих замечательных обреченных целых шесть лет их замечательной жизни, полной любви, заботы, творчества! Может, пусть лучше живут так до последней секунды, нет?!

Мэлор молчал.

— Все висит на волоске. Миллионы лет жизни, тысячи лет цивилизации. Все, абсолютно все жертвы и страдания могут оказаться напрасными. Этого нельзя допустить. Грош нам всем цена, если мы это допустим.

— Я понимаю, — сказал Мэлор безжизненно. — Но не могу согласиться с вами.

— Это ваше право, конечно. Но это вам только кажется сгоряча.

Лицо Мэлора было серым.

— Я не могу здесь больше быть, — проговорил он угрюмо и опустил взгляд.

— Не могу, не могу… — почти презрительно передразнил его Ринальдо.

— Я к вам еще приду, — сказал Мэлор после паузы. Ринальдо с ледяной вежливостью ответил:

— Буду очень рад увидеть вас снова.

Мэлор

На Земле шел дождь.

Дрожащая завеса звенела и дышала, купая в жемчужном тумане невесомую громаду Совета, застилая горизонт. Пытаясь умыть этот мир. Мэлор был один.

Солнца не было видно.

Солнце…

Вот, оказывается, как… Вот что происходит… Вот каков мир вокруг. Как же я ничегошеньки не знал и не понимал. Ринальдо, простите меня за то, что я, не зная и не понимая, возмущался вами!..

Как дико…

Как скучно.

Как ничего нельзя сделать. Хоть расшибись об стенку, хоть облейся бензином и чиркни спичкой прилюдно — ничего, ничего не изменится, только перестанешь быть. А в положенный час расколется небо, солнце вспухнет страшным цветом, и лопнет, и покатит в пустоту зыбкие волны огня… совершенно независимо от меня.

Как противно все, как гнусно. Что же это они сделали?

Это не они. Познание происходит методом проб и ошибок. На ошибках учатся. Ха-ха.

Ну ведь невозможно же, чтобы весь этот мир, весь мир?.. Все миры этого солнца, и Ганимед, где Бекки моя ждет, и волнуется, и не знает, что думать. Весь мой мир, все люди, с которыми я встречался, и с которыми встретился бы позже, и с которыми не встретился бы никогда… И дом, где я родился, на косогоре над подмосковной речушкой Лбовкой, которой и на картах-то нет, — но ведь в ней, в ней мы, мальчишки, ловили щурят прямо руками в прозрачной воде под ветлой; и церквушка на пригорке, смешная и домашняя, как курица… Кто их-то вытащит из огня? Тадж-Махал, Лувр. Без них нельзя, а без церквушки можно?

Да пусть я сгорю, но ветла и щурята должны спастись!

Университет над холодной царственной Невой; Крым, зазубренный Карадаг, где я отдыхал и так скоропостижно влюбился в эту… длинноногую, и сама эта длинноногая, и те, в кого она влюблялась до и после меня…

Не остановить.

Солнце. Этакая прорва, этакий мешок раскаленной плазмы, лопнет и затопит все до Плутона, ничего не останется.

Как жить-то не хочется.

Тоска. Хоть ложись на землю и лежи, пускай дождик щелкает напоследок по спине. Пей из луж. Мэлор опустился на колени, потом на четвереньки, приблизил лицо к переплясу пузырей. Кажется, пузыри к хорошей погоде. Как это… к ведру. Вгляделся в темный, скачущий контур своей тени. Скорчил какую-то рожу. Плюнул. Встал.

В сверкающей пелене впереди уже угадывалось окончание аллеи и смутные очертания орнитоптеров на стоянке. Шумные потоки дождя разбивались о жесткие прозрачные крыши, водопадами рушились наземь. Туда идти не хотелось. Возвращаться к Совету не хотелось. Хотелось спрятаться, заползти в потайную нору, чтоб никто не тревожил, и от бессилия плакать. Даже Бекки не надо, пусть будет подальше от этой норы. Это нора слез… отчаяния, тупого, серого, рвущего грудь слепым желанием что-то разбить, кого-то наказать, кого-то умолять, чтоб не случилось то, что случилось… Чтоб не он, не Мэлор, вывел этот закон проклятой дисперсии. Чтоб не его вызвали в Совет и не ему рассказал Ринальдо весь этот ужас. Чтоб жить нормально еще шесть лет. Ведь смертельно больным врачи не говорят. Шесть лет. Шесть лет.

Что же можно сделать? Что я могу сделать, что?!

«Координационный центр — дирекции Института физики пространства. Все эксперименты на установке М.Ю. Саранцева немедленно прекратить. Установку законсервировать до специального распоряжения. Быть готовыми к ее отправке на Землю в ближайшее время. Подготовить всю документацию. Астахов».

«Бекки, родная! Со мной все в полном порядке, так что за меня совершенно волноваться не надо. Но тут оказалось, что мне нужно сделать очень нужную и очень срочную работу. Поэтому когда поедем к пингвинам — по совести сказать, не знаю. Постараюсь поскорее. Очень хочу кормить их с рук, как ты показала. Очень люблю тебя, поэтому сделать эту работу должен. Целую. Привет всем нашим. Мэл».

— Проходите. Председатель Комиссии извещен и ждет вас.

Мэлор вошел в уже знакомый кабинет.

Ринальдо действительно ждал, будто и не сходил с того места, где оставил его Мэлор восемь дней назад. Он казался посвежевшим, и только усталая складка у рта время от времени принималась трепетать, словно крыло подбитой, умирающей птицы.

— Добрый день, — сказал Ринальдо. — Чем порадуете?

Мэлор даже не смог заставить себя сесть напротив Ринальдо на свое прежнее место — еще идя к столу, выкрикнул:

— Я знаю, как стабилизировать Солнце!!

Стало тихо. Пальцы Ринальдо медленно стиснули подлокотники.

Сколько этот кабинет слышал подобной тишины.

— Это невозможно, — настороженно проговорил Ринальдо. Мэлор поспешно выдернул из нагрудного кармана куртки пачку убористо исписанных листков, из толщи которой, плавно развернувшись, свесились едва не до пола воздушно колышущиеся языки рябых от цифр распечаток.

— По-моему, возможно. То есть я уверен. Я готов немедленно обсудить это с вашими экспертами. Во всяком случае, имеется колоссальный шанс. Эффект декваркования нейтрино, обнаруженный нами на Ганимеде… столь трагично… позволит отрезать Солнце от нейтринного фона Галактики. Вот… — Он протянул Ринальдо дрожащие листки. — Вы сказали, что ваши астрофизики убедились в необратимости процесса. — Ринальдо смотрел враждебно, недоверчиво; и, по мере того как Мэлор говорил, уверенность его таяла. — Они ошиблись… по-моему. Три года назад, после работ Стюарта по нейтрино, они могли бы… Впрочем, это было совершенно вне их компетенции. Одним словом, я с моей техникой… ну, в эн раз увеличенной, усиленной… Суть проста. До работ Стюарта само понятие обломка нейтрино было абсурдом. Стюарт теоретически предсказал возможность их существования, а я их теперь волей-неволей получаю. Декваркованные нейтрино не в состоянии подпитывать ядро. Мы заэкранируем Солнце, снимем излишек энергии и, пока процесс не замрет, будем держать его в нейтринном дефиците.

Ринальдо сидел не шевелясь, словно окаменев, но в его участившемся дыхании отчетливо стали слышны глубинные всхрипы.

— Кто может подтвердить ваши расчеты? — отрывисто спросил он.

— Любой из нашего института. Любой другой специалист по сверхслабым взаимодействиям. Экспериментальное подтверждение есть — взрывы кораблей.

— Хорошо, — медленно произнес Ринальдо. — Это очень хорошо.

Он еще не знал, что предпринять.

Ведущая группа лучших в мире экспертов клялась, что воспрепятствовать процессу не в силах человеческих. Это было шесть лет назад. И год назад она тоже клялась, а в это время существовали работы чистого теоретика Стюарта, о котором я даже не слышал, и если бы этот Стюарт или любой другой из знакомых с его работами нейтринщиков знали об угрозе… Ах, наука, наука. Не стоит на месте. Все резче, все чаще и чаще совершает непредсказуемые скачки. Совершенно в иной области создан метод. Три года назад. Все было зря.

Наверное, это так. Наверное, талантливый мальчик прав, он специалист. Во всяком случае, это действительно колоссальный шанс. Значит, ничего не надо было делать! Просто сообщить вовремя на Ганимед. Всего-то надо было — допустить к информации по Солнцу шестнадцать человек персонала Института физики пространства на Ганимеде. Почему этого не сделали? Кто был тогда председателем Совета, кто составлял списки? Шуман? Преступник! Все зря!

Сотни тысяч жизней…

Теперь строить вокруг Солнца барьер из генераторов, которые все спасли бы, если бы их придумали вовремя, если бы тремя годами раньше узнал о происходящем этот мальчик, или этот Стюарт, или еще кто-нибудь, о ком я не имею представления и никогда уже не буду иметь, и не смогу зачислить в список допущенных к информации, ибо в список зачисляют уже после сделанного, а не до. Оттого, что на деяние не рассчитывают. Оттого, что никогда не знаешь наперед, что кому нужно сказать, чтобы через десять, через двадцать лет это дало бы науке возможность творить не смерть, а жизнь, и потому надо говорить или все всем, или ничего никому, и выбираешь второе, потому что говорить все всем просто невозможно, физически невозможно, это информационный потоп… Все — всем. Не коттеджи всем, не модные орнитоптеры всем, не одежду всем на любой вкус — информацию. Невозможно.

Поздно.

Мы увязли. Мы увязли!!!

Мальчик. Всего ты не знаешь. И у меня уже нет сил сидеть под твоим обвиняющим взглядом, нет сил сызнова начинать о том, что строившиеся в дикой спешке колоссальные заводы горючего для звездолетов уже отравили Антарктиду отходами. Два из них удалось вынести на Венеру, но один — на Земле, самый первый, здесь проще и быстрее, нам нужно было искать планету по всей Галактике… И вот чаек больше нет, нет пингвинов, нет сверкающих льдов, и океан превращается в тяжело колеблющуюся пустыню. Течения разносят отраву, завод на полном ходу, и бороться нет возможности. Будет ли Терра, не будет ли — мы смертельно ранили Землю сами, и через четыре, хорошо — пять лет здесь нельзя станет жить; даже законсервировав завод, остановить растекание яда можно разве лишь вылив в океан миллиарды тонн какого-нибудь нейтрализатора, который еще не создан, не придуман даже, для производства которого понадобится целая новая отрасль и который скорее всего истребит жизнь еще вернее. Мы торопились. Нам было не до Земли, которая все равно сгорит. И этого я уже не скажу тебе, я уже не верю, что ты меня простишь. Не я это начал, я сам узнал обо всем только год спустя после начала ада, когда Шуман вызвал меня и сказал: «Выручай. В этой каше нужна твоя интуиция», — хотя какая это интуиция, просто совесть… Но не простишь ты меня. Меня. Потому что я рядом. Потому что именно я захотел перестать врать.

Мэлор ждал.

Да что же это за издевательство?

Заклинаю тебя, молю, пусть будет взрыв!

Что же делать? Отменять все? Бороться за океан? Строить генераторы, которые утихомирят светило? А если не утихомирят, если снова ошибка — и плюс упущенное время… Проверять? Собрать Совет. Перед ним… нет, перед целой Землей и планетами заявить: мы убили двести тысяч народу, мы отравили невозвратно уже седьмую часть планеты, мы обманывали вас всех несколько лет — по ошибке? Потому что побоялись когда-то сказать правду тем, кто мог нас спасти? Мог и не спасти, да, — но мог и спасти? И по халатности погубили свой мир? По недосмотру?

По неграмотности?

По тщеславию?

Все зря… Не нужно было лихорадочное строительство гиперсветовых монстров, горячечное возведение громадных заводов, унизительные генетические освидетельствования, ложь… А все муки последних дней — какая насмешка!

Выйти и сказать: мы уж приготовились бросить гореть четыре пятых человечества, четверых из каждых пяти, — но недоразумение разъяснилось?

Но не будем расслабляться, засучим-ка, друзья-товарищи, рукава еще повыше и начнем снова спасаться уже не от огня — от воды?

Да кто нас станет слушать? Кто после такого поверит вообще хоть одному слову? И все в момент, когда десятки видов уже вымерли там, в Антарктиде, где даже воздух отравлен? Это общество, пусть не слишком четко, но все же функционирующее сейчас, превратится в обезумевшую толпу, рвущуюся к кораблям!

Что же делать?

Ринальдо лихорадочно перебирал варианты… Вернее, ему казалось, что он перебирает варианты, а на самом деле голова его была звеняще пустой. Вариантов не было и не могло быть; была лишь страшная альтернатива, которой все боятся от сотворения мира: или — или. Он сидел и пытался придумать что-то третье, какой-то боковой выход, обходную лазейку, отлично понимая, что компромисса быть не может, и даже понимая краешком сознания, что выбор, собственно, предопределен.

Невозможно допустить, чтобы такие усилия оказались напрасны.

И еще несколько долгих секунд Ринальдо не мог продавить воздух через гортань. Первое же произнесенное вслух слово сделало бы выбор окончательным, и выбор этот был столь страшен, столь непоправим и необратим, — хотя другой был еще страшнее, — что мышцы отказывались повиноваться сознанию.

— Вы просто спасаете мир! — с ненатуральной восторженностью воскликнул Ринальдо, и от пронзительного, невыносимого ощущения собственной подлой фальши его буквально перекосило. Этот искренний мальчик, которого он сам сюда привел и сам поставил зачем-то судьей над собою, жестоким судьей, из горячо горящей капли благородного металла вдруг сделался окном враждебного мира в ту каморку, где омерзительный голый Ринальдо творил непотребство; и за окном этим — господи, за окном глаза, глаза, глаза! Если бы какой-то шторой задернуть его! Если бы можно было выключить Мэлора, как выключают телекамеру, когда заканчивается предназначенная для трансляции программа!

Но человек, пока он жив, есть нескончаемый процесс наблюдения и анализа; задернуть штору можно лишь залепив яркую и цветную картину мира в его сознании белесой, студневидной мутью искажений. Обманутый уже не может простить и помочь, это так. Но он и не простить не может.

— Враз, конечно, всю систему не переориентируешь, — продолжал Ринальдо, с болезненным любопытством глядя, как надежда сникает во взгляде Мэлора. — Мы, безусловно, проверим ваши выкладки не раз и не два, я сегодня же свяжусь с экспертами, с астрофизиками на Трансмеркурии. Вы… Сейчас еще просто невозможно по-настоящему оценить совершенный вами научный подвиг, Мэлор Юрьевич!

«Что с вами?» — едва не сорвалось с языка Мэлора, но ни единого слова было не вставить в хвалебный и все-все разъясняющий поток словесной пены. Мэлор слышал то, что надеялся услышать, идя сюда, — но это было страшно. Умное, измученное лицо Ринальдо, которое преследовало Мэлора понимающим и требующим взглядом и во сне, и за терминалом, вдруг превратилось в тошнотворную маску не то фигляра, не то дебила. Хотелось крикнуть: «Он заболел!», но было не прервать. Мэлор уже плохо слышал, что говорит Ринальдо, — тот нескончаемо говорил о Терре, о том, что работы и по связи, и по экранировке звездного ядра следует доводить именно там, и Мэлору хотелось как можно скорее сказать: «Да, да, я согласен» — и уйти отсюда. Но Ринальдо вил и плел аргументы. Преображение сидевшего напротив человека было невыносимым; казалось, он разлагается заживо. Мэлор не мог уразуметь, что происходит, но, хотя убедительная речь Ринальдо вилась легко и свободно — куда свободнее, чем в прошлый раз, и каждый довод был безупречен, каждый пример красноречив, все это было ненастоящим, и именно поэтому Мэлор был готов ответить «да» на что угодно, лишь бы прекратить обоюдную пытку. Хрупкая ваза вновь ощутилась в его ладонях и грозила вдребезги разбиться от малейшего движения против.

— Ринальдо, — все-таки вымолвил он едва слышно, когда человек, сидевший напротив, сделал паузу, чтобы выпить несколько глотков грейпфрутового сока из стоявшей перед ним пузатой уютной чашки, — что с вами?

Ринальдо, хотел он сказать, то, с чем вам пришлось столкнуться, — ужасно, и мне страшно за вас так же, как за себя, и жаль вас, как себя, и я преклоняюсь перед вами за ваше мужество, хотя я и не сразу понял вас; но если вы теперь не понимаете меня, это на руку только тем, о ком вы говорили с такой ненавистью: тем, кто до сих пор стреляет из пулеметов на глайдерных трассах, тем, кто до сих пор травит людей наркотиками, тем, кто стал бы драться за корабли, а не строить их… Но не успел. Ничто не сдвинулось и не приоткрылось в маске то ли фигляра, то ли дебила; измученный добрый волшебник, потерявший свою волшебную палочку, по которому Мэлор так скучал всю эту неделю и которого так мечтал обрадовать, вернув ему его пропажу, не возвращался. Кукла напротив, спеша, вновь открыла рот.

— Поймите меня правильно, Мэлор Юрьевич. Подвергать риску Солнце, когда эвакуация практически еще даже не началась, мы не вправе. Это безответственно. Трудно рассчитывать, что попытка вторжения в процессы, идущие в ядре, с первого раза пройдет должным образом. Сейчас у нас есть хоть эти шесть лет, а если вы что-то напутаете, может даже их не оказаться в запасе. Поэтому наиболее разумным мне представляется, повторяю, проведение всей подготовительной работы на искусственном спутнике Терры. Там же вы сможете набрать экспериментальный материал, чтобы, вернувшись, действовать уже безошибочно и наверняка. Когда у нас на руках будут, что называется, все козыри — тогда я смогу выступить перед Советом с тем, чтобы мгновенно повернуть всю политику. В этих условиях мне будет легче выступить и перед Землей — ведь у нас с вами, дорогой Мэлор Юрьевич, будет что сказать людям конкретно. Не прекраснодушные абстракции, а наработанный дельный материал. Мы не только напугаем, но сразу и укажем выход из кризиса. Согласитесь, это наиболее гуманно и порядочно. А до той поры о наших с вами консультациях лучше никому не знать. Я отправлю вас на Терру ближайшим рейсом со всей аппаратурой и всеми материалами, которые вы мне укажете. И в сопровождении своего секретаря, которому я доверяю абсолютно — и вам советую. Первоочередной задачей вашей тем не менее остается связь. Ну, как вы сами сказали, это дело недель. От дирекции вашего института мы пока все это скроем. Сообщим, если вы не против, что вы просто в длительной и срочной командировке. Вы не против? Я очень рассчитываю на вашу порядочность и ваше чувство ответственности. Вас просто, что называется, Господь нам послал в последнюю минуту…

Возразить было нечего. Не к чему было придраться. Но лучше бы человек, напротив, продолжал бросать сдавленные, мучительные слова о бедах, чем извергать этот неуязвимый, безукоризненно жизнеутверждающий, без сучка без задоринки бред. «А Бекки?!» — в ужасе подумал Мэлор и опять не смог сказать ни слова; невозможно было назвать при хрупкой фальшивой вазе имя той хрупкой настоящей, маленькой и нежной, которую все эти дни, на два-три часа в сутки отлепляясь от вычислений, он нескончаемо целовал и любил, и стонал во сне.

— Хорошо! — выкрикнул Мэлор. — Хорошо! Но… вы… я ведь всерьез…

— О чем разговор! — с добродушным возмущением развел руками Ринальдо.

О чем угодно. Но только не об Антарктиде, не об океанах. Широкий эскалатор понес Мэлора вниз, позади могучим и чутким изваянием тяжелел Чжуэр; орнитоптер со значком Совета уже приготовлен был у входа, и на правительственном космодроме гравигенный катер спецназначения уже дожидался двух пассажиров; но об океанах Мэлору так и не сказали.

Искусственным спутником Терры именовался один из серийных грузопассажирских лайнеров, который не пошел после разгрузки в порожний прогон обратно к Земле, а был выведен на стационарную орбиту вокруг планеты назначения. На первом этапе колонизации, когда даже минимальное благоустройство внизу было еще делом относительно отдаленным, этот звездолет, в просторечии называемый Переходняком, служил базой Террианского координационного центра — зародыша как будущего Совета Терры, так и ее будущих исполнительных инстанций; здесь же был сконцентрирован неприкосновенный запас техники и продовольствия на случай каких-либо осложнений в том или ином очаге колонизации.

Звездолеты прилетали и улетали каждый день. В сущности, выполнялся план Чанаргвана — челночная переброска начального запаса техники «набитыми до хруста» кораблями, с той лишь разницей, что теперь они не взрывались на старте; исчезновение первых трех так и осталось для Земли трагической загадкой. Мэлор, избравший для своей лаборатории помещение бывшей навигационной рубки, ежедневно наблюдал оранжевые вспышки в недалекой старт-финиш-зоне, откуда, вскоре после каждого финиша, начинали тянуться к планете и, реже, к Переходняку длинные вереницы даже без увеличения достоверно наблюдаемых пассажирских и грузовых планетолетов. Работа Мэлора обеспечивалась с размахом; весь ремонтный завод звездолета был переориентирован на безотлагательное выполнение его заказов, и навигационный компьютер почти опустевшего космического города находился целиком в его распоряжении. Штат помощников зато был невелик: два оператора, технолог да Чжуэр, выполнявший роль посредника между Мэлором и Коорцентром и немного иронично, но гордо, с каким-то необъяснимым оттенком ностальгии называвший себя офицером связи. Впрочем, малочисленность персонала отнюдь не угнетала Мэлора и даже была ему на руку. В еженедельных сводках для Ринальдо Чжуэр однообразно сообщал, что М.Ю. Саранцев работает ровно, увлеченно, хотя и несколько механически, частенько засиживается за компьютером ночами, занимаясь теоретическими проблемами и разработками по регулировке ядра, от сближения с кем-либо уклоняется, хотя не угрюм, скорее просто рассеян, замкнут на деятельность собственного мозга. Копии с материалов Мэлора, аккуратно передаваемых им Чжуэру, прикладывались к сводкам и отсылались на Землю тоже. Предполагалось, что таким же образом через две-три недели уйдет и разработанная технология аппарата связи, который затем будет быстро построен посредством копирования здешнего экспериментального образца, после чего Ринальдо и Мэлор смогут вновь побеседовать непосредственно и обсудить планы на будущее.

Мэлор не возлагал на этот разговор никаких надежд. Более того, он никоим образом не хотел этого разговора. Он не поверил бы теперь ни единому слову Ринальдо, а ответно лгать ему в глаза или поддакивать с деланным сочувствием в ответ на его фарисейство было свыше сил Мэлора.

Было ясно, было очевидно, что Ринальдо обманул его подло и малодушно; Мэлор не мог теперь подобрать никаких объяснений действиям Ринальдо относительно него, Мэлора, кроме отчаянного нежелания круто изменить политику с эвакуации части на спасение всех. Дурман повиновения из сострадания рассеялся.

Ринальдо был теперь прозрачен для Мэлора: щуплый перепуганный тиран, бросающий в термоядерную топку сорок миллиардов человек ради того лишь, чтобы скрыть свою безграмотность, замести следы и продлить мертвое вращение маховиков и шестерен изжившей себя власти. В голове не укладывался этот ужас.

О чем тут можно будет говорить? Отвечать на такое нужно не словами. Сегодня — день ответа.

Должно удаться.

Откуда же берутся такие люди до сих пор, в тысячный раз с болью и ненавистью думал Мэлор, идя в свою рубку. Серебристые мягкие ступени — на вид зеркальный металл, на ощупь текинский ковер — винтом возносили его выше и выше, к тому мигу и той точке пространства, где он сможет наконец отомстить и поставить все на свои места. Власть развращает, растлевает, думал он, идя по безлюдному коридору, залитому веселым, как бы солнечным светом, власть, власть. Что она такое? Неужели только ради утехи больного самолюбия, не имея никакой иной корысти, можно пойти на преступление? Невозможно поверить, и не верить — нельзя; преступление совершилось у меня на глазах, и я даже не сразу это понял, потому что это невероятно, немыслимо. Он же просто от меня избавился. Вышвырнул. Сослал, чтобы я не шумел. Ненавижу, ненавижу! И как ловко эти мерзавцы пользуются тем, что у нас совесть есть, а у них — нет. А я еще берег его, боялся слово резкое сказать, сострадал… Вспоминая свое сочувствие и уважение, загипнотизировавшие его во время последнего разговора, Мэлор готов был выть от унижения и бессильной обиды.

Да неужели всякая необходимость напрячь силы общества сверх обычного из-за таких вот Ринальдо будет до скончания века приводить не только к героизму, но и к фашизму? Но тогда этот палач в чем-то прав: скажи правду, и скачущими пузырями вынырнут из беспросветно-коричневой жижи времен шарнирно шустрые, как марионетки, штурмовые отряды с негаданными шмайссерами образца XXII века; и лица тех, кто, надрываясь, строит корабли и сам готов без понуждения забыть себя ради ближних, плотно лягут в перекрестия лазерных прицелов для того, чтобы способность к любви и самопожертвованию обрела единственный, беспросветно-коричневый адрес. Ах, вы живете ради людей? Так живите ради тех людей, которых мы вам укажем. А кто вздумает выбирать сам — пуля. Сколько их будет, мерзавцев? Пять процентов? Пятнадцать? Пятьдесят? Уже не знаю. Уже не уверен, что пять. Нет, нельзя искушать перенапряжением; для таких, как этот Ринальдо, перенапряжение — золотое времечко. Но что же делать, если без перенапряжения не спастись?

Хватит, хватит, я все исправлю, думал Мэлор, опуская дрожащие, ледяные руки на кристаллические сенсоры пульта, наконец-то их безграмотность я обращу против них, на пользу нам… Тяжело, страшно — но что же делать? Кто, если не я? Землю-то, людей-то надо спасать! И щурят, и ветлу над Лбовкой… и те сотни километров Китайской стены, которые не предназначены для эвакуации… Во что бы то ни стало.

Сложные соцветия индикаторов экранировки и сигнализации расцвели на панелях; в открывшемся, казалось, прямо в искрящуюся звездную бездну панорамном экране было видно, как гиперболическая громада смонтированного в пространстве генератора поплыла, ориентируясь — блики звезд текли по ее полированным бочкообразным бокам, — и уставилась семисотметровым раструбом на солнце Терры. Мэлора била нервная дрожь, и мимоходом он пожалел, что не прихватил свитер; он начинал революцию один, без прикидок и проверок, он никому не мог доверять из тех, что были вокруг; и неудачи не должно было быть, победа нужна была с первой попытки. Изнутри на двери рубки беззвучно и массивно наползли тускло отблескивающие листы непробиваемых штор, четко вошли в пазы — и с мягким, но раскатистым в хрустальной тишине зала щелчком захлопнулась блокировка.

Запел зуммер. Мэлор дал контакт, и голос Чжуэра встревоженно сказал из селектора:

— Мэлор Юрьевич. Куда такая утечка энергии? Сегодня эксперимент не оговаривался и в утвержденном плане не значится, по-моему.

Вот я и начинаю врать. Но что делать-то? Вести себя подло с подлецами — долг честного человека, подумал Мэлор в тысячный раз. И все равно ему было душно и тошно, и в глубине души он не был уверен в правоте этой истины — от нее тоже припахивало пьяным перегаром какого-то захолустного штурмбаннфюрера, перебравшего шнапсу, оттого что его обошли по службе.

Счастье, подумал Мэлор, что не видно лица.

— Вы ошиблись, — сказал он. — Это из другой сферы.

По линии работы со звездой, а не по связи. — Он старался говорить совсем ровно, чтобы не выдать бешеного волнения. — Помните, в самом начале планировался параллельный проект «Регулировщик»?

— Да, помню, — сказал Чжуэр после паузы. — Ринальдо говорил.

Будь проклят ваш Ринальдо, думал Мэлор, распаляя себя. И ведь я было раскусил его, когда узнал о медкомиссиях; а он, почувствовав, начал вываливать ужас за ужасом, так что я жалеть его начал, гада…

— Но сроки не были утверждены, — закончил Чжуэр.

— Считайте, что я потихоньку начал, — отрезал Мэлор.

Ринальдо

— Ринальдо, — напевно и тихо сказала Чари.

Точными, чуть угловатыми движениями подростка она поставила на столик два бокала, полных ароматного сока, и, не присаживаясь, отошла к окну. Остановилась к Ринальдо спиной; разрозненные ленточки ее короткого платья, разлохмаченные и развеянные движением, улеглись, и длинные полосы прозрачного шарфа, далеко отставшего, пока Чари шла, невесомыми извивами протекли по воздуху ей вдогон и не спеша опали. Этот шарф, который Чари так любила в память их первой встречи, молча выжигал душу Ринальдо, он казался рябым от цифр — так напоминало его нервное и таинственное колыхание распечатки Мэлора, развернувшиеся из его бумаг в тот последний день. Светлая тоненькая фигурка замерла на фоне распахнутого в небо слепящего окна.

— Вы похожи на Санта-Клауса, — не оборачиваясь, сказала Чари. — Вы такой хороший… Знаете, я могу отвернуться или зажмуриться и все равно всегда знаю, где вы. Всей кожей чувствую. Потому что от вас идет тепло. И взгляд у вас как горячая добрая рука. Я всегда чувствую, куда вы смотрите. Сейчас — вот сюда. — Она заломила за спину тонкую сильную руку, мизинцем провела по своей шее, по смешным позвонкам, обтянутым гладкой загорелой кожей. И негромко, счастливо засмеялась вдруг. — А сейчас — вот сюда. — И, опустив руку, положила ладонь на нежное, смуглое бедро там, где обрывался спутанный ворох платья.

Ринальдо смотрел на шарф, свисавший вдоль бедра. Шарф казался рябым.

— Вы просто телепатка, Чари, — сказал Ринальдо сквозь ком в горле.

— Нет. Просто вы очень хороший.

— Чари, вы меня этими словами просто убиваете. Я чувствую себя каким-то обманщиком. Вы же ничего не знаете про меня.

— Знать… Что мне за дело, какие поступки вы совершали? Какие слова говорили кому-то? Мне важно, какой вы. А я это чувствую. Скажите, Ринальдо, — произнесла она глухо от скрытого волнения, — если бы… молодая красивая девушка в вас влюбилась как сумасшедшая… вы были бы рады?

— Чари, мне… — Он не сразу собрался с силами для ответа. — Мне прежде всего было бы очень совестно. Вы ведь сами сказали: молодая и красивая. Значит, уж всяко она не в меня влюбилась, а в того, кого выдумала, потому что с какой стати ей, такой, влюбляться в меня? А я как бы использую ее грезу, чтобы потешить замшелое мужское самолюбие… Нет, я не смог бы радоваться.

Она помедлила, — она тоже не сразу смогла продолжить.

— И вам это даже не помогло бы в работе? — горестно пробормотала она.

Против воли Ринальдо чуть улыбнулся.

— Чари, вы ужасно похожи на мальчишку. И статью, и характером.

Она рывком повернулась. Шарф, прилипнув к воздуху на миг, замкнулся вокруг нее прозрачно-синей двойной спиралью, а потом стал медленно, невесомо разматываться. С пунцового лица на Ринальдо смотрели громадные пламенные глаза.

— Я девочка, — страстно выдохнула она так, словно открывала ему самую страшную и самую пленительную свою тайну.

Однажды она пришла к Ринальдо прямо в Совет — в строгом темном платье до полу, преображенная и странно повзрослевшая то ли на несколько лет, то ли на близость с любимым. Она сказала, что ее зовут Ревекка Иде, и Ринальдо не сразу вспомнил, откуда ему известно это имя.

— Вызов подписан был вами, — мертвенно говорила она, так убийственно напоминавшая Чари, хотя совсем не была на нее похожа; а он тем временем листал в памяти личное дело Мэлора. — Прошло уже два месяца. Я нигде ничего не могу узнать. Я обращалась в информационный центр, но там вообще нет данных на Мэлора Саранцева. Скажите хотя бы — он… жив?

— Вы его жена?

— Я его жена.

— Не беспокойтесь ни о чем. Ваш муж жив, конечно, и плодотворно работает. Вы еще будете гордиться им…

— Я им давно горжусь. Я хочу гордиться им с ним рядом.

— Пройдет еще несколько месяцев, а может быть, даже недель, и вы встретитесь. Обещаю.

— Но что все это значит? Я никогда не подозревала…

И Ринальдо, вспомнив, что на Терру эту женщину не пропустили и что он, вдвое старше ее, давно отлюбивший, виновный, сгорит с нею в один и тот же миг, содрогаясь от отвращения к себе, снова начал безукоризненно лгать.

С того дня он скрывался от Чари. Ему было приятно слушать ее, видеть ее, ощущать рядом стройную страстную молодость — поэтому он не имел на все это права. Ссылался на занятость, когда она звонила, говорил скупо и отчужденно. Прятался. Выдуманная юная влюбленность, как и следовало ожидать, не протянула и десяти дней; Чари пропала. Ринальдо знал: уже на кого-то другого, притягивая, смотрят ее глаза, чьей-то другой руки ждет и просит ее чуткая кожа; он был этому горько рад.

Заработает связь, думал он.

Не объясняя цели, он уже поручил специалистам Меркурианского астрофизического центра просчитать якобы чисто теоретическую задачу: количество энергии, необходимое для разрушения в околосолнечном пространстве нейтринного фона с учетом концепции Стюарта — Саранцева. Робко, как бы из-под полы он перенацелил сразу несколько лабораторий экологической службы с практической задачи ограничения нарастающего заражения регионом Южного тропика на поиск возможностей в обозримом будущем погасить это заражение полностью, и профессора, имеющие допуски к сверхзакрытой информации, но ничего уже не понимающие в скачках намерений и планов правительства, привычно и мужественно выражали неуверенность в существовании таких возможностей. Ринальдо и сам не знал, зачем отрывает до предела занятых, надрывающихся людей от конкретного дела ради мечты, которую всерьез даже боялся планировать осуществлять. Иногда в нем вдруг просыпалась немощная, необъяснимая надежда, и он суетился, посылал рекомендации и указания, проводил консультации… Не объясняя. Как бы ни для чего. Но в глубине души он твердо и безнадежно знал, что все это действительно ни для чего, и по ночам, оттесняя маленькую горячую Чари в мрак, над ним нависало и медленно падало, с хрустом проламывая дымящиеся ребра базальтовыми плитами букв, докрасна раскаленное слово «поздно», — и он кричал. И, просыпаясь, думал: заработает связь. Тогда я позову его. Мы сядем друг напротив друга и еще раз спокойно все обсудим. Еще раз. Обсудим спокойно. И будем друг другу доверять во всем. И все исправим. И его будет любить его жена. И я смогу смотреть людям в глаза. Он ждал, но как заведенный непреклонно и точно выполнял свой долг: корабли уходили уже дважды в сутки, начальный запас техники был уже перечелночен на Терру, и оттуда с обратными рейсами сообщали о нормализации положения колонистов; Совет ежедневно получал скрупулезные и точные сводки, которые Ринальдо полностью составлял сам; растекание отходов в Южном полушарии было практически приостановлено, и многократное просчитывание на моделях давало надежду, что по крайней мере в течение двух с половиной месяцев границы зоны заражения не будут расширяться, так что председатель Совета Ромул Нгоро, поздравляя экологов с этой почти невероятной победой, посетил их плавбазу в море Уэдделла и на пресс-конференции ни с того ни с сего решился заявить, будто очаг распространения военных ОВ удалось, кажется, локализовать наконец, — а Ринальдо, услышав это, вынужден был начать прикидывать, что месяца через два нужно будет, чтобы объяснить неизбежный прорыв заграждения, придумать какое-нибудь полуторавековой давности глубоководное захоронение радиоактивных отходов, растревоженное предыдущей катастрофой; он делал это и многое другое, но как во сне. И по утрам, усталый и обессиленный после нескольких часов маетной дремоты, он просыпался в ужасе от наваливающегося дня, тяжко наполненного ненастоящим; пока суета очень нужного и очень срочного ненастоящего не захватывала его с головы до ног и не отвлекали от беспросветной утренней тоски частные успехи — корабль загрузили на три часа раньше планового времени; силы безопасности накрыли фабрику наркотиков в высокогорной пещере на территории Таиланда; заводам на Венере удалось поднять выпуск рабочего вещества почти на два процента, а значит, можно либо отправлять к Терре один дополнительный корабль в тридцать семь дней, либо почти на два процента снизить убийственный выпуск рабочего вещества в Антарктиде, и надлежало срочно и безошибочно выбрать, что предпочесть, — пока он не тонул во всем этом, ему хотелось биться об стену головой. Он шел к стоянке орнитоптеров, летел в Совет, вокруг были по-доброму возбужденные этими успехами сильные люди, и Ринальдо, пряча глаза, шептал: заработает связь.

Родные, замечательные, ну подождите еще месяц. Я попрошу его вернуться, мы сядем друг напротив друга и все спокойно обсудим. Совсем все, клянусь вам. Совсем все.

Чари

— Ой, да брось ты дурить, — проговорил Аскольд почти ласково, но с каким-то ленивым пренебрежением. — Ты же сама хотела.

Чари сердито поправила платье.

— Сама хотела, сама и расхотела, — ответила она. — Шагай, шагай, бычок. Руки загребущие, а целоваться не научился. Цвет лица мне помнешь.

Аскольд презрительно фыркнул и двинулся было вновь ее обнять — нефритовая буддийская свастика с внутренним подсветом тяжело мотнулась на серебряной цепочке по его обнаженной груди. Чари отпрянула и, продолжая пятиться, поднялась на ступеньку крыльца.

Ступенька скрипнула.

— Хоть бы каменюку снял сначала, — сказала Чари, успокаиваясь.

Аскольд ласково погладил холодный дымчатый нефрит.

— В ней — вся сила, — добродушно ответил он.

— Ну вот иди своей силой гвозди заколачивай, а до живых девушек не суйся.

— По-моему, — убежденно сказал, Аскольд, — ты сумасшедшая.

Она помолчала, соображая, и вдруг виновато согласилась:

— Наверное. Я даже не знала… то есть я знала, только не знала, что это так навсегда. Самой удивительно. Совсем весь мир изменился. Ты правда, Аскольдик, пожалуйста, иди уже. Ничего тебе тут не обломится. А мне ничего там не обломится. И ничего не поделаешь.

Он несколько секунд завистливо и восхищенно вглядывался ей в лицо, а потом засвистел нечто модное, повернулся с видом «не больно-то и хотелось» и вразвалочку пошел прочь по лесной тропинке. Его широкая загорелая спина в свете сентябрьского заката светилась чистой медью, но скоро пропала в золотом месиве листвы и бликов. Чари долго стояла на ступеньке, водя пальцами по бревенчатой стене и кончиком языка проверяя губы, и собиралась с духом — сердце колотилось так, что уши глохли. Потом напоследок втянула носом пахнущий сухими листьями воздух и вошла внутрь. Комната матери тонула в половодье осенних цветов.

— Мам, — сказала Чари небрежно, — позови Ринальдо в гости. Он ведь очень по тебе скучает, я знаю.

Айрис окаменела в плетеном кресле у окошка — и книга, которую она только что спокойно читала, казалось, тоже окаменела и потеряла текст. Сколько веснушек у нее на плечах, подумала Чари. Интересно, когда он ее обнимал, их было сильно меньше?

— Ну что ты так смотришь, мама? — тихо спросила она.

Мэлор

Чжуэр был раздражен и зол.

— Мэлор Юрьевич, — с нескрываемым беспокойством сказал он, когда на пульте селектора зажегся знак контакта. — Ваш эксперимент идет уже пять часов. Я поднял всю документацию, переговорил с технологами — такого мы не планировали и даже не обсуждали. Лаборатория перерасходовала энергию на две недели вперед. Почему вы заперлись? Я настоятельно прошу вас объяснить происходящее.

— Хорошо, что вы позвонили, — раздался жесткий, заледеневший голос Мэлора, и Чжуэр невольно подобрался. — Я как раз хотел. Эксперимент идет уже пять часов, и через сорок две минуты, если не ошибаюсь, стартует очередной порожняк на Землю.

— Да, действительно.

— Потребуйте отмены старта. Дело в том, что на старте корабль взорвется. Пространство перенасыщено декваркованными нейтрино. Я блокирую на Терре все находящиеся здесь корабли и все корабли, которые будут прибывать. Только, Чжуэр, не вздумайте, например, пытаться отрезать меня от энергии. Посмотрите на счетчики. Перерасход относится к первым полутора часам, а сейчас я почти ничего не беру от реактора, потому что присосался непосредственно к звезде.

Чжуэр оправил ремни комбинезона. Он даже не стал переходить к пультам контроля.

— Я ничего не понимаю, — сдержанно сказал он.

— Это хорошо, — ответил голос Мэлора. — Это значит, что вы будете слушать внимательно. Я, видите ли, нашел способ стабилизировать земное Солнце, доложил об этом вашему Казуазу, но тот, боясь уж не знаю чего — очевидно, что я спасу Землю и тогда вся его грязная история всплывет, — отправил меня с глаз долой. Но он не учел одного. Надпространственные каналы и есть надпространственные каналы, и то, что до Солнца отсюда шестьсот с лишним парсеков, не играет никакой роли. Аппарат связи, который мы смонтировали, вполне пригоден для того, чтобы отсюда взять Солнце в энергетический кокон. Расстояние требует только некоторого увеличения энерговооруженности, но эту проблему я решил. Я уже сказал, что качаю прямо из ядра звезды. Звездой пришлось пожертвовать, и через месяц с небольшим — уточненные данные я вам, разумеется, сообщу — она коллапсирует. Но к тому времени у нас скопится достаточно арестованных кораблей, чтобы, вырвав у них все лишние потроха, вывалив грузы, эвакуировать колонию обратно на Землю. Ведь ни машины, ни продовольствие везти не понадобится — они домой полетят… домой. Где все уже хорошо.

Он запнулся. Мысль, холодным всплеском полыхнувшая где-то поодаль от произносимых слов, не была новой — он гнал ее, но она все равно стояла позади, словно хмурое, напоенное осенним дождем дерево, и время от времени роняла крупные капли на обнаженную спину души.

Он не был уверен, что кораблей хватит. Это легче легкого было проверить, без всякого компьютера, в уме, — но он запретил себе даже пытаться просчитать, потому что действовать нужно было вне зависимости от того, останутся на Терре люди к моменту коллапса или нет. Если бы Мэлор точно вычислил, что два или, скажем, пять миллионов не удастся втиснуть обратно в до предела облегченные звездолеты, это добавило бы ему мучений, но не остановило бы. Потому что он спасал всю Землю, всю Солнечную систему. Ради этого стоило жертвовать — какими-то долями процента, не больше. Тревога совести была бессмысленна, она выгрызала душу, но пойти у нее на поводу — значило отдаться на волю Ринальдо, который убьет четыре пятых.

Одно Мэлор знал твердо, как если бы это был упрятанный в трепещущих листьях неуверенности крепкий ствол стоящего позади дерева. Убийцей он жить не сможет. Если на Терре останется хоть один человек, — он, Мэлор, спустится с орбиты вниз и черную смерть замученной ради жизни Солнца солнцеподобной звезды встретит рядом с тем одним, или двумя, или двумя миллионами, которых убил, спасая.

И совсем уже некогда было ему размышлять о том, что, коль скоро ни о чем не подозревающих людей приходится за глаза делить на спасаемых и обреченных, значит, в расчеты все же вкралась ошибка. Ее не выявить аналитическим разбором тактики, потому что она — не деловой просчет, но мстительная погрешность против неких истин, которые всегда кажутся слишком общими и вечными для того, чтобы быть применимыми; и не рассудок, а только совесть ощущает противоестественность самой стратегической посылки: один человек молча выкраивает из всех остальных процент потерь. Только совесть, ничего толком не понимая, шепчет: «Обман!» — пока мозг строит ей наперекор безукоризненные, далеко идущие планы; но в тот самый момент, когда уже мерещится, будто самое трудное позади, и жертвы были не напрасны, и уже не придется больше брать себя и других за глотку ради будущего счастья, эти планы с каким-то мистическим, вековым постоянством, и вместе с тем всегда неожиданно, вдруг жидко и скользко выворачиваются наизнанку и, как в шторм лопнувший парус, свирепо хлещут обрывками и своего создателя, и всех, им спасенных.

Мэлор никогда не думал об этом, и тем более теперь ему некогда было забираться в эти дебри, но отволглые листья сомнений трепетали и роняли твердые тяжелые капли, а Мэлор содрогался, превозмогал, старался не раскиснуть и был уверен, что это — мужество.

— Только имейте в виду, — жестко сказал он, — процесс уже пошел. Если вы, скажем, ухитритесь меня взорвать или срочно протаранить генератор в пространстве — все зря, потому что баланс звезды нарушен. В ближайшем будущем она так или иначе либо коллапсирует, либо взорвется. Терра обречена. Я не блефую, Чжуэр. В моей каюте, в левом верхнем ящике стола, вся математика. Покажите экспертам.

Посеревшие губы Чжуэра беззвучно шевелились. Мэлор умолк ненадолго, а потом закричал так, что динамик селектора захрипел от перегрузки, глухо и раскатисто взрываясь на взрывных согласных от хлопков воздуха о микрофон:

— Я не дам вам спалить Землю! Покуражились, безмозглые, хватит!!

Чжуэр непроизвольно встряхнулся, будто пытаясь проснуться.

Но проснуться не удалось. Мир совершил головокружительный оборот. В экспериментальном зале, залитом холодными огнями светильников, с резко отблескивающими гранями пультов, пребывала власть. Дурацкая сталь на двери мешала прийти, дать ей кофе или сок и укрыть ноги пледом.

— Я понимаю, — проговорил Чжуэр медленно.

— Очень рад, — сказал динамик с веселой злостью. — Тогда постарайтесь мне больше не мешать. Я заблокировался в зале и выйду отсюда, только когда смогу окончательно убедиться, что все мои распоряжения выполняются. Помните, Чжуэр, я вам не доверяю! Всем! — Он перевел дух и просто закончил: — Но Землю я спасу.

— Мэлор Юрьевич, — от волнения хрипловатым голосом произнес Чжуэр, — а как у вас с едой?

— Черт, — сказал Мэлор после долгой паузы, — как вы точно бьете. Видна школа. Я сам не так давно сообразил, что даже термоса с кофе прихватить не вспомнил. В голове одни формулы.

— Мэлор Юрьевич. — Голос Чжуэра дрогнул. — Я клятвенно обещаю вам, что мы не сделаем ни одной попытки насильственно прекратить ваше предприятие. Вы убедили меня. Клятвенно обещаю. Разблокируйте зал, не мучайте себя. Будем работать. Вы же понимаете, что переиграли Ринальдо.

Как только язык повернулся сказать такое. Пять лет вместе, пять лет… как верный пес…

Но язык повернулся.

— Каким-то малахольным языком вы заговорили, Чжуэр, — насмешливо сказал голос Мэлора. — Да какие тут могут быть клятвы, когда речь идет о таком деле. Верю, не верю… на ромашках гадать. Я обязан исходить из худшего. Поэтому делайте, что вам говорят.

И это все решило. Если бы дверь открылась, Чжуэр без колебаний низложил бы незадачливую власть и старался бы потом не вспоминать о своей минутной слабости, ибо настоящая власть — в глубине души он знал это точно, — как бы ей по-человечески ни приходилось плохо, должна зависеть лишь от себя.

Но дверь не открылась.

— Поторопитесь с кораблем, — приказал динамик. — Если он погибнет, это будет на вашей совести.

— Есть, — ответил Чжуэр.

Я ненавижу вас, Ринальдо, думал Мэлор, зябко ежась у громадного, залитого трепещущими радугами индикаторов пульта. Засунул под мышки холодные влажные ладони. Будьте вы прокляты. Из-за вас я стал лгуном, теперь — насильником; завтра, возможно, — убийцей. И вы ни малейшего выхода не оставили мне. Потому что справиться с подонками, что там ни говори, можно только их оружием. Ведь подействовало, подействовало! Не то что мои слова там, в кабинете… На насилие приходится отвечать насилием, потому что больше на него ответить нечем. А смолчать, стерпеть — нет права, если ты не подонок.

Погибну я или нет, но все откроется и Ринальдо будут судить. Судить. Если только он не окажется сумасшедшим.

Хорошо, если бы он оказался сумасшедшим…

Как еще объяснить, что он просто не пожелал спасти Землю от взрыва Солнца?

Если я погибну, Бекки с кем-нибудь другим будет кормить пингвинов с рук…

Вот как надо делать дела, с хищным восхищением думал Чжуэр, быстро и энергично шагая к транспортному узлу. Парень сработал ювелирно. Ударное применение монополии на информацию, доходчивая сильная угроза и четкое распоряжение. Шантаж и диктат. Я давно подозревал, что это эффективнее всего. Теперь поработаем. Жаль, моему старику так и не хватило смелости.

Глава III

Результат

Ринальдо

— Получено радио с Меркурия на ваше имя.

— Читайте, голубчик, — устало сказал Ринальдо, с трудом скрывая необъяснимую, но непреоборимую неприязнь: он так и не смог привыкнуть к новому секретарю.

— Зашифровано вашим шифром, — сказал Варош.

— Хорошо. Давайте.

Он поставил на стол опустевшую чашку, на дне которой вздрагивали лоснящиеся крупные капли. Он только что ознакомился с сообщением экологов: динамическое ограждение прорвано северо-западнее Огненной Земли — под угрозой Галапагосы и чилийское побережье. Он только что ознакомился с ответом астрофизиков, чисто теоретическая задача отсечения Солнца от нейтринного фона была решена, и решение оказалось фатальным: нужна энергия, равная полной энергии звезды по меньшей мере класса Солнца; такую энергию в Солнечной системе просто неоткуда взять, в ней лишь одна звезда — само Солнце. На плане Мэлора можно ставить крест.

Хорошо. Мы вывезем десять миллиардов. Пусть даже двенадцать. Пусть даже — кровь из носу — двенадцать с половиной. Но что будет с их душами там, когда они узнают все? Легче всего отмахнуться: это их проблемы, нам бы разобраться со своими, с тем, что навалилось сейчас, а уж души, понимаете ли, — пусть спасибо скажут, что живы остались, и не киснут, вот и все души. Но…

Если у них снова возникнет какая-то трудность, которая потребует общих усилий?

Доделывать, переделывать, начинать сначала нам придется еще не раз…

Но когда мы решаем, будто переделывать уже не придется, и то, что делается сейчас, — совершенно правильно на все времена, нужно лишь делать скорее и лучше, тогда мы предпочитаем исключительно веру. Так быстрее, легче, необременительнее. Кажется, что это в интересах всех — не дать делу утонуть в досужих спорах; споры же в такие времена всегда почему-то называют досужими, наверное, из страха оказаться не в состоянии убедить оппонентов в своей правоте. Так вдобавок и людям здоровее: общая вера упрощает и соединяет, а личные раздумья — усложняют и разъединяют, и нужно на порядок больше доброты, терпимости, понимания, чтобы сохранить способность к общению; куда проще дать отстричь себе две трети человеческого мозга и этим застраховаться от угрозы человеческого одиночества. Но когда приходит неизбежное время начинать сначала и переделывать, тот, кто раньше просто верил, теперь так же просто не верит — и он уж пальцем о палец не ударит. И уже сам спровоцирует следующий шаг в ад — нарастание принуждения. На которое так сетует потом. И вместо того чтобы следить за точным соблюдением наилучшей меры, следить сообща, одни все силы отдают тому, чтобы заставлять, а другие — тому, чтобы уклоняться. А когда мера оказывается пройденной и начинается сопротивление и распад всей социальной структуры, заставляющие принимают их за сопротивление и саботаж уклоняющихся. И по привычке отвечают механическим, бездумным усилением давления. И так вместе влетают в следующий кризис.

Что же будет с ними там, на Терре? Кто и как сумеет их объединить?

Надо верить, верить… надо верить, любить беззаветно, видеть солнце порой предрассветной…

Солнце.

Он вспомнил о полученной депеше. Что там еще о Солнце?

«В течение последней недели наблюдалось замирание процесса, совершенно необъяснимое в рамках всех существующих теорий. Мы не сообщали об этом, сомневаясь в точности замеров, но вчерашние и сегодняшние данные в корне меняют всю картину. Мы не беремся пока ничего интерпретировать, хотя между собой, разумеется, пытались это делать, и не можем строить какие-либо прогнозы, но на данный момент процесс совершенно прекратился. Солнце совершенно стабильно. Мы отнюдь не уверены, что это — навсегда, поскольку после происшедшего мы вообще ни в чем не можем быть уверены, но на данный момент угрозы нет никакой и Солнце совершенно стабильно. Волчек, Кабурая, Армстронг».

Это была последняя шифрограмма в жизни Ринальдо. Он перечитывал ее раз за разом, пытаясь понять умом, а сердце все поняло сразу и догадалось, что больше ему незачем биться; свет гас неудержимо, воздух стал твердым и холодной стеной стоял напротив, поодаль. Потом мир отвалился от Ринальдо, как шелуха.

Чари оторвала губы от его руки, мертво лежавшей поверх простыни, — серой и чуть влажной руки, поросшей мелким серым волосом, исхлестанной синими рубцами вен. Веки Ринальдо затрепетали и замерли вновь, туго обтянув глазные яблоки. На виске медленно колыхалась жила, высоко горбясь над кожей. И Чари вновь припала к руке; один из бесчисленных проводов, шедших к Ринальдо, зацепился за ее локоть — врач молча отвел провод в сторону. Ринальдо лежал, как в паутине, паутина мерно гудела, что-то булькало, и переливалось, и щелкало, и едва слышно шелестело, но он умирал.

Не умирай, думала Чари, исступленно втискиваясь широко открытым ртом в холодную дряблую кожу. Я никуда больше не уйду! Я поняла: о тебе надо заботиться. Я перекрашу волосы, честное слово, сделаю в точности как у мамы, ты представь только: скандинавская блондинка, но смуглая, с персидскими глазами и ртом; все будут оборачиваться. Я опять надену тот голубой шарф, помнишь? Он тебе нравился, ты все время на него смотрел! Ты даже не представляешь, что девчонка может быть такой заботливой! Хочешь, я рожу тебе ребенка, у тебя будут наконец свои дети. Мы уедем, поселимся на берегу чистого теплого моря, вы будете гулять у прибоя, играть, пугать чаек, сидящих на камнях, он будет передразнивать их крики, а ты будешь негромко смеяться, а я буду ждать вас и готовить окрошку… и через пять лет, ну, через десять — ты отдохнешь, ты перестанешь страдать и станешь как все. Ну почувствуй же меня, я молодая! Я люблю, люблю, люблю! Не представляешь, как люблю!

Спасибо, отвечала ей дряблая кожа. Но моря…

Не смей умирать, думала Айрис. Ты всегда был полным, чудовищным эгоистом, так хоть раз подумай обо мне, и так я ничего уже не стою. Как жить, если уйдет единственный, в ком само мое существование порождало чувство — пусть чувство боли, все равно чувство; мне же совсем не для чего станет жить, не умирай, не смей, я отдам тебе его дочь, так и быть, пусть дурит, это ненадолго у нее, стоит только посмотреть на тебя, заморыша, и поймешь, что это ненадолго у нее, но ты будешь бывать у нас, жить у нас, жить с ней, пока ей не опротивеешь, жить с ней — но обо мне… Давай теперь так, и нам опять будет сладко-больно. Она льнула взглядом к синим присохшим векам, гипнотизировала, кричала…

Нет, отвечали ей присохшие веки.

Не смей грубить мне, кричала Айрис. С каких это пор у тебя вошло в привычку умирать при мне, да еще говорить колкости при этом? Ты что, забыл, что всю жизнь меня безнадежно любишь?

Не забыл, отвечали присохшие веки.

Послушайте, растерянно говорил Астахов, уставясь в узкое, запрокинутое, изъеденное тенями лицо. Вы не имеете права. Еще масса дел. Да ничего еще не кончилось! Все только начинается, а вы — бросаете дела. Я-то ведь не знаю, что делать с океанами! Там же кошмар что творится! Разве до отдыха сейчас?

Я тоже не знаю, что с ними делать, отвечало ему запрокинутое лицо.

Но я же действительно не знаю! И никто не знает! Очнитесь, подумайте. Хоть пару слов, хоть намек, а там — уж как хотите, правда. У меня не хватит духу, а ведь это самое главное. Я же… Ринальдо! Я же слабый!

Хорошо бы, если так, сказал Ринальдо. Хватит с нас сильных.

И больше с ним никого не было.

Синий холм на виске пугающе вздулся, замер, затрепетал, а затем медленно опал и перестал шевелиться. Секунду все стояли неподвижно. Потом врач молча взглянул на часы и пошел по кругу, снимая контакты, отдирая присоски. На экране осциллографа сияла узкая, как лезвие, тонкая и неподвижная линия — мимоходом врач щелкнул тумблером, и экран погас.

Мэлор

На опушке папоротниковой чащи компания молодых ребят самозабвенно резалась в футбол. Мэлор остановился, прислонившись к шесту, на котором красовалась уже пооблупившаяся надпись: «В ночное время вход в лес запрещен. Соблюдать осторожность. Плотоядные лианы!» Некоторое время он бездумно смотрел, как голые по пояс строители, покрикивая друг на друга, гоняют мяч по утоптанной глинистой площадке, за которой, одна вплотную к другой, теснились тяжелые полусферы замерших у котлована экскаваторов. Когда под общие вопли и добродушную, азартную перебранку: «Куда ты смотрел?!» — «А сам-то!» — в ближайшие к нему импровизированные ворота закатили очередной гол, Мэлор оттолкнулся плечом от шеста и не спеша подошел к вратарю.

— Сто лет не играл, — сказал он. — Дайте постоять.

— А ты чьих же будешь? — подозрительно спросил вратарь, звонко похлопывая по мячу широкой ладонью. Его плечи и грудь лоснились, мокрые от пота; от налипшей пыли кожа приобрела лимонный оттенок.

— Астрофизических, — поколебавшись, ответил Мэлор. Парень усмехнулся.

— Что ж вы, астрофизики, — сказал он. — Вовремя со звездой не могли разобраться? То давай-давай на Терру, то давай-давай с Терры…

— Только длительные постоянные наблюдения показали опасность, — объяснил Мэлор и с досадой сплюнул. — А, не говори, самому тошно. На Землю вернемся — вставим приемной комиссии фитилей.

Последний звездолет на Землю ушел три четверти часа назад.

— Да уж надлежит, — сказал вратарь. — Сколько мы тут настроили! И главное, все скорей, скорей, в три смены! Обидно… — Он внезапным стремительным движением кистей выбросил мяч в Мэлора, но Мэлор успел поймать. По лицу вратаря скользнула тень удовлетворения. Он обернулся к сбившимся в кучу игрокам и крикнул:

— Ребята! Тут астрофизик страдает! На ворота хочет. Дадим?

— Все равно делать не хрен, — отозвался один из команды. — Пусть встряхнется.

— Спасибо, — сказал Мэлор и стянул свитер, разорванный от ворота до лопатки. Чжуэр пытался насильно втащить его в катер, а он исступленно отбивался и кричал: «Оставьте! Я жить не буду!», и отрывал от себя длинные сильные руки, и свитер с мягким шерстяным треском разъехался чуть ли не пополам. Это отрезвило обоих. Еще несколько секунд Чжуэр, тяжело дыша, глядел в лицо Мэлору белыми бешеными глазами, а потом резко повернулся и почти упал в лифт. Вратарь, усмехаясь, посмотрел на свитер, но ничего не спросил. Вытащил из кармана брюк леденец, развернул и, кинув яркую обертку рядом со свитером, развалившимся на колючей голубоватой траве, сунул в улыбающийся рот. Мэлор вбросил мяч, который почти сразу перехватил противник, и понял, что его будут проверять. Защитники «провалились» с почти очевидной нарочитостью; невысокий, блестящий в жарком полуденном свете мулат, ловко обведя последнего из пытавшихся преградить ему путь, прошел по левому краю поля и с пушечным треском пробил в правый верхний. Мэлор прыгнул. Он чувствовал какую-то дьявольскую легкость: ему показалось, что сейчас он допрыгнет до стоящей в зените звезды. Мяч, больно ударив его по ладоням, свечой ушел вверх. Ребята закричали; мулат в сердцах ударил воздух кулаком и тут же сам зааплодировал.

— Эй, астрофизик, — позвал вратарь сзади. — Возьми варежки, руки отобьешь.

Мэлор обернулся. Парень стаскивал перчатки.

— Играл? — спросил он, посасывая леденец.

— В универсе.

— Неслабо стоишь. — Вратарь подошел вплотную. — Как звать-то тебя?

— Мэлор.

— Федор, — сказал вратарь и протянул Мэлору руку. Они обменялись рукопожатием, и Мэлор вдруг понял, что не сможет разжать пальцев. Ему хотелось обнять вратаря. В ушах его кричал и надрывался Ринальдо: «Но даже этих замечательных мы не успеем вывезти все равно, все равно! Так не лучше ли дать им спокойно…» Ядовитое, слепящее жжение проклюнулось и набухло в углах глаз. Не хватало расплакаться, подумал Мэлор.

— Что с тобой? — с беспокойством спросил Федор. — Мэлор! У тебя что-то случилось?

Мэлор взял перчатки.

— Ничего, — сказал он. — Просто жутко устал.

— Отдыхай, — сказал Федор. — Кнопку застегни, слетит, — заботливо напомнил он. Мэлор застегнул. Мы тоже за эти сорок дней вымотались. — Он, уперев руки в поясницу, со сладким стоном прогнулся и огляделся по сторонам. — А теперь вот играем… Хорошая планета, черт, жалко. Только начало налаживаться… Сколько ей еще осталось, не знаешь?

До схлопывания ядра оставалось от трех до пяти часов.

— Недели три, — сказал Мэлор.

— Значит, еще дней десять тут париться, — проворчал Федор. — Эх, астрофизики… Хорошо, хоть сейчас вовремя засекли. А то шарахнуло бы прямо в разгар энтузиазма…

— Эй, асы! — крикнул мулат, ухмыляясь с ехидцей. — Вас так и будет двое на воротах?

— А что, — сказал тот, кто разрешил Мэлору встряхнуться, — может, и правда возьмем его запасным? На случай, если, скажем, Теодор об Маринку кисть вывихнет?

Все засмеялись.

— Тебе сколько лет?

— Двадцать девять.

Федор присвистнул.

— Старичок… — Обернулся к команде: — А может, скажем, что двадцать три? Все равно двадцать девять ему ни одна собака не даст.

— Вот еще, врать. Скажем как есть. Вечером свободен?

— Свободен, — кивнул Мэлор.

— У нас с монтажниками матч-реванш. Хочешь запасным?

— Хочу.

— Я бы еще пообстрелял, — ревниво сказал мулат, и тот, что разрешил Мэлору встряхнуться, ответил:

— Само собой. Времени вагон.

Мулат легко сорвался с места и, выбивая из площадки тугие облачка лимонной пыли, побежал к мячу с кровожадным криком:

— Угловой! Угловой!

Астахов

— Радио с Трансплутона. Корабли возвращаются с Терры.

— Корабли? — переспросил Астахов, делая упор на множественное число.

— Да, — ответил секретарь. — Точное количество пока не определено, но несколько десятков сразу.

— Ну что же это такое творится… — с тихим отчаянием проговорил Астахов. — Ничего не понять… — И принялся грубо растирать ладонями лицо.

Он практически не спал уже третьи сутки — работы по океанам было выше головы. А тут еще такие сбои в графике движения звездолетов. Ничего, подумал он, подбадривая себя, справимся, где наша не пропадала. Справимся. Во что бы то ни стало надо справиться, другого выхода просто нет.

Завод законсервировали. Сколько сможем, столько вывезем на Терру, все равно она как нельзя кстати оказывается, остальных попробуем прокормить в Северном полушарии здесь. Часть Северного полушария, возможно, удастся спасти. Даже почти наверняка.

Терра. Что у них там еще с отправкой порожняка? Такая пауза. Теперь идут эскадрой. Самодеятельность какая-то, наверняка идиотская. Как неудобно, что пришлось начинать без связи. Этот Саранцев так ни черта и не сделал, только зря хвалился. Чем он так приворожил покойного Ринальдо? Связи нет и, видно, не скоро будет.

Просто-таки одно к одному, кавардак. Ладно, что делать. Во что бы то ни стало мы справимся с чем бы то ни было…

Он постоял еще несколько мгновений, собираясь с мыслями, а потом вяло двинулся к столу, потому что пора было составлять суточную сводку для Совета.

Чжуэр

Чжуэр шел первым, и отдельно от слитно прокатывающегося по громадному залу шороха шагов тех, кто следовал за ним, резко поскрипывали его высокие ботинки.

Прозрачные двери лифта, подождав, беззвучно съехались за спиною Бекки. Щурясь от яркого света, заливавшего зал ожидания космопорта, Бекки несколько секунд стояла неподвижно, потом почти побежала Чжуэру навстречу — от волнения и ужаса у нее подгибались ноги.

— Мэлор! — выкрикнула она, задыхаясь. — Мэлор Саранцев! Мне сказали — вы должны знать…

Чжуэр остановился. И остановилась компактная группа за ним. Лицо Чжуэра было презрительно непроницаемым.

Теперь, когда у него на глазах скользнуло в могильную бездну черной дыры едва не полтора миллиона людей; когда его познакомили с текущей экологической обстановкой на Земле; когда ему рассказали о кончине Ринальдо, он знал твердо цену гуманистам — они умеют только ошибаться да жертвовать собой. Почему так? От непоследовательности, от половинчатости? Оттого что они всегда хотят, как говорится, и на дерево залезть, и штаны не порвать? Оттого что они не столько делают дело, сколько на каждом шагу, по любому поводу решают гамлетовские вопросы, от которых у любого нормального человека давно уже скулы сводит с тоски? Или оттого что каждый из этих хилых праведников слишком занят собой и своей исключительностью и в глубине души считает вполне праведным лишь самого себя, а в других не видит высоких порывов, приписывая их либо наивности, либо тщеславию, либо политическому маневру?

Разобраться в этом — дело психологов. Дело Чжуэра — с этим покончить. Быстро и жестко. Если понадобится — силой. Времени на болтовню и на ошибки уже не осталось.

— Мэлор… — едва слышно выдохнула Бекки. Она еще надеялась.

Твердо глядя ей в глаза, Чжуэр точным скользящим движением поднял руку и снял фуражку — в просторной тишине скрипнули тугие ремни, крест-накрест перечеркнувшие забронированную глухим комбинезоном широкую грудь.

Откуда-то сбоку почти на цыпочках подошел Варош и, наклонившись к уху Чжуэра, тактично понизив голос, но даже не глядя на рыдающую рядом женщину, произнес:

— Заседание Совета в шестнадцать часов. Ваш доклад поставлен первым.

Чжуэр сдержанно кивнул и надел фуражку.

Октябрь — ноябрь 1986,

Репино — Ленинград

С этой повестью многое связано.

Главное описано достаточно пространно в статье «Кот диктует про татар мемуар». Повторяться нет смысла.

Первый вариант «Доверия» был сделан на зимних каникулах пятого курса, в январе 1976-го. Заканчивался он короткой сценкой, из которой можно было догадаться, что Мэлор каким-то образом стал диктатором на Терре и Чжуэр выполняет при нем те же обязанности, что прежде при Ринальдо. Впрочем, этот вариант был опубликован в начале 90-х в одном из фэнзинов.

Может быть, имеет смысл добавить лишь то, что первотолчок для этой повести пришел опять-таки из литературы. На сей раз им оказалась повесть В. Михайлова «Дверь с той стороны». Снова я (совершенно инстинктивно — иначе, видимо, просто мысль не начинает работать) шел от противного. В первоисточнике дело происходит на корабле, который при аварийном гиперпереходе стал антивеществом и при любой попытке вернуться на Землю неизбежно взорвется сам, да в придачу еще и Землю погубит. Я подумал: а каково в это время на Земле всем друзьям и близким тех, кто улетел на том корабле?

Слово за слово — написалась эта повесть.

Все так сложно

Уже одевшись, Алька снова подошел к телефону, и под ногой у него хрустнуло. Это была сухая апельсиновая корка — хозяйка повсюду рассовывала их от моли. Тщательно собрав оранжевое крошево, Алька высыпал его в помойное ведро. Очень не хотелось оставлять после себя грязь. Потом Алька еще раз попробовал позвонить Юле. Едва застрекотал телефонный диск, бабка приоткрыла дверь своей комнаты, чтобы лучше слышать — это получалось у нее беззвучно, профессионально, она только не подозревала, что Алька видит и все, что за спиной. В коридор, к делу и не к делу задрапированный пестренькими занавесками, пахнуло лекарственной старушечьей затхлостью. Алька усмехнулся, отчетливо чувствуя напряженное ожидание хозяйки. Любопытная она была чрезвычайно. Долгие гудки мерно падали в беспросветную пустоту. Забавно, отметил Алька, прислушиваясь к сумасшедшему биению сердца с каким-то отстраненным, болезненным любопытством. Он поглядел на свои пальцы и снова ответил: даже пальцы дрожат. Он решительно повесил трубку. Дверь за его спиной сразу закрылась.

Он вернулся в свою комнатенку. Ни за чем. Постоял у порога, оглядываясь в последний раз. Провел кончиками пальцев по корешкам книг, опять усмехнулся, предвкушая бабкину растерянность. Даже приемник не позволяла включать, старая. Он, дескать, электричество тратит, «а пенсия у меня ма-аленькая…». А за лекарства и продукты, которые покупал ей Алька сверх платы за комнату, деньги и не думала отдавать. Злая бабка, заключил Алька напоследок, но без обычного раздражения. А как она отчитывала Юлю, решившуюся однажды позвонить! Юля… Я пропал, пропал, подумал Алька с веселым, бешеным отчаянием.

Ему снова вспомнилось, как отец водил его смотреть на казнь. Налетавший не больше десятка парсеков юнец, инспектируя один из нижних комбинатов, позволил себе преступную доброту действием по отношению к ребенку касты Производящих. Алька навсегда запомнил радужное блистание необозримых фестончатых зданий и темную громаду Обелиска посреди вознесенной над городом площади — стремительную, грозную, угловато вломившуюся в небо. Выше нас — только небо, говорил отец, наше небо… Отец. Он погиб всего семь лет спустя, где-то в своем небе, и Генеалогическое управление было даже не в состоянии указать звезду, возле которой пресеклась его жизнь…

У самого подножия Обелиска, маленький и жалкий, стоял преступник. Адмирал сорвал с него знаки отличия, огласил отлучение, и добряк провалился вниз, сквозь все силовые перекрытия, сквозь все предохранительные щиты и барьеры — вниз, вниз, глубоко вниз, на ярус Производящих, где совершил он свое преступление и где ему предстояло отныне, не видя неба, прозябать до конца своих дней. Отец поднял меня над скорбящей толпой, вспомнил Алька и будто почувствовал вновь ласковую, горячую мощь ладоней. Отец, если бы он знал… Хорошо, что он не узнает. Алька забросил на плечо потертую «адидасовскую» сумку с катонным деструктором и «пищалкой» и вышел на темную, пропахшую кошками лестницу. Лифт не работал.

На улице Алька глубоко вздохнул. Здесь, внизу, казалось, будто в мире царит чистота. Сразу расхотелось стрелять, захотелось писать стихи или картины… Сколько снега, подумал Алька, старательно настраивая себя на деловой лад. Трудно будет пробираться по сугробам. Алька шел ровным, быстрым шагом, время от времени перебрасывая тяжелую неудобную сумку с плеча на плечо. Он злился на себя: бывая летом на озере, не удосужился взять пространственного ощущения, и теперь приходилось тащиться местными видами транспорта, потому что телепортировать можно только в ощущаемую точку пространства. Свежий снег, переливающийся всплесками белых искр, задорно хрустел, и в воздухе то и дело вспыхивали, тут же пропадая, едва уловимые серебряные блестки. Было морозно и беззвучно, Алька шел, выбирая путь побезлюднее, и встретил только женщину, молча тащившую за руку упиравшегося мальчика лет пяти. Мальчик обижался и пытался объясниться: «Я говорю: отойди от него, маленьких обижать неправильно, а он говорит: дурак, а я ему как стукнул, а ты меня уводишь, как будто я испугался…» Альке было весело и жутко, нервы туго стянуты, тронь — зазвенят. А всего-то дела — три выстрела. Как на полигоне, стрелковое упражнение номер восемь, поражение беспилотного устройства при его посадке. Автобуса на остановке не было, а за углом прилепилась к стенке дома светящаяся, словно елочная игрушка, кабинка телефона-автомата.

На ходу выгребая мелочь, Алька ринулся звонить. Поставил сумку на пол, набрал Юлин номер. Надо же, отметил он, сколько не звонил — сначала хотел, чтобы позвонила она, потом — выдерживал характер, потом — потому что уже стало зря. И вот в последний вечер собрался наконец. Где же она может быть? С отчаяния Алька позвонил Жеке, и Жека ответил.

— Ба-ба-ба! — сказал веселый Жека. — Кто к нам пришел! А почему он пришел таким странным, таким телефонным способом, а не ножками, как простые смертные? Все здесь, а его нет! Все ждут, а его нет!

— Кто ждет? — удивился Алька.

— Народные массы.

— А меня не звал никто.

— То есть как? — ошалело спросил Жека. — Измена в доме? Я ж Юльку просил тебе напомнить!

— Да мы с ней сто лет не виделись и не слышались.

— Ладно, потом разберемся. Лети сюда, понял? Ждем!

— И она ждет?

— Больше всех, лапоток ты, пим сибирский! Предоставить ей слово, что ли?

Алька тискал трубку, пальцы мерзли. Ах, как глупо, думал он. В телефоне слышались музыка, смех. Подошел автобус, впустил в себя трех ожидавших на остановке и укатил.

— Я слушаю, — произнес Юлькин голос.

— Привет, — сказал Алька безмятежно.

— Привет. Куда пропал?

— А ты сама не звонишь.

— Забыл, как в тот раз бабка твоя на меня наорала? А Жека сказал, что он тебя позовет, и я попыталась устроить тебе сюрприз.

— Какой?

— Быть здесь. Правда, что-то он пока не получается. Приезжай скорей, Алька.

— Заранее надо предупреждать, что я вам, мальчишка? Сейчас я занят.

— У, какой сердитый. Смотри, я тоже стану сердитая.

— Да ради бога. Сами забыли про человека и сами сердятся. Пока. Рад был услышать твой голосок.

— Я тоже. Звони, если что.

— Обязательно.

Ну, вот, подумал он, вешая трубку. Побеседовали. Долгожданный разговор прошел в обстановке полного взаимопонимания. А ведь я больше никогда не услышу ее голоса. Разве только встречу ее в толпе и извинюсь за то, что неловко задел ее, а она ответит: «Пустяки», — и не узнает меня. Юля… Никогда. Забавно. Он вышел из будки, поспешно настраивая из памяти неловкий этот разговор.

Внезапный, необъяснимый отзыв. Переброска? Или что-то заподозрили? Он вспомнил, как три года назад его вдруг отозвали, не объясняя причин, и ему, переполошившемуся донельзя, советник лично прочел приказ Его Светлости наместника и присвоил следующий чин… Целую неделю Алька потом не ходил, а прямо-таки парил по знакомым, забавным улицам. Зато теперь… Во всяком случае, отзыв помог окончательно решиться.

Интересно, куда бы меня перебросили, против воли подумал он и тут же одернул себя: не надо об этом, я ведь уже решил. Страшно как, Пресветлый Бог Звезд! И очень странно. Не укладывается в голове: я — предатель. Я — предатель!.. Но что я предал? Разве не оказался бы я предателем стократ худшим, если бы, поняв все, что я понял, продолжал бы жить как ни в чем не бывало, продолжал бы тупо, как автомат, готовить вторжение? Ладно, хватит.

По уставу идущий на пеленг бот имеет походную готовность, но ни в коем случае не боевую. Значит, чтобы ответить залпом на первый мой залп, ему понадобится две с половиной секунды, не меньше. Мне нужны три выстрела, в который раз прикидывал Алька, значит, у меня по целой секунде на второй выстрел и на третий и еще полсекунды резерва. Наша возьмет, подумал Алька весело, с силой притопывая ногами. Ноги мерзли. Главное, сказал он себе, сымитировать аварию бота так, чтобы казалось, будто я тоже погиб. Это главное. И я знаю, как это сделать. Наша возьмет.

По местному времени было начало восьмого. Не обернусь до десяти, подумал Алька и на миг непроизвольно встревожился от этой мысли, но тут же почти злорадно усмехнулся, снова представив себе, с каким удовольствием станет вредная хозяйка запирать дверь квартиры на щеколду, не дождавшись Алькиного возвращения к урочным десяти часам. Такое трижды бывало — все три раза из-за Юли, — если Алька не успевал вернуться до десяти, хозяйка задвигала щеколду и не открывала, сколько ни звони.

Алька вдруг замер, ему стало не по себе. Надо же, пожалел бабку. Конечно, ей приятно послушать его звонки, а впустить лишь поутру, рассказывая про крепкий сон и глухоту и укоряя в неисполнении уговора относительно обязательного возвращения к окаянным двадцати двум: мол, сам, милок, виноват… Но ведь звонков-то не будет, и утром Алька не придет, вообще никогда не придет. Полтора года парень жил и вдруг исчез. Надо предупредить ее, что ли… Алька досадливо покусал губу: не возвращаться же из-за ерунды. Да, подумал он, но бабка-то, чего доброго, в милицию побежит, занервничает, а она и так чуть жива, и двое внуков, между прочим, на ней. Собственно, время еще есть. Посмеиваясь над своей неожиданной сердобольностью, Алька понесся домой.

Из-под двери в бабкину комнату струился холодный голубоватый свет; хозяйка подремывала перед бубнящим телевизором. Нередко она спала так до утра, и дважды на Алькиной памяти телевизор из-за этого выходил из строя — Алька тогда чинил строчник и заменял перегоревшие детали, а бабка сидела рядом и наблюдала, как бы Алька не помял накрахмаленные подстилочки, и рассказывала, какой у нее добрый и заботливый сын и какие замечательные внуки. Внуки, впрочем, действительно были симпатичные, Алька любил с ними играть, да и они его жаловали. Пожар раньше или позже устроит, старая, подумал Алька, нерешительно стоя в коридоре, а потом прикрыл глаза, представил схему и габариты надежника и сделал его. Очень трудно описать это ощущение — когда в ждущей руке возникает из воздуха задуманная вещь, еще теплая, еще светящаяся светом последних рекомбинирующих ионов… Вместе с надежником Алька просочился в щель под бабкиной дверью, подлетел к телевизору и пустил махусенького паучка под запыленную заднюю крышку. Пускай ползает. Неслыханное, конечное, нарушение устава, но Альке было уже все равно. Он лишь поставил надежника на самоуничтожение при снятии крышки. У себя в каморке Алька сочинил прощальную записку, измыслив что-то несусветное — какое-то письмо ему пришло от каких-то родителей — и пожелав бабке и ее внукам всех благ. Поверх записки положил деньги за комнату, за последние шесть дней. Надо же, какой я стал гуманненький да вежливенький, подумал он, заслоняясь иронией от детского упоения своей правильностью. Это все из-за Юли. Она все твердила, что со старушками надо быть снисходительным… и сама такая мягкая, добрая… со всеми, кроме меня.

И тут задребезжал телефон. Поспешно, чтобы не проснулась от резкого звука бабка, Алька подцепил трубку с рычага, поднес к уху, и сердце его упало, потому что голос Юли произнес:

— Добрый вечер. Простите, пожалуйста, за беспокойство, но вас не затруднило бы позвать к телефону Альку, если он дома, конечно. Мне очень нужно с ним переговорить.

— Сейчас позову, — ответил Алька старушечьим голосом, шамкая и заикаясь.

— Ой, это ты! — воскликнула Юля облегченно. — Видишь, какая я стала, пожаловалась она, — вежливенькая да гуманненькая. Это из-за тебя. Все уши мне прожужжал: терпимость, доброта и эта, как ее, презумпция доброжелательности… Слушай, — заговорила она медленнее, — у тебя… у тебя ничего не случилось? У тебя был такой голос, я испугалась. Приезжай, Алька, пожалуйста.

— Зачем?

— Балда. Скучаю. Без тебя скучаю. И боюсь за тебя. Повторить по слогам?

Он помедлил, унимая дыхание. Юля никогда еще так с ним не говорила.

— Честное слово, вот сейчас не могу, Юль.

— Ну, как знаешь, — произнесла она совсем иначе. По-чужому. Это было нестерпимо, и Алька тихо сказал:

— Юля…

Она молчала.

— Юля, — повторил Алька. Ему нравилось произносить ее имя.

— Что? — так же тихо ответила она. Казалось, она знает, что он хочет сказать. Но он сказал совсем другое:

— Я что хотел тебя спросить. Как бы нужно выглядеть человеку, чтобы ты в него влюбилась?

— Хочешь, я отсюда удеру и побродим просто? — отчаянно предложила она после секундной паузы. — А? Хочешь? Или скажи, чего хочешь? Вот скажи!

— Правда, Юля, я не могу. Потом объясню, а сейчас ответить…

— Чтоб похож был на тебя, — сказала она ехидно, — а вместо носа поросячий хвостик, — и повесила трубку.

Алька перевел дыхание. Как хорошо, что я вернулся, смятенно подумал он. Если бы я про бабку не подумал, я бы не вернулся. И не услышал бы этого. Ой, как больно, понял он вдруг. На кого же внешность-то менять? А менять обязательно надо, все сменить, чтобы не опознали, не выявили потом… Запах, рисунок сетчатки… все. Он подхватил стоявшую у двери «адидаску» и вышел на лестницу.

Стыдно и немного забавно было теперь припоминать, сколь омерзительными казались Альке землянки прежде. Хуже землян. Они пользовались косметикой, словно женщины низших каст, они пользовались духами, кошмар! Даже Конструирующие уже не применяют эту противоестественную гадость, предпочитая полную естественность в стремлении хоть как-то уподобиться женщинам Покоряющих и Охраняющих, которым дается после совершеннолетия полная возможность изменять себя в зависимости от собственного желания или вкуса мужчины… Правда, Юля почти не пользуется косметикой. Может, все от этого? Автобус подкатил, точно ждал, когда Алька прибежит.

Облегченно вздохнув, Алька опустился на продавленное сиденье, а рядом поставил тяжеленную свою сумку. Сумка перегородила весь проход. Автобус был почти пуст, впереди сидели четверо да неподалеку от Альки пристроился маленький старикан с лукавыми коричневыми глазами, любопытно уставившийся на Алькину сумку. Наверное, Алька был похож на любителя подледного лова. Сумка топорщилась, раздутая на кожухе излучающего ствола, так что казалось, будто внутри дожидается своего часа уложенная на снасти бутылка. Маленький укатанный «львовский», пропахший бензином и бездорожьем, бодро залязгал и толчками пошел в темноту. Алька откинулся на спинку сиденья.

Невозможно понять, с чего все началось. Алька не раз пытался, но так и не сумел провести четкой границы. Что-то было в нем, наверное, с самого начала, с детства, но что — он не мог определить. Эти качества считались почетными, уважаемыми среди Покоряющих — доброта, доблесть, честь; Альку не раз ставили другим лицеистам в пример…

В мозгу немедленно всплыли соответствующие строки Морально-боевого устава: «Доброта есть всепоглощающее стремление и постоянно совершенствуемое умение любой ценой, не щадя даже собственной жизни, во всех условиях, бескорыстно помогать своим соратникам в выполнении ими их боевых задач. Поскольку душевное здоровье и благополучие оказывают весьма существенное воздействие на повышение эффективности выполнения боевых задач, постольку забота о душевном здоровье и благополучии соратников является неотъемлемым компонентом доброты». Алька усмехнулся, устраиваясь поудобнее. Доброта его непостижимым образом расширилась.

Стоит лишь допустить, что помогать следует не только при выполнении боевых задач и не только соратникам — но всем, кто в твоей помощи нуждается… Впрочем, сказал себе Алька, это тоже сформулировали задолго до тебя. Преступная доброта действием — с детства жгут память жуткие эти слова. Нельзя возлюбить всех, ибо в мире царит борьба. Любя своих, ты тем самым обязан ненавидеть чужих — тех, кто желает зла любимым тобою. И напротив, полюбив чужих, ты предаешь своих…

Но что такое свои?

Устав отвечает: соратники. Только Покоряющие. Охраняющие ниже, они в меньшей степени свои. Конструирующие — на пределе. Дальше — чужие. А уж те, кто живет в иных мирах, — враги от природы, не могут не быть врагами…

Алька вспомнил, как испугался прошлой зимой, когда понял, что не желает зла Аркадьеву, вплотную подошедшему к идее катонных взаимодействий. Что хочет не по мешать ему, а помочь. Он даже стал гордиться им, Аркадьевым этим, прекрасно зная при всем при том, что и на Зарриане нет ничего мощнее; значит, эта Земля станет звездной державой, ведь от катонных взаимодействий до телепортации и боевых деструкторов лет десять, не больше. В панике Алька решил тогда послать рапорт с просьбой об отзыве и психическом обследовании, но как-то замешкался, потом расхотел, потом стал сомневаться и думать… потом, отправляя очередную сводку, он умолчал об успехах Аркадьева… потом ему пришло в голову, что эта хаотичная популяция, в свою очередь, могла бы многому научить всемогущий Зарриан, — и это был конец.

Старик, сидевший на соседнем сиденье, долго высовывал маленькую голову из своей потрепанной дохи, щурясь на Алькину сумку, и, с хитринкой улыбнувшись, наконец заговорил:

— Я и сам, как молодой-то был, страсть уважал рыбку поудить. Летом-то и дурак пымает, а вот в морозец-то оно сложнее, а? На что брать собрался, молодой человек?

— На бобыля, — рассеянно ответил Алька, с трудом отрываясь от своих мыслей. У старика обиженно приоткрылся рот. — То есть на мотыля, — поспешно поправился Алька.

— Секретничаешь, — неодобрительно сказал старик. — И водку с собой тянешь, как мужик взрослый…

— А мужику взрослому можно?

— Ты нас с собой не равняй, молодой человек…

— Да не водка это, — с негодованием сказал Алька. — Коробка это круглая такая. Не люблю я водки.

Словоохотливый попутчик обрадовался.

— И правильно! — заявил он, оживляясь, и, повернувшись окончательно к Альке, выставил острые колени в проход.

— А как вы так сразу знаете, что правильно? — серьезно спросил Алька.

Старикан лукаво засмеялся, прихлопывая себя по коленям.

— Ишь! Правильно — значит, по правилам, — произнес он назидательно. — Экий ты! А не по правилам и будет неправильно.

— А по каким правилам-то?

— Известно по каким.

— А-а, — с понимающим видом сказал Алька, подождав немного и поняв, что дальнейших разъяснений не последует. — Но вот, скажем, правил придумать не успели, а дело делать надо. Тогда как?

Старик наклонил голову набок, утопив свое мохнатое ухо в растрепанном воротнике.

— Ишь, — сказал он задумчиво. — Тык ыть… чего тут. То ж не те правила, которые специально выдумываются да на бумажке записаны, голова! В войну-то, помню, как дивизию нашу окружили… да и сколько той дивизии — в полку сто тридцать нас! Тут уж на свою да на товарища на совесть полагайся, не то конец. Что по совести, то и правильно.

— Да ведь бывает, отец, у разных людей совесть разное говорит, — возразил Алька. — И люди-то оба неплохие, а никак им друг с другом не сговориться. Это ведь только выжигам да гадам разным легко: тебе сорок процентов, мне шестьдесят, и пошли грабить, и больше проблем никаких…

— Вот это брось, — строго сказал старик, — вот это ты мне брось. Люди разные, когда про пустяки спорят — про футбол или там какой подарок лучше купить. А кто в главном разный, тот мне не человек.

Как же все просто у него, подумал Алька. По сути, хотя симпатичный старик и не подозревает об этом, за последней его фразой так отчетливо и так жутко просматриваются кастовые уровни Зарриана. Самое страшное, что симпатичные люди никогда не подозревают об этом. Им кажется, что, произнося «тот мне не человек», они осуждают дурные взгляды и дурные поступки. Но скольких по-настоящему дурных людей успеет осудить сознательно — не из окопа, не из танка, не из орущей толпы, но видя лицо и пожимая руку — этот простодушный землянин? Пятерых? Десятерых? Насколько более масштабно эта простота эксплуатируется сильными мира, которые говорят в борьбе за собственную власть: «Тот, кто выглядит или думает не так, как мы с вами, — не человек! Убейте его!» И симпатичные мужчины, симпатичные старики и симпатичные юноши, а зачастую и милейшие девушки откладывают удочки и коробки с мотылем, берут шмайсеры, АКМы — или катонные деструкторы, все равно, — и кромсают других столь же симпатичных мужчин и женщин; и тот, кто дал им оружие, с помпой, под гремящие гимны и марши объявляет их высшей кастой, кастой Покоряющих. Пресветлый Бог Звезд, да как же можно не понимать, что среди людей не людей нет?!

— Так ведь и вы ему не человек получаетесь, — произнес Алька. — Кто же прав? Так ведь и до драки недалеко.

— Можно и подраться, — пожал плечами и выпятил грудь старик. — Нас дракой не испугаешь, не впервой… А вообще-то дело покажет. Еще до драки.

— Дело… Что такое — дело? Дело делу рознь, отец… Поле пахать — дело, и концлагерь строить — дело…

— Так ты что же… — брезгливо поморщился старик, — из этих… про кого по вражьим голосам-то все передают… из диссидентов, что ли?

— Из человеков я, — сказал Алька. — Знаете, сказка есть красивая… Хотите, расскажу?

— Валяй, — охотно разрешил старикан, тут же опять начиная улыбаться. — Авось внучатам расскажу…

Алька помедлил. Автобус катил сквозь морозную ночь.

— Много подвигов одержал великий Шоцах во славу Бога Звезд и Богини Пустоты, и когда вера его, и рвение, и доблести, и победы достигли высот, предельных для смертного, Пресветлый Бог пришел к нему и сказал: «Двадцать два года и два месяца ты утверждал господство мое в сердцах и умах огнем и мечом, лаской и убеждением, лесть и подкупом и преуспел. Ныне желаю даровать тебе силу власти над живой и мертвой природой, так чтобы поприще твое не прервалось, а душа осталась горда». — «Но, Пресветлый Бог, — спросил Шоцах, — получив столь великую силу власти, обрету ли власть над самим собою? Скажу воде: стань тверда — и станет тверда; скажу женщине: возлюби — и возлюбит. Но скажу себе: стань духом тверд, и стану ли? Скажу себе: возлюби, и возлюблю ли?» Глубоко опечалился Бог Звезд и ответил:

«Две стихии есть для каждого из смертных: он сам и то, что окружает его, и стихии те равновесны. Выбирай». — «Тогда, Пресветлый, дай мне силу власти над самим собою, — сказал Шоцах. — Ибо иначе может так случиться, что, став средоточием власти, останусь слабым, и, став средоточием любви, останусь холодным, и, став средоточием ненависти, останусь мягким, и так потеряю все, ничего не получив. Научившись же властвовать собой, смогу снискать и власть, и любовь, и сполна употреблю их во славу твою, ибо навсегда уничтожу разлад ума и сердца». — «Гордыня твоя чрезмерна! — воскликнул Бог Звезд. — Страшный дар ты просишь у меня, ничтожный! Ибо разум твой ограничен, но сердце неисчерпаемо, и не дано тебе знать, кто из них прав в миг разлада». — «Не о правоте пекусь, но о правильности действий в битве», — сказал Шоцах. «Хорошо, — сказал Бог Звезд. — Но не благодари меня, ибо не ведаю я сам, награждаю ли тебя, или караю. Знай лишь, что это навсегда и что больше ты не увидишь моего лица».

Заинтересованность давно уже угасла в старике, и когда рассказ кончился, попутчик явно не знал, что ответить на эту легенду, когда-то бывшую канонической на Зарриане, а затем оказавшуюся под строгим запретом имперской идеологии.

— Ласкино! — крикнул шофер, высовываясь из кабины. Кряхтя и не глядя на Альку, старик поднялся и, сильно прихрамывая, двинулся к двери, придерживаясь одной рукой за спинки сидений, чтобы не потерять равновесия в автобусе, который, тормозя, выруливал к затерянной в снегах остановке. В свободной руке старик тащил две коробки, перевязанные магазинными подарочными лентами: одну — с куклой, другую — с игрушечным автоматом. Двери с натугой, лязгая сочленениями, раскрылись, и старик неловко выбрался наружу.

Как же все просто у него, вновь подумал Алька. Раньше и у меня было так… Что же случилось?

Миллионы факторов. Миллиарды случайностей, которые в принципе не поддаются учету и осмыслению. И коль скоро мы знаем об этом, жесткие схемы типа «если в такой-то ситуации происходит то-то, надлежит действовать так-то» явно становятся непригодными. Мы уже доросли до осознания неизбежности неполного понимания того, что именно происходит. Значит, нас неверно учили. Не вдалбливать стереотипы подходов и решений нужно, но прививать ценностные системы, критерии, по которым каждый будет придумывать конкретные правила для данной ситуации — специально для себя, но оптимально для всех. Воспитание совести.

По каким правилам я вернулся к бабке, снова спросил себя Алька. Что мне до нее? Любой лицеист меня бы засмеял… Да что засмеял! Я был бы обвинен в преступной доброте действием! А ведь я не мог не вернуться.

И сразу получил награду, вспомнил он. Юлин звонок.

Сколько же надо было пройти, как перемениться, чтобы полюбить женщину, вообще не входящую ни в одну из каст!.. Фактически — уже сейчас не более чем сырье медицинских лабораторий или химических комбинатов Янзаг-цхи…

Но когда Алька осознал, что через несколько лет нежная и веселая девочка Юля окажется там — из дезертира он стал врагом Империи.

Я предал, думал Алька. Предал. И эти слова доставляли ему какое-то странное удовлетворение, дерзкую гордость. Он чувствовал, что поступает правильно. И ему не было стыдно.

Уничтожить бот — раз. Создать убедительные доказательства собственной гибели при аварии — два. Сегодня же ночью нашептать решение проблемы Аркадьеву. В ближайшую неделю стимулировать еще несколько перспективных исследований по всей планете. Выявить и взять под наблюдение того агента, которого Зарриан пришлет на смену. Опекать Аркадьева и других, одновременно через нового агента дезинформируя Зарриан об отсутствии важных открытий. Обеспечить беспрепятственное развитие катонной техники.

Хорошо, что отец не узнает…

И главное. Чтобы эта планета никогда не уподобилась Зарриану. Непонятно, почему Зарриан избрал роковой путь. Странно, как они не поняли: разделившись силовыми барьерами, расколов себя на своих и чужих, они неимоверно, непредставимо ослабили себя. И обеднили. Почему это так долго казалось мне естественным, в который раз спрашивал себя Алька, — единственно правильным? Почему это кажется правильным всем на Зарриане? Неужели я один такой урод? Неужели никто не видит того, что вижу я? Ведь на самом деле я так ничего и не знаю наверняка. Может быть, путь Зарриана — это действительно единственный путь, единственный эффективный способ организации общества, достигшего определенного уровня хозяйственного развития. Может, Земле еще предстоит повторить путь Зарриана. Но я не хочу, чтобы было так. Я хочу очень многого. Например, я хочу, чтобы и на Зарриане перестало быть так. Забавно. Вселенская империя, распластавшаяся по двум сотням звездных систем, и планетка, еще не могущая разобраться со своими цыплячьими, варварскими проблемками… Едва преодолевающая варварство. Едва вылупляющаяся из невежества. Но она вылупляется правильным путем. Я чувствую и поэтому знаю: этот путь правильный. Надо только дать ей идти этим путем, защитить от тех, кто по случайности чуть раньше начал и оттого оказался чуть сильнее…

Он вышел из автобуса и, глубоко проваливаясь в снег, напрямик, оставляя деревеньку далеко в стороне, пошел к озеру.

Только страшно, что один. Ведь они, земляне эти, не помогут. Долго-долго ты будешь один видеть то, что делается над небом, думал Алька, и отвечать за все… Страшно, что один. Я не привык быть один, я привык, что за мною — сила. Могущественнейшая в этой части Галактики.

Солдат без соратников — бред. Юлька… Жека…

Один.

Он вышел на берёг озера и первым делом выстрелили «пищалку» на середину озера. Ботинки были полны снега. Взрывной волны почти не будет, прикинул Алька, но лучше стрелять с упора, прикрывшись хотя бы пнем — промахов допустить нельзя.

Один. Ни у кого не спросишь совета, не заглянешь в устав.

Чертовски нервы разгулялись, кулаками хотелось драться, чтобы… чтобы… Он не знал, чтобы что. Чтобы уже покончить, а не начинать. Совершить подвиг, потом, победно звеня голосом, отрапортовать и пойти в наградной отпуск, не думая ни о чем до следующего задания. Отпуска не будет, сказал себе Алька. Никогда не будет.

Он присел у пня, распаковал сумку и настроил деструктор. Он старался работать спокойно, будто и впрямь предстояло обычное стрелковое упражнение. Он старался больше не думать. Лег на живот, положил на торчащий из снега узловатый корень короткий ствол, который так подозрительно круглился в сумке, поводил стволом из стороны в сторону. Хорошо. Удобно. Оставалось еще минут двенадцать с небольшим — пеленг уже засекли, бот сошел с орбиты и пикирует на «писк», не подозревая, что его наводят на лед озера и первый же залп с берега, направленный в реактор, расплавит этот лед… Алька положил палец на теплый стартер деструктора, потом поспешно снял. Нестерпимо хотелось нажать. Ото рта валил пар, ясно видимый в свете неистово пылающей луны и крупных морозных звезд. На разлапистых ветвях, нависших над Алькой, громоздились смутно мерцающие груды снега. Юля, подумал Алька на пробу, но ничего не почувствовал. Было холодно и страшно. Он попытался отыскать среди звезд ту, единственную — мешали деревья. Он стал вспоминать многокилометровые глыбы зданий, напластованных одно на другое, рассеченные на кастовые уровни силовыми полями, он стал вспоминать свою комнату дома и свою комнату в лицее… И опять ничего не почувствовал. Везде чужой, подумал он. Его бил озноб. Он подышал на пальцы правой руки, опять поводил коротким толстым стволом, прогоняя фокус залпа от левого берега до правого и обратно.

Надежная позиция.

Как тебе объявлял благодарность за отличную стрельбу сам директор лицея Хашатхи Рцхацх, ну-ка вспомни…

Отец, мысленно сказал Алька. Не сердись. Ты сам учил меня быть верным долгу. Честным и храбрым до конца. Наверно, меня все-таки растопчут, ты знаешь… Но даже и тогда я хочу погибнуть с честью, это главное право Покоряющего. Честь у предателя — говоришь ты… Знаешь… Да. Это мое право. А еще больше я хочу победить. Мы изуродовали себя. Если бы ты знал, как нестерпимо стыдно мне стало, когда я понял, что всемогущий Зарриан может многому научиться у этих малышей… Стыдно! А твои соратники уничтожат все это, разрушат. И за них мне тоже стыдно. Защитить Землю — мой долг. Ты ведь помнишь? Ты так любил повторять мне эти слова: «Долг есть абсолютная реальность, воплощающая высшие интересы Зарриана и заданная приказами командования и конкретной обстановкой». Высшие интересы, не сиюминутные, отец, не интересы одной лишь касты! Конкретной обстановкой, отец! Своеобразие ее знаю сейчас лишь я. И значит, мне решать. Я никогда…

От внезапно хлестнувшего ощущения близости другого существа волосы встали дыбом. Землянин не мог подкрасться!.. Теряя дыхание, Алька вскочил, вздергивая деструктор, но чья-то рука перехватила ствол.

Солдатский рефлекс сработал, как механизм. Короткая тень в странно родном мундире, сдавленно ахнув, отлетела в сторону; надо было добить врага, проникшего почти через все дежурные слои сенсорной защиты, но тот же самый рефлекс заставил Альку выронить оружие и, прищелкнув каблуками, замереть с прижатыми к бедрам ладонями, со слегка растопыренными локтями, ибо перед ним с другом распрямлялся, пристанывая, сам Хашатхи.

— Неплохо, мальчик, неплохо, — сказал Хашатхи Рцхацх, и звуки родного языка прозвучали как издевательство. В груди Альки сладко и безнадежно заныло. — Ждешь?

— Так точно, наставник.

— Вольно. Встань, как землянин. Ты ведь решил стать землянином… Неужели ты надеялся справиться ботом в одиночку?

— Так точно, наставник.

— Каким же это образом, позволь осведомиться?

Последовал короткий, стремительный экзамен. Алька отвечал, вновь превратившись из человека в лицеиста, и ничего не понимал.

— Блестяще, — удовлетворенно констатировал Хашатхи, переставая тереть ушибленное плечо и засовывая руки глубоко в карманы кителя. — Клянусь Шоцахом, жаль терять тебя. Тебе была бы обеспечена блестящая карьера, ты достойно продолжил бы свой древний и славный род… Или тебя уже не волнуют эти вещи?

— Разрешите вопрос, наставник, — отчаянно произнес Алька.

— Спрашивай, Тапцехк.

— Что все это значит?

Хашатхи помедлил.

— Видишь ли… — проговорил он задумчиво. Ото рта его тоже отлетал фосфоресцирующий парок и медленно возносился к светлым заснеженным ветвям, к пронзительно звездному черному небу. — Видишь ли… Мы встретили восемь разумных рас. Ни одна не может сравниться с нами. Кто знает, почему нам так одиноко… Но нам очень одиноко, мальчик. Очень. Ты знаешь, сколько сил и жертв потребовала Экспансия, когда мы шли напролом, увлеченные новизной открывшегося мира и собственным героизмом. Это вынудило нас создать жесткую систему организации, такую, какая и не снилась здешним диктаторам и которая не слишком-то нравится нам самим подчас… которую тоже нужно преодолеть, и Его Величество прекрасно понимает это. — Он помолчал. — Твоя Земля… наиболее близка нам. Но она отстала лет на сто, может быть, даже больше. Нам нужно срочно поднять их до себя, иначе мы захлебнемся в себе, в самих себе… Поднять так, чтобы Земля не почувствовала никакого вмешательства. Человечество Земли должны двигать в будущее гении Земли. Но их так мало. Ты понимаешь? Ты можешь стать еще родним гением Земли. Правда, и дома, на Зарриане, среди своих, ты смог бы добиться не менее почетной и более родной тебе, как надеюсь, стези… Хотя, я вижу, ты уже отождествил себя с этой планеткой?

— Так точно, наставник, — с усилием произнес Алька.

Хашатхи помедлил снова.

— Ну вот, — сказал он печально. — Жаль, конечно. Тогда не пытайся вернуться на Зарриан. Ты простился с ним. — Он вздохнул. — Все это комедия, мальчик. Большинство продолжают слать смехотворные донесения… становятся преподавателями в лицеях, готовят новых агентов для продолжения игры. Но единицы — таки, как ты — предают Зарриан. По высшей воле Зарриана.

Алька облизнул пересохшие губы. Ноги его странно обмякли.

— Теперь я уйду, — сказал Хашатхи. — А ты останешься. Ты умрешь для Зарриана. Помни, никто не должен знать. Даже если ты доживешь до установления контактов между Заррианом и этой планетой — даже тогда ты должен будешь остаться землянином. Земля никогда не должна почувствовать унижения и неполноценности. И я в последний раз спрашиваю тебя: ты готов к этому? Дома тебя ждут… У тебя нашлись бы там дела тебе, именно тебе по плечу…

Но Алька уже очнулся, все в нем пело.

— Разрешите мне остаться и работать здесь, наставник, — чуть хрипло произнес он.

Хашатхи скорбно улыбнулся:

— Ты выбрал свой путь.

— Да здравствует Его Величество! — крикнул Алька во всю силу легких.

— Да здравствует Его Величество, — сдержанно отозвался Хашатхи и исчез.

…Наместник Солнечной системы, личный посланец Его Величества императора заррианского выключил куклу Хашатхи. Опустился барьер защиты, смутное радужное мельтешение затуманило очертания замершей в нише фигуры, а потом, разгораясь, закрыло ее дрожащей пленкой. В углах огромного многогранного кабинета уютно замерцали холодные блики.

Медленно подошел наместник к столу. Столь не желал он измены юнца, что послал к нему куклу директора лицея, в котором воспитывался Тапцехк. На свой риск наместника дал Тапцехку последнюю возможность одуматься. Но — это произошло, это стало фактом борьбы: потомок одного из благороднейших родов Империи, сын доброго друга наместника, о гибели которого Его Светлость скорбел до сих пор, сделался изменником. Уже двести шестьдесят седьмым на этой планете.

Инструкция предписывала по истечении пятого года работы агента посылать ему категоричный и ничем не мотивированный сигнал об отзыве. Если агент как-либо демонстрировал нежелание подчиниться или иным образом показывал свою нелояльность Империи, ему стирали часть памяти. Преступник забывал о Зарриане и становился обыкновенным аборигеном, терялся среди обыкновенных аборигенов… И когда наступит пора вторжения, никто уже не вспомнит о нем и не отличит от аборигенов, и вместе с другим сырьем он отправится в Янзаг-цхи. Но Его Светлость втайне благоволил этому действительно одаренному мальчику и попробовал ему помочь, в последний раз позвал назад, ничем, впрочем, не грозя — лишь позвал. Тщетно. Что ж, закон беспощаден.

Но почему, почему, с болью и негодованием спрашивал себя Его Светлость, среди тех, кто отказывается от Зарриана, всегда те, кто лучше, честнее и талантливее других? Почему безупречно верными остаются лишь посредственности, а то и движимые одной лишь низкой корыстью ничтожества — именно те, от которых в первую очередь хотелось бы избавиться?

На пульте зажегся сигнал.

Это значило, что на маленьком следящем спутнике в двухстах тысячах километров от Земли и в сорока семи миллиардах километров от Базы наместничества два оператора из касты Производящих привели в действие излучатель, дистанционно разрушающий определенные сектора памяти. Наместник знал: операторы всегда делают это с удовольствием. Низведение доселе богоподобного Покоряющего до уровня грязного аборигена было для них редкой радостью, подарком судьбы.

Его Светлость опустил пальцы на биоконтакты прямой связи и начал составлять донесение Его Величеству.

Его Величество получил донесение сразу после второго завтрака. Семь тысяч пятьсот сорок третий, подумал он с легкой досадой. Процент отсева не слишком большой, но ожидалось, что он будет еще меньше. Что ж. Тем более оправдан этот блистательный фарс. Один добряк, затесавшийся в командный состав, страшнее эскадры вражеских крейсеров.

Всю молодежь высших каст мы процедим через это сито, думал Его Величество, медленно идя по упругому силовому ковру, парящему высоко над замершим ледяным вихрем. Огромные звездчатые радуги пульсировали и медленно вращались по сторонам, давая отдых усталым глазам и усталой душе. Мы очистимся, думал Его Величество, мы по-настоящему очистимся наконец. Все мальчуганы рвутся в разведчики, и все они пройдут через эту, самую тяжелую, школу верности, которую никакие тренировки, никакие ментоскопирования не способны заменить.

А когда окончится этот спектакль, этот тончайший тест, Зарриан воистину станет единым, готовым к новой Волне Экспансии. Разом мы захватим планетки, служившие декорациями для этого испытания, и тогда… Перед мысленным взором владыки предстала карта Галактики. Туда, в третьем рукаве и далее, развивая успех к Магеллановым Облакам, нанесем мы всесокрушающий удар.

…Два оператора на следящем спутнике, скорчившиеся в тесной рубке, смотрели друг другу в глаза, боясь дышать. На пульте сработал индикатор.

Его Светлость подтвердил получение их сигнала.

— Пятнадцать лет! — хрипло выдохнул один из операторов. — Пятнадцать лет Фронт ждал этого момента!.. Пресветлый Бог Звезд! — Он задохнулся от возбуждения и восторга. — Сколько наших погибло, чтобы мы тут смогли наконец оставить память одному из нас…

— Он не из нас, — хмуро сказал второй. — Он из Покоряющих. Я их и в глаза-то не видел. Плохо я верю все-таки, чтобы такой мог дело сделать как следует. Они же так: сегодня одно, а назавтра уже другое, все им забава…

— Ты-то почем знаешь, коли не видел их в глаза?

— Конечно, — буркнул второй, угрюмо помотав головой, — кроме них, на планеты и не пускают никого…

— Пора, — сказал первый. — Сколько надо, выждали. Датчик мы обманули, но до регистрограмм не добраться. В ближайшие дни будет инспекция, а на лентах все видно… что парень остался во всеоружии. Так что давай прощаться. Все будет выглядеть как случайная авария реактора, никто не докопается. И вскоре эта планета… забыл, как ее… станет контрсилой, равной Зарриану. И тогда…

— Да что ж ты, товарищ… — пробормотал второй. — Или я не знаю, на что шел? Не мы первые погибнем ради великого дела… и не мы последние, наверно. Мне обидно только, что этот белоручка, аристократишка этот, — не из наших.

— Дело покажет, — отрезал первый, — из чьих.

— Дело. Дело делу рознь. Он и не узнает никогда, как нас звали и что были, мол, такие…

— Разве это важно? — спросил первый, а потом усмехнулся, протягивая правую руку к биоконтакту, а левой обнимая напарника за плечи. — Может быть, узнает. Когда-нибудь.

Они ничего не успели почувствовать. Маленький спутник распался мгновенно и тихо; несколько секунд облако, которым он стал, светилось слабым голубоватым светом, потом погасло.

…Когда первая радость схлынула, Алька, все еще улыбаясь до ушей, старательно разобрал деструктор и упаковал его в свою сумку. Все вдруг так чудесно переменилось… Значит, так, думал Алька, нашептать решение Аркадьеву — раз, выявить того, кого пришлют мне на смену, — два. Причем так надо сделать, чтобы помочь и тому парню все понять. Аккуратненько, безо всяких прямых контактов поначалу, чтобы парень сам дошел… Гений — хорошо, а два — лучше. Вот здорово, даже внешность менять не придется! Можно вернуться к бабке, можно любить Юлю!.. Вот это работа!!

Чуть поднапрягшись, он воскресил пространственное ощущение спальни в квартире Аркадьева. Телепортация была мгновенной и неощутимой. Физик спокойно посапывал; положив голову ему на плечо, совсем беззвучно спала его жена. От их беззащитности у Альки, неподвижно висящего под потолком над ними, перехватило горло. Он улыбнулся и начал.

Через несколько часов, Алька знал это твердо, Аркадьев проснется от смутных и ярких видений, а потом, пугая домашних, замрет на несколько секунд, еще не веря себе, а потом, пугая домашних, закричит: «Так вот же в чем загвоздка!»

Тихо, тихо, для Земли и для Зарриана…

Видишь, сказал себе Алька. Ничегошеньки ты не знал, что на самом деле творится — но чувствовал, что поступаешь правильно, и именно так оно и оказалось. Главное — слушаться совести. Тогда все будет хорошо.

1977,

Ленинград

Еще один престранный случай. Ничего почти не помню.

Скорее всего проставленная в конце рассказа дата — это время создания окончательного варианта текста. Хотя не может быть, чтобы перед тем, как отдать рассказ в первый опубликованный сборник семинара (он известен как «Синяя дорога» и был опубликован в 1984-м), я не вносил каких-то улучшений. Но скорее всего они носили лишь чисто стилистический характер: в начале 80-х я уже знал цену мелочной, дотошной правке.

Отчетливо помню, как одна моя знакомая, которой я читал куски из этого рассказа, по поводу первого вздорного телефонного разговора Альки с Юлей заметила: «А это совсем про нас». Наиболее интенсивно мы с этой подругой общались в 1976–1977 гг. Так что, может, и 77-й…

Черновик не сохранился. Видимо, я пироман.

Великая сушь

И все звезды станут точно старые колодцы со скрипучим воротом. И каждая даст мне напиться…

Сент-Экзюпери

Медленно наступал вечер — прозрачный и тихий ветер Солы, наполненный медовым светом заката. На поверхности мутного фиолетового моря, широко разметнувшегося в трехстах метрах под нами, разгорались слепящие блики. Прищурившись, я смотрел на огромный диск Мю, висящий над чуть выпуклым, кипящим горизонтом, и не думал ни о чем. Наступил отдых — странный, ненужный и пустой. Завтра улетаем. Завтра. Я стоял у стены диспетчерской и просто смотрел.

Дверь почти беззвучно раскрылась у меня за спиной. Я выждал секунду и спросил:

— Ну?

Тяжелые, старческие шаги прошаркали к столу, и после паузы смертельно усталый голос сказал:

— Пришлите еще кофе в диспетчерскую…

Я обернулся.

Он уже громоздился в кресле — огромный, ссутулившийся, с обвисшими коричневыми щеками. Дрожащая рука его в ожидании висела над столом.

— Ты будешь? — спросил он, не глядя на меня.

— Пока нет.

По столу чиркнула тусклая искра, и большая, вкусно дымящаяся чашка возникла там, где ее ожидали. Но его рука не шевельнулась.

Да, подумал я. Он надеялся, что я ошибся. Тогда все было бы просто. Три недели, с первого дня своего пребывания на Соле, когда я рассказал ему о сути происходящего, он наделся, что я ошибся. И по мере проверки, с ростом доказательств моей правоты, он загонял эту надежду все глубже, старался подавить, не обращать на ее внимания, но так и не смог победить…

На столе лежала небрежно брошенная плоская металлическая кассета. Конец металлизированной ленты размотался и, пробежав по столу, свешивался вниз — чуть заметно, массивно раскачиваясь и ритмично взблескивая в вечернем свете.

— Ну? — спросил я снова.

Он словно бы очнулся. Неверной рукой потрогал чашку, потом взял ее ладонями, поднес ко рту. Шумно подул. Пригубил.

— Все так, — сказал он потом.

Я ничего не почувствовал. Надежды уже не было. Когда он начинал проверку, мне было неспокойно, хотелось, чтобы он нашел ошибку — но он не нашел. Я следил за его работой — она повторяла мою. И теперь у меня не осталось живого в душе.

— Время вероятной биолизации… с учетом фактора мутагенной подкормки… порядка возраста Вселенной, — медленно сказал он.

Я отвернулся. Диск Мю распухал, становился рыжим; тонкие лезвия облаков распороли его натрое, и эти лоскутья, осколки катастрофы, медленно рушились в пылающее море.

Смешно, подумал я. Каких-то два века назад человечество, ютившееся на Земле, было уверено, что оно не одиноко. Стоило создавать надпространственные средства коммуникации, чтобы убедиться в обратном, понять исключительность, уникальность, быть может, даже патологичность не только разума, но жизни вообще…

— Дельта тэ порядка сорок семи — пятидесяти миллионов лет, сказал я.

Он покачал головой.

— У меня получилось шестьдесят…

Я только плечами пожал.

— Впрочем, это не важно, конечно, уже не важно… да.

— Сроки ликвидации защитного облака ты не считал?

— Н-нет. Я не успел, я только этим… А ты?

— При равном напряжении ресурсов — не меньше пятидесяти лет, — сказал я.

— Половина времени прохождения через выброс. Это уже бессмысленно.

Мы помолчали. Да, думал я, защиту мы ставили тридцать лет. Большего человечество не в силах было сделать, это максимальное напряжение и максимальный темп, мы смогли это лишь потому, что верили… Мы успели. Мы успели поставить защиту в срок, за три месяца до встречи Солы с выбросом из Ядра, и двадцать семь миллиардов людей твердо уверены сейчас, что спасли эту планету. И себя. Своих потомков, которые смогут наконец стать неодинокими.

— Странно, — сказал он вдруг. — Как-то пусто… пропал стержень, или пружина, что ли… и непонятно, что теперь. Знаешь, ведь это, наверное, будут чувствовать все.

— Наверное, — согласился я. — И это страшнее всего.

— Ты думаешь?

— Да. После такого краха всегда наступает период равнодушия, и если дать ему затянуться — это страшнее всего.

— Все-то ты всегда знаешь заранее.

Я усмехнулся.

Мы дружили еще с детства. Потому-то именно он прилетел сейчас. Это стало неписаной традицией: если инспектор допускал ошибку или оплошность или просто что-то становилось непонятно, на контроль посылали его друга. Посторонний был способен проявить снисходительность, но друг не мог унизить его.

Прижав кулаки к щекам, он медленно мотал головой из стороны в сторону.

— Пыль растеклась на сотни тысяч кубических астроединиц, — проговорил он. — Не собрать…

— Не мучь себя, — сказал я. — Я ведь не сидел сложа руки, пока ты проверял.

— Пытался нащупать? — Впервые он поднял на меня глаза.

Я кивнул.

— И?..

Я пожал плечами.

— Может быть, какой-то искусственный источник излучения ввести внутрь облака? — беспомощно, наугад предложил он.

— Экстрамеры требуют экстраэнергетики, — ответил я. — Я думал и об этом. И о вынесении планеты за щит, так, как мы буксировали объекты распыления для щита, но ведь теперь тянуть придется вместе с Мю Змееносца, со всей системой, нельзя же лишать планету звезды. Можно представить себе энное количество гравигенераторов, выведенных на статические орбиты внутри облака и стягивающих на себя пыль. Можно представить себе силовой кокон вокруг Солы, в котором малыми затратами поддерживается энергетическое статус-кво в период транспортировки за пределы щита обратно, но сам такой кокон будет потреблять энергию, равную полной энергии четырех голубых звезд, не говоря уже о том, что для облучения выбросом его придется открыть, и кто тогда заменит Соле ее солнце? Тоже мы? Можно, наконец, представить себе попытку перебросить излучение выброса сквозь возведенный нами щит через надпространственные каналы, ориентированные на Солу.

— Ну, это уже…

— Принципиально все это возможно, я считал. Но при осуществлении, помимо того, что для разработки проекта нужны многие годы, даже если эта разработка окажется успешной, нам понадобится в этом районе Галактики энерговооруженность, на два порядка превышающая ту, которой располагает сейчас человечество в целом. Можно представить себе колоссальную цепь гравигенераторов, которые искривят путь выброса на всем фронте, заставят обогнуть облако, а затем вторую такую же цепь, которая нацелит его обратно на Солу. Скажу по секрету, когда мне это пришло в голову, я решил было, что решения найдено, потому что ведь выброс можно направить вслед планете, и он раньше или позже нагонит ее, век-другой тут роли не играли бы, значит, у нас возник бы запас времени… но ведь выброс уже уткнулся в щит и гаснет в нем… Выбор, как видишь, широчайший.

Он скорбно кивал. Его огромная размытая тень на дальней стене кивала тоже, и было что-то завораживающее, дьявольское в ритмичных, размашистых колебаниях мутной темноты, беспрепятственно и невесомо скользящей поверх обивки, поверх циферблатов и шкал на дублирующем пульте.

— От такого выбора не становится легче, — сказал он.

Я улыбнулся.

— Какая глупость… Тридцать лет, выбиваясь из сил, губить то, о чем мечтали испокон веков.

Я не ответил. Что тут можно было ответить? Сосущая пустота в душе не уменьшалась и не увеличивалась, она была, и мир лишился красок и теплоты, и все было тщетно, и хотелось спать, и отдаться течению, которое несло нас по Вселенной одних, одиноких, из пустыни в пустыню, беспредельно, безнадежно, бессмысленно… Боли уже не было. Боль — спутница борьбы, и исчезает в миг осознания бессилия, и ее место занимает ничто. Сонливость. Сосущая пустота.

— У вас с этой девушкой… с дочерью его… что-то было? — осторожно спросил он вдруг.

— Нет.

— Но ты… прости, что я спрашиваю… это, конечно, не имеет отношения, но все же…

— Но, кажется, я начинал хотеть, чтобы было.

— Знаешь… Я чувствовал. Сразу что-то такое… А она?

Я пожал плечами.

— Послушай, что я хотел спросить. Ты с тех пор так и один?

— Да при чем это здесь? Один, один, успокойся.

— Перестань. Не сходи с ума.

— Хорошо, но тогда и ты не лезь… — Я помедлил, а потом у меня вдруг вырвалось: — Я ведь все время… как-то ждал. Что она возвратится.

Он молчал, исподлобья глядя на меня из глубины диспетчерской, оранжевый и плоский в последних лучах уходящей звезды.

— А как же ты… сказал, что здесь уже хотел…

— А вот так, — ответил я. — Бывает и так. В какой-то момент вдруг с удивлением понимаешь, что уже не ждешь. И хватит!

Я вернулся после инспекции на гидрокибернетические плантации Бунгуран-Бесара, и дом мой был пуст. Осенью. К стеклу веранды прилип влажный кленовый лист, с серого неба медленно сеялся теплый дождь и легко шуршал по крыше, по траве, по листьям, засыпавшим землю и ступени крыльца, с реки натекал прозрачный туман. Я посадил гравилет под самым кленом, уже почти оголенным, печальным, с черной от влаги корой; откинул фонарь, и вместе с пряным сырым воздухом в кабину ворвалось неповторимое, сладкое ощущение родного дома — места, где ты нужен сам по себе, всегда, пусть даже усталый, пусть даже раздраженный и неразговорчивый — не как блестящий исполнитель, не как талантливый инспектор, не как интересный собеседник, не как влиятельное лицо в Контрольном отделе Комиссии капитальных исследований при Совете, не как надежный товарищ… Просто как целый человек. Просто. Весь. Я стащил перчатки, лицом ловя ласковый дождь, швырнул их на сиденье, спрыгнул на податливую землю и, на ходу расстегивая куртку, вошел в сени, громко топая, чтобы она успела проснуться, понять, что я иду, сделать вид, что спит, и приготовиться встретить меня… Осень, наше любимое время года. Семь лет прошло. Не знаю, где она теперь, с кем… Не сказала ни слова. Так тоже бывает.

— Лет пять прошло, да? — спросил он.

— Да, — устало ответил я.

— Железный ты. Ну скажи, что за дурацкая жизнь! Встречаешься с другом раз в пять лет только для того, чтобы узнать, не причастен ли он к смерти человека. Суматоха… Торопимся, торопимся, и чем больше торопимся, тем больше теряем и тем меньше успеваем. Мы же за три недели ни словом не обмолвились ни о чем, кроме… вот этого всего.

Я так и не знаю, откуда он узнал тогда о моей беде; появился он внезапно, вечером того же страшного дня. Работал он в то время на Плутоне. За пятнадцать минут до отправления на Фомальгаут вошел в рубку рейсового лайнера и сказал: «Во мне нуждается человек». Маршрут был изменен, впервые гиперсветовые моторы были использованы внутри Солнечной системы. Во мне нуждается человек… Этой формулы нет ни в каких законах и правилах, но с тех пор, как она стала магической, люди не решаются произносить даже похожие на нее фразы, потому что она сильнее и правил, и законов.

А нуждался ли я в нем? Он страшно раздражал меня, все время маячил рядом, требовал, чтобы я показывал ему все грибные места, и все ягодные места, и все рыбные места, божился, что будет приезжать ко мне каждое лето. И лишь неделю спустя, провожая взглядом точку его гравилета, стремительно ускользающую в облака, я понял, как он мне помог.

— Не беда, — сказал я, улыбнувшись. — Еще успеем.

— Слушай… я все хотел спросить… Он сделал это сразу… когда вы… сразу после?

— Нет. Разве я тебе не рассказывал? Я показал ему все расчеты, объяснил свою интерпретацию процесса. Мы вместе все проверили, и он не нашел ошибок. Он был… ну, потрясенным — да, но не настолько. Я был с ним еще несколько часов, он… вел себя нормально. Мне и в голову не могло…

— Значит, не порыв?

— Не порыв. Он был очень спокойным, сдержанным человеком. Очень ответственным человеком.

— Он решил, что виноват.

— Вероятно. Они здесь давно могли все понять, если бы не шоры его теории. Она все подавила. Я ведь, в конце концов, пользовался их статистикой, они все держали в руках, но не смогли перешагнуть. Глава школы, создатель теории планетарной биолизации, научный руководитель проекта. Он первым подписал заключение и рекомендации Совету о необходимости спасения Солы. Одно к одному.

— А она?

— Кто? — спросил я и тут же понял. — А…

Он помедлил.

— Она тоже считает, что виноват он?

— Нет.

— Она считает, что виноват ты?

— Нет.

— Ты говорил с ней после… этого?

Я вновь услышал крик. Как наяву. Как тогда, полтора месяца назад. Он был так неожидан. Мы возвращались из бассейна. Я проводил ее. Она зашла к отцу. Я не успел дойти до лифта, и вдруг из кабинета раздался этот крик. Я побежал, и сразу понял, и проклял себя за то, что не предусмотрел, а ведь можно, можно было догадаться, заподозрить, подстраховаться как-то, можно было не оставлять профессора одного. Я бежал, узорчатые стены коридора летели мимо, а навстречу хлестал плотный поток крика, я тонул в нем, вяз, захлебывался, и дверь — перекошенная, качающаяся — не приближалась, словно мираж, словно все происходило во сне.

Я разжал кулаки. Пальцы были белыми, под ногтями — синева.

— Ты сам будешь рапортовать Совету? — спросил он.

Он вылетел сразу, как только мой рапорт о самоубийстве начальника биоцентра достиг Земли. Совет послал его на контроль. Проверять меня.

В Совете еще не знают всего…

Не знают ничего.

— Если ты санкционируешь, — ответил я. — Формально я неправомочен с момента твоего прилета.

— А, перестань…

Тусклый и бесформенный горбик проваливающегося солнца угасал, и краски стали меняться. Золото и огонь пропали с вод, лишь кое-где на волнах промелькивали неяркие опаловые блики. Пустынное небо кренилось над нами.

— Не представляю, как они объявят об этом, — пробормотал он. — Тридцать лет… И люди. Здесь же люди гибли!

Его старший сын погиб здесь, на этой Стройке. Я узнал об этом только позавчера. Случайно он обмолвился — и перепугался сам.

На Стройке погибло больше ста человек. Такие авралы никогда не обходятся без жертв. Мы очень торопились… И мы успели.

— Что будет? — болезненно проговорил он. — Что будет? Для чего жить теперь? Каждый спросит так. Я не представляю… Кто теперь поверит Совету? Когда смогут вновь доверять науке?.. да просто друг другу? Чем теперь дышать мы будем, все?

Я пожал плечами.

— Может быть, существуют еще какие-то неучтенные факторы, которые опять повысят вероятность биолизации? — спросил он. — Может, мы по-прежнему не знаем всего?

— Может быть.

— Знаешь, Совет планирует долгосрочную экспедицию в Магеллановы Облака. Об этом еще не болтают, но понемногу готовятся. Теперь, после… этого… подготовка пойдет быстрее, активнее, ведь правда? Может, удастся что-то отыскать там? В конце концов, Галактика так мала…

— Может быть.

Спиной я чувствовал его внимательный, испытующий взгляд.

— Ты… ты слетал бы туда… на ее станцию, чтобы…

— Прежде чем выбирать цель для экспедиции, следовало бы проанализировать, какие именно типы галактик обеспечивают по своим свойствам наибольшее количество биогенных выбросов, — перебил я его. — Туда нужно ориентировать поиски, понимаешь?

— Я понимаю, — медленно проговорил он. — Я понимаю значительно больше, чем тебе хочется, старый ты хрыч.

Он прав. Мне за пятьдесят, треть жизни позади. И… И даже не в этом дело.

Я с силой провел ладонями по щекам.

— Мы же ничего не сломали, — услышал я его голос. Я повернулся снова к нему и увидел, как он, растопырив пальцы, поднес свои тяжелые, смуглые руки к лицу и уставился на них. — Ничего. Не поставь мы щит, разве наверняка зародилась бы жизнь? Нет. Существовала бы достаточно высокая степень вероятности, и только. Ведь ничего не известно наверняка, почему же так больно? А? — Он поднял лицо и, словно ребенок, заглянул мне в глаза. — Почему же так пусто и больно? Ведь ничего же, собственно, не изменилось, ведь даже в самом лучшем случае наш успех увидели бы лишь через полмиллиона лет… Я не понимаю… я этого не понимаю…

Болезненно тяжело было смотреть на него. Когда человек в таком состоянии, надо немедленно помочь — а как? Как помочь?

— Скажи, почему ты догадался? Ведь ты оперировал их данными.

— Помогло то, что одна из предыдущих инспекций была связана с гидрокибернетикой, — ответил я. — Аналогичный случай, только там был переизбыток мутагенных факторов, а здесь…

Дальше можно было не говорить.

Мутагенная подкормка… У биохимиков в головах не укладывалось, что даже при самых благоприятных условиях никакая Солнечная система не способна породить жизнь сама по себе. Мифы древних оказались вернее — планета была женою Неба, не Солнца даже, а именно Неба, всего космоса. Интуиция сработала там, где спасовали две с лишним тысячи лет развития науки.

Небо стало глубоким, иссиня-голубым, оно быстро наливалось тьмой, и лишь над океаном дотлевало оранжево-желтое трепетное зарево. Океан… Миллионы веков он ждал. Перемешивал, обогащал, фильтровал, расцвечивал свои воды, готовясь к звездному мигу оплодотворения…

В пронзительной синеве над нами заискрились первые звезды. Мертвые звезды.

Какое разочарование подстерегало тех, кто впервые вышел за пределы Солнечной! Альфа Центавра — ничего. Тау Кита — ничего. Эридан, Лебедь, Дракон, Парус — ничего… ничего… Пустота. Одиночество. Как понять умом это ощущение непереносимого одиночества, которое испытывают двадцать семь миллиардов людей, заселивших планеты восьми звездных систем, исходивших всю Галактику и убедившихся, что у них есть только они сами и никого, кроме них самих. И вдруг — Сола. Я, мальчишка, помню, с риском для жизни прыгал на крыше над праздничной, счастливой толпой и вопил: «Со-о-ола-а!!!» Сорок два года прошло с тех пор, как Совет объявил о том, что найдена планета, на которой скоро должно повториться великое таинство возникновения жизни. Пусть лишь через многие века появится первая клетка, пусть нет еще и простейших вирусов, но мы обрели надежду, цель, смысл существования — лелеять, пестовать, заботиться о рождающейся младшей сестре. Забота… Добро… Мы так добры.

Сорок два года прошло с тех пор.

Мир наполнялся ультрамариновой чернью, последние теплые оттенки таяли. Холод… Я посмотрел было вверх и тут же опустил взгляд — над нами разгорались ослепительные вихри, мешанина сверкающего крошева, которое не суждено увидеть ничьим глазам, кроме человеческих. В детстве я так любил смотреть на звезды. Так любил.

Они манили восторгом неведомой дали, но эта даль оказалась мертвой, и как только я повзрослел достаточно, чтобы осознать весь ужас безжизненности и пустоты, висящей над нами, я перестал смотреть на небо.

Тридцать лет человечество жило Стройкой. Можно было прилететь на Денеб и, разговорившись в зале ожидания со стариком, транзитом летящим с Бетельгейзе, спросить: «Ну, как там? Подтащили восемьдесят шестую?» И он немедленно ответил бы: «Как, вы разве не слышали? Уже ввели в заданный сектор и приступили к распылению!» И в глазах его сияли бы и гордость, и молодое ожидание. Тридцать лет. Мы так могущественны. Так добры. Так умны и всезнающи. Нам только не хватает друзей. И вот природа бросает нам шанс — планету, которая готовится стать матерью живого.

И буквально на следующий день дает понять, что этому живому не суждено родиться, что непредставимо нежная, едва теплящаяся завязь будет выжжена во чреве матери.

Мы так могущественны и хотим только добра…

Но даже нам эта задача казалась поначалу непосильной. Только вера, только потребность в великой цели заставили нас начать эту Стройку. Человечеству нужна великая цель. Вот уже больше ста лет как цель эта — найти жизнь. Высший критерий правоты, идеал, счастье, мечта миллиардов — найти иную жизнь. Нам одиноко, нам беспросветно пусто во Вселенной, в которой мы — единственные хозяева.

И когда нашелся вдруг крохотный росток такой жизни, росток под угрозой уничтожения, все человечество встало на его защиту.

Система Мю Змееносца должна была пройти сквозь мощный, концентрированный корпускулярный выброс из Ядра Галактики. Прохождение длилось бы немногим более ста семи лет — ничто по критериям мертвой материи, но согласно теории биолизации планет излучение сожгло бы протожизнь Солы.

Это была задача на пределе возможностей и сил. Защитить, спасти — уже не столько жизнь Солы, сколько самих себя, свою надежду, свою любовь, которой не на кого излиться, кроме нас самих, и значит — не на кого… О, если бы мы не успели!

Любовь, которая живет только внутри того, кто любит, которая не спасает и не греет тех, кто вне, — погибает. Отравляется. Медленно. Незаметно. Обязательно и неизбежно. Мы это понимали. Угасшая любовь опустошает, как никакая иная катастрофа в мире. Мы не могли позволить угаснуть нашей любви. На глазах у нас погибала мечта, и мы пошли ее спасать, и не могли поступить иначе. У нас просто не было выбора.

Человеческий ум ограничен.

— Что же теперь? — снова услышал я.

— Надо погрузить материалы. Тело профессора… — я запнулся, — тоже.

— Да, вот что, — сказал он. — Я забыл… Она… просила нас взять ее с собой. Хочет быть с отцом… и сама позаботиться о нем на Земле.

— Ты с ней виделся? — медленно спросил я.

— Она звонила мне днем.

Она звонила. Ему.

— Пусть летит, — сказал я спокойно.

— Ты должен увидеться с нею. До отлета.

Я пождал плечами.

— Тогда я полечу туда и объясню ей все про тебя.

— Не глупи.

— Ты отвечай за себя, а я уж… да.

— Поступай, как знаешь.

Он помолчал, снова заглядывая мне в лицо, а потом отвернулся.

— Понимаешь, — глухо произнес он, — в такой момент, когда все рухнуло, совершенно все, ты же видишь… жизнь и смысл двух поколений рухнули, и ничего не осталось… хочется, чтобы хоть что-то уцелело. Понимаешь? Хоть что-то. Хотя бы такая маленькая мелочь, все равно. Это очень важно. Потому я все время вспоминаю об этом, а ты не понимаешь. Все связано. А ты даже для этого не делаешь ничего сейчас.

— Я делаю, — сказал я. И улыбнулся.

Тридцать лет человечество было счастливо.

Мы обманули себя. Все оказалось наоборот. Сто двадцать три человека погибли больше чем напрасно. Цель оказалась хуже чем миражом.

И настал мой черед. Черед стервятника, который приходит туда, где произошла трагедия, и с холодной настойчивостью выясняет, кто хотел добра недостаточно добросовестно. Мечтал недостаточно активно. Любил недостаточно грамотно. Само мое существование обусловлено катастрофами. Я в стороне. Я могу мечтать, как другие, но работа моя начинается, когда мечта умирает.

Мы убили свою мечту.

Когда я вылетал сюда полгода назад, этого еще не знали. Даже здесь. Следившие за процессами в океане Солы работники биоцентра не понимали, что происходит. Горячие головы уже разрабатывали проекты ускорения эволюции Солы, чтобы не через миллионы, а лишь через тысячи лет появились крупные животные, потом люди — но в ежемесячных отчетах биоцентра вдруг пропали нотки гордости, и Контрольный отдел решил подстраховаться.

Все оказалось наоборот. Именно на этой стадии протожизнь требует лучевой стимуляции. Многие планеты — я по памяти могу назвать четыре, на которых были обнаружены все условия для возникновения жизни и которые все же не породили жизнь по непонятным тогда причинам — доходили до состояния Солы, однако оставались безнадежно мертвыми, потому что в должный момент не получали мутагенной подкормки извне. Когда-то ее, вероятно, получила наша Земля. И вот теперь — неслыханное везение! — ее могла бы получить и Сола, если бы не вмешались люди, которые хотели только добра и во имя этого добра, во имя своей любви пошли на неслыханные жертвы, на чудовищное напряжение ресурсов и сил.

И никто не был виноват. Странно…

— Просто плакать хочется, честное слово, когда подумаешь, сколько нам пришлось преодолеть ради всего этого, — вдруг сказал он.

Я кивнул.

— Да сядь же ты, хватит маячить. Хочешь кофе?

Улыбаясь, я подошел к столу, ногой придвинул второе кресло.

— Пока нет.

Он, не отрываясь, смотрел на меня, и вдруг щеки его отчаянно затряслись.

— Но что же было делать? — спросил он с мукой. — Разве можно было что-то сделать? Помнишь… помнишь, нас сняли с занятий и повели смотреть прямой репортаж из Совета? Как мы радовались, что все голосовали за Стройку, против — никто.

— Все радовались.

— Флаги, солнце, все блестит, смех… Какой был праздник!

— Был.

— А помнишь, двое ребят из параллельной группы пытались бежать на Стройку?

Я помнил. Я разведывал для них план грузовых трюмов корабля, на котором они решили добраться до Плутона, потому что имел доступ на космодром — к отцу. Я сам хотел бежать с ними, но меня защемило люком, автомат которого был вскрыт для профилактического осмотра и по халатности кого-то из техников — спешка! горячка! даешь-даешь! — остался активирован. Мне раздробило голень. Ребята ждали у ворот порта, и когда глайдер «скорой помощи» с воем промчался мимо них, выруливая на санитарную полосу дороги, я ухитрился в приоткрытое окно швырнуть ком бумаги с планом трюмов и проклятым люком, обозначенным, как положено, черепом со скрещенными костями, — план я чертил еще там, в полутемном коридоре, опрокинутый на холодный пол и мучаясь не столько от боли, сколько от сознания того, что никуда я уже не убегу…

— Помню, — сказал я.

— Неужели можно было что-то сделать?

Ничего, подумал я. Ничего. Если человек убежден, что на глазах у него гибнет его мечта, он не может не спасать. Не может не попытаться спасти. Не может — этим сказано все. Если б мог — в пустой Вселенной он чувствовал бы себя не изгнанником, а хозяином. И проблемы не возникло бы вообще.

У нас не было выбора.

— Ничего, — сказал я.

— Да, — ответил он и тяжело вздохнул, словно малыш, успокаивающийся после слез. — Это как-то… понимаешь, не укладывается в голове, что-то в этом есть ненастоящее, что мы тридцать лет изо всех сил убивали все это и так надежно убили, что даже нет способа вернуть. Два поколения выросли на этом. Нет, не могу представить. Что теперь делать?..

Что теперь делать, подумал я. Мы все неимоверно устали. Сделали все, что смогли. Выложились. И радостно ждали, когда появятся всходы. Даже я. Работать приходилось на старом оборудовании, ограничивать себя то и дело — все съедала Стройка…

— По-моему, это ясно, — сказал я. — Осталось пятнадцать часов до отлета. Необходимо погрузить материалы, аппаратуру, чтобы, если возникнут сомнения, сразу проверить ее дееспособность. Надо, кроме того, привезти сюда его дочь. Она по-прежнему на станции восемнадцатого сектора, да? Ты ведь должен знать, — вырвалось у меня.

— Да я же не об этом! — крикнул он, сорвавшись. Смутился, спрятал лицо, а потом уронил голову лбом на кулаки, тяжело развалившиеся на столе. — Я же не об этом, — глухо повторил он. — Девочку я привезу сейчас, слетаю, конечно, — но я же не об этом, я — обо всем…

Человек не может не помогать. Даже если не уверен, что его помощь полезна. Иначе мы вымерли бы еще в пещерах. Это у нас в крови. Это наш способ существования. Пока в нас живо человеческое, мы будем предлагать, навязывать, вбивать свою помощь друг другу. И звездам. Вот он полетит сейчас к ней, будет что-то объяснять, рассказывать, какой я хороший… как бы ни умолял я его не делать всего этого. Потому что у него тоже нет выбора. Потому что мудрость недействия бесплодна. Она скручивает человека в камень, лишает его тепла души. Тот, кто способен отказаться от возможности помочь из боязни повредить помощью — убит, сломался когда-то. Ничего никогда не знаешь наверняка, но когда машина просчитывает вероятность благополучного исхода, перед человеком нет выбора.

— Ах, обо всем, — сказал я, будто только что поняв. — Что же… — Я улыбнулся. — Будем чуточку умнее. Теперь мы будем еще чуточку умнее.

Он встал. Огромный, грузный, казавшийся еще более огромным и грузным в синем мраке, затопившем диспетчерскую.

— Умнее… — проворчал он. — Все так. Кому он нужен теперь, такой ум. Да…

Я пожал плечами.

— Всегда лучше быть чуточку умнее.

Он долго, будто не доверяя, смотрел мне в глаза. Потом покачал головой.

— Я сам расскажу в Совете, — сказал я. — И постараюсь добиться, чтобы мне дали выступить по всеобщему вещанию. В тот же день. Так лучше и… лучше. Не нужно интервала. Успеют возникнуть слухи, а самое мерзкое, когда о смерти мечты люди узнают из слухов. Нет ничего честнее мечты, и смерть ее тоже должна быть честной. — Я потер ладонями щеки. — Я добьюсь. Ты мне поможешь.

Он медленно кивнул несколько раз. Сказал:

— Все так.

Я ободряюще подмигнул ему, он улыбнулся в ответ. Неловко потоптался.

— Так я лечу, — сказал он.

— Да, ты говорил, — ответил я, протянул руку к биоконтакту селектора и попросил: — Кофе сюда.

— Будешь работать? — спросил он.

— Да, посижу немного. Полетишь один?

— Но… — Он растерялся. — Ведь ты же сам…

— Нет, нет. Я имел в виду кого-либо из техников. На станции есть несколько аппаратов, которые нужно демонтировать или поставить на консервацию по крайней мере. Один ты справишься до утра?

— Ах вот ты о чем… Справлюсь. Там же есть какой-то штат киберобслуги.

— Ну, тогда счастливо.

Он не уходил.

— Она тебе не простит, если ты не поддержишь ее сейчас.

— Наверное, — ответил я. — Но если не простит, значит, и хлопотать не из-за чего. Разве я не прав?

— Ты прав, — сказал он. — Ты такая бестия, что всегда прав, но правота твоя — ни уму ни сердцу.

Я улыбнулся.

— Ну почему? — отчаянно спросил он. — Почему в этой жизни все так по-дурацки устроено?

— Я и на это могу ответить, — заявил я.

— Ну, ответь.

— Потому что все вот это, — я сделал широкий жест, обведя весь окружающий мир, — куда сложнее, чем укладывается вот здесь. — Согнутым пальцем я постучал себя по лбу. — Можно, конечно, плюнуть на все и поплыть по воле волн, тогда жизнь сразу станет очень простой и гладкой. Но перестанет быть человеческой, вот в чем штука.

Он опять помотал головой.

— А ты все такой же позер, — укоризненно проговорил он. — Все такой же… Ничего тебя не берет.

Я засмеялся и выпил свой кофе.

— Понимаешь… я даже не об этом. Ошибки были, есть и будут, все так, но я… Ведь посмотри, чем сильнее и добрее мы становимся, тем все это тоже возрастает. Наверное, это закон. Но неужели мы будем вечно подчинены ему? — Он запнулся. — Мы будем становиться умнее, сильнее. Когда-нибудь мы встретим других или создадим новую жизнь сами, все это будет раньше или позже, я знаю… но неужели размер и трагичность ошибок всегда, всегда будут возрастать пропорционально… величию мечты и мощи средств, призванных ее осуществить?

Он помолчал. Я слышал, как часто, глубоко он дышит.

— Не знаю, понимаешь ли ты это так, как я понимаю… Неужели через сто, двести, тысячу лет люди, решая проблемы, размах и красоту которых мы даже представить себе не можем, будут ошибаться — и даже не так, как мы, а стократ ужаснее? Неужели тоже будут убивать себя, не выдержав разочарования? Неужели тоже будут распадаться отношения, калечиться судьбы?

Я хотел было ответить, но он, боясь, что я прерву, заговорил еще быстрее, взволнованно, невнятно и как бы чуть задыхаясь:

— Дико думать, что реакция мира на наши ошибки всегда — всегда! — будет не уменьшаться, а возрастать. И тех, кто окажется лучше, чище, честнее, добрее… — он задохнулся, торопливо глотнул воздух и почти простонал: — ранимее нас… мир отхлещет во столько же раз больнее, во сколько их замыслы будут честнее и благороднее наших. Неужели когда-нибудь наши промахи, наше недомыслие, совершенно естественное, я согласен, не злобное, просто обусловленное уровнем понимания всего вот этого, — он неловко повторил мой широкий жест, — начнут взрывать звезды? Сталкивать галактики? Мы потеряли право на ошибки. И мы не можем застраховаться от них, потому что по природе своей не можем бездействовать… Что же будет? Неужели нет другого пути?

Наверное, можно было бы ответить ему примирительно: мы не знаем пока другого пути. Но этим его вопросам нельзя давать жить. Они задавят, если пытаться ответить на них, если будешь все время носить их в душе. Возможную ошибку начнешь видеть во всем — и в страхе перед нею не сможешь сделать ни единого движения, будто в параличе.

— Тезис, антитезис, синтез, — медленно сказал я. — Целеположение, выявление погрешности, коррекция. Нет другого пути. Абсолютно безошибочное действие — такая же абстракция, как, скажем, абсолютно твердое тело. Приближение к нему, как и ко всякому идеалу, асимптотично. И надо работать… корректировать, черт тебя побери, а не философствовать на пустом месте. И использовать каждый шанс, выжимать из каждой мелочи все возможности, чтобы стать хоть чуточку умнее. Потому что лишь это — лишь это, а не прибавление к каждой фразе слова «неужели» — поможет снизить процент ошибок. Понимаешь?

— Ты… — выговорил он. — Ты…

Он замолчал, и я молчал тоже. Мы все сказали друг другу. Я отвернулся и через несколько секунд услышал, как он тяжело затопал к двери, а потом раздался ее едва слышный пневматический вздох, и стало удивительно тихо.

Я подошел к окну. Моря не было видно, было лишь небо. Окончательно наступила ночь, и на фоне звездной тьмы бесплотной тенью промелькнул смутный призрак стремительно уносящегося гравилета. Он улетел. Он улетел туда.

Бесконечные густые потоки звезд пылали в небе. Я старался не смотреть вверх, не видеть этого чужеродного празднества — но слишком много звезд. Слишком они ярки. Я и взглянул. И словно в тот давний миг, когда я понял, что дом мой пуст, у меня стиснулось горло и мозга коснулась безумие. Но я выдержал. Я выдержал снова.

Я выдержал, но мне нечем было ответить на этот вызов.

И вдруг я понял. Почувствовал и поэтому понял — что это не вызов. Что это не злоба.

Нет. Этим исполинским грудам морозно сверкающих галактик, этим бесчисленным триллионам световых лет мертвой материи, гордой, отчужденной, вечной — так же как и людям, одиноко до боли. На меня смотрел беспредельный всемогущий мир, который тоже, как только мог, старался пробиться к нам — и у него тоже не получалось. Он звал и ждал помощи, ему не на кого было надеяться, кроме нас, а мы были еще слишком глупы, чтобы ему помочь. И он знал это. И ждал. И я ничего не мог сказать ему в ободрение, кроме маленьких, бессильных и все же единственно верных слов, единственно возможных слов.

Будем чуточку умнее…

И я сказал это вслух. И ничего не произошло.

Но смешно было бы надеяться, будто что-то может измениться так внезапно. Годы, годы, годы работы. Годы беспомощной надежды, которую нечем поддержать. Нет другого пути.

Мне вдруг стало завораживающе легко. И я пошел к столу, чтобы попросить еще кофе, потому что надо было работать. Впереди одна лишь ночь. Следовало точно сверить его и мои расчеты и объяснить все расхождения, какие найдутся, чтобы ни у кого не могло остаться сомнений. И еще — хотя бы приблизительно посчитать, насколько повышается вероятность спонтанной биолизации в галактиках при максимально возможной, пусть пока идеально-абстрактной, активности ядер. Посчитать, когда происходили аналогичные выбросы и где теперь исторгнутые ядрами потоки. Чтобы было что сказать Совету и человечеству, кроме покаяний и оправданий. Надо спешить. Этого хватит до самого утра, а если я не успею или напутаю, ошибусь, я отложу старт и начну сначала.

Март 1978,

Ленинград

Это великий рассказ.

Он действительно был написан в марте 78-го, а в январе 79-го Роман Подольный, светлая ему память, уже опубликовал его в «Знании — силе». Это была МОЯ ПЕРВАЯ ПУБЛИКАЦИЯ!!!

А в том же 79-м он вышел в составленном Вл. Гаковым сборнике «НФ» № 21. Это была МОЯ ПЕРВАЯ КНИЖНАЯ ПУБЛИКАЦИЯ!!!

Помнится, вскоре после выхода сборника мы с составителем обменялись экземплярами, начертав друг другу дарственные надписи. Что я написал — давно испарилось из моей памяти, а вот на развалившемся на отдельные страницы экземпляре, который стоит у меня на полке, до сих пор различимы строки: «Дорогому дебютанту-автору, сексуальному неврастенику, другу от дебютанта-составителя, сексуального неврастеника, друга в надежде на развитие всего вышеперечисленного. М. Ковальчук».

Миша! Если каким-нибудь чудом в твои руки попадет эта книга — официально заявляю: я все помню, по-прежнему тебе благодарен и очень жалею, что из-за прекращения моих некогда частых и долгих житий в Москве мы как-то потеряли друг друга… Стыдно сказать — виделись в последний раз осенью 91-го, на похоронах Аркадия Натановича…

В аспирантские времена и пару лет после оных я действительно бывал в Москве долго и основательно. У одного знакомого моего отца (по их родной деревне в Подмосковье) была своя комнатушка в коммуналке в Малом Каковинском переулке, на втором этаже — места знатные, рядом со Смоленской площадью (этим краям я, как сумел, поклонился в «Деле победившей обезьяны» Хольма ван Зайчика). Сам знакомый там почти не жил, и потому выдал мне ключи, с которыми я уезжал из Москвы, когда хотел, и приезжал, когда хотел, и жил, сколько хотел. А дел у меня там было много — я по месяцу, а то и более, работал в столичных библиотеках, потом и защищаться приезжал в Москву — на всякий случай, подальше от Питерского КГБ… Славный владелец комнатушки в середине 80-х почил, и с той поры наведываться в столицу мне стало гораздо неудобнее; потом началась дороговизна билетов, помноженная на полное безденежье, почти нищету, первой половины девяностых; да и дел, в сущности, не стало — теперь хватает изредка заскочить на полдня, и все.

Жаль…

Замысел же рассказа возник во время небольшого спора с Борисом Натановичем Стругацким. В ту пору у любителей возвышенных материй было на слуху столкновение мнений Лема и Шкловского: одиноки мы во Вселенной или нет. Шкловский, пересмотрев свои прежние взгляды, утверждал, что одиноки. Борис Натанович, как я теперь понимаю, умело и тактично подзадоривал нас, недоумевая: вот ведь две равноправные точки зрения, но почему-то одна стократно отыгрывалась в фантастике, а на другую фантасты практически не обращают внимания. Я тут же клюнул: мол, легко, приятно и плодотворно размышлять и писать о том, что ЕСТЬ, — но как писать о том, чего НЕТ? И Борис Натанович мигом подсек, сказав: а вот вы и попробуйте придумать, как об этом можно написать.

И я придумал. И написал.

Сказка об убежище

Украшенные тончайшей резьбой палисандровые двери беззвучно распахнулись. Расслабленный утреннею негой Жермен Орфи де Плере нехотя повернул голову и раздвинул полог над постелью.

— Утренняя почта мсье барона, — возвестила змея и осторожно поставила золотой поднос на столик у изголовья.

— Благодарю, голубушка, — отозвался Жермен. Голос его был скорбен и тих.

«…Вы совершили чудо! Все, что до сих пор нервировало меня, мучило, повергало в трепет, ставило неразрешимые вопросы передо мною ежедневно, ежечасно, все проблемы, которые не давали мне жить, исчезли без следа! Я снова спокойна, словно в детстве. Я поняла: если не можешь чего-то понять, оно как бы не существует. Если не можешь чего-то сделать, этого делать не надо…»

«…Ваша деятельность устраивает нас. Мы приветствуем ее и охраняем ее. Вы не знаете, кто мы, но вы можете полагаться на нас. Наше сотрудничество благотворно воздействует на духовное здоровье нации. На Ваш счет в Лионском банке перечислено еще тридцать тысяч франков. Ваши друзья».

Барон пожал плечами.

«…Вы волшебник. С тех пор как я прошел курс лечения в Вашей клинике, я вновь живу. Не могу не выразить Вам свою крайнюю признательность. Я стал полноценным человеком, перестал бросаться в крайности, я спокоен в этом сумасшедшем мире. Я вновь нашел работу, ко мне вернулась жена, и у нас наконец будет ребенок, — теперь я уверен, что смогу его обеспечить…»

Жермен вздрогнул и выронил письмо. Затуманенный взор его сам собою потянулся к картине, с которой, улыбаясь, смотрела она.

Юная, как всегда. Открытая его жаждущим глазам, на поляне в их милом саду, где Жермен впервые увидел ее, среди танцующих фавнов и нимф, среди цветущих яблонь — озаренная, пронизанная незаходящим солнцем кисти Рафаэля, Дали…

— Горячий шоколад мсье барона.

Жермен позавтракал, затем ему помогли одеться. Занавеси на окнах он отодвинул сам — он любил запах пыли, которую выбрасывала при малейшем прикосновении древняя ткань. Плотные, светящиеся в лучах солнца струи матерински обняли Жермена, медленно клубясь в темном воздухе. Снопы света ударили из узкого стрельчатого окна, цветные пятна упали на драгоценный паркет, в щелях которого пробивался бледно-зеленый мох.

— Карета мсье барона! — чуть слышно донеслось со двора, и сейчас же голоса, передавая крик друг другу, потянули его по винтовой лестнице донжона, по анфиладам затененных комнат — сюда.

— Сегодня я приеду с дамой.

— Я позову могильщика, мсье барон.

— Твои зубы в порядке?

— Как всегда, мсье барон.

— И яд?

— И яд.

— Только ради бога, не сделай ей больно.

— Как всегда, мсье барон.

Жермен вышел из спальни. Мимоходом погладил огромного паука, примостившегося в углу за дверью, и тот долго провожал Жермена преданным взглядом, мерно раскачиваясь на просторной тугой паутине, потревоженной движением баронской руки.

Он миновал вереницу безлюдных тихих комнат, вышел на лестницу. Высокий свод терялся в сумрачном тумане. Далеко внизу мерцал камин, тускло отблескивали алебарды, безмолвная нежная плесень покрывала валуны стен и смутно, влажно светилась. Жермен неторопливо спускался, в лицо ему веял теплый ветер, возносящийся над камином, пламя которого разгоралось все ярче по мере приближения Жермена и наконец полыхнуло ему навстречу голубым неземным светом. На миг проступили устремленные в бесконечность древние стены, причудливые стеллажи с фолиантами, ретортами, черепами, затканными паутиной и пылью, тяжелые висящие цепи. С сухим треском, надломившим гулкую тишину, встрепенулись искры, эхо долго перекатывало звук по ступеням, дробило; Жермен уже выходил из зала, а нескончаемый шелест еще летел из бездонного мрака. Подле двери в людскую Жермен совсем замедлил шаги, вслушиваясь в чистый девичий голосок, грустно напевавший старые слова:

Ле фис дю руа с’эн вьян шассан

Авек сон бо фюзи д’аржан,

Авек сон бо фюзи д’аржан

Иль а тюэ мон канар блан…

Тюэ, думал Жермен. Тюэ… Застрелил из серебряного ружья… Неся в душе отзвук щемящего напева, он медленно подошел к кладбищу и остановился, склонив голову. Гомонили птицы, невидимые в глубинах пышных крон. Могила Анни была еще совсем свежей. Жермен опустился на одно колено и нежно поцеловал крест. Потом, задыхаясь от отчаяния, отступил назад — ему показалось кощунственным стоять на той земле, которая сегодня в ночь поглотит еще одну любовь.

Легко вскочив в карету, он махнул кучеру перчаткой. Первое время ехали не торопясь, живописною дорогою, которая причудливо извивалась среди вековых деревьев. Жермен всей грудью вдыхал сладкий воздух зеленого утра, а улыбчивые вилланы добродушно склонялись в поклонах и кричали, размахивая шапками:

— Доброе утро, мсье барон! Удачного дня, мсье барон!

И Жермен, не снимая правой руки с затянутого в плетеный синтериклон руля, высовывал левую руку в открытое окно и приветливо махал, ловя солнечный радостный ветер в распахнутую ладонь, с наслаждением вслушиваясь в мерный цокот копыт. Парк оборвался. Едва слышно гудел мотор, дорога летела навстречу, и наконец барон поднял стекло и плотнее нажал педаль акселератора. Впереди распахивалась равнина, до самого горизонта укрытая высокою волнующеюся травою, а в голубом небе, быстро обгоняя машину барона, плыл неправдоподобно гигантский сверкающий лайнер, выруливая к Орли…

— …и не думайте ни о чем. Очнитесь!

Пациент открыл глаза. Секунду его лицо оставалось бессмысленным и размягченным, затем вновь обрело живое напряжение.

— Можете встать и идти, — устало сказал баран. — Нам осталось два сеанса.

— Благодарю вас, профессор. — Пациент рывком поднялся, раскланялся. — От всей души… от всей души! Я чувствую, как возвращаюсь к жизни…

— Да-да, так и должно быть, — ответил барон, отвернувшись.

Пациент, пятясь, вышел.

Барон с трудом встал, ноги дрожали. В горле колыхалась тошнота. День кончен, еще один чужой, отчаянный день. Удивительно, как приходится заставлять себя, настойчиво приучать поутру ко всему этому бреду… всякий раз надеясь, что, быть может, сегодня лопнет наконец едкая, жгучая броня неприятия, несовпадения, отгородившая его от мира, и удастся почувствовать себя легко и непринужденно, как в замке…

Но нет.

Барон подошел к окну, раскинутому во всю стену белого кабинета. Стекло иссек дождь, капли стекали изломчатыми потоками, и город тонул в сизой дождливой дымке. Барон бездумно закурил, вглядываясь в дрожащий дождь. Потом вдруг очнулся, с изумлением уставился на длинный хрусткий цилиндрик, источающий белое зловоние. Отшвырнул с отвращением. Снова взглянул в окно. Смутно блестящие, как алебарды, крыши тянулись к реке, к теряющемуся в тумане розовому Ситэ. Вдали угадывались султаны дыма. Неужто церковники опять жгут кого-то на площади Де Голля? Барон прижался лбом к холодному стеклу. Нет, это всего лишь заводы, всегда заводы… Его знобило. Он вернулся к столу, бесцельно потрогал лежащие там странные, непонятные предметы. А ведь он недавно пользовался ими, какие-то четверть часа назад… Боже. Сегодня придет облегчение, напомнил он себе, но даже эта мысль не в силах была утешить. Придет — надолго ли? А через несколько дней или недель все сначала — ошибка, исступление, раскаяние, пытка совестью… и новое убийство. Барон уже не верил в победу. Жизнь шла по кошмарному, роковому кругу, из него не было выхода и в него не было входа, ничто свежее, жаркое не в состоянии оказывалось проникнуть внутрь, в циклически бьющийся, замкнутый мир. Барон стал вспоминать Сабину, вспоминать с самого начала, с того мгновения, когда она подошла к его столику в милом саду и, как все, спросила: «Простите, мсье, здесь свободно?» Слезы раскаяния подступали к глазам барона, он снова задыхался. Судорожный свет резал глаза, барон вырвал факелы из подставок и швырнул в стоявший в углу замшелый чан с водой. Щелкнул выключатель, лампы угасли, кабинет погрузился в сумрак. Вечер. Скоро ночь. Скоро кобра проколет мыльный пузырь блаженства, радужную, но бесплотную иллюзию, которую барон умел создавать, если ее хотели, но наполнить настоящим не мог никогда — ибо в их зверином мире он сам был ненастоящим. Женщина вскинется, ощутив нежданную боль. Улыбка счастья и благодарности, нестерпимая, ужасная, слетит наконец с ее лица, и вновь прозвучит отчаянный крик, полный ужаса и тоски: «Змея! Меня укусила змея!»

Зачем ты села за мой столик, добрая Сабина? Я больше не могу, поверь, я старался, но старание — всегда ложь, а ты и впрямь думаешь, что я такой, каким быть старался, и любишь меня того, каким я быть старался, и самим своим существованием, самой своей любовью требуешь, чтобы я старался впредь…

Это безнадежно.

Но ты об этом никогда не узнаешь.

У выхода из клиники на него напали газетчики. Полыхающий вспышками, галдящий вихрь налетел и смял, и, чтобы не утратить остатки самоуважения, оставалось лишь швырнуть им правду в лицо, горько и страстно, не заискивая, не малодушничая, не таясь.

— Ваши убеждения?

— Гуманист.

— Ваше творческое кредо?

— В мире избыток всего, недостает лишь доброты. Доброта и любовь ко всем — вот мое кредо и в работе, и в жизни. Это трудно. Но другого пути нет. Ведь мы не умеем быть друг с другом — умеем только заставлять друг друга!

— Сегодня ваша клиника празднует десятилетний юбилей. Удовлетворены ли вы результатами ее работы?

— И да, и нет. Я счастлив, что могу кому-то помочь, но страдаю от того, что могу помочь далеко не всем, кто нуждается.

— Ваше отношение к последнему демаршу Америки в отношении Никарагуа?

— Это несерьезно. Мальчишество президента порой умиляет меня, порой приводит в недоумение.

— Ударный авианосец — несерьезно?

— Я верю в то, что это только моральный фактор. Современное оружие существует для того, чтобы существовать и не применяться. Оно хоть как-то сдерживает безумные страхи и страсти людей нашего безответственного века. К сожалению, они прорываются в других сферах. Но тут уж дело психиатров и воспитателей — научить людей быть так же сдержанными по отношению друг к другу, как сдержанны между собой ядерные державы.

— Ваше отношение к войне на Среднем Востоке?

— Я за мирное урегулирование всех спорных вопросов.

— Как вы его себе представляете?

— Люди всех стран должны сказать «нет» убийствам.

— Да, но у кого останется власть?

— Это дело политиков. Кровь не должна литься, кто бы ни возглавлял правительство.

— Ваше отношение к организации «ОАС Нуво»?

— Я ненавижу убийц всеми силами души. Как врач, а не полицейский, это все, что я конкретно могу.

— Ваше отношение к новому спору Америки и России?

— Я его не одобряю.

— Кого конкретно?

— В подобных ситуациях всегда равно ответственны обе стороны. И та, которая клевещет, и та, чье поведение делает столь правдоподобной любую клевету. От держав, каждая из которых объявляет себя путеводной звездой, мы вправе ожидать безупречного поведения, а не обычных дрязг.

— Что вы подразумеваете под «безупречным поведением»? Что должна была бы, например, предпринять Россия, чтобы вы назвали ее поведение безупречным?

— Если бы я мог ответить на этот вопрос, я был бы гениальным политиком, а не врачом. Вне собственной профессиональной сферы человек имеет право лишь оценивать чужие планы, но не предлагать собственных, лишь оценивать чужие действия, но не действовать. Иначе мир превратится в хаос. Хаос безответственности. Я знаю одно: мне не нравится эта склока. Мне не нравятся все склоки. Их не должно быть.

Он нырнул в автомобиль и, захлопнув дверцу, в изнеможении вздохнул. Он видел: они разочарованы. Наверное, им казалось, что он ничего им не сказал. Ничего конкретного. А конкретность для них — кого насиловать. Вы же ничего не поняли, так оставьте меня в покое!.. и будьте прокляты.

— Боже правый, каким вздором занимаются эти болтуны!

Барон отшвырнул газету. Приподнял стоявшую на блюдце рюмку и сделал третий глоток. Вздор, вздор, думал барон, накручивая на двузубую вилку очередную посапывающую устрицу а-ля тринидад. Все решает человек. Только человек. Если человек нормален — системы не важны, он справляется сам. А если люди не в состоянии избежать шизофрении, не поможет ни строй, ни социальное обеспечение, потому что мир в целом сорвался с цепи… Барон брезгливо оттопырил нижнюю губу, и на нее внезапно упала пахучая, терпкая капля соуса с устрицы. Барон улыбнулся и положил скользкое неуловимое тельце в рот. Доброта… Как мало я могу успеть…

Сегодня он отказал в записи на прием восемнадцати просителям. Каждый час расписан до января…

Всякий отказ был мукой для барона. Барон мог жить лишь помогая, облегчая людям их участь в беспощадной и бессмысленной круговерти жизни. Но даже его сил иногда не хватало. И он вынужден был отказывать, казня себя, зная, что губит этим обратившегося к нему человека, и не имея другого выхода. Какое им дело до моей усталости, думал он. Им нужна помощь. И правы они — они, не я. Всегда — не я…

Сабина не пришла, и барон ощутил странное, болезненное облегчение. Вместо Сабины с ним было лишь ее стереофото — оно стояло на противоположном конце столика, там, где барон, если был один, всегда ставил чье-то фото, чтобы прикрыть никому, кроме него, не видимые, затертые пятна на столике — следы яда. Здесь, в милом саду, давно-давно он услышал впервые: «Змея!..»

С тех пор, глупо надеясь на чудо, на возвращение, он приходил сюда каждый вечер и медленно, долго ужинал, украдкой взглядывая по сторонам. Но вместо нее всегда приходили другие, любые. Простите, мсье, здесь свободно?

И ему казалось, что это все-таки она, тоже она, и он влюблялся исступленно, самозабвенно, слепо…

Он взглянул на фото. Сабина была прекрасна. Я обманул ее, в сотый раз подумал барон. Меня нельзя любить так преданно, так нежно, видит Бог, я не заслужил, я преступник… Он с усилием проглотил устрицу.

Медленно зазвенел клавесин, наполнив воздух грустной трепетной негой. Свет в зале померк, на эстраду беззвучно упали лучи, и в их фантастическом свете две обнаженные пары сошлись в древнем ричеркаре. Женщины были великолепны. Меж их нетронутыми грудями упруго мотались вздыбленные, напряженные фаллосы. Мужчины, мощные, словно юные боги, казались кастрированными. Барон отложил вилку, устало прикрыл глаза и, сцепив пальцы, отдался музыке. В горле стоял горячий комок слез. Фрескобальди? Пахельбель? Сад дичал, пересох питавший его веселый ручей, яблони перестали плодоносить. Но барон по-прежнему приходил сюда каждый вечер и грустно наблюдал с закрытыми глазами, как, словно встарь, играют, скользя между стволами, нимфы и фавны — то скрываясь в тени, то вспыхивая в желтых лучах заходящего солнца… и ждал, вопреки разуму ждал, что среди них снова мелькнет она. Музыка утихла, а барон, словно бы окаменев, думал, и чувствовал, и страдал.

— Добрый вечер, док, — раздался рядом дружелюбный молодой голос, и барон открыл глаза. На стуле, предназначенном для Сабины, сидел парень в длинном халате, увитом какими-то не то шнурами, не то бантами, не то аксельбантами, из-под переплетения которых глядел большой овальный значок с ироническим изображением русского лидера и надписью: «Горби, оставь меня в покое! Пусть все идет, как шло!»

Лицо парня показалось барону знакомым, но прежде чем он успел вспомнить, привычная тоска бессилия и вины захлестнула его.

— Простите великодушно, но я не записываю на прием, — тяжело выговорил он.

— Да нет, док! — весело воскликнул парень и закинул ногу на ногу. От него веяло жаром, потом и духами. — Я так и знал, что вы не узнаете.

— Боже правый, Жан, — проговорил барон с облегчением.

— Смотри ж ты, — уважительно сказал парень, — вспомнили…

— Нашли работу здесь?

— На первое время. Пляшу как болван… Платят гроши, но как крыша сходит пока. Я еще кое-где подрабатываю…

— Где же, позвольте узнать?

Жан улыбнулся.

— Секрет. Одно слово — огромное вам спасибо. Легко работается и живется весело…

— Я искренне рад за вас, Жан, — от души улыбнулся барон. — Искренне рад. Раздвоенность, страхи больше не беспокоят?

— В лучшем виде! — отозвался Жан, поглядывая на коньяк. — На все плевать. Вы меня просто забронировали.

— Право? — Барону хотелось, чтобы Жан говорил еще и еще. Жан это понял.

— Такое ощущение, словно убежал куда-то далеко, в свой мир, где ты сам хозяин, — сказал он. — Там мне легко и просто, там я все могу и ничего не боюсь, только радуюсь.

— Великолепно! Хотите коньяку?

— Нет, док, мне еще два часа выламываться.

— Как угодно, Жан, как угодно… Вы прекрасно танцуете. Вам не бывает неловко?

— Ерунда… что нагишом, что ли? Ерунда.

— Простите, Жан, может быть, мой вопрос покажется вам несколько… бестактным. Вы действительно дали себя… оскопить?

— Что я, псих? — оскорбился Жан и тут же засмеялся, потому что разговаривал как-никак с вылечившим его психиатром. — Это, док, пока только пляшем, грим… а вообще-то я — ого!

Барон улыбнулся вновь. Приятно было говорить со спасенным человеком, видеть, что труд не напрасен, что у парня все хорошо и он родился заново, избежал мук, ускользнул от проклятой камнедробилки, в которую превратилась жизнь. Жан заглянул в лицо фотографии.

— Красивая, — проговорил он с уважением. — Жена?

— Нет, — ответил барон, чуть помрачнев.

Жан встрепенулся.

— Зовут, — сказал он обескураженно. — Прямо отдохнуть некогда! То туда, то сюда…

Едва не теряя сознание от усталости и тоски, Жермен прошаркал к старинному креслу, стоящему подле камина, и со старческим наслаждением погрузился в его мягкие глубины. Серые губы Жермена беззвучно шевелились, повторяя одну и ту же фразу: «Мир сошел с ума… сошел с ума…» Огонь в камине всколыхнулся ему навстречу, выстрелив длинною вереницею пляшущих языков, вскинув в черную круглую вышину вихри искр. Жермен печально улыбнулся. Трогательной и детской казалась ему преданность замка и его обитателей. Он погрузил руку в пламя, и пламя, не веря нежданному счастью, завороженно прильнуло к его руке, к его ласковой ладони, засиявшей на просвет живым алым светом. Как отличалось это от внешнего мира, где каждый — сам по себе, вне Жермена, далеко… Жермен гладил огонь, играл, щекоча, как ребенка, и тот самозабвенно подпрыгивал, не имея посторонних Жермену желаний, ластился, потрескивал, и эхо гулко множило, бережно баюкало его робкий смех.

Потом Жермену прискучила игра, и он со вздохом откинулся на спинку кресла, прикрыл глаза в беспечной полудреме; рука его свешивалась с подлокотника. На плечо Жермену слетела одна из летучих мышей и уселась, уютно попискивая, непоседливо шевелясь и поглаживая щеку его кожаной мягкостью перепончатых крыльев. Огонь поник было, едва дыша, но затем, пользуясь тем, что Жермен не смотрит, оранжевым язычком потянулся к его длинным пальцам и принялся воровато лизать их. Жермен ощущал быстрые, пугливые прикосновения, но не мешал. Странно, думал он, как приятно и легко, когда вот так, молча, тебя любит некто, находящийся внутри твоего мира. И как тягостна суетная капризная любовь извне. Она, в сущности, сводится вот к чему: «Я люблю тебя, поэтому делай то, чего я хочу». А некоторые, шантажируя для верности, добавляют еще: «Я без тебя не могу жить. Я без тебя умру…» Хорошо, что никто не спрашивает, почему я приехал без дамы, мельком вспомнил он и встал. Летучая мышь с перепуганным писком порхнула с его плеча, обдав лицо легким дуновением, и канула во тьму, огонь отпрянул.

— Спасибо, дружок, — ласково сказал ему барон, — ты так меня порадовал. Доброй ночи.

— Доброй ночи, мсье барон, — тихо ответил огонь.

Его раздели, и он лег. Ночной ветер, гуляющий под потолком, колыхал полог кровати, изламывал и мучил хрупкие, удлиненные звездочки свечей, едва прокалывающие тьму огромной мрачной спальни. Бесплотными тенями вились нетопыри.

— Вечерняя почта мсье барона.

«…Я мечтаю еще раз услышать Ваш удивительный голос. Уже сам голос Ваш успокаивает, дает бодрость и силы не обращать внимания на все, что творится вокруг, на эту дурацкую карусель…»

«…Вы негодяй. Вы убийца. Я ненавижу Вас всеми силами души. Жизнь зачастую мучительна, это правда, но нельзя убивать людей, чтобы облегчить их муки, помочь им в их невзгодах. Нелепость! Вы же делаете именно это. Те, кого Вы лечите и, как Вам кажется, вылечиваете, выздоравливают от страданий не более, чем выздоравливают от них трупы. Душевные беды Ваших пациентов прекращаются потому, что вы отбираете у них души. Вы превращаете живых людей в живых мертвецов. Вы создаете подлецов, убийц…»

«…Милый, глубокоуважаемый профессор! Вы спасли мою маму, она все время рассказывает мне о Вас. Два раза я видела Вас в клинике. Мне шестнадцать лет, вот как я выгляжу — я снялась в бикини не потому, что прикрываю какой-то изъян, а потому, что я очень робка и застенчива. Я нуждаюсь в Вас. Я жажду встретиться с Вами близко-близко…»

В этих письмах тоже не было ничего нового уже давно-давно, ни единого слова. Они повторялись, они едва ли не копировали друг друга. Но Жермен прочитывал их все, всегда. Ведь люди пишут, тратят время и силы, он не имеет права не прочесть. Ведь они такие же люди, как он, может быть, даже лучше…

— Пойди сюда, голубушка.

Беззвучно и стремительно змея пересекла комнату и подняла голову у постели. Вот так же внезапно она появилась тогда, и впервые, впервые раздался отчаянный крик, полный ужаса и тоски: «Змея! Орфи, меня укусила змея!»

Да, он поймал эту змею. Но даже ее он не смог наказать. Чем виновата змея? Такова ее природа — кусать и жалить, так велят ей инстинкты, она не знает и не умеет иного. Виноват, как всегда, лишь он сам, Жермен Орфи барон де Плере…

Жермен подставил ладонь, и кобра покорно положила на нее тяжелую, упругую голову. Ее маленькие умные глаза несколько секунд ловили взгляд Жермена, затем истомно прикрылись. Жермен чуть стиснул пальцы, обнимая шею змеи, и судорога наслаждения прошла по всему ее телу, собранному в изящные кольца.

С той поры он только ошибается. Много раз за его столик в милом саду присаживались чужие, чужие женщины, много раз ему казалось, что горькая память наконец-то сменится пламенной явью, он совершал подвиги и чудеса, он спасал, он добивался любви, но почти сразу же вслед за этим броня его вновь смыкалась, и женщина снова, снова, снова выпадала из его мира, становилась далекой, лишней, насилующей, и начиналась адская мука, ибо не в силах он был сказать полюбившей его женщине: «Уходи». Ведь он добился сам. Он покорил, заставил. И теперь она смотрит ему в глаза, стремясь угадать любое желание, и, не в силах угадать единственное желание его, придумывает сама, выдает свои желания за его, и выполняет жертвенно, самозабвенно, и ждет отклика и благодарности… Он не решался сделать несчастной ту, что невольно обманул. И он терпел, неся в себе груз вины и лжи, покуда хватало сил.

Когда силы кончались, он убивал.

Так, чтобы та ничего не успела узнать об обмане. До конца.

Он привозил ее в замок, и змея уже ждала под роскошной кроватью.

— Иди, — сказал Жермен, выпустил голову кобры и со вздохом откинулся на подушки.

— Доброй ночи, мсье барон.

Несколько секунд Жермен лежал, бездумно глядя на полог, колышущийся над его головой. Сон не шел. Жермен был дома, один, в безопасности, но что-то смутно беспокоило его, чего-то не хватало…

Сабины?

Ее улыбки?

Ее предсмертного крика?

Почему она не пришла? Именно сегодня, когда все уже решено…

Он встал с постели; ноги его погрузились в густую и холодную, как болотный ил, темноту, и сейчас же из-под них брызнуло, всполошенно попискивая, живое.

— Простите, — вздрогнув, пробормотал Жермен, — я вас не видел, темно…

Он забыл, зачем встал. Подошел к окну. По полу несло сквозняком, влажно рос мох. Вдалеке протяжно и страшно начали бить часы.

Позади раздался едва слышный всплеск, и Жермен обернулся резко, будто его обожгло. Свечи полыхнули, на миг выпрыгнули из темноты стены в потеках и пятнах, а она уже выходила из картины, она уже стояла на полу, матово-светлая, потупившаяся, и ветер перебирал невесомые складки ее юной туники.

— Ты… — произнес Жермен, задыхаясь. — Ты…

— Здравствуй, — улыбнулась она, поспешно вспрыгивая на кровать, и подобрала под себя ноги. Поправила волосы. — Как у тебя дует…

Он медленно приблизился.

— Ты неожиданно… ты всегда так редко и так неожиданно…

— Конечно, — ответила она просто. — Зачем приходить, когда ты и так ждешь? Неинтересно.

Они помолчали. Он подошел вплотную.

— Опять неудача? — спросила она.

— Да.

— Я же говорила. Помнишь, я же говорила. Ты никогда не встретишь замены. И всегда будешь один.

— Да.

Он попытался коснуться ее волос, но она гибко уклонилась. Когда-то этим движением она уклонялась, играя и дразня, теперь — всерьез.

— Почему ты появляешься лишь, когда мне плохо?..

— Когда тебе хорошо, с тобой скучно. Ты такой глупый… — Она хихикнула. — А потом… когда тебе хорошо, ты можешь посмотреть на меня новыми глазами, сравнивая с теми, кто сделал тебе хорошо. А ты должен любить только меня.

— Да.

Она улыбнулась, чуть ежась от сквозняка.

— Знаешь, — доверительно сказал он, — иногда мне кажется, что тебя вообще никогда не было. С самого начала была только картина в золотой раме.

— Может быть.

— А иногда мне кажется, что ты и не умирала совсем, а просто убежала. Потом, как говорят, ты вышла за какого-то маклера, с которым познакомилась у меня на глазах — когда мы ужинали в «Жоли жардэн», он случайно подсел за наш столик… А я, дурак, взял его на работу, в клинику…

— Может быть. — Она, улыбаясь, надавила ему на нос. Он с силой схватил ее за локоть и заломил назад; она вскрикнула, запрокинувшись так, что черный поток ее волос едва не касался постели.

— Будь со мной этой ночью.

Она даже не пыталась высвободиться. Ждала, когда он выпустит ее сам. Знала, что он выпустит ее сам. Он выпустил ее.

— Я ужасно люблю тебя, — сказала она задумчиво. — Почти как себя. А если женщина столь горячо любит, у нее сразу же сделается ребенок. Что я буду делать в картине с ребенком? — Она взглянула ему в глаза, как бы ища защиты. — Это нарушит композицию.

Взгляд ее был наивен и чист. Она помедлила и добавила:

— Ведь я должна быть юной. Всегда.

— Я сейчас позову слуг, — тихо произнес он. — Буду держать тебя, а они сожгут картину. И ты останешься здесь.

— Я умру вместе с ней, — ответила она безмятежно. — Исчезну. Разве ты не понимаешь?

Он молчал.

— Я же без этого ничто. Без цветущих яблонь, без золотой рамы, в которую ты меня вставил.

— Почему? — хрипло спросил он.

— Потому что… потому. — Она улыбнулась вновь и переменила позу, устав по-девчачьи стоять на коленях. Стыдливо поправила тунику. — Ты убежал в этот замок. Отними у тебя этот замок, что от тебя останется? А я убежала еще дальше, в картину. Ты ведь знаешь, ты должен знать: чем дальше убежит человек, тем больше его любят, тем больше ему позволено. Помнишь, я называла тебя смешным, омерзительным и жалким, а ты целовал мне руки и твердил о своей любви… Не будь я картиной, разве ты стерпел бы?

Он сел на постель рядом с нею. Она мечтательно смотрела во мрак. В неподвижных, будто остекленевших глазах ее мерцали звезды далеких свечей.

— Всю жизнь я хотела, чтобы меня любили, — тихо и страстно выговорила она. — Быть картиной — самый легкий способ этого добиться. Любить самой ужасно хлопотно, я пробовала с тобой тогда, и мне не понравилось… Змея не убила меня — спасла. Ты разлюбил бы…

— Нет.

— Может, и нет. А может, и да. Это как атомная война — может, будет, может, нет — а страх всегда. А теперь ты никогда не разлюбишь, и самое главное — без всяких усилий с моей стороны, я даже пальцем о палец не ударю для этого. А потом ты умрешь, меня увидят другие и полюбят тоже, и так будет вечно.

— Ты прекрасна, только пока я люблю тебя. Ведь только я помню тебя живой.

— Нет, не обольщайся. Я прекрасна, пока меня любит хоть кто-нибудь, все равно кто. Это будет вечно, Орфи, вечно. А ты… Ты любишь меня, пока хоть кто-нибудь любит тебя. Это дает тебе силы. Поэтому тебя всегда будут любить — ведь ты убежал.

— Но как можно — знать, что тебя любят, и оставаться спокойной, равнодушной! Другие люди…

— Это меня не касается.

— Но меня-то касается! Меня касается все! Я забочусь о…

Она тихонько засмеялась и помотала головой как бы в недоумении:

— Трусишка. Никак не можешь признаться себе, что тебе уже все неинтересно. Тебя касаюсь лишь я. А меня никто не касается, лишь я сама.

— Но это смерть…

— Конечно. Я же умерла, я картина. А ты между мною и всем остальным, еще не здесь, но уже и не там. Как же ты не понимаешь, ты же сам учишь убегать.

— Нет!! — закричал он сразу, точно готов был это услышать. — Нет!! Я учу доброте, спокойствию, лечу…

— Ты учишь моему спокойствию. Как можно быть и спокойным, и добрым? Для этого надо стать картиной. Ты еще не понял, как это замечательно — иметь возможность в любой момент уйти. Или еще не научился… Вот тебе и приходится убивать. Уйти далеко-далеко, совсем, и вернуться лет через пять или восемь, руководствуясь лишь собственным желанием… и сосчитать, сколько на твоем лице прибавилось морщин, а на кладбище у замка — крестов…

Он покачал головой. Она замолчала. Шелестел ветер. Покачивался полог.

— Боже правый… Неужели для тех, кто любит меня, — я такая же трусливая, эгоистичная тварь, как ты — для меня?

Она встала — юная и грациозная, как всегда. Как всегда. Как вечно.

— Я ухожу, — предупредила она. — Ты много себе позволяешь.

Он молчал. Она стала пятиться к картине, с любопытством — на сколько хватит его воли — глядя ему в глаза. Он смотрел то на нее, то на примятое одеяло, где она только что сидела, словно живая, — и лишь в последний миг вскочил с криком:

— Нет!!! Не уходи!!!

Картина сомкнулась. Какой-то миг тело женщины казалось настоящим, и дышало, и длинные волосы колыхались от сквозняка. Потом все неуловимо замерло и разгладилось, став таким же, как сад вокруг. Жермен с размаху ударился лицом о золотую раму.

Над входом в кафе пылали золотом неоновые яблоки, и надпись «Жоли жардэн» вспыхивала и гасла с немыслимой частотой. Едва войдя, барон понял, что надежды нет. Сабина, в обычном своем свитере и юбке до колен, сидела за их столиком, поставив локти на невидимое пятно — след яда. Не видимое никому, кроме барона. Издалека улыбаясь, барон подошел к ней, чувствуя прилив нежности — как всегда перед прощанием, когда все уже решено, и мираж освобождения маячит впереди, и могильщик уже получил задаток.

Они поцеловались.

— Здравствуйте, — сказал он.

— Добрый вечер, — отозвалась она. — Простите, что не пришла вчера. Ужасно много работы, и бьюсь сейчас за эту пресловутую прибавку… Вы не сердитесь?

— Нет. Разве я имею право на вас сердиться?

— Конечно. — Она улыбнулась так нежно, что он похолодел. Еще два часа, уговаривал он себя. Потерпи. Совсем недолго.

— Жермен, — сказала Сабина, серьезно глядя на него. — Я, вероятно, вас огорчу.

— Я слушаю, дорогая, — ответил он рассеянно. Он приготовился не слушать, не обращать внимания на слова, взгляды и просьбы, потому что все это доставляло ему невыносимую, нечеловеческую боль.

Она нервно затянулась. Аккуратно, изящно стряхнула пепел.

— Вы, вероятно, еще не поняли, — отрывисто произнесла она. — Я не люблю вас.

Барон окаменел. А она, коротко заглянув ему в глаза, опустила взгляд и заговорила быстро-быстро:

— На какой-то момент мне показалось. Но это не так. Я очень хорошо к вам отношусь, это правда. Если захотите, я конечно же буду продолжать нашу связь, мне действительно с вами приятно. Наверное, я буду рада иметь от вас ребенка. Не сейчас, позже — когда получу прибавку. Я не хочу стать зависимой. Но я… люблю человека… который оставил меня. Давно. Наверное, я буду любить его всегда. Я ваша, поймите, но…

Барон недоверчиво смотрел на нее. Она куснула губу.

— Теперь как вы скажете, так и будет.

С улицы раздался нарастающий, горячечный грохот многочисленных копыт. Кто-то тоненько завизжал, и сейчас же угрюмый хриплый голос взревел: «Именем короля!» Возле головы графини, всколыхнув пышную ее прическу, грозно пронесся жесткий темный вихрь, и короткая стрела со свербящим тугим звуком, трепеща, вонзилась в стену; странная тень ее легла на стол, между рюмкою арманьяка и салатом «шу-каротт». Сабина, даже не вздрогнув, курила.

— Право, графиня… — потрясенно выговорил барон.

Она вскинула на него удивленные глаза.

Грохот галопа пролетел мимо и исчез вдали.

Словно воздух стал свежее и свет — ярче. Она не любит, с восторгом понял барон. Удивительное чувство беспредельной свободы затопило его. Не любит! Он не виновен!! Она просто рада быть с ним, как он — с ней; ему не надо притворяться!

Лопнула извечная завеса. Прорвался круг мыслей и чувств, обкатанных и затверженных десятилетиями, и нечто совершенно новое полноправно и цельно вошло в мир барона, в самые сокровенные его бездны. Словно впервые барон почувствовал, как прекрасна дама, сидящая с ним рядом. Словно впервые увидел, как расцветает ее улыбка.

— Графиня… — выговорил он. — Я всей душою молю вас о разрешении по-прежнему быть подле вас… — Он запнулся, но слова сами сыпались изо рта, и лишь вслушиваясь в их чарующие звуки, он осознавал их неожиданную и неоспоримую правоту. — Я почту за честь, если вы дадите мне возможность продолжать мои попытки завоевать ваше неуступчивое сердце…

Она засмеялась.

Словно впервые барон увидел, как нежно и привольно она смеется.

Она не посягает на прошлое!

— Жермен, не надо, — сказала она. — Я рада, что вы останетесь, но пусть все будет как было.

Потом они болтали о пустяках. Барон легко смеялся, чувствуя восторг и преклонение. Сейчас мы поедем к ней, думал он, и от юного возбуждения его била дрожь. К ней, только к ней. Никогда — ко мне.

— Ну, мне пора, — сказала Сабина и поднялась. — К сожалению, Жермен. Нет-нет, не надо меня провожать…

— Позвольте, графиня! — изумился барон. — Это безумие!

— Я с удовольствием пройдусь пешком.

— Одна, в столь поздний час… Разве позволительно даме вашего положения…

— Я люблю быть одна.

— Да, разумеется… но улицы города Парижа ночью опасны…

— Жермен, сейчас не Средневековье! — засмеялась она.

— Что? — не понял он и швырнул деньги на столик. — Вы… не позволите мне быть сегодня с вами?

Она мягко взглянула на него:

— Я позову вас… послезавтра. И буду рада. Хорошо?

Он уже открыл было рот, чтобы повторить свою просьбу, но смолчал. Что ж, пусть. Безмятежность не откликается на просьбы, ему ли этого не знать. Обида душила его. Он улыбнулся самой галантной улыбкой и произнес, с трудом выдавив эту злобную чушь:

— Воля дамы — закон.

— Чао. — Она легко поцеловала его в щеку.

— Салю.

Послезавтра, думал он, садясь в машину. Послезавтра… Он горел. Он с силой стиснул баранку обеими руками, жилы рельефно проступили под смуглой кожей. Оглянулся на графиню. Немыслимо. Придерживая платье, чтобы не мешало при ходьбе, чтобы пышная жемчужная оторочка не касалась тротуара, она медленно проплыла мимо — ослепительно женственная, недоступная. Барон, кусая губы, смотрел ей вслед. Так и не обернувшись, даже не махнув ему на прощание, она исчезла за углом. Как же она пойдет одна? Немыслимо. Барон вновь вышел из машины, желая все же броситься следом, но вдруг ему пришло в голову, что за углом ее ждут, оттого-то она и отделалась от него. Он похолодел от ярости; немедленно он услышал доносившийся из-за угла мужской голос и серебристый смех графини. Стиснув эфес шпаги, барон ринулся в погоню. Но там уже никого не было, улица была пустынна, только в полусотне шагов впереди медленно шла, удаляясь, какая-то простолюдинка в невообразимо бесформенном и безобразно коротком одеянии. Барон вбросил шпагу в ножны. Наверное, их ждала карета.

Он взгромоздился на сиденье. Ударил кучера тростью меж лопаток: «Трогай!» Тот что-то невнятно пробормотал, фыркнул мотор, экипаж качнулся и, набирая скорость, помчался к замку — только асфальт черной лентой полетел под колеса.

— …Левая оппозиция в целом одобрила новую программу борьбы с преступностью, — монотонно бубнил паук, чуть раскачиваясь в центре паутины, — однако оговорив, что не приходится рассчитывать на ее успех, пока существуют организации типа крайне левых «Красных бригад» или крайне правого «ОАС Нуво», равно финансируемые монополиями и зачастую выполняющие их щекотливые поручения…

Послезавтра, думал барон. Послезавтра. Иногда он произносил это слово вслух.

Он не находил себе места от какого-то странного беспокойства. Впервые в жизни он подумал плохо о своей даме. Раньше он думал плохо лишь о себе. Потому, быть может, что в графине впервые увидел существо, равное себе, а не беспомощную сильфиду, слабость и наивность которой, вкупе с его собственной изначальной виновностью, оправдывают любую ее подлость? Он чувствовал, что поступил неправильно. Прежде он никогда не чувствовал так. Даже когда убивал. Графиня казалась ему ценнее всех, с кем когда-либо прежде сталкивала его судьба, и именно ее, именно поэтому он бросил в чужие объятья…

Убежал, стыдил себя Жермен, в муках бродя по спальне. Убежал…

Он решительно подошел к паутине и отодрал ее край. Серые колышущиеся клочья повисли бессильно и бесприютно; паук, мягко топоча по стене, в панике забился в угол. Раскаяние остро резануло Жермена, он осторожно взял повисший край и перевесил паутину так, чтобы открылся доступ к запыленному телефону. Взял паука на руку, тот сидел смирно, но видно было — обижался.

— Прости, малыш, — сказал Жермен нежно. — Я сам не свой.

Он аккуратно посадил паука в центр паутины и ободряюще ему улыбнулся. Потом набрал номер Сабины. Графиня не отвечала. Еще не пришла. Или она все еще с кем-то? Или она сегодня вообще не придет? Он снова набрал, и ему снова не ответили.

— Вечерняя почта мсье барона.

— Змея!! Орфи, меня укусила змея!

Нежданный крик из спальни напугал кобру, золотой поднос с грохотом выпал из ее пальцев, обтянутых тонкой белой тканью перчаток. Змея скрутилась в спираль и с протяжным оглушительным шипением коричневою молнией метнулась в дверь мимо остолбеневшего с трубкой в руках Жермена.

Только через секунду Жермен понял, что на этот раз знакомый крик звучит наяву. Но это невозможно… невозможно… немыслимо… Вслед за змеею он влетел в спальню, и в первый момент ему показалось, что в спальне нет перемен.

Но в золотой раме, среди безмятежного утреннего сада, поднявшись на хвосте, угрожающе вздыбилась чудовищная кобра, а на полу под картиною, едва прикрытый истлевшими лохмотьями, лежал позеленевший труп старухи.

Эпилог

Пречистая Дева, как я люблю его, думала Сабина, медленно идя пустыми ночными улицами. Никогда не подозревала, что можно так любить. Хоть бы он был рядом сейчас… хоть бы он был рядом всегда. Но — нельзя, нет. Он должен захотеть сам все это. Должен отдохнуть от бесконечных, автоматически вылетающих слов и поступков, не способных ни создавать, ни защищать… от кажущегося моего и своего притворства. Послезавтра… послезавтра… Он такой странный. Будто из прошлого, теперь уже нет таких — добрых и честных, отвечающих за каждое свое действие и не только за свое — за действие каждого, кто рядом… Вздумал называть меня графиней — и как хорошо и естественно получилась у него эта игра… Она представила себе вереницу глупых, бесчувственных гусынь, прошедших через его горячие, единственные в мире руки, — они, эти куклы, любили так жалко и так холодно, что не могли даже понять, как нужно ему помочь, как именно нужно ему помочь… Они бормотали затверженные слова, в которых не осталось ничего живого от бесконечных повторений, в которые они сами-то не вкладывали уже ничего живого, просто говорили то, что положено, что предписывал сценарий, ритуал… А он не может притворяться. Он не знает ритуалов. Для него каждое слово на вес золота, ведь он говорит лишь то, что чувствует, а они — что в голову взбредет, а он этого не понимает. И ему кажется, он любит меньше, чем любят его. И страдает от своей холодности. И уходит. А его до сих пор не любил никто. Она вспомнила, как Анни, придя утром в офис, делала страшные глаза и рассказывала всем по двадцать раз: «Он сумасшедший, говорю вам. Даром что знаменитый — обыкновенный псих, от пациентов заразился, говорю вам! Позвал наконец к себе, я, разумеется, тут же согласилась — так он сел в машину, захлопнул дверцу у меня перед носом, а сам будто продолжает со мной разговаривать, стекло опущено и все слышно: не бойся, мол, все будет хорошо… А чего, спрашивается, бояться-то? И укатил! Я на другой день опять пришла в то дурацкое кафе, где мы познакомились, с яблоками-то, так верите, девчонки, он меня не узнал!..»

А он — он! — мучился из-за того, что не в силах любить ее так сильно, как якобы она любит его.

Ни в ком не осталось живого, только в нем. И во мне. Я все смогу.

Из темноты уютного дворика выпал человек. Сердце ударило сильней, Сабина остановилась. Остро полыхнуло метнувшееся к ней безмолвное лезвие. Боль оказалась такой короткой, что Сабина даже не вскрикнула, лишь удивленно вздохнула. На миг она ощутила бессилие и тоску, а потом погасло все, даже любовь.

— Ну и цыпочка, — пробормотал Жан, вытирая нож.

Второй тщательно осмотрел левую руку лежащей женщины и поднялся, отряхивая колени.

— Болван, — сказал он беззлобно, — щенок слеподырый. Это ж не она. У той на предплечье звезда вырезана — наши в прошлом году пометили, думали, уймется…

— Не она?

— Ну вот, пасть разинул… Я ж тебе фотографию показывал-показывал, запоминай, говорил… Бегом на угол и стой там, черт, она с минуты на минуту появится…

— Где ж я эту-то видел? — Жан носком ботинка повернул голову к свету. Длинные волосы мертво проволоклись по асфальту. На Жана уставились широко раскрытые глаза. — Ведь помню, тоже на фотке… В кафе! — вспомнил он. — У вчерашнего чудика на столе!

Нож выпал из его пальцев, обтянутых тонкой белой тканью перчаток. Жан в восторге ударил себя по ляжкам.

— Он меня от психушки спас, а я подколол его девчонку! — произнес он, давясь от смеха. — Бывает же!., вот умора!

Февраль 1979,

Ленинград

Этот рассказ действительно был написан в феврале 1979 г. (я лишь чуть почирикал его в конце 80-х, когда собирался первый мой сборник «Свое оружие» — именно тогда в рассказе, например, возникла фразка про Горби). В сезон 1978/79 г. на семинаре у нас проходил конкурс так называемой современной сказки, который, чтобы оживать литературную жизнь, придумал для нас Борис Натанович. Конкурс был анонимным; произведения, подаваемые на него, не должны были иметь подписей — кто что написал, знал только сам шеф. Обсуждался текст в чистом виде, без оглядки на имя. Только автор лучшей из поданных на конкурс работ в конце сезона должен был быть назван. Что такое современная сказка, никто толком не понимал. Борис Натанович дал единственный ориентир: пьесы Евгения Шварца.

Благодаря конкурсу были написаны, кстати сказать, замечательные вещи. Например, «Великан» Бориса Романовского…

Я написал «Сказку об убежище» с тем, чтобы она участвовала в конкурсе. Борис Натанович ее на конкурс не принял, поскольку, с его точки зрения, современной сказкой эта «Сказка» никоим образом не являлась. Шеф был совершенно прав. Это типичная остраненная проза, или, как нынче модно говорить в Европах, парабола; для меня это оказался первый (совершенно бессознательный) эксперимент в данной области. Впервые рассказ был опубликован двенадцать лет спустя, в моем сборнике «Свое оружие».

Так из меня не получилось Евгения Шварца.

Свое оружие

Это оказался лес. Праздничный калейдоскоп солнца и листвы. Мимолетные, невесомые просверки паутинок. Лиловые от вереска поляны, наполненные, как чаши, горячим медовым настоем. Мрачноватые сумерки древних елей.

Затаенно бормочущий ручей в густой тени.

Солт пересек ручей вброд — волны мерцающего жидкого света медленно перекатывались в воде от шагов — и сделал привал. Было около полудня, прошло уже пять часов. Становилось жарко. Солт выпростал руки из лямок рюкзака, лихо швырнул его на мягкий мох, лихо упал рядом. С минуту полежал, потягиваясь, потом достал еду. Интересно, встретимся мы или нет, благодушно думал он. Директор сказал, это совсем не обязательно. Впрочем, и директор ничего не знал наверняка. Какой он, мой соперник? Гадать было бессмысленно, но Солт не мог удержаться. О других городах и горожанах знали лишь, что они есть и что они совсем другие. А какие? Солт непроизвольно улыбался, волнение отступило, невозможно было волноваться в таком лесу. Да и что волноваться? Первая и единственная заповедь бойца гласила: будь собой. Как оценивают твои поступки Сокровенные, все равно никогда не узнать. Большая птица скользнула между деревьями и шумно взгромоздилась на толстую рыжую ветку. Солт поднял голову. Сквозь трепещущие листья ослепительно рябили осколки солнца. Птица одним глазом смотрела на Солта. У-у, здоровенная… Может, это и есть — он? Солт улыбнулся птице и, закинув рюкзак на спину, двинулся дальше. Привал занял меньше получаса.

Как его провожали… Директор города обнял и сам проверил, удобно ли сложены вещи в рюкзаке. Отец трижды расцеловал при всем народе, прямо у подножия лестницы. И Жале, покраснев до слез, зажмурилась и прильнула губами к его подбородку, тоже на виду у всех…

А потом он поднялся по винтовой лестнице на круглую платформу — и очутился в лесу.

Солт, конечно, любил свой город и был уверен в победе. Совсем не обязательно, что случится встреча с тем, другим. Директор сказал: только если Сокровенные не смогут отдать предпочтения никому, они как-нибудь сведут соперников. Тогда нужно будет стараться вести себя так, чтобы морально победить. В любой ситуации ощутить свою правоту, свое превосходство. Ничего более конкретного даже директор не мог сказать. Только не делать ничего, что самому не хочется. Ну, это и так ясно — какой дуралей вздумает делать, чего не хочется. Драться я, конечно, не стану, в сотый раз с достоинством думал Солт. Хотя в случае чего смогу за себя постоять. Эта мысль доставила ему особенное удовольствие. Силы переполняли его. Упиваясь уверенностью в собственном теле, он без разбега высоко подпрыгнул и достал кончиками пальцев ветку сосны. Рюкзак грузно и мягко поддал его по спине.

Солт знал, что победит.

Жалко того. Когда он проиграет Солту, его город расформируют. Всех заберут в эти жуткие Внутренние миры, о которых толком ничего не известно…

Но иначе нельзя, конечно. Это неизбежно. Население городов растет, они должны расширяться, значит, количество их должно сокращаться. Сколько всего городов? Солт понятия не имел. Собственно, о мире, расположенном за формирующими город силовыми рубежами, никто ничего не знал. Но Сокровенные знали все. Время от времени они устраивали состязание. Директор получал сигнал и предлагал городу избрать бойца. Поднимаясь на платформу, Солт, никак не думавший, что выбор падет на него, не подозревал, где окажется. Но парки города он любил и очень обрадовался, что попал в лес. Он шел, а Сокровенные наверняка следили за каждым его шагом и оценивали каждый его шаг. Так они проверяли перспективность и жизнеспособность городов: выигравший город расширялся, а проигравший исчезал с лица земли. Но правил игры ни один горожанин не знал. Чем руководствуются Сокровенные, определяя победителя, было выше человеческого понимания.

А кто такие Сокровенные? Они ни во что не вмешивались, никто никогда их не видел и не слышал… Никто, собственно, и не стремился — только дети, играя в Сокровенных, пытались проникнуть в эту тайну, привычную, как зима и лето. Взрослые не задумываются над такими вопросами, у взрослых — дела.

Ладно, думал Солт, бесшумно идя по плотному слою хвои. Столбы голубого света висели в ярком, насыщенном ароматами воздухе. Там разберемся. Если придется встретиться. А может, и не придется. Все-таки он волновался. Пока все вроде нормально, все правильно — иду, лес не порчу… Интересно, а что делает сейчас тот?

День близился к концу, когда Солт вышел на просторную поляну, усеянную неподвижными брызгами цветов. Посреди, покосившись от старости, стояла седая, в напластованиях зеленого мха избушка. Она была такая неправдоподобно древняя, такая сказочная, что напоминала елочное украшение, плавающее в золотистых лучах заката. Только курьих ног ей не хватало. Солт замер и даже рот приоткрыл.

— Избушка-избушка, повернись ко мне передом, — негромко сказал он потом. Но избушка и так стояла к нему передом.

— Хозяева дома? — застенчиво позвал Солт. Мальчишеское предвкушение чудес, не оставлявшее его с самого утра, вновь усилилось.

Было очень тихо.

Солт подошел к крылечку и поставил ногу на ветхую ступеньку. Подождал. Из какой-то вежливости к жилищу скинул рюкзак и, держа его за лямку левой рукой, неспешно вошел.

Внутри была одна лишь комната, с узкими окнами в двух стенах, грубо сколоченным столом и огромным сундуком у стены. Ну вот, подумал Солт, стоя у порога и озираясь. Как удачно я набрел. В избушке никого не бывало, по крайней мере с осени, — на полу, занесенные октябрьскими ветрами, лежали скорченные коричневые листья. Солт положил рюкзак на стол и прошелся взад-вперед. Половицы скрипели и прогибались. Подмести бы… Кое-как, ногами, Солт сгреб хрупкие листья в угол и пожалел — комната потеряла свой заброшенный уют. Вышел на крыльцо. Вечереющий лес был безмятежен.

— Ну, скажите на милость, — громко произнес Солт, — как тут можно поступать неправильно?

Он ожидал другого — трудностей, препятствий, предельных нагрузок. Направо — огнедышащий дракон, налево — камнепады… Происходящее походило на каникулы. Дальше бы так. Странно, подумал Солт, глубока вдыхая лесной воздух, неужели утром я был еще дома? Проснулся в своей постели… Спокойное солнце коснулось деревьев, тени ползли к избушке по росистой траве. Хорошая завтра будет погода, с удовольствием подумал Солт.

Гордясь собой, с приятным ощущением добротно сделанного дела, он вернулся в избушку, расстегнул рюкзак. Проглотил несколько питательных таблеток, запил глотком воды из фляги. Хорошо! Спать можно на сундуке. Неплохо бы, наверное, нащипать травы под голову — он читал об этом. Но рвать живую траву, только чтоб стало мягко голове лежать, — казалось ему злобным безумством. Интересно, что в сундуке?

Там стояли один на другом ящики самых разнообразных габаритов и форм. Отблескивала сталь, матово темнела пластмасса — картина оказалась неожиданно суровой, далеко не буколической. С легким щелчком открылся первый — широкий, плоский, — внутри расположился целый продуктовый склад из таблеток и тюбиков. Видно было, что выпущены они на разных фабриках и возраст у них разный. Но Солт знал, что концентраты могут сохраняться практически вечно.

— Спасибо, друзья, — проговорил Солт, — но у меня есть.

И вдруг сообразил, что не первый попал в эту избушку, что, быть может, все играющие, из раза в раз, проходят этим путем. Догадка ошеломила его. Значит, он здесь не случайно? И избушка эта, и все, что в ней, — не просто так? Он шел по лесу куда глаза глядят, километров сорок, наверное, отмахал — а пришел, куда его вели? Ему стало зябко.

Верно, был кто-то первый, оставивший здесь еду, — возможно, незачем оказалось нести ее дальше, возможно, заботясь о тех, кто придет потом. Говорят, есть города, где люди голодают. Может, там даже бойца не могут снарядить в дорогу… Наша еда самая вкусная, подумал Солт и, вытряхнув на ладонь полтора десятка своих таблеток, аккуратно уложил их в свободные гнезда. Лопай, брат… наслаждайся. Солт вытащил карандаш и пометил: «Это — лучшие». Хотел поставить и дату, но подумал, что в других городах может оказаться другой календарь. А письменность, вспомнил он. Он не знал, смогут ли его прочесть.

Вот странно, подумал Солт. Им овладела приятная, расслабленная задумчивость — дела завершены, можно поразмыслить о предметах умозрительных… Знаем, как из воздуха делать пищу, из магмы глубоко под городом — ткани и стройматериалы… а что за люди живут за непроницаемой пленкой силового контура — представления не имеем… Собственно, откуда мне известно, что «это — лучшие»? Он с неудовольствием качнул головой. Взял одну таблетку, придирчиво рассосал. Нет, успокоенно заключил он. Вкуснятина, как ни крути.

Темнело. Из окон веяло ночной летней прохладой; засыпающие деревья, казалось, были впаяны в синий воздух единой, чуть туманной массой. Широко размахивая крыльями, над избушкой проплыла крупная птица — в тишине стонуще посвистывали перья. Может, и впрямь противник мой вокруг меня вьется, с улыбкой подумал Солт, — ему показалось, это та самая птица, с которой он встретился днем. Тогда поди докажи тут свою правоту. Ему вспомнилась сказка о том, как подружились птица и рыба и немедленно заспорили — рыба говорила: недотепа ты, по воздуху летаешь, — а птица отвечала: дурища, в воде плаваешь… В пылу полемики птица свалилась в воду. Рыба принялась ее одобрять и учить плавать, но птица просто пошла ко дну. Тогда рыба взвалила ее на спину и отнесла к берегу, проворчав: иди уж летай, раз ничего лучше не умеешь. Но тут спасительницу волной вышвырнуло на берег. Птица страшно обрадовалась, стала приглашать ее полетать, но сообразила, что рыба не от хорошей жизни молотит хвостом по песку, и оттащила ее в море, буркнув: ладно, плавай, что с тебя взять. С тех пор они держались поблизости друг от друга, одна в воде, другая в воздухе, присматривая, чтобы с подружкой не случилось несчастья…

В следующем ящике лежал карабин.

Солт присвистнул. Он сразу узнал его. Солт любил механизмы и частенько заходил в технологический музей — там имелись и образцы оружия. Поговаривали, что существуют города, где оно до сих пор в ходу, но Солт не особенно верил, карабин был для него такой же машиной, как, скажем, трактор, — забавной, шестеренчатой и допотопной. Он осторожно вынул карабин из повторяющего его очертания гнезда, обитого мягкой синей тканью. Карабин оказался удобным и приятно тяжелым. Вот это да, обалдело подумал Солт, неужто в состязаниях раньше разрешалось использовать оружие? Директор говорил, это совершенно исключено, с собой даже ножика взять не разрешили… Солт, как в историческом фильме, прицелился. В кучу листьев на полу. Затем, будто заметив нечто, нападающее сверху, стремительно вскинул карабин, ловя торчащий из стены ржавый гвоздь в кольца дульной фокусировки. Что-то очень властное было в этой точно и продуманно исполненной машине, что-то раскрепощающее, диктующее темп. Ну и дела, подумал Солт. Валяется столько лет… Неужто и вправду друг в дружку палили, доказывая свое моральное превосходство? Вот бред! Какое ж это превосходство, если просто взять да шарахнуть из кустов в ничего не подозревающего человека? Солт даже фыркнул от негодования. Интересно, он хоть заряжен? Индикатор стоял у середины — то ли и впрямь когда-то стреляли, то ли разряжается, подтекает помаленьку… Солт снова прицелился в листья, и стартер как бы сам собой залез под палец, и палец как бы сам собой тронул стартер.

Мгновенная тень плеснулась в углу.

Солт медленно опустил карабин.

Над опаленными половицами кружился, опадая, черный прах.

У Солта ослабели ноги, и он сел. Карабин больно ударил его по колену, и Солт обнаружил, что все еще держит его в руках. Эту страшную, омерзительную машину.

С отвращением Солт оттолкнул карабин. Глянул на пальцы. Влажные пальцы дрожали. Солт принялся вытирать их о брюки; тер, тер и не мог остановиться. Потом он вспомнил, что за ним наблюдают.

Это его отрезвило. Он вздохнул и пружинисто встал. Аккуратно, очень отчужденно уложил карабин в его мягкое гнездо, захлопнул ящик. Поставил все как было. Закрыл сундук. Он совершенно не желал знать, что там еще таится.

Независимо посвистывая, подошел к окну.

Лес спал, закрылись цветы. Из-под смутных седых деревьев выползал туман, паря над самой травой тонкими призрачными слоями. Лесная тишина стала мягкой и влажной и такой чистой, что кажется, было слышно, как звезды Летнего Треугольника — Вега, Денеб, Альтаир — с беззвучным звоном проклевываются в синеве. Солт жадно вхлебывал душистый воздух. Мерзкая машина, думал он. Душная. Отчего-то ему было тревожно.

Он проснулся на рассвете, под неистовый гомон птиц, словно от ощущения близкой опасности. Мышцы были странно напряжены. Солт сел на полу.

— Погоди, — сказал он громко, будто надеясь, что привычный звук собственного голоса развеет кошмар. Он не узнал собственного голоса.

Кошмар не развеялся.

Ведь если он, Солт, попал в избушку не случайно, то и карабин нашел не случайно. Значит, его противник, каким бы он ни был, вчера вечером пришел в такую же избушку и нашел такой же карабин!

А если он из города, где привыкли к оружию?

Да что мямлить? Надо сказать себе прямо…

— Если он возьмет карабин и меня убьет? — вслух спросил Солт.

Погоди, сказал он себе. Погоди… Разве это даст победу?

А разве можно знать, что даст победу?

Дикость. Да как мне в голову взбрело такое? Разве можно вот так вот вдруг убить? За что?

Чтобы расформировали не его город, а мой. Весь город. Весь родной город.

Откуда я знаю, что он может, а что — нет? Я же ничего про него не знаю! Все что угодно может быть!

Солту стало жутко. Впервые в жизни он ощутил беспомощность, и его захлестнул тупой ужас.

Погоди… только спокойнее, прикрикнул он на себя. Не дрожи! Мне такая мысль не явилась бы, потому что убить — немыслимо… Даже пригрозить, что убьешь, унизить другого — мне… это несвойственно.

А ведь я должен быть собой и не делать ничего себе несвойственного, вспомнил он. Это же так просто!

Да, но тот, другой, может оказаться действительно… другим, совсем другим! И оружие для него — счастливая находка…

Нет же! Ведь не исключено, что он не любопытен и не полез в сундук… Тьфу! Даже если полез! Оружие брать с собой запрещено. Значит, применять его нельзя. Значит, воспользоваться такой находкой нечестно. Значит, это просто испытание на порядочность и, значит, нельзя брать! А я и так не собираюсь брать!

У Солта гора с плеч свалилась. На то и дана человеку голова, удовлетворенно подумал он, чтобы, когда подводит интуиция, исходя из правил морали вычислить правильное поведение.

Ему хотелось смеяться. Как же все просто разрешилось, дальше бы так. Испытание порядочности! Ну что же — мы его выдержали дважды, думал он, доставая из рюкзака завтрак, — и интуитивно, и интеллектуально… А мы — ничего, с почти детским самодовольством заключил он.

Ну, сейчас перекусим и в дорогу. Красота-то в лесу какая! Рос ища…

А откуда известно, что представления Сокровенных о порядочности совпадают с моими?

Солт задохнулся, словно от ожога.

Ведь это лишь нашего города порядочность. Вот я доказал то, что и без доказательств считаю правильным. Логикой что угодно можно доказать, она опирается на аксиомы. Так нельзя! Мне не мои аксиомы нужны сейчас, а универсальные! Аксиомы Сокровенных!

А откуда мне их знать?

А есть ли они? Могут ли быть универсальные аксиомы? Или для Сокровенных знак жизнеспособности — то, насколько глубоко в сознание среднего горожанина вошли аксиомы, формирующие культуру его собственного города, насколько естественно и достаточно для жизни соответствующее им поведение? Смогла ли данная культура создать своего человека или осталась набором искусственных, неуважаемых ритуалов, исполняемых лишь из страха оказаться отщепенцем?

Где-то порядочность может быть совсем иной. Она может состоять в том, чтобы ради победы рвать у судьбы каждую случайность, дающую перевес, пользоваться любой мелочью — ведь на карту поставлена судьба родного города!

И не только судьба того города поставлена на карту, вдруг с ужасом понял Солт. Ведь и мой…

Впервые до него отчетливо дошло, что состязание может окончиться не так, как он до сих пор был уверен. Собственно, впервые он осознал то, что для Сокровенных он, Солт, изначально ничем не лучше того… Дальнейшее существование родного мира, казавшееся доселе единственно реальным, вечным, — только от Солта зависело теперь. И могло, действительно могло прекратиться навсегда.

Нет, нет, нет! Спокойнее! Давай сначала. Я должен поступать как хочу. Поступать нечестно я не хочу. Но поступать неправильно я тем более не хочу! Разве могут честное и правильное не совпадать? Неправильное быть честным, а нечестное — правильным? Но ведь, взяв карабин, получив преимущество, я поступлю нечестно. А отказавшись от преимущества — поступлю неправильно… и в конечном счете тоже нечестно по отношению к доверившимся мне!..

Ерунда! Какое это преимущество — взвалить на себя груз подлости, взять отвратительный механизм убийства, подброшенный для искуса…

А если увидишь, что противник собирается применить его против тебя?

А если он не собирается вовсе?

Я все равно не смогу выстрелить! Для чего же брать эту дрянь?

Да, но как на это смотрят Сокровенные?

Этого нельзя знать! Этого никто никогда не знает!!

Погоди. Подумай еще. Как следует подумай. Ведь не может быть, чтобы из этой неожиданной чепухи не было выхода. Решение где-то рядом, только надо успокоиться. Ошибиться нельзя! Солт резко встал. Его колотило.

Рассуждай логически. Взять — значит обрести силу, доказать свое умение пользоваться любой случайностью для достижения цели. Не исключено, что это приведет к победе. Но взять — значит поступить трусливо, признаться в бессилии достичь цели средствами, допустимыми в рамках твоей же собственной морали. Не исключено, что это приведет к поражению.

Солт хрипло рассмеялся.

Значит, выбрать логически нельзя в принципе. Для этого нужно заранее знать либо универсальные аксиомы — это невозможно, даже если они есть, — либо конечный результат обусловленных выбором действий. Это тоже невозможно.

А ведь если я не могу понять, что делать, значит, я… не вполне верю в моральные аксиомы моего народа… значит, в городе что-то неладно! Так это могут понять Сокровенные!

Но разве это, напротив, не доказательство перспективности — отсутствие тупой самоуверенности, критический подход к себе и к миру?

У тебя нет времени! Пауза в тупике — не в твою пользу! Думай быстро и правильно!

Значит, брось думать!

И зачем только я полез в этот сундук.

Для Сокровенных любопытство — достоинство?

Не смей думать об этом!

Может ли быть так, что тот не заинтересовался сундуком?

Не смей, не смей об этом думать, слышишь? Этого нельзя знать!

Зачем я только в него полез…

Ну вот. Не можешь справиться с ситуацией и, как плохо воспитанный малыш, вместо того чтобы искать выход, начинаешь жалеть о содеянном. Уклонение от действий, пусть не обязательных, но расширяющих знание о мире, — признак трусости, нищеты духа!

Или организованности?

Надо идти. Пока я не сошел с ума, надо идти вперед.

А ведь тот, быть может, не колеблется. Идет с карабином на изготовку, уверенный, что поступил правильно и что я поступил так же… а если не так же, то и очень даже удачно, в противники дурак попался…

А ведь это недоверие — неоправданное, необоснованное, немотивированное недоверие к нему — тоже не в мою пользу. Почему это, собственно, я решил, что тот подлее меня? В глубине души, значит, я сам подлец? Не иду на подлость только боясь, что Сокровенные накажут…

Но разве не достоинство — осторожность?

Но разве не недостаток — трусость?

Если бы только смерть! Город!..

Солт уже знал, как это будет. Это будет вдруг. Но в короткое ускользающее мгновение, прежде чем мир погаснет, он успеет понять, что проиграл, что город его обречен, и все уже ясно, и все уже непоправимо.

Что станется с Жале во Внутренних мирах?

Почему ты задумался о Внутренних мирах? Ты, кажется, уже собрался проигрывать? Уже решил, что проиграл? Уже проиграл в душе?

А может, взять карабин с собой, только батарейку вынуть? Можно пугнуть, а повредить — нет…

Кого ты хочешь обмануть? Себя? Сокровенных? Это верх трусости, гнусности, бессилия: отказаться не хватает смелости, но и решиться нет сил, и начинаешь мелко, пакостно, половинчато изворачиваться…

Мне что за дело, как поступит мой враг? Мне не выгадывать надо, а жить, быть собой. Разве может быть одна мораль для друзей, другая — для тех, кого не знаешь? Не может. Значит, я должен доверять ему как другу. И ему будет хуже, если он обманет это доверие.

Пусть он меня убьет. Это подлость, я уверен. Его подлость погубит его город. Его, а не мой. Пусть он меня убьет!

Разве не достоинство — равный подход ко всем, соблюдение принципов всегда, с кем бы ни столкнула судьба?

Но разве не недостаток — неспособность к маневру, из-за которой распрекрасные принципы обращаются в благоглупость, порядочность в подлость, добро в зло — потому что приводят к поражению?

Это какой-то кошмар! Зацепиться не за что! Любое человеческое качество — любое! — в зависимости от ситуации может оказаться и хорошим, и плохим. Но ведь не мы выбираем ситуации, жизнь выбирает!

А почему, собственно, не мы?

И в самой грязной ситуации главное — не запачкаться, не изменить себе, остаться честным.

Хороша честность, если она отдает меня на милость чужака. Это не честность, а уход от ответственности — пусть думают, пусть действуют другие, я честный, эта ситуация не для меня!.. Дайте мне другую, поблагороднее, или я палец о палец не ударю… В гробу я видал такую честность!

Если бы я был умнее, я, быть может, придумал бы, как поступить. Если бы я был глупее, я, быть может, вообще бы не задумался. Но я такой, как есть! И мне, мне решать!

А может, все мои муки — это лишь доведенная до предела растерянность раба, не могущего отгадать, чего желает хозяин? Как бы угодить? Как бы не проштрафиться? Чего изволите? А он не отвечает, усмехается молча и только поигрывает плетью…

В окно струились, влетали запахи леса — волна смолистого, волна медового…

Тут Солт вдруг понял, что как мишень стоит у окна.

Бревенчатая стена, казалось, рухнула на него — так стремительно прянул он в дальний угол, заросший лохмотьями паутины. Больно ударился плечом. Сполз на пол. Затравленно озираясь, вжался в стену спиной.

Далеко сундук! Если сейчас заскрипят ступеньки крыльца… и распахнется дверь… и кто-то… с оружием… с оружием!

Внезапно он как бы увидел себя откуда-то сверху, представил, как жалко и нелепо выглядят его метания для того, кто знает ответ, и едва не застонал от унижения и стыда.

Что за мерзость! Почему в городе всем это кажется нормальным — эта дьявольская пытка… это издевательство… Разве нет иного выхода? А неизбежность гибели городов — не одного, так другого?.. Я ничего не знаю, но я чувствую, что ситуация эта подла и грязна с самого начала. Раз она обращает честность в подлость — она не имеет права существовать! Я и выигрывать-то не хочу такой ценой! Я не хочу проиграть, но и выиграть не хочу тоже. Кто все это измыслил, зачем?!

Да провались они, Сокровенные эти! Нет мне дела до них! Поди угадай, что им взбредет в головы! Надо быть собой, и все. Это же так просто.

А что такое — я? Я — это честный, но не решающий? Или я — решающий быть честным? Или я тот, кто способен отказаться от победы, лишь бы не замарать ручки? Или я не считаю грязную победу победой? Или я — трус? Как же быть собой, не зная, что, собственно, я такое? Вот в чем надо разобраться прежде всего! Может, еще не поздно! Не в том, что от меня хотят, — в том, что я сам от себя хочу! И ошибиться нельзя! Нельзя ошибиться!!

Цепляясь за стену, он встал. Словно в бреду, двинулся к двери; распахнул ее, отчаянно оттолкнув от себя изо всех сил. На ватных ногах сделал по скрипучему крыльцу еще шаг и остановился, щурясь от жарко упавшего на лицо солнца.

Зеленое ликование, согретый покой. Беззвучный и невесомый перепляс бабочек над кипящей радугой луга. Басовитыми всплесками — пролетающее гудение шмелей. Выстрел медлил.

— Ну!! — срывая голос, крикнул Солт.

Шумно захлопав просторными крыльями, две большие птицы сорвались с вершины вяза и толчками, бок о бок пошли в голубой свет.

Июль 1984,

Ленинград

Первый вариант этого рассказа был написан в 80-м году. Хотите — верьте, хотите — нет, но навеян он был тем, что моя жена ждала ребенка. Пусть связи между двумя этими событиями ищут психологи или самые рафинированные литературоведы, если им станет уж очень невмоготу.

Хотя все сложнее, конечно. Дела семейные — это одно, а вот, например, то, что героя зовут Солт… В 80-м у всех на слуху была аббревиатура SALT — Strategic Armaments Limitation Treatment… Помнится, когда я об этой интерпретации имени персонажа рассказал своему ближайшему тогдашнему другу после того, как прочел ему рассказ вслух, друг ехидно ухмыльнулся и заметил: «Ну да, а на другом краю леса небритый, нечесаный, ошалелый Оэсвэ сидит в такой же избе и точно так же в репе чешет…»

Летом 84-го я рассказ улучшил. Поскольку переработка производилась мною по собственному почину, а не в виду чьего-либо обещания его опубликовать после таких-то и таких-то доработок, рассказ действительно стал лучше. Стилистически выверился, усох на три, а то и четыре совершенно лишние, размазанные страницы, ушло лишнее и никчемушное петляние героя по лесу (в первом варианте он все же находил в себе силы выйти из домика, потом, весь в поту от страха, возвращался и опять начинал мучиться). В новом виде я уже стал пытаться его предлагать. И все, буквально все — и редакторы, и даже друзья — в один голос твердили, что рассказ не закончен. Например, из «Химии и жизни» мне его вернули (не обольщайтесь, не по почте — я сам за ним в редакцию ходил) с пометкой в конце: «Чего-то не хватает? Утеряна страница? Две?» Но и замечательный Боря Руденко, например, тоже мне советовал: «Ну пусть они с противником хотя бы увидятся как-то. Ну пусть ничего так и не будет ясно — просто хоть поглядят друг на друга и одной человеческой фразой обменяются, ну вот хотя бы один другому крикнет через поляну: «Мужик, у тебя того… комар на щеке!» Я самодурствовал и отказывался.

И не жалею об этом. Хотя идти наперекор друзьям очень тяжело… Словами-то доказать я ничего не мог и по сей день не смог бы. Откуда я знал, что менять концовку ни в коем случае нельзя? Понятия не имею. Я и до сих пор не знаю, прав ли я. Только вот закончить иначе, чем закончил, я не мог — и все.

Носитель культуры

Тугой режущий ветер бил из темноты, волоча длинные струи песка и пыли. От его неживого постоянства можно было сойти с ума; на зубах скрипел песок, от которого не спасали ни самодельные респираторы, ни плотно стиснутые губы. С вершин барханов срывались мерцающие в лунном свете шлейфы и ровными потоками летели в ветре.

Дом уцелел каким-то чудом. Его захлестывала пустыня; в черные, казалось, бездонные проломы окон свободно втекали склоны барханов, затканные дымной пеленой поземки. Видно было, как у стен плещутся, вскидываясь и тут же опадая, маленькие смерчи.

На пятом этаже в трех окнах подряд сохранились стекла.

— Это может быть ловушкой, — проговорил инженер.

Крысиных следов не видно, подумал музыкант, и сейчас же шофер сказал:

— Крысиных следов не видно.

— Ты шутишь? — качнул головой инженер. — На таком грунте, при ветре? Они продержатся полчаса.

Долгая реплика не прошла инженеру даром — теперь ему пришлось отвернуться от ветра, наклониться и, отогнув край марлевого респиратора, несколько раз плюнуть. Плевать было трудно, нечем.

— Войдем в тень, — предложил пилот, почти не размыкая губ. — Мы как мишень. Там обсудим.

— Что? — пробормотал шофер. — Обсуждать что? Глянь на луну.

Мутная луна, разметнувшаяся по бурому небу, касалась накренившегося остова какой-то металлической конструкции, торчащей из дальнего бархана.

— Садится, — сказал друг музыканта. Он очень хотел, чтобы уже объявили привал. Ремни натерли ему плечо до крови.

— Именно, — подтвердил шофер. — Скоро рассвет. Все одно, день-то переждать надо.

— Приметный дом, — проговорил пилот задумчиво.

— Пять дней их не встречали, — ответил шофер.

— Отобьемся, — сказал друг музыканта. — Вам ведь доводилось уже.

Пилот только покосился на него, усмехаясь полуприкрытыми марлей глазами.

— Устали мы очень, — сообщила мать пилоту, и тот, помедлив, решился:

— Оружие на изготовку. Первыми — мы с шофером, в десяти метрах парни, затем вы с дочерью. Инженер замыкает. Вперед.

Музыкант попытался сбросить автомат с плеча так же четко, как и все остальные, но магазин зацепился за металлическую застежку вещмешка и оружие едва не вырвалось из рук. Музыкант только плотнее стиснул зубы и ребром ладони перекинул рычажок предохранителя. Пилот и шофер уже удалились на заданную дистанцию; из-под ног их, вспарывая поземку изнутри, взлетали темные полосы песка. Увязая выше щиколотки, наклоняясь навстречу ветру, музыкант двинулся за первой двойкой, стараясь ставить ноги в следы пилота. Рядом он чувствовал надежную близость друга, сзади тяжело дышала мать. С автоматом в руке музыкант казался себе удивительно нелепым, игрушечным — какой-то несмешной пародией на «зеленые береты». Никогда он не готовил своих рук к этому военному железу, но вот чужой автомат повесили ему на плечо, и теперь палец трепетал на спусковом крючке. Идти было очень трудно.

Они вошли в окно и в комнате сомкнулись. Пилот отстегнул с пояса фонарик.

— Дверь, — коротко приказал он, левой рукой держа на изготовку автомат.

Инженер и шофер прикладами пробили дверь, намертво завязшую в наметенном песке. Сквозь неровную пробоину пилот направил луч света в открывшуюся комнату и сказал:

— Вперед.

Музыкант, а затем его друг вошли в пробоину, навстречу своим тусклым, раздутым теням, колышущимся на стене.

— Все нормально, — сообщил музыкант, еще водя дулом автомата из стороны в сторону. Здесь было тише, и песка на полу почти не оказалось. В комнату втиснулись остальные.

— На лестницу, — сказал пилот. — Порядок движения прежний.

Они вышли на лестницу. Напряжение стало спадать: отдых неожиданно оказался совсем близким.

— Крысиных следов не видно, — проговорил шофер. Тонкий слой песка покрывал ступени, смягчая звук шагов. В выбитых окнах завывал ветер, где-то билась неведомо как уцелевшая форточка.

— Интересно все-таки, мутанты это или пришельцы? — спросил друг музыканта, обращаясь к инженеру. — Что по этому поводу говорит наука? — Автомат он нес в левой руке, держа за ремень, а правую ладонь, оберегая плечо, подложил под лямку вещмешка.

— Разговорчики, — не оборачиваясь, бросил шедший на пол-пролета выше пилот.

— Как он мне надоел, — шепнул, наклонившись к уху музыканта, его друг. — Буонапарт…

— А ты представь, как мы ему надоели, — так же шепотом ответил музыкант. — Едим как мужчины, а проку меньше, чем от женщин…

— Прок, прок… Какой теперь вообще может быть прок? Протянуть подольше в этом аду?

Музыкант молча пожал плечами.

— А зачем?

— Чтобы спокойно было на душе, — помолчав, ответил музыкант. Он задыхался на долгом подъеме, сердце уже не выдерживало.

— Чтобы спокойно было на душе, надо оставаться собой. И когда берешь, и когда даешь. Не насиловать ни других, ни себя. Не обманывать принесением большего или меньшего количества пользы… проку, как ты говоришь… чем естественно. Оставаться собой — максимум, что человек вообще может.

— И максимум, и минимум, — вставил все слышавший инженер. — Смотря по человеку.

— «Не измени себе, — ответил друг музыканта, — тогда ты и другим вовеки не изменишь…» Старик Шекспир в этих делах разбирался лучше нас всех, вместе взятых.

— Разговорчики, — повторил пилот. — Наш этаж. Налево.

Они влетели в квартиру, готовясь встретить засаду, ощетинясь стволами автоматов. В окна, прикрытые грязными стеклами, жутко заглядывала раздувшаяся, словно утопленник, луна. Мебель вполне сохранилась, на большом рояле в узкой хрустальной вазе стоял иссохший, запыленный букет.

— Крысиных следов не видно, — опять сказал шофер.

— Отдых, — произнес пилот долгожданное слово и первым содрал респиратор с лица и хлестнул грязной марлей по колену. На брюках остался рыжий след, облако пыли взвилось в черный, спокойный воздух.

— Хорошо без ветра, — сказала мать, — будто домой пришли. — Она вздохнула. — Как хочется дом-то иметь!

— Потерпите еще несколько дней, — мягко проговорил пилот и ободряюще тронул женщину за локоть.

— Ты нам сыграешь? — спросила дочь.

— Если этот «Стейнвей» сохранился так хорошо, как кажется… — ответил музыкант, стараясь говорить спокойно. Он взгляда не мог отвести от рояля. Сердце его отчаянно билось в радостном ожидании.

— Можно будет сыграть в четыре руки, — предложил друг музыканта.

— Потом, потом, — сказал пилот. — Сначала еда. Отдых.

Они все очень хотели есть. А еще больше — пить. На зубах скрипел песок.

— Правда, что они не трогают носителей культуры? — спросил друг музыканта, жуя ломоть консервированного мяса.

— Теперь все носители культуры, — пробормотал музыкант и тут же почувствовал щекой испытующий взгляд пилота.

— Да, конечно, — согласился друг музыканта поспешно, — но я имею в виду… действительно… ну, вот хотя бы такого, как он. — Он указал на музыканта.

— Не знаю, — ответил пилот угрюмо.

— Кажется, правда, — с набитым ртом сообщил инженер, слизывая с пальцев маленькие крошки мяса. — Они вообще ведут себя очень, очень странно. Та группа… погибшая… мне рассказывали. — Он наконец сделал глоток, и речь его стала внятной. — Сам я не знаю, я в них только стрелял. И не без успеха.

— Мы в курсе, — уронил пилот.

— Опять хвастаться начал? — Губы инженера растянулись в добродушной широкой улыбке, тусклый жирный блеск прокатился по ним. Инженер коснулся губ языком, потом вытер ладонью. — И не заметил даже… Я хотел только сказать, — ладонь он вытер о рукав другой руки, — что та группа с ними много встречалась в первые дни.

— Г-гадость!.. — вырвалось у шофера.

— Погодите, — прервала мать, внимательно слушавшая инженера, — дайте ему рассказать.

— Да что тут рассказывать, — ответил тот, отвинчивая колпачок помятой фляги. — Так… легенды. Говорили, будто они телепаты. Говорили, будто они и устроили все это… Много говорили. Удивительно быстро плодятся легенды, когда вокруг бардак.

— А я еще ни одной крысы не видел, — сказал музыкант.

— И не дай тебе Бог, парень, — ответил пилот. Инженер, отпив, бросил ему флягу, и пилот ловко поймал ее. Внутри фляги булькнуло.

— Я своими глазами видел, — проговорил инженер, — в той последней стычке, когда только я, наверное, и ухитрился уйти… я рассказывал, да? Один мужик им сдался. Спятил, наверное. Остальных-то они вроде перебили всех, а этого куда-то повели… А детей они, кажется, крадут. Трое детишек в группе были — мы и ахнуть не успели, никто не предполагал. — Пилот отдал ему флягу, он отпил еще один маленький глоток и аккуратно завернул колпачок. — Где мой мальчик… где мой мальчик, только что играл здесь… — Его передернуло.

— Хватит, — сказал пилот угрюмо. Инженер опять улыбнулся и кивнул.

Пилот извлек из планшета сложенную карту, расстелил ее, отодвинув стул. Они уже отвыкли пользоваться мебелью — на полу казалось безопаснее.

— А может, они их сохраняют? — опасливо косясь на пилота, вполголоса спросила мать.

— Кого? — не понял инженер. — Ну… носителей этих.

— Зачем?

— Для культуры! — вдруг захохотал шофер.

Пилот, не обращая на них внимания, вглядывался в карту, обеими руками упираясь в пол.

Инженер перестал улыбаться, глаза его свирепо сузились.

— Знаешь, друже, — проговорил он, помедлив. — Те, для кого сохраняют культуру другие, чрезвычайно быстро ее трансформируют. По своему образу и подобию. — Он опять вытер губы ладонью. — Шутом при них быть? Я им Платонова, они: ха-ха-ха!..

— Ну, это-то уж… — непонятно сказала мать. — Уж об этом-то не нам…

Наступило молчание. Инженер, невесело посвистывая, подождал немного, потом перекатился по полу поближе к пилоту и тоже уставился на карту. Мать пытливо, оценивающе глядела на музыканта. Музыкант делал вид, что не замечает этого взгляда, потому что не понимал его, и смотрел на мужчин, водящих по карте пальцами и перешептывающихся о чем-то, очевидно, не слишком радостном; в руке пилота появился курвиметр. Мать встала, а следом за нею и дочь; одна за другой они молча вышли из комнаты. Шофер, рассеянно глядя им вслед, громко высасывал из зубов застрявшие кусочки мяса.

Светало. Стекла стонали от ветра.

Музыкант поднялся — никто не обернулся на его движение. Подошел к роялю, отложил прислоненный к вращающемуся табурету автомат — сел, бережно стер пыль с крышки и поднял ее указательными пальцами. Ну и пальцы, подумал он с болью. Он стыдился своих загрубевших рук, они темнели чужеродно на фоне стройного ряда клавиш. Это напоминало надругательство — садиться сюда с такими руками. Но других рук у него не было.

— Еще километров сто двадцать, — тихо проговорил пилот.

Инженер что-то невнятно пробормотал, ероша волосы. Шофер нерешительно начал:

— Женщины…

— Женщины наше будущее, — резко сказал пилот. — Женщины должны дойти.

— А если там то же самое, что здесь? — спросил, вставая, друг музыканта.

Ему долго никто не отвечал.

— Там река, — произнес инженер наконец.

— Там была река, — стоя вполоборота к ним, ответил друг музыканта.

— Тогда пойдем дальше, — сказал пилот. — За рекой предгорья и никаких городов. Долины должны были уцелеть, — он сдерживался и лишь мял, тискал курвиметр в скользких от нервного пота пальцах, — и люди тоже. Люди тоже. А крысы базируются на города, значит, там их меньше или совсем нет.

Друг музыканта кривовато усмехнулся, — странно и в то же время очень соответственно времени было видеть на молодом, еще не вполне оформившемся лице усмешку желчного, изверившегося старика.

— Уступи, — попросил он, подходя к роялю, и музыкант послушно встал.

— Ну и пальцы, — сказал его друг, присев на краешек табурета.

— Ага, — обрадованно закивал музыкант, — я тоже об этом думал. Жуть, правда?..

— И раньше-то не слушались…

— Практики мало. Когда мне бывало плохо, я только этим и лечился. — Он осторожно, как бы боясь нарушить сон рояля, погладил клавиши. — И все равно — все время страх, как бы не сфальшивить…

— А я не хочу бояться! Не хочу лечиться этим, приравнивать творчество к таблеткам, к клизмам!.. Творчество — это свобода. То, что я делаю, должно получаться сразу. Как взрыв, как вспышка! А если не получается — лучше совсем ничего…

Он умолк, и тогда они услышали приглушенный голос инженера:

— Я посчитал. Конечно, у меня никаких приборов, все на глаз. Но ты видишь, как она выросла. Судя по удлинению видимого диаметра, она упадет месяца через четыре.

— То есть наши поиски земли обетованной вообще лишены смысла? — вдруг охрипнув, спросил пилот.

— Н-ну, — помялся инженер, — не совсем… Все же лучше быть там. Во-первых, вероятность того, что луна грохнет прямо нам на головы, сравнительно невелика, а во-вторых, лучше залезть в горы, чтоб не захлестнуло потопом, когда океан пойдет враздрай… Хотя, конечно… — Он помолчал. — Тектонически эти горы очень пассивны, что тоже нам на руку.

Шофер длинно и замысловато выругался.

— Да, ты меня сильно обрадовал, — проговорил пилот. — Четыре месяца… Успеем.

— Бульдозер… — пробормотал друг музыканта. — Дорвался до власти. Теперь будет нас гнать, пока не загонит до смерти, а зачем? Дал бы уж спокойно сдохнуть… Сыграем в четыре руки?

— Потом, — сказал музыкант, чуть улыбаясь. — Наверное, женщины уже спят.

— Пора и нам, — сказал пилот, услышав его слова, и стал неторопливо складывать карту, начавшую уже протираться на сгибах. За окном разгоралось белое мертвое зарево, словно из-за горизонта натекал расплавленный металл. — Чья очередь дежурить первый час?

— Моя, — сказал шофер. Пилот с сомнением посмотрел на него, потом на друга музыканта. — Моя, моя.

— Занавесить бы чем-нибудь окна, — опустив глаза, пробормотал друг музыканта.

Шофер хохотнул и добавил:

— Горячую ванну и духи от этого… от Диора.

— Вам не понять, — вступился музыкант, — он очень чутко спит. Я и сам такой, а вы — нет.

— Спать, спать, — сказал пилот.

— Еще не хочется, — смущенно сказал музыкант. — Как-то… все дрожит. Давайте я подежурю, а?

Инженер, ухмыляясь, развалился на полу, широко раздвинув длинные ноги и подложив под голову вещмешок.

— Пойди лучше погуляй перед сном, — пошутил он. — Соловья послушай в ближайшей роще… цветочки собери…

Музыкант улыбнулся и, сам не зная зачем, послушно вышел из комнаты.

Сразу в коридоре, в электросварочном свете сумасшедшего утра он увидел стоящую откинувшись на стену дочь.

— Что ты тут? — испуганно спросил он.

— Слушаю, что вы говорите, — ответила она без тени смущения. — Не могу спать так сразу. Слишком устала.

— Ах, ты… — он осторожно провел ладонью по ее склеившимся от пота и грязи волосам. Она испуганно отпрянула:

— Нет, нет, я противная, пыльная… не надо.

— Что ты говоришь такое…

— Нет-нет, — она вытянула руки вперед, защищаясь, словно он нападал, — правда… Мы дойдем до реки, — мечтательно произнесла она, — до чистой прохладной реки и сами станем чистыми и прохладными, вот тогда… Господи, как я устала. Если бы все на меня не оглядывались, я бы уже умерла.

— Я теперь буду идти затылком вперед, хочешь? — серьезно предложил он, и она наконец улыбнулась — едва заметно, но все же улыбнулась. Он взял ее за руку.

— Я слышала, что пилот говорит о нас, — тихо произнесла она, глядя в пол, и пальцы ее задрожали в руке музыканта. — Мы ваше будущее, да?

— Как всегда.

— Он ведь очень хороший человек, правда?

— Правда. Теперь нет плохих. Это слишком большая роскошь — быть плохим.

— Ты странно говоришь. Думаешь, чем нам хуже, тем мы лучше? А вот мама говорит, все хорошие да добрые, покуда делить нечего.

— А ты сама как думаешь?

— Мама права, наверное… Только я думаю, люди вообще не меняются — уж какой есть, такой и будет, что с ним ни делай.

— Люди меняются, — ласково, убеждающе проговорил он. — В людях очень много намешано, самого разного, и это разное все время друг с другом взаимодействует, а наружу — то одно выскочит, то другое…

— Так сладко тебя слушать, — прервала она и, вдруг подняв лицо, завороженно уставилась ему в глаза. — Будто ты все знаешь и все можешь. Хочу ребенка от тебя.

У него перехватило дыхание. Он осторожно потянул ее к себе, и она со вздохом прислонилась щекой к его груди. Сердце его отчаянно билось в радостном ожидании. Точно он сел к роялю. Она была такая маленькая… Совсем беззащитная, как ребенок. Ребенок. Он попытался представить ребенка у себя на руках, но не смог. Скрипку мог. Автомат теперь тоже мог. Мы все тоскуем по детству, подумал он, всю жизнь стремимся вернуться в детство… Но сделать это можно лишь одним способом. Буду очень любить их, понял он. Только бы дойти до чистой реки, туда, где не понадобится дрожать за него ежесекундно и видеть в кошмарных снах, что его утащили крысы.

— Нравлюсь? — спросила она. Руки ее бессильно висели, ничего не желая.

— Да!.. — выдохнул он.

— Я очень хочу нравиться. А то совсем не будет сил идти. Вы нас не бросите, правда?

— Ты с ума сошла… — Он обнял ее за плечи и прижал к себе.

— А мама боится, что бросите. Она говорит, мужчины не любят бесполезного груза. Ты знай — я не бесполезная.

Он стиснул ее голову в ладонях. Она прятала лицо.

— Дай поцеловать тебя.

— Нет-нет, я грязная…

— Какая глупость! Дай, — он задыхался, — пожалуйста!.. Ты сразу все поймешь!

Она выскользнула из его рук, медленно отступила, пятясь, к двери в комнату, где ее ждала мать. Поправила волосы.

— Нет, потом… все — потом. Только не бросайте…

Какое теперь может быть «потом», подумал он, но не произнес вслух, боясь уговаривать, потому что уговаривать — все равно что насиловать. Сказал:

— Спасибо за «потом».

— Ты странный. Я могла бы умереть за тебя, правда. — И она скользнула в проем, и дверь плотно закрылась за ней.

…Не спалось. Комнату заливал раскаленный белый свет, нечем было дышать; в густом мертвом воздухе плясала пыль. Пот жег мозоли и ссадины, ныли натруженные мышцы. Мужчины ворочались, расстегивали пуговицы, наконец пилот сел и обхватил колени руками, пустым взглядом уставясь в пустое окно. И тогда музыкант спросил:

— Хотите, я сыграю?

Молчание длилось минуту. Прямоугольник слепящего окна отражался в неподвижных глазах пилота.

— Сыграй, — сказал пилот.

За роялем музыканту стало страшно. Это казалось кощунством — играть здесь. Здесь можно было только стрелять, и есть, и брести через барханы — до конца дней. Сейчас, подождите, взмолился он. Я не знал, что это так трудно — сделать первое движение… На него смотрели. Он вдруг увидел, что в дверях стоят и мать и дочь и тоже ждут. Он вспомнил ее завороженный взгляд и почувствовал, что сможет все. Еще час назад она была для него лишь насмерть уставшей, почти незнакомой молчаливой девочкой, — и вдруг оказалось, она настолько нуждается в нем, что любит его. Он опустил пальцы на клавиши. Ему показалось, будто он опустил пальцы на ее хрупкие плечи. Рояль всколыхнулся; по комнате проплыл широкий, медлительный звук. Такой нездешний… Он словно прорвался из прежней жизни, которая теперь казалась приснившейся в неправдоподобно сладком сне. Он доказал, что она не приснилась, что она была, что она может быть. Он мягко огладил задубевшие лица; он вкрадчиво протек в уши и заколебался там, затрепетал, зашевелился, как ребенок в материнском чреве, готовясь к жизни и пробуя силы… И существование вновь получило смысл; впервые за последние недели музыкант понял, что действительно остался жив. И останется жить дальше. Чистая река и светозарные вершины гор были совсем рядом. А если кипящий океан все же доберется до нас, я поставлю ее у себя за спиной, думал музыкант, и первый удар приму на себя…

Когда он перестал играть, все долго молчали. Он испуганно озирался, ему сразу снова показалось, что он некстати вылез со своей игрой… Полгода назад мне за такой класс голову бы оторвали, смятенно подумал он, и вдруг увидел слезы на глазах пилота.

— Этот мальчик стал бы музыкантом, — проговорил инженер и снова лег, заложив руки за голову. — Э-э!..

Музыкант покраснел. Его друг поднялся, подошел к нему и хлопнул по спине.

— Нормально, — сказал он как профессионал профессионалу. — Нормально, хотя раньше ты играл чище.

Но никто не плакал, слушая, как я играю чище, подумал музыкант. Он был потрясен. Он все смотрел на пилота. Вслух он сказал:

— Еще бы. Почти месяц уже не работал.

— Да, пальчики того…

— Жаль, дальше идти надо, — вздохнула мать. — Так славно было бы тут остаться… жили бы себе…

— Спасибо, парень, — сказал пилот, зачем-то застегивая пуговицу на воротнике рубашки. — Это было неплохо. Ладно. Всем спать.

— Тс-с! — вдруг прошипел шофер, сидевший ближе всех к окну.

Все замерли. Стало совсем тихо, лишь ветер гудел снаружи.

— Что? — шепотом спросил пилот потом.

— Показалось?.. — еще тише пробормотал шофер. — Вроде как мотор…

Все уже стояли, пилот схватился за автомат. Пригибаясь, шофер мягко подбежал к окну.

— Ничего, — сказал он чуть спокойнее и распрямился, заглядывая ниже. Было видно, как он вздрогнул, как исказилось его лицо.

— Следы!! — свистящим шепотом выкрикнул он.

— Боже милостивый!.. — простонала мать, прижимая к себе дочь.

Все приникли к окну. След гусениц был отчетлив, видимо, машина только что прошла. На глазах ветер зализывал его струйчатыми потоками поземки.

— Спокойно, — сказал пилот. — Парни — к окнам! Ты здесь, ты в кухню. Вести наблюдение, стрелять без команды. Боеприпасы экономить! Женщины — в столовую, она от лестницы дальше всего. У вас один автомат, будете в резерве. Мы с инженером выглянем. Шофер — у двери, при необходимости прикроешь. По местам! Может, ничего страшного. Может, они ехали мимо! Сними с предохранителя, не забудь, — совсем спокойно сказал он музыканту.

— Не забуду, — ответил тот. Его колотило.

— Вперед.

Мужчины вышли. Музыкант двинулся было за ними из комнаты и вдруг налетел на завороженный взгляд дочери. Глаза ее были огромными и темными, и дрожали ее губы, которых он так и не поцеловал.

— Ты обещал… — выдохнула она. — Помнишь? Ты обещал!

— В столовую! — крикнул он, срываясь. У него подкашивались ноги, в висках гулко била кровь.

Он с трудом открыл дверь на кухню. В лицо ему хлестко, опаляюще ударил колючий воздух дня, не прикрытого ни стеклом, ни респиратором. Осторожно, стараясь двигаться мягко, как шофер, музыкант подобрался к окну.

Прямо под ним, в десятке метров от стены дома, стоял, чуть накренившись на склоне бархана, бронетранспортер грязно-зеленого цвета, на корпусе которого коробились застарелые, покрытые пылью камуфляжные пятна. Из кузова слаженно, по три в ряд, выпрыгивали громадные крысы в мундирах, таких же грязно-зеленых, как и присвоенный ими человеческий механизм.

На несколько секунд музыкант забыл, зачем он здесь. Все было так реально и нелепо, что казалось театром. Приоткрыв чуть улыбающийся рот, музыкант наблюдал высадку. С автоматами наперевес крысы сомкнутым строем двинулись к дому. Только тогда музыкант с изумлением вспомнил, что крыс необходимо убивать. Это тоже было нелепо и тоже напоминало дешевый спектакль. Но и это надо было сыграть хорошо, по максимуму.

— Все сюда!! — крикнул музыкант, обернувшись внутрь квартиры. — Они тут, подо мной!!

Зажав автомат под мышкой, он лихорадочно, путаясь дрожащими пальцами, отстегнул с пояса гранату и, едва не забыв выдернуть чеку, аккуратно спустил ее на строй крыс.

Взрыв ударил по ушам, утробно встряхнул землю и дом; взлетели песок и мелькающие в его облаке клочья тел.

— Сюда! — крикнул музыкант снова. В кухню влетел шофер, на ходу состегивая гранату.

— Вот!.. — выкрикнул музыкант и успел увидеть, как что-то блеснуло в смотровой щели транспортера. — Осторожно! — крикнул он, отшатываясь от окна. Шофер, пластаясь над подоконником, метнул гранату, и в этот миг по потолку тяжело хлестнула пулеметная очередь. Посыпалась штукатурка, дом снова встряхнулся в грохоте, музыкант присел и не сразу понял, что случилось, — накрепко притиснув к лицу обе ладони, шофер сделал несколько неверных пятящихся шагов и повалился на спину, вразнобой дергая ногами и как бы всхлипывая. Из-под его судорожно сжатых, иссиня-белых пальцев вдруг стало сочиться красное. Пророкотала еще одна очередь, от деревянной рамы брызнули в разные стороны щепки. Музыкант растерянно сидел на корточках, втянув голову в плечи, и смотрел, как кровь заливает руки шофера и пол вокруг его головы. Ноги шофера бессильно вытянулись и замерли.

— Эй… — позвал музыкант.

И только тогда до него дошло.

Едва сумев распрямиться, на ватных ногах музыкант двинулся вперед, выставив прямо перед собой трясущийся ствол автомата, но пулемет снова зарокотал, воздух у окна снова наполнился невидимым, но ощутимым, горячим железом. Сухой треск автоматных очередей вдруг послышался и совсем с другой стороны — с лестницы. Тогда, вдруг очнувшись, музыкант рванулся в ванную — там тоже было маленькое оконце, почти под потолком, — встал на борт ванны и высунулся наружу. На песке валялись трупы и куски трупов, а из транспортера, уже не так браво, лезли еще крысы. Поймав ряд треугольных усатых голов в прорезь планки, музыкант нажал на спуск. Да чем же все это кончится, вдруг пришло ему в голову. Задергавшийся автомат обдал его пороховым духом, проколотила по ушам короткая очередь, а когда грохот прервался, стало слышно, как с сухим звоном скатываются в ванную и катаются там, постепенно замирая, выброшенные в сторону гильзы. Ряд кренящихся по ветру фонтанчиков пыли стремительно пробежал мимо ряда крыс, текущих от транспортера, пересек его, пересек снова, глухо вскрикнула от случайного попадания броня, и долгий улетающий визг рикошета напомнил звук лопнувшей струны. Первой же очередью удалось свалить трех крыс, и они бессмысленно задергались на песке, в струях поземки, раскидывая лапки и молотя хвостами. Остальные опрометью бросились в мертвую зону, к дому. Музыкант едва успел нырнуть внутрь — пулемет хлестнул по оконцу ванной. Не переставая вопить что-то несусветно победное, музыкант метнулся к лестнице, но опоздал, — пилот, волоча неподвижные ноги, за которыми оставался кровавый след, вполз в прихожую и стал, стискивая зубы, поворачиваться головой к дверям. «Остальные?! — прохрипел он. — Женщины?!» Музыкант наклонился было к нему, но пилот рявкнул: «Держи дверь!» Музыкант кивнул, стремительно высунулся на лестницу, не глядя полоснул вниз долгой очередью и, уже стреляя, увидел, как, перепрыгивая через неподвижное тело инженера, проворно бегут снизу несколько крыс, неловко стискивая лапками непропорционально большие автоматы. Им, наверное, с нашим оружием очень неудобно, сочувственно подумал музыкант. Пронзительно пища, крысы шарахнулись в стороны, прячась за изгибом стены, а одна рухнула и покатилась вниз, подскакивая, словно тугой мешок, на ступенях и лязгая железом автомата при каждом обороте. Музыкант опять завопил и дал еще очередь, не позволяя крысам высовываться; возле самого его лица пропел и тяжко впаялся в потолок посланный откуда-то снизу ответ. Музыкант отшатнулся. Он испытывал скорее удивление, чем страх, и все не мог понять, чем это кончится и как же они теперь ухитрятся перебить крыс и дойти до реки. А почему я один? Что там, в квартире? Он снова нажал на спуск; автомат, дернувшись, вышвырнул пулю и захлебнулся, и как-то сразу музыкант понял, что магазин опустел. Он захлопнул лестничную дверь и потащил к ней гардероб, стоявший у стены прихожей.

— Рожок!! — крикнул он, надрываясь; в глазах темнело от усилий. — Кто-нибудь, скорее, рожок!!

Снаружи, дырявя дверь, полоснула очередь, другая, — музыканта спас гардероб. Да неужто никого уже не осталось?! Как же она? Разве ее тоже могли убить?

— Кто-нибудь!! — прорычал он, задыхаясь; сердце колотилось и в горле, и в мозгу, и в коленях.

— Не могу! — донесся сквозь гул крови захлебывающийся тонкий голос. — Мама не разрешает!

Музыкант оттолкнулся от гардероба, склонился над пилотом. Пилот не шевелился, окостеневшие пальцы сжимали цевье. Музыкант отомкнул рожок с его автомата — там тоже было пусто.

Как во сне, медленно, гардероб словно бы сам собой поехал назад, навстречу музыканту, в глубь квартиры. В полной растерянности музыкант стоял посреди коридора, судорожно вцепившись обеими руками в бессмысленный автомат. В открывшийся проем хлынули крысы. Да чем же все это кончится, в последний раз подумал музыкант, пытаясь принять вырвавшуюся вперед крысу на штык. Удар отбили. Музыкант увидел, что к нему неспешно подплыло длинное, тусклое трехгранное лезвие, прикоснулось, замерло на какую-то долю секунды и погрузилось. Его собственные руки, по-прежнему наполненные автоматом, болтались где-то ужасающе далеко. С изумлением он успел почувствовать в себе невыносимо чужеродный предмет, от которого резкой вспышкой расплеснулась во все стороны горячая боль, успел наконец-то испугаться и понять, чем все кончилось, — и все кончилось.

Его друг к этому моменту еще не сделал ни одного выстрела. Он был один — наедине с полузанесенным следом транспортера и роялем, на котором играли пять минут назад. Он слышал стрельбу, крики, топот, взрывы, чувствовал заполнившую квартиру пороховую гарь. Потом совсем рядом, в прихожей, чей-то незнакомый голос страшно прокричал: «Рожок! Кто-нибудь, скорее, рожок!» Друг музыканта не шевельнулся, руки его стискивали готовый к бою автомат. Он оцепенел. Когда в дверях мелькнули нелепые фигуры затянутых в зелено-серые униформы крыс, в душе у него что-то лопнуло. Он отшвырнул автомат как можно дальше от себя и закричал:

— Нет!!! Не надо!!! — И вдруг в спасительном наитии пошел навстречу влетевшей в комнату крысе в черном с серебряными нашивками мундире, широко разведя руки и выкрикивая: — Носитель культуры! Носитель культуры!

Топорща усы, крыса в черном резко, отрывисто пропищала какие-то команды и опустила автомат.

— Оставайтесь на вашем месте, — приказала она. — Вам ничто не грозит.

Друг музыканта послушно остановился посреди комнаты. Крыс виднелось не больше десятка. Могли бы отбиться, вдруг мелькнуло в голове, но друг музыканта прогнал эту мысль, боязливо покосившись на того, в черном, — вдруг и впрямь телепаты…

Ввели женщин. Первой шла дочь, завороженно уставившаяся куда-то в сторону лестничной двери; ее легонько подталкивала в спину мать, приговаривая:

— Не смотри, маленькая, не смотри… Что уж тут поделаешь. Не судьба…

— Вы носитель? — строго пропищала главная крыса.

— Да, — сипло выговорил друг музыканта. — Я музыкант.

— Это хорошо. — Командир крыс перекинул автомат за спину, и у друга музыканта подкосились ноги от пережитого напряжения. Не помня себя, он опустился на пол. Командир внимательно смотрел на него сверху маленькими красноватыми глазками.

— Вы предаетесь нам? — спросил он.

Не в состоянии сказать хоть слово, друг музыканта лишь разлепил онемевшие губы, а потом кивнул.

— Это хорошо, — повторил командир и наклонил голову набок. — Вы будете пока жить здесь, этот апартамент. Воду мы пустим через половину часа через водопровод. Ни о чем не надо беспокоить себя.

Мать облегченно вздохнула.

— Во-от и слава богу, — сказала она. — Наконец-то заживем как люди.

— Трупы мы уберем сами. — Командир подошел к роялю.

Друг музыканта вскочил — его едва не задел длинный, волочащийся по полу розовый хвост. Он почувствовал болезненное, нестерпимое желание наступить ногой на этот хвост, поросший редкими белыми волосками, и поспешно отступил подальше.

— Покидать апартамент можно лишь в сопровождений сопровождающий. Мы выделим сопровождающий через несколько часов. Пока вы будете здесь под этот конвой.

— Да мы уж нагулялись, не беспокойтесь, — сказала мать. — Калачом наружу не выманишь.

— Выходить иногда придется, чтобы оказать посильную помощь при обнаружении другие люди, — ответил командир. — Например, чтобы довести до них нашу гуманность и желание сотрудиться… трудничать. — Он перевел взгляд на друга музыканта: — Это хороший инструмент?

— Очень хороший.

— Поиграйте.

— С удовольствием, — сказал друг музыканта.

В дверях толпились крысы.

— Прискорбно жаль, — проговорил командир задумчиво, — что так много людей не понимают относительность моральных и духовных ценностей в этот быстро меняющийся мир. За иллюзия собственного достоинства готовы убивать не только нас, но и себя. Дорогостоящая иллюзия! Теперь, когда так тяжело, особенно. Мы поможем вам избавляться от этого вековечного груза.

— Вы ведь и покушать нам небось принесете, правда? — спросила мать. — Вот и слава богу… А там, глядишь, и детишки пойдут… — Как добрая бабушка, хранительница очага, она сложила руки на животе, оценивающе оглядывая друга музыканта, и того затошнило. Эта потная, перепуганная шлюшка, из-за которой он уже начал было завидовать другу, теперь казалась ему отвратительной. И, однако, выхода не было, спать придется с ней.

Дочь судорожно согнулась, сунула кулак в рот и страшно, гортанно застонала без слез. Из коридора вскинулись автоматные стволы, а потом нехотя, вразнобой опали.

— Что ты, маленькая? Не надо… — сказала мать. Но дочь уже выпрямилась. Из прокушенной кожи на кулачке сочилась кровь.

— Нет, мама, уже все, все… — выдохнула она. — Уже все, правда, все ведь… правда… что же тут поделаешь…

— Дети подлежат немедленной регистрации и передаче в фонд сохранения, — сказал командир, тактично дождавшись, когда она успокоится. — Впрочем, хорошо зарекомен… довавшие себя перед администрацией люди будут допускаться в воспитание. Прошу к рояль.

Первый звук показался другу музыканта удивительно фальшивым. Он вздрогнул, искательно глянул в сторону командира и, словно извиняясь, пробормотал, чувствуя почти непереносимое отвращение к себе:

— Загрубели руки…

Какое падение, подумал он с тоской. Ну что ж, падать так падать. Что мне еще остается. И он добавил самым заискивающим тоном, на какой был способен:

— Вы уж не взыщите…

Крыса в черном смотрела на его руки спокойно и внимательно. Только бы не сбиться, думал друг музыканта, беря аккорд за аккордом. Он играл ту же вещь, что звучала здесь только что. Все равно вчетвером, или даже втроем, мы не дошли бы до реки, думал он. А если бы дошли, там оказалась бы та же пустыня. И если б там даже были кисельные берега, что бы стали мы делать? Как жить? Да если б даже и сумели что-то наладить, скоро упадет луна, — и этому-то уж мы ничего противопоставить не сможем. Остается надеяться лишь на крыс, они-то придумают выход. Вначале казалось, будто пилот знает, что делает, но он был всего лишь честолюбивым и беспомощным маньяком, не сумевшим даже спасти нас из этой западни… Интересно, о чем думал тот, когда играл? У него было такое лицо, будто он на что-то надеется. А на что надеяться в этом аду, в этом дерьме? На пилота? На крыс? Господи, а ведь я, быть может, последний музыкант-человек. Самый лучший музыкант на планете… Самый лучший! Только бы не наврать, не сфальшивить! Ну? Ведь получается, черт бы вас всех побрал. Нравится вам, а? Нравится?! Ведь получается! Ну что ты стоишь, тварь, что молчишь, я кончил…

— То, как вы играете, пока не хорошо, — сказал командир и наставительно поднял короткую лапку, выставив указательный коготок прямо перед носом друга музыканта. — Вам следует чаще тренировать ваши пальцы.

Когда бурая луна перестала распухать от ночи к ночи и стало очевидно, что орбита ее каким-то чудом стабилизировалась; когда приметный дом, одиноко рассекший льющийся над пустыней и руинами ветер, постепенно заполнился изможденными, иссохшими, подчас полубезумными людьми, друг музыканта репетировал уже по девять-десять часов в сутки. С автоматом на груди он сидел на вращающемся табурете, ревниво озирался на теснившихся поодаль новых и, как расплющенный честолюбивой матерью семилетний вундеркинд, долбил одни и те же гаммы. И мечтал. Мечтал о том, что вечером или завтра, а может, хотя бы послезавтра, слегка усталый после очередной операции, но, как всегда, безукоризненно умытый и затянутый в чернь и серебро, без пятнышка крови на сапогах, придет его властный друг — возможно, вместе с другими офицерами, — взглядом раздвинет подобострастную толпу и, то задумчиво, то нервно подрагивая розовым хвостом, будет слушать Рахманинова или Шопена. Дочь, не щадя ни себя, ни будущего ребенка, который начинал уже нежно разминаться и потягиваться в ее набухшем, как луна, чреве, ночи напролет проводила в окрестных развалинах, едва ли не до кипения прокаленных свирепым дневным полыханием, и рылась в металлической рухляди, в человеческих останках, разыскивая для мужа, опасавшегося хоть на миг отойти от рояля, недострелянные обоймы. Ближе чем на пять шагов друг музыканта никого не подпускал к инструменту; даже случайные посягательства на невидимую границу он ощущал физически, как неожиданное влажное прикосновение в темноте, — и его тренированные пальцы в панике падали с белоснежных клавиш «Стейнвея» на спусковой крючок «инграма». По людям он стрелял без колебаний.

Февраль 1981,

Ленинград

«Носитель культуры» действительно возник в феврале 1981-го, и это первый из четырех моих рассказов, которые были написаны по снам.

Конечно, мне не диктовали сверху некий текст, который я, вставши с ложа, с блаженной улыбкой переносил на бумагу. Увы, нет. Просто оставался в памяти по проснутии некий чрезвычайно яркий образ, который не давал покоя; нет, это мягко сказано — который поражал, потрясал, не отпускал ни к чему иному, от которого невозможно было избавиться иначе как только выговориться о нем, засыпать, как костер песком, словами, чтоб они превратили его из мистической, невесть откуда и кем нанесенной мне раскаленной оплеухи во что-то обычное, подвластное мне… нет, не могу сформулировать. Во сне меня поджигали, потом спичка оставалась уже там, по ту сторону, а горел я уже здесь, наяву…

Обычно, проснувшись середь ночи после этакого сна, уснуть уже невозможно. Вертишься так и этак, а в голове тоже само собой вертится что-то — опаляющее впечатление рационализируется, вгоняется в сюжет и текст… К утру рассказ, по сути, уже готов, сесть и записать — дело одного дня.

Во сне я шел куда-то (не помню, один или с кем-то) по совершенно мертвой, жуткой, бесконечной пустыне. И вдруг посреди нее я набредаю на простой, уютный деревенский дом. Потемневшие бревна, маленькие окошки, крылечко… Живой дом. Кругом песок, сушь такая, что воздух скрипит в горле при каждом вдохе, а внутри все живое. Отчетливо помню, что на круглом, накрытом льняной скатеркой столе в горнице, в простенькой вазе стоял букет флоксов, словно бы только что срезанных, горько и печально пахнущих погожим завершением лета, последним расцветом перед медленным падением в зимнюю смерть… И на цветках — крохотные выпуклые линзы капель воды, как если бы флоксы срезали и принесли в дом сразу после дождя или с росой…

Вот и весь сон. Без никаких событий, без намека на боевик.

В детстве мы приезжали к бабушке, папиной маме, в деревню обычно в августе, и у нее в саду под самыми окнами дома цвели флоксы. Полный цвет они набирали во второй половине августа, даже ближе к концу, когда уже надо было уезжать и вплотную придвигался после безбрежной, сверкающей каникулярной свободы новый тесный, спертый учебный год…

Наверное, это был сон о возвращении в детство из пустыни взрослой жизни.

К началу 81-го года я прошагал в ней уже и мимо написания диссертации, и мимо первых допросов… Мимо, мимо… Всегда очень хорошо знаешь, что по сторонам, но никогда не знаешь, что впереди. Видишь, что проходишь, но понятия не имеешь, к чему идешь. Барханы, барханы; вверх, вниз, вверх, вниз… Ничего не видать впереди — да там и нет ничего, кроме новых барханов. И очень хочется назад.

А фига с два.

Люди встретились

Синее небо ждало появления звезд. Пришелец появился на нем внезапно, выплыв из-за дальних гор. Он напоминал сильно вытянутый мыльный пузырь — призрачный, едва ли не прозрачный, совершенно нереальный. Он летел легко и беззвучно, точно струился в безмятежном небе; он, казалось, трепетал, подобно миражу — но это впечатление могло объясняться и огромным расстоянием, отделявшим его от маленького, запыленного грузовичка, выбивавшегося из сил на серпантине пустого шоссе. Придорожные кипарисы, за которыми весело курчавились на отлогих склонах виноградники, бежали назад, и сиренево мерцающий призрак мелькал в несущемся частоколе тугих темно-зеленых веретен. Старший брат, не отрываясь от управления, с каким-то непонятным злорадством сказал:

— Ну, вот… Нашли. Ружье заряжено?

Младший, втягивая голову в плечи, только хмыкнул. Ему было лет четырнадцать, пятнадцать от силы.

— Заряжено-то заряжено… Да чихал он…

— Молчи, дубина, — процедил старший. Он остервенело крутил баранку: поспевая за змеиной пляской дороги. — Драться надо, понимаешь? Драться! Ты ж человек, не баран.

— Щас вот как шар-рахнет оттуда, — сказал мальчик, неловко просовывая в щель над приспущенным стеклом ствол охотничьего ружья. Ветер, прорывавшийся в кабину, упругим узким лезвием бил ему в лицо, размахивал светлыми прядями его волос. — И вся драка.

— Шарахнет так шарахнет, — непонятно ответил старший. — Следи за небом!

— А я чего делаю? — буркнул мальчик и стал целиться в мелькающий пузырь. Тот, казалось, их не видел; не приближаясь и не удаляясь, он сдвигался к южному горизонту, и скоро один из скальных выступов должен был заслонить его. Машину тряхнуло на выбоине, и мальчик сдавленно квакнул, ударившись щекой о приклад.

— Где-то здесь колонка была… — пробормотал старший.

Дорога снова резко изогнулась; машина, визжа тормозами, скрипуче лязгая коробкой передач, вписалась в поворот, и впереди распахнулась широкая, праздничная гладь моря.

— Все, — сообщил мальчик, — за гору блыснул.

— Угу, — невнятно отозвался старший брат, вновь переходя на четвертую скорость, и вновь в моторе длинно, чавкающе заскрежетало. — Ну, вот… — проговорил он облегченно, чуть распрямился, снял правую руку с рычага и смахнул каплю пота, болтающуюся на носу. За эти несколько секунд он весь взмок. — Втягивай пушку.

Мальчик отвернулся от окна и поразился:

— У тебя ж бензин-то на нуле!

— А у тебя? — не отрывая сощуренных глаз от дороги, ответил старший брат. Садящееся солнце теперь било сквозь деревья, и в глазах рябило от мелькания. — Тоже мне, умник… Мы уж миль шесть едем на нуле, сосем со дна…

— Ну и рухлядь нам досталась, — укладывая ружье на сиденье, сказал мальчик с видом знатока. Опасность миновала, и его тянуло побеседовать на мужественные темы.

— За такую спасибо скажи. Я думал, не осталось ни одной.

— А правда, — поразился мальчик, — как это я не врубился? И дорога пустая — ни тебе попутных, ни тебе встречных…

— Всех к рукам прибрали, гниды… — процедил старший. — Ничего, мы им еще не раз устроим. Жаль, некогда было посмотреть, как там все грохнуло…

Из-за деревьев вынырнул знак, указывающий поворот к заправочной станции. Старший брат притормозил.

— Что я говорил, — произнес он удовлетворенно.

На станции не было ни души. Безмолвно и тревожно полыхали стекла окон, отражая солнце; замедляясь, грузовик одну за другой пересек выбрасываемые ими полосы рыжего света и остановился, подрулив к одному из заправочных автоматов.

— Бесполезняк, — солидно сказал мальчик, перебарывая вновь возникающий страх. Старший брат улыбнулся и потрепал его по голове ладонью — мальчик, фыркнув, отшатнулся будто бы с презрением к телячьим нежностям, но видно было, что он польщен.

— Пойду гляну, — сказал старший брат, выпрыгивая наружу. — Подежурь возле, прикроешь меня, если понадобится. Только от тачки ни ногой!

— Будь спок.

С ружьем под мышкой мальчик вылез на пыльный асфальт, пятнистый от следов пролитого бензина, расчерченный длинными угловатыми тенями автоматов. Закат широкими волнами желтого света захлестывал медленно возносящиеся к небу зеленые склоны; вдалеке, много выше, чем бензоколонка, невесомо парили в вечернем медовом дыму плиты скал, распоровшие зелень лугов и леса. Стояла тишина, но весь этот дивный покой был чреват скопищами призрачных пузырей — мальчику чудилось, будто он видит их непостижимое мельтешение сквозь горы, под горизонтом. Нет, зря старший брат оставил его одного. Мальчик, судорожно стиснув приклад, прижался спиной к теплому, запыленному крылу грузовика.

Резко хлопнула где-то дверь, и он, задрожав, неумело вскинул ружье — но это брат, хмурясь и кусая губу, вышел из-за угла.

— Пусто, — сказал он. — Добросовестные! Чем крепче по морде получат — тем добросовестнее. Весь бензин спустили! А если бы им предложили собственных детей поджечь? Ненавижу!!

— Пехом пойдем? — робко спросил мальчик.

— Поедем, покуда бака хватит. Потом пешком. Залезай.

— А куда пойдем?

Старший брат смолчал.

Некоторое время они не разговаривали. На любом повороте мальчик старался хоть на секунду, будто невзначай, прижаться плечом к твердому, горячему плечу брата. Постепенно он успокоился, и тогда задал вопрос, давно не дававший ему покоя:

— А куда ж они всех денут-то?

— Известно куда, — процедил старший брат. — Половину перебьют, другую перекалечат, а потом — тем, кто выживет — объяснят, что они наконец-то попали в царствие небесное. Любая власть так начинает, а уж эти-то гниды…

Деревья разбежались в стороны, и машина выкатилась на центральную улицу поселка. Старший брат опять притормозил; они ехали теперь совсем медленно, настороженно оглядываясь и в то же время исступленно ожидая увидеть хоть кого-нибудь. Окна были закрыты ставнями, на дверях висели замки — жители уходили не торопясь, не волнуясь, все как один, спокойно и послушно. Мороз драл по коже от царящей здесь смирной, смиренной, аккуратной пустоты. Мальчику нестерпимо захотелось выстрелить — или хоть камнем вышибить чье-нибудь окно.

— Бар-раны, — тряся, как от боли, головой, проговорил старший брат. — Всю жизнь я знал, что они бараны, и они и впрямь б-бараны оказались!.. — От негодования он начал заикаться. В последней отчаянной попытке кого-то найти он надавил на клаксон; машина загудела — прерывисто и, казалось, испуганно. Утопающие в зелени дома тупо, молча смотрели бельмами ставень. Наконец ряды их окончились. Мальчик долго глядел на последние из них в зеркальце заднего вида, придававшее им сказочный серебристый оттенок — как они, подрагивая, сжимаясь, уплывают за поворот.

— Может, тут заночевать-то? — спросил он. Он устал, ему хотелось в дом. В чей угодно, в какой угодно, лишь бы крыша, кровать, и простыни, и окошко в сад, а в саду — гудят поутру над цветами шмели. Ту ночь братья провели на безлюдном, мертвом вокзале.

— В гадючьем поселке этом… — ответил старший брат.

Потом мотор захлебнулся и затих. Стало слышно, как посвистывает воздух, вспарываемый катящейся машиной.

— Ну, вот, — сказал старший брат. Он снова зачем-то нажал на клаксон и давил его до тех пор, пока грузовик не встал, съехав на обочину. Под протекторами заскрипел песок, братьев качнуло — и все кончилось. Некоторое время они сидели молча, совершенно не представляя, что им теперь делать. В тридцати шагах от них, безмятежно засыпая, дышало розовое море.

— Кур-рорт! — процедил старший брат с ненавистью.

После взрыва, который они устроили во дворе ратуши, где был пункт сбора населения, после удачного угона этой чудом подвернувшейся легковушки, после сумасшедшей гонки через перевал они были готовы ко всему — только не к покою.

— В поселке надо было остаться, — вздохнув, сказал мальчик.

Старший брат тоже вздохнул и потрепал его по голове. На этот раз мальчик не отодвинулся, воспринимая одобрение как должное.

— Я плохого-то не посоветую, — укоризненно проворчал он. Старший брат улыбнулся и открыл дверцу кабины.

— Твоя правда, — сказал он. — Ну, не сердись. Мы недалеко отъехали, вернемся.

Они покинули кабину. Старший брат зачем-то несколько раз ударил ногой по протекторам задних колес, словно не бросал машину посреди навсегда пустого шоссе, а собирался ехать на ней в дальний путь. Мальчик аккуратно закрыл обе дверцы. Братьям не хотелось отходить от машины — оба чувствовали, что, оставив ее, окончательно превратятся в бесприютных, беспомощных животных. Старший брат сел на ступеньку у дверцы и, поставив ружье между колен, уставился в море. Мальчик пристроился рядом, и оба долго смотрели на рдяный, дымный диск, неуловимо для глаза падающий за огненный горизонт.

— Слушай, чего я подумал, — сказал мальчик. — Вдруг мы совсем одни остались на земле, а? Совсем-совсем?

Старший брат ответил не сразу, словно вопрос разбудил его и, прежде чем говорить, ему нужно было окончательно проснуться и собраться с мыслями.

— Да нет, — вымолвил он. — Где-нибудь кто-нибудь остался.

— А знаешь, чего я еще подумал, — совсем тихо признался мальчик. — Может… может, мы и зря не пошли со всеми-то? Может, эти… в пузырях… и впрямь чего хорошего нам…

— Молчи, дубина, — беззлобно, но резко прервал его брат. — Хорошего! Чем больше бомб за пазухой, тем сильнее народу хорошего хотят, это уж постоянно. Мне хорошее здесь нужно, а не где-то, и чтоб я сам его сделал, а не кто-то! Как они могут мне хорошего хотеть, не спросив, чего я сам хочу и как это хорошее понимаю?

— А как ты его понимаешь?

— Гниды… — сказал старший брат и встал. — Пошли, хватит лирики. — Вдруг, осененный какой-то новой мыслью, он протянул мальчику ружье. — Подержи.

Мальчик снова принял грозный груз, казавшийся здесь, на лучезарном пляже, еще более нелепым, нежели в сравнении с могуществом неведомо кем управляемого пузыря. Старший брат откинул капот и, чиркнув спичкой, зажег вынутую из-под сиденья ветошь. Ветошь задымила, зачадила, вяло разгораясь. Старший брат поболтал ею, пуская по воздуху петли удушливого дыма, а потом, когда ветошь разгорелась, кинул ее в мотор. Неяркое, но бодрое пламя брызнуло по деталям, выталкивая вверх черные струи.

— Вот теперь пошли, — сказал старший брат, вытирая руки о штанины, и забрал у мальчику ружье. Машина разгоралась, вываливаясь из окружающей красоты нелепым, грязным пятном. Мальчик неодобрительно сопел, то дело оборачиваясь, пока деревья не заслонили грузовик.

— Гад ты, — сказал мальчик наконец. — Она нас спасла, увезла оттуда… одна-единственная ведь была! Сам говорил: скажи спасибо, скажи спасибо!.. — передразнил он. — А сам вон сказал спасибо! — Он махнул рукой в сторону медленно клубящегося дымного столба, встающего из-за деревьев.

— Хочешь, чтобы она гнидам досталась? — мягко спросил старший.

— Три болта они на ней забили! — возмутился мальчик. — У них у самих вон какие пузыри!

— Сам ты пузырь, — примирительно сказал старший брат и хотел потрепать мальчика по голове, но тот отпрыгнул чуть ли не на другую сторону дороги.

— Нельзя так! — крикнул он. — Она нас спасла!

— Никогда ничего врагу не оставляй, — отрубил старший брат, потеряв терпение. — Потом заплачешь, да поздно будет.

Мальчик не ответил; заметно было, что эти слова его не убедили. Минут двадцать братья шли молча. Старший, жестко глядя перед собой, печатал шаги; сумка с патронами тяжело и неудобно моталась у него на боку. Мальчик с оскорбленным видом, руки в карманы, озирался по сторонам. И именно он вдруг остановился, вытянул руку и изумленно протянул:

— Смотри-ка… огонек!

Из-за деревьев светился окошком дом, пристроившийся в одиночестве поодаль от дороги.

Старший брат встал будто вкопанный.

— Тихо! — сразу охрипнув, сказал он, стремительно перекидывая ружье с плеча в руку. — Неужели кто-то остался? Как же мы не заметили, когда ехали?

И тут же сам понял, что, вероятно, огонь недавно зажгли — когда солнце ушло за горизонт.

— Ну, что? — не выдержал мальчик. — Идем?

— Идем, — ответил старший брат и решительно шагнул к дому.

Здесь дело уже шло к ночи. Под плотными кронами было сумеречно и влажно, курилась дымка. Братья ступали беззвучно, но все же увидели хозяина дома одновременно с тем, как и он увидел их. Хозяин — кряжистый, жилистый, грузный, в расстегнутой светлой рубахе на голое тело и широких брюках, сидел на ступеньках веранды и курил, явно наслаждаясь отдыхом после обычного трудового дня. Он вынул трубку изо рта и поднял брови, с удивлением рассматривая странную пару, крадущуюся к нему из леса.

— Вы почему не ушли? — отрывисто спросил старший брат.

— А вы? — ответил хозяин спокойно.

— Мы деремся! — почти выкрикнул старший брат с остервенением и гордостью.

— А мы живем.

— Вас много?

— Двое.

— Так почему вы не ушли?

Хозяин пожал плечами.

— Ведь все же ушли!

Хозяин снова пожал плечами и встал.

— Ужин и ночлег?

— Да, — ответил старший брат, помедлив, и откашлялся. — Вы правы. Мы устали. — Он резко опустил ружье и сразу понял, как нелепо и мерзко выглядел, тыча стволом в человека, который наравне с ними не ушел на зов пузырей.

— Дочка! — зычно крикнул хозяин, и из глубины дома донеслось ответное:

— Да, папочка!

— У нас гости. Осталось перекусить?

— Осталось, папочка. — Голос был бесцветно-спокойный — ни удивления, ни любопытства.

— Ну, порядок, — сказал хозяин. — Переночуете в сарае, если это вас устроит… дети.

Вначале за ужином говорили мало, но когда дочь хозяина — тихая, худенькая девочка лет четырнадцати, с большими глазами и узорно вырезанным ртом — принесла вина, беседа постепенно оживилась.

Обалденно они все хорошие, с восхищением думал разомлевший мальчик. Ведь тоже не ушли, тоже остались, нас теперь четверо, теперь отметелим пузырей! С ума сойти, до чего уютно, и белая скатерть, и окошко в сад. А какой этот мужик спокойный и сильный, на него можно положиться. И вообще с ним вот прямо хорошо, чего бы такое ему приятное сделать? И девочка… пальчики тоненькие. Когда она в очередной раз что-то сменила перед ним на столе, мальчик не выдержал и украдкой погладил ее ладошку. Девочка как и не заметила, вредная. Зато уж брат-то уж конечно заметил, дела ему другого нет, и сечет, и сечет — сразу треснул по руке. И не больно, а все равно обидно. Ну и пожалуйста, ну и не буду. У самого-то подружек навалом было, пока пузыри не прилетели, я ж ему по рукам не трескал… В голове мальчика сладко туманилось от вина и покоя.

Старший брат чувствовал опасность; у него всегда было хорошее чутье, он знал это — и вот теперь, после первых минут благодарного расслабления, ему — казалось бы, противоестественно — сделалось тревожно, сделалось не по себе. Хозяин напоминал полицейского, вот, наверное, в чем было дело — сильное, волевое, но тупое лицо; и это бесконечное повторение, втискивание едва ли не в каждую фразу слов «мой», «свой» — мое вино, мой виноградник, мой дом; даже не хвастовство уже, но привычная истерика, словно кто-то постоянно, издавна посягает на все это. Старшему брату стало думаться, что хозяин просто усыпляет их бдительность, может статься, даже спаивает с какой-то целью — зачем бы ему, в самом деле, так вот хлебосольствовать, так потчевать и ублажать двух незваных гостей? Это, конечно, можно было бы объяснить радостью от встречи с людьми, казалось бы, самое естественное объяснение, — да вот только хозяин не выглядел обрадованным, скорее обеспокоенным, что ли… Ну не пускал бы он нас, и дело с концом — не ружья же он, в самом деле, испугался, у меня ж на морде написано, что в человека не выстрелю; одурманить хочет, но зачем, зачем, что с нас взять? Старший брат стал вести себя так, как если бы уже порядком опьянел — сам не зная, для чего ему это притворство; говорил он громко, хохотал, размашисто жестикулировал — и не терял бдительности ни на миг.

Хозяин ненавидел их. Он ненавидел все чужое. Все, что приходит извне. Чужое всегда пугало его. Оно всегда мешало, искажало привычное. Ему казалось, от этого ломается сама его жизнь. Он был благодарен марсианам, потому что они положили конец необходимости общаться с соседями, изъяв соседей. Что сами марсиане, или кто они там были, могут сломать его жизнь, хозяин не принимал в расчет. Марсиане были для него невозможной заумью, несмотря ни на что. Да, но тут черт принес двух набедокуривших сопляков, и если марсианская полиция примчится по их следу сюда, добра не жди. Позвонить разве в город? В поселке есть телефон. То, что связь может быть прервана, не приходило хозяину в голову. Он был уверен, что при марсианах все заработает, как часы. Чем сильнее власть, тем четче она отлаживает порядок, но сам порядок остается неизменным. Он странно мыслил: не верил в марсиан; был рад, что они увели людей; был уверен, что порядок останется неизменным. Он не замечал этих противоречий. Думая об одном, он пренебрегал остальным. Выхватывая нечто другое, он забывал о первом, как об уже очевидном.

Девочка прислуживала им за столом.

— Так чего все-таки тебя турнули из университета? — спрашивал хозяин, кутаясь в ароматный сиреневый дым.

— Ну как же! — хохотал старший брат. — Разве не сказал? Волнения, волнения… волновались мы там, шесть факультетов разом!

— Волноваться вредно, — сдержанно улыбнулся хозяин и пригубил из своего бокала, на миг переложив трубку в левую руку.

— Кому как! Ракеты свои вояки все равно привезли. А нас — через сито… Ну, вожди — им что! Как возьмешь студенческого лидера — значит, папа у него тоже лидер, либо профсоюзный, либо партийный. Все, кто речи говорил, мигом открутились. А вот кто делом занимался после речей — пикеты налаживал или с полицией старательно не вступал в драку, а только по морде от нее получал, — тех тут же вон. Все мелкотравье па-а-акасили!!

Мальчик печально вздохнул и мотнул головой, подпертой кулаком. От этого движения голова его чуть не свалилась с кулака.

— Да-а, — сказал хозяин, чуть насмешливо глядя на старшего брата. — Смешно обернулось, парень. Волновались, волновались… Теперь всем волнениям конец. Населению дается сорок восемь часов, желающие покинуть планету будут приняты на пунктах сбора, — провозгласил он, почти цитируя текст, в одно прекрасное утро подавивший все радио- и телепередачи. Он только выпустил незнакомые, неприятно чужие слова. В заявлении пришельцев говорилось: «желающие покинуть планету и рассредоточиться согласно убеждениям по различным звездным системам Галактики с тем, чтобы не мешать друг другу и не представлять опасности друг для друга». — И все тут! Вы их видели там, в городе?

— Не, — покачал головой старший брат. — Только пузырь над ратушей… метрах в трехстах.

— Это что же, вроде дирижабля, или как?

— Дирижабля! — горько усмехнувшись, махнул рукой старший брат и едва не сшиб со стола свой бокал — казалось, от пьяной размашистости движений, на самом же деле нарочно. — Хорош дирижабль, если зенитная ракета в него глохнет, как в подушку, и ни гугу! Ни ракеты, ни взрыва, ни гугу!

— Сам видел? — Хозяин заинтересованно отвел трубку от рта.

Не. Говорили…

— Так что же теперь ихняя власть?

— А пес его знает…

— Ну а вы-то чего драпали, как наскипидаренные?

— А мы!.. — воскликнул мальчик, вдруг залившись смехом, — мы им так!.. так им!..

— Тол у меня был… — мрачно сказал старший брат. — Ну и рванули, когда эти бараны повалили на сбор.

— Это за что же?

— За все! — непримиримо закричал старший брат, сразу забывая о роли. — Хоть что-то нужно сделать! Ведь никто их не гнал! А пошли, как стадо! Все! Ненавижу! Вот вы же не ушли!

— Я — другое дело. Я свой виноградник не брошу. А только и взрывать никого не собираюсь, вот честно тебе скажу, парень. Они свою дорогу выбрали. Пошли и бог с ними, пускай идут.

— Да какая это дорога! Если б ваш друг заболел… ослеп! А ему кто-то приказал: иди вот так, вот сюда. А вы стоите рядом и видите, что его направили в яму!

— И здесь яма, и там яма. У каждого своя яма. Человек так скроен, парень. Ему кругом яма. Каждый находит свою яму и в ней сидит, и коли это действительно его яма — ему и хорошо.

— Люди должны отвечать за себя, а не радоваться от облегчения… вот радость-то — больше не надо думать и волноваться!.. когда приходит кто-то и берет их за шиворот. Я не знаю, что с ними сделают, и знать не хочу, потому что нет разницы, куда тебя тянут за шиворот — к кормушке или к стенке. Отвечали бы побольше — не получилось бы того бардака, от которого теперь рады оказались побежать, чуть щелкнул пальцами дядя с неба…

— Брось, не болтай. Уж давно никто за себя не отвечает. Это можно, покуда один. А коли не один, так что ни делай, все кончается не так, как ждал. С какой стати отвечать за то, чего не хотел и не делал?

— А вам не больно, когда что-то получилось не так? — почти выкрикнул старший брат. — Не хочется исправить? А совесть?!

Хозяин усмехнулся, а потом поднял сильные руки, как бы сдаваясь — но на самом деле показывая, что услышал совсем уж явную глупость, после которой бессмысленно продолжать разговор.

— Чай? — спросил он. — Кофе?

Они выпили чаю; разговор иссяк. Старший брат подумал вдруг, что еда или питье могут оказаться отравленными — подумал вроде бы в шутку, иронизируя над своей тревогой, но ему стало жутковато. Но снова пригляделся к хозяину; хозяин неуловимо изменился, теперь он выглядел как человек, принявший некое решение, и решение это, неведомое, но светящееся в глазах хозяина, не нравилось старшему брату. Он подумал о том, как причудливо и гротескно противоположные мотивы приводят к одинаковым действиям — отколов, например, с одного края бараньего стада его с братом, от другого хозяина с дочерью; стадо, разделявшее их, ушло, и они оказались вместе. Затем ему представился громадный, невообразимо тяжелый и неповоротливый опыт, который волочит за собой всякий человек — как бы нескончаемый хвост, придавленный к земле многолетними напластованиями присыхающей слой за слоем глинистой корки; хвост, не видимый никому, зачастую и самому владельцу, но сковывающий свободу реагирования на любую ситуацию, предопределяющий смысл и цель любого поступка; на самом деле не человек с его конкретными, в данную минуту осознаваемыми знаниями, представлениями, чувствами говорит, мыслит и совершает действия, но именно весь этот хвост целиком. И еще старший брат успел подумать о том, что поступки обманывают так же, как и слова — может статья, еще успешнее, — а тогда чему же, будь оно все проклято, вообще можно верить?

— Ну, вижу, сыты, — добродушно сказал хозяин. Старший брат вспомнил о своей игре и старательно икнул.

— Да, спасибо, — проговорил он, как бы не очень владея зыком. Мальчик, к тому времени почти уже протрезвевший — он выпил совсем немного, — посмотрел на старшего брата и удивлением и тревогой.

— Значит, пора ухо давить. Я и не знал, что вы так намотались за день. Вот что: вас я положу тут, на постелях. Отдохните, как следует быть. Мы в сарае ляжем, одна ночь — не мука.

— Да ну что вы… — засмущался было старший брат и икнул снова.

Их уложили в смежных комнатах, хозяин пожелал им спокойной ночи — прямо отец родной, подумал старший брат почти с издевкой — и ушел, ведя дочь за руку. Минуту старший брат выждал, против воли обнимая белоснежную ароматную подушку, вдавливая лицо в ее расслабляющую глубину; потом, услышав смутные голоса со двора, упруго вскочил, впрыгнул в джинсы и подбежал к постели брата.

— Спишь? — шепотом спросил он.

— Нет, — удивленно и не слишком-то довольно ответил мальчик.

— Одевайся, быстро! — приказал старший брат, лихорадочно затягивая ремень. — Найди девчонку и глаз с нее не спускай. Только не дури. А я побежал, присмотрю за хозяином. Не нравится он мне.

Мальчик вытаращил глаза.

— Ну вот вечно тебе все не так и не этак! — воскликнул он возмущенно. — Поесть-попить дали, положили спать — на простыни, на чистые, смотри!

— Молчи, дубина! — сказал старший брат и схватил ружье и сумку с патронами. — Делай, что говорят.

Мальчик пожал плечами, а потом проверил, как застегнуты все его пуговицы, и с наивозможной тщательностью причесался пятерней. Собственно, приказ-то его устраивал; чуть он лег, девочка — красивая, смирная — как взаправду оказалась у него перед глазами. Но брат-то, брат шустрит! И подозревает всех, и подозревает, дела ему другого нет. И все-то у него либо гниды, либо бараны. Его кормят, а он ружьищем своим размахивает вправо-влево, вот уж точно как маленький. Прямо стыдно даже за него иногда бывает, вот прямо стыдно.

В сарае было полутемно, густые тени таились в углублениях полок, хранящих слесарный и столярный инструмент. Девочка сидела на старой, продавленной кушетке, рядом валялся транзистор «Хитачи». Мальчик застыл у порога, не зная, что и как сказать. Он неожиданно подумал, что вот было бы здорово, если бы под платьем у девочки ничего не было, и эта мысль окончательно лишила его дара речи, обожгла, сердце заколотилось как бешеное по всему телу, даже в кончиках пальцев.

— Улетный у тебя маг, — начал он несмело и приблизился. — Можно?

— Можно, — ответила девочка. Он включил радио. Шкала осветилась. Он, чтобы успокоиться, пошарил по эфиру, стараясь выиграть время и выровнять дыхание. Эфир был мертв. Он умер три дня назад, последней передачей было воззвание пришельцев. А может, ультиматум. С тех пор не ловилась ни одна станция — то ли пришельцы поглощали все радиоволны, то ли передач уже никто не вел. — А где твой папа?

— Папочка ушел по хозяйству.

— А музыка есть? — Мальчик заглянул в прозрачное окошечко, увидел в гнезде кассету и включил магнитофон. Магнитофон заорал. — «Джокеры»?! Балдеж… Танцевать любишь?

— Нет.

Прямо никак с ней и не поговоришь, подумал мальчик, потея от волнения.

— А где твоя мама? — спросил он вымученно.

— Мама была очень плохая женщина. Все женщины очень плохие.

— Вот уж это не ври! — возмутился мальчик. — У брата была подружка — веселая, добрая, мы с ней в теннис вечно резались. Я не врубаюсь прямо, чего брат завел новую… Но он и с той продолжал дружить все равно, хотя новая ругалась, я слышал. Я только думаю, — добавил он, понизив голос, инстинктивно чувствуя, что говорит о чем-то святом, — что это только брат с ней дружил. А она-то его все равно любила… Жалко, я ее теперь не увижу, — вздохнул он и сообразил с запозданием, что не следовало бы при девочке сожалеть о невозможности встреч с какой-то другой девушкой, пусть даже бывшей девушкой брата.

— Папочка говорит, все женщины очень плохие, — произнесла девочка. — А ту женщину, которая меня родила, я почти не помню. Ей всегда не нравилось у папочки в доме, она тратила папочкины деньги, которые он зарабатывал каждодневным трудом, на заумные книжки и женские наряды. Папочка ее много раз уговаривал и несколько раз даже бил, но она только больше капризничала. Потом в поселке отдыхал какой-то студент, и она убежала с ним, но скоро заболела абортом, и он ее бросил, а врачи прочитали ее документы и привезли к нам. Папочка ухаживал за ней, как за родной, а когда она выздоровела, он ее сильно побил, и она опять заболела и уже больше не выздоравливала, а все капризничала и капризничала, пока совсем не умерла. Она была очень плохая.

— Да-а, — только и смог выговорить совершенно потрясенный мальчик. Ему показалось, что он понял, почему девочка такая грустная. И как бы это развеселить ее получше, подумал он, но ничего, кроме как ее поцеловать, ему в голову не шло. Вот уж это-то точно бы уж помогло. Сам он сто раз целовался. Правда, раньше этого совсем не так хотелось. Теперь прямо жутко хотелось, прямо жутко. Он только не представлял, как это сделать — раньше, когда не так хотелось, все выходило само собой, а тут он даже подойти боялся.

— Ты целовалась когда-нибудь? — выпалил он.

— Нет, — ответила она равнодушно.

— Вот же ты какая, — пробормотал он с отчаянием. Ее хрупкость, беззащитность и загадочность, ее отстраненное смирение буквально сводили его с ума. Как ее оживать? Ему до смерти хотелось ее от чего-нибудь спасти. И в то же время ему, усталому и перепуганному, с не меньшей силой хотелось прятаться, прижаться к кому-то совсем родному — ведь кругом царила такая ужасающая, такая невыносимая пустота, такая опасная пустота; но не к жесткому, холодному, повелительному родному, как брат, а к нежному, послушному и всепонимающему родному, дающему отдых и забвение… Он впервые чувствовал такое. Он усилил звук, хотя музыка ему мешала, уже раздражала — но она-то «Джокеров» поставила, уж, верно, врубить мылилась, когда он свалился ей на голову, так пусть бренчит — и стал с натугой рассказывать все смешные истории, какие происходили с ним в жизни, все анекдоты, какие мог припомнить. Он говорил, размахивая руками, в правой у него орал магнитофон — и поэтому лишь девочка услышала далекий выстрел.

Она сжалась, вслушиваясь, но выстрел не повторился. Она похолодела, заледенела внутри, совсем перестав вслушиваться в то, что говорил этот страшный, страшно чужой человек. Хоть он и сделался хозяином в доме — ведь даже папочка кормил его, поил вином, положил спасть в комнате, — но и хозяина можно не слушать, если он просто говорит, а еще ничего не велит. Старший бандит убил папочку, а младший убьет меня. Ей было очень холодно, хотелось лечь, накрыться одеялом, но она боялась лечь, может, если не ложиться, он не станет ее соблазнять перед тем, как убить. Лучше бы уж сразу убил, если им так понадобился папочкин дом и у них есть большое ружье.

С отчаянием и нарастающей злостью старший брат преследовал хозяина — тот, разумеется, даже и не думал заходить в сарай, а сразу, расставшись с дочерью, пошел к лесу; еще две-три секунды, и его светлая рубашка, отчетливо видимая в густом сумраке, пропала бы за деревьями. Вовремя я выскочил, думал старший брат, — ему нравилось, когда дела делаются дельно и вовремя; но, будь оно все проклято, это дело чем дальше, тем больше становилось ему не по душе. Четверо нас осталось на всю округу, думал он, четверо, один бог знает, на сколько сотен или тысяч миль, четверо, из которых двое детей — и вот чем приходится заниматься, вместо того, чтобы спокойно отдохнуть, радуясь друг другу, а поутру обсудить, как драться и жить дальше. Форменный бред, казалось бы — да, но так всегда было и, вероятно, всегда будет, покуда последний человек не исчезнет, ибо этой треклятой планетой всегда владели гниды, и ни один порядочный человек не успел ею завладеть — ну а теперь ею завладели такие паскудные гниды, что уж дальше некуда. А отдохнуть бы надо, и как следует; старший брат был неимоверно измотан и физически, и морально — от бесконечного напряжения и ожидания решительной схватки… с кем? С хозяином, так получалось теперь — форменный бред. Беззвучно ступая по влажной вечерней земле, держа ружье на отлете, чтобы не мешало на ходу и не гремело, старший брат преследовал хозяина. Тот спешил; не бежал, но шел очень быстро, причем явно к поселку, до которого здесь — берегом, а потом сразу вверх — было не больше мили. Старший брат не стремился раньше времени обнаруживать себя, ему хотелось ошибиться, хотелось вдруг выяснить, что хозяин пошел по каким-то своим крестьянским делам. Но нет — давно кончился забор, огораживающий сад, давно ответвилась от тропинки другая, шедшая, очевидно, к виноградникам; хозяин по-прежнему спешил, его светлая рубаха смутным пятном скользила через лес. Будь оно все проклято, опять подумал старший брат и остановился. Сразу стало слышно тяжелое дыхание хозяина, его тяжелые шаги по песку.

— Что вам понадобилось в поселке? — громко спросил старший брат.

Хозяин обернулся, как ужаленный. Секунду он ничего не мог ответить; потом срывающимся от одышки голосом грубо спросил:

— Чего это тебе не спится, парень?

— Так же, как и вам.

Было понятно, что хозяин растерялся, и это тем более уличало его.

— У меня-то дела, заявил хозяин, пытаясь овладеть собой. — Я-то тут живу, не просто так слоняюсь. Нужно… силки! — Он заметно обрадовался придуманной отговорке. — Силки проверить, может, птица попалась или заяц. Покормить вас завтраком надо будет, или как? Не голодными же пускать. Люди мы или не люди?

Он играл на доброте, о которой не имел ни малейшего представления, он лгал ненатурально — и готов был драться. У старшего брата заныло плечо, переломленное полицейской дубинкой в прошлом году. Хозяин был теперь как на ладони у старшего брата — крепкий, недобрый человек, привыкший хитрить и командовать, но не умеющий ни думать, ни понимать; средоточие, олицетворение темной и тупой силы, которая на поверку всегда слабее любой слабости — ибо именно она из века в век продавала Землю гнидам в обмен на право оставаться темной и тупой. Старшему брату хотелось завыть от обиды и бессильной ненависти.

— Так что вам понадобилось в поселке? — устало повторил он. — Ведь там же никого не осталось.

— А телефон? — спросил вдруг хозяин.

— Не пробовал. Мне по телефону говорить не с кем. Настучать на нас собрались, что ли? — ядовито сказал старший брат и по изменившемуся лицу хозяина с изумлением понял, что лопал в точку.

Такого ему и в голову не приходило.

— А ну, брось свое дрянное ружье, — повелительно сказал хозяин. Он простить себе не мог, что недооценил сопляка. Не завладел ружьем. Он боялся ружья. И был в бешенстве.

Сам он стрелял бы, не задумываясь. — Брось, кому сказал!

— Пузырям? — вырвалось у старшего брата. — Людей — пузырям?

— Да хоть чертям в крапинку! — заорал хозяин, грузно надвигаясь на него. — К любой власти можно приспособиться. К любой! Все власти одинаковы! Надо делать вид, что подчиняешься! И жить как жил! К власти ведь лезут не чтобы с нами что-то такое делать, а просто чтобы иметь ее, власть эту, быть на вершине! Жрать, пить и владеть! А чем мы живем — плевать им, всегда было и всегда будет, только идиотам, как ты, это невдомек!! Вы хуже всех!! Вы всю жизнь мне переломали! Чем больше вы бухтите, тем больше власть обращает внимание на тех, кто под ней! И всем становится хуже жить! Всем!! Кретин!! Недоносок!!

В душе у старшего брата словно что-то взорвалось. Он закричал, молотя по воздуху левым кулаком; потом тело его вспомнил, что есть еще и правая рука, что она оттянута вниз не просто грузом — тогда старший брат выбросил ружье на уровень груди и выстрелил.

Выстрел, как громадный плоский молот, ударил в подушку ночного тумана. Платаны на миг выпрыгнули из тьмы. С семи шагов старший брат едва не промазал. Хозяину снесло полголовы, он завалился на спину, замахал руками, словно бы стараясь устоять после сильного удара в лицо. Спустя мгновение это сходство пропало, и кряжистая, жилистая, совсем уже мертвая груда — не тело, а предмет — грянулась навзничь.

Вот теперь старший брат выронил свое ружье. Ему показалось, что и его тоже убили, такими мягкими стали руки и ноги, так немощно стало биться сердце. Икая и всхлипывая, он медленно опустился на подломившихся ногах. Его вырвало прямо себе на колени.

— …У брата уже три подружки было, а может, и больше, — проникновенно говорил мальчик. Он сидел на кушетке, целомудренно поставив между собой и девочкой магнитофон. — А у меня еще ни одной. И у тебя ж наверно никого не было, так?

— Так.

— Ну, — он запинался от волнения, — вот прямо… Мы, может, последние люди на земле на всей. И что дальше будет? Мы ж взрыв устроили пузырям. — В его голосе прозвучала гордость, он-то точно знал, что с оружием в руках выступить против сильного, несправедливого захватчика — это замечательный подвиг. — Может, нас поймают… может, убьют. Да и вообще, мы ж завтра уйдем, а это все равно… я так и не узнаю никогда, как это хорошо…

Комок подкатывал у него к горлу, а от нежности даже щипало в носу. Она чего ж, не понимает, что ли, совсем, изнывал он. Он умолк, не смея поднять на девочку глаз. Она молчала. Перед нею стоял ее кошмар, однажды виденный наяву, но тысячекратно — во сне: женщина на поду корчится от ударов в грудь, в живот, захлебывается криком, и папочка в выходном костюме молотит ее обутыми в выходные ботинки ногами, выкрикивая: «Дрянь! Дрянь! Ты мне всю жизнь искалечила!» Пусть лучше соблазнит, чем это, думала девочка. Ведь ружья, у него нет, а ногами очень больно. Она молчала и ждала и боялась так, что временами начинала дрожать.

— Дай, чтобы я узнал… — жалобно и совсем уже беспомощно попросил мальчик. Если скажет «Нет», я прямо тут же сгорю, понял он. Прямо тут же на месте. Даже выскочить не успею.

— Хорошо, — тихо сказала она. У него приоткрылся рот, сердце, казалось, перестало биться. Зажмурившись, закусив губу, девочка встала. Дрожащими пальцами расстегнула платье на спине и легко смахнула его с себя через голову. Лифчика на ней не оказалось; она была худая-худая, отчетливо виднелись все ребрышки, все позвонки. Мальчик, оторопев, следил. Она на секунду запнулась, спустила трусики и с неожиданной грацией вышла из них — сначала одной ногой, потом другой. Нащупала кушетку, села на нее, потом легла и вытянулась.

Мальчику показалось, что вот сейчас он умрет.

— Ты… ты… правда согласна? — выдавил он, едва разлепляя губы.

— Да, — ответила она, не открывая глаз.

— И ты… не будешь после обижаться и… ну, там?..

— Нет, — ответила она, ведь нужно было говорить и делать все, как хотели ужасные бандиты, вломившиеся на ночь глядя в папочкин дом. — Я буду рада. Ты мне понравился.

Сердце снова забилось, да еще как. А ведь мне-то тоже надо раздеваться, вдруг с ужасом сообразил мальчик. Шутка ли — снять штаны при девчонке, даже если она сама уже без всего! Она перевел взгляд с ее ног на ее лицо — глаза ее по-прежнему были зажмурены, но он все-таки выключил свет, а затем, путаясь в каждой пуговице, обмирая, принялся раздеваться. Он не слишком хорошо представлял себе дальнейшее. Если б не ее полная покорность, не его простодушная уверенность в том, что раз уж дана возможность, все обязательно получится — да еще, пожалуй, не малая толика выпитого им вина, — ничего бы не произошло. Но в конце концов девочка, безучастно сносившая все его усилия, почувствовала резкую, как от сильного пореза, боль, и безмолвно содрогнулась. Потом стало ощущаться какое-то омерзительное, не свое, нестерпимо стыдное ерзание внутри. «Все?» — подумала она, едва не стуча зубами от страха, но и это было еще не все. Бандит засопел сильнее, жутко напрягся, вдавливаясь в нее поглубже — внутри у нее произошел мягкий беззвучный взрыв и нечто теплое, густое заполнило все ее внутренности. Она всхлипнула от изумления и ужаса и опять замерла.

Мальчик едва сдержал победный крик. Он непременно бы закричал, но уж очень он боялся напугать свою девочку. Он только зубы стиснул. Судорога, казалось, никогда не кончится, казалось, она вывернет его наизнанку, ничего ему не оставит, все отдаст девочке — он и помыслить не мог, что это будет так здорово. Но — кончилось, тело стало мягче резины. В полном изнеможении он откатился на край. Голова его кружилась, а душу захлестывали благодарность и нежность. Он только не умел их выразить. Он осторожно погладил девочку по щеке. Ее голова — он почувствовал это, хотя видеть не мог, такая стояла темнота — по-прежнему была запрокинута.

— Не очень больно? — спросил он дрожащим голосом, не то заботливо, не то опасливо. Он до смерти не хотел, чтобы ей было больно.

— Нет.

— А может… может… приятно?

— Да. Она помедлила и выдавила: — Очень.

Он прерывисто вздохнул. У него прямо гора с плеч свалилась.

— Ты замечательная, — выговорил он, — ты просто замечательная. Ты самая лучшая, такая добрая, такая красивая… — Он не знал, что еще сказать. Он опять начал стесняться ее до оторопи. Ему очень хотелось дотронуться до ее остренькой груди, но даже под страхом гибели он не посмел бы сейчас этого сделать. — Ты чудесная, — сказал он, захлебываясь. — Я никого, кроме тебя, не полюблю.

Ему было так хорошо, как, наверное, никогда в жизни не было. И еще ему вдруг захотелось спать, глаза прямо слипались сами собой. Брат на день рождения мужчиной стал, в шестнадцать, вспомнил он. А я почти на год раньше… Я — мужчина, подумал мальчик гордо и умиротворенно.

— Ты не сердись на меня… — пролепетал он, уже засыпая, но продолжая виновато сознавать несоизмеримость своих достоинств и слепящей громадности подарка, который сделала ему та, что лежала рядом. — Ведь так хорошо все… Не будешь?

— Нет, — ответила она. — Я очень счастливая.

Он улыбнулся.

Она мучилась всю ночь. То ей казалось, что она вот-вот заснет, что она уже спит — но на самом деле сна не было; то ей думалось, что ей никогда в жизни уже не заснуть, и ее охватывала безнадежная истома — но именно в эти-то минуты только она и спала. Рядом сопел бандит, он был спокоен, безмятежен, уверен в своей безнаказанности. Он все получил, а когда проснется, убьет.

Рассвело стремительно, буйно. Горячая полоса, наполненная густым, медленно текущим сверканием пылинок, рассекла наискось сумеречную духоту — от ослепительного оконца до яркого прямоугольника на дощатой стене. Бандит спал, улыбаясь от сладкого сна; на лбу и носу его отчетливо чернели и краснели мальчишеские угри. Она перевела взгляд ниже, на его худой живот. У нее опять застучали зубы, леденящее отвращение захлестнуло ее. Она не рассуждала и не колебалась ни секунды. Вскочив, обернулась к полкам; руки ее выхватили подвернувшийся топор и ударили.

Она только разрубила брюшину. Мальчик рывком согнулся и уставился, тараща глаза со сна, на свои внутренности, упруго выскальзывающие на кушетку. То, чего не отдала сладкая судорога, извлек топор. Мальчик недоуменно закричал и стал делать странные судорожные движения, как бы желая остановить страшное выскальзывание, но в последний момент не решаясь дотронуться и ощутить руками свою непоправимую раскрытость. Слышать его было невыносимо. Зажмурившись и закусив губу — казалось, все поступки в жизни она совершает зажмурившись и закусив губу, — девочка размахнулась и ударила еще раз. Нечто хрусткое проломилось под топором. На руки скупо плеснуло обжигающим жидким, и стало тихо.

Несколько секунд она стояла, как бы окаменев, потом выронила топор — тот с глухим стуком упал на пол, больно ударив ее по щиколотке топорищем. И опять стало тихо.

— Ничего не было… — прошептала она, задыхаясь. — Ничего не будет. Ничего. Все как раньше.

Пронзительно заверещав, она выметнулась из сарая и замерла в дверях, и крик застрял у нее в горле.

Посредине зелено-голубого праздничного утра текла чудовищная, невообразимо громадная масс. Она текла почти над самой водой, выдвигаясь из-за южного мыса — быстро, но без спешки, и совершенно беззвучно, как в кошмаре, по сравнению с которым все прежние кошмары были ничем. Мутно-радужная поверхность, невесомая, как у мыльного пузыря, отражала солнце, вспыхивая причудливыми бликами. Иногда по каким-то ее областям прокатывались отчетливо видимые волны или вздрагивания, как у лошади, сгоняющей мух. В ней возникали сложные, смутные движения — часть поверхности тускнела, темнела и словно бы начинала вращаться спирально, с нарастающей скоростью, одновременно всасываясь глубоко внутрь наподобие воронки, а потом все мгновенно замирало и выравнивалось. Иногда, напротив, наверху, сбоку или даже снизу, продавливая воду так, что она обтекала их, не касаясь, возникали и вскоре втягивались какие-то отростки — то короткие, напоминающие опухоли, то длинные и тонкие, наподобие щупалец. Масса двигалась вдоль берега, примерно в четверти мили, а может, и ближе — спокойная, деловитая и невыносимо чужая. Действительно чужая. Девочка стояла, прижав к щекам липкие от крови кулаки, и смотрела, потому что на этот раз у нее даже зажмуриться не хватало решимости.

Внезапно неподалеку грянул выстрел, и сразу за ним — второй. Они словно прорвали пелену беззвучного кошмара, и девочка, снова закричав, оскальзываясь на влажной от росы траве, бросилась туда, откуда они донеслись.

Стрелял старший брат.

Один бог знает, чего ему стоил первый выстрел, когда все мышцы, словно парализованные, сопротивлялись простому движению, и он, уже выбежав после ночного транса к полосе прибоя, уже зарядив ружье, уже прицелившись — четыре секунды не в силах был надавить на спусковой крючок. Но он понимал, что, если не сможет напасть теперь — потом он вообще уже ничего и никогда не сможет. В том числе и просто жить. Начав, он уже не останавливался. Быстро, методично и уверенно, как на стенде, он разламывал ружье пополам, вкладывал, вдыхая волну порохового дыма, два патрона; стремительно вскидывая ружье, целился — то в сверкающее щупальце, то в бешено вращающуюся спираль, то в гладкий необъятный бок, — нажимал; ружье дважды упруго вспрыгивало в его руках, дважды толкало в плечо, а он снова разламывал, вкладывал, вскидывал. Его лицо было мокрым и изжелта-белым, словно мел, серо-синие губы мелко дрожали, но он все расстреливал, расстреливал мерцающий пузырь, задний конец которого уже показался из-за мыса — и ждал ответной молнии и немедленной смерти, которая оправдала бы его.

Когда кончились патроны, он опустил ружье и стал просто смотреть, как невозмутимо ползет эта туша, как изгибается, наползая на северный мыс. Волнообразные движения мешковатых боков, затканных блистающей дымкой бликов, резко усилилась, и пришелец, как титанический червь, пополз поверх мыса, пересек его и скрылся, вильнув в небе ослепительно сиреневым хвостом и сняв, словно чтобы показать, кто здесь хозяин, с мыса весь грунт с травой и деревьями, оставив лишь обожженную, дымящуюся скалу.

Секунду старший брат стоял совершенно неподвижно, а потом взорвался криком. «Гнида!! — завопил он ружью. — Будь ты проклято!!» — и, держа его за ствол, размахнулся и ударил по дереву, но промахнулся и едва не упал, крутнувшись на одной ноге и нелепо замахав руками. Ударил снова, с треском; приклад, крутясь, отлетел шагов на семь. «Что?! Победил?! Да?! — Старший брат кричал отрывисто, исступленно, с каким-то непонятным триумфом. — Врешь!! Врешь!! Не победил!!» — и все колошматил несчастным ружьем по несчастному дереву, так что с платана зелеными, рваными ошметками стала отлетать волокнистая кора, а ствол ружья изогнулся в нескольких местах — и, в конце концов, вырвался из рук. Только тогда старший брат умолк, растерянно озираясь и хрипло дыша.

И тут девочка приблизились к нему, и он ее наконец увидел.

Он увидел ее.

Он понял все сразу, глаза его сузились, стиснулись кулаки, но как бы наяву перед ним вспыхнула падающая навзничь груда — и кулаки его разжались, он сел на песок и уставился в море.

И тогда девочка, почувствовав, что она вновь не одна, порывисто бросилась к нему, упала рядом и уткнулась ему в колени. Только теперь она заплакала — горько, навзрыд, как плачут лишь в детстве, пока есть вера в то, что взрослые все могут поправить, надо лишь показать им безмерность своих страданий, показать, что так, как есть, быть не должно.

Это продолжалось долго.

— Видишь, — негромко сказал старший брат, когда ее рыдания ослабели. — Видишь… Гвоздим дружка дружку… как попало. Только на это и хватает силенок. Конечно… что им беспокоиться, у них свои дела, а мы и сами себя прикончим. А чтобы настоящему врагу вломить!.. — Он изо всех сил ударил себя ладонями по голове. — Ну, не достать, не получается сразу — но своих-то, своих зачем?..

Он говорил медленно и совсем тихо, но с такой глубинной болью, что она затаила дыхание, боясь пропустить хоть слово, и только крепче обнимала его ноги. Он умолк.

— Вы, пожалуйста, не оставляйте меня одну, — шмыгая носом, выговорила она, с изумлением чувствуя, как произнесение этой фразы доставило ей странное, ни с чем не сравнимое наслаждение — но еще не в силах понять, что впервые в жизни говорит от души, так, когда любое, самое обычное слово оказывается откровением. — Пожалуйста.

— Ведь свои, свои… — почти простонал старший брат. — Но как это объяснить без крови?

— Женщины все очень плохие, но я буду очень, очень хорошая, честное слово, — сказала она, испытывая то же блаженство. Ей хотелось говорить еще и еще, но она не умела.

Он смолчал и только потрепал ее по голове, как трепал брата; а потом стал, успокаивая, гладить ее длинные волосы, продолжая смотреть на сверкающий горизонт — чистый-чистый.

Декабрь 1981,

Комарово

Тут тоже дата подлинная, и это второй «сонный» рассказ.

Сон, толкнувший меня к нему, был, пожалуй, еще проще и еще короче, чем тот, что я описал в связи с «Носителем культуры». Куда-то я опять бегу, и кругом — сплошная и довольно-таки аморфная опасность. Опять-таки не могу вспомнить, один я был или нет. Но знаю, что кругом — какие-то враги (как мой сын года в три объяснял мне свой страх оставаться одному: «А вдруг кто-нибудь плохой вылезет из-за лампы?») и попадаться им ни в коем случае нельзя, будет что-то невообразимо ужасное. Откуда я это знаю — я не знаю, но я в этом абсолютно убежден.

Переночевать мне повезло в какой-то заброшенной убогой избушке-сторожке. А утром, на рассвете, когда я вышел на крыльцо, чтобы продолжить свои бега, вдруг — с гулом по лесной дороге мимо избушки сплошной стеной проходит невесть куда и невесть откуда колонна каких-то военных машин. Не танки, не транспортеры — что-то не наше, кошмарное; на воздушной ли подушке, с лазерами ли вместо пушек… не понять. Идут, идут… Жуть и мощь, и нет им конца.

И нет им до меня никакого дела.

Домоседы

— Опять спина, — опрометчиво пожаловался я, потирая поясницу и невольно улыбаясь от боли. — Тянет, тянет…

— Уж молчал бы лучше, — ответила, повернувшись, жена. — Вчера опять лекарство не принял. Что, скажешь — принял?

— Принял, не принял, — проворчал я. — Надоело.

— Подумать только, надоело. А мне твое нытье не надоело? А мне надоело, что ты одет как зюзя. Хоть бы для сына подтянулся.

— Злая ты. — Я опустил глаза и с привычным омерзением увидел свой навалившийся на шорты, будто надутый живот.

Жена кивнула, как бы соглашаясь с моими словами, и вновь сквозь сильную линзу уткнулась в свой фолиант, — ослепительный свет утра, бьющий в распахнутые окна веранды, зацепился за серебряную искру в ее волосах, и сердце мое буквально обвалилось.

— А у тебя еще волосок седой, — сказал я.

С девчоночьей стремительностью жена брызнула к зеркалу.

— Где? — Она вертела головой и никак не могла его заметить. — Где?

— Да вот же, — сказал я, подходя, — не суетись.

— У, гадость, — пробормотала жена; голос ее был жалобный и какой-то брезгливый. — Давай, что уж…

Я резко дернул и сдул ее волос со своей ладони — в солнечный сад, в птичий гомон, в медленные, влажные вихри запахов, качающиеся над цветами. Жена рассматривала прическу, глаза ее были печальными; я осторожно обнял ее за плечи, и она, прерывисто вздохнув, отвернулась наконец от зеркала и уткнулась лицом мне в грудь, — очень славная женщина и очень странная, но — как я ее понимал!

— Спасибо, — сказала она сухо и отстранилась. — Глаз — алмаз. Чай заваришь? Сынище, наверное, скоро встанет.

Я заварил свежий чай покрепче и вышел, как обычно, потрусить в холмах перед завтраком; скоро шелестящие солнечными бликами сады остались справа, слева потянулись, выгибаясь, отлогие травянистые склоны, все в кострах диких маков; я уже различал впереди, над окаймлявшими стоянку кустами, белую крышу машины сына; я миновал громадный старый тополь; вот лопнули заросли последнего сада, встрепенулся ветер, и мне в лицо упал голубой простор — и Эми, сидящая перед мольбертом у самого прибоя.

Наверное, я выглядел нелепо и гротескно; наверное, я топотал, как носорог; она обернулась, сказала: «Доброе утро» — и, как все мы улыбались друг другу, безвыездно живя на острове едва не три десятка лет, — улыбнулась мне, эта странная и славная женщина, которую я, казалось, еще совсем недавно так любил. Она страстно, исступленно искала красоты, — она то писала стихи, то рисовала, то пыталась играть на скрипке или клавесине, и всегда, сколько я ее помню, жалела о молодости: в двадцать пять — что ей не восемнадцать, в сорок — что ей не двадцать пять; до сих пор я волок по жизни хвост обессиливающей вины перед нею и перед женою, словно бы я чего-то не сумел и не доделал, в чем-то подвел и ту и другую.

— Доброе утро, — ответил я.

— Правда же? Чудесное! А к тебе мальчик прилетел?

— Залетел на денек.

— У тебя замечательный мальчик, — сообщила она мне и указала кистью на машину: — Его?

— Его.

— Знаешь, — она смущенно улыбнулась, опуская глаза, — тебе это, наверное, покажется прихотью, капризом одинокой старухи, выжившей из ума… но, в конце концов, мы так давно и так хорошо дружим, что я могу попросить тебя выполнить и каприз, ведь правда?

— Правда.

— Он мне очень мешает, этот гравилет. Просто давит отсюда, сбоку, — такой мертвый, механический, навис тут… Понимаешь? Я не могу работать, даже руки дрожат.

— Машина с вечера на этом месте. Ты не могла сесть подальше, Эми?

— Нет, в том-то и дело! Ты не понимаешь! Здесь именно та точка, точка даосской перспективы, больше такой нет! Она уникальная, я искала ее с весны, тысячи раз обошла весь берег…

Наверное, это была блажь.

— Ты не попросил бы сына переставить гравилет — хотя бы вон за те тополя?

— Парень спит еще. — Я пожал плечами и вдруг опрометчиво сказал: — Сейчас я отгоню.

— Правда? — Эми восхищенно подалась из шезлонга ко мне. — Ты такой добрый! И не думай, милый, это не блажь.

— Я знаю.

— Я буду тебе очень благодарна, очень. Я ведь понимаю — сегодня тебе особенно не до меня. — Она вздохнула, печально и покорно улыбнулась. — А сколько, наверное, у твоей подруги нынче радостей и хлопот!

Нечто выдуманное, привычно искусственное чудилось мне в каждом ее слове — но нельзя же было ей не помочь, хотя я уж лет тридцать как не водил машину; я двинулся к гравилету, но Эми грустно сказала:

— А я… Ах. Я еще могу любить, но рожать — уже нет…

Я остановился. Все это звучало скорее претенциозно, нежели искренне, скорее банально, нежели красиво, это годилось бы в двадцать лет, но не в пятьдесят; мне было жаль эту женщину — но меня тошнило.

— В свое время ты мне говорила то же самое наоборот, — проговорил я. — Любить — уже могу…

Она бессильно, чуть картинно выронила кисть, тронула уголки глаз суставом указательного пальца.

— Я всегда… всегда знала, что этим испортила все, — пролепетала она. — Только потому ты и позволили мне уйти… Сейчас я заплачу. — Голос ее и впрямь был полон слез. — Почему ты меня не заставил?

— Я его перегоню, — ответил я.

Гравилет был красив — стремительный, приземистый, жесткий; правда, быть может, чересчур стремительный и жесткий для нашего острова с его мягким ветром, мягким шелестом, мягкой лаской моря; возможно, это была и не вполне блажь; так или иначе, я обязан был выполнить просьбу Эми, хотя это, по-видимому, обещало оказаться более трудным, нежели я полагал сначала.

Я коснулся колпака, и сердце мое сжалось, это было как наваждение — непонятный, нестерпимый страх; я не в силах был поверить, что смогу откинуть колпак, положить руки на пульт, повиснуть в воздушной пустоте… но что тут было невероятного?.. но, может, все же лучше дождаться сына?.. но я оглянулся, и Эми помахала мне рукою… я был омерзителен себе, но не мог переборот внезапного ужаса — тогда, просто перестав бороться с ним, я просто откинул колпак, просто положил руки на пульт, гравилет колыхнулся, повинуясь истерической дрожи противоречивых моих команд; чувствуя, что еще миг — и я не выдержу, я закричал и взмыл вверх; ума не приложу, как я не врезался в тополя, я не видел, как миновал их; машина ударилась боком, крутнулась, выбросив фонтан песка, замерла — хрипя, я вывалился наружу и отполз подальше от накренившегося гравилета. Все же я справился. Со стороны, вероятно, выглядело очень смешно, как я на четвереньках бежал к воде, но меня никто не видел, и, поднявшись, на дрожащих ногах я вошел в воду по грудь; вода меня спасла.

Блистающая синева безмятежно цвела медленными цветами облаков, море переполнено было колеблющимся жидким светом. Казалось, мир поет; в тишине отчетливо слышалась мерная, торжественная мелодия, напоминающая, быть может, молитву жреца-солнцепоклонника, мага, иссохшего от мудрости и горестного всезнания…

Я плеснул себе с лицо соленой водой.

…Обратный путь лежал почти через весь поселок, и на каждом шагу я улыбался и здоровался, здоровался и улыбался; все мы здесь знали друг друга, едва ли пятьсот человек, которым для работы нужны только книги, да письменный стол, да телетайп Информатория, или, как мне, синтезатор, — жители одного из многих поселков, рассыпанных на Земле специально ради тех, кому для работы нужны лишь книги да письменный стол. Я не смог бы теперь жить больше нигде.

Лишь дети навещали нас — дети, родившиеся здесь, но учившиеся, а теперь и живущие, в том мире, который читал наши книги, слушал наши симфонии, но занимался совсем другим. Когда-то поселок напоминал громадный детский сад…

Сын уже проснулся. С веранды слышался приглушенный разговор и счастливый женский смех; стараясь двигаться беззвучно, я обогнул дом и по наружной лестнице проник в свою комнату, потому что шорты действительно следовало снять, прикрыть драные саднящие колени длинными брюками…

— Ну наконец-то, — сказала жена, с хозяйским удовлетворением, рачительно отмечая изменения в моем туалете. — Мы уж тебя заждались.

— Простите, ребята, — покаянно сказал я. — Встретил Эми на стоянке.

— Ах, Эми, — значительно произнесла жена.

— Сидит, рисует. Представь, попросила перегнать машину со стоянки за тополя — дескать, мешает композиции.

Сын широко улыбался.

— Ну и ты?.. — спросил он.

— С грехом пополам, — засмеялся я и вдруг понял, что сквозь улыбку он смотрит на меня со смертельным беспокойством. Меня будто обожгло — он знал!.. он что-то знал о моем кошмаре! — Чаю мне, чаю горяченького! — Я с удовольствием и гордостью разглядывал его; он-то мог не стесняться, что на нем лишь кроткие шорты в облипочку и безрукавка, завязанная узлом на узком мускулистом животе, — он был стройный, жесткий, как его гравилет, глазастый — молодой; и ведь подумать только, какая-то четверть века промахнула с той поры, как несмышленый и шустрый обезьяныш с хохотом вцеплялся мне в волосы под мышкой и поджимал ноги, пытаясь на них повиснуть; какая-то четверть века; века. Века.

Мы завтракали и очень много смеялись. Внука хочу, с шутливой требовательностью говорила жена, понял? Лучше двух. Сама дура была, родила одного, таких дур на весь поселок раз-два и обчелся. Близняков давай, уговор? Мам, думаешь, с девушками так легко разобраться? Их знаешь сколько много? А Леночка, она ведь так тебе нравилась, даже гостить приезжали вместе, целовались тут под каждым густом… Не следовало ей говорить об этом столь бестактно, — Лена, младшая дочь Рамона Мартинелли, месяцев пять назад улетела на один из спутников Нептуна, и сын, навещавший нас за это время четырежды, выглядел явно замкнутее, чем когда-либо прежде; мы решили, что у них как-то не сладилось и он переживает ее внезапный, едва ли не демонстративный отлет; из-за фокуса Лены даже дружба наша с Рамоном и Шурой, его женою, чуть не разладилась, но оказалось, что их принцесса и с ними повела себя резко — записала лишь одно письмо перед отлетом, коротенькое, минут на семь, и, даже не заехав попрощаться, с тех пор вообще будто забыла о стариках. Знаешь, мам, ну просто невозможно выбрать. Шейх, подыгрывая сыну, с удовольствием ворчала жена. Гарем ему подавай… И все подкладывала мальчишке то ветчины, то пирожных, то пододвигалась к нему вплотную, проверяя, не сквозит ли на него из окна. Я слушал их смех, и он непостижимым образом укладывался на мелодию, подслушанную мною у мира сегодня; они словно бы пели, сами не подозревая об этом. Самоходный очистной комплекс — это, мам, еще тот подарочек. Нет, не по самому дну. Средиземное кончаем, осенью все звено перейдет в Атлантику…

Было уже сильно за полдень, когда мы поднялись наконец из-за стола, и тут сын спросил, есть ли у меня что-либо новое, а когда я кивнул, попросил наиграть.

Наверное, это действительно была плохая соната. Я делал ее без особого удовольствия и играл теперь тоже без удовольствия, но со смутным беспокойством, не в силах понять, чего мне в ней недостает; она казалась мне бегом на месте, рычанием мотора на холостом ходу — но это ощущение безнадежной неподвижности было у меня от всей нашей жизни, в первую голову — от самого себя; мне чудилось, будто я чего-то жду, долго и стойко, и музыка помогает мне скоротать время; я словно бы ехал куда-то и должен же был наконец доехать, — я заглушал это чувство исступленным метанием в невероятно сложном лабиринте кровяных вспышек и болезненных, почти человеческих вскриков; я знал, наверное, что никуда не приеду и нет никакого смысла в этом извилистом потоке организованного света и шума, пусть даже его называют музыкой, — все равно молодой мужчина с цепким взглядом и сильными руками, слушающий теперь меня, никогда больше не ухватится за мои пальцы и не позовет в холмы ловить кузнечиков, и будет прав, ибо его дела куда важнее моих; все равно мать этого мужчины никогда не сможет меня уважать, и будет права, ибо с самого начала я оказался не в силах вызвать в ней уважение; все равно ни одна женщина больше не скажет мне «люблю», и будет права, ибо я никогда не решусь позвать ее, боясь очередной вины, боясь предать уже трех; все равно у меня не будет новых друзей, ибо моя собственная душа уже не способна создавать ничего нового; эта скованность собой, эта обреченность на себя доводили меня до исступления, мне хотелось все взорвать, сжечь, и я давил на неподатливую педаль «крещендо» так, что стрелки на шкалах трепетали подле ограничителей, — вот о чем я думал, играя сыну свою сонату, и вот о чем я думал, когда ускользнули последние отзвуки вибрирующего эха, погасли холодные мечущиеся огни и наступила тишина.

— Такие цацки, — сказал я и откинулся в кресле.

— Потрясающе… Что-то итальянское, да?

— Верно, я немного стилизовал анданте… Заметно?

— Очень заметно и очень чисто. Эти зеленые всплески — как кипарисы…

— Усек? — удовлетворенно хмыкнул я. — Знаешь, была даже мысль в Италию слетать…

— И что помешало? — спросил сын с улыбкой, но мне вновь почудилась настороженность в его глазах.

— Да ничего. Не собрался просто. Собственно, что там делать. Про пинии Рима все до меня написали.

— Действительно! — облегченно засмеялся он. — Респиги, да?

— Молодец. Память молодая… так что, понравилось, что ли?

Он помедлил, прислушиваясь к себе.

— Пожалуй. Только зачем ты так шумишь?

Сердце мое сжалось.

— Все вокруг так… — я запнулся, подыскивая слово, — так бессильно… не знаю. Хочется проломить все это, чтобы чувствовать себя человеком. Вышло искусственно?

— Нет, очень мощно! Просто… приходишь домой усталый до одури, и хочется чего-то нежного, без надрыва и штурма, чтобы, — он усмехнулся, — чувствовать себя человеком.

Мы посмеялись. Потом я опрометчиво сказал:

— Я по характеру… ну, космонавт, что ли…

— Космонавт?! — Он резко выпрямился в кресле, реакция его была куда сильнее, чем можно было ожидать. Я замахал руками.

— В том смысле, что чего-то энергичного хочется. А жизнь вывернула совсем на другую колею. На остров этот сладкий. Я тебе рассказывал, как подавал в Гагаринское?

— Нет, — медленно произнес он.

— Стеснялся, наверное… разумеется, не прошел. Но был такой грех в ранней молодости. Бредил галактиками… Когда начались работы по фотонной программе, чуть с ума не спрыгнул от вожделения, все сводки, до запятых, знал наизусть. А теперь, хоть убей, даже не знаю, чем они там занимаются на Трансплутоне.

— Вот, значит, в чем дело, — с какой-то странной интонацией произнес мой сын.

Стена меж нами только толще сделалась от мое болтовни; наверное, со стороны я был смешной и жалкий; лучше бы сын зевал, скучал, не слушал — нет, он слушал внимательно, и что-то творилось в его душе, но мне чудилось страшное: будто в каждом моем слове он слышит не тот смысл, который пытаюсь высказать я, и каждое слово, которое он сам произносит, значит для него совсем не то, что для меня, — мы были так далеки, что нам следовало говорить лишь о пустяках.

— Ладно, — сказал я. — Пошли, что ли. Мама уж заждалась.

— Погоди, — сказал сын смущенно. — Знаешь что? Сыграй, пожалуйста, вокализ.

«Вокализ ухода». Он был написан очень давно, почти за год до рождения сына; жена тогда сообщила мне обычным, деловитым своим голосом, что полюбила другого и он зовет ее и ждет; к тому времени я уж понял, что мне не сделать из нее человека, которого я, хоть и не встречал никогда, люблю — и я сделал по крайней мере ее голос таким, какой мог бы любить, каким она, по моим понятиям, должна была бы сказать мне то, что сказала: печальным, нежным — призрачно-голубым; с тех пор она совсем перестала принимать меня всерьез, хотя почему-то не ушла; оказалось, мне приятно касаться полузабытого ряда «вокс хумана», извлекать те звуки и светы, которыми я очень давно — в последний раз — надеялся все переменить; я стал играть медленнее, мне жаль было кончать; едва ли не вдвое дольше обычного я держал финальный, алмазный стон, похожий на замерзшую слезу, — стон невинности, кающейся в своей вине, — но иссяк и он; чувствуя болезненно-сладкое изнеможение, я обернулся к сыну и, увидев слезы на его глазах, с удивлением подумал, что когда-то, очевидно, написал действительно сильную вещь.

Мы весь день провели на пляже. Много купались. Любовались острым парусом у горизонта, — Якушев, как обычно, крутился километрах в двух, не отплывая дальше — он сам рассказывал, какая жуть его берет, когда родной берег начинает пропадать. Потом с гитарой пришла Шурочка Мартинелли; я обрадовался, забренчал, они заплясали, и Шура, маскируясь бесконечными шутками, все пыталась что-то вызнать у сына о Лене. Очень много смеялись.

Потом вернулись домой и долго — дольше, чем завтракали, — обедали; мы еще балагурили, но в глазах жены уже стояла смертная тоска.

— Я провожу тебя, — сказал я, когда сын поднялся. — Надо сказать тебе кое-что.

— Тогда и я с вами, — заявила жена. — Чего мне тут одной-то куковать?

— Не-ет, у нас мужской разговор, — разбойничьим голосом ответил я и лихо подмигнул сыну так, чтобы обязательно видела она.

В розоватом небе над поселком, упругими толчками меняя направление полета, реяли медленные, громадные стрекозы.

Чуть не доходя до машины, сын остановился и нарушил молчание:

— Да, ты ведь что-то собирался мне сказать мужское?

Только он только сейчас вспомнил об этом! Голос у него был чрезвычайно небрежный.

— Хочу увидеть остров с высоты, — столь же небрежно ответил я. Я был готов к чему угодно, но он отреагировал пока вполне нормально:

— Да у меня же одноместная машина!

— Помещусь.

Он держался, но я чувствовал, что ударил его по какому-то больному месту, — это было нестерпимо, но у меня не было выхода. Я чувствовал, что если не разберусь сейчас и лишь попусту напугаю сына — он не скоро прилетит к нам вновь.

— Отец, да что тебе в голову пришло?

Я заулыбался и пошел к машине. С каждым шагом идти становилось все труднее, гравилет внушал мне тот же страх, что и утром, — нет, наверное, еще больший; но странно было вот что: раньше такого никогда не бывало, ведь мы с женой не раз провожали сына до стоянки, целовали, перегибаясь через борт, — впрочем, раньше я подходил к машине, твердо зная, что не полечу.

Сын догнал меня. Он совсем не умел притворяться, странный и славный мой мальчик, на лице его отчетливо читались растерянность, беспомощность… страх? Тоже — страх? Чего же мог бояться он?

Я положил руку на корпус — меня обожгло.

— Ну, тогда я один, — попросил я, едва проталкивая слова сквозь комок, заткнувший горло; сердце отчаянно бухало, хотя я еще стоял на земле. — На полчасика.

— Н-нет, — пробормотал он. — Одному — это уж… На такой машине в твоем возрасте — небезопасно, в конце концов! У тебя же сердце!

— Утром я летал прекрасно, — сказал я с улыбкой; она, кажется, не сходила с моего лица. — Не хорони меня раньше времени.

— Да я не хороню! — выкрикнул он. Продолжая улыбаться, продолжая смотреть сыну в глаза, я влез в кабину; он вздрогнул, сделал какое-то непроизвольно движение, словно хотел удержать меня силой, а затем тихо, но твердо сказал: — Я не полечу.

Тогда я опустил пальцы на контакты. Машина задрожала — так, наверное, дрожал я сам, — песок под нею заскрипел, и сын рванулся ко мне; я, улыбаясь, прижался к борту сбоку от кресла пилота и захлопнул колпак; я чувствовал напряжение, с каким сын ищет выход из неведомой мне, но, очевидно, отчаянной ситуации; машина невесомо взмыла метров на семьдесят — перед глазами у меня заметались темные пятна, и тут же сквозь гул крови я услышал голос:

— Видишь, тебе плохо!

— С чего ты взял? — выдавил я. — Мне хорошо, просто чуть укачивает с непривычки. Выше, выше!

Разламывалась от боли голова, но я снова видел и слышал отчетливо; мы поднялись метров на сто и зависли, будто впечатанные в воздух, — горизонт раздвинулся; солнце, громадное, рдяное, плавилось в сероватой знойной дымке, неуловимо для глаза падая за огненный горизонт.

На краю пульта прерывисто мерцала тревожная малиновая искорка. Я не знал, что это за сигнал. Я протянул к нему руку.

— Что это?

— Индикатор высоты, — произнес сын и вдруг испугался, будто сказал что-то запретное, и поспешно забормотал: — Здесь кончается уровень набора высоты, понимаешь, так что подниматься больше нельзя… — По этому бормотанию я и понял, что снова его первые слова имели тайный смысл.

— Ах, высоты!! — закричал я, не в силах долее сдерживать вибрирующего напряжения души; рука моя, вопросительно протянутая к индикатору, внезапным ударом смела с пульта ладони сына, другая упала на контакты, и машина, словно от удара титанической пружины, рванулась прямо в зенит; перегрузка была ослепительной, до меня долетел из мглы отчаянный вопль: «Не надо!!!» — и в тот же миг еле видные солнце, океан и небо пропали без звука, без всплеска, как пропадает в зеркале отражение. Гравилет стоял.

Гравилет стоял в громадном плоском зале.

Светящийся потолок. Свет мертвый, призрачный. Бесконечные ряды машин, погруженные в вязкий сумрак. Неподвижность, ватная тишина, как на морском дне.

Дрожащими руками я откинул колпак.

Пол тоже был мертвым. И воздух. Меня качнуло, я обеими руками ухватил за борт. Несколько секунд мне казалось, что меня вырвет. Но этого не случилось. Тогда я посмел обернуться к сыну.

Он скорчился на сиденье, спрятав лицо в ладонях.

— Что это? — тихо спросил я.

Он молчал.

Я осторожно провел ладонью по его голове.

Лет двенадцать я не гладил его по голове. Пожалуй, с тех самых пор, как окончился курс домашнего обучения и очень старый, седой человек — инспектор ближайшей школы на материке — увез его учиться.

На материке?!

— Что это такое? — спросил я, с наслаждением ощущая, как когда-то тепло его кожи, твердость близкой кости, шелковистость почти моих волос. Он помедлил и, не поднимая головы, глухо ответил:

— Звездолет.

Я ничего не почувствовал.

— Ах, звездолет, — сказал я. — Звездолет. Мы куда-то летим?

— Уже прилетели. Больше трех лет.

— Куда же? — спросил я после паузы.

Он снова помедлил с ответом. Казалось, произнесение одного-двух слов требует от него колоссального напряжения и всякий раз ему нужно заново собираться с силами. Я отчетливо слышал его дыхание.

— Эпсилон Индейца.

Я ударил плашмя прозрачный колпак. Громкий хлопок угас в сумеречной пустоте ангара. В отшибленных ладонях растаяла плоская боль.

— Долго летели?

— Двадцать шесть лет.

Я не знал, что еще сказать.

— Все хорошо?

— Хорошо. Да.

И тут меня осенило.

— Так это смена поколений!

— Да.

— Значит, тот инспектор школы…

— Один из пилотов. Они действительно учили нас…

— Пилотов… Подожди. А передачи? Новости всякие? Мой концерт в Мехико? Мы каждый день… Книги? Фильмы?!

— Информационная комбинаторика. Это Ценком.

— Ценком?

— Центральный компьютер. Он отвечал за надежность моделирования среды.

Сын поднял лицо наконец. Это было страшно. Он переживал сейчас такое горе, какого я и представить, наверное, уже не мог. И горе это было — боль за меня?

— А ну-ка возьми себя в руки! — резко сказал я.

Это выглядело, конечно, нелепо и смешно, как дешевый фарс, — тонконогий пузатый композитор призывал к мужеству звездоплавателя. Но мне было странно весело, точно я помолодел. Сердце билось мощно и ровно. Я был удивлен много меньше, чем должен был бы удивиться. Собственно, я всегда знал это, всегда ощущал все это — ожидание, бешеный полет и сверхъестественное напряжение, пронизавшее неподвижность вокруг; и вот я прилетел наконец!

— Я должен все увидеть.

Он молча поднялся, и мы двинулись, лавируя между машинами; лифт вознес нас куда-то высоко вверх, мы оказались в коридоре, пошли. Коридор медленно уходил влево. Впереди и слева стена раскололась, выбросив изнутри сноп нестерпимого, ядовито-алого света, и в коридор вышли два человека в блестящих пластиковых халатах до пят и темных очках, плотно прилегающих к коже; из-за очков я не смог понять, чьи это сыновья. Они увидели меня и остолбенели, один схватился за локоть другого. Не замедляя шага, мы прошли мимо, и вскоре стена рядом с нами вновь раскололась. Мой сын сказал:

— Вот планета.

Я увидел их планету.

Мягкая, тяжелая голубая громада висела в звездной тьме.

— Мы на орбите? — хрипло спросил я.

— Да.

Стена за нами закрылась. Я подошел к пультам, над которыми возносились экраны, опустился в кресло — наверняка в кресло одного из пилотов, возможно, от старости уже умершего; я понимал, что мне не следует сидеть в нем, но ноги мои вдруг снова совсем ослабели.

— Когда же назад? — спросил я.

Сын помотал головой.

— Что… н-нет?

— Никогда назад, — медленно проговорил он. — Мы — человечество. Два корабля уже идут с Земли следом.

— Подожди. — Мысли у меня путались; шок проходил, и я начал понимать, что ничего не понимаю. — Подожди. Давай по порядку.

Он молчал.

— Ну что ты дуришь, — ласково сказал я.

Он сел на подлокотник кресла рядом со мною.

— Нравится?

— Очень, — искренне сказал я.

— Там, вблизи, — еще прекраснее. Дух захватывает иногда.

На нижнюю часть гигантского туманного шара стала наползать тень.

— Ну?

— Что тебе сказать… Были отобраны люди с чистыми генотипами, со склонностью к уединению, с профессиями, предполагающими индивидуальный, кабинетный труд. Согласие участвовать дали процентов шесть из них. Еще полпроцента отсеялось за год тренажерной проверки. Остальные составили экипажи кораблей, ушедших к пяти звездам.

— Но… подожди, что ты такое говоришь?! — Я почти рассвирепел. — Почему мы ничего?.. — Я не умел сформулировать вопрос, любая попытка облечь происшедшее в слова делала его настолько диким и невероятным, что язык отказывался повиноваться. — Мы же все знаем… считали… что — на Земле!

Он покачал головой.

— Да-да… Память о собеседованиях была блокирована, а легкое внушение закрепило уже сложившиеся склонности к замкнутому образу жизни, неприязнь к технике… это оговаривалось сразу и, наверное, отпугнуло многих… Вот почему я так растерялся утром — ведь ты просто не мог поднять гравилет…

— Но зачем? Зачем, ты мне можешь сказать?

— Разве ты не понимаешь сам? — устало спросил он. — Чтобы жизнь была полноценной, нужно жить на Земле.

— Но пилоты…

— Пилоты! Профессионалы в летах! Их было шестеро — и пятерых уже нет… ну что они могли? Только контролировать полет, только руководить… помочь учиться на первых порах… Кто рожал бы детей? Хранил и умножал ценности духа? И не забывай о… о нас. Если родители не живут, а только ждут… — Он помолчал. — Ригидная установка на неполноценность бытия и ожидание чудесной, осуществляемой кем-то внешним перемены… — Он качнул головой безнадежно. — Десяток тяжелейших комплексов и маний, поверь, все просчитано не раз и не два. Когда освоим планету, память вам деблокируют, мы уже нашли похожий остров, даже профиль литорали подправили, чтобы совпадение было полным… чтобы вы могли купаться, как всегда — тут отмель, тут валуны…

— А если кто-то не доживет?

— Так в чем беда? То-то и оно! Он так и не узнает ни о чем. Всю жизнь он прожил, полноценно… на Земле, понимаешь? На Земле…

Стало совсем темно.

— Я часто восхищаюсь вами, — вдруг сказал он. — Более четверти века встречать одних и тех же людей, с которыми не связан никаким общим делом, только близостью жилищ — и не возненавидеть друг друга, сохранить дружбу, любовь, остаться людьми. Вырастить детей…

— Смешно, — выговорил я. — Значит, все, что мы там вытворяем, никому не нужно. Просто чтобы время скоротали от того момента, как родили вас, до смерти. Никому…

— Мы для тебя — никто? — тихо спросил он.

Я поднялся.

— У нас будет своя культура. Понимаешь? Нормальная. Которую вы создавали не штурмуя, а… живя. И ваши внуки… — Он запнулся, а потом заговорил с какой-то ледяной яростью, от которой голос его затрепетал, как крылья бабочки на ветру: — Наши дети будут учиться у вас! Не только у нас — но и у вас! Там, внизу, когда она станет Землей, эта проклятая планета!

Под нами была ночная сторона. Я вдруг заметил, что из глубины ее мерцают смутные сиреневые искры.

— Ваши города?

Он проследил мой взгляд удивленно, потом горько усмехнулся.

— Если бы..

Я не стал уточнять. Не имел права. О нас я узнал. А о них…

— Я останусь здесь.

— Что ты говоришь… — ответил он безнадежно.

— Я останусь здесь! — жестко повторил я. — Здесь!!

— Папка! — Его голос опять задрожал. — Ну что ты здесь сможешь делать?

Атмосфера запылала радужными кольцевыми сполохами; я смотрел на разгорающийся день и всей кожей ощущал стремительный и бессмысленный бег давно пришедшего к цели звездолета.

— Как вы ее назвали?

— Шона.

— Странное название.

— По имени первого из тех, что здесь погибли.

Я задохнулся на миг. Но когда перевел дыхание, спросил лишь:

— Первого?

— Да. — Его лицо как-то вдруг осунулось, обледенело. — Там все довольно сложно… Один из пилотов погиб в первый же месяц. А… а недавно… еще.

— Кто?

— Лена Мартинелли.

До меня дошло только через несколько секунд. Потом я спросил:

— Что?

Сын не ответил.

— Она ведь на Нептун… — Я осекся. Сын молчал. — Рамон ведь письмо получил: папа, мама, улетаю на «Нептун-7», новая интересная работа, она же щебетала, как всегда!

— Письмо… — проговорил он с презрением и болью. — Записи, отчеты, которые она надиктовывала, — их масса в архиве. Я написал текст, Ценком синтезировал голос.

— Ты?

Он смотрел мне прямо в глаза.

— Конечно. Кто смог бы еще? И буду снова, Шура волнуется. За это теперь всегда буду отвечать я. Я ведь знал ее лучше всех — как говорит, как шутит… — У него задрожали губы, и я вдруг увидел маленького мальчика, брошенного в адскую мясорубку и ставшего ей сродни. — Ну что смотришь так? Смертей не планировали на Земле! А если и планировали, так нас не предупредили о том! А выкручиваться нам! — Он отвернулся, сгорбился, и вдруг я увидел старика. — Она любила твою музыку… Хотела сына, мечтала, что он станет музыкантом, как мой отец. Когда ее хоронили, звучал вокализ…

— Мой? «Вокализ ухода»?

Подругу моего мальчика хоронили под мое давнее хныканье по поводу того, что моя благоверная вздумала сильнее обычного покрутить хвостом?

— Ну, хорошо, — с бешенством сказал я. — Прекрасно. С нами они поговорили. Облапошили по всем правилам уважения к человеку… по последнему слову гуманизма. Но вас-то! Вашими судьбами так распорядиться! Ведь вы даже не родились еще, они вас только планировали к рождению, высчитывали вам наши гены! Знай борись со злом, которое навязали, в которое ткнули с младенчества, за то добро, которое не сам себе избрал!

— Да разве в этом дело, — тихо ответил он.

Мы говорили на разных языках. Я витал среди этических абстракций — он рапортовал о степени продвижения к цели. Кто был прав? Никто — потому что никто ничего не мог изменить. Все — потому что все делали всё, что только могли. И тогда я просто опустился перед ним на колени, обнял руками и прижался щекой к его щеке. Мне некого было винить. А ему некого было винить, кроме меня. Только я распорядился его судьбой, отказавшись от памяти, понимания и ответственности ради детской мечты; подарив ему жизнь в искусственном мирке, созданном вовсе не для людей — нет, для выполнения задачи, мирке, само существование которого было нацелено, запрограммировано изначально… А что чувствовали наши мальчишки и девчонки, в двенадцать лет попадая из детства в эту рубку? И что думали о нас? Почему не стали нас презирать?

Они станут ненавидеть Шону, которая раньше или позже станет им домом, и любить Землю, как любят сказочных голубых принцесс…

А что будем любить и ненавидеть мы?

Сын поднял меня, как перышко; поставил на ноги. Кажется, он был испуган.

— Отец, что ты…

Хорошо, что нас не видят, вдруг пришло мне в голову; с запозданием я увидел себя со стороны — пародия на Рембрандта, возвращение блудного отца…

Тонкий, прерывистый звук раздался откуда-то слева, прервав мои самоуничижения. Сын сказал: «Прости» — и подбежал к одному из пультов. Не садясь, положил руки на контакты, прикрыл глаза — видимо, считывал какой-то сигнал. Это длилось секунд пять, потом он открыл глаза, перекинул несколько рычажков, наклонился к затихшему пульту, заговорил — будто на неизвестно мне языке. Беззвучно вспыхнул целый ряд дисплеев. Мне захотелось исчезнуть. Сын опять прикрыл глаза, опять был с кем-то на контакте.

Минуты две спустя, услышав его приближающиеся шаги, я повернулся к нему снова. Краем глаза я успел увидеть на большом экране стремительно ускользающий к планете смутный силуэт.

— Прости, — повторил сын. — Опять биошквал. — У него был виноватый голос. — В Аркадии теперь несладко, нужен срочный контрпосев…

— Мне пора домой, — ответил я.

Он долго заглядывал мне в глаза больным, несчастным взглядом.

— Пойми. Вид, который прекращает расширять ареал обитания, вырождается, — проговорил он так, словно это все объясняло и оправдывало. — Попросту гибнет.

— Я знаю, — ответил я и кивнул, потому что это действительно все объясняло и оправдывало. — Если бы все были такими домоседами, как мы, — я показал вниз, — неандертальцев давным-давно переели бы саблезубые тигры. Я другого не понимаю. Как это я решился тогда?

— Ты молодец, — искренне сказал он и застенчиво, неловко тронул меня за плечо. — Я очень счастлив, что… — Горло у него вдруг захлопнулось, он сердито мотнул головой. — Вы только не беспокойтесь там. В субботу я уже опять прилечу. В общем-то, самое трудное мы уже сделали.

А я подумал: жизнь так устроена, что самое трудное всегда еще только предстоит сделать. Но я не стал говорить этого сыну — он понимал это не хуже меня. Наверное, даже лучше.

…С моря веял теплый широкий ветер; песок был мягким и шелковистым, и, уткнувшись в него лицом, я лежал очень долго.

У гравилета мы обнялись — не как отец и сын, но как двое мужчин, соединенных наконец общей целью, общим делом, общим смыслом, — а потом гравилет стал медленно погружаться в небо, я махал ему обеими руками, Венера льдисто пылала в зареве заката, и розовеющий гравилет пропал, встал на свое место в сумеречном ангаре — тогда я упал без сил на прохладный шелковистый песок и лежал очень долго.

А потом я шел домой и говорил: «Добрый вечер», а мне, улыбаясь, отвечали: «Добрый вечер», а я думал: и он захотел лететь, и она решилась на это; на верандах горели лампы, искрилась вокруг них мошкара, доносились звуки транслируемой из Монреаля хоккейной игры… а без нас создавался мир, от красоты которого у наших детей захватывает дух, — и только от наших детей зависит, каким он будет… а невообразимо далеко по нашему следу шли еще корабли… Широкоплечий мужчина сидел на лавке перед коттеджем и неторопливо, с удовольствием курил трубку — в сумраке серебрились его седые усы; медовый запах табака смешивался с вечерним ароматом цветов.

— Добрый вечер, — сказал я.

Он вынул трубку изо рта.

— Добрый, добрый. Что-то ты давненько не захаживал.

— Сонату кончал.

— Когда позовешь слушать?

— Не знаю… Новое забрезжило. Что ты-то с Шурой не пришел нынче на пляж?

— Да знаешь… бывает. Работалось хорошо, жаль было отрываться… Шура надеялась, девчонка хоть твоему напишет. Нам казалось, она очень его любит.

— За что его любить, шалопая.

Рамо засмеялся.

— Я-то понимаю, что случиться ничего не могло, просто девчонке, как это у вас говорят… вожжа под хвост попала, — произнес он старательно и со вкусом, — но попробуй это Шуре объясни. Может, зайдешь?

— Прости, боюсь, моя меня уже заждалась… передавай Шурочке привет, мы обязательно на днях заскочим. И пусть не волнуется попусту — скоро обязательно придет письмо, я уверен.

Из коттеджа Эми слышались музыка, смех, какие-то выклики — там отдыхали, и я подумал: а сколько же энергии ушло на то, чтобы донести эту женщину до Эпсилона Индейца, сколько антиматерии превратилось в неистовый свет, разгоняя до субсветовой скорости, а затем затормаживая ее тело, так и не давшее продолжения? И еще я подумал: но ведь она тоже согласилась тогда? А если рассказать ей? Я усмехнулся: пожалуй, она стала бы гордиться собой еще больше, она любила обманывать ожидания; делать то, чего от нее ждут, всегда казалось ей унизительным; пожалуй, она стала бы говорить, что свершила подвиг — отказалась от женского счастья, но не родила детей на заклание звездному Молоху… Но ведь именно выполняя ее нелепую прихоть, я поднял себя на дыбы и проник в тайну — случайно ли это, или здесь есть некий парадоксальный смысл?

Жена ждала на веранде, где мы ее оставили; казалось, она просто не трогалась с места эти два с половиной часа.

— Ты долго, — сказала она, а я подумал: она тоже тогда решилась. — Я уже начала беспокоиться.

— Ну о чем тут беспокоиться? Мы поболтали, потом еще искупались чуток… Потом я Рамона встретил, он нас в гости…

— Купались? Вечером? А твоя спина?

— Знаешь, — я от души рассмеялся, — я про нее и забыл на радостях.

— Это не годится. — Она решительно встала, ушла в столовую и вернулась через полминуты с таблеткой в одной руке и стаканом апельсинового сока в другой. — Выпей-ка. Знаешь, я сама лишней химии не люблю. Но это хорошие таблетки.

— Конечно, выпью, — сказал я и выпил. — Так приятно, когда ты заботишься.

— Кто о тебе еще позаботится, — вздохнула она и немного тщеславно добавила: — Не Эми же… Как ваш мужской разговор?

— Как нельзя лучше. Представь, уговорил его прилететь в следующую же субботу.

— Он очень прислушивается к твоим словам.

— Это потому, что я мало говорю, — пошутил я.

— Разговор касался… Шуры? — с усилием произнесла она, не глядя на меня.

— И Шуры тоже. И Лены тоже. Успокойся, все в порядке.

Она решительно тряхнула головой.

— Все же ты напрасно его так задержал. Теперь ему вести машину в темноте.

— Он справится, — сказал я, пересаживаясь на пол рядом с женою, и потерся лицом о ее гладкое колено; словно встарь, словно я вновь стал настоящим, у меня перехватывало горло от нежности. Жена с некоторым удивлением посмотрела на меня сверху, а потом, будто вспомнив, что надо делать, положила руки мне на плечи. Я хотел поцеловать ей руки, но она сказала:

— Конечно, справится. Такой большой мальчик. Да и кровь в нем твоя, настырная. — Пальцы ее чуть стиснулись на моих плечах. — А все равно… — Она вздохнула. — Ох, что-то на сердце неспокойно.

— Наверное, давление меняется, — сказал я.

Апрель 1982,

Ленинград

Наверное, это единственный рассказ, который я придумал нарочно.

В ту пору меня корежил очередной творческий кризис и я жутко комплексовал от остро переживаемого собственного бесплодия. Конечно: после университетских и аспирантских тучных лет, когда что ни год — то повесть или даже вот совсем еще недавно — роман «Очаг на башне» (первый вариант, разумеется), вдруг началось совсем иное: рассказик или два в год если напишутся, то и спасибо. Был момент, когда я даже начал уговаривать себя: ну ты ж профессионал, ну ты ж сколько лет уж бумагу мараешь — так попробуй что-то чисто на ремесле придумать да накорябать, ну! Три дня ходил… Как это у Лема: дракон трясся-трясся и все-таки извлек из себя квадратный корень. Так и я. За три дня дальше фразы «В хроноскафе запахло горелым…» я не ушел.

Тогда я окончательно понял, что без музы я — ничто.

В случае с «Домоседами» музой оказался Слава Витман — известный ныне писатель Святослав Логинов. Мы возвращались из семинара вдвоем (нам было постоянно по дороге) и разговорились о судьбе своей печальной; в частности, он поведал мне о своем нереализованном замысле: мол, пытался когда-то написать о субсветовом полете к другой звезде в стиле знаменитого в то время «Поколения, достигшего цели» — да заскучал. Он, в сущности, взял меня на слабо. Я сказал, что его уделаю. Он сказал, что ради бога, он все равно к подобной ерунде никогда не вернется.

Рассказ был написан, наверное, дня через четыре после этого разговора.

Еще через месячишко я стал его вытачивать. Или, как я еще люблю это называть, работать уже лобзиком, заниматься не пилением, а выпиливанием. В этом рассказе я впервые осознанно стал приводить форму к единству с содержанием; мне показалось любопытным постараться передать структурой текста (именно потому рассказ написался от первого лица — чтобы он звучал как один внутренний монолог) структуру жизни на острове; ее вязкость, ее медлительность, ее закольцованность… Отсюда бесконечные фразы рассказа, разбитые точками с запятой — которые, насколько мне удалось это сделать, сразу укорачиваются, как только главный персонаж попадает в иную обстановку, — и снова возвращаются, когда возвращается на остров он.

Ну и, конечно, в ту пору нельзя было без фиги в кармане, без эзопова языка, без замаскированной антисоветчины. Кто не сделал, тщательно спрятавшись в ближайшие кусты, лягающего движения в сторону Советской власти, тот, почитай, и не написал ничего, только зря бумагу замарал.

Как я гордился фразой «Это Ценком… Центральный компьютер. Он отвечал за надежность моделирования среды…»! Ведь это ж не Центральный компьютер какой-то, это Центральный Комитет! Вот вам! Имеющий глаза да увидит, имеющий уши да услышит! А когда я написал про Эми, что она «не родила детей на заклание звездному Молоху» — я просто щенячье повизгивал, восторгаясь собой, ведь не придраться ни к чему, но в то же время всякому, мол, мыслящему человеку ясно, что имеется в виду Кремль с красными звездами на башнях!

Стыдобища. Ведь двадцать восемь лет мне уже было — а дебил дебилом.

Что же касается моих настоящих, не выдуманных, не вычитанных и не нанесенных интеллигентным окружением ощущений и предчувствий, которые исподволь проникли из меня в этот рассказик…

Это же надо обладать таким даром предвидения! Весна 82-го… Все казалось незыблемым, даже окостенелым, забетонированным на века — но уже в двух шагах была гостеприимно разинутая пасть перемен. До смерти Брежнева оставалось полгода…

А впрочем, при чем тут наш конкретный Брежнев? Теперь, когда ушли в прошлое (надеюсь, безвозвратно) вульгарные представления о том, что стоит только свалить некий строй — как сразу само собой наступит счастье (так думали большевики, так думали правозащитники; бог даст, так думать больше никто не будет, а кто говорит нечто подобное — тот уже ничем не думает, просто вербует), и литература перестала воевать со строями, она получила возможность заняться по-настоящему серьезными и важными вещами. Другое дело, захочет ли она это делать… ну да не о том речь.

Мой сын родился через каких-то восемь месяцев после того, как советские спецподразделения штурмовали к Кабуле дворец Амина. Мог ли я помыслить тогда, что ему исполнится тринадцать (приблизительно столько же, сколько было детям островитян, когда пилоты забирали их от родителей в свою рубку) за месяц до того, как российские войска будут громить Белый дом посреди Москвы?

Могли ли помыслить помещики Николаевской эпохи, все эти Маниловы и Ноздревы, что их детям предстоит жить в эпоху Александровских реформ с ее чуждыми им всем надеждами и ровно столь же чуждым угаром? Могли ли афиняне, зачинавшие своих отпрысков в золотой век Перикла, отца европейской демократии, хоть мозжечком предвидеть, что отпрыски (те, кто выживет) будут взрослеть, когда этот самый отец затеет Пелопоннесскую войну, а та бесповоротно надорвет античную цивилизацию и отдаст Элладу тоталитарной Спарте?

Мы всегда, во все века рожаем детей для совершенно иного, совершенно чужого мира, о котором не имеем ни малейшего представления в ту пору, когда дети появляются на свет. Вот, по сути дела, о чем этот рассказ.

Конечно, я ничего этого не понимал, когда его писал, и уж подавно не смог бы всего этого сформулировать. Мне важно было вольнодумство свое показать.

Но — чувствовал, салага. Все чувствовал…

Пробный шар

1

Спрогэ, везший сменные экипажи для мирандийских станций, сообщил, что встретил за орбитой Юпитера искусственный объект внеземного происхождения. Новость быстро облетела всю Солнечную, к месту встречи потянулись корабли. Объект оказался идеальным шаром полутора километров в диаметре. Ни на какие сигналы шар не отвечал, локация и интролокация не дали результатов. Но шар словно играл в поддавки. Явно видимая кнопка оказалась слишком соблазнительной, и кто-то не удержался.

Как и следовало ожидать, сразу за люком оказалась небольшая камера, отделенная вторым люком от недр Шара. Второй люк открылся столь же легко. Загадки сыпались одна за другой, все быстрее — первый люк закрылся, но связь с исследовательской группой не прервалась. Захлебываясь от волнения, перебивая друг друга, исследователи сообщили, что попали в совершеннейшим образом смоделированные земные условия и что им очень неловко оставаться в скафандрах, — по пояс в траве они шли к зарослям кустарника, тянувшимся по берегу реки.

— Ужас, как мы давим траву, — сказал начальник группы. — За нами такой след остается…

Уже тогда мелькнула мысль: это — ловушка.

Он вошел в стадо.

Овцы переговаривались почти человеческими голосами. Если прикрыть глаза, могло показаться, будто впрямь это люди нескончаемо дурачатся, взмемекивая кто во что горазд. Когда в разноголосом множественном блеянии проскальзывала пауза, становился отчетливо слышен звонкий, плотно висящий в воздухе хруст отщипываемой травы. Овцы безо всякого интереса скользили взглядами по Андрею и флегматично отодвигались, если он подходил слишком близко. Одного очень уж симпатичного, увлекшегося едой барашка Андрей, не удержавшись, погладил по спине — тот, не разгибаясь, сиганул в сторону и тут же опять захрумкал. Пастух дремал поодаль, прикрыв коричневое лицо соломенной шляпой и подложив под голову эластичный кожух радиобича, а рядом лежала собака и неприязненно косилась на Андрея, вывалив широкий язык. Воздух был мягок, словно шелковист, и полон то сладковатых, то горьковатых запахов вечерней степи; желтые лучи солнца медленно катились по склонам холмов, и все умиротворенно занимались своими делами: овцы лопали траву, пастух спал, собака следила за праздным чужаком. И только он, чужак, шлялся попусту и, наверное, мешал.

«Все-таки вечер — самое красивое время суток, — подумал Андрей и стал неторопливо всходить по отлогому склону. — В утре есть что-то ложно-бравурное…» Он посмотрел на часы. Сима никогда не опаздывала.

На гребне холма, шагах в двадцати от могилы Волошина, раздвинув колючую траву прозрачным днищем, стоял маленький гравилет. Андрей откинул фонарь и еще раз обернулся.

Степь волнами уходила вдаль. Громадное медное солнце плавало в пепельном небе, едва не касаясь неровного, туманного горизонта; низины утопали в дымке, над которой парили серо-синие округлые вершины далеких холмов. Овцы теперь казались не больше блох, но стояла такая тишина, что даже сюда долетало из прозрачной глубины едва слышное, но отчетливое блеяние и позвякивание колокольчиков. Благодать-то какая, с печальным восторгом думал Андрей. Вот идти бы туда, идти просто, ни для чего, взлетать, словно лодка на гребень одной волны, потом другой, третьей, без конца — только простор, ветер, трава… От красоты и покоя щемило сердце. Лолу бы позвать, она так хорошо красоту чувствует, даже сама хорошеет… Стало совсем грустно. Сима сюда точно не полетит. Хоть бы кусочек этого до нее донести… Поколебавшись — жаль было убивать цветы, — он осторожно сорвал три прекрасных мака, сел в гравилет и, положив цветы на сиденье рядом с собой, поднял машину в воздух. Холмы уплыли вниз, и от горизонта поползло, затекая между отрогами холмистых гряд, плоское темное море.

Трасса была плотно забита — после рабочего дня с севера спешили к морю любители вечернего купания и, спускаясь со скоростных уровней, в одном ряду с Андреем растекались по побережью. Андрей задал программу и на семь минут отдался во власть диспетчерской, бездумно глядя на скользящие тут и там верткие силуэты; в авторежиме он вписался в посадочную спираль и, снова перейдя в приземном уровне на ручное управление, неспешно повел гравилет над Ялтой, высматривая с высоты двухсот метров посадочную площадку на крыше «Ореанды».

Набережная, как всегда, была переполнена. Но под Большим Платаном было, как всегда, хорошо. Переложив маки в левую руку, Андрей похлопал Платан по необъятному стволу, затянутому теплой, как человеческая кожа, корой, глянул вверх, в бездонное варево листьев, а потом, будто испросив у Платана удачу, в который раз за последние дни набрал номер Соцеро. Соцеро, в который уже раз, не ответил. Андрей подбросил кругляшок фона на ладони. Ему больше некуда было звонить. Он хотел было спрятать фон, но какой-то седой мужчина с тонким лицом музыканта попросил дать его на минутку, позвонить. Андрей с удовольствием протянул ему фон и, чтобы не смущать, отвернулся к морю. «Нет; они сказали — нет, — негромко и поспешно втолковывал музыкант. — Меркурий совсем закрыт, что-то строят. Придется ограничиться астероидами и Марсом, там есть очаровательные места…» Интересно, подумал Андрей. Что там могут строить опять? Может, нужны пилоты-одиночки? Впрочем, Соцеро бы сказал. Хотя Соцеро куда-то сгинул, звоню ему, звоню… Но это же последний друг, настоящий. Гжесь ушел в Звездную. А Марат — погиб на этом… этом проклятом… Неужели в Марате все дело, в сотый раз спросил он себя. Неужели, если бы среди других не оказался мой Марат — я спокойно сообщил бы на Землю координаты, спокойно дождался бы патруля… как ни в чем не бывало поволок бы дальше свои семьсот двадцать тысяч тонн паутинных металлоконструкций? Он не мог вспомнить, думал ли тогда о Марате. В памяти осталось лишь ощущение ледяной, непреклонной ненависти.

Ближе к «Эспаньоле» расфуфыренная круговерть становилась все гуще. Здесь уже никто не смотрел с восхищением и завистью на неистовый пламень диких маков, которые полчаса назад Андрей сорвал для Симы далеко в степи, стремясь донести до нее хотя бы тень степного великолепия. Идти среди фланирующей толпы было неприятно. Андрей спустился на пляж и сразу заметил одинокого мальчика лет семи, скучливо играющего на пустеющем к вечеру берегу, — он неумело и словно бы чуть принужденно пускал «блинчики» по гладкой поверхности дымчато-розового моря. С удовольствием загребая стучащую гальку туфлями, Андрей подошел к мальчику.

— Ты что творишь, убоище? — спросил он. — Там же девочка плавает, смотри, какая красивая. Ты ей голову разобьешь.

Мальчик обернулся. Он совсем не был похож на сына Андрея — длиннолицый, мрачный — и глядел исподлобья.

— Не разобью, — угрюмо ответил он. — Мне туда не дострелить.

— А если случайно дострелится? Несчастный случай на то и случай, что происходит случайно. — Андрей, присев, собрал несколько плоских голышей. — Да ведь и девочка не знает, что тебе не дострелить, ей страшно. Видишь, уплывает?

— И пусть уплывает.

— Ну, ты, брат, загнул, — возмущенно проговорил Андрей и аккуратно положил маки на гальку. — Прежде чем стрелять, проверь, нет ли кого на линии выстрела, причем обязательно с запасом. Потом берешь камень за ребрышки, приседаешь и кидаешь параллельно воде. Вот так. — Андрей показал. Мальчик слегка взвизгнул. «Да, — усмехнулся Андрей, — такого рекорда мне до конца своих дней не повторить. Бывает же… Чуть в Стамбул не ускакал». — Понял? — спросил он мальчика. — Смотри еще раз.

Он тщательно изготовился, внутренне уже оплакивая свое фиаско, и камень едва не сорвался, но ничего — проплюхался бодренько, а через секунду там, где он прошел, вынырнула лысая голова в маске и стала шумно, с удовольствием отфыркиваться. «Тьфу ты, черт, — ругнулся про себя Андрей, мгновенно покрываясь потом. — Вот же — опять неконтролируемые последствия, сейчас бы как влепил… Муравейник».

— Дерзай, — сказал он. Мальчик смотрел на него с восторгом. — Во-он туда кидай.

Мальчик взял голыш и спросил:

— Я правильно делаю?

— Правильно, — одобрил Андрей, сел рядом с мальчиком, обхватил колени руками, и уставился на море — громадное дышащее зеркало, расплеснутое от горизонта до горизонта.

Мальчик отставил одну ногу и пригнулся, смешно оттопырив попу.

— Я правильно делаю? — Он хотел, чтобы на него все время смотрели.

— Правильно, — сказал Андрей.

Мальчик замахнулся, задал опять свой вопрос и выронил голыш.

— Неправильно, — сказал Андрей.

Несколько минут они так играли, но мальчику быстро надоело. Лицо его вновь стало унылым. Андрей вскочил и выворотил изрядный валунище.

— А вот сейчас будет блин так блин! — закричал он и, как ядро, пустил камень в воду.

Поверхность вздрогнула, лопнула, выбросила вверх длинный, шипящий белый всплеск. Мальчик с облегчением засмеялся, схватил первый попавшийся булыжник и, с трудом его подняв, неумело кинул метра на полтора от берега.

— Вот блин так блин! — завопил он тоненьким голоском.

— А вот сейчас будет всем блинам блин! — завопил Андрей тоже тоненьким голоском, подхватил мальчика и, как был в одежде, вломился в воду. Вода была чудесная, нежная, теплая — казалось, если попробовать ее, она окажется не соленой, а ароматно-сладкой, настоянной на розовых лепестках. Мальчик визжал, заходясь от смеха, и бил по воде руками и ногам; с берега, улыбаясь, смотрело человек двадцать. «Бл-и-ин!!» — закричал мальчик, но Андрей уже увидел мужчину в очень яркой рубашке, завязанной на животе узлом, и очень ярких плавках; мужчина озабоченно спешил с громадным, очень ярким полотенцем в руках.

Андрей сразу же выволок мальчика на сушу, и тот бросился навстречу спешащему с криком: «Папа! Пап! Во здорово!!» С Андрея текло. Мужчина подошел ближе и — остолбенел, глядя Андрею в лицо. «Узнал, что ли», — с досадой подумал Андрей.

— Это вы? — потрясенно спросил мужчина. С давних пор есть лишь один ответ на этот вопрос.

— Нет, — сказал Андрей, — это не я.

На подмогу мужчине перемещалась полная, тоже очень ярко одетая красивая женщина. Мальчик еще дергал отца за руку: «Ты почему никогда не пускаешь блинчики, пап?» — но отчетливо повеяло морозом. Мужчина поколебался секунду, а потом решительно набросил полотенце на сына, как набрасывают платок на клетку с птицей, чтобы птица замолчала.

— Как вам не совестно, — процедила женщина. — Я вас давно заметила и позволила немного развлечь Вадика, но это слишком.

— Простите, — покаянно сказал Андрей. Ему было неловко и совестно. — Знаете, пацан стоял такой одинокий, прямо жалко стало…

— Духовно богатый человек никогда не бывает одинок. Я поощряю, когда Вадик оказывается в состоянии развлечь сам себя.

— Простите.

Ожесточенно растираемый Вадик что-то сдавленно загугукал из-под полотенца.

— Он уже купался сегодня свои два раза. Третий может оказаться вредным для его здоровья. Кроме того, это крайне вредно для духовного развития. Мы говорим: два, и только два, и вдруг появляется совершенно чужой человек и разрушает все запреты! Во-первых, это подрывает уважение ребенка к ним, во-вторых — к нам.

— Простите, — сдерживаясь, сказал Андрей.

— Взрослый человек, а ведете себя, как недоразвитый. В одежде полезли в воду!

— Ах, простите, — сказал Андрей, уже откровенно издеваясь, но издевку понял лишь мужчина. Его глаза сузились, он прекратил растирание.

— Клара, прошу тебя…

Мальчик высунул из складок полотенца всклокоченную голову и смотрел снизу то на отца, то на мать. Он был похож на черепашонка.

На набережной мужчина догнал Андрея.

— Подождите, — выдохнул он и схватил Андрея за локоть. — Я хочу сказать… я всегда мечтал встретить вас и сказать… Я вам завидую!

— Да что вы говорите?! — ахнул Андрей. — Да не может быть!

— Да. Да! Вы… — Мужчина дышал, как после долгого бега. — Вы так свободны. Захотел одетый в воду — пошел. Захотел уничтожить Шар — пожалуйста.

«Вот чудак, — с тоской подумал Андрей. — Ему бы эту свободу».

— Зря вы Шар со штанами в одну кучу мешаете…

— И с моим сыном вы свободнее меня!..

— Зато своего я уже лет сто не видел, — утешительно сообщил Андрей. Мужчина помолчал, хмурясь.

— У меня была такая возможность! — выпалил он отчаянно. — Была! Но я не… Я когда услышал потом про вас… Господи, подумал, хоть один настоящий человек нашелся! Ведь пилоты уже стали побаиваться. А ну как встретится… подманит!.. И я боялся. Не признавался никому — а боялся. Как он исчез, подманив тех со станции, многие стали говорить — взорвать его, сжечь плазмой! Говорили, говорили… — у него запрыгали острые, крупные желваки, — говорили! А духу только у вас хватило…

— Знаете, — ответил Андрей, — мне давно пришло в голову, что человек должен делать только то, что хочет. Если человек поступает не так, как ему хочется, а так, как хочется другим, мир становится беднее на одного человека. Но ведь чем шире спектр, тем динамичнее и перспективнее система. Выполнять свои желания — это просто наш долг. Иначе — одервенение социальной структуры, стагнация. В итоге — беззащитность.

«Разболтался, — подумал Андрей, слыша самого себя как бы со стороны. — Напляжная проповедь… Истинно, истинно говорю вам — стагнация… Тьфу!»

— Любые желания?

Андрей неловко усмехнулся.

— Я понимаю, что приводит вас в ужас… Но дикие, бесчеловечные поступки совершаются, по-моему, теми, кто вообще уже не имеет желаний, только придумывает, какой бы очередной фортель выкинуть… Такие есть… — Он умолк.

— Я вам завидую, — после долгой паузы сказал мужчина и отпустил локоть Андрея.

— А голосовали вы за или против? — спросил Андрей просто из интереса, но мужчина решил, что это упрек, и отвел глаза.

— Если бы я голосовал за ваше оправдание, товарищи не поняли бы меня, — произнес он изменившимся голосом.

— Ясно.

— Негодование тогда было очень велико.

— Я помню.

— Поймите меня правильно. Я как раз получил новое назначение. Прекрасный новенький пассажирский лайнер. Тот экипаж не сталкивался с Шаром. Никто не мог так бояться и ненавидеть Шар, как вы или я!

Андрей честно попытался вспомнить, боялся ли он Шара. Да нет, мысль о том, что Шар может подманить его прямо из кабины планетолета, даже в голову ему не приходила.

— Я впервые получил место третьего пилота. И Клара мною гордилась! Что же мне — против всех?

Андрей спокойно кивнул:

— Конечно… я понимаю. Человека уничтожить легче, чем Шар…

Мужчина вздрогнул.

— Вы не поняли, — проговорил он со всепрощающей укоризной. — Вы все-таки не поняли. А я так переживал за вас.

— Ах, простите, — сказал Андрей.

2

Первая партия благополучно вернулась на корабль, но судьба второй, более многочисленной и оснащенной, оказалась непостижимо трагической. Она проработала в Шаре более восьми часов, затем программа была исчерпана, и Спрогэ, державший с исследователями постоянную связь, скомандовал возвращение. Получение приказа было подтверждено, и связь прервалась. Через четверть часа, прошедшую в беспрерывных попытках связаться с умолкнувшей группой, Спрогэ отправил на выручку еще трех человек. (Поговаривали, что именно из-за этих троих Спрогэ впоследствии застрелился.) Спасатели с порога Шара сообщили, что трава не смята. Спрогэ приказал им войти в Шар и попытаться найти хоть какой-нибудь след — правда, удаляясь от входа не более чем на сто метров, и, если беглые поиски окажутся безрезультатными, немедленно возвращаться. Связь с тройкой прервалась через двенадцать минут. Буквально сразу после этого Спрогэ вызвали со спешащего к месту встречи грузовика — он должен был, как планировалось, отбуксировать Шар ближе к Земле — и сообщили, что их радар зафиксировал впереди, несколько в стороне от курса, металлическую цель, которую сразу смогли дешифровать. Это был медленно летящий скафандр, автоответчик которого давал позывные корабля Спрогэ. Сообщению невозможно было поверить — все скафандры были налицо, за исключением тех, в которых ушли в Шар исследователи. Через полчаса, однако, грузовик сообщил, что взял скафандр на борт. Внутри был обнаружен труп человека. Причину смерти, как сообщили с грузовика, выяснить пока не удается (не удалось и впоследствии). Изображение передали на корабль Спрогэ — это был химик, из второй партии. Его обнаружили через сорок минут после прекращения связи в тридцати шести миллионах километров от Шара.

Оставив возле Шара три кибербакена, Спрогэ пошел навстречу грузовику, с помощью своей мощной аппаратуры просматривая пространство, мысль его была ясна — если один исчезнувший член экспедиции оказался далеко в открытом космосе, там же могут оказаться и другие, которых, возможно, еще удастся спасти, — надежда явно иллюзорная, но разве можно было отказаться даже от такой надежды. Спрогэ встретил грузовик, никого не найдя, а еще через два часа все бакены одновременно сообщили, что перестали фиксировать объект слежения.

Он заулыбался издалека.

Одиноко и строго сидела Сима за столиком у бушприта «Эспаньолы», в глухом, до пят, со стоячим воротником платье из тяжелой, сумеречной парчи. Лицо да кисти рук с двумя массивными перстнями на длинных тонких пальцах — вот все, что она открыла светлому воздуху, настоянному на кипарисах и олеандрах.

Они познакомились год назад, и Сима сразу потянулась к Андрею. Ей было очень плохо в ту пору — она никогда не рассказывала почему, — и он поддерживал ее, как умел, и постепенно полюбил ее, насколько может вообще полюбить уставший от самого себя человек; стал нуждаться в ней. Иначе ему совсем не для кого было бы жить, а только для себя он не умел.

— Это тебе, — сказал он, лихо падая на одно колено и протягивая букет.

— Спасибо, — рассеяно ответила она, подержала цветы на весу, как бы не зная, что с ними делать, а потом положила на стол. Андрей встал. Ему вдруг стало жалко цветов, которые он напрасно убил. От его колена на полу осталось круглое влажное пятнышко.

— Ты почему мокрый? — спросила Сима и сделала маленький глоток из бокала.

— Купался, — ответил Андрей, засмеявшись. — Такой сейчас смешнущий случай вышел…

— Принеси мне соломинку.

Он с удовольствием принес желто-крапчатую, какие ей нравились больше всего.

— Представь себе, — проговорил он, садясь, — пятый день звоню Соцеро и никак не могу дозвониться.

— Что он тебе вдруг понадобился? — удерживая соломинку в углу губ, спросила Сима.

— Он мне всегда нужен… как и ты.

Она усмехнулась чуть презрительно, потом выронила соломинку изо рта в бокал и, не поворачиваясь к Андрею, нехотя произнесла:

— Неделю назад мне Ванда рассказывала, что большую группу опытных пилотов завербовал меркурианский филиал Спецработ. По-моему, она упоминала фамилию Соцеро.

Андрей удивленно склонил голову набок:

— Вот как? А цель?

Сима пожала плечами. Видно было, что мысли ее где-то очень далеко и она с трудом поддерживает разговор.

— Что ж он мне не позвонил…

— А зачем ему, собственно, перед тобой отчитываться?

— Ну, как… Друзья же. Знаешь какие! Знаешь, как мы в войну играли?

Да, это было великолепно! Впятнадцатером все лето в замшелых лесах Западной Белоруссии прорывать окружения, спланированные учителями с великим хитроумием, чувствовать надежную сталь оружия, верить в себя и в тех кто рядом, вдыхать пороховой дым. А на привале вдруг впервые в жизни задуматься и понять, каково это было на самом деле…

— И что чудесно, — мечтательно сказал Андрей и даже глаза прикрыл. — Всемогущество какое-то правда, Единство. Как мы взорвали мост! Ох, Сима, как мы взорвали тот мост! Это же сказка была, поэма!.. — Он вздохнул. — А Ванда, случайно, не обмолвилась, в чем там дело?

Сима, чуть скривившись, качнула головой отрицательно. Потом произнесла:

— Ты же знаешь Ванду. Кто-то при ней сказал потрясающую фразу: «Не исключено, что благодаря нелепой случайности вскоре мы раскроем тайну подпространства, но цена за это может оказаться чрезмерно высокой». Эту фразу она повторяет без конца и делает вот такие глаза.

«При решении любой из крупных проблем цена может оказаться чрезмерно высокой, — подумал Андрей. — За атомную энергию пришлось платить атомным кризисом, и больше полувека человечество висело на волоске. За создание индустрии начального типа пришлось платить кризисом экологии, который едва не сгноил к черту все живое. Нет, похоже, тут есть какая-то система. Каждый крупный рывок, сама природа которого должна изменить жизнь и направление развития, по инерции — сиречь по близорукости людской — совершается в прежнем, с момента рывка уже фатальном направлении. И лишь в последний момент, сплотившись на платформе всеобщего ужаса, с потерями, с жертвами, удается вырулить на спасительный поворот, мимо которого пролетели в ветерком, с посвистом много лет, а то и десятилетий, назад…»

Трое парней за соседним столиком, горячась и ожесточаясь, повысили голоса. «Бун дошел на своей яхте до Луны за три двенадцать!» — «Что ты несешь, козел! Бун дошел за три семь, потому что Миядзава дошел за три девять и взял только серебро!»

— Послушай, Андрей, — задумчиво произнесла Сима и повернулась наконец к нему. От соломинки на ее губе осталась маленькая алая капля. — Я тебе нужна?

— Да, — ответил он удивленно.

Она покачала головой.

— Тебе никто не нужен. — В ее голосе были слезы и торжество. — Ты одного себя любишь, настолько, что стараешься всем быть нужным. Все равно кому. Быть нужным женщине — в общем, самый простой способ быть кому-то нужным… особенно если женщина так нуждается в опоре, как я. Со мной ты был лишь потому, что был нужен мне, я-то тебе вот ни насколечко не дорога!

Она умолкла, глядя на него непримиримо и выжидательно. Он молчал.

— Разве я не права?

— Права, — ласково произнес он. — Как ребенок. Для ребенка ведь любая ситуация решается однозначно.

— Какой ты специалист по детям!

Когда ей хотелось, она била беспощадно, не задумываясь. Андрей погладил ее холодные пальцы, полуприкрытые длинным жестким рукавом. Ему всегда казалось, что человек, сделавший другому больно, сам мучается и жаждет прощения и тепла.

Она отняла руку и сухим тоном судьи спросила:

— Когда ты последний раз виделся с сыном?

— Давно, — ответил он негромко. — Зачем тебе?.. После всего, что случилось, я…

— Знаешь, — перебила она, — я не касаюсь этих твоих космических дел. Меня твой Шар мало трогал, даже когда он был, и уж совершенно перестал волновать с тех пор, как ты спалил его, — хотя я бы, конечно, такой глупости не сделала, да и любой здравомыслящий человек… Геростратов комплекс неудачника, так я сразу решила, еще не зная тебя. А узнала — подивилась. Ты же был приличный пилот! И только недавно поняла — ты просто любишь ломать то, что дорого другим. Тебя это возвышает в собственных глазах… Но не сваливай на Шар свою несостоятельность в семье. Надо честно сказать: да, мне захотелось сломать и тут! Честно, понимаешь?

— Ох, Сима, Сима, — выговори он. — Ну хорошо. Вот представь: твой сын говорит тебе…

— У меня нет детей, — резко сказала она. — Ты намеренно стараешься ударить побольнее?

Он только стиснул зубы.

— У меня слишком много важной работы, товарищи не поймут меня, если я их оставлю! Тем более что на помощь мужчин, как видно по тебе, рассчитывать не приходится!

«Генных инженеров действительно зверски не хватает, — поспешно подумал Андрей ей в оправдание. — Но где я слышал про непонимающих товарищей, совсем недавно…»

— Ладно, — примирительно сказал он. — Пойдем лучше купаться.

— Нет уж, договаривай!

— Да не стоит. Пустяки все. Прости.

— Ты просто смешон! — Она резко поставила на столик свой опустевший бокал. — Посмотри! Ведь за что бы ты ни взялся, все ты делаешь не так, все — вкривь и вкось! И хоть был бы просто подлец, это бы еще полбеды! Нет, эта вечная поза! Я ведь думала, ты необыкновенный… добрый… все знаешь и все можешь. — Она замотала головой внутри своего громадного воротника. — А ты просто болтун.

— Ты сегодня так говоришь, будто меня ненавидишь.

— Да. Я ненавижу тебя. Слова, слова… Живешь в своем выдуманном мире!

— Каждый живет в своем мире, — мягко ответил он. — И каждый такой мир в той или иной степени выдуман.

— Ну уж нет! Я никого не мучила, никогда!

Он только усмехнулся.

— Ты очень плохой человек, Андрей. Ты разрушитель. Ты и меня искалечил. Но не сломал. Не обольщайся — не сломал!

Она резко встала. С хрустом распрямилась парча.

— Не провожай. Мне больнее, чем тебе. Мне гораздо больнее.

Рывком повернувшись, она пошла прочь.

— Цветы! — глупо крикнул он. Но она даже не сбилась с шага.

Парни с соседнего столика, скалясь, смотрели на Андрея.

Сидевший поодаль от «Эспаньолы» мужчина, расцветая в улыбке, поднялся Симе навстречу. Она взяла его под руку, мельком оглянулась, как бы оправляя воротник — видит ли Андрей, — удостоверилась, поцеловала спутника в щеку, и они двинулись по набережной. Андрею показалось, что это музыкант, недавно просивший у него фон. Но он не успел разглядеть. «Бедный мужик, сколько времени ждал, — подумал он. — Интересно, за кого она меня ему выдала? Товарищ по работе… У нас очень важная работа, у нас очень много важной работы. Срочный разговор на четверть часа. Ты не обидишься, милый, если я попрошу подождать вот здесь? Бедняга. Ищет, ищет того, кто за нее бы прожил ее жизнь, а она лишь при сем бы присутствовала в качестве томного, манерного, бесконечно хрупкого украшения… претендуя на воплощение бездеятельной горней справедливости, но на деле, по слабости своей, лишь сварливо беспощадная. Как тут поможешь? Это в детстве складывается. Неуверенность, страхи, запреты…» Он вспомнил Вадика, глухо и тщетно гугукающего под полотенцем.

Тоска была хоть вой. И еще — неловкое, стыдное какое-то сочувствие и досада, словно Дездемона на сцене вдруг споткнулась, выматерилась хриплым басом и закурила.

«Странно все устроено, — подумал Андрей совсем уже отстраненно. — Обычную измену или подлость простят, может, не заметят даже. Но доброты и любви, проявленных не так, как хотелось бы ожидающим их, не прощает никто и никогда. В них видят наихудшую подлость, наистрашнейшую измену. Потому что знают: если лучшее уже отдано им и отдано, пользуясь выражением Симы, «не так» — больше не на что надеяться. И надо уходить».

3

Второй раз на Шар наткнулись спустя восемь лет, совсем в другом месте. Патрульный катер сообщил на Землю о встрече и на большом удалении остался ждать. Через неделю прибыла подготовленная в кратчайший срок мощная экспедиция.

Кибернетики открыли люк и ввели в камеру набитый аппаратурой кибер. Однако дальнейший путь оказался блокированным. Все попытки кибера пробраться за второй люк, длившиеся несколько дней, оказались тщетными. Заседания ученого совета шли почти беспрерывно, к ним подключались те или иные специалисты с Земли, прибыл даже грузовик со специальной режущей установкой — все впустую. Наконец третий пилот, Трамбле, предположил, что требуется человеческое присутствие. С научной точки зрения эта гипотеза была абсолютной чепухой, и так чепухой и осталась бы, если бы Трамбле, после двухдневных мучений, не вышел из корабля якобы для профилактического осмотра наружных маршевых конструкций. Лишь будучи у Шара, он связался с рубкой; задержать его не смогли. Люк открылся от первого же прикосновения человеческой руки, и Трамбле сразу вернулся. Медленно продвигаясь, кибер транслировал изображение спирального коридора, в котором царили космический холод и вакуум. Кто-то предположил, что им встретился совсем не тот Шар, который встретился Спрогэ, — но это был явный абсурд, на микроскопическом слое пыли, скопившейся на Шара (по его толщине определили приблизительный возраст Шара в полтора миллиона лет), еще в первые часы экспедиция обнаружила следы, оставленные людьми Спрогэ. Прошло восемь часов, узкий металлический коридор казался бесконечным. Затем связь с кибером прервалась. Немедленно был послан второй, его сопровождал навигатор Марат Блейхман, который должен был открыть люки. Внешний люк закрылся, и по напряженным нервам столпившихся в рубке людей хлеснул крик: «Там Земля, я вижу! Только человеку дано видеть живое!» Затем связь прервалась. Послали человека с приказом открыть внешний — только внешний! — люк. В камере находился лишь кибер. Открывать внутренний люк не стали. Неделя прошла в бесплодных попытках что-то сделать. За полсуток до окончания срока автономности Марата сам командир, не сказав никому ни слова, улетел к Шару. Он открыл внутренний люк и действительно увидел высокую нетронутую траву и голубое небо. В течение получаса, не переступая границ камеры, командир вызывал навигатора по радио, а затем ввел кибер в Шар — ломая траву, тот двинулся вперед. Командир вернулся на корабль. Более суток кибер передавал в рубку изображение коридора, проделал почти тринадцать километров по узкому, извилистому каналу, затем связь с ним прервалась. Запас киберов иссяк; оставив на разном расстоянии от Шара восемь бакенов, экспедиция в тот же день ушла к Земле. Через сорок две минуты после старта все бакены сообщили об исчезновении объекта слежения.

Он вздрогнул.

— Вы ли это, Андрей? — раздался сзади певучий женский голос.

Нет, конечно, это не Сима возвратилась. Перед ним стояла женщина ослепительной красоты, в неосязаемо тонком балахоне до пят. Балахон слегка колебался, повторяя колебания бриза, на миг прорисовывая и тут же скрадывая гибкие очертания безупречного смуглого тела. Рядом с женщиной высился не менее яркий мужчина в короткой, перекинутой через плечо пантерьей шкуре; длинные синие волосы его, были завиты. Андрей узнал женщину, их знакомил зимой Гарднер — один из всем недовольных, которые с некоторых пор крутились вокруг Андрея, ошибочно принимая его за своего.

— Добрый вечер, Гульчехра, рад видеть вас.

— Мы не помешаем? — спросила женщина, изящным движением отбрасывая прядь волос на плечо.

— Нет, что вы.

— Андрей, познакомьтесь, это Веспасиан, — пропела Гульчехра. — Сиан, это Андрей. Это он сбросил Шар на Солнце.

Она произнесла это, словно предлагая урода в банке. «Это у него две головы».

— Ах, я слышал об этом, — молвил Веспасиан.

Гульчехра серебристо рассмеялась.

— Веспасиан совершенно особый человек, — с гордостью произнесла она. — Он пребывает в своем, и только своем мире.

— Это удобно, — светски сказал Андрей. «Слышала бы Сима», — подумал он.

— Да. Мой мир прекрасен, — сказал Веспасиан. — Я придумываю его сам и объективирую ежесекундно. Гуль…

Гульчехра с готовностью удалилась к стойке, в то время как Веспасиан утвердился в кресле, в котором недавно сидела Сима, и уставился на Андрея своими громадными коричневыми глазами. Очевидно, это был его, так сказать, пронизывающий взгляд. Андрею стало смешно, но он сдержался.

— Ты был ее мужем? — бабахнул вдруг Веспасиан.

— Я? — опешил Андрей. — Да нет… где уж…

— Не надо лжи, не надо! Я чувствую тебя — ты прост и незамысловат, ты усреднен. Сам ты никогда не смог бы. Это Гуль, она шакти. Рядом с нею мужчина не может не стать гением. Шар! Ход гениальный! Так плюнуть в хари всем этим!.. — Породистые темные губы его дрогнули от презрения, он сделал широкий жест рукой. Из-под шкуры мелькнула жуткая звериная подмышка. — Великолепно! Гениально, я так сказал! Прекратить всю их суету, все их потуги разом! Саморазвертывание, самореализация такого масштаба, такой хлесткости в нашем мире пошлых, сусальных добродетелей — это подвиг! Перфектная деструкция стереотипа! Я никогда не поверю, что ты обошелся без соприкосновения с высшими силами.

— С чем, с чем?

— Там, — он воздел руки к небесам, — на перекрестках астральных путей, соединяющих поля восходящих и нисходящих инкарнаций…

Подошла Гульчехра, осторожно неся золоченый подносик с тремя бокалами. Непроизвольно Андрей вскочил помочь — от неожиданности женщина шарахнулась и едва не уронила поднос прямо на Андрея.

— Простите, — сказала она, обретая равновесие, — я такая неловкая… Ну, о чем вы здесь? — Она уселась и немедленно вцепилась в свой бокал.

— О тебе, солнце мое, — сказал Веспасиан.

— Гульчехра, — проговорил Андрей нерешительно, — я задам вам вопрос, который, быть может, не вполне сейчас уместен…

— Да-а? — заинтересованно пропела Гульчехра, наклоняясь к Андрею всем телом.

— Когда вы виделись с Гарднером в последний раз? Я к тому всего лишь, простите, что брат его работает, если мне память не изменяет, в Хьюстоновском управлении грузоперевозок. Может, вы помните, случайно… не упоминал ли он о новом строительстве на Меркурии?

При имени Гарднера женщина с отработанной загадочностью заулыбалась было а-ля Мона Лиза, но конец ее явно разочаровал. С соломинкой в зубах и бокалом в руке она откинулась на кресле — груди ее упруго вздрогнули.

— Оставь это! — гневно вскричал вдруг Веспасиан и так стукнул кулаком по столу, что с маков посыпались лепестки. — Я так сказал!

Гульчехра и Андрей с почти одинаковым испугом повернулись к нему.

— Рядом с тобой, — он ткнул в лицо Андрею длинным пальцем, — прекраснейшая из женщин мира! А ты говоришь о какой-то возне! Трус! Ты ищешь забвения в мелочной суете вещей, боясь освобождения духа из контраверзов ложно и гипертрофированно усвоенных социальных облигаций! Ты никогда не достигнешь просветления и вечно будешь задавлен рефлексией, как и пристало ничтожеству!

— Успокойся, милый, пожалуйста, — испуганно залепетала восхищенная Гульчехра. — На каком накале ты живешь, ты совсем не щадишь себя…

— Да, — с грустью произнес Веспасиан и обмяк в кресле. — Идти ввысь нелегко… Но я иду! — Он опять устремил взгляд на Андрея. — На пляже. В горах. Дома. Даже когда ем. Даже когда сплю. Самосовершенствование не может быть дискретным. Хвала Вседержителю, странствующим святым теперь не нужно просить подаяние, чтобы не умереть с голоду. — Он небрежно вышвырнул соломинку из бокала прямо на пол, крупными глотками допил коктейль и встал. — Гуль, нам пора.

Царственно повернувшись к Андрею спиной, он взял за руку послушно вскочившую Гульчехру и удалился, сообщив во всеуслышание: «Странные у тебя знакомые. Он мне испортил настроение!»

Андрей резким движением выплеснул свой нетронутый коктейль. Его тошнило. «А ведь я чуть ли не теми же словами объяснял Вадькиному отцу про желания… Или нет? Слова, что вы с нами делаете. — Неожиданно для себя он рассмеялся. — Я же их спас! Спас!!»

Всех, кто по собственному почину, или выполняя приказ, раньше или позже опять полез бы в этот проклятый Шар! Неужели мы сами не додумаемся до подпространства и до всего на свете, без этого зверства, когда один посылает на смерть, а потом стреляется, а другой идет на смерть и пропадает без следа!

А они сочли себя униженными, потому что я поставил на одну доску и тех, кто стремился бы вперед, и тех, кто отполз бы назад…

Да, я знал: и настаивающие на консервации, и рвущиеся в Шар равно расписываются в бессилии понять, достигнуть, подняться на новый уровень осмысления мира. Но разве бессилие будет длиться вечно? Нет, нет, не вечность меня интересовала, а те несколько десятков — или даже просто несколько человек, которых Шар сожрет, прежде чем мы сами, без его помощи, не поймем загадку, не придем к нему во всеоружии…

Наверное, существует принцип — нет ничего, что подлежало бы насильственному уничтожению.

Но с молоком матери впитанное стремление оберегать и радовать диктовало другое. Люди не должны погибать! Люди не должны страдать! То, что опасно, должно уничтожаться! В глубине души Андрей до сих пор был уверен в этом. И это оказывалось страшнее всего — потому что теперь он не мог доверять никому, даже глубине собственной души.

4

Шар стал легендой; старые капитаны рассказывали о нем жуткие сказки. Смертельная опасность исследований придавала Шару особое очарование — вероятно, сродни тому, которым обладали прежде таинственные кладбища и заколдованные замки, — что же касается спящих красавиц, их с лихвой заменяла перспектива овладеть подпростанством, которым, очевидно, пользовался Шар.

К тому времени, как на него набрела яхта с молодоженами, на счету его было уже два десятка загадочных смертей. Парочка в панике вызвала патруль, а сама, едва дождавшись его, прервала путешествие. По слухам, с тех пор оба зареклись покидать Землю. Диспетчерская едва сумела убедить их не улетать до патруля — дело в том, что одно из бесчисленных поверий, нагромоздившихся к тому времени вокруг Шара, гласило: он не ускользает в подпространство, покуда рядом находится и наблюдает его человек; диспетчер же, отлетавший возраст профессиональный космонавт, безоговорочно верил профессиональным суевериям. Патруль занял позицию слежения, а Совет Космологии и Космогации тем временем уже собрался на заседание, которое с короткими перерывами длилось несколько суток. Решено было исследований не предпринимать, но держать Шар под непрерывным наблюдением. Действительно, более полутора лет рядом с Шаром находилась станция, на которой, сменяясь каждые две недели, дежурили наблюдатели. Научные результаты этого дежурства оказались практически нулевыми, и существование станции было бы бессмысленным, если бы, во-первых, не подтверждение дикого поверья — Шар не исчезал. А во-вторых, что совсем не имелось в виду при создании станции, наблюдатели предотвратили семь самочинных попыток проникнуть в Шар.

Однажды смена не вышла в положенное время на связь. Патруль, посланный немедленно, нашел станцию пустой, а Шара уже и в помине не было. Инцидент был расценен как повышение агрессивности Шара: прежде он только ждал добычи, теперь стал подманивать ее — на пульте рубки станции был найден кристаллофон, и десятки ученых самых разных специализаций часами вслушивались потом в заикающийся от волнения голос: «Он сам позвал, и мы пошли. Как мы могли не пойти, раз он сам?! Меня он отпустил, но Чэн и Джошуа остались, они меня ждут. Ваш проклятый патруль уже рядом, он все испортит! Но мы вернемся, я знаю, он сказал, мы уцелеем, мы вернемся!» Они не вернулись.

Грузовой планетолет Андрея, везший на Меркурий тяжелое оборудование, встретил Шар между орбитами Меркурия и Венеры три года назад. Оставив груз болтаться в пространстве, Андрей взял Шар в гравизахваты и, не сообщая на Землю, на большом ускорении поволок к Солнцу. Едва не возник бунт. Но Андрей подавил его в зародыше, просто заперев людей в каютах, хотя решиться на это было едва ли не тяжелее, чем на само уничтожение Шара. Он продолжал разгонять Шар далеко за орбитой Меркурия и лишь вблизи короны выпустил его. Перегрузка при торможении и повороте была почти предельной, но Андрей в течение нескольких часов не отрывался от телескопа, чтобы Шар не ушел, — врачи поражались потом, как он не потерял сознания. Уже далеко в глубине верхней фотосферы Шар начал разрушаться. Отчетливо было видно — эти кадры потом смотрела не раз вся Земля, — как он, прокалывая бушующие слои твердого пламени, медленно начал оплывать, а потом вдруг упруго распался на вереницу ослепительных громадных капель, которые со страшной, все увеличивающейся быстротой, соскальзывали в огненную глубину.

Он очнулся.

Совсем стемнело, над сонной громадой моря вспорхнули первые звезды. «Искупаться, что ли», — вяло подумал Андрей и тут же вспомнил, как они с Лолой, совсем молодые, купались в ночном море, как теплая вода баюкала их, мягко разъединяя и вновь поднося друг к другу, как сумеречно вскипало в них желание от прикосновений… Сейчас он ничего не почувствовал — как будто кино вспомнил.

Он достал фон, машинально подбросил его на ладони, а потом набрал номер справочной и запросил данные на Соцеро.

— Место пребывания — Меркурий, станция слежения, — ответил автомат после очень долгого молчания. — Должность — пилот-оператор. Беседа в настоящее время невозможна, поскольку доступ персонала станции к меркурианским переговорным пунктам в силу специфики осуществляемых работ затруднен.

— Что это за работы?

— Информация отсутствует. Станция находится в процессе ввода в строй, информация пока не полная. Приносим свои извинения.

«Ну вот, — подумал Андрей. — Что за станция объявилась? Из-за станции закрывать планету?» Его вдруг зазнобило, почему-то стало тревожно. Он несколько раз подбросил фон на ладони, а потом позвонил приятелю из Бюро Спецработ.

— А, привет, — обрадованно сказал Семен, растолстевший еще больше с момента их последней встречи. Он совсем стал похож на Винни-Пуха. — Ты как снег на голову. Я, знаешь, думал, тебя и не Земле-то давно нету…

— Я по делу. Что вы там строите на Меркурии?

Семен заморгал.

— Может, нужны пилоты-одиночки?

— А ты что… — осторожно спросил Семен. — так все и бездельничаешь?

— Ну, нет, конечно. Мы работать приучены. Всю весну вот у вулканологов отбарабанил. Побираюсь, где придется… Но это ж — летать, Семен.

— Побираюсь… Экий ты, знаешь, ядовитый, Андрюха. Ты ж добряк был!

— Добряк с печки бряк, — буркнул Андрей.

Семен тяжело вздохнул.

— С Лолой так и не видишься?

— Так и не вижусь.

— И с парнем?

— И с парнем. Есть там мне работа?

Семен шевельнул губами, будто собираясь что-то спросить еще, но смолчал; через мгновение открыл было рот и опять закрыл.

— Слушай, черт возьми, — проговорил Андрей. — Я же люблю его. Не годится человечку… Однажды он подошел ко мне и спросил: папа, почему тебя никто не любит? К пяти ему шло… Я так и сел. Как же, говорю, а мама, а дядя Соцеро. А он говорит: ты, когда уходишь, мама, если думает, что я не вижу, плачет и спрашивает: за что мне такое наказание. — Он помедлил. Больно было складывать эти мысли в слова. — Я ведь до сих пор не знаю, может, я и впрямь сделал это неправильно. Значит, не имею права сказать ему: они не поняли, а ведь я у тебя самый лучший. Но, с другой стороны, не годится человечку с малых лет знать, как жестоко иногда наказывают тех, кто совершает поступки. — Он запнулся, словно закончил фразу, но потом все же добавил: — Необычные. — Опять запнулся. — Знать, что такое остракизм. Рабом вырастет, сможет лишь повторять за другими, а сам — ни-ни… И хватит, говори дело!

— Нахватался слов умных, — проворчал Семен. — Остракизм, остракизм… Лола твоя до сих пор эдак небрежно, знаешь, осведомляется, как ты… здоров ли… модны ли рубахи, которые тебе подружки твои подбирают…

— Подружки? — сквозь внезапно вспухший ком в горле спросил Андрей, а потом надтреснуто рассмеялся.

— Га-га-га! — передразнил его Семен. — Враг ты себе, чудила. Ты бы с парнем поцацкался хоть пару дней… по грибы сходил бы, или что… Знаешь, как с ними здорово? Сразу бы сообразил, что настоящее, а что — так… из пальца высосано…

Андрей молча смотрел ему в глаза. Семен опять тяжко вздохнул.

— Нет там для тебя работы, — почти мстительно сказал он. — Черт его знает, что за станция, я сам толком не знаю. Она не по моему отделу шла. Астрономы что-то вынюхали на Солнце и взбесились. Из-за станции этой, знаешь, два объекта законсервировано, а еще у семи отложено начало работ на неопределенный срок.

— Ого! Но туризм-то с чего закрыли?

— Какой туризм?

— На Меркурий.

— Откуда я знаю? — Семен развел руками. — Впервые слышу, туризм… У меня, знаешь, своей работы навалом! Да и дочурки в основном на мне… Если я еще туризмом начну… Станция и станция! Не поставили меня в известность, не сочли нужным — и спасибо от всей моей души! Если я еще туризмом и станциями начну заниматься, кто тогда мою работу сделает?

Надо делать свое дело! Как можно лучше! Между прочим, сам-то ты, знаешь, на этом и сгорел! А теперь мне советуешь!

— Да угомонись! — опять засмеялся Андрей. — Я слова не сказал!

— Я вижу, куда ты гнешь. Полез не в свое дело — вот как твой подвиг называется. Я даже голову не хочу, знаешь, себе ломать — стоило Шар жечь или нет. Но наказали тебя… я, знаешь, давно собирался тебе сказать по-дружески… наказали тебя справедливо. Потому что взялся не за свое дело. И, разумеется, дров наломал. А как иначе? Для каждого дела есть специалисты. И не смей, знаешь, меня обвинять, что я про туризм твой слыхом не слыхал!

«Твой Шар», — вспомнил Андрей Симу. Теперь и туризм уже «мой».

— Ладно, — сказал он. — Счастливо оставаться, прости, что вторгся.

— Погоди, — запнувшись, пробормотал Семен. — Ты бы, знаешь, зашел как-нибудь?..

— Да что я тебя отрывать буду…

— Оторви ты меня, пожалуйста, — вдруг тихо попросил Семен. — Знаешь, как все… Изо дня в день, изо дня в день одно. И так ведь до конца. Оторви, а?

— Хорошо. — Андрей улыбнулся, и Семен нерешительно улыбнулся в ответ. — Обязательно.

Андрей бросил погасший фон на столик. Непонятный ужас все усиливался. И вот все тревожные намеки собрались воедино, и догадка режуще, жгуче хлестнула Андрея.

Солнце!!!

Да нет, не может быть, что за бред! Разве мог Шар… Я же видел сам, как он расплавился!

Что я знаю? А если при разрушении оболочки раскрылся подпространственный канал? И теперь отсасывает плазму неведомо куда?!

Полный бред… Почему я не подумал об этом тогда? Ведь даже в голову не пришло!

Не может быть, слышите? Быть не может!!

Он позвонил в ближайшую гелиообсерваторию. Директор был в командировке на неопределенный срок. Где? На Меркурии. Он позвонил в Космологический отдел Европейского Космоцентра. Там ничего тревожного не знали. Он позвонил на Гиндукушскую Обсерваторию. Трое ведущих ученых, занятых исследованиями Солнца, в командировке на неопределенный срок. Где? На Меркурии.

Он позвонил в космопорт.

И через пять минут убедился, что ему ни под каким видом не попасть на Меркурий. Почти бегом он вырвался на набережную.

Где-то там… в ста пятидесяти миллионах километров отсюда… в непостижимой, сверкающей глубине… Что там? Что?!

Вот они, неконтролируемые последствия! Лысая голова в маске… Цена может оказаться слишком высокой…

С таким трудом подавили планетарный кризис экологии — так теперь без Солнца останемся по моей милости? Андрей даже застонал.

Вот почему мне не дает покоя сгоревший Шар! Он — такая же часть природы, как человек, как планета, и только наша вина, что мы сдуру подвернулись под его «не так».

«Не так» еще не зло. Зло возникает, когда встретившийся с «не так» человек не понимает его, называет злом, не в силах запихнуть в привычные рамки, и оттого духовно уже мертвый и бесплодный набрасывается на свое «не так», словно мельница на Дон Кихота. А ведь только «не так», при всей болезненности встреч с ними, при всей угрозе уничтожения, которую они несут, дают возможность мыслить. Встреча с «не так» — это и кризис, и проба сил, и выходов только два — гибели или подъем на новую ступень.

И тогда он заказал одноместную скоростную яхту.

«Будь все проклято, но ясности я добьюсь, — думал он, краем уха слушая ответ автомата. — Поднимусь над эклиптикой, а потом сверху разгонюсь, как в мишень, — черта с два меня успеют перехватить. Или я зря в тех местах столько лет корабли гонял? Или зря мне терять нечего?» Его охватило дикое возбуждение. Он заказал гравилет до космопорта, выключи фон и, бросив его в траву, каблуком втоптал поглубже, а потом пошел купаться.

Он невесомо, беззвучно скользил в прохладной жемчужной дымке — не понять было, где кончается море и начинается небо, все светилось равномерным серебряным сиянием, и только висящая над морем луна горела, почти слепя.

Он хохотал, пеня воду растопыренными ладонями. Он вспоминал Лолу, и от принятого решения воспоминания вновь стали свежи и болезненны, будто в разлуке, а не в одиночестве, будто ничего не кончилось, а только прервалось. Что-то плеснуло поодаль — Андрей весело закричал на полморя: «Водяной мохнатка, не хватай за пятки, меня дома ждут малые ребятки!..»

Его ждали на пляже.

— Привет, — сказал Андрей. — Ты что тут делаешь, Вадик?

— Смотрю, когда ты вылезешь, — сказал сидящий возле его одежды мальчик. — Я видел, как ты залезал. Мама разрешила тебе со мной играть.

— Ох, Вадик, прости. — Андрей поспешно натягивал брюки, прикидывая про себя, как давно гравилет уже стоит на стоянке. — Мне сегодня больше некогда играть. Очень важное дело, я сейчас улетаю.

— Давай играть! — потребовал мальчик.

— Вадим, дорогой, правда не могу, — виновато сказал Андрей, застегивая рубашку. — Через три часа меня будет ждать яхта на космодроме, какая уж тут игра. Сам посуди.

— Ты плохой! — крикнул мальчик и довольно ощутимо ударил Андрея кулаком по ноге. Его интонация удивительно была похожа на интонацию Веспасиана: «Он мне испортил настроение». — Стой здесь, я маму приведу. Она тебе скажет!

Андрей молча покачал головой и двинулся к набережной. Вадим ожесточенно замолотил его по ногам обоими кулачками.

— Дядька-долдон! — закричал он. На них смотрели, делали Андрею неодобрительные мины. — Долдон-блинон! Ты врешь! У тебя нет дел! Папа сказал, тебя в космос не пускают! Играй со мной! Играй со мной!

5

Вначале Андрей не был наказан, но никто не захотел летать под его командованием, экипажи один за другим выносили ему вотумы недоверия. Это его не удивляло, он знал, на что шел, когда блокировал двери кают.

Месяц спустя состоялось специальное заседание Совета Космологии и Космогации, призванное урегулировать то ненормальное положение, в котором из-за своего беспрецедентного и малопонятного поступка оказался великолепный специалист. Дать Совету официальное объяснение своим действиям Андрей отказался; когда ему предоставили слово, он сказал лишь: «Я считаю, что поступил честно, следовательно, должным образом. Одна проблема, давно требовавшая решения, наконец решена; то, что на ее месте возникла другая, вполне естественно. Я выполнил свой долг так, как его понимал, и теперь с благодарностью приму любое решение высокого Совета». Его долго обвиняли в высокомерии… потом — и в глаза, и за глаза.

Мнения членов Совета разделились; дискуссия быстро зашла — или ее участникам показалось, что зашла — в тупик. Во всяком случае, стало ясно, что директивно вопрос решить нельзя.

Тогда Совет призвал ко всеобщему референдуму пилотов, в результате которого Андрей довольно значительным большинством голосов был отстранен не только от командования, но и от пилотирования в составе экипажей навечно.

Не раз Андрею снилось с тех пор, что на Солнце сброшен он сам; не раз он с криком просыпался, чувствуя нестерпимый жар протуберанца…

Он шагнул вперед.

Люк еще не успел полностью раскрыться, еще не успокоился воздух в переходной камере, встревоженный выравниванием давлений, а он шагнул вперед, потому что там, по ту сторону распахивающегося панциря, он уже видел глаза Соцеро.

За спиной Соцеро были какие-то люди. Андрей видел их смутно, у него все плыло перед глазами.

Так они стояли.

— У тебя рубашка в крови, — произнес наконец Соцеро.

— Пришлось резко тормозить, — сипло ответил Андрей. — Да еще расхождение с этим дурным космоскафом… Текло из носу.

— И на ушах…

Андрей потрогал и тут же отдернул руку.

— Значит, и из ушей.

В глазах Соцеро стояли слезы. И гордость, и жалость, и только что пережитый страх.

— У тебя отнимут права, — сказал он, подразумевая яхт-права.

— Не привыкать, — ответил Андрей, и Соцеро понял, что Андрей имеет в виду гораздо большее.

— Ты мог крышку ангара пробить.

— Черт с ней.

— Ты чуть скаф с академиками не размазал.

— Провалились бы они все!

— Андрей, тебя же немедленно отправят обратно!

— Ха, посмотрим, как у них это получится. Я обогнал ближайший патруль на полтора часа. К тому же я, может, еще и нетранспортабелен, — добавил он почти кокетливо.

У Соцеро задрожали губы. И только тогда он обнял Андрея, а уж тогда Андрей обнял Соцеро и повис на нем.

Соцеро понял. Так и не успев расплакаться, он подхватил Андрея на руки и поволок прочь из залитого ослепительным светом ребристого ангара.

— Это мой друг, — сообщил он расступившимся людям. Один из них бросился вперед и раскрыл перед Соцеро тяжелую дверь.

— Как я летел, — шмыгая носом, сладостно прошептал Андрей, прикрыв глаза. — Это же сказка… поэма… Если бы ты видел, как я летел.

— Я видел кое-что, — ответил Соцеро. — Псих. Бандит. Это мой друг, — сообщил он двум шедшим навстречу людям, которые молча прижались, пропуская их, к стене коридора.

— Ой! Дай я ногами! — вдруг опомнился Андрей.

— Ради бога, не гони волну, — ответил Соцеро. — Помолчи, подыши глубоко и умиротворенно. Умеешь?

— Умел когда-то, — улыбаясь, ответил Андрей.

Так они шли минуты три. Потом Соцеро остановился.

— Жми сюда, — велел он. Андрей, продолжая блаженно улыбаться, оттопырил левый мизинец и изящно ткнул им в кнопку. Дверь беззвучно спряталась в стене.

— Здесь я живу, — проговорил Соцеро, внес Андрея в каюту и бережно уложил на койку.

Потом уставился Андрею в глаза. Губы его опять задрожали.

— Андрей… я правда ничего не мог сообщить. Если бы просто нарушение режима секретности — знаешь, я бы куда его послал. Но это же ты… первопричина… — Он глотнул, дернув головой. — Кто мог тогда предположить, что эта ситуация даст такую исключительную возможность скакнуть лет на пятьдесят вперед! Если не успеем, — его лицо помрачнело, — ты и так бы обо всем скоро узнал… как и все. А если успеем — я бы к первому к тебе, к первому, веришь? Знаешь, мне даже снилось несколько раз — все уже хорошо, хочу рассказать, порадоваться, пришел к тебе, а слова вымолвить не могу. — Он надорванно засмеялся, продолжая ищуще заглядывать Андрею в глаза. — Ы! Ы! А больше — ни звука…

— Да ладно тебе, — сказал Андрей. — Давай подышим умиротворенно.

— Тебе не мерзнется? Не укрыть одеялом?

— Да нет, что ты! — Андрею было так уютно и тепло, как, наверное, с детства не было. — Посиди.

— Нет, но как ты догадался? Откуда?

Андрей заулыбался опять.

— Магическим путем, — загробным голосом сказал он. — Там, на перекрестках астральных путей, соединяющих поля восходящих и нисходящих инкарнаций…

Соцеро облегченно захохотал:

— Может, кофе хочешь? Или чаю? Хочешь чаю с медом, а?

— Погоди. Все в порядке, — сказал Андрей, — сейчас я прочухаюсь. Ты давай-ка излагай, что у вас стряслось.

Ноябрь 1982,

Ленинград

Ничего особенно интересного с этим рассказом не связано. Я даже не могу припомнить, существовал или не существовал некий его первовариант, сколько-нибудь серьезно отстоящий по времени от момента написания текста, в конце концов опубликованного в августовском номере «Знания — силы» за 1983 г.

С уверенностью могу сказать, что импульсом послужил рассказ Андрея Балабухи «Могильщик». Там главный персонаж сбрасывает что-то плохое (вылезшее, как водится, из-за лампы), что встретилось ему в Космосе, на Солнце от греха подальше, и поступок этот трактуется как, в общем, положительный. Человек взял на себя ответственность, не испугался поношений и фактически спас всех, кто полез бы исследовать прожорливый феномен. Мне, конечно, приспичило поспорить. Во-первых, так ли уж хорошо совершать столь необратимые действия, может, и удалось бы совладать как с дураками, которые будут лезть на феномен очертя голову, так и с самим феноменом, а во-вторых… ну, елки-палки, а о Солнце ты подумал? Феномен-то шут его знает на что способен? А ежели с солнышком что случится?

Ветер и пустота

Они давно лишились последних сил. Из зеленоватой, чуть слоистой мглы медленными толчками опускались влажные, холодные перекладины — следовало тянуться к ним, и они проплывали мимо лица, и уплывали вниз медленными толчками, и растворялись, и нога искала их на ощупь. Мужчина долго пытался считать ступени, чтобы хоть чем-то занять ум; он устал не меньше женщины, потому что от самого шоссе, вдруг вставшего на дыбы, бежал с женщиной на руках. Женщина, поднимая голову, могла видеть во мгле чередование двух темных пятен — это были ноги мужчины, перебиравшие ступени. Где-то далеко внизу все грохотало и рушилось — здесь были только туман и спертая тишина, как на морском дне.

— Я замерзла, — произнесла женщина.

Мужчина не отвечал, продолжая медленно, мерно карабкаться вверх.

— Я очень замерзла, — повторила женщина.

— Главное — не выбиваться из ритма, слышишь? — донесся до нее бесплотный звук. — И никаких остановок. Минута в облаке отнимает день жизни.

В сумеречной вате тумана голоса казались мертвыми и страшными.

— Я совсем закоченела, и пальцы у меня не цепляются, — сказала женщина почти капризно. — Я сорвусь. Ты хочешь, чтобы я сорвалась?

Темные пятна замерли.

— Сейчас, — проговорил мужчина, едва сдерживая раздражение.

Превозмогая себя, женщина поднялась еще на две ступени, и темные пятна превратились в измазанные ржавчиной голые ступни. Со всхлипом женщина обвисла на мертвеющих руках.

— Сейчас. Я тебе кину рубашку. Только смотри не проворонь… по своему обыкновению.

— Нет, — ответила она, почти не соображая, что слышит и что отвечает. Мужчина это понял. Он поднял одну ногу и повесил снятую рубашку на пальцы.

— Принимай, — сказал он, осторожно опуская ногу. Женщина открыла глаза, ужасаясь от мысли, что рубашка могла уже пролететь мимо, но увидела наплывающее сверху громадное темное пятно.

Рубашка была мокрой насквозь, как и вся остальная одежда; туман пропитал ее, но не остудил, она была почти горячей, и, кое-как натягивая ее поверх собственного свитера, женщина едва не застонала от желания прильнуть к тому горячему, что нагрело пропитанную туманом фланель.

— Постой, — вдруг дошло до нее. Неповинующимися, неповоротливыми в перчатке пальцами левой руки она застегнула последнюю пуговицу. — А как же ты? Ты не замерзнешь?

— Посмотрим, — проговорил мужчина. — Ну, двинулись!

Они двинулись.

Они поднимались все выше, но становилось все темнее — наверное, близился вечер. Клубы тумана расслаивались, вздрагивали, а один раз вверху промелькнуло что-то темно-синее, очень далекое, и по бесплотному мареву скользнул мгновенный розовый отсвет.

— Видишь?! — торжествующе крикнул мужчина. — Видишь! Скоро небо!

Откуда-то возник странный широкий звук — однообразный и напевный.

— Что это? — с ужасом спросила женщина. Теперь она боялась всего, теперь все перемены могли быть только к худшему.

— Молчи, береги дыхание! — крикнул мужчина, не оборачиваясь. — Это лестница! Там, наверху, ветер!

Темный туман кипел, мягко тормоша и колыхая цепляющихся за перекладины людей. Потом произошло нечто вроде беззвучного взрыва, и, смахнув мутную пелену, вокруг разлетелось дикое фиолетовое пространство.

Хлещущий из пустоты ветер стал плотным, как вода. Волосы женщины забились черным флагом. Стало трудно дышать; воздух холодными узкими потоками врывался сквозь ноздри в горло, в легкие, грозя разорвать их. Лестница оглушительно трубила. В чудовищной, чуть туманной дали догорало оранжевое зарево. У самых ног людей бурлили струи тумана — провалы были темны как ночь, пляшущие всплески отливали пожаром.

— Смотри, какая красота! Какое великолепие! Нравится? Не отвечай, береги дыхание!.. Кивни! Нравится?

— Здесь еще холоднее!

— Что?

— Здесь еще холоднее!!

— Воздух какой чистый! Чувствуешь, какой чистый воздух?!

— Здесь еще холоднее-е!!

— Только не смотри вверх! И не смотри вниз! Не смотри ни вверх, ни вниз — только перед собой!

— Здесь всегда такой ветер?!

— Поднимемся еще метров на двести, чтобы ночью не захлестнуло туманом! Там отдохнем!

— Здесь всегда такой ветер?! Здесь еще холоднее!!

Туман отступал все ниже, тонущая в нем лестница сужалась, становясь улетающей вниз розовой нитью. Пальцы коченели. Женщина всякий раз, как отрывала руку от перекладины и тянулась к другой, думала: сейчас я сорвусь. И всякий раз не срывалась. Она посмотрела вверх, но увидела лишь ритмично движущиеся ноги и ягодицы мужчины, обтянутые черными брюками. Это вызвало у нее отвращение. Она ненавидела мужчину — за то, что он не дал ей сгнить вместе со всеми там, внизу. Если бы она ползла первой, возможно, от усталости она попыталась бы сейчас сбросить мужчину в ту бездну, из которой он почти насильно выволок ее сегодня. Правда, возможно, она сразу прыгнула бы вслед за ним. Но прыгнуть сама и оставить его одного в этом кошмаре она почему-то не могла. Некоторое время она черпала силы в том, что представляла, как колотит каблуком по ломким пальцам мужчины; как мужчина отрывается и с неслышным в реве лестницы криком падает, падает, падает, совсем рядом от своей проклятой лестницы, быть может, ударяясь об нее, проваливается в туман и снова — падает, падает, падает и, наконец, как метеорит, вонзается в мертвую землю…

Мужчина тоже очень замерз и, понимая, как холодно женщине, непривычной к высоте, жалел, что не успел прихватить хотя бы куртку. Ему больше нечего было дать женщине — даже майки на нем не было, он всегда носил рубашку на голое тело. Он знал, что до темноты нужно пройти как можно больше — ночью туман мог подняться, и им обоим грозило угореть во сне. Пелена удалялась очень медленно, и по временам мужчину тоже охватывало отчаяние. Тогда он на секунду задерживался и специально глядел на несдающуюся женщину, на ее летящие по ветру волосы, на глаза, сохранившие мечтательность даже в этом аду, на разинутый, словно в бесконечном крике, темный рот. Рубашка ей велика, думал он. Интересно, о чем она думает, думал он. Туман намочил одежду, оттого так холодно, думал он. Нельзя останавливаться, пока одежда не высохнет; как только она высохнет, можно останавливаться. Удачно, думал он, и из-за тумана еще нельзя останавливаться, и из-за мокрой одежды еще нельзя останавливаться. На ней свитер, рубашка — у нее будет сохнуть дольше, думал он. Когда мои брюки высохнут, надо помнить, что у нее свитер еще не высох, и не останавливаться сразу.

Уносящаяся в зенит светлая, неправдоподобно прямая струна победно гремела, пересекая полет неба. Вибрация усиливалась, переходя по временам в отчетливое раскачивание. Казалось, лестница решила их сбросить, раз уж они решили не падать. Двигаться становилось все опаснее, руки то и дело промахивались мимо пропадающих в темноте перекладин.

— Привал! — крикнул мужчина и остановился. Женщина поднялась еще на несколько ступенек, но лестница была слишком узкой, чтобы она могла уместиться рядом с мужчиной. Тогда она прижалась лицом к его ноге. Господи, как я по нему соскучилась, подумала она и сказала:

— Как я по тебе соскучилась, пока ползла.

Он потянулся, чтобы погладить ее по голове, и собственная рука с неразгибающимися, одеревеневшими пальцами, измазанными ржавчиной, показалась ему какой-то страшной клешней. Он был рад, что не смог дотянуться.

— Ты молодец! — громко сказал он, снимая с пояса один из ремней. — Ты просто молодец. Правда же, когда одежда высохла, стало гораздо теплее?

У женщины зуб на зуб не попадал, хотя одежда и впрямь высохла — она не успела заметить когда.

— Да, — согласилась она, — значительно теплее. Хочешь — я отдам рубашку.

— Иди ты, — со смехом ответил он, продевая ремень себе под мышки и схлестывая поперек груди, а потом накрепко затянул его вокруг перекладины. Теперь он мог просто висеть, не держась. — Возьми и сделай как я. — Он протянул второй ремень женщине.

Она, потянувшись, перехватила у него ремень, а потом ухитрилась все-таки подняться еще на ступеньку. Теперь мужчина мог бы дотянуться до ее головы. Но он не стал этого делать, а только проверил, как она затянула ремень.

— А теперь постарайся уснуть, — сказал он.

— Это невозможно.

— Обязательно надо. — Рев лестницы к ночи превратился в потаенное гудение. — Это не так трудно, мы же согрелись. И ветер утих.

— Ветер, — сказала женщина. — Ужасный ветер.

— А мне как-то нравится.

— Потому что ты сам как ветер. Подхватил меня и поволок…

Эти ее слова прозвучали для мужчины лестно. Он имел основания быть довольным собой — донес женщину до лестницы, не ослепнув, не оглохнув, а теперь они успели подняться выше тумана. Наверное, она хотела сказать мне что-нибудь приятное, решил он и постарался ответить ей в тон — вполне, впрочем, искренне:

— Кого же еще было и подхватывать, как не тебя?

Женщина не отозвалась. Она вовсе не собиралась говорить ему приятное. Сейчас, когда отупение усталости отступило, ей вновь стало страшно и нестерпимо жалко себя, противоестественно и беспомощно болтающуюся в прозрачной, темной пустоте. Женщина даже не знала толком, от чего они спасались. В первый же миг она успела зажмуриться и до самой лестницы не открывала глаз.

— Смотри, какие звезды, — сказал мужчина. Внизу таких никогда не бывает.

Торжественно и покойно летела над ними сверкающая метель.

— Здесь очень чистый воздух. Чувствуешь?

— Да. Очень.

— Потому и звезды такие. Вон Вега. А над головой Орион — видишь, красный Бетельгейзе, голубой Беллатрикс. А это альфа Орла, Альтаир. Правда, похоже на орла?

Лестница мерно пела свою нескончаемую, усыпительную ноту.

— Раскинул крылья и парит… Я почему-то больше всех люблю это созвездие. А тебе нравится?

Женщина молчала. Взглянув вниз, мужчина увидел, как тяжело покачивается ее обвисшее тело, и понял, что она заснула.

Ему не спалось. Он задремывал минут на пять — десять, и опять просыпался в тревоге, и все проверял, проверял на ощупь, как держится на перекладине ее ремень.

В алых потоках утреннего сияния они снова двинулись вверх. Далекая земля, сплошь затянутая желтым дымом, казалась теперь столь же бесплотной, что и далекие, полупрозрачные перья облаков. У мужчины уже слезла кожа с ладоней и ступней, и женщине приходилось быть вдвойне осторожной, цепляясь за скользкие от леденеющей сукровицы перекладины. Перчатки женщины истерлись до дыр, на очереди тоже были руки.

Потом громадные черные птицы напали на них и надолго зависали рядом, пластаясь в потоках исступленного ветра, глядя холодными круглыми глазами, а мужчина и женщина отбивались от птиц, размахивая руками и немощно крича.

Потом они поднялись выше всяких птиц.

Все тонуло в синем льдистом сиянии, в торжествующем громе громадного горна. Пляшущая лестница стала невероятно хрупкой, словно стекло, и рвалась из рук, грозя искристо переломиться от каждого движения. Вокруг был только простор — пронзительно прекрасный, абсолютно чужой и невыносимо мертвый.

— Я не выдержу, — сказала женщина и сама не услышала себя. Горло ее было словно из сухой ломкой бумаги. — Я не могу!! Прости, я правда не могу!!

— Уже скоро! — закричал мужчина ей в ответ. — Держись! Солнце мое, радость моя, держись, ради бога! Уже совсем близко!!!

Давно перевалило за полдень, когда мужчина неожиданно издал невнятный гортанный всхлип, пробудивший мозг женщины от оцепенения. Женщина подняла голову и увидела, что лестница кончилась.

Сквозь узенькое отверстие, расположенное в центре площадки, они выбрались на ничем не огороженный шаткий настил, мотающийся посреди неба. Ветхие доски прогибались, наледь трескалась на прогибах, и ветер сдувал осколки льда в синеву.

Здесь едва хватало места, чтобы лечь. Наверное, площадка была рассчитана на одного, двоих она помещала чудом. Несколько минут мужчина и женщина лежали, судорожно вдыхая разряженный воздух.

— Господи, как хорошо, — пробормотала женщина потом.

Мужчина приподнялся на локте; она, услышав его движение, открыла глаза и впервые с начала пути увидела его изглоданное ветром, покрытое щетиной лицо.

Мужчина смеялся — беззвучно и облегченно. Его запекшиеся, покрытые коричневой коркой губы лопались, и проступающие капельки крови дрожали на ветру.

— Ну вот мы и дома, — выговорил мужчина. — Только держись подальше от края.

Март 1983,

Ленинград

Еще один рассказ, написанный по сну.

Ничего я от этого сна не помню (видимо, ничего не помнил уже сразу после пробуждения — а может, там и не было ничего иного), кроме совершенно потрясающей картинки: я болтаюсь на протянутой поперек бесконечности тоненькой, качающейся вправо-влево лестнице, а немного ниже меня карабкается вверх женщина, и ее длинные волосы сплошным черным потоком льются в страшном, жестоком, твердом ветре, пытающемся выдавить нас с лестницы в бездну. И у женщины разинут рот — то ли она кричит от ужаса, то ли просто задыхается в бьющем из простора упругом, как литая резина, потоке…

Это нельзя было не написать. Часа через три рассказ был готов и практически не потребовал стилистической доводки.

Я прочитал его вслух жене, и она имела неосторожность заметить: «Это же конфетка, а не рассказ!» Тут же набежал до этого момента совершенно не интересовавшийся происходящим сын (два с половиной года) и принялся обеспокоенно нас пытать: «Где конфетка? Какая конфетка?»

Как он был после маминого объяснения разочарован!

Из-за этого рассказа на меня написали очередной донос. И где — на знаменитом семинаре в Малеевке! В ноябре 83-го от Питера туда приехали поражать мир своими талантами Андрей Измайлов, Андрей Столяров и я. На одном из заседаний я читал «Ветер и пустоту», и, помимо съехавшихся в Малеевку семинаристов, на обсуждение забрела какая-то очень интеллигентного вида миниатюрная аккуратненькая бабулька из настоящих писателей, просто живущих (творящих — что?) в Доме творчества. Во время заседания (это был один из первых дней, и еще трудно было понять, кто есть кто, незнакомых — прорва) я решил, что она из мэтров, которые руководят фантастикой и будут нас поднимать до надлежащего уровня. После заседания она и впрямь подошла ко мне, сказала, что ей этот рассказ очень понравился и она просит у меня его текст почитать глазами и дать почитать другим. Кто бы не согласился?

После обеда она подошла ко мне в столовой и сказала, что со мной хотят поговорить. Я, конечно, пошел.

И вот, пока наши пили водку, хохотали, травили анекдоты и беседовали о судьбах литературы и своем месте в ней (естественно, определяющем ее судьбу) — мне связло отправиться в чужой, неаппетитно пахнущий номер, где два совершенно старых хмыря с плохой дикцией и отвисшими мотнями стали мне рассказывать, что в молодости они тоже писали что-то про женщин, но потом поняли, что есть куда более важные темы. Например… или вот, скажем… ну и, конечно…

Часа три длилась эта пытка. А я же уважаю старость, я терплю! Киваю, украдкой на часики посматриваю… думаю — уж на ужин-то они сами пойдут, наверное, наработаются, уча меня, и жрать захотят, тогда и меня отпустят. Так, думаю; до ужина надо хоть на минутку забежать в номер и засадить стакан, чтоб тошноту унять…

А один из этих хмырей, как выяснилось, был бывший секретарь Горького. Тот самый, штатный стукач. Крючков, что ли… Отдыхал со товарищи в подмосковном Доме творчества после трудов праведных на ниве советской словесности…

Мало того, что они у меня полдня бесшабашного молодого веселья сожрали, волки позорные. Видимо, уловив своим отточенным чутьем, что я не проникся и не перевоспитался, они накатали донос (к счастью, кажется, не прямо в Комитет, а всего лишь руководству Союза писателей) относительно того, что непонятно чьим попущением на священной территории Дома творчества советских писателей съехались какие-то безыдейные люди невозможного в природе и даже несколько антисоветского возраста, пишущие невесть что, каковое невесть что неизбежно дезориентирует и растлит читателя, отвлечет его от насущных потребностей борьбы за торжество социализма и несказанно обрадует американских империалистов. И в качестве прилагаемого доказательства — моя конфетка.

Не стареют душой ветераны!

Я это узнал лишь год спустя. Спасибо Нине Матвеевне Берковой, светлая ей память, — поймала документ за хвост и далеко от себя не отпустила…

А ежели бы сразу в Комитет?

Давние потери

За всеобщего отца

Мы оказались все в ответе…

А. Твардовски

В глухой тишине пробило без четверти два. Ночь прокатывалась над страной, улетала на запад, а навстречу ей нескончаемым потоком летели вести.

Беседа с германским представителем прошла на редкость удачно. Желание скоординировать усилия было одинаковым у обеих сторон. Недопоставки народного предприятия «Крупп и Краузе» Наркомтяжпрому, уже вторую неделю беспокоившие многих плановиков, удалось теперь скостить с таким политическим выигрышем, на который даже трудно было рассчитывать. Плюс поставки будут ускорены. И все же тревога не отступала. Но, наверное, она просто вошла в привычку за столько лет.

Из серьезных дел на ночь оставалась только встреча с лейбористской делегацией. Вряд ли стоило ждать от нее слишком многого, но и недооценивать тоже не следовало. Впрочем, Сталин никогда ничего не недооценивал. Он ко всему старался относиться с равной мерой ответственности, по максимуму. Он бродил, отдыхая, по громадному, увязшему в тишине кабинету — чуть горбясь, заложив руки за спину, — и смотрел, как колышется у настежь распахнутой темной форточки слоистая сизая пелена. Пелена заполняла кабинет, кусала глаза. Накурено — хоть топор вешай. А снаружи, наверное, рай. Май — рай… В Гори май — уже лето. Впрочем, до календарного лета и тут оставалось несколько дней. Сталин никак не мог забыть, какой сверкающий солнечный ливень хлестал вечером снаружи по стеклам, пока внутри обсуждались трудности и выгоды заполярной нефтедобычи.

Распахнулась дверь, и в кабинет влетела, улыбаясь, девочка-стенографистка.

— Ой, дыму-то, дыму! — воскликнула она, замахав у себя перед лицом обеими руками, так что ремешок сумочки едва не спрыгнул с ее узкого, затянутого свитером плеча. — Совершенно не проветривается! А на улице такой воздух!.. — Она мечтательно застонала, закатила глаза. Размашисто швырнула сумочку на свой стол — порхнули в стороны сдутые листы бумаги, стенографистка с кошачьей цепкостью прихлопнула их ладонями, прикрикнула строго: — Лежать! — раскрыла сумочку, выщелкнула из лежащей там пачки сигарету, чиркнула спичкой. Примостилась, вытянув ноги, на подоконник под форточкой. Одно удовольствие было глядеть на нее. Сталин пошел к ней, огибая вытянувшийся вдоль кабинета стол для бесед. Машинально поправил неаккуратно поставленный фон Ратцем стул. В ватной тишине отчетливо поскрипывал под сапогами паркет.

— А хорошо вы с Вячеслав Михалычем немца охмурили, — заявила стенографистка. Во всей красе показав юную шею, она запрокинула голову и лихо пустила к форточке струю пахнущего ментолом дыма. Делавшие ее похожей на стрекозу светозащитные очки с громадными круглыми стеклами съехали у нее с носа, она поймала их левой рукой на затылке и, опустив голову, нахлобучила на место. — Мне прямо понравилось.

— Мне тоже понравилось, — ответил Сталин. Его слегка поташнивало. Надо было тоже выйти на воздух, подумал он. Теперь уже не успеть. Ну ничего, сяду — пройдет. Уставать стал, ай-ай…

— А с лейбористами надолго?

— Как пойдет, Ира, как пойдет… Замоталась, да?

— А то! Ну, я погуляла, кофе тяпнула… в «Марсе». Это на Горького, знаете? Метров семьсот по парку и через площадь, как раз промяться. И кафе хорошее — шум, музыка, каждый вечер новую группу крутят, вчера моя любимая «Алиса» была. В такую погоду полуночников полно. А наш буфет я, товарищ Сталин, не люблю. Душно как-то, чинно… И кофе вечно одна «ребуста»!

— Никогда не замечал, — с трудом сохраняя серьезность, сказал Сталин.

— Знаете, вот есть мне тоже все равно что. А пить надо с толком. Кофе — это ж напиток! Потом, коньяку ведь у нас совсем не дают, верно? А в кофе надо иногда чуть-чуть армянского капнуть, вот столечко…

Что ты понимаешь в коньяках, подумал Сталин с досадой и тут же спохватился. Вот опять, пожалуйста. Хоть сейчас в школьный учебник: пример националистического пережитка. Ведь первой мыслью было не то, что о вкусах не спорят, а то, что у девочки начисто отсутствует вкус. Армянский ей нравится, поди ж ты. А ей даже в голову не пришло, что я могу обидеться, подумал он и вдруг улыбнулся. Как это прекрасно, что ей это даже в голову не пришло. Дверь снова открылась, вошел секретарь — пожилой, спокойный, привычный как чурчхела. Сталин пошел ему навстречу.

— Срочная, — тихо сказал секретарь, протягивая Сталину бланк.

Парламенты Белуджистана, Гуджарата и Кашмира вотировали немедленное отделение от Британской империи, на обсуждение был поставлен вопрос об установлении советской формы управления. Интересно, подумал Сталин. Советы депутатов при многопартийности. Сейчас это вполне может получиться.

— Когда получена? — спросил Сталин, складывая пополам, а затем еще пополам синий бланк и пряча его в нагрудный карман френча.

— Семь минут назад.

Сталин аккуратно застегнул пуговичку кармана и одобрительно кивнул. Секретарь тоже кивнул, но остался стоять.

— Что еще?

— Пока вы тут совещались, Бухарин заезжал перед коллегией в Агропроме. Оставил майский «Ленинград» с последней подборкой Мандельштама. Только просил прочесть до завтра, — тут же добавил секретарь, сочувственно шевельнув плечом. — Он и так, говорит, еле выбил на день. Внучка лапу наложила, хочет немедленно дать какой-то школьной подруге… сочинение им там, что ли, с ходу задали… Он толком не объяснил, спешил.

— Попробую, — недовольно сказал Сталин, повернулся и, ссутулясь, сунув руки в карманы брюк, опять побрел вдоль стола, вполголоса ворча по-грузински: «Это же сколько теперь пишут… и хорошо ведь пишут… хоть совсем не спи…»

Возле Иры он остановился и, сразу переключившись, переспросил:

— Семьсот метров? Совсем рядом, а я не знаю. Если время будет, своди меня как-нибудь.

У стенографистки заблестели глаза от удовольствия и детского тщеславия.

— Только когда народу поменьше.

— Завтра! — выпалила она. — Часов в десять вечера — давайте?

— Наметим пока так.

Часы пробили два, и сейчас же другая, двустворчатая дверь тяжко раскрылась, как чудовищная морская раковина, и впустила Молотова. Лицо Молотова было серым. Как мы стареем, опять подумал Сталин, поспешно идя навстречу Молотову, и движением бровей указал было стенографистке на ее место. Но ее и так уже смело с подоконника — только дымилась в пепельнице недотушенная сигарета да отрывисто щелкнула, закрываясь, сумочка, в которую Ира пихнула свои модные очки. Сталин подошел к Молотову вплотную и с неожиданным раздражением сказал:

— Обратно с ними не езди. Для сопровождения и переводчика хватит. Нужно же тебе когда-то отдыхать.

Глаза Молотова под набрякшими веками стали веселыми.

— С ними не поеду. В наркомат поеду.

— Что-нибудь срочное? — осторожно спросил Сталин.

Молотов пожал плечами:

— Разобраться надо. Во всяком случае, перспективное.

Сталин глубоко вздохнул, прикрыл глаза, внутренне мобилизуясь, отрешаясь от всего, ненужного в данный момент, а потом сказал:

— Ну, начали.

Молотов сделал два шага назад и, уже находясь в приемной, громко произнес:

— Прошу вас, господа.

Они вошли. Сталин каждому пожал руку, главе делегации лорду Тауни — чуть крепче и дольше, нежели остальным. Расселись. Коротко, деревянно простучали по полу стулья. Мимолетно Сталин покосился на стенографистку, замершую в полной готовности над кипой чистых листов, машинально занялся трубкой и тут же отложил ее. Почувствовал, как изумленный взгляд Молотова скользнул по его рукам, необъяснимо отказавшимся от всегдашней забавы. Сцепил пальцы, уставился на сидящего напротив лорда Тауни. Пронеслось короткое молчание.

— Мы вполне отдаем себе отчет, господа, что, находясь в оппозиции сейчас, вы не в состоянии в желаемой вами мере влиять на политику родной страны, процветание которой для вас, как и для всего человечества, необходимо и желанно, — начал Сталин неспешно. — Однако не товарищу Сталину рассказывать вам о том, каким авторитетом и мощью обладает ваша партия, чаяния скольких миллионов людей она старается выразить и выполнить. Мы не только рады встрече — мы рассчитываем на нее.

Забубнил, сдержанно и веско рыча звуком «р», переводчик. Американничает, подумал Сталин, отмечая не по-английски упруго прокатывающиеся «просперити», «пауэр», «парти». Голливудовских видеокассет насмотрелся. Впрочем, не только. Он же диплом, вспомнил Сталин, по Уитмену писал. А вот у нас прижился — пришел поднатаскаться в разговорном перед аспирантурой, и как-то интересно ему тут показалось. Славный мальчик, добросовестный, не честолюбивый.

— Нам хорошо памятны тридцатые годы. Многие правительства совершили тогда ряд недальновидных, авантюристических действий, и мир был на волосок от катастрофы. Тут и там эсэсовцы всех мастей лезли к власти, надеясь использовать государственные аппараты принуждения для того, чтобы воспрепятствовать начавшемуся подъему человечества на принципиально новую ступень развития, на которой этим бандитам уже не осталось бы места. Многие страны прошли тогда через какой-нибудь свой «пивной путч»… — Седые слова, полусмытые волнами последующих забот, утратившие грозный смысл, сладкими карамельками проскальзывали во рту. Это была молодость, ее знаки, ее плоть. Лучше вчерашнего дня Сталин помнил то время, и до сих пор стариковски сжималось сердце от гордости за своих, стоило лишь воскресить в памяти сводки, имена… А как страна встретила двадцатилетие Октября!

— Я не буду останавливаться подробно на проблеме возникновения террористического тоталитаризма двадцатого века. Известно, что невиданный рост населения, усложнение экономики, усиление взаимозависимости хозяйственных единиц сделали старые модели социальной организации беспомощными. Возникла необходимость создать модель, которая в состоянии была бы справиться с нарастающим рассогласованием всех социальных ячеек. В принципе возможны были только два пути. Первый и единственно перспективный — это подъем на новый уровень этики и понимания, а следовательно, и образованности, и ответственности, и самостоятельности каждого человека, с тем чтобы никому фактически уже не требовалось управление, а требовались бы только информирование и свобода действовать. Второй — противоположный: резкое ужесточение и детализация государственного управления каждым человеком, постоянное предписывание сверху, что, когда и кому надлежит делать, — неизбежно сопровождающееся тотальным оглуплением, тотальной апатией, тотальными слежкой и террором. Понятно, что это путь тупиковый, так как он не стягивает, а увеличивает разрыв между нарастающей сложностью мира и осмыслением ее людьми. Третьего пути не было и нет. Поэтому история совершенно закономерно породила коммунизм как способ реализации первого пути и затем фашизм как способ блокирования первого пути посредством реализации пути второго. В этом, и только в этом смысле можно, к сожалению, сказать, что коммунизм породил фашизм. Естественной ударной силой коммунизма являются стремящиеся всех людей поднять до себя интеллигенты — я имею в виду интеллигентов из всех социальных групп, от рабочих и крестьян до государственного аппарата. Естественной ударной силой фашизма являются стремящиеся всех опустить до себя посредственности — опять-таки из всех социальных групп, от государственного аппарата до рабочих и крестьян.

Сталин умолк, заговорил переводчик. Двадцатилетие, продолжал размышлять Сталин. Что такое двадцать лет? Он взглянул на стенографистку: голова набок, рука угловато летит над бумагой, вздрагивающие от резких движений черные кудряшки свесились на лоб, смешно прикушен кончик языка… Кончила. Оглянулась на Сталина, почувствовав его взгляд, — картинно надула щеки, изображая, как отпыхивается, потрясла рукой. Сталин сделал ей строгое лицо, она беззвучно засмеялась — ждущая, собранная до предела. Двадцатилетие. Доверчивость, энергия, страстная жажда счастья, до которого, кажется, рукой подать. Какой соблазн был употребить эту силу бездушно, как силу падающей воды употребляют на ГЭС! Какая беспрецедентная концентрация усилий мерещилась! Если люди верят, неэкономно вроде бы давать им думать — а многих предварительно еще и учить думать. Гораздо быстрее и проще велеть. Для организованности. Для блага страны. Да и для простоты управления… Хорошо, что вовремя хватило ума и такта понять: организованность и единство — не одно и то же. Организованность на пять — семь лет — это дело нехитрое, даже недоброй памяти Гитлер сумел ее сколотить в своей банде, а проку? Как только выяснилось, что нельзя воевать, организованность эта обернулась развалом подконтрольного НСДАП сектора экономики, велеречивым отупением, коррупцией, истреблением творческого потенциала и повальной грызней. Испытание миром куда вернее испытания войной. Стоит подержать такую организованность в состоянии внешнего покоя несколько лет — и она отравляется продуктами собственного распада.

— Мы считаем, — снова заговорил Сталин, — что страны, до сих пор не вставшие явно на какой-либо из этих двух путей, испытывают влияние обеих тенденций и фактически в течение более чем полувека находятся в состоянии неустойчивого равновесия, причем внутри их интегральной структуры существуют как коммунистические, так и фашистские элементы. Первые обеспечивают сохранение культурно-промышленной дееспособности этих стран, вторые — сохранение в неприкосновенности их политического порядка. Однако балансирование старого порядка на взаимоподавлении двух новых тенденций не может быть вечным. Фашизм всегда рвется к насилию, и, если он лишен возможности осуществлять его явно, он осуществляет его тайно, и чем дальше, тем свирепее. В этих условиях становится особенно важной борьба всех антитоталитарных сил за каждого человека, за каждый росток совести и доброты. У нас уже есть опыт такой совместной борьбы. Именно союз Коминтерна, Социнтерна, буржуазно-демократических правительств и партий пресек все попытки тоталитарно-фашистских группировок прорваться к государственной власти в Италии, Японии, Германии, Венгрии. Франции, Испании и, — он сделал уважительный кивок в сторону лорда Тауни и его коллег, — некоторых странах Британского содружества. Сейчас, с высоты исторической перспективы, можно сказать абсолютно уверенно: эта наша общая победа предотвратила войну, которая наверняка оказалась бы куда более кровопролитной, чем так называемая мировая, то есть война 1914–1918 годов. Катастрофические последствия войны, начнись она в сороковых, просто трудно себе представить. Особенно если учесть, что атомное оружие, очевидно, могло быть разработано уже в ходе войны и тогда же применено.

Сталин встал. Стоя дождался, когда переводчик кончит.

— Зато последствия войны, начнись она теперь, в конце восьмидесятых, представить себе несложно, — сказал он, повысив голос, и дал переводчику отдельную паузу на одну эту короткую фразу. Затем продолжал:

— То, что к настоящему моменту правительства почти всех стран планеты связаны друг с другом договорами о мире, то, что с одна тысяча девятьсот шестьдесят третьего года ни одна из держав не производит ни атомного, ни химического оружия, а также все прочие отрадные факты политической жизни последних десятилетий, к сожалению, не дают ныне оснований для полной успокоенности. Разгромленный в открытом бою за государственную власть, тоталитаризм ушел на дно, но от этого стал не менее опасным. Фашистские элементы, существующие в странах неустойчивого равновесия, фактически создали свой интернационал, свое многомиллионное подпольное государство, супермафию террористов. Истребление прогрессивных деятелей — в сущности, цвета человечества — это война, это геноцид. Кеннеди, Альенде, Моро, Ганди, Пальме… А бесконечные захваты и уничтожения заложников? Это война, фашизм из подполья все же развязал ее. То, что она не объявлена, не меняет дела и только играет на руку мракобесам. Последние годы мы можем говорить о ее эскалации. Уже десятки раз поступали сообщения о необъяснимых исчезновениях из неизвестно зачем до сих пор существующих арсеналов ракетно-ядерных боеприпасов. Противник вооружается. Как всегда, путем грабежа. Мы с вами создаем — фашизм использует. Неделю назад наша электронная разведка достоверно выявила факт неизвестным образом произведенного перепрограммирования уругвайского спутника связи «Челеста-27». Оказывается, в течение неизвестно какого времени этот шесть лет назад запущенный спутник выполнял функции координирующего центра наведения неизвестно где и неизвестно кем установленных стратегических ракет. Кто их установил? Куда они направлены? Мы сообщили Уругваю о выявленном факте и порекомендовали снять спутник с орбиты для исследования его электроники, но буквально через четверть часа после того, как нота была вручена уругвайскому правительству, спутник по сигналу с Земли взорвался. Сигнал был послан с до сих пор не обнаруженного мощного мобильного передатчика из болотистых джунглей междуречья Уругвая и Параны, юго-западнее водопада Игуасу.

Когда переводчик закончил, англичане возбужденно и несколько угрюмо зашептались. Взрыв «Челесты» — спутника английского производства, кстати, — не был для них новостью, но предыстория взрыва оказалась громом средь ясного неба.

— Мы обязаны немедленно овладеть стратегической инициативой в этой войне. От случая к случаю предпринимаемые то одной, то другой страной оборонительные полицейские акции, очевидно, неэффективны и объективно являются попустительством. Надеяться, будто болезнь пройдет оттого, что мы загоняем ее все глубже, больше нельзя. Мы рискуем дождаться момента, когда вооруженные украденным у нас с вами оружием эсэсовцы восьмидесятых попытаются снова вступить в открытую борьбу за явную, легальную власть. Такая катастрофа не нужна ни вашему, ни нашему строю, ни вашим, ни нашим хорошим людям. Наша страна предлагает выработать глобальную систему активной борьбы с подпольным террористическим интернационалом, включающую координированную деятельность не только ведомств, ответственных за демократическое просвещение населения, не только полицейских сил держав, но, при необходимости, их основных армейских формирований. Проект мероприятий по установлению тесного антифашистского контакта между министерствами культуры и между разведками и контрразведками держав, а также по заключению, не побоюсь этих слов, коллективного военного союза мы последовательно доводим до сведения правительств всех стран.

Англичане как-то всколыхнулись, но на этот раз беззвучно. Сталин грузно опустился обратно на свой стул.

— Соответствующие меморандумы уже посланы господину президенту США и товарищу председателю КПК. Три часа назад мы имели доверительную беседу с ответственным представителем германского руководства, который теперь, вероятно, уже подлетает к Берлину. Наша позиция целиком совпала с позицией Германии. Завтра товарищ Сталин встретится с господином министром внешних сношений Французской Республики. Предварительные беседы господина министра с товарищем Молотовым дают основания для самых позитивных предложений. Пасионария, — Сталин чуть улыбнулся, с удовольствием выговорив еще одно слово молодости, — и Рубен уже в Мехико. Думаю, вы, как и мы, смотрели по космовидению, как их встречали.

Сталин откинулся на спинку стула, давая переводчику понять, что вновь настала его очередь. Из-под полуопущенных век оглядел англичан.

— Правительство ее величества пока не определило своего отношения к нашим усилиям, — проговорил он затем. — Мы были бы рады услышать ваши соображения, господа.

Наступила пауза. Гости переглянулись. Слышно было, как тикают часы. Пользуясь нечаянной передышкой, Ира стремительно вытряхнула сигарету, схватила ее губами, сунулась за спичками. На ее лице отразилась растерянность. Бдительные англичане ухватились за возможность заполнить молчание. С какой-то гротескной одновременностью у каждого в руке появилось по зажигалке — ни одной одинаковой, — раздался множественный щелчок, и к Ире с разных сторон протянулись руки с трепещущими огоньками. Ира растерянно, почти испуганно обвела их взглядом, щеки ее вспыхнули.

— Ой, спасибо… я не…

Сталин зачем-то похлопал себя по карманам, зная, что спичек нет, — он потому и отложил трубку, так удивив этим Молотова, что вовремя вспомнил это. На Иру теперь смотрели все. Она втянула голову в плечи, потом отчаянно вскочила. Тоненькая, порывистая, с громадными выпуклыми глазами, она и без очков напоминала стрекозу.

— Я сейчас! — заикаясь от собственной храбрости, выпалила она. — Я… у девчат из шифровалки стрельну! Товарищ Сталин, для… для вас взять?

Сталин отрицательно покачал головой. Ира метнулась к дверям, — удаляясь, проплясала перед англичанами фирменная нашлепка «Г. Геринг верке» на ее джинсах. Глазастая, подумал Сталин. Молотов не понял, а она поняла. Зажигалки вразнобой попрятались.

— Это прелестно, — проговорил вполголоса один из гостей. — Я напишу об этом. Глава первой державы мира прерывает важное заседание из-за каприза стенографистки! Видит бог, напишу.

Переводчик, склонившись к уху Сталина, забормотал по-русски, довольно усмехаясь в хипповатую свою бородку. Молотов укоризненно прошептал:

— Ты слишком балуешь молодых, Сосо.

Сталин смотрел прямо перед собой, лицо его было невозмутимо.

— Для вас, господа, это прелестно, экзотично и не вполне понятно, — сказал он. — Для нас — естественно.

— …Бат нэчэрал фор аз, — гордо налегая на «р», отбарабанил переводчик.

Память Сталина опять соскользнула к началу. Это был, пожалуй, самый тяжкий искус — потому что действительно всего не хватало. Действительно приходилось подкармливать, как цыплят для царской кухни, тех, кто в данный момент представлялся важнее, а остальных оставлять дожидаться лучших дней… Двадцатые годы, о, двадцатые годы. Как все было чревато.

— Большевики покончили с древним антагонизмом Юпитера и быка, — улыбнувшись, проговорил Сталин. — Либо уж можно всем, либо уж нельзя никому. Если только возникают более или менее узаконенные привилегии, люди перестают заниматься делом. Начинается безобразная драка за место у кормушки и всеобщее озлобление. Все встает с ног на голову, мораль становится посмешищем и знаком жизненной неприспособленности. В газетах казенными фразами хвалят самоотверженных героев труда и призывают их продолжать самоотвергаться, а дары природы, квартиры, дачи и красивые девушки, — англичане, как по команде, обернулись на дверь, в которую выбежала Ира, — достаются политическим авантюристам и ворью. Кто посовестливее да поталантливее, вообще не суется в эту грязь. Но и не находит себе применения. Возможность воздействовать на ход дел начинает предоставляться лишь после отказа от этики и таланта — но нетрудно представить, каким оказывается такое воздействие. Попутно возникает еще одно извращение: престижность, модность безделья. Раз сижу сложа руки, значит, честен и талантлив! — Часы пробили четверть третьего. Сталин дождался, когда угаснет медный стон, и закончил: — Великий Маркс более века назад сформулировал эти истины. Социальная практика подтвердила их неоднократно.

— А кто же запишет эту тираду? — весело прошептал ему на ухо Молотов. Сталин сокрушенно качнул головой и положил руку ему на колено.

Жест был благодарным. Еще на XX съезде Зощенко попенял Сталину, что тот с годами начинает не говорить, а вещать. С тех пор Сталин не раз просил друзей при каждом подобном случае незамедлительно «сбивать его с котурнов».

Совещание закончилось в начале пятого. Ушли англичане. Молотов ушел, — устало бродя по опустелому кабинету, Сталин вскоре услышал с улицы его гулкие, одинокие шаги. Потом отчетливо звякнули ключи, открылась и захлопнулась дверца машины. Отсвет вспыхнувших фар чуть всколыхнул прямоугольную тьму окна. Назойливо, длинно прожурчал стартер и смолк. Опять зажурчал длинно и бесплодно. Недели две уже Молотов жаловался на зажигание, но так, видно, и не выкроил времени доехать до станции техобслуживания. Наконец мотор все-таки фыркнул с неудовольствием, певучий шелест глайдера потек мимо окон к Спасским воротам и быстро утонул в прозрачной предрассветной тишине. Ира тоже собиралась домой, разложила по ящикам бумаги, потом опорожнила сумочку на стол, отобрала самое необходимое и попихала обратно, остальное оставив прямо на столе. Страшно было подумать нести после такой ночи на плече лишний вес. Поймав взгляд Сталина, она расслабленно помотала головой и честно сказала:

— Прямо плывет все.

— Зато интересно ведь, — почти просительно сказал Сталин. Он знал, что девочка не собирается работать здесь долго, и жалел об этом. — Как на этот раз — понравилось?

Она не сразу поняла. Первое, что пришло ей в голову, — это что он над нею подсмеивается. Она переживала свою бестактность. Потом вспомнила, как в начале ночи одобряла ход беседы с фон Ратцем и его компанией.

— Да не очень, — призналась она. — Как-то вы с ними… как с товарищами. Я бы!.. — Она сжала кулачок и смешно им встряхнула, изображая жесткость позиции. — Вот хоть Индия — такой политический козырь! А вы даже не упомянули.

— Откуда ты знаешь про Индию?

Она дернула плечиком, оттопырила нижнюю губу.

— А все знают. Девки в шифровальном бутылку шампузы расплескали на радостях, что там так здорово все устраивается. Я просила мне глоток оставить, — вздохнула она, — да уж полпятого…

— Послушай, козырь. Политика — не игра в подкидного. Не хитрость, а забота. Зачем их обижать? Товарищ Мао, помню, любил цитировать кого-то из своих древних даосов. Если, стремясь к цели, приложишь чуть меньше усилий, чем надо, добьешься своего, пусть не в полной мере или с опозданием. Но если приложишь хоть чуть больше — добьешься прямо противоположного. Так трудно соблюсти точную меру, товарищ Мао далеко не всегда сам это умел… Люди долго не верили ни в себя, ни в ближних своих, поэтому привыкли, что чем больше жать, чем больше давить — тем лучше. Привыкли бояться недостараться. Но перестараться — страшнее.

Ира кивнула. Нет, подумал Сталин, не слышит. Жаль. Это надо знать, это бывает и с отдельными людьми, не только с государствами. Как правило — с хорошими людьми, с теми, кто пытается преодолеть естественный, но животный эгоизм отношений: чуть что не по мне — пошел к черту. Могут, могут случаться в жизни ошибки, которые потом не исправить перебором однородных вариантов, барахтайся хоть двадцать лет. И если не успеть повернуть круто, их исправляет лишь сама жизнь, сама история, единственным доступным ей методом — методом безнаркозной хирургии, отсекая весь веер решений, вытекающих из принятой когда-то неверной посылки. Но сколько же крови льется! И обиднее, несправедливее всего то, что чем больше сил, упорства, искусства затрачивается на продлевающее кризис маневрирование, тем страшнее оказывается конечная катастрофа. В начале века Россия слишком хорошо это узнала, не дай бог было бы узнать еще раз.

— Тебе куда ехать? — спросил он.

— В Кузьминки.

— Далеко.

— А ничего. До Кузнецкого погуляю, как раз и метро пустят, тут прямая ветка… До свидания, товарищ Сталин. Извините. С этими спичками чертовыми…

— Пустяки, Ира, пустяки. Ты мне, наоборот, очень помогла. Я на машине — может, подвезти?

— Нет, спасибо. Я правда подышать хочу.

— Одна ночью не боишься?

— Ну, вы скажете!

Она вышла, прощально кивнув ему в дверях, и сразу вошел секретарь. Его глаза блестели торжеством.

— Что? — спросил Сталин, мечтая уже приступить наконец к Осиным стихам. — Неужто Николай еще денек накинул на прочтение?

— Это нет, — сказал секретарь. — Но вот из Капустина Яра — телеграмма. — Сталин подобрался. — Подписано: Лангемак, Королев. Двигатель проработал двести семнадцать часов, магнитная ловушка не сбоила ни разу. — Сталин удовлетворенно повел шеей. — Сахаров считает, что этого достаточно для выхода на субрелятивистские скорости. Следующее испытание они планируют на космос.

— Отлично, — сказал Сталин.

— И сорок семь минут назад, — совсем небрежно добавил секретарь, — Вавилов звонил.

— Что сказал?

Секретарь выдержал театральную паузу мастерски, а потом замедленным, увесистым движением поднял большой палец.

— Зацвело? — выдохнул Сталин и, от поспешности пригибаясь и косолапя, бросился к телефону.

— Просил, когда освободитесь, позвонить ему, — уже откровенно веселясь, сообщил секретарь вдогонку. Не оборачиваясь, Сталин левой рукой показал ему кулак. Правой зацепил трубку, едва не выронил, стиснул так, что пластмасса скрипнула. Чуть дрожащими от радостного волнения пальцами набрал код.

— Он еще сказал знаете что? — негромко проговорил секретарь. — Что теперь, если бы понадобилось, мы смогли бы прокормить весь мир.

— Аральский филиал? — хрипловато спросил Сталин. — Сталин у аппарата. С Опытной делянкой соедините меня, пожалуйста, с Николаем Ивановичем. Если он еще не спит.

Ира шла по безлюдному ночному городу. Цокающая под ногами площадь казалась в темноте бесконечной, но до обидного быстро нагромоздилась впереди спящая глыба гостиницы. Посмеиваясь от шкодливого удовольствия — приятно и странно было не спускаться в подземный переход, — Ира поверху пересекла проспект Маркса, застывший в оранжевом свете фонарей. Машин не встречалось совсем, лишь раз где-то за Манежем почти беззвучно — только шипение рассеченного воздуха с опозданием долетело издалека — прошел, светя габаритами, одинокий легковой глайдер. Было так хорошо, что хотелось влюбиться. Сирень перед Большим театром с ума сходила, истекая ароматом, громадные кисти призрачно белели в густом, настойном мраке. Шелестел летящими струями фонтан, его звук сопровождал Иру едва не до ЦУМа, таинственно светившего дежурным освещением из стеклянной глубины. Она миновала ЦУМ, вышла к Кузнецкому мосту.

Здесь ее остановили. Позавчера ночью двое туристов-автостоповцев из Уганды пытались взорвать мост, укрепив на одном из быков точечную мину. Терроризм, будь он неладен, нет-нет да и к нам что-то проскочит… Террористов взяли, конечно, но пока в органах споро разматывали это дело — протащить «точку» через границу лжеугандийцы никак не могли, значит, они получили ее уже здесь, скорее всего в каком-то из посольств, — мосты на всякий случай охраняли добровольцы из тех, кому не уснуть, если не исправлен вдруг обнаруженный непорядок. На тротуаре стояла рыжая туристическая палатка, из нее вкусно пахло кофе, два баса о чем-то приглушенно спорили внутри. Опершись рукой на гранитный парапет набережной, дежурил высокий худой мужчина в белых брюках и цветастой безрукавке навыпуск — на груди инфракрасный бинокль, на плече ротный лучемет Стечкина, больше похожий на мощное фоторужье, чем на оружие. Заметив Иру, он оттолкнулся от парапета и неспешно пошел ей навстречу. Ира заулыбалась. «…Теперь представь — конвейер, двадцать семь операций в секунду, и так из часа в час!» — громко сказали в палатке. Дежурный подошел к Ире. У него было лицо старого путиловца из исторического фильма и пальцы пианиста или нейрохирурга. Он смущенно пригладил седые усы и спросил, по-хохляцки мягко выдыхая добродушное «г»:

— Погоди, дочка. На ту сторону, что ли?

— Ага, — ответила Ира.

— Тогда уж покажи документы, пожалуйста, — явно стесняясь, попросил он. Ира покивала и полезла в сумочку. Косметичка, духи, ключи от квартиры, ключи от мотоцикла, расческа, томик Акутагавы — в метро читать, собственное стереофото в бесстыжем купальнике — на случай подарить, если какой-нибудь парень пристанет и понравится, затертый пятак, оставленный на память после того, как деньги исчезли из бытового обихода… Нету паспорта. Так, еще раз. Косметичка. Внутрь не влезет, но все же… Она раскрыла, оттуда посыпалось. И тут она вспомнила.

— Фу-ты! — Она даже засмеялась от облегчения. — Вот ворона! Я ж его на столе оставила!

— Артем! — донеслось из палатки. — Кофе будешь?

— Конечно, буду! Сейчас!.. На каком еще столе?

— Да на работе… в Кремле. Вы позвоните товарищу Сталину или секретарю, спросите: Ира Гольдбурт — есть такая? Вам приметы скажут или… Ой. Ну, я не знаю.

— Ты что говоришь, стрекоза? Шестой час! Там либо разошлись, либо спят давно.

— Ну да — спят… Я третью неделю там работаю, так и не поняла, когда они спят.

Артем сочувственно кивнул головой:

— И как тебе там?

Ира только вздохнула.

— Серьезно все — жуть. И страшно — как бы чего неправильно не сделать. Сегодня вот отчебучила — думала, сгорю! — Она опять вздохнула. — Я люблю, когда все на ушах стоят. С детьми о-бо-жаю! Я ж в педвуз подавала, полбалла недобрала, представляете? Стенографию, дурында, выучила — конспекты писать… — Ира дернула плечом. — Правда, стенография-то как раз и пригодилась… Летом опять буду подавать, обязательно.

Артем улыбался:

— Ладно, дуй вперед. На том посту скажешь — Артем пропустил, дескать, я тебя знаю, с отцом твоим мы давние друзья. Отца твоего как зовут?

— А я детдомовская, — сказала Ира. — У меня отца нету, и мамы тоже.

У дежурного обвисли усы. Из палатки высунулась круглая голова и сварливо сообщила:

— Стынет, Артем!

— Погоди ты! Как же это, девочка… где же?

— Там, — нехотя произнесла Ира и резко захлопнула сумочку. — В Богом избранной стране. Их долго не выпускали, не давали разрешения… а как пятидневная война началась, всех, кто в отказе сидел, сразу мобилизовали… Сирот потом Красный Крест развез в те страны, куда хотели уехать родители.

— О Господи, — сказал дежурный. — Ты что ж… совсем одна?

— Почему? — обиделась Ира. — У меня старший брат есть, кибернетик. Сейчас в подводники пошел. Я к нему каждое лето езжу, на лодке была. Знаете, как интересно?

— Знаю, — чуть хрипло сказал Артем и тихонько кашлянул, прочищая горло. Осторожно коснулся Ириного плеча. Ира мяукнула.

— Кофе хочешь? — беспомощно спросил дежурный.

— Нет, спасибо, Артем. Я бы пошла, а? Всю ночь черкала, то немцы, то англичане…

Артем кивнул, вынул из нагрудного кармана коробочек радиофона. Привычным движением сделал из трех пальцев какую-то «козу», небрежно ткнул в клавиатуру. Тускло блеснув, выскочила антенна, радиофон зашипел.

— Пал Семеныч? Привет! Слушай, я к тебе девочку пропускаю.

— Ну да? — спросил радиофон. — Зачем мне девочка?

— Хорошая девочка, только документ на работе оставила. Не гнать же ее обратно, сам посуди.

— Что-то девочка твоя заработалась, — с ехидцей сказал радиофон. — Пропускай, ладно.

— Ну вот и хорошо. Пока.

— Стой, стой, Артем Григорьевич! Тут Вацлав все-таки звонил, кланялся тебе.

— Звонил? Почему не пришел-то?

— Интеграл какой-то доколачивал. Забыл, говорит, о времени.

— Понятно, — с какой-то уважительной завистью сказал Артем. — Талантливый, чертяка…

Радиофон хмыкнул и проговорил:

— А кто сейчас не талантливый? Когда работа в радость…

— Все ж таки по-разному.

— Ну, знаешь, Артем Григорьевич, это как рост. У кого метр семьдесят, а у кого два пять. Но, в общем, к жизни все пригодны. А без роста совсем — не бывает.

Артем засмеялся:

— Ты пропаганди-ист! Что-то я же тебе сказать еще хотел… Да! Тут опять приходил этот вчерашний чудик.

— Какой?

— Ну, помнишь: как пройти на улицу Кузнецкий мост? Мне нужен Выставочный зал Союза художников…

— И что сей художник хотел?

— Поговорить, я так понимаю. Бессонница у него, что ли?.. Какой же это, говорит, мост, если в час пик тут машин больше, нежели воды?

— Надо же, умный какой. А ты объяснил ему, что, например… ну, птица, даже если крылышки сложила и ходит по траве, все равно птица, а не мышь! Или вот социализм — что ты с ним ни делай…

— Пал Семеныч, прости, я перезвоню. Девочка тут просто засыпает.

— Да я ничего, — виновато пробормотала Ира, разлепляя глаза. — Веки только опустила.

— Вот я и вижу.

— Давай, — сказал радиофон. — Пусть гуляет и ничего плохого не думает. Связь кончаю.

— А я никогда ничего плохого не думаю, — заявила Ира. — С какой стати?

На миг встав на цыпочки, она чмокнула Артема в морщинистую щеку — тот даже крякнул от неожиданности, — а потом дунула через мост.

Она любила мосты за свободу и ветер. Город будто смахнули вдаль, на края, осталось лишь главное: небо и река. По реке тянуло просторной прохладой, чувствовалось: скоро рассветет. Разрывы облаков наливались алым соком, и по неподвижно лежащей глубоко внизу чистой воде медленно текли розовые зеркала. Было так весело нестись в утренней пустоте, что Ира вдруг загорланила с пиратской хрипотцой какую-то ерунду, звонко отбивая каблуками только что придуманный рвущийся ритм и время от времени перепрыгивая через лужи, которые оставил прошедший вечером теплый дождь.

Январь 1984,

Ленинград

Это четвертый и последний рассказ, написанный по сну.

Сон был очень хороший, светлый. Сидит Сталин с соратниками, о чем-то совещается, а секретарше вдруг приспичило закурить — и она ему впрямую об этом заявляет, и он, прервав заседание, по-отечески ее отпускает поискать, где стрельнуть. Все. Я проснулся после этого сна часа в четыре утра, и к тому времени, когда надо было вставать, рассказ в голове был уже готов. Записывал я его два дня, и он почти не потребовал потом никакой доработки — ну, так, чисто по фразам; и эпиграф добавил; и еще я, помнится, когда текст уже стало можно показывать и даже предлагать, вставил в него, скажем, фамилию Пальме; в 84-м его еще не убили — а очень уж это новое убийство хорошо ложилось в ряд уже упомянутых.

Предсказал антитеррористическую коалицию, елки-палки! Чуть не за двадцать лет до того! И КОМУ приписал инициативу ее создания! Буш просто отдыхает и курит в сторонке…

Очень хорошо помню, как писал начало. Когда надо было в первый раз нашлепать семь букв, складывающиеся в слово «Сталин», пальцы будто заколодило. Не хотят печатать, и все. Судорога, паралич. А в голове чей-то оглушительный, бешеный голос кричит: «Тебе что, дурак, мало? Несколько раз пронесло — теперь уж не пронесет, ежели ты вот так, впрямую… Не дразни гусей, придурок! Не смей! Пиши про то, что в хроноскафе запахло горелым!»

Я глубоко вздохнул и, не давая себе думать больше ни мгновения, промолотил: «Впрочем, Сталин никогда ничего не недооценивал»…

Вот это была уже альтернативка в как бы классическом виде: эпоха та же, в какую мы живем, с точностью до года — но все совершенно иначе. Я прекрасно отдавал себе отчет, что подобного «иначе» не могло случиться ни при каком раскладе вероятностных вилок — но что-то написало мною этот рассказ. Меня потом много раз спрашивали: о чем он? Я и сам не сразу сообразил, как отвечать, а потом, года уж три спустя, меня осенило: Кузнецкий мост! Ведь он не зря написался, как мост! И Ира бежит по нему в зарю…

Я написал мир, в котором слова значат именно то, что за ними стоит. Если уж мост — так мост, если забота о народе — так забота о народе, если коммунизм — так уж коммунизм… Без обмана.

А почему «Давние потери»?

Да очень просто: на этих немногочисленных страничках буквально поименно или хотя бы пособытийно перечислено все главное, что мы потеряли в тридцатых годах. Потому-то мы и в ответе за всеобщего отца до сих пор; не потому, что позволили ему царить — как было не позволить? — пытались, да поморили и постреляли всех, против лома нет приема… я бесконечно далек от тех демагогов, которые вот уж сколько лет лицемерно призывают нас ко всеобщему покаянию (сами, правда, примера нам не подавая и даже в общем покаянии отнюдь не намереваясь участвовать) — а потому, что мы все до сих пор маемся и обречены маяться дальше без всего того, чего в ту пору лишились…

Зима

Возможно, кто-то, как и он, еще отсиживался в подвалах, убежищах, бункерах. Возможно, кто-то еще не замерз в Антарктиде. Вполне возможно, в стынущих темных глубинах еще дохаживали свое подлодки, снуло шевеля плавниками винтов и рулей. Все не имело значения. Этот человек ощущал себя последним и поэтому был последним.

После того как над коттеджем прогремели самолеты — бог знает чьи, бог знает куда и откуда, — подвал затрясся, едва не лопаясь от переполнившего его адского звука, — сверху уже не доносилось никакого движения, только буря завывала. Человек едва не оглох тогда и не скоро услышал, что малышка проснулась — перепуганно кричит из темноты, заходится, давится плачем. Конечно, это были самолеты — один, другой, третий, совсем низко. Зажег фонарик. Пошатываясь — для себя он не успел захватить никакой еды, а прошло уже суток четверо, — побежал к дочери. Бу-бу-бу! Кто это тут не спит? Страшный сон приснился? Фу, какой противный сон, давай его прогоним, вот так ручкой, вот так. Прогна-а-али страшный сон! Спи, не бойся, папа тут. Все хорошо. Примерно через сутки ударил мороз.

Ледяные извилистые струйки медленно, словно крупные хлопья снега, падали сверху, с потолка, затерянного в темноте. Теплые вещи летом хранились здесь — повезло, — и человек все нагромоздил на малышку, только свое пальто надел на себя. Где-то он читал об этом или слышал — вся дрянь, гарь, миллионы тонн гари и пыли, которые взрывы выколотили из земли, плавали теперь в стратосфере, пожирая солнечный свет. Малышка стала плакать чаще, чаще звала маму, чаще просила есть, — человек экономил молоко и все кутал ее, все боялся, что она простудится. Гу-гу-гу! Кто это тут не спит? Ночь на дворе, видишь, как темно — хоть глаз коли. Мама утром придет. «Мама» она уже две недели как выговаривала, а «папа» никак не хотела, это его очень огорчало, хотя он и не подавал виду, посмеивался.

Потом все как-то сразу подошло к концу. Когда малышка вновь захныкала, человек едва мог встать, едва нащупал коченеющими руками свой фонарик — пустил в потолок обессилевший красноватый луч. Высветился стол, кроватка под ворохом одежды, тонущие в тени шкафы и стены. Человек слил остатки воды в кастрюлечку, из коробка достал последнюю спичку, из шкафчика — последний пакет молока, уже до половины пустой, из аптечки — снотворное. Растолок все таблетки. Снял с полки очередную книгу, разодрал, — чиркнув спичкой, зажег бумагу под кастрюлькой. Стало светлее, подвал задышал, заколыхался в такт колыханиям рыжего огня. Резало привыкшие к темноте глаза. Но человек смотрел, читал напоследок — раньше, в толчее дел, некогда было перечитывать любимые книги, теперь дела уже не мешали. «Нет! Не в твоей власти превратить почку в цветок! Сорви почку и разверни ее — ты не в силах заставить ее распуститься. Твое прикосновение загрязнит ее, ты разорвешь лепестки на части и рассеешь их в пыли. Но не будет красок, не будет аромата. Ах! Не в твоей власти превратить почку в цветок. Тот, кто может раскрыть почку, делает это так просто…» Пламя медленно, словно лениво, ползло по странице, переваривало ее, и страница ежилась, теряя смысл. Оставались хрупкие, невесомые лохмотья. Сюда нальешь воды, на две трети бутылочки примерно. Уразумел? И в воде разогревай. Мы всегда превыше всего ценили мир, говорил человек в экране энергично и уверенно. Если нам понадобится еще пятьдесят ракет, мы развернем все пятьдесят, и никто нам не помешает. Мы руководствуемся только своими интересами и своей безопасностью. Вашей безопасностью! Мы не устаем бороться за мир с оружием в руках везде, где этого требуют жизненные интересы нашей страны. Перестань косить в телевизор. Одно и то же бубнят каждый день. Мир, мир, — а переезд третий день починить не могут… Попробуй обязательно, не перегрел ли. Да не рукой пробуй, а щекой! Она чмокнула его в щеку. Ой, у тебя и щеки-то ничего не поймут, я тебя до мозолей зацеловала. Или не только я? Не уезжай, попросил человек. Я к вечеру вернусь. Отец очень звал, супу вкусного хочет. Ну я же к вечеру вернусь. А ты оставайся тут за родителя. Научишь ее «папа» говорить, пока я не отсвечиваю. Ой, как я буду назад спешить, мечтательно проговорила она и пошла к станции, а он остался за родителя.

Когда согрелось молоко в стеклянной бутылочке с мерными щербинками на боку, он высыпал туда порошок и тщательно разболтал.

— Соображаешь, чем пахнет? — спросил он хрипло и попробовал бутылочку щекой. — Сейчас папа тебя накормит.

Услышав слово «накормит», она завозилась, пытаясь выпростать руки из-под укрывавшей ее рыхлой горы.

— Папа, — отчетливо сказала она, когда человек перегнулся к ней над сеткой кровати. Поспешно зачмокала, скривилась — горьковато, — но ни на миг не выпустила соску, только смешно морщилась, вразнобой перебирая мышцами маленького лица.

— Вот умница, — приговаривал человек, свободной рукой поддерживая пушистый теплый орешек ее головы. — Вот молодец… Как славно кушает…

Она все-таки высвободила руку, он стал запихивать ее обратно, он и теперь боялся, что она простудится. Не сбавляя темпа, она шумно дохлебала последние капли, отодвинула его руку и, удовлетворенно смеясь, вцепилась крохотными пальцами в щетину на его подбородке. Он ткнулся в гладкую кнопку ее носа, потерся лбом, щеками — она хохотала, повизгивала.

— Гу-гу-гу. У кого это носик такой маленький? У кого это ручка такая тепленькая? Гли-гли-гли! Ну, будет, будет, не балуйся, а то молочко обратно выскочит.

Он так и стоял, пока пальцы ее не разжались и рука не упала. Она уснула, как тонет камень. Он опустился на стул рядом с кроваткой, сжался, точно ожидал удара. Ее дыхание, отчетливо слышное в морозной тишине, стало затрудненным, легонечко булькнуло на выдохе и разорвалось. Скорчившись, он ждал — но она не дышала. Он не мог поверить, что все случится так просто. Но она не дышала. Фонарик угасал час за часом, вот уже лишь нить красновато тлела — она по-прежнему не дышала. Он встал — оглушительно скрипнул стул, — попятился, сбил на пол кастрюлечку со своей последней водой. От грохота, казалось, лопнули уши. Надсаживаясь, едва не падая от усилий, откинул, уже не боясь ничего снаружи, массивную крышку люка, и внешний воздух холодным комом рухнул вниз.

Шумные порывы морозного, сладковатого ветра привольно перекатывались в темноте. Под ногами — ковер и осколки. Сколько же здесь рентген? Вслепую сделал несколько шагов; ударившись о косяк, выбрался из гостиной в коридор. Ведя рукой по стене, добрался до наружной двери и изо всех сил оттолкнул ее от себя.

Он едва устоял. Ледяной поток, наполненный хлесткой снежной крупой и пеплом, словно водяной вал, ударил в грудь, ободрал лицо. Человек вскинул руки, заслоняя глаза, и только теперь бутылочка выпала из окостеневших пальцев — со стеклянным стуком, едва слышным в реве ветра, она скатилась по невидимым ступеням. Где-то неподалеку протяжно скрипели платаны. Слепота была нестерпима, до крика хотелось хоть на секунду разорвать ее — или выцарапать себе глаза.

Истертый, избитый ветром, он дополз до гаража. Скуля от бессилия, долго не мог попасть внутрь. Замерз замок, у двери намело. Протиснулся. Залез в машину. Захлопнул дверцу, отсекая влетавшие в кабину вихри, и от блаженства на несколько минут потерял сознание.

Когда он уже отчаялся завести мотор, мучительное урчание стартера в какой-то раз все же сменилось мягким рокотом, нелепо уютным в этом аду. Машина преданно дрожала, как всегда. Машина была жива. Человек включил фары и, захлопнув лицо ладонями, закричал от свирепой боли, от беспощадного удара света. Перед намертво зажмуренными глазами пульсировало ослепительное изображение — изломанные деревья с примерзшими к ветвям тряпочками листьев и черные, сникшие цветы в снегу и пепле.

Струи поземки летели навстречу, косо пересекая шоссе. Машина вспарывала их, колеса то и дело скользили по ледяной крупе, зависали, отрываясь от покрытия, и тогда ревущая буря грозила смахнуть машину с дороги. Некоторое время человек бездумно соблюдал рядность; потом, когда фары высветили днище опрокинутой громады контейнера, ушел влево и со странным чувством мертвенного освобождения пустил разграничительный пунктир под кардан. Один раз где-то далеко — за городом, за мысом, в открытом море — полыхнула долгая голубая зарница. Что-то горело? Взорвалось? Или война еще шла? Он обогнал окаменевшую колонну армейских грузовиков и бронетранспортеров — многие перевернулись, свалились с шоссе, когда на них обрушилось… что? Вокруг выступов на корпусах крутились снежные вихри. Он притормозил — машину слегка занесло и долго волокло боком. Прикрывая лицо, вышел наружу. Ветер ошеломлял, душил, незастегнутое пальто рвало плечи, взлетая к затылку. Влез в один из кузовов. Смерзшейся грудой лежали ледяные манекены в полевой форме. Некоторые успели достать противогазы, некоторые даже успели их надеть. Выдрал из груды один автомат, потом другой. Волоча в каждой руке по автомату, доковылял до машины. Снегопад усиливался, — бешеная, сверкающая пляска в лучах фар и тьма вокруг.

Город не очень пострадал. Видимо, бомба взорвалась где-то южнее, в районе химкомбината, — поговаривали, что там выполняют заказы военного ведомства. Наверное, оттуда и тянуло странным сладковатым угаром. Часто приходилось разворачиваться у завалов, у перевернутых автобусов и машин. Один раз автомобиль будто въехал на каток; всю улицу и бог знает сколько еще улиц залила лопнувшая канализация. Его опять сильно занесло, он едва не врезался в растоптанный девятиэтажный дом, прокопченный долгим пожаром. Здесь он тоже предпочел вернуться и поискать объезд.

По знакомой лестнице поднялся на третий этаж. Поставил автомобильный фонарь на пол, долго возился с ключами — не слушались пальцы. Потом не открывался замок. Наконец вошел. Словно бы вышел обратно на улицу. Здесь, за столь надежно запертой дверью, здесь, где всегда еще с порога охватывало чувство тепла, уюта и покоя, выла и вихрилась та же пурга, опаляла щеки, стены обросли серыми от пепла сугробами, и край пола — неровный, иззубренный — обрывался в пустоту. Там несся снежный вихрь, глубинно мерцая от света фар внизу. И она, присыпанная пеплом и снегом, лежала лицом вниз на полу кухни, и кастрюля из-под супа лежала в полуметре от ее головы, и кусочки мяса, моркови, сельдерея вмерзли в твердую, заиндевелую кипу волос.

Тесть был, как всегда, в кабинете. Здесь часть стены внесло внутрь, и она, раскрошив книжный шкаф и письменный стол, распалась на несколько плоских обломков. Трещины были плотно забиты черным снегом. Из одной неловко торчали пальцы, сжимавшие шариковую ручку. Человек едва не разорвал себе руки в тщетных попытках сдвинуть обломки, потом вернулся на кухню, осторожно оторвал от пола жену — на одежде и на обожженной щеке ее торчали тоненькие, неровные крылышки мутного льда. Он обломал их и, зацепив двумя пальцами фонарь, вышел на лестницу. Прислонив жену к стене, аккуратно запер дверь.

У машины, мерно мурлыкавшей на холостом ходу, он оглянулся на дом. Была какая-то запредельная насмешка в гротескно решетчатой обнаженности сотен одинаковых клеток. Вон там жил кибернетик, в которого жена одно время была влюблена, вон там, где смятое пианино свесилось в пургу. Вспоминая, как ревновал, он открыл дверцу и хотел, как всегда, усадить жену рядом с собой, но она не помещалась, она замерзла, вытянувшись. Он уложил ее на заднее сиденье.

Возле магистрата новая мысль пришла человеку в голову. Крепкое, старинное здание, фасадом обращенное к северу, удивительно уцелело. Уцелели почти все стекла. Уцелели рвущиеся, хлопающие по ветру флаги по обе стороны парадного подъезда. Тормозя, человек проехал мимо ушедшей в снег важной машины; внутри темнел, запрокинувшись, ледяной манекен шофера — он так и не дождался пассажира. Обдирающая, как наждак, пурга ворвалась в кабину. Визгливый грохот распорол шипение и завывание, летящие клубы снега озарились пульсирующим оранжевым светом. Приклад колотился о плечо. Беззвучными призрачными водопадами стекла фасада срывались в пляшущую мглу, один из флагов вдруг отделился от стены и, напряженный, как парус, косо полетел вниз. Короткий красный огонь выплескивался из дула. Глаза слепли от леденеющих на щеках слез, руки свело судорогой — но от ужасающей пошлости, претенциозности происходящего его тошнило.

Потом тошнота не прошла — усилилась, начались спазмы, а желудок давно был пуст, и лишь немного желчи выбросилось в рот. Задыхаясь, человек хотел выплюнуть желчь на лежащие в снегу пустые автоматы, но тут из носа хлынула кровь — кровь в нем еще была. Сколько же здесь рентген? У него звенело в голове, все качалось.

С женой на руках он спустился в подвал, уложил ее на диван. Накрыл своим пальто, подоткнул в ногах, чтобы ей было теплее. Прилипший к пальто снег не таял.

Автомобильный фонарь наполнял подвал бесчеловечным белым светом.

Что-то пробормотав, человек поспешил обратно, наверх. Через несколько минут вернулся, неся полупустую бутылку коньяку. Закрыл люк — крышка лязгнула, рухнув в пазы, и завывание ветра сразу стало далеким и не важным.

Налил в рюмку. С губ в спокойном морозном воздухе слетал пар. Пригубил, зашелся кашлем, расплескивая ледяной коньяк. Едва переведя дух, отчаянно выпил, налил снова, рюмка колотилась в его руке, тускло отблескивающие капли слетали с кромки стекла. Снова выпил, спеша, но зубы у него все равно стучали. Оторвал рюмку от губ, и она, лишившись опоры губ, заплясала в пальцах и выпрыгнула из них, сверкнула в сторону, в тень. Сел на край дивана, сбросил пальто на пол — разлетелись рыхлые полоски снега, — ковыляющими пальцами раздергал красивую тесьму у ворота, стал сдирать блузку, надетую, как он любил, на голое тело. Тонкая отвердевшая ткань отделялась вместе с кожей, ошпаренной разливом супа. Едва не падая от поспешности, бросился к аптечке, щедро смазал бурые проплешины мазью от ожогов. Потом выплеснул на ладонь немного коньяку и принялся растирать не захваченную ожогом кожу. Хрипло дыша, пристанывая при каждом вздохе, человек работал исступленно, точно боялся опоздать. Через некоторое время, вдруг спохватившись, поднес горлышко к ее губам, попытался, невнятно и ласково воркуя, разжать ей челюсти и дать выпить глоток. Не сумел. Снова плеснул на ладонь. Вдруг замер, ошеломленный догадкой, — задергалось иссеченное пургой лицо.

— Она не умерла!! — закричал он и с удвоенной силой принялся растирать жесткое, как настывший камень, тело — кожа лохмотьями ползла с его ладони, по животу и груди жены потянулись первые, легкие полосы крови. — Глупенькая, а ты что подумала? Дуешься на меня — а сама не поняла! Я снотворного ей дал, снотворного! Она проснется утром и позовет тебя опять, и что я ей скажу? Она тебя ждет, зовет все время, только «мама» и говорит! — разогнулся на миг, поднял глаза на кроватку и увидел сидящего на стуле мужчину в грязной, не по погоде легкой хламиде до пят. Окаменел. Гость — смуглый, бородатый и благоуханный — безмолвно смотрел на него, и свет фонаря яркой искрой отражался в его больших печальных глазах.

Человек медленно поднялся.

— Ну вот… — хрипло произнес он.

Гость молчал. Это длилось долго.

— Думаешь, я сошел с ума?

Гость молчал, его коричневые глаза не мигали.

— Хочешь коньяку?

Гость молчал. Выл ветер наверху. Бутылка с глухим стуком вывалилась на пол и откатилась в сторону, разматывая за собой прерывистую тонкую струйку.

— Опять пришел полюбоваться, какие мы плохие?

Гость молчал.

— А сам-то! Мы оглянуться не успели, а у тебя уже кончилось молоко! И ничего лучше меня не придумал ты! Раскрыл, называется, почку… Бог есть любовь! — фиглярски выкрикнул он. — Прихлопнул!!

Гость молчал.

— А я отогрею их, вот увидишь, — тихо сказал человек.

По щекам гостя потекли крупные детские слезы. Несколько секунд человек смотрел недоуменно, потом понял.

— Э-э, — сказал он и, безнадежно шевельнув рукой, снова опустился на диван. Гость упал перед ним на колени. Схватил его руку, прильнул горячим, мокрым от слез лицом. Плечи его вздрагивали.

— Не бери в голову, — с трудом выговорил человек и вдруг улыбнулся. — Все пустяки. — Положил другую руку на голову гостя и принялся гладить его мягкие ароматные волосы. На вьющихся черных прядях оставалась сукровица, тянулась отблескивающими жидкими паутинками. — Гли-гли-гли. Страшный сон приснился? Поверь, все пустяки… Не получилось раз, не получилось два — когда-нибудь получится. Ты только не отчаивайся.

— Я тоже думал, отогрею, — жалобно пролепетал гость прямо в притиснутую к его лицу ладонь. Худые плечи под хламидой затряслись сильнее.

Бок о бок хозяин и гость вышли из дома, и груда пурги обвалилась на них. Параллельно земле мчался неистовый, всеобъемлющий поток, волшебно подсвеченный изнутри фарами машины, затерянной в его глубинах.

— Спички-то хоть найдутся? — спросил человек. Горячая рука вложила в его пальцы коробок. Человек криво усмехнулся: — Этого добра у тебя всегда для нас хватало…

Идя на свет, он добрался до машины, вынул из багажника запасную канистру. Зубами отвернул пластмассовую крышку, вернулся к двери, затерявшейся было в пурге. Гость уже исчез — будто привиделся. Задыхаясь, поднялся по ступеням, поставил канистру на пол коридора и пнул ногой. Канистра опрокинулась в темноту. Присев, человек подождал, пока бензин растечется. Потом, пробормотав глухо: «Отогрею, вот увидишь…», зажал несколько спичек в кулаке и неловко чиркнул.

Пламя с ревом встало едва не по всему дому сразу. С опаленным лицом человек скатился с крыльца в сугроб у самой границы гигантского гремящего костра. Стало светло как днем; оранжевая, мохнатая толща стремительного снега просматривалась далеко-далеко. Увидел, как затлела, задымилась одежда, и подумал: холодно.

Март 1984,

Ленинград

Ну, вот. Началась эпоха сценария к «Письмам мертвого человека» и литературных ответвлений от него.

Историю своего участия в создании фильма я вполне исчерпывающе изложил в статье «Письмо живым людям», с этим все ясно. Однако я настолько вошел в тему, настолько прожил мировую катастрофу и ее последствия лично, в себе самом, что сценария, несмотря на то, что вариантов его было не счесть, мне не хватило. Спорить с режиссером по принципиальным вопросам бессмысленно и даже глупо: ему фильм снимать. Ему надо получить в тексте то, что он хочет показать на экране, — и баста. То, что он уже, по сути дела, видит — только не знает, по поводу чего он это видит. Надо просто стараться как можно лучше делать то, что он велит — на определенных этапах, разумеется, споря и высказываясь нелицеприятно; но ежели не сумел его заразить своей концепцией или хотя бы своим видением того или иного эпизода, то надо заткнуться и помогать ему делать его дело.

Лучше всего — параллельно делая при этом свое.

Я так и поступил.

Вечер пятницы

— На сегодня, видимо, все, — изобразив интеллигентное неудовольствие, произнес Гулякин.

Похоже было на то. Тяжелый останов — штука довольно обычная, но выбивает из колеи и людей, и машину. Свирский принялся сворачивать длинную бумажную простыню. Простыня была сверху донизу исписана на языке, который эвээмствующие снобы именуют, как монарха, «пи-эль первый», а люди деловые называют просто «поел один». Шизофренически однообразный мелкий узор бледно-сиреневого цвета шуршащими рывками передергивался по столу. Постников звонко захлопнул «дипломат» и сказал:

— Может, и к лучшему.

— Да, Дмитрий, — отозвался Гулякин. — Ты правда какой-то серый.

— Душно, — несмело вступился за смолчавшего Постникова его недавний аспирант Свирский. Аккуратно пропуская друг друга в дверь по антиранжиру, они покинули терминальный зал: кандидат Свирский, доктор Постников, профессор Гулякин.

— За выходные, Борис, я просил бы вас сызнова проверить программу.

— Конечно. Разумеется, Сергей Константинович.

— Это все не дело. У меня буквально коченеют клешни, когда машина не пашет! — После пятидесятилетнего юбилея элегантный профессор вдруг принялся обогащать свою речь молодежной лексикой. Ученый Совет был у него теперь не иначе как тусовкой. Постников коротко покосился на шефа. Тот, уловив блеснувшую сбоку веселую искру, сказал с напором: — Да, да!

Если что — звоните мне прямо на дачу.

Крутя ключи на пальце, Гулякин шустро сбежал сквозь густую городскую духоту по ступеням парадного крыльца к своему «жигульку» — изящные австрийские туфли твердо, как копытца, щелкали по асфальту. В полуприседе, упираясь в колени руками и свесив белоснежные космы на лоб, Гулякин несколько раз обошел вокруг машины, пристально вглядываясь куда-то под нее.

— Что вы там ищете, Сергей Константинович? — спросил сразу вспотевший на вечернем припеке Свирский. — Золото и брильянты?

— Уран, — ответил Гулякин и с едва уловимой натужинкой распрямился. Перевел дух и вдруг, открывая дверцу, заорал высоцким голосом: — Я б в Москве с киркой уран нашел при такой повышенной зарплате!.. Тачка не нужна?

Свирский пожал плечами, стеснительно улыбаясь. Постников сказал ехидно:

— Куда нам спешить в такую жару. Дачи нету. Погуляем тут.

— Завистник! — засмеялся Гулякин. — Придется завещать дачу с мебелью и незамужней дочерью тебе, Дмитрий… Нет, кроме шуток! Борис, заткните уши субординативно!

Свирский четко выронил портфель и, растопырив локти, сунул в уши свои длинные, покрытые черными волосками пальцы. На какой-то миг Постникову показалось, что пальцы войдут на всю длину.

— Правда, поехали, — негромко попросил Гулякин. — Ты, ей-богу, серый. Плюнь на все. Мы по тебе соскучились как-то… посидим, похохочем, в речке выкупаемся… Лида нам споет. Мои плавки тебе подходят, помнишь?

— Спасибо. — Постников неловко покосился на застывшего с пальцами в ушах Свирского. — Подумать надо. Скоро Совет, мне докладывать.

— Черт. Эта тема сожжет тебя ощущением ответственности. Дмитрий, плюнь, надорвешься. Один неловкий шаг — и Губанов тебя проглотит вместе и с потрохами, и с заботами о человечестве, даже я не прикрою. Я уж не тот, Дмитрий.

Постников усмехнулся и сделал Свирскому знак вытащить пальцы. Свирский вытащил, подцепил опрокинувшийся портфель. Мимо текли к остановкам усталые, распаренные, предвкушающие отдых люди. Фырча, разъезжались машины со стоянки. Все спешили — вечер пятницы, погода блеск…

— Вольно, — сдался Гулякин. — Вверяю вам учителя, Борис. Берегите его. Он нужен людям. — Провалился, складываясь в коленях и в поясе, в кабину, и «жигуленок», хрюкнув, ровно заурчал, а поток, загодя помаргивая левым поворотом, покатил к Карусельной. Некоторое время шли молча.

— Что за ритуал у Сергея Константиновича? — спросил затем Свирский. — Который раз вижу, как он вприсядку ходит у машины…

— А… — сказал Постников. — Это уж три года как ритуал. Купите машину если — поймете.

Какой-то шутник подставил под колесо одной из стоявших машин — случайно это оказалась машина Гулякина — обрезок наточенной стальной проволоки. Минут через двадцать езды обрезок, впившийся, едва машина тронулась, в протектор, дошел до камеры. Машину на полном ходу швырнуло на тротуар, на катившую коляску женщину. Постников, сидевший сзади, так и не понял, каким виртуозным усилием профессор ухитрился ее не убить. Но к вечеру у Гулякина уже был инфаркт.

Молча Постников и Свирский протолкались сквозь толпу на остановке. Толпа нервничала, завидев накрененный, наезжающий с натужным воем усталый ящик троллейбуса; все старались выбраться поближе к краю тротуара.

— Надежды юношей питают… — пробормотал Свирский, когда его пихнул острым углом сложенного велосипеда молодой человек, мрачно рвавшийся к той точке пространства, где, по его расчетам, долженствовал оказаться вход. Переполненный троллейбус даже не стал останавливаться — чуть притормозил у остановки, а потом, взвыв, опять наддал и бросился наутек. Так и казалось, что он прячет глаза от стыда. Стайка девиц, протянувших было юные руки вцепляться в склеенные напластования тел, вываливающиеся из дверей, с остервенелым хохотом завопила ему вслед: «Я в синий троллейбус сажусь на ходу!..»

— А что, Дмитрий Иваныч, — вдруг как бы запросто сказал Свирский, — вы ведь не спешите?

— Нет, — улыбнулся Постников, — совершенно не спешу. Сын, напротив, просил прийти как можно позже.

— Как это?

— Ну, как… Вспомните себя в девятнадцать лет. Подрос молодой хищник, имеет полное право — и даже биологическую обязанность — владеть своим уголком прайда. А у нас вся саванна — тридцать четыре квадратных метра.

— Пойдемте ко мне, — решился Свирский. — Две остановки всего. Чай. Цейлонский.

— Спасибо, Борис, — виновато сказал Постников. — Знаете, я лучше пройдусь. Подумать надо.

— Об этом?

— О чем же еще? Сергей сказал сейчас: тема эта может сжечь ощущением ответственности. Верно. Знание дает силу, но не только силу, а еще и ответственность…

— Как и любая сила.

— Да, но тут еще сложнее. Умножая знания, умножаешь скорбь, так, кажется?

— Не помню. — Свирский пожал плечами.

— Словом, если понимать скорбь как ответственность, которую вполне можешь осознать, знаний хватает, но совершенно нет сил эту ответственность реализовать…

— Поди-ка реализуй! — с неожиданной болью выкрикнул Свирский.

Постников покивал.

— Правда. Природе ведь все равно. Это только нам кажется, что у человека по сравнению с другими ее творениями есть особые привилегии. Вымерли динозавры, вымерли панцирные рыбы, вымерли мамонты. Кто только не вымер! Адаптационные способности вида ниже потребных при данном изменении среды, и… как говаривал в ранней молодости мой сын: хоп, и все. Какая разница, что человек, в отличие от прочих, изменения среды создает себе сам. Но фатального состояния модели все же не демонстрируют, Борис, я прошу вас это отметить и не забывать.

— А! — Свирский махнул рукой. На углу Карусельной и Шостаковича, возле окруженного пятислойной очередью лотка с мороженым, он втиснулся в «четверку» и уже из дверей помахал Постникову. А Постников тоже помахал и некоторое время смотрел вслед трамваю, с грохотом набиравшему скорость. Первоначальная сущность разума, думал Постников, была более чем скромна: стараться получать, не отдавая. Стать сильнее сильного. Извернуться. Вот главное. Перехитрить — не только зверя, но и человека другого племени, воспринимавшегося как зверь, как камень, как любой предмет противостоящей природы. Даже обозначался-то словом «человек» лишь человек своего племени. Вот. Остальное — от лукавого, остальное — выдумки самого разума. И только время и практика показывают, какие выдумки верны. Обыденная жизнь первобытного стада превратила стадо в общество. Среда обитания — социальная среда — изменилась. Человек вынужден был приспособиться — возникли мораль, право, нравственность. Иначе общество рухнуло бы из-за нескончаемой грызни людей, получивших вместе с разумом амбиции и подлость. В сущности, думал Постников, после оледенения социальная среда до сих пор являлась единственным фактором, вызывавшим приспособительные реакции вида Хомо Сапиенс. Правда, теперь вот — антропогенное воздействие на климат, будь оно неладно, бессмысленно количественная индустриальная гонка: больше, больше, больше!.. А в перспективе вообще уничтожение биосферы. Но это тоже социальные явления. Интересно, в древности природные условия определяли тип социума: кочевое общество, ирригационное общество, полисное общество… а теперь наоборот уже — тип социума определяет природные условия, в которых социум пребывает. Хотя, конечно, громко сказано: определяет. Очень сильно портит или не очень сильно портит — вот и вся разница…

Его толкнули — он извинился. Это один из двух проходивших мимо мальчиков задел его, размахивая руками в горячем споре. Мальчикам было лет по двенадцать. «Дубина, только в салоне стригись! Да не во всяком, я тебе покажу. Переплатить, конечно, придется — да что, предки тебе лишний чирик пожалеют?» Чирик, отметил незнакомое слово Постников. Вероятно, это червонец. Он попытался вспомнить, о чем мог говорить с такой горячностью в двенадцать лет. Про спутники? Нет, это было еще до спутников. Двенадцать мне стукнуло в пятьдесят шестом, с некоторым усилием сообразил он. Эх, пятьдесят шестой, пятьдесят шестой… Спутники, спутники…

Сколько раз мне приходилось участвовать в спорах о наличии или отсутствии нравственного прогресса! Дескать, интеллектуальный есть, а нравственного нету, все мы, пусти нас на волю, питекантропы. Очень модно. Но, во-первых, пусти нас на волю — то есть не учи, — мы и в интеллектуальном смысле будем питекантропы, научная литература сама по себе, а мозги — сами по себе. А во-вторых, можно шесть тысяч лет долдонить: будьте добрее, будьте хоть чуточку умнее!.. — но, пока это реально не требуется, пока можно выжить без этого, люди, натурально, живут без этого, а кому не живется, тот и впрямь урод. Невозможно забегание вперед большинства особей вида. Могли разве водяные твари еще до выхода на сушу отрастить — или заставить своих детенышей отрастить — крылья или шерсть из тех соображений, что это прогрессивно и обязательно произойдет в будущем? Все преждевременные мутанты беспощадно уничтожаются природой. Общество для человека такая же среда обитания, как и природа. Возможны мутации, в результате которых возникают присущие другой социальной среде психотипы, — но, коль скоро среда эта еще не существует, мутация не закрепляется… и такие люди гибнут, как погиб бы любой земной зверек, вдруг родившись на планете с утроенной тяжестью или хлорной атмосферой, — ничего не понимая и ничего никому не в состоянии объяснить…

Он провел рукой по голове, обследуя волосы. Жена, кстати, уже месяц жужжит, чтобы подстригся, да еще десять дней, как уехала… Спешить все равно некуда. Постников завертелся, пытаясь вспомнить, где может быть ближайшая парикмахерская. Салон за лишний чирик уж пускай пацаны ищут…

Мы пытались определить условия, при которых возникла бы неизбежность общего подъема на новый уровень нравственности. Весь спектр стабильных состояний оказался в этом смысле бесплоден. Это подтверждается: за шесть тысяч лет государственности, за исключением моментов некоторых социальных потрясений, принцип утилитарного отношения людей друг к другу и групп людей к группам людей, меняя формы, обеспечивал оптимальные отношения с социальной средой. От эгоизма Заратуштры до эгоизма Карнеги. Моделировали мы и глобальные катастрофы. Не помогает. Либо катастрофа непреодолима, тогда… хоп, и все. Либо преодолима на пределе сил, тогда результат прямо противоположен желаемому — полное обесценивание культуры и человеческой жизни, фашистский прагматизм, а после пирровой победы некоторое «раскисание», «гуманизация» возникшей структуры, но не до прежнего уровня.

Попытки проанализировать с этой точки зрения реально существующую угрозу вначале казались… кощунственными, что ли. Но соблазн пересилил — слишком уж уникальна она по генезису. Она пришла не извне и даже не вследствие отдельных злодейств и просчетов, а из самой жизни человечества, из всей направленности техногенного развития, она — результат жизнедеятельности вида. Очевидно, она не могла не возникнуть. Она вновь резко изменила социальную среду обитания и вызвала необходимость приспособительной реакции. Какой?

В парикмахерской млела очередь. Немногочисленные стулья все были заняты. За стеклянной дверью жужжали машинки, звякали ножницы, посмеивались, переговариваясь, мастерицы. Под окном рокотал широченный проспект Королева, дымясь черными выхлопами стартующих с остановки «Икарусов». Постников прислонился к стене, и сразу за ним вошел пожилой, прихрамывающий мужчина. К его поношенному пиджаку были прикреплены скромные орденские планки, Ему уступили место, и он сразу развернул газету. Парень в мощных очках и куцей бороде, углубленный в манфредовского «Наполеона», — тарлевского «Наполеона» с торчащими бесчисленными закладками он, встав, зажал под мышкой, — отошел к окну и положил на подоконник свой пластиковый пакет, из которого торчали зеленые хвостики лука и коричневый край круглого хлеба. Значит, я еще с виду ничего, не старый, подумал Постников без особой радости. Сесть бы… Уйти бы. Он заколебался, но не ушел. Надо, раз уж собрался, а то когда еще… Ноги у него гудели, по спине текло. Сердце шевелилось нехотя и как бы в тесноте.

«…Беспрецедентный рост преступности, — говорило радио в соседнем зале, где маялись женщины. — Новым подтверждением этому служит трагедия, произошедшая в одной из школ города Пьюласки, штат Теннеси. В прошлый вторник ученики всех восьми ее классов одновременно облили бензином и подожгли вошедших в классы для проведения занятий учителей. Семеро педагогов погибло, в их числе одна женщина, двадцатичетырехлетняя преподавательница литературы Джорджия Холлис…»

Утилитарный принцип, думал Постников, предполагает деление на «своих» и «чужих». В существовании «своих» индивидуум заинтересован, «чужих» он воспринимает как одно из явлений противостоящей ему природы. В отношениях со «своими» норма — эквивалентный обмен. Подъем над нею — бескорыстие, самопожертвование — подавляет утилитарный принцип и издавна воспевается как образец для подражания. В отношениях с «чужими» этическим идеалом служит уже эквивалентный обмен всего лишь, а нормой — стремление урвать, сколько удастся. Получить, не отдавая. Извернуться, перехитрить. То есть — использовать, как используется любой иной предмет природы. Подавление утилитарного принципа не вызывает здесь восхищения — оно воспринимается как измена «своим». Адаптационные возможности утилитарного принципа исчерпаны именно потому, что он подразумевает наличие «чужих», он не может «чужих» не выискивать, — а действия, обычные в отношениях с «чужими», впервые в истории стали чреваты уничтожением всего вида. Но эмоции всегда предметны. «Чужих» мы выискиваем себе только вживе, в быту. А уж потом переносим сложившиеся эмоциональные клише на тех, кого непосредственно не ощущаем, но заведомо мыслим как «чужих». Опасность гибели будет сохраняться, покуда сохраняется ярлык «чужой», а возникает-то он в сфере личных контактов!

Вот и ответ. Нравственный прогресс существует, и он, как и всякий прогресс, скачкообразен. Скачки происходят только тогда, когда возникает реальная угроза общей гибели, и являются единственным спасением от этой гибели. Первый крупный скачок совершился в эпоху становления общественных структур. Второй, давно вызревавший, лишь теперь получает объективную предпосылку. Рукотворная угроза уничтожения либо реализуется, либо выдавит массовое сознание на новый уровень, на который до сих пор выпрыгивали лишь отдельные мутантные особи… Парадоксально, конечно…

Вошел, попыхивая трубкой, смуглый верзила лет двадцати семи, в тугих кожаных штанах и распертом мощной грудью кожаном пиджаке с непонятным большим значком в виде вензеля из двух заглавных латинских «Н». Сладкий запах табака медленно пропитал духоту, обогащенную выхлопными газами открытого окна. Ни слова не говоря, пиджак встал у входа в зал.

— Я — последний, — неуверенно сообщил ему на всякий случай пожилой мужчина с газетой. Пиджак рассеянно кивнул. Куцебородый бонапартист положил книги на подоконник и подошел к кожаному, стоявшему с сомнамбулически опущенными веками, тронул его за локоть и молча указал на акварельную надпись «У нас не курят».

— А у нас курят, — ответил кожаный, не вынимая трубки.

— Здесь же дети.

— Дети — будущие взрослые.

Бонапартист, пунцовея, глянул по сторонам. Все занимались своими делами. Молодая мама разворачивала перед сыном книжку: «Смотри сюда. Что это? Пра-авильно, пожарная машина. Сюда, сюда смотри!» Пожилой мужчина с газетой, которому бонапартист уступил стул, яростно тыча в колонку международных новостей, говорил своему седовласому соседу: «Ведь что опять устроили, паразиты! Вконец распоясались! Мы-то что смотрим?! Как будто нас это не касается!» Седовласый степенно кивал, уложив руки на стоящую между колен резную трость. Постников оттолкнулся было от стены на помощь бонапартисту, но тут дверь в зал открылась, выпустив благоухающего артиллерийского капитана с осколочным шрамом на улыбающемся лице. Кожаный широким жестом показал публике удостоверение инвалида первой группы и вошел в распахнутую дверь.

— Вы за мной! — озадаченно вскинулся пожилой, и газета хрустнула в его больших, жилистых руках. Бонапартист злобно хохотнул и вернулся к окну, открыл было книгу, но через секунду издал громкий плюющий звук, сунул, сминая лук, «Наполеонов» в продуктовый пакет и почти выбежал вон.

Постников опять прислонился к стене.

— Как вас стричь? — спросила, заворачивая его в простынку, изящная мастерица. Лет девятнадцать ей было, не больше, но парикмахерский инвентарь так и порхал в ее руках. — Канадка?

— Она самая, — кивнул Постников. Он так и не выучил ни одного стрижечного названия и всегда, чтобы не выглядеть дураком, соглашался на любые предложения.

Зажужжала над ухом машинка.

— Так что неси свою коробку, — сказала вторая девочка, энергично запихивая седую голову клиента в раковину и брызгая на нее шампунем. — Опять горячая по ниточке течет… куда они, гады, ее девают к вечеру? Буду лопать конфеты и радоваться жизни. А то просто вот подумать не о чем, чтобы приятно стало.

— Опять растолстеешь, — сказала изящная постниковская девочка, выстригая из его головы сивые клочья. Клочья падали на простынку и сухо рассыпались, словно опилки. — Уши открыть?

— Не надо, — сказал Постников. — Торчат, как у пионера.

— Не буду. Ты сейчас сколько?

— Пьсят семь. Для кого худеть-то? Стимула нет. Стимулятора нет!

— Да плюнь ты! Вот слушай дальше. Прихожу…

— Ну да, ну да.

— Плаща скинуть не успела, он говорит: раздевайся или уходи. Я, как с сеткой была, а там хлеб, колбаса кооперативная по восемь сорок, он же, зараза, колбасу любит, — так сеткой и засветила ему.

— Фен работает у тебя?

— Как бы работает. Вон, возьми… Вылетела на улицу — иду и реву.

— Из-за него?

— Как же! Яйца ведь! Весь десяток побила! А как выбирала-то, как наряд подвенечный, по рубль тридцать…

— А колбаса?

— Колбасу мы с мамой съели… Ой, так не держи, волосы пересушишь! — Постниковская девочка непроизвольно качнулась в сторону подруги и на миг прижалась животом к локтю Постникова. Неожиданно для себя Постников вздрогнул сладко, как мальчишка. Девочка отдернула руку с ножницами от его затылка:

— Что, больно сделала?

— Нет, что вы…

— Простите… Никогда не смей так фен держать! Из-за тебя чуть голову человеку не снесла… А вы опять военный? — вдруг спросила она Постникова, и обе почему-то снова засмеялись.

— Нет, — ответил Постников с сожалением. — Я научник.

Он до сих пор как-то стеснялся называть себя ученым.

— Ой, — обрадовалась девочка, — придумайте мне стул, чтобы сам ездил кругом кресла и когда надо поднимался. А то все гены да атомы — а к вечеру так ноги отстоишь, что никакая колбаса не радует…

Они опять засмеялись, и Постников засмеялся тоже.

— Обязательно, — пообещал он. Под простыней он совсем задохнулся, и сердце ощущалось все сильнее. Зря пошел, думал он. Надо было до холодов подождать.

Седовласый встал, сунул своей девочке мятую бумажку и сказал отчетливо:

— С вас десять копеек. Я смотрел прейскурант.

Последнее слово он произнес зачем-то с претензией на прононс: «прайскуран». Девочка фыркнула, сунулась в ящик стола и дала ему гривенник. Седовласый, с какой-то гневливой силой ударяя своей породистой тростью в пол, прошагал к двери, а там обернулся и звенящим от негодования голосом выкрикнул:

— Срам!! Общество изнемогает от вашей проституции! Как можете вы жить без морали — вы, молодые девушки! Лучшие люди России всегда видели в вас хранительниц чистоты! А вы! Хоть бы помалкивали!

И вышел. Девчата оторопели на миг, потом засмеялись. Ножницы снова бодро запрыгали, позвякивая, вокруг головы Постникова.

— Вот олух старый! Башки себе помыть не может, а туда же…

— Они везде так, — сказала постниковская девочка хладнокровно. — Сами всю жизнь помалкивали, теперь всех заткнуть рады — вот и вся их мораль. Плюнь. Старики подают хорошие советы, вознаграждая себя за то, что уже не могут подавать дурных примеров.

— Это кто изрек? — спросил изумленный Постников.

— Ларошфуко, — ответила девочка. — Освежить?

Час «пик» давно отхлынул, и в автобусе можно было стоять довольно свободно. Постников поозирался-поозирался и остался в конце салона, протянув руку к поручню и посасывая сразу две таблетки валидола. Думать он уже не мог и только смотрел вокруг. Мысли — все как одна — казались в этой духоте и суете нестерпимо скучными и лишними, выдуманными какими-то. Когда автобус замирал у светофоров, становилось совсем нечем дышать. Надо было на дачу, снуло тосковал Постников.

— Нет, ну ты послушай, чего пишет! — громко сказал, потрясая листком письма, сидевший напротив Постникова потный мужчина в черном бархатном костюме, по меньшей мере английском, и толкнул локтем пребывавшую между ним и окном увешанную фирменной одеждой женщину. Женщина со скукой смотрела в окно, а на коленях у нее сидела маленькая импортная принцесса лет семи. На коленях у принцессы стояла авоська джинсовой ткани с изображением какой-то монтаны, вся в ярких наклейках с пальмами; из авоськи единообразно, как патроны из обоймы, чуть наклонно торчали четыре горлышка портвейна розового крепкого. Дефицит где-то выбросили, глядя на горлышки, мельком подумал Постников. Принцесса увлеченно ковыряла пробки пальчиком. Женщина степенно повернула к мужчине увенчанную странной прической голову. Крупная золотая серьга, колыхнувшись в ее ухе, окатила глаза Постникова горячим лучом. Мужчина принялся читать:

— «С Колюхой не встречаюсь, не могу видеть. Но если нарвусь, полжизни точно отниму. А было так, они с Вовиком добра насадились, а до этого еще с Людой с лесопильни выпили по бутылке. Сел на мой мотоцикл и газанул. Мотоцикл и встал на дыбы. То есть врезался в забор. Короче, побили стекло лобовое, фару, зеркала, аккумулятор вытек весь. Батя озверел, да после плюнул». — Мужчина опять громко засмеялся, мотая лысеющей, лоснящейся от пота головой. Женщина, не издав ни звука, столь же плавно отвернулась.

Сын был дома, но куда-то собирался. Губы его были пунцовыми и чуть припухли. В воздухе мерцал осторожный запах незнакомых Постникову духов.

— А, привет! — сказал сын обрадованно. — А я уж думаю, куда ты запропал. Мать звонила из своей Тьмутаракани — я сказал, ты еще не пришел.

— Правильно сказал, — одобрил Постников. Он был едва живой от усталости. — Всегда говори правду.

Сын довольно хохотнул.

— Как она там? Что говорила?

— Здорова… Куда пиджак? Пиджаку на вешалке место, он же так форму теряет!

— Плевать, пускай теряет… Что мама сказала?

— Командировку ей продлили, — сказал сын, аккуратно увешивая на вешалку постниковский пиджак.

— Надолго?

— На неделю.

— Ничего себе! Почему?

— Да я толком не понял… некогда было вникать, знаешь.

— Ясно.

— Мясо там еще осталось, мы не все съели. Так что ужинай.

— Спасибо. Мне мама ничего не передавала?

— М-м-м… Что-то она такое говорила, погоди…

— Вспомни, пожалуйста. — Постников в одних трусах плюхнулся в кресло у раскрытого настежь окна. В окно заглядывали молодые березки, любовно посаженные жильцами лет десять назад. Мне тогда было сколько Свирскому сейчас, подумал Постников и с омерзением провел ладонью по своему влажному животу. Живот был небольшой еще, но уже трясущийся и какой-то голубоватый — такого цвета, наверное, будет синтетическое молоко, когда всемогущая наука подарит его людям. Постникову смертельно захотелось, чтобы жена передала ему нечто бессмысленно лирическое, десятилетней давности. А еще лучше — двадцатилетней. Например: я ужасно соскучилась, без тебя уснуть не могу, а если задремываю — вижу тебя во сне… И чтобы Павка вспомнил.

— Из башки вон, — сказал Павка. — Слушай, я уйду сейчас.

— Куда?

— К Вальке. У него дээсовская выставка на квартире сегодня. Социальные акварели.

— Когда вернешься?

— Да я, может, не вернусь. Ты ложись, не жди меня. А! — Павка хлопнул себя по лбу. — Велела белье не занашивать. Если, говорит, сами простирнуть не соберемся, складировать в таз под раковиной — приедет, обработает. А то, говорит, никакой отбеливатель не возьмет.

— Ясно, — сказал Постников бравым голосом. — Ты исполнил?

— А то! Трудно, что ли?

— Молоток. Беги, ладно. Позвони только, когда сообразишь, вернешься или нет. А то я волноваться буду, Павка.

— Ой, да плюнь! Зануда ты, отец. Как тебя любовницы терпят?

Постников подумал, что надо бы вспылить, но ни желания, ни сил на это не обнаружил. Да и сын засмеялся, показывая, что шутит, подошел к Постникову и ткнул вертящимся пальцем ему в живот. Живот уже просох, почувствовал Постников, тоже засмеялся и хлопнул сына по руке.

— Утром когда вернешься?

— Ну ты что, склероз совсем? Утром же у меня тренировка.

— Тьфу, черт, суббота, — вспомнил Постников.

Павка бросил себе на спину свитер, завязал рукава на груди.

— Это… там тебе еще письмо из Штатов.

— От Эшби?

— Да я не смотрел. Пока! — Дверь лязгнула. Это действительно было письмо от Фрэнка Эшби. Постников познакомился с Фрэнком на конгрессе социомодельеров четыре года назад. С длинным, непривычного вида конвертом в руке Постников пристроился обратно в свое кресло. Из распахнутых окон дома напротив как недорезанные верещали по-английски какие-то новые, совсем уже неведомые Постникову группы, громко открывала душу женщина Пугачева, Боб Расческин доверительно сообщал, что он змея и сохраняет покой, устарелый Жарр булькал «Магнитными полями». Вечер пятницы. Хлопнула дверь внизу, и раздались громкие голоса — Павки и Вальки. Валька, оказывается, ждал где-то здесь — то ли на лестничной площадке, то ли в кустах под окном. «У нас у самих рыльце в пушку!» — «У всех в пушку! Не об этом речь, не о количестве пушка, а о наличии рыл как таковых!» — «Демагогия. Мы всех будем ругать, а нас никто не смей, мир сразу развалится…» — «Ой, да плевали все…» Постников прислушивался, пока голоса не пропали, но так и не понял, о чем речь. Какие-то их дела. Сигнал с другой планеты, обрывок чужой шифровки. «Дешифровать к утру, ротмистр, или расстанетесь с погонами!..»

«…Мы перебрали два десятка сценариев, — писал Фрэнк. — При любом из них получается, что должно смениться еще не менее семи поколений, прежде чем станут ощутимы изменения. Да и то мы принимали за константу интенсивность человеконенавистнической пропаганды, которая на самом деле, несмотря на поверхностные политические сдвиги, растет, сознательно нагнетается средствами массовой информации и, видимо, сводит на нет эволюционный процесс. Прогнозы самые неутешительные. Очевидно, что у человечества нет такого запаса времени…» Постников посмотрел еще раз на конверт, на штамп «Эйр мэйл». Больше двух месяцев этот плоский дружеский кулечек полз поперек планеты, преодолевая расстояние, которое какая-нибудь никому здесь не нужная «МХ» покроет за тридцать семь минут. Парадоксально, конечно… Надо марку Свирскому отнести в понедельник, мельком подумал Постников.

Хлестнул телефонный звонок. Жена, вскинулся Постников, срывая трубку:

— Алло?

На том конце — тишина, затем изумленный женский вздох и отбой. Конечно, Анна. От поспешности едва попадая пальцем в дырку диска, Постников набрал номер. Не отвечали очень долго. Испытывая жгучее желание плюнуть на все это, Постников тем не менее терпеливо ждал.

— Да?

— Это ты звонила?

Пауза.

— Я.

— А трубку-то зачем бросила?

Анна опять вздохнула.

— Просто хотела услышать твой голос, потому что испугалась, что с тобой что-то случилось. Ты всегда чувствуешь, когда мне худо, а тут я жду, жду, ты не едешь и не звонишь, хотя уже скоро девять. Я испугалась.

— Я только сейчас с работы, прости. Что с тобой?

— Не знаю. Не спала совсем… в половине третьего проснулась — нет, даже раньше, наверное, в четверть. И уже больше не смогла уснуть. Такое ясное небо, как зимой, все звезды заглядывают в окно, как зимой, а они не должны быть как зимой, ведь лето, правда? Лето… — Она надолго замолчала. Постников ждал. — Поэтому очень страшно… такие острые, что хотелось кричать.

— Кошмар, — сочувственно сказал Постников. — А окно занавесить нельзя было?

— Какой ты глупый, Димка. Я занавесилась, я забаррикадировалась, я подушкой накрылась — они все равно режут, и мозг, я так и чувствовала, слоится, как от маленьких ножичков, на сегменты. Такие маленькие невероятно острые ножички, как во сне жены Петепра, помнишь, в «Иосифе»?

— Кого?

— Дима! Ты так и не читал Манна? Ты должен немедленно наконец прочесть Манна! Обещай мне!

— Обещаю, — сказал Постников.

— Я верю… И вот в какой-то момент мне показалось, что ночи мне не пережить, понимаешь? Я не вставала сегодня, лежала, читала и ждала тебя. Или хотя бы твоего звонка. Я еще жду.

— Манна читала?

Она легонько засмеялась.

— Переписку Ходасевича.

— И в институт не ходила?

— Боже, ну какой институт. Я позвонила Маняше…

— Имей сто друзей. И сто подруг…

— Ты все шутишь. Меня восхищает твоя способность при любых обстоятельствах шутить, и так естественно, что действительно все невзгоды кажутся пустяками…

Постникова, распарившегося на улице, начало теперь неприятно познабливать у раскрытого окна. Но он боялся сказать, что, мол, прости, подожди секунду, я рубаху накину — Анна могла тут же произнести замкнувшимся голосом: «Извини, я не буду тебе мешать», опять бросить трубку, а потом кукситься месяц или два и только где-нибудь к первому снегу сообщить: «Знаешь, когда ты не захотел разговаривать — помнишь, летом? — я ощутила вдруг, что какая-то ниточка порвалась…» Постников подобрал под себя ноги и прижал локти к бокам.

— У нас теперь собака.

— Какая собака?

— Бедлингтон. Удивительный щенок, нежный, норовистый, умница. Дочка захотела собаку, и я не могла ей отказать. Должен же у девочки быть хоть один друг среди всей этой своры факультетских приятелей.

— У всех должен, — сказал Постников, постукивая зубами. — У нее терьер, у тебя — я… Угу?

Она снова засмеялась каким-то сытым смехом.

— У него родословная по обеим линиям прослежена до восемнадцатого века. И потом, это самая модная порода сейчас. Вряд ли ты можешь похвастаться каким-либо из этих двух достоинств.

— Вряд ли, — улыбнулся Постников.

— Это так забавно. С ним хлопот больше, чем с ребенком, не шучу. Нужно давать витамины по часам. Сегодня я встала только дать ему витамины по часам. И, знаешь, я ощущаю, что в моей жизни снова появился какой-то смысл. Не представляю, как мы будем выходить из положения, когда мне все-таки придется выйти на работу… А он, чудо такое, чувствует, что мне трудно… он как овечка, понимаешь, и глаза — точно у «Арфистки», помнишь, в углу?

— Какой арфистки в углу?

— Ты не был на выставке, разумеется. Боже мой, Димка, иди завтра же, она в понедельник уезжает — это собрание маркграфов Готторп-Нассауских, пятнадцатый век, и немножко шестнадцатый, ты этого больше нигде не увидишь. Там страшная очередь, но Карен меня провел, я бродила полдня, забыла обо всем, мне казалось, я живу… А потом… Почему ты не почувствовал?

— Прости. Я был очень занят, правда.

— Занят… — сказала она и дала отбой.

Он обалдело держал трубку несколько секунд, раздумывая, стоит ли еще позвонить. Из окна напротив, перекрывая музыкальное месиво, торжественно и бодро зазвучали позывные программы «Время», и Постников даже сплюнул с досады. Елки-палки, девять уже. Считай, вечера нет. «На неделю раньше запланированного срока завершили сев озимых труженики сел Северной Кубани», — говорил диктор поверх разделявшей дома лужайки. Опять озимые, с тоской думал Постников, торопливо влезая в рубашку. Опять осень, опять год прошел… Опять ни черта не успел.

«Одна-единственная модель, — писал Фрэнк, — дала утешительный результат. Увы, эта модель абсолютно нереализуема, на ее основе невозможно сформулировать никаких рекомендаций. Мы позволили себе отменить диссипацию социальных функций. То, что ваш Маркс называл общественным разделением труда. Это вызвало эффект равного осознания ответственности и мгновенное адекватное реагирование на угрозу. Вообще говоря, что может быть естественнее. Нелепо представить себе, допустим, стаю птиц, которая раскололась бы на фракции с приближением холодов. Вместо слаженного отлета к югу кто-то принялся бы убедительно доказывать, что угроза зимы — это коммунистическая пропаганда, что зим на самом деле не бывает; кто-то заявил бы, что зима страшна только тем, у кого лапки короче какой-то определенной величины, вот у них пусть голова и болит; кто-то попытался бы нагреть руки — крылья, скажем так — на продаже оставляемых на зиму гнезд… Я уже не говорю о том, что особи, заинтересованные в торможении эволюционного процесса и в сохранении — любой ценой, пусть даже в ущерб популяции — неизменности существующего распорядка вещей, у людей наделены внебиологическими средствами насилия. Вместо клыков и когтей вожака стада, ничем, в принципе, не отличающихся от клыков и когтей прочих самцов, — армия, ФБР, экономический остракизм, дезинформация и манипулирование сознанием… Все же Эзоп недосчитал, когда ему велели принести с базара самую лучшую и самую худшую вещи. Не язык нужно было взять, а мозги. Обидно, что социальное разделение функций, которому мы, собственно, и обязаны прогрессом, сыграет с нами теперь такую злую шутку, что именно из-за него день пятый — день чудовищ — так и не сменится шестым днем, днем сотворения человека…»

Хлестнул телефонный звонок. Жена, вскинулся Постников, срывая телефонную трубку:

— Алло?

Молчание. Но кто-то дышал. Не по-женски.

— Алло!

— Павку позови, — сказал незнакомый мужской голос.

— Здравствуйте, — сказал Постников. Молчание. Пришлось ответить самому: — Павки нет.

— Ну, передай ему: курты японские забросили. Есть его номер.

— Куда забросили-то?

— Передай: курты. Он рюхнет.

Гудки. Постников повесил трубку. Придвинул латинскую машинку. Он давно взял себе за правило отвечать на письма немедленно — а то потом неделями не соберешься, все некогда да некогда, а на душе висит. Вставил лист лучшей, только для чистовиков, бумаги, перевел рычажок интервалов на «полтора» и, стараясь не думать ни о Павке, ни вообще о чем-то конкретном, натужно выискивая буквы на непривычной клавиатуре, начал писать: «Дорогой сэр! Наши прогнозы не столь пессимистичны…»

Апрель 1984,

Ленинград

См. комментарий к «Зиме». Это рассказ того же регистра.

Никаких забавных подробностей с ним не связано. И слава богу. То, что посторонний слушатель спустя многие годы воспринимает как забавные подробности, автору обычно добавляет седых волос…

Первый день спасения

Утро

Отец

Мужчина и женщина завтракали.

Впрочем, для женщины это был скорее ужин. Менее четверти часа назад она вернулась домой с ночной смены, и, хотя стрелки на циферблате с тридцатью делениями показывали начало восьмого, позади у нее было двенадцать часов рабочего дня. Мужчина, высокий и худой, с немного детскими — порывистыми и нескладными — движениями, поспешно вскрывал жестянки с консервированной питательной массой, нарезал ее ломтиками, раскладывал по пластмассовым блюдцам. Женщина, забравшись с ногами на койку и плотно, словно ей немного мерзлось, обхватив колени руками, прижавшись спиной к перегородке, из-за которой слышались голоса, весело щебетала, рассказывая обо всех пустяках, случившихся за день. Ее оживление выглядело несколько чрезмерным, но не искусственным. И хотя землистый цвет лица и мешки под глазами говорили о крайней измотанности, сами глаза — только что тусклые и равнодушные — уже разгорались задорным блеском. Мужчина между тем отвинтил колпачок фляги и стал разливать воду по небольшим металлическим стаканам.

— А глазки-то совсем не глядят, — ласково произнесла женщина. — Не выспался?

— Н-не спалось… слишком уж устал вчера. Да ничего, сейчас прочухаюсь. — Он придвинул к женщине блюдце с плоскими кусочками, обильно намазанными густой коричневой приправой. — Все, — сказал он и со стаканом в руке уселся на койку напротив женщины. — Питайся.

Она взяла свой стаканчик, качнула им в сторону мужчины:

— Твое здоровье.

— Твое здоровье, малыш.

Чокнулись и пригубили.

— М-м, — с восхищением сказала она, ставя стакан на столик. — Холодненькая! Какая вкусная вода! — воскликнула она чуть театрально, и сразу в тонкую перегородку за ее спиной несколько раз увесисто стукнули кулаком: потише, мол. С утрированно виноватым видом женщина втянула голову в плечи, и оба тихонько посмеялись. — Это еще не ваша, профессор? — спросила она затем.

— Нет, — с улыбкой ответил мужчина.

— Жаль. Знаешь, только и разговору: шахта, шахта… Столько-то пройдено, такие-то прогнозы…

Принялись за еду.

— А ты, профессор, как считаешь — долго еще? — спросила женщина, сняв языком прилепившуюся к нижней губе крошку. Тот, кого она назвала профессором, чуть пожал плечами:

— Трудно сказать. Стараемся вовсю… Знаешь, — он несколько повысил голос, — я так рад, что пошел добровольцем в шахту! Все-таки до чего приятно делать дело, которое так бесспорно нужно всем. Видела бы ты, как слаженно, как воодушевленно идет работа! И ведь самые разные люди, самых разных профессий — а так сработались, сжились друг с другом. Товарищество просто, я раньше только в книгах о таком читал и завидовал…

— Ну, я рада, — сказала женщина, они чокнулись глухо звякнувшими стаканами и выпили еще по глотку воды. Одобрительно улыбаясь, женщина поднесла ладонь ко рту и поболтала ею в воздухе, изображая размашисто болтающийся язык, а затем показала профессору большой палец. — Рада, что ты нашел себя.

Он грустно покивал ей в ответ. Ее лицо тоже стало серьезным. Она помедлила, как бы что-то для себя решая, провела, с силой надавливая, ладонью по столу несколько раз. И вдруг лукаво глянула на профессора:

— А то я, сказать по совести, извелась. Думаю, наверное, правильно ты собирался остаться в округе, с той…

Профессор, вздрогнув, изумленно уставился ей в лицо.

— К моменту ноль был бы крупным военным математиком. Я же помню, тебе предлагали. И семья новая сразу — хоп! — по месту жительства. Подружка молоденькая…

— Никуда я не собирался…

— Собирался, собирался! — Дразнясь, как девчонка, она даже кончик языка показала ему. — Все знаю. И что на пять лет меня моложе. И что врач. И что в командировки ездил, а в отелях ни разу не останавливался, только у нее.

— Да ты…

— А я даже очень рада. — В нее будто бесенок вселился. — По крайней мере мог убедиться, что у меня грудь красивее, — рывком спустив ноги на пол, чтобы не заслонять себя, она сильно распрямила спину, обеими ладонями натянула на груди плотную, застегнутую до ворота рубашку. — А?

— Что там?.. у запястья?! — свистящим шепотом выдохнул вдруг окаменевший профессор.

Жуткая тень скользнула по веселому лицу женщины. Стремительно спрятав обе руки за спину, она насмешливо сказала:

— Ну ты муж! Полный гений! За четырнадцать лет родинку не выучил.

Он привстал. Перегнувшись через столик, протянул руку к ее локтю. Со смехом она прянула в сторону и назад, ударила, отбиваясь, ногами в воздухе.

— Петушки-петушки! Надо было раньше смотреть. Вот мужчины — все больше сзади, все больше ниже пояса… Говорю, не дамся! Иди лучше мусор выкинь.

Он косился недоверчиво — она снова показала ему кончик языка. Он скомкал кусок промасленной бумаги, запихнул его в одну из двух опустошенных банок.

— Хорошо.

— Угу. — Женщина, достав из навесного шкафчика зеркало, от сосредоточенности ерзая языком по губам, поправляла прическу. Вскинула на мужа сверкающие, счастливые глаза: — А ты думал, я и не знаю, какой ты коварщик? Мне даже фотокарточку ее кто-то прислал… Ты что, обиделся?

Он вышел в коридор и побрел, горбясь, к мусороприемнику. Мимо, покачиваясь, проплывали нумерованные двери секций, похожих, как ячейки сот: площадь два с половиной на полтора, две койки вдоль поперечных перегородок, не доведенных до потолка, между ними раковина, утратившая смысл, когда было отключено индивидуальное водоснабжение, и откидывающийся на нее от глухой стены столик. Коридор гудел голосами; профессор раздвигал грудью их слои, словно брел через густой серый спектр.

— Нет, старик, ты этого не можешь представить. Я когда увидел, что он сделал с моей фляжкой, — у меня просто волосы зашевелились!

Плач ребенка где-то впереди.

— Милочка, это бессмысленно. Это всегда было бессмысленно, это навсегда останется бессмысленно. Сейчас это бессмысленно в особенности. Не будьте смешной.

Плач ребенка впереди.

— А ты слышал про завтра? В административном блоке, говорят, только об этом и шепчутся. Будто сам Мутант сказал кому-то, что близится день, когда он всех нас отсюда уведет… и день этот — завтра…

— Говори тише.

— …И всех победил. Сел на трон и сказал: кто не поцелует мои флаги, всех расстреляю. И тогда враги все встали на колени и… мама… мама, где мои флаги?

Плач ребенка.

— Не подумай только, будто я как-то жалуюсь, милый. Но эти сто семьдесят метров грунта над головой… я их чувствую постоянно, вот здесь, здесь… Неужели я никогда больше не увижу, как восходят солнца? Как взлетают стрекозы с хвощей у нашего озера?

— Курить хочу, Господи, хочу курить, умираю, я умираю, что же вы все сидите, я курить, курить хочу!..

— Заткнись, дерьмо!

Плач ребенка рядом.

— Уйми ублюдка, наконец! Я вызову психогруппу!

— Не надо! Соседушка, не надо! Ради бога! Ну спи, спи же, проклятый. Сейчас заснет, сейчас. Чего ты так боишься, ведь все хорошо, все хорошо, слышишь, мама рядом, вот она я. Не надо психогруппу!

Плач ребенка позади.

— И я думаю: может, и впрямь где-то сохранился оазис? Мутант это вполне может знать, он-то, говорят, поверху шастает свободно.

— Возможно. Все возможно. Только говори шепотом, ладно?

Плач ребенка позади. Заходящийся, надрывный.

— Помяни мое слово. Если маркшейдера не освободят, десятник точно пойдет на его место, точ-чно! И тогда у меня все шансы взять нашу десятку. Так что ты… это. Если у тебя о нем станут спрашивать… ну, там, понимаешь… вверни чего-нибудь. Высказывался пренебрежительно… или, может, скрытый саботаж… Как друга тебя прошу. Как друга.

Профессор бросил в мусороприемник лязгнувшие жестянки, задвинул тяжелую крышку. Постоял несколько секунд. Потом двинулся дальше, в конец коридора — туда, где за большим столом с лампой и телефоном, спиной к массивной металлической двери сидел дежурный.

— Доброе утро, господин дежурный.

— Утречко доброе, — жмурясь, сказал дежурный добродушно.

— Хотелось бы получить жетон на выход.

— На вечер? — Деликатно прикрыв рот ладошкой, дежурный сладко зевнул.

— Хотелось бы сейчас. Я подменюсь с кем-нибудь, отработаю в следующую смену.

— Приспичило, значится. Да ты садись, пиши заявление. И чтоб по всей форме, а не как прошлый раз. Куда пойдешь-то?

— К другу. В медико-биологическую лабораторию. — Дежурный с уважением поджал губы и покивал. — Надо посоветоваться.

— Об чем это?

— Ну, так. Поговорить, — чуть смутился профессор. — Я давно с ним не виделся.

— Значится, так и пиши: цель выхода из блока — дружеский… — дежурный опять со стоном зевнул, — визит…

Профессор присел на стул для посетителей, взял бланк и ручку, которые выдал ему дежурный, поспешно набросал текст. Дежурный принял листок и стал читать. На лысине его лежал отчетливый блик от висящей под жестяным абажуром лампы. Профессор поднял взгляд выше, на покрывавшие стену плакаты. «При первых признаках заболевания, — гласили крупные акварельные знаки, шедшие столбиком по левому краю плаката, — таких, как появление сиреневых пятен на коже или ноющих болей в суставах, следует немедленно обратиться к дежурному по блоку. Он вызовет санитарную группу и оформит Ваш переход в санитарный блок, где Вам будет оказана квалифицированная и эффективная медицинская помощь». Справа шли неумело нарисованные и раскрашенные картинки, иллюстрирующие оказание эффективной помощи: врачи в белом, придерживая с двух сторон больного, вели его к сложному аппарату; медсестра в очень коротком халатике, обольстительно улыбаясь, делала больному укол; излучающий полное довольство больной уплетал усиленный витаминизированный паек…

— Ну, все правильно, — прогудел дежурный как-то разочарованно и придвинул к себе толстый гроссбух, — можешь ведь… — Лизнув палец, он принялся перекидывать страницы. Нашел, повел обкусанным коричневым ногтем по столбцу имен. — Да-а… Как тебя… А, вот!

Ниже и крупнее прочего на стене висело: «Сокрытие недуга является тяжким преступлением против общины!» Иллюстраций к этой надписи не было.

— Погоди, погоди. Не пойдет. У тебя выходной лимит на декаду выбран.

— Как выбран? Пятый выход еще не взят, вы что-то перепутали, господин дежурный.

— Ничего не перепутал. Снизили до трех. Так что шабаш, сиди не рыпайся. И знай, что в ту декаду у тебя один уже использован, два остались.

Профессор медленно встал. Постоял секунду, прижимая пальцем дергающееся веко.

— Очень правильная и своевременная мера, — произнес он сипло и опустил руку. — Эти бесконечные хождения из блока в блок только затрудняют борьбу с эпидемией.

У него опять задергалось веко, и он опять прижал его — тыльной стороной ладони.

— Вот именно. Понимаешь ведь.

— Быть может, — нерешительно спросил профессор, — в счет будущей декады разрешите? Очень нужно. Очень… я по нему соскучился.

— Иди, иди. — Дежурный, уже роясь в своих бумагах, отстраняюще махнул рукой.

Он пошел.

— Не, я в этот треп не верю. Никогда. Мутанты, шмутанты…

Шепот.

Шепот.

— Ну я же курить, понимаешь, курить я хочу, курить!

— А король достал свой золотой меч с рукояткой из… из… из алмаза и сказал: «Ну, подонки, спецслужба вами займется!»

Шепот.

— Он ничего не умеет, ни-че-го! Я, милочка, с ним когда-то спала. Ноль!

— И, понимаешь, лезет передо мной со своей тарелкой без очереди. Старик, у меня просто волосы дыбом встали!

Когда профессор вошел, женщина лежала на своей койке, с закрытыми глазами, с запрокинутым лицом; не раздеваясь, она до пояса укрылась одеялом. На звук его шагов она не шевельнулась. Он замер, притворив тонкую дверцу.

— Долго, — сказала женщина, не открывая глаз.

— Разговорился с дежурным, — громко и мертво ответил профессор. — Славный он мужик все же.

— Посиди здесь, — попросила женщина и чуть шевельнула рукой по свободному краешку. Он присел рядом, взял ее безвольную руку, расстегнул манжету — и даже не вздрогнул. Только сглотнул. Застегнул манжету. Наклонившись, коснулся губами сухих, палящих губ жены. Потом — шеи. Расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и замер на миг, увидев другое пятно, под ключицей. «Я тебе говорю, старик, с этим лабухом ты наплачешься! — выкрикнули за перегородкой. — Ты посмотри, как он ключ разводной держит — у тебя же волосы зашевелятся!»

— Не страшно целовать меня теперь? — тихо спросила женщина. Вместо ответа профессор, всхлипнув горлом на коротком вдохе, прижался к пятну губами. Она положила руку ему на затылок, чуть жалобно сказала:

— Не чувствует. Даже тебя уже не чувствует. Нелепо…

— Храбрая моя… Любимая моя…

— У тебя не будет никаких хлопот со мной. Не было и не будет. Нет, нет, — она тихонько засмеялась, — подожди. Дай… я совсем сниму эту проклятую рубашку.

— Эй! — остервенело крикнули из-за перегородки. — Вы потише! Сил слушать нет!

— Профессор, — ехидно сказали с другой стороны, — я намекну десятнику, чтоб тебя поставили с отката на молоток. Что-то ты сильно шустрый, здоровья много!

Невеселый мужской хохот залязгал слева и справа.

— Бедные, — едва слышно выдохнула женщина, а потом, решившись, лихорадочно содрала надетый под рубашкой облегающий свитер. У нее горело лицо. Застенчиво и как-то беспомощно, моляще вскинула глаза на мужа. — Я… как тебе? Еще ничего?

Стремительный семенящий детский бег накатился и укатился мимо по коридору, а следом за ним — тяжелый топот и крик, от которых хилая дверь затряслась.

— Стой, ублюдок! Я и без докторов из тебя кишки выпущу!

— А у тебя там… были дети? — осторожно спросила женщина. Профессор молчал. Женщина чуть качнула головой.

— Она молодец. Что решилась. От тебя радостно иметь детей.

Он молчал. Она улыбнулась.

— Ты будто с неба спустился. У нас ведь как: если «это» люблю, значит, «не это» — не люблю. А ты… Кто умеет по-настоящему любить сразу разное, никогда не станет давить и заставлять. Знаешь, я когда отревела, поняла, что эта цидулка меня еще сильней к тебе приворожила.

— Плакала? — тихо спросил он.

— Спрашиваешь! Ты в дверь — я в подушку…

Вдали заголосили, завопили: «Перестань!» — «Оттащите, он задушит!» — «Психогруппу!!»

— Обидно только, что ты мне сам не сказал… Как не родной.

— Ничего про них не знаю, — вдруг сказал профессор. — Только молю, чтобы они погибли сразу, как наш… Чем гнить.

— Неправда! — страстно выдохнула она. — Неправда, понимаешь! Дай руку. Вот так. Почувствуй! С тобой мне хорошо даже здесь. А с нами — и ему было бы хорошо.

Прошло несколько минут.

Женщина сказала едва слышно:

— А ведь тот странный мальчик, который у нас жил… Это, наверное, и есть Мутант. Говорят, будто завтра…

Воздух встряхнулся от громкого, просторного щелчка, и в шуршании плохой аппаратуры голос дежурного, усиленный хрипящими динамиками, проревел:

— Внимание! Первой дневной смене через полчаса быть готовой к выходу! Слыхали? И прекратите там свалку, в самом деле, что такое, в конце концов!

Опять щелчок хлопнул по ушам, и шуршание исчезло.

— Поторопись, профессор, — подсказали из-за левой перегородки, но вяло, без удовольствия.

— Завтра, — попыталась продолжить фразу женщина и запнулась, — завтра… — и наконец вдруг заплакала.

Сын

Двумя грандиозными комплексами, отрытыми не более чем в четырех милях друг от друга, система убежищ, в которых сосредоточилась теперь разумная жизнь планеты, не ограничивалась. Вокруг них были разбросаны многочисленные индивидуальные и коллективные укрытия, предусмотрительно созданные в свое время различными муниципальными учреждениями и даже отдельными состоятельными гражданами. Большинство этих скромных ковчегов давно обезлюдело, как обезлюдели постепенно и другие, более отдаленные норы. Но некоторые близость правительственных сооружений спасла от гибели. Правительственные же комплексы, один из которых находился под непосредственной юрисдикцией кабинета министров, а другой — комитета начальников штабов (с некоторых пор между двумя этими авторитетными организациями начало возникать не вполне внятное соперничество), подкармливали так называемых «индивидуалов», или «верхачей», поскольку запасы продовольствия, хотя и весьма оскудевшие за истекший год, благодаря громадной естественной убыли населения в самих комплексах, позволяли это делать. Со своей стороны, политическая ситуация вынуждала руководителей обеих группировок, подготавливая почву для создания резерва живой силы на случай возможного конфликта, заботиться о нескольких ста верхнего населения, и каждая делала все возможное, чтобы обеспечить лояльность именно себе как можно большей его части. Одно время органами военного планирования как при кабинете, так и при комитете активно разрабатывались варианты «репатриации» индивидуалов, пусть даже насильственной и обязательно — упреждающей аналогичную акцию потенциального противника. Однако все они с сожалениями были отставлены. Эпидемия загадочной болезни, то вспыхивавшая, то затухавшая — но никогда не сходившая на нет, — буквально косила людей попеременно то «наверху», то «внизу». Пока еще не пострадавшее от нее руководство испытывало перед нею ужас куда больший, чем рядовое население, — правда, фатальность недуга держалась, по крайней мере официально, в тайне от рядовых. Боязнь занести в бункера новые отряды невесть откуда взявшихся непостижимых вирусов и вызвать новые могучие вспышки, перед которыми могли уже и спасовать заботившиеся о здоровье лидеров профилактические службы, оказалась решающим доводом против переселения «верхачей» в глубину.

Примерно через час после того, как красное солнце всплывало над дальними курганами и наступало самое светлое время суток, то есть время, когда можно было не опасаться черных песчаных крыс, владевших поверхностью в сумерках и во тьме, в наскоро построенном три с половиной месяца назад тамбуре, у главного входа в министерский комплекс, начиналась бесплатная раздача продовольствия.

Для «верхачей» это был час блаженства. Те, кто жил поближе, собирались у запертых броневых створок задолго до урочного времени. Конечно, хотелось и очередь занять пораньше — но разве лишь в этом было дело! Для живших небольшими группами, а то и в полном одиночестве «верхачей» это было единственной возможностью повидать других, поговорить с другими, обсудить течение дел. Здесь все давно знали друг друга, помнили прекрасно, у кого крысы съели старшего брата, кто ищет по развалинам остатки книг, у кого сработался фильтр в противогазе, чей муж сошел с ума.

И после получения пайков «индивидуалы» по большей части долго не расходились.

Прямо за углом, у внешней боковой стены тамбура, на припеке, процветала меновая торговля. Она была вполне легальна, и дежурные стражники благодушно наблюдали через посредство скрытых камер и микрофонов за оживленными чудаками, менявшими только что полученную пару галет на только что полученную флягу воды, комплект «Собрания шедевров мировой литературы» на комплект импрегнированного обмундирования, коробку спичек «Наша марка» на коробку слайдов «Прекраснейшие водопады», фонарик без батарейки на скрипку без смычка, свитер на сапоги… Немедленному и безвозмездному изъятию подлежали только «левое» продовольствие, оружие, алкоголь с наркотиками, ну и, конечно, драгметаллы, хотя за каким чертом они теперь были нужны — в отличие, например, от остро необходимых наркосодержащих, — рядовые стражники не могли уразуметь.

Миниатюрная молодая женщина в бесформенном противохимическом балахоне и свином рыле противогаза, прихваченного поверху — видимо, он был ей великоват, — какими-то розовыми лентами, не потерявшими, несмотря на замызганность, несколько легкомысленного вида, дождалась своей очереди на раздаче. Ей пихнули небольшой пакет с видневшимися сквозь полупрозрачный пластик парой галет, банкой консервов и ампулой с комплектом витаминов на следующую декаду. Потом через специальное приспособление, позволявшее переливать жидкости из сосуда в сосуд без соприкосновения с внешним воздухом, налили ей воды в небольшую бутылку, которую она принесла с собою. Пробормотав стандартное «Слава премьеру, я вся в его власти и принадлежу ему без остатка» и от души добавив более привычное «Дай ему Бог здоровья», женщина уступила место следующему, тщательно упрятывая паек во внутренние пазухи балахона и ощупываясь снаружи — не проступают ли очертания пакета и бутылки сквозь ткань, не слишком ли бросается в глаза, что она опайкована. Все было в порядке. Она вышла на воздух. Солнце, ощутимо пригревая, светило прямо в стекла маски весенним алым светом. Кругом группками по двое, по трое судачили люди без лиц, и стеклышки их противогазов то и дело рассыпали в стороны красные брызги, когда люди жестикулировали и качали головами.

— Вот так я стою, да? — объяснял один мужчина другому, разводя руками и даже приседая для образности. — А он выходит. Понимаешь? Ну просто в двух шагах. Лет пятнадцать ему, не больше того. Не, не больше. Белый-белый. И глазом смотрит. Только, стало быть, рубашонка на нем — ни тебе комбинезона, ни тебе маски.

— Ну, врать ты гора-азд, — насмешливо сказал второй мужчина, покрутив головой. Шланг его противогаза мягко мотнулся в воздухе.

— Да лопнуть мне! И так, стало быть, глазом посмотрел… и пошел. Будто я вошь какая, понимаешь? Я просто расплакался там, уж так мне обидно стало. Что ж это такое, думаю? Жил-жил, все как следует быть — и на тебе. Потом крикнул ему: что ж я, крикнул, по-твоему, что ли, вошь? А он, стало быть, идет себе. Даже не обернулся. Этак легко по склону: фык-фык-фык…

— Ой, плоха примета, ой, плоха, — шустро подковыляв со стороны, ввернула бабка, волочившая за собой едва не по песку чем-то набитую цилиндрическую молодежную сумку. — Какого дня дело-то было? А? Это важно — какого дня. А?

— А я слышала, его повстречать — к добру, — приостановилась женщина с розовыми завязками на голове. — Я слышала, если его встретишь — обязательно завтра дойдешь, куда он поведет, и проживешь потом долго-долго…

— Ну, бабы врать горазды.

— Да сами посудите. Какая от мальчика беда? Я его встречала с месяц назад, не так близко, правда. Вон как до той глыбы.

— Какого дня? А? Это важно.

— Так и то сестренка моя младшая — у ней ножки не ходят, — я прихожу, а она улыбается. Весь день улыбалась.

— Тоже радость какая, — пробормотал мужчина.

— Мне — радость, — ответила женщина, обернувшись к нему.

— А ты что ж, стало быть… тоже слыхала, что завтра-то?.. Что ли, тоже слыхала?

— А кто же не слыхал. — Женщина пожала плечами. — Я только вот про сестренку думаю — как она-то пойдет. У ней ножки не ходят. Ну, как-нибудь до мальчикова дома донесу на руках, а там умолю, он что-нибудь придумает. Мальчик добрый.

— Ну, дочка, врать ты горазда, — насмешливо сказал второй мужчина, в то время как первый ухватил женщину за локоть, притянул к себе и шепотом засвистел под противогазом:

— А ты что ж… стало быть, знаешь, где дом?

— А что, ты не знаешь? По-моему, все знают, таятся только. У Корыта. Там озеро, на озере вилла… Ну, озера-то давно нету, да и вилла, верно, тоже… Говорят, там. Что, правда не слышал?

— Ну, мать, отрежут тебе язык, — пробасил второй. Женщина засмеялась, махнув рукой:

— Ладно! Пойду я. Меня сестренка дожидается. У ней ножки не ходят, беда… Счастливо вам. — Она, не оглядываясь, легко двинулась прочь.

Далеко в пустыне, за барханом, который ветер намел над руинами ратуши, стояли двое военных. На них были металлизированные, отливающие ослепительным серебром комбинезоны спецназначения и компактные изолирующие противогазы последнего образца. Один — повыше и помоложе — равнодушно прислонился спиной к перекошенной каменной плите, закопченной давним пожаром, увязшей в наносах, — огрызку массивной стены собора двенадцатого века, недоглоданному моментом ноль. Второй, грузный, выдвинувшись из-за плиты, смотрел в бинокль, плотно прижав обрезиненные окуляры к стеклу шлема. Автомат мирно торчал у него за спиной.

— Одиночка, — сказал он и опустил бинокль. — Нормально. Будет у меня наконец комплект фигур. Прыщавец воду просил… — Отступил на шаг за плиту, поправил немного сползший ремень автомата. — На кой ляд недоноску вода, а? Самогонку он гнать наладился, что ли?

Высокий презрительно пожал плечом.

— Жалко будет агрегат бросать, если завтра куда уйдем.

— Возня это, возня, — со скукой сказал высокий и сложил руки на коротком десантном автомате, висящем поперек груди. Грузный весело хмыкнул.

— Вот такой я простой мужик. Шахматушки люблю. А ты, сверхчеловек долбаный, вообще ничего не любишь.

Высокий, не отвечая, нагнулся и поднял с земли металлический, чуть погнутый прут — видимо, обрывок арматуры с каких-нибудь развалин. Несколько раз легко похлопал себя по герметическому упругому сапогу с армированным носком. Грузный косился неодобрительно.

— А если я как старший в патруле твои упражнения запрещу? — спросил он.

Высокий насмешливо вздохнул.

— Занимайся уж шахматушками, — снисходительно произнес он затем. — А я… я человеком хочу чувствовать себя, понимаешь? Воздействовать! Жизнь — плесень планет! Она мне не по душе. Я…

— Я, я, — занудным голосом передразнил его грузный. — Головка от… — Он произнес неприличное слово. — Экий ты… — помедлил, выбирая, как сказать, — с идеалами. Верно, три университета кончил? Или папа — адмирал?

Когда женщина с розовыми завязками на голове миновала бархан, сверкающие фигуры выступили из-за стены ей навстречу молча и просто. Женщина сразу остановилась, не пытаясь ни бежать, ни звать на помощь. Летел шелестящий песок, ветер стонал среди обломков на вершине.

— Миленькие… — робко, едва слышно пролепетала женщина, обманутая спокойствием военных. — Ой, да я что хотите!.. Вот! — Она сама поспешно вытащила из-за пазухи так тщательно упрятанный пакет. — Водички только оставьте… немножко. Сестренка у меня…

Протянутая с пакетом рука дрожала в тишине. Высокий не спеша зашел женщине за спину и вдруг наотмашь, изо всех сил стеганул ее прутом. Удар кинул женщину в песок, выбив жуткий вскрик из ее легких; высокий, раздувая ноздри, страстно вздохнул.

— Опять, — пробормотал грузный. Перегнувшись через собственный живот, он подцепил отлетевший в сторону пакет. Отдуваясь, распрямился. — Все-таки вихнутый ты.

Женщина, всхлипывая и захлебываясь, беспомощно ворочалась на песке — прут перебил ей позвоночник. Высокий стоял над нею, наблюдая и впитывая. Затем пнул носком сапога.

— Бутылку не разбей, — сварливо сказал грузный. Высокий ногой перекатил хрипящую женщину лицом вверх.

— Забирай свою бутылку, — ответил он невнятно, его голос взволнованно трепетал. Грузный снова нагнулся, пыхтя, запустил руку за клапаны балахона.

— Грудь, — сообщил он. Покопался. — Ага, вот… Коровища! — почти с обидой воскликнул он, вытаскивая бутылочку. — Заткнуть не могла как следует! — Встряхнул, посмотрел на просвет. — Чуть не половина вытекла… Тьфу! — На ходу забивая пробку поплотнее и от негодования мотая головой, он отошел шагов на семь и сел, в то время как высокий распалялся все более и сам пристанывал при всяком ударе. В заходящемся вое пролетало скомканное: «Родненькие!.. Сестренка…»

— Ну, порезвился, и будет, — громко сказал грузный потом. — Давай доколачивай. Все-таки это, — он неопределенно шевельнул ладонью, — противозаконно.

Высокий, набычась, глянул на него налитыми кровью глазами.

— Ты мне не мешай, — утробно прохрипел он. — Убью!

Грузный не спеша поднялся, одернул и огладил комбинезон.

— Пре-кра-тить! — гаркнул он с неожиданной силой, и высокий замер, обмякая и тяжело дыша.

— Так-то вернее, — сказал грузный спокойно. — Добивай, и пошли.

— Не-ет, — выдохнул высокий. — Пусть полежит. — Голос его был мстительным. — Пусть поразмыслит, какое она дерьмо!

Женщина была еще жива, когда на нее набрела пожилая чета, возвращавшаяся с раздачи. Ни кричать, ни говорить, ни двигаться она уже не могла. Только в горле клокотало да медленные слезы тоски, едко скапливаясь между щекой и резиной, катились сами собой из уставленных в круглые вырезы неба глаз.

— Ах, сволочи, ах, паразиты… Распоясались совсем…

— Никого вроде, — бросила старуха, деловито озираясь. — Вот Господь послал…

Женщина затрепетала в последнем усилии, пытаясь что-то сказать, язык ее шевельнулся в заполнившей рот пене — и дыхание остановилось.

— Не могу чего-то, — буркнул старик.

— Сдурел, старый! — сразу взбеленилась жена. — У самого же шахта в маске выгорела!

— Шихта, — проворчал старик.

— А тут — глянь — новенький! Стеклышко только побилось, так мы от старого вставим… Ой, мужчины, беспомощный вы народ. Как завтра за мальчиком-то в светлый край со старой шахтой пойдешь?

Обхватив голые колени руками, третий час мальчик сидел на вершине бархана. Он никуда не спешил — и видел все, с той секунды, как патрульные прервали предписанный им маршрут движения, до той, как старики, стащив с убитой противогаз, балахон, а потом — снова поспорив немного — зачем-то и одежду, поспешно поползли прочь. Он наблюдал спокойно, потому что чувство, в котором странно мешались недоумение и омерзение, стало слишком привычным с того момента, как мальчик помнил себя. Душа его окостенела от отчаяния и непонимания. Все было мерзким. Все было зверским. Все было противоестественным и чужим. Не таким, как должно. Он не помнил, не знал, каким оно должно быть, но не принимал остервенелого мира, в котором жил. Он и сам был не таким — он знал, его зовут Мутантом, потому что убийственное загадочным образом его не убивало. Он знал, его считают сверхъестественным существом, и, видимо, по праву, — но он этого не понимал. Он знал, от него ждут чудес, — но его это не трогало. Он помнил, как очнулся в тепле забот профессора и его жены; но, постепенно осознав, что они ничего не могут ему объяснить ни о нем самом, ни о мире, что они не отец, ему и не мать, что даже они как-то мимо него, — он ушел, едва начали стаивать насквозь серые от радиоактивного пепла сугробы ядерной зимы. Ушел искать свои корни. И скоро понял — у него нет корней.

С тех пор — вот уже почти полгода — он жил бесцельно и безучастно. Память его билась о бронированную тусклую штору, сродни тем, что прикрывали входы в жалкие, зараженные бункера. Но если через них он проходил свободно, вызывая суеверный ужас окружающих мгновенным угадыванием цифровых кодов любого замка, любой следящей системы, любой шифрованной информации, то все попытки броситься за ту секунду, которая помнилась исходной, — в странно чужой комнатушке с лампой на столе, с плохонькой репродукцией хорошей картины на стене, с ласковым, но странно и нестерпимо чужим женским лицом, — все попытки прорваться дальше оказывались тщетными. И никто, никто не мог ему помочь; напротив, помощи ждали от него. Они, все — от него, одного. Это было смешно к горько.

Недавно он узнал, что к профессору он попал от другой женщины. Это был слух — его следовало проверить. Возможно, та была его настоящей матерью — хотя все равно жена профессора, ночей не спавшая с ним, полумертвым, во всех отношениях была ему больше матерью, нежели та, бросившая калеку. Иногда, несмотря на духовное отупение, он испытывал, вспоминая свой безмолвный уход, уколы совести. Если бы он и впрямь мог кого-то спасти, первыми — возможно, единственными — он спас бы профессора и его жену, заново научивших его сидеть, ходить, говорить, есть. Они были людьми мира, где он постоянно ощущал себя неким неудачным трансплантатом; и в то же время в них было — было, было, он помнил — настоящее, естественное и единственно возможное… он не мог этого понять.

Сегодня он шел к той. Это был последний его шанс. Так он думал.

Он встал. Отряхнулся. Бархан с напряжением, с гулом плыл сквозь ветер, и длинные волосы мальчика летели в этом пыльно-алом ветру. Опершись левой рукой на дыбом стоящую шероховатую глыбу, из которой торчали ржавые, перекрученные обрывки арматуры, мальчик еще раз огляделся. Тоска, тоска… Долина была раздавлена и опалена, точно об нее затушили чудовищный окурок. Горизонты меркли в стылой сизой дымке. Сухими обглоданными костями виднелись там и сям развалины. Над Тухлой Рощей стлалось плоское туманное море — там, в тепле прорвавшихся термальных вод, мутировали и плодились хищные хвощи. Слева шагала к гряде курганов линия электропередач — с торчащих вразнобой жеваных опор кое-где свисали ниточки проводов, они невидимо покачивались в порывах ветра и время от времени взблескивали стеклянными искрами изоляторов. С круглых вершин курганов слетали призрачные пылевые шлейфы и тянулись в зеленом небе. Красное солнце догнало голубое, сейчас они висели рядом — громадный неяркий оранжевый пузырь и неистовый бриллиант, острый, как летящее в переносицу острие иглы. Мальчик глубоко вздохнул и стал спускаться — песок осыпался под босыми ногами, его подхватывал ветер.

Прочие: Кабинет министров

— …Итак, господа, завтра у нас знаменательный день, — проговорил в заключение премьер. — Нельзя сказать, что день этот мы могли бы счесть радостным юбилеем или национальным праздником, — члены кабинета почувствовали шутку и заулыбались, — но и оснований для траура у нас нет. Завтра исполняется ровно год с того памятного момента, который все уже давно называют без излишней аффектации моментом ноль. Мы имеем право сказать, что этот год мы прожили не зря и что положение наше не столь… далеко не столь плачевно, как могло бы быть. Искра цивилизации не угасла. Задачу первого этапа мы исполнили. — Это была фраза, которую в прежние времена газеты набрали бы курсивом, а иллюстрированные еженедельники — жирным шрифтом, и члены кабинета похлопали. — Следующая задача не менее сложна и ответственна: заставить эту искру вновь разгореться гордым всепобеждающим огнем. А для этого, господа, нам прежде всего необходима позитивная программа. Конструктивная, нацеленная на много лет вперед. Грандиозная идея, способная увлечь население, дать ему перспективу и надежду! — Это опять была жирная фраза, и в небольшом зале опять заплескались короткие аплодисменты. — Я жду ваших рекомендаций вечером, с двадцати до двадцати двух. Завтра я выступлю с речью по всеобщему оповещению; объявлено о завтрашней речи будет уже сегодня. Реалистичность и размах программы должны нейтрализовать всякого рода слухи о грядущем спасении извне. Люди будут ждать эту речь. Мы должны оправдать их высокие и… оправданные ожидания.

Члены кабинета стали подниматься с кресел, кто-то уже заговорил вполголоса.

— Господина министра внутренних дел и господина командующего подразделениями спецназначения попрошу задержаться еще на несколько минут, — громко сказал премьер.

Пока остальные расходились, оставшиеся сохраняли молчание, стоя вокруг небольшого круглого стола в углу. Когда закрылись двери, премьер устало опустился в кресло и нервным рывком ослабил узел галстука. Сунулся в тумбу стола, достал бутылку коньяку и три рюмки, пачку сигарет.

— Прошу, — сказал он с улыбкой и сам закурил первым. Министр покосился на командующего, усмехнулся и достал из своего необъятного саквояжа миниатюрный, как книга, магнитофон.

— Ты совсем не изменился, — сказал министр. — Ничего тебя не берет. — Щелкнул клавишей. Раздалось слабое шуршание, потом бодрый голос премьера заговорил:

— Храбрые защитники свободы! Ракетчики и пилоты! Моряки! Астронавты! За вами — вся мощь самого богатого и самого развитого государства в мире! За вами — духовная сила нашего великого народа, сплоченного конструктивными идеалами демократии! В этот тревожный час мир, который мы отстаивали как могли, снова под угрозой. Но наша Богом избранная страна должна последовательно выполнять свою миссию и ни на миг не ослаблять психологического и политического давления на противника. Вы должны смотреть в будущее с бесстрашием и надеждой! Нация полна решимости победить и выжить после победы!

Министр снова щелкнул клавишей, и стало тихо, только позвякивало стекло и побулькивала бутылка — командующий, не теряя времени, расплескивал коньяк по рюмкам.

— И заметь — я был прав! — Премьер на миг выбросил в сторону министра руку с дымящейся сигаретой. — Скорее всего мы победили. И явно выжили. Вот с этого, кстати, я, пожалуй, и начну речь…

— Думаешь, тебе что-то принесут… с двадцати до двадцати двух?

— Нет, разумеется… Черт с ними. Ну, будем.

Они выпили.

— Вкусно, зараза, — перехваченным голосом пробормотал командующий. — Эх, виноград, виноград…

— Все, — энергично сказал премьер. — Хватит болтать. Есть что-нибудь по пятнистой смерти, наконец?

— Есть, — ответил министр. — Осталось всего две версии. Версия первая: это не болезнь.

— Так, — сказал премьер. — Твои биологи — они что?..

— Это, так сказать, все болезни разом. Просто от такой встряски лопнула, к свиньям, иммунная система.

— М-м, — с неудовольствием сказал премьер. — Не нравится мне это. Безнадежно как-то.

— Ну, тогда тебе должна вторая понравиться, — ехидно оскалился министр. — Выскочило что-то из наших же военных лабораторий. Ну, мутировало, разумеется…

— Тьфу, черт! Г-гадость! Ладно, не будем об этом. Командующий, не зевай. — Командующий с готовностью налил по второй. — Что там со штабами?

— Минутку, — сказал министр и извлек из саквояжа какой-то небольшой, но странный с виду и — так и чувствовалось — невероятно сложный прибор. Поставил на стол. — Для твоей коллекции. Экспозиции, вернее. Приобщи.

— Како-ой, — восхитился премьер. — Что это?

— Ни малейшего представления. Загадка второй природы. Патрульные нашли в дальнем рейде — там что-то взорвалось еще вначале, черт знает, что именно. Сильно взорвалось. Но это вроде цело, лежало поодаль. Обеззаражен полностью, не бойся.

— Како-ой… Спасибо!! Как живой, правда? — Министр усмехнулся. — Живой! И чего только не напекли высоколобые, черт бы их побрал… — Премьер бережно переложил прибор со стола на мягкое кресло. — Свернулся клубочком и спит, чувствуешь? — Погладил прибор. — Мур-р. Мур-р… — Вздохнул, отвернулся от подарка. — Жду ответа.

— Готовят путч, — проговорил министр. — Подробностей пока нет. Но, в сущности, мы готовы к любым вариантам.

— Ой ли, — сказал премьер. — Насколько продвинулась проработка упреждающей акции?

Министр с неудовольствием сморщился:

— Безнадежная затея…

— Я не тебя спрашиваю! — резко оборвал премьер, глядя в глаза командующему. Тот чуть развел руками.

— Действительно так, — сказал он. — Без тяжелой артиллерии штурм немыслим.

— А у них она есть? — быстро спросил премьер.

— Откуда? Нет, оптимальна сейчас стратегия булавочных уколов. Я уже представлял разработки. Перехватывать патрули, уничтожать машины из засад — отщипывать по человеку, по двое, по трое… Но тут еще проблема «верхачей». Их опросы дают очень много и в смысле выявления маршрутов патрулей противника, и в смысле поддержки агентурных мероприятий.

Поэтому нельзя исключить широкомасштабных акций противника, направленных именно против наших «верхачей». Их мы защитить не сможем.

— Твои отработали вариант «Сбор»? — Премьер перевел взгляд на министра.

— Да, — ответил тот. — Здесь порядок. В непосредственной близости от нас заброшенных убежищ достаточно, чтобы сосредоточить лояльное население внутри практически защищаемого периметра.

— Палка о двух концах, — буркнул командующий. — Это увеличит их безопасность и зависимость от нас, но уменьшит их ценность как пассивных агентов.

— Придется выбирать, — задумчиво сказал премьер. — Впрочем, выбор дальнейшей стратегии сам подскажет выводы по тактическим аспектам. А вы, — он выбросил в сторону командующего руку с дымящимся остатком сигареты, — покамест выколачивайте из них все, что можно. «Сбор» ведь, как я понимаю, дело не одного и не двух дней.

— Плановый срок реабилитации убежищ и переселения — восемь суток с момента отдания приказа, — сказал министр.

Повисла напряженная тишина. Премьер несколько раз всосался в застрявший в углу рта окурок. Потом, едва не обжигая пальцы, вытащил его, ткнул в пепельницу.

— Приказ будет, — сказал он решительно, и министр кивнул. — Если ничего кардинально не изменится — приказ будет. Ориентируйтесь на послезавтра.

— Послезавтра? — переспросил министр, сделав ударение на «после». Командующий втянул голову в плечи и сказал с изумлением:

— Ну, ребята… Вы что — верите…

— Завтра выждем, — сварливо сказал премьер, пряча глаза. — Посмотрим, как пойдут дела. Речь… и все такое.

Министр покивал задумчиво и с пониманием.

— Выдыхается. — Разряжая обстановку, командующий указал на рюмки.

Они выпили по второй.

— Пункт второй, — требовательно сказал премьер.

— Сегодня мы должны его взять, — ответил министр не задумываясь.

— Ах, даже так? Это очень важно — сегодня! — Премьер даже облизнул губы от волнения. — У тебя есть какие-то специаль…

— Нет. Просто уверен. Ждем. — Командующий кивнул, подтверждая. — Да и жилище его локализовано, по слухам, вполне однозначно. Так что в крайнем случае пошлем транспортер с группой захвата в район этого так называемого Корыта, прочешем квадрат… до сумерек, конечно. Сегодня я это сделаю.

— Это очень важно — сегодня. Вы понимаете?

— Разумеется, — нестройным хором ответили министр и командующий.

— Отлично. И вот еще что… — Он потер шею, наклонив набок голову. — Кажется, установлено, что первые месяцы он проживал в убежище штабов. Верно? Не исключено, что он может оказаться… не то чтобы агентом, но… как бы это…

— Сторонником, — подсказал командующий.

— Да. Сторонником.

— Мы это учитываем.

— Отлично. Что ж… кажется, все. — Но по его тону приближенные понимали, что это еще не все, и не двигались с мест. — Вот еще… так. Чисто по-дружески. Как вы сами относитесь к этим слухам… относительно завтрашнего исхода?

Командующий крякнул, мотнув седой головой, и уставился в угол. Министр внутренних дел ожесточенно защелкал зажигалкой у себя под носом — сигарета, торчащая из его тонких бескровных губ, прыгала вверх-вниз.

— Ну что тут можно сказать, — проговорил он невнятно, раскурив наконец и едва не жуя фильтр. Премьер, снова пряча глаза, налил еще по рюмке. — Судя по уровню заражения всех сред… по длительности эффекта ядерной зимы, — министр выпустил целое облако дыма, — по некоторым косвенным данным… На планете нет мест, пригодных для открытого обитания. Это я могу гарантировать.

— Так, — сказал премьер ядовито. — В тоне вашем я слышу нечто. Чего же вы, в отличие от этого, не можете гарантировать?

Министр пожал плечами.

— Людям хочется чуда. В нынешней обстановке вряд ли можно их за это винить. Зарегистрирована версия, согласно которой Мутант — это мессия, мы столкнулись с фактом второго нисхождения, так называемого ядерного. Зарегистрирована версия, согласно которой Мутант является комиссаром иногалактической сверхцивилизации. Как прикажете относиться к таким вариантам? Зарегистрирована версия, согласно которой Мутант уведет нас в океан. Магическим путем отрастит нам всем жабры, что ли, и мы погрузимся в придонные глубины, где вода не активна. Спруты, которые там живут и которые, собственно, его послали, нас любят и ждут не дождутся. Зарегистрирована версия, согласно которой Мутант — материализованный сгусток этической астральной энергии… Продолжать?

Отрывистыми движениями пальцев премьер вращал на полированном столе полную рюмку.

— А вам, — спросил он глухо, — хочется чуда?

Командующий вдруг с шумным вздохом встал и, засунув руки в карманы брюк, так что полы кителя безобразно задрались, медленно, слепо пошел наискось через зал. У противоположной стены, сплошной, как все стены, он остановился и застыл, едва не упершись лбом в свою сгорбленную тень. Плечи вздрагивали под сверкающими эполетами.

— Брось эти каверзы! — звонко отчеканил министр, глядя премьеру в лицо и сидя очень прямо. — Какой смысл?! Это не конструктивный разговор!

— А мне хочется, — сказал премьер, и стало очень тихо.

Прочие: Комитет начальников штабов

Крупномасштабная карта была нарисована так тщательно, что казалась отпечатанной в типографии. Длинная указка грамотно ползала по ней, отстранялась и вновь со стуком клевала то одну из синих стрелок, скрутившихся вокруг объекта «А-2», то причудливый пунктир минных заграждений, то красный кружочек возле пункта «Отметка 97 (Корыто)».

— …Итак, господа, — сказал в заключение председатель комитета начальников штабов, — выводы неутешительны. Политическая наша программа остается неизменной. Она естественна и проста, она доступна сердцу всякого солдата. С карикатурными пережитками парламентарной системы должно быть покончено раз и навсегда. — Он пристукнул указкой по столу. — Распределение продовольствия станет более рациональным. Централизованно пайки будут получать только военнослужащие. В свою очередь, каждый из них будет на свою ответственность выделять ту или иную долю тем гражданским лицам, которые сумеют так или иначе снискать его расположение. Таким образом, кадровый состав, — я не беру, конечно, в расчет силы, оставшиеся верными министерскому правлению, для нас они приравнены к гражданским, — будет обеспечен двойными и тройными пайками, и каждый сможет оставлять из них себе столько, сколько сочтет нужным. С другой стороны, вокруг каждого сложится узкая группа абсолютно преданных ему гражданских лиц, контроль над которой, благодаря ограниченности ее состава, сможет легко и оперативно осуществлять сам ее кормилец.

— Консервный феодализм… — без одобрения пробормотал начальник артиллерии.

— Назовите как хотите, — резко ответил председатель. — В сложившихся условиях это единственная разумная мера.

— Я могу уточнить, — поднимаясь, произнес сутулый человек в пятнистой полевой форме.

— Прошу вас, майор, — сказал председатель и острием вверх прислонил указку к стене под картой.

— Если мы не получим доступа к складам министерского бункера, то… — Майор встряхивающим движением развернул просторный лист бумаги, другой рукой поднося к глазам очки. — Либо мы уже сейчас должны уменьшить ординарные нормы на пятнадцать — семнадцать процентов — в пересчете на калории, — либо через пятьдесят шесть суток мы столкнемся с необходимостью полностью прекратить прикармливание верных нам индивидуалов. И без того немногочисленных.

Начальник корпуса тылового обеспечения негодующе мотнул облысевшей головой и промокнул носовым платком сизый, казалось, грозящий лопнуть, загривок.

— Значит… Да, с водой пока нормально, работы в шахте идут согласно графику. — Лист в руке майора чуть дрожал на весу. — Но это, господа, только одна сторона вопроса. — Майор поднял голову. — К концу подходят ионообменные составы. Через восемьдесят — восемьдесят пять суток мы останемся без фильтров.

Прокатился возмущенный ропот, кто-то даже привскочил со своего кресла, тут же, впрочем, усевшись обратно.

— А ваши не подторговывают там? — натужно повернувшись назад, к майору, крикнул начальник корпуса тылового обеспечения.

— Нет. За это я ручаюсь.

— Мне не известно ничего об утечке реагентов «налево», — негромко подтвердил начальник спецслужбы.

— Я хочу напомнить, что наш комплекс создавался как вспомогательный при министерском и оснащался соответственно, — сказал майор, аккуратно складывая листок и засовывая его в нагрудный карман. В другой он пропихнул очки. — Не так уж давно, увы, мы сменили нумерацию на картах и из объекта «А-2» стали объектом «А-1». — Он сел.

— Благодарю вас, майор, — поднялся с кресла председатель. — Вот плоды близорукой довоенной политики, господа! — Он чуть развел руками.

— О чем только думали… — утробно проворчал начальник корпуса тылового обеспечения.

— Действительно! — издевательски отчеканил начальник артиллерии.

— Между тем, — председатель сделал вид, что не слышал ни той, ни другой реплики, — как я старался показать в сегодняшнем докладе, успех прямого штурма более чем проблематичен. Находящиеся в нашем распоряжении силы и средства явно недостаточны, чтобы ручаться за успех операции.

— Газок… — сказал кто-то без уверенности, и сейчас же маленький, черноволосый начальник химической службы вскочил словно подброшенный пружиной.

— А вы не думайте, что вам первому ударила в голову эта гениальная идея! Мои специалисты неделю не спали, прорабатывали варианты! Но что я могу? В условиях герметичности мест обитания, в условиях тотального и привычного употребления — исправных! — средств индивидуальной защиты эффективность применения боевых ОВ в любой комбинации нулевая! А если к тому же воздействию подвергнется содержимое складов? Акция вообще потеряет смысл!

— Сядьте, — скрывая раздражение, сказал председатель. — Сядьте, полковник, все это понятно. — Он наклонился вперед, уставил локти на стол и положил на переплетенные пальцы подбородок. Обвел собравшихся тяжелым взглядом покрасневших от усталости глаз. — Прошу высказываться, господа.

Пронеслась напряженная тишина. Потом начальник спецслужбы чуть театрально откашлялся и встал, медленно застегивая две пуговицы эффектного бархатного пиджака.

— Кажется, только мы с начальником объединенного космического командования подготовились к сегодняшнему заседанию всерьез, — мягко сказал он, чуть поворачиваясь к сидящему рядом сухопарому генералу с умным, острым лицом. — Ты будешь докладывать?

— Говори пока ты, — ответил тот небрежно.

— Хорошо. — Начальник спецслужбы глубоко вздохнул. — Девятнадцать раз в сутки в северо-восточном секторе небесной полусферы, а именно через созвездия Корзины Цветов, Охотника и… э…

— Райской Чаши, — снисходительно подсказал генерал.

— Проходит не использованное в момент ноль боевое орбитальное устройство. Оно было выведено на стационарную орбиту два с половиной года назад в ходе выполнения программы «Верхняя граница». Этот сателлит представляет собой мощнейший лазер…

— С термоядерной накачкой, — чуть улыбнувшись, пояснил генерал.

— …И обладает высокой маневренностью. У нас есть реальный шанс провести с сателлитом сеанс связи и передать на его компьютер соответствующие команды.

— То есть вы собрались лучом шарахнуть оттуда? — без восторга, с каким-то недоверием спросил начальник корпуса тылового обеспечения.

— Не совсем так, — небрежно вмешался начальник объединенного космического командования, и начальник спецслужбы, собравшийся уже ответить, послушно закрыл рот. — Удар с орбиты, к сожалению, невозможен. Сателлит проходит низко над горизонтом, и диагональный, почти касательный луч просто завязнет в атмосфере. Да и точность боя под таким углом… — Генерал фривольно пошевелил пальцами приподнятых рук. — Нет, дело сложнее. Мы хотим заманеврировать устройство. Если это удастся, возможны станут два варианта. Сейчас оба тщательно отрабатываются у меня в штабе, созданы две независимые группы. Либо нам удастся так организовать траекторию снижения, что на высоте трех — пяти миль сателлит пройдет точно над объектом «А-2» и в зенитальном относительно «А-2» положении сделает пиф-паф. Либо, если прикидки установят малую вероятность точного выстрела «на бегу», мы посадим сателлит. Для самозащиты он оснащен многоразовыми лазерами — мы их снимем и используем вручную для вскрытия внешних оболочек бункера посредством боя прямой наводкой. Оптимальная дистанция — от полумили и менее.

— Блестяще, — сказал председатель взволнованно. — Это блестяще, господа! Каким образом вы намерены связаться с устройством?

Начальник объединенного космического командования, улыбнувшись, сделал жест, отпасовывающий вопрос к начальнику спецслужбы.

— Здесь возникают сложности, — немедленно сказал тот. — Могут возникнуть, точнее. В тридцати семи милях к западу, то есть за пределами радиуса всех до сих пор проводившихся мероприятий, находится релейная станция дальней связи. В свое время она была оборудована мощным вычислительным комплексом и укрытиями. В принципе, аппаратура и антенны могли уцелеть. В таком случае, в принципе, станция может быть использована для установления радиоконтакта.

— В чем же сложности? — нетерпеливо спросил председатель.

— Э-э… — сказал начальник спецслужбы.

— В том, — снисходительно перебил начальник объединенного космического командования, — что в разумные сроки отработать компромиссную программу взаимодействия двух неконтактных комплексов — станции и сателлита и отсюда, в режиме диалога, через посредство компьютера станции фактически перепрограммировать сателлит… я не хочу умалять квалификации наших специалистов, поймите меня правильно… может, видимо, лишь один человек.

— Где он?

— В шахте, — быстро сказал начальник спецслужбы. — Это очень крупный специалист. К сожалению, он еще до момента ноль угодил в черные списки. Этакий, — он сделал рукой неопределенно-безнадежный жест, — интеллигент. В шахту сбежал добровольцем, когда ему настоятельно предложили войти в группу наших операторов.

— Так он вас и сейчас пошлет куда следует, — торжествующе сказал начальник артиллерии.

— Я это учел, — с достоинством ответил начальник спецслужбы. — Я скажу ему, что наша акция лишь упреждает соответствующую попытку министерских вооруженных сил. Я скажу, что сателлит должен быть просто снят, без всякого военного употребления. Когда прикидочные программы будут составлены, наши специалисты внесут соответствующие коррективы.

— Это умно. — Председатель одобрительно кивнул.

— Данная фигура для нас интересна еще и вот почему. — Начальник спецслужбы сделал эффектную паузу. — Собирая информацию об этом человеке, я обнаружил, что он в течение почти полугода был приемным отцом мальчика, впоследствии ставшего известным как Мутант!

— Что?! — выкрикнул председатель среди поднявшегося гомона.

— Именно он и его жена могут знать все о Мутанте!

— Удивляюсь, что он еще в шахте… В добрый час, генерал. Немедленно займитесь этим человеком. Немедленно. И, коль скоро вы сами напомнили мне, — Мутант должен быть взят сегодня. Именно нами и именно сегодня. Идиотский миф о грядущем завтра исходе должен быть решительно пресечен. Он расслабляет и дезорганизует общину. Кроме того, Мутант необходим как материал для исследований первостепенной важности. Вам, в сущности, следовало раньше подумать об этом!

— Я думал и думаю об этом. — Лицо начальника спецслужбы порозовело от обиды. — Я прекрасно понимаю важность этих двух моментов.

— При угрозе захвата Мутанта министерскими силами он должен быть безжалостно уничтожен.

— И это я тоже понимаю, мой генерал. Я прекрасно понимаю, однако, что первостепенным вопросом является захват министерских складов. Без Мутанта мы до сих пор обходились и сможем обходиться впредь. Без запасов — нет. Захват министерских складов даст нам возможность продержаться еще по меньшей мере год…

— А потом? — громко, насмешливо спросил начальник артиллерии.

— Я не вижу смысла в беспредметной болтовне! — огрызнулся начальник спецслужбы, а начальник космического командования вдруг улыбнулся беззащитно и совсем по-детски. В наступившей тишине председатель глухо сказал:

— Все свободны.

Когда отгрохотали стулья и отхлопала дверь, он вынул из ящика стола изящный курвиметр и медленно подошел к карте. Уткнул колесико в пункт «А-1». Следуя линиям высот, огибая какие-то условные знаки, густо засыпавшие бумагу, дрожащей рукой повел мягко зажурчавшую пластмассовую безделушку к пункту «Отметка 97 (Корыто)». Раз, другой. Третий. Он выискивал оптимальный маршрут — и не заметил, как приоткрылась дверь.

— Четырнадцать миль, — сказал, стоя на пороге, начальник объединенного космического командования. Председатель, как ужаленный, обернулся. Курвиметр вылетел из его пропотевших пальцев, сухо ударил по полу — сколовшаяся рукоятка длинной глянцево-черной каплей брызнула под необъятный стол. — Меньше никак, я тоже… И места опасные — зыбучий солончак, дюны. Крысиные города… В одиночку не добраться.

— Я намечал путь следования мобильной группы, — высокомерно проговорил председатель. — На случай, если днем его не обнаружат и придется вечером взять или уничтожить его дома.

— Я так сразу и понял, мой генерал.

Председатель нагнулся за осколками. Его дыхание, натужное от неудобной позы, прерывисто скрипело в тупой подземной тишине. Потом, упершись одной рукой в колено, он медленно распрямился.

— Да, — сказал он, задыхаясь. — Крысиные… — Неловко приставил обломок к обломку — пальцы его не слушались, излом колотился об излом. — Еще можно склеить, — беспомощно выговорил он.

— Можно, — ответил начальник объединенного космического командования. — Только — зачем?

День

Отец

Перерыв обрывает работу, как смерть.

Перерыв сметает бьющий в мозг грохот, и в мозгу становится просторно и пусто от распахнувшейся тишины, и кажется, будто проваливаешься и падаешь. И действительно падаешь — там, где застала сирена, — и не думаешь уже ни о чем, и долго не можешь шевелиться, говорить, даже пить — только тупо смотреть, как тонет свет в медленных перекатах каменной пыли, как растворяются, убегая во мглу, тусклые рельсы узкоколейки, как, стиснутое узостью штольни, мерцает исчезающее пятнышко света — у выхода, над постом охраны.

В перерыв можно слышать кашель. Вблизи, вдали. Он ходит мертво хрустящими волнами — немощно кашляет мгла, старчески кашляет эхо.

Профессор сидел привалившись к борту вагонетки. Рядом хрипел напарник — живот его, раздвинув полы лишенного пуговиц пальто, судорожно ходил вверх-вниз. Бессильно ворочая глазами, напарник следил, как профессор, отпив глоток, завинчивает флягу.

В перерыв можно разговаривать.

— Я человек без воли, — просипел напарник. — Вечно все… выхлебаю с утра. А потом загибаюсь.

Профессор молча протянул ему флягу. Запекшиеся в черную корку губы дрогнули, рука шевельнулась и бессильно замерла.

— Нет… я не…

— Берите-берите. — Профессор подождал еще. Напарник закрыл глаза. — Ну, ничего, — сказал профессор, убирая флягу. — Скоро воды будет вдоволь.

Напарник вдруг застонал, словно от мучительной боли, и перекатил голову лицом вверх.

— Молчите уж, — просипел он, — раз ничего не понимаете.

Сердце успокаивалось. Кровь перестала лопаться в глазах и в пальцах.

— Знаете, чем отличается человек разумный от человека дрессированного? — вдруг спросил профессор. — На вопрос, как достичь благоденствия, портной сказал бы, что нужно шить больше красивой одежды, спортсмен — что нужно больше бегать, писатель — что нужно слово в слово публиковать все, что он пишет, а, например, больничный врач — что нужно увеличить число коек в палатах. И все были бы правы. Но эта правота не имела бы никакого отношения к ядру проблемы.

Напарник выждал. Затем спросил с беспокойством:

— Зачем вы это сказали?

— Не знаю, — помедлив, ответил профессор. — Понимаю: это естественно. Но так обидно. И так безнадежно. Вот и приходит в голову…

— Вам еще что-то приходит в голову?

Профессор смолчал.

— Мне тоже иногда… приходит в голову. — Напарник со свистом вдохнул серый сироп. — Я спать не могу от ужаса. Я отпилил бы себе эту голову, чтобы в нее ничего не приходило!

Профессор чуть улыбнулся — губы лопнули сразу в трех местах. Он слизнул капельки крови и примирительно сказал:

— Здесь это не трудно, по-моему.

— Ах, так вы издеваетесь надо мной! — Напарник резко повернулся к нему и на миг сморщился от боли в мышцах. — Вы меня провоцируете! — почти выкрикнул он.

Профессор смолчал.

— Маркшейдер, значит, передал вам мои слова!

Профессор смолчал, не понимая. Только опять слизнул кровь.

— Вас подослали ко мне!

Профессор чуть пожал плечами:

— Если бы вы и впрямь думали так, вы бы так не говорили.

Напарник исступленно расхохотался:

— А я вас не боюсь! Нет! Не боюсь!!

Профессор взял флягу, отвинтил колпачок и протянул ее напарнику. Тот схватил и присосался к горлышку, вызывающе и гордо кося профессору в глаза. С клекотом задергалась короста курчавой бороды на короткой шее, по ней потекли струйки.

— И я вас не боюсь, — сказал профессор. — Для подвига маловато… нет? Пейте аккуратнее.

Напарник, утираясь грязным рукавом пальто, вернул ему почти пустую флягу.

— Я так и знал, что вы пожалеете мне этих несчастных трех глотков, — сказал он с торжеством. Профессор смолчал. — Да! — задыхаясь, сказал напарник. — Да!

Профессор не ответил.

— Да! Я геолог, вы правы. Был. Имел честь и удовольствие. Я помню карту района как таблицу умножения. Знаете, какое давление там! — Он ткнул рукой в сторону рабочего конца штольни. — Кто составлял план работ? Он не сдал бы у меня ни одного зачета! — Напарник снова перевернулся на спину, и снова лицо его перекосилось, сквозь зубы прорвался короткий стон. — Без дальнего бурения, без распорок… Я все время жду, когда скала лопнет и как из пушки ударит твердый кипяток! Понимаете? Всей кожей, каждую секунду — жду!

Он замолчал, мертво глядя вверх, в слоящийся воздушный кисель. Профессор подождал, потом тихо спросил:

— Вы говорили кому-нибудь об этом?

— Н-нет.

— Почему?

Напарник усмехнулся хрипло.

— Вы… боитесь? — осторожно спросил профессор.

— Я маркшейдеру сказал, — вдруг выдохнул напарник, скосив на профессора белые глаза. — Маркшейдеру. А его взяли, вы же знаете, его взяли! Если он там обо мне скажет… ведь с их точки зрения я паникер и клеветник, и все. Я каждую секунду жду, что за мной придут.

— Ну чего вы так боитесь? — мягко, успокаивающе проговорил профессор и тронул напарника за плечо. — Подумайте, что вам — после всего этого — могут еще сделать?

— О, вы не знаете! — исступленно зашептал напарник. — Мы здесь даже не представляем, что они нам могут — там! — сделать.

Могут! Могут!! Они все могут!

Хлипкий кашель вяло встряхнулся неподалеку. Ему ответили из темной глубины, и минуты три взад-вперед летали ломкие, как сухие листья, хлопья звука.

— Завтра еженедельный обход, — задумчиво сказал профессор. — Можно попытаться переговорить с техническим директором прямо здесь.

Напарник только плотнее закутался в пальто.

— Это единственный шанс. Хотите, я попробую?

Напарник напрягся, но тут же обмяк.

— Нет, — с сожалением сказал он. — Вы не специалист… — Его вдруг заколотило. — Умоляю, нет! Вас спросят, откуда вы это взяли, и все равно, все равно выйдут на меня! — Вдруг он будто что-то вспомнил. С недоверием, как на сумасшедшего, уставился он на профессора. — Погодите. Что вы мне голову-то морочите. Какое, к черту, завтра. Сегодня бы пережить! Вы разве не знаете, что завтра… — Его глаза вдруг съехали куда-то в сторону, дыхание стало рваться. — Я так и знал. Он рассказал им.

Профессор обернулся. Из глубины штольни, постепенно заслоняя горящие у шлюза огни, постепенно прорисовываясь сквозь переливы мути, постепенно вырастая, шагали, клацая в тиши перерыва сапогами по бетонным шпалам, два стражника в респираторах. Напарник вскочил, метнулся прочь.

— Я ничего не гово!.. — Взрыв кашля переломил его с треском, захлебываясь, пытаясь что-то кричать, на подламывающихся ногах он засеменил слепым зигзагом, едва не падая через серые мешки безучастно лежащих людей, — словно бы там, совсем близко, не ждал его тупик.

А это шли не за ним.

— …Нет, — сказал профессор.

— Вы губите общину. Я уважаю ваши взгляды, но они несколько устарели. Я же не предлагаю вам работать на оборону… то есть я предлагаю вам работать именно на оборону, в самом чистом, первозданном смысле этого слова! Я прошу вас спасти нас всех!

Профессор молчал.

Начальник спецслужбы поднялся и не спеша подошел к прозрачной перегородке, наглухо отделявшей его от профессора. Оперся на нее обеими ладонями.

— Я понимаю вас, поверьте, — снова прозвучало из-под потолка. — Глупо отрицать, что администрацией допущен ряд серьезных просчетов, что доверие к ней широких масс выжившего населения в значительной степени подорвано. Глупо и недостойно. Но вы же интеллигентный человек, умница… в сущности — цвет нации, представитель ее истинного авангарда. Авангарда духа. Вы-то должны понимать, что не допускает просчетов лишь тот, кто ничего не делает. А мы делали и делаем очень много. И могли бы делать еще больше — чего бы мы только не сделали! — если бы удалось вновь спаять нацию в единый, четко функционирующий монолит! Мы должны быть вместе! Плечом к плечу! Ведь мы же все в одинаковом положении, в одинаковой опасности. Кому, как не вам, взять на себя благороднейшую задачу восстановления единства!

Профессор молчал.

— Хорошо, — сдерживаясь, сказал начальник спецслужбы и даже пристукнул ладонями по прозрачной толстой стене — микрофоны донесли до профессора отдаленный двойной хлопок. — Это все мораль, — начальник спецслужбы сделал отстраняющий жест, — это все мораль. В своем озлоблении, в своей, что греха таить, интеллигентской заносчивости вы можете даже счесть это демагогией. Но когда перекрытия над убежищем будут взломаны испепеляющим лучом, — он поднял руку, указывая вверх, — и расплавленный металл хлынет на голову вам и вашей супруге, — это будет уже не демагогия! А катастрофа! Которую вы могли бы предотвратить — и не предотвратили, руководствуясь сомнительными вашими принципами, хорошими для послеобеденной беседы, но плохими для борьбы!

Профессор молчал.

— С другой стороны, — сменив тон, сказал начальник спецслужбы, — зная вас, я могу представить себе, как привязались вы и ваша супруга к тому странному мальчугану, который жил у вас несколько месяцев. У меня у самого трое детей, все они со мной здесь, младшему нет еще и пяти — я прекрасно понимаю, как близки становятся малыши. Особенно когда долго болеют. В пустыне вы наверняка встретите вашего приемного сынишку… потолкуете с ним… может, и он будет рад вас видеть.

— Вы неверно поняли меня, — произнес вдруг профессор. Начальник спецслужбы встрепенулся. — Я отклонил ваше предложение вовсе не по каким-либо принципиальным соображениям. Я не могу оставить жену.

— Мы переведем ее сюда! — облегченно воскликнул начальник спецслужбы. — Она дождется вас здесь, в отдельной, комфортабельной секции!

— Я не могу ее покинуть, — поколебавшись, признался профессор. — Сегодня день ее рождения.

— Это несерьезно! Это мальчишество, профессор! Из-за семейного торжества! Вы прекрасно отметите его завтра или послезавтра, и, смею вас уверить, праздник ваш только выиграет, если вы и ваша супруга будете знать, что вы в безопасности и угроза удара ликвидирована. И не кем-нибудь, а именно вами! С нашей же стороны я обещаю вам искреннюю признательность, участие в подготовке праздника — вина, консервированные фрукты, закуски… музыка… Ваша супруга, кажется, ведь очень любит музыку?

— Нет-нет, благодарю вас. Мы никогда не переносим этого праздника. Плохая примета, простите.

— Что ж, — холодно сказал начальник спецслужбы. — Возвращайтесь к себе… веселитесь… если уверены, что угрызения совести и страх ежеминутно вероятной катастрофы не подпортят вам праздничного настроения. — Профессор повернулся к двери, где его ждал конвоир в гермокостюме. — И все-таки, профессор. Давайте договоримся так. Возвращайтесь к себе. Расскажите супруге о нашей беседе. Посоветуйтесь. Я уверен, что, как ни тяжело это будет для любящей женщины, она примет мою сторону. — Профессор чуть пожал плечами, стоя вполоборота к выходу. Конвоир нетерпеливо похлопывал затянутой в пластик ладонью по прикладу автомата. — Через… ровно через два часа я позвоню вам в блок. Идет?

— Я буду рад, — помедлив, сказал профессор.

— Чудесно. И, так или иначе, передавайте супруге самые искренние мои поздравления с ее… не будет бестактным узнать, скольколетием?

— Ей тридцать семь.

— Нет, — тепло улыбнулся начальник спецслужбы. — Знать о тридцатисемилетии еще не бестактно. Итак, всего доброго, профессор.

— Если позволите, еще одно.

— Да, разумеется. Я внимательно слушаю вас.

— Наш маркшейдер, очень знающий специалист и прекрасный, смею вас уверить, гражданин… я, к сожалению, уже два дня его не видел… словом, мы как-то разговорились, и он очень тактично выразил беспокойство отсутствием… я не геолог и не могу повторить точно… дальнего бурения, каких-то замеров или проб… Он говорил, что шахта под угрозой, поскольку есть вероятность внезапного прорыва термальных вод. Я пользуюсь случаем, минуя промежуточные инстанции, довести до сведения высшего руководства мнение специалиста, знакомого с конкретной обстановкой.

Начальник спецслужбы замер. Когда он понял смысл сказанного, ему стало жутко, словно он повис в пустоте.

— Это очень ценная информация, профессор, — сдерживая страх, сказал он. — Не понимаю, почему маркшейдер сам не обратился…

— Возможно, он сделал это по обычным каналам и докладная еще не…

— Да, это возможно. Спасибо. Мы немедленно разберемся.

Едва закрылась дверь лифта за профессором, как началась длительная процедура санитарной обработки помещения. Начальник спецслужбы тем временем перешел из защищенной части приемной в кабинет, уселся за стол и, поразмыслив немного, нажал на селекторе какую-то кнопку и сказал:

— Срочно обработайте мне техзапись беседы. Полный анализ. Частота дыхания, микромодуляции голоса. По всему спектру: лесть, угрозы, угрызения, дети… И еще постройте мне параллельную таблицу посекундно: мои слова — его реакции. — Нажал другую кнопку. — У меня нет даты рождения его жены. Уточни.

Потянул к себе телефонный аппарат. Поднял трубку, набрал на клавиатуре трехзначный код. И сразу чего-то испугался, надавил рычаг. Подержал трубку около уха, размышляя, кусая губу. Набрал другой код.

— Да, я, мой генерал. Только что. Мне показалось, он не вполне нормален. Почти маниакальный уход от реальности к деталям, связывающим с милым прошлым. Да, запись я уже передал психоаналитикам. Уведомлю сразу. И еще одно, мой генерал… — Прижимая трубку плечом, он выщелкнул из пачки сигарету, постучал ее кончиком по столу и забыл о ней. — Как бы это… Словом, не показалось ли вам странным поведение начальника артиллерии на сегодняшнем заседании? О да, я знаю, он всегда числился в штабных вольнодумцах, но это уже… Воля ваша, мой генерал, но меня это шокировало. Он же открыто издевался над нашими усилиями! Да… Да, конечно… Потому я и решил предварительно проконсультироваться с вами, сам я не рискнул бы… Именно это я и хотел услышать. Благодарю.

Он скомкал хрустнувшую сигарету и встал; разминаясь, прошелся взад-вперед. Губы его шевелились, что-то беззвучно бормоча. С силой потер ладонями лицо, серое и осунувшееся от усталости. Медленно вернулся к селектору, нажал кнопку:

— Сержант! Кофе и сэндвичи принесите мне сюда. — Кивнул, будто его могли видеть, и вдруг раздраженно повысил голос: — Мне некогда болтаться взад-вперед!

Отключил селектор, снова взялся за телефон.

— Послушайте, майор. Вот что. Проследите его контакты за последние четыре часа. Даже самые случайные. Маркшейдер ничего не говорил, это ясно, мы вытрясли его до дна. Слух не зарегистрирован. Значит, какая-то сволочь, мнящая себя умнее всех, сказала только ему. Почему? Значит, эта сволочь избрала его своим ходатаем. Откуда она узнала, что мы вызовем его наверх? Погодите, не будем разбрасываться. Кипяток там, не кипяток… Здесь пахнет мощным подпольем, с выходом непосредственно в генералитет. Вот именно, не сообразили сразу. На совещании присутствовало только высшее руководство. И тем не менее информация о том, что профессора пригласят сюда, очевидно, мгновенно ушла в шахту. Как? К кому? Таким же образом он мог узнать, для чего нам сателлит. Если он поедет в башню, нужен будет очень тонкий контроль… Вот что… Отследите на этот же промежуток времени все контакты начальника артиллерии, только тактично. Разумеется, разрешение председателя штабов получено. Наконец-то вы поняли, это действительно очень серьезно. Все, чем мы с вами занимаемся, очень серьезно. И не копайтесь. Все дела должны быть подбиты сегодня. Именно сегодня. Что? Потому что я так приказал! — нервозно выкрикнул он. — Именно сегодня! Желаю успеха.

Он положил трубку, выдвинул верхний ящик стола и извлек две папки: на одной было написано «Мутант», на другой — «Исход». Снова потер лицо. Медленно закурил, переводя блеклый взгляд с одной папки на другую. Беззвучно отворилась дверь, и, неся поднос, вошла стройная эффектная девушка с аккуратными сержантскими погонами, в туго схлестнувшем фигуру форменном платье, настолько укороченном, что при каждом шаге чуть мелькали, — так лапки плывущего утенка мелькают сквозь воду, — кончики резинок, поддерживавших алые чулки-паутинки. Начальник спецслужбы завороженно смотрел на папки — забытая сигарета дымилась в его отставленной руке. Девушка, перегнувшись через него и прижавшись грудью к его плечу, поставила возле папок поднос — кофейник, молочник с подогретыми сливками, блюдце с сэндвичами, рюмка коньяку и ломтик консервированного лимона, посыпанный сахарной пудрой и молотым кофе. На миг замерла.

— Нельзя, киска, заглядывать в мои бумаги, — произнес начальник спецслужбы, не поднимая головы. — Получишь нанашки.

Девушка фыркнула, распрямилась и, сильно играя бедрами, процокала вон из кабинета. У двери, остановившись, обернулась, сказала небрежно:

— Если завтра ты не выдашь мне пропуск наружу, я тебя задушу подушкой.

Начальник спецслужбы чуть повернул голову и посмотрел на сержанта пустыми глазами.

Когда дверь за девушкой закрылась, он вставил сигарету себе в серые губы и неловко, как бы чего-то стесняясь или опасаясь, дрожащими от волнения пальцами стал развязывать тесемки на папке «Исход».

…Дежурный по блоку растрогался и даже слегка подобрал живот. Он стоял перед своим столом, прижав к бокам короткие руки; свет висящей на шнуре лампы блестел в набежавших слезах крючковатыми искрами.

— Поступок твоей, профессор, жены будет примером мужества. Будет образцом стойкости духа и светлой человеческой честности для всего нашего блока навсегда. Только она, понимаешь, тебя проводила — и, даже в секцию не заходя, сюда ко мне. Сама! Не то что некоторые. Весь блок, профессор, будет гордиться твоей женой. Не дожидаясь выявления, не оттягивая неизбежное, заботясь обо всех об нас, она потребовала вызвать санитарную группу…

Сгорбившись и тоже зачем-то вытянув руки по швам, профессор стоял напротив дежурного и слушал. Потом дежурный замолчал. Выпустил живот, перевел дух и с облегчением опустился на стул.

— Теперь так, — сказал он обычным голосом. — В секцию ты теперь уже тоже не ходи. Секция твоя в обработке…

— Я могу ее видеть? — едва разлепляя помертвелые губы, выговорил профессор.

— Кого? Секцию? — удивился дежурный. Профессор молчал, и дежурный через несколько секунд догадался сам. — А… Брось. Знаешь ведь, в санитарный блок вход посторонним воспрещен. Нельзя больных волновать, сколько раз говорено… Ступай теперь в «кишку». В карантине ты, слышишь? — Профессор потерянно стоял, как бы ничего уже не воспринимая, и дежурный, начав раздражаться, повысил тон, словно говорил с глухим или слабоумным. — Ты слышишь меня? Вещи мы твои сожгли, так что ступай в карантин! В карантин! Вон дверь!

Профессор постоял еще, потом безропотно шагнул куда велено. Дежурный уже откинулся на спинку своего стула, сцепил пальцы на животе — но профессор оглянулся.

— Фотографии сына тоже сожгли? — как-то без голоса, одним воздухом спросил он.

— Я тебе человеческим языком говорю! По инструкции положено имущество больного профилактически уничтожать. А у вас имущество общее — ну? И вообще не стой уже тут! Ты в контакте был с носителем, утром вон даже, мне сообщали, вы того… А мне болеть никак нельзя, кто ж тут заместо… Тошнит меня сегодня, — озабоченно сообщил он.

— Меня всю жизнь тошнит, — вдруг ответил профессор. — Как себя помню.

— Будет уж, будет. Иди. — Дежурный махнул рукой в сторону бокового выхода. — И не кисни ты! Никто еще от этой пакости не помирал.

— Но никто и не возвращался.

Дежурный, яростно оскалясь, с размаху, но как-то совершенно беззвучно треснул себя кулаком по лбу и ткнул одной рукой вверх, едва не достав низкий потолок, а пальцами другой, высунув язык, изобразил, как отстригает его ножницами.

— Болезнь нешутошная, — рассудительно сказал он затем, — долгая. Да и силы выматывает. Их там, может, два месяца потом на усиленном пайке держат.

Профессор медленно сглотнул — кадык затрудненно продавился вверх-вниз внутри исхудавшей шеи. Потом сказал:

— Может быть.

И сел на стул для посетителей.

— Ты чего?! — стервенея, заорал дежурный. — Воды тебе? Или охрану вызвать?

Профессор покачал головой. Потом выговорил:

— Мне будет звонить начальник спецслужбы. — Он приподнялся и отодвинулся вместе со стулом метра на два. — Я здесь подожду, хорошо? Я буду дышать в сторону.

Щеки дежурного затряслись.

— Паразит, — просипел он, и тут до него дошел смысл всей фразы. Он подобрался, на лице проступила дисциплина. — Извините, господин профессор. Сорвалось.

Мимо шли люди, возвращаясь со смены. Потом шли люди, уходящие на смену. Косились на скорченную фигуру, резко высвеченную висящей под жестяным абажуром лампой, старались обойти подальше, непроизвольно задерживали дыхание. Когда зазвонил наконец телефон, дежурный стремительно схватил трубку, буркнул что-то и тотчас сказал елейно:

— Да-да-да, сейчас. Тут он.

Протянул трубку в сторону профессора:

— Вас.

— Спасибо, — ответил профессор, вставая. Принял трубку, — дежурный отдернул руку, будто боясь обжечься, соприкоснувшись с профессором кожей пальцев, — и, немного послушав, произнес: — Моя жена разрешила мне поехать сегодня. Только тогда уж давайте не будем терять времени.

— Я очень рад, — бодро и товарищески произнес голос начальника спецслужбы. — И я очень рад за вас. Я был уверен, что вы с супругой примете правильное решение.

Сын

Девочка держала зеркало.

Женщина перед зеркалом тщательно, но спешно массировала увядшую шею, провисшие щеки, расшлепывала морщинки у глаз и губ. Слюнила пальцы, укладывала до времени поседевшие клочья волос. Примеривала лица: кокетливая улыбка, застенчиво опущенный взор, страстная запрокинутость, взволнованное забытье.

— Левее поверни, дуреха. К свету.

— Хорошо, тетенька.

Девочка утопала в коричневом мешке комбинезона. Штанины, прихваченные у щиколоток резинками, свешивались поверх и при каждом шаге мели заплеванный линолеум. Из широкого ворота торчали тоненькая шея, ключицы и, чуть не до половины, плечи; казалось, дунь или топни посильнее — и вытряхнешь ее всю через этот ворот.

— Теперь — брысь! Сиди тихо. Да не вороти рожу, а присматривайся покудова, как чего…

— Я присматриваюсь, — ответила девочка, с натугой поднимая зеркало. — Вы не сердитесь, тетенька, я за ширмочкой сижу и все-все запоминаю.

— Бестолочь непутевая! Куда зеркало-то поволокла! В угол! На полку, где стояло!

— Ой… а я уж за ширму… — беззащитно улыбнулась девочка.

Тетенька достала из коробки под столиком маленький бумажный кулек, путаясь пальцами, развернула. Открылся заскорузлый, со следами зубов комочек жвачки, тетенька взяла его губами и начала сосредоточенно жевать, пусто глядя перед собою. Девочка, приблизившись, осторожно тронула кончиками пальцев песочные часы, и тетенька сразу очнулась: замахала руками, замычала:

— Положь!

Девочка шарахнулась.

— Оборву лапищи! — Резинка едва не вылетела, тетенька языком пихнула ее за щеку. — Я тебе пощупаю! Вещь хрупкая, стеклянная, редкая… Поработай, тогда щупай!

— Тетенька, миленькая, — едва не плача, выговорила девочка, — да я когда скажете. Я же разве когда отказывалась? Это же вы сами: рано да рано…

— Конечно, — сварливо сказала тетенька. — Замнут тебя в полдня. Ведь в чем душа держится… кормлю, кормлю — за что кормлю? Меня уж соседки и то спрашивают: дура, спрашивают, ну за что ты ее кормишь? Ведь половину отдаю, честь по чести. Чего не растешь, глистуся? — почти нежно спросила она.

— Я не знаю…

— Видно, уж на роду мне, — пробормотала тетенька, лихорадочно двигая челюстями. — Мальца сбагрила, так тебя дьяволы на меня вынесли…

Мотая головой, она аккуратно выплюнула резинку в бумажку и, завернув, положила на прежнее место. Пальцем сделала девочке повелительный знак — та нагнулась, — широко открыв рот, дохнула ей прямо в лицо.

— Не воняет?

— Душисто… — ответила девочка.

— Брысь теперь!

Девочка юркнула за обшарпанную, покосившуюся ширму. Она не боялась тетеньку и не обижалась на нее. Она помнила, как недавно один из пришедших — пожилой, перхотливый стражник, — запутавшись в своих ремнях и застежках, буркнул: «Встала бы да помогла, колода! За что мы вас кормим?» И хотя именно он уплатил тетеньке этой самой, очень полезной для дела жевательной резинкой, девочка понимала, как горько бывает тетеньке порой и как ей необходим кто-то младший и подчиненный.

— Тетенька, — только и спросила она из-за ширмы, — а правда, нас завтра уведут, где хорошо?

— Молчи, дура! — в панике закричала тетенька. — Молчи, чего не понимаешь! Кто глупости слушает да повторяет где ни попадя, тех всех стражники заберут! Вот уж будет тебе хорошо!

Девочка съежилась и застыла, приникнув к щелке, в то время как тетенька, пробормотав: «Все пойдут — так и мы пойдем…» — и умостившись на трубно екающей кровати, нажала кнопку, — в холле, освещенном прерывистым светом жужжащей газосветной трубки, мигнула груша лампочки над дверью. Дверь начала открываться, а девочка вдруг почувствовала, что больше не в силах ни смотреть, ни слушать; к горлу у нее подкатило, руки дернулись к лицу, чтобы намертво захлопнуть глаза, а если удастся, и уши, — и замерли на полпути, потому что в комнату, одетый лишь в пыльную — рубашку? тунику? тряпку? — спокойно вошел мальчик.

С разинутым ртом тетенька приподнялась на локте. Потом, захлопав другой рукой по столику и не сводя с гостя остекленевшего взгляда, машинально нащупала и перевернула песочные часы — подставка громко цокнула в тишине, и, казалось, стало слышно, как течет песок.

Девочка забыла дышать.

— Ты… — выдавила тетенька, — ты… ко мне?

— К тебе.

Она прерывисто села, сбросила ноги на пол — протяжно закричали пружины. Одернула подол рубахи, непроизвольно попытавшись прикрыть тошнотворные колени.

— З-зачем?

Мальчик молчал, холодно глядя ей в лицо. Щеки ее вдруг стали пунцовыми.

— Господи, да что я!.. Миленький… иди, ну… не бойся…

— Ты меня не помнишь? — не трогаясь с места, спросил мальчик.

— Помню, — упавшим голосом сказала тетенька и нервно собрала у горла воротник. — Только я тогда знать не знала, что ты такой… — Совсем робко, тихонько спросила: — А… а правду говорят, будто от тебя… детки могут…

— Не знаю.

— От этих-то от всех грязь только одна… А?

— Ты хотела бы ребенка?

Напряжение вдруг спало. Тетенька поникла и кивнула почти равнодушно.

— Он был бы тебе благодарен?

— За что?

— За себя.

— Нас рожали — не спрашивали, — огрызнулась она. Потом мечтательно проговорила: — Я б его баюкала…

Мальчик демонстративно обвел комнату взглядом; спросил хлестко, как выстрелил:

— Здесь?

Она набычилась. Злобно выкрикнула:

— Ты зачем пришел? Ты мучить меня пришел? Вали отсюдова!

— Разве у тебя не было детей?

Она смотрела непримиримо.

— А я?

Она не сразу поняла. Потом вцепилась себе в голову, топорща жидкие волосы, так скрупулезно уложенные только что.

— Нет!! — дико закричала она. — Не я тебя рожала, не я!! Да что же это… Ой, мамоньки! Ведь прознают во внутренних делах — распотрошат, как есть живьем распотрошат — как, мол, я тебя выродила такого… Не я!! Не я! — Отчаянный крик бился в тесные стены. — Нас на второй день, кто уцелел, сюда свозили — колесо лопнуло, шофер менять стал. А тут из рощи ты выполз — обгорелый, чокнутый, взрыв там был какой-то… Ну, я тебя взяла да вечером профессоровой жене отдала — ихний-то сыночек погиб… Из рощи приполз!! Поняли?! — неизвестно к кому обращаясь, выкрикнула она — и затихла, кулаками растирая слезы. Мальчик бесстрастно наблюдал.

— Жаль, — сказал он затем и повернулся уйти. Но тут девочка гневной молнией метнулась к нему, с грохотом уронив ширму; ввинтился в уши тетенькин вопль: «Не тронь, заразишься!», и девочка с неожиданной силой дернула Мутанта за локоть, снова повернув к себе.

— Ты зачем? — угрожающе спросила она. — К нам же никто не придет, если узнают, что ты с нами знался? Ты кто? Тебе чего? Ты злой?!

Стало тихо.

— Здесь не получается быть ни злым, ни добрым, — наконец произнес мальчик, холодно глядя в ее громадные раскаленные глаза. — Только тупым.

— Не ври! Тетенька добрая! Она меня приютила, кормит, поит, заботится! Я ее люблю! А тупые не любят!

— Любят, — сказал мальчик. — Только — тупо.

Девочка вдруг растерялась.

— Да? — обезоруженно переспросила она.

Мальчик не двигался.

— Ты умный? — спросила она почти опасливо.

Он чуть улыбнулся ледяной, презрительной улыбкой.

Под гортанные колокола пружин тетенька вдруг повернулась к стене — всхлипывая, что-то жалко бормоча и причитая, уткнулась в подушку. Мальчик молчал, его узкое лицо было неподвижно, как маска.

— Ты нас правда завтра уведешь? — едва слышно спросила девочка. Он молчал. — Ты забыл все, да? Я знаю, так бывает, это просто болезнь, — робко попыталась она его ободрить. — Это называется ам… ам… — с беспомощной злостью выдохнула воздух носом. — Забыла. Учитель знает. Учитель самый умный.

Мальчик молчал, по-прежнему глядя на нее так, словно она была насекомым. Она отступила на шажок.

— Ты послушай его, — упавшим голосом посоветовала она. — В три часа. Он тебе все-все объяснит.

Мальчик молчал. Она поколебалась и снова спросила:

— Ты злой?

Он повернулся и ушел.

…Глаза учителя горели безумным огнем. Изо рта брызгала слюна, когда он, выбрасывая вверх иссохшие желтые руки так, что широкие рукава валились на плечи, кричал:

— Мерзость, мерзость, мерзость! Стекла у людей вместо глаз, камни вместо сердец, лишайник вместо душ! И Господь расколол стекла, расплавил камни, истолок лишайник! Радуйтесь! Радуйтесь! Радуйтесь!

— Радуемся! Радуемся! Радуемся! — нестройно, но громко, с подъемом скандировал класс — два десятка детей, теряющихся в сумраке рядом с ярко высвеченной фигурой на кафедре.

— И оставил Господь вас, чтобы вы продолжили чистую муку его! И оставил Господь других, чтобы вы узрели позор их! И оставил Господь меня, чтобы я наставил вас! Радуйтесь!

— Радуемся, радуемся, радуемся!

Мальчик не пришел. Не смея вертеться, девочка косила так и этак, оглядывая приспособленный под класс бетонный бункер, подтягивала нараспев за всеми — и ей было отчего-то так горько, как иногда бывало по утрам, когда распадайся, крошился сон о радуге, луге и песчаном дне речки, отчетливо видимом сквозь напоенную солнцем воду.

— Позор умрет! Умрет! И среди пустынь останемся я и вы, чтобы начать все сызнова без прикрас! Радуйтесь!

— Радуемся!

— Запоминайте!!

— Запоминаем!

— Кто первый скажет: люблю, тот — враг Господень! Кто первый скажет: возьми, тот — враг Господень! Кто первый скажет: живи, тот — враг Господень! Ибо человек сделан так: любя, алчет любви; давая, алчет, чтобы дали ему; оживляя, алчет властвовать оживленным. Я узнал это и сказал вам. Радуйтесь!

— Радуемся!

— Кто первый скажет: ненавижу, тот — враг Господень! Кто первый скажет: дай, тот — враг Господень! Кто первый скажет: умри, тот — враг Господень! Ибо человек сделан так: ненавидит, когда хотел любить, но не преуспел; берет, когда хотел дать, но не было, что дать; убивает, когда хотел оживить, но не имел достаточно жизни. Я узнал это и сказал вам. Запоминайте!!

— Запоминаем!

— Ничему не верьте! Ничего нет, все суть одно — друг другу соблазн, боль и потрава. Только — радуйтесь!

— Радуемся! Радуемся! Радуемся!

Мальчик беззвучно выступил из темноты. Лампы били мимо, но он словно светился собственным ледяным свечением. Девочка вскочила. Рванулась было навстречу — но он не замечал ее.

— Изыди!! — каркнул учитель, упершись руками в край кафедры и перегнувшись вперед.

— Я много думал об этом, — спокойно проговорил мальчик. — Не волнуйся, я уйду скоро. Но мне не с кем поговорить. А тебя, я смотрю, тоже волнуют эти вопросы. Хотя твои ответы какие-то жалкие… Беспомощные. Ты считаешь, беда в том, что детей готовят к жизни более интересной и ласковой, чем она есть? Оттого люди так беспощадно не понимают никого… и не ценят. Оттого даже самая преданная любовь кажется блеклым, ленивым, корыстным притворством по сравнению с тем, чего ждал. Знаешь, я не помню детства. Но знаю, чувствую, что оно было обманом… или все, что теперь, — обман. Одно исключает другое…

Девочка, подавшись к нему, ловила каждое слово — и не понимала. Смутно ощущала она жуткие массивы, пласты, каменно клокочущие за каждой фразой, — но лишь когда он произнес «беспомощные», ее сердце в ответ зазвенело долгожданной болью и дыхание перехватило от сопричастности, почти растворения в том, кто вдруг сумел назвать ее главное чувство, высказать которое ей самой было негде и нечем. Беспомощные, повторила она про себя, давясь слезами от пронзительной жалости. Беспомощные. Мы такие беспомощные!

— Но в развалинах много книг, я читал. Были периоды, когда воспитывали так, как ты. И дети вырастали неспособные создавать, годные лишь выполнять приказы, я читал. Как правило, приказы убийц. Потому что больше всех приказывают именно убийцы, а уклонение — всегда… чревато повиновением. Почему так? Мне кажется, те, в ком детство укоренилось прочно, всю жизнь стараются сделать все вокруг таким же чудесным, каким оно им казалось. Из этого — и подвиги, и ошибки. А остальные — им не о чем мечтать, понимаешь? Они хотят самых простых вещей и отделываются от жизни исполнением традиций и инструкций. Как ты думаешь?

Учитель сжал кулаки. Грохнула дверь. Два нервозных, повелительных ответа ударили почти одновременно:

— Изыди!!

— Не двигаться!!

Трое стражников в масках уже держали мальчика в перекрестии автоматных стволов.

— Нам нужен только Мутант! — крикнул один, но кто-то непроизвольно шевельнулся, и над головами, грохоча, пролетел невидимый горячий ветер, с оттяжкой хлестнув бетонную стену.

Девочка не поняла, как оказалась на полу.

— Не валяйте дурака! Нам нужен только Мутант! — проревел всевластный голос где-то высоко-высоко, затем раздались шаги. И опять грохнула дверь. Девочка, сжавшись, лежала и видела лишь ботинки соседа у себя перед носом.

— Радуйтесь!! — что было сил закричал учитель. Класс неуверенно подхватил — один голосок, потом, два, пять… Дети выпрямлялись за столами, вразнобой поднимали спрятанные головы, а девочка, вздрагивая, лежала и беззвучно плакала.

— …Вот что, — сказал командующий подразделениями спецназначения. — Не будь идиотом. Время болтать прошло, время молчать тоже прошло. Сейчас пришло время спасаться. И тебе — в первую очередь. Это ты понимаешь?

Мальчик, закутанный в прозрачную пленку, повернулся к нему. Едва слышно пофыркивал клапан инжектора, подававшего дыхательную смесь.

— Понимание… — глухо донесся из кокона его голос. — Я ничего не могу понять. Мне снятся сны: совсем другой мир. Живой. Добрый, сильный. А люди какие! Как вы можете жить здесь? Зачем жить здесь?!

— Всем нам в детстве такое снится, — проворчал министр внутренних дел.

— Хватит! — рявкнул премьер и хлопнул ладонью по столу. — Все! Отвечай четко. Как справляешься с радиацией?

— Не знаю.

— С пятнистой смертью?

— Не знаю. Мне кажется почему-то, что это — естественно, что так должно быть у всех…

— Не болтай! С проходными?

— Не знаю, — устало сказал мальчик. — Просто угадываю. Просто. Любой жетон, любой код…

— Экстрасенсорное считывание… — благоговейно прошептал министр.

— Хорош-шо, — с угрозой проговорил премьер. — Ты можешь помочь нам?

Мальчик не ответил.

— Ты можешь помочь нам. Сейчас тебя отведут в лабораторию. Будут исследовать. Долго. Много дней.

Мальчик не ответил.

— Это не всегда будет тебе приятно. Понимаешь?

Мальчик не ответил.

— Понимаешь?! — проревел премьер.

Мальчик не ответил.

— Мы можем обойтись и без твоего согласия! Это ты понимаешь?

— Это я понимаю.

— Но я спрашиваю тебя: ты согласен?

— Мне все равно, — безжизненно сказал мальчик и поднялся. И внезапно замер.

Премьер удовлетворенно откинулся на спинку кресла.

— А завтра… — неуверенно начал командующий, но премьер, возбужденно хохотнув, прервал его:

— Все! Никаких завтра! Завтра, послезавтра — анализы, исследования, просвечивания. Верно, парень?

Мальчик вдруг сделал шаг вперед — шланги потянулись за ним — и коротко, отрывисто просмеялся, завороженно глядя куда-то мимо сидящих мужчин.

Невольно все трое уставились туда же.

Там никого не было.

Там стоял странный прибор, который министр внутренних дел утром подарил премьеру.

— Что такое? — спросил премьер, чувствуя озноб суеверного ужаса. — Что ты… увидел?

Мальчик стоял неподвижно, но грудь его часто, вздрагивающе поднималась, веки трепетали. Он даже запрокинул голову на миг.

Память открылась, как глаза. Четырнадцать лет исполинской пенной волной хлынули в прозревший мозг.

Ну конечно, это не его жизнь! Это вообще не жизнь! Агония бешеных зверей — и он никакого, никакого, действительно никакого отношения не имеет к ней — и к ним! Там его мир, там все живое, все человеческое и настоящее — по ту сторону секунды, когда зенитная ракета вломилась в снижавшуюся над столицей яхту; по ту сторону часа, когда брат, побелев, крикнул: «Они с ума сошли! Они же все спалят!!» — и, не раздумывая, пошел с орбиты вниз; по ту сторону вечера — летнее сверкание звездных россыпей над степью, мягкие, будто чуть клейкие колокольца цикад, сладкие запахи сада — когда он упросил старшего брата, едва получившего яхт-права, взять его с собой на первую прогулку и они долго спорили, наугад тыча пальцами в звездный атлас и даже разыгрывая «на морского», кто прав… Назад! Назад!!

Но бешеные звери сидели вокруг.

И гиперонный модулятор яхты, уцелевший каким-то чудом, каким-то чудом оказался в их отравленной норе.

Мерзость! Оставьте меня, мне нужно домой!

Бешеных зверей нужно обмануть.

С ними бессмысленно говорить, просить или советовать. Какой он дурак, что как с людьми говорил с ними! На любое человеческое чувство они отвечают зенитной ракетой. Ни для чего. Просто иначе не могут. Просто им нечем больше ответить, — кроме зенитной ракеты, у них ничего нет. Лучше всего посадить их в клетку, там они грызли бы друг друга, не причиняя вреда людям… впрочем, их планета и была такой клеткой, пока не прилетели мы.

Сашку они убили сразу. А меня убили не совсем.

Они не просто совершенно чужие мне. Я их ненавижу.

Их нужно напугать.

Спутник!

Прошла минута.

— Завтра, — отводя глаза вниз, медленно сказал мальчик, — может оказаться более печальным.

— Да что такое?!

— Я… искал этот прибор, — проговорил мальчик с усилием. Нарочно говорить неправду оказалось нелегко. Кажется, невозможно. Презрение и привычка молчать не помогали. Он не мог больше выдавить ни слова. Он молча сделал еще шаг, и рука командующего дрожа легла на крупнокалиберный пистолет.

— Стой где стоишь.

Кровь бросилась мальчику в лицо. Обезумевшие от страха троглодиты могли сделать с ним что угодно. Он был для них вещью, которую надо научиться использовать, — и, значит, сами сделали себя вещами, которые должен использовать он. Они же все тут вещи друг для друга, понял он.

Время болтать и молчать прошло, повторил он про себя. Пришло время спасаться. Пришло время спасаться.

Близость и унизительная нелепость смерти сбили запрет.

— Я помогу вам, — раскрепощенно сказал мальчик. — Я помогу вам во всем. Послушайте. У вас вражда со штабами. Но вы уверены, что бункер неуязвим. Это не так.

— Что ты болтаешь?! — фальцетом выкрикнул министр.

— Это не так! В небе кружит сателлит-излучатель. Они задумали провести его прямо над нами.

— Откуда узнал?! — хрипло спросил командующий.

Это была самая большая мерзость, которую мальчик сумел придумать. Он не подозревал, что не лжет. То, что он все-таки смог солгать, заговорить с бешеными зверями на их языке, принять их условия игры, — наполнило его ощущением странной пустой свободы.

Он холодно улыбнулся под холодной прозрачной пленкой.

— Экстрасенсорное считывание, — сказал он, и сейчас же министр вскочил с воплем:

— Загляни в его глаза! Он же нас ненавидит!

— Заткнись, баба!! — прервал премьер, и в наступившей тишине, разрываемой лишь всхлипывающим дыханием министра, командующий отчетливо буркнул себе под нос: «Можно подумать, ты его любишь…» Премьер снова хлопнул ладонью по столу и сдержанно сказал:

— Продолжай, парень. Продолжай.

— Я хотел помешать им. Я хотел связаться раньше них с сателлитом и дать ему команду на разгон, чтобы навсегда увести от планеты. Это можно сделать со станции дальней связи, вы должны ее знать. Я понимаю компьютеры. Но перепрограммировать сателлит отсюда я не могу без этого прибора. Как смогут штабные специалисты — не знаю. Я — не могу.

— Что это за прибор?! — крикнул премьер. У него тряслись губы.

— Он и предназначен специально для составления компромиссных программ. Мой приемный отец построил его.

— Твой отец?

Мальчик назвал имя. Премьер бросил взгляд на министра. Тот, подтверждая известность и масштаб ученого, кивнул, потом глаза его расширились — он вспомнил.

— Что? — шепнул премьер.

— Он числится… в убежище штабов.

— Так, — сказал премьер и нажал кнопку. Вошел стражник. — Пусть парень подождет там.

Стражник приглашающе взмахнул автоматом. Мальчик покорно пошел к двери, говоря все громче:

— Я помогу вам! Затемно я вернусь, исследуйте меня, делайте что хотите, прибор я объясню вашим специалистам… Но сейчас — каждая секунда дорога, поймите!

Дверь закрылась.

— Я не верю, — сказал министр.

— Какие у тебя данные по этим делам?

— Никаких. О намерении штабов использовать сателлит мне не известно.

— Возможность скомандовать ему такой маневр с какой-то станции дальней связи очень проблематична. Разве что этот прибор чертов действительно…

— Но сателлит-то существует?! — яростно спросил премьер.

— Да, — сказал министр после паузы.

Премьер прерывисто вздохнул.

— Всех электронщиков сюда, — сказал он, вставая. Подошел к прибору и положил на него ладонь. — Мур-р. Вот тебе и мур-р.

— Этот сателлит… — проговорил командующий. — Он бы нам оч-чень пригодился.

— То-то и оно, — задумчиво ответил министр. И в этот миг запел зуммер селектора. Премьер, скривясь, щелкнул переключателем.

— Что там еще?

— Господина министра внутренних дел вызывает дежурный офицер внешнего наблюдения.

— Здесь премьер. Министр тоже слышит. Докладывайте.

— Извините, господин премьер… Пост «У» сообщает, что в направлении на запад в поле его зрения прошел на большой скорости легкий вездеход сил комитета штабов.

— Куда-куда? — дрогнувшим голосом переспросил премьер, в то время как министр лихорадочно раскатил на столе коротко прошуршавшую карту.

Офицер назвал азимут. Командующий уже летел к карте с линейкой и циркулем.

— Где транспортир? — свистяще спросил он министра. Тот захлопал в ворохе бумаг на углу стола, листы полетели на пол.

— Поскольку такие поездки в вечернее время — факт необычайный, я решил побеспокоить немед…

— Сколько человек в машине?

— Это, конечно, разглядеть невозможно, господин премьер. Вездеходы такого класса нормально берут четверых.

Командующий поднял от карты побелевшее лицо.

— Это к антенне, — тихо сказал он.

— Ну вот, — проговорил премьер и сощурился.

Вечер

Отец

Заходящее красное солнце било профессору в глаза. Вездеходик бросало на ухабах, фонтаны песка и пыли хлестали из-под широких колес, и плотная пелена, клубясь, надолго вставала сзади.

Начальник спецслужбы лишь пожурил профессора. Выразил озабоченность, пообещал лично проконтролировать лечение жены, обеспечить отдельную палату и особый уход. Осторожно предложил несколько нелепых вариантов поведения на случай встречи с Мутантом. Попытался навязать охрану. Предупредил: на станции свой котел, свое убежище — не исключено, что кто-то выжил. Профессор согласился прихватить автомат.

Почти не замечая мира, — только после года в подземельях кружилась от залитого светом простора голова, — профессор вел машину, прикидывая этапы предстоящей работы. Он собирался в определенном смысле облегчить себе задачу. В случае установления контакта с сателлитом он дал бы программу на его уход и постарался бы так ее построить, чтобы первым маневром выжечь горючее. Опасность применения сателлита любой из группировок была бы, таким образом, полностью ликвидирована. Профессор понимал, что община обречена, но хотя бы эту игру, волей случая оказавшуюся в его руках, он твердо решил поломать.

Красное солнце давно закатилось, а голубое, чуть порыжев, чуть сплюснувшись, купалось низко в оранжево-сером дыму заката, когда профессор подрулил к приземистому куполу станции. Бронированные створки у вершины были раздвинуты, и полувыдвинутая сложная конструкция антенны четко рисовалась на фоне далекого неба. Вход был отчетливо виден — темный квадрат, открытый, словно гостеприимный капкан. Вездеход, замедляясь, накатом въехал в густую тень и остановился у груды обломков и стоящих дыбом исковерканных перекрытий, в которую превратилось, очевидно, какое-то вспомогательное здание.

Некоторое время профессор сидел неподвижно в теплой кабине. Как-то вдруг он понял, что ненавистная секция в ненавистном блоке была, как ни крути, его домом, — а теперь вокруг был необозримый, мертвый, загадочно молчащий мир. Мимолетно профессор пожалел, что отказался от охраны. Потом вдруг захотел, чтобы стая крыс бросилась из развалин и уняла боль. Откинул дверцу. В кабину хлынул холодный воздух.

Профессор спрыгнул на песок. От тишины звенело в ушах, бухала кровь. Небо в зените было густо-зеленым, а над западным горизонтом широко парили серо-малиновые тлеющие крылья. И тут донеслись голоса.

…Под прикрытием полуосыпавшейся стены два одетых в лохмотья мальчика лет семи играли во что-то на песке. У того, кто кидал, левая рука болталась иссохшей плеточкой; тот, кто следил, высунув от напряжения язык, весь изглодан был лучевыми язвами — голые ноги, голые руки в трескающихся струпьях, запекшийся гной на пол-лица. Он угрюмо сказал:

— Моя.

— Дурак, — беззлобно сказал сухорукий, — у тебя корка в глаз заросла. Ты другим глянь. — Он что-то показал на песке растопыренными пальцами.

— Моя, — упрямо сказал мальчик в язвах.

Сухорукий добродушно рассмеялся и тут заметил профессора.

— Ой, секи.

Некоторое время они без особого интереса разглядывали профессора, потом сухорукий сказал нетерпеливо:

— Ну, кидай.

— Клопы, — донесся из глубины голос постарше, — ужинать!

Мальчик в язвах, вскочив, хлопнул себя по животу ладонями.

Сухорукий оказался не столь бодр.

Как в трансе, профессор двинулся за ними — оступаясь на вывертывающихся из-под ног обломках, вошел внутрь, сунулся в узкую щель. За нею открылась другая комната, в ней было даже подобие потолка, — под треснутой, опасно перекошенной железобетонной плитой сидела на коленях маленькая девочка в драном мужском пиджаке на голое тело и, едва разлепляя трепещущие от холода губы, баюкала безголовую куклу.

— Только хлеб я в атомную лужу уронил, — угрюмо предупредил мальчик в язвах.

— Делов-то куча, — пренебрежительно ответил старший мальчик, деля еду. — Я корку отломал, а мякишко не промокло. Лопайте как следует. Я слышал, завтра всех в рай поведут.

— Шли бы они со своим раем, — буркнул мальчик в язвах. — Врут, врут…

Девочка жевала хлеб и пела колыбельную с набитым ртом.

— Не засыпает, — обиженно сказала она, проглотив. — Головки нет, вот глазки и не закрываются, — опять замурлыкала и опять прервалась. — В наше трудное время, — взрослым голосом разъяснила она, — с детьми столько хлопот.

С грохотом посыпались обломки, и профессор ссыпался вместе с ними. Дети уставились на него. Девочка заслонила куклу собою, губы ее сложились жалобным сковородником.

— Явление, — сказал старший мальчик и, не вставая, взял в руку камень. — Тебе чего, дядя?

— Ребята… — пробормотал профессор, — да что же… Откуда вы здесь? — Он едва не плакал.

— Зеленый, — сказала девочка и серебристо рассмеялась.

Профессор упал на колени и рывком сдернул зеленую маску противогаза — морозный воздух, казавшийся чистым и свежим, окатил его распаренное лицо.

— Я не зеленый! Я — как вы! Идемте… в машине тепло, кофе… я не вру!

— Псих, да? — осведомился сухорукий.

— Да нет, — досадливо отозвался старший. — Заскучал просто. Припасов до дуры, а скормить некому. Айда, этот не отстанет.

— Ребята! — крикнул профессор отчаянно. Мальчики помладше, прихватив хлеб, подошли к старшему с двух сторон; опираясь на их плечи, он встал на немощных ногах, и все четверо пренебрежительно неспешно двинулись к узкому лазу, ведшему дальше в глубь развалин. Сухорукий обернулся на миг и крикнул профессору: «Надень резинку, простудишься!» Профессор молчал и только поворачивался за ними — он чувствовал, что ему нечего сказать. Девочка с куклой, путаясь в полах пиджака, юркнула первой в темную щель; затем протиснулись мальчишки. Тогда профессор бросился за ними — и не смог протиснуться. Он извивался, пытаясь проскользнуть в бетонные неровные челюсти, готовые разодрать комбинезон, и в этот момент в шею ему несильно ударил камушек, и девочка серебристо рассмеялась сзади. Профессор обернулся. Ребята успели уже какими-то им одним известными ходами обежать вокруг; продрогшая фигурка в расстегнутом полосатом пиджаке до щиколоток босиком стояла на острых обломках с другим камнем в лапке и смеялась.

— Дура, сейчас стрельнет, — сказал невидимый сухорукий.

Девочка прянула за стену, успев-таки бросить — камень глухо тукнул в бетон. Профессор рванулся за нею. Но никого уже не было — только мертвая синяя тишина.

— Ребята!! — срывая голос, закричал профессор. — У меня и оружия-то нет! — И пошел вдоль груды развалин, заглядывая в каждую щель и крича. С губ его слетал пар, светившийся голубым светом в лучах нескончаемой, неимоверно далекой электросварки голубого солнца.

Из темного входа в купол раздался приглушенный, долгий механический стрекот и смолк.

Профессор узнал его. Это работало печатающее устройство компьютера. На станции кто-то был.

Бесплотно и неважно проплыла в голове мысль об автомате, оставленном на сиденье автомобиля, но тут же, словно возвращенный запоздалым эхом, раздался в ушах профессора его собственный голос: «У меня и оружия-то нет!» Напоследок глубоко дыша воздухом необозримого простора, неподвижным и стылым, профессор двинулся вперед. Песок с мягким шумом подавался под ногами.

Тускло освещенная пультовая на втором этаже была завалена ворохами бумажных лент; рыхлые груды шевелились и колыхались от сквозняка. Профессор замер, нерешительно выбирая, куда поставить ногу, и тут человек в одном из кресел у пульта — в гермокостюме и надетом поверх странном, самодельном черном балахоне, напоминающем отдаленно рясу, — заметил его и закричал, будто расстался с профессором полчаса назад:

— Иди, иди сюда! Я что-то не могу встать.

Профессор шагнул вперед, топча проминающиеся кольчатые сугробы, испещренные вереницами нулей.

— Отлично! — возбужденно крикнул человек в балахоне. — Наконец-то! А что, уже мир? — как-то обескураженно спросил он. — Шлем можно снять?

— Уже давно мир, — ответил профессор спокойно и присел на краешек вертящегося стула. — Но шлем пока оставьте, хорошо?

— Хорошо… — растерянно ответил человек в балахоне. Помолчал. — Понимаешь… Он не соглашается.

— Кто?

— Он. Я все отладил наконец и молю вторую неделю. Он отвергает все доводы. — Человек в балахоне перебросил какой-то рычажок на пульте, застрекотал перфоратор. Бумажная лента, вздрагивая, поползла наружу, и человек в балахоне отпрянул с отчаянным стоном. — Вот… опять… — Выключил. Профессор привстал посмотреть: по ленте текло «00000000000…» — Мутаций молю! Он не дает. Ты не понимаешь!! — вдруг выкрикнул человек в балахоне, как бы осененный новой мыслью. — Наука до сих пор развивалась в отрыве от культуры. Ее фундамент закладывали наивные гении, из-за своей исключительности мучимые комплексом вины перед стадом тупых полуголодных животных. Гениям казалось, что стоит лишь накормить этих безудержно, как крысы, плодящихся скотов, одеть их — и дух воспарит у всех. Но вместо этого рты разевались все шире, а душа все усыхала. И наука продолжала, продолжала, продолжала гнать синтетические блага! Я первый — первый! — использовал ее по назначению! Я создал надежные средства коммуникации с Богом!

— Ах, вот как, — проговорил профессор.

— Структура Бога логически выводится из структуры молитвы, — горячо объяснял человек в балахоне, а профессор тем временем, внимательно слушая, сосредоточенно оглядывал находящиеся под током пульты. — Молитва есть кодированный сигнал, распадающийся на ряд отрезков, каждый из которых несет понятие определенного материального объекта. Дождь. Хлеб. Схема Бога, следовательно, распадается на два принципиальных блока: предварительного усиления и перекодировки. Во втором понятие материального объекта трансформируется в соответствующий материальный объект. В первом сигнал насыщается энергией до такой степени, чтобы перекодировка стала возможна, то есть чтобы каждый отрезок сигнала оказался энергетически равен означенному в нем объекту по известной формуле «е равно эм цэ квадрат». Только радиоволны способны достичь расположенного в глубоком вакууме вводного устройства Бога!

— Я понял, спасибо, — сказал профессор.

— Понял, да? Ну, я старался попонятнее… Я просил мутаций. Это — спасение. Идея-то проста! Мы же роботы, мы запрограммированы генной памятью, как жестяные чушки! Она настолько обширнее личного опыта, что опыт вследствие давления из прошлого оказывается практически неприменимым, он служит лишь банком оперативных данных для реализации программы. А что в программе? Что отложилось в генах за два миллиарда лет эволюции? Хватай! Кусай! Убегай! Потому что если кто-то убегал задумчиво или сомневался в своем праве хватать и кусать, у того — что? Правильно! Детишек не было! Не успевал! Человек семь тысяч лет придумывает рецепты моральной самореконструкции — и не изменился ни вот настолько. Потому что рецепты-то эти создавались теми, у кого в программе был какой-то сбой. Творческий потенциал вообще возникает исключительно из вопиющего несоответствия реального мира и мутантной, поэтому — неадекватной миру программы. Поэтому болтовня всегда отдельно, а жизнь — отдельно. Мозги измышляют синтез ядер — дескать, в тундрах зацветут апельсины, — а программа говорит: кусай! Только мутанты… они были, были… Но мало!! Результаты неадекватных мутаций беспощадно уничтожаются природой. В том числе и те, из-за которых случайно возникают психотипы, естественные для гуманной общественной среды. Среды-то нет! Гуманисты с мутантной программой давно придумали, что насиловать и убивать нельзя. Но было на самом деле можно. Ведь виду это не угрожало. Гуманизм был лишь одним из проявлений индивидуализма. Насилие и убийство от души осуждали лишь те, кого насиловали и убивали. Но теперь любая попытка убийства убивает весь вид! Каждый — на волоске! И каждый — необходим! Пришло такое время! А программа на это не рассчитана! Она же не знает, что мы придумали водородные бомбы! Но словами кого же изменишь? Программу надо сменить!! У всех разом!! Понимаешь?! У всех — разом!! — дико закричал человек в балахоне, дойдя до пика возбуждения, и сразу провалился в апатию и тоску. — А он не хочет. Культуру выродки создавали, она не имеет к нашему миру никакого отношения, она — вранье… Только теперь я слышу правду…

Он перекинул тумблер, и пульт ответил; он глянул на ленту и вдруг захныкал, уронив на руки голову в шлеме.

— Да нет же, — мягко сказал профессор и ободряюще тронул человека в балахоне за плечо. Тот вздрогнул, но не поднял головы. — Не так все ужасно. — Профессор встал, продолжая говорить. Стащил перчатки и отбросил их гадливым движением. Потом осторожно коснулся кнопок. Горящие дисплеи ответили беззвучными всплесками цифр, профессор сощурился, всматриваясь. Снова, уже увереннее, пробежал по кнопкам пальцами. — Знаете, над крысами проводились интересные опыты. То есть много интересных опытов, но… в частности. Достаточно большая популяция помещалась в идеальные условия. А на периферии благоустроенного мира — всякая жуть, опасные дыры, холод… И представьте себе, обязательно есть одна-две особи, которым неймется… — Едва слышно за массивной стеной загудели, разворачивая антенну, моторы. — Презрев крысиный рай, они лезут в эти дыры, голодают, погибают там… Действительно спариваются реже других, действительно иногда совсем не успевают дать потомства — хотя в следующих поколениях опять появляются такие же странные субъекты. Дети по духу. Без всяких мутаций. И даже без молитв, представьте. — Летяще сутулясь над пультом, он улыбнулся грустно и мгновенно. — Их поведение бессмысленно, пока условия благоприятны. Даже вредно, поскольку грозит втянуть других в авантюры. Увести оттуда, откуда незачем уходить. Но, знаете, остальных не так-то легко сбить с толку. Их задача — снятие случайных отклонений. Честь и хвала здравомыслящим ребятам, которые без серьезных оснований не лезут черт-те куда в холод и голод… греются на солнышке, едят в свое удовольствие и без особых эмоций, зато регулярно, прыгают на подружек. Словом, обеспечивают использование видом благоприятных условий… — Профессор запнулся. Глаза его, прикованные к фонтанирующим цифирью дисплеям, ввалились от напряжения; руки, как кошки, мягко и цепко падали на пульт вслепую. — Ну а надобность в тех, кому неймется, реально возникает лишь при переменах. Досадно, конечно, что неймется им по-разному и действовать сообща эти шустрики совершенно не в состоянии. Одному обязательно хочется хвост отморозить, другому, наоборот, усы подпалить, и хоть ты их режь. Потому что вид пытается заранее предусмотреть все возможные варианты катастроф. — Клавиши и переключатели длинно, слитно прошелестели. Тогда он отдернул руки от пульта и, порывисто вздохнув, чуть распрямился. — Во-от. А когда что-то и впрямь валится на голову — вся команда с писком бросается хвост в хвост по следу одного из малахольных собратьев, по проложенному им ненормальному пути. Доползают до норы обетованной — и снова меняются ролями. — Профессор разочарованно прикусил губу и глянул на часы. Медленно опустился на стул, пригладил волосы. Со вздохом покосился на человека в балахоне. Тот был неподвижен. — Но уже в другом мире… Это, конечно, бывает не при каждом поколении. Но может случиться при каждом. Вид знает это. В любой момент есть горстка тех, кому неймется. Их не должно совсем не быть. И их не должно быть много. — Он опять вздохнул, окончательно расслабляясь. — Конечно, никого не изменишь словами. Но не потому, что глупая программа. Между нами — программа-то что надо. Люби, оберегай, познавай — тоже там. Но слишком уж искажено то, что вы назвали банком оперативных данных. Мы все время стараемся использовать требования программы соседа в своих интересах. И его «люби», и его «кусай». Слова — самый массовый и самый доступный вид насилия. Из ста слов девяносто семь произносятся только для того, чтобы обмануть. Заставить слушающего хотеть не того, что нужно ему, а того, что нужно говорящему. И говорят все-е-е… Сослуживцы, друзья, министры… А нули — ну что нули? Это же смотря кто кнопки нажимает… — Не вставая, он потянулся к пульту и легко тронул одну из бесчисленных кнопок. Перфоратор запнулся и заверещал бойчей. — Конечно. Крысы тоже могли бы невпопад называть своих не вовремя появившихся бедняг диссидентами, а появившихся вовремя — мессиями. Но зачем? И зачем это нам? Разве разум дан на то, чтобы усложнять простое? По-моему, чтобы понимать сложное… — Он помолчал, а потом сказал совсем безжизненно: — Понимать, например, что, когда мир меняется и пора отследить и осмыслить изменения, сообразить, что давно придуманные вечные истины наконец-то стали единственным способом выживания… уверять через газеты и телевизоры, будто все идет как всегда, — преступный кретинизм… Лишающий вид всякой перспективы…

Лента частыми толчками выклевывалась из перфоратора. Человек в балахоне уставился на нее, потом схватил обеими руками, поднес к глазам, не в силах поверить:

— Знак!! — выпустил ленту и сполз с кресла, — что-то было у него с ногами неладно, — на коленях, уставясь в потолок, закричал исступленно: — Знак! Господи! Я дождался! Грядет перемена!!

Печатающее устройство одну к одной било лежачие восьмерки, плотно укладывая их на ленте. Бесконечность. Бесконечность.

— Их только двое, — произнес вдруг мертвый юный голос.

Мальчик стоял в проеме двери.

Профессор выключил перфоратор и в наступившей оглушительной тишине спокойно спросил:

— Как ты сюда попал, малыш?

Мальчик узнал его. С прибором в руке сделал нерешительный шаг вперед.

— Я… — сказал он. Грохоча коваными подошвами, в освободившийся проход вошли пятеро стражников в блестящих комбинезонах и встали вдоль стены.

— Ах, вот что, — сказал профессор. — Ты с ними?

— Они со мной! — отчаянно крикнул мальчик.

— Поздравляю.

— Это он? — спросил офицер отрывисто.

— Да. Подождите, — повелительно проговорил мальчик и, словно танцуя в бумажных грудах, решительно и беззвучно пошел к профессору. — Я сначала сам.

Профессор улыбнулся и стал стаскивать пластиковый наряд. Через полминуты он остался в мятых брюках и свитере, протершемся на локтях. Теперь он выглядел так же нелепо, как мальчик в своей рубашке.

— Что тебе понадобилось здесь? — холодно спросил мальчик, подойдя вплотную. Глаза его смотрели на профессора, как на яму на пути.

— Рад тебя видеть, малыш, — тихо ответил профессор. — Давно ничего о тебе не знал.

Мальчик помолчал, собираясь с мыслями. Поставил на пол прибор. С мукой спросил:

— Зачем ты здесь оказался?

— Мама наша заболела, — сказал профессор. — Совсем заболела.

— Они арестуют тебя!

Профессор пригладил волосы.

— Зачем ты здесь? — повторил мальчик.

— Сателлит, — ответил профессор. — Эти пауки хотят его вернуть, как дважды два. Боевые лазеры им, наверное, снова понадобились. Надо помешать, ты же понимаешь, — чуть улыбнулся, — нельзя упускать случай помешать паукам. Слишком редко он выпадает.

— Сателлит… — едва слышно выговорил мальчик и вдруг прижал ладонь к щеке, заслонив пол-лица. — Ой… я же не знал!!

— Побыстрее! — крикнул офицер. — Смеркается.

— Они тебя арестуют!

— Что это за прибор у тебя такой? — мягко спросил профессор.

Мальчик помолчал и ответил:

— Гиперонный модулятор.

— Не понимаю.

— Это мой. Увидел сегодня… один свой предмет среди всего… И вспомнил наконец.

— Что вспомнил, малыш?

Мальчик вскинул на него глаза и тут же вновь опустил.

— Они тебя арестуют, — беспомощно проговорил он. — Я же не знал! Я хотел позвать на помощь!

— Какую помощь? Откуда?

— С Земли, — сказал мальчик тихо.

— Не понимаю.

— С Земли. Триста двадцать парсеков. Я там родился.

— Ах, вот как, — проговорил профессор после паузы.

Офицер нетерпеливо пошел к ним, присматриваясь к пультам и сидящему на полу опустив голову человеку в балахоне. — Да… Ну да. Наверное, этому прибору нужна какая-то антенна?

— Инициирующий импульс. Дальше пойдет на сверхсветовой.

— Сверхсветовой… — проговорил профессор медленно, со странным выражением, точно пробуя на вкус это слово. — И когда твои его получат?

Мальчик пожал плечами:

— Секунд через семь.

— Сверхцивилизация… — Профессор потрепал мальчика по голове, взъерошил его длинные волосы. — Контакт…

— Может, хватит шушукаться? — громко спросил офицер. — А, парень?

Мальчик затравленно заглянул профессору в глаза. Тот кивнул.

— Зовите вашего специалиста, — сказал мальчик жестко. — Мы готовы. Мы договорились.

Офицер повернулся к двери, но специалист сам уже влетел в пультовую, что-то визжа, а вслед за ним, вдогон, раскаленным тягучим пунктиром влетела полоса трассирующих пуль и, оборвав крик, насадила специалиста на свое острие.

— Не двигаться!! Руки за голову, все!

Никто ничего не успел сообразить. Четверо стражников сил комитета штабов, шумно дыша, щетинились автоматами у входа. Их офицер, водя дулом по вдруг возникшим статуям с растопыренными у голов локтями, удовлетворенно хмыкнул и небрежно выстрелил один раз. Офицер сил кабинета министров, икнув, переломился в поясе и мягко повалился в бумажный сугроб у пульта; поджал ноги, как бы устраиваясь поудобнее, и замер.

— Ах, вы договорились, уважаемый профессор! — возбужденно глумясь, сказал офицер сил комитета штабов. — Какой вы договорчивый! Оказывается, мы вполне правомерно вам не поверили. Теперь вам придется ответить на ряд неприятных вопросов. И уж, конечно, поделиться тем, что вы успели на компьютере. — Стволом автомата он указал на замерших у стены стражников противника. — Разоружить этих… Человек едет в ответственный рейд — и отказывается от сопровождения. Мы сразу поняли, что пахнет изменой. Но то, что в нашу засаду накануне пресловутого «завтра» угодил и Мутант, — это уже удача. Большая уда…

Дальнейшее заняло секунды. Один из стражников комитета штабов уже содрал автомат с одного из стражников кабинета министров. Закинув его за плечо, перешел к другому.

Надо полагать, услышав слово «Мутант», на какую-то долю секунды он утратил собранность, мельком покосившись на Мутанта, о котором было уже столько разговоров. Последовал короткий, почти незаметный со стороны удар. Прикрываясь обмякшим стражником сил комитета штабов, стражник сил кабинета министров длинной веерной очередью окатил пультовую; ответные он принял спиной защищавшего его тела и, оттолкнувшись от него, швырнул себя за груду обломков, продолжая стрелять в падении. Профессор успел сбить с ног мальчика, недоуменно и презрительно стоявшего рядом, а затем боком, неловко, упал сам. Очереди с громом крестили воздух сверкающими, прыгающими вправо-влево крестами. Кто-то завизжал. Что-то обвалилось. Потом человек в балахоне с протяжным криком «Здесь нельзя!!» каким-то чудовищным усилием поднял себя; от его рук, крутясь, ускользнули в разные стороны два темных пятна. Новый пламенный крест сомкнулся и затрепетал вокруг человека в балахоне, и тот тяжелым мешком рухнул на кресло, уронив руки через подлокотник, — но уже содрогнулось здание — раз, другой, — громадные оранжевые сполохи лопнули и раскололи пультовую жестким зазубренным огнем; а когда огонь взлетел и погас и осколки пропели свои оборванные ноты, вздулась плотная, как литая резина, тишина.

Мальчик бессильно поднялся. Несколько секунд ему казалось, что он оглох; все плавало перед ним, все качалось. Чьи-то руки, оторванные от тела, но не выпустившие автомата, прыгнули ему в глаза — и его едва не стошнило.

— Во-от, — донесся, как сквозь вату, голос профессора. Мальчик несмело обернулся. Профессор сидел на полу, одной рукой держась за живот, другой смахивая пыль с модулятора. — Пульт вроде цел. И прибор твой… — Он поднял на мальчика совсем белое в сумерках лицо. — Кажется, малыш, мы легко отделались.

Мальчик шагнул к нему.

— Да что же это?! — проговорил он сквозь горло, полное слез. — Что же они делают?!

— Живут, — пробормотал профессор. Силы вдруг изменили ему. Глазами, полными смертельной тоски, он обвел тонущий во мраке могильник. — Как все по-дурацки…

— Ты тоже знаешь это? — Мальчик с размаху упал на колени рядом с ним. — Тоже? Чужое! Чужое!! — вцепился ему в плечо обеими руками. Слезы дрожали у него на ресницах. — Скажи. Ну скажи мне. Ты тоже с Земли? Ведь ты тоже с Земли!!

Скажи!

— Нет, малыш, — ответил профессор. — Я здешний.

С ужасом мальчик увидел, как из-под прижатой к животу узкой ладони расползается по свитеру что-то красное.

— Папка! — стискивая кулаки, отчаянно крикнул мальчик. — Папка, не умирай!

— Конечно, не умру, — ответил профессор. — Какое тут умирай. — Он ободряюще улыбнулся мальчику. Тот всхлипнул с надеждой. — Работы выше головы.

— Что?..

— Я же почти ничего не успел, малыш. Только антенну поставил да наметил структуру программы, потом он ушел под горизонт. Через, — профессор, стараясь не менять позы и лишь скосив вниз глаза, глянул на часы, видневшиеся из-под размочаленного рукава прижатой к животу руки, — через минут двенадцать покажется снова. Надо за этот сеанс успеть. — Он облизнул губы. — Башка дубовая, вот что…

— Я вылечу тебя! Я умею!..

— Чуть позже. Сначала сателлит. Надо успеть.

— Папка…

— Ты прости, малыш… можно я сперва закончу? А потом уж ты позовешь своих. Посмотришь, кстати, как работают с этой штукой. А то я могу не успеть, понимаешь? Договорились?

— Договорились, — медленно ответил мальчик.

— Вот и хорошо. Знаешь, еще что… в машине у меня термос с кофе…

Он даже не успел закончить фразу. Мальчик вскочил и опрометью кинулся вон — крик профессора догнал его уже в дверях:

— Стой!!

Мальчик обернулся, поскользнувшись на бумажной ленте:

— Что?

— К черту… — выдохнул профессор. — Вдруг страшно стало. Будь здесь. Мало ли кто там еще… Будь здесь. — Мальчик хотел что-то сказать, но профессор поспешно добавил: — Да мне и пить-то, в сущности, нельзя. Выльется. Лучше принеси автомат, возьми у кого-нибудь. Если не… трудно. Стрелять я в случае чего смогу.

— Я тоже смогу, — жестко сказал мальчик, идя назад. Шелестели, проминаясь, ленты под его ногами. Профессор чуть улыбнулся:

— Тогда принеси два.

С ненавистью, словно присохшие нечистоты, мальчик стряс с автомата цепляющиеся за него отдельные руки. Порознь они шлепнулись в мягкие вороха.

— Я послежу за дверью, пока ты работаешь, — сказал мальчик, нагибаясь над другим автоматом.

— Хорошо. Потом поменяемся. — Профессор опять скосил глаза на часы. — Еще минут семь.

Помолчали. Мальчик пристроил автоматы на крупном обломке, за которым можно было укрыться. С дробным шумом, особенно резким в тишине, раскатился щебень. Профессор жевал губы, глаза его были полузакрыты. Потом чуть тряхнул головой:

— А, нормально. Успеем.

Мальчик полулежал в своей засаде, опершись локтем на обломок, другую руку уложив на приклад одного из автоматов и не сводя глаз со входа.

— Знаешь, — сказал профессор, с нежностью глядя ему в затылок, — я так привык работать в спешке, что иначе да-авно уже не могу. Всегда кто-то дергал — то враги, то друзья… А между семьями как разрывался!.. Всегда было ощущение — есть два часа свободных, надо что-то слепить, потом ведь буду занят. Главное, мне самому так казалось: наука, подумаешь, белиберда какая, формулой больше, формулой меньше… а дело — там, где живым людям что-то нужно. Поэтому, наверное, так и не сделал ничего глубокого. Всегда хотел. Но так и не сделал, — с глухой, уже почти улетевшей горечью повторил он. — Когда вдруг оказывалось, что я ничего не должен и никуда не спешу, я мог только смотреть в потолок и думать: ах, как я устал… — Он облизнул губы, кожа на них свисала белесыми сухими лохмотьями. Улыбнулся. — Я это к тому, что осколок — как раз то, что мне надо, чтобы за четверть часа качественно сделать двухдневную работу.

Мальчик распахнутыми глазами коротко оглянулся на него и снова уставился в темный проем. Он очень боялся пропустить. Очень боялся упустить момент, когда, нажав на спусковой крючок, сможет наконец сделать что-то хорошее.

— Они же все равно все погибнут, — несмело сказал он.

— А вдруг нет? — ответил профессор.

Мальчик опять покосился на него. И опять отвел взгляд.

— Скажи, — жадно спросил он, стиснув приклад так, что на побелевших пальцах проступили голубые вены. — Ты всегда чувствовал, что все чужое? Всегда?

Профессор, глянув на часы, шевельнулся, попытавшись встать. Коротко застонал и обмяк.

— Пожалуй, — ответил он, чуть задыхаясь. Опять напрягся и опять обмяк. — Иногда… иногда забывал. Когда любил. Помоги мне взгромоздиться, пожалуйста, — смущенно попросил он. — Я совсем прокис.

Сын

Лимонно-желтая луна стояла в небе, набросив на пустыню исчезающе тонкое покрывало прозрачного света, и мальчик не зажигал фар. Закусив губу, он вел машину поверх промерзших теней, а когда делалось невмоготу, останавливался и плакал.

Уже возле дома он все-таки не выдержал. Спрыгнул из кабины, увидел темный контур знакомого строения, из которого, ничего еще не зная и не чувствуя, вышел, казалось, так недавно, — и весь этот взорванный день, весь сразу, снова встал дыбом в его сердце. Он рухнул как подкошенный; судороги стыда и боли колотили его об заиндевелый песок, плотный, как сухая кость. «Я плохой!!» — кричал он, захлебываясь слезами, и пытался отбить руки об этот песок, но вместо смерзшегося наждака ладони нескончаемо ощущали последнюю, замирающую дрожь тела того, кто дважды его здесь спас, кого он подставил под удар и убил, подло бросившись наутек в свой чудесный светлый мир.

Он затих, когда луна коснулась горизонта. Вытянулся, глядя в расстрелянное звездами небо. Морозная ночь не издавала ни звука. Она все проглотила. Ничего не менялось. Ничего не изменилось тогда, когда он вспомнил. И ничего не изменилось теперь, когда он ожил.

Он повернул голову. Мороз пробирал. Но мальчик лежал и смотрел на созвездие, которое здесь называли Корзиной Цветов. Он часто смотрел на него по ночам. Слабенькая звездочка теплилась и мерцала там, почти теряясь в страшном блеске плывущего неподалеку красного гиганта. И там же, чуть выше, по нескольку раз в ночь пробегала юркая, как крыса, искра сателлита. Теперь минуты могли, как жвачка, чавкать сколько угодно — сателлит не появлялся.

Вот что изменилось. Все-таки что-то меняется.

Мальчик поднялся и, чуть пошатываясь, побрел к дому. С него осыпался песок.

Он вошел и ощутил присутствие. Остановился у порога.

Зажег свечу.

Проступила комната. Расплющенный стол. Выбитое окно. Остатки книг, собранные в развалинах и аккуратно расставленные вдоль уцелевших стен. Девочка. Сжавшись, она сидела в углу и смотрела на него мерцающими стеклами противогаза.

Секунду он вглядывался, как бы не узнавая. Потом подошел ближе. Устало спросил:

— Откуда ты?

— Это ты кричал так страшно? — спросила она.

И тогда, ощутив вдруг, что ему, кроме нее, некому рассказать о том, что ему открылось, о главном, которое он понял наконец, он проговорил:

— Я плохой.

Она помедлила, а потом проговорила едва слышно, не столько спрашивая, сколько утверждая:

— Ты мне не рад?

Он задохнулся. Это снова было как удар. Она говорила о своем главном. О том, о чем не с кем было говорить ей. О том, что заставило ее бросить все, помогло неведомо как ускользнуть из бункера, гнало через пустыню, двадцать километров через сумеречную ледяную пустыню, поперек крысиных троп, мимо крысиных городов… О том, что, быть может, спасло ее на этом пути. О том, благодаря чему он не был теперь один. Это было не его главное, совсем другое главное, он даже не очень понимал, что это главное собой представляет, — но он готов был пасть ниц перед ним и драться за него.

И оттого он должен был уступить. Оттого, что он все это понимал, и оттого, что все-таки был сильнее, — он ответил ей правду о ее главном, оставив правду о своем главном для себя:

— Я тебе очень рад.

— Смотри, — насупившись, сказала она, будто предупреждая его о чем-то неприятном. — У меня никого, кроме тебя, нет.

— У меня теперь тоже.

Она порывисто вздохнула внутри своей маски — узенькие плечи судорожно поднялись и опустились.

— Вот, — сказала она. — Нет, так не могу. — И вдруг резко, обеими руками, стянула с головы противогаз. По плечам рассыпались темные волосы. Исподлобья глянула на мальчика робко и гордо.

— Ты с ума сошла… Тебе нельзя, здесь все излучает!

— Подумаешь! — Совсем решившись, она швырнула противогаз, — тот мягко шлепнул резиной о дерево где-то в темноте, — и глубоко, с удовольствием почти демонстративным, но искренним, вдохнула морозный воздух. — Хочу, чтоб ты меня видел, — призналась она. — И все равно меня днем должны были убить.

— О чем ты? — тихо спросил он.

Она внимательно посмотрела ему в лицо.

— Ты стал другой. Совсем… совсем… — не смогла подобрать слова и только опять порывисто вздохнула.

— Почему тебя должны были убить?

— Потому что я же должна была встать и пойти за тобой. Я хотела пойти за тобой! Получилось же, что вроде как я тебя заманила. Надо было, чтоб меня убили… Очень хотела встать. А сама реву и не могу подняться, руки-ноги отнялись. Так страшно, когда стреляют.

— Да, — медленно проговорил он, — страшно.

— Ты тоже знаешь? — вскинулась она. — Страшнее этого ничего нет, правда?

Есть, подумал он, но смолчал, глубоко дыша и сосредоточиваясь. Он уже знал, что будет делать. И только очень тосковал, что опять может не получиться. И хотя это было бы вполне естественным — он так устал за день, он совершенно измотался, пытаясь спасти отца, — ему было плевать на все объяснения поражения. Ему нужна была победа.

— Как хорошо, что ты тоже знаешь! Вообще, так хорошо знать что-то вместе, да? Ты когда говорил сегодня в школе, я прямо чуть с ума не сошла. Со мной никогда-никогда такого не было. Вдруг поняла, что ты так все мое понимаешь, что… что без тебя меня и нет! — Она звенела, словно камень свалился у нее с души, словно было неважным то, что она начала умирать и каждый вдох убивает и убивает ее, — она отдавалась, открывалась ему, рассказывала сны, рассказывала, какое мороженое больше всего любила до войны, рассказывала про самых смешных из тетенькиных посетителей и сама смеялась, вспоминая; а он слушал и набирался сил. А потом проговорил:

— Ну что, малыш. Хорошо. Давай попробуем.

Она с готовностью умолкла, завороженно глядя на него. Длинное пламя свечи стояло в ее глазах. Он придвинулся к ней вплотную, сел поудобнее. Положил ладони ей на голову с двух сторон. Губы ее приоткрылись; веки, вздрагивая, медленно упали.

— Давай попробуем, — повторил он, и она самозабвенно кивнула в его ладонях.

— Попытайся расслабиться. Почти уснуть. — Она вскинула на него удивленный взгляд. Он пристально смотрел ей в глаза. — Уйди в себя. Глубоко-глубоко. — Веки ее опустились снова, тяжело и безвольно. — Вот сюда, где мои ладони. Ощути. Слева. Маленький шарик. Над ухом, внутри. В голове. Упругий пушистый мячик. Ощути его. Он такой нежный. Потрогай его мысленно. Пальчиками потрогай.

Ее пальцы слабо шевельнулись, точно ощупывая приснившуюся горошину.

— Постучись в него тихо-тихо. Приласкай. Умеешь ласкать? Умеешь. Учись. Скажи: мячик-мячик, откройся. Скажи ему. Он поймет. Он хороший, добрый мячик. Там, внутри, он очень горячий. Там вспышка и много сил. Скажи ему ласково. Скажи тихо: мячик, откройся, пожалуйста, мне очень нужно. Очень. Очень. Очень, очень нужно. Захоти и попроси. Тихонечко: мячик-мячик…

С изумленным, восторженным, почти болезненным вскриком девочка прянула, выпав из его устало повисших рук. Он откинулся на стену спиной и затылком. Часто дыша, трепеща, девочка стояла перед ним на коленях.

— Удалось… — совсем обессиленно проговорил он. — Надо же… Как мы похожи. Как мы все-таки похожи…

— Что ты сделал? Так горячо внутри… и хорошо, ясно… Пульс даже в пальцах слышно…

— Поднял фильтрацию.

— Что?

Он помолчал, вяло прикидывая, как объяснить. Сказал:

— Теперь ты — как я.

Обеими ладошками она захлопнула себе рот, а потом схватила его руку и прильнула к ней губами.

— Совсем-совсем?

Он не ответил.

— Ты кто?

Он не ответил. Его знобило. Он сидел с закрытыми глазами, коротко и тяжело дыша, распластавшись по стене спиной и плечами. Тогда она снова уткнулась в его ладонь и перепугалась, поняв, какой эта ладонь стала теперь немощной и холодной. Некоторое время она дышала на его пальцы, робко и беззвучно пытаясь их согреть. Минут через десять его дыхание стало глубже и реже. Она спросила едва слышно:

— Ты спишь?

— Нет, — ответил он безжизненно. — Просто очень устал. Прости, малыш.

— Поспи.

— Очень устал. Не уснуть.

Она прыснула и тут же, словно извиняясь, опять прижала его ладонь к губам. Потом все же пояснила:

— Я, например, когда устала, засыпаю буквально пока ложусь.

Он усмехнулся. Рука его постепенно отогревалась.

— Я люблю спать, — призналась она. — Сны так люблю… Тебе снятся сны?

— Конечно.

— Про что?

— Про Землю.

— Про что? — не поняла она.

Он не ответил. Она подождала, потом вздохнула:

— Как странно все…

Он встрепенулся. Жадно полыхнув на нее глазами, спросил скороговоркой:

— Все — будто чужое, да? Не такое, как должно?!

Она опять вздохнула и пожала плечами:

— Да нет… не знаю. Какое есть.

Он сник.

— Я не то сказала? — испугалась она. Он не ответил. — Ты обиделся?

— Нет, что ты.

— Ты не обижайся на меня, пожалуйста. Я и так все время боюсь. — Она запнулась. — Знаешь, мне так хорошо никогда не было. Будто снова с мамой, с папой — только еще смелее. Но такое чувство, что карабкаюсь уже высоко-высоко, и сил нет держаться, и отпустить нельзя, потому что если упадешь — разобьешься насмерть… Понимаешь?

Она была как на ладони перед ним. Он покивал, чуть улыбаясь: конечно, понимаю. Ласково и молча погладил ее по голове.

— Ты добрый… У меня просто слезы наворачиваются, как я чувствую, какой ты добрый. Ты еще кому-нибудь откроешь шарик?

Он сгорбился.

— Не знаю, малыш. Не знаю, что делать. Спасти от радиации и мора? Но до войны не было ни того ни другого — и что с того? Позвать звездолеты? Мы помогать любим… Но вы-то что станете делать? Пять миллиардов вас было!!

Затаив дыхание, она ждала, что он скажет еще. Он молчал. Тогда она попросила несмело:

— Тетеньке открой, пожалуйста. Она тоже добрая.

Он засмеялся неприятным, беззвучным горьким смехом, и сейчас же у нее болезненно вырвалось:

— Опять не то?..

— По знакомству, да? — зло спросил он.

— Господи, ну что теперь-то? Ты прямо весь в каких-то… в больных гвоздях. Не знаешь, где зацепишь. У тетеньки, — добавила она возмущенно, — таких капризных мужчин ни разу не было!

Он долго смотрел на нее с отстраненным изумлением, словно увидел в первый раз. Затем холодно отчеканил:

— Все достойны спасения! Понимаешь? Все! — Осадил себя. Снова откинулся спиной на стену. — Прости, малыш. Ты лучше не заводи меня.

Она перевела дух. Ей показалось, что сейчас он ее ударит.

— Буду заводить, — с отчаянной храбростью сказала она. — А ты говори все-все. И я тебе.

Он помедлил, испытующе глядя ей в глаза. Она кивнула несколько раз, не пряча взгляда.

— Я… считал себя лучше вас, — сказал он, стараясь говорить спокойно и мерно. — Но оказалось, что не подличал и не врал только потому, что мне ничего не надо было. А когда понадобилось — ого! Значит, если бы нуждался, как вы, то подличал и врал бы, как вы? А ведь… ведь… триста лет коммунизма у меня за спиной! Три века! Это, что ли, ничего не значит?! Значит!! Значит, отдельный человек ни в чем не виноват! Просто на краю люди сходят с ума! Это как боль, как туман. Невозможно побороть!! — Он вдруг понял, что кричит, и снова попытался овладеть собой. Вздохнул медленно. — Люди такие разные… сложные… ты не представляешь. А на краю людьми остаются только те, кто махнул на себя рукой. На краю остаются только святые и мерзавцы. Одни махнули рукой на себя и стали святыми. Другие махнули рукой на все, кроме себя, — и стали мерзавцами. А остальные… то ли случая выбирать не представилось, то ли махнули на все вообще… они никем не стали. И суть одна — беспомощность… Нет, надо увести людей с края.

— Так ты нас уведешь? — зачарованно выдохнула она, наконец дождавшись этих слов.

Стало тихо. Удивительно тихо. Ночь, как громадная вода, неслышно текла над детскими головами.

— Просто не знаю, — пробормотал мальчик. — Просто не знаю, как подступиться.

У нее опять слезы горячо наполнили гортань и переносье — такое страдальческое лицо сделалось у него.

— Но ведь он же смог… — глухо сказал мальчик. Она хотела спросить, кто смог и что, но он резко поднялся и — взметнулась сзади, отставая, рубашка — подошел к вышибленному в звездную ночь окну. Стоячее пламя над огарком вздрогнуло и заплескалось.

Рубашку-то извозил — страх, подумала девочка. Давно стирать пора, да прокипятить бы с порошком… Прокипятишь тут, как же.

— Свеча догорает, — негромко сказала она.

Интересно, он бы обрадовался, если б я выстирала? Наверное, нет. Наверное, даже бы не заметил. Наверное, его вообще ничем обыкновенным не обрадуешь. Ой, мамочки…

Опершись ладонями на подоконник, мальчик смотрел в мерцающую пустыню.

— Во всяком случае, не убегу, — сказал он.

Эпилог

Утро

Прямая и тонкая, как камышинка, она потянулась, запустив пальцы в волосы на затылке, и, медленно переступив, окунулась в алое сияние, стоявшее в окне.

— Как хорошо, — умиротворенно произнесла она, подставляя свету лицо с зажмуренными глазами. — Солнышко… Солнышко красное, и давно же я тебя не видала… — Она приоткрыла глаза, и лицо ее вздрогнуло и смерзлось. Секунду она все еще смотрела в окно, потом, присев, стремительно обернулась: — Они все пришли.

Их было без малого шесть тысяч. А год назад было без малого пять миллиардов. Все они в меру сил и разумения жили, заботились о себе, заботились о своих близких, исполняли то, чему их научили. И наконец убили друг друга. Ни для чего. Убили — и впервые почувствовали, что что-то неладно. Но продолжали в меру сил и разумения жить и убивать друг друга. Потому что были вещами друг для друга. Потому что за восемь тысяч лет так и не научились организовывать себя иначе как принуждая и убивая. Друг — друга.

И наконец в равной мере ощутили тупик. В равной мере познали безнадежность. Министры, и шахтеры, и стражники. Такие разные. Такие одинаковые. Такие немногочисленные. Все они теперь стояли здесь.

— Уведи их.

— Здесь некуда идти. — Мальчика била дрожь.

— Уведи их, пожалуйста. Ты такой умный. Такой сильный.

— Здесь ваше место! — бешено выкрикнул он и стиснул кулаки. — И гибель, и спасение! Здесь!!

— Ну просто поведи куда-нибудь!

— Ты думаешь, тяжелой дорогой можно искупить то, что совести нет? Перетащиться на сто километров в сторону и прикинуться обновленными?

— Не знаю. Это слова. Сначала надо уйти. — Она опять прижала его ладонь к губам, к щеке. — Хоть куда-нибудь! Как ты не понимаешь? Хоть куда-нибудь отсюда! Ну обмани их. Только не отнимай надежду.

— А если б я обманул тебя?

Она отчаянно тряхнула головой:

— Подумаешь!

Он дико, свирепо зыркнул на нее из-под свесившихся на лоб волос.

— Да что вы за люди!! Только бы бегать взад-вперед! Спасение — это не суета! Это — работа! Послушай. Ваши ученые давно доказали, что нужно создать строй, который уведет людей с края. Мало того — нужно успеть его создать! Так хоть палец о палец бы кто стукнул! Конечно! Каждому кажется, что вокруг все плохо, но сам-то он — ого! Какой надо! Каждому хочется, чтобы вокруг все изменилось, но сам он — остался прежним. Оставшись прежними, вам не выжить, поймите, наконец!

Она бессильно выронила его ладонь и упавшим голосом выговорила:

— Ты все-таки злой.

Он остолбенел. Воздух тяжелой медузой заткнул гортань.

— Ты нас ненавидишь! — с отчаянием и ненавистью закричала она. — Ты нас за людей-то не держишь даже!

И сама испугалась. Зажала рот себе ладонями, затравленно, беспомощно глядя на мальчика.

— Лучше бы мне сгореть сразу, как Александр, чем биться здесь головой о стену, — тихо сказал мальчик. Неловко помялся еще, потом двинулся к выходу, — с нарастающим ужасом девочка провожала его взглядом.

Оставшись одна, она несколько секунд стояла неподвижно, исступленно кусая ладонь. Затем вылетела вслед. И снова по громадной, продрогшей, безликой толпе прокатилась волна. И укатилась. Так они стояли: шесть тысяч в противогазах, комбинезонах, шлемах, балахонах, автоматах — и напротив двое детей с открытыми лицами и глазами.

Гигантский алый пузырь солнца всплывал все выше над грядой туманных курганов.

И мальчик сказал еще одно главное:

— Мне вас очень жалко.

Опять прошел вздох. Но девочка уловила скользкий серый отблик посреди человеческой каши. Не успев даже крикнуть, она прыгнула вперед, заслоняя мальчика, — и ее плечо, как раз на уровне его сердца, расплеснулось, словно на миг стало жидким. С изумлением всхлипнув, она косо упала на песок.

Толпа дрогнула иначе. Необъятно и всевластно, как подземный толчок. Кто-то истошно крикнул, тут и там ударили и сразу захлебнулись короткие очереди. И снова все замерло. И в этой стылой тишине девочка, сидящая на песке, засмеялась и ликующе крикнула:

— Совсем не страшно!

Толпа раздалась, сдержанно и немного тщеславно показав исковерканные трупы в армейском.

— Видите! — отчаянно крикнул мальчик. — А ведь мы — еще не спасение. Мы просто не врем! Когда спасение придет — вам снова захочется стрелять. — В стоячем морозном воздухе простые слова наливались медью, летели далеко и чеканно. — Это ведь так легко! Повзрывать все мосты через пропасть, а потом развести руками — пропасть, некуда идти!

Он перевел дыхание — горло заклокотало слезами. Негромко спросил:

— Вы правда хотите спастись?

Плотный, розово мерцающий пар медленно уплыл в зеленое небо.

Девочка попыталась подняться; мальчик легко взял ее на руки. Она заглянула ему в глаза и повторила:

— Совсем не страшно.

И улыбнулась побелевшими от боли губами.

Октябрь — ноябрь 1984,

Ленинград

Этой повестью я навсегда закрыл для себя атомную тематику. Обратите внимание: и два предыдущих рассказа, и повесть написаны в 84-м году; основная работа над сценарием пришлась на 83-й, а в 84-м я стал уже посвободнее и мог писать свое. Режиссер дошлифовывал сценарий, окончательно подгоняя его под себя — а «першинги» в моих кишках еще летали с ревом, радиоактивный пепел стучал в сердце, и в башке осатаневшими кузнечиками трещали Гейгеры…

А до Чернобыля оставалось еще полтора года.

Фильм вышел уже после него.

Кстати сказать, штатные доброхоты и добровольные цензоры на раннем этапе работы над сценарием весьма убедительно и подчас, мягко говоря, настойчиво уговаривали нас: ну пусть это будет не тотальная война, пусть всего лишь локальная катастрофа где-нибудь в Америке, с атомной станцией, например, а те, кто под нее попал, решили, что началась война… Ведь легче же будет такой фильм пробить, ну не в пример легче! Про войну вам нипочем снять не дадут! И правильно сделают. Мрачно очень! Зачем нам война? Ну ее!

Мы стояли, как утесы.

Представляю, что было бы с фильмом после Чернобыля, если бы мы послушались…

Вот уже действительно — не могу не процитировать себя, любимого («Все так сложно»): «Ничегошеньки ты не знал, что на самом деле творится — но чувствовал, что поступаешь правильно, и именно так оно и оказалось. Главное — слушаться совести. Тогда все будет хорошо».

Я не кощунствую. Чернобыля нам спасти не удалось бы ни так, ни этак, и не на нас с Костей Лопушанским его жертвы. Но фильм мы спасли. А он стоил того, чтобы быть спасенным.

Эта была моя первая превышающая объем рассказа вещь, которая увидела свет. Произошло это осенью 1986-го. Низкий поклон Владимиру Дмитриевичу Михайлову, опубликовавшему ее в рижском журнале «Даугава», который он в ту пору возглавлял.

Не успеть

Сегодня вечером в лагере Бухенвальд для заключенных будет устроена дискотека. Пулеметчик Шульц прокрутит три новых диска.

Современная шутка

Катастрофа

Жжение под лопатками я почувствовал, стоя за чаем. Духота и давка были страшные, и в первый момент я подумал, что это просто очередные струйки пота, сбегая по спине, на редкость едко бередят кожу. И далеко не сразу испугался. Слишком уж все с утра удачно складывалось, настроение ощущалось победоносное. День был у меня библиотечным, в институт я мог не идти и официально считался пребывающим в публичке, в зале древних рукописей. На рассвете, еще по утреннему холодку, я успел отметиться в очереди за творогом. Ежась от зябкого ветра, зевая и сонно жмурясь, длинный хвост выстроился у магазина за час до открытия — каждый боялся оказаться вычеркнутым. Десятка полтора счастливцев, надеявшихся отовариться уже сегодня, добродушно переговаривались у самых дверей. «Еще не говорили, что забросили?» — «Высунулась, буркнула что-то, и опять заперлись…» — «Переспросить надо было!» — «Да разве успеешь, когда она сразу дверь захлопнула?» — «Детские творожники по тринадцать восемьдесят дадут. Я сам видел, как машину разгружали…» Какой-то пожилой, но молодящийся ферт, без сумки, без сетки, руки в брюки, стоя со мной и озирая смирную толчею, пробурчал громко:

— До чего со своей перестройкой страну довели!

Ему никто не ответил — не до того было.

— Восемьсот третий так и не пришел — я его помню, с усами с такими, в белой кепке!

— Загляните в окно, будьте любезны, масла там не видно на прилавке? Дама, дама! Загляните в окно! Мне не протиснуться…

К восьми тридцати я уже освободился. Очередь продвинулась на семнадцать человек — не слишком сильно, но меня это и устраивало: в таком ритме я надеялся ухватить как раз к той поре, когда жена с Кирей вернутся с дачи, а творог именно и был нужен Кире.

За чаем пришлось стоять уже внутри, в духоте. Касса то и дело рвала ленту, поэтому двигалось все медленно, и хвост рос и рос. Многие прижимали к ушам транзисторы. Шел очередной съезд, трансляция велась почти непрерывно, и Черниченко, ничуть не утративший пыла, бил наотмашь:

…Что получается? Пекари стоят в аптеку, фармацевты стоят в булочную, рабочие и инженеры стоят и туда и туда, и ничего нет, потому что никто не работает, а все только стоят! А раз ничего нет, то и очереди не двигаются!

Это была сущая правда. Люди слушали затаив дыхание; какая-то старушка передо мной тихо плакала, утираясь зажатым в кулачишке пучком талонов. Поодаль застрекотала, заколотилась касса — все плотнее прижали транзисторы к ушам, с ненавистью глядя на источник шума, и облегченно вздохнули, когда механизм заскрежетал и вновь захлебнулся. Взмыленная, задерганная до багровости кассирша всплеснула руками, вскочила и выбежала из своей стеклянной конуры так, будто за нею гнались рэкетиры.

Я просунул руку за спину почесаться, промокнулся рубашкой и отчетливо почувствовал, что зудит не кожа, а под ней. Где-то в глубине меня.

И вот тут я похолодел. Не помню, как отстоял. Дрожащей рукой кинул в сумку июньскую пачку, и даже то, что это оказался индийский, не смогло обрадовать или хотя бы несколько отвлечь меня. В голове билось: «Неужели? Неужели?!» Невозможно было так сразу поверить, но тоска уже накатила. По инерции, на ватных ногах, я протолкался в сладкий отдел — симпатичные итальянские баночки с детским питанием громоздились изобильно, в несколько рядов, но сердце даже не дрогнуло надеждой. Для очистки совести я спросил, сам привычно стесняясь глупости вопроса:

— Свободно?

Продавщица замедленно зевнула и, моргая, сказала:

— Ток по рецеп.

Я так и думал. Рецепт-то у нас должен был быть, но третий месяц в поликлинику не завозили бланков, и розовые давно кончились. Обижало то, что пенсионерских оставалось еще навалом — бланки разных типов выделялись в равных количествах. Не могли рассудить, ясно же, что у пенсионеров малолетних детей меньше, чем у работающих; но Горздраву или кому там именно так втемяшилось в голову осуществлять социальную справедливость. Когда у нашего педиатра закончился рабочий день, я, полчаса прождав ее за пересыхающими, почти без почек кустами напротив поликлиники, вылетел ей вслед, догнал за углом, чтобы ее коллеги не увидели нас из окон, и попытался уговорить выписать рецепт на пенсионерском — она только поджимала губы и головой качала: любая ревизия заметит, премии лишат; а когда я, доведенный до отчаяния — Киря совершенно не лопал то, что мы с женой могли предложить, в свои без малого три не набирал, а сбрасывал вес, — первый раз в жизни предложил, заикаясь, взятку, она посмотрела на меня с презрением и процедила: «А еще доктор наук!» Не знаю, что она этим хотела сказать. Жена, когда я отчитывался, предположила, что я пожалел на ребенка денег и мало посулил.

Я вывалился на улицу. Дело шло к полудню, солнце пекло, и от яркого, палящего света резало глаза. Зуд под лопатками усиливался, переходил в боль; я то и дело заламывал руку и оглаживал спину, выступы лопаток и отчетливо тянущуюся цепь позвонков — все было нормально, ни опухоли, ни упругости характерной, но это ничего не доказывало, рано. Боль говорила сама за себя. Сомневаться уже не стоило. И все-таки не верилось; просто не укладывалось в голове, что это случилось со мной.

Я стоял посреди тротуара, и меня толкали то идущие влево, то идущие вправо. Все неслись. А мне уже никуда не хотелось, никуда не надо было. Еще утром я собирался зайти после чая за бельем в прачечную — кажется, ее починили; потом проехаться по фотомагазинам в поисках фиксажа — жена обижалась, что я давно Кирю не щелкал; потом отметиться на баранину — к концу месяца должна была подоспеть моя очередь… а вечером, перекусив на углу Садовой — лоток «Медея» там, я видел, проезжая мимо, опять поставили, видимо, слух, что пирожки набивают мясом больных, не могущих улететь ворон, при расследовании не подтвердился, — перекусив по-быстрому, действительно заскочить в Публичку и поработать до закрытия хотя бы часок. Работу-то мне никто не отменял, за нее деньги дают. Но теперь я уже не мог, просто не мог. Я стоял и равнодушно смотрел, как разгоряченная толпа выволакивает из «Золотого улья» двух вполне приличных молодых людей, крича:

— К вам приедешь, так хлеб только по прописке, а тут навалились наши вафли жрать!

— Нас в респуплике четыре миллиона, а фас в отном короде пять! — с легким акцентом пытался объяснить один из молодых людей. — Мы фас не оппъетим!

— Да вы китайцев обожрете, не подавитесь!

Какой-то старичок, проходивший мимо и сразу все понявший, — в руке у него была большая сумка, а на груди потертого, засаленного пиджака жарко желтела звезда Героя, и он, настроенный на внеочередное отоваривание, оказался способен мыслить по-государственному — закричал, надрывая свой фальцет и очевидно сострадая:

— Не надо! Не надо так грубо, они же отделятся!

Но только подлил масла в огонь.

— Мы первей сами отделимся на хрен!

— Остошизело паразитов умасливать!

Пускай катятся к ерзаной матери!

До рукоприкладства, однако, не дошло. Бедняг просто оттеснили подальше от дверей магазина и утратили к ним интерес. Они отряхнулись.

— Русское пыдло, — вполголоса сказал один, поправляя галстук и затем проверяя бумажник.

— Прокнившая импе-ерия, — хмуро сказал второй, проверяя бумажник и затем поправляя галстук.

— Одну пачку я все же успел схватить, — сообщил первый, перейдя на свой нежный, с эластично приплясывающими звуками язык. Приятель хлопнул его по плечу, и они медленно, с достоинством потерялись в толпе.

Я снова заломил руку за спину — и ощутил. Ниже левой лопатки перекатывался под пальцами едва уловимый плоский желвачок. Сгусточек. Винг-эмбрион. То, что только под левой, ни о чем не говорило. Через полчаса завяжется и под правой. Боль будет нарастать. Потом, когда эмбрионы укоренятся, разодрав плотно лежащие друг на друге ткани, она поутихнет, а между двумя стремительно распухающими лопаточными узлами пробежит тонкий стебель перетяжки, перехлестнет позвоночник — и тогда, при взаимоподпитке зародышей, процесс пойдет еще интенсивнее…

Куда уж интенсивнее. Прошло два часа, а уже узел. Мне осталась неделя, не больше. Если я за это время не доберусь до своих, я никогда их больше не увижу. И они, наверное, даже не узнают, что со мной.

Будут ждать, будут плакать… Кирилл будет спрашивать маму по двадцать раз на дню, когда я приеду, и она не сможет ответить. И осень настанет; и осенью, и, возможно, даже зимой жена будет вздрагивать от гулкого звука ночных шагов на затихшей черной улице и бежать к окну посмотреть, кто идет; и вскакивать от любого звонка, срываться к двери ли, к телефону… И в милиции ей будут говорить: не обнаружен, ищем, не волнуйтесь…

Осенью? Да у меня же их талон на билеты на сентябрьскую электричку! Если я до них не доберусь, как они вернутся в город, когда у жены кончится отпуск?

Потуги

Домой я приполз, совершенно обессилев от боли и отчаяния. В автобусе меня изрядно подавили, и привычная давка на этот раз оказалась невыносимой — эмбрионы были донельзя чувствительны, малейшее нажатие отзывалось в них сверлящей вспышкой, пронзавшей тело до легких, до схлопывавшегося от болевого шока сердца; я дергался и, глуша крик, закусывал губу при каждом толчке, при каждом тяжком подскоке усталого автобусного тела на очередной выбоине, когда плотная, как ком лягушачьей икры, масса склеенных от пота людей упруго и слитно встряхивалась…

Я попытался вызвать такси, но было занято. Тогда газетой, наполненной дословным изложением вчерашних докладов, я смахнул тараканов с письменного стола и принялся за письмо. Мне все время хотелось вылезти из рубашки и посмотреть в зеркало на свою спину, и я изо всех сил не делал этого — смотри не смотри. Боль пригасла, и только шустрые, как тараканы, иголочки онемения плясали по напряженно растягивающейся под давлением изнутри коже. «Дорогая!» — медленно написал я, зачеркнул и написал: «Милая!» И сразу сам себе напомнил гротескного Штирлица, наподобие последней серии «Мгновений» — когда тот пишет по-французски жене: «Моя дорогая!», потом зачеркивает, потом долго думает и пишет: «Дорогая!», а потом, кажется, сжигает листок и говорит, что действительно не стоит везти записку через сколько-то там границ. Что границы, господи! Если бы только границы! «Я ни в чем не виноват и никогда ничего такого не хотел. Ты знаешь. Но что-то происходит в организме — без всякого сознательного желания, без всякого предупреждения, само собой, как будто где-то за морем, а не внутри твоего собственного тела, — и ничего нельзя поделать. Как землетрясение. Если я пойму, что не успею с вами увидеться, я отправлю письмо и вложу талон. Но, пожалуйста, верь — я старался…» Нет, не получалось у меня. Я снова набрал 312-00-22 и снова не пробился. Я встал, заломив руку, непроизвольно огладил спину — перетяжка уже сочилась между двумя круглыми и твердыми, как древесные грибы, подкожными опухолями. Можно было разреветься, совершенно по-детски, все равно никто бы не увидел, глаза жгло, словно кислотой, горло сжималось и вздрагивало. За что? Это мой дом, я вырос тут, жил тридцать шесть лет, работал — и плохо, и хорошо, как когда; любил, с сыном играл в хоккей, в солдатики, книжки ему читал и собирался читать и впредь, вон сборник сказок ему купил на той неделе по случаю, такие картинки!.. И я должен все это покинуть! За окном пластались и горбились просторные, далекие, разные, разновысотные крыши окрестных домов, все тех же, что в пору, когда с отцом играл в солдатики я, они не менялись, а я менялся неудержимо, и с этим ничего нельзя было сделать, ничего, ничего. Что будет со мной через неделю? Где я окажусь? Я не хочу, я хочу здесь! Далекий сверкающий купол Исаакия висел над волнами крыш, с этого расстояния он казался невесомым, он парил, отбрасывая золотые, тонкие, как раскаленные нити, блики невидимых отсюда граней, — но он-то весом, он останется! Я снова позвонил в такси, долго не было гудка; я, всхлипывая и все оглаживая спину — так язык сам собой тычется в новую пломбу или ямку вырванного зуба, и никак не запретить ему этого, стоит лишь отвлечься, он уже там, — ждал, ждал, будучи уверен, что не соединилось, сигнал заглох где-то в хитросплетениях проводов и надо перенабирать. Но в трубке щелкнуло, и певучий женский голос начал с полуслова: «…вет, вы на очереди. Ждите ответ, вы на очереди. Ждите ответ, вы на очереди». Придерживая трубку плечом, огладил спину. «Ждите ответ, вы на очереди». Придвинул бумагу, взял ручку. «И Кирюшку поцелуй от меня». «Ждите ответ, вы на очереди». «Не знаю, откуда это у меня. Но ведь и никто не знает, откуда это. Я жил как раньше, просто уставать больше начал, но ведь от этого не может быть, это просто возраст уже сказывается, да и жизнь стала напряженнее». «Ждите ответ, вы на очереди». «В очередях буду отмечаться, пока смогу, я на творог занял, на баранинку, на виноград на сентябрь записался, на скороварку… Постараюсь везде объяснить, что получать будешь ты, номерки перепишу тебе, только не перепутай, какой куда. Талон на билеты действителен с первого по пятое сентября, придешь в Рощино на станцию, в крайнем левом окошечке, в любой из этих дней, заплатишь тридцать семь сорок, и вам дадут билеты на текущий день. Только постарайся заранее подготовить деньги точно, там всегда нет сдачи, кассирша очень злится и может не дать билет». «Ждите ответ, вы на очереди». «Кире я купил с рук книжку, оставлю на столе, на видном месте. По-моему, хорошая, и очень добротные иллюстрации, звезды, кипарисы, море… Как в Крыму, помнишь? Какая луна в окно светила, прямо над горой, и цикады… Сказки для пятилетних». «Ждите ответ, вы на очереди». «Наверное, Кире еще рановато, но ведь не протухнет, пусть покамест смотрит картинки. Там все в роскошных турецких шароварах, минареты повсеместно…» «Ждите ответ, вы на очереди». Волоча телефон за собой — длинный провод с шуршанием потянулся по полу, — я, не в силах дальше писать, подошел к окну. «Ждите ответ, вы на очереди». На площади перед райкомом стояла умеренных размеров толпа с лозунгами, стояла спокойно, из ее угла торчал, как значок римского легиона, шест с крупной надписью: «Демонстрация разрешена». «Ждите ответ, вы на очереди». С такого расстояния не все лозунги я мог разобрать, но некоторые читались отчетливо. «Перестройка — да! Анархия — нет!» «Не позволим вбить клин между народом и партией, героически взявшей на себя ответственность за результаты своих действий и возглавившей процессы обновления!» «Критикуя воина, ты критикуешь всю армию! Критикуя всю армию, ты оскорбляешь память павших!» «Ждите ответ, вы на очереди». На демонстрантов не смотрели, взмыленный народ несся туда-сюда мимо, был конец рабочего дня, улицы переполнены, все спешат. Казалось, стоящих на солнцепеке вообще не замечают. Но когда из райкома несколько дюжих ребят гуськом вышли — вахтер придерживал громадную дверь — с подносами, уставленными почерпнутой в закрытой столовой снедью, и начали обносить демонстрантов, чтобы те подкрепились, бегущие стали останавливаться, у многих вскинулись к лицам подзорные трубы и бинокли — посмотреть, чем кормят.

«Ждите ответ, вы на очереди. Ждите ответ, вы на очереди. Ждите ответ, вы на очереди».

Я не мог больше. Спину тупо ломило; казалось, плоть едва слышно хрустит, потрескивает от напора твердо взбухающих новообразований. Я положил вежливо и монотонно бубнящую трубку на стол, придавив ею листок недописанного письма, выгреб из пиджачного кармана мелочь и пошел вон из квартиры. Приходилось держаться очень прямо, впервые за много лет я следил за осанкой. Я тебе доску к спине привяжу, говорила когда-то мама, чтоб не сутулился… Стоило лишь чуть-чуть ссутулиться привычно, и накаленная проволока перетяжки впивалась в щель между позвонками, будто готова была разрезать хребет. Секундами накатывало ощущение, что идти стало легче, — и тут же исчезало. Иллюзия, конечно, нервы. Вес начнет уменьшаться дня через два-три. Течение болезни было описано досконально, я все это читал, изумленно и отстраненно ахая, все это знал, но никогда мне даже в голову не приходило, что меня это может коснуться. Не может, не может! Ну ведь не может… В ушах сам собой бубнил телефонный голос. На провонявшей гниющими отбросами лестнице я привычным уже движением бережно, стараясь не потревожить опухолей, огладил спину. Нет, со стороны еще ничего нельзя было заметить. Но я все равно отдернул липнущую к потной коже рубашку, чтобы болталась посвободнее, скрадывая, скрывая очертания меня. И все равно на улице, среди снующих по своим делам усталых людей, мне чудилось, будто все смотрят на меня и сверлят взглядами сзади.

Когда освободился автомат, я втиснулся в прокаленную, прокуренную кабинку, залитую яростным предвечерним сиянием; вставил гривенник и набрал домашний номер директора института. Был исчезающе малый шанс — у директора дача в Горьковской. Дачевладельцам в обмен на сданные овощи и фрукты с участков выдавались недельные сертификаты на проезд в пригородном транспорте того направления, на котором находилась дача, — и хотя передавать сертификаты в чужие руки формально запрещалось, установить подлог было практически невозможно, разве лишь контролер попадется, случайно запомнивший лицо истинного владельца; ни номера паспорта, ни фотографии на сертификате пока не полагалось. Директор был дома, ответил, и я так обрадовался, как если бы мы уже договорились обо всем.

— Аркадий Иванович, здравствуйте, — сказал я. — Пойманов вас беспокоит.

— Здравствуйте, здравствуйте, коллега, — приветливо сказали в трубке, и я обрадовался снова. — Слушаю вас. Какие-то проблемы?

— Да, вот хотел… узнать… — Слова вязли в горле. Я понял, что не знаю, как просить. Ведь объяснять придется. — Вы… вы на дачу не собираетесь в эти дни?

— М-м-м, — с удивлением сказал директор, но тут же мобилизовался. — Представьте, нет. Такая погода, а приходится сидеть в городе. Вы же знаете, какой напряженный сейчас период. К тому же во вторник, вы помните, приезжают французские коллеги. Среди них, кстати, ваш давний знакомый, профессор Жанвье. Рад вам сообщить, что он специально осведомлялся, сможет ли увидеться с вами, и выражал восторг по поводу вашей последней статьи. Хотя, позвольте, — разве я вам не говорил на совете?

— Да-да, я помню, — соврал я. То есть не вполне соврал — утром действительно еще помнил и, стоя у молочного магазина, даже предвкушал встречу, потому что, несмотря на все их условия, на всякую там компьютеризацию библиотек и кондиционирование кабинетов, мне опять удалось обшлепать симпатичного бордосца, информацию я давно привык заменять интуицией, и как-то покамест получалось. Но за прошедшие часы все улетучилось из извилин, все стало несуществующим. — Я по другому поводу. Видите ли, мои теперь на даче, в Рощине. Мне понадобилось срочно до них добраться… ненадолго, во вторник я, конечно, буду в институте, — снова соврал я, чтобы его успокоить. — Неожиданно, внезапно понадобилось, и я просто не представляю, как это сделать. Вы же знаете, на электрички народ с февраля записывается…

— М-м-м, — сказал директор уже без приветливости. У меня упало сердце; я сгорбился и тут же рывком распрямился от бритвенной боли. Дикое, непредставимое ощущение — будто режут по живому, секут, как шашкой, да еще не по коже, а прямо внутри, прямо по кости, потому что шашка — в середине тебя.

Выхода не было. Я с отчаянием спросил:

— Вы не могли бы одолжить мне свой сертификат? Хотя бы на сутки?

— М-м-м, — сказал директор. — Но, видите ли, коллега, у меня в настоящий момент сертификаты только на вторую половину июня и далее. Старые мы все проездили, в мае посадили что могли… а новый урожай еще не поспел, сейчас и сдать-то нечего. Право, никак не могу вам помочь.

— Понял, — глухо сказал я. Наверное, у меня был такой голос, что директору стало не по себе.

— А что, Глеб Всеволодович, у вас… стряслось? — с усилием выговорил он.

— Да так, — ответил я. — Дела семейные.

— Послушайте, коллега… Ведь не в сертификат свет клином уперся… то есть сошелся… ну да. Возможны какие-то варианты…

— Возможно, возможны.

— В конце концов, сейчас уже пятое июня. Осталось одиннадцать дней, и мой документ заработает. Устроит вас через каких-то одиннадцать дней?

— Благодарю вас, нет, — устало сказал я. И вдруг добавил, сам уже не зная зачем: — Я улечу скоро.

Он долго молчал — только трубка шуршала да едва слышно играла где-то в телефонной бездне музыка. Я хотел попрощаться, но тут директор спросил:

— Что?

— Улечу, — сказал я.

— Вы отдаете себе отчет в своих словах? — ледяным голосом осведомился он.

— Отдаю.

— У вас в будущем году истекает срок плановой темы. Это вы, надеюсь, помните?

— Помню. Теперь честно могу вам сказать — я все равно, наверное, не успел бы. Никак по-настоящему не взяться.

— Вы пять лет зарплату получали под эту монографию!

— Попробуйте вычесть ее из зарплаты моей… вдовы.

Он опять помолчал. Потом опасливо спросил:

— Это точно?

— Абсолютно.

— Я попробую что-то придумать, — неуверенно сказал он. — В понедельник у наших соседей по корпусу пойдет машина в Выборг за жидким азотом-двенадцать… Завтра автобус с финской делегацией уходит… Я попробую. Позвоните мне часа через два-три.

— Спасибо, Аркадий Иванович, — почти без надежды проговорил я, и он тут же дал отбой.

Ждите ответ. Я вышел из будки.

Город плыл в мареве. Сверкали окна, темнели окна. Колыхался густой зной. Пахло асфальтом и бензином, машины шли стеной, люди шли стеной, стены стискивали машины и людей. От сознания того, что все это скоро исчезнет для меня, хотелось выть. Я шел домой, держась до нелепости прямо, почти запрокинувшись, а в голове и в горле пульсировало: последний раз. Последний раз. Что последний раз? Все.

Такси.

— Такси! Эй, такси!! — Чуть руки не оторвались, как махал.

Визг тормозов.

— В Рощино поедете?

— Ты что, командир, совсем оборзел?

В почтовом ящике белело — я открыл машинально.

Это была открытка из «Детского мира» — уведомление, что наша очередь на коляску продвинулась еще на пятьдесят человек, и просьба подтвердить актуальность заказа. Заказ мы сделали за полтора года до появления Кири, но месяц от месяца очередь подвигалась все медленнее, и теперь мы с женой шутили иногда, что подойдет она аккурат когда коляска Кириным деткам понадобится. Нам же в свое время приходилось изворачиваться; я клеил коробы из машинописных страниц, пуская на это свои черновики, наброски и начала статей, довести которые хронически не хватало времени и уже ясно было, что никогда не хватит, а вместо колес приспосабливал бобины от старого магнитофона — это выручало, но произведения получались недолговечными, бумага размокала и лопалась, стоило Кире описаться на прогулке, — тогда приходилось клеить сызнова. Счастье, что я в свое время столько написал — написал, как после рождения Кири стала говорить жена; сейчас такое количество бумаги просто неоткуда было взять, все ЦБК закрыты в целях спасения окружающей среды; странно только, что, совсем не давая бумаги, ядовитых отходов они исправно дают столько же, сколько прежде, а по слухам — и больше… Завтра надо бежать в «Детский мир» и оставить очередную открытку. Завтра. Господи, завтра. Неужели не уеду? Все равно как-то надо забежать, очередь терять нельзя. Трубка бубнила, лежа на письме, ясно было, что именно она бубнит, но я все равно поднес ее к уху мокрой от пота рукой. «Ждите ответ, вы на очереди. Ждите ответ, вы на очереди». Два часа. Или три. Это значит, между семью и восемью. Может, он все-таки сделает что-то? Он ведь влиятелен… Полчаса уже прошло. Чем бы заняться? С дальнего угла стола с издевательским призывом смотрела дочитанная до половины диссертация, в среду я должен оппонировать. В среду. Смешно. Безо всякой пощады давя тараканов, я пошел в туалет, достал из шкафчика за трубами половую тряпку. С мазохистским наслаждением чувствуя, как перепиливается позвоночник, я стал тщательно мыть пол, время от времени замирая и сквозь шумное клокотание сердца прислушиваясь к голосу из трубки. «Ждите ответ, вы на очереди». В глазах темнело от боли. Вот так тебе, бормотал я. Вот тебе, вот. Болен, но могу. Коридор, кухня. Комнаты. Рукава рубашки промокли до локтей, но я не решался их закатать — рубашка высохнет, а вот если потускнеют и станут неразборчивыми номера, которыми руки исписаны от запястий до плеч… Куда там Замятину с его номерами вместо имен! Куда там концлагерям, где татуировали пять-шесть аккуратных циферок!

Имен никто не отменял, но никто ими не интересовался; а номера мы пишем себе сами: за хлебом ты шестьсот восемьдесят второй, а за мармеладом пять тысяч трехсотый, и не дай тебе бог перепутать! Все. Полы влажно отблескивали, и по квартире плавал теплый, душноватый запах сырого паркета. Замер, прислушался. «Ждите ответ, вы на очереди». Мытье полов заняло только час. Как много времени отнимает быт, стоит только захотеть чем-то настоящим заняться, — и как быстро все можно сделать, если надо убить время! Я вымыл унитаз. Потом надраил газовую плиту на кухне. Вот тебе, вот. Вернулся в комнату, упал в кресло совершенно без сил и со стоном отдернулся, подавшись вперед, — в спину будто всадили два до красного каления доведенных стержня. Откидываться по-удобному я тоже теперь не мог.

В трубке щелкнуло, и возник новый голос. Издалека было не разобрать слов, но чувствовалось, что они — иные. Выпадая из шлепанцев, я рванулся к телефону, сердце обмирало от недоверчивой надежды: неужели дозвонился? И сразу: интересно, на какое время дадут машину? И сразу: надо отзвонить Архипову, что помощь уже не нужна. И сразу: на моторе до Рощина час, еще засветло буду! То-то они обрадуются! Книжку, книжку Кире захватить! И талон… Господи, да как же я ей скажу?! Я подхватил трубку и успел услышать конец фразы: «…будет снят. Благодарю за внимание».

— Але! — крикнул я. — Мне нужна машина как можно ско…

Голос, не слушая меня, возник снова, и просьба умерла.

— С вами говорит электронный учетчик производства совместного предприятия «IBM — Проминь». Уважаемый товарищ! Вы непозволительно долго ведете телефонный разговор, перегружая общественную сеть коммуникаций и препятствуя нормальному общению граждан. Поэтому ваш телефон отключается на недельный срок. Не позднее завтрашнего дня вы должны внести штраф в размере семисот сорока шести рублей пятидесяти копеек по адресу: Синопская набережная, четырнадцать, отдел внеочередных платежей, в противном случае ваш аппарат будет снят. Благодарю за внимание.

Я постоял еще секунду, уже ничего не говоря и не прося, затем помертвелой рукой положил помертвелую трубку. В ней было тихо. Ни дальней музыки, ни треска. Все. Не ждите ответа.

Было без четверти восемь. Я осторожно огладил спину. Без пиджака на улицу мне уже не стоило выходить, рубашка отчетливо натянулась на двух выпирающих, словно из литой резины, горбах.

Киношники отсняли демонстрантов, и те начали расходиться, сворачивая лозунги и дожевывая оставшиеся бутерброды с севрюгой. Прямо навстречу мне бодро двигался с транспарантом наперевес коренастый седоватый мужчина, и юбилейные медали, которыми была оббита грудь его пиджака, музыкально звенели при каждом его печатном шаге. Транспарант был переполнен текстом, как пиджак — медалями. С изумлением я увидел: «В нашей стране, богатой всевозможными ресурсами, не могло и не может быть такого положения, когда какой бы то ни было продукт оказывался в недостатке. Именно поэтому задачей всей этой вредительской организации было добиться такого положения, чтобы то, что у нас имеется в избытке, сделать дефицитным… Теперь ясно, почему здесь и там у нас перебои, почему вдруг при богатстве и изобилии продуктов нет того, нет другого, нет десятого. Именно потому, что виноваты в этом вот эти изменники». Ни ссылки, ни подписи не предусматривалось, но я сразу узнал заключительную речь Вышинского на процессе правотроцкистского блока, страница, кажется, 326 «Судебного отчета», изданного в тридцать восьмом году.

Когда медаленосец поравнялся со мной, я, изо всех сил стараясь распрямить спину, спросил:

— Простите, это ваши слова?

Оказалось, я польстил. Он прямо засверкал, как медаль.

— С уважением отвечаю на ваш вопрос, — сказал он со сдержанной гордостью. — Данное абсолютно правильное высказывание представляет собой раскавыченную цитату из важнейшей резолюции нашей Коммунистической партии Советского Союза. Я с ним целиком и полностью согласен.

— Спасибо, — сказал я. Мы обменялись вежливыми кивками и разошлись.

Зной катился волнами, изредка перемежаясь порывами затхлой прохлады из проходных дворов. День истекал — первый из шести-семи, что мне остались. Я вошел в будку телефона. За эти три часа в ней появилась новая надпись: «Если встретишь наркомана — раздави, как таракана!» Неприличных слов теперь уже почти не писали, всколыхнулись новые, социальные интересы. Прямо над аппаратом было вырезано глубоко и резко: «Люби свою Родину!» А на полочке слева было начирикано шариковой ручкой: «Честным кобелям СПИД не страшен. А будешь сношаться с кем попало — сдохнешь, как Сталин, без причастия!» Я разглядывал все это, прижимая горячую трубку к щеке, а длинные гудки мерно улетали в квартиру директора и никого не могли дозваться. Десятый, одиннадцатый, двенадцатый… Я нажал пальцем на рычаг и набрал снова. «Если встретишь наркомана — раздави, как таракана!» «Фашистов мы разгромили, но курумпированую часть аппарата еще нет». Написано было именно так. Шестнадцатый… семнадцатый…

— Алло? — произнес заспанный, крайне недовольный женский голос.

— Добрый вечер. Аркадий Иванович может подойти?

— Аркадий Иванович не может подойти. Аркадий Иванович улетел в Москву.

Трубка едва не выпала из моей руки.

— Как улетел? Куда?

— Ну говорю же вам русским языком — в Москву. В командировку, час назад. Завтра шестидесятилетие академика-секретаря Отделения АН, в которое входит папин институт. — Слова «папин институт» голос произнес с такой небрежностью, а слова «академик-секретарь» — с такой лихой привычностью к титулам, что тщета разговора стала очевидной. Но я все-таки спросил — с удивительным для самого себя спокойствием, равнодушием даже:

— Это Глеб Пойманов. Мы с ним созванивались три часа назад по важному делу. Он ничего не просил мне передать?

— Нет, — почти негодующе ответил голос. — Он весь исхлопотался…

— До свидания, — сказал я и повесил трубку. Стоял в будке и не выходил. Куда бы еще позвонить? Ничего не шло на ум. Только всякая фантастика роилась: рвануть на Финляндский и дать взятку диспетчеру… если удастся его найти… Обмануть перронных контролеров и поехать зайцем, авось не нарвусь на контроль линейный… Выйти из города по Приморскому шоссе и голосовать всякую машину, какая-нибудь да подбросит, если денег пообещать побольше… Я вынул бумажник и посчитал деньги. Денег было негусто. Если учесть, что мне завтра на Синопской штраф платить… Потом я подумал про Тоню.

Она работала прачкой в яслях, а ее брат — механиком в гараже какого-то завода. А мать их, продавщица, жила в Ушкове, и они часто к ней ездили, угоняя на день-два какой-нибудь грузовик или «рафик» из этого же самого гаража — не на электричку же всякий раз пробиваться, не на автобус же, все равно отсутствия машины никто не замечал, в гараже всегда все в разгоне. Мы познакомились с Тоней год назад, случайно — я возвращался с очередной конференции на редкость прилично одетый, в на редкость приподнятом и воодушевленном состоянии, а это всегда очень бросается в глаза в нашей задерганной толчее, — и вдруг красивая девушка ни с того ни с сего решила со мной познакомиться прямо в метро. Я так никогда не умел и не пробовал, а у нее получилось элементарно: как проехать туда-то? Ой, что-то не пойму… Простите, но вы показать не могли бы?.. Часа четыре мы просидели в каком-то скверике, до июльской темноты курили пачку «Салема», зачем-то подаренную мне, некурящему, моим бывшим стажером Реджи Уокером, — Тоня тянула сигарету за сигаретой, и сначала, как сигареты, тянула составленный из одинаковых душных звеньев разговор, единственный смысл которого — якобы общаясь, не расходиться; а потом как-то размякла, стала собой и стала говорить о себе. Я слушал и, как всегда и всем, быстро начал сочувствовать; она рассказывала, что руки совершенно не заживают от стирки, рассказывала, как любит возиться с детьми и сама давно бы родила, да не на что растить, рассказывала, как еще школьницей ее вывалил на дорогу шофер самосвала, которого она вечером попросила подвезти от Солнечного до Ушкова, но которому не дала, и он, согласившись для вида, просто поднял кузов на ходу, — и, простецки задрав юбку, показывала длинный шрам на бедре, дерганым, бугристым синим зигзагом нырявший под чистенькие трусики с изображением ягоды вишни… Когда «Салем» иссяк, она сказала: «Никогда так много не курила, прям тошнит…» — «Зачем же?» — «А чтоб не уходить». — «Все равно ведь надо». У нее дрогнули губы, она, поняв мои слова как намек на созревшее прощание, быстро встала и качнулась — я, вскочив, поддержал. «Крыша поехала», — застенчиво сказала она. Покосилась на меня, отчетливо понимая, что говорит опять стандартную, как сигарета, фразу, но искренне и боясь, что я не пойму, что искренне. «Вы меня не проводите?» Я проводил. Едва мы вошли в квартиру, у частями застекленных дверей, за которыми тянулись пропахшие нечистой жизнью недра громадного коммунального лабиринта, возникли лица, и отчетливые голоса провожали нас, передавая друг другу, пока мы путешествовали под сушащимися поперек коридоров трусами и комбинациями, под пеленками и пятнистыми, истертыми до сквозного мерцания простынями, под гирляндами прищепленных один вплотную к другому штопаных-перештопаных носков, мимо груд наваленных вдоль стен пустых бутылок, множественно звеневших, когда под нашими ногами прогибались хлипкие крашеные половицы. «Гляди, гляди, Тонька-то опять нового привела!» — «Да окстись, Никола, к ней уж, почитай, месяца три никто не ходит, измаялась девка вконец». — «Старый ухажер-то…» — «А галстуков таких теперь уж не носят». — «С портфелем, как генерал-майор…» Мы вошли, она захлопнула дверь, рывком обернулась ко мне, глаза ее стали громадными, темными. «Я никогда так ни с кем не разговаривала», — призналась она и стала меня целовать, а потом — потом уже я, хоть и скупо, но тоже, не удержавшись, рассказывал ей о себе, а потом мы обменялись рабочими телефонами. В этой сумеречной конюшне не было телефона, у меня дома была жена; и я ушел, точно зная, что не позвоню никогда, но почему-то совестясь выбросить клочок бумаги с торопливо и призывно набросанной цифирью, а потом позвонила сама, и летом, и осенью, и в начале зимы еще звонила мне на работу, дрожащим голосом спрашивала меня по имени-отчеству, звала в гости, обещала пожарить картошки со своего огорода, угостить маслятами, которые собрала и мариновала, мечтая угостить ими меня, и рвала мне сердце. «Тонюшка, ну не трать ты на меня время…» — «На кого ж еще и тратить-то?» — «Ну что тебе с меня?» — «Все».

Но я так и не пошел, а теперь, в отчаянии, вспомнил. Я сразу узнал ее голос.

— Тоня? Здравствуй, Тоня.

И она сразу узнала мой голос.

— Глебушка! Надо же! Здравствуй! У тебя что-то случилось?

И мне стало легко и почти не стыдно. Только пиджак нескладно топорщился на спине. В трубке отдаленно рокотали стиральные барабаны.

— Да, Тоня, случилось. Ты можешь сейчас разговаривать?

— Конечно!

— Послушай. Вы к маме не собираетесь в ближайшие дни?

— Хочешь отдохнуть? Сколько раз я тебя звала…

— Нет, Тоня… Тоня. Мне нужно… Мои сейчас в Рощине, на даче, и мне нужно как можно скорее до них добраться. Извини меня, что я прошу… Но я просто в чудовищном положении, и мне не к кому обратиться, кроме тебя.

Она помолчала.

— Я позвоню Толе, Глебушка. Мы не собирались пока, но я узнаю. — Ее голос был чуть-чуть погасшим, но таким же мягким, как вначале. — Может, он сумеет.

— Как мне узнать?

Она опять помолчала.

— Через полчаса я кончаю работать, может, даже пораньше вырвусь, раз такое… Ты приходи ко мне, я буду дома часика через полтора и к этому времени все узнаю. Помнишь дорогу? Придешь?

Теперь помолчал уже я.

— Приду.

— А я к этому времени все-все узнаю, — повторила она.

Свеча

— Ой, ты знаешь, Глебушка, я не дозвонилась пока. Его дома нет, жена сказала, к одиннадцати будет. Но ты не волнуйся, пожалуйста, я позвоню еще, буду выскакивать и звонить. А пока давай посидим немножко. Ты не торопишься?

— Нет.

— Садись сюда. Вот сюда, вот стульчик, как в тот раз. Ты ужинал?

— Нет.

— Я так и думала. Я картошечки пожарила. Котлетку будешь?

— Ну что ты, Тоня…

— Будешь, будешь! А то скучно так сидеть. И смотри, что у меня еще есть. О!

— Господи, Тоня! Зачем…

— Немножко, по рюмочке. Ну я же тебя так давно не видела. Праздник!

— Спасибо… Хватит! Вот столько…

— Конечно, и мне вот столько. Ой, Глебушка, миленький, как хорошо мы посидим! Сейчас… Солнце мне так в глаза, тебя не вижу. Задернем занавесочки, а? Видишь, у меня занавесочки новые! Плотные такие, ничего сквозь не видно. А то в тот раз вон из того окошка дядька глядел. Вот, теперь уютно. А давай свечку зажгем? Или выпьем сначала по глоточку? Ты ешь, остынет ведь! Вот, смотри, какая свеча красивая! Ты извини, я суечусь не в меру… Я уж думала, никогда тебя больше не увижу. А ты взял да и позвонил, молодец какой! Ну, по глоточку…

— Твое здоровье, Тоня.

— И твое. И твоих родных. А смотри… только обещай, что возьмешь. Обещаешь? Ну, обещаешь?

— Обещаю…

— Во-от. Это я твоему мальчику сегодня купила. Правда, симпатичный? Хитрющий, да? Чаф-чаф-чаф!

— Тоня… Нет, я не могу. Это же дорого.

— Ну могу я тебе раз в год подарочек сделать? Обещал, обещал! Твое! Ну? По глоточку? Котлетка не остыла? Как свечка красиво горит, правда? Ну, пригубь, пожалуйста.

— Тонь, а где ты водку взяла? Мы тут с другом хотели принять чуток — везде только азербайджанский по сто семьдесят три.

— Надо было меня свистнуть. Ты впредь если что — ко мне. Гоша — помнишь?.. Ну, не важно… он же на разливе работает. У него казенки всегда возьмешь, хоть залейся. И сверху не хапает… Я сразу с работы туда — прыг!

— Когда ты только успела…

— А я, как ты позвонил, в десять раз быстрее шевелиться начала. Ни скуки, ни усталости…

— Почему?

— По кочану. Обрадовалась, что тебе хоть что-то от меня понадобилось.

— А почему обрадовалась?

— А потому что ты не козел.

— А что это такое?

— Ой, да все равно, вот пристал. Чего ты не ешь? Не нравится, да? Невкусно?

— Вкусно. Просто совершенно не хочется есть.

— А ты тогда выпей. И я с тобой.

— Да меня уж и так развезло.

— Развезло… Знаешь ты, что такое развезло… Просто расслабился, и глазки стали не такие больные… Ты прям уж такой замученный пришел — сердце в клочья.

— Все замученные.

— Ой, не скажи. Многим такая жизнь по сердцу. Кричи, бегай, рви — а делать ничего не надо. А ты, я ж знаю, — работал бы да работал…

— Откуда знаешь?

— Оттуда. Ой, я сама запьянела. Вот здорово! Налей теперь ты, мужской рукой. Ага, хватит. И себе, себе! За то, чтоб у нас все было хорошо. Жаркая погода какая, да? Я так рада за твоих, что они в такую погоду отдыхают на свежем воздухе. Мальчик, верно, загорел, носик облупленный… А тут — духота. Можно я переоденусь немножко? Полегче чего-нибудь… Отвернись, пожалуйста, на секундочку. А посмотри, какой я себе купальничек скомстралила. Как тебе?

— Тоня, а у тебя шрам поблек.

— Ой, Глебушка, не надо. Ты мне просто приятное хочешь сказать, от доброты. Шрам и шрам, привыкла.

— Честное слово.

— Как тебе купальничек мой?

— Оч-чень молодежный. Если прищуриться, как будто его и нет.

— Ой, ну ты скажешь! Цирки какие…

— Неужели сама?

— Конечно. Можно я так посижу? И ты пиджачок снимай. Что за глупость — в такую жару, в доме, этак париться?

— Я с ним сроднился, Тоня.

— Не позволю. У тебя даже личико блестит от жары. Сама сниму.

— Тоня, не надо!

— Еще отбивается! Девушка за ним ухаживает, а он отбивается! Щас раздену! А ну, руки вверх! Да ты что, драться со мной бу… Ой!

— Ну вот.

— Глебуш… Ой, еще! Твердые какие… Глебушка, что это?

— Крылья растут, Тоня.

Она потрясенно накрыла рот ладонями и несколько секунд стояла, чуть раскачивая головой.

— Бедный… И что же теперь?

— Не знаю.

— Из-за этого тебе и надо туда?

— Да. Могу ведь даже не успеть попрощаться, Тоня. Как они тут будут без меня в этой каше — ума не приложу…

— Прости меня. Ой, какая я змея! Прости!

— За что?

— Потом скажу… Как торчат. Совсем скоро, да?

— Быстро зреет. Будто, знаешь, долго собиралось и прорвало наконец. Так обидно, Тоня, ты не представляешь… Ведь я же не хочу.

— Больно?

— Сейчас уже не очень. Только, знаешь, чудно как-то. Одеревенело.

— Можно я их поцелую?

— Почему именно их?

— Потому что им больно.

— Нежная ты девочка, Тоня. Жаль мне тебя…

— А мне-то тебя как жалко, ты б знал… Сколько слышала, в газете читала один раз… А не видала. У наших-то ни у кого… Чего же это такое?

— Никто не знает.

— И куда ж ты?..

— Никто не знает.

— Я бы с тобой куда угодно полетела… Да где уж. Ты сколько весишь?

— Шестьдесят три, кажется.

— Ну! А я под семьдесят! Одни сиськи кило на четыре тянут, в каждой очереди какой-нибудь пердун да упрется локтем, как бы в тесноте… Глебушка. А Глебушка… Я ведь тоже, значит, тебя больше никогда не увижу. Давай я постелю, а? Пожалуйста…

Я не мог сказать ничего. Она подождала, умоляюще заглядывая мне в глаза, а потом купальник будто сдуло с нее порывом ветра.

И я любил ее. Но как бы ни обнимал, как бы ни накрывал, словно кругом визжали пули, ее собой — мне было не защитить ее и не заслонить от ее фактической нищеты, от этой комнатенки, сдавленной и безвоздушной, от просто поднявшего кузов шофера, от очередей с растопыренными локтями, от потных рук, в переполненных автобусах лезущих ей под юбку и, дождавшись, когда она заслонится сумкой, выгребающих из этой сумки ее гроши, от нескончаемого грохота вечно ломающихся смрадных барабанов, от затхлого чада полутемной громадной квартиры, запутанной как кишечник, от «Тонька-то, Тонька — нового привела!», от вони гниющих на жаре прямо под окном, в прокаленной теснине двора-колодца, баков, истекающих жижей на растресканный асфальт, гудящих роями титанических мух, от узаконенной отравы в заботливо и проворно приготовленных ею картошках и котлетах, ни от чего, ни от чего, даже от собственного ухода… и значит, эти объятия были как бы обман, имитация, они обещали защиту, нет, они просто по определению должны были включать в себя защиту как основной свой смысл — и не давали ее; и потому, как бы самозабвенно ни распахивалась девочка подо мной, как бы ни кричала от счастья, ощутив, что в ее глубине взрывается моя бесплодная, незащищающая нежность, — я не чувствовал себя мужчиной, я был кастратом, строй жизни кастрировал меня.

Но если научиться забывать это, гнать эти мысли, если сделать близость из заботы сортирным облегчением организма, — наверное, это и будет козел. Наша жизнь заставляет выбирать: козел ты или кастрат; и третьего здесь не дано.

— …Как хорошо, Глебушка, как хорошо. И откуда такие нежные берутся? Никогда не думала, что это так бывает… Знаешь, я бы десять лет жизни отдала, чтобы вот так побыть с тобой еще разочек. Тебе понравилось, а?

Я только улыбнулся.

— Как ты улыбаешься, милый… А хочешь, я угадаю, чего ты подумал, когда увидел меня в купальничке?

— Ну, угадай.

— Ты совсем не про меня подумал.

— Ну да?

— Вот и да. Потом уже про меня и про то, чего тебе делать с бесстыжей девкой, которая сама лезет…

— Тоня!..

— А в первую секундочку ты подумал, хорошо бы подарить такой купальничек жене. Угадала? Молчи, сама знаю, что угадала. Хочешь, я ей сошью? Скажи размер, я за три дня управлюсь.

— Тоня, ты святая.

— Тить! Святые разве трахаются?

— Все делают одно и то же. Только чувствуют разное.

— Нет, Глебушка. Я ведь тебя обманула, очень повстречаться хотела, ты меня сейчас убьешь. Брат нам помочь не сможет, они четвертый день замнач ОТК выбирают, и сколько еще проорут, неизвестно. Все раздухарились, никто не работает, гараж опечатан. Вот такая я змея. И не жалею. Потому что это лучший вечер в моей жизни. А если ты ко мне придешь через три дня, я действительно сошью твоей жене купальничек такой же, и, может, у них там баланда кончится и мы поедем. Придешь, Глеб? Придешь?

— Не знаю… Как я могу сейчас обещать что-то? Смешная ты…

— Не понравилось. Ну, я одеваюсь тогда.

— Ох как голос заледенел…

— Голос как голос. Ночку пореву, а вечером к Семе. Он жену с младенцем закатал родильный стафилококк лечить — звал перепихнуться, пока дом пустой…

— Зачем тебе?..

— Это уж мои заморочки. Летишь — и лети себе, не отсвечивай.

— Тоня…

Посасывая валидолину, я брел домой по мягкому асфальту. Прокипевший город медленно остывал на своей немытой асфальтовой плите и, казалось, еще чуть шкворчал, шипел изредка прокатывающими авто. Млело марево, дома в улетающих прямых створах улиц колыхались в чаду. Я не знал, что делать. Или действительно пойти завтра — нет, уже сегодня — к первой электричке и попробовать сунуть кому-нибудь на лапу? Не получится же… Да и деньги надо поберечь, жене будет туго с этим, когда я… исчезну. Да, вот еще что: завтра… нет, уже сегодня… надо снять все деньги с книжки и оставить дома либо отвезти ей, если удастся. Или послать переводом? Но процент… Ни с того ни с сего, как довершающее издевательство, поплыло перед глазами оглавление ненаписанной моей книги — все давно уже было в голове, только руки не доходили написать, оформить, выстроить текст…

Дома было чуть прохладнее. Я смахнул тараканов со стола и тупо, уже не думая ни о чем, стал на отдельный лист аккуратно, медленно переписывать номерки с рук с указаниями, который на что, и — в скобках — с ближайшими датами отметок. Очень странно было ставить запредельные даты, точно зная, что меня уже не будет; нелепо, нелепо… девятого июня за скороваркой я еще успею, а вот двенадцатого — скорее всего уже шабаш, и все лето, всю осень жена будет без «Пемолюкса». Дичь какая-то… Как же они тут справятся без меня?!

Когда я закончил, было около двух ночи, за занавесками теплилось серое глухое свечение. Глаза жгло, но о сне не могло быть и речи; да к тому же к пяти надо было добраться на Финляндский вокзал и что-то сделать. Может, перекупить у кого-либо билет? Но кто же продаст?.. Или столько запросит, что вылетят все трудовые мои сбережения и жена останется тут совсем без резерва, а ведь моя зарплата… странно, как это слово похоже на слово «заплата», заплата на бюджете, никогда не приходило в голову… и так отвалится, едва только я сгину… голова шла кругом.

Закончив, я посидел немного просто так, а потом достал из глубины нижнего ящика стола пачку старых фотографий и медленно начал их перебирать. Им было пять, семь, восемь лет — казалось, совсем все было недавно, но как все изменилось. Я любил их разглядывать в тишине, когда особенно худо становилось от бездушной, безмозглой гонки, они давали мне силы, нет, не силы, больше — чувства; я смотрел на молодые — а впрочем, с виду почти такие же, как теперь, — лица жены и вроде бы откатывался душой туда, в это недавно, которое ощущалось одновременно и странно близким и странно невозможным: в лесу на Карельском, среди золотых, свежих сосен, в прозрачном солнечном просторе Крыма… Вот же мы, чувствовал я, вот какие мы на самом деле — веселые, счастливые, свободные, жадные друг до друга и бережные друг к другу; а остальное, все, что, как плесень, покрыло нас теперь, — это просто от усталости, от суеты, это наносы; стоит хоть на один вечер как-то смыть их, и сверкнем мы вот такие!..

До Крыма теперь не добраться — ни на поезд, ни на самолет билетов нет никогда, хотя и поезда вроде ходят, и самолеты вроде летают, но благосостояние увеличилось, а количество рейсов — нет; говорят, за валюту можно, но у меня ее отродясь не было. Да и не слишком-то тянуло туда с тех пор, как комиссия проворно доказала, что семибалльных землетрусов в Крыму уже не будет, и в сжатые сроки, очевидно боясь, что правительство передумает, угрохав на темпы миллиардов сто семьдесят сверх сметы, запустили АЭС, — этак схватить, выкупавшись в кристально чистой воде, рентген семьсот, а врач потом, как водится, скажет, что на солнце перегрелся, и даст больничный на три дня… а если еще и с ребенком?.. Да и без рентген, шут с ними, но питьевой воды совсем не стало, все, что дает протараненный поперек засушливых степей канал, заглатывает охладительный контур, а перегретое сбросами побережье от Керчи до Судака киснет от сине-зеленых, на съезде об этом было заявлено со всей откровенностью…

А жена ревновала к собственным фотографиям. «Что душу травить? Меня не интересует прошлое, оно прошло, — меня интересует, что сейчас и что потом» — вот что она мне сказала еще пару лет назад, когда я предложил ей повспоминать вместе, пройтись, взявшись за руки, по нашему общему корню, неудержимо тонущему в трясине дней; а однажды дошло до скандала. Был день ее рождения, гости ушли; умаявшись насмерть стряпней, затолкав в постель перевозбужденного Кирю, она рухнула сама. К двум ночи я перемыл посуду, вскипятив на нее пять чайников, — горячей воды, как всегда летом, не было, шла сезонная проверка теплотрасс, а мыться при жаре можно и собственным потом, если слегка посыпаться «Пемоксолью» или, на худой конец, «Суржей», аллергии пойдут — значит, кожа изнеженная, сам виноват; а потом, уверенный, что она уже спит, затворился в кабинете и раскинул живительный пасьянс. Дверь открылась у меня за спиной раздраженно и внезапно, фотографии на столе дернулись от пощечины сквозняка; жена, еще хмельная, спросила с порога: «Опять онанизмом занимаешься? Живая баба в постели лежит — а он тут холодных, плоских лапает…» Коньяк и у меня журчал в церебральных сосудах; нейроны, как подгулявшие деревенские орлы, развернув гармоники, стояли в нем по колено, без сапог, — я даже не попытался спрятать засушенные лепестки отцветшей жизни, в которой я мог хоть пять сезонов носить одну и ту же рубашку, и она хоть и выгорала, но не расползалась от первой же стирки; в которой на один лучезарный морской день нам хватало для счастья грозди винограда и банки сардин, и стоило это счастье копеек семьдесят, а не сорок три рубля при условии штампа о временной прописке, за каковой, сутки отстояв под надписью «Граждане СССР имеют право на отдых», нужно отдать двести семьдесят три рубля госпошлины и тридцать с копейками комиссионного сбора; в которой я был уверен, что состояние моих близких зависит от моей чести, моего таланта, моей работоспособности, от того, что мною можно гордиться, ведь я узнаю и придумываю такое, чего не знает и не может придумать на Земле, кроме меня, никто… и сами собой, без усилий, расцветали, как на припеке, кипели, как в очаге, в голове идеи, и десятки страниц — те, из которых я клеил потом коляски, — покрывались умными, безошибочными, изумляющими словами… Не по-доброму взвинченный недобрым вторжением, я ответил тихо: «Зато этих плоских вон сколько, и мы с ними друг друга любили…»

Была истерика. Жена плакала. Жена кричала: «Уходи! Невыносимо тебе?! Дохлая я, дохлая, да? А сам-то! Ну уходи — хоть на все четыре стороны, хоть к библиотекарше своей! Думаешь, дожидается еще? Ну иди!! Но мы же умрем! Женщина не может одна и зарабатывать деньги, и искать, где на них что-то купить! Я же с ума сойду, я же сдохну на бегу, в какой-нибудь давке, и твой сын умрет с голоду в пустой квартире! А ты иди! Рисуй свои закорючки, академиком станешь! Может, хоть тогда сможешь мясо для супа достать!»

Состояние близких зависит лишь от того, насколько быстро уменьшаются номерки на твоих руках. Я убрал фотографии и подошел к окну. Я держался очень прямо и все равно ощущал невыносимую, тяжелую горбатость. Твердое сырое полено, вздувшееся внутри меня, давило легкие; было не продохнуть; было не забыть ни на миг. Я открыл раму; уличная духота дотронулась до духоты в квартире и замерла на пороге окна. Спящие, безмолвные дома витали в прозрачной мгле, пустые улицы, странно просторные, серыми лентами катились внизу. Неподвижность.

Из дома напротив вышла пара.

Парень и девушка, оба в брюках, оба обнаженные по пояс. Они держались за руки. Им оставались минуты. Крылья девушки были напряжены, развернуты просторным мерцающим крестом — даже отсюда было видно, как в густом безветрии шевелится, переливаясь бархатными волнами, нащупывая направление, ориентационная шерстка. Они заметили меня, парень что-то сказал негромко, девушка звонко засмеялась в бескрайней ночной тишине и, помахав мне светлой рукой, крикнула: «Счастливо оставаться!» «Квакай дальше, отец!» — крикнул парень. Он отставал немного, с его плеч будто громадный бесформенный тюк свисал до земли. Больше они на меня не оборачивались. Девушка прижалась грудью к локтю парня, и, заглядывая друг другу в глаза, они стояли и ждали.

Где-то вдали, за райкомом, прогрохотал, лязгая раздрыганным железом кузова на измолоченном асфальте, порожний грузовик. И снова все замерло и затихло.

Трудно сказать, когда именно началась эпидемия. Сначала, пока случаев были единицы, взлеты объявлялись мистикой, досужей болтовней, вроде Бермудского треугольника или летучей посуды, — но теперь по стране, по данным ЮНЕСКО, в иные дни доходило до полутора сотен. Новая загадка свалилась как снег на голову. Одни валили на нитраты и вообще на захимиченность бытия; другие кивали на дальние последствия Чернобыля и Карачая, а то и вообще на мутагенное воздействие полузабытых, казалось, лишь в архивах оставивших след ядерных испытаний эпохи пятидесятых; а подчас полушепотом поговаривали, что скорее дело в некоем психогенном воздействии. Существует ли возбудитель? Если да, то как он передается? Если нет, то по какому принципу недуг выбирает очередную жертву? Что представляют из себя винг-эмбрионы? Как внедряются они, как укореняются? Как и за счет чего происходит прорастание? Что обеспечивает подъемную силу и энергию переноса, ведь не по ветру же он идет, ведь не секрет, что вектор сдува, насколько можно судить по запоздало включенной статистике, никогда до сих пор не был ориентирован внутрь страны, и поэтому некоторые идеологи уже вещали с видимой доказательностью, будто славянство сгенерировало наконец некое особой компрессии очистное биополе, вытесняющее на задворки мира всех изнеженных, тонкокожих и нервных полукровок… Как и почему крылья безболезненно, за несколько часов, отмирают после переноса?

На все эти вопросы ответов не было. Но последствиям заражения невозможно было препятствовать. Предпринимались попытки, особенно на первых порах, стихийно, подстерегать больных в момент отрыва и придавливать к земле чем-нибудь тяжелым — гусеницами бульдозеров, ковшами экскаваторов, бетонными балками или шпалами… однако не удавалось избежать членовредительства. Предпринимались попытки изолировать больных в наглухо запертых помещениях без окон — но сила полностью созревших эмбрионов была такова, что они либо проламывали перекрытия и словно из пушки выстреливали искромсанного человека в небо, либо расплющивали его насмерть, лопаясь при этом сами и заливая помещение кровью и странной светящейся лимфой… Предпринимались попытки ампутации эмбрионов на разных стадиях созревания. Одну из них осуществил на Песочной мой школьный приятель, блестящий хирург-онколог; по категорическому требованию родителей, не желавших, чтобы их ребенок оказался изнеженным полукровкой и тем бросил и на них некую тень, он пробовал удалить семичасовые эмбрионы у двенадцатилетней девчушки, книжницы и хохотуньи… Мать отравилась потом газом. А мой друг перестал оперировать навсегда, он поседел, и пальцы начинали дрожать при одном виде инструментов. Девочка погибала три дня, с почти непрерывным криком, наркоз не действовал, никакими обезболивающими не удавалось купировать шок, и швы на спинке раз за разом непостижимо лопались с отчетливым треском — будто взрываясь изнутри, выхаркивая на простыни, на стены палаты переставшую сворачиваться кровь, волокнистые клочья черных тканей, осколки распадающихся, как труха, лопаток и позвонков…

Шерсть на крыльях девушки установилась, вздыбленно замерла. Девушка мягко взмыла — парень удержал ее за руки, видно было, как его тряхнуло. Она что-то сказала, он смолчал, с усилием подтягивая ее обратно вниз, к себе. Тюк за его спиной трепетал. Девушка снова засмеялась, нагнулась под своей упругой плоской крышей и — мне плохо было видно теперь их головы, крылья заслоняли, — кажется, поцеловала парня.

Словно этого ему и не хватало. Уродливая груда на его спине вдруг с мощным утробным хлопком развернулась, выбросившись в стороны двумя громадными лопастями; по мгновенно напрягшейся шерсти прокатилась стремительная, светящаяся от искр волна, и, не разнимая рук, оба свечой пошли вверх — сначала неспешно, потом все быстрее. Парень захохотал, заулюлюкал молодецки — казалось, он должен перебудить полгорода; а когда они пролетали мимо моего окна, сунул руку в карман и, продолжая победно вопить, что-то прицельно швырнул. Две маленькие плоские тени, как летучие мыши, прошелестели у моего лица и обессиленно шлепнулись на пол.

Это были их паспорта. Когда я снова высунулся, в пепельно-голубом предрассветном небе виднелась лишь продолговатая сдвоенная точка. Я кинул в рот сразу две таблетки валидола и разгрыз на осколки, чтобы растворялись поскорее. А потом — потом, едва не сбившим меня с ног ударом, зазвонил мой отключенный телефон.

Спаситель

— Здравствуйте, Глеб Всеволодович, — сказали там. — Узнали?

— Конечно, Александр Евграфович, — ответил я и на обмякших ногах опустился в кресло. — Доброе утро.

— Ценю ваш такт, — сказали там. — Утром еще и не пахнет. Но с вечера я не мог вас застать — сначала занято, потом — никого… Поэтому решился побеспокоить ночью — время, как вы лучше меня понимаете, дорого.

— Почему время дорого? — с каким-то предсмертным нахальством делая вид, что ничего не понимаю, спросил я.

— Мы в курсе ваших неприятностей, — сказали там.

Животный ужас, вколоченный в грандиозные, беспомощные и податливые, как девичьи лона, спирали ДНК Скуратовым, Ромодановским, Ежовым… да сколькими, сколькими!., на миг погасил рассвет.

— Каким образом? — сипло спросил я.

— О, не волнуйтесь, на сей раз никакого «стука». — По тону чувствовалось, что там улыбнулись. — Что вы! Просто ваш Архипов дал мне знать, что вы в затруднительном положении. Дозвониться до вас он не смог и, поскольку спешил на самолет, передоверил дело мне, памятуя о нашем с вами давнем знакомстве. Я хотел бы встретиться с вами как можно скорее, потому как не исключено, что мы сумеем вам помочь. Хотите, я подъеду?

— Хочу, — сказал я.

Знакомство действительно было давним. Еще в восьмидесятом, в аспирантские мои времена, Александр Евграфович — тогда, кажется, капитан — руководил маленькой группой, которая, до инфаркта перепугав мою мать и деликатно перетряхнув мой дом, удалила из него кучку произведений, в последние годы наперебой публикуемых всеми лучшими журналами. Фатальных последствий не последовало, мне даже дали защитить свой диссер, но изредка, раз в два — два с половиной года, Александр Евграфович позванивал мне как приятель, чтобы задать какой-нибудь вопрос или дать какой-нибудь совет. Первое время я нервничал, потом привык на вопросы отвечать нелепыми советами, а на советы — нелепыми вопросами.

Брезгливо смахнув газетой тараканов, он уселся напротив меня, и кресло придушенно пискнуло, словно в его хрупкую плетеную чашу уселся своими котлами, валами, фрикционами, поршнями и заклепками весь тысячетонный государственный аппарат, выкованный на вековых оборонных заводах.

Государство пришло ко мне снова.

Он тоже постарел.

— Ничего не переменилось, — сказал он, озираясь и закуривая. — Все как стояло, так и стоит. Даже креслице это… Только книг сильно прибавилось. Хватает времени на книги?

— Как когда.

— Понимаю вас, понимаю… У меня тоже руки редко доходят. «ГУЛаг» только сейчас и прочел толком… раньше-то, если попадался, сразу по описи сдавать приходилось. Поднаврал старик в деталях — но в целом проза крепкая.

— А я с тех пор и не перечитывал как-то.

— Что разрешено — то неинтересно? — усмехнулся он, держа сигарету в отставленной руке. Дымок поднимался вверх почти без извивов. Свечой. Я промолчал. — Конечно, вам-то не в новинку… хотя, помнится, в те поры чтение Солженицына вы категорически отрицали. Ну да ладно, это, извиняюсь, теперь для широких масс забава. «Самолет по небу катит, Солженицын в нем сидит. Вот-те нате, шиш в томате! — Белль, встречая, говорит!» — продекламировал он с нарочитым нижегородским прононсом. Затянулся, прищурился, посерьезнел. Кресло пискнуло. — А вы, значит, решили обойтись без самолета?

Я промолчал.

— Негоже, уважаемый доктор, негоже. В такое время покидать страну. Бросать! Когда каждый порядочный человек на счету! А семью, значит, сынишку трехлетнего, значит, — под колеса локомотива истории?

Я промолчал.

— Карьеру вы сделали. Зарабатываете для гуманитария неплохо, да и жена, врач, кое-что в клювике приносит. Не бедствуете. У начальства на счету на хорошем. Мы вам никогда никаких препон не чинили — в симпозиумах участвуете, защищаете честь отечественной науки… Что вам не нравится? Пора перебеситься, пора!

— Не нужен я никому, — вдруг сказал я.

Он даже крякнул.

— А вы, батенька, что думали? Конечно, не нужны! Не те времена, чтобы сидеть в башне из слоновой кости! Изящными искусствами страну не накормить. Но представьте, вынесет вас куда-нибудь, где вам ухитрятся найти применение!

Статьи-то ваши переводят, стажеры ездят благоговейные… письма такие пишут — зачитаешься! Хотя, между нами говоря, я думаю, просто с жиру бесятся… не могу я себе представить, чтобы нормальный, здоровый человек всерьез интересовался, извиняюсь, социоструктурной этикой…

— Странно мы воспитаны, — проговорил я, в то время как вечно трясущийся с перепугу гном, поселившийся в горле еще в октябрятские времена, исступленно орал мне внутрь, навстречу веянию из легких, единственную известную ему фразу: «Молчи, дурак!!!» — так что голосовые связки, на которых два ветра схлестывались в смерч, едва не рвались от напряжения. — То, что трактора делать нужно, вроде бы все понимают. А вот что знания делать нужно — по гаечке, по шестереночке собирать, — вроде личная блажь. Если человек хочет спроектировать трактор, ясно, он должен знать, как это делали до него и что получалось. А если он хочет спроектировать государство — вроде бы можно просто так от балды, из общих соображений. Если человек в проекте гусеницу на кабину нацепил, а плуг вместо руля — явно он придурок, и, когда такая модель не заработает, никому в голову не придет обвинить рабочих, дескать, конструкция замечательная, да исполнители подвели. А если у государства плуг вместо руля и колеса сверху, вполне можно сказать: расчет верный, но вот народ — дрянь, работать не хочет, пьет, дисциплины никакой…

— Давайте пока не будем отвлекаться, — сказал Александр Евграфович. — Голова у вас варит, мы об этом осведомлены, так что пока можете помолчать… И вот, скажем, вынесет вас туда, где вам применение найдут. Это ли нам не плевок? Пишите здесь! В стол пишите, побольше, чтобы груды начатых разработок лежали, черт возьми, может, и пригодятся! — Он разгорячился, видно было, что говорит о наболевшем. — Малевич полвека в запасниках гнил — а теперь выставки, выставки, валюта стране! Булгаков, когда помирал, не всем даже почитать мог дать свой гениальный роман — а глянь: на все языки мира переведен, вот она, советская литература, какая, не Фадеев проспиртованный! Или этот… ну, первый в мире словарь крючков каких-то восточных составил… расстреляли его случайно как японского шпиона, но нынче-то сорок мировых университетов на его пыльные тетрадки молятся! А вы?! Вам все при жизни подай, на блюдечке, как зарплату! Негоже!

— Булгакова жена любила, — сказал я. — Она его рукописи берегла. Она по редакциям ходила…

— Ну, тут уж что можно сказать, — развел он руками. — Романтическая натура, до революции воспитана. А может, он просто, извиняюсь, как мужик покрепче вашего был? Вы витаминов побольше ешьте… чем на крылышки-то соки тратить. Коньячок тоже помогает — грамм пятьдесят перед… ну, перед.

— Ох, не травите душу, Александр Евграфович. Что ж я, нарочно, что ли? Вам ли не знать, что это болезнь…

— Болезни лечить надо, Глеб Всеволодович.

— Надо, — согласился я. И вдруг сорвался: — Да я бы черту душу заложил, чтоб отстричь этот горб!.. Вы что, не понимаете?! Душу бы!.. — У меня перехватило горло. День был слишком тяжелым — нервы рвались, и опять, как кислотой, подступившими слезами прожигало глаза изнутри.

Он помедлил.

— Ну что ж, это ответ. Значит, я не ошибся в вас.

— Дайте закурить.

Он протянул мне широкую, сверкающую синевой и золотом пачку «Ротманса». Дал огня. Мне тоже захотелось сидеть непринужденно, развалясь, с сигаретой в расслабленной руке. Этот срыв был непереносим, унизителен. Но сигарета не помогла, тряслась в воздухе вместе с пальцами, и дым шел не свечой, а робким барашком. Только голова закружилась еще сильнее.

— Думаю, мы сможем вам помочь, — сказал Александр Евграфович.

— Каким же это образом? — спросил я холодно, кинул ногу на ногу и попытался расслабиться. И опять непринужденной позы, подобавшей беседе двух равных, не получилось — я забыл про горб; он уперся в спинку и оставил меня высунутым вперед.

— Терапевтическим.

— Умирать я тоже не хочу, — проговорил я. — Тем более в муках.

— Речь не об операции. Разработан новый метод. — Александр Евграфович глубоко затянулся и помолчал, тщательно обивая пепел в карандашницу. — Риск, конечно, есть, но… В сущности, нам нужен доброволец. Когда Архипов позвонил мне, я понял, что это судьба. Я был уверен в вас и даже определенным образом поручился за вас генералу. Почему-то… почему-то те, кто недоволен страной, когда приходит час испытаний, как правило, наиболее склонны жертвовать собой ради нее.

Не сговариваясь, мы глубоко затянулись оба. Как равные. Пепел медленным карликовым снегопадом осыпался мне на колени.

— В чем состоит метод?

— Консервация зародышей. Горб, конечно, останется, но… горбатых вы, что ли, не видели? Умные, вежливые люди, просто с физическим недостатком. Мало ли у вас физических недостатков? Но зато останетесь здесь. С друзьями, с семьей!.. Да что я вам объясняю… Потому я так и спешил: чем раньше начнем, тем меньше горб, он же у вас пухнет как бешеный…

— Кем разработан?

Александр Евграфович помолчал. Снова тщательно отряхнул пепел.

— Опытными специалистами.

— Если эмбрионы будут убиты, ткань может загнить. Заражение… гангрена… Мне не очень верится.

— Вас будут наблюдать.

Он помолчал, и мы опять, не сговариваясь, затянулись одновременно.

— Риск, конечно, есть, — честно повторил он. — На животных тут проб не проведешь.

Алый клок восхода неспешно влетел в комнату сквозь узкую щель между домами напротив. Вдали грохотал первый трамвай.

— Вы вправе отказаться, — проговорил Александр Евграфович. — Хотите лететь — летите. Но уж тогда имейте совесть сознаться: хочу улететь. И никто вам слова худого не скажет… — Скулы у него запрыгали, и вдруг он хлопнул ладонью по столу, выкрикнув с болью: — Но мы должны остановить отток, должны! Ведь если так пойдет, здесь, может, вообще никого не останется, кроме безнадежных алкоголиков и большого начальства!

— У меня условие, — хрипло сказал я.

— Я вас слушаю.

— Я должен повидаться с семьей.

Он покивал:

— Понимаю вас, понимаю… Разумеется, Глеб Всеволодович. «Волга» с шофером ждет в проходном дворе, распоряжайтесь.

Я отвернулся. Пепельное душное солнце всплывало над крышами.

— В случае… нежелательных последствий, — сказал Александр Евграфович, — о вашей семье позаботятся. В этом можете быть уверены, товарищ Пойманов.

— Надеюсь, — сказал я и встал.

И не смог сделать ни шагу. Ноги будто приросли.

Александр Евграфович понял; слышно было, как он грузно поднялся из кресла у меня за спиной. Кресло освобожденно пискнуло. Оно пищало одинаково и когда его сдавливали, и когда его освобождали.

— Я жду вас в машине, — тяжко вздохнув, проговорил Александр Евграфович и, не глядя на меня, чуть горбясь, вышел из комнаты. Через секунду в коридоре лязгнула дверь, и стало совершенно тихо. Только отдаленный, пробуждающийся шум улиц нарастал.

Обвел взглядом кабинет. Нестерпимо захотелось посмотреть фотографии. Поправил бумаги на столе, завязал тесемки на папке с недочитанной диссертацией. Все было на своих местах — стеллажи, книги, в карандашнице еще чуть дымилось. Розовый свет захлестывал стены. Я поднял трубку и тут же положил обратно на безмолвные рычаги. Телефон снова был отключен.

«Волга» покатила по быстро заполняющимся магистралям, аккуратно обгоняя переполненные трамваи и троллейбусы, вежливо притормаживая в узостях, птицей перелетая мосты. Александр Евграфович вновь попытался закурить; плотный бьющийся поток из полуоткрытого окна сметал пламя зажигалки, и Александр Евграфович, пощелкав немного, с неприязненным лицом закрутил стекло вверх до упора.

— Дайте и мне, — сказал я так, будто это уже само собой полагалось мне по рангу. Он протянул пачку, дал огня. Затянулись одновременно.

— Давно курите, Глеб Всеволодович? — спросил он, не глядя на меня. Курить было неудобно — машину колотило на латаном асфальте, упругая спинка сиденья то и дело, как боксер в грушу, била меня по горбам, и я мазал фильтром мимо рта.

— Всякий, кто этим воздухом дышит, курит, — ответил я. — И днем и ночью «беломорина» на губе.

— А все же не нравится вам здесь, не нравится, — с горечью произнес Александр Евграфович. Я промолчал. Нас с силой повезло по сиденью вправо — «Волга» слетела с Ушаковского моста, нырнув под только что зажегшийся желтый свет, и зарулила, почти не тормозя, на Приморский проспект. Сколько было связано с этим местом, с этим поворотом даже — здесь всегда отдых был близко впереди, залив, необозримые песчаные пляжи с валунами, чистые леса… Слева тянулись за узкой зеркальной полосой Невки зеленеющие Острова; мелькнула, утопая в разливе сирени, прибрежная беседка с эхом, которую когда-то показала мне жена, — накатывала ночь, беседка плыла, медленно рассекая серую воду и серое небо, я ломал цветущие ветви и говорил: «О!», и потолок беседки отвечал: «О!», и жена отвечала: «Ого!»

Проскочили буддийский храм. Шофер крутнул баранку, огибая что-то, но опоздал, и нас кинуло вверх на плохо подогнанном, перекошенном канализационном люке.

— Болит… штука-то? — осторожно спросил Александр Евграфович.

— Нет. Онемела совершенно. Мешает только.

Он затянулся; приоткрыв окно, коротко выставил сигарету наружу, и ветер слизнул седой хвостик пепла.

— Спешить надо.

— Делаю, что могу, — сказал шофер. Я впервые услышал его голос.

— Я не тебе, Володя. Ты работай. — Он повернулся ко мне. — Я даю вам час.

— Три, — сказал я.

— Я думаю, торг здесь неуместен, — литературным голосом сказал Александр Евграфович. Я усмехнулся кривовато, а Володя вдруг громко рассмеялся и на короткий миг обернулся к нам, вспышкой показав веселое смуглое лицо.

— Машин мало, — сказал я. — Странно. Когда-то в такую погоду шел сплошной поток…

— Ездить особо некуда стало, — угрюмо проговорил Александр Евграфович. — Залив прокис, в озерах то гепатит, то менингококк…

— Да не в этом дело, Александр Евграфович, — снова подал голос Володя. — Народ в Сосновом Бору в ХЖО купается, и ничего…

— Что это? — спросил я.

— Хранилище жидких отходов, — ответил Александр Евграфович. — Могильник.

— Во-во! Так даже нравится — всегда вода теплая, говорят… А вот налоги на дороги опять так вздули! Кто может столько выложить, кроме мафиози? Сейчас же все законы в расчете на них пишутся! Единственный дееспособный слой, остальные — государству лишняя обуза… И все равно — все как в прорву улетает, вы посмотрите на покрытие! Это же убийство, а не покрытие! Частники сейчас от машин избавляются…

Мы затянулись одновременно.

— Единственная хоть сколько-нибудь убедительная теория, — вдруг сказал Александр Евграфович, — то, что улеты — это какая-то приспособительная реакция. Эскулапы наши считают, будто заболевают те, у кого оказались исчерпанными адаптационные возможности. Если жарко — человек непроизвольно потеет. Если холодно непроизвольно начинает стучать зубами и подпрыгивать. Ну а если сил нет как хреново — непроизвольно взлетает абы куда… Так примерно.

— Интересно, — процедил я.

— Да уж куда как интересно, — угрюмо сказал он; прикурил вторую сигарету и, уже не спрашивая и не дожидаясь просьбы, протянул мне пачку. Я закурил. Во рту щипало и жгло. — Ведь сердце кровью обливается! Царь жал, душил, голодом морил — сидели смирненько, трудились. Сталин жал, душил, голодом морил — сидели, коммунизм строили с пеной у рта. А теперь, когда всем бы действительно навалиться плечом к плечу… полетели. Пташки!

— Может, это как облучение? — предположил я хмуро. — Дозы накапливаются, накапливаются… оседает, оседает стронций в костях, и вроде даже привычно с ним, подумаешь — обычное дело стронций, без него вроде и никак уже… а потом все-таки — бац!

— Глеб Всеволодович, — чуть помедлив и почему-то понизив голос, всем корпусом повернувшись ко мне, произнес Александр Евграфович. — Скажите честно. Что называется, не для протокола. Вы действительно считаете, что… наша жизнь — это… извиняюсь… стронций?

Я промолчал.

— А я вам вот что скажу! — почти выкрикнул он, подождав и поняв, что ответа не дождется. — У них там есть и другие теории! В апреле группа медиков из Лос-Анджелеса опубликовала статью, где доказывается, что наши улеты — это начало некоего грандиозного, глобального процесса перемешивания. Генофонд вида ощутил региональное закукливание генной информации и пытается его парировать. Дескать, в условиях нашего стремительно меняющегося техногенного мира человек не успевает развиваться синхронно со своими произведениями, приспосабливаться к ним, и чтобы подстегнуть приспособление, надо усилить мутагенный фактор. А что для этого? Для этого как можно быстрее и хаотичнее перемешивать расы, народы…

— Тоже интересно, — сказал я. — Но очень сложно.

— Для вас сложно, — почти со злобой сказал Александр Евграфович. — А вот там обыватели быстро разобрались, что к чему. Зар-разы сытые! Как представили себе, что, ежели так, скоро тоже начнут взлетать из своей Айовы, из Новой Зеландии своей и опускаться у нас в Нечерноземье или, извиняюсь, в Кулундинской степи… Ведь от страха офонарели! От наших там шарахаются сейчас — заразиться боятся. Позавчера, — он совсем почернел и буквально грыз фильтр, — позавчера был первый достоверно зафиксированный случай линча. Близ Кальтаджироне парнишка сел, даже крылья не отвалились еще. Зверье… Не приближаясь ближе чем на сорок метров, его спалили из армейских огнеметов и потом еще минут десять прожаривали труп и почву кругом, пока кости не истлели! Мы случайно сняли со спутника…

Я смолчал. Я представил себе молодую пару, так безоглядно, так предрассветно взлетевшую сегодня. Потом я представил Кирю.

— Я вам больше скажу, — проговорил Александр Евграфович. — ВОЗ уже дважды делала представления нашему правительству. Чтобы мы как-то их оградили… Дошли до того, что намекнули даже… — Он мотнул головой, сгоряча не в силах связно подбирать слова. — В общем, чтобы силы ПВО страны сбивали улетчиков над границей. Сами они мараться на государственном уровне не хотят — но дрейфят! И, понимаешь ли, мы же сами, нашими же МИГами чтоб сбивали наших же людей! В целях, извиняюсь, укрепления доверия между Востоком и Западом… И я не уверен, что у наших хватит духу отказывать раз за разом.

Я думал о Кире и не мог думать ни о чем ином. И вдруг почему-то вспомнил — всей кожей вспомнил, всем телом — как легко и сладко было вчера с Тоней. Постоянно болевшее, словно проткнутое сердце на миг упало со своего вертела в пляшущий костер.

В Сестрорецке мы забуксовали среди массы людей. Даже не понять было, что стряслось, — кто-то хохотал возбужденно, кто-то всхлипывал, кто-то горячо говорил… Поодаль, встав на урну, бородатый кряжистый человек выкрикивал речь, но его было почти не слышно.

— В чем дело? — жестко спросил Александр Евграфович, выглянув в открытое окно, пока «Волга» пробиралась, слегка лавируя, между неохотно расступающимися людьми.

— Спидоноску придушили! — с кретинической радостью крикнул лохматый небритый парень в шортах и драной майке, поверх которой болтался нательный крестик.

— Что? — крикнул Александр Евграфович. Вены на его шее набухли, стали лиловыми. Паренек в восторге ударил кулаком по капоту «Волги». Сосредоточенный Володя вздрогнул и ругнулся вполголоса, будто ударили его самого, — но даже не повернул головы.

— Вроде женщина-то приличная, колечечко на руке, — с готовностью застрекотала аккуратно одетая бабка и, одной рукой катя коляску с равнодушно глядящим оттуда младенцем, потащилась с нами рядом. — А выходит из раболатории, где анализ-то берут, — и плачет! Ясно дело — положительный! Ну а у ребят-то у наших тут в кусту дежурство организовано круглосутошно, блюдемся…

Перекрывая гомон, бородатый поодаль надсаживался, триумфально размахивал рукой. До нас долетали обрывки: «Физическое и нравственное здоровье русского народа идут рука об руку… Кризис требует кардинальных мер, и любые будут оправданы, ибо ставка предельно высока… На действенную помощь Кремля, раболепствующего перед инородцами, рассчитывать не приходится!.. Мы вправе спросить: Горбачев, где обещанные презервативы? Ты отдал их казахам!.. Убийственный вирус СПИДа, выведенный в тайных масонских лабораториях еще при Лорис-Меликове, которого в действительности звали, как известно, Лейба Меерзон…»

Мы прорвались. Володя, наверстывая время, погнал на предельной скорости. Асфальт летел под шипящие, утробно екающие на выбоинах колеса.

— А презервативов действительно нет, — заметил Володя.

— В том-то и дело, — с тяжелым вздохом отозвался Александр Евграфович.

— Этим-то хоть вы занимаетесь? — большим пальцем показав назад, спросил я.

Володя хохотнул горько. Александр Евграфович, глядя прямо перед собой, долго молчал.

— Эх, Глеб Всеволодович, — сказал он безнадежно, — до всего просто руки не доходят… Что говорить! — Его голос затрепетал от скрытой боли. — Нам ведь даже фонды магнитной ленты заморозили! Можем отрабатывать только тех, к кому подключились когда-то, а захочешь сейчас внепланового «жучка» вколоть — изволь за свой счет…

— И куда все девается, — сказал Володя, не оборачиваясь.

Аккуратно притормозив, миновали заправочную станцию, под фасадным стеклом которой коробился ватман с крупно написанным от руки предупреждением: «Продажа бензина за деньги категорически запрещена!» — так что казалось, будто бензоколонка героически, изо всех своих отдельно взятых сил пытается силком ввести коммунизм, хотя на деле это был просто феодализм азиатского типа, с распределением согласно функциональным привилегиям.

Просвистели мимо поворота на бывшую центральную усадьбу колхоза «Красный луч», ныне сельхозкооператива «Права человека», выпускающего сувенирную картофельную ботву, по четвертаку стебель.

До самого Рощина больше не разговаривали.

Свидание

Здесь был рай. Дощатая пристройка утопала в свежей июньской зелени, утренний воздух благоухал; в тишине перезванивались вечные, нормально крылатые птицы. Киря стоял на цыпочках, положив подбородок на край переполненной бочки и держа в вытянутой руке еловую шишку, сосредоточенно водил ее по воде вправо-влево.

— Кирилл, — сказал я, — здравствуй.

Он обернулся ко мне.

— Шишка купается, — сообщил он так, будто мы расстались полчаса назад. Сначала я обмер, мне показалось, что он где-то упал совсем недавно и стесал кожу с лица. Но это был диатез. Вот тебе и свежий воздух.

— Замечательно, — сказал я, — шишке хорошо. А у тебя рукава мокрые.

— Рукава не мокрые, — серьезно возразил он.

— Ты чем-нибудь другим заняться не хочешь?

— Другим не хочешь.

Рукава были насквозь мокрые. Я закатал ему рукава. Номерков у него на руках еще не было, так что можно.

Жена сидела у газовой плиты нога на ногу, к двери спиной, и что-то читала. На плите булькало, из-под слегка сдвинутой крышки кастрюли курился парок. Газ шел еле-еле. А кран был открыт полностью. Баллон пора менять.

— Здравствуй, — сказал я. Жена обернулась. Будто мы расстались полчаса назад.

— Привет, — приветливо сказала она, не закрывая книгу. — Какими судьбами?

— Заехал проведать, — объяснил я, стараясь держаться очень прямо и как-то втянуть предательски раздувшие пиджак горбы на лопатках. — Друг подбросил… ненадолго. У него тут дела, он на машине. Через час обратно.

— Какие у тебя друзья появились, пока нас нет. С машинами. Мужчина или женщина?

Она подзагорела. Чуть-чуть. Но выглядела она страшно устало, просто-таки измочаленно. Под глазами темные круги, губы бледные…

— Мужчина, представь. Как вы тут? Не болеете?

— В пределах допусков, — ответила она. — Горло все время, особенно с утра. Тепленького попьешь — вроде проходит… А этот совсем не спит. И мне не дает, естественно… Ну как водится.

— Бедняга… Комары не заели?

— Начинают заедать. Хозяин говорит — это еще что, вот через недельку…

— Что читаешь?

Она закрыла книгу и пихнула ее куда-то в груду посуды на столе.

— Некогда мне тут читать. Стирка-готовка-прогулка, прогулка-стирка-готовка…

— Суп варишь?

— Третий день один пакет мусолим. — Она сунулась в ведерко за плитой и показала мне пустой пакет из-под супа «Новинка». — В лабазе — шаром кати. Сперва еще более-менее, а сейчас дачники наезжают экспоненциально… Ты ничего не привез?

— Нет. Как-то не догадался.

— Во! — Она постучала костяшками пальцев по столу, намекая, что я дубина. — В морозилке же курица лежит!

— Знаешь, даже не посмотрел.

— Привези. Просто хоть траву лопай…

— Кору с деревьев.

— Лебеду.

— А ты знаешь, как лебеда выглядит?

— У хозяйки спрошу.

— А как они фураж достают?

— Черт их знает. Неудобно спрашивать. Ты же знаешь, сейчас у всех свои маленькие хитрости… Они уж пару раз мне подбрасывали. Тоже не очень жируют, знаешь…

Протопал под оконцем Киря, повозился на лавке около двери и заглянул к нам.

— Шишка загорает, — сообщил он, подошел к матери и полез к ней на руки прямо в башмаках. Она вяло отбивалась. Я перехватил его за плечики.

— Кирюша, не надо. Мамочка очень устала.

— Мамочка очень не устала.

— Мамочка очень устала, — убеждающе повторил я, держа его к себе лицом и глядя в глаза. Он моргал, губки — бантиком; слушал смирно. — Мамочка все время о нас заботится, а на это надо очень много сил. Мешать нельзя, мамочка нам готовит вкуснющий суп, у нее это так замечательно получается…

Еще когда Киря был в проекте, мы с женой много говорили о том, что при ребенке, с самого рождения, очень воспитательно будет с настойчивостью произносить друг о друге только хорошее, как можно больше и чаще, и очевидно отдавать друг другу, например, лучшие куски, лучшее место перед телевизором… Я свято держался этой линии, жена тоже старалась — правда, с модификациями. Она говорила: «Папочка у нас очень умный, только руки у него не тем концом вставлены» — и лукаво косилась на меня; или: «Папочка у нас хороший, но затюканный». Тексты о лучшей доле она тоже переосмыслила: «Сегодня папочка заслужил вот этот вкусный кусочек мяса…» — или: «Этот замечательный ломтик папочка честно заработал…» Сначала я обижался, но быстро привык; да и не лаяться же из-за обмолвок всякий раз, тем более что проскакивают они быстро, незаметно, беззлобно… да и, что греха таить, зачастую справедливы…

Кирилл послушал-послушал, заскучал и вышел на улицу, аккуратно притворив хлипкую дверь.

— Он стал чище говорить, — заметил я. — Почти все слова понимаемы. Все-таки перемена обстановки подстегивает развитие, правильно мы пошли на эту дачу…

Я осекся. Про полезность перемены обстановки мне не стоило сейчас говорить.

Впрочем, жена не обратила внимания на мои слова. Она тем временем расстегнула халат до пояса и спустила с плеч. Лифчика не было.

— Ты все-таки подзагорела немножко, — сказал я. — Сейчас хорошо видно.

— Посмотри, что тут у меня, — сказала она и приподняла левую грудь ладонью. — Бугорок какой-то. Третий день трогать больно, а самой никак толком не заглянуть, зеркало мы с Кирей кокнули.

Я посмотрел:

— Угорь. Закраснелся чуток. Наверное, купальником натерла.

— Тьфу, пакость… Выдави.

— Ой, не могу. Такое место… боюсь больно сделать, правда.

Она покусала губу и натянула халат обратно на плечи.

— Ладно, — сказала она, застегиваясь. — Ни о чем тебя попросить нельзя… Пойду у хозяев зеркало попробую поклянчить. Последи тут, чтобы суп не убежал… Да, кстати, хорошо, что приехал. Видишь, баллон издыхает совершенно. Сходил бы на газостанцию, а? Тем более ты на колесах.

— Попробую, — сказал я. — Во всяком случае, переговорю.

— Пустой вон в углу. Вот проверочный талон, вот свидетельство на право пользования. — Она тяжело поднялась, шагнула к двери. — Не скучай.

— Постараюсь.

— Как ты сутулишься, — проходя мимо меня, заметила она. — Говорю тебе, говорю…

Я улыбнулся:

— Горбатого могила исправит.

Она фыркнула. Противно заскрипела дверь, от сотрясения задребезжало плохо закрепленное стекло в окошке. Я прилег на лежанку. Солнце било сквозь листву, радостные безветренные пятна света лежали на стене неподвижно. Сдержанно, мягко бормотала кастрюля. Было так уютно, так спокойно и тихо, что мне показалось, будто я смогу сейчас уснуть. Все-таки добрался. Ноги гудели, гудела голова. Едва слышно что-то как бы переливалось или перекатывалось в глубине спины. Вошел Киря, у меня не было сил даже голову повернуть к нему. Он протопал ко мне, встал у лежанки, посапывая и ласково заглядывая мне в лицо.

— У! — сказал я.

Он засмеялся и ответил:

— У!

— Ы-ы! — сказал я, выпятив челюсть, и двумя пальцами пощекотал его живот, проглянувший, как луна сквозь тучи, между разъехавшимися полами рубашки. Он вывернулся. Наклонился ко мне; ухмыляясь, медленно сунулся носом мне в нос. Когда носы уткнулись друг в друга, он нежно сказал:

— Дысь.

— Дысь, — ответил я с наслаждением. Это у нас было такое приветствие. Нос у него был маленький и гладкий, а глаза большие. А щеки и подбородок — словно ошпаренные. Можно сделать великое открытие, можно повеситься, можно выйти на площадь с транспарантом «Долой!!!» — диатез это не лечит. Диатез лечит только уменьшение номеров на руках. Киря полез на лежанку, я подцепил его рукой, помог. Он уселся у меня под мышкой. Со двора донесся заискивающий голос жены: «Просто не знаю, как вас благодарить… Вы меня так выручили…» Я приподнялся было на локте, чтобы в окошко посмотреть, чем ее облагодетельствовали, — и лег обратно, почувствовав вдруг: неинтересно. Мало ли чем. Может, угорь выдавили. Киря сидел, подпирая одним башмаком мой бок, и с удовольствием строил мне рожи. Мысль о том, что я скорее всего сижу с ним в последний раз, была непереносима; я старался не думать, не вспоминать и только самозабвенно строил рожи ему в ответ.

Вошла жена с пластиковым пакетом, тяжело опустилась на расхлябанный стул.

— Ох, — сказала она и, вдруг глянув на меня исподлобья, улыбнулась почти виновато. — Замоталась я тут совсем… Коленка болит. Вроде и не стукалась… Ладно. Во! Десяток картошек хозяева отвалили. Ублажить любимого чулувека.

— Ой, нет, я не буду, ешьте…

— Ну, как знаешь. — Она поставила пакет у стены, и он с внутренним раскатывающимся стуком осел на полу. — Пригодится… А в следующий раз обязательно куренка захвати.

— Хорошо.

— Как ты-то живешь? Нормально?

— Нормально, — ответил я. — Суечусь…

— Ничего стоящего опять не успел?

— Да нет…

— Уж и мы не отсвечиваем, а ты все равно сачкуешь. Жаль. — Она вздохнула, а потом, потирая колено, озабоченно оглянулась на плиту. — Мечта юности была — сдувать пылинки с гениального тебя.

— Ну… кое-что… Французы вот приезжа…

— Совсем газ кончается. Так заправишь баллон?

— Не заправишь, — сказал Киря, почему-то решивший, что просьба обращена к нему.

— Заправишь, — сказал я и встал.

Володя, привалившись задом к капоту, медленно курил, с удовольствием озираясь на безмятежный зеленый мир. Тихонько зудело в машине радио. «…Хорошо, что мы после этих бурных дебатов, высказав самые полярные точки зрения, пришли к выводу о необходимости осторожного, взвешенного, максимально продуманного подхода. Теперь надо определиться…» Александр Евграфович, запрокинув крупную голову на спинку заднего сиденья, приоткрыв рот, беззвучно дремал в распахнутой машине. Впрочем, дремал он профессионально. Шагов за пять он услышал меня, закрыл рот, потом открыл глаза, потом легко вылез из машины.

Я чувствовал себя последним идиотом.

— Ну как она? — осторожно спросил Александр Евграфович.

— Ничего, — ответил я.

— Мужественная женщина.

Володя, отшвырнув окурок подальше, поглядел на меня уважительно и полез на свое место.

— Тут вот какое дело, — промямлил я и выставил перед собою красный, чуть облупленный баллон. — Газ кончился, мне надо сперва баллон заправить. И вы знаете… раз уж мы ездим… все равно ведь: часом раньше, часом позже, мне горб не страшен. Курицу надо из города привезти, я в холодильнике забыл.

Руки Володи свалились с баранки.

Александр Евграфович затрудненно сглотнул:

— Вы… серьезно?

— Им лопать нечего! — заорал я, тряся баллоном.

— Да что она, курицу сама купить не может? — побагровев, гаркнул Александр Евграфович и нервно полез за сигаретами.

— Вы в здешний магазин заходили? На полках только искусственные цветы, кооперативные свечи да «Стрела» с «Беломором»!

— И за «Беломор» спасибо скажите, — пробормотал, раскуривая «Ротманс», Александр Евграфович. Руки у него тряслись от возмущения.

— Дайте сигарету.

Он спрятал пачку в карман. Цепко, с прищуром посмотрел на меня, выдохнул дым. Как когда-то.

— Слушайте, Пойманов. Вы помните, какие книги мы у вас изъяли?

Ума не приложу, как я не засветил ему баллоном. Наверное, очень устал.

— Помню, — сказал я. — «Континенты» с Гроссманом, Замятина, обоих Оруэллов «посевского» издания… «Слепящую тьму» в машинописи… Роя Медведева пару отрывков…

— Ведь замечательная литература! — выкрикнул Александр Евграфович, размахивая сигаретой прямо у меня перед носом. — Умная, честная! И вы тянулись к ней! Рисковали, сознательно рисковали — но тянулись, понимания вам хотелось, истины, высокого чего-то! Масштабного! Помню, привели вас — щенок, соплей перешибешь… видно, как поджилки трясутся, но — гордый! Нога на ногу, собой владеет — сто процентов, даже голос не дрожит. И на мордочке прямо написано: сейчас, дескать, меня пытать начнут! А завтра про меня «Голос Америки» на всю страну бабахнет — узник совести, последний гуманист в империи зла… Я вас уважал, клянусь! Так ведь и не сказали, откуда к вам попали эти произведения! Ужом крутились, а ни гугу. Я ведь собирался на вас представление писать, загремели бы вы, как оно водилось… да Архипов за вас просил. Такой, говорил, талантливый вьюнош, одумается еще. Но вы, извиняюсь, так одумались! Ведь все же у вас есть: талант, положение… книги — читай не хочу… Свободу вам дали, свободу! Вам бы сейчас, кровь из носу, пахать для страны! А в голове у вас что? «Курица, курица»! — гнусавым голосом передразнил он. — Смотреть тошно!

Он умолк и опять жадно затянулся. Я следил взглядом каждое движение его сигареты. Не знаю зачем. Наверное, оттого, что он не дал мне закурить.

— Вот что, Пойманов, — сказал он и кинул окурок себе под ноги. Взялся за ручку дверцы. — Идите вы к черту. Никто и нигде вас не сможет применить. Дохлый вы номер.

— Да почему же меня обязательно применять? Я ведь живой!

Володя, пользуясь тем, что шеф не видит, со значением посмотрел мне в глаза и постучал себя по лбу согнутым пальцем.

— Пока вы не доказали свою ценность для страны, — жестко сказал Александр Евграфович, — живой вы или не живой есть ваше личное дело. Сначала подвиг, а уж потом, если руководство изыщет резервы или сочтет целесообразным у кого-либо изъять, — курица. А вам все наоборот хочется: сначала курица, а уж потом, если ваша левая нога захочет, — подвиг. Так держава не устоит. На всех вас кур нет у нас. И не должно быть.

Что-то удивительно родное, удивительно домашнее было в этих словах…

«Сегодня папочка честно заслужил этот кусочек мяса». Как одинаковы те, кто не любит, но использует. Презирает, но нуждается. Замордован и обессердечен настолько, что не может не стремиться паразитировать.

Некогда я твердил себе изо дня в день: мы навсегда в ответе за тех, кого приручили. От этих слов, пронзивших меня еще в детстве, бодрей бегалось. Но в реальной жизни оказалось иначе: мы навсегда в ответе за тех, кто приручил нас. Им на нас плевать… а мы за них переживаем. Не голодно ли им? Не устали ли они, не нужна ли им помощь? А они, когда в нас проходит нужда, безболезненно посылают нас подальше — и от души обижаются, если мы исчезаем не мгновенно. Безвольные дураки мы, с рабьей и рыбьей кровью? Или на нас мир стоит? Сколько нас осталось?

— А вас не беспокоит, Александр Евграфович, что вместо подвигов все просто либо прут, что могут, либо друг у друга рвут?

Его глаза сузились, как в момент прицеливания.

— Отрегулируем, — убежденно сказал он. Презрительно, как на недоумка, посмотрел на меня. — Понимаю, Пойманов, на что вы намекаете. Но спекуляция не так опасна, как перепроизводство. Пусть воруют, пусть перепродают по двадцать раз то, что уже сделано, — лишь бы сами не делали ничего.

— Скажите, — я оглядел «Волгу», шофера, исступленно делавшего мне предупредительные знаки, окурок, породисто отсверкивающий золотым ободком, — вы сами совершили много подвигов?

Он пожал плечами и ответил без рисовки:

— Вся моя работа — подвиг…

— Понятно, — сказал я.

— Что вам понятно? — Он опять вспылил. — Ничего вам не понятно! У меня пятый день бачок в сортире хлещет! Все трубы сгнили… А сантехник, зар-раза, радио не слушает даже нашего, газет не читает, книг со школы в руках не держал… Пьянствует водку и ни хрена не делает. Ничем его не пугнешь… — Загружаясь в машину, он хрипло, протяжно вздохнул: — Житуха наша скотская… В Управление, — велел он совсем иным, железным голосом и беспощадно захлопнул дверь.

И тут я понял, что произошло. У меня что-то словно взорвалось внутри. Я побежал за ними. Бежать не было сил, по бедру бил баллон, и горбы под пиджаком тряслись, как у верблюда на скаку.

— Стойте! — крикнул я. — Ну стойте же! Я никуда не хочу!.. Они же пропадут без меня, пропадут… Не надо курицу, только газ наберем!.. ВЫЛЕЧИТЕ МЕНЯ!!!

Раскачиваясь и скрежеща рессорами на песчаных ухабах проселка, государство уехало от меня. Само. Осела пыль. Задыхаясь, я остановился.

Цвела сирень. И вокруг беседки цвела сирень. «О!» — говорил я. «О!» — отвечало эхо из чаши потолка. «Ого!» — отвечала жена и прятала счастливое лицо в благоуханных кистях…

Распрямиться. Немедленно распрямиться. До города километров шестьдесят, за полтора дня дойду. И полтора назад. В общем, успеваю. Вот только курица на обратном пути может прокиснуть, а весь холодильник мне не донести. Тьфу ты, господи, да если б и донес — включить-то его по дороге куда? Ну, скиснет так скиснет. Я ее пожарю перед выходом.

Да, ведь еще баллон. Телефон снимут. Сегодня мне никак до Синопской не добраться, снимут, сволочи, телефон. Как же они будут? «Неотложку», скажем, вызвать…

Обязательно снять с книжки все деньги. Часть оставить дома, а часть принести сюда.

Привести в порядок все черновики. Вдруг когда-нибудь пригодятся.

Интересно, на какую высоту меня поднимет? Хорошо бы повыше, в стратосферу, там бы я задохнулся…

Не забыть талон на билеты.

Июль 1989,

Ленинград

Все правильно. Именно июль, и именно 89-го.

Борис Натанович, прочитав «Не успеть» в рукописи, задумчиво сказал: «Это первая по-настоящему перестроечная фантастика, которую я встречаю».

А уже в декабре повесть была опубликована в журнале «Нева». Это первая (и пока единственная) моя вещь, которая пошла, что называется, с колес (спасибо Борису Николаевичу Никольскому и Самуилу Ароновичу Лурье). Она даже вызвала, что для фантастики крайне редко, отклики в общелитературной прессе — как водится, самые противоположные. Ортодоксы крыли ее на чем свет стоит за подрыв всех устоев; демократы сдержанно, настороженно похваливали (не из нашей тусовки какой-то приблудился — одобрить надо, но ни в коем случае в свои не принимать, приближаться не дозволять и не давать никаких авансов на будущее, мало ли что еще отколет эта темная лошадка). При этом, как правило, ставили в ряд с кабаковским «Невозвращенцем»; «Невозвращенец», разумеется, этот ряд открывал, а за ним шли прочие, в частности, я.

И никто не обратил внимания (не хотел, не умел, не рассчитывал на гонорар) на принципиальную разницу. И до сих пор не обратил. У Кабакова все беды жизни нашей — от КГБ и, шире, от государства, на самом деле всего-то пытающегося хоть как-то осуществлять свои (в общем-то неотменяемые) функции. Любой хаос и любой беспредел лучше государственных структур. Ничего государство не умеет, кроме путчей, и нечего от него ждать, кроме фашизма, поэтому порядочный человек никогда и ни при каких обстоятельствах не может с ним иметь ничего общего. Собственно, только по этому критерию порядочный человек и может быть определен — как бы он ни куролесил, если он ненавидит свое государство и не согласен с ним сотрудничать ни при каких обстоятельствах (при этом, разумеется, беря от него все, что можно), то — о! Эссе хомо. Если не ненавидит — подлец, приспособленец, сталинист.

А у меня все зло, равно как и все добро — от просто людей. Разных и занимающих разные должности в разных местах и структурах. Не так важно, в каких именно. Первично, какие они люди.

И потому мне и по сей день не стыдно за «Не успеть».

Я отнюдь не утверждаю, что, мол, я прав, а Кабаков не прав. По большому-то счету — правы оба. По большому счету в нашей теплой компании не хватает еще третьего — чтобы сочувственно описал те же коллизии с точки зрения государства. О том, что все его беды — от населяющих его людей. Оно, мол, бедненькое, денно и нощно из сил выбивается, чтобы обеспечить им какой-никакой порядок и достаток (себя при том не забывая, разумеется; а как иначе? — оно о себе не позаботится — так и никто о нем не позаботится, граждане лишь шарахаются, презирают, нос воротят, но при том требуют, требуют, требуют) — и хоть бы слово благодарности, хоть бы изредка кто-то подставил в тяжелую минуту государству плечо… Нет, разве только ножку подставят, подтолкнут при потере равновесия… Ни лаской, ни таской, мол, ни черта от них не добьешься…

В такой позиции тоже есть своя правда.

Правильно демократы не дали мне авансов. Я не оправдал бы их высокого доверия.

Прощание славянки с мечтой

Светлой памяти Ивана Антоновича ЕФРЕМОВА, верившего в возможность качественно нового будущего.

Траурный марш в двух частях

Тибетский опыт

в условиях реального коммунизма

Установка Кора Юлла находилась на вершине плоской горы, всего в километре от Тибетской обсерватории Совета Звездоплавания. Высота в четыре тысячи метров не позволяла существовать здесь любой растительности, кроме привезенных из Чернобыля черновато-зеленых безлистных деревьев с загнутыми внутрь, к верхушке, ветвями. Светло-желтая трава клонилась под ветром в долине, а эти обладающие железной упругостью пришельцы чужого мира стояли совершенно неподвижно.

Неподалеку от девятиметрового памятника Ленину, с изумительной дерзостью воздвигнутого на этой высоте еще в последние годы Эры Разобщенного Мира и до сих пор снабженного скрытыми хромкатоптрическими инверторами, фиксировавшими и отождествлявшими любого, кто хотел бы надругаться над древней тибетской святыней, возвышалась стальная трубчатая башня, поддерживавшая две ажурные дуги. На них, открытая в небо наклонной параболой, сверкала огромная спираль сверхдефицитной бериллиевой бронзы. Рен Боз, скребя пальцами в лохматой голове, с удовлетворением разглядывал изменения в прежней установке. Сооружение было собрано в невероятно короткий срок силами добровольцев-энтузиастов из числа приписанного к АХЧ Академии Пределов Знания спецконтингента, на свой страх и риск переброшенных сюда самим Реном Бозом. Энтузиасты, естественно ожидавшие в награду зрелище великого опыта, облюбовали для своих палаток пологий склон к северу от обсерватории, и теперь привольно катящийся с ледников Джомолунгмы вечерний ветер доносил до ученых едва слышные, но отчетливые в великом молчании гор собачий лай, переливы гармоники и голоса, нестройно, но задорно выводящие чеканные строфы древней песни: «Эх ты, Зоя! Зачем давала стоя начальнику конвоя?..»

Мвен Мас, в чьих руках находились все связи космоса, сидел на холодном камне напротив физика и пытался бездумным, забористым разговором отвлечь смертельно уставшего гения от напряженных, но уже тщетных, по кругу идущих раздумий о близящемся эксперименте.

— А вы знаете, что у председателя Мирового Совета под носом шишка? — закончил он очередную историю, готовый поддержать смех при малейшем признаке веселости у Рена Боза, но тот, не в силах ни на миг переключиться, даже не улыбнулся.

— Высшее напряжение тяготения в звезде Э, — проговорил Рен Боз, как бы не слыша друга, — при дальнейшей эволюции светила ведет к сильнейшему разогреву. У него уже нет красной части спектра — несмотря на мощность гравитационного поля, волны лучей не удлиняются, а укорачиваются. Все более мощными становятся кванты, наконец преодолевается переход нуль-поле и получается зона антипространства — вторая сторона движения материи, неизвестная у нас на Земле из-за ничтожности наших масштабов.

Из зоны энтузиастов донеслись отрывистые команды и металлическое клацанье, свидетельствовавшее о начале смены караула.

— Сегодня мы создадим эту зону здесь, на Земле, — вдохновенно проговорил Мвен Мас и успокаивающе положил руку на острое, худое колено Рена Боза. — На раскрытых сыновних ладонях мы поднесем человечеству взлелеянный нами втайне подарок. Мы шагнем в будущее, Рен. Я не люблю громких слов, но начнется воистину новая эра. Великое братство Кольца, братство десятков разумных рас, отделенных друг от друга пучинами космоса, обретет плоть и кровь.

Рен Боз вскочил:

— Я отдохнул. Можно начинать!

Сердце Мвена Маса забилось, волнение сдавило горло. Африканец глубоко и прерывисто вздохнул. Рен Боз остался спокойным, только лихорадочный блеск его глаз выдавал необычайную концентрацию мысли и воли.

— Вектор инвертора вы ориентировали на Эпсилон Тукана, как и собирались, Мвен? — просто спросил он, словно речь шла о чем-то обыденном.

— Да, — так же просто ответил Мвен Мас.

— Лучшим из онанизонных звездолетов понадобилось бы около восемнадцати тысяч лет, — задумчиво сказал Рен Боз, — чтобы достичь планеты, расстояние до которой мы сегодня просто отменим… Грандиозный скачок. Хоть бы удалось!

— Все будет хорошо, Рен.

— Надо предупредить резервную Ку-станцию на Антарктиде. Наличной энергии не хватит.

— Я сделал это, она готова.

Физик размышлял еще несколько секунд.

— На Чукотском полуострове и на Лабрадоре построены станции Ф-энергии. Если бы договориться с ними, чтобы включить в момент инверсии поля, — я боюсь за несовершенство аппарата…

— Я сделал это.

Рен Боз просиял и махнул рукой. Потом резко повернулся и энергично пошел вверх по каменистой тропинке, ведшей к блиндажу управления. Перед глазами двинувшегося следом африканца запульсировало, то распахиваясь, то почти складываясь, обширное отверстие на брюках физика — ткань просеклась от ветхости, лопнула, и белая, давным-давно не знавшая солнца кожа Рена Боза при каждом шаге высверкивала наружу.

— Ваши брюки прохудились, Рен, — вежливо сказал Мвен Мас, — вы знаете об этом?

Рен Боз, не оборачиваясь и не сбавляя шага, равнодушно пожал плечами.

— Разумеется, — проговорил он. — Но это последний комплект одежды, полагавшийся мне в текущей пятилетке. А Эвда Наль слишком занята у себя в институте и никак не может выкроить время, чтобы поставить заплату.

Мвен Мас украдкой вздохнул. Тут он ничем не мог помочь коллеге и другу. Нормы распределения все урезались. Официально это никак не объяснялось, поскольку официально это никак и не отмечалось, но, судя по разговорам, все ресурсы направлялись сейчас на реализацию программы освоения прекрасной планеты зеленого солнца Ахернар, проведенную через Мировой Совет великим Эргом Ноором несколько лет назад.

У входа в блиндаж Рен Боз резко остановился, и задумавшийся Мвен Мас едва не налетел на него.

— Что это? — голосом, чуть охрипшим от внезапного гнева, проговорил Рен Боз. — Кто приказал?

Пока ученые беседовали внизу, над входом, на высоте пяти метров, вдоль массивного силикоборового козырька протянулось кумачовое полотнище, упруго вздувающееся в такт порывам тибетского ветра. Поднявшись к нему на небольшой гравиплатформе, под присмотром лениво, полулежа курившего «козью ножку» проводника с овчаркой, один из энтузиастов, тяжелой кистью смиряя биение ткани, тщательно выводил изящные буквы всемирного алфавита: «Вперед, к новой победе разума под руководством вели…»

На голос проводник и овчарка повернули головы. Овчарка сдержанно заворчала, а проводник, прищурившись, сказал:

— Инициатива снизу.

— Это нужно немедленно снять, — вполголоса проговорил Рен Боз.

— Не безумствуйте, — так же тихо ответил Мвен Мас.

Проводник положил руку на пульт дистанционного управления гравиплатформой, готовый по первому приказу опустить выжидательно обернувшегося энтузиаста. С кисти капала в ведро белая краска.

— Но это немыслимо, — еще тише проговорил Рен Боз. — Я не суеверен, но даже у меня нет уверенности в успехе. Писать сейчас о победе — это…

— И тем не менее смиритесь, Рен, — уже жестче проговорил Мвен Мас и взял физика за локоть. — Если вы распорядитесь это снять, мы еще первых кнопок не нажмем, как старшина уведомит спецотдел Академии Чести и Права о сопротивлении с нашей стороны проведению наглядной агитации, — и все окончится, не успев начаться.

Рен Боз шумно втянул воздух носом.

— Молодцы! — громко сказал он. — Но поторопитесь. К моменту начала опыта вам необходимо удалиться на безопасное расстояние.

Проводник еще секунду смотрел на ученых, и в маленьких глазах его таяло невнятно-хищноватое разочарование, будто долгожданная рыба сорвалась у него с крючка в последний момент. Потом он запрокинул голову и крикнул вверх:

— Слышал, падаль? Поторапливайся!

По узкой винтовой лестнице, один за другим, ученые спустились в подземелье, и здесь их пути разошлись. Каждый занял свой пост.

Исполинский столб энергии пронзил атмосферу.

Индикаторы забора мощности указывали на непрерывное возрастание концентрации энергии. Как только Рен Боз подключал один за другим излучатели поля, указатели наполнения скачками падали к нулевой черте. Почти инстинктивно Мвен Мас подключил обе Ф-станции.

Ему показалось, что приборы погасли, странный бледный свет наполнил помещение. Еще секунда, и тень смерти прошла по сознанию заведующего станциями, притупив ощущения. Мвен Мас боролся с тошнотворным головокружением, всхлипывая от усилий и ужасающей боли в позвоночнике.

Вдруг точно разорвалась колеблющаяся завеса, и Мвен Мас увидел свою мечту. Краснокожая женщина сидела на верхней площадке лестницы за столом из белого камня. Внезапно она увидела — ее широко расставленные глаза наполнились удивлением и восторгом. Женщина встала, с великолепным изяществом выпрямив свой стан, и протянула к африканцу раскрытую ладонь. Грудь ее дышала глубоко и часто, и в этот бредовый миг Мвен Мас вспомнил Чару Нанди. Мелодичный и сильный голос проник в сердце Мвена Маса:

— Партиясы йо мэй йо?[1]

«Е-мое», — успело пронестись в голове могучего негра, и в то же роковое мгновение сила, куда более могущественная, нежели сила любого из людей, скрутила его втрое и сплющила о нечто твердое. На месте видения вздулось зеленое пламя, по комнате пронесся сотрясающий свист.

Когда расчистили заваленный обломками спуск в подземную камеру, нашли Мвена Маса на коленях у каменной лестницы. Среди энтузиастов было немало врачей. Могучий организм африканца с помощью не менее могучих лекарств справился с контузией.

— Рен Боз?

Начальник охраны хмуро ответил:

— Рен Боз жестоко изуродован. Вряд ли долго проживет.

— Его надо спасти во что бы то ни стало! Это величайший ученый!

— Мы в курсе. Там пятеро врачей. Рядом лежат сто восемьдесят два энтузиаста, добровольно пожелавших дать кровь и органы.

— Тогда ведите меня в переговорную. О, если бы за лечение взялся Аф Нут!

И тут снова все помутилось в голове Мвена Маса.

— Эвде Наль сообщите сами, — прошептал он, упал и после тщетных попыток приподняться замер. Начальник охраны сочувственно посмотрел на великолепное тело, так беспомощно распростертое сейчас на жесткой траве под усыпанным звездами фиолетовым небом, и двинулся к переговорному пункту.

Центром внимания на обсерватории в Тибете сделался небольшой желтолицый человек с веселой улыбкой и необыкновенной повелительностью жестов и слов. Узнав, что наследственная карта Рена Боза еще не получена, Аф Нут разразился негодующими восклицаниями, но так же быстро успокоился, когда ему сообщили, что ее составляет и привезет сама Эвда Наль.

Точное знание наследственной структуры каждого человека нужно для понимания его психического сложения. Не менее важны данные по нейрофизиологическим особенностям, сопротивляемости организма, избирательной чувствительности к травмам и аллергии к лекарствам. Выбор лечения не может быть точным без понимания наследственной структуры и условий, в которых жили предки. Когда Эвда Наль, спеша, выпрыгнула на землю из кабины спиролета, знаменитый хирург сбежал по ступеням походной операционной ей навстречу.

— Наконец-то! — воскликнул он. — Я жду уже полтора часа. Я не мог даже связаться с вами — эфир забит переговорами высоких инстанций по поводу инцидента, а свободные частоты заглушены, чтобы не допустить преждевременной утечки информации о происшедшем.

— Мировой Совет напоминает разворошенный муравейник, — подтвердила психолог, подавая бумаги Афу Нуту, и они вместе вошли в безлюдное, ярко освещенное помещение под надувным сводом. — Везде проверки, проверки… Я думала, что уже никогда не долечу.

Опытным взглядом хирург стремительно просматривал наследственную карту Рена Боза.

— Так… так… в течение тридцати поколений предки на оккупированных территориях не проживали… спецналогами не облагались… спецпереселениям не подвергались… к спецконтингентам не относились… собственностью не владели… в «сигналах» не фигурировали… так… так… — Он мерно кивал седой головой в такт бесчисленным строчкам, которые пробегали его острые глаза. — Угу… Что же, я думаю, можно лечить. Вы вовремя успели. Но тут есть еще один момент… один нюанс… — Он помедлил, не зная, как сказать.

— Я слушаю вас, Аф, — стараясь сдерживать волнение, с достоинством произнесла Эвда Наль.

— Час назад, уже будучи здесь и уже развернув операционную по просьбе здешнего начальства, — непроизвольно понизив голос, начал знаменитый хирург, — я узнал, что опыт, который провел ваш возлюбленный, не был согласован ни с Советом Звездоплавания, ни с Академией Пределов Знания, ни с какой-нибудь иной ответственной инстанцией. Мой потенциальный пациент, находящийся сейчас в состоянии клинической смерти вот за этой стеной, провел его самоуправно. Получается, я сильно рискую. Я, лечивший Рена Боза после его проступка и, более того, в связи с его проступком — ведь травмирован он был именно в результате своего анархического эксперимента, — могу быть привлечен как соучастник. Но. Фактически этим безупречным документом, — Аф Нут потряс наследственной картой Рена Боза, а потом небрежно швырнул ее на стол, — вы покрываете преступника и провоцируете меня на действия, несовместимые с честью коммуниста и врача. Перед лицом закона вы его соучастница, а уж в десятую очередь — я, попавшийся в ваши сети.

Эвда Наль пошатнулась, ее яркие губы затрепетали. Она хотела сказать, что узнала о самоуправстве Рена только сейчас, от самого Афа Нута, но сразу поняла, что это бесполезно.

— Чего же вы хотите от меня? — тихо спросила она.

Аф Нут со значением промолчал.

— Ради Рена я не пожалею ничего, — не очень убедительно выговорила Эвда Наль.

— У вас что-нибудь есть? — почти насмешливо произнес Аф Нут.

— Я — ученый, и у меня, конечно же, ничего нет, — глядя ему прямо в глаза, ответила молодая женщина. — Но наш институт порой получает великолепное, совершенно уникальное оборудование… и я могла бы…

Аф Нут подошел к ней вплотную, пристально рассматривая ее медленно пунцовеющие под его взглядом щеки. Она, не выдержав, опустила глаза.

— Вы сами — самое великолепное и самое уникальное оборудование, какое я когда-либо встречал.

В первое мгновение она не поняла. Потом предательская мелкая дрожь сотрясла прекрасное тело Эвды.

— Я бы поработал на нем.

— Прямо сейчас? — вырвалось у нее.

— Нет. — Он чуть усмехнулся. — Перед ответственной операцией — ни в коем случае. После.

— Мне отступать некуда, — тихо вымолвила она.

— Хорошо, что вы это понимаете. Вдобавок учтите вот что. Потребуются две операции с интервалом более чем в сутки. Если вы попытаетесь взять назад свое слово, я просто не стану делать вторую — не стану вшивать обратно поврежденные органы, которые сейчас извлеку для ускоренной искусственной регенерации. Но хочу вас предупредить честно. Если я все же окажусь под ударом, я скажу, что вы продемонстрировали мне подложное разрешение на опыт, подписанное председателем Совета Звездоплавания Громом Ормом, — и пусть дальше допрашивают вас!

Эвда Наль в отчаянии тряхнула головой, и копна ее роскошных волос перелетела с плеча на плечо.

— О, если бы я действительно успела сфабриковать его!

Аф Нут с мужественной медлительностью провел ладонью по точеной груди психолога.

— Нужно было думать раньше, — мягко сказал он. — О любимом человеке следует заботиться заблаговременно, а не постфактум.

Громадные глаза Эвды увлажнились.

— Только не вздумайте плакать в постели, — предупредил Аф Нут. — Я этого терпеть не могу.

Она гордо распрямилась и снова глянула ему прямо в лицо с дерзким вызовом.

— Это будет зависеть от вас! От того, как вы проявите себя в качестве мужчины, Аф Нут!

Он усмехнулся и заложил руки за спину.

— Согласен, — проговорил он и, повернувшись на каблуках, вышел из помещения, чтобы начать готовиться к операции.

Эвда долго смотрела на затворившуюся дверь. Властное и снисходительное прикосновение руки хирурга возбудило молодую женщину, несмотря на неподходящий, казалось бы, для этого момент. Нежданное желание еще больше усилило ненависть к Рену Бозу, переполнявшую все ее существо. Проклятый, невыносимый мальчишка! Если бы Эвда заранее знала, что опыт не был санкционирован компетентными органами, она ни за что не прилетела бы сюда!

После долгого бесцельного хождения из угла в угол гостиной Чара Нанди устало опустилась в широкое кресло, стоявшее у распахнутого в тропическую ночь окна. Снаружи царили мертвая тишина и тьма, и только едва угадывались в смрадной черноте неподвижные остовы догнивающих пальм, отравленных по всей Малакке смертоносным дыханием комбината «Сингапурский комсомолец».

Чара уже знала, что ее Мвен вполне оправился, но не могла решить, как теперь вести себя с любимым. Почему он не сказал ей? Почему она только теперь узнает все от посторонних людей? Неужели боялся, что она донесет? Нужна ли она ему, если он скрыл от нее свой странный, безумный подвиг? И сможет ли она облегчить его боль, самую страшную боль, какую может испытывать мужчина, — боль поражения в схватке с косной материей, с темной, безликой энтропией мироздания? Не воспримет ли он ее участие как унизительную для себя жалость? Растерянность и нежность, удесятеряя друг друга, захлестывали ее ранимую, трепетную душу.

Настойчивый звонок вызова прервал ее мучительные размышления. Чара медленно подняла руку и включила ТВФ.

На зажегшемся гемисферном экране возник одетый в штатское пожилой коренастый человек с бритой головой. Чара вздрогнула: это был начальник спецотдела Академии Чести и Права Кум Хват.

— Ну что, дочка? — добродушно сказал он, не здороваясь. — Где твой черненький дружок? Звоню ему, звоню, ан никто не отвечает.

— Мвен Мас, — омертвело ответила Чара, — пьет Нектар Забвения в дегустационном зале завода «Красная Бавария». Он сам осудил себя.

— Ой-ой-ой, — иронически произнес Кум Хват и, положив ногу на ногу, наклонился к экрану. — Легко отделаться думает твой академик. — В глазах Кума Хвата полыхнула давно скрываемая ненависть. Он хлестнул себя по колену пачкой уже подписанных ордеров на аресты. — Теперь он мне заплатит за все!

И тогда Чара Нанди закричала.

Тибетский опыт

в условиях конвоируемого рынка

Установка Кора Юлла находилась на вершине плоской горы, всего в километре от Тибетской обсерватории Совета Звездоплавания. Высота в четыре тысячи метров не позволяла существовать здесь любой растительности, кроме привезенных из Чернобыля черновато-зеленых безлистных деревьев с загнутыми внутрь, к верхушке, ветвями. Светло-желтая трава клонилась под ветром в долине, а эти обладающие железной упругостью пришельцы чужого мира стояли совершенно неподвижно.

Неподалеку от девятиметрового памятника невинно убиенному императору Николаю Второму и присным его, с изумительной дерзостью воздвигнутого на этой высоте еще в начале Эры Встретившихся Рук и до сих пор благодаря скрытой пустотелости своего постамента использовавшегося как тайная перевалочная база при транспортировке героина-сырца из Индокитая в Монголию и дальше в Россию и Европу, возвышалась стальная трубчатая башня, поддерживавшая две ажурные дуги. На них, открытая в небо наклонной параболой, сверкала огромная спираль сверхдефицитной бериллиевой бронзы. Рен Боз, скребя пальцами в лохматой голове, с удовлетворением разглядывал изменения в прежней установке. Сооружение было собрано в невероятно короткий срок силами добровольческой артели «Инферноцид» имени Кина Руха. Добровольцы, естественно ожидавшие в награду зрелище великого опыта, облюбовали для своих палаток пологий склон к северу от обсерватории, и теперь привольно катящийся с ледников Джомолунгмы вечерний ветер доносил до ученых едва слышные, но отчетливые в великом молчании гор звон стаканов, гитарные переборы, веселые голоса, дружно, хоть и нестройно, выводившие: «Эх, хвост-чешуя, не поймал я ни…», и по временам — хриплые выкрики ставок: удовлетворенные законченной работой добровольцы играли в счет будущей оплаты, обещанной им на свой страх и риск Реном Бозом из премиального фонда Академии Пределов Знания.

Мвен Мас, в чьих руках находились все связи космоса, сидел на холодном камне напротив физика и пытался возбуждающим, предвкусительным разговором отвлечь смертельно уставшего гения от напряженных, но уже тщетных, по кругу идущих раздумий о близящемся эксперименте.

— Я консультировался с юристом, Рен. От продажи патента, даже после выплаты подоходного налога, налога на ученую степень и штрафа за проявленную инициативу, у нас останется достаточно средств, чтобы вы, например, смогли купить новую пишущую машинку, о которой, я слышал, мечтаете уже третий год…

Однако Рен Боз, не в силах ни на миг переключиться, даже не улыбнулся.

— Высшее напряжение тяготения в звезде Э, — проговорил Рен Боз, как бы не слыша друга, — при дальнейшей эволюции светила ведет к сильнейшему разогреву. Наконец преодолевается переход нуль-поле и получается зона антипространства — вторая сторона движения материи, неизвестная у нас на Земле из-за ничтожности наших масштабов.

— Сегодня мы создадим эту зону здесь, на Земле, — вдохновенно проговорил Мвен Мас и успокаивающе положил руку на острое, худое колено Рена Боза. — На раскрытых сыновних ладонях мы поднесем человечеству взлелеянный нами втайне подарок. Мы шагнем в будущее, Рен. Я не люблю громких слов, но начнется воистину новая эра. Великое братство Кольца, братство десятков разумных рас, отделенных друг от друга пучинами космоса, обретет плоть и кровь.

Рен Боз вскочил:

— Я отдохнул. Можно начинать!

Сердце Мвена Маса забилось, волнение сдавило горло. Африканец глубоко и прерывисто вздохнул. Рен Боз остался спокойным, только лихорадочный блеск его глаз выдавал необычайную концентрацию мысли и воли.

— Вектор инвертора вы ориентировали на Эпсилон Тукана, как и собирались, Мвен? — просто спросил он, словно речь шла о чем-то обыденном.

— Да, — так же просто ответил Мвен Мас.

— Лучшим из онанизонных звездолетов понадобилось бы около восемнадцати тысяч лет, — задумчиво сказал Рен Боз, — чтобы достичь прекрасной планеты, расстояние до которой мы сегодня просто отменим… Грандиозный скачок.

— Мы отменим не только расстояние. Мы отменим неизбежность многолетних, изнурительных, опасных полетов. Мы отменим потребность в онанизонных кораблях. Мало того что путешествия станут мгновенными. Они станут гораздо дешевле!

— Хоть бы удалось, — нервно стиснув маленькие кулачки, прошептал Рен Боз.

— Все будет хорошо, Рен.

— Надо предупредить резервную Ку-станцию на Антарктиде. Наличной энергии не хватит.

— Я сделал это, она готова.

Физик размышлял еще несколько секунд.

— На Чукотском полуострове и на Лабрадоре построены станции Ф-энергии. Если бы договориться с ними, чтобы включить в момент инверсии поля, — я боюсь за несовершенство аппарата…

— Я сделал это.

Рен Боз просиял и махнул рукой. Потом резко повернулся и энергично пошел вверх по каменистой тропинке, ведшей к блиндажу управления. Перед глазами двинувшегося следом африканца запульсировало, то распахиваясь, то почти складываясь, обширное отверстие на брюках физика — ткань просеклась от ветхости, лопнула, и белая, давным-давно не знавшая солнца кожа Рена Боза при каждом шаге высверкивала наружу.

— Ваши брюки прохудились, Рен, — вежливо сказал Мвен Мас, — вы знаете об этом?

Рен Боз, не оборачиваясь и не сбавляя шага, равнодушно пожал плечами.

— Разумеется, — проговорил он. — Но я не столь богат, чтобы менять туалеты из-за первой же неполадки. А Эвда Наль слишком занята у себя в институте и никак не может выкроить время, чтобы поставить заплату.

Мвен Мас украдкой вздохнул. Тут он ничем не мог помочь коллеге и другу. Он охотно ссудил бы того средствами на брюки, но от его собственного последнего гонорара, полученного за внедрение в технику связи по Кольцу репагулярного и кохлеарного исчислений, сильно облегчивших прием при стремящихся к отрицательному нулю угловых скоростях, почти ничего не осталось после уплаты девяностовосьмипроцентного налога в Фонд Потенциальных Сирот Звездоплавателей, Могущих Погибнуть у Черной Звезды Влихх-оз-Ддиз. Закрытый циркуляр с требованием добровольного милосердия к будущим сиротам был неожиданно спущен во все связанные с космосом учреждения Академией Чести и Права, а пока у Влихх-оз-Ддиз никто не погиб, колоссальной суммой, собранной в течение нескольких месяцев, распоряжался по доверенности Академии звездолеторастительный кооператив «Онанизон», практически монополизировавший производство онанизонных кораблей и поставлявший Совету Звездоплавания до двух семнадцатых звездолета в год, а потому пользовавшийся неограниченной поддержкой таких влиятельных политиков, как Гром Орм и Эрг Hoop. Поговаривали, что «Онанизон» давно стал негласным спонсором Академии, захиревшей на год от году сокращавшихся дотациях Мирового Совета, и теперь вертит Честью и Правом как хочет.

У входа в блиндаж Рен Боз резко остановился, и задумавшийся Мвен Мас едва не налетел на него.

— Что это? — голосом, чуть охрипшим от внезапного гнева, проговорил Рен Боз. — Кто приказал?

Пока ученые беседовали внизу, самый, видимо, рачительный из добровольцев на небольшой гравиплатформе облетел титаническую спираль, сверкавшую пламенными отсветами в лучах солнца, нависшего над иззубренным тибетским окоемом, и с помощью портативного лазера срезал с каждого из сотен контактов по крупинке сверхдефицитного рения, бережно складывая их в нагрудный боразоновый контейнер. Сейчас работа уже шла к концу; гравиплатформа, описав полукилометровый круг, снова подрагивала всего в пяти метрах над землей, и ученые отчетливо слышали, как доброволец, деловито орудуя лазером, мурлычет себе под нос древнюю песнь свободы: «Полем, полем, полем свежий ветер пролетел. Полем — свежий ветер, я давно его хотел…»

— Это нужно немедленно восстановить, — вполголоса проговорил Рен Боз.

— Не безумствуйте, — так же тихо ответил Мвен Мас.

— Но это немыслимо!

— И тем не менее смиритесь, Рен, — уже жестче сказал Мвен Мас и взял физика за локоть. — Я не знаю, собирается этот человек присвоить рений или требовать у Академии премию за экономию материала, но это уже не важно. Если вы распорядитесь напаивать рений обратно, ребята затянут работы минимум на неделю, и это время мы должны будем оплачивать пребывание здесь всей артели. Даже в случае удачи опыта мы не сможем с ними расплатиться. Мы и так по уши в долгах.

— Но масса контактов была вычислена мною с точностью до двадцать седьмого знака после запятой!

— Остается уповать на Господа.

Рен Боз шумно втянул воздух носом.

— Да не оставит Он нас в сей великий и тяжкий миг, — глухо проговорил он и несколько раз с силой перекрестился.

Исполинский столб энергии пронзил атмосферу.

Индикаторы забора мощности указывали на непрерывное возрастание концентрации энергии. Почти инстинктивно Мвен Мас подключил обе Ф-станции.

Вдруг точно разодралась колеблющаяся завеса, и Мвен Мас увидел свою мечту. Краснокожая женщина сидела на верхней площадке лестницы за столом из белого камня. Внезапно она увидела — ее широко расставленные глаза наполнились удивлением и восторгом. Женщина встала, с великолепным изяществом выпрямив свой стан, и протянула к африканцу раскрытую ладонь. Грудь ее дышала глубоко и часто, и в этот бредовый миг Мвен Мас вспомнил Чару Нанди. Мелодичный и сильный голос проник в сердце Мвена Маса:

— Уот профит уд ю гэт фром дыс унтурпрайз?[2]

«Да ни хрена, блин», — успело пронестись в голове могучего негра, и в то же роковое мгновение сила, куда более могущественная, нежели сила любого из людей, скрутила его втрое и сплющила о нечто твердое. На месте видения вздулось зеленое пламя, по комнате пронесся сотрясающий свист.

Когда расчистили заваленный обломками спуск в подземную камеру, могучий организм африканца безо всяких дорогостоящих лекарств справился с контузией.

— Рен Боз?

Начальник артели хмуро ответил:

— Рен Боз жестоко изуродован. Вряд ли долго проживет.

— Его надо спасти во что бы то ни стало! Это величайший ученый!

— Мы в курсе. Мы уже предприняли ряд шагов.

— Тогда ведите меня в переговорную. О, если бы за лечение взялся Аф Нут!

И тут снова все помутилось в голове Мвена Маса.

— Эвде Наль сообщите сами, — прошептал он, упал и после тщетных попыток приподняться замер. Начальник артели сочувственно посмотрел на великолепное тело, так беспомощно распростертое сейчас на жесткой траве под усыпанным звездами фиолетовым небом, и двинулся к переговорному пункту.

Центром внимания на обсерватории в Тибете сделался небольшой желтолицый человек с веселой улыбкой и необыкновенной повелительностью жестов и слов. Узнав, что наследственная карта Рена Боза еще не получена, Аф Нут разразился негодующими восклицаниями, но так же быстро успокоился, когда ему сообщили, что ее составляет и привезет сама Эвда Наль.

Точное знание наследственной структуры каждого человека нужно для понимания его психического сложения. Выбор лечения не может быть точным без понимания условий, в которых жили предки. Когда Эвда Наль, спеша, выпрыгнула на землю из кабины спиролета, знаменитый хирург сбежал по ступеням походной операционной ей навстречу.

— Наконец-то! — воскликнул он. — Я жду уже полтора часа.

— Я пыталась выяснить ряд касающихся до меня финансовых вопросов, связанных с творческим наследием Рена на тот случай, если его не удастся спасти, — сказала психолог, подавая бумаги Афу Нуту, и они вместе вошли в безлюдное, ярко освещенное помещение под надувным сводом. — Всегда лучше разобраться заранее.

— Это разумно. — Хирург одобрительно покосился на Эвду и углубился в наследственную карту, опытным взглядом стремительно просматривая многочисленные графы. — Так… так… в течение тридцати поколений примесей русской крови не было… украинской не было… еврейской не было… армянской не было… азербайджанской не было… литовской не было… татарской не было… гагаузской не было… английской не было… арабской не было… китайской не было… так… так… — Он мерно кивал седой головой в такт бесчисленным строчкам, которые пробегали его острые глаза. — Угу… Что же, я думаю, можно лечить. Вы вовремя успели. Но тут есть еще один момент… один нюанс… — Он помедлил, не зная, как сказать.

— Я слушаю вас, Аф, — стараясь сдерживать волнение, с достоинством произнесла Эвда Наль.

— Я пошел навстречу дирекции Академии Пределов Знания, которая по ходатайству здешней трудовой артели попросила меня вылететь для спасения своего выдающегося сотрудника. Однако даже перелет сюда и развертывание операционной, не говоря уже об операции и постоперационном уходе, Академия оплатить не сможет. Мой потенциальный пациент, находящийся сейчас в состоянии клинической смерти вот за этой стеной, и так перерасходовал отпущенные ему под его тему средства. К тому же я только час назад узнал, что ваш друг не позаботился даже застраховать себя, хотя не мог не отдавать себе отчета в том, что его эксперимент связан со значительным риском. Я хочу знать, насколько Рен Боз кредитоспособен.

— Рен зарабатывает в среднем около тысячи двухсот литров в год, — осторожно сказала Эвда и положила ладонь на сумочку, непроизвольно проверяя, хорошо ли закрыт замок.

— Для ученого это и много и мало. Все зависит от того, сколько он при этом использует сам.

Эвда гордо распрямилась.

— Рен вообще не пьет! — звонко отчеканила она.

— Что ж, — задумчиво глядя на молодую женщину, произнес Аф Нут, — в данных обстоятельствах это ему на пользу. И все же… Вы его подруга и, как я понимаю, единственная наследница. Именно вы должны гарантировать мне, что мой труд будет в любом случае должным образом оплачен.

— Чего вы хотите? — тихо спросила Эвда. Аф Нут со значением промолчал. — Долговое письмо?

— Конечно.

Предательская мелкая дрожь сотрясала прекрасное тело Эвды. Нетвердыми пальцами психолог достала из сумочки бланк и стило.

— Сколько? — спросила она. Аф Нут назвал сумму. — О Пресвятая Богородица! — простонала Эвда, пошатнувшись, и ее нежные щеки стали белыми как мрамор.

Аф Нут пожал плечами.

— Хорошо. Если вы опасаетесь, сделаем так. Вашему мужу потребуются две операции с интервалом более чем в сутки, вторая — вдвое дороже. Сейчас вы гарантируете оплату первой, а затем детально выясняете финансовое положение мужа и свое. Если вы не сможете платить дальше, я просто не стану делать вторую — не стану вшивать обратно органы, которые сейчас извлеку для ускоренной искусственной регенерации.

— Мне отступать некуда, — тихо вымолвила Эвда.

Не успела она проставить дату, как хирург вырвал у нее расписку, тщательно прочитал, посмотрел на свет и засунул в нагрудный карман халата. Затем весело подмигнул и, крутнувшись на каблуках, вышел из помещения, чтобы начать готовиться к операции.

Эвда долго смотрела на закрывшуюся дверь. Потом, едва не плача, пересчитала наличность. И она еще мнила себя состоятельной женщиной! О, конечно, ей хватило бы на то, чтобы выменять кимоно с хроморефлексорной росписью ткани или легковой спортивный спиралодиск «Мерседес», но даже суток работ аппарата гемодиализа Эвда не смогла бы финансировать. Ненависть к Рену Бозу переполняла все ее существо. Проклятый, невыносимый мальчишка! Идя на такой риск, не позаботиться о том, чтобы заранее отказать ей свой бесценный домашний архив, который можно было бы втридорога продать Академии, — и теперь Академия в полном согласии с законом заграбастает его задаром! Приходится выкладывать на операцию последние талоны, чтобы этого не допустить! О, хотя бы на час вернуть кретину дееспособность, чтобы он успел оформить завещание!

После долгого бесцельного хождения из угла в угол гостиной Чара Нанди устало опустилась в широкое кресло, стоявшее у распахнутого в тропическую ночь окна. Снаружи царили мертвая тишина и тьма, лишь внизу, догнивая, чуть светились от плесени бесчисленные пни пальм, еще в начале века начисто сведенных по всей Малакке лесодробильным товариществом «Веда Конг и сыновья».

Чара уже знала, что ее Мвен вполне оправился, но не могла решить, как теперь вести себя с любимым. Почему он не сказал ей? Почему она только теперь узнает все от посторонних людей? Неужели боялся, что она потребует своей доли выручки от патента? Нужна ли она ему, если он скрыл от нее свой странный, безумный подвиг? И сможет ли она облегчить его боль, самую страшную боль, какую может испытывать мужчина, — боль поражения в схватке с косной материей, с темной, безликой энтропией мироздания? Не воспримет ли он ее участие как унизительную для себя жалость? Растерянность и нежность, удесятеряя друг друга, захлестывали ее ранимую, трепетную душу.

Настойчивый звонок вызова прервал ее мучительные размышления. Чара медленно подняла руку и включила ТВФ.

На зажегшемся гемисферном экране возник пожилой коренастый человек с красивой проседью в тщательно уложенных волосах, в безупречно сидящей черной тройке, белоснежной рубашке и черном галстуке «бабочка». Чара вздрогнула: это был председатель кооператива «Онанизон» Кум Хват.

— Мадам, — сказал он, — тысяча извинений за беспокойство. Но, видит бог, мне не к кому больше обратиться. Я разыскиваю вашего друга, Мвена Маса, по срочному делу, а у него никто не отвечает. Не могли бы вы мне как-то помочь? Я буду крайне вам обязан.

— Мвен Мас, — омертвело ответила Чара, — пьет Нектар Забвения в дегустационном зале фирмы «Сантори». Он сам осудил себя.

Кум Хват изысканным движением поправил очки. Раскаленно сверкнула золотая оправа.

— Боюсь, это все не так просто, — проговорил он и, положив ногу на ногу, наклонился к экрану. — Он, вероятно, не вполне отдает себе отчет в серьезности положения, в котором очутился.

Пока ваш гениальный друг, мадам, вместе со своим еще более гениальным другом старался осчастливить человечество, а попутно сделать ненужным возглавляемый мною трудовой коллектив, я позволил себе скупить все его векселя и долговые обязательства. — В глазах Кума Хвата полыхнула давно скрываемая ненависть. Он хлестнул себя по колену пачкой документов. — Теперь он мне заплатит за все!

И тогда Чара Нанди закричала.

Декабрь 1990,

Комарово

Даже не знаю, что тут можно рассказать. Текст говорит сам за себя. Это почти публицистика, и никакой потайной писательской кухни (роковая любовь, ночные кошмары и глюки, КГБ, дети брачные, внебрачные и кроссбрачные, тридцать три с половиной запоя, психушка, нужное подчеркнуть и приписать автору в слухах) за ним нет.

В 92-м и 93-м годах был очень популярен слоган «Чума на оба ваши дома» (да его и теперь поминают частенько). Уже почувствовав, к чему идет, я произнес его на два года раньше остальных, вот и все.

В тот декабрь в Комарове было очень много снега, и он сказочно сверкал вечерами в свете ртутных фонарей, горевших у перрона станции. И крахмальное безлюдье заснувшего на морозе дачного поселка, и гулкая прозрачная тишина…

Как раз там и тогда я, написав «Прощание», успел до Нового года еще и осовременить «Мотылька и свечу», превратив их в «Воду и кораблики».

А месяцем раньше, добывая ножки Буша, чтобы хоть что-то было поставить на стол в день рождения матери, я так застудился, что пришлось зуб вскрывать и дергать нервы. Семь часов в очереди на улице перед магазином, под пронизывающим ноябрьским ветерком, выколачивавшим, как пыль из матраса, из волглого серого неба крупные, слизистые хлопья мокрого снега, и тот валил на продрогших, озверелых людей; все по науке — написанные шариковыми ручками номера на тыльных сторонах ладоней, забаррикадированные двери магазина, только узкая щель оставлена, чтоб больше одного не входили…

Зато Дом творчества работал круглый год, и путевка на месяц стоила меньше двухсот рублей. А билет на самолет из Ленинграда до Симферополя — тридцать девять рублей с копейками. И совершенно безвизово.

Зато их было не достать. Летом 90-го года я занимал очередь у Аэрофлота с вечера, утром был первый или в крайнем случае второй, и, делая заказ через две минуты после открытия касс, слышал в ответ: «Билетов нет на всю продажу». То есть — на две недели, считая от сегодняшнего дня, а на больший срок не давали; на больший срок можно было покупать только обратные.

Зато когда я с третьей попытки, едва живой, все-таки был осчастливлен, то чуть более чем всего лишь за половину своей месячной зарплаты смог позволить себе разом и билет на самолет в Баку (тоже безвизово), чтобы навестить там своего лепшего кореша Андрея Измайлова, уехавшего на лето к матери, и билет из Баку на Симферополь, чтобы после коротенького, этак невзначай, визита к другу, провести основную часть отпуска в Коктебеле, и билет из Симферополя в Питер, чтобы вернуться домой. Тогдашняя зарплата моя составляла сто восемьдесят рублей. Кандидат наук, не хухры-мухры!

Сверкал снег. Я глубокомысленно менял «Мотылька и свечу» на «Воду и кораблики». Вся страна занималась примерно тем же самым.

До путча оставалось девять месяцев. До распада Союза — чуть более одиннадцати.

И УВИДЕЛИ МЫ НОВОЕ НЕБО И НОВУЮ ЗЕМЛЮ…

Поссали там и дальше пошли.

Смерть Ивана Ильича

Странное, странное чувство. Нелепое. Дурацкое. Даже ветер пропал. Такой ветреный день был… почему был? Это я, похоже, был — а день есть ветреный и ветреным останется.

Не люблю ветер. Из-за ветра особенно не хотелось тащиться к ларькам, лучше бы повалялись еще да музыку послушали. Но — Татка уговорила, ей побольше ходить надо. Да и хлеб кончился.

Лихо я успел Татку отбросить. Никогда так… так грубо до нее не дотрагивался. Конечно, не удержалась на ногах. Прямо в лужу упала. Нет, еще не упала. Падает. Все вокруг так замедлилось в последнее мгновение, все, кроме меня; я, дурак, даже успел почувствовать себя этаким суперменом с суперреакцией, показалось, и сам успею прыгнуть за Таткой следом, но все вообще остановилось. Окаменело. Будто в мир выплеснули Ледовитый океан клея.

Муха в янтаре.

И тишина. Наверное, в космосе такая. Я — «Луноход один».

Как мы хохотали в общаге! Когда уже изрядно вдели, но еще не бухие, надо встать в круг, а кто-нибудь — кто черную метку вытянул — неторопливо ползает внутри круга на четвереньках и замогильным голосом подает позывные: «Я — «Луноход один», я — «Луноход один»»… Кто первым засмеется, хоть пикнет-фыркнет, тут же выталкивается в круг, встает на четвереньки и тоже начинает бродить на четырех костях: «Я — «Луноход два», я — «Луноход два»…

Даже глазные яблоки не провернуть. И не зажмуриться. Видны только собственные вытянутые руки с растопыренными пальцами, чуть впереди них — съехавший с запястья, но пока еще не долетевший до земли полиэтиленовый пакет с буханкой пшеничного, да мокрый, грязный, неровный лед, кое-где протаявший до асфальта.

Гололед на Земле, гололед. Целый год напролет — гололед.

Высоцкому такие гололеды, как в последние зимы, и в кошмарном сне не привиделись бы.

Даже если планету в облет, не касаясь планеты ногами, — не один, так другой упадет, и затопчут его сапогами.

В седьмом… в седьмом?., да, в седьмом классе обрушилось это поветрие — Высоцкий. Магнитофонов почти ни у кого не было в ту пору, и, трепеща от предвкушения, обменивались, обменивались невесть откуда берущимися, с наивозможнейшей аккуратностью передуваемыми под копирку текстами. У тебя что? «Гололед». А у меня — «Парус», только полкуплета не хватает. А у меня «Мистер Джон Ланкастер Пек». А у меня — все песни из «Вертикали»!

Так лучше, чем от водки и от простуд…

Да уж.

Еще виден противоестественно огромный сгусток кала. Собачьего, надеюсь. Хотя какая мне теперь разница. Раскисший, волокнистый. Омерзительный. Кто-то недавно вляпался.

Тошнит.

Хоть бы на метр в другом месте. Левее, правее… Чтоб не висеть невесть сколько последнего в жизни времени, уставясь на говно.

Хоть бы на десять метров. Хоть бы другой дорогой. Хоть бы не вспомнили про хлеб.

Ладно, этого не надо. Все равно как интеллектуалы гундосят: вот бы царь не отрекся… вот бы Столыпина не убили… вот бы Бухарин Сталина победил, вот бы Маленков Хрущева победил, вот бы Руцкой Ельцина победил. Будто, произойди из всего этого хоть что-нибудь, хоть все чохом — собаки и люди перестанут гадить на улицах и алконавтов перестанут пускать за руль.

Ведь этот подонок наверняка лыка не вяжет.

Обидно. Ох, об-бидно!

Впрочем, не обиднее, чем когда бежишь за трамваем, а он у тебя перед носом, абсолютно сознательно, захлопывает двери. И, например, стоит, потому что красный свет, и ты молотишь в дверь, а он стоит, и те, кто успел вскочить и втиснуться, хохочут изнутри или даже сочувственно мотают головами, а ты машешь водиле, а он стоит, а потом светофор мигает, зажмуривает красный глаз, разевает зеленый, и он трогает с лязгом, а следующего по нашим малотранспортным временам ждать полчаса, да и то не факт, что следующий пойдет по своему маршруту, а не по какому-нибудь чужому и не в парк. Не обиднее, чем когда приползаешь на ватных ногах в морг, все потроха провоняли корвалолом-валидолом, и во рту, кажется, навечно устоялся дурнотный холодок, а в башке пусто, только третьи сутки молотит ледяной поршень: вот я и сирота… вот я и сирота… и руки трясутся, и на тебя рявкают, как, наверное, рявкали в лагерях на врагов народа: а ну-ка без истерик! Распишитесь здесь и здесь! Не обиднее, чем получать месячную зарплату раз в пол года…

Бессилие и унижение. Ни дня без унижения. Жизнь убивает, убивает, убивает — и добивает в конце концов.

Да не так уж и обидно. Не до слез, во всяком случае. Привычка. Просто очень скучно.

Сколько мне вот так еще висеть? Одна нога болтается где-то в поднебесье, другая, так сказать, на пуанте… надоело.

Осточертело.

Если уж земное притяжение бессильно, так своими мышцами можно не перебирать. Можно не суетиться наконец. Полный релакс.

Гражданка, расслабьтесь и поимейте удовольствие.

И на границе видимости, там, вверх, к бровям — напряженно вытянутая Таткина нога. Одна. Другую, наверное, успела согнуть. И в нескольких сантиметрах под ногой — темная, чуть отблескивающая поверхность лужи, взъерошенная остекленевшей ветреной рябью.

Хоть бы на метр в другом месте. Чтобы не в лужу.

Пальто почти новое.

Колготки порвет.

Коленку рассадит. Об шершавый об лед этот, на котором киснет дерьмо. Не попала бы какая-нибудь зараза в ссадину, елки-палки.

Не повредил бы толчок ребенку. Четвертый месяц пошел.

Цветы запоздалые… Татка почему-то уверена, что будет парень. Теперь у тебя будет сын, весь в тебя, весь в тебя, весь в тебя, просто вылитый. И волнуется, и радуется, и гордится, и боится; первые роды, в тридцать шесть-то лет, не шутка.

Если бы от первого мужа у нее были дети, фига с два она бы ко мне ушла.

А может, и ушла бы; может, она и впрямь в меня… влюбилась?

Ох, даже наедине с собой неловко делается от таких слов, будто в детстве; но в детстве — от благоговейного и нетерпеливого предвкушения, а теперь — оттого, что сразу ощущаешь себя задержавшимся в развитии болваном, сентиментальным ящером, недовымершим исключительно по недоразумению.

А Марьяна опять решит, что я долго не звоню, потому что подлец. Бросил, а теперь и звонить перестал. А Валюха в будущем году школу кончает, надо поступать, я пособить обещал. В среду был об этом разговор, только Валюха не пришла еще, загуляла где-то после уроков. Обещал в понедельник позвонить — в выходные, из дома, при Татке неудобно — и окончательно обговорить. А — не позвоню.

Хотя что я мог бы — школьный приятель там работает, а какие у него возможности — понятия не имею. Все собирался звякнуть ему, встретиться этак по-товарищески — старик, что ж это мы, скоты, совсем общаться перестали; а помнишь, как… а помнишь, что… а на демонстрации, помнишь… а в снежки, как ты мне за шиворот-то!.. И пощупать почву невзначай. Собирался, собирался, а вот и не собрался.

А ведь действительно скоты. Когда-то дня друг без друга не могли, а теперь — по году не видимся, не слышимся, и ничего. Водку трескать тошно, а по трезвянке о чем говорить? Политика эта долбаная из ушей уже лезет, а про личное житье-бытье… Заходи, промолвил еж ежу, я тебе иголки покажу.

Девятый класс это был, когда в так называемом кабинете физики — впервые в школе! — палеолитические парты, на которых еще щербились многократно закрашенные, ножиками процарапанные весточки чуть ли не из сталинских времен, заменили на современные, новехонькие столы со стульями. Списывать сразу стало не в пример труднее. Зато, убираясь после уроков, раскоряченными ножками кверху взгромоздив стулья на столы, чтоб сподручней было подметать, случайно обнаружили эффект домино: стул, свалившись со стола определенным образом, сшибал стул со впереди стоящего стола. И пошел-поехал вечный кайф. Естественнонаучное, но рискованное блаженство. Я — или он, кто-нибудь из двоих — выглядывал в пустынный сумеречный коридор, без бегучей мелюзги сразу становившийся неохватным, как Дворцовая площадь, и от дверей сигнально, разрешительно взмахивал рукой: никого! Тогда я — или он, — изображая наглой рожей торжественность момента, несильно — куда слабее, чем я Татку сейчас! — толкал оба стула, рогатившихся на последнем столе; и по всей колонке, до самой доски, с упоительным адским грохотом валилась долгая деревянная волна. Товарищ Курчатов, факт цепной реакции расщепления урана доказан экспериментально! Молодцы, товарищи, я немедленно телеграфирую в Кремль! Крутите дырки под ордена!

Но среди учителей мы считались паиньками — да в сущности, ими и были. И однажды директор, протирая очки и близоруко, беззащитно шлепая веками, поделился с нами своей бедой. Всего лишь два месяца назад школа приобрела новые столы для физического кабинета, а уже такие выбоины… посмотрите, вот… и вот… и на следующем… И, вдев в очки мешковатый нос, пальцем ковырял оставленные атомными испытаниями воронки. Ума не приложу, как это получается…

Чуть сквозь землю не провалились. И — будто ножом отрезало наш вечный кайф. Повзрослели. Человек взрослеет рывками, стареет рывками… и умирает так же.

Правда, рывки разные бывают. Вот если бы мы, едва выйдя в коридор, зареготали над наивным старым болваном: ну, ништяк, он нам же и жалобится!.. если бы, удвоив осторожность, с удвоенным, уже осознанно издевательским удовольствием продолжили бы разрушение своего Семипалатинска, своего Моруроа — это тоже был бы рывок взросления; но в другую сторону. В противоположную.

Интересно, а умирают люди тоже в разные стороны?

А может, он догадался? Но не захотел гнать волну… решил этак тактично… Странно, мне это никогда в голову не приходило, только сейчас вдруг — может, он догадался?

Может, Татка плюнет на гонор и условности, пороется в моем телефоннике и этак тактично позвонит сама Марьяне? Дескать, случилась небольшая неприятность; делить больше некого, может, зайдете, поревем вместе?

Как же, разбежался.

Нет, при социализме подобный разговор так-сяк еще мог произойти. Но теперь, когда, что называется, тоталитарный гнет рухнул и Россия заняла подобающее ей место в ряду цивилизованных стран, беседа, если и состоится, пойдет уж не так. Случилась небольшая неприятность, сколько вы отстегнете на похороны? Или способны только алименты тянуть? А Марьяна медовым голоском — степень его медоносности напрямую зависит у нее от степени лицемерия, но женщина она хоть и взбалмошная, однако, в общем, надежная, не подлая, оттого я никогда даже не пытался ловить ее на слове — расскажет, что шестнадцатилетняя дочь есть прорва, в которую без остатка улетают любые деньги, так что… И это, вообще говоря, правда. Реальность, данная нам в ощущениях. Особенно такие деньги, как у нас. Прорва. Хотя славная, без закидонов. Дочка. Ко мне прекрасно относится. На мать похожа.

Давно ли я ее в коляске возил? Как вчера.

Ох, давно.

Жаль, жизнь так поехала, что не ужились. Но это как два поезда с одного вокзала бегут рядышком по параллельным колеям и ведать не ведают, что через пару километров колеи начнут расходиться — сначала едва заметно, потом все круче… Если не успел вовремя наняться в команду бегущего рядышком локомотива — хоть кем, хоть билеты проверять у пассажиров, хоть проводку чинить, — потом сделать ничего нельзя. Ничего. Максимум, что можно, — это сойти со своих рельсов; но ведь на другие рельсы этим все равно не запрыгнешь, просто опрокинешься… и вагоны твои полезут один на другой, сминаясь, лопаясь, искря и вспыхивая, давя и калеча всех, кто тебе доверился и честно на тебе ехал…

Если Татка не прозвонится к ним, будут дуться на меня — и мать, и дочь. Будут сидеть вдвоем и объяснять друг другу, какая я сволочь.

Ну, сволочь, сволочь, уговорили. Но как же они без меня?

Впрочем, незаменимых у нас, как известно, нет.

А я без них?

Тьфу, глупость какая. Тьфу, глупость какая, не век же мне висеть. Раньше или позже — кувырк, и ноль хлопот.

Или не все так просто, и там все-таки что-то…

В позапрошлом году работа свела с каким-то то ли архиереем, то ли протоиереем, шут их разберет… Архиереям во храмах энергоснабжение паки зело потребно. Зацепились языками, и отче посетовал в сердцах: развелось малахольных христианок средней переспелости — спасу нет. И беспощадно передразнивал гнусавым голосишком: а мне кажется, Богу надобно, чтобы мы Его любили, Ему так хочется, а то Ему одиноко… Я ей: Ему это не нужно, Он сам любовь, это нам, нам, дуракам, нужно! А она опять: а мне кажется… Понимаешь, Иван Ильич, умней всех она — умней апостолов, умней Соборов, ее левому мизинцу кажется! Да лучше уж вовсе не верить, прости Господи, нежели делать перед собою этакую мину, что веришь, а на деле не Ему подчиняться, а Его тужиться подчинить своему куцему мозжечку! Ну, я теперь быстро таких срезаю. Спрашиваю: а когда причащалась последний раз? Тут же глазки прячут. Ой, батюшка, не помню, жизнь уж такая напряженная, такая напряженная, некогда… Понимаешь, Иван Ильич, «Санту-Барбару» эту кромешную смотреть из года в год да потом языками молоть с подружками, чего Круз сказал и куда Мейсон поехал, есть когда! А вот о душе подумать — некогда!!

Громовый попался батя. Потом выяснилось, что он бывший каперанг, командир подводного ракетоносца. Щелкал-щелкал каблуками по адмиральским кабинетам, таился-таился по пучинам на боевых дежурствах, ежесекундно чреватых экстренным запуском, а значит — неотмолимой и неотменимой огненной смертью миллиона людей; да и затошнило, без оглядки побежал.

Интересно, уверовал — или просто побежал?

Неужели там действительно что-то…

Скоро узнаю.

Нет, мне надо знать сейчас, пока я здесь. Как-то всерьез никогда не задумывался; а если заходил с приятелями разговор, лишь усмехался да вслух цитировал выписанную лет пять назад уж не вспомнить откуда фразу дневника какого-то дореволюционного прогрессивного академика, Стеклова какого-то, что ли: «Второго девятого одна тысяча девятьсот четырнадцатого. Петербург по Высочайшему повелению переименован в Петроград. Только на такие пустяки и хватает наших тиранов. На крестные ходы еще и на истребление всеми мерами народа русского». И воздевал указательный перст: чуете, кореша? Ничегошеньки не изменилось!

А теперь не по себе.

Зачем-то же мне дана эта пауза? Уже не здесь, но еще и не там…

Интересно, она всем дается? Романтики уверяли, будто в последние мгновения вся жизнь пролетает перед, понимаете ли, мысленным взором… У меня, правда, пролетает главным образом то, что я обещал сделать, что я должен был сделать — и теперь сделать никак уж не смогу. Преотвратительнейшее состояние, преунылейшее — вполне, впрочем, и по обычной жизни знакомое.

Нет, дурацкий вопрос. Понять, для чего дана вот именно эта невероятная пауза, — значит понять, для чего дается жизнь вообще. Чем, в сущности, именно эта пауза отличается от паузы между возникновением и исчезновением? Шевелиться нельзя? Ха-ха-ха. А там — можно? Много ты за сорок лет нашевелил?

Может, не дурацкий? Может, просто очень страшный — потому что очень важный?

Иисусова молитва. Как бишь… Отче-то говорил… Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешного.

И так минимум сто раз. Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешного. Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, поми…

Нет. Все равно скучно.

Давай, давай, не ленись. Сто раз. Господи Иисусе Христе…

Иван Ильич не заметил, как уснул.

Сон был легким и сладким; детство. Или что-то подобное детству. Сверкающий луг, залитый солнцем, как душистым горячим медом, пляски и хороводы цветов и кто-то рядом. И вольно льется разговор — когда не таишь ничего, что было в жизни, и даже слов не подбираешь, ведь обидеть жизнью нельзя; обидеть можно только смертью.

Проснулся и не сразу это понял. Успел удивиться, что ничего не отлежал, успел попытаться вспомнить, к чему дерьмо снится, и рывком — всё рывком, всё — сообразил, что уже не спит. Луг был сон, а то, что перед глазами, — явь. Потом ощутил прикосновение.

Мир, видно, не совсем окостенел. Пока Иван Ильич спал, Таткина нога успела коснуться лужи, и кругом внедрившейся в черную воду коленки вспух кольцевой бугорок, готовый всплеснуться брызгами. Пакет с хлебом, круглый и тяжелый, как вымя, успел коснуться льда — только пустой верх да ручки, напряженно скомканные ветром, висели неподвижно, как впечатанные. А слева в поле зрения уже появились бампер и угол радиатора, покрытые натеками грязи; именно невидимая часть радиатора уткнулась в бок.

Ну, вот. Скоро прильнувшее железо превратится в давящее, и станет больно; потом станет невыносимо больно; пройдет эпоха, и затрещат кости…

Вот так же, постепенно и мучительно, умирали распятые.

Теперь уж не уснуть.

Не крикнуть даже. Ведь за все это время, вдруг осознал Иван Ильич, я ни разу не вздохнул.

Ни разу не успело ударить сердце; тишина.

И тут до Ивана Ильича дошло, что этот окаянный «камазюка», на скорости не меньше пятидесяти прыгнувший с поворота на тротуар, не только его самого размесит в сдобренную собачьим калом кашу — впрочем, подумал Иван Ильич с давно вошедшей в привычку ироничной отрешенностью, когда кишки расплющит, моего кала тут окажется не в пример больше, и лучше бы Татке этого не видеть; он, зараза, и хлеб наш раздавит! Свежий, ароматный, теплый еще; уж как Татка любит кофейку навернуть с ломтиком пшеничного! Теперь отчетливо видно было, что слизисто отблескивающий протектор, крупнорубчатый, весь в вихревом ореоле расплеванных им неподвижных брызг, целенаправленным злодеем прет на пакет.

Иван Ильич отчаянно напрягся, пытаясь дотянуться. Нет, никак. Муха в янтаре. Но в бок накатывало все напористей; и тут гулко, протяжно, будто колокол в полночь, ударило наконец сердце, тишину смело; Ивану Ильичу показалось, что пространство подается. Он снова забился; душа всем весом своим — но какой у души вес? — вывалилась в пальцы, пытаясь продавить их сквозь резиновый воздух. Выбить в падении, как мяч из ворот… Сердце однотонно ревело, в последний раз буравя сосуды кровью вдоль. Это еще была жизнь. Подается! «КамАЗ» явно задвигался шустрее — тоже заспешил, тварь. Кто первей? Медленно хрустнуло ребро, и сразу — другое. Боль адова. Плевать! Подается!!

Иван Ильич не успел узнать, выручил он хлеб или нет. Когда кончики его пальцев коснулись твердых, как кровельное железо, складок оседающего пластика, склеенный мир рывком — всё рывком, всё! — расклеился и вновь со скрежетом и воплем полетел по ветру.

Ничего еще толком не понимая, женщина поднялась. По лицу ее, по рукам, по голубому полупальто, так счастливо купленному еще по советским ценам буквально за неделю до Пущи, стекала грязная вода. Лязгнув, оттопырилась дверца «КамАЗа», уткнувшегося в стену дома тупым широким лбом. Из кабины выпал трясущийся шофер и принялся перепуганно материться, с каждым загибом распаляя себя праведным гневом на недоумка, подвернувшегося под колеса. Женщина слепо провела ладонью по лицу, на щеке осталась кровь. Толпа собралась мигом.

— Хорошо, что тяжелогрузом, а не «вольвой» какой, — авторитетно сказал кто-то. — Мужик и почухать ничего не успел.

Декабрь 1995,

Санкт-Петербург

Честно говоря, мне просто нечего сказать про этот рассказ. Написал и написал. По-моему, так оно все и будет, когда случится.

А вызывающее название рассказа — ну не знаю, уж больно противный Иван Ильич у Льва Николаевича, уж слишком у них там в жизни все гладко и комфортно, вот и млеют перед смертью, заламывают руки, в мировые проблемы суются куцым умишком… Нам, татарам, проще. Суметь бы жалкую свою пайку сохранить после себя для тех, кто нам мил и кто переживет нас на день-два. Это и честнее, и человечнее.

Трудно стать богом

рукопись, не найденная до сих пор

От автора

К добру ли, к худу — диалектически мысля, надлежало бы, конечно, сказать: и к добру, и к худу, а к чему в большей степени, мне не узнать до Страшного Суда, — но прочитанные в раннем детстве книги ранних Стругацких воочию показали мне мир, в котором, по-моему, только и может полноценно жить человек. Вероятно, некая неосознаваемая предрасположенность существовала и прежде, но именно с того рокового момента реальный мир стал мне чужбиной. Подозреваю, что и сами Стругацкие в молодости тоже ощущали нечто подобное; в предисловии ко второму изданию «Полдня» они проговорились об этом практически впрямую.

Да вот беда-то: испокон веку для российских прозревателей грядущего мир желаемый, вожделенный, должный отличался от мира реального принципиально. В каких-нибудь заштатных Североамериканских Штатах все просто: банкоматов побольше, автомобилей поэкономичнее, преступников поменьше — и готово светлое будущее. Желательные трансформации носят лишь количественный характер. Не то у нас. Если описываемый мир не отличается от реального качественно — это и не будущее вовсе, а паршивая какая-нибудь фантастика ближнего прицела. Вот когда социальная организация — по возможности в мировом масштабе — совершенно иная, идеальная, вот когда человек мановением невесть чего полностью лишен комплексов, агрессивности, лености, равнодушия… вот тогда, пожалуй, это — мир грядый.

Но тот, кто способен хоть сколько-нибудь честно и последовательно мыслить, раньше или позже обязательно упрется в вопрос: а что же это за барьер такой лежит между настоящим и будущим? Между миром реальным и миром желанным?

Ссылки на общественный строй очень быстро стали не более чем мертвыми звуками ритуального колокола или гонга, которые во всех религиях сопровождают любую молитву. Действительно, строй давно уж был сменен на более прогрессивный, но в 60-х и, тем более, в 70-х, вопреки этому очевидному факту, светлое будущее с каждым прошедшим годом явно делалось не ближе, а дальше; реальный мир полз к XXI веку, а ситуация в стране сползала куда-то в XIX… и теперь, к слову сказать, когда строй снова сменился на снова более прогрессивный, уже совсем на пороге XXI века, страна ухнула, вместо торжества гуманизма и полетов к звездам, вообще куда-то век в XIV, к феодальной раздробленности, бесконечным усобицам, бесправию и беззащитности смердов, выклянчиванию ярлыков на княжение у той или иной орды…

Проблема барьера между реальным и желаемым мирами стала одной из основных тем в творчестве Стругацких. Очень быстро они переместили фокус рассмотрения с взаимодействия хорошего от природы человека с хорошим по устройству обществом на взаимодействие нехорошего от природы человека с обществом, которое из-за таких вот нехороших людей не в состоянии стать хорошим. Всей мощью своего таланта Стругацкие обрушились на мещанина.

А мещанин не поддался.

Поэтому фокус вновь постепенно стал смещаться — на нехорошее общество, которое культивирует нехороших людей, ибо, только опираясь на них, оно способно существовать. Тоталитарная система паразитирует на мещанине, поэтому она воспроизводит мещанина. И тогда Майя Тойвовна закричала: «Долой тоталитарную систему! Даешь свободу личности!»

К сожалению, это была лишь очередная мечта о качественной смене общественного строя, не более продуктивная, чем увядшая десяток лет назад мечта «даешь коммунизм».

Но в лучших из вещей, посвященных порокам не социума, а человека, Стругацкие блестяще показали, почему так называемый мещанин столь непробиваем. Почему не соблазнить его ни светлым будущим, ни благодарностью человечества, ни радостями творчества, ни головокружительными тайнами Вселенной…

Инстинкт самосохранения сильнее всех этих соблазнов. Больше, чем творить, больше, чем открывать и разгадывать, больше, чем осчастливливать внуков, любой нормальный человек хочет просто продолжать жить, и с этим поделать ничего нельзя. А вековой опыт неопровержимо доказывает, что все перечисленные соблазны неизбежно чреваты тем, что любой судмедэксперт назвал бы травмами, несовместимыми с жизнью.

И вот тут уж остается только руку протянуть до рокового вопроса, со времен Иова не дающего покоя всякому мало-мальски порядочному человеку: почему праведный несчастен, а неправедный счастлив? В чем изначальный вывих нашего мира? С какой стати подонки сплошь и рядом живут себе припеваючи, а на честных, добрых, благородных, ранимых обрушиваются все кары земные и небесные?

Для безоговорочно верующего человека тут нет противоречия; за тысячи лет гениальные богословы сумели виртуозно отинтерпретировать все, что нехристям кажется несообразностями. Возлюбленных чад своих Господь испытывает всю жизнь в хвост и в гриву, чтобы с полной гарантией забронировать для них номера люкс в раю, — а прочим гадам предоставляет полную свободу грешить, разрушать, мучить праведников, чтобы впоследствии, ежели гады так и не раскаются, безоговорочно низвергнуть их в геенну. Но, ей-богу, даже при столь железобетонной умственной подпорке все ж таки и сердце лучше иметь каменное, а то, не ровен час, хоть изредка, а возропщешь на заоблачного садюгу…

Можно, если религия не греет, давать научные, социологические объяснения; я и сам таковые давал. Например: человечеству необходим определенный процент этически ориентированных индивидуумов, и совокупная генетическая программа вида предусматривает обязательное их появление в каждом поколении, ибо они являются единственным естественным амортизатором, при встрясках предохраняющим общество от поголовного взаимоистребления; но сами эти индивидуумы, как и надлежит амортизатору, всегда, всегда находятся между молотом и наковальней, и никуда им от этого не деться, такова их биологическая функция.

Однако весь спектр подобных объяснений лежит либо в области потусторонней, неприемлемой для атеистов и, в частности, для атеистов Стругацких, либо внутри мира людского, что для атеистов, конечно, приемлемо, но для фантастов тесновато. Да к тому же, если принять что-либо похожее на второй вариант ответа, остается совершенно непонятным, почему эти самые честные-добрые-благородные-ранимые, повстречавшись, безо всякого понуждения со стороны то и дело устраивают друг другу такую соковыжималку, какую ни один сталин-гитлер не сумел бы. При чем тут социальная амортизация?

А не наблюдаем ли мы здесь проявления некоей куда более общей, космической, космогонической закономерности? Какого-то всеобъемлющего, извечного закона природы?

Ведь в последние десятилетия мы все больше убеждаемся, что вид хомо живет не сам по себе, не изолированно от солнечных бурь и дыхания Вселенной. Взаимодействие оказывается куда более тесным, многоплановым и непрерывным, нежели вульгарные спорадические столкновения типа «идущий человек раздавил муравья», «упавшая скала раздавила человека». Может быть, и социальные закономерности суть лишь локальные преломления интегральных законов мироздания?

Великолепная повесть Стругацких «За миллиард лет до конца света» есть, насколько мне известно, единственная в современной нашей литературе попытка на интеллектуальном уровне XX века поставить этот вопрос и ответить на него… Отвратительно звучит, как в школьном учебнике литературы. Скажем так: почувствовать его и почувствовать ответ на него.

Но как же скучно живому человеку иметь в качестве неизбывного и единственного контрагента мертвое мироздание, пусть даже Гомеостатическое!

Совершенно справедливо и, честное слово, очень по-человечески заметил нобелевский лауреат Стивен Вайнберг: «Чем более постижимой представляется Вселенная, тем более она кажется бессмысленной».

Правда, он тут же оговорил: «Но… попытка понять Вселенную — одна из очень немногих вещей, которые чуть приподнимают человеческую жизнь над уровнем фарса и придают ей черты высокой трагедии».

Однако, боюсь, это тоже своего рода фарс: снисходительно поглядывать на тех, кто якобы по мещанской ограниченности не поднимает глаз к беспощадному небу, и гордиться перед ними своим спокойным мужеством под падающей вниз скалой, смеяться, думать, рожать и нянчить детей под нею, со свистом летящей — будучи уверенным, что лететь ей по крайней мере еще пятьдесят миллиардов лет!

Не ровен час, высокая трагедия поединка со Вселенной — поединка невольного, нежеланного, но неизбежного и, конечно, без малейшего шанса на то, что в животном мире считается победой, — гораздо ближе…

Попробуем сделать еще шаг.

Я учился на пятом курсе, когда в руки мне попал машинописный текст тогда еще не опубликованного «Миллиарда». Поскольку никто не брал с меня слова никому его не показывать, я, естественно, не смог утерпеть — и три человека с нашего курса, которые, как я знал, любили фантастику не меньше меня, смогли его прочесть. Помню, Коля Анисимцев — кстати, японист, как и Владлен Глухов, только на полвека более юный, — возвращая рукопись, недоверчиво спросил: «Слушай, а это не ты сам написал?» Я только смущенно замахал руками — а то был голос судьбы.

Желание есть, бумага есть; есть жестокий опыт лет, с неотвратимой стремительностью танкового клина прогрохотавших по нам после опубликования «Миллиарда». Талант, увы, пожиже, чем у Стругацких, — но тут уж ничего не поделаешь, остается разве лишь восклицать вслед за Иовом:

«На что дан свет человеку, которого путь закрыт? Дни мои бегут скорее челнока и кончаются без надежды. Не буду я удерживать уст моих; буду говорить в стеснении духа моего, буду жаловаться в горести души моей. Зачем Ты поставил меня противником Себе, так что я стал самому себе в тягость? Что Ты ищешь порока во мне и допытываешься греха во мне, хотя знаешь, что я не беззаконник и что некому избавить меня от руки Твоей? Если я виновен, горе мне! Если и прав, то не осмелюсь поднять головы моей. Я пресыщен унижением; взгляни на бедствие мое!»

И пришли к Иову, сидящему на пепле его, три владетельных друга его: Елифаз Феманитянин, Вилдад Савхеянин и Софар Наамитянин, и были с ним. В великой скорби молчали они семь дней и семь ночей, а потом каждый в меру собственного разумения вразумлял его…

3:23. На что дан свет человеку, которого путь закрыт?

7:6. Дни мои бегут скорее челнока и кончаются без надежды…

7:20. Зачем Ты поставил меня противником Себе, так что я стал самому себе в тягость?

17:6. Поставил меня посмешищем для народа и притчею для него?

19:7. Вот, я кричу: «обида!», и никто не слушает; вопию, и нет суда.

21:7. Почему беззаконные живут, достигают старости, да и силами крепки?

16:21. О, если бы человек мог иметь состязание с Богом!

9:19. Если действовать силою, то Он могуществен; если судом, то кто сведет меня с Ним?

10:2. Не обвиняй меня; объяви мне, за что Ты со мною борешься?

10:3. Хорошо ли для Тебя, что Ты угнетаешь, что презираешь дело рук Твоих, а на совет нечестивых посылаешь свет?

10:15. Если я виновен, горе мне! Если и прав, то не осмелюсь поднять головы моей. Я пресыщен унижением; взгляни на бедствие мое.

13:22. Тогда зови, и я буду отвечать, или буду говорить я, а Ты отвечай мне.

10:21. Прежде нежели отойду — и уже не возвращусь…

Книга Иова

10:24. Долго ли Тебе держать нас в неведении? Если Ты Христос, скажи нам прямо.

Евангелие от Иоанна

Кто же обогатился… вселением в него Христа… тот по опыту знает, какую получил радость, какое сокровище имеет в сердце своем, беседуя с Богом, как друг с другом.

Святой Симеон Новый Богослов

Глава 1

1. «…только посплетничать. Без печальной ностальгической усмешки и вспомнить нельзя было, как лет десять-пятнадцать назад в пароксизмах вечного интеллигентского мазохизма пересказывали друг другу выпады юмористов: дескать, советские ученые на работу ходят только чай пить и в курилках болтать. Действительно, над кем было в ту пору еще издеваться юмористам: над нижним звеном торговых работников да над научными сотрудниками. Уж эти-то сдачи не дадут.

Да какая там сдача! Сами же чувствовали, что продуктивность низковата, надо бы работать побольше, но только вот система душит. Смешно сказать: совесть мучила! Ах, сколько времени уходит на писание соцобязательств! Ах, каждый винтик, каждую призмочку-клизмочку просто на коленях вымаливать приходится! Ах, с этим не откровенничай; определенно я, конечно, ничего не знаю, но поговаривают, он постукивает. Ах, бездарно день прошел, треп да треп; ну, ничего, завтра наверстаю… Теперь совесть мучить перестала. Недели вываливались, месяцы вываливались, как обесцененные медяки из прохудившегося кармана. Два часа до работы в переполненном, изредка ходящем, да два часа с работы, поэтому на работе — никак не больше пары часов, а то домой приедешь уже на ночь глядя. Покурили, чайку хлебнули, развеяли грусть-тоску, вот и день прошел.

Темы, в общем-то, не очень изменились; политика — обязательно («Ты за кого голосовал? Ты что, с ума сошел?!»); отвратительные перспективы жизни и работы — непременно, всегда с прихохатыванием, как и в застойные времена; глупость дирекции и ее неспособность справиться с ситуацией — разумеется, как обычно. Когда дадут денег и какую долю от теоретически положенной получки эта подачка составит; вот это было внове, это было веяние времени. Кого где убили или задавили, или ограбили, на худой конец; тут собеседники всегда начинали напоминать Малянову правдолюбцев из массмедиа: кто пострашней историю оттараторил, тот и молодец, того и слушают, ахая и охая, и уж не вспоминается даже, что и менее страшные, и более страшные истории — как правило, правда. И еще — обязательно всплывало дурацкое воспоминание: запаршивленная, чадная, вся в тазах, скатерочках и бодро поющих невыключаемых репродукторах коммуналка на проспекте Карла Маркса города-героя Ленинграда, ее сумеречные, таинственно загроможденные коридоры и в коридорах они, коммунальные пацаны, до школы еще, кажется; так хочется хвастаться чем-нибудь, гордиться, быть впереди хоть в чем-то — и вот угораздило Кольку ляпнуть: «А у нас вчера клоп с палец вылез из кровати…» Что тут началось! Все завелись: «А у нас во-от такой!», «А у нас — во такенный!!!» — и разводили, тщась потрясти друзей до глубины души, руки пошире, пошире, на сколько у кого плечишек хватало…

Кто с кем и как — это стало поменьше. Постарели. Темпераменту недоставало, чтобы реально с кем-то чем-то подавать поводы для сплетен, а из пальца высасывать не слишком получалось. Старались некоторые, женщины в основном, честно старались — но, хоть тресни, выходило неубедительно и потому неувлекательно. Наверное, весь институт дорого дал бы тем, кто что-нибудь этакое отколол бы да отмочил: развод ли какой громогласный, или пылкий адюльтер прямо на работе, под сенью старых спектроскопов; по гроб жизни были бы благодарны — но увы. А молодежь в институте не прирастала, молодежь талантливая нынче по ларькам расселась вся.

Да нет, не вся, конечно, умом Малянов это понимал, и на деле приходилось убеждаться иногда — но облегчения это не приносило. Как-то раз занесло его по служебной надобности в спецшколу при некоей Международной ассоциации содействия развитию профессиональных навыков. Неприметная с виду типовая школа сталинских лет постройки на канале Грибоедова. Пришел и через пять минут сладостно обалдел — будто вдруг домой вернулся. Интеллигентные, раскованные, компанейские учителя — просто-таки старшие товарищи, а не учителя. Детки — как из «Доживем до понедельника» какого-нибудь, или из «Расписания на послезавтра», или, скажем, из стругацковских «Гадких лебедей» — гнусного слова «бакс» и не слышно почти, только о духовном да об умном, все талантливые, все с чувством собственного достоинства, но без гонора… Сладкое обалдение длилось ровно до того момента, когда выяснилось, что в компьютерных классах даже для малышатиков нет русскоязычных версий программ; вот на английском или на иврите — пожалуйста. И сразу понятно стало, что этих чуть не со всего города-героя Санкт-Петербурга выцеженных одаренных ребят уже здесь заблаговременно и явно готовят к жизни и работе там. Ребятишки увлеченно рассуждали о жидких кристаллах, о преодолении светового барьера, о том, что стремящаяся обратить любимого в собственность любовь — это не любовь, и не понимали еще, что страна, в которой они родились, их продала, продала с пеленок и, в общем-то, за бесценок. Такие дети такой стране были на фиг не нужны — и она толкнула их первому попавшемуся оптовику в числе прочего природного сырья. Никогда ничего Малянов не имел ни против иврита в частности, ни вообще против предпочитающих уезжать туда; но жуткое предчувствие того, что лет через пять-десять здесь не останется вообще уже ни души, кроме отчаявшихся не юрких работяг с красными флагами и мордатых ларьковых мерсеедов и вольводавов — остальные либо вымрут, либо отвалят, — накатило так, что несколько дней потом хотелось то ли плакать, то ли вешаться, то ли стрелять.

Больше всего, пожалуй, сплетничали о том, кто и как присосался к каким грантам и фондам. Тайны сии верхушка институтской администрации держала под семью замками, за семью печатями — но тем интенсивнее циркулировали версии и слухи. И разумеется, здесь тоже действовало общее правило: кто погнуснее версию забабахает, тому и верят. Но ведь и впрямь: нередко за соседними столами сидели, как и многие годы до этого, люди одного и того же возраста, с одной и той же кандидатской степенью — но один теперь получал сто семьдесят тысяч в месяц, а другой — восемьсот. Получающие восемьсот изображали дикую активность, бегали взад-вперед как ошпаренные, сами зачем-то выкладывали на свои столы и не убирали неделями, а иногда даже и не распечатывали, какие-то зарубежные письма себе; те, кто получал сто семьдесят, пили чай и общались.

Мозги зарастали шерстью.

Порой, если никто не видел, Малянов доставал из ящиков свои бумажки — уж не с гениальным чем-то, разумеется, просто с недоделанными плановыми каракулями, которые еще пяток лет назад казались скучной рутиной и вдруг нечувствительным образом обернулись пределом мечтаний; дописывал одну-две циферки, но тут же спохватывался: уже пора было спешить домой, иначе, как пройдет час «пик», автобусы-троллейбусы вообще, считай, ходить перестанут, до полуночи не доберешься — и, засовывая бумажки обратно, с тоской ощущал: никогда… уже никогда… Что — никогда? Он даже не пытался определить. Все — никогда.

Институт тонул и, как положено утопающему, бился, пускал пузыри. Ни с того ни с сего на парадных великокняжеских дверях, выходящих прямо на величавую невскую набережную, бывшую Английскую, бывшую Красного Флота, а теперь, наверное, опять Английскую, вызвездила, заслонив название института, вывеска «Сэлтон» — фирма, которая, как сразу начали недоуменно острить опупевшие астрономы, пудрит мозги не просто, а очень просто. Впрочем, директор немедленно заявил на честно собранном через пару дней общем собрании, что только благодаря этой субаренде администрация сможет выплачивать сотрудникам зарплату, иначе — кранты; государственное финансирование составляет в этом году двадцать восемь процентов потребного и не покрывает даже тех сумм, которые институт должен вносить в городскую казну за аренду здания.

Какое-то время от «мерседесов» и «вольв» к дверям было не протолкнуться. По институту, всем своим видом резко отличаясь от растерянно веселых пожилых детей со степенями, деловито, но не суетливо, никогда не улыбаясь, заходили крутые и деловые, все — моложе тридцати. Таинственно возникали в коридорах, сразу ставших похожими на сумеречные и загадочные, как бразильская сельва, коридоры приснопамятной коммуналки, импортно упакованные ящики со всевозможной электроникой, оргтехникой, пес его еще знает чем; время от времени пробегал слушок, что часть этих драгоценных для любого ученого вещей пойдет институту, но ящики, постояв неделю-две, так и исчезали нераспакованными. Назавтра на их месте возникали другие.

Потом этим другим стало не хватать места; они принялись возникать и в рабочих кабинетах, и в кабинете-музее великого Василия Струве, основателя Пулковской обсерватории, — безвозвратно вытесняя оттуда как хоть и старое, но все равно единственно наличное и потому до зарезу нужное оборудование, так и, например, знаменитый письменный стол красного дерева, необозримый, словно теннисный корт, со всем его антикварным письменным прибором. Считалось, что именно за этим столом работал великий до переезда в Пулково. Сей стол вкупе с прочим верные академическим традициям подвижники уберегли и в революцию, и в блокаду — но наконец и он попал под колеса прогресса. Скорее, конечно, не под, а на. Куда эти колеса его увезли, на чью дачу, в чей офис — так и осталось невыясненным; ни одной мало-мальски достоверной сплетни Малянову услышать не довелось. Но, в конце концов, это была частность — по большому же счету почти сразу стало ясно, что институт превратился в перевалочную базу распределения чего-то интенсивнейшим образом раскрадываемого. Продолжалось это долго. Но как-то в ночь нераспакованные ящики в очередной раз полностью испарились, а на следующий день к вечеру полностью испарились «мерседесы», роившиеся у подъезда. Субаренда исчерпала себя, осталась только быстро линявшая вывеска. Ни у кого руки не доходили ее сковырнуть…

Последний пузырь назывался «Борьба с кометно-астероидной опасностью». Какой Сорос-Шморос кинул несколько десятков миллионов долларов на это безумие, какая мафия свои кровные — то бишь кровавые — профиты отмывала, народ разошелся во мнениях. Достоверно выяснить удалось только то, что в международной программе по разработке методик предсказания и предотвращения кометно-астероидных ужасов участвует не только Россия, так что засветили сытные загранкомандировки за счет приглашающих сторон… Опять же осталось невыясненным — хотя версиям не было числа, — кто и как сумел на эту халяву выйти да еще настолько удачно к ней присосаться. Возбужденно хохоча и жестикулируя так, что едва не слетали чашки со столов, научные работники принялись измышлять и даже слегка инсценировать, каким именно образом станет происходить отваживание астероидов, буде они и впрямь вздумают таранить Землю. «Зам по АХЧ в плаще со скорпионами вылезет на гору Синай и произнесет…» — «Да не на Синай, на Сумеру!» — «Точно! Прямо из Шамбалы как гаркнет: властью, данной мне обществами с весьма ограниченной ответственностью, повелеваю тебе, железоникелевая каменюка, — изыди!» — «А я могу рядышком с бубном плясать!» — «Зачем с бубном? Спляши с Эвелиной Марковной, и немедленно! От нее звону больше, чем от любого бубна…»

Рано возбудились. Назавтра выяснилось, что в разработках в рамках программы участвует не весь институт. Очень далеко не весь. Наоборот, всего лишь семь человек (по некоторым данным — восемь). Зато уж эти семь-восемь могли считать себя обеспеченными людьми лет на пять. Остальным в последний раз сунули после трехмесячного перерыва месячную зарплату и вышибли в бессрочный неоплачиваемый…»

2. «…еще в ту пору, когда Иркина шутка «скоро получки будет хватать только на дорогу в институт и обратно» звучала все-таки как шутка. Но буквально за пару лет приработок стал заработком, а заработок — воспоминанием. Конечно, прекрасное знание научно-технического английского — не гарантия того, что сможешь выдавать на-гора один художественный перевод за другим, и они поначалу просили подстрочники; но боже ж ты мой, что это были за подстрочники! И, судя по книгам, заполонившим лотки, именно подобные сим подстрочникам тексты скороспелые издательства без колебаний отправляли в набор. Поэтому скоро семейное предприятие Маляновых перестало опасаться того, что «не дотянет». Чрезвычайно редкими в наше время качествами — обязательностью и добросовестностью, а также готовностью работать чуть ли не задаром, по демпинговым ценам — оно даже снискало некоторую известность в соответствующих кругах.

Долго приучались писать слово «Бог» с большой буквы. Бога теперь поминали всуе все, кому не лень, причем в переводах куда чаще, чем реально было в оригиналах — а Малянов никак не мог преодолеть своей октябрятской закваски: дескать, если «бог», то еще куда ни шло, а уж ежели «Бог» — то явное мракобесие. В конце концов Ирка его перевоспитала совершенно убойным, вполне октябрятским доводом, от которого у любого попа, наверное, власы бы дыбом встали, возопил бы поп: «Пиши, как хошь, но не святотатствуй!» «В конце концов, — сказала Ирка, держа дымящуюся сигарету где-то повыше уха, — почему, скажем, Гога писать с прописной можно, а Бог — нельзя? Чем Гога лучше Бога? Ну зовут их так!»

В подстрочники теперь заглядывали, только если хотелось от души посмеяться. «Ну-ка, ну-ка, — вдруг говорила Ирка, отрываясь от иностранной странички, — а что нам тут знаток пишет?» Она, похоже, женской пресловутой интуицией чуяла, где можно набрести на особенно забавное безобразие — и, порывшись несколько секунд в очередной неряшливой машинописи, с выражением зачитывала что-нибудь вроде: «Меня охватил невольный полусмешок. Из-под леса ясно слышались индивидуальные голоса собак и кошкоподобный кашель преследователя. Двигаясь на еще большей скорости, мой ум скользил по поверхности событий». С восторженным хохотом оба принимались воспроизводить все упомянутые звуки, при этом жестами изображая скользящий ум. Жесты иногда получались довольно неприличными, но, раз Бобка уже дрыхнет и не видит, они могли себе позволить почти по-стариковски поскабрезничать слегка; прошли, увы, прошли те времена, когда Ирка, чуть что, краснела до корней волос и прятала глаза.

Нахохотавшись всласть, вытерев проступившие в уголках глаз слезы, Ирка с неожиданно тяжелым вздохом страдальчески заключала: «Ох, ну и муть…» — и закуривала — но через секунду не выдерживала: «А вот еще перл, смотри! Корабли пришельцев, крейсируя между везде и всюду…» Дальше прочитать не удавалось, потому что оба начинали хохотать снова, и, давясь смехом и старательно грассируя, Малянов возглашал что-нибудь вроде: «Цар, а цар! Ты где? — Я здесь между тут!», или какую-нибудь иную подходящую к случаю реплику из еврейских анекдотов, которые во времена оны, семь геологических эпох назад, вдруг полюбил рассказывать Вайнгартен — видимо, как они сообразили много позже, наперекор судьбе тщась быть не евреем, а просто советским парнем. Они все учились тогда на третьем курсе, только на разных факультетах, а Израиль воевал с арабами… И анекдоты-то действительно, как правило, были смешными, и рассказывал их Валька, как правило, мастерски — если только не был сильно пьян, пьяный он делался занудным; и скорее всего он ни на волос не кривил душой, а действительно был, как и многие еврейские мальчики той поры, стопроцентным советским парнем и, как умел, демонстрировал презрение к тому, что, вместе со всем советским народом, искренне считал плохим.

Он и в аэропорту, наклонившись к уху Малянова и жарко дыша многодневным перегаром — прощался он с Россией так, что жутко делалось, казалось, человек умереть решил, — вполголоса отмочил что-то отчаянно антисемитское и великолепно смешное, но Малянов не запомнил, к сожалению, потому что чуть не плакал; отмочил, отхлебнул напоследок и, помахав волосатой лапой, вместе со Светкой и детьми убыл в Тель-Авив.

«А вот еще перл, слушай сюда! — восклицала Ирка, отсмеявшись и оббив о край пепельницы длинный мышиный хвост пепла с сигареты. И с выражением произносила: — Она волновалась, ждала, не верила… За обедом она наспех проглотила лишь несколько ложек!» — «Поутру, после первой ночи любви, из сортира долго доносилось ритмичное позвякивание», — уже от себя подхватывал Малянов. И они опять долго смеялись.

Потом организующее мужское начало брало верх. «Ладно, все, — говорил Малянов. — Надо работать». — «Надо так надо, — уныло отвечала Ирка, давя окурок посреди трухи предыдущих. — Работа делает свободным… Честное слово, лучше тачку в концлагере катать, чем перелопачивать эту муть». — «Читают… — неопределенно говорил Малянов. — И знаешь, не гневи Бога. Сидишь чистенькая, свет горит пока, и вода из крана пока течет, что еще нужно?» — «…Чтобы спокойно встретить старость…» — добавляла Ирка из «Белого солнца пустыни». «Масло в холодильнике есть», — забивал Малянов последний гвоздь.

Это были еще цветочки. Ягодки начались, когда им стали очень по знакомству предлагать — а они, естественно, не отказывались, только спать становилось уже совсем некогда — тексты с совершенно им неизвестных языков. Например, с корейского. Баксы, блин. «Ну я не могу больше, — рыдающим голосом говорила Ирка. — Давай откажемся!» — «Спокуха на фэйсе! — бодро отвечал сидящий за машинкой Малянов. — Жрать хочешь? Бобке кроссовки нужны? Диктуй, шалава!» — «Диктовать? — язвительно переспрашивала Ирка, закуривая. — Пожалуйста! С удовольствием! — Затягивалась. — Его голос стал объемнее, чем его мысль, и от этого немного странно сотрясался воздух в комнате. Только его глаза, невидные сквозь гнусное пространство, имели неописуемое выражение. Хоть и страдая немного, но с задорным выражением лица он продолжал: «Подумай о товарищах, с рассвета до заката работающих, пачкая кофем станки! Подумай об их бледных лицах, собранных на пыльных рабочих местах и работающих как мулы!»» — «Ё!.. — озадаченно икал Малянов, но вовремя осекался. — Что, так и написано?» — «Так и написано». — «Кофем?» — «Кофем!» — «Какое гнусное пространство…» — задумчиво произносил Малянов, и вдруг, посмотрев друг на друга, они начинали дико хохотать. Буквально ржать, едва не валясь со стульев. «Может… — всхлипывая, выдавливала Ирка, — может… испачканный кофем станок… это у них в Сеуле… предел нищеты?»

«Кошмар, — удрученно произносил Малянов, отсмеявшись. — Что с русским языком делается…» — «Да уж, — с готовностью подхватывала Ирка; время ругани — время отдыха. — Даже дикторы, даже артисты уже не понимают, скажем, разницы между «надел» и «одел». Как скажет «одел калоши», так я сразу пытаюсь сообразить, что же он на них надел. Шляпу? Колготки?» — «Представляешь, если и в обратную сторону путать начнут? — начинал мечтать Малянов. — Про какого-нибудь заботливого банкира: он надевает жену с иголочки!» — «Как жену надеваешь? — с хохотом подхватывала Ирка. — От Диора!» — «А рекламки эти в метро, обращала внимание? Дизайн, цвет, полиграфия… какие мощности задействованы, какие деньжищи угроханы — а «Кристалл» пишут с одним «л». — «Фирма «Ягуана» через «я», — подхватывала Ирка. — Как будто в честь Бабы-Яги, а не ящерицы игуаны». — «Да нет, — вдруг хихикал догадливый Малянов. — Это они так представляются. Лицо фирмы. Я, говорят, гуано. Гуано знаешь, что такое? Птичий помет, на чилийских островах добывают. Удобрение — пальчики оближешь, сам бы ел. По-испански гуано, а по-нашему говно. Так прямо сами и сообщают: я — говно. Ну и «а» на конце, поскольку фирма — женского рода. Я, говорят, — гуана».

И они опять смеялись.

«Ладно, — говорил Малянов потом. — Будем рассуждать логически. Что хотел сказать автор? Полагаю, что пыльные лица на рабочих местах вкалывают до потери пульса. До посинения. До седьмого пота, во! Кровь из носу капает на станки у них, а не кофей! Так и запишем. — И его пальцы начинали проворно плясать над рокочущей и лязгающей клавиатурой раздрыганной машинки. И он приговаривал: — От моих усилий тоже… несколько странно… сотрясается воздух в комнате… А интересно… сколько платят тому, кто нам… подготовил такой…» — «Ты не слишком далеко от оригинала отходишь?» — озабоченно спрашивала честная Ирка, заглядывая ему через плечо. «Ништо! — отвечал Малянов. — Думаешь, найдется идиот, который за те же деньги полезет сверяться с подлинником? Диктуй дальше!» Ирка оббивала сигарету и шустренько цапала следующую страницу, и лицо у нее вытягивалось. «Он думал, — упавшим голосом читала она, — что трава, колышущаяся по ветру за пригорком, одна трава — это трава целиком, а трава целиком — это одна трава. Если не так, думал он, то ему, имеющему только имя, нет причины умирать…» — «Ё!..» — икал Малянов. «Ну я не понимаю! — рыдающе восклицала Ирка. — Я вообще не понимаю, что хотел сказать автор! — Она вчитывалась еще раз. — …Одна трава — это трава целиком… а трава целиком — это одна трава… Слушай, может, это связано с восточными философиями? Дзэн, синто… что там у них еще… дао… Может, Глухову позвонить? Как ты думаешь?» — «Я думаю одно, — отвечал Малянов, от обилия травы тоже несколько стервенея. — В пятницу мы должны сдать чистовой текст. Полностью. Иначе следующего заказа может вообще не быть. И так нам уже дают понять, что к их услугам теперь масса настоящих профессионалов. А насчет «не понимаю»… Великих авторов, — издевательски выговаривал он, — всегда понять трудно. Вот дай-ка сюда «Крейцерову сонату». Ирка представить не могла, зачем Малянову вдруг понадобилась «Крейцерова соната», но послушно протягивала руку и снимала с полки графа Толстого. Малянов брал у нее том. «Помнишь суть? — спрашивал он, листая. — Он едет жену убивать из ревности… Ага, вот! — зачитывал: — «Страдания мои были так сильны, что, я помню, мне пришла мысль, очень понравившаяся мне, выйти на путь, лечь на рельсы под вагон и кончить». — «Что-о?! — чуть подождав продолжения, но поняв, что это конец фразы, обалдело переспрашивала Ирка, совершенно не ожидавшая от не читанного со школьных лет графа подобного подвоха. Мгновение они смотрели друг другу в глаза, потом опять взрывались. — Чертов извращенец! — выдавливала, задыхаясь от смеха, Ирка. — Ну и кончал бы себе на рельсы — женщину-то зачем ножиком? Ой, слушай, а может, и Анна Каренина под паровозом… того?..» И они опять очень долго смеялись.

Если не хохотать до упаду по крайней мере раз в десять минут, от унижения и тоски можно было спяти…»

3. «…гда истина открылась ему, жизнь превратилась в ад.

Нет, не происходило никаких страшных чудес. Не происходило ничего, что можно было бы счесть характерно невероятным и конкретно остеречься, как когда-то. И он остерегался по максимуму: ни с кем не говорил, ничего не записывал, не пытался осмыслить и, тем более, привести в систему; он вообще старался на эту тему не думать. В сущности, он старался не думать вообще. Жизнь к этому располагала год от года все больше, что правда, то правда; но ведь совсем ампутировать мозги невозможно. Или приснится что-нибудь, или мыслишка невольная нет-нет да и мелькнет — пока успеешь ее выколотить из башки, выдавить, как гной из чирья, и заменить на что-нибудь чистое, чисто бытовое, тоскливое, унылое, но безопасное…

Не смей! О чем угодно — о сроках сдачи очередной муры, о кроссовках, о путче, о гипертонии, о Бобкиных оценках, о деньгах, и еще о деньгах, и все время о деньгах; да мало ли тем! Не перечесть! Только не о главном!

Сначала он ничего не замечал. Потом делал вид, что не замечает. Потом долго убеждал себя, что замечать нечего. Потом издевался над собою: паранойя, старик, типичная паранойя! Псих из пары ничего не значащих случайностей способен вывести железную закономерность и потом видеть ее проявления во всем! Кончай дурить, не ровен час, психушкой кончишь!

Не помогало.

Мелочи, мелочи, мелочи… Именно на него всегда наваливался в дороге какой-нибудь лыка не вяжущий, зловонный и агрессивный алкаш. Почти обязательно. В какое бы время ни перемещался Малянов по городу — утром ли, днем ли, вечером или совсем уж вечером — жди мурла.

В институтском буфете — пока в институте еще существовал буфет — ему всегда давали битый стакан. То колотый, то невероятным образом будто обгрызенный кем-то, то с длинной свежей трещиной от края до середины донца. Всегда.

Когда бы ни шел Малянов ко входу в собственный дом — или, наоборот, от входа, в узости проходного двора на него обязательно выворачивал грузовик; казалось, он целыми днями только и дежурит в ожидании, когда Малянов пройдет под арку, но грузовики были разные, то «КрАЗ», то «КамАЗ», и уж во всяком случае разные у них были номера. И всякий раз нужно было швыряться в кирпичную стену, раскатываться блином по ней, тычась носом в гнусь и матерщину, и гадать, заденет или нет. Пока не задевало. Но кто знает…

На почте ли, в кафе ли, в магазине — именно когда подходила его очередь, продавщица, или кто там еще, отворачивалась поговорить о чем-нибудь, вероятно, очень срочном, или вообще отлучалась, ни слова не сказав, в крайнем случае бросив: «Я на минутку…» — и могла отсутствовать десять, пятнадцать, двадцать минут. И уж, разумеется, именно к Малянову, честно и бессловесно оттрубившему эти пятнадцать-двадцать минут у окошка или прилавка, с железной неизбежностью обращались старики, старухи, увечные, больные и беременные с просительными голосами и требовательными глазами. «Я очень спешу». «Я очень плохо себя чувствую». «У меня дома мать при смерти». «У меня ребенок дома один». «Я вот-вот рожу». И разумеется, ощущавший себя относительно молодым, относительно здоровым и абсолютно не беременным Малянов никогда не мог отказать.

Он перестал следить за собой, уныло ходил в старом, несвежем и неглаженом — хотя был чистюлей и аккуратистом до мозга костей; эффектная красивая шмотка, надетая после долгого перерыва или, тем более, впервые, радовала его, как ребенка или женщину, придавала уверенности, раскованности, даже подтянутости. Но именно с новым и чистым обязательно что-нибудь случалось. Единственного светлого пальто Малянов лишился, когда они с коллегой после очень серьезного ученого совета присели, устало доспоривая, на лавочку в саду напротив Адмиралтейства, морда к морде с Пржевальским, коллега закурил, и почти сразу здоровенный шмат сигареты — видимо, с каким-то бревном внутри — дымя, обвалился на Малянова; насквозь не прожег, но мигом выел здоровенное черное пятно в благородной ткани, на самом видном месте. В купленном позапрошлым летом с напряжением всех финансовых ресурсов семьи костюме Малянов, страшно гордый обновой, даже доехать никуда не успел; уже на спуске в метро стоявшая на эскалаторе ступенькой выше молодая туристическая чета принялась что-то спешно перекладывать друг у друга в рюкзаках — и отоварила Малянова целым термосом крепкого горячего чая. Дружелюбно хохоча без тени смущения, парень хлопнул ошпаренного Малянова по плечу, над которым еще курился пар, и сказал: «Ну, бывай! Смотри не злись! Нам тоже чаю жалко». А Ирка, как ни билась, так и не смогла отстирать потеки и разводы…

В мае девяносто третьего, в ту пору, когда прогулка за город на электричке еще не била фатально по месячному бюджету, Малянов отправился погулять часика три в Комарово — ему лучше всего думалось именно на ходу, и именно в безлюдном лесу. Май был сухой, жаркий, и уже в десяти минутах ходьбы от платформы, на границе поселка, Малянов наткнулся на, что называется, очаг возгорания. С шипением и треском по сухой хвое, подбираясь к сосенкам, проворно ползло дымное, пахучее пламя. Очажок поначалу был размером с таз, не больше, но у Малянова совершенно ничего не оказалось с собой — сложенный вчетверо лист бумаги да шариковая ручка, взятые на всякий случай.

Начал затаптывать, прожег единственные кроссовки, попробовал забивать веткой; дым въедался в глаза, мигом спалило ресницы и брови — и, главное, очажок, несмотря на все усилия, медленно расширялся. Мимо, старательно глядя в сторону, прошла женщина средних лет; потом, оживленно беседуя, прокатили на велосипедах три дюжих недоросля («А он тогда, бля, ей и говорит, бля: ты, ебе…»). Но добила Малянова молодая мама с ведомым за ручку сыном лет шести; некоторое время они, остановившись, вместе наблюдали, как Малянов пляшет посреди костра, а потом ребенок с восторгом сообщил: «Смотри, мама, дядя лес поджег!» — «Ну что ж, бывает, — отвечала мама. — Наверное, дядя неаккуратный: курил, бросил спичку…» Малянов плюнул и, размахивая закопченными штанинами, решительно пошел своей дорогой: да горите вы тут все синим пламенем! Пройдя метров двадцать, обернулся. Мама с сыном стояли на месте, глядя ему вслед, а огонь погас. Весь. Сам собой.

Никогда ему не обламывалось ничего из время от времени выгрызаемых институтом из вышестоящих инстанций грантов и прочих халяв. Хотя об этом то и дело заходил разговор и на секторе, и непосредственно в дирекции («Как же можно вести эту программу без Дмитрия Алексеевича?!»), в конечном счете он всегда по тем или иным причинам, или вообще без причин, вылетал. Впрочем, участвовать-то ему чуть ли не ежедневно предлагали — там, где надо было попахать за так. Говоря по-одесски, «на шару» — если верить Бобке, конечно, который в то страшное лето отдыхал в ныне иностранном городе-герое Одессе под присмотром Иркиной мамы и, несмотря на нежный возраст, нахватал прорву аппетитнейших словечек, прежде чем надолго замолчать. Смешно, стыдно, но еще года три-четыре назад Малянов соглашался на все подобные предложения — только в последнее время раскрепощающе осатанел. Но все равно ему посмеивались в спину, и он прекрасно это знал и чувствовал. На заседаниях шеф отделывался сладкими частушками типа: «Каждая новая работа Дмитрия Алексеевича — это пусть и не всегда большое, но настоящее открытие…» Так и хотелось с пролетарской прямотой гаркнуть: «Спасибо в стакане не булькает!» Но это было бессмысленно, и Малянов лишь интеллигентно смущался и бубнил: «Ну что вы…» Собственно, при социализме была та же подлянка, ничего не изменилось — кроме одного: при социализме можно было быть энтузиастом-бессребреником, этаким Саней Приваловым, у которого понедельник начинается в субботу, потому что на зарплату можно было прожить.

Конечно, с умным видом отмахиваться от астероидов и кататься под это дело на международные симпозиумы за покупками — в баксовом исчислении там, говорят, все теперь оказалось сильно дешевле, чем здесь, — было не менее отвратительно, чем пачкать кофем станки. Но по крайней мере высасывать из пальца пришлось бы не тусклые сугробы кириллицы, а стройные, жесткие, цепкие цифры, выверенный и надежный танец формул — так танцуют, металлически отсверкивая, хорошо пригнанные детали в работающем двигателе. Языком молоть пришлось бы про небо, про небо!..

Если Малянов пытался чего-то добиться — именно это у него и не получалось. Нельзя сказать, что у него вообще уж ничего не получалось — нет, получалось что-то, иначе он давно бы с голоду сдох и семью уморил; но получалось как бы невзначай, получалось лишь то, к чему он был равнодушен, то, чего он, в сущности, не хотел. А стоило захотеть чего-то — пиши пропало. Самые нелепые обстоятельства, самые идиотские случайности вступали в игру.

Если ему вдруг предлагали нечто заманчивое или хотя бы просто выгодное, он равнодушно и привычно благодарил, заранее наверняка зная, что ни черта не получится; и действительно, проходила неделя, или две, или три, и хорошо еще, если предлагавшие имели совесть позвонить и извиниться, сославшись на внезапные мор, глад и падение Луны — как правило же они просто исчезали, и пытаться их вызвонить было делом абсолютно бесполезным. А если и вызвонишь — снова пообещают по-быстрому и снова исчезнут. И он ясно чувствовал: на него же и обиделись за то, что он так бестактно напомнил о собственном существовании.

Постепенно он, когда-то переполненный энергией, лихо и удачливо бравшийся за двадцать дел сразу, совершенно обессилел. Сделалось почти невозможно заставить себя хоть за что-нибудь взяться — за стирку ли носков, за статью ли. То, что ему велели делать обстоятельства — в Иркином лице, в Бобкином, в лице заказчика или институтского начальства, — он еще как-то делал с грехом пополам, ощущая себя при этом постоянным каторжником — ни к чему не лежала душа, все исключительно на чувстве долга. Но творить по собственному почину — о нет, слуга покорный! Только попусту тратить время и силы, которых и на исполнение долга-то уж почти не хватает… Все равно ведь не получится.

А и получится — усилий потратишь вдесятеро против того, что понадобились бы кому другому, а результата добьешься вдесятеро меньшего, чем добился бы на твоем месте любой первый встречный… Надрываться и срамиться только. Срамиться и надрываться.

И уже ничего не хотелось. Совсем ничего.

Даже с самыми близкими стало муторно. То есть разговаривал, конечно, смеялся, обсуждал телесериалы, и покупки, и выборы, но все словно чей-то приказ выполнял. Приказ крайне трудоемкий и абсолютно бессмысленный. Втолковывал что-то Бобке, а сам думал: «Да плевать ему на мои речи, в одно ухо впустит, в другое выпустит и сделает по-своему». Обнимал на сон грядущий Ирку, но сам уже не ощущал ни радости, ни желания, и лишь в башке гвоздило: «Не сможешь ты ее порадовать, не сможешь. Надрываться и срамиться только». Если Ирка вела себя тихонько, он будто того и ждал: «Видишь? Не получается, она ничего не чувствует». Но стоило ей застонать, душу кусал другой ядовитый зуб, еще длиннее и острее: «Бедная… притворяется мне в угоду, подбодрить старается… Ох нет, не надо было и начинать».

Ирка, ощутив неладное, поначалу как-то пыталась ему помочь; вдруг, будто в первые годы, принялась то и дело говорить всякие нежности и лестности; на последние гроши купила себе бельишко пособлазнительнее; на диету села, чтобы фигуру поправить; без единого слова с его стороны такие ласки измыслила и взяла на вооружение, что… А что? Только хуже стало, вот что. И она отступилась. Наверное, решила — сточился мужик, и против природы не попрешь; на нет и суда нет. Рогов вроде не наставила — хотя, будь она лет на десять помоложе, наставила бы обязательно, Малянов отчетливо это понимал, — а только налегла с горя на сладости. К весне ее было не узнать, килограммов на семь разнесло.

Только однажды она сорвалась. Малянов в очередной, не вспомнить, который по счету, раз попытался уговорить ее бросить курить или хотя бы ограничиваться как-то — с полминуты она угрюмо слушала его разумные мягкие доводы, потом дико зыркнула из-под белобрысой челки и процедила почти ненавидяще: «В жизни и так радостей не осталось — ты меня хочешь последней лишить?»

Два часа они не разговаривали. Потом — деваться некуда, дело к полуночи, сроки поджимают — уселись работать. А там — опять же деваться некуда. Через пятнадцать минут хохотали.

Этот поведенческий ступор, этот мерзостный душевный паралич можно было, конечно, объяснить вполне естественными причинами. Вполне можно — и это было самым ужасным, потому что Малянов ничего не мог сказать наверняка. Давление это — или просто жизнь так складывается, она, дескать, и у других нынче не сахар, и надо просто почаще смеяться? Непонятно. Он не знал. Но преследовало изматывающее чувство, будто там, наверху, нарочно почаще дают ему понять, что все про него известно — и поэтому он день и ночь под прицелом; стоит лишь совершить неверный шаг, расслабиться на секунду, сказать хоть слово вслух или просто подумать лишнее, как… Что — как? Этого он тоже не мог знать.

Пятьдесят на пятьдесят, что ударят не по нему, а по Ирке или Бобке. Так уже было. Страх за них сделался навязчивым кошмаром; Малянову даже сны снились соответственные — и он то и дело кричал теперь во сне.

Стоило Бобке простудиться или загулять за полночь с приятелями, не предупредив; стоило Ирке подцепить грипп или пожаловаться на печенку; стоило Бобкиной классной вкатить ему не очень-то заслуженную тройку и пригрозить снизить оценку в аттестате, как Малянов схватывался: что я натворил? как? когда? Он, будто заведенный, делал все, что должен был, — бегал в аптеку, названивал Бобкиным приятелям, читал сыну нотации, дарил директору школы коньяк на двадцать третье февраля и завучихе торт на Восьмое марта, а по ночам валялся без сна: я это или нет? моя вина или это естественным образом произошло? и перебирал, перебирал, словно возненавидевший свое золото, но по-прежнему намертво к нему прикованный скупой рыцарь, собственные поступки, слова, мысли, пытаясь понять наконец: я или не я?

Все начинало выглядеть как жуткий, предельный эгоизм, все и на самом деле выворачивалось отвратительным эгоизмом, потому что у Малянова ни мыслей, ни чувств уже недоставало ни на что, кроме: я или нет? А если я — то чем?

Но не было ответов. Ни одного.

Если бы вдруг из сиденья в задницу вломился молниеносный кипарис, если бы из-под дивана полезли бородатые угрюмые комары величиной с собаку или по крайней мере во такенные клопы, стало бы легче. Однозначное срабатывание обратных связей — что может быть приятнее для души и полезнее для коррекции поведения? Но подобных подарков ему не делали. Просто болезнь. Просто неудача. Просто еще одна болезнь и еще одна неудача. Просто вьюнош Бобка в очередной раз отчудил. Просто Ирка курит и кашляет все больше. Ничего определенного. Никаких доказательств — ни за, ни против; и только распухшая от нескончаемых ударов, превратившаяся в один громадный кровоподтек совесть тахикардически молотила в ребра: не уберег. Не уберег. Не уберег. Опять не уберег.

Ничего не осталось — только тревога, бессилие и смертельная уста…»

4. «…из-за закрытой двери. Но, говоря всерьез, разве это были двери? И разве это были стены? Ширмочки невесомые. И, если уж на то пошло, разве это были комнаты? Прекрасная фраза где-то у Лема есть: места в ракете хватало только на то, чтобы широко улыбнуться. Вот мы в этой ракете и летим всю жизнь, и занимаемся именно тем, на что в ней хватает места. Кто же и куда нас запустил?

Впрочем, это-то как раз я знаю. Вопрос — зачем?

— Мам, ну почему так уж сразу в горячую? — виновато пробасил Бобка.

— Потому что других точек для нас в стране нет! — отчаянно крикнула Ирка. — Понимаешь? Нет!

Бобка молчал. Малянов перестал дышать, и дюдик окаменел у него в руках.

— Господи!.. — Похоже, Ирку прорвало. Случалось это редко — но уж если случалось… — Растишь, растишь, ночей не спишь — ведь ни одна же сволочь не поможет, наоборот… В поликлинику сходить, врача вызвать — и то с работы отпрашиваться каждый раз… а там рожи, рожи!! Если у вас такое трудное положение, вам следовало бы повременить с ребенком… — передразнила она злобно. Кому-то она пятнадцать лет этой фразы простить не могла; Малянов не знал кому. — А вырос — оказывается, и ты им должен, и ребенок твой им должен! Иди сюда, мы тебя на смерть пошлем! А потом начнем извиняться перед теми, кто тебя убил: ах, ошибочка вышла, мы хорошие, не оккупанты мы… Мы вам сей секунд еще два завода бесплатно построим — только вы уж убивайте нас поменьше, пока строим…

— И где бы ни жил я, и что бы ни делал — пред Родиной вечно в долгу… — примирительно пропел Бобка. Сфальшивил. Впрочем, вообще странно — где он мог это слышать?

— Ну ты что — совсем дурачок?

— Да я все понимаю, мам.

— А что у нас на взятки денег нет и никогда не будет, это ты понимаешь?

— Исессино.

— Тогда заруби на носу: чтобы по этим предметам даже четверок у тебя в оставшиеся полгода не было ни единой! Только пятаки! Усвоил?

— Йес.

— Это хоть какой-то шанс…

— Йес.

— Еще по комитетам матерей я не бегала!

— И не будешь.

Малянов отложил леди Агату. Аккуратно снял с колен горячего и мягкого, сразу недовольно заурчавшего Каляма и встал. Бодро распахнул дверь в Бобкину комнату:

— Что у вас тут за базар? Телевизор включайте скорее, сейчас смехопанорама начнется. Выходной нынче али нет?

Бобка, обернувшись, растерянно хлопнул ясными глазами. Ирка прятала лицо.

— Еще сорок минут почти, пап…

— Правда? Значит, я опять перепутал.

И тогда Ирка…»

Глава 2

5. «…много лет назад стали ритуалом. И, как всякий ритуал, давно обросли репликами, жестами и гримасами почти обязательными; во всяком случае, если какую-то из них не удавалось применить и обыграть, оставалось от прошедшего вечера чувство неудовлетворенности, чувство — неприятнейшее для людей дела, даже если они в данный момент отдыхают — чего-то недоделанного. Однако, с другой стороны, совсем уж искусственное вдавливание устоявшихся и полюбившихся деталей ритуала в естественный ход вечерних событий вызывало ощущения, прямо противоположные желаемым. Делалось неловко и даже как бы стыдно. Будто громко рыгнул. Будто опрокинул ведро с помоями на красивый дорогой ковер. Будто сломал любимую игрушку друга.

Но зато к месту вспомненная и употребленная ритуальная реплика доставляла обоим ни с чем не сравнимое удовольствие. Даже трудно описать его. Чувство было сродни чувству покоя, чувству дома, чувству уверенности в завтрашнем дне. На сердце делалось легче.

Например, если кто-то делал неожиданный ход, в ответ было очень хорошо с задумчивостью затянуть, глядя на доску: «Вот хтой-то с го-орочки спустился…» Если и впрямь получалось в точку, сделавший ход партнер мог подхватить со второй или с третьей строки, и тогда уже оба хором дотягивали: «Он-на с ума меня сведет…» И смеялись.

Самому же делающему резкий ход, явно долженствующий обострить ситуацию непредсказуемым образом — как правило, такие ходы предварительно обдумывались столь долго, что противник успевал сообразить, какой именно выпад назревает, и поэтому ждал, изнывая: ну, давай же, наконец! — следовало, взявшись за фигуру и подняв ее, громко и решительно сказать: «Если вино налито, его следует выпить!» И поставить со стуком на новое место.

И смеялись.

Еще очень неплохо было цитировать фрау Заурих из «Семнадцати мгновений»: «Я сейчас буду играть защиту Каро-Канн, только вы мне не мешайте». Это действительно было очень забавно и очень по-домашнему. Как правило, реплика доставалась Малянову, потому что он играл слабее. Маленький уютный Глухов немедленно оттопыривал челюсть, изображая умное и волевое лицо Штирлица, и задушевно сообщал, цитируя тот же фильм: «Из всех людей на свете я больше всего люблю стариков, — и ласково гладил себя по лысине, — и детей», — и делал широкий жест в сторону начавшего седеть Малянова.

Как правило, получалось смешно.

Малянов играл слабее и не любил окончаний партий — чем бы партии ни оканчивались. Если выигрывал Глухов, ему становилось неприятно от того, что он такой дурак и опять лопухнулся. Если же Глухов проигрывал — иногда бывало и такое все же, — Малянову тоже становилось неприятно. Возникало у него смутное ощущение собственной нечестности, непорядочности — будто он, сам того не желая, смухлевал; ведь выиграть должен был Глухов, он же лучше играет!

Малянову нравился сам процесс. Ненапряженное, неторопливое — они никогда не играли с часами — общение; доска позволяла молчать, если говорить не хотелось или в данный момент было не о чем, и в то же время совершенно не препятствовала беседе, если вдруг проскакивала некая искра и посреди игры возникало желание что-то рассказать или обсудить.

Ни малейшей светскости, ни малейшей принужденности — посвистывай себе сквозь зубы, перебирай освященные временем шутки, за каждой из которых на невесомых крылышках прилетают целые сонмы воспоминаний и ассоциаций, прихлебывай чаек и не пытайся выдавить из мозгов больше, чем в них есть…

Но на этот раз все получилось несколько иначе.

У Глухова было сумеречно, как всегда. Горела верхняя люстра, и горел у столика торшер — но углы терялись, и терялись в далеком темном припотолочье стеллажи с книгами и всевозможными восточными бонбошками. Но все равно видно было, сколько на них пыли; цветная бумага фонариков стала одинаково серой. Лупоглазые нецкэ немо глядели сверху на бродящих по дну квартиры людей.

Под висящим на выцветших обоях ксилографическим оттиском надписи, сделанной знаменитым каллиграфом династии то ли Сун, то ли Мин, звали его вроде бы Ма Дэ-чжао, а может, Су Дун-по — говоря по совести, Малянов терпеть не мог всего этого восточного мяуканья и пуканья и толком никогда не мог ничего запомнить; значили эти четыре здоровенные закорюки «Зал, соседствующий с добродетелью», но уж как это произносится, пардон! — на журнальном столике, втиснутом между двумя обращенными друг к другу продавленными, наверное, еще до войны кожаными креслами, вместо обычной доски с уже расставленными к маляновскому приходу фигурами стояли блюдо с миниатюрными бутербродами, две изрядные стопки и непочатая бутылка водки.

Глухов за те пять недель, что они не виделись, казалось, рывком одряхлел. Руки он прятал в карманах длинной, сильно протершейся на локтях кофты с красиво завязанным на пузе поясом, но, когда они обменивались рукопожатием, Малянов почувствовал, что пальцы у Глухова ледяные. И кажется, дрожат.

— Добрый вечер, Дима, — сказал Глухов сипловато. — У меня есть мысль, подкупающая своей новизной: давайте-ка сегодня всосем со скворчанием. А? Как вам?

Малянов совсем разлюбил теперь это дело. Во времена оны добрая толика доброго вина или водчонки были очень неплохи для раскрепощения фантазии и любви. Становилось горячо, весело, ярко и цветно, и ничто не мешало и не давило, и опять казалось, будто лучшее впереди. Нынче раскрепощать стало нечего. А пить, чтобы просто забыться, было в самом прямом смысле опасно — до какого-то момента еще контролируешь себя, а потом уже ни за что не хочется вновь вспоминать, на каком ты свете; и тогда можно выпить море.

— Ну, если по граммульке, — уклончиво сказал Малянов.

Но Глухов, видимо, в душе уже настроился.

— Разумеется, по граммульке! — ответил он с подозрительной готовностью и дрожащими — теперь это ясно было видно — пальцами в два ловких движения сорвал с бутылки пробку.

— У вас что-то случилось? — осторожно спросил Малянов, подходя к столику.

— У нас у всех случилось одно и то же, — ответил Глухов невнятно — он сосредоточенно разливал. — Да вы присаживайтесь, присаживайтесь, Дмитрий! Что вы как не родной…

Малянов утвердился на разноголосо поющем, бугристом внутри себя сиденье. Глухов сел напротив. Кресло явно было ему велико; Малянову вечно представлялось, как Глухов, такой же маленький, как теперь, но розовый и невинный, яко ангелок, весь в аккуратных и ухоженных белокурых локонах, в матроске а-ля невинно убиенный цесаревич сидит, подобрав под себя ножки, в этом самом кресле и запоем читает в подлиннике «Повесть о Гэндзи» — а в соседней комнате папа, потрясая газетой, с первой страницы которой тяжело свешивается аршинно набранное восторженное, долгожданное «Война объявлена!!!», горячо обсуждает с мама перспективы наступления Самсонова в Восточной Пруссии…

— Не отравимся? — спросил Малянов. Глухов понюхал из горлышка.

— Шут его знает… вроде не должны.

Всосали по первой; Глухов и впрямь коротко заскворчал, а потом потянулся к бутербродам, взял один и шумно понюхал ломтик ветчины. Горячий гладкий сгусток медленно пропутешествовал по внутренностям Малянова и завис в животе, приятно согревая, как зависшее в зените полуденное солнце. Хорошо, что дома пообедал, не так развезет, подумал Малянов.

— А давайте, чтоб не частить, поиграем все же, — сказал Глухов, кладя обнюханный, но даже не надкушенный бутерброд обратно.

— Я тверезый-то плохо помню, куда какая лошадь ходит, — ответил Малянов.

— А тогда знаете что? Давайте поиграем в кости.

— В кости?

— Я вас научу. Это просто. Вы азартный человек?

— Не знаю… Наверное, теперь уже нет.

— Не беда. Зато вам как ученому, весьма не чуждому математики, будет интересно. Игра вероятностей!

Он поднялся; сутулясь, побрел к необозримому книжному шкафу, уставленному разноязыкими фолиантами так плотно, что часть их вынуждена была пачками лечь на полу рядом. На одном японском их было штук пятьсот, и почти все оттиснутые на их корешках названия начинались с иероглифов «Нихон» — «Япония»; эти-то два за годы общения Малянов волей-неволей все же запомнил. «Нихон», а дальше дурацкий, в отличие от всегда имеющих индивидуальность заковыристых иерошек, совершенно безликий грамматический значок «но», обозначающий, как объяснял Глухов, притяжательный падеж или нечто в этом роде: «японская» чего-то, и «японская» еще чего-то, и рядом «японская» чего-нибудь…

— Как это там у вас? — приговаривал Глухов, роясь в выдвигаемых один за другим битком набитых ящиках. — Теория множеств… теория игр… ага, вот! — Он нашел, что искал. Шумно вбил на место последний ящик и пошел назад, неся в руках изящную лаковую шкатулочку, лист бумаги, расчерченный под таблицу заранее, бог весть сколько часов или лет назад, и карманный калькулятор. Длинные концы некогда мохнатого, но сильно облысевшего пояса мотались из стороны в сторону. Граммулька уже делала свое дело: морщинистые запавшие щеки Глухова приобрели живой оттенок, и глаза заблестели. — Это просто, вы в пять секунд освоите. Только мы сначала еще всосем.

Всосали. Малянов зажевал, Глухов занюхал.

— Вы бы закусили, Владлен, — просительно сказал Малянов. — Протухнет ветчинка-то.

Глухов только мотнул головой, решительно отказываясь.

— Вы ешьте, Дмитрий. Я, собственно, для вас… По мне либо есть, либо пить, вы же знаете. — Он аккуратно вытряхнул на стол из шкатулочки шесть увесистых кубиков. — Когда и ешь, и пьешь, то только тяжелеешь, а полету и в помине нет. Зря и еда расходуется, и питье… — Ребром ладони отодвинув чуть в сторону калькулятор, расправил лист с таблицей. Почему-то счел своим долгом пояснить: — А машинку мне Икеда Он подарил в восемьдесят шестом… — Видимо, калькулятор имелся в виду. Чувствовалось, что Глухов уже легонечко поплыл. — Великий японский синолог, медиевист. Он в тот год приезжал к нам сюда, летом… — Вскинул на Малянова ясные, молодые, но лихорадочно пылающие глаза и вдруг скривился: — Милостыня, да. Гуманитарная помощь. Ну-с, приступим!

Оказалось действительно просто. Думать почти не надо, главное — решиться на то или это, а дальше как повезет. Конечно, названия фигур поначалу путались: «малый фул», «большой фул», «стрит», «каре», «десперада»… С некоторой опаской Малянов ждал, как поведет себя то, наверху — ведь везение, столь необходимое именно в подобной игре, и горний присмотр несовместимы. Ничего не смог заметить.

Скоро Малянов почувствовал, что метание приятно тяжеленьких кубиков, дробно постукивающих ребрами по столу, и аккуратное записывание очков — здесь тоже давний ритуал, обросший фразами и гримасами задолго до него, Малянова. Явно, например, выбросив удачно «генерала» — шесть шестерок из шести, — надо было, как Антуан в «Беге», громко возгласить: «Женераль Чарнота!» А если вместо шестерок при попытках выбросить именно «генерала» шла какая-нибудь дребедень, нужно было, с презрением глядя на нее, говорить: «Ага! Это он, я узнаю его — в бл-л-людечках-очках спасательных кругов!», обязательно акцентируя «бл», будто хочешь выругаться. Глухов священнодействовал. Он тряс кости перед броском так, словно ласкал их. Он собирал их со стола в ладонь так, словно это были ушедшие годы. Очевидно, он не с Маляновым играл, он вообще не играл — он вспоминал…

Малянов ощутил себя чужим.

Он хлопнул стопку без закуси.

Постепенно, к его удивлению, игра взяла его в оборот — он начал волноваться. Всерьез вскрикивал, если Глухову слишком уж везло, всерьез злился на кости, если они упрямились, всерьез радовался, когда легко и быстро выпадал желаемый расклад.

Они всосали еще. В голове у Малянова зашумело; он стал вскрикивать чаще и громче. Глухов с хмельной улыбкой озорно погрозил ему пальцем:

— А ты азарт, Парамон!

Малянов выиграл.

Отдуваясь, он откинулся на кочковатую спинку кресла, потом опять наклонился вперед, потянулся к бутылке, чтобы налить еще по одной — и тут обнаружил, что зелье кончилось.

— Реванш! — громко сказал Глухов. — Хочу реванш! Имею право!

— Впер-ред! — согласился Малянов.

— Но нужно взять еще.

— Точно? — засомневался Малянов, однако больше для вида; на самом деле он тоже начал подумывать, что нужно взять еще. — Абсолютно точно.

— У меня тысяч семь есть.

— Дмитрий, не обижайте старика. Я сегодня банкую.

— Почему?

— По хочу. Ну, айда?

— Дождь начался. Слышите — шумит.

— Тут недалеко до ларьков, пять минут. Не растаем!

Не зажигая света в длинной прихожей — падавшего в дверь из комнаты хватало, — они, то и дело задевая друг друга плечами и локтями, набросили плащи, обулись в уличное. Положив руку на замок, Глухов вдруг остекленел на несколько секунд, потом повернулся к стоявшему позади Малянову, задрал белое лицо и, едва не касаясь губами маляновского подбородка, громко и горячо дыша, свистящим шепотом сообщил, как сообщают страшные тайны:

— Востоковедению — тоже конец!

Малянов опешил:

— Что такое?

— Дур-рацкие вопросы вы задаете, Дмитрий! — Глухов отвернулся и попробовал открыть замок. Замок упрямился. — Не хочет… — невнятно пробормотал Глухов. — Не пускает… Никто никуда нас не пускает! Зачем свет человеку, путь которого закрыт? — Он остервенело принялся дергать замок.

— Дайте, Владлен, я попробую.

Глухов неожиданно согласился.

— Попробуйте… — тихо и смирно произнес он, отодвигаясь. Дверь открылась безо всякого труда.

— Ключ мы не забыли? — спросил Глухов и тут же сам ответил, сунув руку в карман плаща: — Конечно, нет, вот он. — Опять повернулся к Малянову: — Мне-то что? У меня пенсия и я один. А вот наши так называемые молодые… те, кому по тридцать пять — сорок… Переучиваться поздно, до пенсии не дотянуть, дети — мелюзга, зарабатывать начнут не скоро. Ужас. Конец, Дмитрий, конец!

На лестнице их вдруг скачком развезло. Ступеньки повели себя непредсказуемо. Сначала Малянов, потом Глухов едва не сверзились; с хохотом спасали один другого попеременно. Под косо летящий из темноты дождь они вывалились обнявшись, громко и слаженно декламируя:

— Соловьи на кипарисах и над озером луна. Камень черный, камень белый, много выпил я вина. Мне сейчас бутылка пела громче сердца моего: «Мир лишь луч от лика друга, все иное — тень его!»

Черная вода в канале Круштейна мелко и нескончаемо трескалась; низкое, истекающее колкой водой небо было угрожающе подсвечено оранжево-красным. Громыхали мимо машины, скача на щербатом асфальте и кидая в стороны невеселые фонтаны.

— Я бродяга и трущобник, непутевый человек. Все, чему я научился, все теперь забыл навек. Ради… пара-ра-ра одного… одного чего? Дмитрий, не помните?..

— Розовой усмешки и на…

— Напева, точно!

Хорошо, что оба любили Гумилева.

— Ради розовой усмешки и напева одного: «Мир лишь луч от лика друга, все иное — тень его!»

На площади Бездельников — бывшей Благовещенской, бывшей Труда, теперь, наверное, опять Благовещенской, но все равно всегда Бездельников — призывно сияли ларьки, цветные от бесчисленных бутылок; издалека, да вечером, да сквозь дождь, они казались радостными россыпями стекляшек в калейдоскопе.

— Вот иду я по могилам, где лежат мои друзья. О любви спросить у мертвых неужели мне нельзя? И кричит из ямы череп тайну гроба своего: «Мир лишь луч от лика друга, все иное — тень его!»

Пришли.

— Давайте в банке. Говорят, в банках безопасней.

— Мне все равно. В банке так в банке. Главное — побольше.

— Одну.

— Не валяйте дурака, Дмитрий. Еще раз бежать придется.

— Одну.

— Две.

— Одну.

— Разучилась пить современная молодежь! А ведь это был лучший из них! — а-ля Атос сказал Глухов сокрушенно и добавил уже совершенно по-нашему: — Две!

— Каждый знает, что последняя бутылка оказывается лишней, но никто не знает, какая бутылка оказывается последней, — сказал Малянов.

— Черт с вами. Одну так одну.

— «Петров»?

— Вот эту!

— Может, «Аврору»? Гляньте на ценники.

— Никогда не думал, Дмитрий, что вы мелочный человек!

Малянов наклонился к окошечку:

— Хозяин, баночку…

Торопливо, горстью, выдернув из кармана плаща мятые тысячи, Глухов с неожиданной силой отпихнул Малянова немощным плечиком. Крикнул продавцу:

— Две!

— Дуба не дайте с натуги, отцы! — с насмешливой заботой сказал крепкий, как десантник, парень внутри.

— Будь спок, — ответил Малянов, принимая банки и рассовывая их по карманам.

Уворачиваясь от машин, они перебежали площадь. Плащи отсырели, стали зябкими и тяжелыми. На углу Глухов остановился.

— Надо было три брать.

Малянов взял его за локоть.

— Ну я сбегаю, если что, — мягко сказал он.

— Но плачу я!

— Да что у вас случилось такое, Владлен?

Глухов мотнул головой и подозрительно уставился Малянову в лицо. Помедлил, тяжело и часто дыша. Назидательно поднял палец:

— Как учил Конфуций… или не Конфуций?..

Он задумался. Потом вдруг громко и торжественно промяукал с какими-то невероятными, но очень вескими интонациями, одни гласные протягивая, другие обрывая резко. Чувствовалось, это доставляет ему удовольствие.

— Ши чжи цзэ и-и и вэй шэнь! Ши луань цзэ и-и шэнь вэй и!

Две шедшие мимо размалеванные девчонки в клевых прикидах испуганно шарахнулись.

Глухов опять поднял палец:

— Когда в мире царит порядок… «чжи» значит «благоустраивать», «упорядочивать», «излечивать» даже… соблюдение моральных обязанностей… «и» обычно переводится как «долг», «справедливость» — в общем, все то, что человек делает под давлением императивов морали… соблюдение моральных обязанностей оберегает личность. Но когда в мире царит хаос — личность оберегает соблюдение моральных обязанностей!

Интересная мысль, подумал Малянов. Холодный душ на ветру подлечил его, тротуар перестал колыхаться. И формулировка блистательная, почти математической четкости. Надо будет обдумать на трезвую голову. Только запомнить бы…

— Понимаете, Дмитрий? Не папки свои бумажные, черт с ними, с папками… Соблюдение моральных обязанностей! Вопреки хаосу! Потому что они-то и противостоят… хаосу. Только! Вопреки боли… страху… главное, главное — страху! — Едва не потеряв равновесия, он подался к Малянову; бессильно ухватился за воротник маляновского плаща, запрокинул голову и опять лицо в лицо горячо выдохнул: — А я сдрейфил.

Оказалось, они не заперли дверь. Старомодный замок Глухова не защелкивался, его надлежало крутить ключом не только при входе, но и при выходе. На протяжении тех двадцати минут, что они летали на дозаправку, более гостеприимной квартиры не было, вероятно, на всей набережной.

Они развесили насквозь мокрые плащи на плечики, вынутые Глуховым из платяного шкафа, и расселись по своим местам. Но играть уже не хотелось. Накатывало что-то серьезное из глубин. Глухов просунул тонкий и крепкий, будто птичий, палец в загогулинку на крышке банки и дернул.

— Форвертс, — тихо сказал он, берясь за стопку.

— Аванти, — негромко ответил Малянов.

Они выпили. Глухов привычно занюхал, Малянов куснул бутерброд, еще стараясь как-то беречься, пожевал и проглотил с трудом; остальное отложил. Есть не было никакой возможности. Водка уже не грела желудок — сразу густым мутным студнем вспухала в голове.

— О вашем друге… Филиппе… ничего не слышно? — вдруг осторожно и совершенно трезво спросил Глухов.

И Малянов понял, что именно этого разговора ждал здесь годами. Именно возможность этого разговора, тлеющая с тех самых пор, связала их, таких разных, так отчаянно и бессмысленно симпатизирующих друг другу; ни тому, ни другому о главном больше не с кем было говорить.

— Как в воду канул.

— А этот… как его… Захар?

— Понятия не имею. Я знал его через Вальку только… а Валька давно уехал, я рассказывал.

— Да, помню…

Помолчали. Глухов крутил стопку пальцами, потом налил себе. Потом спохватился; неверной рукой налил Малянову.

— Мне кажется, Дмитрий, мы чего-то не додумали тогда.

Малянову на сердце вдруг словно плеснули кипятком.

— А вы не боитесь заводить об этом разговор, Владлен?

Глухов усмехнулся уголком рта, продолжая вертеть пальцами теперь уже полную стопку.

— Я один, — сказал он. Малянов молчал. — Лично меня им ничем не ущучить, а кроме меня, у меня никого нет. Я, Дмитрий, быстро понял, что постоянной тревоги… постоянного ужаса за тех, кто близок, мне не выдержать. Жена умерла давно, еще до всего… Дети взрослые. Я с ними в такого самодура-маразматика сыграл… теперь и носу сюда не кажут, дай бог на день рождения открыточку… А последняя моя… привязанность… — Он вдруг осекся и принялся мелкими, суетливыми движениями собирать рассыпанные по столу кости и укладывать в шкатулочку. — Последняя… Я… тоже сделал так, чтобы она ушла. Им меня не взять! — крикнул он, даже чуть приподнявшись в кресле.

— Кому — им? — тихо спросил Малянов. Глухов коротко глянул на него из-под косматых стариковских бровей и пробормотал хмуро:

— Ну — ему…

— Кому — ему?

Глухов не выдержал. Поднес стопку ко рту и схлебнул одним глотком.

— Дмитрий, — сказал он перехваченным горлом. — Дмитрий, вы что-то знаете.

Тогда Малянов тоже схлебнул одним глотком. Этого мгновения он ждал столько лет — а теперь молчал, не продавить было слов. Студень в голове загустел еще пуще. Но предохранительные заслонки стояли несокрушимо; Малянов хотел — и не мог. Не мог.

— Именно вы… — медленно сказал Глухов. — Я еще тогда подумал, что это должны быть именно вы…

Малянов молчал.

— Ведь в нашей странной компании вы — уникальная фигура.

— Вот уж нет! — вырвалось у Малянова.

— Вот уж да. Вам это не приходило в голову? Вашему другу это тоже не пришло в голову, иначе он вынужден был бы как-то скорректировать свою теорию. А все так просто и так… настораживающе. Думаю — только не обижайтесь на меня, пожалуйста, — чтобы заметить очевидную, но… не имеющую к точным наукам деталь, он был слишком бесчеловечен.

— Фил — самый добрый и отзывчивый человек, какого я знал… — Малянов вздрогнул. — То есть знаю.

— Возможно. Хотя я сказал бы это не про него, а про… вас. Но не будем сейчас об этом. Посмотрите. Он одинок. И когда эти всемогущие, или это всемогущее, или скажите, как хотите… его бьют — то бьют только его. Вайнгартен. Жена, дети. Но когда его бьют — бьют только его. Захар. Те, кого он, так сказать, любил, — Глухов скривился иронически, а потом подлил себе из банки, — используются исключительно как внешний раздражающий фактор. Наравне с прочими. Что женщины, что прыщи… Фактически бьют только его. Теперь я. Не совсем одинок. Но когда меня били — били только меня. Пока я не познакомился с вами, мне и в голову не приходило, что тем, кто рядом со мной, что-то грозит. Именно после трагедии с вашим сыном я стал сам не свой… принялся все кругом выжигать со страху… а ведь, насколько я помню, и вашу супругу пытались как-то…

По лицу Малянова прошла тень, Глухов всполошенно взмахнул руками — и едва не опрокинул ополовиненную банку; теперь он мусолил в пальцах уже не стопку, а всю банку сразу.

— Простите, если я вам напомнил!..

— Ничего, Владлен, ничего.

— Я хотел сказать лишь, что вы — единственный, кого били косвенно. Опосредованно. Кого мучили не лично, а муками близких. И только тем и сломали.

Малянов покрутил головой и вдруг жалко улыбнулся.

— Давайте-ка, Владлен, прервемся на минутку и всосем со скворчанием, — попросил он. Глухов внимательно посмотрел на него хмельными, безумными глазами и произнес:

— Конечно.

Они всосали. Но, едва продышавшись и прокашлявшись, Глухов сказал негромко, но так напряженно, что казалось, горло у него готово взорваться:

— Не кажется ли вам, уважаемый Дмитрий… Чтобы так точно отличить, кого нужно ломать болезненной сыпью, шаровыми молниями и ужасными пришельцами, от того, кого нужно ломать угрозой здоровью ребенка, это ваше Мироздание… эти ни черта не смыслящие дохлые атомы и кванты… слишком уж хорошо понимают, что такое любовь?

Попадание было математически точным. Малянова заколотило.

— Вы ничего не хотите мне сказать? — почти прошептал Глухов. Малянов хотел сказать многое. Давно хотел.

— В отличие от вас, я не один, — сказал он.

Он мог, очень постаравшись, допиться до того, чтобы начать ненавидеть Бобку и Ирку за то, что все время за них боится. Как-то раз, с год назад, он в таком состоянии заявился домой в три ночи… это была картина маслом, лучше не вспоминать. Сказать по правде, он почти ничего и не помнил.

Но допиться до того, чтобы не бояться за них — было невозможно.

— Хорошо, — после паузы сказал Глухов и встряхнул банку, проверяя, сколько в ней осталось. Банка булькнула с успокоительной грузностью. — Тогда я еще поговорю сам.

— Конечно, — сказал Малянов. — Мне очень интересно.

— Не сомневаюсь.

Глухов помедлил, а потом отставил вдруг банку и тяжело, совсем по-стариковски поднялся. Пошаркал к книжному шкафу.

— Открытие того факта, что Мироздание неожиданно оказалось этически подкованным, заставило меня посмотреть на всю ситуацию несколько с иной точки зрения, — с дурной, пьяной академичностью начал он. — Может быть, дело вообще не в тех научных разработках, которые мы сочли тогда… с легкой руки вашего друга… корнем всех бед? — Он говорил и одновременно, наклонив маленькую лысую голову к плечу, просматривал корешки книг. — Во всяком случае, не только и не столько в них?

— А в чем же? Ведь давление явно было снято, когда мы… вы, я, Захар… Валька… бросили…

Глухов на миг обернулся, хитро прищуренным глазом стрельнул на Малянова и опять уставился на фолианты. Что он искал?

— А снято ли? — спросил он.

Малянов молчал.

— Нет, наши работы, безусловно, послужили каким-то толчком. Инициирующим, стимулирующим… как хотите назовите. Но если подумать всерьез и спокойно — любая, любая научная работа чревата тотальным изменением мира через миллиард лет. Любая, понимаете? А не пустили только нас. Ну безусловно, еще кого-то, кого мы не знаем… Но ведь знаем мы довольно многих. И среди этих многих Одержанию, так сказать, подверглись только мы. Значит, дело не столько в том, чем человек занимается, сколько в том, какой он. Логично?

— Логично, — против воли улыбнулся Малянов.

Глухов нашел наконец то, что искал. С трудом, в несколько приемов — она не шла сразу — выдернул тоненькую коричневую книжицу из вбитых в полку томов.

— А это сразу меняет все акценты, не правда ли?

— По-видимому, да, — признал Малянов после паузы, хотя в первый момент хотел смолчать.

— Но неужели мы такие подонки? Неужели именно мы так дурно воспитаны временем, страной… чтобы, это разбирающееся в любви, а значит, и во многих прочих чисто человеческих ценностях Мироздание сочло необходимым именно нас придержать?

— Ему виднее.

— Знаете, милейший Дмитрий, это не ответ. Пути Божьи неисповедимы, вот что вы мне сейчас сказали. Но вы же ученый!

— Да какой я теперь ученый, — вырвалось у Малянова.

Глухов снова уселся в кресло напротив.

— Что важно для ученого в первую очередь? Репрезентативность материала. Приняв за критерий Мироздания научную составляющую нашей деятельности, мы оказались в тупике. Потому что могли оперировать только фактами, относящимися к нам пятерым. Но, приняв за критерий этическую составляющую, мы сразу расширяем круг подлежащей осмыслению информации. Потому что спокон веку человечество бьется и не может разрешить загадку мира, возможно, одну из основных его загадок… от ответа на которую, возможно, в полном смысле слова зависит судьба человечества. Не от разгадки тайны рака, и не от разгадки тайны гравитации, и не от разгадки тайны письменности инков, и не от чего-то там… — Глухов вдруг сбился на нормальную человеческую речь и запнулся, сосредоточиваясь. — Загадка формулируется так: почему каких-то людей, в общем, совсем даже не плохих, зачастую наоборот, это ваше Мироздание берет под пресс, не давая им жить? Почему?

— Ну и почему? — затаив дыхание, спросил Малянов. Он был уверен, что Глухов ответит. Его мысль шла параллельно мыслям Малянова — только он не боялся.

Глухов некоторое время страшно дышал, глядя на Малянова исподлобья.

— Не знаю! — выкрикнул он потом. — Не знаю!! — И снова вздохнул шумно, как кит. — А вы, похоже, знаете…

Малянов молчал.

— Критерий, Малянов! — рявкнул Глухов и потянулся к банке. — Критерий!!

Они всосали.

— Самый пример, который на слуху, — Иов, конечно, — перехваченно сказал Глухов. — Но вот совсем иная культура. Никаких вам библейских истерик, никакого кичливого, будто выигравший «Волгу» золотарь, хамски упивающегося своим всемогуществом Бога… — Он раскрыл коричневую книжицу, лежащую у него на коленях. — Китай, три века до Рождества Христова. Был там такой поэт, Цюй Юань, в конце концов от всего этого скотства он утопился…

— Какого скотства?

— Какого? Несправедливости мира, вот какого!

— О… Тогда нам всем пришлось бы топиться.

— В том-то и дело, что далеко не всем! Я вам сейчас почитаю… перевод, конечно, не ахти, но мучить вас подлинником… Две поэмы, одна называется «Призывание души», а другая — не в бровь, а в глаз… именно то, что нас с вами сейчас интересует, интересовало и его, поэма называется «Вопросы к небу»… Вот, слушайте… «Я с юных лет хотел быть бескорыстным и шел по справедливому пути. Всего превыше чтил я добродетель, но мир развратный был враждебен ей. Князь испытать меня не смог на деле, и неудачи я терпел во всем — вот отчего теперь скорблю и плачу…»

Неудачи я терпел во всем, думал Малянов. Да, это наш человек. Двадцать три века назад… с ума сойти. Будто сию минуту вышел. Правда, в наше время про себя никто не посмел бы, кроме всяких Ампиловых — Жириновских, заявлять: я с юных лет хотел быть бескорыстным и шел по справедливому пути. По принципу: сам себя не похвалишь — три года ходишь как оплеванный… Вот почему я не могу принять религии — слишком уж отцы сами себя хвалят. Пока говорят о вечном — и чувствуется дыхание вечности; но как переключаются на дела людские — так все людское из них прет… Мы самые замечательные, нам даже грешить можно, потому что наше покаяние будет услышано Господом в первую очередь, и вообще — без Церкви и ее бескорыстной смиреннейшей номенклатуры вам, быдло, пыль лагерная… то есть, пардон, земная… с Богом не связаться…

— Узнаете симптомы? Но никакими науками, ни астрофизикой, ни востоковедением, Цюй Юань не занимался, смею вас уверить! Он был выделен из общей массы чисто по этическому признаку и раздавлен именно за это: за желание чтить добродетель и быть бескорыстным. Понимаете? Почему? Чем Мирозданию не по нраву праведники?

Глухов горячился, стариковски брызгал слюной — и читал, читал… Малянов честно вслушивался, но скоро от всевозможных Саньвэев, Чжу-лунов, Си-хэ и Сяньпу голова у него пошла кругом. Он всосал.

— «Во тьме без дна и без краев свет зародился от чего? Как два начала «инь» и «ян» образовали вещество? Светло от солнца почему? Без солнца почему темно? При поздних звездах, до зари, где скромно прячется оно? Стремился Гунь, но не сумел смирить потоки! Почему великий опыт повторить мешали все-таки ему? Ведь черепаха-великан и совы ведьмовской игрой труд Гуня рушили! За что казнен владыкою герой?» Вы чувствуете подход, Дмитрий? Это ведь наш подход! Фрейд говорил: поэты всегда все знали! Это правда! Общий интерес к устройству Вселенной как таковой подразделен на интерес к ее физическому устройству и интерес к ее этическому устройству. Для Цюй Юаня эти категории однопорядковые. Несправедливость происходящего в мире людей он уже тогда поставил в ряд с другими необъяснимыми на том уровне знаний природными явлениями. Но мы-то теперь знаем, почему от солнца светло и куда солнце прячется ночью! Может, сумеем понять и то, почему и за что казнен владыкою герой?!

Глухов умолк. Иссяк.

Страницы раскрытой книги трепетали у Глухова на руках — руки тряслись.

— Молчите, — проговорил Глухов мертво и отложил книгу на столик. — Что ж, вольному воля… Но у меня недавно появилась еще одна мысль. И я ее выскажу. — Он перевел дух. — Страна, — сказал он. — Наша страна. У вас нет ощущения, что ее тоже кто-то нарочно не пускает вперед? Шаг влево, шаг вправо, кувырки на месте — только не вперед…

— А что это такое — вперед? — спросил Малянов.

— Не знаю… В том-то и дело, что этого я тоже пока не знаю. Но если бы удалось найти, за что не пускают, — из этого автоматом выскочил бы и ответ на вопрос, куда не пускают. Покамест я могу только сказать, что — не пускают. Это факт. Это исторический факт. Именно когда возникает реальный шанс… То спятит властный Иван Четвертый, то при дельном Годунове из года в год неурожай, то именно гуманистом и экономистом Гришкой Отрепьевым пальнут из пушки, то вдруг Петр Великий выскочит со своим чисто муссолиниевским «ничего кроме государства, ничего вне государства, ничего помимо государства», то именно Освободителя шандарахнут бомбой, то большевики учинят в стране, уже начавшей наконец развивать европейской силы экономику, восточно-феодальную деспотию… а то вдруг всенародно избранные полезут изо всех щелей с воплями: и мне кусок! И мне кусок! Вам это не приходило в голову?

Малянов помолчал. Медленно произнес, глядя в сторону:

— Мне это приходило в голову.

Глухов вскинулся:

— Ну и?..

— И ничего, — улыбнулся Малянов. — Знаете что, Владлен? Принесу-ка я вторую банку, она у меня еще в плаще, в кармане. Грех упускать такую возможность. Если уж начали, ужремся сегодня, как свиньи. Вы не против?

Глухов похлопал себя по карманам кофты, нащупал что-то; вытащил удостовериться. Какое-то лекарство. Валидол, нитроглицерин… в общем, как углядел Малянов, что-то сердечное. Дальнозорко держа упаковку в вытянутой руке, Глухов для вящей надежности прочитал название и положил лекарство на столик рядом с собою, у локтя.

— Несите, — сказал он. — Я не про…»

6. «…но не как свинья. Некие тормоза все же сработали. Скорее всего не хотелось Ирку огорчать.

Вылив остатки водки в раковину, чтобы Глухов не соблазнился ночью или под утро, убедившись, что тот уже буквально засыпает на ходу, и тщательно послушав с лестницы, запер ли изнутри хозяин дверь, Малянов, шатаясь, ушел. На беспросветно темной лестнице, скачущей под ногами, как батут, он сверзился-таки и основательно приложился копчиком о ступеньку; искры из глаз посыпались.

Транспорт уже едва ходил, но Малянову на сей раз, против обыкновения, повезло — и он из этого сделал вывод, что нынешний сумбурный разговор с Глуховым, в общем, не поставлен ему в вину. Отмолчался — не виноват. Будь все проклято. Осточертело отмалчиваться.

Две трети дороги удалось подъехать на ковыляющем в парк трамвае. Последнюю треть прошел пешком. Вторую половину этой трети он уже более-менее помнил; от предыдущих этапов путешествия осталось лишь ощущение боли в расшибленной заднице и чьего-то пристального взгляда на затылке; как ни крутился Малянов на сиденье — а значит, было какое-то сиденье, значит, он сидел в том, на чем ехал, значит, он на чем-то ехал, — чужой взгляд оставался на затылке, и точка. Паранойя.

Дождь перестал, а ветер задувал все сильней, все злей. Зяблось. Под ногами хлюпали и расплескивались невидимые в темноте лужи. На всей улице не горели фонари — то ли опять ветром порвало провода, то ли город экономил электричество. Граждане, соблюдайте светомаскировку!.. Нет проблем, сблюдем, раз свету нету. Лучше нету того свету.

Тучи кое-где полопались от ветра, и в рваных бегущих дырах едва живыми точками помигивали звезды. Там, среди этих звезд, звучал и звучал отголосок новорожденного вскрика мира, веяло нескончаемое дуновение, оставленное его изначальным вздохом, — реликтовое излучение. Его открыли здесь, в Пулкове, — но, взнузданные обязательствами плановыми и обязательствами встречными социалистическими, приняли за шум отвратительно неустранимых помех, отмахнулись, переключились — и два десятка лет спустя Нобелевки за состоявшееся открытие получили американцы Пензиас и Уилсон. А там, среди звезд, было на это плевать. Там из века в век, из миллионолетия в миллионолетие космический водород излучал на волне длиной в двадцать один сантиметр. Там жила гравитационная постоянная. Там жила постоянная Хаббла. Они были настолько постоянными, насколько вообще что-то может быть постоянным в этой не нами придуманной Вселенной. Они совершенно не зависели от баксовых полистных ставок и от государственного финансирования бюджетных организаций, от того, куда поплывет валютный коридор, от того, как вырядится на следующее заседание Марычев, на сколько еще старушечьих голосов распухнут щеки Зюганова и что еще ляпнет Ельцин, от того, в каком селе на сей раз мирные чеченские убийцы выпустят кишки мальчикам-поработителям, вконец уже переставшим понимать, зачем их тут кладут… от того, будет ли у меня завтра трещать башка и выкурит ли Ирка завтра пачку или все-таки меньше.

Вспомнилось, как осенью семьдесят восьмого он гордо и опасливо катил по этой самой улице новорожденного Бобку в его коляске, а на плече болтался транзистор, и тоже совсем еще молодая Алла Борисовна мягко пела: «Этот мир придуман не нами, этот мир придуман не мной…»

Как там сказал Глухов? Поэты всегда все знали.

«Во тьме без дна и без краев свет зародился от чего?»

Хотелось прижаться лицом к коленям этих постоянных и зареветь. Не марая свою боль словами; ведь слова у нас теперь только для политики, сплетен или острот. У трезвых, во всяком случае. Мы же несгибаемые, мужественные, гордые. Не постоянные, но гордые. Чем менее постоянные, тем более гордые… Просто зареветь в голос.

И чтобы постоянные, погладив по голове, сказали: все образуется. Вы будете с нами.

Под аркой двора словно ворочался увязший по горло в трясине какой-нибудь вепрь Ы; взревывал, лязгал, скрежетал. Бил копытом. Окаянно резкий свет фар косо выхлестывал на улицу, внутренняя стена арки пылала мертвенным огнем. Это очередной тяжелый «КрАЗ», отягощенный необозримым прицепом, пытался, заняв всю ширину прохода, вырулить на улицу со двора и никак не мог. Не хватало места. Как он очутился во дворе — не иначе с неба был спущен ангельской дланью. Или сатанинской? Он подавал назад, дергался, подавал вперед, безнадежно и тупо ревел, испуская видные даже в неверном свете собственных фар, отраженном стеною арки, густые и тяжелые, как жидкая грязь, ошметки черного дизельного гарева, — но прицеп не вписывался в поворот. Малянов отступил, остановился на улице чуть поодаль. Откинулся на стену дома спиной, чтобы не потерять равновесия — хмельная голова кружилась, если ее поднять, тем более если запрокинуть, — и десять минут смотрел в небо, и пятнадцать минут, и двадцать — пока наконец грузовик…»

Глава 3

7. «…с тяжелой головой. И глаз не открыть. Вообще оживать как-то не хотелось. Незачем было оживать. Иркина сторона тахты пустовала и холодила — значит, встала, и встала давно. Некоторое время Малянов поворочался с боку на бок, пытаясь найти положение поуютнее, такое, чтобы еще подремать. По опыту он знал, что, если проснуться после одиннадцати, практически никаких следов вчерашнего отравления в извилинах не остается. А вот если проснуться до девяти, весь день ходишь дурной. Но не задремывалось, и даже не лежалось. И вставать не хочется, и лежать не хочется. Вот так и вся наша мутота: и жить тошно, и помирать жалко… Он открыл глаза.

И сразу увидел висящую на стене напротив изголовья — кажется, это называется «в изножье» — дешевенькую и уже порядком выцветшую, но все равно прекрасную, нежную, как клавесинная соната, «Мадонну Литта». Малянов купил эту репродукцию за пять вроде бы рублей, или даже за три, в отдельчике изопродукции Гостинки на Садовой линии Ирке к Восьмому марта. Давно. Совсем старый стал, подумал Малянов. То, что было давно, помню до мелочей…

Как на зимних каникулах пятого курса мы, совершенно шальные, катались на лыжах в Ягодном и страшно форсили, демонстрируя свои нешибкие спортивные умения — доохмуривали дружка дружку, хотя всем окружающим уже ясно было, что взаимный охмуреж состоялся вполне, так мы сияли… стояли морозы, и я мучился со своей кинокамеркой «Кварц», потому что пленка от холода в ней становилась хрупкой и лопалась, приходилось прямо на лыжне снимать варежки, лезть окоченелыми пальцами в ледяные потроха, отрывать зажеванные куски и вновь вправлять пленку в принимающую кассету, и Валька говорил: «Ты похож на шпиона, который, гад, чует, что его сейчас брать придут, и лихорадочно засвечивает свои фотоматериалы…»; и Фил, и Валька со Светкой хохотали, и мы с Иркой хохотали — но совсем не так, как хохочем теперь… А назавтра мы снова бежали гуськом по сказочно остекленевшему в солнечном холоде беззвучному лесу, оглушительно скрежетали лыжи, и, завидев валяющиеся на снегу обрывки кинопленки, Валька патетически возглашал: «Здесь происходила безнадежная борьба американского шпиона с сибирским пионером Васей!» — и мы хохотали… но не так, как теперь. А поздним вечером — да собственно, ранней ночью, все уже расползлись по комнатам — в коридоре, у окошка, мы с Иркой впервые поцеловались, и я помню, как пахли ее духи, помню, как она прятала глаза и подставляла губы…

А «Мадонна» была уже в семьдесят седьмом. Ирка Бобку ждала, а я ждал утверждения кандидатской ВАКом. Год великих свершений… Казалось, все барьеры сметены, все билеты куплены и открыта нам единственная наша дорога, по которой мы, талантливые, любящие, работящие, будем нестись, будто на салазках с американских горок — вопя от азарта и восторга. Да я и впрямь вопил от азарта и восторга, когда пересказывал Ирке, раздувшейся грациозно и цветуще — не так, как теперь, — все поздравления и хвалы, обрушенные на меня во время защиты; а она смотрела завороженно, преданно, влюбленно. «Избыточные фотоны как косвенное свидетельство не регистрируемой современными средствами наблюдения объемной вязкости Вселенной». Как там у Стругацких в «Стажерах»… «Наступает чудесный миг, открывается дверь в стене — и ты снова бог, и вселенная у тебя на ладони…»

А через два года наши полезли в Афган.

Прощай, счастливый мальчик.

Малянов решительно сел и спустил ноги с тахты. Комната решительно поплыла. Малянов, набычившись, уставился в пол.

— Ух, блин, — вслух пробормотал он.

Посидел немножко и снова лег.

Приоткрылась дверь, и в комнату осторожно просунулась Иркина голова.

Несколько секунд Маляновы смотрели друг на друга. Потом Ирка спросила на манер свежезамужней путаны из телерекламы:

— Может быть, «Алка-Зелцер»?

Малянов в ответ застонал и по-жаровски, со страданием в голосе, протянул из «Петра Первого»:

— Катя, рассолу!

Ирка вошла и присела на край тахты.

— Пациент скорее жив, чем мертв, — констатировала она фразой из «Буратино». — Ну и зачем тебе это надо было?

— Что? — спросил Малянов.

— Столько выхлебать.

— Ой, Ир…

— Никаких ой и никаких Ир. Я понимаю, можно выпить рюмку, две — чтобы согреться, расслабиться, чтоб разговор… Что я, ведьма? Баба-Яга? Понимаю. Даже сама могу. Но ведь ты зеленый! И вчера прекрасно знал, что утром будешь зеленый. И никуда не годный.

Иронь, ну ладно тебе… У Глухова что-то случилось — то ли их контору прикрыли совсем, то ли еще что… в отпаде человек. Ну, оттянулись! Когда так вот с истерики оттягиваешься — за дозой не уследить.

Ирка поджала губы.

— Ну конечно, у Глухова, — сказала она саркастически. — У Глухова отпад с истерикой — а медузой ты лежишь.

— Надо, кстати, позвонить ему, — озабоченно сказал Малянов. — Жив ли…

— Он нас переживет.

— Только, наверное, лучше попозже… Вдруг спит?.. Сколько сейчас времени, Иронь?

— Я — не говорящие часы. — Ирка поднялась. — Вон лежат встань, возьми и посмотри. Если можешь. А если не можешь — то и незачем тебе время.

У двери она остановилась. Обернулась.

— Работать, как я понимаю, мы сегодня не в состоянии.

— Ну почему… К вечеру я, может, и оклемаюсь.

— Ну, тогда вечером и посмотрим. А покамест — объявляется хозяйственный день. Пробежка по лабазам и обеспечение недельного запаса продовольствия, стирка, уборка квартиры. Что предпочитает ваше изболевшееся от препон бытия, алчущее алкогольного отдохновения сердце?

— Откровенно говоря, сердце предпочитает пару бутылок пива, а потом еще пару часов поспать, — с бледной улыбкой натянуто пошутил Малянов.

Ирка вытянула к нему обе руки и показала две фиги.

— Тогда, хозяйка, у сердца нет предпочтений. Руководи, я все приму и все исполню.

— Договорились. Поднимайся пока, а я посоображаю, как тебя лучше приспособить.

Со второй попытки акт оставления ложа прошел успешнее. Сунув ноги в шлепанцы, горбясь, Малянов нешустро пошлепал в ванную. Дремлющий на полочке под вешалкой, среди перчаток и шарфов Калям нехотя приоткрыл на него глаз, но не пошевелился и не издал ни звука. Из кухни выступил Бобка, остановился — руки в карманах.

— Что, сильно вдула? — сочувственным баском спросил он вполголоса.

Малянов только рукой махнул. Потом сказал:

— Правильно вдула. Самому тошно…

Бобка коротко хохотнул со знанием дела:

— Еще бы не тошно… Ох, и разит от тебя, па.

— Представляю… Ничего, Боб. Сейчас душ приму, зубья вычищу, всосу кофейку — и наверняка реанимнусь. Мы еще увидим небо в алмазах.

— Давай. А то смотреть на тебя — прямо сердце кровью обливается.

Малянов благодарно улыбнулся сыну и открыл дверь ванной.

— Да, тебе какое-то странное письмо пришло! — крикнула Ирка из комнаты.

— Что за письмо? — Малянов остановился на полушаге, сразу ощутив холодок нехорошего предчувствия.

Ирка вышла в коридор с бумажкой в руке. Листок ученической тетрадки, кажется.

— Я где-то к полуночи выглядывала тебя поискать…

— Елки-палки, зачем?

— Ну, как. Все-таки муж. Вдруг тебя твоим пресловутым грузовиком размазало. Да ты не беспокойся, я только во двор. Ни тебя, ни грузовика, естественно, не обнаружила…

Куда как естественно, подумал Малянов.

— А на обратном пути смотрю — что-то белеет в дырочках. Когда оно туда попало?., прямо чудесным каким-то образом. Перед программой «Время» Бобка за «Вечеркой» лазил — его еще не было.

Знаю я все эти чудеса — снова, как когда-то, подумал Малянов. Он сразу забыл и о головной боли, и о душе.

— Без конверта, просто сложенный вчетверо листок. И надписан поверху: Малянову.

— Дай!

— Мы прочитали, извини… раз уж без конверта. Ничего не поняли, чушь полная. То ли кто-то подшутил, то ли после такого же вот снятия стресса перепутал ящики… или дома…

— Или города, — добавил Бобка.

Малянов развернул листок. Точно, тетрадка. В клетку. Небо в крупную клетку.

— А руки-то дрожат, — с отвращением сказала Ирка. — Позорище. Пьяндыга подзаборный.

Руки дрожали, и душа дрожала, как заячий хвост. Началось. Началось. Глаза Малянова раз за разом пробегали коряво написанные, неровные, бессмысленные фразы: «Если вам дороги разум и жизнь, держитесь поближе к торфяным болотам. Само ломо. Мы не шестерки! Отрежь хвост. Вечер».

Он медленно, как черепаха, сглотнул. Поднял взгляд на жену. Она смотрела на него безмятежно и чуть иронично. Или чуть презрительно.

— Хотела выбросить, но не решилась, — сказала она. — Как ни крути, тебе адресовано. Может, секреты какие-то, — усмехнулась. — И вообще, это было бы неуважительно по отношению к главе семьи.

— Генри Баскервилю жена Стэплтона писала про торфяные болота, — не утерпел Бобка. — Только у нее было наоборот: держитесь подальше!

— У буржуев всегда все наоборот, — изо всех сил стараясь, чтобы голос его не выдал, проговорил Малянов. Листок трясся в руке. Малянов протянул его Ирке. — Конечно, кинь в ведро. Ребята, наверное, балуются. Может, это вообще знатоку торфяных болот Малянову-младшему. Видишь, как он сразу расшифровку начал.

— Мы эту версию отрабатывали, — солидно пробасил Бобка. — По нулям.

— Ну, я не знаю, — сказал Малянов.

Легким, пролетающим движением руки Ирка взяла из его трепещущих пальцев письмо и послушно двинулась на кухню, где под раковиной стояло помойное ведерко. Малянов смотрел ей вслед и думал: она действительно не понимает? Или, подобно ему, мужественно делает вид? Храбрость или черствость? Помнит ли она, как этот вот отца уже переросший симпатяга, а тогда трехлетний ласковый бойкий лопотун тужился у них на коленях до слез, до побагровения: «Ы-ы-ы! Ы-ы!», и не мог произнести ни слова? То есть помнит, конечно, еще как помнит — но связывает ли с тем, что происходило потом и продолжает происходить теперь? Или для нее эта история и впрямь сразу кончилась, как только Вечеровский бесследно исчез из своей квартиры — то ли действительно уехал на Памир, как собирался, то ли нет — и Бобка после трехдневных невыносимых мук, трех дней ада кромешного сразу вновь залопотал? И, как вообще свойственно женщинам, разделяющим жизнь на ящички: это — отдельно, это — отдельно, а это — само по себе, и не сметь перемешивать, она запихнула все, тогда происходившее, в герметичный бокс, тщательно его опечатала и уже ни за что не заглянет туда?

От ответа на эти вопросы зависело очень многое. Зависело все. Зависело, понимает ли она, что происходит с Маляновым, или просто махнула на него рукой и терпит, потому что Бобка. Зависело, едино они живут или просто притерто. Но Малянов никогда не смел спросить. Он боялся, Ирка элементарнейшим образом не поймет, о чем речь. И это будет значить, что — всего лишь притерто.

Если едино — все обретало смысл. Если притерто, то… то — лучше, как Глухов.

Он обнял сына за плечи и тихонько, чтобы Ирка не слышала, спросил:

— Сильно волновались вчера?

— Спрашиваешь, — так же тихо ответил Бобка. И чуть смущенно, но честно добавил: — Па, ты, пожалуйста, пока не реанимнулся, не дыши на меня.

Сквозь ком в горле Малянов засмеялся и пошел в душ.

И только в горячем потоке, когда смотанные похмельем в маленький и тугой, болезненно болтающийся клубок извилины в башке начали, удовольственно покряхтывая, расширяться и распрямляться, заполняя весь черепной объем, Малянов, вновь вспоминая и переживая молчаливое исчезновение Фила — хотя о чем ему было с нами, дезертирами, еще говорить? — вдруг сообразил. И зубная щетка, мирно елозившая по зубам, вывернулась из вдруг снова ставших неповоротливыми пальцев и больно ударила в десну.

Малянов опустил руки и несколько секунд стоял, как оглушенный.

Вечер — это Вечеровский. «Вечер» в записке — это подпись.

Это письмо от Фила, вот что это такое.

Одному Мирозданию известно, как оно очутилось в ящике и что значит.

Повеяло холодком. Значит, открылась дверь в ванную. Точно; сквозь полупрозрачную полиэтиленовую занавеску Малянов увидел смутный Иркин силуэт.

— Ты как тут? — спросила Ирка громко, чтобы Малянов расслышал сквозь бодрый плеск.

— Отлично.

— Сердце?

— Нету.

— Да ну тебя, Димка! Я серьезно. Не делал бы ты воду такую горячую — замолотит сердчишко с бодуна.

— Метода выверена, — ответил Малянов. — Я потом холодненькой окачусь.

— Ну вот тогда тебя кондратий и хватит. Сосуды-то уже не те!

— Сосуды-то как раз те, — сказал Малянов. — Содержание в них не то.

Ирка засмеялась.

— Очухался, чертяка. Ну, не задерживайся тут слишком, я кофе тебе уже сварила. Остынет. А я на часы смотрю — думаю, все, утоп.

— Сейчас, Иронь, выхожу.

Вновь повеяло коротким, едва ощутимым сквознячком — дверь открылась и закрылась.

Почему он так странно написал? Действительно, шифровка какая-то. Торфяных болот… Что он хотел? Откуда?..

Так, так, спокойно. Мы еще слегка ученые, логически мыслить не совсем разучились. Тот же Шерлок пляшущих человечков как расщелкал — мы что, хуже? Он не знал, что Земля кругом Солнышка крутится — а мы даже слово «Галактика» еще помним. Хоть сейчас ее разложим по Гартвигу…

Как там было-то?

Оказалось, нелепый текст воткнулся в память, словно я наперед знал о его важности. Впрочем, так и было, вероятно — интуиция сработала… Да какая, к черту, интуиция — страх! Обыкновенный вечный страх. Если случается что-то — значит, оно тут, рядом, щекочет тебя по загривку, Мирозданьице наше: не шевелись, Малянов! не болтай, Малянов! не увлекайся, Малянов! стой смирно!

Почему текст такой странный?

Фил хотел, чтобы никто, кроме меня, не понял?

Но ведь и я не понимаю…

А он был уверен, что пойму. Напрягусь и пойму. А больше — никто. Кого он боялся?

Никого он никогда не боялся.

Тогда так — от кого таился?

От Мироздания — дурацкими шифровками на уровне седьмого класса средней школы?

Не о том думаешь, Малянов. Расшифруй сначала — потом будешь оценивать ее уровень.

Давай выходить. Ирка волнуется. Пылесосить буду — подумаю. Вряд ли полчаса туда-сюда играют какую-то…»

8. «…к болотам, думал Малянов, накручивая телефонный диск. К болотам, к болотам, поближе к болотам. Болот-то у нас тут хоть отбавляй… К торфяным болотам. Не просто к бифштексам, а к ма-аленьким бифштексам…

— Да не звони ты ему, — сказала Ирка, подняв голову от телепрограммы, которую тщательно изучала. — Либо спит еще, либо за добавкой побежал… Ну вот не ответит он — ты что, к нему помчишься? У тебя все равно ключа нет.

— Не ответит — тогда буду мало-мало подождать, потом опять мало-мало звонять, — ответил Малянов, вслушиваясь в длинные гудки. Поближе к торфяным болотам… Зачем? И как это возможно, что я, буду анализы у них брать, торфяные они или еще какие-нибудь?

— Не лучший это у тебя друг в жизни, — сказала Ирка, вновь углубляясь в роспись вечерних телепередач.

— Но ведь друг же, — возразил Малянов. — Между прочим, он притчу про этого своего Конфуция рассказывал… Зашел Конфуций к другу, у друга мать умерла, ну, тот и зашел выразить этак по-китайски, с миллионом поклонов и словес, свои глубочайшие и искреннейшие соболезнования. А корешок чего-то там веселый скачет, ржет, как бегемот беременный… Поддал, наверное. Конфуций все положенные поклоны и словеса исполнил и удалился, а потом его соседи и спрашивают: как, дескать, ты мог такому невоспитанному… можно сказать, аморальному человеку положенные поклоны бить? А Конфуций и говорит: к узам дружбы нельзя относиться легкомысленно.

Ирка только головой помотала — и тут в трубке наконец щелкнуло и раздался страдальческий голос:

— Кто там?

— Владлен, это Малянов. Решил узнать, как вы… Уже первый час, я подумал, вряд ли разбужу.

— Мы вторую банку допили?

— Конечно, — соврал Малянов.

— Хорошо… Мне помнилось, не допили… полез в пять утра — пусто. Хорошо, что пусто, а то я бы…

— Как сейчас-то? — спросил Малянов, поняв, что продолжения фразы не дождется.

— Уже ничего. Тоска только.

— Ну, это дело житейское.

— Разумеется. Прогулялся по набережной. Погода дрянь, правда… зато ветерком освежило. Перенапряглись мы вчера, пожалуй.

— Пожалуй.

— Я тоже все хотел вам позвонить, Дмитрий, узнать, как вы добрались…

— Прекрасно добрался. С трамваем повезло.

— Заблудившийся трамвай?

— Он самый.

— Дмитрий, я… — Глухов неловко, опасливо помялся, — лишнего ничего не… наговорил вчера?

— Да нет, — с простодушным недоумением ответил Малянов. — Болтали о том о сем, китайские стихи читали… Мне, кстати, понравились. Только очень много имен собственных, путаешься в них.

— Ну, это же совершенно иной тип культуры! — сразу оживился Глухов. — Апеллирование к историческому прецеденту, за которым тянется целый шлейф устойчивых ассоциаций и аллюзий, к культурному блоку…»

9. «…и смущенно пробасил:

— Па, у тебя десятки не будет?

— Вот те раз, — сказал Малянов и опустил руки. Пылесосный шланг, который он держал, собираясь вомкнуть его в надлежащее отверстие облупленного доисторического «Вихря», шмякнул по полу. — А что стряслось?

— Да понимаешь, тут такое дело… Я вечером сегодня к Володьке намерен двинуть…

— А там за вход платить надо, — почти не скрывая неприязни, с издевкой произнес Малянов. Володька ему крайне не нравился. Сплошные баксы-слаксы. Судя по отпрыску, семейка была еще та. Из мелких новых хозяев жизни.

— Считай, что угадал. Мы у него компутером забавляемся… они четверку поставили, а на четверке оперативка — во, — Бобка широко развел руки и сразу напомнил Малянову неизбывное «А у нас во такой клоп вылез», — и грузятся игры, ну… афигенные. Но этот редис теперь деньги берет. Часик ув муонстров усяких пошмалял — гони десятку. Износ, грит, амортизация…

Действительно, подумал Малянов. И возразить нечего. В рамках господствующих ныне представлений — все честно. Износ. Амортизация. Рынок хренов.

— А ты не шмаляй, — посоветовал Малянов. — Возьми вон книжку, да в кресло с ногами. И тащиться никуда не надо.

Бобка взглянул ему в глаза и честно сказал:

— Хочется очень.

— Ну, — сказал Малянов, — против этого возразить нечего. Если нельзя, но очень хочется, то можно.

— Я и так стараюсь пореже. Понимаю же, что с башлями напряг…

Поближе к торфяным болотам… Само ломо… Блин, что еще за «само ломо»? На первые слоги надо делать ударения или на последние? Или — по-разному? Самоломанный? Все мы самоломанные, но, может, с его точки зрения, я — в особенности? Может, и так, конечно. Бобка молчит нарушает Гомеопатическое Мироздание тчк. Но при чем тут моя самоломанность? Отстриги хвост… Надо же этак накрутить! Слушайте, ребята, может, я ерундой занимаюсь и никакой это не Фил?

— Одно скажу, — проговорил Малянов. — В мое время друзья с друзей не брали денег. С таким человеком здороваться бы перестали.

А может, и не перестали бы, подумал он. Смотря кто, смотря где. Идеализирую. Ох, старый стал…

— Ну… — ответил Бобка, разведя руками, и Малянов пожалел, что вообще вякнул. Какой смысл произносить слова, лишенные смысла. — В ваше время деньги на фиг были не нужны. В лавках все равно пусто, а на Майорку только портвайнгеноссе друг дружку пускали. Нормальные граждане просто тырили с работы, кто что мог, а потом махались бартером.

— Не скажи. За четыре, например, тысячи можно было, например, машину купить.

— Как сейчас — один занюханный бутер в тошниловке, — мигом сконвертировал Бобка.

— В семьдесят первом, помню, я полгода откладывал помаленьку со стипендии — и купил кинокамеру «Кварц» за сто сорок пять рублей. Счастлив был — не представляешь!

— Да, ты показывал про маму молодую, и еще про меня-ползуна. Кстати, я бы с удовольствием опять посмотрел. Вы такие хорошие там, на лыжах.

— Обязательно посмотрим. И знаешь, я все мечтал: вот вырасту большой, заработаю много денег и куплю за триста рублей камеру с трансфокатором…

— Ну, может еще вырастешь.

— Скотина!

Бобка довольно захихикал. Малянов легонько его пихнул кулаком; Бобка изобразил отруб.

— Знаешь, где мой пиджак висит? — риторически спросил Малянов. — В левом внутреннем кармане бумажник. Иди сам и достань десять штук, я мужским делом занят. Пыль сосу.

Бобка осветился. И тут же его будто ветром смело; «Спасибо, па!» — прозвенело уже из коридора.

Да, господа-товарищи, с потеплевшим сердцем подумал Малянов. Ради того, чтобы увидеть сына счастливым, стоит пачкать кофем станки.

Бобка шуровал по его карманам и с явным чувством глубокого удовлетворения мурлыкал какую-то свою молодежную белиберду: «Я люблю задавать вопросы — особенно про пылесосы…» Потом вернулся, встал около Малянова и громко сказал:

— Понимаешь, па. Вот вы говорите: книжки, книжки… Иногда попадаются интересные, конечно. Но в основном нудьга. Просто в ваше время других развлечений не было, вот вы и читали день и ночь все, что под руку подвернется. Стихи — давай стихи. Фантастика — давай фантастику. Гессе какие-нибудь невыносимые — давай Гессе…

Малянов, нагнувшийся было, чтобы включить пылесос, опять распрямился. Не без усилий и не без неприятных ощущений — копчик побаливал. Здорово вчера приложился.

Как бы это… чтобы не «Волга впадает в Каспийское море…»

— Железяка, Боб, она железяка и есть. Что ты ей дал — то она тебе и возвращает. Не больше. А чтобы ей что-то давать — нужно прежде самому что-то получить. Если ты перестанешь усваивать новое в пятнадцать лет — так и останешься на всю жизнь по уму пятнадцатилетним. Если в семнадцать — семнадцатилетним. Ну вот представь себе себя в десять лет. А теперь представь, что ты сейчас по уму — десятилетка. Представил? Вот… Лучшего способа узнавать что-то новое, чем читать не тобою написанный текст, люди не придумали.

— Новое… Вот мы «Обломова» когда проходили, мне там фраза запомнилась — как он говорит Штольцу: «И зачем только я помню, что Селевк разбил какого-то Чандрагупту?»

— А зачем тебе набрать в какой-нибудь стрелялке на семь очков больше, чем Володька?

— Потому что я тогда, — и Бобка с изрядной долей самоиронии по-обезьяньи замолотил себя в грудь кулаками, из левого торчала смятая десятитысячная бумажка, — я тогда па-бе-ди-тел!

— Победитель выискался! А слово «ослепительный» в сочинении написал через «ли». «Слепец» у тебя тоже будет «слипец» — дескать, слипся с кем-то?

— Ну это случайно… это я задумался… — виновато забубнил Бобка.

— А читал бы, как мы в свое время, — таких проколов не возникало бы даже случайно. Автоматом бы слова и сочетания откладывались.

Малянов нагнулся и врубил пылесос. «Вихрь» истошно взвыл. Малянов зашаркал щеткой вдоль плинтусов.

Вырастишь сына слишком похожим на тебя — и он станет изгоем. Вырастишь сына слишком не похожим на тебя — и он станет тебе чужим. Вот и выкручивайся.

И тут пришло озарение. Как всегда, неожиданно. Как всегда, в результате непредставимого еще секунду назад синтеза. Как всегда: есть, скажем, два факта, и думай над каждым из них хоть до посинения — ничего не придумывается. Нарочно придумать ничего нельзя — хотя мука нарочитого, тягостного, тупого и всегда тщетного придумывания есть необходимый этап работы, запускающий в мозгах какой-то куда более тонкий, неподконтрольный сознанию и удачливый механизм. Уже и думать вроде перестал, вернее, начал думать совсем о другом, потом о третьем — ан бац! Два отдельных факта, каждый в своем ящичке, вдруг совместными усилиями прошибают разделяющую их стенку, соединяются — и высверкивает понимание.

Торфяные болота — это Торфяная дорога. Там, за Старой деревней. А на ней, вынесенный в свое время чуть ли не за город, на чудовищно болотистые пустыри, а ныне оказавшийся в районе новостроек — столь же болотистых, естественно, — стоит завод ЛОМО. А «держитесь поближе к торфяным болотам» — это призыв. Фил мне встречу назначает.

Но почему так нелепо и сложно? Что он играет в игрушки? В детство впал?

Дальше все раскрутилось практически без усилий. Ключик нашелся, и ключик подошел. «Вечер» — это подпись, но это и время суток. Вечером, значит. Понятно, что, если записку он кинул в ночь на сегодня, встреча предлагается именно сегодня. Сегодня вечером. Когда точно? Единственное числительное — во фразе «мы не шестерки». Гордый призыв к продолжению борьбы — какой, с кем, зачем? Но это и указание на время: шесть часов вечера. И наконец, шизоидное или, скорее, белогорячечное «отстриги хвост». Ноги, крылья, хвост… Мультфильм такой был. Хоть тресни, а это закамуфлированное предупреждение не привести за собой «хвост». Детектив получился. Мелко. Для нас это, ей-богу, мелко. Мы все больше насчет Мирозданий…

Малянов еще пытался иронизировать сам с собой — но пальцы снова дрожали.

— Па! — еле слышно в реактивном вое крикнул Бобка. Малянов обернулся. Бобка стоял в дверном проеме, задрав руки, как хирург. С рук капало. — Сколько порошка класть?

— Там из початой пачки столовая ложка торчит, — объяснил Малянов. — Застарелая такая.

— Точно, торчит.

— Четыре ложки.

За ним следят? И за мной следят? Кто? Что за бред, шутки шутками, но у нас и впрямь совсем другие дела… Нет, но место там действительно довольно пустынное, оторваться можно… Черт, что за ерунда, какие мы агенты? Не Штирлицевы же времена — электроникой тебя безо всякого «хвоста» достанут хоть посреди Сахары! Что он навыдумывал на своем Памире? Малянов чувствовал страх и раздражение. Яростно пихал вперед-назад щетку, с дровяным стуком цепляющуюся за ножки двадцатилетней давности мебелей, и, накачивая себя раздражением, думал: игры ему? Стрелялки Бобкины? А на самом деле думал: началось. Началось. Началось.

Именно нелепость происходящего, его откровенная бредовость лучше всего свидетельствовали — оно. Началось.

И не сразу он сообразил взглянуть на время.

Оставалось чуть больше трех часов.

Неслышно отворилась лестничная дверь, и в коридор вдвинулась увешанная сумками и пакетами Ирка. Малянов выронил щетку и побежал принимать сумки и пакеты.

— Бе-е-е! — громко проблеяла Ирка, слегка задыхаясь. — Ваша мать пришла, молочка принесла!

В ванной Бобка самозабвенно стирал майку — то ли маляновскую, то ли свою. Он терзал ее на весу, как змею, и живо напомнил Малянову Лаокоона; брызги летели…»

10. «…куда не поеду. Никуда. Если мне действительно дороги разум и жизнь. Не хочу рисковать и не могу. И не вижу смысла. С этим покончено, покончено. Тащиться в такую глушь в такую непогодь… зачем? Отрежь хвост… Нет у меня хвоста, нет!!!

Нет, кроме шуток, это действительно опасно. Если происходящее осмысленно, значит, оно чревато увеличением давления; значит, опасно. А если не опасно, то, значит, лишено всякого отношения к реальности, следовательно, бессмысленно. Никуда не поеду.

Вот только Фил…

Как он жил эти годы? Где? Что с ним происходило?

Может, он болен?

Может, он помощи просит.

Да где гарантия, черт возьми, что я верно перевел эту белиберду, эту дурацкую филькину грамоту? Почему я так уверился, что это письмо от Вечеровского? Никогда он не был психом или шпиономаном, чтобы писать такие цидульки… Может, действительно балуется кто-то из соседских ребят; может, какая-нибудь девчонка Бобке мозги пудрит, а тот сказать стесняется. И я, дурак, попрусь на ночь глядя, под изморосью пакостной, в другой конец города, на пустыри… а там и не будет никакого Фила! То-то смеху!

Но тогда, вообще-то, по совести говоря, мне это надо знать наверняка. Фил это или филькина грамота… черт. Простите за каламбур. Письмо от Вечеровского — или ерунда, не стоящая внимания. Если я это не выясню доподлинно — ночей же спать не буду. Доеду, не сахарный… тем более, у меня до «Пионерской» прямая ветка. Или, может, от «Черной речки» ближе? Но совершенно не представляю, как там по земле остаток пути добираться… Убедюсь… убежусь… черт! Знаток русской словесности, обработчик подстрочников! Я не говорец, не речевик… Откуда это? Вылетело из башки, а что-то страшно знакомое… Узнаю наверняка, что никакого Вечеровского там и в помине нет — и тогда со спокойной совестью домой. Не так уж и далеко. Глухов вон старше меня на сколько — а с утра уже на моционе. Просвежил, говорит, голову.

Нет, надо убедиться. Что опасности нет. Надо же убедиться. Просто совпадение; просто баловство. Ничего не началось, слышите? Ничего не началось, все как всегда!

А если это действительно Фил… Значит, он болен. С ним что-то произошло. Скорее всего с ним все эти годы происходило… и теперь он зовет. Ему нужно помочь. И я не могу не поехать, просто не могу.

А если нам грозит что-то — я обязан выяснить это наверняка. Я обязан быть во всеоружии, обязан знать точно, что, в конце концов, случилось и вообще случилось ли. Лучшей возможности не представится. Лучшего способа не будет.

Но я ни слова…»

11. «…вопросительно повернулся к отцу.

— Тебе и впрямь так надо сегодня идти к Володьке?

— Ну, как… А что такое, па?

— Понимаешь, мне тоже надо будет вечером выйти часика на три-четыре по делам, и не хотелось бы, чтобы мама надолго оставалась одна.

— Вот новости! Да ты что, пап? Грабители теперь ходят только по наводке. К нам их и поллитрой не заманишь!

— Сын, не юродствуй. Я хочу, чтобы ты дома посидел. Хочу, чтобы вы с мамой были сегодня вместе, друг у друга на глазах.

— Ну, дела…

— По высшим политическим соображениям. Это не общее усиление режима, обещаю.

— Ты меня что, просишь? — обреченно уточнил Бобка.

— Да. Прошу.

Сын отвернулся.

— Хорошо, — мужественно сказал он. — Цум бефель, господин блоковый.

— Вот и ладушки. Не обижайся.

— Чего мне обижаться. — Бобка дернул плечом. — Деньги отдать?

— Зачем? Оставь себе. В будущий выходной пригодятся, или когда там надумаешь идти шмалять своих монстров…

— Они Володькины, а не мои, — сказал Бобка, не оборачиваясь.

Малянов смолчал.

— Ребята! — раздался из кухни Иркин голос. — Неблагодарные! Обед остынет!

— Пошли? — сказал Малянов.

— Да уж навернем…

По коридору им навстречу вкусно тянуло только что снятым с огня рассольником. Калямушка уже околачивался на кухне с задранным хвостом — терся об Иркины ноги, крутился вокруг них по сложной орбите, как электрон кругом атомного ядра, и подвывал от избытка чувств. Тарелки были уже расставлены, и разрумянившаяся от готовки Ирка гостеприимно помахивала половником.

— Давай, Бобка, в атаку, — сказала она. — А то тебе, я так понимаю, уходить скоро.

— А если б не уходить — что ж, не обедать, что ли? — спросил Бобка. — Я, между прочим, и не пойду никуда — а обедать все равно буду.

— Ты же в гости собирался.

— Передумал.

Ирка подозрительно прищурилась на него:

— Нездоровится? Горло?

— Да почему сразу горло! Просто раздумал! Книжка интересная, не оторваться…

В комнате затрезвонил телефон.

— Ну конечно, — сказала Ирка, — как за стол, так телефон.

— Давай не подходить, — сказал Малянов. Сегодня он особенно боялся всего. И особенно теперь — когда через полчаса надо было идти.

Ирка хмыкнула.

— Я — всегда за. Но из вас кто-нибудь не выдержит.

— Это межгород, — первым сообразил Бобка. Телефон надрывался. За окном словно смеркалось; от измороси воздух был густым, мутно-серым, дома напротив скорее угадывались, чем виднелись, и стекла снаружи затянули мельчайшие капельки воды. Туман налип на стекла. Слипец.

— Я подойду, — сказал Малянов.

Он поднял трубку и не сразу понял, почему раздавшийся в ответ на его «Да!» голос ему что-то напоминает.

— Митька?

— Да… Это кто?

— Не узнаешь, собака?

И раздался знакомый с детства горловой, будто подернутый жирком смех.

Это был Вайнгартен.

— Валька… Господи, Валька, ты откуда?! Ты где? Ты что, приехал?

Нет, не было жизни. Лишь на какое-то мгновение, одно-единственное, задохнулся Малянов от нечаянной радости; полыхнул в душе разноцветный фейерверк и сразу погас, и только тяжелые темные ошметки разлетелись в стороны, а в середине, в сердцевине, в сердце осталось: началось. Таких совпадений не бывает. Началось. Таких совпадений не…

— Отец, ну ты совсем не поумнел! Что я там у вас забыл?

Слышно было лучше, чем если бы Вайнгартен звонил из соседней квартиры. И не трещало ни черта.

— Так ты что, прямо из Тель-Авива?

Опять жирный смешок.

— Одного идеократического государства мирному еврею на жизнь вполне достаточно, отец. С лихвой! Второго не надо!

Он говорил теперь с легким акцентом. Едва заметным. Все слова до единого — как встарь, и даже буква «р», не будь которой, артисты просто никак, наверное, не смогли бы изображать англосаксов, была нормальной, питерской — но интонации… ритм фраз, подъем тона и спуск… «С лихвой» прозвучало скорее как вопрос: «С лихво-ой?»

— Подожди, Валька, я не понял… Ты что, по принципу «дайте, гражданин начальник, другой глобус»?

— Ну уж другое полушарие, во всяком случае. Юннатские Статы. Там… то есть тут… все юннаты!

— Валька, ты что, поддал?

— Сколько ни пей, русским не станешь, — неопределенно проворчал Вайнгартен. — Только не уверяй меня, что ты не поддал! Ну и что? На-ар-рмально! Воскресенье! В этот день Штирлицу захотелось почувствовать себя советским офицером!

Малянов все-таки рассмеялся.

— Как ты там?

— По сезонам скучаю, — не очень понятно ответил Вайнгартен, но после паузы угрюмо пояснил: — Солнце, солнце… Пальмы эти окаянные… Плюс тридцать в тени, понимаешь, а в гадюшник спустишься — там якобы русских водок целая стена, и рекламка полыхает: «Очень хороша с морозца!» Придурки… Я чего звоню, старик! Я себе подарок сделал ко Дню Победы.

— Какой победы? — опешил Малянов.

— На исторической родине, я смотрю, совсем охренели от перестройки… или чего у вас там нынче… Может, русскому уже и по фигу, а еврею всегда радость. Победы над фашистской Германией, задница ты, Малянов! Мы со Светкой… Да, вам всем от Светки приветы и поклоны, натурально.

— Взаимно, — сказал Малянов.

— Мы со Светкой вообще все советские праздники празднуем. И двадцать третье февраля, и Восьмое марта, и — хоть смейся, хоть плачь — седьмое ноября… Кайф обалденный, тебе в Совдепии в него не въехать! Так вот. Понимай, как знаешь, а только добил я свою ревертазу. Пять лет пахал, как на Магнитке, а добил. Вот по весне. И ни одна зар-раза мне не мешала. Ни одна зараза ни единого раза!

Малянов сгорбился. Он знал, как это понимать — но все равно ноги у него обмякли. Возможно, именно потому, что слишком уж все хорошо подтверждалось. Он придвинул стул, сел.

— Может, и впрямь на Нобелевку двинут, как мне тогда мечталось… есть уже шепоток. Но я не поэтому звоню. Я ж не хвастаться звоню… то есть и хвастаться тоже… Я тебе хочу сказать вот что. Только разуй уши и сними нервы, слушай внямчиво.

— Ну, слушаю, — сказал Малянов и поглядел на часы. Нету жизни. Первый раз за восемь лет друг позвонил с того света — и приходится смотреть на часы.

— Я хочу, чтобы ты взял ноги в руки и приехал работать сюда.

— Валька, не смеши.

— Я уже начал тут щупать некоторых. Гражданство-подданство-вид-на-жительство сразу не обещаю, но несколько лет у тебя будет для начала. Здесь, в Калифорнии. Ты тоже раздолбаешь здесь все, что захочешь. Только секрет тебе скажу…

— Скажи, — устало согласился Малянов.

— Но сперва спрошу. Ты вот, когда крутил в мозгах свои М-полости, о чем думал?

— Как это? О них и думал.

— А еще?

— Да много про что еще…

— Дурочку-то мне не валяй! Колись быстро, урка: про счастье человечества думал? Что, дескать, стоит мне открыть вот это открытие, как все народы в братскую семью, распри позабыв, брюхо накормив… и так далее. Было?

— Не знаю, — честно сказал Малянов. А про себя подумал: наверное, было. Это Валька очень четко уловил оттенок. Прямо так вот, конечно, ничего я не думал тогда. Но где-то в мозжечке жила, наверняка жила сызмальства впитанная и, вероятно, так и не изжитая до сих пор, только загнанная в глубину иллюзия, вера, надежда: принципиальное открытие способно принципиально изменить жизнь к лучшему. И значит, я не просто из детского необоримого любопытства работал, дескать, вспорю мир, как куклу, и погляжу, чего там у него внутри, и не из корысти или самоутверждения — хотя, конечно, и интересно до одури, и нос всем утереть хочется, когда мысль прет, и с приятностью отмечаешь на глазах становящийся несомненным факт собственной гениальности, и рукоплескания грядущие чудятся; но сильнее всего чудятся какие-то совершенно неопределенные благорастворения всеобщих воздухов. И этого, значит, оказалось достаточно, чтобы меня…

— А я вот уверен, что было. Ты ж советский, ты же чистый, как кристалл! Тебя ж еще в детском саду выучили: все, что ни делается, должно способствовать поступательному движению прогрессивного человечества к сияющим вершинам. А если не способствует, то и делаться не должно. Правильно, отец?

Малянов беспомощно улыбнулся:

— Правильно.

— Ну еще бы не правильно. Я и сам через это прошел… Когда нет ни умения, ни возможности улучшать собственную жизнь по собственному желанию, раньше или позже начинаешь грезить о поголовном счастье. Ведь при поголовном счастье мое собственное, во кайф-то какой, образуется автоматически! И вдобавок безопасно, никто ни завидовать не примется, ни палки в колеса ставить, счастливы-то все… — Вайнгартен протяжно хрюкнул. То ли высморкался, то ли издал некое неизвестное Малянову калифорнийское междометие. — Так вот ты забудь про все про это, отец, понял? Если чего-то хочешь добиться — забудь про все это немедленно. Прямо сейчас, пока я даю установку. Не знаю, возможно ли это там, у вас… Мне здесь удалось. Я только когда от этого освободился, тогда понял, насколько был этим пропитан. Потому и рискую утверждать, отец, что ты этим пропитан тоже. В гораздо большей степени, чем я. Так вот слушай сюда: я не знаю, в чем тут дело…

А я — знаю, подумал Малянов.

— …но думать надо про что угодно, кроме этого. Ставить какие угодно цели, кроме этих. Деньги, премии, свой завод по выработке из М-полостей презервативов, инфаркт у конкурента, новая машина жене, почет, девочки, яхты и Сэндвичевы, блин, Гавайи — но только не коммунизм какой-нибудь. Тогда все получится. Вот если ты мне обещаешь поработать на таких условиях — я здесь горы сверну и выволоку вас всех, всех, обещаю, Митька. Ты думаешь, я вас забыл? Вот тебе!

В телефоне что-то стукнуло; похоже, Валька и сейчас, хоть никто его не видел, чисто рефлекторно ударил себя ладонью по внутреннему сгибу локтя — и едва не выронил трубку.

— Понял? Я обещаю! Но и ты обещай! Ты же голова! Если ты себя правильно направишь — так умоешь всех… — Вайнгартен запнулся. — Ну чего молчишь и дышишь, будто белогвардейца увидал? Пархатый приспособленец осмеливается давать советы гордому внуку славян, тебя это шокирует?

— Ты там, на свободке, по-моему, на своем еврействе сбрендил.

— Ну естественно, — пробурчал Вайнгартен. — При демократии все мании и шизии расцветают пышным цветом. Махровым. Куда как лучше: я, пионер-герой, перед лицом своих товарищей торжественно обещаю: стоять по росту, ходить строем, ссать по указанию вожатых, никогда не иметь ни национальных, ни половых признаков… Ладно, об этом мы поговорим, когда приедешь. Здесь, между прочим, антисемитов тоже выше крыши. Так что у тебя будет кому душу излить.

— Валька, черт бухой, не зли меня!

Вайнгартен довольно зареготал.

— Вот теперь слышу нормальную речь. А то будто не с человеком разговариваю, а с малахольным херувимом, не поймешь, слышит он меня, или у него в башке один звон малиновый. Похмельной… то есть духовной… жаждою томим, до родины я дозвонился — и малахольный херувим из телефона мне явился! Значит, так. Сейчас мне ничего не отвечай. Я перезвоню через пару дней. Подумай. Крепко подумай, Малянов! Такого шанса у тебя больше не будет! — И вдруг сказал совсем тихо, совсем иначе: — Честное слово, Митька, я правда хочу помочь, И… я очень соскучился.

Малянов сглотнул — горло зажало. Дернул головой.

— Я понимаю, Валька, — так же тихо и чуть хрипло ответил он. — Спасибо.

— Спасибо в стакане не булькает! — вдруг опять взъярился Вайнгартен. — Мне не спасибо твое нужно, а чтобы ты был здесь и чтобы ты сделал дело!

— Я подумаю.

— Вот и хорошо, — снова тихо сказал Вайнгартен после паузы. Помолчал, шумно дыша. Спросил: — Видишь кого-нибудь?

— Кого? — невольно спросил Малянов, хотя сразу понял, о ком речь.

— Кого-нибудь из… нас.

— Только Глухова. Вчера вот надрались не в меру. А так — все больше в шахматы с ним играем…

— В старики записался, Малянов? Ох, не позволю я тебе этого. Не позволю! А… ну…

— Фила?

— Да. Вечеровского.

— Нет, ничего не знаю о нем.

— Если вдруг объявится — держись подальше, — неожиданно сказал Вайнгартен. — Он… третий тип. Не ты и не я, а… фанатик. Жрец чистой науки, мучитель собак и кроликов. Как он нас разыграл тогда… как подопытных! Никогда не прощу. А неуязвимца как изображал! Все на равных сидят, обалделые, а он как бы ни при чем, советы раздает. «Все-таки я умею владеть собой, бедные мои барашки, зайчики-гулики!» — почти злобно передразнил он. — Тоже мне Тарквиний Гордый… Он и тебя постарается сделать либо кроликом, либо мучителем — но кроликами-то окажутся твои близкие, мы это уже проходили.

— Валька… у тебя тоже что-то там… происходило?

— Ну уж дудки! — взъярился Вайнгартен. — Я на-ар-рмальный приспособленец! Мне эта ваша божественная истина нужна, как Ильичу в Мавзолее сортир. Я с удовольствием работаю и наслаждаюсь материальными результатами своей работы, и никто меня не трогает. Все истины, Малянов, приобретают смысл только тогда, когда начинают облегчать быт, понял? Ну все, старик. Помни, что я сказал. И думай, думай, думай!

— Твоим тоже приветы передавай!

— Непременно. Жму!

И он дал отбой.

Несколько секунд Малянов сидел неподвижно, все прижимал трубку к плечу. Потом решительно положил ее на рычаги обмотанного синей изолентой, трижды уже битого аппарата и встал.

— Я твой рассольник обратно в кастрюлю вылила, — сказала Ирка, когда он вошел в кухню. — Сейчас разогрею. Кто там на тебя насыпался?

— Глухов, — сказал Малянов. — Похмелиться звал.

— А трезвонило как по межгороду, — удивленно сказал Бобка.

— Мне тоже поначалу показалось. Нет, свои. Иронька, я сейчас уйду часа на три… да не к Глухову, не бойся…»

Глава 4

12. «…зумеется, битком набит, Малянов еле втиснулся. Он даже хотел пропустить этот и дождаться следующего — если долго не было, имеется шанс, что потом придут два или даже три подряд, есть такая народная примета; но он и так уже опаздывал. И ему хотелось скорее вернуться домой. Очень хотелось. Ощущение близкой беды сдавливало виски, ледяным языком лизало сердце, и сердце, отдергиваясь, пропускало такты. Убедиться — и домой. В чем убедиться? Он не знал. Хоть в чем-нибудь.

Валька больше не позвонит. Возможно, даже пожалеет, что звонил.

А может, и нет. Может, действительно соскучился. И памятная, вечная его развязность, возведенная сейчас в квадрат, в куб — от непринужденности ли она? Скорее наоборот. От непонимания, как держаться.

Но почему он ни разу не написал — ни письма, ни хоть открытки? Это я не знал и до сих пор не знаю, куда ему написать в случае чего, а мой-то адрес не менялся! Исчез на восемь лет — а теперь нате! Может, у него все-таки что-то случилось — только он виду не подает?..

Как же все подтверждается забавно! Да. Куда как забавно. Если теория демонстрирует хотя бы минимальные предсказательные возможности — значит, она не совсем бред. Значит…

— Пробейте, пожалуйста, талон.

— Не могу, простите. Рук не вытащить.

Молодец, Валька. Сделал-таки… Наверное, и Нобелевку свою получит. Хорошо бы.

Скорей бы домой.

В спертом воздухе забитого под завязку автобусенка, медленно и натужно катящего по лужам, отвратительно завоняло сивухой с луком; сзади на Малянова навалились и больно вогнали под ребро какой-то острый угол. Малянов заерзал, выкручиваясь червем и пытаясь пустить угол мимо.

— Чего пихаешься, мудила? — невнятно, но громко спросили его. — Щас как пихнусь — костей не соберешь.

Малянов смолчал, не поворачивая головы.

— Ну че вылупился? — спросили его и навалились сильнее. — Поговорить хочешь? Дак давай пошли из трясунца выйдем, разберемся?

Малянов молчал.

— Вот мудила!

Малянов молчал. Прыгая на колдобинах разбитого покрытия и завывая, перегруженный жестяной гробик волокся сквозь промозглую мглу; сбитые и склеенные в единую, вроде комка лягушачьей икры, массу, угрюмо прыгали с ним вместе разнообразные несчастные люди.

— Молчишь? За Гайдара, небось, коли так надулся? Нич-чё, к осени всех вас по лагерям перееб…»

13. «…выдавился из автобуса на остановку раньше, и с полкилометра пришлось шлепать по грязи пешком. Сырой ветер пронизывал до костей. Справа простирался жуткий пустырь, разъезженный тракторами и бульдозерами, весь в глинистых буграх и лужах, с огрызками бетонных плит и скрученных жгутов ржавой проволоки, растущих из земли чаще, чем полынь; за пустырем смутно громоздились в промозглом тумане жилые корпуса. Слева тянулся необозримый бетонный забор. За ним могла бы уместиться, наверное, целая ракетная база; а может, просто овощебаза; но в какой-то момент забор прервался обшарпанным, перекошенным сараем с железными запертыми воротами сбоку, и Малянов из выцветшей объявы на сарае смог выяснить, что располагается здесь ни много ни мало «Акционерное общество закрытого типа «Лакон»». По ту сторону территории акционерного общества клубились в сумеречной мороси голые деревья; кажется, там было кладбище. А впереди справа темной угловатой громадой вздымалось мрачное, ступенчатое, как теокалли Теночтитлана, здание завода.

Малянов подошел к остановке, на которой, ориентируйся он получше, ему следовало бы выйти, в семь минут седьмого. На остановке никого не было, и вообще не видно было ни души. До завода оставалось не больше сотни метров; между остановкой и заводом тянулись приземистые гаражи — тоже какого-то военизированного вида, словно полуутопленные в забитую шлаками и обломками глину. На глухой стене крайнего виднелась почти непременная на любой нынешней помойке меловая надпись «Ельцин — иуда» и рядом — нацистская свастика. Шипел сырой ветер. Фильмы ужасов тут снимать… или про атомную войну…

Ну вот. Стоило тащиться, чтобы убедиться… В чем?

Малянов привалился отсыревшей спиной плаща к гофру кабинки. А где остановка в противоположную сторону, чтобы к метро ехать? Ага, вон. Скорей бы обратно на родной «Парк Победы». Там хоть какая-то цивилизация. Огоньки горят… Люди… Только что, вот буквально только что, людей было слишком много — в метро, на остановке, в автобусе… А теперь совсем не осталось. Вымерли. Мертвая земля под мертвым небом. Две пустыни отражаются друг в друге, как в зеркале… Только из неба, к счастью, не торчит арматура и не сыплются железобетонные обломки. Это только мы умеем. Венцы творения. Нету Вечеровского.

Нету Вечеровского.

Холодно как.

Нету.

Вот и хорошо. Теперь можно ехать домой. Как хорошо будет дома, зная, что я все выдумал и что это просто недоразумение или шутка-прибаутка…

А может, Фил шел сюда, но не дошел? Может, что-то с ним случилось в самый последний момент? Ведь боялся же он кого-то… чего-то… Может, побродить по пустырю?

Может, он… лежит тут где-нибудь… рядом? И даже окликнуть не может?

Нет, это уже идиотизм. Искать неизвестно где, неизвестно зачем, безо всякой уверенности, что это вообще имеет смысл… По жутким этим грязям! Малянов, не сходи с ума.

Само ЛОМО. Значит, не на остановке. Внутри завода? Но как я туда попаду?

И он? И где там искать?

Может, просто у самого ЛОМО? Дескать, не на остановке, а рядом с корпусом…

Малянов оттолкнулся плечом от жестянки и пошел к корпусу, ежась от скребущего по ребрам озноба и тщательно выбирая, куда поставить ногу. Выбор предлагался неширокий: лужа — грязь, лужа — грязь; грязь была вязкой, топкой, протяжно чавкала и отдавала ногу неохотно, на каждом шагу норовя схлебнуть с нее обувку.

Мутный темный контур залез в самую середину серого киселя, заменявшего небо, а до стены оставалось метров семь, когда из-за одной из опор, на которых покоились ряды окон второго этажа, — даже про себя не получалось назвать эти бетонные надолбы изящным архитектурным словом «колонны» — выступил человек.

В нем не было ничего от Вечеровского. Многодневная рыжевато-седая щетина на запавших щеках; долгая лысина, разделившая два куста рыжевато-седого мха над ушами; необъятный, складчатый, шелушащийся лоб; заляпанный давным-давно засохшей коричневой краской жеваный плащ без половины пуговиц, под ним — толстый свитер с высоким разорванным воротником… Брюки уделаны глинистыми потеками. Мрачный, загнанный, все время ищущий, откуда ударят, взгляд припертого к стене. Бомж. Такому бутылки по помойкам собирать. Глядеть жутко.

— Я знал, что ты поймешь, — сказал человек. Простуженный, сиплый голос.

Несколько секунд они стояли неподвижно, потом обнялись. И пахло от Фила, как от бомжа. Застарелой неряшливой немытостью и нестиранностью, ночевками на чердаках…

— Господи, Фил! — рыдающе произнес Малянов. — Что с тобой? Где ты?..

— Не важно, — отрезал Вечеровский, и это прозвучало как прежде: ни тени сомнения, одна лишь рыжевато-седая уверенность, что если он сказал «не важно», значит — не важно.

— Тебе что, Фил, жить негде? Так у нас…

— Подожди, Дима, не тараторь. Не надо мне ничего.

Он покусал обветренную, в черно-кровавых нашлепках губу.

— Я написал эту дурацкую записку и позвал тебя сюда, потому что ничего лучше не смог придумать. Мы не шпионы. Такого опыта у нас нет.

Малянов молчал.

— Но мне совершенно необходимо поговорить с тобой наедине, вдали от шума городского… и так, чтобы никто об этом не знал. Надеюсь, ты не растрепал Ирине?

— Нет, — тихо сказал Малянов. — У меня не было никакой уверенности, что я понял правильно.

— А если бы была — растрепал бы?

Малянов собрался с мыслями. Вечеровский изменился. Возможно, сильнее, чем кто-либо из них. Возможно, сильнее, чем все они, вместе взятые. И вдруг в памяти всплыли слова Вальки.

Таких совпадений не бывает.

Ужас снова лизнул сердце.

Фил, дружище…

— А если бы была, — тихо сказал Малянов, — рассказал бы.

Вечеровский презрительно скривился.

— Ты давно в Питере, Фил?

— Не важно.

— А что важно?

Пауза. Потом:

— Надеюсь, ты не торопишься?

— Смеешься? Я специально ехал! И вообще, Фил… Что с тобой? Ты здоров? Почему ты просто к нам не зашел? Когда записку эту бросал в ящик… и вообще… да как приехал, сразу надо было!..

— Не надо было, — уронил Вечеровский.

Малянов осекся. Вечеровский смотрел исподлобья, холодно и вчуже.

— Никто не должен знать, что мы встречались. Я никому сейчас не могу доверять. Собственно, даже тебе… Просто у меня нет выбора, и… с тобою вероятность предательства меньше, чем при каком-либо ином раскладе. Вряд ли это именно ты. В последнюю очередь я подумал бы на тебя. Фантазия у тебя бедновата. Я еще тогда удивлялся, как сумел ты додуматься до М-полостей.

— Как-то сумел, — тихо сказал Малянов.

— Я многое понял, — возвестил Вечеровский. — Много успел. Накопил колоссальный материал.

Малянов улыбнулся. И сразу почувствовал, что в улыбке его присутствует отвратительный и совершенно излишний сейчас оттенок искательности — но ничего не мог с собой поделать. Ему отчаянно не нравился тон разговора. Тон был не товарищеским. Не был даже просто доверительным. Тон нужно было сменить любой ценой.

— Представляю, сколько чудес ты видел…

— Да… Чудес… Много было всякого. Вам такое и не снилось, бедные мои барашки, котики-песики…

Он помолчал.

Наваливалась тьма. Вдали, едва просвечивая сквозь водянистую муть, затеплились окна пропадающих домов. Завывая так, что слыхать было за километр, под тусклый фонарь подкатил гнойно светящийся изнутри, почти пустой троллейбус и остановился. Всю кашу из него сцедило на предыдущих остановках; здесь, в этой болотистой тундре, он отложил лишь пару яиц и, дергаясь, раскачиваясь, вновь пустился в странствие.

Вечеровский настороженно провожал вышедших взглядом, покуда те не исчезли во мгле. Тогда он перевел взгляд на Малянова. Настороженность осталась.

— Чем дальше я продвигался, тем интенсивнее становилось противодействие. К этому я был готов — но полной неожиданностью оказалось то, что оно было столь целенаправленным… буквально осмысленным. Словно кто-то нарочно издевался. Постепенно я пришел к выводу, что мне сознательно пытается противодействовать некто, продвинувшийся по меньшей мере не меньше меня. Я долго гнал эту мысль, но в конце концов играть в страуса оказалось более невозможно.

Пауза. Вечеровский перевел дух. Поразмыслил.

— И вот я хочу спросить тебя, Димка… Нет ли у тебя каких-то соображений относительно того, кто именно это может быть?

— Сознательное и осмысленное противодействие тебе? — спросил Малянов и против воли улыбнулся. — Нет. Нет у меня таких соображений.

— По тону твоему я чувствую, что у тебя есть какие-то иные соображения. Потом расскажешь, если время останется…

— Фил, если бы ты поподробнее рассказал, что уж ты такое там понял и чего добился, я мог бы, наверное, более осмысленно и сознательно отвечать на твои вопросы.

Вечеровский опять долго всматривался в лицо Малянова, покусывая губы. Так человек мог бы смотреть на жука, на бабочку, оценивая: подойдет для коллекции или нет; накалывать на булавку — или просто придавить… Потом сказал:

— Обойдешься. Это ни к чему.

Малянов пожал плечами. Вечеровский не оттаивал. Это было ужасно. И очень неприятно.

— Что ты знаешь о наших? — спросил Вечеровский.

Малянов опять пожал плечами:

— О Захаре ничего. С Глуховым все в порядке, мы встречаемся довольно часто…

— Я так и знал. Достойная компания.

— Да, вполне. То в шахматишки поиграем, то водочки попьем…

Вечеровский трескуче рассмеялся.

— Валька звонил сегодня из Америки. Как раз сегодня, представляешь? Но он никому не противодействует, можешь быть спокоен. Он вполне упоен собой. Добил, представь, свою ревертазу. И никаких препон ему, по его словам, не чинили.

— Вайнгартен? — омерзительно насторожился Вечеровский. — Ревертазу?

— Говорит, да. Говорит, на Нобелевку его выдвигать собираются. Может, и прихвастнул слегка — что ты, Вальку, что ли, не знаешь…

— Да уж знаю! — с непонятной интонацией сказал Вечеровский. — И ему не мешали?

— Говорит, нет.

— Это невозможно.

— Ну, Фил… за что купил, за то продаю.

— Не ты купил! — резко сказал Вечеровский. — Тебя купили! Как дурачка!

Малянов смолчал.

— Если Вайнгартен сумел закончить работу, которая была остановлена давлением Мироздания, значит, он сумел как-то освободиться от давления Мироздания. Значит, он как-то научился управлять этим давлением! Ах, Валька, Валька… Такой, понимаешь, анфан террибль… себе на уме!

— Фил, научиться освобождаться от давления и научиться управлять давлением — это совсем не одно и то же.

— Что такое?

Малянов смотрел в его рыжие глаза и вспоминал, как Вечеровский — изящный, умный, чистый — мягко и уверенно говорит, не сомневаясь в правоте своей ни секунды: может быть, со временем мы научимся отводить это давление в безопасные области, а может быть, даже использовать в своих целях… Вспоминал, как, восхищаясь другом, он записывал потом: вполне возможно, Вечеровский обнаружит ключик к пониманию этой зловещей механики, а может быть, и ключик к управлению ею…

— Мы слишком привыкли, — сказал Малянов, — что всякий очередной уровень понимания мира — это очередной уровень его использования в наших целях. А если в данном случае это не так, Фил? Тебе не приходило в голову? Понять можно — а использовать нельзя? Только определиться относительно этого нового понимания. Только выбрать позицию. Больше — ничего.

— Ты повторяешь мне мои собственные слова, которыми я пытался вас образумить тогда, — сказал Вечеровский. — Надо идти дальше. На нынешнем уровне то, о чем ты разглагольствуешь — чуть подслащенная капитуляция, не более того.

Малянов помолчал, собираясь с мыслями. И вдруг вспомнил, что хотел только убедиться — и молчать, не произносить ни слова. Но я же, в сущности, молчу, успокоил он себя.

— Можно ли назвать капитуляцией то, что человек смиряется с необходимостью дышать? — спросил он. — Вызвал бы у тебя уважение безумец… гордец… который восстал бы против этой необходимости с криком: хватит! надо идти дальше!

— Софистика, — дернул щекой Вечеровский. — Все зависит от ситуации. Когда человеку захотелось проникнуть в миры, где дышать невозможно, человек, чтобы избавиться от необходимости дышать, придумал скафандр, акваланг…

— Как раз наоборот, — мягко ответил Малянов. — Он придумал все это, чтобы взять с собою в эти миры необходимость дышать.

— Прости, но это чушь. Очевидно, что, если бы был найден способ ликвидировать потребность в дыхании, это существеннейшим образом увеличило бы возможности человека.

— Этак и от человека ничего не останется, а, Фил?

— Мне все это не интересно. Мне гораздо интереснее, что еще ты знаешь о Вайнгартене.

Малянов пожал плечами:

— Ничего. Он обещал мне позвонить через пару дней… хотя, может, и не позвонит. Он хочет меня перетащить туда, в Штаты… работать.

Вечеровский опять покусал черную корку на губе.

— Собирает всех вовлеченных в процесс под свое крыло… Что ж, логично… Ты поедешь?

— Рано говорить… вряд ли что-то из этого выйдет… — Малянов сам почувствовал, что отвратительно мямлит, и тряхнул головой. — Ах, да Фил! Да никуда я не поеду, что ты, в самом деле!

— Смотри, — строго сказал Вечеровский. — Я тебе пока верю. Но в то же время мне было бы крайне, крайне интересно и важно узнать… Неужели это действительно Вайнгартен? А Глухов? — вдруг вспомнил он.

— Что — Глухов? — устало спросил Малянов.

— У тебя не создавалось впечатления, что он знает больше, чем говорит?

— Фил, ты не в КГБ теперь работаешь?

— Дурак ты, Митька…

На секунду прозвучал голос прежнего Фила. И Малянов тут же размяк.

— Ну прости. Просто очень странные… нелепые вопросы ты задаешь…

О чем знает? О чем говорит?

— Ну неужели непонятно? — повысил голос Вечеровский. — Обо всех наших заморочках.

— Мы вчера весь вечер говорили о наших заморочках. Он говорил в основном. Я помалкивал.

— Почему?

— Потому что я трус.

— Вот как? А тебе есть, что сказать?

— Есть.

— Ах, вот как? Ну, говори.

У Малянова потемнело в глазах; на миг пропали и фонарь на остановке, и далекие, расплывающиеся огоньки окон.

Фил смотрел выжидательно и строго. И чуть насмешливо. И безусловно, свысока.

Зачем я только поехал.

Не могу, не могу, не могу!! Нельзя!

Как он исхудал. И бороденка эта… И этот рваный воротник — у него-то, который всегда был будто вот только сейчас с файв-о-клока у британской королевы. А плащ — с чужого плеча, велик, болтается, как на вешалке… Что он выдумал, какое сознательное противодействие?! Врагов ищет, рыжий. Ведь с ума сойдет.

А может, уже…

Неужели благородное желание постигнуть настолько, чтобы уметь использовать, — лишь одна из ипостасей стремления подчинять? И когда подчинить не получается — раз не получается, два, три, четыре не получается, — но в то же время никаких сомнений в самой возможности подчинить все-таки не возникает, мозг, сам того не замечая, принимается себе в оправдание измышлять тех, кто успел подчинить первым и теперь злобно строит козни? Какая жуткая ловушка… Бедный Фил.

Надо объяснить. Обязательно надо объяснить. Он поймет.

— Я, наверное, буду долго говорить, Фил.

— Постарайся покороче. Не знаю, как тебе, а мне время дорого.

— Постараюсь. — Малянов совсем не был уверен, что у него получится. Он ни разу не говорил об этом, ни разу даже не пытался продумать так, чтобы сформулировать последовательно и логично. — Сначала две маленькие леммы. Ты веришь в телепатию?

На утлом лице Вечеровского мгновенно проступило насмешливое пренебрежение.

— Видишь ли, Дима, — сказал он с утрированной вежливостью. — Я, видишь ли, ученый. Оперировать категориями веры и неверия оставим кликушам.

— Хорошо. Скажем иначе. Ты исключаешь возможность существования телепатии?

— Я не думал над этим. Но, честное слово, Дима, все эти летающие блюдца, столоверчение, полтергейст…

— Не исключаешь. Хорошо. Я тоже не занимался специально, но исключать со стопроцентной уверенностью не могу. Существует ряд фактов, которые невозможно с ходу отмести. Но если некий неизвестный и неподвластный нашему сознанию тип восприятия сигналов существует, то почему, скажи на милость, мы должны исходить из того, что лишь наши собственные мозги в состоянии генерировать эти сигналы? Если во Вселенной происходит некое движение информации…

— Так. Полный набор банальностей. Телепатия, пришельцы… что у тебя еще в золотом фонде?

— Не пришельцы, подожди. Все, что… Хотя бы Гомеостазис твой, например. Для начала. Если во Вселенной происходит некая саморегуляция, сигналы, сопровождающие срабатывание обратных связей, вполне могут иногда… иногда, повторяю, очень редко… восприниматься людьми. Как смутные, невыразимые, грандиозные образы, которым съеженное и приземленное человеческое сознание будет тщетно пытаться найти какие-то адекваты в привычном образном ряду. А затем опрощение будет происходить еще раз — при попытках найти этим вторичным образам словесные адекваты, высказать их вслух. Представь… ну, скажем… ну, вот красное смещение. Явление, явно чреватое изменением вселенской структуры через миллиард лет. По твоей, следовательно, теории — явно подпадающее под категорию явлений, которые Мироздание должно тормозить. Значит, Вселенная просто не может не быть битком набита некими сигналами, на все лады демонстрирующими негативное отношение к красному смещению. В них нет эмоций — только команды типа: явление, представляющее опасность; прекратить. Срабатывает Гомеостазис. Но что получается, когда какой-то из этих сигналов залетает ненароком в тот или иной особо чувствительный, особым талантом награжденный человеческий мозг? Сто лет назад, тысячу лет назад… Время от времени. Совершенно не понимая, о чем, собственно, речь, принявший сигнал человек испытывает потрясающий ужас, непреоборимое и ни на чем конкретном не основанное отвращение, скажем, к красному цвету. К тому, что он, будучи человеком, воспринимает как красный цвет. Но что дальше? У одного образ красного вызовет, скажем, ассоциации с сигналом светофора, у другого — с фонариком над борделем, у третьего — с Кремлевскими звездами. Возникнут три совершенно различные, но эмоционально одинаково насыщенные интерпретации. Предельно насыщенные. Называются они откровениями. Каждое из них будет порождением пришедшего извне эмоционального потрясения и в то же время — реалий собственной культуры, существующей в данное время и в данном месте.

— При чем это здесь?

— При том, что так возникли все религии. Так объясняется, что в них столько общего, особенно по поводу сотворения мира и прочих общих принципов… и в то же время — что по-человечески они настолько несовместимы.

— При чем здесь религии? — подозрительно спросил Вечеровский.

— Лемма вторая, — ответил Малянов. — Скажем так… Количество создаваемой информации прямо пропорционально количеству энергии, относительно которого эта информация создается. В понятие энергии входит и ее материальная составляющая… то есть та ее часть, которая загустела в виде ядерных частиц и, следовательно, вещества.

— Подожди, — жутко шевеля бугристым лбом, проговорил Вечеровский. — Не понял. Телега впереди лошади… При помощи которого эта информация создается?

— Относительно которого эта информация создается, — поправляя, повторил Малянов. — Нет-нет, это просто.

— Ну, спасибо! — язвительно произнес Вечеровский.

— Подожди, Фил, не кипятись. Представь, что ты сидишь с закрытыми глазами. Как бы ты ни был творчески одарен, как бы долго ни размышлял, раньше или позже ты упрешься в некий предел, дальше которого твоя мысль двинуться не сможет. Ощущения твои дают чрезвычайно большое, но не бесконечное количество информации для обработки. Чтобы принципиально увеличить творческий выход, нужно открыть глаза. И увидеть комнату, в которой сидишь. И раньше или позже столкнуться с той же проблемой снова. Тогда тебе придется выглянуть на улицу. Или каким-то образом выяснить, что стены — это не просто стены, а молекулы. И так далее… видимо, до бесконечности. В самом общем виде можно сформулировать это так: чтобы поддерживать процесс создания информации, нужно вовлекать в этот процесс все новые количества материи.

— Предположим… — хмуро сказал Вечеровский. — Но я не понимаю, куда ты клонишь. Какой-то бред.

— Возможно, Фил, возможно. Но, скажем, для… для Мироздания, обладающего массой способностей и возможностей, которые нам и не снились, механику процесса можно представить несколько иначе. Самый простой, самый напрашивающийся… если ты всемогущ, конечно… самый экономичный и рациональный способ увеличивать количество материи, вовлеченной в процесс создания новой информации, — это овеществлять уже созданную информацию в виде материи!

Горбясь и глядя в землю, Вечеровский сосредоточенно слушал. Но тут, через несколько секунд после того, как Малянов замолчал, он весь передернулся и медленно, будто с трудом, поднял тяжелый взгляд Малянову в лицо.

— Кажется, — глухо и неприязненно произнес он, — мы еще тогда договорились концепцию боженьки не рассматривать.

— А почему, собственно? — спросил Малянов.

— Так. — Вечеровский распрямился, потянулся, сжимая и разжимая кулаки в карманах плаща. — Говорить нам больше не о чем.

— Да Фил, да подожди! Взгляни непредвзято! Почему самопроизвольное возникновение материи тебе кажется нормальным и естественным, а самопроизвольное возникновение информации — мракобесием и бессмыслицей?

— Потому что, — отчеканил Вечеровский, — информации необходим носитель!

— А материи не необходим? И в конце концов, что мы знаем о носителях? Лет сто назад кто мог бы представить, что целый стеллаж с фолиантами можно уместить на одном диске! Представь, что во Вселенной идет грандиозный творческий процесс. Не знаю, когда и как он начался. Так же, как ты, на самом-то деле, в точности совсем не знаешь, когда и в честь чего бабахнул большой взрыв. Так вот именно этот творческий процесс, раз начавшись, не мог не вызвать этот бабах! И ты посмотри, какая масса всякой всячины к этому моменту была уже напридумана, ведь как бурно шел процесс расширения Вселенной поначалу! Помнишь, еще в институте у нас буквально поджилки тряслись от какого-то… мечтательного благоговения, когда мы читали про то, что результаты процессов, совершившихся буквально в течение первых минут, когда из хаоса чистой энергии отпочковывались сначала гравитация, потом нейтрино… определили фундаментальные свойства мира на всю оставшуюся жизнь. Но такой темп… не свидетельство ли того, что сами эти процессы шли по неким ранее возникшим матрицам? А теперь? Да не в Гомеостазисе мы живем — в развивающейся системе! И именно крохи переполняющей мир информации о том, как эта система развивается, улавливали пророки и пытались сформулировать в откровениях… Вероятно, и по сей день улавливают и пытаются — ведь система продолжает развиваться! Продолжает! По классической теории, электрический заряд, барионное и лептонное числа на единицу объема меняются обратно пропорционально кубу размера Вселенной. Но уточненные измерения показывают некое странное, необъяснимое отклонение. Погрешностью его американцы обозвали… Так вот именно оно есть численная характеристика интенсивности идущего и поныне интеллектуального процесса, сопровождающегося сбрасыванием на наш уровень уже выработанной и овеществленной информации. Помнишь, Сахаров еще в шестьдесят седьмом угадывал несохранение барионов, только не умел его объяснить…

Он говорил и говорил, и уже не мог остановиться. То, чего не смог вчера алкоголь, сделало сегодня сострадание; а теперь заслонки были сорваны — и он наконец говорил. От нежданной свободы кружилась голова. Так они говорили и спорили когда-то. Он выволок Вечеровского под фонарь и чертил подобранной тут же, на остановке, обгорелой спичкой формулы и уравнения в грязи, он вдруг перестал бояться; он снова был молод; он снова был Бог, и Вселенная, мерцая, раскручивалась у него на ладони.

— Конечно, оттуда никто не диктует: Мю Змееносца, лети туда! Черная дыра в Лебеде, начинай испаряться! Так он топтался бы на месте, а не двигался дальше, не развивал из мысли мысль. Наоборот, организованная материя, самостоятельно развиваясь по возникшим в начале… я даже не говорю — заданным, потому что скорее всего там и речи нет о том, чтобы, скажем, нарочно фиксировать скорость света или число Бойля — Мариотта, просто некие представления, возникшие там, здесь проявляются как те или иные константы и закономерности… так вот, материя сама, развиваясь по возникшим вначале законам, отражающим что-то такое там, чего нам, хоть лопни, даже не представить… поставляет дальнейший материал для размышлений… а результаты этих размышлений вновь вываливаются сюда. Считается, что скрытая масса Вселенной по крайней мере больше наблюдаемой массы и что составляют ее реликтовые нейтрино. Думаю, это действительно так, и именно нейтрино, с их способностью проникать везде и всюду, не поглощаясь, работают как приводные ремни, как материальные носители обратных связей. Потому их и должна быть чертова пропасть — они сканируют мир, от каждой отдельной элементарной частицы до Метагалактик! И они же выносят наработанный материал оттуда!

Смутно и мертвенно белело во мраке лицо Вечеровского. Транспорт совсем перестал ходить, за последние полчаса ни к метро, ни от метро не прогудел ни один автобус и ни один троллейбус, кругом была пустыня. Темная, унылая, промозглая. Набухшая тишиной. Только говорил Малянов.

— А вот с нами получилась трагедия… И наверное, не только с нами. Множественность обитаемых миров… Ты правильно угадал тогда факт торможения… Глухов даже четче сказал вчера, хоть и по-гуманитарному эмоционально: не пустили… так вот, факт непускания. Только критерий отбора мы тогда сформулировали совершенно неверно. И теперешняя удача Вальки — тому лучшее доказательство. Не враги тебе путают карты и над тобой издеваются, Фил, дорогой, поверь… Просто ты попытался взяться за рычаг, который не от мира сего. Не дергайся, пойми. Мы можем использовать в своих целях любой закон природы, пока соблюдаем некие, я сейчас скажу о них, ограничения. Но именно этот вот рычаг — весь по ту сторону от нас. Его нельзя использовать с животными целями…

— Что еще такое? Какие животные цели? При чем тут цели, что ты несешь?

— Сейчас объясню… Хотя… Это самая неприятная часть того, что я должен тебе сказать.

Малянов почувствовал вдруг усталость. Возбуждение прошло. Ощущение было сродни похмелью; только что, вот буквально только что был полет, а теперь — пустота и ужас от содеянного. Топливо — сочувствие и желание защитить — иссякло.

Потому что Вечеровский так и не оттаял.

— Понимаешь… Это очень трудно формулировать… потому что очень тошно. Мы придуманы как часть животного мира. И живем по его законам. Мы возникли по его законам и должны жить по его законам, и пока живем — то живем. Хотя в определенном смысле мы действительно созданы по его образу и подобию, потому что имеем возможность овеществлять результаты нашего творчества. В книгах, в машинах, в учениях… Во второй природе. Как он — в первой. Письменность, деньги, лазеры — такие же продукты метаболизма нашего сознания, как Вселенная, с нами в том числе, — продукт метаболизма его сознания. Тут нет ограничений, мы можем измышлять себе в подспорье все, что только сможем, до чего додумаемся… Ограничение лежит совершенно в иной области.

— Ну, понял, понял, не тяни! — вдруг почти крикнул Вечеровский.

— Да я не тяну… Мы можем открывать закономерности второй — для нас первой — природы, учиться использовать их, шить из них шмотки, ездить на них на работу или по кабакам, находиться под угрозой отравления ими, как находятся под угрозой отравления продуктами своей жизнедеятельности любые животные в замкнутой экосистеме, и бороться с этой угрозой всеми доступными животным средствами… только пока живем по законам животного царства. В мире стимулов, желаний, целей, присущих всем животным в мире, только реализуемых чуть иначе. Можем разрабатывать какие угодно новые средства, покуда цели остаются старыми. Обычными. Здесь никакие фундаментальные законы Мироздания не нарушаются. И никакого торможения, никакого непускания. Что тормозить? С какой стати? Какая разница, клыком, оперением или зарплатой привлек ты самку? Какая разница, под влиянием инстинкта или идеологии идет стая на стаю в борьбе за корм и пространство, рогами бодает друг друга или «стингерами»? Повкуснее поесть, поинтенсивнее размножиться, погарантированнее сохранить потомство, послаще отдохнуть, понадежнее избавиться от соперника… Все как у всех. Но вот стоит тебе перестать быть животным в сфере целей… все, шабаш. Такое поведение чревато возникновением мира, или хотя бы, поначалу, мирка, который начнет жить по неким иным, новым… здесь, а не там… нами, а не им!.. придуманным законам. А потому — тащить тебя и не пущать. Миллион лет человечество стоит перед этой стенкой, бьется об нее мордами своих лучших представителей… Потому что суть конфликта совершенно не в уровне техники. Этот конфликт может происходить и в «Шаттле», и в пещере. Думаю, он и животным знаком. Когда какой-нибудь волчара, сам не понимая почему, равнодушно трусит мимо удачно подвернувшейся и явно беззащитной косули или оставляет пожрать своему волчьему старику…

Малянов перевел дух. Вечеровский слушал, сгорбившись и глядя в землю. Складки на его страшном лбу ходили ходуном. Поднятый воротник плаща трепетал от темного ветра, как крыло раздавленной бабочки.

— Этика есть один из продуктов метаболизма сознания, не больше и не меньше. Она делает жизнь стаи гораздо продуктивнее, устойчивее, безопаснее для всех членов этой стаи. Но время от времени рождаются извращенцы… сдвинутые… знаешь, как кто-то ни с того ни с сего с детства помешан на машинах и становится автогонщиком или конструктором, другой так же помешан на доброте и честности. Они начинают воспринимать этику слишком всерьез. Начинают слишком ею руководствоваться. Начинают ее разрабатывать, развивать. Начинают ставить жизненные цели, обусловленные только ею. Следовательно, начинают вести себя противоестественно. Создавать свой мир. Они подлежат безусловному вытаптыванию. И уж тем более немедленному и яростному… плохо сказал. Ярости тут в помине нет, срабатывает мертвый защитный механизм, блюдущий неприкосновенность придуманного там. Яростное по… интенсивности. Тем более вытаптыванию подлежат те, кто, руководствуясь этими противоестественно этичными, гипертрофированно человеческими, противопоказанными полноценному животному существованию целями, измышляет некие принципиально новые средства для их достижения. Учение… книгу… ревертазу… — Малянов чуть улыбнулся печально. — Пусть даже цели абсолютно неопределенны, намечены чисто эмоционально, чисто образно — все равно. Шестеренки уже чуют и начинают крутиться, размалывая извращенца в мелкий прах. Это… ну… вроде как световой барьер. Преодолеть его по всем нашим нынешним представлениям материальному объекту абсолютно невозможно. И даже достигнуть невозможно. И чем к нему ближе, тем сильнее возрастают нагрузки и всевозможные искажения массы — энергии — пространства, короче — того, что считается при обычных скоростях константами, и тем больше требуется усилий уж даже не на то, чтобы еще ближе к барьеру подобраться, но чтоб хотя бы не опрокинуться назад. А ведь все наши мечты о себе, все манящие образы себя и мира своего лежат для нас, для нашей культуры во всяком случае, именно по ту сторону этого окаянного барьера!

Издалека, из тьмы, донесся медленно приближающийся надсадный вой. Малянов замолчал. От новостроек, мутно мерцавших пятнышками далеких, как Магеллановы Облака, окошек, немощно надрываясь, накатывал троллейбус. Может быть, последний сегодня. Вот он, тяжело раскачиваясь на буграх асфальта, выбрасывая темные фонтаны из-под колес, подрулил к вынутому из тьмы островку остановки, притормозил, но даже не остановился. Никто не собирался выходить, и на остановке никого не было. Они с Вечеровским стояли поодаль. Вой вновь начал набирать высоту, троллейбус, помаленьку разгоняясь, покатил дальше.

Я в синий троллейбус… Как много, представьте себе, доброты…

— А этот рычаг абсолютно не приспособлен для использования волками и медузами, — сказал Малянов. — Ни съесть, ни выпить, ни поцеловать. И никого не ухайдокать. И даже не полюбоваться, чтобы скрасить переваривание пищи или зарядить энергией для придумывания чего-либо, что можно съесть, выпить или поцеловать… Потому он и выкручивался у тебя из рук — а тебе казалось, над тобой враги куражатся… Вот какое дело.

Они помолчали. Хорошо бы, наверное, сейчас закурить, подумал Малянов. В такие минуты он завидовал курящим. Ирке, например. Сам он пробовал не раз, даже дымил иногда с Иркой за компанию или под рюмашку — но по-настоящему удовольствия от вонючего дыма никогда не мог получить. И это удовольствие мне заказано, иногда думал он с обидой.

— Ты не пробовал писать об этом? — глухо спросил Вечеровский.

— Как? — усмехнулся Малянов. — Ты можешь себе представить подобную работу? «К вопросу о метрическом тензоре лестницы Иакова»… «Тождественность мюонных характеристик Аллаха и Кришны»… Так, что ли?

— Ну, сейчас полно всякой контактерской белиберды, — пожал плечами Вечеровский. — Мог бы там… Между прочим, именно кришнаиты тебе бы по гроб жизни, по-моему, «Харе Рама» под окошком пели.

Малянов сдержался.

— Вот тебе еще одно доказательство, — сказал он, выждав немного. — Правда, косвенное. Но Глухов тоже это уловил, вчера просто поразил меня своим чутьем…

— Ну, разумеется! — издевательски скривился Вечеровский. — Главный эксперт у нас теперь этот… это растение! Истина в последней инстанции!

— История России, — сказал Малянов упрямо и безнадежно. — Православие с его отрешенностью от материального, помноженное на упоение державностью… на веру во всемогущество государства… Ни одна страна в мире никогда не рвалась строить принципиально новую социальность так, как Россия. Всесветную империю с ангельским лицом. Сколько таких попыток было на протяжении последних веков! От Ивана Третьего до Горбачева. Повторяемость эффекта прямо-таки лабораторная. Статистика набрана. Тащить и не пущать Россию. Дозволяется ей только жрать, пить, гадить и резать. Но, поскольку именно к такому состоянию именно в нашей культуре отношение крайне негативное — раз за разом вытаптывается вся культура. По крайней мере делается абсолютно не влиятельной.

— Миллион сто седьмое неопровержимое доказательство богоизбранности Святой Руси, — с отвращением произнес Вечеровский. — Об этом ты точно мог бы такую бомбу отгрохать! Националисты бы тебя на руках носили! Пиши!

— Фил, ну как же ты не понимаешь, — сказал Малянов. — Странно… Всегда ты был целеустремленным, но никогда на моей памяти не был… черствым. Я же боюсь писать об этом. Просто боюсь. Я даже говорить боюсь. Вот рассказываю тебе, одному тебе, единственному — а в башке ужас лютый: на месте ли мой дом, или там уже не Питер, а Хармонт какой-нибудь с ведьминым студнем вместо Ирки…

— Зачем же ты мне рассказываешь? Чему я обязан?

Тому, что ты мой друг, хотел сказать Малянов, но нельзя было это говорить, так не говорят. Тому, что я не хочу, чтобы ты впустую тратил силы и сходил с ума… Но это тоже нельзя было говорить, Фил только окончательно бы осатанел. И он сказал еще одну правду:

— Тому, что ты тогда взял все на себя.

Вечеровский скривился.

— Аркадий, друг мой, не говори красиво… Тебе в попы надо, Дима. Но я тебя успокою. И разочарую, вероятно: тебе совершенно не из-за чего упиваться своим благородством, глубиной своих дружеских чувств… Зато и беспокоиться не о чем. Ничего твоим любезным не грозит. Мирозданию до них нет ни малейшего дела. На болтунов и слизней ему вообще начхать. Вот на Глухова твоего, например. Да и на… — Вечеровский с вызывающей вежливостью не закончил фразу, лишь демонстративно смерил Малянова взглядом. — Признаться, я за всю жизнь не слышал столько чепухи, сколько за сегодняшний вечер. Ты совершенно опустился, Дима. Интеллектуально, духовно… По всем, что называется, параметрам. Мне жаль тебя. Тебе конец.

Умолк на мгновение.

— Меня просто тошнит от тебя и всего, что ты городишь. Видеть, как твой друг, пусть даже бывший… из искателя истины превратился в юродивого с постоянно мокрыми от страха Божия штанами… отвратительно.

И, не дожидаясь ответа — да и какой, в самом деле, тут мог быть ответ, — он повернулся и без колебаний пошлепал по грязной обочине шоссе. Малянов остался стоять. Смутное светлое пятно плаща постепенно удалялось, уменьшалось, погасли звуки шагов; потом из ватной тишины, словно бы очень издалека, прилетел бесплотный голос:

— Не пытайся меня найти. Если понадобишься — я сам свистну.

И все…»

14. «…добрался до «Пионерской» в четверть двенадцатого. По эскалатору вниз не бежал, хотя торопился домой, как мог, — сил совсем не осталось; тупо стоял и ждал, когда его спустят. Загрузился. Удалось сесть в уголок, хотя народу было еще много: воскресенье, все веселенькие… кто как умеет. Прижался плечом к поперечной стене вагона, спрятал руки в карманы, голову — в воротник. Усталость давила, плющила. Продрог до мозга костей. Ни мыслей не осталось, ни чувств — только сердце частило, как на бегу: все — зря, все — зря, все — зря…

Алкаш был на посту; вошел на «Черной речке» и сразу, одной рукой ухватившись за поручень, навис над Маляновым, мутно глядя на него, мешком мотаясь влево-вправо и икая. Но молчал. Так и ехал вместе с Маляновым до «Парка Победы», висел и мотался, и глядел, глядел с бессмысленной пристальностью и пьяным упорством, зловонно дышал, хотя время от времени то тут, то там освобождались места — а когда Малянов встал выходить, с облегчением, кряхтя и стеная, развернулся и, будто его в коленях подрубили, рухнул на маляновское место. Двери не успели открыться, а он уже захрапел и принялся пристраиваться головушкой на плечо к сидящей рядом женщине.

И дом был на месте. И даже машина в арке; на этот раз — стремительный «ниссан». Он метнулся из-за угла внезапно, визжа тормозами, будто на гонках в каком-нибудь Монте-Карло. Малянов едва успел отпры…»

15. «…с хриплым стоном обвисла на нем.

— Дима! Димочка, ой Боже мой, ну где ты ходишь? Бобка пропал!!»

Глава 5

16. «…резко прихватило примерно через час после того, как Малянов ушел. Наверное, Малянов к этому времени еще и до места-то не успел добраться. Обыскалась таблеток своих — ну нету, хоть тресни; а ведь должны были еще оставаться, она помнила, должны. До дежурной аптеки пешком пятнадцать минут. Попросила Бобку сбегать, конечно. Он еще порадовался: дескать, вот хорошо, что я дома остался, ни в какие гости не пошел, а то что бы ты без меня делала. И главное-то, главное — буквально через пять минут после его ухода нашла свои таблетки, в комнате нашла, случайно, — стала доставать из-под телевизора программу, посмотреть, чем вечер коротать, и вместе с программой упаковка на пол: шлеп! Кто ее туда запихнул, когда, зачем?.. А уже ничего не сделать. Ну, наглоталась, посокрушалась, что попусту сына от книжки оторвала, но — ладно, лекарства лишними не бывают, пусть окажется резерв… Через полчаса начала беспокоиться. И тут уж стало не до печенки.

К полуночи она успела обзвонить какие-то больницы, какие-то невразумительные травмопункты, какие-то милицейские участки… Володьке звонила дважды — надеялась, вдруг Бобка воспользовался случаем, что вырвался из дому, зашел к приятелю и заигрался или заболтался — хотя все это было крайне маловероятно: зная, что мать дома одна ждет его с настоятельно необходимым лекарством, никуда бы Бобка не пошел. Еще каким-то его приятелям звонила… Как в воду канул.

Выходить искать она не решилась. Вдруг он придет, а в квартире — никого, а он вдруг ключ потерял…

Совершенно омертвелый Малянов молча поцеловал ее в соленые от слез, дрожащие губы и, по-прежнему не говоря ни слова, пошел обратно на улицу. Во дворе было пусто, и все окна уже были темными — так, светились два-три. За одним, наверное, кто-то болел, за другим кто-то увлеченно работал, за третьим допивали обязательное воскресное. Еще светилось их окно, за ним была Ирка. Под аркой, рокоча, густо протравливая туман выхлопом, стоял грузовик с открытым кузовом, полным какой-то беспорядочно наваленной белесой мебели — ножки торчали выше крыши кабины и не вписывались в габарит. Какой-то мужик в ватнике, в сапогах уныло и не споро ковырялся в кузове, пытаясь пораспихать барахло так, чтобы можно стало проехать.

— Земляк! — крикнул он Малянову сверху. — Помоги! Вдвоем тут дела-то на пять минут!

— Я спешу, — едва сумев разжать челюсти, ответил Малянов, протискиваясь между бортом кузова и стеной.

Мужик хохотнул:

— Чего, муж застукал? Или сама вытурила? Ну так все равно ведь уже вытурила, чего теперь-то спешить?

Малянов не ответил.

Больше на улице не было ни души. Пустыня. Тьма. Промозглая морось. Мокро отблескивал асфальт в тусклом свете редких фонарей, время от времени под ногами хлюпало.

Он дошел до аптеки, заглядывая во все дворы, во все парадные. Пару раз даже позвал: «Бобка!!» Туман переварил и это. Аптека, конечно, давно была уже закрыта, внутри — темно. Зачем-то Малянов попытался заглянуть внутрь; покрутился у окон, то вытягивая шею, то приседая — ничего не разглядел.

Погрозил невидимому небу кулаком, хрипло крикнул в ватное марево, чуть подсвеченное рыжим отсветом близкого проспекта:

— Сволочь!!!

Не помогло.

Он пошел назад.

Грузовик остывал на прежнем месте, заглушив мотор. Задний борт кузова был опущен. Мужик в кузове сидел, свесив ноги, на краю и уныло курил. За его спиной смутно топорщилась рогами деревянная груда, левой рукой он поддерживал стоящий на коленке наполовину пустой стакан. Увидев Малянова, мужик сначала широко заулыбался, потом захохотал:

— Что, земляк? Второй подход к снаряду?

Малянов молча принялся протискиваться. Мужик высунулся над боковым, неопущенным бортом. Поднял повыше стакан и протянул его в сторону Малянова:

— Хочешь? Хлебни для храбрости!

Было около двух, когда Малянов вернулся. На звук открываемой двери меловая, как будто даже поседевшая за этот вечер Ирка вышла из кухни в коридор с сигаретой в руке и стала молча смотреть, как Малянов разувается. Они не проронили ни слова, только обменялись короткими безнадежными взглядами: не нашел? — не нашел; не пришел? — не пришел. Оба вернулись на кухню; казалось — там теплее. Даже сквозь дым отчетливо пахло валокордином. Ирка, похоже, принимала — совсем недавно. Дрожащими ледяными руками Малянов и себе накапал за компанию. Ирка смотрела.

— Ты совсем продрог, Дим, — сказала Ирка тихо. — Я чай согрела, выпей.

— Спасибо. Чай — это кстати.

— Хочешь, я налью?

— Налей.

Чай был горячий, вкусный.

— Сейчас чуть оттаю и пойду опять.

— Нет! — вдруг почти крикнула Ирка и сама испугалась крика. Втянув голову в плечи, искоса поглядела на Малянова, будто прося прощения. — Не надо, Дим. Я сейчас сидела тут одна… Вдруг ты тоже исчезнешь.

— Я не исчезну, — с трудом выговорил Малянов.

Непременный Калям беззвучно пришел к ним и, заглядывая в глаза, жалобно помявкивая, стал тереться о ноги. Даже жрать не просил. Чуял беду.

— Отличный чай.

Ирка благодарно улыбнулась — вымученно, едва-едва.

— Как сейчас печенка?

— Прошла.

— Дай-ка мне сигарету, Ира, — сказал Малянов.

В четверть четвертого из замка входной двери раздалось едва слышное, осторожное позвякивание — и их катапультировало из кухни.

На Бобку страшно было смотреть. Под правым глазом — здоровенный синяк; глаз так заплыл, что его и не видно почти. Под носом и на подбородке — следы запекшейся крови. Не так давно купленная теплая куртка изгваздана была какой-то гадостью, в коридоре сразу завоняло то ли помойкой, то ли моргом; молнию кто-то с мясом вырвал до середины, и теперь она сама по себе болталась между разошедшимися полами.

Бобка неловко вдвинулся в коридор и остановился, глядя на родителей. Так они и стояли некоторое время: они смотрели на него, он на них. Потом низким, напряженным, перепуганным и виноватым голосом он спросил:

— А вы не спите? А я тихонько ключ кручу, думаю, вдруг вы уснули.

Ирку начало трясти.

— Мам, — поспешно сказал Бобка, — я лекарство купил! Вот!

И, судорожно сунув руку под куртку, в нагрудный карман рубашки, он выгреб оттуда, кажется, но-шпу и еще что-то плоское. Протянул ей на раскрытой грязной ладони.

Малянов шагнул вперед и обнял сына, прижал к себе. Бобка ойкнул и дернулся. И тоже обнял отца одной рукой — в другой были таблетки.

— Пап, — виноватым шепотом сказал Бобка ему в ухо, — ты поосторожней… они мне, наверное, ребро сломали…

Малянов отшатнулся, с ужасом заглядывая Бобке в лицо.

— И вообще… вы от меня подальше. Там все вшивые какие-то, заблеванные…

— Где — там?!

— Где ты был? — очень ровно и спокойно спросила Ирка.

— В ментовке, — ответил Бобка.

— Бобка, расскажи толком, — проговорил Малянов. — В двух словах. И положи ты, ради бога, эти таблетки, не держи. Снимай все это.

— Понимаете… Они даже позвонить не давали… — Голос у Бобки был такой, что казалось, вот-вот лопнет. Но рассказывал Бобка как бы ни в чем не бывало. Мужчина. — Я говорю, дайте хоть предупрежу, что живой, у матери инфаркт ведь будет — а они говорят: ну да, ты позвонишь, а через полчаса она уж тут, концерты нам начнет закатывать! Я говорю: меня в аптеку послали, мама заболела, она меня ждет, она ведь дома одна! А они говорят… они говорят… — Он растерянно зашлепал распухшими губами, а потом, прикрыв от Ирки рот ладонью, беззвучно проговорил в сторону Малянова: «не пизди».

— Кто они? — спросил Малянов.

— Да милиция же!

— Бланш под глаз они тебе навесили? — спросил Малянов. Бобка не выдержал — хихикнул истерически:

— Бланш… Ну да, они. Когда я в машину их лезть не хотел. Я же к дому уже почти подходил, а тут навстречу — трое бухих каких-то, лет по двадцать, матные слова орут, плюются… И только мы с ними поравнялись — «воронок» подкатывает и всех хвать! Я ору: я-то при чем, я не с ними, а менты здоровенные такие, сразу бздынь по морде: разберемся! И главное, понимаете, этих всех спать уложили, они сразу хр-р-р, хр-р-р — а мне все бумажку какую-то подсовывали, чтоб я подписал, дескать, я в пьяном виде, оскорбляющем общественную нравственность, приставал к прохожим… Я не подписываю, а тогда они говорят: ну, посиди. И еще по ребрам…

— Все, хватит, — решительно сказала Ирка. — Раздевайся осторожненько, Бобик… Мойся… Душ — или ванну примешь? Я сейчас напущу. Тебе раздеться помочь? Врача — надо?

— Да ну что ты, мама. Я сам. — И, время от времени шумно втягивая носом воздух от боли, он принялся осторожно стаскивать с себя искалеченную одежду.

— Подписал? — спросил Малянов.

— Еще не хватало! — возмутился Бобка. — Ни за что!

— Где это было?

— Да не знаю, пап, — с досадой сказал сын. — В том-то и дело. Из машины не видать ни черта. А потом, когда они меня отпустить решили, так тоже сначала в машину сунули и минут двадцать возили какими-то кренделями… не специально, а заодно, они потом еще куда-то покатили, а меня выпихнули посреди улицы, и все. Около Стамески. Оттуда я пехом чалил… Конечно, если бы я все легавки в городе в лицо знал, я бы ее нашел. Пробел в образовании. — Он улыбнулся Малянову. — А ты говоришь, книжки… Мам, ты лечись давай. — Стоя в одних трусах, он опять протянул ей таблетки на ладони. — Я их специально берег все время, чтобы не испач…»

17. «…так. Значит, вот так мы теперь будем жить. Или — наоборот, так жить теперь мы больше уже ни за что не будем? Ведь это невозможно — так жить. Все, что угодно, только не это. А, Малянов?

Вот-вот, сказал Вайнгартен. Теперь ты понял. Надо быть просто честным перед собой. Это немножко стыдно сначала, а потом начинаешь понимать, как много времени ты потратил зря…

…Вайнгартен, сказал Малянов. Я потратил время не зря. Я вообще его не потратил.

…Малянов, сказал Вайнгартен. Ты будешь объяснять это каждому? Тебе долго придется объяснять. И вряд ли тебе многие поверят. Большинство скажет: зря. Даже Ирка так скажет. Потому что выглядит старше своих лет. Этого женщина не простит, даже если ты в конце концов принесешь ей луну с неба. Но луной, я так понимаю, и не пахнет. А как ты думаешь, что скажет твой лучший друг Вечеровский, перед которым ты всегда так преклонялся? Ах да, я забыл. Он ведь уже сказал. А ты всегда считал, что верный друг — он, а я — барахло…

…Вайнгартен, сказал Малянов. Это неправда, и ты прекрасно знаешь, что это — неправда… Я так не считал. Я совсем не так считал!

…Малянов, сказал Вайнгартен. Это несущественно. Мы сейчас говорим не об этом.

…Вайнгартен, сказал Малянов. Да, мы говорим сейчас не об этом. Не только об этом — хотя, если быть до конца честными перед собой, и об этом тоже. Потому что это тоже существенно: кто из нас каким стать хотел и кто из нас каким стал.

…Малянов, сказал Вайнгартен. Ты хочешь стать святым, Вселенную тебе на ладонь подавай — но жизнь тебе не позволит.

…Вайнгартен, сказал Малянов. Поверь, я вовсе не рвусь в святые. Я только не хочу стать инквизитором, как Фил, и проверять всех на святость, сам будучи уже не творцом, а ходячей плахой. В том числе и собственной. Мне не нужно ничего запредельного. Очень трудно стать святым. И Вселенная у меня совсем не на ладони, и поэтому очень трудно стать Богом, да мне этого и не надо, вот только…

…Малянов, сказал Вайнгартен. Трудно срать боком, а Богом стать легко. Очень легко. Мы все — Боги. Но только каждый для себя. Жизнь — это искусство возможного. Делай только то, что возможно, и извлекай из этого все возможные радости. И тогда опомниться не успеешь, как жизнь начнет покоряться тебе. Понимаешь? Она будет повиноваться тебе, а не ты ей! И будешь Богом. Творцом и создателем своей жизни. А все остальные будут творцами и создателями своих жизней. Все будут самостоятельны и равноправны.

…Вайнгартен, сказал Малянов. Я завидую тебе. Да, ты прав, перед Аилом я всегда преклонялся — а тебе всегда завидовал. И сейчас — завидую особенно. Но я ничего не могу с собой поделать. Ради Ирки, ради Бобки — рад бы. Но не могу. Если я буду подогревать себя лишь мечтами о яхтах, и островах, и деньгах, и о чем там ты еще говорил… об инфаркте у конкурента… я хоть до посинения буду сидеть за письменным столом, но не выдумаю ни ревертазу, ни М-полости — ничего. Я так не умею. Наверное, я действительно отравлен. Мне действительно нужно впереди что-то… что ты обозвал коммунизмом в шутку…

…Малянов, сказал Вайнгартен. Я сказал это не в шутку. Хватит грез. Они слишком дорого обходятся тем, кто грезит, — не говоря уже обо всех остальных. В первую очередь тех, кто рядом с теми, кто грезит. Чем прекраснее греза — тем больше крови. Пока люди стремятся стать чем-то большим, чем они есть, они с восторгом отдают власть любому, кто пообещает превратить их в ангелов. И тот превращает людей в Христово воинство или в воинов Аллаха, в винтики, в лагерную пыль, в сырье для расовой селекции… И люди идут на это, уверенные, что превращаются в ангелов! Сколько можно?! Может, ты и прав, и нас действительно поколение за поколением, век за веком вбивают в животное царство, из которого мы все пытаемся выбраться, не можем мы в нем полноценно жить — но лучше жить не полноценно, чем не жить вовсе, пойми ты уже! Цели, цели! Да чем тебя, в конце концов, не устраивают простые цели? Ты не любишь моря? Не хочешь ходить под парусом? Врешь!

…Вайнгартен, сказал Малянов. Очень люблю. Очень хочу. Но чтобы раскочегарить мысли в башке, мне нужно слышать совсем иной зов. Я должен знать — хотя бы пока работаю, должен знать: то, что я сделаю, кому-то поможет. Не брюху чьему-то — душе чьей-то поможет! Ну я не знаю почему!! Ну что мне делать!!

…Заткнуть уши, сказал Вайнгартен. И учиться работать без всякого зова. Вообще без всякого. В конце концов, чем уж ты такой особенный? Многие, очень многие в молодости мечтают слышать какой-нибудь не животный зов. Штурмовать сияющие вершины. Шагать к высоким целям. Испытывать лишь любовь, благодарность к друзьям и подругам, бескорыстную жажду знаний, гордое и смиренное желание помогать и прощать. Но быстро ломаются. Все. Из века в век, из поколения в поколение. Не было никого, кто бы не сломался. Никого.

…Если бы ты знал, как я устал, сказал Малянов. Мне надоело спорить. Всю жизнь я спорю и с самим собой, и с другими людьми. Но я устал именно сейчас, и именно о целях я не хочу спорить…

…Тогда не спорь, сказал Вайнгартен.

И тут Малянов вспомнил, кто не сломался.

Он даже дыхание потерял. Успел еще подумать: да как же мне это раньше в голову не пришло, да почему же я это Филу не сказал?..

И сразу сообразил, что, как и открытый им Бог, он и сам нуждался в овеществляющем созданную информацию разговоре, чтобы идти дальше, — значит, все-таки снова, как и прежде, спасибо Филу. От одной этой мысли мир сразу перестал быть серым — ожесточенность растворилась, затеплилась благодарность.

Был по крайней мере один, кто не сломался — и навсегда утвердил за людьми божественное право выбирать чувства и цели не только из доступного протоплазме набора. И оставил такой след, такой знак, который перевесил миллион миллионов сломанных. Самоломанных.

Это опять было сродни озарению. Или откровению. Мысль работала четко и быстро, и то, что показалось бы еще секунду назад свалкой разрозненных фактов, посторонних и друг другу, и уж подавно самому Малянову с его заморочками, схлопнулось в густо замешанное единство, а потом полыхнуло долгой ослепительной вспышкой.

Конечно, должен существовать какой-то механизм отслеживания самопроизвольно возникающей здесь новой, пронзительно переживаемой информации и ее включения в общевселенский творческий процесс. Но лишь той, которая для единства не чужеродна, а, напротив, увеличивает силы, постоянно склеивающие воедино постоянно усугубляемую развитием чересполосицу разлетающегося мира.

Ну как объяснить, скажем, вопиюще неравное распределение во Вселенной вещества и антивещества? Спасительное для Вселенной неравенство… Только наличием эмоционального запрета на тенденции, способные привести к возникновению в мире взаимоисключающих областей, чреватых, быть может, ни много ни мало — шизофренией Творца… И мы, материя, нарастающим разнообразием своим перенапрягая создавший нас разум, исступленной жаждой всеобщей гармонии в то же время сами и подпитываем этот запрет!

Ох, ну конечно! А богословы головы ломали веками, листочки какие-то на одном стебельке придумывали в качестве поясняющего триединство образа… Впрочем, они ведь даже радио не знали.

Приемник, передатчик, средство передачи. На момент передачи они как бы становятся тождественны. Содержание одно и то же у трех. Троица!

И сколько же, наверное, этих малых передатчиков, питающих громадный приемник… И среди животных, наверное, они тоже есть, не зря в каком-то из прозрений лев в раю возлежит рядом с агнцем. Как это я говорил сегодня, сам не понимая, насколько в точку попадаю: волчара, трусящий мимо беззащитной косули… Ап! Информационное включение. Жизнь вечная…

Малянов резко встал и вышел в большую комнату. Ирка и Бобка не спали — успокаиваясь помаленьку, сидели на диване и ворковали о чем-то вполголоса. Влажные волосы на голове у распаренного, умиротворенного Бобки торчали в стороны.

Малянов вклинился на диван между ними и осторожно обнял обоих за плечи. Легонько прижал к себе. Ирка — измотанная, со слипающимися глазами и руками, красными после стирки, — покосилась на него чуть удивленно: она давно отвыкла от таких нежностей.

— А ну-ка, ребята, — сказал Малянов. — Повторяйте за мной оба, слаженным и восторженным хором: не хлебом единым! Не хлебом единым! Ну!

— Ты чего, пап? — обалдело и немного встревоженно спросил Бобка.

И вдруг Ирка, коротко заглянув Малянову в глаза непонимающим, преданным взглядом — видишь? подчиняюсь! не знаю, что ты задумал, чего хочешь, но подчиняюсь! мы вместе, и я верю, что ничего плохого ты не сделаешь! — сказала решительно:

— Слушай, что отец велит! Три — четыре!..

— Не хлебом единым! Не хлебом единым!!

У Малянова намокли глаза, переносицу жгло изнутри, и судорогой невозможного плача сводило лицо. И в памяти всплыло вдруг: «Сказали нам, что эта дорога нас приведет к океану смерти — и мы с полпути повернули обратно. С тех пор все тянутся перед нами кривые глухие окольные тропы…»

К океану смерти…

Но в ответ ярко брызнул из души давно и, казалось, навсегда погребенный в ней, засыпанный осенними золотыми листьями, продутый голубым невским ветром Некрополь Лавры, куда однажды водила его мать — и красивый, помнящийся очень громадным памятник с надписью: «Аще не умрет — не оживет».

«Мам, а мам, что там написано?» — «А ты сам прочитать разве не можешь? Ты же хорошо уже читаешь, Димочка! Ну-ка, читай!» — «Да я прочитал! Я только не понимаю, что это значит!» — «A-а! Ну, Димочка, это я и сама не очень понимаю. Это религия…» А над городом гремели из репродукторов радостные марши, алые стяги реяли, колотились кумачовые лозунги на ветру, и отовсюду, как залп «Авроры», теократически бабахало в глаза крупнокалиберное «40» — приближалась годовщина Великой!!! Октябрьской!!! Социалистической!!!

— А теперь повторяйте: аще не умрет — не оживет. Втроем!..

— Аще не умрет — не оживет! Аще не умрет — не оживет!!

— Ну, пап! — Бобка восхищенно прихлопнул себя ладонями по коленкам и вскочил. — Я т-тя щас переплюну! Только вы сидите вот так, обнявшись… Сто лет вас так не видел. Я мигом!

И он, забыв о ранах, выскочил в свою комнату — но буквально через секунду прилетел обратно, торопливо листая какую-то книжку; Малянов успел только провести ладонью по джемперу на Иркином плече, а потом по ее обнаженной шее — а она успела ткнуться мокрыми губами ему в подбородок. Она была женщина, и ей можно было плакать. Она и плакала.

— Вот! — воскликнул Бобка, переставая листать, и чуть затрудненным от боли в боку движением сел на стул напротив них. Уставился на страницу. — Жутко мне нравится… «Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, — то я ничто. Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит. Любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится. Ибо мы отчасти знаем и отчасти пророчествуем; когда же настанет совершенное, тогда то, что отчасти, прекратится».

— Нет, Бобка! — всхлипывая, улыбнулась Ирка. — Так дело не пойдет! По книжке-то кто угодно может — а ты навскидку, от души! Как папа!

На мгновение Бобка озадаченно насупился — и, подмигнув Малянову здоровым глазом, очень серьезно сказал:

— Аще не умрет — не оживет.

И они засмеялись.

А потом сказали Богу, как другу…»

Февраль 1996,

Санкт-Петербург

Эта повесть была написана для сборника (впоследствии оказавшегося первым томом проекта) «Время учеников» и в нем была опубликована впервые.

О проекте «Время учеников» сказано немало. А я еще скажу. Андрей Чертков выдвинул замечательную идею и наперекор всему сумел ее реализовать. Не его вина, что у доброй половины авторов, принявших в проекте участие, сознательно или бессознательно не хватило фантазии ни на что большее, кроме как постараться вывернуть столь ими всеми любимый в детстве мир Стругацких наизнанку и постараться доказать (ума палата!), что он либо невозможен, либо существует только благодаря хорошо замаскированному тотальному насилию. Суть-то нехитрая: все, что нам кажется действительно хорошим, на самом деле плохо, поэтому ничего хорошего нет, кроме того, что мы уже имеем, каким бы плохим оно нам ни казалось. Этакое извращенное самоутешение. Старательное, не за страх, а за совесть дотаптывание того, о чем когда-то мечтал — неизбежное и явственное следствие психологического слома, после которого человек уже сам себя убеждает, что мечтать вредно, от мечтаний все беды. Вся страна, вся культура российская в девяностых истерически занималась тем же самым. «Хальт! — вдруг принялись кричать высокодуховные властители дум сбросившей путы тоталитаризма стране. — Цурюк, падлы! Какое вам будущее — вам дерьмо за американцами жрать, и то много чести!»

У Стругацких в «Гадких лебедях» фашист Павор говорил, что будущее — не более чем тщательно обезвреженное настоящее. Вот ученики и внесли свою скромную лепту в это обезвреживание.

Насколько мне удалось в своей повести избежать этой страшной болезни — судить не мне.

Возвращения

Все мы выросли из Быковского спецкостюма…

Посидеть за столом с нормальными хорошими людьми, не слышать ни о долларах, ни об акциях, ни о том, что все люди скоты… Ой, когда же я отсюда выберусь!..

А. и Б. Стругацкие, «Стажеры»

Подкатил громадный красно-белый автобус.

Отъезжающих пригласили садиться.

— Что ж, ступайте, — сказал Жилин.

Высоченный седой старик, утопив костистый подбородок в воротнике необъятной меховой куртки, исподлобья смотрел, как пассажиры один за другим неторопливо поднимаются в салон. Кто-то легко, от души смеялся, кто-то размашисто жестикулировал, до последней секунды не в состоянии вырваться из спора; кто-то, азартно изогнувшись, наяривал на банджо. Пассажиров было человек сто.

— Успеем, — низким, хрипловатым голосом проворчал старик. — Пока они все усядутся…

Третий — уже не старый даже, а просто маленькая, сморщенная, сутулая почти до горбатости мумия, укутанная в плотный теплый плащ и плотный теплый шлем с наушниками, — нелепо запрокинув голову, озирался вокруг. У него были по-молодому живые, но совершенно несчастные глаза. Он словно прощался.

— Ах, да пошли, Алексей, — проговорил он надтреснуто. — Что ты Витю мучаешь? Это еще минут на пятнадцать, не меньше.

— Я никуда не тороплюсь, Григорий Иоганнович, — поспешно сказал Жилин. Крохотное лицо мумии скривилось в иронической гримасе: мол, говори-говори, все мы знаем, что такое чувство такта и жалость к тем, кто одной ногой в могиле.

Огромный и словно чугунный Алексей вынул правую руку из кармана куртки и медленно провел ладонью по редеющим седым волосам.

— Пожалуй… — раздумчиво сказал он.

— Ну, конечно, — сказал его спутник; чувствовалось, что он с трудом сдерживает возбуждение. — Уж ехать, так ехать. Как это у вас говорят? Долгие проводы — лишние слезы!

Алексей покосился на него своими чуть выпученными глазами, в стылой глубине которых проскользнуло едва уловимое недоумение.

— У кого это — у вас? — медленно спросил он.

Григорий Иоганнович не ответил. Он смотрел в небо — чистое, синее, без единого облачка, даже без птиц; над аэродромом их разгоняли ультразвуковыми сиренами. Смотрел так, будто и небо это видел в последний раз.

Алексей выждал несколько мгновений, потом повернулся к Жилину.

— Ладно, — повторил он. — В конце концов, не на век едем. Путь, конечно, неблизкий, но, думаю, к вечеру-то уж мы обернемся, — шумно втянул воздух носом. — Тойво, как я понял, дело разумеет.

— Я, Алексей Петрович, вас в гостинице дождусь, — ответил Жилин. — Сниму пару номеров… вы же всяко с дороги устанете. Отоспимся здесь, а уж утром двинем обратно.

— Резонно, — коротко одобрил Алексей Петрович. Еще выждал. С каким-то сомнением покосился на Григория Иоганновича, — но тот так и смотрел в небо, и во взгляде его были тоска и недоговоренность. — Пошли. До свидания, бортмеханик.

— До свидания, — ответил Жилин и неловко шевельнулся, готовясь к прощальному рукопожатию; но Алексей Петрович уже снова упрятал обе руки в глубокие карманы куртки, а Григорий Иоганнович тяжело опирался обеими руками на трость. Тогда Жилин просто улыбнулся. — Спокойной плазмы.

— Не на век уезжаем, — упрямо повторил Алексей Петрович.

Жилин не трогался с места, пока они шли к автобусу — один неторопливо и громоздко вышагивал медленным, грузным, вечно угрюмым Големом; другой семенил рядом, заметно прихрамывая и далеко выбрасывая вперед свою замечательную трость, к которой за все эти годы так и не смог привыкнуть. Друзья, думал Жилин. Какие друзья. Сколько лет, сколько мегаметров… сколько потерь и эпох — а они всё друзья. Даже завидно. Он досмотрел, как Алексей Петрович помогает своему спутнику вскарабкаться по низким, широким ступеням; на ум в миллионный раз непроизвольно пришло знаменитое «Быков есть Быков. Всех немощных на своих плечах» (Юрковского нет так давно, что уже почти не больно его вспоминать — а фраза не старится, и даже мальки с первых курсов, поймав ее невесть откуда, чуть стоит кому из них отличиться, хлопают героя по спине: Быков есть Быков!..). Потом пологий трап беззвучно, как во сне, утянулся внутрь; плавно сомкнулись створки широких, как триумфальные арки, дверей автобуса — и автобус вздрогнул и покатил, широкими протекторами расплескивая воду из рябых от ветра луж. Тогда Жилин повернулся и пошел к правому крылу аэропорта, где располагалась гостиница.

Автобус набирал ход. Быков неподвижно, невозмутимо сидел, глядя пустыми глазами в пространство и уложив на спинку никем не занятого переднего сиденья испещренные старческими веснушками ладони, тяжелые и крупные, как весла. Григорий Иоганнович то и дело оглядывался на летящую в прошлое грациозную игрушку аэропорта, сверкающую ситаллопластом; потом автобус чуть повернул, и ее заслонили пушистые, как клубы светло-зеленого дыма, элегантные криптомерии и величавые, огромные свечи разлапистых лузитанских кипарисов. Невесомо взмыв на развязке трасс, автобус перемахнул через широченную грузовую автостраду, по которой, с нечеловеческой точностью блюдя интервалы, двигалась бесконечная вереница тяжелогрузных атомокаров-автоматов. Молнией стрельнул за окнами дорожный указатель, информация с которого давно уже высветилась на репитерах подлокотников: «Желтая Фабрика — 6 км. Пулковская обсерватория — 11 км. Шушары — 15 км». Только после этого Григорий Иоганнович успокоился; он откинулся на спинку сиденья, запрокинул голову и закрыл глаза, будто решил подремать. Красиво загорелый беловолосый молодой водитель, на миг обернувшись в своей прозрачной кабине, сверкнул Быкову улыбкой, но взгляд его был вопросительным, чуть тревожным — Быков в ответ едва заметно кивнул: дескать, все в порядке, жарь дальше. Водитель отвернулся.

Кругом кто читал, кто разговаривал, кто смеялся или пел — и в уютной, стремительно несущейся по шоссе тишине, нарушаемой лишь посвистом встречного воздуха за окнами, обрывки фраз и куплетов доносились отчетливо и открыто; люди разговаривали, чуть понижая голоса лишь с тем, чтобы не мешать соседям, но совсем не стараясь, чтобы их никто не слышал. Как обычно. Как везде. Как всегда.

— …аппаратура у нас регистрирует квази-нуль поле. Понял? Счетчик Юнга дает минимум… Можно пренебречь. Поля ульмотронов перекрываются так, что резонирующая поверхность лежит в фокальной гиперплоскости точнехонько…

— …поставить своими силами не удастся. У нас нет Отелло. Если говорить откровенно, идея ставить Шекспира представляется мне абсурдной. Не думаю, чтобы мы оказались способны на новую интерпретацию, а ждать, пока…

И банджо где-то в глубине салона. И незатейливое трехголосье, не по нервам и не по черепу — но легко, как бы небрежно, зато буквально заходясь от ничем не омраченного и не подстегнутого никакими допингами молодого задора:

…Когда цветут луга весны

И трель выводит дрозд,

Мы, честной радости полны,

Бродя с утра до звезд…

— …ты что, не слышал? Это же изумительная новость! Буллит раскодировал этот ген! Нет, ты не крути носом, а просто вот немедленно возьми бумагу и пиши. Шесть… Одиннадцать… Одиннадцать, говорю!

— …небольшой голубой коттеджик буквально на берегу. Там очень свежий воздух, превосходное солнце и прямо напротив веранды — прекрасно сохранившаяся византийская базилика и одна из башен крепости, башня Астагвера называется, по имени консула, при котором ее строили. Я никогда не любила столицу и не понимала, зачем ее…

И вдруг заплакавшее банджо. Без надрыва, без надсада — лишь очень спокойная и совершенно безнадежная печаль:

…Ты, не склоняя головы,

Смотрела в прорезь синевы

И продолжала путь…

После Желтой Фабрики автобус опустел едва не на треть.

Аллея сверкающих упругими кронами тропических экзотов, невероятными ухищрениями ботаников выращенных в окаянном ленинградском климате, оборвалась. По сторонам потянулись гнущиеся на ветру, теряющие листву березы и осины, за которыми угадывались унылые, заболоченные угодья. И погода нахохлилась, а вскоре и прохудилась; снаружи потемнело, спрятались и солнце, и прорези синевы, и по окнам побежали почти горизонтальные струйки сорвавшегося с ватно-серого неба осеннего дождя. Водитель снова обернулся вопросительно — и снова Быков ему кивнул: все нормально. Дорога сузилась. Теперь автобус то и дело подбрасывало на неровностях и выбоинах никудышного покрытия, и водитель уже не разгонялся, как прежде, — тем более остановки шли одна за другой. Музыкант с друзьями сошли у обсерватории. Автобус скучнел, затихал и терял людей все быстрее; зато очнувшийся радиоприемник в кабине водителя заголосил, нетрезво и злобно надсаживаясь:

…Этой ночью разразилась гроза!

И сорвались у их тормоза!

И сплетались усы и коса!

И еще кое-где волоса!

К тому времени, как из серой мути вдали проступил великий город и потянулся навстречу автобусу щупальцами своих недавних, но уже облупленных новостроек, а мимо, ревя раздолбанным мотором и чадя перегаром нечистого топлива, натужно и нагло, через сплошную осевую, продавился на обгоне первый «КамАЗ», — в салоне остались только два пассажира.

Они так и промолчали всю дорогу. Григорий Иоганнович, казалось, дремал; на поворотах голова его расслабленно моталась на спинке сиденья. Быков сидел, словно Будда, глядя вперед неподвижными, бесстрастными глазами.

В радиоприемнике с оглушительным дребезгом то ли гитары, то ли какие-то местные синтезаторы снова принялись перекатывать и перебрасывать друг другу щербатые, крошащиеся звуки, и очередной Орфей с наркотическим восторгом и нарочитой невнятностью заблеял, с трудом попадая в ноту:

— Без руля и без ветрил

Нанесло на нас педрил!

— Смешно, — сказал водитель.

— Славный мир, — вдруг произнес Григорий Иоганнович, не открывая глаз. — Веселый мир. Все шутят. И все шутят одинаково.

— Тойво, — проговорил Быков, — будь человеком, погаси это.

Водитель, улыбаясь, коснулся выключателя, и стало тихо.

— Я думал, чтоб вы не скучали… — извиняющимся голосом, но как-то снисходительно проговорил он.

— Спасибо, — невозмутимо ответил Быков.

— Ну, вот, — сказал Тойво, — уже стамеска. Подъезжаем.

Автобус, неторопливо прокрутившись по площади Победы, вписался в плотный поток машин, затрудненно сглатываемый гортанью Московского проспекта.

— Будто и впрямь из аэропорта едем, — проговорил Тойво. — Обычные авиапассажиры рейса Мирза-Чарле — Санкт-Петербург. — Он засмеялся и, коротко обернувшись, сверкнул на стариков своей легкой улыбкой. — Вдумайтесь в икебану этих названий: Мирза-Чарле — Санкт-Петербург!

Они вдумались. Во всяком случае, помолчали.

— Стивенсон-заде! — возгласил Тойво.

— Эфраимсон ибн Хоттаб, — ответил Быков. — Холдинговая компания «Ленинец». Свердловская область и ее столица Екатеринбург. Все шутят одинаково. Хватит одинаково шутить, добрый юберменьш. И так на душе погано.

— Да что вы, дядя Леша, — раскатами провинциального трагика воскликнул Тойво, — да не надо! Да честное слово, все образуется! Из надзвездных селений, знаете ли, виднее!

— Может, и образуется раньше или позже, да жизнь-то у людей короткая, мальчик… Особенно у здешних. Оно все образо… зо-вы-вается, об-ра-зо-вы-вается, да вот до-об-ра-зоваться, — это слово никак не давалось ему, но он упрямо повторил его, выговаривая по слогам, — не может. А жизни — раз и нет. Два — и еще поколения нет. Три… Четыре… Четырех поколений уже… — Он замолчал, не закончив фразы, и лишь бугры могучих скул заходили под дряблой кожей.

Автобус остановился перед светофором, в толчее других машин. Григорий Иоганнович открыл наконец глаза и посмотрел наружу.

— Сколько… — пробормотал он. — И все разные… Зачем столько разных? — Прищурился, всматриваясь. — «Вольво»… — с каким-то детским недоумением прочитал он. — «Па… паджеро»… Между прочим, слово похоже на испанское, а если по-испански читать, должно получиться «Пахеро»… Это как дон Жуан, который на самом деле Хуан. Целая тачка, полная теми, кому все пахеро! — И он надтреснуто, чуть истерично засмеялся.

Зажегся желтый глаз впереди, и лавина фырчащего, мокрого от дождя металла и стекла, не дожидаясь зеленого, повалила вперед, тесня и подрезая соседей.

— Знаешь, Алексей, — проговорил Григорий Иоганнович негромко. Быков чуть повернулся к нему, но он опять уже откинул голову на спинку и прикрыл глаза своими истонченными, будто птичьими веками. — Последнее время я часто вспоминаю… Когда я проводил вас в тот проклятый рейс… спецрейс семнадцать… я встретил Машу. В последний раз встретил, больше мы не виделись… Мы тогда поспорили слегка… о широте мысли. И теперь я понимаю, что оба были тогда в равной степени правы… и в равной не правы.

Опять светофор, и опять красный. Дождь барабанил снаружи, и каждая капелька, ползущая по стеклу, остро мерцала багровым. Нетерпеливо урчали и дребезжали машины, чадя и мокро блестя в сгустившихся сумерках; из высоко вознесенного салона они казались сплошной коростой из панцирей выброшенных на песок черепах.

— Она сказала, что все мы ограниченные люди, потому что не способны спросить себя: а зачем? А я сказал, что правы лишь те, кто не задает себе этого вопроса. Ты пьешь холодную воду в жаркий день и не спрашиваешь — «зачем?», сказал я. Ты просто пьешь, и тебе хорошо…

Автобус тронулся.

— Но тело — не душа, вот в чем штука. Биологическая потребность имеет простую и ясную, конкретную цель: поддержание жизнедеятельности тела. А вот какая цель у жизнедеятельности души? Своей аналогией я лишь уравнял работу разума с животным метаболизмом. Но человек тем и отличается от животного, что может ставить себе цели более высокие, чем съесть, выпить, совокупиться… А ответить на вопрос «зачем?» можно, лишь имея в виду некую высшую цель… высший смысл… Я был молодой дурак. В пятьдесят два года, уже со всеми своими четырьмя лучевыми ударами, уже стоя на этой клюке — я был молодой дурак, Алексей… Этот вопрос раньше или позже тебя настигает. Нельзя задавать его слишком рано — ответы будут не твоими, вычитанными в книжках… пусть в очень хороших книжках — все равно. Но нельзя и слишком медлить, потому что можешь не успеть ответить. Можно досконально изучить аморфное поле Урана, можно построить прямоточный фотонный двигатель… для чего?

— Ибо какая польза человеку, — медленно прогудел Быков, — если он приобретет весь мир, а душе своей повредит?

Григорий Иоганнович даже глаза приоткрыл, недоверчиво покосившись на Быкова. Странно было слышать такое от человека, который на протяжении множества лет читал, казалось, лишь всевозможные руководства по эксплуатации, наставления да технические паспорта.

— Мы своим душам не вредили, — сказал Быков и осторожно положил чугунную, горячую, как из домны, ладонь на острое колено друга. — Цель — люди, Иоганыч. Всё остается людям.

— Да, мы так когда-то думали. Но люди-то разные и цели себе ставят разные! И в разных целях будут использовать все, что ты им оставишь… Положа руку на сердце, Алеша… ведь на самом деле ты трудишься лишь для тех, чьи цели совпадают с твоими, про остальных в лучшем случае не думая… а в худшем — думая, что их всех надо как-то… перевоспитать… глаза им открыть, что ли… Ведь правда? И я тоже… и все… иначе человек не умеет!

Автобус легко отвернул влево — пассажиров одинаково качнуло на сиденьях; нечувствительно пересек встречную полосу и вкрадчиво, будто высматривая место для ночлега, покатил в сторону от проспекта.

— В свое время в Гоби, — неспешно проговорил Быков, глядя в дождливую мглу впереди и словно бы ни к кому не обращаясь, — много довелось работать с китайскими товарищами. Так меня еще тогда поразило: «товарищ» по-китайски — «тунчжи» и дословно это значит что-то вроде «единочаятель»… Не единомышленник даже — а тот, с кем мы хотим одного и того же. Здорово, правда?

— Ну, вот видишь! Значит, первый ответ на вопрос «зачем?» будет: для своих единочаятелей. А уж когда найдешь их, тогда вместе с ними можно попытаться дать еще более общий ответ. Найти еще более высокую цель…

— Не знаю… — раздумчиво прогудел Быков. — По-моему, наоборот. Ты работай, а тунчжи сами найдутся. А если начать с того, что собрать толпу на идейной какой-нибудь основе, оглянуться не успеешь, как эти партайгеноссе станут бандой, навязывающей свои чаяния всем, до кого могут дотянуться.

— Приехали, — подал голос Тойво, и громада автобуса остановилась с неожиданной легкостью, будто закон инерции о ней забыл. — Значит, дядя Леша, дело такое. Там внизу домофон, и еще на этажах решетки… Это я все сейчас открою, вы поднимайтесь и звоните прямо в квартиру. А я уж, — в его голосе появились виноватые нотки, — не буду вас дожидаться, вернусь к себе. — Конечно, возвращайся, — сказал Быков. — Что тебе тут.

— Вы, когда закончите, просто кликните кого-нибудь из нас. Этак в глубине души, как сегодня.

— Услышите? — чуть усмехнулся Быков.

— Н-ну, наверное… — без уверенности протянул Тойво. Потом спохватился. — Да конечно, услышит кто-нибудь. Я же услышал! И доставим обратно в целости-сохранности.

— Договорились, — сказал Быков, и в кабине водителя никого не стало.

Быков грузно выпростался из кресла в проход — в широких недрах салона ему всё равно было узковато — и выпрямился. Григорий Иоганнович сидел неподвижно, по-прежнему прикрыв глаза, но чувствовалось: он напряжен, как струна.

— Идем, — сказал Быков негромко.

— Я не пойду, Алексей, — еще тише ответил Григорий Иоганнович.

— Как это? — не понял Быков.

— Я не уверен, что мне есть, что сказать там.

— Погоди… Вместе же собирались!

— Я передумал.

Он замолчал. Быков, сопя, нависая над ним мохнатым и суровым айсбергом, выждал несколько мгновений. Потом смирился.

— Хорошо, — проговорил он с какой-то запредельной мягкостью. — Хорошо, Иоганыч. Подожди меня тут, я скоро. Только под дождь, пожалуйста, не выходи.

Эта мягкость, почти — нежность, никак не вязалась с его обликом. И потому казалась еще более невероятной, чем цитата из Марка.

Григорий Иоганнович сказал рвущимся голосом:

— И вообще я не вернусь.

Быков медленно втиснулся обратно в кресло, из которого с таким трудом выбрался минуту назад.

— Да что с тобой, дружище? — едва слышно проговорил он.

Григорий Иоганнович резко повернулся к нему, и глаза его наконец открылись — широко и болезненно, словно от внезапного ожога хлыстом.

— Мне стыдно жить в выдуманном мире! — фальцетом крикнул он. — Понимаешь, Алеша? Стыдно! Не могу! Я — настоящий! Я — здесь… — У него не хватило легких на крик. Захлебнувшись, он попытался перевести дух — и тогда уже понял, что больше ему нечего сказать, все сказано.

Быков медленно, страшно побагровел, наливаясь венозной кровью. Какое-то короткое время он пытался сдержаться, а потом и его прорвало. Огромный чугунный кулак с треском ударил в спинку переднего сиденья.

— Ты что же, воображаешь, будто этот мир не выдуман?! Да это же морок, морок!! Нашел реальность! Если бы не подпитка валютой и трепотней извне, он двух лет бы не простоял! И десятка лет он все равно не простоит! Голову на отсечение даю — не простоит десяти лет! Двух пятилеток!!

Григорий Иоганнович молча смотрел Быкову в лицо и часто, с каким-то горловым треском дышал. Словно в гортани у него кто-то ритмично рвал бумагу. Потом птичьи пленочки век вновь стали опускаться ему на глаза.

— Видно, раз уж начали, надо этот вариант теперь докрутить до конца, чтобы окончательно отбить от него охоту, — тихо сказал Быков. — Как в семидесятых-восьмидесятых большевистский вариант до полного износа докрутили, так что всех уже рвать начало от слова «коммунизм»… Может, и впрямь: претерпевый до конца, той спасен будет?

Григорий Иоганнович молчал.

— Опомнись, Гриша. Естественных миров у человека нет. Именно потому, что человек — не животное. Язык — выдумка. Письменность — выдумка. Законы — выдумка. Тексты Библии, и Вед, и Луньюя, и Корана поначалу возникали у кого-то в мозгу, а потом из них вырастали целые цивилизации. Конечно, они отличались от тех идеальных образов, которые описывались в текстах. Но еще больше они отличались от той реальности, что была до них. И — в лучшую сторону, Гриша, всегда в лучшую! Чем мир человечнее — тем более он выдуман, а чем он естественнее — тем бесчеловечнее… Миров много. Все миры люди сначала выдумывают, а уж потом одна из выдумок становится реальностью смотря по тому, сколько народу хочет именно ее, а не чего-то еще. Этого мира в некий момент захотели слишком многие. Кто из корысти, кто от усталости, кто от злости или разочарования Да что греха таить, на этот мир просто отвалили больше денег. И не так уж трудно понять кто. Кому выгодно. Интеллигентные люди об этом говорить стесняются, они же на общечеловеческих ценностях воспитаны, в европейский дом хотят… но фразу «Бойтесь данайцев, дары приносящих» — не Ампилов здешний придумал. И еще за много десятилетий до красно-коричневых было сказано: у России друзей нет, да и союзников всего два: ее армия и ее флот… Но, Гриша… это же не причина…

И Быков умолк. Ему тоже больше нечего было сказать. — Я не вернусь, Алексей, — проговорил Григорий Иоганнович. — И не уговаривай… и не заставляй. — Запнулся. — В кон… — У него перехватило горло. — В конце концов… тут… Тут у нас — независимость.

Он выдавил это, сам стыдясь, — словно вынужденную скабрезность.

Быков медленно отвернулся. Растопырив локти, упер руки в колени и сгорбился.

— Ах, вот оно что, — глухо пробормотал он.

Потом глянул на друга исподлобья и чуть улыбнулся:

— Ну кому ты там такой нужен?

— На Родине человек всегда нужен, — сказал Григорий Иоганнович. — Любой.

— Не много у тебя найдется в здешней Латвии единочаятелей.

— А я верю…

— Верю! Снова квазирелигия!.. Значит, вопрос «зачем?» — это вопрос не цели, а веры, так получается, Григорий Иоганнович?

Тот молчал. Откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза совсем. И лишь тогда сказал, опять словно стесняясь своих слов:

— Ты же вот… сам… проговорился сейчас… связываешь человечный вариант именно с твоей страной.

— Нашей, — непроизвольно поправил Быков.

— Твоей. И не спрашиваешь, религия это, или знание, или просто очень хочется так…

Быков невесело усмехнулся.

— Кому ж еще строить светлое будущее… Все кругом уже построили либо сытое настоящее, либо шариатский или еще какой-нибудь достойный орднунг… Места расхватаны согласно купленным билетам. Кроме как нам — некому.

Усмешка тяжело сползла с его лица.

— Я бы и рад с тобой вместе, да ты же вот сам уходить собрался…

Григорий Иоганнович не ответил. Сидел, откинувшись в кресле и закрыв глаза, — и было понятно, что решил он намертво.

Тогда Быков вновь поднялся.

— Я пойду, — сказал он убеждающе, — а ты меня дождись. Успокоимся оба… и обсудим еще разок. Ты меня… обескуражил. Даже не знаю, как я теперь… у него… ладно. Как-нибудь. Только ты меня дождись. Я очень обижусь, Гриша, если приду, а тебя — нет.

Григорий Иоганнович не ответил. Быков потоптался грузно и неловко, а потом повернулся и, с шуршанием задевая рукавами за спинки кресел, косолапя, пошел к выходу. Уныло и нескончаемо урчал на крыше мелкий, серый дождь. Дождь, которого было очень много и который явно никуда не торопился.

Под козырьком у парадной подпирали стену, не решаясь ни выйти мокнуть, ни вернуться домой под взрослый надзор, два малька лет семи; один прикинут был пофирменней, другой — поплоше. Быков замедлил шаги, прислушиваясь к их беседе — он любил слушать мальков, у них так причудливо и емко мешались фантазии и факты, что всегда теплело на душе. Но тут он сразу пожалел, что прислушался. «У нас «ауди»», — небрежно информировал фирменный, а другой отвечал уныло, сам сознавая свою неполноценность: «А у нас «жигуль»». — «Жигуль» — говно, — констатировал фирменный со знанием дела и не без удовольствия, явно вынося не первый и не последний свой приговор. — Все русское — говно».

Добились своего ясноглазые борцы, угрюмо думал Быков, пока лифт натужно и тягуче возносился сквозь этажи. Впрочем, они не того добивались… хотя некоторые наверняка именно того, и ничего иного. На что может рассчитывать страна, в которой дети уже с молоком матери впитали убеждение, что живут в самом плохом, самом нелепом и уродливом краю! Им, если не смываться за кордон, только две дороги — тем, кто поспокойнее да попройдошливее, в предатели-продаватели: а ну, налетай с предоплатой, кому еще ломтик страны, где меня угораздило родиться с умом и талантом! А тем, кто поистеричнее — в умоисступленные крушители всего и вся, что отличается от взаправдашних — что греха таить — уродств, объявленных в порядке подсознательной психологической защиты идеалами.

И вот потом и те, и другие становятся, скажем, депутатами, встречаются в Думе и начинают долго и витиевато дискутировать перед телекамерами о целях и методах реформирования России…

В небольшой квартире тенькнул короткий звонок.

Сидевший перед компьютером хозяин досадливо шевельнул плечом. Он очень не любил отрываться от работы неизвестно зачем, как правило, по пустякам, — а сейчас он работал. Он терпеть не мог незваных гостей, а сейчас никого званого не ждал.

Шкодливо вскинулась мысль вообще не подходить к двери. Но показалось невежливо. Да и тот факт, что позвонили прямо с лестницы, требовал объяснения. Хозяин встал и, пошаркивая шлепанцами, неспешно двинулся в коридор. Замок скрежетнул, как всегда, потом лязгнул, как всегда, — и дверь распахнулась.

Хозяин перестал дышать, и сердце его неприятно, как на чересчур раскачавшихся качелях, сорвалось вниз. На какое-то мгновение хозяину почудилось, что к нему пришел и как ни в чем не бывало стоит сейчас в лестничной полутьме его умерший несколько лет назад старший брат.

А потом хозяин узнал гостя, и сердце его опять провалилось.

Они не виделись без малого лет сорок. И, сказать по совести, хозяин предпочел бы вообще с ним уже не встречаться. Непроизвольно он шагнул вперед — перекрывая дверь, чтобы гость не вошел.

— Здравствуйте… — проговорил Быков скованно. — Извините за вторжение. Предупредить о приезде я, понимаете, не мог…

— Понимаю, — ответил хозяин, овладевая собой. И уже вполне спокойно проговорил: — Но и вы меня простите. Зайти я вас не приглашаю. У меня сейчас Сорокин, Витицкий… Может получиться неловко.

Быков шевельнул коричневой кожей лба.

— Разумеется, — прогудел он после отчетливой паузы. — Я, собственно, так и думал. Я всего на несколько слов. Просто… знаете… Хотел вас поблагодарить. За все.

Он умолк. Хозяин снова растерялся. Он ожидал иного — хотя не смог бы сказать, чего именно. Чего-то более… насилующего. Этот человек уже одним лишь своим возвращением из прошлого был способен его, нынешнего… исказить. Во всяком случае, такое опасение мелькнуло.

Теперь за него было как-то совестно перед гостем.

— И чтобы это сказать, вы тащились в такую даль?

— Ну, не так уж это и далеко… Просто надо дорогу знать. Да и… простите, но разве есть что-то более важное, чем успеть сказать «спасибо» человеку, которому благодарен?

— Возможно… — с сомнением протянул хозяин.

— Мы прожили мощную, полную жизнь. Настоящую. Такую, какая и присниться не может всем, кто тут… хлебает пиво из горлышек в вагонах метро или с улюлюканьем пугает старух на перекрестках, раскатывая в… в пахеро. А дети наши… они вообще живут среди звезд. Благодаря вам. Вот… собственно, и… — Быков беспомощно повел рукой. Потоптался. — Мне казалось, что вам будет приятно это узнать… нет, не то что приятно… Важно. Что вам легче станет, если… вы будете это знать. Нам там… это важно — чтобы вам стало легче.

Быков готов был к тому, что в этот решительный миг может оказаться косноязычным, — но никак не ожидал, что окажется косноязычным настолько. И теперь он ничего не мог с собой поделать, и ничего уже было не поправить. А в неподвижном, затемненном автобусе, рокочущем под дождем, как пустой барабан, — сидел, прикрыв глаза, Иоганыч, и надо было скорее возвращаться. Все оказалось ужасно. И, пожалуй, глупо. Бессмысленно.

— И не обращайте вы внимания на нынешних изысканных… кто от большого ума ставит теперь все с ног на голову в демократическом… ключе. Как когда-то коммуняки здешние с ног на голову ставили. У всех свои тараканы. Помню, в «Знамени», что ли… В общем, в каком-то из прославленных рупоров нового мышления, в аванпосте демократизации. Сюва… Васю… дю… тьфу! Вылетело вдруг, — виновато и как-то по детски сказал он. — Дескать, гуманизма у вас не хватает, потому что вас не интересуют маленькие люди и их проблемы, а только герои да борцы. Дескать, страшно за детей, у которых в руках ваши книжки, потому что они вырастут недобрыми и с тоталитарным сознанием, будут уважать лишь силу и напор. Надо полагать, — Быков скривился, — теперь, когда в руках у тех детей, которые вообще хоть что-то еще читают, видны лишь полные кровищи мордобойники про сильных духом бандитов и жалких продажных ментов… когда на вопрос, кем ты хочешь стать, дети отвечают уже не космонавтом или учительницей, а киллером или проституткой… души просвещенных критиков успокоились.

С протяжным завыванием и лязгом проехал наверх лифт, и Быков помолчал, пережидая шум и собираясь с мыслями. Мыслей было много, а вот слов — раз-два и обчелся. Но выхода не было. Мысль изреченная есть ложь, это так — но мысль неизреченная есть онанизм…

— И не обращайте вы внимания на теперешний вал перевертышей… антиинтерпретаций. На тех, кто иных миров уже и представить не может — а потому тщится доказать, что их нет, иных-то, и никогда не было, и никогда не будет, и быть не может… есть только этот, всегда и навсегда… и все, что от него отличается — просто обман, подлая маскировка.

Его передернуло.

— И нас пытается за уши, за ноги втащить сюда и размазать. Ну, вроде как… Массачусетская машина захватила власть над миром, запудрила всем мозги и учинила галактический Гулаг… Или что учителя в наших школах — помесь блокфюреров из концлагерей и ротных то ли особистов, то ли политруков. Или что нашим ураном с Голконды злые коммунисты разбомбили бедную беззащитную Америку. Больше об Америке и позаботиться некому — одни российские борцы с тоталитаризмом ее от России оберегают! Помните, у Брэдбери рассказ… «Улыбка», кажется. Стоит после всемирной катастрофы грязная голодная толпа и ждет своей очереди плюнуть на Монну Лизу. Мол, ты, такая красивая, нас ни от чего не спасла, а сама такая же красивая и осталась — значит, ты и виновата! Вот… похоже, правда?

— Есть разница, — не выдержал хозяин. — Прототип-то существовал реально!

— Да откуда вы знаете? — с инстинктивной стремительностью парировал Быков, не успев застесняться резкости своего ответа. — Да откуда вы знаете, какая она была, даже если — была? Я уж не говорю, кстати, про версии вроде того, что Леонардо писал Джоконду с себя… Хорошо, иначе. Хочется кому-то плавать, как дельфин, — а не дано. Ни моря вокруг, ни у себя плавников. Обидно! Как замечательно дельфин плавает-то, да в какой красоте! Значит, кинуть в выгребную яму дельфина, дождаться, когда издохнет, продемонстрировать народу труп и зааплодировать: ну вот, мы и доказали, что такие чистые и красивые животные, как дельфины, нежизнеспособны! То ли дело черви! Им в дерьме — хоть бы что! Дельфины — обман, черви — правда! Избавляйтесь от иллюзий, господа! Равнение на червей!!

Быков запнулся, окончательно потеряв нить. Ему внезапно пришло в голову, что столь длинных речей, да еще на столь отвлеченные темы, он до сих пор не держал никогда.

И больше никогда не станет. Потому что — он не смог бы ответить, откуда он это знает, но знал он доподлинно — вся эта речь оказалась совершенно не нужна. От первого до последнего слова. Я для себя говорю, понял он, не для него.

Пауза затянулась.

— Я пойду, — безжизненно сказал он. — Извините. Пора возвращаться.

Он повернулся и, сутулясь, слегка вразвалку пошел к лифту. Нажал кнопку вызова. Рука хозяина дернулась было к запорам лестничной решетки — и тут же упала обратно. Показалось бестактным запираться так уж сразу, пока этот человек еще здесь. Все-таки когда-то — пусть сорок лет назад — они были почти единомышленниками. Если бы хозяин слышал разговор в автобусе, он обязательно подумал бы: единочаятелями. Мыслили они, конечно, по-разному. Но чаяли — одного и того же. Тогда.

Лифт тягуче сполз с поднебесья и, звонко щелкнув, впечатался в этаж. Быков открыл лязгнувшую дверь. Держась за настывший металл рукоятки, оглянулся на хозяина и повторил:

— Извините.

Совсем стемнело, и дождь сыпал как из ведра — пронзительный и злой. Подняв воротник куртки, Быков почти бегом пересек двор и вскочил в автобус. Встряхнулся и сам себе напомнил мокрого старого пса.

В кабине оглушительно грохотала африканскими ритмами стереотехника, и за рулем сидел его сын.

— Привет, па, — сразу делая звук тише, сказал он.

— Ого, — проговорил Быков растерянно. Кого угодно он ожидал, но не Гришку. Сын давненько не показывался.

Они обменялись рукопожатием.

— Как ма?

— Нормально. Прихварывает немножко… цветочки поливает… — Быков, сердито насупившись, глянул на сына исподлобья. — Или ты всерьез?

— Всерьез, конечно… — без особого энтузиазма сказал Гриша. — А вообще ладно, можешь в подробностях не рассказывать. Я, наверное, загляну на днях…

— Понятно.

— Да нет, правда загляну.

— Верю. Верю-верю всякому зверю…

— А тебе, ежу — погожу! — со смехом подхватил Гриша. Но Быкову было не до смеха. Отчетливо ощущая холодок нехорошего предчувствия, он озирался; салон был пуст.

— А где Иоганыч? — спросил он.

Гриша перестал улыбаться. Отвернулся.

— Ушел.

— Давно?

— Минут пять назад.

Быков сделал суетливое движение к двери, но Гриша стремительно встал, загораживая ему дорогу.

— Не надо, па. Не надо. Я тут тоже все локти искусал, но… сижу. Его выбор.

— Да… — тяжело проговорил Быков. У него будто все мышцы разом растворились в едкой кислоте отчаяния; тело сделалось неподъемно тяжелым, и от веса этой бессмысленной, ни на что не способной груды сперло дух. Он опустился в ближайшее кресло. Сгорбился так, что влажный, холодный воротник куртки нагромоздился едва не на темя. — Ну пропадет же старик…

— Пора мне возвращаться, сказал, — негромко проговорил Гриша.

— Вот даже как… — угрюмо пробормотал Быков.

Он искоса, как нахохлившаяся птица, посмотрел вбок, наружу. На какой-то миг ему показалось, что среди промокших насквозь людей, бредущих или бегущих — кто-на что способен — по залитой лужами, исхлестанной дождем темной улице, он видит одного; самого маленького, самого жалкого, сгорбленного, но не сломленного, совсем не сломленного; напротив, пошедшего к новой цели, которую отыскал сам и на которую решился сам. Бредущего из последних сил туда, где, как он верил, его ждет дальний, очень дальний, неведомый и желанный дом. Человек все может перетерпеть, все преодолеть… все рассчитать и свершить, если он идет к такому дому. Если он думает, что идет к такому дому. Если ему кажется, что он идет к такому дому… Сила это или слабость?

Или просто потребность? Разве можно спросить: потребность дышать — это сила или слабость? Просто если не дышать — смерть. Смерть тела. А без дальней цели — смерть души.

— Ну, тогда пора и мне возвращаться, — проговорил он и тяжело вздохнул. Что я Жилину-то скажу, мельком подумал он.

Гриша нырнул обратно в кабину и положил руки на баранку.

— Куртку снять не хочешь? — заботливо спросил он. — Мокрая, как компресс ледяной… не простудишься? Давай распну ее на климатизаторе — пока едем, просохнет.

Быков пренебрежительно шевельнул ладонью. Потом осведомился:

— Вы-то как там у себя?

— Мы-то там у себя отлично, — ответил Гриша. — Только знаешь, я, пожалуй, прямо сегодня к вам зайду почайпить. А вернусь уж поутру. Не против?

Быков попытался улыбнуться онемевшими, будто после новокаиновой блокады, губами.

— Спасибо, — с трудом выговорил он. — Мама будет рада.

— А ты?

— И я… Только вот очухаюсь маленько. — Быков запнулся. — Гоби, Голконда, Марс, Амальтея, Уран… Понимаешь? И вот — ушел. Что этот мир с людьми делает… — Посопел несколько секунд. — Теперь если захочешь повидаться — прогибайся перед бездельниками, пар-разитами, выклянчивай визу.

Гриша только фыркнул. Нечасто отец позволял себе выражаться столь эмоционально. Похоже, подумал сын, его сегодня вконец достали.

Быков угрюмо помолчал.

— Л-ладно, — сказал он решительно и чуть встряхнул головой. — Поехали. У меня завтра дел — выше крыши.

— Конфет маме к чаю надо не забыть, — проговорил Гриша.

— Это ты прав.

Мягко фыркнул двигатель; автобус тронулся, и в приоткрытое боковое окно кабины потянуло холодным ветром, нашпигованным острыми брызгами раздробленных на стекле капель.

— Давай-ка, брат, поднимем стекла, — сказал Быков. — Дует.

Гриша послушно коснулся одной из кнопок; беззвучно выползшее из паза толстое стекло отсекло салон от непогоды.

— Все горят, а он танцует, говорит: закройте, дует! — пропел Гриша негромко и озорно. Быков даже не улыбнулся.

— Домой… — тихо сказал он и откинулся на спинку сиденья. — Домой.

Автобус вывернул на Московский проспект и сразу, рывком, набрал ход.

А хозяин квартиры тоже вернулся к себе. Уселся перед компьютером — и, задумавшись сам не понимая о чем, минуты, наверное, четыре смотрел на пусто мерцающее окошко «турбопаскаля» и не прикасался к клавиатуре.

20—23 октября 1998,

Санкт-Петербург

Этим рассказом проект «Время учеников» был завершен. Я отнюдь не претендовал на то, чтобы поставить последнюю точку — так оказалось угодно составителю. Но, наверное, Андрей Чертков решил правильно. В конце концов, все вещи трехтомника — это более или менее откровенный косвенный разговор учеников с учителем. И то, что этот разговор наконец произошел открыто, впрямую — закономерный итог.

И абсолютно закономерно, что он завершился ничем.

Хозяин совершенно не понял гостя, потому что гость совершенно не интересовал хозяина — все, что гость старался высказать, хозяин давным-давно переговорил себе сам; все эти слова ему смертельно надоели еще в ту пору, когда гость пешком под стол ходил. А гость и вовсе не интересовался тем, поймет ли его хозяин — ему просто позарез надо было сказать и душу облегчить…

Вот так и живем, люди.

Публицистика

Публицистические статьи лирических послесловий, по-моему, не требуют. Они, статьи эти, сами по себе являются в прямом смысле текстами о том, что во время их написания у меня происходило в жизни и как я относился к тому, что происходит в жизни страны. Собственно, именно об этом они и написаны. Их я тоже расположил в той последовательности, в какой они возникали.

Письмо живым людям

1

В апреле 1983 года в поселке Репино под Ленинградом проходил второй Всесоюзный семинар кинематографистов и фантастов. Тогда я был там еще в качестве гостя, в числе других членов руководимого Б.Н. Стругацким ленинградского семинара молодых фантастов, наезжавших вечерами из города на некоторые просмотры. Но именно там благодаря молодому московскому фантасту Виталию Бабенко познакомились молодой ленинградский режиссер Константин Лопушанский и молодой ленинградский фантаст Вячеслав Рыбаков. Мне было тогда двадцать девять лет, Косте — немногим больше. У него за плечами был очень сильный короткометражный фильм «Соло», у меня — четыре опубликованных в периодике рассказа. То есть практически — ничего. Ему уже в течение нескольких лет не давали снимать, мне публиковаться. Словом, нам сразу оказалось о чем поговорить.

Мы поговорили. В основном о фантастике, о тех возможностях, которые она дает художнику. Вскоре стало ясно, что мы понимаем ее несколько по-разному — иначе и быть не могло, — но что у нас есть масса точек соприкосновения. Прежде всего мы выяснили, что нас не очень интересует наше собственное положение на ступенях иерархической пирамиды, по которым взад-вперед бродят четыре миллиарда людей человечества. Нас волновала судьба человечества в целом. А следовательно, мы чувствовали, что имеем возможность рискнуть — начать серьезную, большую работу безо всякой уверенности в том, что она встретит радушный прием, или в том, что она непременно завершится успехом. Мы хотели ни много ни мало — улучшать мир. А первым условием улучшения мира является его существование.

Что угрожает существованию мира? Во-первых, термоядерная катастрофа, которая в состоянии погубить мир в ближайшие годы. Во-вторых, экологическая катастрофа, которая в состоянии погубить мир в ближайшие десятилетия. В-третьих, кризис гуманизма, нарастание потребительского отношения людей к людям, которое не в состоянии погубить мир само по себе, но зато именно оно-то и принимает форму кризисов первого и второго.

Понятно, что кризис первый имел «все права» быть атакованным в первую очередь. Но если бы мы предприняли атаку только на политическую ситуацию, чреватую нарастанием термоядерной угрозы, возник бы поверхностный фильм, а мы этого никоим образом не хотели. Куда большим был соблазн атаковать кризис первый из глубины, из источника его возникновения то есть с выходом на «вечные проблемы», на кризис третий. А именно для этого наилучшим образом подходил фантастический прием: объявить атомную катастрофу уже разразившейся и вот тут-то и проверить, кто из людей сохраняет человечность вопреки всему, до самого конца мучительной агонии, и кто, наоборот, растерял ее задолго до взрывов. И проверить, что питает эту человечность. И что ей мешает. И что она, в конце концов, дает.

Работа началась с того, что я принес режиссеру на пробу рукописи нескольких своих «антиатомных» и вообще «катастрофических» рассказов — в большинстве своем они тогда еще не были опубликованы. Помню: весь второй вариант сценария был сделан по мотивам написанного еще в 1981 году рассказа «Носитель культуры» — этот рассказ я не смог опубликовать и до сих пор. Правда, от этого второго варианта в окончательный текст вошли только отдельные фразы. Но настроение, общий психологический и этический фон нарабатывались именно так. Первые четыре варианта я вообще писал по принципу «пойди туда — не знаю куда»; мы — возможно, по недостатку опыта, возможно, из-за сложности темы — искали на ощупь. Эти четыре варианта были совершенно разными, и объединял их только тип главного героя.

Были, конечно, свои сложности. В одной упряжке ученик Тарковского и ученик Стругацких, да еще неопытные — шутка сказать! Режиссер, естественно, шел от образа и от настроения, я — от текста и смысла. С самого начала Костю преследовало переходившее из варианта в вариант — и вошедшее в фильм, как одна из сильнейших сцен — видение идущих в вымороженное, пустое никуда одиноких детей; более того — он с самого начала знал, что в это время будет звучать музыка Форе. Было еще одно видение, очень манившее нас обоих: главный герой в акваланге вплывает в свой собственный затопленный дом. Опрокинутая мебель, игрушки сына, картины — и наносы ила, побеги водорослей, снулые рыбы… Приходилось придумывать потребность в каких-то оставшихся дома научных справочниках (вариант: в фотографии сына, которую Ларсен старается добыть во что бы то ни стало, выполняя просьбу умирающей жены), а заодно — прорыв разрушенных дамб, вроде голландских, из-за которого море затопило сушу… По многим причинам от этого видения пришлось отказаться. С другой стороны, почти постоянно Косте хотелось, например, чтобы с потолка сыпался радиоактивный песок. Вскоре я уже слышать не мог фраз типа: «он сидит, а с потолка радиоактивный песочек сыплется…», «они разговаривают, а с потолка радиоактивный песочек сыплется…» У меня лишь хватало юмора отшучиваться: «На нем что, написано будет, что он радиоактивный?» В фильме этот кадр встречается, к моему удовольствию, лишь однажды, коротко и как бы невзначай. Но сколько мы спорили из-за этого песка! Конечно, если режиссер настаивал, я уступал и раз за разом придумывал, куда и почему должен сыпаться песочек; я понимал, что картину делать режиссеру и в сценарии должно быть то, что он видит, а мое дело — мотивировать образы. В конце концов, у меня всегда оставалась отдушина, и вскоре я не преминул ею воспользоваться; когда я понял, что в сценарии не смогу сказать все, что хочу, я просто написал повесть «Первый день спасения», которая была опубликована в рижской «Даугаве» осенью 1986 года, одновременно с выходом фильма на экраны. Так возникли, в общем-то, два совершенно самостоятельных и разных, но параллельных произведения. В определенном смысле — теперь это видно, хотя я не имел этого в виду, когда работал, — повесть может рассматриваться как продолжение фильма: в фильме дело происходит через несколько дней и недель после войны, в повести — ровно через год; в фильме уцелевшие люди в большинстве своем уходят в некий центральный бункер, в повести их кошмарный быт под землей уже, так сказать, налажен, и в финале они выходят наружу…

Вариант, где в качестве места действия возник музей, был пятым. Все действие происходило в стенах музейного подвала. Лишь в конце бронированные двери раскалывались под ударами чудовищных наружных мутантов, от которых уцелевшие люди до последнего обороняли сохранившиеся в музее жалкие осколки культуры. В том числе и Ларсен, всю жизнь отдавший искусству и теперь в первый и последний раз берущий оружие, защищая то, что на протяжении всей истории человечества являлось единственным противовесом подлости и насилию; защищая без надежды на победу то, что не оправдало надежд, но всегда давало надежду и, быть может, когда-нибудь снова сможет дать ее — и оправдать… Но этот вариант оказался слишком интерьерным, «душным», в нем не хватало простора, он годился скорее для театра, а не для кино, и одно время Костя даже думал о том, чтобы сделать из него пьесу. Однако именно этот вариант оказался переломным. Поиски наугад закончились. На базе этого варианта были сделаны еще два; не пролетело и очередных двух сотен исписанных машинописных страниц, как к началу 1984 года создание сценарной основы фильма в целом было завершено.

Для меня 1983 год был в этом смысле самым трудным и самым интересным временем. Мы почти каждую неделю встречались на квартире у Кости, наговаривали сюжеты, ситуации, расклад характеров. В результате целого дня, а то и двух-трех дней ожесточенных споров и страстных поисков возникала ИДЕЯ. Вернувшись домой, я припадал к пишущей машинке и очень быстро «набивал» болванку сценария страниц на сорок — шестьдесят, исходя из того, что было придумано вместе, и из того, что приходило в голову уже за письменным столом. За это время мысль режиссера успевала уйти далеко. Он без симпатии читал написанное, звонил мне и ругал почти все — в том числе и то, что мы придумали вместе. Бывало, что мы и ссорились. Кто-то бросал трубку, но назавтра кто-то звонил кому-то и говорил: «Знаешь, я ночью вот что придумал…» И все начиналось сначала. Это было великолепно — безо всяких гарантий, но и безо всяких обязательств, просто на увлеченности, просто на общей озабоченности заботами мира. Тогда нам даже договор со студией «не светил», не то что запуск в производство. Нас с самого начала обвиняли в запугивании зрителя, в попытке под предлогом актуальной темы снять элитарный фильм… Договор был заключен лишь под предпоследний вариант сценария в конце октября 1983 года. Вскоре после этого мои функции стали минимальны. Начались съемки, и лишь изредка требовалась доработка — правда, всегда срочная — каких-то сцен, диалогов или даже отдельных реплик. Да и то ее зачастую проводил сам режиссер. Правда, именно на этом этапе работы особенно большую помощь нам оказал один из двух крупнейших советских фантастов, Б.Н. Стругацкий, который поначалу просто прикрывал и консультировал нас, но затем постепенно включился непосредственно в работу над текстом.

С середины 1984 года я уже только со слов Кости, с которым мы продолжали иногда перезваниваться, знал, как идет работа. Шла она — мы этого и ждали — медленно, трудно. С одной стороны, студия прекрасно понимала значимость и силу картины, ее нужность, и, в общем, никто не сомневался в ее будущих художественных достоинствах. Поэтому Костю поддерживали многие, в том числе такие замечательные мастера, как Герман и Аранович. С другой — были люди, которые опасались остроты темы и того, что по сути своей политический фильм делается как этический и не насыщен правильными цитатами из партийных документов… Был момент, когда Костя по каким-то причинам просил меня снять мою фамилию с титров — возможно, с целью показать, что группа не может работать в условиях бесконечных колебаний администрации и находится на грани распада. Однако потом все как-то удалось нормализовать.

В результате возникла необычная и тематически уникальная для советского кинематографа лента, относящаяся к жанру предупреждений. Предупреждения как в кино, так и в литературе постоянно подвергаются критике за то, что якобы попусту запугивают людей, громоздя ужасы на ужасы и, не указывая конкретного выхода из коловращения кошмаров, лишь подрывают веру в торжество справедливости и во всемогущество сил добра, сеют апатию и страх. Мы с самого начала исходили из того, что подобные выпады есть демагогия образованных обывателей, стремящихся таким образом оправдать свое нарочитое самоослепление и атрофию совести. Вся штука в том, что существует громадная психологическая разница между показом угрозы с ее последующей ликвидацией и показом угрозы как таковой. В первом случае зрителю или читателю предлагается в любой реальной обстановке ни о чем не волноваться: вот грянет, тогда и начнем без сна и отдыха, проявляя массовый героизм и другие лучшие человеческие качества, наспех латать дыры; а пока — спи спокойно, дорогой товарищ. Во втором — дорогому товарищу предлагается проснуться немедленно, потому что ежели в наше время, на нашем уровне технического могущества грянет, залатать уже не удастся никаким героизмом. Есть тупики, из которых нет выхода. Есть кризисы, которые отнюдь не на любой стадии могут быть преодолены. Есть потери, которые потом невозможно восполнить. Надо видеть и ощущать все это заблаговременно и вовремя тормозить опасные процессы, а не откладывать их решение на потом.

Предупреждения часто подвергаются критике еще и за то, что в них зачастую ярко и убедительно бывают показаны силы социального зла, но гораздо более блекло выглядят, а то и вовсе отсутствуют те общественные силы, которые им противостоят. И эта критика нередко справедлива. Работая над сценарием, мы имели это в виду, но старались опять-таки вскрыть ситуацию более глубоко — не на публицистическом, а на социально-этическом уровне. Здесь противостояние выглядит так. С одной стороны, недальновидная и ошеломленная собственной же недальновидностью администрация — не злодеи, не заведомые преступники и не миллионеры-садисты, а просто растерянные, неспособные справиться с положением гражданские и военные люди, которые уже именно в силу экстремальности положения скатываются к тоталитарным способам управления (впрочем, ясно, что профессиональные чиновники, особенно растерянные, в массе своей всегда одобряют и усугубляют такое скатывание). Но и среди них есть люди, пытающиеся помочь другим, пытающиеся что-то сделать… хотя возврата к нормальной жизни нет и быть не может. С другой — люди, всегда бывшие главной и единственно верной опорой для всех без исключения прогрессивных социальных сил, главной их питательной средой: люди, которые не притворно, не корыстно и не пассивно не приемлют насилия. А среди них есть отчаявшиеся, теряющие человечность и стремящиеся надругаться над нею за то, что она, как кажется, на поверку оказалась несостоятельной. И поэтому в фильме, как и всегда в жизни, возникает противостояние живых людей, а не абстрактных общественных группировок, противостояние лиц, а не масок. И в итоге человечность оказывается состоятельнее всего остального, потому что лишь она самоценна, вне зависимости от даваемого ею бытового результата.

Вопрос о целесообразности предупреждений задавали из зала после демонстрации фильма перед участниками VII международного конгресса «Врачи мира за предотвращение ядерной войны», который происходил в Москве в конце мая 1987 года. Сразу после просмотра состоялось обсуждение. В основном залу отвечал режиссер. На упомянутый вопрос ответил я — в том смысле, что читать или слышать о неблагоприятном будущем избегают именно те, кто не хочет прикладывать усилий для построения будущего благоприятного, а сосредоточился на высасывании соков из благоприятного для себя настоящего. Им, разумеется, попросту выгодно — в самом низменном, самом материальном смысле слова — объявлять пессимистичными и не верящими в добро человеконенавистниками тех, кто пытается заглянуть хоть на шаг в будущее и проследить, к каким последствиям могут привести негативные тенденции, которые даже сейчас просто-таки бьют в глаза (и, кстати, благодаря которым эти «оптимисты» в состоянии высасывать из настоящего соки).

Следует, например, отдавать себе отчет, что угроза глобальной атомной катастрофы, как бы кощунственно это ни звучало, — лишь первая ласточка. Лишь тренажер для человечества, на котором оно под страхом смерти обязано приобрести исходные навыки коллективного преодоления кризисов, порожденных научно-техническим прогрессом. Все очень просто. Если общественное сознание не поднимается на новый уровень ответственности, катастрофа обязательно, по умыслу или случайно, произойдет — и до следующих кризисов уже не дойдет дело.

Если же общественное сознание окажется в состоянии отреагировать на угрозу должным образом, тогда будет получен минимальный практический опыт для преодоления целой серии следующих, не менее сложных глобальных ситуаций. На текущем витке НТР состояние человечества зависит от правительств ядерных держав. Очевидно, следующий же виток приведет к тому, что состояние по меньшей мере целых стран будет зависеть едва ли не от каждого работающего с техникой человека, потому что в руках людей будут не отвертки и паяльники, а портативные атомные реакторы, потом генетические преобразователи, потом, возможно, геотектоническая и парапсихологическая индустрия. Я уж не говорю о космосе и связанных с ним фатальных вариантах. Выкатиться на подобные ступени технологического могущества и лишь затем с детским изумлением развести руками при виде того, что халатный директор завода в состоянии ненароком утопить, скажем, Австралию, безответственный врач — разом лишить способности к деторождению область с многомиллионным населением, а разгильдяй космосварщик — расколоть озонный экран над всей Сибирью… Это же верная гибель! Уразуметь данную тенденцию и иметь ее в виду нужно уже сейчас.

2

Между тем фантастика и, в частности, кинофантастика используются главным образом в противоположных целях. В ноябре 1985 года в Репине проходил следующий семинар кинематографистов и фантастов, и нам показали практически все только что завершенные советские фантастические фильмы, делавшиеся, в общем, одновременно с «Письмами мертвого человека». (Премьера «Писем…» в Доме писателей и в Доме ученых в Ленинграде состоялась в мае 1986 года, но к этому времени весь материал был давно отснят, и лишь озвучивание задержало выход фильма почти на полгода.)

Нам были показаны семь очень разных по тематике и по достоинствам фильмов. «Уникум» — по мотивам повести Житинского, «Шанс» — по повести Булычева, «День гнева» — по мотивам рассказа Гансовского, «Завещание профессора Доуэля» — по мотивам повести Беляева, «Рецепт ее молодости» — по мотивам пьесы Чапека «Средство Макропулоса», «Блистающий мир» — по мотивам романа Грина (эти фильмы были в советском прокате) и короткометражный авторский фильм молодого режиссера Гервасиева «След», который, насколько мне известно, в прокате не был. Сюжет его вкратце таков. Юноша из коммунистического будущего и его сестра, совсем еще девочка, сожалеют о безвременной гибели молодого гениального советского композитора XX века. Композитор, при жизни никому не известный, рядовым бойцом сражался на фронтах Великой Отечественной войны и погиб. Его великие произведения были открыты и оценены много позднее; а сколько он успел бы еще сделать, если б остался жив! Словом, девочка убеждает брата слетать на машине времени в последние часы перед роковой атакой фашистов и увезти композитора в будущее, чтобы он получил возможность творить дальше и наслаждаться славой. Брат пытается возражать, лепечет, что это против правил, что последствия непредсказуемы, что каждый должен жить в своем времени. Девочка очень взросло и напористо разъясняет, что великий творец должен творить, а где, когда и какой ценой — это уже не важно. Создаваемые им шедевры искупят все. Один солдат — это песчинка, одним больше, одним меньше, а вот один гений — это целый пласт культуры, без которого беднеет все человечество, в том числе и все солдаты разом. Брат так не считает, но уступает. Они летят. Улучив момент, когда композитора послали для проверки перерезанного диверсантами телефонного провода и вокруг, в лесу — никого, пришельцы из светлого завтра объясняют ему ситуацию, то есть с чистой совестью ставят перед гением выбор: или ты подлец, или ты труп. Композитор отказывается покинуть товарищей. Он возвращается в часть, пришельцы из будущего идут за ним, продолжая его убеждать, и встречают немецких диверсантов. Юноша гибнет, карманная машина времени лежит в пропитанном кровью снегу. Композитор занимает свое место в окопе и гибнет тоже. Девочка оказывается в немецком концлагере. На фоне ее повзрослевшего, обогащенного новым жизненным опытом, перечеркнутого колючей проволокой лица всплывает надпись: «Конец фильма».

При первом же взгляде на перечень привезенных на семинар лент бросается в глаза обилие экранизаций. При первом же просмотре самих лент бросается в глаза, что это псевдоэкранизации; все сценарии по мотивам используют лишь сюжетные посылки литературных основ, а дальше все переписывается, упрощается, выпячивается одно, пропадает другое; вкладываются другие идеи; из серьезной пьесы создается костюмированный мюзикл… Прежде всего встает вопрос: с какой целью используется фантастический прием? По этому признаку все перечисленные фильмы можно разделить на три группы. Во-первых, это попытка сделать произведение с идейной нагрузкой («День гнева», «След», «Завещание профессора Доуэля», «Блистающий мир»). Во-вторых, это создание, часто в стиле «ретро», пейзажно-интерьерно-костюмных лент (фантастика — лишь предлог для экзотики) с небоскребами, тропическими растениями вокруг роскошных особняков, роллс-ройсами и прочими элементами сладкой жизни («Рецепт ее молодости»), причем, поскольку почти все фильмы первой группы сняты на абстрактно западном материале, фактически и «День гнева», и «Завещание…», и особенно «Блистающий мир» вываливаются в эту вторую группу, относясь к первой лишь формально. В-третьих, это создание средних лирических комедий, где добродушно, без особого напряжения, ерничают по поводу отдельных не очень привлекательных сторон и мелочей нашей в целом вполне привлекательной действительности («Уникум», «Шанс»). Последние два фильма, по общему признанию, были лучшими на семинаре. Однако это только первый, видовой и формально-сюжетный признак. Какие идеи положены в основу действий героев? Какие слова и с какой целью герои произносят?

И здесь можно выделить три основных направления, присущих всем перечисленным фильмам, вне зависимости от их принадлежности к той или иной сюжетной группе.

Во-первых, как это ни парадоксально, научная фантастика используется для агитации против науки и ее достижений. Во всех фильмах, где как-либо затрагивается проблема открывающихся перед людьми возможностей, эти возможности обязательно оказываются вредоносными потому, что технические средства их реализации обязательно попадают в руки «не тех», то есть людей, которые не умеют или не хотят использовать их на благо других («Завещание…», «День гнева», «Рецепт…»). Странно, что «тех» нет вовсе, даже за кадром; нет и никакой надежды на возможность их существования. Даже в грядущем коммунизме нам продемонстрированы лишь «не те» («След»), а «тех», кто пользуется переносом во времени «правильно», не увеличивая сумму мирового зла, и в помине нет. Создание новой техники — всегда угроза, и только угроза.

Поэтому, естественно, позитивная программа — это отказ от всего нового. Только отказ от открытия морален. Только на стороне отказа — симпатии. Только отказ является доказательством гражданского мужества и заботы о человечестве. Отарки уничтожаются физически, разрушается исследовательский центр, где они были созданы («День гнева»). Рецепт химиката, обеспечивающего отдельную жизнь головы, утаивается любой ценой («Завещание…»). Пергамент с рецептом эликсира бессмертия погибает («Рецепт…»). Машина времени, символ возможности бесчестного спасения, втаптывается в снег кованым каблуком оккупанта («След»). Подземная Академия наук в полном составе заявляет о своей бездуховности, о том, что она целиком в кабале и под пятой олигархии неграмотных заправил, и единственная позитивная альтернатива ее прозябанию — иррациональный, непознаваемый духовный полет («Блистающий мир»).

Частным случаем отказа от открытия является отказ от чудесного природного дара, от уникального таланта, который, тоже будучи использован «не теми» и «не так», приносит лишь хлопоты и страдания как носителю дара, так и тем, кто к этому носителю хорошо относится («Уникум», «Шанс», «Рецепт…»).

Поскольку есть конкретные люди, обладающие талантами, делающие открытия и стремящиеся эти открытия использовать, под ударом оказываются и они. Вторая основная идея вытекает из первой. Научно-фантастические фильмы, как это ни парадоксально, используются для агитации против ученых, и шире — против носителей культуры вообще. Эйнштейну досталось в двух фильмах из семи — высокий процент. В «Блистающем мире» — косвенно: президент Академии наук, прогрессивно рассуждающий о вреде и тщете науки, иссушающей душу и делающей интеллигента торгашом, явно загримирован под Великого Альберта. В «Завещании профессора Доуэля» прямо указывается (чего, разумеется, у Александра Беляева в повести не было) на портрет Эйнштейна: вот он, паршивец, довел человечество до атомной бомбы. А сам Доуэль принес пользу обществу только своей смертью, делающей его открытие окончательно недоступным для агентов военщины, и попутно — уничтожением своего очень талантливого, но не вполне политически грамотного ученика. Юношу и ребенка, от безопасной и сытой коммунистической жизни возомнивших, что гениальная одаренность дает человеку какие-то особые права, надо одного убить, а другого бросить в фашистский застенок — уж в Освенциме-то из девочки выбьют индивидуализм, объяснят, что для прогресса человечества важнее: смычок или шмайсер («След»). Журналиста Миллера, в общем-то прогрессивного, но благополучного, надо сначала подстрелить из огнестрельного оружия, затем погрузить по шею в зловонное болото, а затем окончательно утопить — и все за то, что он посмел сказать, будто от исследований по отаркам может быть какая-то польза («День гнева»). Негативное отношение к лицам, наделенным чудесным даром, строится по той же схеме. Либо такой человек пытается как-то использовать дар, и тогда он алчущий богатства и власти авантюрист, поскольку обладает тем, чего лишены остальные. Либо он отказывается от дара и становится со всеми в ряд. Наделенный исключительной способностью герой, если он не полный эгоцентрист, всегда испытывает мучительный дискомфорт души и даже страх; он — отщепенец. Отказавшись от дара или по крайней мере от его употребления, он воссоединяется с людьми, восстанавливает нормальные социальные связи, обретает духовный комфорт и покой, уверенность в завтрашнем дне, цельность характера, короче — становится «положительным героем» (композитор в «Следе», «Уникум», «Блистающий мир», «Рецепт…»). Более того. Окружение героя, обладающего чудесным ли даром, секретом ли открытия, всегда делится на две группы. Те, кто помогают герою быть на пределе возможностей, подталкивают его к реализации дара или открытия, всегда бессовестные и жестокие люди: представители военщины («Завещание…»), олигархии («Блистающий мир»), деляги («Уникум»), аморальные типы («Рецепт…», «След»). Те, кто способствуют отказу от открытия или дара, пусть даже ценой физической гибели героя, — настоящие его друзья, положительные, высокоморальные гуманисты. Лишив героя его способностей или просто уничтожив его, они обретают спокойствие и ощущение выполненного долга перед обществом. Справедливая, заботливая Лоран своими руками помогает голове Доуэля умереть («Завещание…»). Сугубо положительный человек из народа, лесник, намеренно не спасает раненого журналиста, чтобы тот до конца прочувствовал ложность своей жизненной позиции и продиктовал на магнитофон — магнитофон-то лесник как раз спасает — несколько предсмертных фраз о безответственности продажных ученых («День гнева»). Добрая, верная жена делает все возможное, чтобы ее муж лишился таланта, успокоился и стал как все («Уникум»). Чистая и прекрасная девушка Кристина всеми силами добивается уничтожения пергамента Макропулоса, прекрасно зная, что уничтожение это будет означать почти немедленную смерть героини («Рецепт…»).

Одним словом, во всех без исключения фильмах с удручающим однообразием проводится — зачастую, если смотреть всерьез, бесчеловечная — спекуляция одной, теневой стороной процесса познания. С той или иной степенью взволнованности, в том или ином жанре — но только одной. Как будто создатели этих очень разных лент сговорились.

Обывательский идеал усреднения личности и боязливой неприязни к науке дополняется преподносимыми в упрощенной форме христианскими идеалами, главным образом двумя: идеей воздаяния и идеей предсмертного покаяния. На первой — целиком построена финальная коллизия фильма «Шанс». Пришелец, случайно одаривший нескольких человек эликсиром омоложения, вынужден забрать свой дар назад. Но он оказывается не в состоянии лишить молодости и красоты тех из омолодившихся, кто до старости оставался молод душой, кто сохранил доброту, щедрость, юный задор. Стареют с его отлетом лишь те, кому, по сути дела, молодость не нужна и никогда не была нужна. В основе — идея, согласно которой любая добродетель имеет смысл лишь в расчете на последующее вознаграждение, а сама по себе лишена смысла. Вторая идея, согласно которой добродетель возникает лишь после увечья или перед смертью, отыгрывается в большинстве фильмов, претендующих на статус серьезных. Добрую, бойкую, жизнерадостную Тави Тум из гриновского «Блистающего мира» авторы фильма — вероятно, чтобы сделать более оправданными и более привлекательными ее добродетели и ее серьезный, ответственный взгляд на мир — сделали калекой. Доуэль прозревает относительно необходимости осторожного применения научных открытий, лишь начав новое — без тела — существование («Завещание…»). Душевная красота композитора, его понимание своей жизненной функции раскрывается только тогда, когда он узнает о своей неминуемой и близкой гибели; та же участь, очевидно, уготована и девочке («След»). Журналист осознает теневые стороны небоскребно-кадиллакового мира только в последние минуты, перед тем как захлебнуться в болотной жиже («День гнева»). Элина Макропулос перестает стремиться к личному благополучию и комфорту, только потеряв надежду на избавление от близкой смерти («Рецепт…»).

3

Я остановился так подробно на этих — в общем-то, промелькнувших бесследно — фильмах по одной-единственной причине. Если с данной точки зрения присмотреться внимательно к картине, которую снял Костя по нашему с ним сценарию, становится видно, что и в ней присутствует вся триада идей, проиллюстрированных выше.

Я намеренно оговариваюсь: картина, которую снял Костя, потому что, хотя вначале на меня легла львиная доля работы по созданию сценария, картину я смотрел уже вполне отстраненно, как обычный зритель, и, следовательно, имею право на ее анализ. Действительно, работает ли в «Письмах» идея предсмертного просветления и покаяния? Работает, да еще как. Весь финал, все последние поступки лучших из персонажей фильма построены на ней. Хюммель-старший, уже приняв решение покончить с собой, заявляет: «Я буду говорить с вами, как мертвый с мертвыми, то есть откровенно…» Дальше произносит целую речь в защиту человека и завершает: «Я люблю всех вас». Сам Ларсен непосредственно перед смертью оказывается в силах передать дар доброты и надежды детям, оказывается в силах, не солгав, не сочинив им ободряющей сказочки, ободрить их души и побудить их сохранять человечность уже до конца. Но почему-то здесь это не производит впечатления издевки, карикатуры, банальности — напротив, насколько можно судить по реакции зрителей, чаще всего вызывает сострадание и гордость, потому что воспринимается как реально происходящее у нас на глазах возвышение человеческого духа. Ведь в жизни действительно бывает так. И очень многие серьезнейшие произведения искусства основаны на том, что в жизни бывает так. Если бы это не бывало так, то на этом нельзя было бы паразитировать. Нельзя паразитировать на том, чего нет.

Работает ли в «Письмах» идея угрозы, исходящей от науки? Работает, да еще как. Голос Ларсена звучит за кадром: «Моя наука — черный паровоз, которым мы наехали на человечество…» (я уж не говорю о том, что грим Быкова в фильме тоже придает ему некое сходство с беднягой Эйнштейном). Но почему-то здесь это не наводит на мысль о вредоносности науки, как таковой, не несет антикультурной нагрузки. Фильм воспринимается как гимн культуре, а происшедшая катастрофа — как большое общее несчастье, как трагическое недоразумение, которое должно было предотвратить, и отнюдь не возвращением в пещеры. Бывают такие несчастья в жизни? Вполне, к сожалению. И дело не в том, что изобретения (детский лепет) попадают все время в руки «не тех», а в том, что ситуация в мире всех нас старается сделать «не теми», и надо очень много душевных сил, чтобы не начать до потери всякого разумения, отдавая этому двадцать четыре часа в сутки, накачивать термоядерную мускулатуру, упражняться в лазерном фехтовании, бегать тренировочным бегом по круто лезущей вверх дорожке гонки вооружений, гонки страха и ненависти. И дело не в том, чтобы отказаться от того или иного открытия (перепев фантастики начала века), а в том, чтобы научиться вписывать его в общий контекст цивилизации, не усугубляя всеобщего напряжения и озлобленности, то есть не превращая нас всех в пресловутых «не тех». Ларсен пишет: «Самые разные люди управляют этим паровозом — то президент, то я сам…»

Работает ли в «Письмах…» идея несостоятельности интеллигента как человеческого типа? Работает и она. В постоянной истерике начальник лазарета, друг Ларсена, который не в состоянии облегчить страдания и сотой доли своих пациентов и лишь попусту мучается от этого. Спрашивается, что мучиться-то? Не могу, и все… Стреляется Хюммель-старший, поняв, что с гибелью человечества искусство стало ненужным. Подумаешь, картинки да черепки! — вот «мерседес» сгорел — это трагедия… Мечется Ларсен, беспомощный, жалкий, по временам просто тихий помешанный; и последнее, что он слышит от любимой им жены — обвинение. Но вызывает ли эта несостоятельность желание выпустить кишки из «очкариков», чтоб не болтали вздора и не нервировали простых людей? По-видимому, нет. Напротив, «очкарики» вызывают сочувствие, хочется, чтобы они победили тупую стену затянутых в защитные комбинезоны, совершенно спокойных, вполне вооруженных, точно знающих по инструкции, что и когда надо делать… людей. Тоже — людей. А бывает так в жизни — чтобы хороший человек оказывался беспомощным и даже, не ведая, что творит, причинял другим боль? Да, к сожалению, бывает. А бывает в жизни, что хочется ему все простить и помочь? Бывает, да еще как.

В чем же дело? Почему один и тот же пакет идей, в общем-то не высосанных из пальца, а взятых из реального мира, в одном случае большинством воспринимается как банальность и штамп, а в другом — как вечная истина? Почему в одном случае самые гневные и самые справедливые обвинения в адрес военно-промышленного комплекса пролетают мимо ушей («Ай, Моська! Знать, она сильна, коль лает на слона…»), а в другом — ни слова не говорится прямо, но фильм идет из страны в страну и борется за мир, против безответственности и злобы, не хуже крупного политика?

Мне думается, весь фокус в том, что в «Письмах» нигде, ни под каким видом не возникает в качестве призыва идея отказа.

Главные герои фильма не владеют ни машинами времени, ни чудодейственными химикатами. Но средства, которые уже создала наука, они по мере возможности используют в целях, которые считают достойными. Более того, Ларсен в аду ядерной зимы успевает продолжать научную работу, а его коллеги — обогащать, всяк на свой лад, умирающую культуру постижением причин происшедшего. И никто не упрекает их за это.

Главные герои фильма не обладают ни эликсиром бессмертия, ни способностью сниться, ни способностью летать. Единственное, что выделяет их из окружающих, — это их талант и громадный потенциал человечности. И они несут его и хранят, не задумываясь о том, что это их крест, и не пытаются его с себя снять. Он заставляет их жить на пределе возможностей, принимать решения и совершать поступки. И они никому не говорят: уничтожьте. И никто не говорит им: станьте как все. А когда нечто подобное пытается произнести Хюммель-младший, мы видим, что здесь всего лишь его личный надлом, его личный крах — и сострадаем ему, но не желаем ему победы над теми, к кому он обращается.

Это все ставит на свои места.

Отказ от того, что дала тебе природа или техника, — всегда трусость и всегда вызывает презрение. Попытка предложить отказ как позитивную программу извращает мир, и даже реально существующую проблему немедленно превращает в надуманную; подсмотренную даже в гуще жизни ситуацию — в анекдотически, смехотворно невозможную; обычный человеческий характер — в донельзя упрощенную маску; любую философскую тираду — в нудный набор общих мест. Всякая попытка научиться применять дар, сколь угодно неумелая и болезненная, — всегда восхождение и мужество, всегда вызывает сочувствие и желание помочь, делает даже простые слова исполненными глубокого смысла, делает даже слабого человека венцом творения.

Любой отказ — это смерть или убийство. Иногда духовное. Иногда и физическое. Ни то, ни другое никогда не удается достоверно выставить в качестве образца поведения.

Мы ни от чего не в состоянии отказаться. Мы должны учиться применять.

1985–1986,

Репино — Ленинград

Идея межзвездных коммуникаций в современной фантастике

Популяризаторская функция научной фантастике была оправданной и важной на определенных этапах развития общества. Потребность в популяризации основ научных представлений, уже общепризнанных и не являющихся предметом научных дискуссий, возникает, когда культурный уровень большинства населения еще чудовищно низок, практически — феодален, но нужды промышленной революции уже подталкивают это большинство к начаткам естественных знаний, к минимальной тренировке ума. Для Франции, например, этот период пришелся на вторую четверть XIX века (классическим примером писателя, удовлетворившего этот никем не названный, но не менее от этого ощутимый социальный заказ, является Жюль Верн), для России — на начало XX века и, главным образом, время первых пятилеток, то есть конец 20-х — начало 30-х годов. Главными героями таких произведений становятся не люди (хотя Жюль Верну или Александру Беляеву в своих наиболее художественных произведениях удавалось создавать запоминающиеся человеческие образы), но много-много разрозненных научных и технических данных. Сюжеты и персонажи диктуются не человековедческой, а науковедческой задачей, и являются лишь средствами сшить эти разрозненные данные воедино, продемонстрировать их полезность для бытовой жизни, их прагматическую ценность, результативность. В этих условиях громадную роль начинает играть фактор занимательности, развлекательности сюжета — он должен пробуждать интерес к этим разрозненным данным, обеспечить их облегченное усвоение умом нетренированным, непривычным к скучному процессу чтения, неспособным хоть ненадолго отрешиться от сиюминутных бытовых проблем.

Как только совершается культурная революция, популяризаторская роль научной фантастики отмирает. Строго говоря, она остается нужной только младшим школьникам, да и то не в той мере, что прежде, да и то наиболее ленивым из них — тем, кому скучно читать настоящую популяризаторскую литературу. Дело в том, что, во-первых, увеличивается грамотность населения, и оно начинает нуждаться уже в более подробных и квалифицированных сведениях, которые никак не втиснуть в беллетристику. Во-вторых, удовлетворяя эту нужду, расцветает специальная научно-популярная литература, и надобность в фантастическом локомотиве для паровоза в ум читателя научных вагончиков отпадает.

В-третьих, развивается и сама наука, так что ее материалы становятся все более абстрактными, сложными, обширными и поэтому не влезают под литературные обложки. Когда-то, много веков назад, бытописательская литература, уделяя минимальное внимание психологии людей (да и сама психология была много проще, без рефлексий), практически сводилась к описанию нарядов, обрядов, насечек на рукоятках мечей и узоров на попонах — но закономернейшим образом переросла эти рамки, как только возросли и трансформировались духовные потребности общества. Точно так же фантастика переросла популяризацию, которая, в сущности, призвала ее на свет в модификации «научной фантастики». Это произошло исторически недавно, и сейчас фантастика еще ищет себя, ищет свое новое место в культуре. Этот процесс, как и всякий процесс отыскания нового, проходит не гладко. Но спекулировать на этих «не-гладкостях» и, тем более, усугублять их, пытаясь вновь вогнать НФ в роль «пробудителя желания поступать во втузы», — все равно что, скажем, всю литературу загонять в рамки этнографических зарисовок. Тогда от «Анны Карениной», тряся неумолимыми и никем не контролируемыми редакторскими ножницами, пришлось бы требовать, чтобы она не с одним Вронским изменила своему старику, а проехалась бы, меняя любовников, по всей России, дабы занимательный сюжет дал возможность неназойливо ознакомить читателя с бытом и нравом русского народа в различных губерниях, в столице и в глубинке…

Фантастические сюжеты, в которых отыгрывались полеты внутри Солнечной системы, пришлись в русской фантастике на период, когда популяризаторская НФ еще была актуальна. Выход на межзвездные просторы пришелся на момент начала поисков НФ пути в Большую Литературу. Таким образом, ученому теперь уже окончательно не приходится ждать от фантастики конкретных подсказок, а массовому читателю — конкретных технических сведений. Фантастика, взамен этого, в состоянии формулировать досрочные социальные заказы науке и создавать образы, раскрепощающие фантазию читателя.

Крайне существенно, что и то и другое, однако, писатель — если он писатель, а не ремесленник — делает совершенно непроизвольно, как бы походя, попутно, исходя из своих чисто художественных задач. Более того, чем меньше он останавливается на этих двух параметрах, чем больше они для него являются вспомогательным средством для достижения основного — художественной достоверности, тем лучших показателей он, так сказать, по этим параметрам добивается. Желая заострить какую-то этическую проблему, туже скрутить коллизии сюжета, заставить людей проявиться в экстремальных обстоятельствах, писатель неизбежно будет стараться придумать какую-то реально представимую задачу, вставшую перед обществом, и противопоставить ей минимально необходимые для ее разрешения социально-технические средства (причем обязательно минимально необходимые, иначе ситуация потеряет остроту, общество окажется вялым, расслабленным, и в значительной степени будет утрачен смысл применения фантастического приема). Но при закреплении связи «задача — средства решения» в уме читателя дело непроизвольно примет иной оборот, последовательность окажется прямо противоположной: общество, достигнувшее такой-то и такой-то стадии общественного и индустриального развития, неизбежно будет ставить перед собою такие-то и такие-то задачи, и поэтому для их выполнения понадобятся такие-то и такие-то технические средства. Если общество выглядит достоверно, а задача, стоящая перед ним, — не надуманно и не облегченно, это и будет формулированием долгосрочного социального заказа, который современное автору общество предъявляет науке с указанием необходимого, пусть сколь угодно отдаленного, срока исполнения. Прибегая к субсветовой и суперсветовой технологии, автор волей-неволей должен для создания достоверной среды давать и авторской речи некие образы, а в речи героев — некие реплики, относящиеся к этой технологии. Если писатель добросовестен и не безграмотен, эти образы и эти реплики должны удовлетворять двум условиям. Во-первых, они не должны прямо противоречить существующим на момент написания текста научным данным. Во-вторых, они должны более или менее относиться к затрагиваемой научной проблеме. Если какое-либо из этих условий не соблюдается, художественная достоверность не может быть достигнута. Даже не слишком искушенный читатель всегда почувствует, где фантастический реализм, а где — абракадабра; а к абракадабре нельзя относиться всерьез, и к тому, что происходит в связи с нею, — тоже. Но именно так и создается благотворнейшим образом действующий на способность фантазировать «белый шум». Он и представляет собою не что иное, как эмоционально убедительное и притягательное произвольное комбинирование широкого набора малосвязанных данных и, что самое важное, намеков на данные. При чтении любой склонный к аналитическому мышлению ум волей-неволей начинает пытаться привести эти намеки в систему и, что самое важное, пытаться заполнить недостающие звенья. А тут уже недалеко до нестандартных решений, до выхода за пределы устоявшихся и тесных представлений. Короче, недалеко до открытий. Но этот «белый шум» возникает побочно. Сам автор ставит перед собою задачи совершенно иного порядка.

Интересно, что на первых порах, когда всплеск НФ конца 50-х — начала 60-х только набирал силу, субсветовая технология с ее удивительным парадоксом сокращения времени использовалась в основном как аналог машин времени анизотропного действия, то есть способных перемещать пассажира только из прошлого в будущее. Сама экспедиция, как правило, оставалась более или менее за кадром. «Парадокс близнецов» заменил употреблявшиеся в фантастике XIX века спонтанные временные смещения — герой заснул, например, на сто лет, проснулся, а вокруг будущее: спонтанные же смещения во времени, в свою очередь, тоже были заменой еще более раннего литературного приема спонтанного перемещения в пространстве, неожиданного попадания в место, которого нет — утопия. Цель у всех трех приемов оставалась одной и той же — экскурсия современного автору текста человека по миру, основанному на идеальных, с точки зрения автора, социальных и политических принципах. Показательным примером такого рода может служить начатый в 1951 г. роман Мартынова «Гость из бездны», где в развитое коммунистическое будущее люди XX века попадают одновременно двумя путями: один просто воскрешен через 2000 лет после смерти, другие жили все это время в фотонном звездолете и состарились лет на семь.

Однако фантасты быстро поняли, что игра среди межзвездных декораций дает им возможность решать куда более интересные художественные задачи, нежели прямое иллюстрирование социальных идеалов путем более или менее интересно описанной экскурсии. В целом эти задачи можно подразделить на две большие подгруппы: начальную — перемещение, продвинутую — соприкосновение. В первой группе основной сценой для моделирования этических проблем служит сам процесс полета. Конфликты здесь разыгрываются между землянами и землянами же, и гиперболизирующим фактором служат тяготы рейса, встречи с Неведомым, преодоление безликих сил природы, на которых, как на оселке, проверяются характеры людей. Конфликты, как правило, и элементарны, и вечны одновременно: мужество — трусость, способность и неспособность к познанию и жертвам ради него. Фактически это литература о борьбе с природой, с черной Энтропией, как выразился бы Ефремов, но поскольку дело происходит в относительно недалеком будущем, то борются с ней наши недалекие по временному расстоянию потомки — люди, по нашим представлениям, еще плоть от плоти нашей, но в большинстве своем уже максимально честные, преданные делу, бескорыстные, непьющие и некурящие. Субсветовая релятивистская космогация давала широчайшие возможности для проверки их идейно-политической подготовки. Тут и героизм релятивистов, уходящих из жизни на века ради знаний и ради будущего процветания, тут и беспредельное одиночество межзвездных просторов, тут и масса природных препятствий, тут и яростные споры просто хороших людей XXI века с потрясающе хорошими людьми — словом, все возможности для моделирования конфликтов «добра и добра», на которые была ориентирована культура начала 60-х годов.

Например, у Ефремова субсветовые перемещения занимают значительную часть «Туманности Андромеды». Это слаборелятивистские полеты со скоростями 5/6 и 6/7 «цэ», при которой эффект сокращения времени еще малозаметен, и космонавты возвращаются практически в свой мир после своих путешествий. Дальность полетов не более восьми парсек (около 31 светового года). Разгон обеспечивается элементарной реактивной тягой, возникающей в результате реакции распада особого синтетического вещества — анамезона. Космогация инерционная, прямолинейная. После разгона коррекция курса невозможна без предварительного торможения, так как силы инерции на скоростях, порядка двух третей световой приведут к разрушению корабля при малейшем отклонении от прямой. Полет длится для экипажа, как и для Земли, много-много лет. Ясно, что такая техника не может дать людям ничего, кроме трудностей, которые они будут бесстрашно преодолевать. Ни о каком широкомасштабном практическом применении не может быть и речи. Ефремов это понимал и сам, и уже в «Туманности Андромеды», параллельно с героизмом первопроходцев «Паруса», «Тантры», «Лебедя», выходящих в бесконечность на утлых скорлупках, живописует героизм иного рода. Он первым дал — как ни близка ему была романтика дальних плаваний — наметки дальнейшего хода вперед. В отличие от Ефремова Стругацкие удовлетворили свою страсть покорять космическую природу, как следует помучив при этом покорителей, еще в эпоху позднего социализма, внутри Солнечной системы (и сами же иронизировали по поводу этой страсти в «Стажерах», когда Юра Бородин смотрит стереофильм «Первооткрыватели»). Средствами перемещения служили в ту пору квазифотонные планетолеты типа «Хиус» и «Тахмасиб» со скоростями до 10000 км/сек.

Движитель — термоядерный; в фокусе зеркала из напыленного мезовещества происходит непрерывная реакция водородно-гелиевого синтеза, и отражение параболоидом выделяющейся лучистой энергии обеспечивает тягу. На планетолетах этой серии Стругацкие попытались выйти за пределы Солнечной системы, в так называемую зону Абсолютно Свободного Полета (АСП).

Первые выходы такого рода преследовали только экспериментальные цели.

Эксперименты дали двоякие результаты. С одной стороны, субсветовых скоростей удалось достичь, причем более высоких, чем на анамезонных кораблях Ефремова («Таймыр» в «Возвращении» шел перед катастрофой на скорости 0,957 «цэ»). С другой стороны, «Таймыр» исчез, был переброшен на целое столетие и вообще, судя по всему, оказался малоуправляемым. Это, однако, не остановило развития межзвездной космонавтики. Насколько нам известно, в середине XXI века Стругацкими были предприняты по крайней мере три релятивистские звездные экспедиции: под командованием Быкова-младшего (которая исчезла и была забыта, вероятно, по недосмотру самих Стругацких), под командованием Горбовского (которому суждена была в XXII веке Стругацких исключительно крупная судьба) и третья, под командованием Валентина Петрова, которая, хотя и была впоследствии несправедливо забыта, сыграла выдающуюся роль в развитии досветовой космонавтики Стругацких.

Дело в том, что писатели уже начали ощущать непригодность релятивистской космонавтики для своих задач, а следовательно, и для задач человечества. С другой стороны, доминанта идеи перемещения еще сказывалась на их творчестве. И Стругацкие придумывают изящный паллиатив, который оставляет квантовый предел в целости-сохранности, но в то же время позволяет, путем превозмогания еще больших трудностей, чем прежде, избежать ухода на века и возвращения к далеким потомкам. Рассказ «Частные предположения» специально посвящен полету «Муромца» — первого прямоточного, то есть не ограниченного запасами горючего, аннигиляционного звездолета. Шесть героев во главе с Петровым в течение 17 лет бороздили Вселенную с постоянной 7-8-кратной перегрузкой, достигли двух звездных систем за один рейс и вернулись через полгода по земному времени. В этой идее есть, или по крайней мере было четверть века развития науки назад, некое благородное безумие. Действительно, ни частная, ни общая теория относительности не дают четкого ответа, как будет течь локальное время при мощных и варьируемых длительных ускорениях. Эксперименты такого рода поставить не представлялось возможным. Но, во всяком случае, ускоряющиеся системы координат кардинально отличаются от инерциальных систем, а все формулы лоренцевских сокращений, в том числе и сокращения времени, рассчитаны на инерциальные системы. Эта ситуация дает благоприятные условия для создания «белого шума» относительно метрики пространственно-временного континуума и деформации геодезических линий в неравномерно ускоряющихся системах координат. Эта деформация может приводить и к их распрямлению относительно искривленного пути света (по Эйнштейну метрика пространства всегда искривлена), что будет вызывать самые неожиданные временные парадоксы. Вся досветовая космонавтика Стругацких оказалась затем построена на этом принципе. «Муромец» явно переборщил: перегрузки были зверскими, но полет по локальному времени длился в 34 раза дольше, чем по земному. Возник шанс уравнять оба времени и снять все релятивистские эффекты. И это сделал так называемый Д-принцип, обеспечивавший межзвездные коммуникации Стругацких в «Возвращении», «Далекой Радуге» и других вещах этого периода. «Всякое тело у светового барьера, — разъясняют Стругацкие в «Возвращении», — чрезвычайно сильно искажает форму мировых линий и как бы прокалывает риманово пространство». Д-принцип обеспечивал перемещение на дистанцию до 12 парсек (расстояние от Земли до Владиславы, как замечает Горбовский, «почти на пределе») за полгода эквивалентного локально-земного времени.

На этом паллиативе построены все последние произведения Стругацких, относящиеся в той или иной степени к группе «перемещение». Здесь еще есть и героизм первопроходцев в его чистом, пионерском варианте, но ставятся вопросы и более высокого порядка, вопросы углубленной этики, вынужденной функционировать в подчас экстремальных, а подчас просто странных ситуациях. Есть аналогичная вещь и у Ефремова — «Сердце Змеи». Характерно и, видимо, не случайно, что она также построена на сочетании коллизий покорения космоса с коллизиями начинающего проникать одновременно и в «Возвращении» Стругацких, и в «Сердце Змеи» контакта — соприкосновения. И крайне интересно, что эта промежуточная вещь так же, как промежуточная вещь Стругацких, потребовала от Ефремова создания хотя и более совершенных, но паллиативных средств перемещения. Налицо очевидная закономерность.

Перемещение осуществляется все еще в пределах физики классического четырехмерного пространства. Несмотря на это, дальность действия качественно возрастает как по сравнению с анамезонными звездолетами типа «Тантра», так и по сравнению с Д-звездолетами типа «Тариэль». Первый пульсационный звездолет «Теллур» отправлен в рейс дальностью 110 парсек, или 350 светолет. Космогация продолжает оставаться прямолинейной и, в силу этого, дискретной. В момент пульсации звездолет неуправляем, люди в бессознательном состоянии, и для них пульсация проходит мгновенно. После выхода из пульсации проводится корректирующий расчет следующего скачка, парсек на 25–40, затем — снова пульсация. «Пульсационные корабли действовали по принципу сжатия времени, объясняет Ефремов, — и были в тысячи раз быстрее анамезонных». Однако цифру, приведенную в цитате, следует относить не к абсолютной скорости звездолета, а к его локальному времени, к сроку, который успевают прожить космонавты за время рейса. Этот срок исчисляется, действительно, не годами, а неделями, причем расходуется только в периоды коррекции курса между пульсациями и во время работы по месту назначения. Для стороннего же наблюдателя рейс длится 350 лет с неделями в один конец, то есть от старта до финиша на Земле проходит 7 веков. Таким образом, «Теллур» за один независимый год проходит один световой год; перемещение во время пульсации происходит со скоростью света, не больше и не меньше. Квантовый предел достигнут, но не преодолен. Понятно, почему по собственному времени корабля пульсация проходит мгновенно: при скорости, равной «цэ», вполне по Эйнштейну время обращается в ноль. В то же время Ефремов указывает, что перемещение «Теллура» происходит в нуль-пространстве. Природу этого противоречия объясняет еще Рен Боз в «Туманности Андромеды»: «Если поле тяготения и электромагнитное поле — это две стороны одного и того же свойства материи, если пространство есть функция гравитации, то функция электромагнитного поля — анти пространство. Переход между ними дает векториальную теневую функцию 0-пространства, которое известно в просторечии как скорость света».

Надо оговориться, что здесь Ефремов, кажется, допускает некоторое противоречие с самим собой или, во всяком случае, некорректность формулировок.

Мгновенный пробой пространства между Землей и неизвестной планетой системы Эпсилон Тукана, осуществленный Мвеном Масом и Реном Бозом, он тоже называет нуль-пространством. Скорость света, таким образом, нуль-пространством являться не может, а является скорее именно теневой функцией нуль-пространства, опущенным в наш четырехмерный мир следствием проходящих в нуль-пространстве процессов. Из реплик Рена Боза явно следует, что понятие нуль-пространства связано с новой метрикой, выходящей за рамки эйнштейновского континуума. Четвертую ось этого континуума, ось временную, Рен Боз называет, грубо говоря, пространственной координатой, причем стремящейся к нулю, поскольку она абсолютно прямолинейна, а не искривлена, как все мировые линии гравитационной вселенной. Здесь уже недалеко до идеи перемещения по прямому Лучу, осуществленному десять лет спустя звездолетом Ефремова «Темное Пламя» в «Часе Быка». «Теллур» же остался паллиативом, он перемещался в обычном пространстве с предельно для данного пространства скоростью — скорость света, — но с локальным временем, стремящимся к нулю. От мгновений, внепространственной переброски материальных тел пульсационный принцип столь же далек, сколь и анамезонно-реактивный, и деритринитационный (Стругацких). Происшедший в конце первой половины 60-х годов быстрый переход от примитивной реактивной космонавтики к разработке способов пространственных перемещений в чистом виде был просто необходим. Этого требовали растущие, усложняющиеся социальные задачи, которые ставила перед собой фантастика. Техническая сторона дела напрашивалась сама собой. Если скорость света является предельной в эйнштейновском пространстве, но зато само это пространство являет собою буквально конгломерат загадок, от физики его до метрики его, самым простым было попытаться, не плодя лишних сущностей, заняться пространством, как таковым. Поэтому вскоре все мало-мальски серьезные перелеты оказались связаны с эксплуатацией свойств пространства, и в первую очередь его свойства менять кривизну. Если предположить наличие в макромире существования более чем трех пространственных измерений (а на эту мысль провоцировало уже то, что для микромира математика строит миры со сколь угодно большим числом пространственных измерений), то возникает соблазнительная возможность. Как плоскость можно сложить через третье измерение и таким образом совместить две точки, расположенные в двухмерном пространстве сколь угодно далеко друг от друга, так, наращивая кривизну эн-мерного пространства, можно совмещать объекты весьма далекие друг от друга в пространстве трехмерном. Наметки этого пути дал Ефремов в «Туманности Андромеды», но там так и осталось непонятным, удалось ли инверторам Рена Боза пробить нуль-канал, или видение Эпсилона Тукана было романтическим бредом Мвена Маса.

Стругацкие с присущим им практицизмом быстро поставили дело на индустриальные рельсы. Трагические события на Далекой Радуге, сопровождавшие разработку нуль-транспортировки, не помешали им уже к 63 году наладить массовый выпуск бытовых нуль-кораблей для широких масс населения. В «Попытке к бегству» дается непревзойденное по простоте и образности описание внемеханического, чисто геометрического (вернее, космометрического) звездного перелета. «Пространство вокруг Корабля скручивалось все туже. Стрелка остановилась. Эпсилон-деритринитация закончилась, и Корабль перешел в состояние Подпространства. С точки зрения земного наблюдателя он был сейчас «размазан» на протяжении всех полутораста парсеков от Солнца до ЕН 7031. Теперь предстоял обратный переход». Кстати сказать, частичное совпадение терминов, описывающих операцию перемещения (сигма-деритринитация в «Возвращении» и эпсилон-деритринитация в «Попытке к бегству»), лишний раз указывает, что Д-принцип также был основан на эксплуатации свойств метрики пространства, но на досветовом уровне.

Дальность в 150 парсеков, как явствует из текста, является почти предельной для звездолетов этого типа. Впрочем, можно предположить, что это предельная дальность лишь для одного, отдельного шага (аналог пульсации). Вспомогательный привод, обеспечивающий взлет и посадку на планеты, надо полагать, гравигенный; перегрузок нет, нет никаких явлений, сопровождающих реактивное движение, герметичность на старте не требуется, и даже люк Антон просит закрыть лишь потому, что в рубке сквозняк. Ясно, что вести такой звездолет не сложнее, чем в наше время — автомобиль. Профессиональная космонавтика с ее романтикой преодоления чисто физических и моральных перегрузок отмирает. С этого момента у Стругацких развязаны руки для серьезной литературы. Они получили все возможности для моделирования этических проблем, возникающих при соприкосновении людей коммунистического общества (читай: людьми, которые все проблемы решают по совести и с умом) с рассыпанными по Галактике социумами различных типов. Это проблемы как первого рода — возникающие непосредственно при контакте, так и второго — возникающие как следствие контакта в самом человеческом обществе Земли. Но развитие транспортных средств, обеспечивающих соприкосновения, с этого момента у Стругацких замирает.

Романтичный и слегка высокопарный Ефремов рисует, в общем-то, аналогичный акт с мрачноватой грандиозностью. Он не мог расстаться с мыслью о том, что полет — уже сам по себе героизм и требует от человека предельной концентрации физических и моральных сил. Правда, зато в отличие от сверхсветовой мотоциклетки Стругацких каравелла Прямого Луча у Ефремова в один переход преодолела несколько тысяч световых лет.

В «Часе Быка» на перемещение «Темного Пламени» вновь сказывается сильнейшее влияние милый сердцу Ефремова образ скольжения по лезвию бритвы, между двумя крайностями, которых равно следует избегать. Ефремов резко усложняет структуру пространства. С его высот домашний космос Стругацких выглядит инфантильным примитивом. Пространство, по Ефремову, не просто искривлено. Оно имеет спиралевидную структуру. Путь светлого луча искривлен в трехмерном пространстве не только вблизи больших масс и не только относительно ускоренных систем координат; прямого в обычном пространстве нет вообще, а то, что мы воспринимаем как прямое, является на самом деле спиралью, причем скрученной весьма туго. Свет от источника уходит, разматываясь по этой спирали. Подобная структура обусловлена взаимопроникновением и взаимодействием, взаимоперехлестыванием мира и антимира (Шакти и Тамаса, по терминологии Ефремова). По «Туманности Андромеды», один из них является функцией гравитационного, другой — функцией электромагнитного поля. Нуль-пространство есть граница между мирами, где взаимно уравновешены и нейтрализованы полярные точки пространства, времени и энергии. Звездолет, проникший в нуль-пространство, как бы проворачивает вокруг себя мировую спираль. «…Звездолет прямого луча идет не по спиральному ходу света, а как бы поперек его, по продольной оси улитки, используя анизотропию пространства. Кроме того, звездолет в отношении времени как бы стоит на месте, — разъясняет Ефремов, — а вся спираль мира вращается вокруг него…»

Если попытаться дальше осмыслить метафору Ефремова и снять бесконечные «как бы» в приведенном разъяснении, придется предположить, что нуль-пространство есть точка оси эн-мерного вращения биполярного космоса; трехмерные проекции расстояния от этой точки до любой точки Вселенной (и антивселенной, естественно) равны, причем равны нулю. Тогда придется предположить, что перемещение в нуль-пространстве просто невозможно; попасть в него можно из любой точки пространства, а точка выхода определяется не движением, а лишь сверхточной ориентацией замершего на оси мира («размазанного», пользуясь выражением Стругацких, уже не на расстоянии между двумя объектами, а по всем двум вселенным сразу) звездолета в эн-мерном нуль-пространстве. Косвенно на последний факт указывает одна фраза из того же «Часа Быка»: «Звездолет скользил в нуль-пространстве лишь короткое время, затраченное на повороты после выхода и на выходе». Таким образом, в ефремовском нуль-пространстве движения нет, но есть ориентация. Она сопряжена со смертельным риском. Бесконечное множество направлений, ведущих в бесконечное множество точек гравитационной Вселенной, само по себе достаточно осложняет космогацию, но оно вдобавок произвольно перемешано с бесконечным множеством направлений, ведущих в бесконечное множество точек вселенной электромагнитной. Соскальзывание в мир Тамас было необратимым и безвозвратным; для Тамаса Ефремов вводит понятие «абсолютно мертвого вещества». «Точность расчета, — объясняет Ефремов, — для навигации подобного рода превосходила всякое воображение и не так давно еще считалась недоступной».

Теперь и для Ефремова проблема межзвездных перелетов отпала. Короткое напряжение — и можно целиком сосредоточиться на проблемах ранга «соприкосновения», которые в «Сердце Змеи» играли еще чисто вспомогательную роль, гуманизирующую перемещение, а в «Часе Быка» уверенно выдвинулись на первый план. Как и у Стругацких, проблематика соприкосновения определяется конфликтом людей коммунизма с альтернативным социумом. Интересно, что у обоих классиков, заложивших основы семантики фантастического мира, можно проследить поразительное сходство между уровнем развития межзвездных коммуникаций и уровнем развития общества. Причины этого разъяснились ранее, когда речь шла о функции фантастики как выразителя долгосрочных социальных заказов, выразителя непроизвольного, но от этого еще более объективного. В зависимости от того, хочет ли писатель сосредоточиться на проблеме перемещения или соприкосновения, он выбирает менее совершенный или более совершенный корабль; в менее совершенном корабле конфликты будут происходить между членами экипажа, значит, если они способны конфликтовать из-за трудностей перемещения, общество, породившее их, еще не вполне совершенно; в более совершенном корабле конфликты будут происходить между экипажем и альтернативным социумом, и чтобы их сделать как можно более рельефными, общество, породившее экипаж, должно быть как можно более совершенным. Однако мотивация писателя, его «кухня», его задачи выпадают из поля зрения, и остается лишь жесткая зависимость. Субсветовая релятивистская космонавтика — ранняя фаза развития коммунизма, возможно, даже внепланетного. Паллиативная космонавтика — промежуточная фаза развитого коммунизма, цели полетов из естественно-научных становятся социально-этическими, происходят первые контакты с альтернативными социумами, пока еще весьма поверхностные. Абсолютная (надпространственная) космонавтика — предельно воображаемый расцвет коммунизма и коммунистической этики, серьезные и конфликтные контакты с альтернативными социумами, приводящие к этическим проблемам первого и второго рода. Ясно, повторяю, что для писателя последовательность была противоположной. В зависимости от того, до какой проблематики он «дозрел», он выбирал себе коммуникативный антураж. Однако устойчивость связей между антуражем и проблематикой и их одинаковость у обоих корифеев привели к тому, что антураж этот приобрел знаковый характер. Уровень развития межзвездных коммуникаций стал для последующей НФ однозначной характеристикой уровня и состояния общества. Например, по тургеневской фразе «имел деревеньку в душ 70» любой мало-мальский образованный читатель сразу может понять, что речь идет, во-первых, о России, во-вторых, о России дореформенной, а в-третьих, скорее всего и Крымская кампания еще не началась. Точно так же по одной фразе, например, Рыбакова «Гжесь ушел в первую Звездную» любой читатель НФ сразу чисто инстинктивно соображает, что речь идет скорее о начале второй половины XXI века, общество еще не совершенно, пестрит родимыми пятнами социализма и даже, возможно, капитализма. А по одной фразе, скажем, Балабухи: «они вышли из аутспайса и потянули на планетарных» тот же читатель столь же непроизвольно решает, что дело происходит по меньшей мере в веке XXII, все люди один другого благороднее и назревает конфликт лучшего с еще более лучшим.

Пожалуй, наиболее интересную попытку вырваться из этого двускатного ущелья предпринял еще в 60-х годах Сергей Снегов. Но у него были на то особые причины; к чести его, попытка была предпринята отнюдь не со специальной целью придумать нечто такое, что до него не было. Замечательно то, что, как и должно быть в по-настоящему художественном произведении, принципиально новый тип сверхсветового корабля возник непроизвольно (хотя, когда идея возникает, нет ничего приятнее, чем продумывать ее, подбирать обеспечивающую «белый шум» терминологию и т. д.), просто потому, что перед писателем стояла принципиально новая художественная задача. Во-первых, нужна была сверхсветовая космонавтика, близкая к абсолютной. Во-вторых, нужно было, чтобы сверхсветовой корабль перемещался в обычном пространстве, чтобы было движение, а не космометрическое перемещение, чтобы метрика пространства не менялась (впоследствии этот корабль сам должен был оказаться бессильным против машин метрики пространства). В-третьих, он должен был служить не просто средством перемещения или соприкосновения, но средством активного, силового воздействия на окружающий мир, средством реконструкции трехмерной Вселенной. В-четвертых, поскольку ему предстояло оказаться вовлеченным в грандиозные боевые действия, а от людей развитого коммунизма трудно ожидать, чтобы они вооружали свои корабли каким-либо специально придуманным сверхоружием, движитель корабля, будучи средством реконструкции Вселенной, должен был иметь возможность попутно стать мощным оружием. И в-пятых, как мне кажется, у Снегова была своя, отличная и от бытовой стругацковской, и от мореходной ефремовской, эстетика перемещения. Чего стоят, например, фраза из первого тома романа «Люди как боги»: «Тонкой пылевой стежкой вьется в Персее след нашего звездолета»!

Так возникли аннигиляторы Танева, способные уничтожить пространство, превращая его в вещество, и наоборот. Скорость света, по Снегову, действительно является предельной скоростью, возможной в физическом пространстве. Но если пространство перед кораблем вычерпывается достаточно быстро, корабль будет проваливаться в открывающийся канал быстрее, чем свет.

В этой идее, видимо, нет ничего, прямо противоречащего современному состоянию науки. Концепция материальности пространства ведет свою генеалогию еще от эфира. Дирак предполагал возникновение элементарных частиц из абсолютного вакуума, являющегося их нейтральным скоплением. Наконец, Хойл, стремясь объяснить постоянную плотность Вселенной в ситуации разбегания Галактик, вводил понятие спонтанного творения вещества пространством (в «одном ведре пространства» создается один атом водорода в 20 млрд. лет). Таким образом, перекачка впереди лежащего пространства назад в форме вещества не является вопиющим абсурдом. Симптоматично другое. Двигатель Снегова, призванный активно воздействовать на космос, а не просто перемещать экипаж и грузы, впервые в истории русской межзвездной космонавтики оказался экологически настораживающим. Писатель, разумеется, вовсе этого не имел в виду и не хотел. Напротив, возможность создавать вещество где угодно и перекраивать планетные системы так, как это нужно людям, творить планеты там, где в них возникла необходимость, — это большой плюс по сравнению с чистым перемещением. Но это же и минус. Здесь мы видим в чистейшем, безукоризненным и всеохватывающем, как элементарная алгебраическая формула, виде тот факт, что всякое воздействие, придуманное с благороднейшими побуждениями (если придумано оно объективно, не придумано, а продумано во всей совокупности действий своего механизма), есть палка о двух концах. Оно принципиально не может воздействовать только положительно. Можно указать много негативных последствий запыления пространства и его «выедания» аннигиляторами Танева при массовых рейсах, но достаточно сказать об одном-единственном: раньше или позже сами рейсы по наиболее общеупотребительным трассам станут невозможны, так как количество вещества в пространстве, заглатываемом аннигиляторами, превысит предельно допустимую плотность, и аннигиляторы просто начнут захлебываться, «давиться» пылью. Назреет необходимость в очистных кораблях, которые будут барражировать трассы и превращать пыль обратно в пространство.

Эксперимент Снегова, несмотря на это, закончился стопроцентной удачей. Но только для него самого.

Эффект трансформации пространства в вещество и обратно именно в силу комплекса следствий, обязательно вытекающих из него, во многом определял сюжет. Но повторять специфический сюжет Снегова, к счастью, никто из эпигонов не решился. Перемещение в гиперпространстве может совершаться с какой угодно целью, оно не накладывает никаких обязательств на перемещаемых; полет на «пространственном инверторе», который может быть средством реконструкции, может быть оружием, и вдобавок обладает конечной, хоть и в тысячи раз превышающей световую, скорость, накладывает на последующее поведение летящих массу обязательств; они должны пользоваться им как оружием, должны пользоваться как средством реконструкции, должны лететь долго и что-то делать, о чем-то думать и говорить во время полета. Если эти обязательства не исполняются, подобное средство передвижения просто не нужно, экономичнее и проще вернуться к традиционному гиперпространству, ничего не требующему от космонавтов. Поэтому полифункциональный аннигилятор Танева устойчивой семантической единицей мира фантастики не стал. Подытоживая, можно сказать, что с массовым переходом НФ от проблем перемещения на проблемы соприкосновения развития средств галактического транспорта прекратилось. Образная и функциональная системы коммуникативного антуража сложились, и не следует думать, что новые типы кораблей не появляются потому, что фантасты стали меньше интересоваться наукой. Во-первых, наука с 60-х годов не подсказала практически никаких принципиально новых ходов. Во-вторых, даже если такие подсказки будут возникать, их услышат лишь тогда, когда они окажутся в состоянии обеспечить написание не новой техники, а нового образа перемещения, и услышат лишь те, кому в силу их какой-либо специфической художественной задачи понадобится именно этот новый образ.

1987,

Ленинград

Кот диктует про татар мемуар

Эта история началась в январе восемьдесят шестого. В тот год я кончал университет — и на каникулах пятого курса написал исходный вариант повести «Доверие». Год спустя, после доработок и правок повесть была закончена. Очень гордый, я совершенно безоглядно давал ее читать всем, кому мог. В ноябре семьдесят седьмого повесть обсуждалась на семинаре фантастов, которым руководил тогда (и по сию пору руководит) Борис Натанович Стругацкий; обсуждали ее бурно, но на этом бы все и кончилось. Однако не кончилось.

В семьдесят восьмом в Ленинград приезжал известный любителям фантастики Юрий Илков из Болгарии, замечательный тогдашний болгарский фэн. Мы очень хорошо пообщались, съездили в Комарово, где я с помощью Евгения Павловича Брандиса познакомил Юру со вдовой Ивана Антоновича Ефремова (оба они жили в это время в Доме творчества писателей) — и, уезжая, Юра обещал на будущее лето пригласить меня в Болгарию. И пригласил. И компетентные товарищи меня даже в Болгарию не выпустили.

В конце октября того же года я улетал в Москву, работать в столичных библиотеках. В портфеле моем была разноязыкая картотека книг, которые надлежало в Москве найти и прочесть. Лежали там машинописные куски переводов любезного моего уголовного кодекса династии тан, наброски статей…

В тот день в рейсы можно было проносить автоматы, бомбы, пушки. Ко мне сбежалась чуть ли не вся охрана. Безо всяких объяснений портфелишко мой был досмотрен, милиция наугад читала мои страницы, рылась в картотеке и пыталась разбирать английские, французские и даже китайские выходные данные… Увы, крамолы не нашлось.

То был второй звонок. Возможно, он прозвенел случайно. Просто совпало так. Но я уже чувствовал себя обложенным.

Поэтому, когда двое-трое коллег по востоковедению, до той лоры вполне равнодушные к моим литературным потугам, как-то очень одновременно стали спрашивать, нет ли у меня чего новенького почитать, я с трудом стал приучать себя говорить «нет».

Чуть позже я сделал одно исключение. Как оказалось, мой научный руководитель был в курсе этих сгущавшихся дел — и гораздо более меня, вероятно; насколько я понимаю, ему впрямую пришлось меня отстаивать тогда. Однажды он в лоб сказал: «У тебя, говорят, антисоветская повесть есть, а я и возразить не могу. Дай посмотреть». Через несколько дней он вернул мне папку с «Доверием», пробурчав нечто вроде: «Совсем с ума посходили…» Благодарность моя ему неизбывна.

Летом восьмидесятого вероятностная вилка моего будущего выглядела так: либо в ближайшие месяцы я сбацаю диссер, блистательный во всех отношениях, и до окончания истекавшего в ноябре срока аспирантуры хотя бы предзащиту пройти — и тогда еще можно будет как-то рыпаться дальше, либо по истечении срока вылечу из института, как пух от уст Эола. Причем никто мне этого впрямую, упаси бог, не говорил. Это как бы в воздухе висело.

Предзащита прошла, должен отметить для полной ясности, весьма триумфально; мой руководитель цвел, а один из самых одаренных китаеведов, участвовавших в процедуре, сказал с искренней радостью за меня: «На вашем месте, Слава, я завтра же ударился бы тако-ой загул…» Блистательный специалист по дипломатическим ритуалам средневекового Китая не подозревал, что у меня назавтра другие планы.

Назавтра меня вызвали в административный корпус Академии наук, но о делах научных и бытовых даже разговаривать не стали. «Тут еще один товарищ хотел с вами побеседовать».

Вполне интеллигентный и корректный человек, всего-то лет на десять старше меня (мне тогда было двадцать шесть), пригласил меня в черную «Волгу», и от знакомой с университетских времен набережной мы покатили в неведомую бездну.

А прикатили в райотдел КГБ. Это было совсем рядом с метро «Чернышевская», этажом выше над тогдашним комитетом комсомола.

Беседовали со мой то двое, то один, то опять двое по модели «добрый и злой». Добрым был привезший меня товарищ, злым — видимо, его начальник. Он нашвыривал резких фраз и обвинений, затем ненадолго выходил по каким-то другим делам, тогда добрый начинал хотеть мне помочь и задавал конкретные вопросы.

Оказалось, повести они не читали. Содержание им было известно из полученной телеги (или телег — они несколько раз специально подчеркивали, что получили несколько сигналов и из института, и из семинара фантастов; стандартный ход, заставляющий «пациента» подозревать всех и ощущать полное одиночество). Судя по их репликам и вопросам, в телеге повесть была представлена куда более крамольной, чем она была на самом деле.

Быстро сделалось понятно, что их не только повесть интересует. Время от времени, по возможности неожиданно, «злой» наугад пулял в белый свет. При удачном попадании такие залпы должны производить сильнейшее впечатление — но тут получался пшик. Скажем, Белла Григорьевна Клюева, делавшая в 60-х годах всю НФ в «Молодой гвардии», опубликовавшая там в ту пору почти всех Стругацких, ведшая знаменитую Библиотеку современной фантастики… Нас познакомили с нею еще в семьдесят пятом — совершенно замечательная женщина. И вот идет нудный разбор вопроса, почему силы охраны порядка при коммунизме называются в моей повести Службой Спокойствия, понимал ли я, что аббревиатурой здесь оказывается всем известное и понятное СС — и вдруг обухом, ни с того ни с сего: «Клюева помогала вам переправлять ваши рукописи за рубеж?»

Интересовала их и моя личная жизнь. «С родителями вашей подруги у вас идеологические расхождения? Вы пытались вести в их семье антисоветскую пропаганду?»

Особо и многократно вставал вопрос о тогдашнем семинаре художественного перевода с восточных языков. Его создал и до самой своей безвременной смерти возглавлял Борис Борисович Вахтин, китаевед и писатель, личность весьма яркая и, что называлось: крутой диссидент. Его «Дубленка» только что вышла тогда в известном «Метрополе», его «Солдат и фрау» с выражением читали по вражьим голосам; и вот автор сих произведений, со всеми, от Окуджавы до Максимова, лично знакомый, еще и молодежь вокруг себя собирает, а с ним в одном институте работаю, в одном помещении сижу! Два антисоветских литератора бок о бок — и притом я в семинар к Вахтину не хожу, в гостях не был ни разу и вообще в сколько-нибудь плотном общении не замечен… Это что значит? Это значит: общение наверняка конспирируется!

Вот на этом они землю рыли. Подпольная группа писателей, резидент голубых кровей и вербуемый сопляк, возможно, не один — это же очередной звездочкой пахло!

Каких только вопросов мне не задавали про вахтинский семинар в целом и по отдельности!

И опять пустышку вытащили мои собеседники. Зарубеж мне, по моей наивности, и даром был не нужен, там жили одни эмигранты, которых я, до мозга костей советский мальчишка, не уважал; а на семинар Вахтина я не ходил просто потому, что мне это было неинтересно.

Тогда так. «Сколько экземпляров повести вы распечатывали?» — «Четыре», — честно, как дурак, ответил я. «Все у вас дома?» — «Да», — неизбежно соврал я, смутно вспомнив, что за изготовление клеветы Родина дает в ухо один раз, а вот за распространение оной клеветы — уже три раза, и когда скорчишься, добавляет по почкам. «До вашего дома — сорок минут, — сказали мне. — Если вы и впрямь не распространитель, привезите нам через два часа все четыре экземпляра. А если привезете не четыре экземпляра, или если не уложитесь в срок — значит, их у вас дома нет и вы нас обманули».

Как метался я, пытаясь шустро добыть два находившихся у друзей текста, — это отдельный Хичкок. Одного читателя никак не было дома — это была моя еще школьная учительница математики, имя которой я много лет спустя увековечил, как сумел, в романе «Человек напротив». Помню, я чуть не плакал от бессилия, трезвоня ей в дверь. Другая, знакомая по институту востоковедения — с ней я по телефону договорился о встрече на «Чернышевской» точно на то время, когда мне надлежало с полным собранием хул под мышкой идти обратно сдаваться, — вообще не появилась; она, наверное, решила, что я как-то с нелепой суетливостью свиданье ей назначил, и, как часто делают женщины, согласилась и тут же забыла. Она-то как раз в семинаре Вахтина была звездой и вела себя, как звезде полагается. Уже чуть ли не за полночь я дозвонился до ее мужа и вновь помчался через весь город, от Политеха до Ветеранов, и муж вынес мне к метро недостающую четвертую папку…

А ведь надо было еще как-то это всё скрывать от родителей, чтобы они не волновались… Именно с тех пор я из дому не выхожу без валидола в кармане, лучше даже в нескольких — куда дотянешься.

К литературоведам в штатском я поплелся назавтра с самого ранья, ожидая чего угодно, вплоть до ареста.

Меня пожурили сурово. Потом погнали вон и вцепились в текст. Назначили мне явиться завтра для продолжения беседы.

Явившись, я сразу понял, что их разочаровал. «Не фонтан, — тоном великого критика сообщил мне «добрый». — Сюжет рыхлый, мотивации неубедительные…» Чувствовалось, что нужного им, ожидаемого ими градуса крамолы они не нашли. По доносу, похоже, получалось куда круче. Не светят звездочки…

Но что же — зря работали? Опять пустышка? Такого быть не может. «Вы у меня давно на примете, — в одной из бесед сообщил мне «добрый» и совершенно нежданно для меня на память стал цитировать строфу за строфой из «Песенки стукача», которую я написал еще на четвертом курсе (о студенчество! модели поведения, стандартный эпатаж… что я реально-то знал тогда о стукачах!), несколько раз певал на общежитских вечеринках и ко времени аспирантуры уже сам забыл давно и благополучно. «Не для корысти я служу, а ради дела. Чтоб сладко спалось в Мавзолее Ильичу, чтобы звезда Кремлевская горела — стучу, стучу, всегда стучу, на всех стучу…»

Именно тогда я впервые посмотрел на «доброго» с сочувствием: какой ерундой серьезный человек вынужден забивать себе голову по долгу службы! Стишата-то слабые!

Мне предложили добровольно сдать все четыре экземпляра (чтобы они не попали к нашим идеологическим врагам и не дали им лишний козырь), собственноручно написать об этом просьбу и в ней дать принципиальную оценку повести и итогов ее обсуждения на семинаре.

Эти три странички я писал, наверное, часа два.

Самым отвратительным был, конечно, пунктик об итогах обсуждения. Тут надо было воистину между струйками проскочить, как Микоян в анекдоте. Чтобы семинар не выглядел рассадником антисоветчины, надлежало напирать на то, что повесть там не понравилась и подверглась критике — и я припоминал реальную критику, памятуя, что мои здешние собеседники в какой-то мере наверняка знают, что за претензии предъявлялись и кем. Но чтобы объяснить, почему фантастическая общественность сама не вправила мозги начинающему антисоветчику Рыбакову и вывести ее из-под подозрений в пособничестве, я, с другой стороны, напирал на то, что вся критика лежала в чисто литературной плоскости; повесть, мол, не нравилась чисто художественно (опять-таки: сюжет рыхлый, мотивации неубедительные), и не боле того. Особо, чтобы хоть как-то отвести возможный удар от руководителя семинара (я все эти дни маниакально боялся кого-нибудь подвести), пришлось высасывать из пальца уже окончательную ахинею: будто после заседания Борис Натанович отвел меня в сторонку и приватно (оттого и свидетелей нет, так что удостовериться, было сие или не было, невозможно; хотите — верьте, хотите — проверьте) поведал, будто я, сам того не желая, написал двойственную вещь, которая может быть ПРИ ЖЕЛАНИИ истолкована как идеологически вредная; поэтому он посоветовал мне повесть кардинально переработать, но в связи с работой над диссертацией у меня до литературных пустяков просто руки пока не дошли…

Судя по дальнейшему течению жизни, мои маленькие и вполне наивные хитрости (у моих собеседников я был, наверное, сотым, тысячным перепуганным юнцом; а они у меня, что называется, были первыми) увенчались успехом. То есть не думаю, что я проявил себя таким уж Штирлицем и обвел опытных работников вокруг пальца; скорее, мое поведение просто вполне уложилось в потребный для данной ситуации канон. Формальности были соблюдены, и даже вранье мое было надлежащим. В конце концов, моим «доброму» и «злому» после того, как группа антисоветских литераторов не нарисовалась, все это тоже стало до лампочки. Не звери же они были, в конце концов. Профилактика проведена, клиент понял и осознал, выгораживает себя и окружающих, трусы мокрые… Все хорошо.

Видимо, в тот же день администрация нашего института была уведомлена, что Рыбаков отнюдь не контрреволюционный гений, а вполне управляемый щенок. Администрация затем повела себя в высшей степени лояльно. После такой встряски, даже при отсутствии явных претензий со стороны органов, большинство начальников в восьмидесятом-то году на всякий случай послало б меня подметать зубной щеткой Средне-Выборгское шоссе. Но востоковеды — это вам не хухры-мухры, иероглифы бы делать из этих людей… Меня все-таки взяли на работу. Безо всяких кривых рож.

Но на этом история не кончилась.

С «добрым» мы беседовали об искусстве еще дважды. Первый раз — летом восемьдесят четвертого. Уже почти готов был сценарий фильма «Писем мертвого человека», и «добрый» слышал звон. «Вы теперь увлеклись кино?» — «Да, писал сценарий об атомном конфликте…» — «Боевичок?» — «Нет, что вы. Фильм серьезный, антивоенный». — «Пацифистский», — презрительно заключил «добрый».

Вторая встреча произошла год спустя, в пятый месяц эры Горбачева, и длилась недели полторы. Я до сих пор не знаю, как ее интерпретировать.

«Добрый» неожиданно позвонил мне домой и попросил о свидании. Поговорив по старой дружбе о том о сем (очень интересно и нелицеприятно высказавшись, например, о романе и фильме «ТАСС уполномочен заявить»), он вдруг спросил, когда и по чьему наущению я отправил в Президиум Академии наук жалобу о том, что меня зажимают и не пускают на стажировку в Китай.

Мне лишь икнуть оставалось. Кто меня знает — тот поймет: где кляузы, а где я; кто не знает — все равно не поверит, если я начну рассказывать, что подобное поведение мне просто в голову прийти не могло. Но дело было хотя в том, что я в Китай и не рвался. Мне хватало работы с переводом имеющегося у меня под рукой громадного текста. Я домосед. Я замкнут и необщителен. Стрессы погружения в абсолютно чуждую среду — да хоть приплачивайте, я из города Ленина ни ногой!

А кроме того, и обижаться было не на что, в ту пору и никто из наших не ездил, столпы востоковедения бились годами…

Нет, писали, настаивал «добрый». Это очень плохо, потому что нынешний куратор вашего института очень враждебно к вам настроен, он за это письмо ухватился и вовсю под вас копает, он вас в порошок сотрет, и только я могу вас спасти. Но вы со своей стороны…

Уже ясно, правда?

Нет, сказал я.

«Добрый» ушел, обещав позвонить.

И звонил. И убеждал. «Мы вас выведем на диссидентов. Если у вас нет новых вещей — поработаем вместе и напишем настоящую антисоветчину. У вас же все возможности есть! Вот к вашему Лопушанскому скоро приезжает из-за рубежа специалист по творчеству Тарковского, лично знает многих эмигрантов. Было бы очень неплохо, если бы вы смогли присутствовать при их беседах…»

О Господи…

А ведь я чуть было не согласился.

Отнюдь не страх заставил колебаться — хотя страху были полные штаны. Отнюдь не соблазн каких-то новых возможностей и привилегий, по слухам, положенных в нашей стране подонкам. Хуже.

Органическая способность решительно говорить «нет».

Ведь живой человек просит! Так просит! Ему это нужно! Я же его унижаю тем, что раз за разом отказываю! У него же, наверное, из-за этого могут быть на работе неприятности!

А «добрый», вероятно, считал, что у меня поджилки уже в достаточной мере трясутся — и пора подсекать.

Последнее наше свидание происходило в каком-то из кабинетов управления балета на льду, рядом с нашим институтом. «Добрый» был решителен: «Чтобы вывести вас из-под удара, мне пришлось сказать, что мы с вами уже сотрудничаем. Конечно, фигурировать вы будете не под своей фамилией. Как отчество вашей матери? Константиновна? Вот вы будете Константинов».

Я понял — шутки кончились.

«Вы слишком много на себя берете», — сказал я.

«И все-таки подумайте еще раз хорошенько. У вас в институте скоро переаттестация научных сотрудников. Вы уверены в себе?»

Последнее слово осталось за ним. А значит, и неопределенность осталась. Мы разошлись, а через минуту я бросился за ним. По привычному, почти родному переулку, где чуть ли не каждый день ходишь взад-вперед по совершенно иным, мирным, бытовым делам… Надо было ставить точку. Есть у меня такое свойство: тактично, беспомощно отступать, пока не почувствуешь лопатками стену — а потом грудью бросаться на любой штык, не рассуждая.

«Добрый» куда-то звонил из автомата. Он заметил меня, и я глупейшим образом попытался спрятаться за угол — мне хотелось подойти, когда он уже выйдет из будки, не хотелось ему мешать, маяча рядом…

Отчетливо помню, что, когда он вышел, я произнес внятно и раздельно, будто что-то втолковывая докучливому ребенку: «Я не завербовался».

А он ответил что-то вроде: «Очень жаль».

Еще одно продолжение имело место в ноябре восемьдесят шестого года. Перестройка находилась, возможно, в лучшей из своих фаз: кровь еще не лилась, республики, края, области и микрорайоны еще не начали, как тараканы, разбегаться по углам, в магазинах еще кое-что было — но воняющие убоиной идеологические табу начали слетать одно за другим. То опираясь на черновики, то работая наново, я написал другую повесть «Доверие», которая и была уже опубликована наконец в журнале «Урал» в январе восемьдесят девятого. Этот текст и стал каноническим.

Но рукописи и впрямь не горят!

В университетские времена я дружил с одной девушкой с нашего курса, тоже китаисткой. С большим пиететом она относилась к моим тогдашним писаниям, и я дарил ей четвертые, а то и пятые, совсем слепые, экземпляры. Сам уж не помнил, что дарил… Кончилась учеба, она вернулась в свой Львов, некоторое время мы переписывались, а потом и переписываться перестали…

Поздно вечером — частый телефонный трезвон. «Але?» — «Привет, это Ира. Помнишь?» — «Еще бы!» — «Завтра мы с мужем уезжаем». — «Чего? Куда это?» — «Пока как бы в Израиль, потом попробуем в Штаты».

Я так обалдел, что, верно, только через полминуты нашелся ответить: «Черт. Все порядочные люди разъедутся, останутся одни гады — тогда мы на вас точно нападем, вам же хуже будет».

«У меня много твоих рукописей. Мне будет очень жаль с ними расставаться, но я не хочу тащить их через границу и таможню, боюсь, у тебя могут быть неприятности».

Через пару недель я получил две объемистые бандероли. Чего там только не было! Дарил — и забывал…

Там было «Доверие»! Тот самый, полудетский антисоветский вариант! Он все-таки уцелел!

Я тоже уцелел.

Не так давно — в восемьдесят седьмом, когда мне исполнилось тридцать три, — я написал маленькое стихотворение, которое так и назвал: «День рождения». Вот такое.

Я слышу, как я умираю.

Как кровь течет куда-то вбок.

Как плющит плечи потолок

И как нога скользит по краю.

И нет тепла, и нет простора

Еще не гроб, но как бы морг.

Я много бы, наверно, мог.

Когда бы не чужая шпора.

Как рано, господи, как рано,

Как не туда и как не так

Меня погнал ездок-дурак

И на прицел взяла охрана.

1989,

Ленинград

Фантастика: реальные бои на реальных фронтах

Сейчас, когда, по мнению одних, мы находимся в успешном разгаре перестройки, а по мнению других, ничего существенного, кроме словесной (да еще, увы, огнестрельной) трескотни, не происходит, многие невольно задаются закономерным вопросом: насколько в итоге этих усилий, или этих уверток, мы стали ближе к будущему? О будущем вольно или невольно, мрачно или радужно, думают все. Не может человек жить и не думать о том, что ждет его завтра, а его детей — послезавтра. Кто может — тот не человек. И сама постановка вопроса некорректна, потому что к будущему мы чрезвычайно близки всегда. В сущности, мы и есть будущее. Но в различных людях созревают совершенно различные его варианты.

Будущее — это сложная сумма сегодняшних желаний и поступков. Еще Энгельс в письме Блоху писал: «История делается так, что конечный результат всегда получается от столкновения множества отдельных воль. Имеется бесконечное количество пересекающихся сил, и из них… выходит одна равнодействующая — историческое событие. Ведь то, чего хочет один, встречает противодействие со стороны всякого другого, и в результате получается нечто такое, чего никто не хотел». Как же добиться того, чтобы результат желаний, стараний и жертв не оказывался раз за разом неожиданным для всех? История демонстрирует лишь два способа объединения усилий. Один — принуждение. Воля многих обманом и насилием подчиняется воле одного или нескольких, причем эта последняя не нуждается ни в разъяснениях, ни в доказательствах — она лишь доводится до общего сведения в виде фирманов, ордонансов или циркуляров. Чем лучше удается наладить такое объединение, тем быстрее накапливаются ошибки (низы врут верхам об успешном исполнении, поскольку никакая другая информация наверх не проходит, затем верхи отдают новые приказы, исходящие из того, что прежние успешно исполнены, низы врут еще пуще, и в итоге никто никого не способен скорректировать) и тем быстрее, после кратковременного всплеска могущества и упоения иллюзорным единством, весь механизм распадается. Другой — убеждение. Множество индивидуальных воль приблизительно на равных взаимодействуют друг с другом, и те из них, которые наиболее соответствуют реальной ситуации и оптимальному пути ее развития, оказывают решающее влияние на направленность той равнодействующей, о которой писал Энгельс. Чем лучше удается наладить такое объединение, тем быстрее устраняются возникающие ошибки и тем динамичнее, после более или менее кратковременного разброда и преодоления синдрома «лебедя, рака и щуки», совершенствуется и гуманизируется весь механизм.

Единственный не приводящий к трагедиям способ осуществления желаний, затрагивающих других людей, — это честно рассказать или написать о них так, чтобы эти другие захотели того же, чего хочешь ты. Мы знаем это из личной бытовой практики. Невозможно сколь-либо долго манипулировать ближним, заставляя его поступать не в его интересах, а в интересах манипулирующего — рано или поздно, но осуществленное путем обмана насилие вскроется, и навсегда наживешь себе врага. Но это же верно и в практике социальной. У государств слишком велик соблазн заставлять своих подданных хотеть не того, что самим подданным нужно, и объявлять их, подданных, собственные желания антигосударственными и, следовательно, в конечном счете пагубными для самих же подданных. Однако как раз в конечном-то счете все обстоит наоборот. В конечном-то счете обман, если он был, и здесь вскрывается. Самые страшные исторические катаклизмы происходят именно тогда, когда государство ухитряется нажить себе врага в лице своего народа.

Проблема осложняется, конечно, тем, что далеко не все желания подданных конструктивны. Они вполне могут быть и эгоистичными, и нечистоплотными, и даже преступными. Но наказывать по уголовному кодексу преступное желание, пока оно еще не вылилось в преступное действие, вряд ли возможно — хотя бы потому, что не все желания высказываются вслух (и именно преступные содержатся в тайне чаще всего). Борьба с действительно пагубными намерениями может проводиться только путем воспитания. Воспитание же, помимо прочего, заключается в непредвзятой, искренней, эмоционально действенной демонстрации последствий, к которым могут привести те или иные желания и воли, если сумеют реализоваться.

Из всего этого следует, в частности, то, что в государстве, которое сознательно и всерьез стремится к лучшему будущему своих граждан (не по принципу «щас я вас облагодетельствую — только не пищать!», а по принципу «давайте наконец будем жить по-человечески»), литература, посвященная воспитанию способности думать о будущем, должна быть одним из наиболее уважаемых видов искусства. И действительно, расцветы советской фантастики приходятся как раз на периоды «прорывов» в будущее — на двадцатые и на шестидесятые годы.

В это время, как известно, расцветала и вся литература. В периоды застоя закисала тоже вся литература. Именно когда назревает кризис, все валится из рук и никто толком уже не знает, что и зачем делается, принято объявлять, что, мол, хватит болтать и пора, наконец, самоотверженно делать дело. Как говорил, кажется, Киров, «время спорить прошло, настало время работать». В подобные времена все искусство насильственно ориентируется на воспевание простых — ломовых и гужевых — добродетелей. Всякая же непредвзятая попытка рассмотреть последствия претворения этих добродетелей в жизнь, неизбежно приводящая к выводу, что результаты искренней самоотверженности и непоказного трудолюбия, как правило, валятся в какую-то прорву, не давая плодов, не приближая к светлому будущему никого, — такая попытка рассматривается как пораженчество, очернительство, подрывная деятельность, надругательство над лучшими качествами народа. Фантастика же оказывалась наиболее хрупкой из-за ее неразрывной связи с будущим, из-за того, что она в принципе не могла укрыться в анализ разрешенных к анализу нынешних и прошлых проблем, а просто-таки обречена была затрагивать проблему грядущего результата, проблему перспективы.

Такова первая и основная общелитературная причина, обусловившая периодические кризисы фантастики в нашей стране.

У текущего кризиса есть вторая, специфическая причина. Всплеск фантастики шестидесятых был связан с НТР. Рукотворные чудеса и ожидание даваемых ими благ во многом определили тон и тематику тогдашней НФ. Когда же стало выясняться, что техника чревата не только благами, тематика и тон начали меняться. Пока не хватало элементарной индустрии, фантасты писали, как без этой индустрии может оказаться плохо и как с нею может оказаться хорошо. Рациональное управление индустрией подразумевалось. Когда мощная индустрия возникла, но некомпетентное и безответственное управление ею стало одним из самых больных вопросов, фантасты не могли не начать писать о том, как плохо будет, если с прогрессом технологии будет прогрессировать не умение, а неумение ею пользоваться. Но тут-то они и оказались костью в горле. Создание звездолетов, машин времени и прочей мало реальной дребедени было прерогативой ученых и инженеров, вторгаться в компетенцию которых — то есть придумывать их правоту и неправоту, порядочность и непорядочность — считалось раз плюнуть. Последствия же создания, то есть применение, приобретение новых моральных навыков управления, адекватных мощи развязанных природных сил, было отдано исключительно в компетенцию директивных органов. Набирала силу тенденция: управление есть священная функция особого круга лиц, куда непосвященным с их убогими соображениями соваться было безнравственно и просто аполитично. Особенно кощунственным стало восприниматься «пустое фантазирование» на эту тему. Описать ошибку академика, трижды Нобелевского лауреата, создавшего искусственное солнце и не сумевшего понять, что с ним делать, — это пожалуйста. Описать ошибку члена Всепланетного Совета, который из-за плохого знания географии повесил свежесозданное солнце над Сахарой, — ни в коем случае. Это же закамуфлированные нападки на партию, товарищи! Если уж кто плохо знает географию — так это ученый академик, потому что он физик, а специалист, как известно, подобен флюсу, надо с ним и обращаться соответственно; а член Совета не специалист ни в чем, следовательно, во всем академика мягко и мудро поправляет.

Кому на руку такие клише, вколачивавшиеся в НФ десятилетиями? Только управленцам вроде тех, что отдали колыбель трех революций, которую Гитлер бил-бил не разбил, Сталин бил-бил не разбил, на съедение сине-зеленым водорослям — уж водоросли-то и бактерии-мутанты с честью выполнят поставленную задачу, они не вермахт паршивый…

Так возникло дополнительное, уже не против всей литературы, а специально против фантастики направленное противодействие. Оно не искореняло данный тип литературы вообще — раз уж какая-то деятельность возникла и сложился круг кормящихся от нее и карьерствующих на ней людей, она будет существовать, — но выхолащивало его, напрочь отрывало от реальности, лишало его возможности заниматься основным своим делом — эмоционально воздействующим моделированием. Чем больше неполадок обнаруживалось в обществе, чем менее склонны были читатели на слово верить в незатруднительный приход светлого будущего, чем менее писатели были склонны высасывать из пальца конфликты фотонного лучшего с антигравитационным еще более лучшим — тем настойчивее требовались издательствами жизнеутверждающие, беспроблемные утопии. Легко понять, кто и как выполнял подобные социальные заказы.

Еще в статье «Мир, каким мы хотим его видеть» («Вторжение в Персей», Лениздат, 1968) известные литературоведы Е. Брандис и В. Дмитревский писали: «Представления о будущем, о жизни в коммунистическом обществе складываются у миллионов советских людей в значительной степени под воздействием прочитанных научно-фантастических книг…» Действительно, если мы видим, что люди как бы светлого будущего глупы или скучны, если их поступки и отношения друг с другом вызывают у читателей насмешку или недоумение, если трудности надуманны, такая утопия выполняет как раз функцию дискредитирующей будущее, рисующей его в мрачных тонах антиутопии: да, товарищи, при коммунизме плохо, живут там велеречивые напыщенные разгильдяи, и делать им, при всех их ракетах, в сущности, нечего.

Мне довелось в свое время присутствовать на дневном сеансе пресловутого фильма о будущем «Семь стихий». О будущем глубоко гуманном и чрезвычайно светлом. Вокруг сидели ребята лет по шестнадцать-двадцать, то есть те, для кого предназначена работа редакции НФ издательства «Молодая гвардия», где увидел свет давший основу фильма роман. Первые четверть часа ребята хохотали и язвили, а потом даже язвить устали, и я услышал голоса серьезные и куда более взрослые, чем голоса героев фильма: «Ну как они не понимают, что это глупо? Ну что, на студии не видят, что это нелепо?»

С другой стороны, очень легко объявлялись пессимистами и человеконенавистниками те, кто хотел привлечь внимание к нежелательным вариантам развития с тем, чтобы вовремя осознать их и не допустить, или хотя бы к тому факту, что совесть несовместима с некомпетентностью и часто входит в противоречие с дисциплиной. Именно их официальная идеология рассматривала как очернителей будущего — и била наотмашь.

Вот типичная ситуация последних полутора десятилетий. Приходит писатель к редактору, и редактор говорит: «Ну-с, давайте помечтаем. Например, о преодолении нашими космонавтами метеорных потоков в созвездии… придумайте сами. Только обратите внимание на то, чтобы метеорные потоки не напоминали читателю очереди в продуктовые магазины. Намеки на еще встречающиеся мелкие недостатки недопустимы. Нам ли, мечтателям, копаться в бытовых мелочах! Или вот — помечтаем о том, как гуманный галактический разум помогает хорошему землянину уничтожить ракетные базы наших потенциальных противников. Свои мы, разумеется, потом сами уничтожим, но это уже не вашего ума дело, так что пишите так, будто их вообще нет. Формулируйте примерно так: «— С кем ты там секретничала, шалунья, — спросил жених мягким баритоном. Таких замечаешь в толпе с первого взгляда. Талия выгнута, как по лекалу, плеч разворот богатырский, поступь — как по струне переходит бездну, глаза — ясные-ясные, с напором, с дерзинкой; такому скажи: через час на полгода в Гималаи или в мрак Тускароры, — не задумываясь, согласится, как на крыльях помчит» (Ю. Медведев, «Колесница времени», 1983). Кто скажет и с какой целью, это вас не касается. Найдутся люди, скажут. А он — помчит. И крайне важно, что — не задумываясь, вы, пожалуйста, акцентируйте этот момент. И не забудьте про толпу. Понятие толпы при коммунизме обязательно сохранится. Какое же справедливое общество без толпы?.. Помечтайте о том, как все стали широкоплечими, высокими и русыми (это так заманчиво) роботами (это так необходимо). В общем, помечтайте о том, как вы подчиняетесь мне. «Знаете, — отвечает писатель, — простите, я мечтаю о пресечении тоталитарных тенденций в развитии человечества, об экологической чистоте и гласности… о нормальном русском языке, кстати… до метеорных потоков мне, как и большинству людей, пока нет дела…» — «Мечтаете о чистоте среды — значит, у нас среда грязная, что ли? О гласности мечтаете — а мы что, немые? Это же не мечты, а замаскированная клевета на окружающую действительность, статья УК такая-то! Позвольте вам выйти вон. И молите бога, чтобы редакция не дала делу ход».

В реальности все это отнюдь не так забавно. В рецензии на один из первых моих рассказов «Все так сложно», опубликованном впоследствии в ленинградском сборнике «Синяя дорога» (традиционнейший сюжет с космосом и пришельцами), говорилось, например, что автор — ни много ни мало! — подрывает ленинское учение о войнах справедливых и несправедливых и издевается над бессмертным подвигом Александра Матросова. Легко понять, что во времена несколько более крутые, чем 1981 год, после такого отзыва двадцатисемилетний начинающий автор просто исчез бы — и не только из литературы.

В 1988 году в Лениздате вышел очередной сборник фантастики. В ту пору, когда он составлялся в первый раз — еще Е. Брандисом, умершим в 1985 году, — для него был предложен мой рассказ «Пробный шар» («Знание — сила», 1983, № 8). Рассказ был отвергнут. На обороте последней страницы я обнаружил неизвестно кем начертанное резюме, где рекомендовалось дать автору шанс переписать рассказ и связно изложить интересную историю исследования Шара. Неведомый рецензент требовал написать новый рассказ, причем уже не о человеческих, а о технических проблемах, да еще желательно остросюжетный. Однако совсем красноречивы были замечания на полях. Самого гротескного удостоился абзац, где упоминается друг главного героя Марат Блейхман, погибший несколько лет назад при исследовании загадочного Шара. Тот же аноним, не менее загадочный, чем космический Шар, написал: «Что за странная фамилия?!» Имена Соцеро, Веспасиан, Гульчехра прошли без помех, а тут — всплеск эмоций. Точь-в-точь по анекдоту: сидят два кадровика, один перебирает личные дела и вдруг говорит другому: «Глянь, глянь, Голопопенко, яка фамилия смешная: Рабинович…»

Одновременно с первыми вариантами сценария «Писем мертвого человека» я написал повесть «Первый день спасения» («Даугава», 1986, N9 10–12), в которую вошли элементы отвергнутых режиссером эпизодов и которая, в свою очередь, очень помогла мне при дальнейшей работе над сценарием. Когда в начале 1986 года она в составе авторской книги была предложена в тот же Лениздат, редакция художественной литературы охарактеризовала ее так: «…напоминает кальку с американских, английских и бог знает еще каких фантастических произведений. Персонажи… даже если они живут двести-триста лет спустя после нас, напоминают то американских суперменов, то фашиствующих молодчиков, то униженных, забитых, загнанных людей, а то и просто подонков. Такое впечатление, что все эти ужасы, неурядицы, катастрофы, нашествия созданы лишь для того, чтобы напугать читателя. Разумного человеческого общества, о котором всегда мечтали лучшие умы человечества, в Вашей рукописи нет и в помине… Конечно, Вы можете сказать, что этими ужасами предупреждаете читателя о тех катаклизмах, которые произойдут, если в мире воцарит зло [в тексте так. — В.Р.]. Но вся беда в том, что социальной основы этого зла не видно, как не видно, к сожалению, какие социальные силы могут быть противопоставлены этому злу. Нарочитая зашифрованность, нагромождение ужасов, вразумительно необъясняемых, заставляет вспомнить произведения Ф. Кафки и современных его последователей. Вероятно, так можно писать, однако нужно ли? Читать повесть «Первый день спасения» тягостно. Недоговоренность создает иллюзию многозначительности. Вы как будто нарочно не желаете изложить свое авторское кредо (в любой форме), чтобы было ясно, за что воюет автор, что ему нравится, против чего возражает». Заметно, насколько поспешно нанизаны один на другой все ругательные редакционные штампы. Ни тот, кто их пишет, ни тот, кто их затем читает, не воспринимает их осмысленно, информационно. Совершается некий социальный ритуал, причем, судя по обилию ритуальных движений (фашисты, американские супермены, подонки, лучшие умы человечества, социальная основа, Кафка, ложная многозначительность, отсутствие авторской позиции), совершается он безоговорочно и означает лишь одно: «Не высовывайся! Пшел вон!» Пытаться вычитать из него реальное отношение к достоинствам и недостаткам рукописи — тщетная работа. Но, с другой стороны, пытаться опротестовать такое клеймо — просто негде. Рецензия. Умойся и живи дальше. Твори.

После же публикации оказывается, что вещь неплоха. Всего лишь через четыре месяца после выхода в «Даугаве» она в родном моем городе принесла мне звание лауреата творческого смотра «Молодость. Мастерство. Современность», как бы предвосхитившее в миниатюре звание лауреата Госпремии РСФСР, полученное полугодом позже уже за фильм. Но — после публикации…

Примеры относятся, конечно, к периоду, когда литература была, как и многие другие сферы, лишь угодьем угодных. Но вот ситуации перестроечных времен. Повесть «Доверие» («Урал», 1989, № 1) была предложена в ленинградский «Детгиз» и отвергнута им. Насколько мне известно, инкриминировалось ей всего лишь то, что автор, вражина такая, не верит в перестройку и силу гласности. Знакомая песня, правда? Подрывает ленинское учение о войнах справедливых и несправедливых…

Дело, видимо, в том, что гипертрофированное представление владеющих издательскими площадками чиновников о своей роли в мироздании оборачивается гипертрофированными, почти параноидальными страхами, усугубляемыми постоянной боязнью того, что любой промах будет раздут до размеров политической ошибки всяким, кто метит на «мое» место. Порой доходит до трагикомедий. Смешной маленький рассказ пожилого ленинградского фантаста, где в одном из эпизодов герой попадает в гарем роботов, «задробили» из опасения, что рассказ поссорит нашу Родину с мусульманским миром. Боевик моего друга, где симпатичного и мужественного «маленького» человека насильно заставляют голосовать за хоть какого-нибудь из кандидатов ничем не различающихся партий (страна не названа, и американских реалий нет), «завернули», поскольку он вышел бы в год президентских выборов в Америке и, по мнению издательства, Конгресс вкупе с новой администрацией, коллективно прочитав этот рассказ, усмотрели бы намек в свой адрес и очень бы на СССР обиделись…

Мы сами себя посадили на цепь. Нацеленное на воспитание людей стремление сделать каждое публикуемое слово «нашим», ставшее затем жестким администрированием, играет теперь злую шутку: вселяет в ответственных товарищей опасение, будто всякое публикуемое слово и воспринимается как исключительно «наше», то есть чуть ли не как ответственная точка зрения ЦК по данному вопросу (например, по вопросу гаремов у роботов…). Понятно, что в таких условиях даже честный редактор начинает нервничать при виде первой же нестандартно поставленной запятой. Он-то думает, что читатель истолкует ее как неявно происходящее изменение генеральной линии партии — а поскольку изменения нет, партия ему за подобную провокацию всыплет по первое число (либо кто-нибудь из ближних постарается, чтобы всыпала).

А читатель, не имеющий подобных комплексов, истолковывает нестандартную запятую вполне здраво: как личный художественный поиск автора. Автора, а не редактора. Не редактора, черт возьми, а автора. Или вообще не замечает в жизненной суматохе.

Но вот пример совсем свежий и потому свидетельствующий о совсем новых процессах.

Летом 1989 года в Ленинграде возникло небольшое издательство «Васильевский остров», изъявившее желание публиковать, в частности, и фантастику — то, что НФ приносит доход, сейчас, кажется, начинают понимать все. Оперативно был составлен и представлен пробный сборник рассказов, который практически полностью был отвергнут. В рецензии всем отвесили немало базарных по тону оплеух. На долю моей только что написанной повести «Не успеть» («Нева», 1989, № 12) достался следующий абзац: «Повесть перенасыщена приметами сегодняшнего быта усиленными, утрированными до крайности (то, что в целом можно охарактеризовать как «густопсовый реализм»). При чтении возникает ощущение нечистоты авторского мышления (именно авторского, герой тут ни при чем, несмотря на то, что повествование ведется от первого лица). Кажется, что автора во время работы одолевала одна мысль: внушить читающему, что ничего не может быть хуже перестройки и вообще социализма. Непонятно, при чем тут фантастика и при чем тут литература вообще».

Строго говоря, за любой из вышеприведенных текстов надлежит подавать в суд одновременно и за клевету, и за оскорбление чести и достоинства. Но хитрость в том, что тексты эти являются внутриредакционными материалами. Формально ты о них знать не можешь и не должен, получая в лицо лишь конечный результат — отлуп без комментариев. Фактически их все равно все знают, хихикая, передают друг другу — но как материал для обвинения они не годятся. Любая штатная вошь может навесить тебе подрасстрельную статью, и это необратимо, ты должен сделать вид, что ровно ничего не произошло; при случае же ее, возможно, вынут из архива редакции, «товарищ майор» подошьет ее к твоему персональному делу как мнение твоего же брата литератора и таким образом сам умоет руки — и от тридцатых годов ситуация отличается лишь тем, что «товарищ генерал» еще не приказал «товарищу майору» этим заняться.

Но что, пожалуй, настораживает больше всего — это то, что вновь создаваемые печатные органы, «дети перестройки», предпочитают ориентироваться на выкованный в семидесятые годы подход к НФ, предпочитают использовать в качестве экспертов не тех, кто авторитетен в литературе, а тех, кому безошибочно не нравится все сколько-нибудь стоящее. Такое чутье — находка для чиновника, мечтающего гнать и дальше серый вал. Если перестройка не фикция, расплата неминуема, эти «дети» будут терпеть убытки, им некого будет публиковать, на них будут показывать пальцами, как на дураков и подлецов. Но если перестройка лопнет, как мыльный пузырь, они будут править бал, публиковать, не зная конкуренции, горы хлама и получать за это горы денег, а мы окажемся на поверку наивными болванами и самоубийцами. И уж они сделают все, чтобы реализовать второй из этих вариантов будущего.

Кто же очернитель, в сотый раз спрашиваю я. Тот, кто говорит, что этот второй вариант, увы, вполне возможен, или тот, кто его готовит? Кто чернит грядущее — тот, кто тишком красит его черным, или тот, кто вслух напоминает о существовании черной краски в палитре и людей, эту краску обожающих?

Конечно, произвол издательств по отношению к НФ — это лишь мизерная часть, фасеточка, кирпичик тотального произвола абсолютно некомпетентных, но ушлых «слуг народа», на протяжении десятилетий делавших из народа быдло. Страна для них — лишь одна из ножек их служебного кресла. Будущее страны интересует их лишь в той степени, в какой оно может влиять на прочность этой ножки. Если страна истекает кровью уже настолько, что ножка начинает шататься, кресловладелец наконец-то ощущает некий дискомфорт, принимается, перенося центр тяжести подальше от опасного края, беспокойно ерзать седалищем по угретым подушкам и зовет любого, кто окажется рядом: эй, браток, пособи… сам уже готовя монтировку, чтобы шандарахнуть братка по черепу, как только положение нормализуется — ведь браток подошел к креслу непозволительно близко… Грош нам всем цена, если мы снова подставим спины под их кресла и черепа под их монтировки.

Конечно, произвол издательств по отношению к НФ — это лишь мизерная часть тотального произвола, целью которого было лишить нас самостоятельных рук, сердец, голов. Но этот произвол тем не менее исковеркал целый пласт литературы, причем пласт, для интеллигенции весьма существенный. Потому что фантазия, раскованный и зачастую не имеющий конкретной цели полет размышлений и ассоциаций, сохранение желания прикидывать и так, и эдак: а что будет, если? — все это является непременным атрибутом способности мыслить.

Мышление, вообще-то, спокон веку у нас было не в почете. Предпочитали решать проблемы не умом, а «всем миром», «кровь из носу», «а ну, навались, славяне!». Туда, где справились бы один стратег, два тактика да старший технолог, кидали миллион муравьев и муравьих в одинаковых ватниках — оно и вася. Что за беда, если половину из них перетопчут? Главное, среди них нет ни одного стратега. Потому что стратег — всегда потенциальный конкурент на кресло. Муравей же на кресло не посягнет никогда. Ему бы муравьят на ноги кое-как поставить.

Но — все. Уперлись. Во второй половине XX века докатился мир до того, что кровь из носу пускай сколько хочешь, а дело — ни с места. Без мыслей и земля не родит, и заводы гадят впустую, и наука превратилась в захолустный мужской клуб с отдельными кабинетами на втором этаже. Страна в наше время может иметь все — уголь, нефть, железо, ракеты, реакторы! — и стремительно гнить, необратимо обращая в труху все эти богатства. Потому что нет малости — мыслей.

Отсюда кризис.

Отсюда — перестройка.

Думай! Думай немедленно! А зачем? Родине мысли нужны! А как? А шут его знает… Сядь! Сел. Нахмурь лоб! Нахмурил. Придумал? Нет. Подбородок подопри кулаком, как у Родена, видел? Не видел. Черт, и я не видел. В общем, подопри. Придумал? Нет. А чего придумать-то надо? (Как говорил Винни-Пух, если бы я знал, что нужно придумать, я бы обязательно это придумал.) А я откуда знаю? У тебя образование, у меня только полномочия. Думай! Двадцать пять рублей дам! Придумал? Нет. Двадцать шесть дам!.. Минус налог. Придумал? Нет. Место в яслях дам! Придумал? Да! Е равно эм цэ квадрат! Гм… где-то я это уже слышал… Еще думай! Придумал! Если сто тонн фенола вылить в одну реку за двадцать пять минут, тот, кто попьет из реки, может… э-э… плохо себя почувствовать. Так. (На место директора химкомбината метит, Эйнштейн хренов. А мы с Денисычем охотились вместе… да и Москва обещала квоту загранкомандировок увеличить, если план по удобрениям перевыполним…) Эта мысль подрывает ленинское учение о войнах справедливых и несправедливых. Неприятный казус. Ну да времена сейчас вольные, так что условимся просто, ты не говорил, я не слышал. Думай дальше. Придумал? Нет. Еще думай! Дз-зын-н-нь! Конец рабочего дня. Ну и пес с ним, пошли водки выпьем. Ты мне четвертной должен, мыслитель. Так что ставь. Придумал! Давай всех рыжих зарежем! А потом картавых!

Если сто тонн фенола вылить… в этой ситуации нет ничего фантастического, разве что количество тонн. Но уже вторая часть фразы включает рассмотрение последствий, затрагивает перспективу, требует заглянуть в завтра. Но если, читая про это завтра, мы узнаем, что человек, наглотавшись фенола, с утроенной силой встал к станку и весь день мурлыкал гимн, это будет не фантастика, а вранье. А если мы попытаемся не врать, то кто-нибудь да обвинит нас в подрыве чего-нибудь. Вот и думай.

В последние годы в просторечии возник термин «книжка от мозгов». Дескать, «отключиться хочу, дай почитать чего-нибудь от мозгов». В разряд такого чтения попала и фантастика. Один из наиболее интеллектуальных и будоражащих как воображение, так и чувство ответственности видов литературы, по определению предназначенный для подпитывания способности мыслить, старательно превращался в литературу от мозгов. А потом еще проводились дискуссии о кризисе жанра!

Нам пытаются отбить нервные окончания, ответственные за осязание будущего. И в значительной степени — преуспевают. Восстанавливать эту способность, даже при самых благоприятных условиях, придется многие годы.

Поэтому НФ, как ни горько признавать это любящему ее человеку, в изрядной мере потеряла читателя и утратила престиж. Обратимо ли это? Не знаю. Способно ли общество создать, взамен фантастики, какой-либо иной механизм художественного, эмоционального прощупывания социально-психологической перспективы? Я не уверен. Думаю, что пока — нет.

1990,

Ленинград

Писателям — абсолютные гарантии

Мы направились к пограничному знаку. Границы, хотя бы и символические, всегда почему-то волнуют, будоражат фантазию. За пограничными знаками, так мы привыкли себе представлять, всегда находится что-то другое, что-то новое…

Тээт Каллас

Рец. на сб. «Волшебнику абсолютная гарантия», Таллинн, 1990.

Подавляющее большинство людей хотя бы раз в жизни оказываются читателями. Многие читатели, в силу регулярно совершаемых книгопроходческих упражнений, становятся читателями более или менее квалифицированными. Тех из них, кого обуревает непреоборимое желание беспрерывно делиться впечатлением от прочитанного, зачастую заносит в профессиональные критики. Критики с комплексами, в глубине души всегда уверенные, что если бы они это написали, то написали бы гораздо лучше автора, превращаются в литературоведов. В быту их называют литературоедами. Сами они всяких там романов-рассказов не пишут, зато, читая что-либо, думают лишь о том, как и про что следовало бы это писать на самом деле — то есть как и про что они сами бы это написали, если бы это пришло им в голову — и затем подробно излагают, насколько результат работы автора хуже, чем их разбуженные чтением замыслы. Литературоведы, подсознательно чувствующие чрезмерную притязательность своей уверенности и испытывающие потребность имплицитно покаяться в ней, анализируют подвернувшееся им произведение, пытаясь понять, чего хотел сам автор и насколько ему то, что он хотел, удалось — и оттого становятся литературоведами хорошими.

Обычный читатель, как правило, может сказать, понравилось ему прочитанное или нет, то есть оценить произведение в чисто эмоциональных категориях «ндра» — «не ндра». Читатель квалифицированный в состоянии с той или иной степенью пространности изложить, что именно ему «ндра», а что «не ндра». Дельный критик способен объяснить, почему это ему «ндра», а это — нет, и с примерами в руках — вернее, на устах — сравнить то или иное «ндра» и «не ндра» с их аналогами в других произведениях, доказывая, что здесь нечто сделано лучше, а здесь нечто — хуже. Литературовед занят тем, что доказывает правомерность и тотальность своих личных «ндра» и «не ндра», привлекая к решению этой задачи весь доступный ему аппарат формальной логики, нелинейной стереометрии, жестикуляционного магнетизма и словесного балета. Таким образом, на любом уровне ядром сообщения является один из элементов оппозиции «ндра» — «не ндра»; однако читатель всего лишь информирует о своей оценке, критик ее доказывает, а литературовед ее навязывает. Я все это к тому, что я не более, чем читатель. Поэтому постараюсь всеми силами воздерживаться от формулировок типа «хороший» — «плохой», придерживаясь шкалы «мне понравилось» — «мне не понравилось». И даже если, опасаясь повторов и тавтологий, я вынужден буду как-то разнообразить вокабуляр, следует помнить, что смысл терминов «интересный», «гротескный», «добрый» и пр. следует искать именно на этой шкале.

Прежде всего мне «ндра» перевод. Все вещи сборника являются высокохудожественными русскоязычными текстами и, следовательно, самостоятельными и полноправными фактами культуры для всех читающих на этом довольно распространенном языке. К сожалению, я никогда не жил в Эстонии и не знаю языка оригиналов, поэтому не могу сказать, утрачено что-то при переводе, и если да, то что. Бывает, перевод, напротив, обогащает текст, хотя бы взамен утраченного, однако и здесь я ничего не могу сказать. Но уже то, что язык одной вещи сборника не спутать с языком никакой другой, говорит само за себя. Превосходно переданы и порывистая, взвихренная скачками эмоций героя стилистика Тээта Калласа, и неторопливая, устало покачивающаяся между философичностью человеческой жизни и ее тягомотностью стилистика Эмэ Бээкман, и всеобъемлющая ирония Энна Ветемаа с ее словесными карикатурами широчайшего спектра, от дружеских шаржей на фольклор до хлесткой пародии на пропагандистские штампы современности, и судорожно вязкий, почти шизоидный поток сознания Рейна Салури, как нельзя лучше соответствующий бессильной раздвоенности его героя… Мне «ндра», что все вещи сборника являются действительно художественной литературой, а уж затем, скажем, фантастикой. В сущности, это неудивительно — многие авторы, представленные в «Абсолютной гарантии», с успехом делали эстонскую литературу, еще когда я пешком под стол ходил, — но все равно приятно. Вдвойне приятно, что это не просто хорошая литература, а в высокой степени интеллигентная литература. Здесь не встретишь идиом типа «хрен моржовый» или «ну, ты, с-сука!», без которых в последнее время почему-то считается невозможным — по крайней мере в речевых характеристиках — художественно отображать вдохновенный труд и неисчерпаемый внутренний мир наших современников в их взаимодействии друг с другом и с расцветающий день ото дня многонациональной Родиной. Что говорить, мелодика, скажем, Вивальди или Генделя весьма слабо резонирует с напряженным биением пульса полуразвалившегося танкосборочного конвейера. Но верно и обратное: под Вивальди как-то неловко мочиться в подъезде дома любимой девушки, а под, например, «Козлы!» или «Атас!», как утверждают знатоки, — не фиг делать. Впрочем, есть особо продвинутые личности, предпочитающие, как герой «Заводного апельсина», учинять непотребства, именно когда звучит «старый Людвиг ван» — но статистически подобные самородки сильно уступают пока простым ребятам, избирающим для тех же целей Вилли Токарева.

Мне «ндра» — а вернее, я просто рад за эстонцев, — что позднее появление автохтонной эстонской фантастики, судя по «Абсолютной гарантии», пошло этой фантастике только на пользу. Эстония благополучно переждала довольно мучительный период квазилитературной НФ, когда приходилось с боем доказывать право писать о людях и в тех текстах, где упоминаются гравилеты или волшебные палочки. Видимо, эстонская фантастика возникла сразу внутри изящной словесности, а не на ее стыке с научно-популярной литературой, как фантастика российская. И произошло это, к счастью для эстонских писателей, тогда, когда старая фантастика, в сущности, уже умерла.

Вернее — наоборот. Умерла фантастика новая, появившаяся в XIX веке. А старая — она существовала с тех пор, как существует литература вообще, и будет существовать, пока существует литература вообще. Скажем, Гомер — он верил в Зевса и компанию примерно так же, как мы верим в советско-американский полет на Марс; но было бы нелепо делать главным героем произведения именно сам полет только потому, что реально мы его в данный момент еще не ощущаем и потому хотим про него узнать поподробнее. Нет, подход совсем другой: вот боги, вот люди, вот одни друг другу помогают, а другие друг с другом враждуют, и в фокусе изложения — драматические коллизии, возникающие внутри этой единой синтетической реальности, где на равных схлестнуты естественные и сверхъестественные элементы. Представляете, если бы какой-нибудь микроагамемнон с редакторскими ножницами в ручонках потребовал в качестве непременного условия опубликования поподробнее описать процесс производства амброзии? А ведь сколько лет мы так жили…

Новую же фантастику, научную, жизнь призвала к существованию, когда стала раскручиваться промышленная революция. В России эта фантастика расцвела с началом индустриализации, то есть уже в тридцатых годах нашего века — со всеми вытекающими отсюда последствиями; она изначально обречена была ерзать на прокрустовом ложе как бы научных социологических и политических доктрин.

Однако к этому времени в развитых странах, где грамотность и образованность населения качественно возросли, научно-популярная литература как самостоятельный жанр возникла, а утилитарная ценность инженерных умений давно стала очевидной, функция научной фантастики оказалась практически исчерпанной. В семидесятых годах эта же участь постигла научную фантастику и в СССР, и перед нею появилась та же развилка, что и перед западной НФ в двадцатые годы.

С одной стороны, возникла фантастика как остросюжетный жанр со своей системой условностей, столь же специфической, сколь система условностей детектива — только в детективе непременным атрибутом служат убийства и погони, а в фантастике — звездолеты и гуманоиды. Причем для вящей интересности такой детектив и такая фантастика охотно заимствуют средства из арсенала соседа: детектив отнюдь не чурается естественнонаучных чудес (уже у Конан Дойля предпосылкой к преступлению служат то подлодка новой конструкции, то загадочное дурманящее зелье, вывезенное из дальних джунглей, то неизвестная науке бацилла), а научная фантастика просто лопается от трупов невинно и винно убиенных, бластерной пальбы из-за угла и иностранных, а иногда и инопланетных, злокозненных происков, и даже лучшие ее образцы строятся как вполне детективная расшифровка природных диковин, в процессе которой покойникам и калекам несть числа (например, «Непобедимый» Лема). И функционально такая фантастика, как правило, аналогична детективу, давая вполне культурное развлечение подросткам и вполне мирный отдых взрослым. И детектив, и НФ в пиковых своих проявлениях вполне могут спровоцировать у читателя серьезные размышления о, как сказал бы ослик Иа-Иа, Серьезных Вещах. И все-таки есть предел, перешагнуть который произведения этих жанров не могут; специфика правил игры, груз неизбежной системы условностей не дают им сосредоточиться всерьез на вечных проблемах — а если правила игры отодвинуты на второй план, чтобы проверить, чем человек умеет отвечать жизни, помимо выстрела или дифференциального уравнения, произведение просто не вписывается в жанр. Никому не придет в голову отнести «Гамлета» к детективу или к фантастике — хотя и загадочное убийство есть, и сгусток некробиотической информации — призрак — бродит.

С другой стороны, благодаря этой чуть больше века длившейся мутации развилась фантастика как прием, как волшебная палочка запредельной метафоры, дающей писателю-реалисту колоссальные, почти Христовы, возможности творить чудеса. Только надо быть почти Христом, чтобы с такими возможностями совладать. И не случайно, в отличие от крупнейших писателей предшествующих эпох, большинство крупных писателей XX века с большей или меньшей регулярностью этим приемом пользовались: от Борхеса и Маркеса до Лема с его овеществленным человеческим подсознанием в «Солярисе» и Стругацких с их материализованной стохастичностью технического прогресса и его принципиальной оторванностью от прогресса нравственного в «Пикнике…». Тут счет идет уже не на трупы и не на парсеки.

Характерно, однако, вот что. Произведения, где фантастика есть только прием, вываливаясь из жанрового ящичка фантастики, тем не менее без данного фантастического допущения существовать не могут. Это серьезнейший парадокс фантастического реализма, несколько отграничивающий его от обычной прозы и зачастую обусловливающий специфическую реакцию читателей, пусть и вполне искушенных, но не сумевших либо разглядеть в невероятном метафору и понявших ее буквально, либо воспринять метафору как элемент текста, равноправный с элементами, имеющими прямые материальные эквиваленты типа «поцелуй», «сортир», «президентский указ». Поэтому по поводу одного и того же произведения от двух людей можно услышать: «Ну, это же фантастика, это не всерьез!» и «Это же серьезная вещь, зачем здесь фантастика!»

Однако в том-то и дело, что, задавшись целью высказать нечто и воспользовавшись для этого тем или иным фантастическим приемом, автор затем не может этот прием механически из вещи извлечь. Вещь развалится. Придется писать совсем иную и совсем иначе. И, возможно, получится хуже. Не будет у Борхеса «Вавилонской библиотеки» без вавилонской библиотеки.

Не будет у Кортасара «Южного шоссе» без невероятной многомесячной пробки на шоссе и невероятного отсутствия помощи извне. Не будет у Булгакова «Мастера…» без Воланда и Бегемота. Не будет у Стругацких «Улитки…» без Леса…

И не будет у Калласа «Звенит, поет» без горсточки разноцветных камушков, а у Бээкмана «Бамбука» без бамбука, у Ветемаа «Определителя…» без русалок, а у Салури «Графского сына» без, если поиграть в термины жанра, темпоральной шизофрении. Но, к счастью, в такой игре нет нужды. Произведения сборника не относятся к прекрасному, любимому мною с детства, но все же легонькому жанру фантастики. Они относятся к большой литературе, где фантастика используется как прием. Вне большой литературы они немыслимы, и без фантастического приемы они немыслимы. Все на своих местах.

Пожалуй, только к «Шарманке» это не относится. Если бы Оскар работал не в УУМе, а в каком-нибудь соцстрахе или собесе, вещь не рухнула бы. Ну а замены лазерной зажигалки на обыкновенную вообще никто не заметит, как и исчезновения отдельных реплик, гротескно относящих, по мысли автора, действие в близкое будущее, но, на мой взгляд, просто повисающих в воздухе, потому что атмосферы издевательски продленного в будущее настоящего они создать не успевают. Раздавливаются реалистическим текстом. Художественная вескость этих реплик и остального корпуса романа несопоставима. Поэтому ни по каким параметрам «Шарманку» Эмэ Бээкман я к фантастике отнести не могу и объясняю ее появление в сборнике только желанием составителей напомнить русскоязычному читателю хорошее произведение крупной писательницы.

Но это к слову.

Практически все представленные в сборнике произведения так или иначе посвящены, на мой взгляд, одной и той же теме взаимоотношениям внутреннего мира человека с миром внешним.

Специфическим для всех является и то, что внутренний мир главного героя любого из произведений оказывается в сильнейшей степени изолирован от внутренних миров фигурирующих в тексте людей. Оппозиция кристальна: «я» главного персонажа и среда, на раздражители которой персонаж как-то реагирует, причем другие люди оказываются не более чем элементами среды, такими же, как ветер, чайка, пещера. Поэтому контакт с другими людьми возможен только на, так сказать, органолептическом уровне, а до души ближнего не докричаться, хоть горло разорви — и никто особенно и не пытается. Можно было бы довольно долго говорить о том, что подобный подход, даже если он не осознается автором, отражает процесс разрушения реальных духовных связей между людьми в социальной системе, насаждающей связи формальные, то есть поддающиеся административному управлению. Не уверенная в себе власть боится дать людям просто жить и тщится превратить их в марионетки с ограниченным набором движений. И даже тот, кто решается и как-то ухитряется противостоять этому превращению, раньше или позже оказывается в тупиковой ситуации: максимум того, что он в одиночку может, — это не дать надеть на себя петельки формальных связей; но реальные-то духовные связи сами собой от этого не появятся! Вот в чем удобство и привлекательность формальных связей, черт бы их побрал, — их может устанавливать один, отдельно взятый человек, потому что его партнером является система, набор действий которой так же ограничен и легко предсказуем, как у марионетки, система не изменит, не сбежит, она ждет тебя не дождется; а вот для установления реальных связей нужны по крайней мере двое, и где ж его, этого второго, взять, как угадать его, как почувствовать, что у него руки-ноги-голова-и-прочее не опутаны ниточками, тянущимися в мэрию, муниципалитет или райком?

Вот уже упоминавшаяся «Шарманка» — пожалуй, самое масштабное произведение сборника. Нарисован мир страшненький. Вроде бы не голодный, не диктаторский; не воюющий, не отравленный индустрией, как это обычно бывает в антиутопиях. Хотя где-то за кадром и крыши текут, и асфальт гниет, и дома не отапливаются — но все это такие привычные нам «мелочи», что, кажется, они не давят живущих в этом мире людей. К тому же мелочи эти на периферии; у действующих в романе лиц с крышами и отоплением все в порядке — по крайней мере в данный момент. И тем не менее все они какие-то сумасшедшие, неполноценные, словно бы не люди, а их двухмерные подобия на черно-белых фотографиях. Прекрасный образ найден писательницей для короткой, но исчерпывающей характеристики их системы ценностей — философия стульев. Мир стабилен и даже одеревенел слегка и не растет никуда — но время от времени возникают неизбежные подвижки: кто-то умирает, кто-то уезжает; и тогда, покуда не утвердился новый расклад, успей захватить место поудобнее и никому не отдавай до следующей подвижки, при которой сможешь попробовать пересесть еще повыше и потеплее. Зачем? Просто за тем, что надо сидеть. И лучше сидеть там, где хлопот меньше, а уюта больше. Все остальное скользит мимо сознания, все остальное — повторы, не пробуждающие чувств. Семейные скандалы и ведомственные увеселения, половые контакты — их даже интрижками-то не назовешь! — и карьерные потуги чередуются в постылой круговерти, зацепляя не душу, а лишь, так сказать, метаболизм, лишь вялые животные инстинкты возбуждая, словно осточертевшее меню: утром картошка, вечером макароны, утром картошка, вечером макароны, утром картошка, вечером макароны…

И вот у одного из таких снулых граждан вдруг оттаивает внутренний мир. Оказывается, он был, он всегда был, только давно в ледышку превратился в лютом холоде царства хватательных рефлексов. Пусть оттаивает он тоже в виде хватательного рефлекса, печать мира лежит и на нем — он все-таки неизмеримо сложнее и богаче, а потому неумелее и робче, нежели очередное «цап! мое!».

Виной всему, конечно, женщина. Вольно или невольно Эме Бээкман идет обычной для антиутопий дорогой: скажем, у Замятина или Орвелла источником одухотворения основных персонажей тоже служит внезапная любовь. Собственно, у всех этих авторов означенное чувство и любовью-то не назовешь, это скорее некое обалдение, не вполне понятное самому обалдевшему. Так же и у Бээкман. И предмет вожделений трудно по настоящим человеческим меркам назвать достойным любви; и в «Мы», и в «1984», и в «Шарманке» эти воспламенительницы сердец взбалмошны, экзальтированы, эгоистичны предельно, а потому тоже плоть от плоти мира своего; они не умны, не добры, не заботливы, не… не… Но еще один ядовитейший парадокс взаимоотношений души и социума состоит как раз в том, что лучшие человеческие качества: доброта, заботливость, ответственность, порядочность, клокочущее от обилия чувств «я» — могут оказаться сильнейшими рычагами в лапах системы. Любишь двух женщин сразу? Но ведь их нельзя обижать — значит, ври на каждом шагу и неутомимо трясись, боясь разоблачения. Пытаешься накормить-обуть-одеть семью? Значит, делай карьеру, то есть прогибайся перед вышестоящими подонками. Хочешь, чтобы сын поступил в институт? Значит, позолоти ручку декану… И все, готово дело, сам не заметил, как из человека стал машинкой с пультом из каких-то пятишести кнопок, тиснуть которые может любая тварь. Если бы герою Эмэ Бээкман повстречалась чудом уцелевшая в каком-то заповеднике действительно хорошая женщина, он бы ее не заметил, она показалась бы ему еще более снулой, чем все его Эрики-Вийвики, еще большей марионеткой, не способной ни к какому самостоятельному движению. Потому что в извращенном мире, где отсутствуют реальные межчеловеческие связи, каждая из которых является бережным — и только поэтому взаимообогащающим — компромиссом между двумя живущими самостоятельной эмоциональной жизнью «я», где единственным естественным объяснением деятельности служит то, что тебя включил начальник, а объяснением бездеятельности — то, что тебя начальник выключил, где страсти разыгрываются только вокруг внезапно освободившегося соблазнительного стула, интенсивно и ярко чувствующим кажется лишь тот, кто думает только о себе. Он настолько влюблен в себя, что действительно о начальнике и стуле думает меньше, чем остальные — и кажется, что он свободен. Этому условию вполне отвечает героиня Бээкман — как, впрочем, и героини Замятина и Орвелла. Их совершенно не заботят люди рядом. Они просто ведут себя, лелея и реализуя каждую свою прихоть — и оттого кажутся снулому гражданину страстными и независимыми. Что ж, неопытному глазу дергающийся в петле висельник вполне может показаться более энергичным и раскованным, нежели человек, сидя пишущий на листочке бумаги: «Я один. Все тонет в фарисействе…» Нужно обладать мудростью, нужно по крайней мере дочитать роман до конца, чтобы понять: внутреннего мира тут нет, как нет и у других, а есть лишь бессмысленные внешние судороги, слепые прыжки вправо-влево, которыми человек пытается заполнить внутреннюю пустоту; но ни за одним прыжком не стоит человеческого желания совершить именно этот прыжок, а значит, нет и свободы поведения, ведь свобода — это реализация желаний, а если желаний нет, то действуешь ты или бездействуешь, разница невелика. Просто это чуточку иной вид сумасшествия — прыгать на каждый стул, который оказывается в поле зрения, не задумываясь, удобен он или не удобен, нужен он или нет.

Однако человек не зря придумал субъективный идеализм. Для его души то, что чудится, подчас оказывается важнее и ценнее того, что есть на самом деле. Так и в «Шарманке» — почудившийся Оскару внутренний мир Ирис послужил запальной свечой, зажегшей внутренний мир самого Оскара.

И тогда пришла трагедия.

Поздно! Жизнь сложилась, нечего делать в этой жизни с внутренним миром! Не ощущавшиеся и не осознававшиеся прежде бесчисленные петельки на ругах-ногах-мозгах вдруг разом начали зудеть и давить. Рванись посильнее — наверное, часть из них лопнет, и где ты тогда окажешься? Ты станешь преступником, ты предашь семью, работу, а может, и страну… Останься неподвижен — но зачем эта жизнь в смирительной рубашке? Поздно!

Всякому овощу — свое время. Не поддавайся оболваниванию с детства. Тогда есть шанс не примкнуть к хватателям. Тогда тебя не скрутит кокон чужих пут. Тогда не будет висеть над тобой угроза катастрофы — угроза на склоне лет оказаться перед выбором: либо душа и от нее ничего, кроме боли, потому что действовать так, как она велит, ты не в силах, да и не велит она ничего конкретного, она велит лишь: «кончай хватать!», а как иначе-то жить?.. либо тьфу на свою душу, ходи слепой и глухой, как раньше ходил, до самой могилы, и не вспоминай о прекрасных и жутких мгновениях настоящей жизни… Не поддавайся оболваниванию с детства. Легко сказать…

Вот «Графский сын». Тут комментарии, как говорится, излишни. Перипетии реального мира скользят мимо сознания героя, как декорации унылого, монотонного спектакля, где герой отнюдь не герой, где даже роли-то, хоть какой-нибудь, для него не предусмотрено. Мир доставляет неудобства, но не доставляет чувств. Главное — внутри, за семью печатями, туда и самому-то не всегда удается попасть по желанию, только уж если очень припечет: нырнул и скрылся, и лишь тихонько булькнула поверхность, разделяющая суетный грязный мир внешнего бытия и спокойные глубины… И что же припекло? Любовь? Тяга к знаниям? Человеческие привязанности? Отнюдь, отнюдь, любовь подождет, никуда не денется преданная горничная; теология и право проживут в Кильском университете как-нибудь сами; в родном имении внутреннего мира все идет наперекосяк так же, как в родной коммуналке мира внешнего, и пусть идет… Паршивый паспорт с паршивым профбилетом — вот вокруг чего «вертится мир»! Чтобы подтвердить свое формальное право существовать в мире внешнем, приходится наконец вернуться к самому себе внутреннему, в мир настоящий, разобраться и покопаться в нем как следует — а там-то…

Оказывается, любовь не подождет. Оказывается, она, не дождавшись, пойдет тебе навстречу, и вы разминетесь на пути. А вместе с нею исчезнет все, чем ты можешь доказать, что ты — это ты, что ты существуешь реально, а не снишься какой-нибудь древней ветле над Собачьей речкой. И тогда приходит расплата. Ты слишком давно не бывал собой — и твое «я» захирело, перестало быть самодостаточным, и внешний мир не только вторгается туда легко и беспрепятственно, но и уводит тебя из тебя навсегда. Хорошо, что не в наручниках.

Вот «Бамбук» Владимира Бээкмана. Казалось бы, аллегория проста: берегите природу, не то она отомстит. Но…

Но ведь человек — тоже природа. И окружающие нас люди — часть окружающей нас среды. И когда людей сдавливают и дрессируют до бесконечности, добра не жди. Меня всерьез встревожило, что герой рассказа, вроде бы тщащийся помочь другу избавиться от неожиданной напасти, в пару дней выжившей друга из дому и продолжающей неудержимо захватывать квартиру за квартирой, дом за домом, очень дотошно размышляет о вещах отвлеченных — и ни разу за весь рассказ в голове у него не промелькнуло: «Да как же не повезло старику Маури…» И ни разу с языка его не сорвалось: «Старик, ты ложись у меня, а завтра вместе мы…» Лишь в конце равнодушная ремарка: «Маури ночует у меня… Он говорит, что… не может оставаться в одиночестве». И снова биомасса, биоплазма… А догадаться самому, что не следовало бы оставлять друга одного — нет, не хватило ума. Природная загадка, пусть даже грозная — это интересно. Человек в беде — это не интересно.

И потому мы все в беде. По-разному, конечно. Но в одной.

Ведь человек — далеко не всегда существо разумное. Только наивные европейские философы постренессансных времен могли сморозить, что все человеческие поступки диктуются стремлением к выгоде. Выгоду-то еще понять нужно… А когда человека долго, долго давят, прессуют, травят всеми возможными способами, от лжи в газетах до нитратов в картошках, им овладевает одноединственное, уже совершенно инстинктивное желание: освободиться! И, проломив наконец гнетущую крышку, в диком приступе иррациональной ответной экспансии, велящей захватить как можно больше, тогда труднее загнать обратно, он начинает крушить мир направо и налево, не разбирая правых и виноватых, не разбирая, что мешает, а что — нет… как выбивший застарелую лавовую пробку вулкан, как любая вырвавшаяся из-под спуда стихия. Как бешеный бамбук.

Вот «Украденный лебедь» Тоомаса Винта. Тоже, казалось бы, все очевидно: очередное хрупкое «я» в четырех стенах и грубое, прагматичное, тупо законопослушное внешнее, разрушающее созданную для внутреннего употребления прекрасную сказку.

Но все-таки лебедь для сказки был украден. И внешнее стало от этого чуточку более серым и уродливым. То, что подходит для сказки — сказкой и является, вне зависимости от того, находится оно внутри или вне. Нельзя украсть сказку у всех и присвоить ее только себе, это бесчеловечно, это напоминает Ирис: мне нет дела до вас, лебедь нужен мне и только мне! Но откуда такая уверенность, что ты единственная, у кого есть «я», нуждающееся в красоте? Только от того, что на другие «я» — плевать.

И потому я — на стороне Эльмера, при всей его приплюснутости. Он ведь все понимает. Он, в меру своих сил, — тоже волшебник, которому абсолютная гарантия; в меру сил он дарит сказки, пусть даже иногда это всего лишь надувная лягушка. Дарить сказку можно. Красть ее нельзя. Потому что дарить — это другим. А красть — это у других.

Вот «Пещера» Мари Саат. Меня как-то насторожил описанный здесь ребенок, при всей его мечтательности и романтичности. Мечта хороша тогда, когда ради нее не калечат живых людей — иначе она превращается в манию. Скачки умиления и холодности, нежности и насупленности у парнишки столь часты, вызываются столь ничтожными поводами, что постепенно перестаешь ценить его нежность и опасаться его холодности. Одно слово: блажит. И слава богу, что через пещеру, кажется, он все-таки вернулся домой. У пацана есть шанс стать человеком.

Мне не понравился «Покойник» Яана Круусвалла. Вернее, я его просто не понял. Я читал немало подобных вещей, иногда значительно больших по объему, и никогда их не понимал, тут какая-то фатальная стенка. Мне кажется, в миниатюре нет ничего, кроме профессионального пера и выдуманной невероятной ситуации, которая тождественна самой себе и ничего не значит. Может быть, существует целый цикл таких миниатюр и, взятые вместе, они обретают какое-то новое качество, какой-то высший смысл… Хотя у одного из ленинградских моих коллег я читал цепочку аналогичных чисто ситуационных обрывков, она и называется «Рассказы о нечисти» — и все равно ничего не понял. Подобные «залепухи» в последнее время часто пишут. Не знаю, не знаю…

Вот, наконец, две вещи, которые мне наиболее понравились: «Звенит, поет» Тээта Калласа и «Полевой определитель эстонских русалок» Энна Ветемаа. Вторая — потому что… Не ведаю почему. Потому что это блестящая проза, и я, перечитывая чуть ли не каждую фразу дважды, с ужасом думал, что все равно когда-нибудь доберусь до последней страницы и даже до последней точки, после которой праздник кончится. Просто потому, что настолько точной и грамотной пародирующей полифонии, кажется, до сих пор не встречал — от приятельского подтрунивания над знакомыми до бержераковских улыбчивых пощечин высокоидейному лицемерию, и все целостно, все органично; а когда дело дошло до математического аппарата русалковедения, я, повизгивая от восторга, сразу вспомнил, как в «Иосифе и его братьях» Манн ухитрился перевести обратно на древнеегипетский записку жены Петепра, внедрить ее в текст романа и долго обсуждать семантику каждого иероглифа — после «Иосифа…» «Определитель…» это второй известный мне случай юмора столь высокой интеллигентности и квалификации. Просто потому, что какие там русалки — это живой реестр сухопутных женщин и их уловок, на создание которого автора вдохновила, возможно, предолимпийская суета прекрасной половины населения Эстонии («Определитель…» создавался как раз в семьдесят девятом — восьмидесятом годах)… Если бы я был литературоед, я бы с легкостью нанизал и «Определитель…» на выбранный мною стержень изложения, текст дает для этого определенные основания — и искусственность такой привязки отнюдь не обескуражила бы меня. Но я не литературоед. Поэтому я просто пользуюсь случаем поблагодарить автора. Что же касается «Звенит, поет», то тут дело в другом. Во-первых, в том, что с главным персонажем этой вещи у меня было сильное личное отождествление — а это, естественно, многократно усиливает воздействие. Как нужно было прочувствовать единство действительного, живого мира, чтобы написать, например, вот эту простенькую, но пронзительную в своей простой истинности фразу: «Совсем недалеко, в Латвии, скрипел коростель…»

А во-вторых, эта вещь, безо всяких искусственных привязок и просто-таки с готовностью накалываясь на сборниковую ось «хрупкое «я» — хлесткая среда», в то же время кардинально отличается от остальных произведений, на эту же ось наколотых. Да, Кааро Неэм тоже ищет внутренней опоры в сформировавшемся еще в детстве замкнутом глубоко в душе мирке, где все хорошо, где все добры, где всегда карнавал; где личные драмы не переламывают хребта, а облагораживают душу, где любовь не наваливает хлопот, но взвихривает рифмы. И это помогает ему до поры до времени, дает такой запас сил, такую внутреннюю устойчивость, что малую толику добрых чудес он в состоянии даже извлекать из себя и дарить внешнему миру. Но внешний мир не дремлет, и под его мстительным ударом, избирательно направленным на того, кто еще способен привносить в него доброту, внутренний мирок затрещал и прогнулся. И его неожиданная измена, его вдруг проявившаяся хрупкость настолько чудовищны, что Неэм в ужасе — опять-таки выгодно отличаясь от, например, ко всему равнодушного графского сына — бежит в мир внешний, потому что (по-человечески это очень понятно) привычные внешние мерзости ощущаются куда менее тягостными, чем свалившаяся как снег на голову уязвимость казавшегося незыблемым светлячка в душе. Еще один удар — и волшебник сдает свой внутренний мир злу.

Но не навсегда.

Он единственный из фигурантов сборника оказался способным дарить свой свет. Не оберегать от посягательств, не украшать ворованными лебедями, не нырять туда тишком, как в дым анаши, — нет, в здравом уме и твердой памяти привести другого человека в радугу своего детства и сказать: «Мне здесь хорошо. Может, и тебе понравится?»

И он единственный, кто, закономерно согнувшись после удара, словно удар был не в душу, а в солнечное сплетение, и затем, в полном соответствии с «синдромом бамбука», набросившись было не на действительного врага, а просто на того, кто находился ближе — тем не менее выстоял. Очнулся. Простил сказке ее беззащитность. Понял, что она нуждается в защите. Вернулся. И вновь собрал рассыпавшийся радужный замок.

Вот он едет в Таллинн теперь. По меньшей мере одиннадцать лет уже едет. И в коробочке у него позвякивает чудотворный набор. Что дальше? Это принципиальный вопрос. Вопрос вопросов. Что делать дальше тому, кто понял и прочувствовал жестокую диалектику внутреннего и внешнего, но сумел внутренним не поступиться, спасти его для себя и для других?

Что делать будем, волшебники?

Крикнем: «Меня чуть не раздавили!» и превратимся в бешеный бамбук?

Волшебнику Неэму и не снились нынешние возможности. Демократически избранные писатели и музыканты начинают править миром. И на уровень межгосударственного диалога поднимается самый частый разговор не блещущих талантами гуманитариев средней руки: «Я лучше пишу!» — «Нет, я лучше пишу!», «У меня скрипка Страдивари!» — «Нет, у меня скрипка Страдивари!» То-то радость хватателям стульев! Вот это подвижка! Ну, теперь сам бог велел… Цап — мое! Цап — мое! Цап — мое!

…Больше всего мне «ндра», что сборник «Волшебнику — абсолютная гарантия» опровергает все, о чем я написал.

Потому что он уже сам по себе разбрасывает живые нити ко многим и многим, и из этих нитей каждая есть альтернатива марионетковым дергалкам.

Совсем недалеко от России, в Эстонии, поют коростели и работают писатели. Как это хорошо, как это правильно и нормально, что и те, и другие слышны через границу!

Апрель 1991,

Комарово

Статья была заказана журналом «Таллинн» и была в нем с сокращениями опубликована в 1991 г.

Зеркало в ожидании

Отправной точкой для сих размышлений послужила чрезвычайно, на мой взгляд, интересная статья И. Кавелина «Имя несвободы», опубликованная в первом номере «Вестника новой литературы». Помимо прочего, в ней доказывается следующее. Во-первых, русская советская литература, даже с момента частичного раскрепощения в пятидесятых годах, обречена оставаться атавистическим и бессмысленным отростком мировой, поскольку любые, пусть даже самые честные произведения пережевывают тупиковую, атавистическую социальную ситуацию, суд истории над которой уже совершен, но которая продолжает длиться в этой стране. Во-вторых, практически во всех честных произведениях, начиная с пятидесятых годов и далее (нечестные вообще не берутся в расчет, и справедливо, ибо они есть объект не литературоведческого, а медицинского или судебного анализа), описывается, в сущности, один и тот же герой в типологически одной и той же жизненной ситуации, постепенно раскрывающей ему тем или иным образом глаза на окружающий мир; от вещи к вещи варьируется процесс осознания того, что социум вокруг не таков, каким порядочный человек с детства его себе представлял. Конкретный сюжет роли не играет; поначалу влитый в общество, как животное в биоценоз, герой, зачастую именно в силу своих положительных качеств и веры в идеалы, начинает непредвзято разбираться в происходящем, и к концу наступает некое осознание — но после осознания ни в одной вещи никогда ничего уже не происходит, происходит только конец, и это закономерно; осознавшему общество герою в этом обществе места нет, и писать не о чем. Дальше должна быть или ломка души и сознательное приспособленчество — но тогда произведение получится антисоветским; или открытый, так или иначе явленный свету бунт — но тогда произведение получится еще более антисоветским; или отчаянная и смехотворная борьба со всем обществом за провозглашенные этим же обществом и формально в нем безраздельно царящие идеалы, что выродится либо в благоглупость, либо опять-таки в антисоветизм.

Эта концепция буквально завораживает своей стройностью и доказательностью. Меня, во всяком случае, заворожила.

Но в четырехмерном континууме истории не бывает одногранных процессов. Грандиозный исторический разлом, не вполне осознанно превращенный большевиками в грандиозный вивисекторский эксперимент, истребил массу деятелей культуры, спору нет. Но столь же бесспорно, что общечеловеческую культуру он парадоксальнейшим образом обогатил в том смысле, что чрезвычайно расширил знания человечества об обществе и о людях в обществе, о социальной инерции и социальной податливости, о конструктивных возможностях и деструктивных последствиях массового насилия, и т. д. Одна только возможность на практике исследовать попытки сращивания рабовладения с индустрией чего стоит! А синхронное сопоставление эффективности восточной деспотии и частнособственнического фашизма! Для историков, социологов и психологов Октябрьская революция — все равно что для физиков взрыв первой атомной бомбы в Аламогордо. Несомненно, что если человечество уцелеет, последствия большевицкого удара ломом по критической массе урана будут исследоваться в течение еще многих десятилетий — как вне, так и внутри зоны поражения. И точно так же, как потомки жителей Хиросимы-45 до сих пор интересны и еще долго будут интересны, для биологов, потомки жителей России-17 для мирового человековедения отнюдь не пустое место и не бросовый материал.

Но это значит, что любое письменное свидетельство, оставленное советским социохибакуся, по крайней мере для науки, раньше или позже окажется бесценным.

С другой стороны, общемировой литературный процесс, даже если абстрагироваться от советского аппендикса, отнюдь не представляет собою единого державного течения. Латиноамериканский регион — там свои игрушки. Восточно-азиатский регион — опять же особая статья. Я уж не говорю о Черной Африке, где тоже есть буквы, а следовательно, есть и люди, которые этими буквами что-то пишут. Один и тот же человек в зависимости от перепадов настроения — если он, конечно, вообще читает книги — может предпочесть вчера Абэ Кобо, сегодня Борхеса, завтра Лао Шэ, послезавтра Рекса Стаута, а на склоне третьего дня потянуться за Рыбаковым Анатолием. И с момента предпочтения уже не столь важно, что вызывает у читающего интерес: психология или этнография. Конечно, среднеевропейский читатель чаще будет читать европейских и американских писателей, ибо они ему культурно ближе, у них он в большей степени читает о себе. Но тогда получается, что о мировом литературном процессе можно говорить лишь статистически. Хорошо, но ведь по тем же самым причинам японец или китаец значительно чаще будет читать восточно-азиатских авторов; а если вспомнить, что китайцев на свете несколько больше, чем французов, то соответственно числу человекостраниц мировым литературным процессом может оказаться такое…

Всякая национальная литература является полноправным, хотя и действительно воздействующим на остальные не в одной и той же степени, элементом мирового процесса. Требуется лишь одно.

Свой, специфический объект описания.

Конечно, Уэллс может для разнообразия нашмалять «Россию во мгле», Фейхтвангер — «Москву, 1937», Эренбург — «Падение Парижа», а Аркадий Стругацкий — «Пепел Бикини». Но, во-первых, подобные выбросы достаточно редки и несущественны, а во-вторых, при их создании авторы все равно остаются в рамках той культурной ситуации, той системы ценностей, того спектра эмоций, которые определяют их как выразителей и отражателей их основного, кровного, с рождения формировавшего их души мира.

В течение многих мучительных десятилетий советская литература имела свой объект отражения. Действительно, объект этот был вначале исключительно катастрофичен, а затем чрезвычайно извращен. Но: существовал своеобразный мир, и в этом мире постепенно начал существовать своеобразный человек. Бессмысленно сейчас углубляться в вопрос, что в этом человеке русского, а что советского, или насколько и чем этот мир и этот человек хуже или, пардон, лучше иных региональных миров и людей. Некоторые ответы сейчас написаны на каждом углу и становятся общими местами, вернее, местами общего пользования; некоторые думаю, их больше — еще только предстоит дать. Но факт остается фактом — описание данного мира, как научное, так и художественное, коль скоро мир этот является регионом человечества, обогащало знания и представления человечества о себе. Беллетристическое отображение советского поведения в советских условиях, конечно, весьма необычный факт культуры, но подчас оно может оказываться интеллектуально и эмоционально захватывающим для жителей любого культурного региона, поскольку размышляют об окружающей их системе и испытывают чувства по ее поводу все-таки не вирусы, а люди.

Да, раскрытие тайны окружающего мира, инвалидное внедрение в многослойно замаскированный и тщательно охраняемый зазор между образом действительности, вколачиваемым в советские (главным образом — русские) головы с детства, и самой действительностью на протяжении десятков лет составляло основу духовной жизни всякого порядочного и несломленного человека в этой стране. Но, видимо, было бы ошибкой думать, что подобный процесс начисто лишен общечеловеческого содержания. Процесс познания всегда индивидуален, и другие индивидуумы всегда могут что-то почерпнуть в нем для себя. Какой-нибудь мумбу-юмбу, в сотый раз в истории человечества открывший велосипед, может оставить такое описание этого действа, что зачитываться будут миллионы велосипедистов.

Ну, например. Одним из атрибутов советского общества является почти полная непредсказуемость срабатывания обратных связей. Неверно, что обратных связей в тоталитарном обществе вовсе нет — они просто тщательно закамуфлированы; нет тех связей, которые нас сызмальства натаскивали считать существующими, ценить и воспевать — но есть масса альтернативных, негласных, подспудных, исковерканных. Как правило, только экспериментальным путем, на собственной шкуре человек в состоянии выяснить, какой его поступок к какой реакции общества приведет. Процесс этого выяснения полон загадок, сюрпризов, переживаний, удач и неудач, зачастую связанных со смертельным риском, с угрозой для себя и для ближних своих. Описание этого процесса какими-то элементами всегда может оказаться близким любому человеку на Земле, ибо непредсказуемое срабатывание социальных обратных связей в той или иной степени присуще всем типам современных человеческих обществ уже в силу одной лишь их нынешней сложности. Правда, европейскому читателю такое описание обязательно покажется гротесковым, утрированным, доведенным до абсурда — тут все дело в различном соотношении предсказуемых и непредсказуемых срабатываний. В свое время именно непредсказуемость реакций бога (или богов) на тот или иной поступок человека послужила едва ли не основным мотором развития духовности человечества. Первобытная вера в то, что с духами и демонами можно общаться по-свойски, по принципу «ты мне — я тебе» (я тебе жертву — ты мне урожай, я тебе другую жертву — ты мне победу в битве) под давлением практики постепенно уступила место нескончаемой гонке за познанием непознаваемого бога, которая, покуда длилась, неизбежно обогащала душу. Заимообразность в отношениях с высшими силами — это и есть модификация животной влитости в процесс. Думать не о чем и переживать нечего — надо лишь дать вовремя тому, кому надо. Более общо: сделать то, что, как всем известно, надлежит делать в данной ситуации. Спиральное вползание к пониманию — это прежде всего саморазвитие, опасный и трудоемкий духовный процесс, не имеющий финиша и чреватый одновременно (и, в общем-то, в равной степени) и катарсисом, и крахом.

Но это же можно отнести к любому процессу познания тех сил, от которых непосредственно зависишь, в том числе — своего мира и людей, которые в нем живут.

В течение шести лет перестройки неизвестно чего неизвестно во что (впрочем, несыто шепчущее общество в общество голодно орущее мы, кажется, перестроили всерьез и надолго) специфический объект отражения, обеспечивавший нашей литературе ее своеобразное существование, оказался в значительной степени разрушенным. Большинство из нас, во всяком случае, из тех, кто на это в принципе был способен, без предварительной подготовки, форсированным маршем, в полной выкладке и не снимая противогазов, тяжко прогалопировало всю зону поражения от точки ноль до оврага, где радиометры едва стучат; всю спираль познания, возможную в рамках традиционной советской системы. Нас вытряхнули из материнской утробы, и теперь однояйцевые близняшки вопят и хнычут, пихаются в своей просторной, но все еще относительно единой люльке и писают друг на друга.

А мамаша, кстати сказать, офонарев от благородных усилий, с тупым недоумением таращится на возникший кавардак и никак не может уразуметь, что — все, уже родила.

Если воспользоваться вновь словами Кавелина, теперь нам всем в этом обществе места нет.

А где есть?

Я далек от мысли задаваться вопросом «что будет после перестройки?» Не с моим умишком соваться в эту адову бездну.

Я ставлю вопрос гораздо уже: о ком писать?

Эпоха сломалась. Эпоха сменилась. Старого мира уже нет. Нового, в сущности, еще нет. Новый характеризуется в сфере гуманитарной пока лишь тем, что можно более тщательно и более честно анализировать старый.

Поэтому исторические произведения заполнили литературу. Не только оттого, что вскрылись запасники и к массовому читателю доходят наконец более или менее замечательные произведения, написанные пять, десять, пятнадцать лет назад. В том же форсированном темпе, что мы бежали, создаются произведения, более или менее замечательно описывающие то, что было пять, десять, пятнадцать лет назад.

Конечно, это нужно! Палеонтология нужна, археология нужна, антропология нужна, кто спорит! Но представим на секундочку, что, например, с семьдесят седьмого по восемьдесят третий годы все серьезные журналы и все серьезные книги были бы посвящены исключительно Пугачевскому бунту или Крымской войне!

Упоенное безопасностью возможности стать из кривого прямым зеркало (другое дело, что прямота тут тоже индивидуальна, как отпечатки пальцев) неутомимо отражает то, чего перед ним уже нет. А что есть?

Никто не знает.

Станем мы буржуазным государством — значит, не избежать нашей литературе перепевать зады европейской литературы XIX века, времени капитализма без человеческого лица — всяких там «Гобсеков», Домби с сыновьями, у которых, правда, руки так и тянутся к АКМам. Ну, Брет Гарт, ладно. «Счастье Ревущего стана». Вот радость-то!

Стартует ли у нас долгий и тягостный процесс замены тоталитаризма авторитаризмом — так латиноамериканцы уж сколько лет этим занимаются, и дай еще бог Астафьеву или Бондареву дописаться до чего-нибудь хотя бы равноценного «Осени патриарха».

Что еще?

Ну, возможен, конечно, облом. Соскучившись по питательным тяжелым элементам и успокоительной чечетке дозиметрической аппаратуры, за которой не слыхать ни слов человеческих, ни стука собственных сердец, застенчиво потянемся обратно в эпицентр. Тогда литературы вообще не будет. Но об этом говорить не хочется пока — не потому, что очень страшно (хотя очень страшно), но потому, что говорить тут просто не о чем. На нет — и суда нет.

Реальным, хотя и куцым, отражением занимается лишь литература быстрого реагирования — более или менее художественная публицистика, фельетоны, памфлеты… Утром в газете — вечером в куплете.

Но это же не может продолжаться вечно.

Потому что героями такой литературы являются не люди, а ситуации. Трактуется в ней о сиюминутном, а не о вечном, преломленном в сиюминутности, зафиксированном стоп-кадром сей минуты. Есть разница.

Кажется парадоксальным, что частенько наивный поиск сущности семидесятилетнего (секунда на часах человечества!) исторического спазма и духовности затронутых им малых сил временами поднимался до уровня великой литературы. А поиск способов возвращения к общечеловеческим ценностям, к мировой норме (хотя кто еще знает, что такое норма? Мы знаем теперь доподлинно, что — не норма) не идет пока дальше визгливой ругани. Но это закономерно — познание сколь угодно отвратительного феномена есть акт благородный; уничтожение чего угодно, хоть помойки, есть гром пушек, когда музы молчат. Еще красивше: познание это всегда эн плюс что-то, уничтожение это всегда то же самое эн минус что-то. Пусть минус чума. Хорошо без чумы, что и говорить. Но все-таки минус. Обусловленные этим минусом плюсы придут потом. Если придут. Никогда больше не отслужит в Авиньоне папа Пий Цатый торжественную и прекрасную мессу об избавлении от кары господней. Разве что, в кровь подравшись на рынке из-за головки чесноку, один смерд рыкнет другому: «Чума на тебя!»

Что же касается столь милой моему сердцу фантастики, то нужно сначала разграничить фантастику как жанр и фантастику как прием большой литературы.

Фантастика как жанр — феномен относительно недавний, ей от силы полтораста лет. Она сродни детективу — со своей системой условностей, со своими правилами игры, которая дает вполне культурное развлечение подросткам и вполне мирный отдых взрослым. И хотя лучшие образцы такой фантастики вполне способны будить мысль, давать информацию и т. д. — перешагнуть определенную грань жанр не может, иначе он перестанет быть собой.

Современная система условностей советской фантастики сложилась в шестидесятые, благословенные для НФ, годы. Оттуда в наши дни тянутся караваны фотонных и надпространственных ракет, штабеля переносных, мобильных и стационарных машин времени, тьмы загадочных открытий, пупырчатые гроздья инопланетян. Оттуда маршируют суровые и сентиментальные звездопроходцы, гениальные ученые, днем и ночью несущие на своих плечах бремя ответственности никак не меньше, чем за все человечество, а подчас — за всю Галактику чохом, бронированные работники гуманных международных спецслужб, интеллектуальные красавицы, в развевающихся полупрозрачных одеждах резво собирающие букетики полевых цветов за три минуты до старта в Неизвестность.

С этой фантастикой, как ни странно, все более или менее в порядке. Она окончательно осознала себя, перестала тужиться в попытках шагать шире собственных штанов и равномерно и прямолинейно занимается своим делом, ничего особенного не отражая. Она поняла, что для нее главное — таинственность, лихо закрученный сюжет, динамика, асфальтовая мужественность и всегда готовая женственность в правильных, обеспечивающих максимум событий сочетаниях. Здесь один шаг до полной халтуры — опять-таки как в детективе: но если автор не окончательно потерял совесть, а талант какой-никакой имеется, его герои исправно, увлекательно и зримо бабахают из позитронных пушек или якшаются с оборотнями и ведьмами в подтверждение какой-нибудь элементарной этической двухходовки, в серьезных подтверждениях давно не нуждающейся, например: охотиться на животных не хорошо. Или: все разумное действительно. Или: здрасьте, а вот и будущее, и здесь не без проблем.

Правда, и в этих случаях возникают забавные аберрации, вызванные сложностью текущего момента. Когда система условностей складывалась, партия как раз обязала нынешнее поколение советских людей жить при коммунизме, поэтому, коль скоро действие происходило в ракетоносном грядущем, а случалось это очень часто, значительная часть текста заведомо — в ущерб динамике, отводилась изображению простого житья-бытья. Какое, дескать, оно будет замечательное. Теперь этого нет, динамика повысилась — хорошо. Но стоит только повнимательнее присмотреться к тому, как тщательно избегают фантасты самых элементарных, самых коротких штрихов, касающихся быта, — так смех берет. Целые страницы уходят на описание управления сверхсветовым крейсером или некоего иногалактического феномена — и ни слова о том, как персонажи, например, едят. И вот члены Мирового Совета Иванов и Джонсон, кореша еще аж по Эпсилону Эридана, в перерыве между двумя судьбоносными заседаниями идут в буфет подкрепиться, а дальнейшее молчание, потому что, черт их возьми, окаянных, платят они в буфете или не платят? Если да, значит, всепланетный капитализм протащил автор; боязно, еще неизвестно, как дела-то повернутся — может, десять лет потом не отмажешься. А если нет, свои же коллеги засмеют, защекотят: ну, старик, окстись, глянь, чего на дворе делается; какого ж рожна американцы Кремлю в кильватер-то пристроились?

Игра.

Что же касается фантастики как приема, то она существует с тех самых пор, с каких существует литература как таковая. Начиная с Гомера. Начиная с евангелий. И терпит сейчас в нашей стране те же трудности, что и реалистическая литература.

Перед зеркалом — ни одного лица. То мелькнет волосатая ноздря неизвестного папаши, то дрыгающаяся младенческая пяточка, то мятый клочок пеленки, мокрый насквозь, то уцененный пятак звякнет в стекло, а то — поберегись! — вот-вот рикошетом заденет прямую, но очень хрупкую поверхность… Зеркало в ожидании.

Если брать лучшую фантастику последних двух десятилетий… ну, хотя бы по Стругацким пройтись…

От сакраментального жилинского «главное остается на Земле» через Румату, с мечами ждущего, когда упадет дверь, чтобы вмазать наконец подонкам, которых он познавал-познавал, да и допознавался; через Кандида, на последней странице понимающего диалектику морали и прогресса, и Переца, опрокидывающего Тангейзера на Венеру во вдруг открывшемся ему директорском кабинете; через сдавленный, но просветленный вскрик Шухарта; через осознание Маляновым личной неизбывности кривых, глухих и окольных троп; через крик Майи Тойвовны, навсегда оставляющей Экселенца, при всех его благих побуждениях, не более чем убийцей… просветления, осознания в каждом финале… куда?

Они просветляли нас, честное слово, кто бы мы были без них; сюда, конечно, вот сюда, где мы теперь толпимся, но — дальше куда?

Эпоха сменилась.

«Итак, Андрей, первый круг вами пройден», — просветляет Наставник. Снова всего лишь — первый. Историческое произведение.

«Не забыть бы мне вернуться», — мысленно осознает Банев. Историческое произведение. «Хватит с меня псины!» — громогласно осознает Сорокин. Историческое произведение.

«Жиды города Питера». Литература быстрого реагирования, памфлет.

Об остальном и говорить не приходится. В лучших случаях — более или менее приличные исторические произведения (например: война — это отвратительно). Либо публицистика. От кабаковского «Невозвращенца» (беллетризированная статья-страшилка) до «Сладких песен сирен» Кривича и Ольгина (чрезвычайно длинный фельетон). Ситуации. Безлюдье.

Фантастика как прием — это метафора. Гильгамеш. Христос. Лилипутия. Пища Богов. Воланд. Солярианский Океан. Хармонтская Зона. Не просто зеркало — микроскоп. Или телескоп. Стократное увеличение, тысячекратное увеличение… чего? Показать мучающегося человека? Нет ничего проще сейчас. Но, пользуясь словами Стругацких, это значит увеличивать и без того неодолимую силу. Твердить «плохо-плохо-плохо-будет-хуже-хуже-хуже» — запятнать себя дальнейшим накручиванием общей паранойи, которая и без того захлестнула наш новорожденный мир. Помимо прочего, подобное только на руку тем, кто спит и видит загнать нас обратно в точку ноль.

Показать благоденствующего человека? Но это будет издевательством — вроде голого конкурса на звание «Мисс Пайка» в блокадном Ленинграде.

Показать человека, борющегося за правое дело? Но с кем именно? Все и так друг с другом борются, а толку — только похоронки…

Показать доброго человека? А что он делает? Как что? Раз добрый, то защищает страждущих, следовательно, борется за правое дело. Ну, значит, если еще жив, то уже кого-нибудь убил…

Показать светлое общество послезавтрашнего дня? Без особых там звездолетов, убедительно, психологически достоверно; просто дать желанную перспективу: люди любят друг друга и всласть работают…

А сколько получают?!

Да нет, не так уж страшно, ведь все, что происходит, это подчас даже смешно, смешно до икоты!..

Фельетон.

Да нет, но было же хуже, вспомните, ведь прокисали, плесневели, гнили на корню!..

Историческое произведение.

Да-a.

Впрочем, возможно, в тот самый миг, когда пишутся эти строки, какой-нибудь особо прозорливый, особо чувствительный рефлектор-рефрактор уже поймал контур живого лица. Не ноздрю, не выбитый глаз, не прыщ на скуле — лицо. Уж не от статьи же ожидать новых очертаний, статья может лишь подвести итоги уже сделанного; двигать процесс может только сам процесс, а отнюдь не его анализ. Теория суха, а древо жизни вечно зеленеет… кхе-кхе… особенно при уровне заражения местности в 1991 кюри.

Май 1991,

Ленинград

Поэт в России больше… чем?

Литература продолжает без устали доругиваться с проклятым тоталитарным прошлым. Возникает впечатление, что с ним никак не хочется расставаться; оно, похоже, обладает какой-то необъяснимой притягательностью для писателей. Конечно, многие просто пытаются договорить то, что не успели, или не сумели, или не решились сказать вовремя. Но пуповина куда существеннее.

По меньшей мере века полтора у нас бытовало — и в среде интеллигенции господствовало — убеждение, согласно которому, коротко говоря, поэт в России больше, чем поэт. Многим лучшим литераторам многих поколений вера в грандиозность функций словесности давала силы жить, творить, преодолевать препоны и рогатки цензуры, сносить одиночество, гонения и лишения… За словами Солженицына — по прочтении «ГУЛАГа» Россия не сможет остаться прежней — стоит именно убежденность в том, что литература способна впрямую, непосредственно влиять на общество, и литератор является чем-то вроде социального демиурга. Убежденность эту непроизвольно пускал в дело Сталин — сам, возможно, ее разделяя, — когда назначал писателей инженерами человеческих душ и ставил перед ними задачи соответственные. А уж если она оказалась актуальна для столь разных людей, значит, является чрезвычайно существенной для культуры, пропитала ее насквозь и воспринимается безоговорочно. Полагать иначе — почти то же самое, что полагать, будто солнце не взращивает все живое, а укладывает асфальт.

Что же это за убежденность такая?

Строго говоря, на определенном этапе исторического развития поэт больше, чем поэт в любой стране и у любого народа. Гомер был куда больше, чем поэт. Цюй Юань и Ли Бо были куда были куда больше, чем поэты. Матфей, Марк, Лука и Иоанн были куда больше, чем мемуаристы; разница в масштабах между их произведениями и, скажем, симоновским «Глазами человека моего поколения» обусловлена не только колоссальной разницей в масштабах описанных личностей — Христа и дяди Джо, — но и грандиозной разницей в масштабах выполнявшихся — и выполняемых — данными текстами социально-культурных функций. В традиционных обществах, обществах восточного типа, обществах просто деспотических, где нет ни легальной оппозиции, ни независимых от практических нужд государства науки и публицистики, их функции выполняются почти исключительно литературой.

На этом этапе проблема взаимоотношений между правителем и подданными занимает в литературе одно из центральных мест. В тридцатых годах прошлого века знаменитый демократ Белинский писал: «В царе наша свобода, потому что от него наша новая цивилизация, наше просвещение так же, как от него наша жизнь. Безусловное повиновение царской власти есть не одна польза и необходимость, но и высшая поэзия нашей жизни, наша народность». Сходно высказывался Надеждин: «У нас одна вечная неизменная стихия: царь! Одно начало всей народной жизни: святая любовь к царю! Наша история была доселе великою поэмою, в которой один герой, одно действующее лицо». Симптоматично то, что в качестве громовых метафор в подобных случаях обязательно используются литературные термины: поэзия, поэма… Литература — куда больше, чем литература. Литератор — куда больше, чем литератор, он апостол. Апостол государственности.

Можно быть и апостолом антигосударственности, это лишь правое и левое колеса прицепленного к локомотиву истории вагона-ресторана идеологии. В свое время Хайям шутил изысканно и горько:

Грустен я был и попросил: «Зульфакар!

Произнеси мне афоризм, Зульфакар». —

«Шах справедлив», — ты ответил без тени улыбки.

Как ты меня вдруг рассмешил, Зульфакар!

Конечно, американцы в наши дни тоже рассказывают анекдоты о своих президентах, но делают это весьма редко и, на наш взгляд, вовсе тупо. Хайямовский текст не произвел бы на них впечатления. Какое дело среднему американцу до личных качеств шаха? Проголосовали за тебя, и отцепись. Справедлив ты или нет, дело сената, или Верховного суда, или министров; к моей индивидуальной повседневной жизни, к моему бизнесу это не имеет ни малейшего отношения. В крайнем случае, ежели что импичмент.

А мы до сих пор воспринимаем это четверостишие так же, как жители халифата тысячу лет назад.

Аналогично функционируют, кстати, и все иные виды искусства. Например, музыка. Она начинается как магическая, почти сакральная сила. Вспомнить только Орфея — пением и бряцаньем он мирил сражающиеся армии, усмирял диких хищников, завораживал духов Аида, двигал скалы… Вспомнить Конфуция — мудрый правитель управляет посредством этикета и музыки, учил корифей; этикет структурирует общество, каждого ставит на свое место и подсказывает, как кому с кем себя вести, а музыка, напротив, объединяет всех… Разумеется, Конфуций имел в виду не рафинированную, лезущую в подсознание музыку а-ля Малер или Шнитке. По звукам, льющимся из репродукторов, можно смело судить о том, к какому типу принадлежит общество. Недаром в России, в СССР и в рейхах Германии марши пользовались такой любовью народа. От «Славься» или, тем более, «Вставай, страна огромная» до сих пор священный трепет пробегает по коже даже у тех, кто не прошел войну. Ибо эта музыка обращается не к индивидууму и не с вежливым предложением отложить ненадолго личное ради общественного (как какая-нибудь итальянская «О белла, чао!»); нет, обращение идет напрямую к народу в целом, и сообщают ему, что героем он быть обречен, у него нет иного выхода. А какими жалкими, фокстротными кажутся гимны демократических держав по сравнению с величественной и торжественной мелодией Гимна Советского Союза! Демократия такой музыки создать не способна, не тот менталитет и, так сказать, спиритуалитет. И у демократий есть пределы возможностей, в частности художественных. В этом смысле и музыкант в России — больше, чем музыкант.

Встав на путь демократического развития — а вернее, будучи вынуждены попытаться на него встать; а еще вернее, следуя за нашими шахами, которые решили, что на этом пути их престолы станут крепче и уж, во всяком случае, многочисленнее (как всегда, не качеством, так хоть количеством), а теперь ломают головы, как бы ухитриться, чтобы экономически страна снова была одна, а престолов в ней осталось бы много — мы должны отдавать себе отчет в том, что с каждым успешным шагом на этом пути с литературы — как и со всего искусства — будут опадать одна за другой ее архаичные, надлитературные, внелитературные функции. Те самые, которые делали ее куда больше, чем литературой. Останется лишь функция собственно искусства — индуцировать в потребителе недостающие ему переживания. Все остальное — изложение каких бы то ни было сведений, пропаганда каких бы то ни было концепций, проповедь каких бы то ни было вечных истин — останется в текстах ровно в той мере, в какой оно способно усиливать эмоциональную накачку. Это неизбежная плата за то, что общество начинает проращивать в себе нормально срабатывающие обратные связи — значительно более эффективные, чем словесность. Бродячий певец, ввалившийся на банкет к эмиру и сбацавший пару касыд о коррупции, по всем тогдашним обычаям был неприкосновенен — человек любой иной профессии немедленно оказался бы, так сказать, необоснованно репрессирован, — но и певец рисковал жизнью, прибегал к иносказаниям, вуалировал материал… и все равно становился героем. Парламентский запрос справляется с той же задачей куда обыденнее, квалифицированнее и конструктивнее, а вдобавок сопровождается куда меньшим риском.

Останется в прошлом, например, заклинательная, магическая функция художественного текста. Положительный ее аспект связан с некоей необъяснимой уверенностью в том, что стоит только тщательно, убедительно, заманчиво описать что-либо желаемое, как оно уже тем самым как бы создается реально, к нему прокладывается путь, для него закладывается фундамент. Отрицательный — ровно с такой же верой в то, что стоит только тщательно, убедительно и отталкивающе описать что-либо нежелаемое, как вероятность его возникновения резко падает, ему перекрываются пути в мир — мы как бы заклинаем его, изгоняем, словно беса; наверное, вера эта и родословную-то свою ведет от присущей чуть ли не всем народам древней веры в то, что стоит лишь назвать демона его истинным именем, он тут же подчинится.

Но в рамках именно этой функции работали во все века утопии и антиутопии, давшие немаловажный пласт серьезной литературы; содержащаяся в них информация, претендующая на рациональность, вроде того, какова была ширина каналов в Атлантиде (Платон), или какова будет организационная структура Совета Звездоплавания (Ефремов), возможно, казавшаяся авторам весьма существенной сама по себе, вообще к литературе не имеет отношения. Эмоциональное воздействие произведений, всерьез моделирующих желательные и нежелательные события и миры, обусловлено лишь тем, что сознание потребителей в значительной степени остается религиозным, даже мифологичным. Произведения эти представляют собою не что иное, как развернутые молитвы о ниспослании чего-то или спасении от чего-то, и переживания, индуцируемые ими в потребителе, сродни переживаниям верующего во время молитвы. Фантастика, которую все привыкли считать более или менее научной, оказывается в этом смысле лишь одной из ветвей на древе религии — просто из-за долгой засухи кора на этой молодой ветви потрескалась в виде бесконечно повторяемого «е равно эм цэ квадрат».

Если только не происходит подмены жанров и переживания не сдвигаются в регистр тех, которые потребитель испытывает от боевика или детектива.

Тот, кто хочет попрыгать в суперэкзотической обстановке, будет писать не «Утопию», а «Принцессу Марса» — и читать его будут соответственно. Тот, кто хочет конструировать новые общества, улучшать социальное пространство, в демократических условиях будет заниматься не литературой, а социологией, политологией, политикой. А тот, кто хочет обстоятельно помолиться, просто-напросто пойдет во храм. Отомрет и социально-коммуникативная функция — функция вкрадчивого информатора, функция суррогата общественного мнения и посредника между народом и правителем. Она отойдет к публицистике, к оппозиционным газетам, к независимой от государства социологии. Вскрытие различий между официальной и реальной картинами мира перестанет быть одной из функций серьезной литературы, в течение многих десятилетий тщившейся, как одинокий воин в поле, эзоповым и полуэзоповым языком донести до читателя хоть крупицы сведений и соображений по этому поводу.

А ведь изрядная часть произведений, составляющих гордость нашу, стали таковыми именно благодаря социологической и маскосрывательной насыщенности текста, не более. Эмоциональная накачка осуществлялась всего лишь прогрызанием больших или меньших дырочек в кумачовой драпировке, заслонявшей от взгляда потребителя помойки и братские могилы. Как только драпировка заполыхала целиком, как только помойки и могилы стали общим местом в публицистике, дающей материал вдобавок куда оперативнее, всеохватнее и концентрированнее, без неизбежных в художественном тексте «слюней да соплей» — из большинства этих текстов словно вдруг вынули стержень. Словно погасили их. Не зря в грандиозном «Красном колесе» многим читателям интереснее всего были подборки прессы времен германской войны и Февраля. А если бы читатели эти могли легко и спокойно ознакомиться с подлинниками газет? Я уж не говорю о «Детях Арбата», где попервоначалу лирику хотелось пролистывать поскорее как нечто лишнее, ища, что же, в натуре, Поскребышев сказал Ежову и как Каменева — или Зиновьева, пес их теперь разберет, все осточертели, — кормили в камере селедкой и не давали пить. А когда ежовы и Поскребышевы поперли из всех щелей, оказалось, что, кроме лирики, в художественном произведении читать нечего и самая сильная сцена в книге — пожалуй, та, где умная, интеллигентная героиня выжаривает из себя плод, жертвуя и собой, и будущим ребенком своим ради любимого мелкого мерзавца, которого, пользуясь выражением Стругацких, «и к ногтю-то взять срамно», а про смелого, честного, нуждающегося в помощи человека думает лишь в том смысле, что нечуткий он, эгоистичный. Вот объект литературы. Не надстроечный, а базисный.

Противостояние индивидуума и властных структур в отлаженном демократическом обществе будет интересовать словесность лишь в той мере, в какой оно способно обеспечить бойкий сюжет, напряженную интригу — да и то лишь для какого-нибудь политического детектива или памфлета. Кто интересуется этим противостоянием всерьез — читает серьезную историческую и социологическую литературу, которой в тоталитарном обществе не было и быть не могло. Серьезная художественная литература уже не опускается до подобных проблем. Они — удел узкой группы профессиональных политиков и ученых; организуя текст вокруг них, рискуешь оказаться интересным в самом лучшем случае лишь для этого узкого круга и попросту прогоришь с тиражом. Обычный человек, от которого только и зависит успех — а следовательно, и коммерческий успех, — о таких вульгарных вещах не думает.

А о чем он думает?

О себе.

Обычный человек в стабильном обществе, когда он не озабочен добыванием хлеба насущного и пальбой на улицах, думает более всего о себе. Он не рвется измышлять новый мир, потому что и в старом может порулить в ближайший магазин — семь минут езды — и без очереди, по действительно доступной цене, купить кухонный комбайн. И переживает он, если не переживает смерть близких, угрозу войны или неизбежный арест, главным образом то болезненное трение, которое возникает на неровностях, гранях и выступах его вдруг оказавшегося очень сложным внутреннего мира в процессе каждодневного его просачивания и продавливания через мир внешний. Чем более мир внешний благополучен, тем более объекты переживаний у человека сдвигаются внутрь.

Поэтому и художественная литература, которая тщится остаться человековедением, но в то же время уже лишена или уже почти лишена архаических функций, в своих стараниях достигнуть резонанса с душой потребителя тоже сдвигается внутрь индивидуума. Мало того, в стремлении остаться интересной и захватывающей — а следовательно, и покупаемой — она стремится опередить потребителя в его погружении в себя. Она накручивает тонкости и сложности на, что называется, пустом месте. Она прорывается в подсознание, в извращения. С точки зрения поэта, который больше, чем поэт, она только и знает, что бесится с жиру и лезет во всевозможную грязь.

Потому что у нее не осталось иного объекта. Не осталось иной функции, кроме как расковыривать подноготную всех желаний, черт характера, поступков — опускаясь насколько возможно глубже, вплоть до физиологии, вплоть до того предела, за которым начинаются темные, клубящиеся бездны, невыразимые словами. И переживания, индуцируемые такими текстами, сродни переживаниям пациента в кабинете психотерапевта. Сначала — тревога от первых прикосновений, потом — страх, отвращение, отчаяние, когда болезненный узел нащупан, и наконец — облегчение, катарсис: узел вскрыт, назван, разъяснен, разрублен…

Из коллективного агитатора и пропагандиста литература становится коллективным психоаналитиком. Но отнюдь не для того, чтобы лечить. За лечение как таковое деньги получают врачи. Литература получает деньги за то, что заставляет потребителя ощущать сладкую боль мимолетного понимания себя.

Есть и другая грандиозная группа переживаний, не менее важных, чем переживания углубляющие и усугубляющие. Это отвлекающие, развлекающие, экранирующие от реальности переживания. Они не дают людям сходить с ума, зацикливаясь на болячках реальности. Ведь даже в благополучном обществе — а подчас в благополучном обществе тем более — человек, каждочасно сосредоточенный на своих проблемах и болячках, очень быстро слетает с катушек. Когда человек еще, так сказать, практически здоров, но уже мрачноват, занудноват, ни о чем, кроме собственных невзгод, разговаривать не может, что первым делом прописывают спокон веку врачи? Перемену обстановки. Смену впечатлений. Но прогуляться на Гавайи — Багамы не вдруг решишься. А если есть возможность отвлечься на час-другой ежевечерне, глядишь, и вовсе не придется тратить честно наворованные миллионы на поездку к морю.

Индуцированием экранирующих переживаний занимается развлекательная литература. Здесь успех — а следовательно, и коммерческий успех — достигается прямо противоположным образом: как можно большим уходом от действительности. Уход может достигаться по-разному: от юмора и гротеска через детектив, фантастику, абсурд к каким-нибудь психоделическим изыскам. Но суть одна — максимально условный, подчас сам по себе парадоксальный фон, упрощенный или, во всяком случае, резко сдвинутый по какой-нибудь из фаз язык и максимально усложненный, насыщенный до предела скачками и курбетами событий сюжет. Чем легче проглатывается такой текст, тем основательнее он вытесняет из сознания потребителя реальность с ее сложностями и неприятностями. Чем интенсивнее индуцируемые переживания по условным, игровым поводам, тем сильнее эмоциональный резонанс текста с неизбывным желанием любого индивидуума снова, как в детстве, быть способным на любой подвиг, простым, смелым, цельным, безукоризненным, напрочь лишенным вообще всякого подсознания.

Ясно, что подобное чисто художественное функционирование в обеих своих ипостасях выглядит малопрельстительным для большинства российских писателей. Представление о почти космической роли литературы вошло в кровь и плоть культуры. Сеятелю Разумного, Доброго и Вечного переквалифицироваться в сортировщика ли грязного белья, в массовика ли затейника одинаково тошно. Да и читатель, вспаханный и засеянный Достоевским, Толстым да Солженицыным, по-прежнему ждет от серьезной литературы не столько виртуозно-воровского, как сейфы вскрывают пилочками профессионалы, вскрытия тайников своей души, не столько бесконечной корриды, на которой в роли быка выступает его собственный микрокосм, сколько литургического прорастания во всем народе своем, во всем человечестве, а то и — чего нам, беспортошным, мелочиться — в Боге…

Не находя этого, он с тем большей охотой шарахается к литературе развлекательной, — а она по ряду факторов практически без боя сдана нами закордонщикам. Серьезные же писатели наши никак не могут оторваться от эпохи, когда литература была больше, чем литературой — от тогдашних проблем, тогдашней эстетики, тогдашней значимости в обществе. Продолжение старыми средствами борьбы с краснозвездным драконом обусловлено не столько благородной ненавистью к нему или страхом его возвращения — хотя ссылаться на эти мотивы можно до хрипоты, — сколько тем, что лишь так можно продлить столь необходимую психологически иллюзию, будто ты больше, чем поэт.

Но именно для тех, кто работает, как десять лет назад, это — иллюзия. И не только иллюзия — ловушка. Эпоха сменилась, колесо судьбы свершило свой оборот. Демократия отнюдь не победила еще, но в данном случае это не важно; важно, что официальная пропаганда теперь ругает то, что ругали в предыдущую эпоху писатели демократического направления, то есть те, кто, в сущности, определял лицо серьезной литературы. И в глазах подавляющего большинства людей это есть неоспоримое свидетельство того, что «ихняя» демократия победила уже и все вот это, что за окнами снаружи, и сулили прежние правдоискатели, совесть народа, всем нам в качестве рая. То есть теперь литератор-демократ, решившийся взяться за перо (вместо того, чтобы вместе с народом смотреть «Просто Марию»), но не могущий оторваться от своих старых, выстраданных, совсем еще недавно — героических клише, автоматом оказывается официозом и, следовательно, автоматом же ампутируются все надлитературные свойства производимого им текста. А именно на них текст традиционно ориентирован. Следовательно, ему не подняться выше чего-нибудь столь же драгоценного для российской словесности, сколь была когда-то «Молодая Гвардия» Фадеева. Более того. Как эта самая «Гвардия» с течением времени стала произведением фактически антисоветским, вызывая своей день ото дня все более очевидной холуйской искусственностью лишь отвращение к отстаиваемым ею идеям, так и ороговевшие демократические перепевы будут лишь поднимать страну огромную в поход к Индийскому океану.

С другой стороны, поскольку сварганенный демократами социум оказался вовсе не таким, каким он представлялся в обещаниях, когда-то официозная квазилитературная критика демократии стремительно и столь же автоматически начинает приобретать надлитературный характер, поскольку оказывается единственным литературным течением, снова, как встарь, толкующим о разнице между официальной и реальной картинами мира. К тому же любые вновь публикуемые вещи, даже вполне убогие с художественной точки зрения, обречены на сочувствие привыкшего к сверхлитературе читателя, если они матерят якобы построенную демократию и ее строителей. И это положение будет сохраняться, покуда страна вынуждена лечить подобное подобным, по принципу «против лома нет приема, окромя другого лома» — то есть перелопачивая тоталитаризм в демократию посредством авторитаризма.

Кто первым удовлетворит потребность читателя, по привычке все еще ждущего от словесности социальных откровений, в художественном вызове существующему строю? «Коммунофашисты», всегда готовые шустро накидать тома и тома с позиции «вот вам ваша демократия»? Или «дерьмократы», задача которых куда сложнее — посмотреть с позиции «это еще не демократия»? От ответа на сей вопрос в немалой степени зависит, наступит ли вообще не тоталитарная и не авторитарная эпоха нормально срабатывающих обратных связей в обществе, когда литератор сможет наконец стать всего лишь литератором.

А уж тогда, возможно, Россия ухитрится-таки доказать делом пресловутую специфику своего социально-культурного пространства и сумеет найти словесности какую-то новую великую роль, так, чтобы поэт снова, но уже на новом витке, стал больше, чем поэт.

Если поэт захочет.

Октябрь 1993,

Ленинград

Научная фантастика как зеркало русской революции

О, если бы смирялись они в то время, когда настигали их бедствия! Напротив, сердца их ожесточались, а сатана представлял им дела их прекрасными.

Коран, сура «Скот», стих 43

1

В своем романе «Исповедь еврея» — к счастью, местами спорном, но, бесспорно, великолепно написанном — Александр Мелихов высказывает среди прочих вот какую мысль: «Любой Народ… создается не общей кровью или почвой… а общим запасом воодушевляющего вранья».

Это — бесспорно.

Советский народ — новая историческая общность людей, прообраз будущего единого человечества — существовал только до тех пор, пока существовала вера в его существование. Даже резче скажем: только для тех, кто верил в его существование. Верил в доброго дедушку Ленина, в бескорыстных героев гражданской войны и первых пятилеток, в бессильные козни буржуинов, в то, что национальная рознь — удел одних эксплуататоров, в непобедимость советского оружия, сопоставимого по мощи разве лишь с его же гуманностью, в коммунизм к 80-му году… Как только эти идеальные образы грянулись оземь и обернулись враньем — советский народ исчез. Что толку теперь спорить, сколько процентов вранья, а сколько — правды можно при строго научном анализе обнаружить в каждом из этих образов? Важно, что достаточно большая часть народа в какой-то момент ощутила их как полное вранье.

Термин «вранье» — очень эмоциональный термин. Он сразу вызывает тошноту по отношению ко всему, что им обозначают.

Но есть вранье, а есть вранье. «Кубанские казаки» — вранье. «Тимур и его команда» — уже не только и не вполне вранье. А путешествие Гулливера к умным и справедливым великанам или добряки гуингнмы — вранье? А Красная Шапочка или Русалочка?

Если человеку с младых ногтей, лишив его и толики воодушевляющего вранья, долдонить одну лишь правду, а именно: нет правды на земле, но правды нет и выше, дружок, — останется он человеком? Был такой фильм: «Новые приключения Кота в Сапогах»: в нем злой интриган Кривелло изводил юную принцессу посредством постоянного чтения ей вслух произведений типа «Чудовища вида ужасного схватили ребенка несчастного…». И почти извел-таки, да спасли венценосную посредством порции воодушевляющего вранья: физкультура помогает от всех болезней. И разве только ребенок нуждается в таких порциях? В свое время в сценарии «Писем мертвого человека» была фраза — в фильм она не вошла, я оставил ее только в параллельно писавшейся повести «Первый день спасения»: «Те, в ком детство укоренилось прочно, всю жизнь стараются сделать все вокруг таким же чудесным, каким оно им казалось. Из этого — и подвиги, и ошибки. А остальные нуждаются в эмоциональной и адаптивной — то есть демонстрирующей приемлемые способы поведенческой реализации идеальных максим — подпитке того, что заложено в нем прекрасными сказками. Религиозные люди считают, что такую подпитку осуществляет, изливая благодать на тех из Чад Своих, кои сознательно к Нему стремятся, Бог. Нерелигиозным приходится придумывать какие-то иные методики — или мириться с неизбежным превращением в затравленных, ожесточенных зверят.

Психика человека имеет сложнейшую, многоэтажную структуру, и лишь один этаж — сознание — доступен более или менее действенному непосредственному контролю. Существует еще ненасытное, сдавленное, то и дело норовящее закатить истерику Оно — источник всех иррациональных страхов, скопище животных порывов и вожделений, то так, то этак запускающее в Я свои лапы. И существует столь же мало сознаваемое, светоносное, бесконечно доброе и бесконечно строгое Сверх-Я, то есть то, каким человек воспитанный хотел бы быть. Вполне иррациональным же манером Сверх-Я лупит по щупальцам, которые Оно запускает в Я — хоть друг без друга эти противоположности не могут, Сверх-Я и синтезируется-то детским взаимодействием Я и Оно — и, пока динамическое равновесие трех сохраняется, человек остается человеком. Придавите, засушите, обессильте Сверх-Я — и человек пропал, Я будет проглочено скисшим омутом, над которым больше нет неба.

Но ровно так же функционирует и коллективное бессознательное — не индивидуальный младенческий опыт, загнанный в подсознание, а неосознаваемый опыт предыдущих поколений. В последнее время довольно много говорят о том, что внезапное, даже сравнительно слабое раздражение того или иного коллективного архетипа вызывает совершенно не соответствующие раздражителю по интенсивности, чудовищные, эпидемически заразительные вспышки, которые в одночасье превращают мирное население в безумную, не боящуюся никакой и ничьей лжи, а подчас и никакой и ничьей крови, толпу. Скажем, бесчисленные прибалтийские хуторянки, изнасилованные некогда похотливыми тевтонами, два века спустя вдруг разом оказываются переизнасилованы петровскими преображенцами да семеновцами: это уже вообще чистый Фрейд. Истерика миллионов. Прорыв в коллективное Я коллективного Оно — кристаллизовавшихся на протяжении многих поколений комплексов, страхов, обид, поражений, несбывшихся надежд целого народа, а то и целой культуры. Не бывает социальных катастроф страшнее, чем те, что вызываются подобными прорывами.

Гораздо меньше, насколько мне известно, принято думать и говорить о коллективном Сверх-Я: об идеальном образе себя, который в течение веков создают для себя нации и культуры: о том, какими та или иная общность людей хотели бы быть. Хотели бы стать.

Между тем подобный подход — такая же нелепость, как если бы, скажем, христианство или ислам сосредоточились на свойствах и функциях сатаны или шайтана какого-нибудь, а о Троице или Аллахе упоминали бы лишь этак вскользь: дескать, да, есть такое воодушевляющее вранье, но, говоря по жизни, братки, нет правды на земле и выше, все шайтан, окромя черта… Получились бы не мировые этические религии, а сатанинские секты, удовлетворяющие эмоциональные потребности одних лишь извращенцев, тяготеющие к тоталитаризму внутри и к насильственной экспансии вовне, продлевающие свое существование единственно кровавыми ритуалами, черными мессами, эмоциональной подпиткой садомазохистских архетипов, прикопанных на той или иной глубине в Оно любого человека.

А ведь от свойств коллективного Сверх-Я зависит его способность противостоять социальным истерикам или, напротив, в определенных ситуациях стимулировать их. От состояния коллективного Сверх-Я зависит, произойдут ли вообще такие истерики, или коллективное Оно лишь рыкнет пару раз из своей мглы и уймется, займет подобающее ему место в бесноватых сновидениях и пусть не всегда приятных для соседей, но безобидных черточках национального характера. Наконец, от того, как, когда и на какой основе возникло коллективное Сверх-Я, зависит, как и чем его питать.

Например, мировые религии только потому, в отличие от чисто племенных или национальных, сумели стать мировыми, что олицетворение коллективного Сверх-Я — Бога, и олицетворение коллективного Оно — дьявола, сумели вывести за пределы тварного мира. Например, ровно в той мере, в какой коллективное Сверх-Я данной культуры способно к вочеловечиванию — проще говоря, насколько способен Бог являться людям в человеческом облике и вести себя по-человечески, эта культура несет изначальный гуманистический заряд. Например, ровно в той мере, в какой способно к вочеловечиванию коллективное Оно — то есть насколько просто и естественно можно в живом человеке увидеть воплощение дьявольских сил — данная культура склонна к религиозной нетерпимости и религиозным войнам.

2

Погоня общества за идеальным образом себя может принимать самые разнообразные формы; исстари возник целый набор социальных механизмов, с той или иной степенью успешности и полноты переводящих абстрактную тоску по желательному социальному устройству на уровень конкретных индивидуальных и коллективных действий.

Самый приземленный, самый государственный из этих механизмов — право. Приземленный — потому что оно уже не столько мечта, сколько цель, которая кажется государству вполне достижимой, вполне реальной уже сейчас, вполне реализуемой уже имеющимися в наличии средствами. И в то же время оно — парадный портрет, нарисованный, как негатив. Предусматривается наказание за убийство — значит, не должно быть убийств; предусматривается наказание за кражу — значит, не должно быть краж. И в то же время право, несмотря на всю сухость текста, стопроцентное воодушевляющее вранье. Потому что все своды законов, от Хаммурапи до наших дней, пишутся так, будто раскрываемость преступлений стопроцентна, будто стопроцентна эффективность пенитенциарных учреждений, будто следователи и судьи никогда не ошибаются и никогда не берут взяток за исключением тех случаев, когда их ошибки и подтасовки выплывают на свет Божий и подлежат уже специально для них предусмотренным наказаниям. От промежуточной стадии, на которой, собственно, живая жизнь и перетекает из момента совершения преступления в момент начала судебного разбирательства, кодексы, насколько возможно, абстрагируются. Это — непременное свойство любых попыток описать идеал.

Даже такой слабенький, жиденький, по горло увязший в реально существующем коллективном Я идеальный образ общества, какой очерчивают своды законов, всегда несет на себе мощнейший отпечаток породившей его культуры. Те действия окружающих людей, которых каждый человек опасается как чисто биологический объект, относительно немногочисленны — хотя именно они считаются преступными и подлежат наказаниям во всех правовых системах. Значительно более многочисленны и разнообразны действия, которые считаются преступными и наказуемыми только в рамках системы ценностей данной цивилизации. Которые, другими словами, задевают только данной цивилизацией выпестованные архетипы. Или, напротив, являются нарушениями тех норм поведения, которые данное государство в данный момент силком старается перевести из ранга искусственно придуманных в ранг инстинктивно совершаемых.

Например, в Китае в Средние века за ворожбу с целью снискать не заслуженное реальными поступками благорасположение родителей полагалась пожизненная высылка приблизительно на 1000 км из родных мест; ни много ни мало, такое же наказание предусматривалось за участие в заговоре на убийство (самое натуральное, ножиком или дубиной, а не колдовством каким-нибудь) императорского посланца. Будь такой запрет введен в теперешний УК России, даже самое неукоснительное его соблюдение вряд ли улучшило бы наше общество хоть на волос, вряд ли приблизило его к тому состоянию, которое мыслится как идеальное нами, в рамках наших представлений. И ровно так же вряд ли напугало бы европейцев введение, скажем, в наполеоновский кодекс статьи о расстреле за сбор недосжатых колосков с колхозных полей — за неимением при Наполеоне колхозов.

Чем выше в Сверх-Я — тем меньше связей с реальной, биологической и вульгарно-социальной действительностью и тем, следовательно, сильнее отпечаток заменяющей плотскую биологию бесплотной культуры на структурах, существующих в этой горней выси. Но именно эти-то бесконечно хрупкие структуры, уязвимые, почти нематериальные, как сверкающие на солнце паутинки, являются наиболее действенным… да что там стесняться в выражениях — единственным ненасильственным фактором, удерживающим человека вне и выше инфернальной круговерти животного царства. Подвешенный на этих паутинках, тяжко раскачивается над бездной род людской.

Даже правовые иллюзии и правовые идеалы требуют эмоциональной подпитки. Она обеспечивается максимально выгодным освещением работы правоохранительных органов — прессой, публицистикой, художественной литературой, детективным кинематографом и т. д. Суммарное воздействие этого многоуровневого потока может быть очень сильным, и оно остается таковым до тех пор, пока в силу каких-либо факторов не начинает восприниматься как вранье. После этого, мы прекрасно помним, плюс меняется на минус рывком. Всякое сообщение об успехе выворачивается массовым сознанием наизнанку и воспринимается как фиговый листок, которым бездарные, продажные менты тщатся прикрыть какой-то очередной провал, нам неизвестный, но наверняка случившийся; ведь если бы провала не произошло, то и сообщений об успехах не понадобилось. Никогда не спадающее до нуля стремление к идеалу неизбежно начинает требовать поведенческой реализации не на путях помощи системе, а на путях ее разрушения; и каждая новая порция информации, воспринимаемой как вранье — причем совершенно не важно, является она на самом деле враньем, или нет, — подпитывает не созидательный, а разрушительный потенциал, активизирует агрессию и страх.

Но, пока не произошел этот фатальный психологический перелом, эмоциональная подпитка попадает по адресу — и страхует от равнодушного отстранения, повышает активность, способствует сотрудничеству с аппаратом, словом, действительно, реально, на практике облегчает работу тех самых правоохранительных органов, от которых, не будь подобной подпитки, массовое сознание очень быстро отгородилось бы стеной совершенно естественной неприязни: ведь и впрямь же: пристают, отвлекают от дела, в душу лезут, а то и втягивают в какие-то совершенно меня не касающиеся дела, пугают, не ровен час, еще и статью навесят по ошибке или нарочно…

Что же касается переживаний и обусловленных ими поступков, которые не столь непосредственно связаны с государственной реальностью, завязанных скорее на индивидуальное и негосударственно-коллективное житье-бытье, то здесь роль поддержания оптимального баланса между различными уровнями психики и, в частности, поддержания идеалов и иллюзий в статусе не-вранья является еще более важной и необходимой. В традиционных обществах, как доказывал еще Карл Юнг, динамические равновесие между этими слоями поддерживается мифами, обрядами, ритуалами; из них с развитием цивилизации вырастает искусство, и к нему-то и переходит сия важнейшая функция. «Обманите меня… но совсем, навсегда… Обманите и сами поверьте в обман». Увы, даже самым мощным одномоментным воздействием нельзя сделать структуры Сверх-Я нерушимыми, подпитка должна быть постоянной. И важнейшим условием ее действенности, даже определенной гарантией того, что ее не будут воспринимать как вранье, является то, чтобы излучатель идеальных образов сам «верил в обман»; талантливейший Волошин очень точно это почувствовал и сформулировал.

Такие абстрактные виды искусства, как, например, музыка, способны лишь к осуществляемой довольно-таки загадочным, почти мистическим образом эмоциональной подпитке тех или иных устойчивых очагов возбуждения и аффектов. Литература же, наряду с использующими слова формами лицедейства, оказывает эмоциональное давление концентрированным воспроизведением конкретных жизненных ситуаций, поэтому, плюс к эмоциональной, она дает еще и мощнейшую адаптивную подпитку.

3

В этом смысле великая русская литература XIX века возникла отнюдь не из противостояния общества и самодержавия, как долго принято было думать, и даже не в силу того факта, что в стране, где отсутствуют демократические институты, их роль — роль политической оппозиции, роль связующего звена между правителем и подданными — исполняется исключительно словесностью, но по значительно более глубинным причинам. Она была результатом — одним из результатов, безусловно — долгой, мучительной попытки общества — сложившейся из аналогичных индивидуальных попыток, безусловно — нащупать эмоциональный и поведенческий компромисс между устойчивыми структурами психики, особенно наиболее статичными, неподъемными, никакой логикой и почти никакой практикой не пробиваемыми архетипами коллективного подсознательного (т. е. тем, что принято называть, не очень понимая, что это, собственно, такое, «ценностями, вошедшими в плоть и кровь культуры» — я и сам так поступал) и по велению неумолимого каприза истории захлестнувшими страну социально-политическими реалиями, выросшими из во многом несовместимо иных архетипов.

Ну, например. Культуры, взрастившие те или иные религии, в дальнейшем сами начинают испытывать все более мощное давление со стороны этих религий; религиозные ценности, как никакие другие, «входят в плоть и кровь культуры». В католицизме финальным главою церкви является папа — вполне демократически избираемый кардиналами человек, который с момента избрания становится непогрешимым наместником Бога; со смертью папы процесс повторяется; папские буллы — наглость какая! — святы в той же степени, что и зафиксированные евангелистами речения Христа. В протестантизме, который, как всякий сын-соперник, является зеркальным перевертышем папаши, погрешимы в равной степени все, зато для общения с Богом никто не нуждается ни в каких посреднических иерархических структурах, каждый живет тет-а-тет с Господом, значит, каждый сам по себе. В православии главою церкви является никем, кроме Бога-Отца, не назначенный и никем никогда не сменяемый Христос, а из людей непогрешимостью обладает только вся соборная церковь в целом, составляющая с главою своим единое тело, и никто в отдельности; и даже ее постановления, принятые после эпохи Великих Соборов, никак не могут быть приравнены к Заветным текстам, которые к тому же пытаться понять без духовного наставника — бессмысленно и даже опасно.

Можно не один том исписать, приводя примеры преломления этой последней конструкции в культуре, в быту, в социальной и государственной практике, в системе ценностей — и их отличий от аналогичных преломлений конструкций первой и второй. И можно десяток томов исписать, пытаясь изобразить все те психологические и поведенческие напряжения, разрывы, разломы, сшибки и аффекты, которые стали корежить дух и жизнь каждого человека, когда поведенческая практика на всех уровнях медленно, неуверенно, половинчато — и все же куда стремительнее и всеохватнее, нежели культурная традиция — начала трансформироваться, подлаживаясь под выросший на второй из упомянутых конструкций мир. А ведь миры различались не только по этим признакам — по сотням других, столь же вошедших «в плоть и кровь культуры»! И ведь к тому же в каждой из культур продолжали существовать свои собственные, так или иначе залатанные, противоречия, напряжения и разломы!

Литературно одаренные люди по самой природе своей давали выход этим сшибкам и аффектам в своих текстах. И, вне зависимости от конкретного результата преодоления сшибки текстом, в основе каждой попытки преодолеть их лежало вряд ли осознаваемое, но совершенно неодолимое и неизбежное стремление построить непротиворечивую, единую картину мира и поведения индивидуума в этом мире. Построить единый эмоциональный образ мира. Чтобы можно было просто продолжать жить — не бунтуя, не сходя с ума, не принимая схиму.

Именно грандиозность пропасти между сшиваемыми массивами породила грандиозность литературы; именно острота и болезненность переживания необъединимости того, что должно было быть во что бы то ни стало объединено, породили пронзительную эмоциональность литературы; именно коллективный архетип, не прошедший многовековой индивидуализирующей трансформации, породил социальность литературы, ее нигде, пожалуй, более не виданный интерес к взаимоотношениям человека и общества, личности и государства. Государство зачастую выступало даже в качестве самостоятельного персонажа, как правило, персонажа неприятного, причем в имперскую эпоху существовал самый элементарный способ овеществить свое отношение к государству или официальному обществу — ввести в произведение того или иного государя императора; Лев Толстой, например, не раз так поступал. Европейская литература находила эмоциональный резонанс с читателем, все глубже забираясь в индивидуальное подсознание. Русская искала в первую очередь контакта со структурами коллективного бессознательного и, в силу изначального гуманистического посыла и доминирующей установки на примирение всего и вся, а не на борьбу, не на ампутацию какой-либо одной из нахлобученных историей одна на другую культур, главным образом — с идеальными структурами коллективного Сверх-Я. Вовсю работавшая на примирение пресловутая «всемирная отзывчивость русской души» возникла, вероятнее всего, как один из итогов аналогичной операции, проделанной несколькими веками прежде, когда пришлось сшивать русскую и монголо-татарскую культуры; пришлось, чтобы как-то сосуществовать вместе, принять как свои, как вживую переживаемые, до тех пор отнюдь не своими бывшие ценности. Тогда операция прошла несколько более успешно, без судорог, потому что процесс мог позволить себе не суетиться, история подхлестывала еще не так, как в XIX веке; и еще потому, что в успешности сращивания были заинтересованы в тот раз обе стороны. Память о возможности и полезности такого сращивания «вошла вплоть и кровь культуры».

И только когда к началу нашего века государственная дурь свела всех с ума настолько, что навстречу ей поперла лишенная всякой разумной меры антигосударственная дурь и погоня за идеальным образом себя заставила сплошь ощутить объединяющие скрепы, как рабьи цепи, когда вычувствовать компромисс и находить ему эмоционально убедительные ситуационные воплощения оказалось совсем уж сложно, в чем-то существенном — даже невозможно, тогда пришел Серебряный Век и принялся призывать очистительный огнь. «Пусть сильнее грянет буря!» «Вас, кто меня уничтожит, встречаю приветственным гимном!» «В сердце девушки вложи восторг убийства и в душу детскую кровавые мечты!» Это была явная дисфункция литературы.

Конечно, она возникла не на пустом месте, а лишь когда терпимость, кротость, доброта стали восприниматься как вранье определенным, предельно допустимым количеством создающих и потребляющих тексты людей. Но с этого момента эмоциональную подпитку и поведенческое оправдание получили самые мрачные демоны индивидуального и коллективного Оно. А они, вырвавшись из-под контроля Сверх-Я, требовали все более обильной и высококалорийной пищи, чтобы удерживать в своей власти всегда, на самом-то деле, стремящееся к минимуму напряжения среднее индивидуальное сознание. Требовали — и получали. Еще один шаг — и: «Мировой пожар в крови — Господи благослови!» А потом еще один — и: «Требуем расстрела шпионам и убийцам!» Это кричали не только обезумевшие, перепуганные люди, но и книги. Дисфункция литературы закономерно привела к ее коллапсу.

Очистительная буря, которую так искренне призывали борцы с враньем, очистила общество совсем не от того, от чего стремились очистить его гениальные невротики с разорванной психикой. Да она и в принципе не способна чистить от «того». «То» трансформируется медленно, шажочками, по крупицам, в мелочах. Не под ударами дубин и топоров, а вслед за стремлением каждого нормального человека оставаться хоть сколько-нибудь хорошим; при условии, что шажочками, в мелочах, и притом не без влияния стимуляции воодушевляющим враньем — таким, например, как Нагорная проповедь, — улучшается представление о том, что это такое — хороший.

Бескомпромиссные борцы с ханжеством и лицемерием, срыватели всех и всяческих масок, апологеты горькой правды о современном им человеке, которого необходимо немедленно, любой ценой перелопатить, прокалить, прожарить, пропахать и выковать из него нечто принципиально новое, сделали все, что в их силах, чтобы активизировать наиболее варварские, пещерные структуры коллективного подсознания: животный эгоизм, резкое деление на своих и чужих, страх-ненависть ко всему чужому, нулевую ценность индивидуального по отношению к общественному и веру в непогрешимость вождя-шамана. Остальное было делом политической техники и исторических случайностей.

Конечно, существовали и такие, кто в этой ситуации всерьез погнался за идеалом. Но они, естественным образом оказавшись в пренебрежимо малом меньшинстве и сами не мысля иных средств для реализации идеала, кроме насилия, почти сразу оказались не ко двору. А в обществе, покончившем с «буржуазным лицемерием», никаких механизмов защиты меньшинства не осталось.

4

Оттаивание российской литературы во время хрущевской «оттепели» выразилось, помимо прочего, в том, что объективно вечная, не прекращающаяся никогда погоня общества за идеальным образом себя, никем из литераторов сталинского замеса искренне уже не ощущаемая и не переживаемая, превратившаяся у них в набор чисто ритуальных заклинаний, вновь стала наполняться живыми переживаниями.

Конечно, процесс творчества у разных людей протекает по-разному, но, думаю, можно сказать вот что: естественным образом работающий писатель нарочно своих книг никогда не придумывает. Рациональное придумывание, конструирование начинается уже на последней стадии — как лучше расположить эпизоды, как назвать персонажей и т. д. Прежде всего писатель совершенно непроизвольно — так, как вообще люди ищут общения, просто здесь поиск проходит в специфической форме — отвечает миру, вызывающему в нем те или иные эмоции, попытками создать тексты, которые оказались бы способны вызвать те же самые эмоции у любого, кто эти тексты читает. На поверку, конечно, выходит слегка наоборот: эти тексты читаются и находят отклик только у тех, кто уже сам, сознавая это или нет, испытывает аналогичные эмоции.

Если писатель переживает только за себя и о себе или даже еще о двух-трех ближних своих, то и основных персонажей у него, как правило, окажется один-два-три, а остальной мир останется почти не фигурирующей, узнаваемой сразу обыкновенностью. Если писателя Бог сподобил переживать еще и за все общество разом, за то, что в нем происходило, происходит или, как он чувствует, может произойти — тогда общество так или иначе оказывается среди основных персонажей. Россияне традиционно были к таким переживаниям весьма склонны.

Великолепным и, не побоюсь этого слова, уникальным инструментом для претворения в тексты переживаний такого рода стала в ту пору так называемая научная фантастика. Именно она оказалась созвучным эпохе приемом описания общества не как фона, а как равноправного, привлекательного или отталкивающего персонажа произведения.

Вообще говоря, изначально словесность была именно как раз фантастикой. Ритуальные песнопения, заклинания и прочие продукты тогдашнего творчества призваны были не столько описывать мир, сколько воздействовать на него. Они оперировали не индивидуальными переживаниями, а коллективными целями и желаниями. Так называемый реализм возник только тогда, когда разрушилась первобытная нерасчлененность людского коллектива и индивидуальные мысли и чувства стали значимыми, а следовательно — интересными. Античные трагедии — самый яркий тому пример; в фокусе едва ли не любой из них находился конфликт личности и общества, личного и общественного. Светский роман с его вниманием к индивидуальному смог возникнуть в Средние века только благодаря тому, что диалог с коллективным подсознанием надолго взяла на себя религия. Но с размыванием религиозности, особенно интенсивным в Европе в XIX веке, возникла новая литература, научно-фантастическая, снова сфокусированная не столько на индивидуальных переживаниях, сколько на коллективных представлениях о том, что для коллектива плохо и что — хорошо. В СССР, где небеса особенно яростно опустошались государством, а индивидуум особенно яростно впрессовывался в коллектив, научная фантастика стала основным видом литературы, адресованным к коллективному бессознательному.

Отбросив навязанную ей в 30-х — 50-х годах — как и всей, впрочем, литературе, только еще более жестко — роль коллективного пропагандиста и коллективного организатора, обязанного изображать всех врагов уже поверженными, все победы уже одержанными, а всех героев уже увенчанными — посмертно или нет, не важно, — она оказалась способной взять на себя роль, к которой так называемая реалистическая литература была мало приспособлена: овеществлять, словесно материализовывать реально существующие коллективные мечты и реально существующие коллективные страхи.

Определение «научная» тут сразу стало анахронизмом, атавистическим хвостиком, отросшим две эпохи назад, в жюль-верновские времена, когда, в условиях полного отсутствия научно-популярной литературы НФ лучше всех прочих видов словесности смогла удовлетворить возникший на нее спрос.

Каким бы крупным палеонтологом ни был Иван Ефремов, астрономом — Борис Стругацкий, востоковедом — Игорь Можейко, от случая к случаю встречающиеся в их произведениях наукообразности кардинально отличаются от научного текста. Научный текст внеэмоционален, он апеллирует только к рассудку и убедителен только на рассудочном уровне. Наукообразности — с конца 50-х почти исключительно социологические — суть только попытки найти словесное оформление, придать рациональную убедительность социальным чувствам и взглядам. Все, что требовалось теперь от наукообразностей — это не быть явной чепухой, да и то лишь потому, что чепуха, разрушая ощущение достоверности, парализует эмоциональный резонанс. Хотя среди апеллирующих к рассудку тирад вполне могли иметь место здравые, информативные и даже новаторские мысли и концепции, что только увеличивало воздействие, потому что расширяло область резонанса. Иван Антонович Ефремов, например, с одинаковой легкостью — и с одинаковой целью! — цитировал и Маркса, и придуманного им самим великого историка Кина Руха; и, честное слово, Кин Рух по этим цитатам выглядел по меньшей мере не глупее основоположника. А вот там, где, скажем, тот же Иван Антонович принимался напрямую поучать, пусть даже вещал он абсолютно справедливые вещи, — резонанс угасал.

Творчество двух крупнейших фантастов той эпохи — писателя Ефремова и писателя братьев Стругацких — при всей их несхожести позволяет очень четко проследить эволюцию Сверх-Я советского общества; особенно удобно это делать по творчеству братьев Стругацких, потому что этот писатель писал больше, публиковался чаще и прожил на восемнадцать лет дольше. Но переживания и у того, и у другого были явно однотипными и развивались параллельно переживаниям общества, в чем-то предвосхищая, в чем-то стимулируя их. Под обществом здесь имеется в виду та его часть, которая вообще способна к переживаниям подобного рода.

Поначалу главным аффектом является ожидание рая. Ожидание страстное, нетерпеливое, активное. Вошедшее в плоть и кровь православной культуры упование на скорое пришествие царствия небесного, трансформированное европейской доктриной обретения этого царствия в посюсторонней жизни и помноженное на советскую яростную надежду построить его быстро, своею собственной рукой. Вот оно, в двух шагах, общество хороших людей, которым никто и ничто в этом обществе не мешает быть хорошими и даже становиться еще лучше — ни аппарат подавления, ни преступность, ни война.

Но сразу выявляется фатальная слабина овеществляющего желание быть хорошими мира. Что нужно перешагнуть, чтобы сделать эти два шага? Что за порог? Что за бездну? Ведь очевидно же, что мир реальный и мир изображенный отличаются друг от друга качественно, принципиально, и даже люди, населяющие текст, вопреки стругацковской максиме «почти такие же», тоже отличаются от реальных качественно: они лишены комплексов, агрессивности, лености, косности…

Здесь, между прочим, явственнейшим образом просматривается водораздел двух культур. В западной фантастике для изображения светлого будущего, как правило, достаточно простого количественного увеличения уже существующего. Там иной миф: нет таких неприятностей и бед, против коих не выступил бы простой славный американский парень, который, поднапрягшись как следует, даже получив пару раз по сопатке и даже — страшно подумать о таких лишениях! — как-то утром не сумев обеспечить любимой девушке, стоящей с ним плечом к плечу, горячего душа и мытья головы правильным шампунем, не ликвидировал бы локальное ухудшение в целом не требующего улучшений мира. Только если мир изменен качественно, простой славный парень ничего не может поделать (смотри, например, «1984»). Качественные изменения существующего мира всегда к худу. У нас же улучшение мира может быть только качественным; о количественном улучшении уже существующего лучше было не думать. Да и не думалось.

Формально все это было еще допустимо. Методику движения ногами на протяжении вышеупомянутых двух шагов четко обозначила Партия в своей грандиозной программе, так что господа литераторы могли о переходном периоде не беспокоиться. Но объектом переживания эти два шага не стали и не могли стать. Вся Программа сводилась к вековечной фразе «По щучьему велению…». Что было переживать, кроме отчаянного желания оказаться наконец по ту сторону нескончаемого мгновения, на протяжении которого щука исполняет свой магический взмах хвостом? И это казалось естественным, потому что, каким бы новым и умным ни считали тогда жанр НФ, он прекрасно уложился в традиционные мифологемы; в сказание о граде Китеже, например. Поднырнуть под мерзость неодолимой реальности, а через промежуток времени, сколь угодно короткий, или сколь угодно долгий — ведь в озере время останавливается, как в коллапсаре — когда беды увянут, всплыть обновленными, и все же «почти такими же»…

Но искренне переживающие и честно думающие люди в озере долго не могут. Дышать нечем. Или уж тонуть насовсем — или всплывать, не дождавшись благорастворения воздухов. Все попытки нащупать эмоционально непротиворечивый, единый образ, составляющими которого являлись бы прекрасное завтра и день ото дня все более унылое сегодня, проваливались. Нитки лопались. Или — или. Абстрагироваться от переходного периода уже не удавалось, он начинал вызывать беспокойство, то есть сам становился объектом переживаний.

Да как же так, братцы! Ведь там хорошо! Там никто нас не унижает, никто не давит, там нет госграниц, там все уважают, обожают и прощают друг друга, там не воруют и не стреляют, там летают к звездам, там открывают анамезон и нуль-Т, там нет ничего ценнее, чем любовь к человеку и познание великих, таких манящих, столько сулящих тайн природы, мы так туда хотим! И вы хотите! Ведь не может человек этого не хотеть! Ах, может? Ах, есть такие, кому на все это плевать? Да кто же это?

Мещане.

«Мещанин… — Человек с мелкими интересами и узким кругозором» (С.И. Ожегов, «Словарь русского языка»).

У Ефремова этот момент несколько смазан — хотя и он в «Сердце Змеи», избрав овеществляющим все дурное объектом негодования какого-то Богом забытого американца с его фантастическим рассказом, показал ему, а заодно и всему миру, как на самом деле надо. Стругацкие же всей мощью своего таланта обрушились на мещанина. И раз, и два, и три…

Да если бы только фантастика на него, беднягу, окрысилась! Все искусство середины 60-х, казалось, нашло врага унутреннего, который сорвал Семилетку. От «Иду на грозу» до кретинических частушек про ханыг в узких брючках, увиливающих от ударных сибирских строек… Гореть нужно, товарищи, гореть душой и телом, не думая ни о себе, ни о ближних своих, ни о завтрашнем дне — только о светлом будущем, и тогда оно наступит непременно! Спать на раскисшей глине, есть помои — но задуть домну на пять дней раньше планового срока! А от домны, вы же понимаете, и до светлого будущего рукой подать…

И какие-то страшно знакомые нотки звучали в этом хоре.

«Глупый пингвин робко прячет тело жирное в утесах…»

И — дальше, глубже… «Но недаром сказ ведется, что лишь дурням клад дается…» Старшие братья Ивана-дурака, живущие только обыденным трудом и потому проспавшие маму Конька-Горбунка… Зажиточные соседи Емели, никак не верившие, что печка поедет… Не верившие.

«И по вере вашей воздастся вам…» «Не любите мира, ни того, что в мире…» «Кто миру друг, тот Богу враг, и кто миру враг, тот Богу друг…»

Ох, архетипы, архетипы.

Отчего одни и те же новозаветные тексты оказали на православную и западноевропейскую цивилизации столь разное воздействие — отдельный вопрос, и не в нем нам сейчас разбираться. Но факт остается фактом: пригвождая к позорному столбу каких-нибудь рыбарей, Стругацкие, овеществляя свое к ним отношение, так изображали их, что неизменно оказывались правы, рыбари не заслуживали ничего, кроме позорного столба; но на деле Стругацкие воевали против советского аналога тех самых славных простых ребят со всеми их слабостями, которые в американской фантастике — у Саймака, например, — столь же неизменно раз за разом спасали мир.

Но ведь чем-то же отличаются, как ни крути, эти аналоги? Отличаются Гай Гаал из «Обитаемого острова» или Гаг из «Парня из преисподней» от саймаковских Паркера из «Почти как люди» или Картера из «Все живое»?

Да. Тысячу раз да. Они одурманены тоталитарной пропагандой.

Ага.

Значит, мещанин не сам по себе мешает достичь светлого будущего — которое год от года становилось не то что менее светлым, но явно более далеким, проваливаясь куда-то в невидимость. С мещанином как таковым мы бы справились. В крайнем случае сманили бы у него детей в какой-нибудь звездный лепрозорий… закрытый пионерлагерь «Квант»… Мещанин страшен потому, что тоталитарное общество не может без него, оно паразитирует на нем и потому культивирует его. Пока существует тоталитарное общество, оно будет плодить, множить и оберегать от немещан тех, кто не любит любить, а любит стрелять, не любит познавать, а любит унижать познающих, не любит создавать, а любит разрушать…

Конечно, не Стругацкие это открыли. Уже были Солженицын и Сахаров, уже были Новочеркасск и Чехословакия. Но — для единиц. А на рубеже 70-х уже и массовое сознание той части интеллигенции, которая сохранила способность болеть за страну, стало медленно поворачиваться в этом направлении. Тоска по социальному идеалу неизбежно начинала вызывать ненависть к той системе, которая не дает идеала достичь.

Колесо судьбы свершило свой оборот. Долой самодержавие. А еще дальше в глубь веков: Антихрист на троне.

Ефремов пишет «Час Быка».

Уникальный, удивительный по эмоциональной убедительности и привлекательности XXII век Стругацких нечувствительнейшим образом трансформируется. В «Жуке в муравейнике» все светлые детали, перекочевавшие из «Возвращения», «Далекой Радуги», «Парня» выглядят как кумачовые транспаранты из «Победителей недр» какого-нибудь Адамова; они начисто лишены эмоционального насыщения. Основной аффект теперь — противостояние Службы Безопасности и того, что она соблаговолила счесть опасностью. А в «Волнах» текст сразу, одними лишь бесконечными отсылками на документы и протоколы, напоминает уже несколько раз всей страной просмотренные «Семнадцать мгновений весны»; рейх, ну чистый рейх; и те, кто перерастает этот тварный мир, мир приспособленных к тоталитаризму тварей, и уходит в горние выси, кладут с прибором на всех друзей и подруг, на все, что делали прежде и обещали сделать потом, и это описывается с сочувствием, с печальной симпатией… Светлое будущее окончательно ушло туда, откуда оно веком раньше пришло в философию и литературу — за облака.

Что дало, между прочим, милейшей Майе Каганской возможность («22», август — сентябрь, 1987) с маниакальной дотошностью доказывать из Иерусалима, что все последние вещи Стругацких — это сложнейшим образом закодированный призыв к евреям покинуть варварскую Россию и эмигрировать в Израиль. Слово «люден», оказывается, нужно понимать как «юден», клеймо Странников, напоминающее то ли стилизованное «Ж», то ли иероглиф «сандзю», нужно понимать как «жид», имя «Махиро Синода» нужно понимать как «Махровый Синод», инопланетное имя «Итрч» нужно понимать как аббревиатуру словосочетания «истинно русский человек»… Помню, Борис Натанович смеялся по этому поводу: «Уж тогда надо было расшифровывать как «истинно-таки русский человек»!

Кстати, в этом же пыталась убедить меня одна врачиха, когда я валялся с воспалением легких в больнице Академии наук. И, кстати, в то же году, в 87-м. «Это они своих жидов в Израиловку скликают. Не верите? А вот посмотрите: если в этой фразе «прогрессор» заменить на «еврей»… А вот здесь «люден» заменить на «еврей»… А «звездолет» заменить на «еврей»…»

Противоположности действительно сходятся — но только на уровне паранойи.

Очередное прогнившее самодержавие в очередной раз рухнуло в 91-м году. Осенью этого года писатель братья Стругацкие перестал существовать. Светлая ему память.

5

Остальная фантастика к этому времени влачила довольно жалкое существование. Ефремов своей ранней смертью и цепью совершенных в последние годы жизни чисто человеческих ошибок, формулируемых одной стандартной фразой «пригрел змею», невольно дал возможность провозгласить себя апологетом системы в противовес ее очернителям Стругацким; возникла — уж не сама собой, разумеется, не бесплатно! — так называемая «ефремовская школа», где бездарности и полубездарности пытались описывать светлое будущее, наворачивать сопли в сиропе по поводу конфликтов добра и добра так, будто с 56-го по 82-й ровно ничего не изменилось. Но социальная ситуация и вызываемые ею переживания трансформировались принципиально и необратимо.

Произошло то, что в психологии называется, кажется, «сдвигом на цель». Если то, что воспринимается как препятствие на пути реализации некоей сверхценной, неотменяемой цели оказывается непреодолимым, борьба с этим препятствием сама становится сверхценной целью, источником основных переживаний, оттесняя прежнюю цель далеко на периферию сознания и выпаривая из ожидания встречи с нею все живые эмоции. Так испарилась жизнь из «Возвращения» и «Далекой Радуги» ко времени «Жука»; ведь снятие государственных пут с личности, которое поначалу просто подразумевалось как вполне доступное средство построения лучшего общества обернулось основной, финальной задачей, а что после — не важно; после — облака.

Поэтому то, что в годы реабилитаций, «Востоков» и Черемушек воспринималось бы как пусть не очень талантливое и все же греющее душу изображение мечты, которая вот-вот станет былью, в годы талонов, орденов и психушек, в годы, когда молодым героям пришлось лететь не на Луну и не на Марс, а на Прагу и на Кабул, превратилось в обыкновенное вранье. И даже невоодушевляющее. Скорее, издевающееся над мечтой. Те, кто пытался обмануть, сами ни на грош не «верили в обман», и это чувствовал с первой же страницы каждый. И потому вранье «ефремовской школы» было злобным, агрессивным; ему не на что было опереться, кроме как на спекуляцию той или иной рознью. Лишь одухотворение ненавистью давало текстам какой-то эмоциональный заряд. Ненавистью хоть к кому-нибудь. К отвратительным американцам, к подлым диссидентам, к злокозненным нацменьшинствам. Забавно, но анахроничной тупостью своей и своей бесчеловечностью подобные произведения превращались в полнейшую антисоветчину, ибо доводили до полного абсурда, до смехотворного идиотизма все якобы отстаиваемые ими идеи и вдобавок до наивности неприкрыто демонстрировали, что фундамент всех этих идей — нетерпимость.

Сдвиг на цель привел к тому, что основным реальным страхом стало: нас загоняют совсем не в наш идеал. А основным реальным желанием — желание смести тех, кто загоняет. Это было как инфекционное безумие; дальше не заглядывали ни чувства, ни мысли. Литературно самые непритязательные, подчас — не лучше опусов «ефремовской школы» рукописи, покусывающие тоталитаризм, были обречены на резонанс с читателем. Реалистичным стало только овеществление страхов. Как грибы, росли под каждым кустом образы катастроф, всепланетных концлагерей, глобальных войн. Иногда они даже пробивались в печать…

Сверх-Я клокотало вхолостую, тщетно пытаясь соткать единый эмоциональный ковер из Афгана и запусков зондов к Венере, из Чернобыля и братства народов… Полотно рвалось.

И разорвалось наконец.

И снова, в который раз, вместе с ним разорвались объединяющие скрепы, вот уже многие года ощущавшиеся как рабьи цепи; светлый образ будущего, как воздушный шар, от которого оторвалась корзина с пассажирами, стремительно растаял в синеве, а мы грянулись о грешную землю — и обернулись… кем?

Кто кем.

Во-первых, этот крах очень у многих напрочь отбил охоту мыслить социальными категориями и, паче того, всерьез переживать по их поводу. Не до них, детей бы прокормить. И потом, думай не думай, переживай не переживай — все равно не угадаешь, какую завтра в Кремле очередную хохму отмочат.

Во-вторых, накопленный потенциал негодования никуда не делся, он не смог выплеснуться в массовой социальной судороге. К счастью, да, тысячу раз да. Но зато он раздробился; вместо одного-двух-трех масштабных противников он получил теперь тысячи разрозненных адресатов. Эмоционально — всяк сам за себя. И это бы еще ничего, по слухам, весь, мягко говоря, цивилизованный мир так живет, но наш накал ему и не снился; едва ли не каждая группочка, едва ли не каждый хмырь мнят себя, как велит знать не знающая о возможности столь мелкой социальной шинковки традиция, махусенькой святой империей во вражеском окружении, абсолютно праведным градом Китежем, которому вот-вот воздастся наконец за все страдания, а поганые — но поганых-то чуть не вся собственная страна! — изыдут.

В-третьих, оба ведущих аффекта — страх за себя и за ближних своих и множество бытовых микроненавистей — месяц от месяца усугубляются видимо нарастающей и все более кровавой дезорганизацией, отсутствием явных, устойчивых авторитетов и стремительной имущественной поляризацией. И то, и другое, и третье находится в давнем, традиционном противоречии с архетипами коллективного Сверх-Я православной культуры, помимо которого даже атеисты не имеют здесь никакого иного.

Переживать за общество в целом стало более чем затруднительно. Ну какое там общество — в нашем-то, исконном понимании, где синонимом слову «общество» еще так недавно было слово «мир»? Какой, елки-палки, мир из сидящего в переходе метро безногого старика и в «мерседесе» проносящегося по Невскому над ним толстолобика, да еще при явной неспособности и почти столь же явном нежелании государства создать механизмы обратной перекачки части доходов от мерседесников к безногим? Какие переживания охватывают — угадайте с трех раз! — живущего на четыреста тысяч в месяц профессора, основного кормильца семьи, когда он видит по телевизору сладкоголосого публициста, с микрофоном скачущего вокруг какой-то шмакозявки: «Скажите нашим зрителям, кто вы?» — «Студентка второго курса». — «Что привело вас сюда?» — «Я купила акций на двадцать семь миллионов и очень довольна…» Можно было переживать за Тухачевского, пусть даже в самом широком спектре, от «Собаке — собачья смерть!» до «Несчастная жертва кровавого режима…». Но переживать за Грачева?

А за государство — категорию столь ценную для нашего, извините за выражение, менталитета еще со времен зажатой в кольцо иноверческими державами Византии? Тут остается переживать только то, что государства нет. Это не фраза. Государство существует лишь в той степени, в какой оно осуществляет на роду ему написанные функции: оборонительную, правоохранительную, регулирующую. Не буду отвлекаться — хотя очень хочется, уж больно накипело — разбирая, насколько каждая из них выполняется Россией — наконец-то свободной, наконец-то независимой от Украины с ее исконно украинским Крымом, от Казахстана с его знаменитой целиной… Можно только догадываться, как эти края мешали в свое время Бурбулису: ни зарплата, ни жилплощадь от них не увеличиваются, а хлопот из-за них полон рот. Не меньше, чем у Ельцина из-за Горбачева. Вот оба и освободились разом. А мы теперь празднуем.

И в то же время те, кто искренне переживает все эти, мягко говоря, несообразности и честно, в меру своих интеллектуальных способностей, ищет пути их преодоления, лишены всякой возможности в очередной раз взвыть «пусть сильнее грянет буря!» — в отличие от разнообразнейших групп и группочек рвущихся к власти демагогов, никем, кроме себя, не взволнованных, но зато, пользуясь выражением Стругацких, прекрасно знающих, с какой стороны у бутерброда масло, и от бесноватых стариков и старух, переживающих всей душой, но зато не видящих дальше собственного носа. Лишены, ибо, во-первых, прекрасно знают, что творят и чем кончаются у нас бури. И, во-вторых, ибо не знают, что бы такое принципиально новое предложить всем взамен. Разумной альтернативы эволюционному, по крупицам, шажочками выправлению несообразностей нет.

Ох, да конечно, хорошо бы взять и в одну ночь расстрелять всех преступников! Как об этом мечтал еще в 60-х настоящий мужчина Иван Антонович! Ничего не мог с собой поделать, мечтал. «Страшные неизвлекаемые ножи торчали из скрюченных тел. Ген Ши и Ка Луф понесли заслуженную кару… Наказаны смертельно еще двадцать главных виновников… Вы не представляете, сколько накопилось у нас человеческой дряни за много веков истребления лучших людей, когда преимущественно выживали мелкодушные приспособленцы, доносчики, палачи, угнетатели! Мы должны руководствоваться этим, а не слепо подражать вам (не одобряющим террора землянам из светлого будущего — В.Р.). Когда тайно и бесславно начнут погибать тысячи «змееносцев» и их подручных — палачей «лиловых» — тогда высокое положение в государстве перестанет привлекать негодяев» («Час Быка»). «Я могла бы убивать всех, причиняющих страдания, и тех, кто ложным словом ведет людей в бездну жестокости, учит убивать и разрушать якобы для человеческого блага. Я верю, будет время, когда станет много таких, как я, и каждый убьет по десятку негодяев. Река человеческих поколений с каждым столетием будет все чище, пока не превратится в хрустальный поток» («Таис Афинская»).

Но раз за разом, с железной закономерностью, исключающей все иные варианты, уже через пять минут после объявления очередной очистительной бури расстреливать начинают как раз те самые преступники, те самые приспособленцы и доносчики, от коих так хотелось, и так следовало бы, очиститься. Чтобы думать, будто вот наконец настало время, когда очищение сложится иначе, надо рехнуться. Или очень уж хотеть от кого-то конкретно избавиться под шумок — от соседей по коммуналке, от любовника жены, от конкурента…

Фантастика в очередной раз оказалась уязвимее многих иных видов искусства. Ровно в той степени, в какой парализовано разрывом социальных связей и рассыпанием общества коллективное Сверх-Я, ровно в той степени, в какой расколоты и раздроблены образы того, каким общество хочет быть, и того, каким общество быть не хочет, того, как достичь желаемого, и того, как избежать нежелаемого, — фантастика лишена прежнего, в течение десятилетий бывшего основным, смысла своего существования.

Затруднительность текстуального построения хоть сколько-нибудь приемлемого эмоционального единства усугубляется еще и тем, что в мозгу пусть даже порядочных людей продолжают искрить — иногда осознаваемо, чаще же только для окружающих заметным образом — вековечные сшибки, полярности и разломы; никуда от них не деться за десять, тридцать, сто лет. Пример навскидку — ну, скажем, прекрасная песня «Офицеры», действительно воодушевляющим образом точащая из слушателей живую слезу. Но: «Офицеры, россияне, пусть свобода воссияет, заставляя в унисон звучать сердца». Отдавал ли себе отчет автор текста песни, что свобода не может заставить, а если она заставляет (я уж не говорю про «унисон», который искать нужно скорее где-нибудь на плацу, во время факельного шествия), то она уже не свобода? «Свобода» — это понятие, с радищевских и пушкинских времен прилетевшее к нам как смысловой антоним и ценностный соперник прогнившему самодержавию. А «заставить», если заставляют делать то, что считается в данное время ценным и надлежащим, — это просто как вывих вправить; это наше, глубинное, абсолютно естественное, ведь мы все — одно тело, да еще единое с самим Христом… А вот — поставлены рядом.

Мелочь, конечно. Но сколько таких мелочей происходит по стране ежесекундно! И потом, хорошо, если только песня. А коль дойдет до дела? Ах, тебя свобода не заставляет звучать в унисон? Значит, ты враг свободы? Вяжи его, братва!

В силу этой массы факторов фантастике все больше приходится переключаться на индивидуальную беседу, на поиск контакта со структурами психики отдельно взятого индивидуума, в конечном счете — эмоциональную и адаптивную подпитку индивидуальных чаяний и отвращений.

Это кардинальным образом меняет ее облик.

6

Но отнюдь не отменяет ее. Похоже, даже расширяет спектр ее возможностей.

Во-первых, новое дыхание получает исстари существовавшее направление, в той же мере, что и обычный реализм сосредоточенное на овеществлении индивидуальных желаний и страхов — всегда, в любой социальной ситуации, прущих из индивидуального подсознания. Реально существующее общество не становится здесь персонажем и присутствует, как легко и однозначно узнаваемый фон — но переживания одного человека, будучи материализованы текстом, вырастают в самостоятельные, а подчас и эмоционально доминирующие образы. Типичные фэнтези пополам с хоррором — гоголевские «Вий» или «Страшная месть». Типичный фантастический реализм — гоголевский же «Портрет», «Метаморфоза» Кафки, «Южное шоссе» Кортасара. Серьезных произведений, продолжающих эту традицию, именно в последние годы у нас появилось немало — но я специально не буду никого и ничего называть, чтобы не уклоняться в мелочные разборы отдельных вещей; практика показывает, что обращаться имеет смысл лишь к тем, кто и сам думает так же, как ты, только сформулировать еще не успел, а кто думает иначе — того не убедишь никакими примерами.

Никто не исключил, разумеется, и возможности создания текстов, апеллирующих к неким переживаниям, общим для некоей своей изоломикрогруппы — прекрасный термин Лема-Брускина, день ото дня становящийся все более актуальным. Просто очень уж велик тут риск сорваться в сермяжную злободневность, в сиюминутность, как правило пагубную для литературы. Очень страшно поставить последнюю точку и вдруг сообразить, что оказался создателем беллетризованной программы «Выбора России» или ЛДПР; впрочем, кто когда-нибудь слышал или читал их программы в связном виде? К тому же фантастическая литература знает по крайней мере один пример, доказывающий, что сиюминутность пагубна для нее не фатально, и пример не хилый — «Божественная комедия». Кто такие гвельфы, кто такие гибеллины, вряд ли вспомнят неспециалисты; а кто такой Данте, знает каждый мало-мальски образованный человек, даже если самого произведения не читал.

В последнее время появилось несколько поразительных произведений — и в жанре сказки, и в жанре фэнтези, и в жанре квазиклассический НФ, — использующих своеобразный, только фантастике доступный прием. Он дает подпитку структурам индивидуального Сверх-Я не по методу «от противного» — то есть чисто психоаналитической нейтрализацией подсознательных комплексов и страхов посредством нахождения их словесных адекватов, а по методу «подобное подобным» — то есть прямой эмоциональной стимуляцией. Тем или иным образом автор ухитряется ненавязчиво пояснить читателю, что все нижеописанное — вранье. И затем в меру дарования совершенно свободно и непринужденно сеет Разумное, Доброе, Вечное: человек есть любовь; простить можно все; и в рубище почтенна добродетель… И вот забавный психологический трюк: именно изначальное саморазоблачение сразу снимает недоверие, которое в нашей ситуации, при нашей раздраженности и перекормленности красивыми словами, начали бы вызывать переживания и поступки персонажей, проросшие из этих вечных истин. Сопереживание воодушевляющему вранью, когда оно само, фактически, себя так называет, парадоксальным образом облегчается, а следовательно, облегчается выполнение этим враньем своих социально-психологических функций. Только очень важно тут соблюдать меру, иначе легко сорваться в инфантилизм, который просто-таки убийствен. Вся дамская литература, все эти Виктории Холт и Барбары Картлэнд, есть, в сущности, предельно инфантилизованная фантастика именно такого рода, просто с ярко выраженной туалетной надписью «Ж»; впрочем, по Майе Каганской надпись эту следовало бы, вероятно, понимать как «Для жидов». Ах, какие грязные в России для жидов туалеты! Уж, наверное, не то, что для махровых — там, где «М». Но «Ж» туда путь заказан…

Возникла и успешно плодоносит несколько, на мой взгляд, мрачная группа — говоря по совести, так и просятся на язык слова «сатанинская секта», — называющая свое направление «турбореализмом». Там чрезвычайно много стреляют, калечат, насилуют, скрещивают людей с насекомыми и вживляют в мозги электроды; в одном из наиболее концептуальных произведений «турбо» прямо дается понять, что Христос второго пришествия будет рожден Сатаной и при этом все равно останется Спасителем — правда, сначала нам придется его спасать. Оно, конечно, вполне в духе марксизма-ленинизма, вконец вульгаризировавшего Гегелевы единство и борьбу противоположностей и сделавшего слово «диалектика» синонимом фраз «черное — это белое», «война — это мир»; и вполне по Фрейду, утверждавшему, что Сверх-Я получает энергию из Оно, ибо является перевертышем подавленного эдипова комплекса. И все же как представишь себе, что Страшный Суд будет вершить не Один из Троицы, а вполне биологическим путем произросший из дьяволова сперматозоида ублюдок, как представишь его критерии, так накатывает тупая тоска, от которой только один шаг до ненависти ко всему и вся; а значит, налицо очередная дисфункция литературы. Опять бескомпромиссные борцы с ханжеством и лицемерием, апологеты горькой правды о человеке? Честное слово, словно бы специально на этот случай произнес апостол Павел в Послании к коринфянам свою знаменитую фразу: «Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я — медь звенящая или кимвал звучащий». Впрочем, возможно, я слишком уж глубоко копаю, на манер моей врачихи из больницы Академии наук; очевидным же фактом является то, что «турбо» за последние три-четыре года дало по крайней мере три-четыре первоклассных произведения.

Наконец, вместе с вползающим в наши просторы с медлительной стремительностью новым, не имеющим никаких аналогов в прошлом глобальным фактором — компьютеризацией, вползает к нам и порожденное им своеобразное направление в фантастике: «киберпанк». Не исключено, что в какой-то момент оно окажется наиболее социальным направлением и займет, по крайней мере по формальным признакам, место классической советской НФ; как и она, «киберпанк» неразрывно связан с техникой, а во-вторых, будь ты хоть красный, хоть коричневый, хоть черномырдый, хоть яблочный в рыбинку, ты, когда читаешь и пишешь, пользуешься буквами, одинаковыми для всех, общими для всех. А если эти буквы начнут, что называется, вести себя? Начнут жить своей жизнью, по своим законам, о которых ты, отнюдь не Кирилл и Мефодий, а просто пользователь, не имеешь ни малейшего представления? А если некий хитрец сумеет о чем-то с алфавитом договориться? Не сегодня-завтра компьютеры станут столь же общеупотребительны, сколь и азбука… Мне «киберпанк» не близок, но, вероятнее всего, просто потому, что я в этих делах полный профан и по неграмотности не в состоянии всерьез переживать сетевые коллизии; но я знаю уже двух людей, которые способны не только к этому, но и к актуализации своих переживаний вполне достойными текстами. Жаль только, что основным переживанием в них является опять-таки неизбывное «нет правды…»; что ж, время такое.

Словом, утверждать, что, поскольку в условиях свободы слова отпала необходимость говорить эзоповым языком, фантастика кончилась или что она «временами исчезает», как это заключил, например, в своей статье М.М. Нехорошев («Нева», 1995, № 4), можно только если нарочно приставить, как адмирал Нельсон, подзорную трубу к давно выбитому глазу. Но заносчивый британец по крайней мере выиграл таким образом для своей Англии битву за Копенгаген; а что выигрывается тут, убей бог, не понимаю. Зато прекрасно понимаю, почему не видит объекта уставленный в подзорную трубу глаз. По той самой причине, по которой, скажем, уважаемый Михаил Менделевич произносит несколько дежурных фраз о том, что НФ — дело неплохое, и немедленно проговаривается: упоминая о просто прозе, он называет ее «настоящей прозой», а упоминая двумя страницами позже о фантастике, он именует ее «чертовой фантастикой». Этак по-свойски.

Почему же она не настоящая проза? Очень просто. Потому что научная фантастика — это только то, где моделируются несуществующие миры. Вообще статья Нехорошева хоть и небольшая, но очень забавная обилием давно, казалось бы, изжитых ошибок, и я не откажу себе в удовольствии процитировать: «Жанр… фантастики рисовал миры вообще несуществующие, автор… создавал некую умозрительную модель, помещая ее в иное время или пространство. Эта модель для того и придумывалась (курсив мой. — В.Р.), чтобы получить возможную картину жизни, «проиграть», как это делают футурологи, возможные варианты будущего, поставить мысленный эксперимент». Конец цитаты. Уф. Как инженерством человеческих душ-то пахнуло! Подошел писатель к кульману, взял рейсфедер, взял калькулятор и с воплем «Дай-ка я чего-нибудь новенькое придумаю!» как пошел миры моделировать; моделировал, моделировал… Точь-в-точь по столь же дебильному, сколь и сальному анекдоту: нашел Иван-царевич свою лягушку и давай на ней жениться, и давай на ней жениться!

Но позвольте. А, скажем, «Анна Каренина» чем не мысленный эксперимент, чем не модель? Чем не «проигрывание» человеческих переживаний и отношений в предложенной «придуманной», «умозрительной» ситуации? Ах, ну да: мир-то вокруг этой модели настоящий, не «придуманный». Можно подумать, кто-то в состоянии описать реальный мир, а не свои мысли, свои представления о нем. Но даже оставим это берклианство, тупо подойдем с рейсфедером и калькулятором: сколько процентов деталей нужно изменить в реальном мире, чтобы он стал придуманным? В качестве противопоставляемой фантастике «настоящей прозы», использующей фантастический прием, Михаил Менделевич приводит гоголевскую «Ночь перед Рождеством», где кузнец Вакула летает на черте, но кроме черта весь мир — настоящий. Тогда и «Двадцать тысяч лье под водой» не фантастика, потому что капитан Немо плавает на подводной лодке, а весь остальной мир — настоящий. Или дело в том, что черта заведомо нет (хотя даже это утверждение есть не бесспорный факт, а лишь элемент атеистического представления о мире; люди верующие считают, что это одна из самых подлых дьявольских придумок — говорить: «Меня нету!»), поэтому у Гоголя реализм с фантастическим приемом, а подводную лодку при относительно небольшом от уровня жюль-верновских времен развитии техники человек уже мог построить своими руками? Но тогда и впрямь у Жюль Верна сугубый реализм с гораздо меньшим, чем у Гоголя, фантастическим приемом… А уэллсовский человек-невидимка бродит и мечется по целиком придуманному миру, что ли? Да вроде нет, самая обыкновенная обывательская Англия конца прошлого века; столкновение реального мира с чем-то, чего в нем до сих пор не было, и обусловливает конфликты, момент столкновения и есть детонатор переживаний. Значит, не фантастика. А «За миллиард лет до конца света» Стругацких? В обыкновенную питерскую квартиру середины 70-х вламывается Гомеостатическое Мироздание, а люди все — как мы, и винище обыкновенное, и телефон без стереоэкрана. Не фантастика. А Борхес в «Вавилонской библиотеке» смоделировал абсолютно самостоятельный, не имеющий в реальности аналогов мир, — значит, «чертова» НФ, а не «настоящая» проза…

В декабре 89-го вышла в «Неве» моя «Не успеть», а через пару месяцев «Лит. Россия», кажется, обрушилась на нее с разносом. В разносе было что-то вроде: «И мы вздрагиваем от размеров предсказываемой автором инфляции, когда читаем, что бутылка коньяка будет стоить сто девяносто рублей. Но, немного подумав, понимаем, что подобный рост цен невозможен…» Какой мир был более выдуман — мой из «Не успеть» или тот, который критик считал реальным?

Ничего мы не моделируем. Просто переживаем — то, что было, то, что есть, то, что будет… То, чего бы хотелось… И не хотелось.

7

Ну, вот. Сказал — и душу облегчил.

Хотя все это так не важно…

Важно другое. Доброму слову, чтобы прозвучать хоть мало-мальски убедительно, приходится прикидываться враньем. Воодушевит оно кого-нибудь хоть на пять минут, или нет — это уже второй вопрос Первый — вот в чем: чтобы произнести «Я вас люблю» без риска услышать в ответ: «Не надо песен!», нужно самому сразу добавить: «А впрочем, ерунда, не обращайте внимания». Но стоит произнести: «Я вас ненавижу», как раздаются аплодисменты: «Наконец-то перестал мозги пудрить! Вот теперь с тобой можно потолковать по душам…»

Словно у мэнээсов, сэнээсов и академиков времен разгара холодной войны, мозги фантастов работают главным образом на изобретение все новых видов насилия — и все новых, все более разнообразных ситуаций, в которых применение насилия действительно ощущается как оправданное. Мир все сильнее индуцирует в писателе желание ругаться и стрелять — как, впрочем, и вообще во всех наших гражданах; но писатель, в меру своего таланта насытив это желание новой энергией, без колебаний выбрасывает его обратно в мир, перепасовывает дальше.

Снова с общественным и индивидуальным подсознанием резонируют только раздирающие нас в клочья эмоции. Люди хотят слышать о себе побольше горькой правды, она развязывает им руки… Вернее, не о себе. Обо всех, кроме себя. О себе они именно сейчас хотят слышать только дифирамбы, но только по типу: «Ты замечательный, ты достоин светлого будущего, ты достоин рая, просто вот из-за всех этих окружающих сволочей, по которым геенна плачет, тебе никак…» А ведь мы уже знаем, что предвещает такое настроение и то, что литература начинает идти у него на поводу, да еще в полной уверенности, будто идет к будущему и ведет за собой.

Или я ошибаюсь?

Ноябрь 1995,

Ленинград

Камо вставляши?

1

Не так давно, 24 апреля 1997 года, в Доме ученых состоялся очередной вечер из цикла «Беседы за круглым столом», масштабно названный «Сценарии XXI века: эволюция разумной жизни». Основные доклады делали доктор геолого-минералогических наук В.А. Зубаков и кандидат физико-математических наук В.В. Косарев. В качестве гуманитария, зато фантаста, пригласили выступить и меня.

Благодаря любезности Владимира Валентиновича Косарева я смог заблаговременно познакомиться с книгой Всеволода Алексеевича Зубакова «XXI век. Сценарии будущего: анализ последствий экологического кризиса», изданной в нашем городе в 1995 году. Это оказалось очень кстати. На самом вечере Зубаков так увлекся изложением кошмарных — но, увы, абсолютно достоверных — данных о беспросветном загрязнении среды, а также своей новаторской концепции развития Земли за последние несколько миллиардов лет, что на XXI век у него не осталось и пары минут.

Очень интересно он говорил, например, о тотальном экологическом кризисе, случившемся два миллиарда лет назад и по всем параметрам напоминающим нынешний.

К тому времени на планете уже существовала жизнь, но тут как раз атмосфера начала насыщаться кислородом — раньше кислорода не было, — и жизнь эта была им отравлена полностью. Зато эволюция сделала скачок, и появились организмы абсолютно нового типа. В итоге их развития нынче бегаем по Земле мы. Те, кто, в свою очередь, насыщает атмосферу иными прелестями — и поэтому неизбежен новый скачок, после которого нам места на планете уже не будет. А если мы хотим сохраниться, пора бы уже насыщать воздух и воду тем, что нас не убивает. В противном случае нас обязательно и неизбежно сменят более приспособленные к техногенному аду существа. К сожалению, рассказать поподробнее о том, как ему видится этот великий выбор, В.А. Зубаков уже не успел. Но мне было хорошо: я читал его книгу.

С неясностью покончил выступавший вторым В.В. Косарев. Начал он с того, что людьми очень трудно управлять. Они все руководствуются своими сугубо эгоистическими интересами и потому действуют кто во что горазд. С такими людьми экологического кризиса не победить.

Но для уныния нет причин. Успехи кибернетики за нас.

Современный человек уже худо ориентируется даже в том, что показывают по телевизору. Если количество программ еще возрастет, то даже с перечнем передач человек будет физически не в состоянии ознакомиться. Значит, чтобы понять, что же он хочет смотреть по телевизору — «Угадай мелодию», футбол или «Девушку по имени Судьба», — современному человеку крайне необходим компьютер, который, получив общую информацию о том, передачи какого типа интересуют его владельца, просеивал бы эфир в поисках желаемого, делал выборки. А если этот компьютер вживить зрителю в мозги, то и телевизора уже не надо: стоит закрыть глаза — и долгожданная передача, будто наяву, во всей красе встанет перед мысленным взором.

Но следующий шаг еще важнее. Компьютеры сейчас все теснее и плотнее объединяются в глобальные сети. Современный человек, как бы ни мнил он себя свободным, шагу не ступит без поступающей извне информации: не оденется без сводки погоды, не опустит в урну избирательный бюллетень без теледебатов, не купит лекарства без рекламы. Но ведь разные люди смотрят разные программы, читают разные газеты — потому и вытворяют что ни попадя, безо всякого единообразия. Куда рациональнее создать всепланетную информационную сеть, а людям вставить соответствующие чипы-приемники. Будучи в состоянии мгновенно считывать одну и ту же информацию во всей ее полноте, люди станут организованны и склонны к общим усилиям, ровно пчелки — и справятся с надвигающейся экологической катастрофой.

А не справятся — так и это не беда. В конце концов, кислород нужен только тем, у кого есть легкие, а картошка только тем, у кого есть желудок и кишки. Удалить всю эту требуху, заменить на электронику — и никакая катастрофа не страшна. Кибернетический организм, или, как запросто теперь говорят, киборг — это и есть то существо, которое будет приспособлено к созданной нами и для нас же самих невыносимой техносфере. А уж он-то, киборг, знает, как жить. Киборги и космос покорят, и глубины океана, и вообще все на свете. И потом, может, еще кого-нибудь более совершенного создадут. Конечно, на людей им — если люди к тому времени где-нибудь еще сохранятся — будет плевать, это, надо признать, печально; но с точки зрения животных возникновение человека тоже было довольно печальным событием, и ничего. Мы это считаем прогрессом. А теперь человек к прогрессу уже не способен, так что пусть не печалится зазря, а берет пример с вымерших животных.

С описанием этой оптимистической трагедии В.В. Косарев уже выступал в печати. В частности, мне довелось прочесть его статью «AI (так, в сокращении от английского «artificial intelligence», именуется среди ученых искусственный интеллект. — В.Р.) — укротитель людей», опубликованную в «Литературке» (13.09.96). Этой статье предшествовала посвященная той же проблеме статья заезжего мыслителя с исконно американской фамилией Болонкин, а именно «Если не мы, то наши дети будут последним поколением людей», опубликованная в «Литературке» полугодом раньше (11.10.95).

Оба автора сходятся на том, что ликвидация людей плюс киборгизация всей страны… простите — всех стран… является единственным выходом из катастрофического тупика, в который попало человечество. Оба сходятся на том, что объективно — это прекрасная перспектива, так как человек все равно биологически не способен ни к широкомасштабной космической экспансии, ни к достижению социальной гармонии. Оба походя записывают Бога к себе в единомышленники. И оба при этом настаивают на том, что придерживаются строго научного, абсолютно рационального и холодного подхода к проблеме.

Однако при абсолютной идентичности посылок пафос обоих авторов сосредоточивается на совершенно разных аспектах. Бывший советский авиаконструктор Болонкин, навеки раненный тоталитарным нашим режимом и нашедший свой Эдем в Штатах, напирает, во-первых, на то, что тормозить эксперименты по созданию AI из нравственных соображений — нельзя, потому что тогда киборгов создаст какой-нибудь недемократичный режим (догадайтесь с трех раз, кого именно он имеет в виду!) и с их помощью завоюет мир; самая сильная демократия должна успеть и киборгов сделать первой. И, во-вторых, на то, что киборги, конечно же, окончательно сделают Землю непригодной для жизни белковых организмов, но зато перероют всю Землю в поисках полезных ископаемых, создадут мощнейшую индустрию, а затем выйдут в космос и завоюют Галактику.

У Косарева тоже два главных аффекта, и я не откажу себе в удовольствии процитировать несколько фраз из его статьи. Во-первых: «Нынешняя… форма сексуальных отношений… сохраняет пока принципиальное ограничение индивидуальной свободы: люди до сих пор нуждаются в подборе сексуального партнера (уж ежели наш человек взалкал свободы, так пока не отхрямкает себе окаянный отросток, не успокоится. — В.Р.)… Поскольку сексуальные отношения… отходят от задач деторождения… стихийный процесс, основанный на методе проб и ошибок, становится слишком ненадежным и расточительным. Очевидно (ему очевидно! — В.Р.), он должен быть заменен осуществляемой в лабораторных условиях процедурой искусственного осеменения… Каждый получит возможность войти в контакт с любым интересующим его человеком, будь то популярный актер, политический деятель или просто понравившаяся девушка. Вы сможете… общаться с ними, хотя на самом деле вы будете общаться лишь с компьютерными образами этих людей… Учитывая очевидные преимущества (ему опять очевидно! — В.Р.) такого рода отношений, так же как и риск размолвок, измен и инфицирования, можно предположить, что в недалеком будущем семейные отношения, в том числе и сексуальные, станут преимущественно компьютерными… Методами генной инженерии программа полового влечения вообще будет стерта в генетическом коде как устаревшая. Наверное, только в этом случае навсегда исчезнут проституция, ревность и сексуальное насилие. До тех же пор, пока все это существует, AI будет трудно контролировать мир человеческих страстей».

И, во-вторых: «…Можно ожидать органичного соединения отдельных особей как бы в единый организм, напоминающий теперь новый вариант «царства божьего»… Нечто подобное реализуется в рое пчел или в муравейнике».

Это, увы, никакая уже не фантастика. Это объективная реальность, данная нам в перспективе.

Заметно, однако, как из-под декларированного каждым автором научного подхода выпирают надежды и страхи, специфические для вскормивших этих авторов культур и, не побоюсь этого слова, цивилизаций.

У американца это прежде всего страх паразита остаться без того, на чем паразитировать. Желание продлить паразитирование навечно. Подсчитано же, что, перейди каким-то чудом все человечество на роскошный уровень потребления Запада, который нам так настойчиво последние годы пихают из телеэкранов — увы, только на погляд, будто нарочно дразнят, чтоб мы зверели, как собаки, которым для воспитания злости косточку показывают, да не дают — все живое на планете было бы съедено, выпито и удушено за несколько лет. Ведь даже печки так называемых развитых стран горят на кислороде, который дают бразильская сельва, наша тайга и общий океан. Перекройте этот кислород — и все суперзаводы остановятся через сутки, над отдельно взятым североамериканским континентом воздуха для них не хватит. Не говоря уж обо всем остальном.

И там это прекрасно помнят. Весь остальной мир их интересует только как источник сырья и пустошь для свалки. В свое время именно напугав Рузвельта перспективой того, что атомную бомбу первым сделает Гитлер, Эйнштейн убедил президента приняться за атомный проект. Но тогда шла война. По-видимому, США ощущают себя в состоянии постоянной скрытой войны со всем сырьевым миром, с мировой деревней. И уж будьте благонадежны, их AI, обеспечивая их индустрию сырьем, действительно перероет всю Землю и сделает ее непригодной для обитания. Во как хорошо-то станет! А мы будем продолжать покупать у них дезодоры. И в некий момент они нам скажут: все, мы больше не можем выпускать дезодоры, потому что экологический кризис. Чтобы мы могли их продолжать выпускать, вам всем, братцы меньшие, надобно ампутировать легкие. Но по такой цене могут и не захотеть покупать дезодоры, значит, до этого момента надо успеть всем меньшим братцам чипы вставить, чтобы не рыпались. И тогда уже двигаться в космос, с чистой совестью. Другие планеты перерывать.

Наши же страхи — как на ладони. Осточертела грязь, осточертел бардак, осточертели бесконечные претензии, предъявляемые извне… Все, ну просто-таки все ничего не дают, но при этом то и дело чего-то требуют. Даже Бог, вместо того, чтобы просто утешать, как и полагалось бы ему, Всемогущему, — тоже требует, паршивец; да еще попробуй пойми, чего именно! Никакой свободы при всех этих требованиях! А мы ж под гнетом сколько веков, нам свободы хоцца! Значит, в действительности свобода — это молиться на простенький, ни к чему не обязывающий транзистор и во избежание хлопот с родами ли, с гонореей — с точки зрения свободы это одно и то же — кончать исключительно на фотокарточку любимой девушки. Или вообще какой-нибудь Лайзы Минелли, потому что откуда же при такой страсти к свободе возьмется любовь-то… Нет ничего приятнее и безопаснее онанизма. Да еще если им управляют из единого центра.

Надо добавить только, что традиция прет из куда более глубоких бездн. Стремление в улей — это же извращенное, исковерканное преломление православного представления о церкви как едином теле, включающем, как абсолютного главу, самого Христа. Жуткая штука — незамечаемое давление животно опрощенных религиозных ценностей, не очеловечиваемых сознательной, осознанной верой.

2

Я отнюдь не тщусь доказать, что киборгизация невозможна. Просто дело в том, что никакого прогресса тут и в помине нет. О прогрессе имеет смысл говорить лишь в тех ситуациях, когда имеет место прогресс целей. Их улучшение, возвышение, облагораживание. Если же цели остаются вековечными, чуть ли не пещерными, то как бы ни совершенствовались средства их достижения, какой уж тут прогресс… Цивилизация киборгов — это все то же общество потребления, получившее принципиально новые возможности потреблять. Чревоугодник-маньяк с пастью от уха до подмышки, пятью желудками и задним проходом от подмышки до паха. Несварение или запор такому красавцу, безусловно, не грозят.

Вообще тут можно было бы поговорить о том, что угроза экологической катастрофы — как еще совсем недавно было с угрозой атомной войны — вновь ставит со всей остротой вопрос о целях прогресса. Человек — сырье прогресса или смысл его?

Неинструментальное, не ориентированное на бездушную эффективность сознание в наше время почти безъязыко. Простой вопрос «Зачем?» повергает большинство людей в ступор. «Зачем тебе клерасил?» — «От прыщей». — «А чем тебе прыщи помешали?» — «Наташка не придет». — «А зачем тебе девушка, которая может не прийти из-за какого-то прыща?» Хлоп-хлоп глазами. Не понятно, что и отвечать, и поэтому на тебя же, задавшего вопрос «Зачем?», смотрят как на кретина. В лучшем случае с бесшабашной откровенностью: «А чтоб трахнуть!»

То есть целые отрасли промышленности, если присмотреться, работают исключительно на то, чтобы помогать человеку оставаться скотом. Такой человек — действительно лишь сырье прогресса. Он не хочет и не может быть ничем иным. Атлантическая же цивилизация, сделавшая себя на том, что пошла на поводу у животного в человеке, добившаяся временной своей стабилизации и едва не покорившая мир благодаря все более массовому и изощренному потаканию животному в человеке, будет до последнего биться, чтобы не дать человеку стать чем-либо иным.

Во времена работы над «Письмами мертвого человека» в какой-то из статей я писал, что человечество столкнулось ныне с тремя кризисами: первый, наиболее бьющий в глаза, — атомный, второй — экологический. И третий, который как бы не заметен и не смертелен сам по себе, поскольку сопровождает человечество от зари цивилизации, но именно он-то и проявился наконец так остро через первые два — это кризис потребительского, животного по установкам и эмоциям, но цивилизованного по мощи предоставляемых цивилизацией средств, насилия каждого человека над окружающим миром. В понятие окружающего мира на полусознательном уровне включаются и природа, и все остальные люди, в том числе и совокупности людей — народы и государства. Первый кризис преодолен; снимая угрозу термоядерного противостояния, СССР фактически — правда, не вполне отдавая себе отчет в своих действиях, как бы слегка с бодуна — пожертвовал собой. Увы, рассчитывать на ответный жест столь русского размаха со стороны США не приходится. Если уж маленький, грязный, чадный Париж стоил обедни, то благоуханные дезодоры для атлантической цивилизации стоят всего остального мира.

Что же касается серьезной брошюры Зубакова, то до определенного момента я читал ее, готовый согласиться с каждым словом — во всяком случае, со всеми теми словами, которые понимал. Некоторые геологические тонкости были мне просто не по уму; как полный профан, я даже соглашаться или не соглашаться не имел ни права, ни возможности.

Зубаков, тоже рассматривая кризисы как кнуты прогресса, подводил к мысли, что за оставшиеся до наступления необратимых фатальных изменений биосферы полвека человечество должно определиться: либо перспектива уступки своей позиции венца творения неким существам, приспособленным к невыносимой для белковых организмов выработанной промышленностью среде, вероятно — киборгам, либо смена цивилизационной парадигмы. Прекращение бессмысленного наращивания потребления, социальная престижность умеренности, всемирно организованное объединение усилий по сохранению человека как полноценно существующего вида, едва ли не религиозное отношение к природе как к высшей ценности…

И тут произошел — как, кажется, выражались системщики — тяжелый останов.

Он обусловлен, на мой взгляд, тоже неосознаваемым давлением давно впитанной и давно как бы даже не вспоминаемой системы ценностей. Человек, познай самого себя! Диссидентско-шестидесятническая картина — лубок — мира, тогдашнее представление о том, что — яд, а что — панацея, опять играют свои шутки.

Как часто теперь бывает, констатирующая часть концепции — завораживает точностью. За последние годы мы очень хорошо научились говорить о том, почему так, как мы живем, жить нельзя. Но стоит лишь заговорить о том, как именно жить можно и нужно — и… И это вполне объяснимо. Под рубрикой «нельзя» копятся реальные, наблюдаемые факты. А под рубрикой «нужно» сиротливо сохнут идеалы; во что человек верит — то и кажется ему наиболее действенной методикой спасения. И уж если ему хорошие мозги даны, он безукоризненно логично докажет, что это средство действительно очень действенно. Только вот действенности эти доказательства — не прибавляют…

Потому что действенность идеала зависит только от того, сколько людей в него уверовали. Скольким людям идеалист-донор ухитрился передать свою веру. А если вера донора находится вне культурной традиции общества — она не заразительна, она никогда не заработает, и все доказательства — от лукавого. Игра ума. Одинокое логическое упражнение. Очередная молитва на транзистор.

3

Зубаков, не приемля киборгизации и пытаясь отыскать способы перехода от общества потребления к обществу, названному им «экогейей» — «одомашненная Земля», «Земля — дом родной», так примерно можно перевести это по-гомеровски звучащее слово, — вдруг взял да и сослался как на предтечу возрождения на Александра Янова с его «Веймарской Россией». Дескать, западные демократии вот-вот осознают, что судьба России их касается напрямую, и безо всяких взаимовыгодностей начнут просто ее спасать, и, разумеется, спасут. А тем самым спасут и все человечество. А если они так не станут спасать — то всем каюк.

Взгляды и книги Янова достойны были бы отдельного разговора. Ну, хотя бы когда он доказывает, что все, кто утверждает, будто стране нужно иметь некую идею, — фашисты. Именно все. Ну и, раз речь идет в о России — понятно, кто опять фашисты. Например: «…«русской идее» [славянофилов] понадобилось для… роковой метаморфозы из либерально-националистической теории в фашизм… три поколения…» («Веймарская Россия». — «Нева», 1994, № 5–6, с. 257). «…В «русской идее» произошла редукция «мирового зла». Оно воплотилось в еврействе. Движение превратилось в фашизм» («Русская идея и 2000-й год». — «Нева», 1990, № 11, с. 175). «И сегодня точно так же, как в начале столетия, из яйца современной «русской идеи» вместо двуглавого орла православной монархии вылупилась уродливая рептилия русского фашизма» (Там же. — «Нева», 1990, № 12, с. 170). То есть методика простенькая — сначала всякая идея сводится (редуцируется, пользуясь языком автора) к идее православной монархии, и только к ней, затем в ней выявляются элементы антисемитизма, а затем на этом основании следует обвинение вообще всякой идеи в фашистской ориентации. В ответ остается только спеть: «Товарищ Янов, вы ба-альшой ученый…»

Сейчас ортодоксальные демократы вообще наперебой убеждают нас в том, что все нормальные страны живут себе без идеи — и прекрасно живут, а всякая национальная идея — уже национализм. Вот пример совсем недавний — статья М.М. Чулаки «Под гнетом новой неизбежности» в «Неве» № 4 за 1997 год. «Русская идея», как и всякая национальная идея — опасный миф. В качестве национальной идеи всегда выдвигается некое идеологическое построение. От «превосходства арийской расы» до «православия, самодержавия, народности». Оставим арийцев… Но ведь и уваровская триада ведет к разъединению человечества, несет в себе зародыши конфликтов… Нацистские идеи быстро привели к… мировой войне… Сейчас Германия процветает, но особой национальной идеи при этом не просматривается — разве что завоевать в очередной раз корону футбольных чемпионов».

И тут же в пылу полемики совсем от души: «Да злодейский у нас народ, пора бы понять, наконец!»

Оставим в стороне тот очевидный факт, что вообще всякие убеждения, всякий индивидуальный, а тем более — выстраданный, взгляд на вещи отделяют людей от других людей, имеющих иные убеждения, и иные взгляды. Говорить об этом как о чем-то опасном, криминальном, недопустимом — значит на некий момент зачем-то напрочь забыть, из чего и на чем произросли любезные сердцу западные демократии. А люди, вовсе не имеющие никаких убеждений, никаких идеологических построений — что? вовсе не конфликтуют? наоборот, конфликтуют попросту, с кем угодно и безо всяких рефлексий из-за первого же попавшегося куска мяса или из-за первой же еще не занятой печатной площадки. Оставим в стороне тот не менее очевидный факт, что любой народ бывает и злодеем, и агнцем — но и в той, и в другой своей крайности, в обеих своих ипостасях несколько иначе, чем иные. Однако и все остальное — двойная подтасовка.

Во-первых, без идеи в состоянии жить только те страны, которые плетутся в цивилизационном кильватере. А вот страны, которые суть становые хребты цивилизаций — без идеи не стоят. Не выдерживают внешних перегрузок и внутренних напряжений. А во-вторых, национальная идея — это отнюдь не всегда националистическая идея, а просто-напросто основная сверхценность данной культуры. Да, она может давать националистические выбросы — но может и не давать. Отними у американцев десятилетиями на все лады культивировавшуюся веру в то, что они самые умные, самые сильные и самые богатые — и я не поручусь за территориальную целостность этой последней на данный момент сверхдержавы… Оттого-то свое состояние самых богатых, умных и сильных, оттого-то хоть какое-никакое соответствие реального положения вещей этой своей сверхценности они будут охранять до последней капли крови. По возможности чужой. И вот для этого-то AI может оказаться ох как полезен!

А то, что можно было бы назвать русской идеей, — это не имеющая никакого отношения к национальной принадлежности, абсолютно, так сказать, космополитичная формулировка смысла жизни. Формулировка такая: не хлебом единым. Был когда-то замечательный фильм с Ив Монтаном, назывался «Жить, чтобы жить». Так вот российская культура вся выросла из идеи того, что мы живем не только для того, чтобы жить, а для некоей более высокой цели. Эта сверхценность чрезвычайно плодотворна и эффективна при прорывах в будущее. И эта же сверхценность чрезвычайно удобна для эксплуатации и надругательства, замаскированных под прорывы в будущее. Диалектика, мать ее растак… Но именно вокруг «не хлебом единым» за несколько веков накрутились, сформировались и до сих пор продолжают функционировать национальная культура и национальный характер.

Существует, конечно, миллион определений того, что такое культура. И все в той или иной степени — правильные. Но куцые какие-то. А наиболее широким будет вот какое: культура это совокупность действенных — подчеркиваю: действенных! — методик переплавки животных желаний в человеческие. То есть желаний, связанных с непосредственными задачами биологического выживания, в желания, как бы отвлеченные от мира сего. Не только пожрать вкуснее всех, но и, например, создать статую, красивее которой не видел свет… И так далее. Распад культуры — это ситуация, когда действенность таких методик по тем или иным причинам резко уменьшается. Снова начинают доминировать чисто животные желания. От наработанных человеческих ремесел и навыков уже никуда не деться, но они омертвлены. По-скотски быть сильнее всех мускулатурой. Но — с помощью придуманных учеными тренажеров. Вылепить статую — но такую, за которую больше заплатят. Чтобы опять-таки всего лишь пожрать вкуснее всех. И так далее.

Различные цивилизации на протяжении тысячелетий своего практически независимого друг от друга развития выработали множество методик такой переплавки, но они различны. Бессмысленно говорить, какая методика объективно лучше, а какая хуже. Они просто разные. Так уж возникло. Это как с цветом кожи — что лучше: черный или белый? Так природа распорядилась, и от этого уже никуда не деться теперь… И методики одной цивилизации совсем не обязательно подойдут другой. Атлантическая цивилизация, буддийская цивилизация, византийско-российская цивилизация…

Ну, например, разница понятий «свободы» и «воли». Слово «свобода» мы начали трепать лет двести назад всего лишь, и, как правило, синонимично исконному своему слову «воля». Как же, как же! Свобода — это возможность действовать согласно своим индивидуальным побуждениям при обязательной индивидуальной же ответственности за продиктованные этими побуждениями действия. Такая ответственность постоянно имеется в виду. Поэтому в идеале свобода индивидуума не может нарушать свободы других индивидуумов, а коли нарушает — сам виноват, изволь бриться, суд идет. Но поэтому же свобода — состояние постоянное, пожизненное и, так сказать, неотьемлемое. И каждый это чувствует, испытывая своего рода уверенность в завтрашнем дне и понимая правила игры — так же, как понимали мы их в застойные времена: не высовывайся, и практически наверняка всю жизнь протелепаешься безбедно. Воля же — это возможность поступать согласно своим индивидуальным желаниям вопреки установкам той ячейки общества, в которую взалкавший воли индивидуум влит как ее неотъемлемый элемент. Поэтому воля — это так или иначе завоеванная безответственность за продиктованные индивидуальными побуждениями действия. Поэтому воля всегда конечна, и расплата за нее — неизбежна. Поэтому состояние воли всегда сопряжено с чувством вины, которое кого ограничивает в вольном безумии, а кого, напротив, окончательно приводит в мрачный экстаз. Эх, погуляю напоследок — а после хоть в острог, хоть на плаху! Прости, народ православный! Год воли — а потом десятилетия в схиме, в замаливании греха и в исступленной благотворительности. И даже если удастся протянуть волю до физической смерти — все равно ощущается неизбежность расплаты за гробом. Поэтому даже во время самой невозбранной воли откуда ни возьмись возникают судорожные пароксизмы покаяния, доброты, милосердия — отнюдь не всегда показные. И во время воли — не хлебом единым…

Другой пример — куда более локальный, но за ним тоже целые пласты представлений и ощущений. В последние десятилетия средненормальные американские писатели даже сцены любви описывают как технологическую операцию, как производственный процесс. Джон расстегнул тугую пуговицу ее лифчика. Мэри опрокинулась на спину и согнула ногу в колене. Он взял ее своей мускулистой правой рукой за ее тугую левую грудь. Она глубоко и часто задышала… Словом, идет нормальная работа, и надо выполнить ее как можно более квалифицированно. А у нас и в самых поганеньких производственных романах застойных времен даже процесс плавки чего-нибудь железного описывался не то как миг зачатия, не то как литургия. Директор Прохоров затаил дыхание, сердце его билось часто-часто. Вот оно, наконец-то! Сбылось, сбылось! Священный трепет охватил парторга Гусева, когда первый металл сверкающей рекой хлынул… Словом, это не просто дело сделано — это шаг в будущее сделан, это шаг в самосовершенствовании Прохорова и Гусева сделан… Не металлом единым!

Потому-то всякий раз, когда у нас вдруг расцветает убеждение — а заинтересованные группы его еще и нарочно вдалбливают в головы тем, кто так не считает, — что личный, индивидуальный прижизненный успех есть высшая ценность бытия, высший его смысл — наши методики переплавки животных желаний в человеческие пасуют. Оказываются за бортом. Установка на индивидуальный успех и установка на традиционную сверхценность не совмещаются. Не возникает ни малейшей свободы — одна только безобразная воля тех, кто оказался способен ее выгрызть и в то же время убежден, что будущего не будет, будет только настоящее, а потому и расплаты не будет, если только не наедут конкуренты. И даже многие из тех, кто не захотел или не сумел присосаться ни к какой малине, а продолжает просто работать, словно бы встарь, все равно уже работают иначе не делают, а отделываются; и даже в редкие дни выплат пособий по работе глухо ощущают некую необлекаемую в слова, но на качестве труда отражающуюся фатально бессмысленность, бесцельность своего унылого шевеления.

Впрочем, на других многих именно такой эффект оказывало искусственное нагнетание предощущения грядущей вдали светлой суперцели. Но штука в том, что те, кто к этому грядому миру по якобы наивности своей действительно стремился, сворачивали горы; а те, кто стремится теперь пожить наконец для себя — сворачивают челюсти и шеи. Не себе, разумеется.

Но для ортодоксального демократа все эти тонкости — тьфу. Руссофашисты сами собой разумеются, и кроме них — никаких проблем и опасностей у российского общества нет. Ровно так же для советских людей само собой разумелось, что в Америке, где вроде бы полным-полно славных ребят а-ля герои Джека Лондона, только и делают, что линчуют негров.

Демократический двойной стандарт — ничем не лучше любого иного двойного стандарта. Недавно я это почувствовал на себе. Вернее, на собственной статье, в которой нынешних коммуняк вполне от души обозвал упырями — и это прошло без сучка без задоринки, как вещь, сама собою разумеющаяся, прямо в набор; но вот стоило назвать правозащитника Ковалева всего-то лишь «отвратительно наивным» — что тут началось! В стенах редакции уважаемого мною журнала два чрезвычайно уважаемых мною человека унасекомливали меня с двух сторон: и святого-то у меня ничего нет, и не понял-то я в жизни ничего, и фактов-то я не знаю, и, в общем, «меняй формулировку», а то статья слетит. До чего же все это знакомо — еще по застойным временам! Или вот недавно перекинулись парой реплик с одним тоже уважаемым и вполне симпатичным литератором — довольно-таки случайно оказались рядом во время записи довольно-таки дурацкой телепередачи об организующемся сейчас Университете гуманистов. Помянул он, не помню в связи с чем, о странной русской ментальности: в Израиле, дескать, все чин-чинарем, Стена Плача, а в России — Стена Убийц. Ведь Кремлевская стена — это же Стена Убийц! Хе-хе-хе!

Не время и не место было затевать диспут, но подумать-то я успел: а, скажем, захороненный в той же стене Королев? Космонавты погибшие? Что, так уж и убийцы? Не может быть, чтобы человек о них не помнил. Но для него это не важно, несущественно, пренебрежимо. Уж как решил в свое время, что все, кто так или иначе связан с укреплением советской государственности, — убийцы, так теперь и гонит волну, не поступаясь принципами. И ему даже в голову не придет, что, если уж говорить всерьез, те, при ком создавались архитектурные чудеса, от которых осталась теперь одна лишь Стена Плача, были ровно такими же убийцами — потому что создатели государств не убийцами просто не бывают. Такая у них специфическая работа. Это их не оправдывает, разумеется. Но это их уравнивает. А тут равенства нет. И если даже закрадется крамольная мысль, она еще на пороге, еще на уровне подсознания мигом будет парирована вполне животной установкой: «Ваши убийцы — подлецы, а наши убийцы — молодцы!»

Вполне животной — или вполне бандитской. Но, собственно, это одно и то же; животное, снабженное человеческими, от рационального мышления до автоматов Калашникова, средствами к достижению своих животных целей и никаких иных целей не имеющее, всегда кончит тем, что станет бандитом — если только не будет лениться.

Но это к слову.

4

В общем, когда пришла моя очередь выступать, я, в качестве более востоковеда, чем фантаста, постарался показать, что в условиях демократии западного типа — а других мы на данный момент вроде бы пока не имеем — пытаться взрастить отношение к чему бы то ни было, как к объекту священного уважения, есть дело тщетное. Демократия западного типа есть высшая стадия деидеологизации — когда не я для идеологии, а идеология для меня, не я для Бога, а Бог для меня. Альтернативу демонстрируют только идеократические общества. В частности, идеократические общества Востока.

Что тут понимается под идеократией? Можно кратко охарактеризовать ее как совокупность людей, которые имеют — или им кажется, что имеют, разницы тут нет — некую цель высшего порядка, принципиально отличную от целей, ориентированных исключительно на все более изощренное удовлетворение тех или иных физиологических потребностей. Эта высшая цель является суперавторитетом и суперценностью вне зависимости от того, как она влияет на поступление материальных благ.

Конечно, тут существует постоянная опасность срыва к тоталитаризму. Идеократия всегда чревата тоталитаризмом. Когда суперцель начинает требовать человеческих жертв, когда человек опять-таки становится сырьем прогресса, понимаемого здесь уже не как совершенствование средств, облегчающих животное потребление, а как продвижение к суперцели, к власти приходят и цепляются за нее до последней капли чужой крови упыри.

Но эти две крайности, по всей видимости, есть не более чем правый и левый рельсы, по которым прут локомотивы истории. Они — лишь проявление человеческих метаний между крайностями двух взаимодополняющих и взаимоисключающих инстинктов: видового и индивидуального сохранения. Грустная историческая практика показывает, что те общества, которые обеспечивают меньшую защищенность и меньшую обеспеченность индивидуума, как единое целое куда более обеспечены перспективой, нежели те, которые якобы пекутся о каждом отдельном человеке как об абсолютно самодостаточном объекте. Тоталитаризм есть доведение до чреватого гибелью всего общества абсурда проявление видового инстинкта. Демократия, оберегающая идеалы свободы и прогресса за счет девяти десятых человечества, есть чреватое гибелью всего общества доведение до абсурда инстинкта индивидуального.

Следовательно, предложенный Зубаковым сценарий кардинально меняется. Если Россия продолжает стучаться в общеевропейский дом, куда ее все равно будут пускать ровно в той степени, в какой нужно, чтобы удерживать ее от сближения с Востоком и держать в изоляции, если она вдогон Западу строит общество потребления, которому уже нечего потреблять — тогда экологический крах всей земной цивилизации неизбежен. Пусть Америка успеет создать своих киборгов — для меня это все равно конец земной цивилизации, конец рода людского.

Но Россия может попытаться еще раз примерить традиционный для нее венец лидера или по крайней мере вдохновителя альтернативных путей развития. И в союзе с идеократиями Востока попытаться и впрямь приостановить сползание в пропасть.

Именно восточные общества существовали тысячи лет и не погубили даже своих регионов, а европейское, этот сытный и сладкий рак планеты, ухитрилось сожрать и свою, и чужую биосферу за каких-то три века индустриального развития. Да, сейчас там опамятовали и, насколько это возможно, чистятся у себя. Но именно у себя, во многом за счет менее, так сказать, цивилизованного, окружения, и затрачивают на это такие средства и ресурсы, которыми никто, кроме них, не располагает — а потому и опыт их экологической самоочистки ни для кого, кроме них самих, не применим. Да, локальные рукотворные кризисы экологии на Востоке бывали. Но именно они и дали восточным культурам опыт их преодоления без малейшего нарушения биологической природы человека и по дешевке, исключительно на духовной основе. Что делает этот опыт для нас весьма небезынтересным — ведь вбухивать триллионы в экологию мы не можем. Но недаром даже и среди богатых именно японцы, столкнувшись с промышленным экологическим кризисом у себя, справились с ним умнее и проворнее всех — насколько это вообще возможно в одной, отдельно взятой стране при неуклонном ухудшении глобальной ситуации. Именно в традиционных обществах Востока природа обожествлялась испокон веков. Именно на организационно-целевой синтез православной традиции с ее презрением к прижизненному успеху и к материальным благам, с одной стороны, и, с другой — религиозных традиций Востока с их аскезой и предельной бережностью к природе, имело бы смысл надеяться — если вообще надеяться на что-нибудь, кроме как на американский чип в мозгах.

Но, по-моему, даже просто чужой чип в мозгах — это недопустимо. А уж иноцивилизационный чип в мозгах… все люди хоть с вот такусенькими остатками чести и гордости в подобных ситуациях предпочитали смерть.

Запад же развернуть к равноправному участию в общих усилиях по сохранению биосферы можно, только создав для него реальную опасность исчезновения возможности безудержного употребления остального мира как сырьевой базы и помойки. Возникшая угроза глобального загрязнения только тогда станет для атлантической цивилизации реальной угрозой, а не очередной неприятностью, которую можно, как это и прежде всегда удавалось, переложить на чужие плечи.

5

После того, как я все это отговорил — не так гладко, разумеется, как тут написано, и гораздо короче — но, во всяком случае, громко, — началось обсуждение.

Разумеется, на меня немедленно нарисовали карикатуру. Увы, никто от этого не застрахован, даже на академика Сахарова демокруха нарисовала уже несколько карикатур; по крайней мере две их них благодаря телевидению мы все знаем в лицо. Вскочил, размахивая руками, всклокоченный щуплый товарищ и надрывно закричал: «Вот! Вы правильно все сказали! Только русская идея нас спасет! Я тут принес книжку про тайные общества, так в ней прямо написано, что они ихними компьютерами наших детушек нарочно…» Радостный Косарев толкнул меня локтем в бок: «Смотрите-ка, Вячеслав Михалыч, у вас единомышленник появился…»

Потом поднялся поджарый красавец с бородкой, лет чуть поболее среднего: «Милые вы мои! Да о чем тут спорить! В нашем институте уже создана установка, выполняющая те функции, которые должна была бы выполнять, но выполнить не способна, операция крещения. Милые вы мои, у нас уже семь человек вступали в непосредственный контакт с Богом! Они могут подтвердить это сертификатами!»

Потом поднялся пожилой человек с честным, открытым лицом и скромными орденскими планками на сером пиджаке. «Я тридцать лет преподаю основы безопасности жизни и десять лет назад издал брошюрочку про компьютеры, так вот я все уже написал! вы почитайте, почитайте, я там все уже написал!»

Дом ученых — не хухры-мухры.

Впрочем, были выступления и по существу. В основном по такому: все-таки можно или нельзя вставить человеку чип? Вот в чем вопрос! Нужно или не нужно — это за кадром. Можно или нельзя — вот что самое важное для разработки сценариев XXI века!

И тогда я понял, почему мне сразу показались подозрительными несколько лет назад появившиеся в новомодных телефонах-автоматах, работающих не от жетона, а от карточки, надписи «Вставлять чипом вперед». Потому что именно в этой позиции, судя по всему, будут размножаться киборги.

Болонкин утверждает, что искусственный интеллект будет куда более самостоятелен и склонен к неограниченному духовному поиску, чем интеллект человеческий, так что все попытки поставить ему заранее какие-то нравственные рамки, чтобы он не губил людей, бессмысленно. Я от всей души желаю апологетам киборгизации дожить до того сладостного мига, когда какой-нибудь киборг-извращенец, зашедший в своем духовном поиске дальше других, вставит одному из них свой угловатый никелированный чип туда, куда обычно вставляют друг другу все извращенцы. А остальные пусть поют при этом: «Всех, кто мне правильно вставит, встречаю приветственным гимном!»

Апрель 1997,

Ленинград

Какое время — таковы пророки

1

Научная фантастика в собственном смысле этого словосочетания возникла совсем недавно. Жизнь призвала ее к существованию, когда начала набирать обороты промышленная революция, и мало кому понятная индустрия принялась заглатывать и переваривать множество людей — практически неграмотных, со страхом и подозрительностью к этой индустрии относящихся. Мир менялся, а массовое сознание катастрофически не поспевало за этими переменами и не принимало их. Научно-популярной литературы в то время не существовало. Навыков к общеобразовательному чтению — тем более. В этих условиях оказалась чрезвычайно плодотворной идея создания беллетристических произведений, где на витки по возможности занимательного действия нанизывались бы сюжетно мотивированные изложения тех или иных научных и технических сведений и доказывалась бы, опять-таки сюжетными перипетиями, их нестрашность и даже бытовая полезность.

Потребность в популяризации основ научно-технических достижений возникает, когда культурный уровень большинства населения еще чудовищно низок, практически — феодален, но нужды промышленной революции уже подталкивают это большинство к начаткам естественных знаний и минимальной тренировке ума, минимальному привыканию к механизации жизни. Для Франции, например, этот период пришелся на вторую четверть XIX века (классическим примером писателя, удовлетворившего этот никем не названный, но от того не менее ощутимый социальный заказ, является Жюль Верн), для России — главным образом на время первых пятилеток.

Главными героями таких произведений становятся не люди (хотя Жюлю Верну или Александру Беляеву в своих наиболее художественных произведениях удавалось создавать запоминающиеся человеческие образы), но много-много разрозненных научных и технических данных. Сюжеты и персонажи диктуются не человековедческой задачей, не эмоциональной авторской потребностью, а являются лишь средствами сшить эти разрозненные данные воедино и продемонстрировать их прагматическую ценность и результативность. Поэтому громадную роль начинает играть фактор облегченной, даже инфантильной занимательности, развлекательности сюжета.

Как только совершается культурная революция, популяризаторская роль научной фантастики отмирает. Строго говоря, она остается нужной только младшим школьникам, да и то совсем не в той мере, что прежде. Да и то — наиболее ленивым из них; тем, кому скучно читать настоящую научно-популярную литературу.

Когда-то, много веков назад, бытописательская литература, уделяя психологии людей минимальное внимание, чуть ли не сводилась к описанию нарядов, обрядов, насечек на рукоятках мечей и узоров на попонах — но закономернейшим образом переросла эти рамки, как только возросли и трансформировались духовные потребности общества. Точно так же фантастика переросла популяризацию, которая, в сущности, призвала ее на свет в модификации «научной фантастики». Сызнова навязывать ей эту роль так, как это происходило еще совсем недавно, — то же самое, что, скажем, всю так называемую реалистическую литературу загонять в рамки этнографических зарисовок. Тогда, например, от «Анны Карениной», тряся неумолимыми редакторскими ножницами, пришлось бы требовать, чтобы она не с одним Вронским изменила своему старику, а проехалась бы, меняя любовников, по всей России, дабы занимательный сюжет дал возможность неназойливо ознакомить читателя с бытом и нравом российского народа в различных губерниях, в столице и в провинции, на хуторе близ Диканьки и на острове Сахалин…

Однако с отмиранием призвавшей ее на свет популяризаторской функции НФ не умерла. Ибо очень быстро выяснилось, что сюжеты, главным объектом которых является воздействие научно-технических новаций на повседневную жизнь, позволяют авторам показывать не только локальные изменения и улучшения этой жизни, но и, что гораздо интереснее, тотальные, глобальные ее изменения. Показывать, как под воздействием науки и техники трансформируется общество в целом. Показывать общества, возникшие как следствие прогресса — и людей, возникших как следствие появления этих обществ. Уже Жюль Верн нащупал это — вспомним «Пятьсот миллионов бегумы», где сталкиваются два совершенно разных мира, проросших из одной и той же новой техники, различно ориентированной по целям и задачам применения. Но на качественно иной уровень поднял этот прием Уэллс. Его «Сон», его «Освобожденный мир», его «Люди как боги» стали невиданными до той поры образцами утопий, сконструированных не просто по принципу «во как здорово!», а как варианты будущего, закономерно и сознательно созданного людьми из настоящего. Но, начав брать в качестве места действия целиком преображенные общества, фантастика неизбежно вынуждена была отказаться от детальной проработки каждого из научных достижений и каждого привносимого им в мир изменения — и с этого момента перестала быть научной и начала становиться метафоричной.

Уэллс сделал еще одно открытие, чрезвычайно ценное для формирования арсенала приемов фантастики. Он впервые по-настоящему всерьез и по-настоящему художественно показал, что воздействие науки на человечество совсем не обязательно будет положительным. Все зависит от целей, для достижения которых используются новые, искусственно созданные средства. Все зависит от состояния общества, в котором возникают те или иные новации. Так родился жанр антиутопии. И если, скажем, в «Войне в воздухе» крах человечества связывался с конкретным техническим достижением, то в знаменитой «Машине времени» он описывался как результат пошедшего «не в ту степь» прогресса в целом. Антиутопии практически сразу абстрагировались от научных частностей и от промежуточных стадий трансформации общества из того, где живут читатели, в то, где живут персонажи. Началось описание самого результата — и людей, действующих внутри него.

Как только объектом фантастики стали не ТРАНСФОРМАЦИИ МИРОВ, а ТРАНСФОРМИРОВАННЫЕ МИРЫ, виток спирали оказался полностью пройден и, уже на новом уровне, вооруженная беспрецедентным арсеналом приемов создания разнообразнейших сцен для действия, фантастика безвозвратно ушла из той области литературы, где толковали о том, что бы надо и чего бы не надо изменять, и вернулась в ту великую область, где толкуют о том, как бы надо и как бы не надо жить.

Сказать, что после этого она встала в ряд с такими произведениями, как великие утопии Средневековья (теперь воспринимаемые скорее как антиутопии) или положительными и отрицательными мирами Свифта, значит почти ничего не сказать. Во-первых, и сами эти произведения лежат в русле древнейшей традиции, загадочным образом присущей нашему духу. Дескать, стоит только убедительно и заманчиво описать что-либо желаемое, как оно уже тем самым отчасти создается реально, во всяком случае, резко повышается вероятность его реального возникновения в ближайшем будущем; а стоит убедительно и отталкивающе описать что-либо нежелаемое, как оно предотвращается, ему перекрывается вход в реальный мир. Мы тащим эту убежденность еще из пещер, где наши пращуры прокалывали черточками копий нарисованных мамонтов, уверенные, что это поможет на реальной охоте завтра, и твердо верили, что стоит только узнать подлинное имя злого духа и произнести его, окаянный тут же подчинится и станет безопасен. Когда Брэдбери произнес свою знаменитую фразу «Фантасты не предсказывают будущее, они его предотвращают», он совсем не кокетничал; более или менее сознательно он имел в виду именно это шаманство и заклинательство. Но, коль скоро предполагается, что фантастике доступно ПРЕДОТВРАЩАТЬ то, что автор считает плохим, ровно с той же степенью вероятности можно предположить, что ей доступно и СОЗИДАТЬ то, что автор считает хорошим, не так ли?

А во-вторых, апофеозом этой традиции для европейской культуры явились такие произведения, как Евангелия и Апокалипсис. Книга о царствии небесном и о том, как жить, чтобы в него войти, — и книга об аде конца света и о том, как жить, чтобы через него пройти.

2

И вот тут придется поговорить уже о религии.

История развития религий — в огромной мере есть история развития составляющих их основу потусторонних суперавторитетов. А эти последние развиваются — во всяком случае, до сих пор развивались — едва ли не в первую очередь по своей способности считать «своими» как можно больше людей, все меньше внимания обращая на их племенную, национальную, профессиональную, классовую и даже конфессиональную — до обращения — принадлежность. Дело в том, что этика, обеспечивающая ненасильственное взаимодействие индивидуумов в обществе, была доселе только религиозной — скорее всего в нашем культурном регионе она уже и может быть только религиозной. Почему нельзя дать в глаз ползущей из булочной бабульке и отобрать у нее свежекупленный черствый батон? Ни логика, ни здравый смысл не дают на этот вопрос ответа. Но если большинство людей начнет вытворять все, что разрешает здравый смысл, общество быстро превратится в ад. Ибо здравый смысл есть не более чем срабатывающий на сиюминутном, бытовом уровне инстинкт самосохранения. Спасает от такого ада лишь необсуждаемое, с молоком матери впитанное ощущение, что бить бабушек в глаз нехорошо. Но, собственно, каким образом такой запрет впитывается с молоком матери? И, даже если запрет впитался, вдруг человек, повзрослев, от большого ума все ж таки задастся вопросом: что такое «нехорошо»? Тут-то и нужен ориентирующий, дающий критерий нравственной оценки действий суперавторитет. Запрет бить бабушек — иррационален, он не от мира сего, он как бы противоречит здравому смыслу. Значит, и поддерживающий его суперавторитет неизбежно должен быть иррационален, внелогичен. И чем сложнее становятся требования этики, чем более они расходятся с требованиями функционирующего вне добра и зла прагматизма — тем более суперавторитет должен становиться не от мира сего. Верую, ибо абсурдно.

На родоплеменной стадии — это первопредок, напридумывавший массу всякого рода табу: то нельзя, это нельзя… Но только по отношению к людям, то есть членам рода. Остальные двуногие и людьми-то не называются, обозначаются совсем иными словами. Но по отношению к своим — многое нельзя. Нельзя, потому что запретил великий предок. А совершишь, что нельзя, — такого перцу предок задаст из того, потустороннего мира!.. свету не взвидишь! Бог в это время еще не спаситель, а только наказыватель. Он не зовет вверх, а лишь ставит в строй и командует: левой! Правой! Охоться! Паши! Делись! И невдомек дикарям, что именно так, стреноживая эгоизм этикой, срабатывает на высшем, уже не сиюминутно-ситуационном, а долговременно-социальном уровне, нащупанном после многовековых проб и ошибок, все тот же инстинкт самосохранения. Раз человек не способен жить вне общества, значит, общество должно жить, а коли так, человеку в обществе многое нельзя. Но это мы словами формулируем; в основе же поступков лежат не слова и даже не соображения, а главным образом переживания, которые всегда предметны: по отношению к тому, и к тому, и вот к этому конкретному человеку — ко всем, кто ощущается как входящий в общество, как «свой» — многое нельзя.

Однако стоит обществу усложниться настолько, что представители различных племен начинают взаимодействовать более или менее постоянно, архаичные племенные суперавторитеты выходят в тираж, ибо вместо того, чтобы склеивать массу трущихся бок о бок индивидуумов в совокупность этически взаимозащищенных единиц, дробят их на «своих» и «чужих». А это чревато взаимоистреблением. Жизнь зовет новых, интегрирующих богов. И они приходят. Постепенно появляются и завоевывают мир этические религии, для которых «несть ни эллина, ни иудея». Критерием «своего» делается братство уже не по крови, а по вере — и, таким образом, братства размыкаются и перестают быть жестко и навечно отграниченными друг от друга. Теперь вход в братство открыт каждому. И возникает новый мощнейший манок — посмертное спасение. Но зато «нельзя» становится гораздо больше, потому что интегральный Бог превращается из наказывателя, главным образом, в спасителя. Наказание остается лишь как нежелательный, вспомогательный, побочный момент его деятельности. Бог, в отличие от первобытных божков и первопредков, тянет человека возвыситься над самим собой. Он ориентирует не на давно уже существующий реальный общий распорядок, нарушения которого однозначно греховны, но на обобщенный и в то же время каждым индивидуально переживаемый идеал, которого практически невозможно достичь, но к которому обязательно с максимальным личным напряжением стремиться. И за это напряжение воздастся вам.

Потребность в очередном скачке такого же рода возникла как следствие секуляризации и затем обвальной атеизации европейского общества в XVIII и в особенности в XIX веках. Выбив авторитет Христа из-под морали, развитие культуры фактически сделало мораль недееспособной, превратило ее в набор мертвых словесных штампов, совершенно беззащитных перед издевательствами живущих здравым смыслом прагматиков. Это поставило общество перед ужасной перспективой, сформулированной Достоевским: если Бога нет, то все дозволено. Позволить этой перспективе реализоваться культура, безусловно, не могла.

Вне зависимости от желания тех или иных тогдашних философов, разрабатывавших те или иные учения, ни один из них не мог пройти мимо этой проблемы. Сознательно или нет, они просто не могли не попытаться отыскать некий новый суперавторитет, который, став для каждого уверовавшего в него человека ценностью большей, нежели собственное «я» с его разгульными и бессовестными запросами, подкрепил бы мораль и сделал ее заповеди непререкаемыми, не подверженными индивидуалистическому размыванию и искажению.

И, разумеется, появились другие — те, кто искал суперавторитет именно в изолированном «я», вырвавшемся из пут этики, и сознательно атаковал интегрирующие суперавторитеты, объявляя веру в любой из них унизительной, словно рабьи цепи, словно костыли, на которых покорно ковыляют те, кто не хочет даже попробовать ковылять без них. «Я» действительно в ту пору вырвалось — и не могли не появиться гении, ополоумевшие при виде забродившего по Европе призрака индивидуальной свободы, которые постарались возвести это «я» на пьедестал. Мораль для них превратилась в как можно более полную реализацию личной воли того, кто достаточной волей обладает.

Именно в это время европейская цивилизация выдвинула совершенно новую концепцию истории. Согласно ей, история не есть топтание на месте или бег по кругу, но поступательный и в значительной степени управляемый процесс восхождения из мира менее совершенного в мир более совершенный. Не стоит сейчас касаться вопроса о том, верна ли вообще эта концепция. Для нас сейчас важно лишь то, что именно она позволила начать отыскивать качественно новые, секуляризованные суперавторитеты, объединяющие людей в способные к беспредельному расширению братства по совершенно новому принципу. Суперавторитеты эти — модели посюстороннего будущего.

Стоит предложить некий вариант будущего общественного устройства, с той или иной степенью наукообразной убедительности доказать его возможность и желательность — и, буде найдутся люди, для которых это будущее окажется эмоционально притягательным, которые захотят общими усилиями попытаться достичь его, все они окажутся братьями по этой новой вере, дающей, как и всякая чисто религиозная вера, столь необходимый индивидууму надындивидуальный смысл бытия. И если брат поведет себя по отношению к брату аморально, суперавторитет накажет: желаемое всеми братьями будущее может не сбыться.

Очень показательно, что эти, так сказать, религии третьего уровня возникли именно в христианском регионе, с одной стороны, знавшем только сверхъестественную опору морали, а с другой — докатившемся до массового безбожия. Дальнему Востоку новая секуляризованная этика была ни к чему, она испокон веков там существовала, разработанная еще конфуцианством, и опиралась на двуединый посюсторонний суперавторитет государство/семья. Мусульманскому региону секуляризованная этика тоже была не нужна — там не произошло обвальной атеизации. А вот европейская цивилизация оказалась в безвыходном положении; кружить по плоскости стало уже негде, пришлось вспрыгивать на новую ступень — а там, разумеется, поджидали новые проблемы. Как и при всяком качественном скачке, предвидеть их заранее было невозможно. И тем более невозможно было разработать заблаговременно методики их разрешения.

Кстати, и серьезная фантастика — тоже практически исключительно детище христианского культурного региона. По-моему, это не может быть простым совпадением.

Прекрасно прослеживается связь этики с суперавторитетами даже на таком простеньком примере, как категорический императив. Не делай никому того, чего не хочешь себе — ведь это краеугольный камень любой этики, и все мы его помним. Но в канонических текстах мировых религий, насколько я могу судить, фраза, где он формулируется, никогда не оставляет его в изоляции, не провозглашает в голой беззащитности и бездоказательности. Делается иначе.

«Не делай человеку того, чего не желаешь себе, и тогда исчезнет ненависть в государстве, исчезнет ненависть в семье». Конфуций, «Луньюй».

«И так во всем, как хотите, чтобы с вами поступали, так поступайте и вы с ними; ибо в этом закон и пророки». Евангелие от Матфея, глава 7, стих 12.

Даже ислам, насквозь, казалось бы, простеганный угрозами в адрес иноверцев, благоговеет перед тою же самой истиной. «Не злословь тех богов, которых призывают они опричь Аллаха, дабы и они, по вражде, по неразумию, не стали злословить Аллаха». Коран, сура «Скот», стих 108.

Как сплетены простенькая, но абсолютно интегральная, общечеловеческая истина категорического императива и суперавторитеты, присущие только данной цивилизации! В христианстве — закон и пророки. Уже здесь, в одной этой фразе, похоже, заключена неизбежность распада на католическую и православную ветви и, соответственно, на евроатлантическую и византийско-восточнославянско-советскую цивилизации. На чем сделаешь акцент — на том и будет держаться главный регулятор совместного существования. Закон — и получишь в итоге правовое общество, ибо в нем, в законе — религиозном ли, светском ли, — гарантия того, что тебе никто не сделает того, чего ты не хочешь себе. Пророки — получим общество, где главным хранителем и защитником этического императива, главной его опорой служит харизматический лидер. А затем тот или иной подход стремительно пропитывают культуру, формируют ее под себя, ибо без оглядки — пусть и бессознательной, только в ощущениях — на эту истину в обществе и шагу не ступишь…

Казалось бы, и конфуцианство чревато подобной же двойственностью. Семья или государство? Государство или семья? Но идеологи имперского Китая ухитрились преодолеть это противоречие, срастив то и другое воедино; государство есть лишь очень большая семья, семья есть минимально возможное государство. И тогда обе ипостаси суперавторитета не раздирают императив, а, наоборот, поддерживают с двух сторон, под обе рученьки.

А вот в исламе — полная теократия. И конечный субъект, и конечный объект этического императива — по ту сторону обыденной реальности.

Какие разные культуры и народы! Но в какой-то момент все, все приходили к универсальному принципу ненасильственного взаимодействия индивидуумов в обществе: если хочешь, чтобы тебя не резали, прежде всего не режь сам. А потом этот принцип возводился в ранг священного посредством жесткой увязки его с основным для данной цивилизации суперавторитетом. И дальше начиналась взаимная энергетическая подпитка. Выстраданная десятками поколений поведенческая истина, прагматичная и земная в самом лучшем смысле этих слов, с полной очевидностью доказывала доброту и справедливость суперавторитета, то, что он плохого не посоветует. А суперавторитет освящал простенькую бытовую истину с горних высей, с полной очевидностью доказывая, что ни в каких рациональных оправданиях и подпорках она не нуждается, она — свята и вечна, как Поднебесная, Христос, Аллах…

Два члена этих драгоценных формул становились парой ангельских крыл, согласными взмахами несущих общество над кровавым, брызжущим отравленными стрелами, греческим огнем, «эрликонами» и «стингерами» варевом сведения счетов всех со всеми. И какие устойчивые, несмотря на все превратности истории, цивилизации возникали!

Конечно, они не становились раем. Полностью гарантировать, что человек не станет совершать действий, способных причинить кому-то вред, может только заблаговременный расстрел. Но взаимонакачка императива и суперавторитета делала возможным статистическое преобладание социально ориентированных поступков над асоциально ориентированными, этически ориентированных над ориентированными эгоистически — а большего от коллектива человеков и требовать нельзя, состоит ли он из двух единиц, или из двадцати миллионов… Потому что только оно, это преобладание, способно сделать коллектив устойчивым — а следовательно, сделать вероятной его положительную перспективу.

3

Марксизм, хоть и принято считать его экономическим учением, был, как мне представляется, не вполне осознанной, но исторически самой значимой попыткой нащупать ответ на вопрос, поставленный самим развитием европейской культуры: почему, РАДИ ЧЕГО люди должны любить друг друга не во Христе, а просто так, в реальной посюсторонней жизни. Другое дело, что Маркс в своих теоретических построениях тоже не смог обойтись без деления людей на «своих» и «чужих», проведенного по классовому принципу — и, стоило дойти до дела, до конкретной политики, это привело к возникновению кровавой каши, весьма напоминающей кровавую кашу первых веков христианства, когда различные христианские секты ожесточенно грызлись друг с другом, насмерть воюя в то же самое время со всем языческим миром.

Нет, правда, знакомая ведь картина — абсолютная нетерпимость, безудержная тяга к идеологической и политической экспансии, безоговорочное и поголовное объявление всех предшествовавших богов злобными демонами-искусителями, программное разрушение их храмов и даже статуй, развратность и продажность руководства… Тупость, озверелость и растленность, а иногда и явная психическая неполноценность религиозных руководителей и их приверженцев были тогда настолько очевидны, что всерьез компрометировали человеколюбивые заветы основателей и казались для многих современников неоспоримыми свидетельствами ущербности самой религии. Император Юлиан Отступник даже попытался аннулировать христианство, будто его дюжина придурков с похмелья выдумала, и вернуться к богам предыдущих ступеней. Увы, никому не дано повернуть вспять колесо истории…

Коммунизм споткнулся и шумно хряснулся на возведенной в ранг священного долга вседозволенности во имя реализации своей модели посюстороннего грядущего, на аморальности по отношению к классовым врагам. И тем не менее построение бесклассового общества долго оставалось, а для многих и сейчас еще остается, чрезвычайно притягательным религиозным идеалом.

Другую исторически чрезвычайно значимую модель сконструированного будущего предложил нацизм. Одно время модно было к делу и не к делу долдонить, что коммунизм и нацизм суть близнецы-братья. Это верно в том смысле, что нацизм политически возник и не без влияния коммунизма, и как реакция на брошенный коммунизмом вызов. Это верно в том смысле, что для реализации и той, и другой модели были созданы чудовищные тоталитарные машины. И все же есть весьма существенная и, возможно, принципиальная разница.

В нацизме предметом религиозного поклонения является собственная нация, а сутью предлагаемой модели будущего — ее очищение от «чужих» по крови, по возможности сдобренное мировым или хотя бы региональным господством. Это старая, как мир, идея, питавшая любую агрессию спокон веков, только доведенная до абсурда. Поэтому нацистское общество замкнуто, изолировано, как первобытное племя. Для коммунизма же нет ни эллина, ни иудея — и поэтому вход в религиозное братство всегда открыт, достаточно лишь уверовать в бесклассовую утопию. Нацизм предлагает постоянное для всего обозримого будущего противостояние расы господ и расы рабов, разделенных более или менее многочисленными прослойками так ли, сяк ли пораженных в правах получеловеков, недочеловеков, фольксдойчей каких-нибудь, или военных пенсионеров… Коммунизм, прошедший через горнило экспроприации экспроприаторов, теоретически должен был вскорости утвердить в человецех основанное на равенстве благоволение во веки веков. Именно поэтому коммунизм оказался притягательнее и жизнеспособнее нацизма. Именно поэтому коммунизм, пока практическая реализация его догм не бросила его в пропасть резни, столь часто удостаивался сравнений с христианством, чего нацизму не выпадало никогда.

Именно поэтому в шестидесятых годах, когда коммунизм попытался порвать — и на некоторое время довольно убедительно сделал вид, что и впрямь порвал — с ГУЛАГом, на его религиозных идеях смогло вырасти поколение шестидесятников, которое при всех своих недостатках, при всей своей внутренней раздвоенности и даже разорванности было, вероятно, самым порядочным, самым бескорыстным и добрым, самым творческим из всех поколений, родившихся при советской власти. И выросло оно, между прочим, не без влияния основанных на коммунистических идеалах блестящих литературных утопий, до сих пор не утративших своей художественной ценности — таких, как романы и повести Ефремова и Стругацких. Ни подобных утопий, ни подобных людей нацизм не дал и не мог дать.

Зато и та, и другая модель, лишенные христианской возможности манить загробным спасением, прекрасным ПОТУСТОРОННИМ грядущим, совершенно в равной мере и буквально наперебой призывали жить во имя внуков и правнуков, во имя прекрасного ПОСЮСТОРОННЕГО грядущего. Манок не хуже первого: один играет на инстинкте самосохранения, другой на инстинкте продолжения рода, а это два самых мощных инстинкта, как нельзя лучше годящиеся для того, чтобы на физиологическом уровне подпереть предъявляемые суперавторитетами моральные требования.

4

Фантастика, следуя своим собственным, литературным законам развития, занялась описанием трансформированных прогрессом миров именно в ту пору, когда заменой прежней религии для очень многих стала вера в ту или иную модель будущего. И получилось так, что именно фантастика оказалась максимально эмоциональным и образным, метафоричным, абстрагированным от конкретики переходных периодов из реального бытия в мир иной — а как раз этим требованиям и должны отвечать сакральные тексты — описательством этого самого мира иного. А потому она неизбежно стала единственным видом литературы, способным удовлетворить потребность в живописании суперавторитетов секуляризованного сознания. По всем своим параметрам, по всем изначальным свойствам, вне зависимости от желания конкретных авторов и того, насколько они понимали происходящее, фантастика была на это обречена.

В предисловии к переизданию «Возвращения» Стругацкие писали: «…Мы вовсе не хотели утверждать, что именно так все и будет. Мы изобразили мир, каким мечтаем его видеть, мир, в котором хотели бы жить и работать, мир, для которого мы стараемся жить и работать сейчас». Однако великие братья умели изобразить желаемое так убедительно, так заманчиво, что громадное большинство их читателей заражалось желанием именно таким видеть мир, желанием жить именно в таком мире, и ни в каком ином. Стругацкие вполне отдавали себе в этом отчет. Предисловие завершается словами: «Если хотя бы часть наших читателей проникнется духом изображенного здесь мира, если мы сумеем убедить их в том, что о таком мире стоит мечтать и для такого мира стоит работать, мы будем считать свою задачу выполненной». И она действительно оказалась выполненной, в этом нельзя сомневаться. Но разве можно назвать вдохновенную попытку убедить людей мечтать о мире ином, том, которого нельзя ни увидеть, ни пощупать, ни вообще убедиться, возникнет он когда-нибудь или нет, и все-таки ради его обретения напряженно трудиться в мире этом, — разве можно назвать ее иначе, как распространением веры?

В «Часе Быка» Ефремов из придуманного им грядущего объяснял реальное настоящее так: «Русские решили, что лучше быть беднее, но подготовить общество с большей заботой о людях и с большей справедливостью, искоренить условия и самое понятие капиталистического успеха…» Что это, если не мольба, не крик души верующего, под влиянием личного воспитания сформулированный писателем как точное достижение будущих строгих общественных наук?

По сути дела, беллетризованное описание желательных и нежелательных миров есть не что иное, как молитва о ниспослании чего-то или обережении от чего-то. Эмоции читателей здесь сходны с эмоциями прихожан во время коллективного богослужения. Серьезная фантастика при всей привычно приписываемой ей научности или хотя бы рациональности является самым религиозным видом литературы после собственно религиозной литературы. Является шапкой-невидимкой, маскхалатом, в котором религия проникла в мир атеистов, нуждающихся тем не менее в оправдывающем этику суперавторитете и в объединительной вере и получающих их в виде вариантов будущего, которого МЫ хотим и которого МЫ не хотим. Фантастика — единственное прибежище, где так называемый атеист может почувствовать себя в соборе (но не в толпе) и помолиться (но не гневно заявить справедливые претензии); атеистов же среди нас, как ни крутите, немало.

Вообще говоря, изначально словесность была именно фантастикой. Мифы, ритуальные песнопения, заклинания и прочие продукты тогдашнего творчества призваны были не описывать мир, а объяснять его и воздействовать на него. Они оперировали не индивидуальными переживаниями, а коллективными целями и стремлениями. Так называемый реализм возник только тогда, когда разрушилась первобытная нерасчлененность людского коллектива, а индивидуальные мысли и чувства стали значимыми, следовательно — интересными. Античные трагедии — самый яркий тому пример; в фокусе едва ли не любой из них находился конфликт личности и общества, личного и общественного. Светский роман с его вниманием к индивидуальному смог возникнуть в Средние века только благодаря тому, что диалог с массовыми страхами и чаяниями давно и надолго взяла на себя религия. Но с размыванием религиозности возникла новая литература: фантастика, на какой-то момент волею судеб оказавшаяся научной, но быстро переставшая ею быть, и сосредоточившаяся, как в изначальные свои времена, не столько на индивидуальных переживаниях, сколько на коллективных представлениях о том, что для коллектива плохо и что — хорошо. В СССР, где небеса особенно яростно опустошались государством, а индивидуум особенно яростно впрессовывался в коллектив, заклинательные, магические свойства научной фантастики проявились особенно ярко.

Отсюда — совершенно специфическая, удивительная роль, которую играла у нас в стране НФ в шестидесятых и семидесятых годах; возможно, она еще сыграет ее в будущем.

Поначалу главным аффектом было ожидание рая. Ожидание страстное, нетерпеливое, активное. Вошедшее в плоть и кровь православной культуры упование на скорое пришествие царствия небесного, трансформированное европейской доктриной обретения этого царствия в посюсторонней жизни и помноженное на советскую яростную надежду построить его быстро, своею собственной рукой. Вот оно, в двух шагах, общество хороших людей, которым никто и ничто не мешает быть хорошими и становиться еще лучше — ни аппарат подавления, ни преступность, ни война.

Но быстро выявилась фатальная слабина мира, который живыми, заманчивыми образами овеществлял желание реальных людей жить лучше и становиться лучше. Что нужно перешагнуть, чтобы сделать эти два шага? Что за порог? Что за бездну? Ведь очевидно же, что мир реальный и мир изображенный отличаются друг от друга качественно, принципиально, и даже люди, населяющие текст, вопреки стругацковской максиме «почти такие же», тоже отличаются от реальных качественно: они лишены комплексов, агрессивности, лености, косности…

Здесь, между прочим, явственнейшим образом просматривается водораздел двух культур. В западной фантастике для изображения светлого будущего, как правило, достаточно простого количественного увеличения уже существующих благ и удобств. Там иная сказка: нет таких неприятностей и бед, против коих не выступил бы простой славный американский парень. Поднапрягшись как следует, даже, возможно, получив пару раз по сопатке и даже — страшно подумать о таких лишениях! — как-то утром не сумев обеспечить любимой девушке, стоящей с ним плечом к плечу, горячего душа и мытья головы правильным шампунем, он обязательно ликвидирует спровоцированное той или иной внешней силой локальное ухудшение мира, который в целом-то НЕ НУЖДАЕТСЯ ни в никаких принципиальных улучшениях. Только если мир изменен качественно, простой славный парень ничего не может поделать (смотри, например, «1984»). Качественные изменения существующего мира всегда к худу. У нас же улучшение мира мыслилось только качественным; о количественном улучшении уже существующего не думалось. Это было, прежде всего, неинтересно. Блёкло. И не в традиции культуры.

Формально все это было еще допустимо. Методику движения ногами на протяжении вышеупомянутых двух шагов четко обозначила Партия в своей грандиозной программе, так что господа литераторы могли о переходном периоде не беспокоиться. Объектом переживания эти два шага поначалу и не могли стать. Вся Программа сводилась к вековечной фразе «По щучьему велению…». Что было переживать, кроме отчаянного желания оказаться наконец по ту сторону нескончаемого мгновения, на протяжении которого щука исполняет свой магический взмах хвостом? И это казалось естественным, потому что, каким бы новым и умным ни считали тогда жанр НФ, он прекрасно уложился в традиционные мифологемы; в сказание о граде Китеже, например. Поднырнуть под мерзость неодолимой реальности, а через промежуток времени, сколь угодно короткий или сколь угодно долгий — ведь в озере время останавливается, как в коллапсаре, — когда беды отступят, всплыть обновленными и все-таки «почти такими же»…

Но искренне переживающие люди в озере долго не могут. Дышать нечем. Абстрагироваться от переходного периода уже не удавалось; он начинал вызывать беспокойство, то есть сам становился объектом переживаний.

Конечно, уже были Солженицын и Сахаров, уже были Новочеркасск и Чехословакия. Но — для немногих. А на рубеже 70-х уже и массовое сознание той части интеллигенции, которая сохранила способность болеть за страну, стало медленно поворачиваться в этом направлении. Именно тоска по социальному идеалу неизбежно начинала вызывать ненависть к тем силам, к той системе, которые, как казалось, только и не дают идеала достичь. Те, кто не уверовал в светлое будущее, прекрасно мирились с реальностью. А вот иные…

Ефремов пишет «Час Быка».

Уникальный, удивительный по эмоциональной убедительности и привлекательности XXII век Стругацких трансформируется. Будущее из «Жука» совсем не манит; из утопии оно превратилось едва ли не в антиутопию. А «Волны» в открытую демонстрируют: лишь те достойны счастья и свободы, кто перерастает этот тварный мир, мир живущих в реальности тварей, и взмывает в горние выси… На человеке как существе, способном жить в раю, способном создать рай себе и ближним своим, поставлен был крест.

Светлое будущее окончательно вернулось туда, откуда оно веком раньше пришло в литературу — на Голгофу, а потом за облака.

5

На фантастике это сказалось не лучшим образом. Будущее исчезло, исчезли варианты предлагаемого, вернее, вымаливаемого бытия или, наоборот, бытия, от которого хотят уберечь. Следовательно, исчез тот интегральный секуляризованный суперавторитет, который, всерьез-то говоря, только и придавал высокий смысл этому виду литературы, заведомо обедненному возможностями раскрытия индивидуальной психологии и стилистического экспериментирования. В такой обедненности совсем нет криминала. Ведь не ждем же мы Достоевской развихренности вывихнутых чувств или постмодернистских изысков от, к примеру, Нагорной проповеди?

Но именно такая облегченность, помноженная на сохранившуюся еще с популяризаторских времен традицию занимательного, бойкого сюжета, сделала фантастику в рыночных условиях одним из самых кассовых видов литературы. И эту облегченность, иногда замешенную на том, что когда-то большевистские литпрокуроры и литдрессировщики называли «ложной многозначительностью», приходится искусственно поддерживать, чтобы не вылететь в тираж — вернее, из тиража.

Издается фантастики теперь куда больше, чем в ее золотую пору. И художественные ее достоинства по сравнению с золотой порой в среднем возросли — ведь у словесности есть свои законы развития, подчас не связанные или по крайней мере мало увязанные, с развитием содержательных элементов. Но поскольку без какого-то суперавторитета фантастика существовать не способна, а суперавторитет светлого будущего умер, на его место полезла вся бесовщина, какая только была наработана древними культурами до расцвета великих этических религий и до какой только способна дотянуться эрудиция автора.

В западной фантастике последних десятилетий — десятилетий поступательной стабильности — совсем не случайно нет утопий, то есть описания миров, качественно улучшенных относительно реального мира. Зато вплоть до 70-х годов было множество антиутопий, связанных с качественным изменением реальности. Эти изменения мыслились лишь негативно, в виде глобальных катастроф, в том числе глобального торжества коммунизма, фашизма или чего-либо подобного. Качественное изменение реальности для западного человека всегда к худу. А у нас — наоборот: возник целый ряд утопий, связанных с качественным улучшением реального мира, и множество антиутопий, построенных как количественное наращивание, сгущение реальности — доведение до абсурда милитаристических, тоталитарных тенденций и т. д.

Чрезвычайно популярный ныне жанр фэнтези появился и пережил на Западе пик популярности именно тогда, когда опасности, грозившие миру атлантического процветания, резко ослабели. Даже антиутопии пошли на убыль. Молиться вместе стало НЕ О ЧЕМ.

И потому пришло время писать НИ О ЧЕМ.

У нас же ситуация сходная, но полярная. Светлое или мрачное будущее вернулось туда, откуда оно пришло в литературу: в мир иной, духовный. В мире сем мы сейчас уже ничего сообща не хотим. Сообща мы даже ничего не НЕ ХОТИМ.

А потому и у нас молиться вместе стало не о чем.

К слову сказать, это ведь относится не только к тому роду литературы, который принято именовать фантастикой, и даже, собственно говоря, не только к литературе — но уж к литературе как таковой во всяком случае. И не зря наибольшим успехом и известностью на Западе из современных российских литераторов, фактически представляющих там всю нашу словесность разом, пользуются наиболее видные ниочемисты — Ерофеев, или, скажем, Пьецух, или Пелевин… Отдав в свое время дань огульному охаиванию — иначе и не скажешь, елки-палки! — всего, что в стране их проживания — и опять-таки иначе не скажешь! — не относится к их собственному «я» (которое, при всех его признаваемых авторами милых недостатках, на столь гнетущем фоне сразу начинало выглядеть просто-таки алмазным — что и требовалось доказать!), они, всяк по-своему, ударились в явные глюки, когда социальная проблематика (сиречь борьба с советской властью) приелась…

Писать ни о чем — это значит и не о светлом или темном в душе человеческой, и не о светлом или темном посюстороннем мире. Не о Боге и Сатане небесных и не о Боге и Сатане земных. И потому сначала на Западе, а потом и у нас на их место полезла нечисть.

Пошла ожесточенная схватка даже не за сюжеты, не за идеи — за сцены. ЗА АНТУРАЖ. За присвоение, воровство культурного субстрата, который был выработан и отработан века назад, от которого все культуры мира, кроме старательно цепляющихся за свою первобытность диких и жестоких культов, давно отказались — но который можно успеть ухватить и использовать первым. Откуда бы еще, из какой древней религии спереть и заставить прыгать по страницам бесенят поэкзотичнее? А уж на оригинальном-то фоне простится любая смысловая и духовная банальность…

Здесь и бесчисленные персонажи скандинавских саг и придуманные им под стать божки, которых скандинавы за предхристианские века своего существования придумать не успели. Здесь и индуистские пьяные и озверелые вершители судеб, здесь и исламом усвоенные, но явно доисламские ифриты и джинны. Здесь и китайский религиозный синкретизм, попытками авторов обогатить его еще и собственными теософскими конструкциями окончательно превращенный в винегрет. Здесь и родные наши лешие, кикиморы, бабки-ежки…

Да кого только не повылезало в качестве носителей силы и смысла, водителей людей, дарителей и навязывателей целей для подвигов! В «Солярисе» Лем прекрасно сформулировал: «Нам только кажется, что человек свободен в выборе цели. Ему ее навязывает время, в которое он родился. Человек служит этим целям, или восстает против них, но объект служения или бунта задан ему извне». И вот теперь в качестве объектов бунта или поклонения фэнтези предлагает лишь допотопные идолища. И, поскольку персонажи частенько против идолищ бунтуют и их побеждают, гордится тем, что в наше смутное время одна лишь сохранила способности к богоборчеству. Но ведь бога победить не так трудно — когда ты сам его придумал попротивней да погаже или стибрил, скажем, у каннибалов Центральной Африки или у друидов. Этические религии победили эту пакость давным-давно, и с гораздо большей пользой для человечества.

Фэнтези сделала даже не один, а два шага назад. Суперавторитеты, исторически предшествовавшие суперавторитетам моделей посюстороннего будущего — то есть, скажем, те, которые так помогли Булгакову написать «Мастера», для нее мракобесие. Но на самом-то деле штука в том, что они для фэнтези просто слишком серьезны. Ведь на этом уровне не в силе Бог, но в правде — и о чем тогда писать? Мускулистый меченосец (АКМоносец, бластероносец), объявленный наконец-то появившимся в российской литературе сильным активным героем грозит, не ровен час, снова превратиться в рефлектирующего интеллигентишку, объявленного символом трижды проклятых шестидесятых годов. Отчего же они так ненавидимы, эти годы?

Оттого, что это годы краткого апофеоза веры третьего уровня — еще существовавшей, но уже не отягощенной сознательным пролитием крови иноверцев. Верующий может понять и пожалеть неверующего. Неверующий на такое не способен никогда. Он обязательно будет смеяться над верой, стараться унизить ее и с пеной у рта доказывать, что он свободен и горд, а верующий — унижен и связан, слеп и зашорен; будет, не понимая смысла цитаты ни на волос, повторять: «они же сами говорят, что они рабы Божьи, а я не хочу быть рабом!». Ему обязательно надо победить верующего духовно — хотя бы в собственных глазах. Потому что подсознательно он завидует тому, что верующий никогда не бывает одинок и всегда имеет цель. Завидует осмысленности и неизолированности его бытия. В Европе прошлого века вполне всерьез возникали целые философии, в которых суперавторитетом объявлялось индивидуальное «я», ничего нового тут нет; и результаты воздействия таких философий на большие массы людей уже хорошо известны.

Отсюда — вопиющий этический плюрализм. Сектантство. Ибо ни одной интегрирующей идеи у этого типа литературы не осталось. И, кстати, отсюда же полноводная струя антиинтерпретаций мечтостроительских и грезоискательских произведений предыдущей эпохи — а иногда заодно и ценностей христианства; полноводная струя попыток ввести их образы в реальность и тем показать их убожество и нежизнеспособность. Сходное стремление привело когда-то к написанию «Дон-Кихота»; но нынешние гордые и свободные слишком озлоблены на веру — а многие просто-напросто еще и в детской обиде на нее за то, что, как выяснилось доподлинно за последние пятнадцать лет, она очень даже может обмануть, — чтобы оказаться в состоянии хотя бы ненароком отразить невероятно сложную и подчас действительно трагичную диалектику взаимодействия реальности и идеала. Филистерская страсть к осмеянию и опрощению всего, что не укладывается в рамки обыденного существования, зачастую уподобляет соотношение между профанациями и объектами профанаций скорее соотношению между Евангелиями и «Забавным евангелием» Лео Таксиля — творившего свою пошлятину, кстати, тоже в обстановке повальной секуляризации, в пресловутой Европе пресловутого XIX века.

Фэнтези идет путем наименьшего сопротивления и еще по одному параметру. Присущее всей фантастике свойство конструирования миров дает ей возможность конструирования мира ПОД ГЕРОЯ — так, чтобы поелику возможно облегчить этому герою его задачу. Не только божки придумываются так, чтобы их приятно и легко было ниспровергать. Вся физика, вся метрика мира, все его константы и атрибуты придумываются исключительно так, чтобы характер героя, его способности, его идеи обеспечили ему конечную победу после ряда как можно более увлекательных промежуточных телодвижений. Цель и средства меняются местами; это как если бы даже не Анне менять любовников, руководствуясь задачей прокатить ее по возможно большему количеству российских градов и весей для ознакомления читателя с местной этнографией, но, напротив, психологию и физиологию Аннушки, равно как и местную этнографию, придумывать исключительно так, чтобы добиться возможно большего количества совокуплений на печатный лист.

Но, если не шутейно — таким образом молчаливо признается, что мир реальный действительно обречен быть и оставаться во власти Князя Тьмы и с ним даже возиться-то, даже упоминать-то его не стоит. Победа положительного героя — каким бы, в меру своих представлений о положительном, ни рисовал его автор — оказывается возможной лишь в мире качественно измененном. Опять мы сталкиваемся с неизбывным стремлением качественно менять миры. Но в фантастике шестидесятых это делалось для того, чтобы сделать мир для лучшей жизни. А теперь — чтобы сделать мир для лучшей драки. В самом замечательном случае — чтобы сделать мир, который всеми своими свойствами доказывал бы суперавторитетность главного героя. Старик Ницше благодарно кланяется из своей сифилитической могилы!

Конечно, среди работающих в области фэнтези мастеров, как и среди абсолютно всех групп людей, встречаются умные и милые люди, и тексты у них — соответственные. Но именно эти-то тексты, вышедшие на качественно новый по сравнению с шестидесятыми годами художественный уровень, совершенно нечувствительным образом приближаются к соответствию тогдашним моральным догматам.

И, конечно, в демократическом обществе должны уживаться и хлысты, и трясуны, и обычные верующие. Но в данном случае речь идет о том, что обычных уже почти не остается, и, более того, они-то и оказываются ненормальными, белыми воронами среди бесчисленных свидетелей Иеговы, святых последнего дня и прочих, несть им числа…

Другой широко используемый паллиатив, который сумела выработать фантастика, когда умер великий посюсторонний суперавторитет, рожденный на грани веков, — это так называемая альтернативная история. Что было бы, если?.. Если бы Германия победила СССР во Второй мировой войне? Если бы не было Октябрьской революции? Частным случаем этой механики являются параллельные миры — та же земля с тем же человечеством, но их несколько, и у каждой — своя история, отклонившиеся одна от другой невесть когда и почему. И между ними, обеспечивая раскрут сюжета, начинается, например, некое взаимодействие… Не скрою, мне, как историку, этот подход интересен и близок, но, как правило, роль суперавторитета в подобных текстах начинает играть историческая случайность. А она, как всякая случайность в природе, вне добра и зла. Каждая случайность — сама по себе, и человек перед нею — никто, и звать его никак. Кинули — выпутывайся. Будто бы как в жизни — с той лишь разницей, что, коль скоро вбрасывание в ситуацию происходит вне добра и зла, ровно так же происходит и выпутывание. И лишь сам выпутывающийся, в меру своих индивидуальных представлений о допустимом и недопустимом для человека поведении, привносит в процесс выпутывания свою индивидуальную меру добра и зла. А в литературе процесс вбрасывания производится лишь с ЯКОБЫ присущей реальной жизни внеэтичной жестокостью, а на самом деле вполне с человеческим садизмом, так, чтобы с первой же страницы поядреней ущучить персонажей, ведь тогда будет интереснее читать — и процесс выпутывания происходит аналогично. И волосы встают от обилия замученных и искалеченных для забавы.

Однако если возникает попытка ввести историческую случайность в сетку этических координат, то сразу снова получается мракобесие, ибо предполагается, что случайности бывают плохими и хорошими, для человека и против человека. Но тогда кто в состоянии это сразу, сверху, однозначно определить? Опять лишь горние персонажи этических религий. И тогда опять получится серьезно и тягомотно, потому что не в силе Бог… и далее по тексту.

Говорят с легкой руки мудрецов брадатых, что история повторяется в первый раз в виде трагедии, в другой раз — как фарс. Один раз человечество уже проделало путь от язычества к мировым религиям и далее, к вере в светлое посюстороннее будущее — которая, что самое-то замечательное, верам второго уровня сама по себе отнюдь не враждебна. Наоборот, язычество враждебно и тому, и другому, потому что для него нет будущего, есть только бесконечно длящееся настоящее, в котором надлежит руководствоваться неизменным здравым смыслом; ведь больше нечем. Недаром так много стало текстов, где перемешиваются реалии прошлого и настоящего; зачастую такое смешение служит самым мощным в этих текстах эстетическим средством, на котором только и держится все остальное. С художественной точки зрения это даже бывает ярко и смешно. Но со смысловой-то — это не более чем более или менее осознанная капитуляция перед мрачной иллюзией, что исторического движения нет.

Процесс восхождения от культа идолищ и бесов в реальной истории был объективно обусловлен. И описанный здесь культурный сброс тоже не злой дядя нарочно придумал, он тоже оказался обусловлен объективно — возможно, отчасти потому, что в начале XX века значимые части человечества слишком забежали вперед, слишком рьяно принялись за самопереконструирование — пришлось откатиться; а вместе с человечеством и, как и свойственно литературе, дальше, чем оно, откатилась фантастика. Но, думаю, восхождение снова неизбежно. А оно скажется и на литературе.

Другое дело — хватит ли на это времени. Ведь здравый смысл, внеморальное потребление мира, пренебрежение мракобесными запретами, для которых, казалось бы, нет никаких разумных оснований — уже загнали человечество в капкан экологического кризиса…

1999,

Ленинград

1

Есть ли у вас партия? (искаж. тюрко-китайский)

2

Какую прибыль вы собираетесь извлечь из этого предприятия? (искаж. англ.)

Content

Рыбаков Вячеслав Михайлович Письмо живым людям

Вячеслав Рыбаков Письмо живым людям

Повести и рассказы

Вода и кораблики

Достоин свободы

1

2

3

4

5

6

7

Художник

Доверие

Глава I Условия

Глава II Решение

Глава III Результат

Все так сложно

Великая сушь

Сказка об убежище

Свое оружие

Носитель культуры

Люди встретились

Домоседы

Пробный шар

1

2

3

4

5

Ветер и пустота

Давние потери

Зима

Вечер пятницы

Первый день спасения

Утро

День

Вечер

Эпилог

Не успеть

Прощание славянки с мечтой

Тибетский опыт в условиях реального коммунизма

Тибетский опыт в условиях конвоируемого рынка

Смерть Ивана Ильича

Трудно стать богом

От автора

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Возвращения

Публицистика

Письмо живым людям

1

2

3

Идея межзвездных коммуникаций в современной фантастике

Кот диктует про татар мемуар

Фантастика: реальные бои на реальных фронтах

Писателям — абсолютные гарантии

Зеркало в ожидании

Поэт в России больше… чем?

Научная фантастика как зеркало русской революции

1

2

3

4

5

6

7

Камо вставляши?

1

2

3

4

5

Какое время — таковы пророки

1

2

3

4

5

1