Татьяна Тронина

Гнездо ласточки

Ласточка прилетела – скоро гром загремит.

Народная примета

Заскрежетал гулко и визгливо ключ в железном замке, тяжелая дверь распахнулась.

Человек шесть женщин находилось в камере – кто лежал, кто сидел на койке, лениво переговариваясь с соседками, одна стояла под зарешеченным окном, спиной к вошедшему.

– Гартунг, к следователю, – равнодушно произнес сержант, который должен был сопроводить на допрос обвиняемую.

Стоявшая обернулась – это оказалась еще молодая женщина, невысокая, худенькая, с темными, забранными назад волосами и с бледным, спокойным, отрешенным лицом. Вернее, личиком – уж больно кукольным, нарисованным, даже мультяшным показалось оно конвоиру. Да, точно, личико – как из японских мультиков. Чересчур большие, чересчур прозрачные голубовато-серые глаза, уголки которых приподняты к вискам; тонкий и четкий контур бровей, аккуратный, тоже тонкий носик и маленький, напоминающий вишенку рот.

Сержант, молодой еще парень, холостой, не имеющий на данный момент подруги, реагировал остро на каждую привлекательную женщину, даже если та была старше его, даже если она была одной из тех, кто находился здесь, в следственном изоляторе.

Вот и сейчас, словно против воли, он «просканировал» женщину всю, с ног до головы, насквозь – быстро, всего за пару мгновений. Оценил. Зачем? Совершенно незачем, да и не по себе еще стало – сердце словно кольнула острая игла, оставив после себя саднящую боль.

Но как не оценить? Потому что хорошенькая. И такая беззащитная при этом, слабенькая на вид. А беззащитность эта, беспомощность – словно приманка для мужика. Повод расправить плечи, загарцевать, показать свою стать.

Только, блин, это же обман все. Мираж. Дурман, которым бабы дурят головы мужчинам.

Никакая эта Гартунг не слабенькая и не беззащитная, она – убийца.

Подробностей ее дела конвоир не знал, ведь его обязанность – только сопровождать заключенных. А этих заключенных тут… Что мух на варенье. То воровки, то аферистки, то детоубийцы, то еще что. Тьфу, словом, меньше знаешь – крепче спишь.

Тем не менее сержант кое-что краем уха слышал о Гартунг – будто она не просто убийство совершила, а какое-то особое, которое не часто случается и поражает всех своим кощунством. И которое, по-хорошему, ничем нельзя оправдать и нигде – ни на божеском суде, ни на человеческом.

…Она шла по коридору, вдоль стен, крашенных темно-зеленой краской, держа руки за спиной, опустив голову. Маленькая, покорная судьбе, с этим хорошеньким носиком – четко очерчены ноздри, кончик острый, словно клюв у птички; пряди волос выбились из хвоста и упруго висят, чуть изогнувшись дугой, возле щек – так трогательно тоже.

Платье из грубой темной ткани, напоминающей дерюгу, тряпичные туфли без каблука. Ступни крошечные – поди, мучается, обувь себе подобрать не может, бедолага.

Да, эта Гартунг всем своим видом напоминала беззащитную, кроткую птичку, попавшую в западню.

Фамилия какая-то странная, не русская. Из этих, что ли? Хотя видом русачка. Или, может, этот… псевдоним. Да, наверное. Ведь она не из простых, что-то там с искусством связано. Может, на почве искусства мозги себе свихнула?..

Как знать. Ну ее. Лучше не смотреть, не реагировать, забыть. Спать крепко и сны под утро тоже стараться забывать – это если во сне надумает прийти.

Все морок, все обман. Верить им, женщинам, нельзя. Да и не женщины они вовсе, а бабы. Настоящие женщины по жизни редко встречаются.

Об этом разделении – на женщин и баб – сержант смутно догадывался раньше, после череды несчастных любовей, а теперь точно узнал, когда на форум один зашел. Там умные мужики мозги ему прочистили – есть женщины, а есть бабы. Женщины, то есть нормальные люди, редко встречаются. А вот баб много, и от них только беды.

Они хищные, корыстные, наглые. Злые и глупые. Они не любят, они – используют мужиков. Бытовые проститутки. Но их не сразу разгадаешь, не так просто вычислишь, поскольку бабы еще и хитрые ко всему прочему.

На примерах всяких разных ситуаций на том форуме разбирались – как самому вычислить бабу, как не дать ей накинуть на тебя сеть. И использовать ее саму. Интересно, прикольно!

Вот и сейчас если с точки зрения антибабского того форума эту Гартунг попробовать оценить на предмет того, женщина она или баба, кто? С одной стороны, вроде как женщина, раз на вид такая кроткая и милая, всякие нежные чувства невольно вызывает. Но на самом деле, если хорошенько подумать, она самая что ни на есть настоящая баба. Потому что беспринципная убийца, злодейка.

И не дай бог с такой в реальной жизни встретиться – потому что вонзит нож прямо в сердце и будет наблюдать с кроткой улыбкой, как ты корчишься, умирая.

Изыди, ясноглазая, из мыслей моих!

…Сержант постучал в дверь, ведущую в кабинет следователя, и отрапортовал четко, без эмоций:

– Заключенная Гартунг, прибыла на допрос.

* * *

Кира вспомнила о том, что ей нужен новый телефон, только уже подъезжая к вокзалу.

Старый еще работал и мог проработать немало, но это был древний, простейший аппарат. Конечно, красивый – панельки со стразиками, золотое напыление и все такое… Его Кире подарил Тим лет семь назад. Красивой девочке красивую игрушку. Телефон исправно ловил сигналы, по нему можно было говорить долгое время, но – и только. Формально он мог фотографировать, если брать основные функции, но, боже мой, на этих фото ничего не разглядеть… Рыжевато-зеленые мутные пятна.

А Кире сейчас нужен был навороченный гаджет – ведь она собралась к родным, которых давно не видела. Хотелось бы сделать фото на память, снять видео… Да еще хорошо бы иметь возможность заглянуть в Интернет, послать электронное сообщение и т. д. и т. п. Не дурью маяться, шляясь по соцсетям, а действительно для дела. (Какие соцсети в двадцать девять-то лет, это смешно! И всевозможные форумы Кира, кстати, тоже игнорировала, считая сидение на них пустой тратой времени. Да, был любимый форум, вернее, блог одной известной персоны, но и то – Кира его просто читала, никак не участвуя в дискуссиях.)

Что еще нужно от нового телефона? Чтобы это была не громоздкая, не объемная (пусть и легкая!) вещица, а нечто компактное, способное поместиться в кармане, удобное. Тем более что у Киры, по моде нынешнего сезона, накопилось изрядно платьев-сафари с нагрудными карманами. Положила в кармашек телефон и побежала налегке, со свободными руками…

Кира вынырнула из метро на привокзальную площадь.

Уже стемнело. Прохладно, несмотря на то что конец июня. Ветер порывами, дождик начинал накрапывать…

До отправления поезда – еще сорок минут.

И Кира направилась к ближайшему салону связи. Там она озвучила продавцу свои требования к новому аппарату. К счастью, продавец оказался толковым юношей.

– Вот, смартфон нового поколения, с сенсорным экраном…

Сенсорный экран оказался для Киры в диковинку. То есть все вокруг давно такими пользовались, и Тим давно хотел подарить Кире нечто подобное взамен устаревшего аппарата, но Кира противилась. Во-первых, нечего захламлять природу, меняя модели и выбрасывая старые (экологическое мышление в противовес потребительской психологии), во-вторых, боялась не освоить эту «пальчиковую» технологию.

Но деваться некуда. Сейчас приперло, надо срочно купить. Конечно, и в Светлорецке есть салоны связи, а вот выбор в них? Да и зачем тратить время на покупку, ведь всего два дня с хвостиком на визит к родным…

Зазвонил телефон – тот, свой, старый. На экране – имя жениха.

– Наконец-то… Ты где?

– Тим, я в салоне связи…

– Кира, я тут бегаю по всей площади, ищу… Промок уже весь до нитки!

– Ты забыл зонтик?

– Какой еще зонтик, скоро отправление… Кира, ты меня убиваешь! – Короткие гудки. Кажется, Тим был в бешенстве.

Кира нажала на кнопку отбоя, повернулась:

– Ладно, беру вот этот смартфон… телефон… Как его? Впрочем, какая разница, как называется. Только быстрее, пожалуйста.

Пока продавец оформлял покупку, Кира нетерпеливо постукивала каблуком по кафельному полу. А правда, не ерундой ли она занимается, нужен ли ей этот навороченный гаджет, да еще столь срочно, и вообще…

Слегка ныла правая рука. Как всегда, в непогоду, давала знать о себе старая травма. Противное ощущение, и ведь никак не избавиться от него. Доктор сказал, что это на всю жизнь. Функции более-менее сохранены, а вот ныть периодически будет…

– Вот, пожалуйста, здесь распишитесь. Так. Чек кладу сюда. Спасибо за покупку! – наконец скороговоркой произнес продавец.

– Спасибо вам… – Кира подхватила пакет правой рукой, а другой покатила за собой чемодан на колесиках.

На улице – совсем ночь, и дождь хлестал уже вовсю. Девушка судорожно раскрыла зонтик. Сквозь струи воды причудливо переливались огни рекламы, свет от фонарей. Мимо бежали люди – кто под зонтом, кто прикрыв голову курткой, шуршали и стучали по плитке колесики чемоданов, кто-то ругался матом… Сернистый дымок сигарет (запретили же в общественных местах курить!!!) и теплые, настоянные на железнодорожной гари и выпеченных только что слойках запахи смешивались в одно тошнотворное вокзальное амбре и навязчиво лезли в нос.

– Кира! – наперерез бросился Тим с рюкзаком за плечами. – Тут этих салонов связи…

– Я же тебе сказала, жди меня на перроне!

– Интересное дело! А вдруг… Сейчас ночь, ты одна, это вокзал вообще-то.

– А что со мной случится, Тим? Не надо меня все время опекать, я не идиотка… Да ты весь мокрый!

В самом деле – жених промок насквозь, бегая по площади и ища Киру. Рубашка прилипла к телу и потемнела, с брючин текла струйками вода, пряди волос прилипли ко лбу и казались темными, почти черными. Тим – который «рыжий-рыжий-конопатый!» – и на себя не был похож в этот момент.

– Иди под зонт, ты простудишься!

– Какой зонт, он меня уже не спасет! Бежим. Дай чемодан…

– Тим, я сама.

– Дай чемодан, я сказал! – Он почти вырвал из ее рук чемодан на колесиках и побежал, Кира – за ним, вытянув вперед руку с зонтиком. – Что ты забыла в этом салоне связи… Пять минут до отправления!

– Тим, да не беги так…

Они успели. Прыгнули в вагон, проводница заглянула в билеты, кивнула, и только потом вагон дернулся, поезд тронулся с места.

– Тим, с тебя вода льет.

– А что я могу сделать? – огрызнулся он через плечо, идя вдоль ряда купе по коридору. – Ты сама виновата, не хрена было не пойми где бегать.

– Я тебе сказала ждать меня на перроне… – плачущим голосом произнесла Кира и замолчала. С Тимом бесполезно спорить – он упрямец каких еще поискать.

Нашли свое купе, свободное – только они в нем.

– Тим, скорее переоденься!

– Да погоди ты, дай я этот чемодан уберу, он под ногами… Кира! Ты обалдела?! Мы же на два дня едем, а у тебя вещей килограмм пятнадцать…

– Это все нужное.

Они толкались в купе, мешая друг другу, потом жених вспомнил, что ему надо что-то узнать у проводницы, и убежал. Вернувшись, вышел в коридор, встал у открытого окна.

– Ты простудишься.

– Ой, вот не надо… Мне жарко, Кира, мне дышать нечем! – опять огрызнулся через плечо Тим.

Тиму всегда было жарко. Высокий, плотный, мощный, с тяжелой, широкой костью – не финансовый аналитик, а каменотес какой-то.

Кира упала на сиденье, уперлась виском в стену, закрыла глаза.

Минут через десять Тим сел рядом, взял за руку:

– Кирчу́, ты обиделась? – Он называл иногда ее «Кирчу», с ударением на последней букве, ласково.

– Нет.

– Я же вижу, – Тим поцеловал ее руку, потом притянул девушку к себе, обнял. Он все время обнимал ее, тискал, трогал, щупал, тормошил. Не выпускал из рук, словно любимую игрушку. Это временами раздражало Киру – когда хотелось отстраниться, полежать или посидеть спокойно…

– Тим, переоденься, – вяло прошептала Кира. – От тебя псиной пахнет.

– От меня?! – поразился он и принялся себя обнюхивать.

– Тим! Тим, я устала…

– От меня правда псиной пахнет? – не унимался Тим. – Ты серьезно или я тебе настолько противен? А если бы я тебе такое сказал? Ты бы меня с г…ном съела, ты бы мне сто лет это припоминала!

Жених, при всей своей интеллигентности и двух высших образованиях, позволял себе иногда крепкие словечки.

– Ти-им…

Он выбежал из купе, потом Кира услышала его голос из коридора – обсуждал с кем-то из попутчиков дорожное сообщение в Москве.

Вернулся с уже высохшими волосами, забыв о ссоре, спросил как ни в чем не бывало:

– Чаю хочешь? Ты голодная?

– Чаю.

Замер, глядя на Киру «особенными» глазами, захлопнул за собой дверь купе и тоже «особенным» голосом произнес:

– А мы тут одни, между прочим. А ты, между прочим, моя законная невеста.

– Только не здесь, – яростным шепотом отозвалась Кира.

Лицо у Тима, вернее – Тимофея Обозова – тоже никоим образом не напоминало о его образовании, успешности, уме и прочих достоинствах. Это было лицо каменотеса. Грузчика. Ирландского рабочего, распивающего пиво в портовом пабе.

Рыжий. Веснушки. Черты лица грубые и смешные одновременно. Тим очень напоминал актера, сыгравшего в детстве друга Гарри Поттера, как его там… Ах, уже не вспомнить. Иногда, в определенном освещении, при определенных ракурсах, в определенном настроении, Тим казался очень интересным, красивым даже. Но это иногда.

Наверное, родня, когда увидит его, обалдеет. И кто-нибудь из тетушек прошепчет Кире на ухо: «Кир, а ты что, лучше себе не могла найти?»

Обозов. Ох. Нет, фамилию она менять отказалась, когда подавали заявление в ЗАГСе. Только Гартунг. Между прочим, такая фамилия была в замужестве у дочери Пушкина. Хорошая, звучная фамилия, корни немецкие. Hartung. Hart – «отважный, смелый, сильный». А то Обозова…

Нет-нет, с ее профессией нельзя фамилию менять.

– Ладно, пойду насчет чая узнаю. Постелить тебе?

– Нет, я сама.

После чая Тим завалился спать на верхнюю полку, и заснул он, как всегда, мгновенно. К этой его особенности Кира за много лет совместного проживания так и не смогла привыкнуть. Вот человек этот Тим – стоит ему только голову на подушку положить, как засыпает мгновенно, и днем может поспать – ляжет и отрубится. У Киры так не получалось. Ночами долго лежала, придавленная мыслями, сомнениями, звуками музыки, ощущениями… Тим уже двадцатый сон видел, а она, измученная, только в дрему начинала погружаться. А днем вообще спать не могла, сколько ни пробовала.

В поезде Кира и не надеялась даже уснуть. Просто лежала, закрыв глаза.

Вдруг страх и отчаяние накатили. Боже мой, что она делает, зачем?.. Нет, она не про замужество, нет. Поездка эта дурацкая! Зачем ехать в город детства, в котором не была давно, к родственникам этим… Ну да, у отца юбилей – пятьдесят лет. И скоро свадьба у Тима с Кирой – вроде как надо наконец познакомить жениха с родителями. Но, опять же, зачем?! Десять лет они Тима не знали, и что…

Бред, глупости эта поездка. У матери полгода назад тот же юбилей был (мать на полгода старше отца) – так Кира лишь телефонным звонком ограничилась. И сейчас бы тоже позвонила, дежурно отца поздравила, и все. И на свадьбу свою, в Москве, она никого приглашать не собиралась, сразу всех друзей и родственников оповестила – да, они с Тимом распишутся официально, после десяти лет сожительства, но торжества никакого не будет, и не надейтесь. Ей не до того, осенью премьера.

Вообще это очень удобно – свалить все на премьеру, отгородиться ею, словно забором – чтобы не лезли, чтобы не видеть никого.

И рука ноет ко всему прочему…

Кира постаралась сдержать стон, села. Включила ночник в изголовье, нашла коробку с новым телефоном, принялась читать инструкцию.

Утро.

– …Кирчу-уу-ууу! – Тим, свесив голову, смотрел на Киру сверху вниз. – Двенадцатый час, между прочим.

– Ты сволочь, – плачущим голосом произнесла Кира и дернула ногой. – Зачем ты меня разбудил?

– А я тебе говорил, надо было лететь, а не на поезде тащиться!

– На самолете неудобно, там на перекладных от аэропорта то же время добираться, от областного центра до Светлорецка. То же время выйдет. А так, на поезде, хоть дергаться не надо… Едешь себе и едешь!

Тим слез, своими сильными руками приподнял Киру, обнял:

– Кирчу, твой отец меня не побьет?

– За что? – вздрогнула Кира.

– Ну как, я увожу из семьи его старшую дочь.

– Нужна я… У них с матерью еще есть Гелька.

– Гелька, да. Ангелина. Точно! – Тим аккуратно отстранил Киру, и, словно вспомнив что-то, схватил свой рюкзак, заглянул внутрь. – Уф… Не забыл. Конфеты теще, коньяк тестю. А Геля мне кто будет? Впрочем, не важно. Куклу ей тоже взял. Твой отец как к коньяку?

– Иногда благосклонно, – подумав, осторожно произнесла Кира. – Но в нерабочее время. Он же полицейский. Пенсионер, но работает.

– Вот повезло полицейским, так рано на пенсию выходят… А мама кем работает?

– Мама не работает, я же тебе говорила. Она всю жизнь домохозяйка.

– Повезло. Молодец у тебя папаша. А Геле сколько, я забыл?

– Одиннадцать.

В купе постучали, дверь с шумом раздвинулась, и к ним заглянул пожилой, крепкий мужичок:

– Доброе утро, не помешаю? Пал Палыч я… До Светлорецка.

– И мы до Светлорецка, – представившись, сказал Тим.

– Что, правда? В гости или по делам?

– Да вот, к родне едем…

– К родне? Это к кому? Я вроде всех в нашем городишке знаю…

– К Гартунгам, – отозвалась Кира неохотно.

– К кому? Гартунгам? Стоп-стоп-стоп… Так вы Игоря Петровича дочь? – поразился попутчик, садясь на лавку напротив. – Я прямо сразу почувствовал – лицо какое знакомое… Один в один как у супруги его, Ольги Витальевны! И младшая доча – ее копия, только в очках… Надо же, поразительное семейное сходство! А я на автобазе, кладовщиком… К другу ездил, вот домой возвращаюсь. Ну как я Игоря Петровича не знаю, знаю, конечно! Орел. Майор. Майор Вихрь! Герой, о котором легенды слагают!

– Легенды? – переспросил Тим.

– О да, легенды! Это поразительный человек, удивительной храбрости! – соловьем разливался попутчик – человек, видимо, очень болтливый и склонный к излишней экзальтации. От таких людей у окружающих всегда голова болит. – Всю местную мафию разогнал. На операции сам ездит, первым в бой бросается… Я сам своими глазами видел. У наших соседей племянник вернулся из мест не столь отдаленных. И устроил дома притон. И вот однажды…

Кира постаралась отвлечься, хотя навязчивый голос собеседника, журча, вливался прямо в уши. А Тим слушал с интересом, вопросы задавал.

…Из Светлорецка Кира уехала в шестнадцать лет, как только паспорт получила, одновременно с окончанием школы. Маленький городишко на краю света, где никаких перспектив, где всегда одно и то же… Сонная лощина какая-то. Поступила в Москве в Консерваторию, где изучала основы композиции… Хотя собиралась изначально пианисткой стать, все детство из музыкальной школы не вылезала. Только в последний момент передумала (вернее – пришлось передумать), в композиторы решила податься. Удивительно, но конкурс небольшим оказался, Киру взяли, да еще хвалили больше других на вступительных, как особо одаренную.

Жила в общежитии, днем училась, вечерами официанткой подрабатывала. И училась Кира легко, словно не всерьез, удивлялась даже, отчего ее сокурсникам знания тяжело даются. Задания по композиции выполняла, почти не думая. Словно все эти знания уже кто-то давно вложил в ее голову, осталось только вспомнить. И музыка в ней была тоже давно, она лилась сама по себе, откуда-то из середины груди, где солнечное сплетение.

Когда ей было лет двадцать, Кира познакомилась в кафе, где работала, с Тимофеем Обозовым.

Тим на семь лет старше был, сразу Киру к себе жить позвал, попросил с работы уйти. Матери Тима Кира не понравилась – приезжая, официанткой работает. («Не работает, а подрабатывает! – втолковывал маман Тим. – Кира собирается композитором стать, пишет музыку. Она творческий человек, она гений, это я, я ей не ровня, мама!») Но мать Тима – очень упрямая женщина, Киру так и не приняла. До сих пор считает Киру хищницей и наглой приезжей.

Тим первое время снимал квартиру, потом купил свою, двухкомнатную, хорошую, недалеко от Садового, и Киру там прописал, и ничего не жалел. Хотя, возможно, он назло матери Киру у себя прописал, ведь тоже упрямый, если уж хочет кому что доказать, так из кожи вылезет… Тим преподавал в самом престижном экономическом вузе Москвы, занимался финансовой аналитикой, писал книги и статьи – анализировал рынок ценных бумаг, давал рекомендации финансистам… Статьи, кстати, Тим писал постоянно, все свободное время, финансовые газеты и еженедельники буквально рвали его на части.

Они были разные – и внешне, и внутренне, Тим и Кира. И занимались разным, и взгляды на жизнь у них тоже оказались разными, порой диаметрально противоположными. Но жили вместе долго уже и как будто притерлись даже – если Тим решил уж сделать предложение, а Кира – согласилась на него.

Тим в последнее время боялся еще, что Кира может уйти. Что ее увести могут, после премьеры в Новом.

Да, про Новый.

Новый театр придумали, создали как альтернативу Главному театру страны. Был Главный, в центре столицы, а теперь вот еще Новый появился, неподалеку от Фрунзенской набережной! Когда само здание Нового построили, отделку закончили – учредили конкурс. Решили сформировать совершенно новый репертуар. (Да, в Главном театре страны тоже совершенно новые постановки случались, порой весьма скандальные, но в Новом – принципиально решили от всего скандального отказаться. Пусть новое, но без откровенных провокаций, без душка разложения, без этой «благородной плесени», потакающей пресыщенному вкусу.)

Кира прошла конкурс – и теперь на ее музыку собирались поставить балет. Нашелся хореограф, тоже из молодых да ранних, артисты, режиссер-постановщик… Все очень серьезно, и очень много ожиданий. В Москве, да и в стране говорили о том, что Главный театр страны погряз в интригах, сплетнях, выяснении отношений, что искусством там не занимаются, да и от самого легендарного здания после ремонта почти ничего не осталось, нет ни ауры, ни атмосферы… Напрямую в средствах массовой информации, конечно, не утверждалось, что Новый театр призван заменить прежний, Главный театр страны, но некоторые любители искусства расценивали ситуацию однозначно и твердили злорадно – король умер, да здравствует король!

Молодые, талантливые танцовщики рвались в Новый театр, да и заслуженных артистов оказалось немало – из тех, у кого карьера в Главном театре страны по каким-либо причинам не складывалась.

Оперы, балеты – все в Новом новое, сенсационное, яркое (вернее, предполагалось устроителями, что именно такое впечатление возникнет у публики). Сразу несколько премьер было назначено на осень, и балет на Кирину музыку в том числе.

Хотя, конечно, приверженцы классики твердили, что проект провалится, что нечего велосипед изобретать, что лучше «Щелкунчика», «Садко», «Жизели», «Лебединого озера», «Хованщины», «Князя Игоря» и иже с ними придумать невозможно.

Словом, это была борьба крайностей. Одни прочили Новому театру провал, другие – грандиозное будущее и связывали с его открытием новую эпоху в искусстве.

Вот так Кира оказалась в центре бушующих страстей. Либо она сверкнет, прославится, либо премьера балета на ее музыку провалится… Конечно, все это грозит не ей одной, ведь их целая команда создателей балета. И, кстати, о композиторе, о Кире, вспоминали меньше, больше говорили о хореографии, о мастерстве артистов, о декорациях… Это как хороший фильм – чаще вспоминают режиссера и актеров, исполняющих главные роли, чем сценариста, придумавшего саму историю, над которой должны плакать или смеяться зрители.

Но тем не менее будущее Киры зависело от премьеры в Новом.

И это еще добавляло мандража, заставляло нервничать и переживать. Тим, с одной стороны, поддерживал Киру, верил в ее успех, с другой стороны – жених как будто считал работу Киры несерьезной. Баловством. Развлечением для милой, хорошенькой женщины. Ну, провалится премьера – так чего уж, не страшно. Подумаешь! Кира же не перестанет быть композитором, сочинять музыку.

Тим вообще воспринимал Киру как куклу. Сам покупал ей одежду, сумочки, искал ей туфельки в командировках (тридцать четвертый размер, пойди найди приличные женские туфли!). Дарил украшения. Засыпал советами по поводу макияжа, прически, цвета волос…

Да, он относился к ней нежно, трепетно, рыцарски. Всегда хотел, всегда обожал, всегда оберегал. Не жалел ничего, что в наше прагматичное время случается достаточно редко. Предложение вон сделал…

Но, боже мой, он словно не понимал Киру до конца, не догадывался, что она на самом деле – другая, не такая розовая Барби, как он себе вообразил!

…Попутчик болтал, Тим с интересом его слушал.

Тим – странный. С одними и разговаривать не хотел, и не с самыми последними людьми, с другими – вот как с этим простецким дядькой – болтал охотно и легко. Хотя чего тут удивительного? Сейчас у Тима появилась возможность побольше узнать о семье своей невесты. Ведь Кира не рвалась рассказывать о своем прошлом. Да и зачем Тиму знать о ее родителях, о том, какие они, ведь все равно больше не увидятся?.. Нет, может, и встретятся когда, но ненадолго. Если как-нибудь проездом. Нет никакого смысла рассказывать о том, что было и прошло и с чем будущая жизнь никак не связана.

…Ранним вечером Тим и Кира сошли с поезда.

Попутчик, кладовщик Пал Палыч, многословно попрощался и тут же убежал.

Поезд, постояв еще полторы минуты, покатил дальше, на другой конец России. Вглубь? Нет, там, далеко, еще почти неделя езды на поезде, находился другой край. А самая глубь находилась, по представлениям Киры, именно тут. Вот как морской берег. Прошелся чуть по мелководью, и бух – обрыв, ногами дно не достать, и только умеющий плавать сможет выбраться из пучины. Словом, чтобы утонуть, не обязательно на середину моря заплывать.

Кира огляделась – все вокруг знакомое и чужое одновременно…

– А воздух! Какой тут воздух! – воскликнул Тим, задышал энергично, всей грудью. – Я и забыл, что где-то есть свежий, чистый воздух… Светлорецк? Тут и река еще есть?

– Есть, течет неподалеку от города… В честь нее и назвали. Река Светлая. Кстати, и на Байкале протекает река с таким же названием.

– Да? Не знал. Но воздух…

Воздух и в самом деле казался сладковатым, нежным, теплым – хоть пей его как парное молоко. Он еще, ко всему прочему, морем пах (вот она, цепочка ассоциаций!), хотя моря тут никакого не было и в помине, одни непроходимые леса вокруг.

Кира едва не заплакала от внезапно нахлынувших чувств.

Она и не думала, что еще когда-нибудь вернется сюда. Зачем?! Глупый вопрос, который преследовал ее все последнее время.

Ведь здесь, насколько она знала (с матерью же иногда говорили по телефону, обсуждали местные новости), все еще жил Сергей. Ее первая – девичья, школьная, невинная поначалу и запретная в конце – любовь.

Кира не считала свой первый роман важным и особенным. Было и было, у кого нет подобных воспоминаний… Было и прошло. Хуже другое – она никогда не забывала о Сергее. Юноша-одноклассник всегда находился в ее подсознании и, едва только находился повод, выскакивал оттуда, словно чертик из табакерки.

Кира прекрасно понимала, что дважды войти в одну реку нельзя, что у них с Сергеем, возможно, и не получилось бы крепких отношений, что эти воспоминания – суть незавершенный гештальт.

И все же хорошо, что они с Тимом прибыли лишь на два дня. Пусть городок небольшой, но вряд ли за два дня можно нос к носу случайно столкнуться со своей первой любовью и получить ворох ненужных впечатлений, от которых будет щемить сердце.

Насколько знала Кира, Сергей был одно время женат, у него родился сын, но сейчас бывший одноклассник находился в разводе. А занимался Сергей Крестовский (вот фамилия, которая тоже звучит!) ковкой оружия. И очень неплохо, даже по московским меркам, зарабатывал. Это важный момент (хотя Кира, как уже упоминалось, никогда меркантильностью не отличалась). Просто данное обстоятельство говорило о том, что Сергей не спился, не опустился подобно части мужчин, живущих в провинции, без возможности сделать карьеру. И в самом занятии, древнем и благородном, сказочном – ну как же, ковка кинжалов! – заключалась доля романтизма.

– Кирчу-у! Я тебе кричу, кричу… О чем задумалась? Куда идти-то?

– Прямо. Там автобус. Три остановки до дома. Или на такси. Пешком минут двадцать-тридцать. Как тебе удобнее.

– Кира, ну какой автобус, какой пешком… – Тим от возмущения закашлялся, побежал вперед, туда, где в ряд стояло несколько автомобилей, в основном отечественного производства, и водители возле них. – Алло, шеф! Кхе-кхе, тьфу ты… Довезешь нас?

* * *

Тимофей влюбился в нее с первого взгляда, как только увидел, как только услышал ее голос. Кира – мало того что прехорошенькая, да еще голосок у нее, как у ангела, – негромкий, но отчетливый, очень приятного тембра, женственный. Не писклявый, но и не мурлычущий, не развязно-игривый, но и не отстраненный… Невозможно описать, но слушал бы и слушал. В ее голос он и влюбился.

Первая ее фраза – «что заказывать будете?» – прозвучала небесной музыкой. Он поднял глаза и окончательно потерял свое сердце…

Официантка. Гм. Тимофей, к тому времени уже широко известный в узких финансовых кругах как аналитик и прогнозист, сразу неполиткорректно подумал: «Работу эту халдейскую я ее бросить заставлю. Будет жить у меня. В институт сдам. А больше ничего и не надо…»

Но Тимофей ошибался. Кира, словно легендарная русская игрушка, матрешка, хранила в себе множество тайн. И была вовсе не такой, какой казалась. Девушка-сюрприз. Вот хотя бы насчет профессии и образования…

Мать Тимофея Киру сразу невзлюбила. Ну это понятно, материнская ревность. Называла Киру корыстной приезжей, подозревала, что Кира все врет («Ну не может эта дурочка в Консерватории учиться, она про нее придумала!»), считала развратной соблазнительницей.

Это Кира-то – развратная соблазнительница! Смешно. Кира, с ее аскетизмом в быту, равнодушием к еде, одежде, вещам… Тимофей чуть не силой заставлял ее переодеваться. Чтобы платья, туфельки, а не эти дурацкие кеды с джинсами.

Со своими пусть не очень густыми, но приятного оттенка темного шоколада шелковистыми волосами Кира до встречи с Тимофеем не заморачивалась – просто на затылке собирала в «хвост», из которого вечно пряди выбивались. Хотя прически и укладки ей так шли, невероятно!

Тимофей не просто любил Киру, он ее обожал. Баловал. Детей Тимофей не хотел – Кира была его ребенком.

Но эти ее вечные тайны… Вот как он удивился в первый раз, когда узнал, что Кира учится на отделении композиции, а официантка – это только видимость, подработка…

Кира мало о чем рассказывала, а прошлое ее было для Тимофея закрытым. А он хотел бы знать! Ведь это его Кира, только его, его абсолютная собственность, и даже ее мысли и сны, и ее прошлое – тоже должны принадлежать ему.

Наконец подвернулся удобный случай – поездка на родину Киры. Он здесь – значит, теперь и прошлое невесты перестанет быть тайной.

…Узкая улочка, высокие заборы, за которыми прятались одно-двухэтажные частные дома.

– Здесь остановите, – сказала Кира таксисту.

Тимофей расплатился. Вышли из авто, остановились перед калиткой в глухом заборе, крашенном в темно-зеленый цвет.

Кира стояла в замешательстве – маленькая, хрупкая, испуганная. Почему испуганная?

– Кирчу, что с тобой?

– Как-то не по себе… Столько лет тут не была, – она нажала наконец на кнопку звонка. Через пару минут дверь распахнулась.

– О, ребята. Привет! Заходи! – бодро скомандовал мужчина – наполовину седой, но с молодым еще, приятным, открытым, выразительным лицом. Он был невысокий, подтянутый, в спортивном костюме. Будущий тесть Игорь Петрович – сразу догадался Тимофей.

– Папа, здравствуй… Это Тим.

– Здравствуй, здравствуй, доча! – Тесть расцеловал Киру; энергично затряс руку, а затем и обнял Тимофея, словно уже близкого родственника. Эта энергичность, открытость очень расположили к себе Тимофея, и он сразу понял, что найдет в тесте союзника и, возможно, друга.

Дальше, во дворе, под садовыми деревьями стояли еще двое – женщина и девочка. Это были Ольга Витальевна, мать Киры, и Геля, младшая ее сестра. В самом деле, прав был попутчик: все эти три особы женского пола (мать, Кира и Геля) оказались точно под копирку сделанными. Удивительно похожими. Только Геля выглядела совсем ребенком, тощим, в очках, а будущая теща – уже в первых морщинках, с чуть смазанным контуром лица, да и сам цвет лица – желтый, болезненный – напоминал о возрасте.

И Геля, и теща смотрели испуганно, заискивающе, неуверенно, даже как-то жалко, что ли? Стеснялись чужого, наверное, в отличие от Игоря.

– Мама, Геля… Привет! – Кира, обнимая родительницу с сестрой, тоже выглядела как-то неуверенно.

Исходя из первого впечатления, Игорь – вообще настоящий мужик, Ольга – немного курица. Наверное, у Ольги с дочерью были трения, потому Кира и сбежала от родни в Москву. И это, кстати, весьма распространенный случай – когда мать с дочерью не находили общего языка, ссорились, мучились, тяготили друг друга. Ну, а о Геле можно и не думать – цыпленок еще. Вон как дико стесняется, даже от Киры шарахается.

…Сад у семейства Гартунг оказался чудесным. Очень большим. Плодовые деревья, кусты с ягодами, много самых разных цветов.

– Вон беседка, там скамеечки, мангал. Шашлыки делать на свежем воздухе… А вон банька. Попаримся-а!.. Там – мастерская моя, здесь гараж, – Игорь Петрович давал по дороге краткие пояснения.

«Какая красота! – восхитился Тимофей, шагая вслед за будущим тестем к дому. – Настоящий рай!»

Сам дом тоже приятно поразил Тимофея – двухэтажный, кирпичный, с деревянной резной лестницей. С простой, но удобной мебелью из цельного, покрытого лаком дерева.

А в большой комнате, служившей так называемой «залой», висели на стенах головы животных. Чучела.

– Я же охотник, – с улыбкой, открывающей явно свои, все еще белые, крепкие, ровные зубы, добродушно пояснил Игорь Петрович. – На охоту люблю ходить. И тебя бы взял, Тимофей. Жалко, что вы ненадолго, ребята. Через недельку мой день рождения, мы собираемся за город поехать… Место одно там есть. Оттуда и ходим на охоту, там все дела, удобно.

– Минутку, – опешил Тимофей и покосился на Киру, шагавшую в отдалении, вместе с матерью и сестрой. – Как день рождения через неделю? Кира сказала, что день рождения завтра…

– Все в порядке, парень! – подмигнул Игорь Петрович. – У меня аж два дня рождения. Фактический и официальный. Родился я в один день, а записали на другой. Мама моя не сразу в ЗАГС смогла пойти за свидетельством. А когда пошла, там, когда меня записывали, с датой маленько напутали. Бывает… Но исправлять потом не стали. Подумаешь, неделя разницы. Не год же! Поэтому я всегда два дня рождения отмечаю. Завтра с родней, в узком кругу, а через неделю уж со всеми гуляем, празднуем. А что, удобно!

– Ясненько… – засмеялся Тимофей – чем дальше, тем сильнее нравился ему тесть, мужик простой и открытый. – Повезло!

– А ты рыжий, смотрю… Ох, девки, бойтесь рыжих и косых!

Тимофей захохотал уже в голос, даже в легких закололо.

…Их с Кирой поселили на втором этаже в одной комнате, просторной, с минимумом мебели, но тоже очень уютной. Тимофей немного переживал до того, не хотелось бы проводить ночь без невесты… Десять лет он спал с Кирой в одной кровати. А вдруг родичи Киры решат соблюсти этикет, поселят их в разных местах?

Но нет, отец с матерью у Киры оказались людьми нормальными, без предрассудков.

Мать Киры, показывая Тимофею комнату, сказала, смущенно улыбаясь:

– Вот, здесь жить будете с Кирой. Как, ничего?

– Да все отлично, Ольга Витальевна!

– Если что, обращайтесь… – прошелестела будущая теща, потупив глаза и пятясь к двери. – Будьте как дома, деточки мои!

Кира с Тимофеем остались вдвоем.

– Слушай, вы с матерью – одно лицо. Только та старше, конечно, – выпалил Тимофей.

– Говорят, что, если хочешь узнать, как будет выглядеть твоя жена в старости, посмотри на ее мать, – усмехнулась Кира.

– Отлично будешь выглядеть! Мне повезло.

Чуть позже Ольга Витальевна позвала вниз, пить чай. Кира отказалась, сославшись на усталость, а Тимофей спустился, хотя тоже был измучен дорогой, даже голова болела – не сильно, но очень противно.

Посидел часок с тестем (Ольга Витальевна с Гелей тоже ненадолго задержались, ушли спать), выпили сладкого домашнего вина.

Кира уже дремала. Когда Тимофей поднялся, она сонным голосом недовольно попросила не шуметь и не тревожить ее.

– Вот всегда так… – раздраженно буркнул в ответ Тимофей и нырнул под одеяло. Подушка приятно пахла чем-то, какими-то лесными травами.

Все здесь казалось ему чудесным – и дом этот, и будущие родственники, вот если бы еще только голова не болела… Кстати, и Ольга Витальевна, если присмотреться, оказалась очень кроткой женщиной, вряд ли она притесняла Киру.

И чего Кира не вспоминала даже про своих предков? Нет, они созванивались, Кира и ее родители, и вроде как встречались: когда Тимофей был в командировке в Австрии, на пару дней в их с Кирой квартиру приезжала Ольга Витальевна с Гелей… Но не было любви какой-то, что ли, у Киры к ее родне. Кира всегда жила так, словно ее, этой родни, не существовало.

Может быть, Кира – холодная эгоистка?

«Боже мой, а ведь правда… – От неожиданности тело у Тимофея даже мурашками покрылось, его озноб прошиб. – Я дурак. Всегда все замечаю – что в жизни происходит, как другие люди между собой общаются; по работе тоже – как только где колебания в экономике… Но главного-то и не заметил! Вот что называется – сапожник без сапог! Десять лет не обращал внимания на то, как Кира практически игнорировала своих родителей. Своих родных, самых близких людей! Уехала отсюда в шестнадцать лет… Тринадцать лет дома не появлялась. И сейчас с великим трудом заставила себя приехать. А это ведь знак! Показатель того, какой она человек, как относится к тем, кто ее любит. Но если так, то и на меня ей наплевать. Я ведь, если подумать, чуть не облизываю ее всю, кожу живьем с себя готов содрать ради нее… А она? Она спокойно принимает дары мои (как материальные, так и нематериальные) и… как само собой разумеющееся! В ЗАГС еле затащил, спустя столько лет! Она хорошая, она мне верна, я точно знаю. Но она холодная. И больше того – ей и не надо ничего. Ужасно, когда женщины корыстны, но не менее ужасно, когда они просто позволяют рядом с собой жить. А Кира именно что позволяет… Она любит только свою музыку, а я, я живой человек, из плоти и крови, я задаром ей не нужен!»

– Кира. Кира, проснись! – вскочив, яростно зашипел Тимофей. – Скажи честно – ты меня любишь?!

Пауза. Но Кира не спала – темнота была наполнена чем-то, каким-то невидимым, неслышимым движением.

Наконец шепотом, тающим, прекрасным, нежным голосом, ответила:

– Тимочка, я люблю тебя. Только, пожалуйста, спи уже.

«О господи… Врет ведь!»

– Ты какая-то не такая.

– Тимочка… Завтра тяжелый день.

– Тяжелый? Дэ Рэ в узком кругу – вот что твой папа сказал.

– Ты просто не знаешь наш узкий круг. Это три мои тетки, их мужья, тоже числом три, кажется, и их дети…

– У твоего отца еще три сестры?

– Двоюродные. Не родные. Но как родные. У моего отца умерла мать, моя бабушка то есть… Ему тогда было четырнадцать лет. И его тогда взяла себе на воспитание сестра покойной матери, бабушка Маруся, у которой уже своих трое детей было.

– Ого, – Тимофей на некоторое время отвлекся. – Сколько родни! И ты их всех не видела все эти тринадцать лет?

– Да, – просто ответила Кира.

– И получается, ты даже не видела, как растет твоя родная сестра Ангелина?

– Да. Да, да, да.

* * *

Этой ночью Кира хотела спать и могла заснуть, она это чувствовала, а вот Тим – наоборот – пыхтел, потел, ворочался с боку на бок, приставал с глупыми вопросами и очень мешал Кире. Затих только под утро.

…Открыла глаза – за кружевными занавесками играли солнечные блики, покачивались ветви деревьев. Картина настолько умиротворяющая, что у Киры защемило сердце. Она тихонько выскользнула из постели, оделась, прислушалась у двери.

В доме было тихо. Ни голосов, ни других звуков. Постояв минут десять, Кира поняла, что никого нет.

Спустилась вниз, на первый этаж, огляделась.

Звериные мертвые морды на стенах, пронзительный блеск стеклянных глаз. Кира их и в детстве боялась, этих морд. И еще ей всегда казалось, что в «зале» чуть-чуть пахнет мертвечиной. Хотя, помнится, отец всегда хвастал, какой знатный таксидермист его приятель, Прохоров, кажется, делает свою работу тщательно, поделки ничуть не портятся от времени и выглядят прекрасно.

Отец и Киру пытался научить стрелять из ружья, но она так и не смогла никого убить. Это же ужасно – убить живое существо, пусть и не имеющее души, как человек. Отец, наверное, хотел мальчика, а у него родились две девочки…

– Доброе утро… – прошелестело рядом. Кира оглянулась – это Геля стояла за ее спиной.

– Привет! – с преувеличенной радостью произнесла Кира. – Как дела?

– Ничего, – опять шепотом сказала Геля. Девочка, видимо, и жаждала общаться со своей старшей сестрой, и стеснялась ужасно.

Не худая, а тощая, на грани дистрофии даже – вот как выглядела Геля. Пестрый сарафан болтался на ней, словно на вешалке. Волосы темные, убраны назад, в хвост. Очки в круглой оправе, некрасивые. «И кто ей такую оправу заказал? Безобразие…» – подумала Кира.

Тим вчера спросил: а правда ли, что она, Кира, даже не видела, как растет ее родная младшая сестренка? Правда. Хотя нет, помнится, несколько лет назад мама с Гелей были проездом в Москве, всего пару дней (Тим в то время отсутствовал). Кажется, Гелю надо было показать московскому светилу, врачу.

Геля родилась раньше срока, и от этого у девочки были проблемы со здоровьем – не смертельные, но неприятные. Кстати, и о рождении сестренки Кира узнала постфактум.

Ей тогда восемнадцать было.

Позвонила мама и странным, словно тающим, усталым голосом сказала, что у Киры родилась сестра. Ангелина.

– Ты родила?! – страшно поразилась Кира. Хотя чего тут удивительного – мать еще не старая была, получается, родила в сорок лет. Не такой уж поздний срок, по нынешним-то временам.

Кира не ревновала. И какой смысл ревновать, за тысячу-то километров друг от друга? Да и не нужна уже была Кире, взрослой девице, материнская ласка и забота на тот момент. Но…

Как это так, мама – родила еще одного ребенка? И, главное, не сказала раньше. Потом-то уже Кира узнала подробности – мама родила раньше срока, Геля не совсем здорова, мучается теми проблемами, которые выпадают на долю недоношенных деток…

– А ты замуж выходишь? – шепотом спросила Геля.

– Ага.

– А платье уже купила?

– Нет. Зачем?

– Как же без платья… – с ужасом прошептала Геля.

И что-то дрогнуло в душе у Киры. Она протянула руку и, улыбаясь, погладила Гелю по голове. «Да она милая девочка! Моя сестра. Моя сестра… А я ничего про нее не знаю. Она мне как чужая. Но она – моя сестра! И как с ней общаться-то, о чем говорить?»

– Покажи мне свою комнату, – подумав, попросила Кира.

– Пойдем, – Геля взяла Кирину ладонь своими тонкими, хрупкими (точно лапки у паучка!) пальцами и повела с собой.

Комната Гели – та же, в которой жила когда-то Кира. Но кровать другая, и письменный стол… Куклы в шкафу.

– Ты играешь в куклы?

– Да. Вот это Валя, это Лариса. А вот это Сюзанна…

– А учишься как?

Геля молча полезла в ранец, затем затопала к Кире. Они вместе сели на кровать. Кира принялась листать дневник.

– А что, очень хорошо. Практически одни пятерки. Ты молодец! Ты очень, очень большая молодец! – с гордостью произнесла Кира. А Геля даже покраснела от удовольствия. – Так, а это что? «Была невнимательна на уроке», – с притворной суровостью произнесла Кира (ну а как еще с детьми обращаться?). – Ай-ай-ай, кто-то ворон считал! – Она чуть придавила Геле кончик носа и засмеялась.

А Геля сначала испугалась, а потом засмеялась – тоже шепотом и счастливо.

Кира честно поиграла с младшей сестрой в куклы, потом они поговорили о Гелиной школе, потом Кира рассказала про Москву…

И, кажется, Геля оказалась очень привязчивой. Потому что сразу, почувствовав доброе к себе отношение, уже повисла на Кире. Смеялась, цеплялась за Киру своими «паучьими» лапками, с восторгом и восхищением смотрела в рот старшей сестре… И даже говорить стала в полной голос. Не шептала уже.

Одна из широких лямок сарафана сползла, и Кира увидела на плече Гели пятно. Обычный синяк. Словно кто-то схватил девочку железными пальцами, развернул к себе и спросил сурово: «Тебе написали замечание в дневник? Ты была невнимательна на уроке? Ты меня позоришь, значит, да?»

У Киры вмиг скрутило все внутренности, стало трудно дышать, словно ее ударили под дых. Мир, чудесный мир, в котором играли солнечные зайчики и умиротворяюще качали ветвями деревья на ветру, – этот мир вдруг рухнул, словно стеклянная мозаика, и разбился вдребезги.

– А это что? – шепотом спросила Кира, указав на синяк на плече у Гели.

Девочка покраснела, поправила лямку, пролепетала:

– Ничего. Упала на лестнице.

«Упала на лестнице», – эхом отозвалось в голове у Киры. Как все скучно, противно, неинтересно. Обычный день, никаких чудес. И вообще… Стоило ли так волноваться? Вполне возможно, что младшая сестренка действительно упала на лестнице. Дети – они ведь всегда бегают, падают, набивают синяки и шишки, иногда даже ломают что-нибудь. И ничего страшного и необычного в этом нет. Просто такова жизнь. Таковы все дети.

– Ладно, потом еще поболтаем. Мне пора, – отодвинув Гелю в сторону, устало сказала Кира.

Поднялась к себе, на второй этаж.

Тим уже проснулся. Сидел в кровати с ноутбуком на коленях – рыжий, лохматый, с малиново-розовыми щеками. Как и у всякого рыжеволосого, кожа у Тима была бледной, легко обгорала на солнце и краснела – вот как сейчас.

– Доброе утро… Ты весь горишь, – сказала Кира.

– Жарко, – буркнул Тим.

– Завтракать будешь?

– Не хочу. Ты иди. Мне надо статью дописать, дедлайн до двух.

– Почему ты не отказался? Ты же в отпуске!

– Кира, не говори ерунды. Надо значит надо.

Кира села в кресло и принялась исследовать новый телефон. Сфотографировала Тима, как тот, мрачный, лохматый, с этим малиновым румянцем, шустро лупил по клавишам ноутбука. Смешно! Сняла еще видеоролик.

– Тим, скажи что-нибудь.

– Отстань…

– Ти-им!

– Что за телефон ты выбрала? Мужской какой-то. Черный, грубый, абсолютно неженственный.

– Меня не интересовал дизайн. Главное, чтобы снимал качественно.

– Глупости. Можно было подобрать что-нибудь красивое, без ущерба качеству, – буркнул Тим. – И эти твои платья, как их…

– Платья-сафари, – Кира расправила на коленях подол. – Тренд сезона, между прочим.

– Дерюга это. Мешок. Гадость. Я столько красивых вещей тебе надарил, а ты…

– Получилось, – улыбнулась Кира. Нажала на воспроизведение. «Что за телефон ты выбрала? Мужской какой-то…» – раздалось из динамика.

Тим поморщился, покачал головой.

– Тим.

– Да?

– Тим, а если мы заберем Гелю к себе?

– В каком смысле? – Жених оторвал взгляд от экрана ноутбука, уставился с недоумением на Киру.

– Она такая худенькая. Больная. А в Москве врачи хорошие. У нее зрение не очень, у нее с опорно-двигательным аппаратом проблемы… Ты же видел, как она сутулится!

– А… Ну что ж. Это мысль. Можем взять ее к себе на время. Ее и маму твою. Покажем девочку специалистам.

– Ты не понял. Если мы возьмем Гелю к себе насовсем. Без мамы, без папы, без дядь и теть… Пусть девочка живет с нами. Как с родителями.

У Тима покраснели даже уши. Он буквально буравил Киру светло-карими «рысьими» глазами.

– Материнский инстинкт проснулся? – довольно бесцеремонно спросил он. – Понятненько. Давай лучше своего родим. Я не в восторге, но что ж с вами, женщинами, поделать.

– Ты не понял, – рассердилась Кира. – Я хочу для Гели лучшей жизни.

– Похвально. Ты меня радуешь. Знаешь, все-таки что-то человеческое в тебе есть. А то я вчера переживал, что ты никого не можешь полюбить… Но, милая моя, не поддавайся эйфории. Ты, считай, в первый раз осознала, что у тебя есть сестренка, у тебя проснулись чувства к ней. Только учти – наиграешься быстро, а девочку уже не выгонишь. Это как с приемными детьми – назад хода нет. И потом, – в голосе у Тима зазвучали металлические нотки, – у девочки есть родители. Твои отец и мать. Ты их мнением интересовалась? И еще. Никакие родственники, даже самые добрые и обеспеченные, не заменят ребенку родителей. И третье. Я против постоянного присутствия родни в доме. Можешь считать меня мизантропом. С восемнадцати лет живу один, чему очень рад. Ну, ты сама видела мою маму…

– А я? Как же ты со мной десять лет бок о бок существуешь?

– Ты – это ты. Больше мне никто не нужен.

– Прекрасный ответ. Исчерпывающий… – уныло произнесла Кира. – Но я пошутила. Что-то нашло на меня… Да, Геля славная девочка, но зачем она мне, правда…

* * *

…Первой пришла тетя Зина с дядей Толиком и сыновьями. Тетя Зина – самая старшая из трех сестер отца. Сейчас ей было пятьдесят шесть. Высокая. Широкая в талии и бедрах, фигурой напоминающая грушу. Ходила тетя Зина интересно – затылком вперед.

Да-да, именно затылком вперед. Зад далеко отставлен, голова – лицом чуть вниз, а затылок – стремится вперед, словно тот самый, мифический третий глаз открылся у тетки и им она пытается осмотреть дорогу перед собой.

Коротко стриженная, волосы крашены хной. Лицо смуглое, почерневшее от солнца. Короткие обтягивающие бриджи, кофточка со стразами. Пластиковые сандалии. Если бы не стразы, то можно было принять тетю Зину за типичную огородницу.

– А, Кирка приехала! – завопила тетка издалека, разглядывая Киру исподлобья, или, вернее, затылком. – Вспомнила об нас, столичная штучка… Ой, а это кто?! Рыжий какой! Весь в меня, парень, ты погляди! Как тебя… Тимофей? Тимофей, мы родственники с тобой, а?..

Тетя Зина, конечно, шутила, или ей казалось, что она шутит. Орала, смеялась, толкала локтями Киру и Тима, с трудом переносившего подобную хабалистость.

– Не любишь ты громкоголосых дам, ох не любишь! – поддразнила потом шепотом, на ушко, Кира жениха, эстета, московского сноба. Но Тим молчал, терпел.

Дядя Толик – тоже голосистый, смуглый, с наглым взглядом – известный бабник. О том, что он бабник, Кира забыла, но сейчас вспомнила, глядя в дяди-Толины круглые, бесстыдные глаза. Судя по всему, ничего не изменилось. Дядя Толик был все тем же ходоком, а тетя Зина все так же орала на мужа, на его многочисленных любовниц… Орала и терпела.

Сыновья тети Зины и дяди Толи, Петр и Павел, – высокие, мощные, молчаливые, посмеиваясь, стояли в стороне. Себе на уме молодые мужички.

Кира понимала, что не должна судить свою родню, думать о них уничижительно, но от грубости тети Зины ее сейчас корежило точно так же, как и в детстве.

– Кир, я слышала, ты теперь в шоу-бизнесе.

– Тетя Зина, ну что ты… Я композитор.

– Ёшкин-матрешкин… «Я композитор»! – передразнила тетка. – Слышь, Игорек, – обратилась она к отцу Киры. – Я всегда знала, что вы совсем мозги свихнете ребенку этой музыкальной школой. И вот смотри, что вышло…

– А что вышло? – преувеличенно спокойно спросил Тим.

– Да ты не слушай ее, – потянул Тима за локоть дядя Толик. – У бабы у самой совсем мозгов нет.

Петр и Павел переглянулись, улыбнулись краешком губ, снисходительно.

– Девчонки и мальчишки! – весело закричал отец, возившийся у мангала. – Садитесь за стол. Анатолий, Тимофей – командуйте там, открывайте вино. Сколько сейчас? Шесть? Да где же остальные гости…

Через минуту появилась средняя сестра отца – тетя Тоня. Под руку с лысым субтильным мужчиной. Мужчина шел вихляющей походкой; приклеенная улыбка, железные зубы. Позади этой пары – девочка-подросток. Анжела? Да, кажется, так звали дочь тети Тони. Когда Кира уезжала из родного города, Анжеле исполнился год. Но кто этот мужчина? Ах да, кажется, мама говорила, у Тони появился кавалер…

– Вон Тонька пришла, и сожитель ейный, Генка, – прокомментировала тетя Зина появление средней сестры. – Ты в курсе, Кир, с кем Тонька связалась? – Тетка чуть понизила голос. – Генка же из этих.

– Из кого?

– Господи, вот правду говорят, что все творческие люди как чокнутые… Сиделец он, сиделец! По одному виду понятно!

– Товарищ сидел в местах не столь отдаленных, – негромко подсказал Тим.

Кира посмотрела на Анжелу – кажется, девочка выглядела несчастной. И была явно не в восторге от Гены – судя по тому, как смотрела на него, на мать. Как опущены были ее плечи. Как сразу побежала к Геле, сидевшей на скамейке в другом конце двора.

– Здравствуй, Кира, – невнятным, бесцветным голосом произнесла новая гостья.

– Здравствуйте, тетя Тоня.

– Это Гена.

– Это Тимофей…

Тетя Тоня – баба-ягодка, сорок пять. Довольно-таки массивное туловище и длинные, тонкие ноги с узкими щиколотками. Черное платье. Чулки в сеточку, туфли на каблуках. Обесцвеченные бело-желтые кудри. Издалека тетя Тоня казалась относительно молодой и интересной, вблизи – пугала. Потому что вблизи угадывался ее возраст, который странно контрастировал с ее одеждой. Лицо, напоминающее маску, из-за обилия косметики. И самое главное – очки, в них – толстые стекла, для дальнозорких, увеличивающие. Из-за этих очков глаза у тети Тони казались огромными. Она словно смотрела на жизнь сквозь аквариум. Взгляд странный, плавающий, пугающий.

Тетя Тоня отличалась медлительностью и исключительной бестолковостью, была всегда спокойна и никогда не истерила, в отличие от своей старшей сестры, тети Зины. Тетя Тоня – не злая, но и не добрая. Никакая. Словно рыба.

О, точно, рыба! И, да, уточнение – она не сквозь аквариум на жизнь смотрела, она уже внутри него находилась, плавая в толще воды – почти не слыша, почти не видя, почти не понимая ничего того, что творится вокруг.

Вот такое, тоже не слишком доброе, было у Киры впечатление и от средней тетки.

– Шашлыком пахнет. Отличное мясо. Игорь Петрович кулинар. Мировой повар. Вообще мужчины – лучшие повара, – ни к кому конкретно не обращаясь, забубнил Гена доброжелательным голосом. – У нас в Магадане был повар. Щи из топора мог сделать. Как сейчас помню. Капуста и тушенка только были. А он щи сделал, приправ еще накидал. Мировой повар. Шашлыком пахнет. Отличное мясо. Я же говорю, мужчины – лучшие повара…

Гена бубнил и бубнил, словно его прорвало, повторяя по несколько раз отдельные фразы. Он говорил сам с собой. Постоянно, судя по всему. И в этом бесконечном, бессвязном потоке слов сквозило безумие. «Он сумасшедший, – брезгливо подумала Кира. – Сумасшедший, бывший уголовник к тому же. Господи, и как только тетя Тоня согласилась с ним встречаться? Как согласилась привести в дом, где ее дочь-подросток живет…»

Словом, впечатления от родных у Киры пока были не самые приятные.

Но она надеялась, что еще не все потеряно.

Скоро должны были прийти тетя Лида с мужем Виктором.

Впрочем, какая тетя Лида. Лида. Просто Лида. Всего лишь на девять лет старше Киры (сейчас Лиде – тридцать восемь). Красавица и умница, старшая подруга Киры в далекие года. И муж у Лиды – замечательный (мать рассказывала), единственное – в их семье не было детей. Ну и что, не все же рвутся стать родителями…

Тетя Лида появилась, когда все уже сели за стол в беседке, отец принес шашлыки.

– А вот и красава наша плывет… – наклонив голову затылком вперед, пробормотала тетя Зина. – Вечно опаздывает, никакого уважения.

Лида ничуть не изменилась за те тринадцать лет, что не видела любимую тетушку Кира.

Все такая же прекрасная. Роскошные волосы – золотые, вьющиеся, длинные (змееволосая!), тонкая талия, большая грудь. Нежный овал подбородка. Скульптурные ноздри. Безмятежные, огромные, блестящие глаза (волоокая!).

Лида увидела Киру, улыбнулась.

– Лида! – обрадовалась Кира, выскочила из-за стола, побежала тетке навстречу. В последний момент смутилась, но все равно не стала сдерживаться, изо всех сил обняла Лиду, расцеловала.

– Беглянка, – с упреком сказала Лида. – Сбежала и не появлялась.

– Так получилось…

– А это Виктор, муж мой, даже уж и не соображу, видела ты его когда или нет.

Хотя нет, Лида изменилась – чуть полнее стал овал лица, чуть тяжелее походка, сеточка морщин возле глаз. Да и волосы подкрашены – оттенок другой. Вероятно, седину прятала. Но, в сущности, изменения минимальны…

Виктор понравился Кире – спокойный вежливый мужчина с иконописным, строгим, красивым лицом. Словно персонаж из детских фильмов-сказок времен Александра Роу. Этакий положительный Иван-царевич. Виктор с Лидой безусловно выглядели парой.

Наконец все расселись за столом в беседке.

– Ну, я, как старшая, хочу поздравить нашего дорого братца, Игоря, с пятидесятилетием. Игоряша, желаю тебе счастья, здоровья, любви… – первой поднялась тетя Зина.

Звон бокалов, поздравления со всех сторон.

– Игорек, чтоб еще три раза по столько!

– Ой, три раза многовато. Двух хватит!

– Брателло, за тебя… – это Гена.

– Я тебе не брателло, но спасибо, – стальным голосом, отец. – Смотри у меня.

– Игорь, свет ты наш ясный… Чтоб в следующем году подполковника получил…

– А почему в следующем, а не в этом?..

– Шашлык, шашлык-то какой изумительный!

Еще череда тостов, разговоров ни о чем. Мать хлопотала, бегала вокруг стола, поднося закуски…

А потом все дружно повернулись к Кире.

Словно с самого начала ждали именно этого момента.

– Кира, детка. Ну кто же мог подумать. Такая худенькая была, слабенькая, невидненькая совсем. Это я не в обиду тебе говорю! И вот – композитор.

– Кира талант, – с улыбкой произнесла тетя Лида, слегка разрумянившаяся от вина. – Я всегда от нее чего-то подобного ждала. И, знаете, совсем не удивлена.

– И что, правду говорят, балет ставишь?

– Будет балет на музыку, которую я сочинила, – поправила Кира.

– И театр, говорят, специально для тебя построили?

– Нет, не для меня, для всех! – отбивалась Кира.

– А я слышала, что Главный театр собираются закрыть, а этот, Новый, – станет главным.

– Это слухи… Никто ничего закрывать не собирается.

– Нет, ну а что, правильно, – басом произнесла тетя Зина. – У них, в этом Главном, давно черт-те что творится. То уволят неугодных, то еще скандал какой, то ручки дверные разворуют, то канделябры. Были золотые, их своровали, привинтили пластмассовые. Я об этом в газете читала. А то еще моду взяли – кислотой всем неугодным в морду плескать!

– Все не так… – замахала руками Кира. – Театр – это не только дверные ручки. Это школа, это атмосфера, это…

– Ты их еще и защищаешь?! – вспылила тетя Зина. – По телевизору чуть не каждый день об ихних интригах. Тоже мне, деятели искусства! Позор, а не деятели. То порнографию в Интернет выложат, эти примы-балерины, зады свои голые, то еще что. И правильно новый театр придумали на замену старому. Может быть, дело получится.

– Глас народа! – со смешком поднял палец дядя Толя. – Ты слушай Зинку, Кира, она у нас лучше всех в искусстве разбирается. От телевизора не отлепишь. То танцы на Первом канале смотрит, то фигурное катание, то кто лучше песню споет…

– Ты лучше вот что скажи, Кира, – решительно вклинилась в разговор тетя Лида. – О чем балет? Как будет называться?

– «Красная Шапочка», – держа в руках шампур с мясом, меланхолично произнес Тим.

– Что?.. Правда?! – поразилась тетя Зина. – Серьезно?..

– А почему нет, – пожал плечами дядя Виктор. – Есть же балет «Щелкунчик» по сказке Гофмана. А «Лебединое озеро»?..

– «Щелкунчик» – мой любимый балет, – улыбаясь, заметила тетя Лида. – Даже не балет, а музыка… Она необыкновенная. Словно само счастье. Ах, Кира, милая, какими чудесными вещами ты занимаешься. И, знаете… – тетя Лида обвела всех глазами, – мне кажется, сюжет Красной Шапочки уникален, универсален. Его ведь не зря постоянно интерпретируют – то в кино, то в литературе…

– Училка… – вздохнула, махнув рукой тетя Зина. В самом деле, Лида работала учительницей в школе, преподавала русский язык и литературу.

– А напойте чего-нибудь, из избранного, – предложил, вполне искренне и любезно, сожитель тети Тони – Гена. – Напойте. Из избранного.

– Отстань от девчонки, брателло, – жестко произнес отец. Он явно с трудом выносил присутствие Гены за столом. И с улыбкой сказал, глядя на Киру: – Завидно вам всем, братцы, что старшая дочка у меня такая. Ну да сам ро́стил.

– За Игоря. За самого лучшего мужа и отца! – выпалила тетя Тоня, до того молчавшая.

На какое-то время Киру оставили в покое. Нет, она не обижалась, не злилась на свою родню, ее не коробили наивные вопросы, завуалированные шпильки… Дело в том, что она ожидала чего-то подобного. Поэтому не удивлялась ничему. Просто пережидала время. Завтра они с Тимом уедут отсюда.

…Лес. Дремучий лес, населенный множеством зверей. Хитрые лисы, забавные и пугливые зайцы. Нежные косули. Бестолковые и упрямые кабаны. Добродушный увалень медведь. Ночные совы. Юркие белки.

Волк!

Опасный, жестокий зверь. Хищник. Красивый хищник…

И весь этот дивный лесной народ кружится в пестром хороводе под музыку (у каждого из населяющих лес – своя мелодия). То минорную, то мажорную…

В лесу живет старушка. Милая пожилая женщина, находящаяся в гармонии с лесом, с природой, со зверями.

И вот однажды в гости к этой старушке отправляется ее внучка, юная особа. Кокетливая девчонка в городской шапочке красного цвета… Она не знает, что на лесной тропинке ей встретится Волк. Опасный хищник.

И только помощь отважного Лесника поможет Красной Шапочке избежать опасности.

В общем, сюжет балета – всем известный, единственное – никаких Дровосеков и тем более Охотников в нем задействовано не было. А был – Лесник. Спасал юную деву и противостоял Волку – воплощению звериной, злой сущности. Даже, как умудрились написать некоторые критики в предварительных рецензиях, – воплощению тоталитаризма. А Лесник якобы представлял демократические, гуманистические ценности. «И вы сами понимаете, на кого создатели балета намекают, на какие фигуры…» – шептались в кулуарах.

Ну, до тоталитаризма Кира, писавшая музыку, не додумалась. Впрочем, углядел кто тоталитаризм – да ради бога. Главное, чтобы музыка ложилась на душу.

Да, и другой важный момент. Предполагаемая премьера «Красной Шапочки» еще и потому ожидалась сенсационной, что в роли Волка должен был выступить известный танцор NN, до того блиставший в Главном театре страны и со скандалом изгнанный из него.

Роли других персонажей дали тоже пусть и перспективным, но молодым еще звездам, но этот скандально известный танцор NN…

Данное обстоятельство (что в балете задействован NN) подливало масла в огонь еще больше, давало повод говорить громче, что Новый театр – вовсе не альтернатива Главному театру, и не просто новый, очередной столичный театр – а именно что Новый главный театр.

Чем ближе была осень, тем сильнее Кира понимала, что скандал в обществе неизбежен. Да, Новый театр его создатели планировали изначально как театр, свободный от интриг, но само его открытие уже было провокацией. И балет «Красная Шапочка»… Что там режиссер-постановщик намудрил с намеками на власти предержащие?!.

– Кир, а Кир!

– А… что, тетя Зина?

– Ты прямо как не от мира сего. Я тебя спрашиваю – детей-то с мужем планируете?

– Зина, перестань, – с укоризной одернула тетя Лида старшую сестру. – О таких вещах не спрашивают.

– Не, ну а что… Они десять лет жили и вдруг надумали расписаться. То есть столько лет им пофиг было, что не расписаны, а тут опомнились! – вещала тетя Зина, уже слегка захмелевшая. – С чего это? А если Кира ребеночка ждет – уже в положении, значит?

Все опять с интересом посмотрели на Киру.

– Как только, так сразу всем вам скажем, – флегматично пообещал Тим, от выпитого вина в малиново-розовых пятнах (у него была аллергия на алкоголь, проявлявшаяся именно таким образом).

– Зина! – рассердилась тетя Лида.

– А ты молчи. Ты-то, ты-то что пустоцветом ходишь, молодая еще!

– Я попрошу… – Виктор, муж тети Лиды, начал медленно подниматься из-за стола, укоризненно хмурясь.

– Вить, не обращай на нее внимания!

– Да, Зин, сколько можно… Это день рождения твоего брата, неужели нельзя без скандала обойтись?..

К счастью, скандал, едва зародившись, тут же погас – появился Руслан Брагин, подполковник, начальник отдела, в котором служил отец Киры.

Кира хорошо, чуть не с младенчества, помнила Брагина… Спустя годы он изменился – заматерел, погрузнел, появился живот, взгляд свинцово-серых глаз стал пронзительным, жестким, тоже тяжелым. Только похожий на подкову шрам на его лбу – у кромки волос, справа – остался неизменным.

– Здравия желаю всем. Игорь, друг, прими мои поздравления… Это тебе сверточек, потом посмотришь.

– Руслан! Спасибо. Прошу к столу…

– Нет-нет-нет, я на минуту. Вот через неделю – да, вместе отпразднуем… – говорил Брагин тяжело, отрывисто, словно камни ворочал. – Дамы, всем привет. Зина, Тоня. Лида…

Показалось Кире или нет – но тетя Лида, увидев Брагина, помрачнела, отвернулась, едва кивнув.

И Кира, кстати, тоже недолюбливала, побаивалась Брагина – человека жесткого, решительного. Не человек даже он, а скала, о которую можно легко расшибиться, если вовремя не затормозить.

Раньше Брагин вообще не замечал Киры, девчонки тогда еще. Она надеялась, что и сейчас начальник отца, не заметив ее, уйдет.

Но нет, ошиблась.

– Игорь… Это твои молодые приехали?

– Да, вспомнили про старика… Тимофей, мой будущий зять, это Кира… Узнал? Ребята, это Руслан Эдуардович Брагин, мой сослуживец, друг, начальник.

– Кореш, собутыльник, союзник…

Мужчины захохотали, пожимая друг другу руки и хлопая по плечам.

– Кира Игоревна, очень рад встрече, – Брагин направился к Кире, взял ее за руку, отвел чуть в сторону от стола. – Кира Игоревна, надеюсь, будете с нами на охоте?

«Как интересно. Раньше меня в упор не видел, даже не здоровался. А тут так вежлив… Я была ребенком, он не считал меня за человека. А теперь я не ребенок… Да, есть люди, которые детей за людей не считают!»

– Нет, к сожалению. Завтра уезжаем, – покачала головой Кира.

– Всего на пару дней приехали? Ой, нехорошо… – Брагин попытался изобразить улыбку.

– Дела. У Тима работа, едва вырвался, и я тоже…

– Да. Я в курсе. Слышал. Композитор, балет, театр.

– Премьера скоро. Без меня никак, – подхватила Кира. Она лгала. Уж она-то, именно она, автор музыки, – сейчас не нужна была в Москве. Ее присутствия не требовалось. А зачем? Она только запустила этот механизм, написала музыку. Всё. Теперь над спектаклем работали артисты, балетмейстер, декораторы, оформители, костюмеры.

– Что ж… Понимаю, – серьезно, с уважением произнес Брагин. «Нет, он со мной сейчас разговаривает не потому, что я выросла и уже не ребенок… Он со мной разговаривает потому, что я стала, с его точки зрения, человеком. То есть добилась чего-то, не пустое место. Он делит окружающих на тех, с кем можно общаться, и тех, кто этого недостоин. Я должна быть польщена, гм…» – Но жалко. А то сходили бы всей компанией на охоту, с будущим супругом. На кабанчика. Тимофей Михайлович интересуется охотой?

– Нет, не замечала.

– Очень зря. Прекрасный отдых. Для настоящих мужчин. Кабан – он по своей опасности для человека – на втором месте после медведя. Ну и волки, само собой, у нас в лесах водятся… У нас много волков развелось, кстати.

– Волков? – вздрогнула Кира. Она, конечно, с детства знала, что в местных лесах много всякой разной живности водится, в том числе и волков. Но когда она писала музыку к своему балету, о том не думала. И только сейчас осознала, что сказка столь тесно связана с реальностью. И злой волк – он вот, где-то рядом, в лесу… Настоящий, живой, с шерстью и клыками!

– Да. Их отстрел сейчас разрешен – уж больно увеличилась популяция, жители местных деревень жалуются – иногда звери из леса выходят, даже сейчас, летом. На скот нападают.

– А на людей?

– Бог миловал. Но, конечно, если волков не отстреливать, то и до людей доберутся. Но, помимо волков и кабанов, и дичь, гусей-уток, пострелять можно… Охота – древнее занятие. Это – ритуал, это целая философия, можно сказать… А вам, поди, зверушек жалко? – Брагин наконец улыбнулся – одними губами. Взгляд его при этом оставался жестким, внимательным, от него не ускользал ни один нюанс в поведении Киры.

– Жалко, да… – растерявшись, согласилась она.

– Женщины! – всплеснув руками, опять изобразил улыбку Брагин. Его позвал отец – и Брагин отошел от Киры.

Поговорил с отцом, потом взял Тима под ручку, побеседовал и с ним, с большим уважением. Перебросился парой фраз с дядей Толиком, что-то сказал и дяде Вите. Остальных пропустил. Гену не заметил вообще, словно его не существовало. Да Гена и не лез на глаза грозному подполковнику, сидел, спрятавшись за тети-Тониной спиной, и почти не дышал, зная свое место. Затем Брагин направился в сторону тети Лиды, но та вдруг встала из-за стола, принялась помогать Кириной матери, ускользнув от общения с гостем.

Больше достойных собеседников Руслан Брагин для себя не нашел. Откланялся и исчез.

…Утром следующего дня Тим засел за очередную статью. Мрачный, опять малиново-румяный. Пожаловался на головную боль («Перебрали мы вчера… эх, вот за что не люблю вино!») и попросил Киру не мешать ему.

Кира спустилась на первый этаж, немного поиграла с Гелей. Потом появилась мать и с застенчивой, робкой улыбкой сказала:

– Ну вот, как быстро время пролетело… Сегодня вечером уже на поезд пора.

– Приезжай еще! – пылко шепотом произнесла Геля и изо всех сил прижалась к Кириному плечу щекой.

– Обязательно.

– А когда? Скоро?

– Геля, детка, не будь такой навязчивой… – ласково упрекнула младшую дочь мать.

– Когда-нибудь приеду, – пообещала Кира. – Точнее сказать не могу.

Кира лгала. На самом деле она даже не думала о том, чтобы вновь заглянуть в родной дом. Ну, может быть, еще через несколько лет, когда у кого-нибудь из родни случится очередной юбилей. А так – ездить сюда скучно и тяжело. Мучительно даже. Что ж поделать – родное гнездо стало ей чужим…

Мать стола в дверях комнаты и с блаженной, бессмысленной улыбкой смотрела на дочерей, старшую и младшую, лепетала какие-то банальные глупости и не думала уходить.

Кире настолько невыносимо стало от ее присутствия, от виноватого голоса и вида матери, что она заявила:

– Пойду хоть город посмотрю напоследок.

– Я с тобой! – тут же вызвалась Геля.

– Нет-нет, я быстро по улицам пробегусь и обратно… У меня свои воспоминания.

– Да-да, свои воспоминания… – эхом отозвалась мать. – Геля, не мешай Кирочке.

…Улица с высокими заборами, за которыми прятались соседние дома. Кто там жил? Кира не помнила. Когда у всех такие высокие заборы, глухие стены – вряд ли запомнишь.

Нет, конечно, соседи общались между собой, изредка выходили на общие собрания (когда, например, решался вопрос с уличным освещением), знали, кто где, как зовут, в лицо, но – никакой открытости, жизни нараспашку. Это все-таки не деревня, а город, пусть и небольшой.

Дети встречались на улице, бежали в ближайший парк – там играли. В гости иногда ходили, но Кира – нет, к себе ей звать было запрещено и к другим ходить не разрешали. Все очень строго, чтобы не прослыть навязчивой, да и чтобы о родном доме не пошли сплетни… Отец же Киры – полицейский (вернее, тогда – еще милиционер), человек серьезной профессии, нечего дома вокзал устраивать.

Поворот, еще улица, проспект с липами.

Липы цвели, и от их запаха у Киры запершило в горле. Она остановилась в скверике, что неподалеку от бывшей школы, огляделась. Кажется, тут ничего не изменилось.

Старинные одноэтажные дома. Тихо, тепло. Солнце, ни ветерка. И эти липы, какой от них запах! Всего пара прохожих-то… И всего одна машина – черный внедорожник, припаркована напротив.

Школа стоит пустая, занятия в ней кончились. Поэтому тут так тихо. И в городе никто не знает, что приехала она, Кира.

А зачем кому-то знать? Подруг в детстве у Киры почти не было… А те, что появлялись, – не подруги даже, а приятельницы – на то время, пока перемена в школе длится, поболтать о пустяках. Кире не до дружбы было, она все свое свободное время занималась музыкой.

Дойти, что ли, до музыкальной школы? А смысл? Любимая учительница – та, что готовила Киру к карьере пианистки, – умерла давно. Смысла нет.

Так и стояла Кира под липами, смотрела на свою старую школу.

* * *

Ее нигде не получалось найти – ни в «Одноклассниках», ни в других социальных сетях.

Она и раньше одиночкой по жизни шла, и когда выросла – такой же осталась.

А Сергей мечтал еще раз увидеть Киру. Она сколько лет не выходила у него из головы… По-хорошему, надо было поехать в Москву, найти ее. Но сначала Сергей служил в армии, а потом, когда вернулся, через знакомых, связанных с ее семьей, узнал – Кира нашла себе москвича, с ним теперь живет в гражданском браке.

От злости на Киру (хотя она не обещала его из армии ждать, она вообще ничего не обещала) Сергей сошелся с Ксенией, потом Ксения забеременела… неожиданно, как водится. Пришлось жениться. И вроде как смысла совсем уже нет искать Киру, мечтать о ней.

Родной дядя Сергея занимался ковкой оружия, он племянника в напарники взял. Потом дядя умер (одинокий, бездетный), и дело перешло Сергею. Ну, и клиенты, само собой, и все связи…

Работы – выше крыши, не до романтизма. Сергей работал сутками у себя в кузнице, о Кире первое время вспоминал редко. А тут еще семья, сын родился… Но с женой не очень получилось. Ксения оказалась придирчивой, нервной, обижалась чуть что. Злилась, ревновала к каждому столбу, к работе… ко всему.

Это ужасно, когда жена вечно всем недовольна. Поэтому Сергей, намаявшийся за годы брака, решил развестись. Сын большой, десять скоро, уже понимал парень, что родителям вместе не ужиться. А Сергей все чаще стал вспоминать о Кире…

И вот, не прошло и пары месяцев с тех пор, как их с Ксенией официально развели, и он узнал, что в город скоро приедет Кира. Кира, его первая и, по сути, единственная любовь. Кира, его наваждение и счастье…

Узнал случайно – клиент, работавший в городском отделе полиции, пришел забирать заказ (шашка на стену, на ковер повесить, для красоты, для устрашения!) и обронил – у майора, которому подарок этот предназначается, скоро юбилей. И что гости к майору из Москвы приедут – тоже добавил мимоходом.

Сергей сразу понял, что за гости.

Кира!

Кира будет здесь. Совсем рядом. Как не посмотреть на нее? Да, у нее сейчас муж, или кто там он ей, да, тринадцать лет прошло с того дня, как бывшие одноклассники расстались. Да, возможно, Кира забыла о Сергее и он задаром ей не нужен. Да, скорее всего, она превратилась в столичную штучку, изменилась, стала другим человеком… Да, да, да. Но отчего не взглянуть на нее, хотя бы краешком глаза?!

Сергей караулил у дома Гартунгов – нареза́л круги на своем авто в те дни, когда у отца Киры Игоря Петровича намечался юбилей. Вернее, юбилеи – фактический и официальный.

Сунуться к Гартунгам, переговорить с тем же Игорем Петровичем напрямую – никак нельзя. Отец Киры когда узнал, что у дочери роман, то запретил ей встречаться с Сергеем (рано, девчонка еще совсем), а потом и вовсе отослал ее в Москву. Ну, или сама Кира в Москву сбежала… Словом, Сергей и Кирин отец – до сих пор в состоянии холодной войны. Иногда сталкивались друг с другом в городе – Игорь Петрович делал вид, что знать не знает Сергея… А может, и правда не мог узнать. Забыл. И потом, спрашивать о Кире, когда она замужем уже… Глупо.

Переговорить с матерью Киры? Но она, словно курица, шарахалась от всех, чокнутая какая-то тетка. Муж ее, что ли, запугал… Спросить у сестренки? Тоже не самая удачная мысль. Только переполошишь девчонку.

Оставалось только ждать того момента, когда Кира выйдет на улицу.

Но Кира если и находилась в доме отца, то не появлялась в городе.

…Сергей сделал еще один круг, потом выехал на проспект, припарковался у тротуара. «Бесполезно вокруг ее дома кружиться, и так всем глаза намозолить успел. Надо что-то радикальное придумать. Например, попросить кого-нибудь из бывших одноклассниц позвонить Кире, вызвать сюда… Голомазову или Приходько попросить? Но а если за Кирой ее муж попрется?»

По проспекту, под липами, медленно шла девушка.

Сергей еще не видел ее лица. Только вдруг дыхание отчего-то перехватило, и сердце забилось.

Это же она. Она, Кира.

Словно сам Бог услышал мольбы и послал ее сюда. Чудо!

Сергей несколько секунд сидел неподвижно, пытаясь справиться с волнением, затем выскочил из машины. Догнал девушку и спросил в спину:

– Кира?

Девушка оглянулась.

То же милое лицо, тот же испуганный и строгий взгляд прозрачных голубых глаз… Словно и не менялась. Нет, изменилась – стала еще краше.

– Сергей? – прошептали ее губы.

И голос, голос ее, все тот же, напоминающий музыку, навеки родной голос!

Сергей сделал еще шаг навстречу:

– Это я, Кира. Сергей. Узнала? А я тебя – сразу узнал.

* * *

Сергей спросил, узнала ли она его. А Кира его в первый момент совсем не узнала. Был светловолосый тощий юнец – стал двухметровый дядька с гривой темных волос. Как так? Волосы же светлые, пшеничные должны быть у Сергея… А волосы другие совсем! И еще сизые от щетины щеки. Даже говорил Сергей теперь другим – низким, очень низким голосом, точно шмель гудел.

– Это правда ты? – вырвалось у Киры. Хотя теперь-то она убедилась – перед ней именно он, ее бывший возлюбленный.

– Ты меня совсем забыла… Слушай. Дай же, дай мне на тебя посмотреть! – Он взял ее за руки, повернул. – Какая ты маленькая.

– Это ты вымахал.

– Кира… Ты ведь не одна?

– В каком смысле? А, да, я не одна.

– Детей нет?

– Нет.

– А у меня сын. Десять лет. Артем.

– Я тебя поздравляю, Сережа.

– С женой в разводе.

– С разводом поздравлять не буду… – засмеялась Кира. Она испытывала странные чувства, с одной стороны – была рада Сергею, мечтала его увидеть, вспоминала о нем часто, а вот встретились лицом к лицу – и страх напал.

Словно опять она совершала нечто стыдное, плохое.

– Ты мне не рада.

– Рада!

– Нет. Я же вижу.

– Мне некогда, Сереженька. Мы сегодня уже уезжаем, – она достала из нагрудного кармана телефон, посмотрела на экран, на часы. – Вот… Уже пора. Надо домой идти, собираться.

– И не посидим, не поговорим? – с отчаянием, мрачно спросил он.

– Так некогда же!

– Давай я тебя подвезу.

– Нет. Вдруг кто-нибудь увидит. Нет! – Она попыталась вырвать свои руки из его лап, но Сергей держал крепко, не отпускал. И жалко было его, и мысль эта в голове у Киры свербила – поздно, поздно, ничего не исправишь…

– Ты думаешь, я не пара тебе.

– Что? Ты спятил. Какая пара…

– Да, я слышал. Ты теперь москвичка, известная. А кто я…

– Дело не в этом! – рассердилась Кира.

– А в чем?

– Я не знаю, в чем, только я опаздываю. Все, все. Пусти меня.

– Я не дурак. Встретить и просто так отпустить потом? Да ни за что. Я, может, и не увижу тебя больше… Это мой последний шанс.

Сергей притянул Киру к себе, наклонил назад и прижался к губам с поцелуем. От неожиданности Кира обмякла. Сопротивляться она не могла, чувствуя себя в лапах Сергея тряпичной куклой.

Ах, ну да, он же кузнец, работает с металлом, вот потому у него и ладони словно из железа…

Как странно. Иногда Кире снилось, будто она опять с Сергеем и они любят друг друга. Но во снах к Кире приходил прежний Сережка – белобрысый юноша, стеснительный и нежный… Сейчас же она целовалась с чужим, почти незнакомым мужчиной.

– Пусти.

– Послушай…

– Сергей!

– Не уходи… – Дыхание его было горячим – словно раскаленный ветер дул Кире в лицо, обжигал кожу. Девушка отворачивалась, отталкивала Сергея от себя, жмурилась.

– Ты меня не любишь. Ты меня никогда не любила.

– Поздно.

– Ничего не поздно. Поздно – это когда умрешь, и вот тогда уже точно ничего изменить нельзя, – он целовал ее – в щеки, лоб, губы, нос, плечи, шею.

– Так не бывает, – простонала Кира. – Ой… Ты с ума сошел. Ты меня не знаешь. Я другая. Ты… Ой. Ты меня выдумал!

Она наконец вырвалась и, задыхаясь, отскочила назад. Поправила растрепавшиеся волосы, одернула платье.

– Уходишь все-таки? – мрачно спросил Сергей.

– Да. Прощай.

Сергей повернулся, пошел прочь. Кажется, плечи его подергивались. Он плакал? Он – плакал?!

«Бред какой-то… – с ужасом подумала Кира. – Я с ума сойду. И что мне делать теперь? Я же замуж выхожу, я же Тима люблю… Или не люблю?»

Кира не стала развивать свою мысль и чуть ли не бегом заторопилась обратно к дому.

…Ткнулась в калитку – открыта. Получается, все это время во двор мог проникнуть кто угодно. Город был относительно тихим, да и вряд ли кто в здравом рассудке сунулся бы в жилище майора полиции, но… «Черт. Забыла попросить закрыть за собой. Ну и что? Какая разница, все равно уезжаю, не будет мне никто эту незапертую калитку припоминать!»

Калитка в заборе запиралась изнутри на широкий засов. Да, был еще замок – на тот случай, если дом покидали все его жильцы, но такое случалось крайне редко. Обычно в доме всегда оставался кто-то, в основном мать.

Иногда, вот как вчера, засов специально не задвигали, и гости заходили во двор без звонка, потому что не набегаешься – всем дверь открывать.

Кира зашла во двор, задвинула засов, торопливо взбежала на крыльцо.

Тим уже сидел в прихожей, напротив на стуле – мать с Гелей на коленях.

– Пришла! Наконец-то. Я уже звонить тебе собирался, – с раздражением встретил ее жених.

– Еще же час до отъезда, – напомнила Кира.

– Сейчас твой отец обещал быть. Он нас на вокзал отвезет.

– Он же на работе, мы утром попрощались…

– Говорит, появилось «окно».

Звонок.

– Геля, беги, открой, это папа…

Как хорошо, что отец не заметил оплошности Киры, оставившей калитку незапертой!

Геля убежала, мать поднялась, обняла Киру. Руки у матери дрожали, она, судя по всему, едва сдерживала слезы.

– Мама, все хорошо.

– Когда я тебя еще увижу, деточка моя! – прошептала мать на ухо Кире. От матери пахло сложной смесью лекарств. – Сколько лет еще ждать…

– Мама! – простонала Кира.

Мать уже рыдала в голос.

– Так, кто это у нас тут сырость разводит? – В дом вошел отец. – Олюшка, кончай рыдать. Присядем на дорожку.

Все сели – кто куда, Геля – опять на колени к рыдающей матери. У младшей сестренки глаза тоже на мокром месте были – всхлипывала, вытирала пальцем слезы из-под очков. Смешная…

У Тима на лице застыла гримаса недовольства, раздражения, отвращения. Он то и дело откашливался, словно в горле ком застрял.

– Ну-с, пора, – отец вскочил на ноги, схватился за ручку чемодана на колесиках. – Вперед, с песней! И веселее, товарищи, веселее! Тимофей, ну ты-то чего раскис?

Кира встала, мать с Гелей тоже. Тим все сидел, опустив голову, все с той же гримасой на лице, и словно не слышал ничего.

– Ти-им? – позвала Кира. – Тим, что с тобой?

Тим сглотнул. Поморщился, потом вдруг закрыл глаза, стал заваливаться на бок.

И – упал на пол.

– Тим?! – с ужасом прошептала Кира. Ее и без того мучила совесть, что она целовалась только что с бывшим возлюбленным, что позволяла трогать себя чужому мужчине, что слушала всяческие признания… А тут как расплата наступила. Только почему не ее наказывают, а Тима, ни в чем не виноватого?..

К счастью, Тим через несколько мгновений открыл глаза, попытался встать. Отец помог ему подняться.

– Что-то мне хреново… – вяло произнес Тим.

– Да ты весь горишь! – Кира прикоснулась ладонью к его лбу.

– Что же делать-то… – запричитала шепотом мать. – Как же вы поедете, если Тимофей в таком состоянии?

– Никак они не поедут, – отрезал отец, внимательно глядя на будущего зятя. – Да и не пустят тебя в поезд, брат. В больницу надо. Добраться до машины сможешь или «Скорую» вызвать?

– Смогу, – пробормотал Тим.

– Обопрись о плечо… Кира, ты с другой стороны. Пошли. Геля, открой пока ворота!

Всю дорогу до больницы у Киры теплилась надежда, что, может быть, обойдется. Что Тиму сделают укол, ему станет лучше и они сядут в поезд. Наивные, детские фантазии.

Тиму лучше так и не стало.

Доехали до больницы.

– Сидите, я сейчас… – Отец выскочил из машины, легко и стремительно, точно мальчишка, взлетел на крыльцо – туда, где находилась дверь, ведущая в приемный покой.

В детстве Кире несколько раз приходилось лежать в этой больнице. Когда аппендицит вырезали, рука поломалась, еще там… Не слишком веселые воспоминания. Оттуда, из детства, шло ощущение тоски и безнадежности.

Внутри больницы, Кира помнила, длинные коридоры, стены крашены в зеленый цвет. Зеленый сам по себе – хороший, веселый цвет, но есть у него такой противный-противный оттенок с примесью болотного, от которого кошки на душе скребут.

Постылый зеленый, казенный зеленый. Напоминает плесень, застоявшуюся воду в луже за свалкой. Веет холодом и формалином. Да, именно так: на первом плане резкое химическое амбре, а за ним едва различимые нотки разложения… Страшно. Тоскливо.

– Тимочка, держись, – пробормотала Кира, гладя Тима по пылающей от жара щеке.

Он застонал, поморщился.

Кира еще ни разу не видела жениха в таком состоянии. Тим, даже когда болел, сохранял бодрый, деловой настрой…

Через минуту появился отец в сопровождении высокого лопоухого парня с дурашливой улыбкой на лице – тот катил перед собой черное кресло на колесиках.

– Транспорт подан! – заржав, сообщил парень. Санитар, наверное, медбрат?

– Корзинкин, давай без шуточек, – строго произнес отец. Подхватил Тима, помог тому перебраться в кресло. – Доктор сейчас будет, хороший доктор – Захаров, он осмотрит тебя, Тимофей.

Отец покатил Тима в кресле, а Кира пошла за ними.

Небольшой холл с полом, выложенным кафельной плиткой, и – знакомые зеленые стены. У девушки даже сердце сжалось…

– Проходите! – крикнули из распахнутых дверей.

Там, в приемном, их всех встретил доктор Захаров – дядька лет сорока, жилистый, небритый, с пронзительным взглядом голубых глаз. Он до безумия напомнил Кире незабвенного доктора Хауса, особенно когда заговорил. Манера его речи – резкая, циничная… И юмор этот – тоже циничный какой-то. Мортальный.

– Тэ-экс… Пациент скорее жив, чем мертв. Значица, будущий ваш зять, Игорь Петрович? Круто вы с зятьком…

Отец раздраженно хохотнул, недовольным голосом пошутил в ответ. Кира не слушала – она напряженно смотрела на Тима.

– Что случилось? Упал в обморок? Да, бывает такое… Я ж говорю, чем-то напугали вы зятя, товарищ майор!

– Он горит весь, – пробормотала Кира. – Мы температуру не мерили, но, кажется, очень высокая.

– Тэ-экс, а мы сейчас померим. Дышите. Повернитесь. Дышите. В глаза мне смотрите. Теперь давление… ручку сюда кладем… Только сегодня плохо стало?

– Нет, – опять вмешалась Кира. – Он уже дня два какой-то не такой.

– «Какой-то не такой?» – щетинисто улыбнулся доктор Захаров. – А подробности? И попрошу не стесняться, я же доктор…

Зазвонил сотовый отца, он извинился, отошел в сторону, несколько мгновений слушал, потом сказал:

– Прошу прощения, срочный вызов. Тимофей, держись. Кира, и ты!

– Ничего-ничего, без вас справимся… – махнул рукой Захаров. Отец убежал.

– Мы попали под дождь, – с трудом выталкивая из себя слова, заговорила Кира. – Еще там, в Москве, на вокзале. Я ничего, а Тим, думаю, простудился. И в поезде дуло, он окно не хотел закрывать…

– Душно было, – пробормотал Тим.

– Тебя, наверное, просквозило! – закричала Кира. – И потом он кашлял, румянец этот… Тим, какой же ты упрямый! Я тебя просила закрыть окно. А ты!..

– Тихо-тихо-тихо, вылечим мы вашего жениха, Кира Игоревна. Недельки две у нас полежит, и как новенький.

– Да? – растерялась Кира. – Две недели здесь?

– Это минимум, – поднял палец Захаров. – Хрипы в легких. Надо сделать рентген, сдать анализы… Я подозреваю пневмонию. А с пневмонией шутки плохи. Как бы еще осложнений не случилось. Давайте мы сейчас вашего жениха в терапевтическое отделение определим.

– Пневмония… Я с ним!

– Нет-нет, вам нельзя туда. Приходите завтра. И не волнуйтесь так, пожалуйста! – Доктор улыбнулся вполне по-доброму. Сейчас он уже не сильно напоминал телевизионного Хауса.

– Тим, наверное, надо позвонить твоей маме? – спохватилась Кира.

– С ума сошла… – пробормотал он. – Ни в коем случае. Я тебя умоляю!

Появилась медсестра, повезла куда-то Тима.

Кира пошла за ними, но далеко ее не пустили, развернули перед дверями, ведущими в блок, где лежали больные, погнали назад. «Может, надо было рискнуть и сесть на поезд? В Москве же доктора лучше? Хотя… Не факт. В таком состоянии в поезде… Да и в поезд его точно не пустили бы… О господи. Как же так получилось?»

Кира побрела обратно по коридору, вдоль стен, выкрашенных в зеленый цвет. Запуталась, свернула не туда, ткнулась в очередную дверь и оказалась на заднем крыльце больницы.

Небольшой дворик, заросший кустами, клумба с цветами, скамейки. Чуть дальше, за деревьями – одноэтажный дом малиново-красного цвета. Тоже ужасный оттенок. Напоминает о развороченной плоти. О смерти. Кстати, именно в том домике морг, кажется. Кире вдруг стало нехорошо.

На скамейке сидел и курил давешний лопоухий санитар – Корзинкин.

– Сигаретой не поделитесь? – спросила Кира, которая и не курила почти.

– Ага. Держите, – санитар щелкнул зажигалкой, с любопытством глядя на Киру. Его уши против солнца сияли ярко-оранжево. – А вы дочка Игоря Петровича, я знаю.

– Спасибо. Да.

– Он герой. Я видел, как мужиков он арестовывал – ну, тех, которые сберкассу брали. Вот человек – ничего не боится! Майор, мог бы в кабинете сидеть, а сам на операции ходит! – с восхищением сказал санитар. – Со мной здоровается. Я ему, как чего в городе увижу подозрительного, сразу докладываю.

– Да, мой отец – герой, – закашлявшись, отозвалась Кира.

Санитар еще болтал, но Кира опять отключилась. Она думала только о том, что придется остаться в этом городе.

«Это ловушка. Это самая настоящая ловушка! Тим, Тим, который никогда и ничем не болел, кроме аллергии и насморка, вдруг умудрился попасть в больницу…» – размышляла с тоской Кира, возвращаясь в родительский дом.

Совесть грызла ее – за те поцелуи, которыми она обменялась с Сергеем на липовой аллее, за то, что сомневалась в своей любви к Тиму, за то, что мало беспокоится о нем… Ведь он заболел, и заболел серьезно, а она думала лишь о том, как побыстрее отсюда свалить, и даже готова была запихнуть больного жениха в поезд… Хорошо, что ума хватило не озвучить это!

Музыка, тревожная музыка звучала в ушах – одиноко, надрывно пела скрипка, стонала и кричала. Словно корчилась в муках душа человеческая, замурованная со всех сторон в каменном мешке, ища выхода… «А какой выход-то? – зло оборвала свои музыкальные фантазии Кира. – И у души иного выхода нет, кроме как помереть. Хотя нет, умрет тело – душа найдет выход».

Она нажала на звонок. Калитку открыла мать – взволнованная, с дрожащим подбородком.

– Как? – спросила она Киру. – Что с Тимофеем?

– Подозревают пневмонию.

– Что?! Ой, беда-то какая… И что доктор сказал? Что делать теперь?

– Мама, я не знаю, – раздраженно ответила Кира, шагая к дому.

– Девочка моя, я так беспокоюсь…

– Мама, мне от твоих причитаний только хуже! – бросила через плечо Кира. – Пожалуйста, не надо. Вылечат Тима, на дворе не девятнадцатый век.

Кира поднялась на второй этаж, в свою комнату, упала на кровать. Пронзительный плач скрипки по-прежнему звучал в ушах. К нему еще добавилось гудение виолончели, появилась барабанная дробь.

– Нет! – поморщилась Кира. – Нет. Не хочу.

Она закрыла ладонями уши и долго лежала так, свернувшись, на кровати.

«Тим запретил звонить своей матери. Что ж, верно. Она сейчас в Америке, у подруги. Если позвонить, точно сорвется, прилетит. Она до безумия любит Тима. Мне кажется, она считает, что я недостойна ее сына. Возможно, она права…»

Кира уснула.

Открыла глаза – ночь за окном.

Верно, мать побоялась беспокоить ее и Геле запретила. «Интересно, отец уже вернулся?»

Хотелось есть. Кира вспомнила, что только завтракала сегодня.

Осторожно, стараясь, чтобы не скрипели ступени под ногами, спустилась на кухню. Достала из холодильника бутылку кефира, нашла маленький творожок. Прекрасно, вот и ужин.

«Руки-то я так и не мыла»… – спохватилась Кира. Хотела сделать это тут же, в раковине, но потом передумала, отправилась в ванную – ту, что находилась рядом, на первом этаже.

Вымыла руки, сполоснула холодной водой лицо и вытерлась чистым полотенцем – полотенца лежали в шкафчике рядом, стопкой, как в детстве.

Вообще мало что изменилось в родительском доме. Тот же кафель на полу, та же чугунная, ослепительно-белая ванна… Кира огляделась. И вздрогнула.

Маленькое пятнышко на полу. Красное пятнышко, с полсантиметра в диаметре – на белом кафеле. Почти незаметное. Но такое яркое… Маленькое пятнышко, а выглядит словно лужа крови.

Но что за глупости, может, это и не кровь вовсе! «Я с ума схожу, мне всюду видится кровь, смерть, я чувствую запах формалина и разложения…»

Кира застыла точно вкопанная, не в силах отвести взгляда от пятнышка на полу. Затем не выдержала, наклонилась, кончиком пальца коснулась пятна. Размазалось. Понюхала палец.

Непонятно. Может, это не кровь, а кетчуп. Или вишневый сироп. Но этот багровый, бордовый, рыжеватый оттенок… И чуть-чуть все-таки пахнет железом. А кровь именно что и железом пахнет… Ржавыми гвоздями, да.

Минуту, не меньше, Кира таращилась на свой палец, потом опять усердно принялась мыть руки с мылом. И сердце заколотилось точно бешеное.

«Это еще ничего не значит. Или значит? Ну и что такого, даже если это и кровь? У всех людей кровь течет внутри, по жилам. Я в прошлом месяце палец порезала – тоже на пол капнуло чуть-чуть. А потом зажило все. Мама могла салат резать – вот и кровь… И чего там, у женщин часто кровь… Критические дни. У мамы еще. Или у Гели уже. Ну мало ли, переодевался из них кто тут, в ванной. Вот и капнуло. Хотя…»

Мать казалась Кире старой, а Геля еще слишком юной – для критических-то дней. Но кто ее знает, эту физиологию! У всех же по-разному.

Сердце продолжало тревожно стучать.

Она тихо, стараясь не шуметь, выскользнула из ванной.

…Мать стояла на кухне, спиной к Кире, обеими руками держась за поясницу, подняв лицо кверху. В воздухе был разлит горьковатый запах лекарств.

– Мама.

– А? – испуганно прошептала мать и повернулась, все еще храня на своем лице выражение му́ки и боли. – Это ты… напугала.

– Мама. Мама, ты скажи мне честно. Ничего не изменилось, да? – спросила Кира.

– Ты о чем?

– Ты прекрасно понимаешь, о чем я, – с укором произнесла Кира. – Скажи. Ну скажи мне!

Пауза. Долгая, долгая. Мать с посеревшим, перекошенным от боли лицом смотрела в сторону. Затем тихонько опустилась на стул.

– Мама, скажи мне.

– Мы нормально живем. Не хуже других, – прошептала мать. – Вон, у Зины как… Толик ее в открытую гуляет. И они дерутся часто. Там полный дурдом, все говорят.

– Мама!

– А Тоня? Ты посмотри на Тоню – она же с бывшим уголовником связалась, он еще и на всю голову шибанутый, ему лечиться надо… И у Лиды тоже не слава богу. Нет, они живут хорошо, не ругаются даже, Виктор очень интеллигентный мужчина… Но счастья-то нет, потому что детей нет! Я думаю, Лида хоть и не показывает этого, но страдает очень!

– У тебя ведь почки болят. Да? Как тогда, да? Я помню. Он тебе все почки отбил, да?

– Нет, что ты! – взвилась мать.

– Ты все врешь. Зачем ты от меня скрываешь? – с ненавистью прошипела Кира. – Он лупит тебя – точно так же, как и раньше.

– Папа – хороший человек. Но у него работа немного нервная. Сложная, тяжелая… Да! Да, он срывается иногда. Редко даже. Но ничего страшного… Так, руку поведет у него.

– «Поведет», – повторила Кира, чувствуя, как кривятся губы. – Это не он, это рука его виновата. Руку у него повело!

– Тише, тише! Разбудишь же!

– Боишься? О, ты боишься его разбудить? Прелестно. Этот садист бьет тебя, а ты терпишь?

– Кира, детка, у нас все нормально, ничего я не терплю… – всплеснула мать руками.

– Отец бьет тебя. Он тебя бьет. Тридцать лет вы вместе, и он бьет тебя. Тридцать лет… – Кира схватилась за голову, не в силах примириться с происходящим.

– Это редко случается. Почти никогда. А почки у меня всегда барахлили, ты знаешь, одно с другим не связано.

– Не связано, как же. Он тебе отбил почки. Ты же еле живая. От тебя лекарствами разит, как из аптечной лавки.

Мать опустила голову, плечи ее затряслись.

– Вот как с тобой говорить? – негромко, с раздражением и жалостью прошептала Кира. – Ты ведь не человек уже, мама, ты животное. Господи, господи, как же страшно… Стоп! – Она вдруг дернулась – новая мысль пронзила ее. – А Геля? Он Гелю тоже бьет?! Гелю, такую маленькую, такую больную… Этого птенчика – он тоже бьет?!

– Нет-нет-нет!!! – замахала руками мать. – Как можно! Да я бы не допустила… И он Гелю и пальцем…

– Точно? – спросила Кира – а перед глазами маячил тот синяк, что она заметила на плече младшей сестренки.

– Кира, детка, ну неужели я допустила бы подобный ужас!

Кира помолчала. Потом произнесла уже совершенно спокойно:

– Со мной – ты допустила же.

– Прости. Прости меня! – заплакала мать.

«Врет или нет?» – лихорадочно размышляла Кира. В самом деле, невозможно представить, чтобы Гелю, такую хрупкую, отец бил… Нет, невозможно. Он бы просто убил ее, если бы вздумал ударить!

– Клянись, что он ее не бьет.

– Клянусь. И потом, Кирочка, неужели ты думаешь, что я бы допустила…

– Я ничего не думаю, – перебила ее Кира. Помолчала, собираясь с мыслями. Уже легче – что отец не бьет младшенькую… – Я тебе одну вещь хочу сказать, мама. Если мужчина ударил женщину – то он виноват. Если мужчина ударил ее второй раз – то виновата уже она, потому что осталась с ним, потому что терпит этого урода. Если мужчина бьет собственного ребенка на глазах у матери, то она – преступница. Самая настоящая преступница. Потому что допускает это. И ее место – в тюрьме. Нет, конечно, отца тоже посадить надо, пожизненно, но и ее тоже, эту мамашу.

– Кирочка, прости меня. Я очень виновата перед тобой. Очень!

– Мама, я тебя никогда не прощу. Я тебя ненавижу. Я так жалею, что приехала сюда, – брезгливо произнесла Кира. – Ладно, все. Спокойной ночи.

Она поднялась к себе, опять забыв перекусить. Но какая еда, тут не до еды. «Скорее бы Тим выздоровел, скорее бы уехать отсюда… И все равно Гелю бы я забрала. Да, пусть отец и не бьет ее, но все равно для девочки психологическая травма – жить с этими уродами, видеть все это… Даже если отец бьет мать не при Геле (а меня-то он в свое время не стеснялся, скотина), то атмосфера все равно тяжелая, гнетущая. Здесь мертвечиной пахнет, этим воздухом нельзя дышать… Забрать Гелю надо. Но Тим против. Конечно, Тима тоже можно понять – ни к чему ему чужая родня, чужие проблемы, чужие дети, но мне-то что делать? Я же не могу засунуть голову в песок и сделать вид, будто ничего не замечаю? Я и так сколько лет делала вид, что ничего не было…»

Заснуть теперь оказалось невозможно.

Кира открыла ноутбук, нашла тот самый сайт, который читала постоянно.

Это был блог известной журналистки Натальи Радугиной. Одни ее ненавидели (проклятая феминистка, пытается развязать войну между мужчинами и женщинами, мутит воду, зарабатывает на жизнь, спекулируя «жареными» темами), другие считали чуть не святой, поскольку Наталья уже который год писала о женских проблемах. О насилии в семье, о дискриминации женщин на работе, о том, как в обществе относятся к женщинам…

Помимо «семейных» тем, Наталья еще много о чем писала в блоге, но Кира искала ответы только на свои больные вопросы.

Почему мужья бьют жен? Так принято? Бьет – значит любит? Почему жены это терпят? Считают нормальным? Оба виноваты? Она довела мужа до белого каления, вот он замахнулся и ударил…

Истории. Много историй о семейном насилии.

Где-то там, в глубинах радугинского блога, пряталась и исповедь Киры. Конечно, Кира не под своим именем ее писала, не все подробности вывалила. Так, самое основное:

«Здравствуйте, Наталья. Хочу рассказать Вам свою историю.

Мой отец бил мою мать. И меня.

Но никто об этом из окружающих не знал. Может, кое-кто из родных и знакомых догадывался, замечал – но не придавал значения. Подобные вещи случаются часто, никого уже не шокируют. Подумаешь, глава семейства дал оплеуху дочери (дети, они такие избалованные, их порой только оплеуха в себя и может привести!), толкнул жену (довела мужика, бабы – они же часто истерички с вечным ПМС!).

Тем более что отец на людях был совершенно другим человеком. Веселый, приветливый, добродушный. Про нас с матерью говорил – «мои девчонки». Вел себя очень галантно, подавал матери руку, придерживал двери, придвигал стул. Рыцарь, принц на белом коне… Моей матери завидовали – такой мужественный, красивый мужчина ей достался! Даже если бы она вздумала вдруг рассказать всем, как этот «принц» обращается с ней дома, то ей никто бы не поверил. Никто.

А он бил ее. Умело, почти не оставляя следов. Знал, куда и как бить – недаром из правоохранительных органов. Нет, я не хочу сказать, что если полицейский, значит – садист. Другие полицейские такими не были. Я видела, как дети его сослуживцев смотрят на своих отцов. Они смотрели на них – с любовью. Они обнимали их, не боясь ничего, разговаривали с ними…

Я всегда с тех пор обращаю внимание на то, как дети смотрят на своих родителей, по одному их взгляду угадываю, что за обстановка в семье. Если в глазах ребенка – страх, если он скован, подавлен, молчалив, похож на загнанного зверька – все, есть повод засомневаться в его счастливом детстве.

Странно, что другие люди не обращают на это внимание. Я же – сразу выхватываю в толпе забитого ребенка, я ВИЖУ его.

…Как только мы оказывались в своем доме и за нашими спинами закрывалась дверь, отец сразу же сбрасывал с себя маску галантного рыцаря. Это был уже другой человек. Мстительный, злой, способный придраться к любой мелочи. Его главным врагом оказывалась мать.

Тычки, толчки, затрещины, пощечины, оплеухи – в нашей семье обычное дело. Мать это, наверное, и за битье не считала. Но стоило ей допустить какую-либо серьезную (с точки зрения отца) оплошность – ей уже доставалось по полной программе. Отец начинал ее избивать. Уронила вазу, лишнее слово сказала при посторонних, не так на кого-то посмотрела, пересолила суп? На казнь.

Мне тоже доставалось за малейшую провинность. Плохая оценка, неаккуратно застеленная постель, забыла калитку на засов запереть – негодяйка, заслуживающая наказания.

Помимо битья, отец умел заставить испытать мучительный стыд. Он рылся в моих вещах, белье, высмеивал мою внешность, походку, то, как я говорю. В выражениях и сравнениях он не стеснялся. Я была в его глазах грязной шлюхой, тварью, ничтожеством. Друзей ни у меня, ни у матери не было. В дом никогда и никого не приглашали, по телефону нам звонили лишь родственники отца.

Замечали ли они то, что творилось в нашем доме? Я думаю, они не хотели ничего замечать.

Да и внешне, как я уже говорила, в нашей семье все было чинно-благородно.

Наверное, доктора в местной больнице о чем-то все-таки догадывались. Уж больно часто мы с матерью попадали в больницу. То перелом, то ссадина, то сотрясение. Но связываться с отцом никто из медработников тоже не хотел – во-первых, мы с матерью ни в чем бы не признались (боясь гнева отца), во-вторых, отец работал в полиции (милиции тогда).

Все детство мое прошло в страхе. Я мечтала сбежать из дома. И, едва только появилась возможность, я сбежала. В Москву, учиться. Познакомилась с человеком, который является полной противоположностью моего отца. Искренний и открытый. Что на уме, то и на языке. Человек без второго дна. Любящий меня до безумия, потворствующий любой моей прихоти. Конечно, у моего избранника много других недостатков. Но зато есть главное достоинство – он не способен поднять на меня руку.

Люблю ли я его? Не знаю. Мне кажется, я выбрала его лишь за то, что он не способен меня ударить.

Прошло много лет с тех пор, как я сбежала из дома. Не приезжаю туда, очень редко созваниваюсь с родными. Словом, свела все контакты к минимуму. Хочу забыть, но не могу. Вернее, не вспоминаю, а на душе все время тяжесть, все время ощущение, что я гадкая, грязная маленькая шлюшка, неумеха-криворучка, дура. Мне в голову отец вбил, что из меня ничего не получится, что я ничтожество. Это не так. Но я ничего не могу с собой поделать, измениться, забыть об оскорблениях.

Мне, наверное, надо срочно к психологу, а я не могу. Если я начну вспоминать, рассказывать о своем детстве в подробностях – мне кажется, я просто умру. Меня смоет волной, не волной даже, а цунами, и я захлебнусь в собственных воспоминаниях.

Мать до сих пор продолжает жить с отцом. Но она говорит, что отец со временем стал мягче, добрее и уже реже поднимает на нее руку. А с тех пор, как родилась моя младшая сестренка, и вовсе перестал.

Надеюсь, что так и есть. Ведь, в самом деле, невозможно жить с тираном, да еще рожать ему новых детей!

Я завидую своей младшей сестре – она не видит того ужаса, в котором я прожила все свое детство. Последние мои дни перед побегом из родного дома оказались самыми тяжелыми.

Мне было шестнадцать, я училась в последнем классе. И я влюбилась… До безумия. Поначалу у меня с моим бойфрендом были весьма невинные отношения. Но потом свершилось неизбежное – мы стали близки. В это время я как-то мало думала о том, что скажет отец, у меня словно отключились мозги. Потому что в первый раз в жизни я оказалась счастлива, я любила и была любимой. Никогда, никогда, никогда потом не испытывала подобного. В первый и последний раз я испытывала счастье – тогда.

Отец узнал. Он рылся в моих вещах, нашел записку от любимого (не успела уничтожить ее вовремя, потеряла бдительность). Остальную правду он из меня просто выбил.

Я ему рассказала всё, абсолютно всё. Глупо. Надо было врать и изворачиваться. Но я не могла. Очень трудно врать, когда тебе медленно выворачивают руку. И ломают ее, глядя прямо в глаза. А ты – слышишь, как хрустят твои кости…

Вот такая она, моя история».

– Я любила и была любимой, – вслух произнесла Кира. Захлопнула крышку ноутбука, легла щекой на подушку.

Гм, любила… Бежала прочь из родного городишки, только пятки сверкали. Любила ли?

Но хуже другое. Оказывается, ничего не прошло, ничего не изменилось. Отец по-прежнему избивает мать.

А Сергей, бывший одноклассник, продолжает любить ее, Киру, словно и не было тех тринадцати лет разлуки.

А Тим, как назло, заболел. И предстоит две недели торчать здесь, среди демонов прошлого.

* * *

…Кира отправилась к Тиму в больницу.

По дороге заглянула в супермаркет – новый, открыли на соседней улице. Купила апельсинов, сока.

Вышла – и нос к носу столкнулась с Сергеем.

– Ты за мной следишь, что ли? – попыталась она улыбнуться. Сердце так и ухнуло вниз…

– Слежу. Я на вокзале вчера был. Но поезд без тебя уехал. Случилось что?

– Мой жених заболел. Простудился. Вот, передачу несу ему, – Кира покачала прозрачным пакетом.

– Надо поговорить.

– Сережа…

– Послушай, не умрет твой Тим без апельсинов сегодня. Очень надо, пожалуйста.

– Хорошо…

Она пошла следом. Сели в авто, Сергей нажал на газ.

– Куда ты везешь меня?

– Куда подальше… Где нет чужих глаз.

Сергей водил лихо, поворачивал резко. Остановился на каком-то пустыре, где рос густо бурьян и тянулись к солнцу какие-то простенькие луговые цветы, и заговорил, глядя перед собой:

– Кира. Я ведь вчера на вокзале скандал хотел учинить, драться собирался.

– С кем это?

– С женихом твоим, с кем. Его счастье, что не пришел.

– Тим бы не стал драться. Или стал бы? – задумалась Кира. – Впрочем, неважно. О чем ты хотел поговорить?

– Я хочу, чтобы ты никуда не уезжала. Чтобы ты осталась здесь, со мной. Чтобы ты стала моей женой.

– Ты меня не знаешь…

– Зато я люблю тебя. Я всю жизнь любил только тебя. Я вообще однолюб.

– Сереженька, такие вещи с наскока не решаются.

– А я не собираюсь на тебя давить, – он повернулся. – Подумай. Конечно, я не олигарх. Но на нормальную жизнь хватит. Потом, это твой родной город. Конечно, в Москве интересней, но это твой город, твоя родина, Кира!

– А-а… а моя работа? То есть мое дело, дело всей моей жизни, мое… творчество? – осторожно спросила Кира.

– Ты же музыку пишешь, я слышал? А кто тебе помешает ее здесь писать?! Сейчас столько самых разных средств связи, способов вести переговоры, возможностей для удаленной работы, что… Никаких проблем нет, Кира! Проблемы – они лишь в твоей хорошенькой головке, – он притянул ее за плечи, звонко поцеловал в лоб.

– Где же ты раньше был, милый… – усмехнулась она.

– Я не знаю. Жизнь точно сон прошла. Но я как тебя вчера увидел, так сразу понял: надо что-то делать, надо что-то менять. В конце концов, мы сами строим свою жизнь, вот этими руками!

– А если бы ты встретил меня, а я оказалась толстой неухоженной теткой? Ты бы тоже говорил сейчас о неземной любви? – хитро спросила Кира.

– Не говори ерунды. Ты – это ты, и ты не можешь быть иной. Ты всегда прекрасна.

Кира вздохнула. Впереди, за лобовым стеклом, покачивались на ветру цветы, летали пчелы. Чуть дальше – кирпичная стена, вся освещенная солнцем.

Сонный, простой мир. Мир ее детства, родной.

Этот маленький городишко, этот человек рядом… Все было до боли знакомым.

Ах, если бы не существовало отца… Или он вел бы себя по-другому, не как зверь. Тогда Кира приезжала бы в родной город чаще, радовалась бы знакомым местам, людям. Она бы любила этот мир. А так… Смотрит по сторонам – и все постылое. И больно. И прошлое – гадкое, больное, и будущего нет, ведь оно, будущее, – растет, словно цветок из земли, из того самого прошлого. Нет земли – нет цветов. Нет будущего.

Но… Но! Если есть шанс все изменить? Повернуть время вспять – вернуться в свой родной город, к тому человеку, которого любила в юности? Отец? Да бог с ним, пусть живет как хочет, главное – вернуть себе все то, что потеряла когда-то! Свое счастье. Она ведь тогда, тринадцать лет назад, когда бежала из родного города, бросила свое счастье. От боли и страха бросила Сергея. Ведь ее первая любовь была связана с местами детства, со школой, с родным домом, с отцом! Бросила и бежала, не понимая, что потеряла сокровище!

Вернет – успокоится, перестанет страдать. Вернет – и затянутся старые раны, что кровоточили в душе столько лет!

Отчего не попробовать?

Кира повернулась, обняла Сергея за шею. Он отозвался сразу, мгновенно, поняв и приняв ее жест как ответ.

Они буквально впились друг в друга губами.

…Где-то на краешке сознания играли флейты, рисуя белоснежные облака, подсвеченные солнцем. Переливались, словно ручей на камнях, трели фортепиано. Звуки гобоя, напоминающие гудение пчел над цветами…

Они целовались с такой одержимостью, что неизбежное вот-вот должно было произойти. Здесь. Прямо сейчас.

– Погоди… Нет.

– Что? Что? – спросил ее Сергей со слепыми от страсти глазами.

– Я так не могу. Это нечестно.

– Что еще?! – застонал он.

– Я должна поговорить с Тимом. И только потом…

– Да ну его к черту, твоего Тима! Кира… Ты моя Кира… – Поцелуи опять; его руки, лихорадочно пытающиеся расстегнуть пуговицы на платье, и безуспешно – поскольку ткань жесткая, прорези узкие, а пуговицы железные, упрямые.

– Я так не могу. Я не хочу быть сволочью. Он болен, а я…

– Кира!!!

– Я все понимаю. Но и ты меня пойми! – закричала она.

Сергей дернулся, с усилием оттолкнул ее от себя.

– Ты меня любишь? – спросила Кира.

– Да.

– Ты хочешь, чтобы я осталась с тобой?

– Да. Да, да, да.

– Тогда вот что. Ты же сам только что обещал не давить на меня. Я обо всем поговорю с Тимом. И когда я с ним расстанусь окончательно, то мы с тобой сможем…

– Ки-ира-а! Это же сколько ждать?!

– Ты ждал тринадцать лет, подождешь еще немного! – рассердилась она.

Некоторое время Сергей сидел молча, спрятав лицо в ладонях. Затем опустил руки.

– Хорошо, – сказал он спокойно. – Ты хочешь поговорить с ним – поговори. Только я не вижу смысла…

– Сергей!

– Ладно, ладно, я все понял. Ты ведь меня не обманываешь, ты ведь не сбежишь теперь?

– Обещаю. То есть я пока еще ничего тебе не обещаю, ведь мы только вчера увиделись, и я не могу принимать решение с бухты-барахты, мне нужно подумать. И понять, чего я действительно хочу!

– Как мы будем связываться?

– Что? А, вот как… ты дай мне свой телефон. И адрес.

Сергей достал из кармана визитку. «Сергей Крестовский. Ковка оружия». Адрес и номер телефона…

– Я позвоню тебе. Отвези меня к больнице, ладно?

Не говоря ни слова, Сергей повез ее. Выглядел явно разочарованным, мрачным.

И так же молча поцеловал ее на прощание в щеку.

…Тим спал. Лежал в отдельной палате, бледный, со спокойным, отрешенным лицом. Очень красивый – как те рыцари средневековые из мрамора, что в Музее имени Пушкина спали вечным сном.

– Тим! – тихонько позвала Кира. Веки у Тима дрогнули, но глаза он не открыл, находясь в глубоком забытьи. А Кира вдруг подумала – все-таки это будет отвратительно и подло, если она сейчас заговорит с больным женихом о том, что они не пара, что им надо расстаться, что после десяти лет сожительства она не видит смысла создавать семью. Это эгоизм чистой воды – мучить больного человека. Ведь Тим-то, Тим – точно любил ее. И ее признание окажется для него серьезным ударом.

Надо подождать – по крайней мере, до тех пор, пока Тим не выздоровеет окончательно.

Кира опустилась на стул напротив. Сидела рядом с Тимом долго. Она испытывала к нему жалость. Ведь этот мужчина ей как близкий родственник. Ну да, он родной Кире. Он никогда не поднимал на нее руку, он не предавал ее, он давал все, о чем она просила.

Даже ночью, когда они спали вместе, в одной постели, Кира и то умудрялась требовать своего – повернись на тот бок, обними меня, отодвинься, придвинься, я хочу положить на тебя ноги… А тот молча, безропотно подчинялся ей, своей любимой куколке. Ну да, он считал ее куколкой… Но разве это плохо?

…Кира, так и не посмев разбудить Тима, отправилась к доктору Захарову.

– Добрый день. Как состояние моего жениха?

– Подозрения, к сожалению, подтвердились. Это пневмония. Но его состояние стабильное, пока нет повода для беспокойства.

– Доктор, а… А что-нибудь надо? – спросила Кира. – Лекарства, какие-то особые препараты?

– У нас все есть. Проводится адекватное лечение, какое и следует проводить по всем медицинским стандартам. Чего понадобится – скажу. Денег не надо, – добавил доктор и усмехнулся, пристально разглядывая Киру.

– А… а если перевезти Тима в Москву? – все-таки решилась она спросить.

– А вот дорога может серьезно ухудшить его самочувствие. Не исключены осложнения. Вы же не хотите, чтобы в дороге у Тимофея случился отек легких?

– Нет. Нет! Понимаю. Просто… просто я не знаю, чем ему еще можно помочь! – пробормотала Кира.

– Повторю. Состояние вашего жениха стабильное, средней тяжести. Пока рано паниковать. Есть болезни, которые, конечно, лучше в высокотехнологичных специализированных центрах лечить. А есть – те, что надо лечить здесь и сейчас. Взять тот же аппендицит, например. Если не сделать срочную операцию, то до Москвы можно и не довезти человека. То же и с пневмонией.

– Я понимаю. Да… – Кира теребила пуговицы на платье, достала из кармана телефон, посмотрела на экран. Положила обратно в карман, заерзала на стуле. И не выдержала, спросила: – Доктор… А вы знаете мою мать? Ольгу Гартунг?

– Тэ-экс… Знаю. Лежала у нас несколько раз.

– У нее с почками не очень хорошо.

– И не только, – добавил доктор. – Гипертония, тахикардия… Еще много всякого разного. Вот ее бы в Москву забрали… полечиться.

– А вы давно мою маму наблюдаете?

– Лет десять уже, сколько здесь работаю.

– А что бы вы могли сказать о ее болезнях? В общем?

– Не понял, – «доктор Хаус» смотрел на Киру пронзительными голубыми глазами. – Вы о чем, Кира Игоревна?

– Ее болезни – они врожденные, они от возраста, они… от чего они у нее?

– Часть – возрастные болячки, часть… Сложно сказать. Было сотрясение мозга, например, – вот после него у вашей матушки голова часто болит. Опущение почек от чего бывает… Тоже по разным причинам происходит.

– А… а не возникала ли у вас мысль, что многие проблемы со здоровьем у моей мамы из-за того, что ее… бьют? – спросила Кира и замерла.

– Возникала, – не раздумывая, спокойно ответил доктор Захаров. – Ну не может же человек, в самом деле, так часто падать с лестниц, ударяясь всем чем можно и отбивая себе все органы изнутри.

– А вы спрашивали мою маму – кто ее может избивать?

Доктор усмехнулся:

– Кира Игоревна, вы такая наивная. Кто ж в этом признается? Я уже давно врачом работаю, сразу понимаю, кто действительно с лестницы свалился, а кого избили. Но только жены не хотят признаваться. Вот не хотят, и все тут! Нет, бывает иногда, как только в больницу попадут – все в ссадинах да кровоподтеках, – проклинают своих мужей, признаются – да, это они их побили, но потом… Редко когда подают заявление на своего обидчика.

– А вы, как доктор, разве не обязаны сообщить о факте избиения?

– Пару раз было. Давно, – хладнокровно ответил доктор. – Но больше так не делаю. Самому тогда досталось. Сказано же: свои собаки грызутся, чужая – не встревай. Я лечить обязан, а не чужие семейные проблемы разгребать. Если женщина терпит мужа-садиста – значит, это ее проблемы, а не мои. И потом… Ну как я пойду на вашего папеньку жаловаться, кому? К нему самому в отделение? Ага, щас… Я своей жизнью и репутацией рисковать не собираюсь.

– Я понимаю. Но, значит, вы тоже заметили, что мою маму часто избивает отец?

– Кира Игоревна, а что вы от меня требуете? Хотите спасать свою маменьку от своего папеньки – увозите ее прочь. Только я почему-то уверен, она не согласится.

– Значит, ничего нельзя сделать… – пробормотала Кира.

– Попробуйте, вы же дочь. А я пас. Я тут ни при чем. Не хотел говорить вам, ну да ладно… Я ведь с вашим папенькой, доблестным майором полиции, уже один раз пытался поговорить. И что? Мне пообещали, что мне подкинут наркотиков и посадят надолго. А на зоне со мной легко может приключиться что-нибудь нехорошее. Вы ж сами свидетель – обратили внимание, ваш папа со мной сквозь зубы разговаривает, еле терпит?..

– Мой отец угрожал вам раньше?

– Да. Только при свидетелях я в этом не признаюсь.

– О господи…

– Вашего папеньку, Кира Игоревна, тут чуть ли не святым считают. Его все любят. Он герой. Защитник. Никто, никто не поверит, что этот герой и защитник способен бить слабую женщину.

– Вы правы. Никто не поверит, – с тоской сказала Кира.

Доктор Захаров с любопытством разглядывал ее. Потом спросил:

– Кира Игоревна, а что родня? У вас же вроде родни много? Пусть решат все тихо, в семейном кругу… Попросят Игоря Петровича угомониться, а?

– Мысль хорошая, но… Родственники не те люди, чтобы вмешиваться. У них у самих…

– Считаете, не получится? Я… вот о Лидии Юрьевне думаю. Она хороший человек. Очень. Я ведь… Я ведь ее знаю. Знал то есть. Давно. Мы с ней одно время встречались.

Голос у доктора Захарова не дрогнул, да и в лице он не изменился, но Кира насторожилась.

– А сейчас? А сейчас вы с тетей Лидой встречаетесь? – с любопытством спросила Кира.

– Нет. Как-то избегаем друг друга, – усмехнулся Захаров. – Она ведь замужем?

– Да. У нее хороший муж. Зовут Виктором.

– Гм. Я рад за нее. Ну, что ж. Мне пора. Работа, – доктор поднялся из-за стола.

– Спасибо. Я тоже пойду. А насчет тети Лиды вы правильно подсказали, я подумаю.

* * *

Отец словно чувствовал настроение Киры. Он почти не появлялся на глаза, то дежурство, то еще что. Вероятно, не хотел откровенного разговора со старшей дочерью (а вдруг ей вздумается вспомнить прошлое?). Или просто пережидал, боясь сорваться на матери. Ну как начнет он мать бить, а Кира вступится… Она ведь теперь другая. Она ведь и ударить в ответ может, наверное? И Тим… Пусть Тим в больнице, но ведь рано или поздно он узнает о том, что отец посмел поднять руку на Киру. А Тим молчать не станет, вынесет все на люди, в суд пойдет.

Так или иначе, но отец забега́л домой на минутку. Поздоровается, пара пустых фраз, и взгляд – пустой-пустой тоже, и – вон.

Прошел еще день. Тим по-прежнему лежал в больнице. Кира этим утром заходила к нему. В этот раз он не спал и чувствовал себя значительно лучше. Но разговоры Кира вела только о здоровье, о природе и погоде…

Потому что чем дальше, тем неувереннее она себя чувствовала.

Маятник качнулся в другую сторону. Она уже сожалела о том, что много чего лишнего пообещала Сергею. И дело тут не в том, что Кире не хотелось уезжать из Москвы. Не в выгоде, не в удобстве проживания с Тимом, ни в чем другом…

Странное чувство, не поддающееся рассудку, никакой логике.

…Отец отсыпался после ночного дежурства. Но Кира в доме, под одной крышей с отцом, находиться все равно не могла, она ходила по саду и лихорадочно размышляла над тем, как жить дальше. В конце концов, дело не в Тиме и не в Сергее даже. А в ней самой. Она-то сама – чего хочет?

Трель мобильного отвлекла ее. Звонил Тим.

– Алло. Привет! Ты как? – взволнованно спросила Кира.

– Кирчу, бросай все, иди сюда. Срочно.

– Да? Ладно, сейчас буду… – Кира побежала к калитке, выскочила на улицу, бегом – к больнице. По дороге вспомнила, что забыла попросить сестренку (мать ушла в магазин, и это, наверное, надолго) запереть калитку. «Ладно, плевать!»

Тим был на первом этаже, у окошка регистратуры. Спорил о чем-то с доктором Захаровым – еще издалека Кира услышала их сердитые голоса.

– Тим! Почему ты здесь, а не в палате?

– Какого хрена мне там делать… – раздраженно сказал Тим. – В общем, я хочу под расписку сбежать отсюда.

– Кира Игоревна, это безумие, – вступил в разговор Захаров. – Я ж вам говорил, если прервать лечение – возможны осложнения… Кира Игоревна, отговорите же своего жениха!

– У меня куча дел, – отмахнулся Тим. – Пару статей уже точно написать не успею… И я прекрасно себя чувствую! Кира, едем. Через час поезд на Москву, мы еще успеем. А в поезде, я обещаю, окон открывать не стану. Таблетки буду пить по расписанию!

– Тимофей, я не советую.

– Нет! Все, все, Кирчу, едем, иначе я просто с ума сойду здесь…

Тим выглядел вполне здоровым и бодрым. «Может, и правда рискнуть? – подумала Кира. – Если мы уедем сейчас, то не надо будет думать о Сергее, о маме… Не придется ломать голову, переживать!»

– Все решено. Где тут подписаться? Спасибо, доктор, за все, не поминайте лихом… – Тим схватил Киру за руку и потащил к выходу.

На улице Кира бросилась Тиму на шею.

– Что ты? – опешил он.

– Тимочка, Тим… – она не знала, что сказать.

– Ты боишься? Переживаешь за меня? Брось, нельзя быть такой паникершей… А в Москве долечусь, если что.

Тим почти рысью мчался к дому, Кира едва поспевала за ним. «Но это нехорошо… Надо написать Сергею эсэмэску, сказать, что ничего не будет, продолжения отношений не будет!» Кира достала из кармана мобильный телефон. Она не боялась посылать сообщения при Тиме – знала, что тот не станет заглядывать ей через плечо.

– Кирчу, что ты делаешь? Некогда же…

Калитка была не заперта.

Они ворвались во двор, побежали по дорожке к дому. Тим взлетел по ступеням и на некоторое время замер, пытаясь перевести дыхание. Возникла минутная пауза, заполненная пыхтением Тима.

И в этот момент Кира услышала писк, идущий откуда-то из глубины дома. Странный такой – словно в окно залетела птица и теперь пищала, метаясь в поисках выхода.

Сердце у Киры сжалось. Она схватила Тима за рукав, прошептала:

– Тише… Тише, прошу! Ты слышишь? Иди за мной. Только не шуми.

Кира положила телефон в нагрудный карман и теперь уже сама тащила за собой Тима.

Темная «зала», со стен которой смотрели стеклянными глазами головы убитых животных, коридор… Дверь в детскую… Писк доносился именно оттуда.

Голос отца:

– …как она ушла? Ты видела? Куда? А ты калитку за ней закрыла?

Писк:

– Папочка, папочка, не надо! Папочка, я не помню…

– А надо помнить. У нас не проходной двор, чтобы всякие могли войти…

Кира распахнула дверь.

Отец держал Гелю за волосы, наклонив назад – казалось, еще чуть-чуть, и Геля сломается пополам. Лицо младшей сестры было искажено от ужаса и боли, вены на шее вспухли.

Именно этого и боялась Кира, именно нечто подобное стала подозревать, войдя сейчас в дом и услышав странные звуки.

– Ты, урод, – сказал Тим за спиной у Киры – незнакомым, хриплым голосом. – Отпусти ребенка.

Отец мгновенно оттолкнул от себя Гелю. И заявил совершенно хладнокровно:

– Потише, зятек. Без оскорблений. Это мой дом.

– Геля, я так и знала… – со злостью, отчаянием произнесла Кира, бросаясь к сестре. Обняла ее, прижала к себе. Геля не плакала, она просто ритмично вздрагивала. Тихо, без звуков.

Потому что в голос при отце плакать было нельзя – Кира это правило тоже с детства заучила наизусть.

– Твою мать, да кто так с детьми обращается! – не закричал, а заорал Тим – лицо бледное от гнева, кулаки сжаты.

– Тише, тише, зятек, ничего такого не было…

– Кирчу, ты хотела забрать Гелю… Значит, ты знала, да? Ты знала! Почему не рассказала толком? Блин, эти твои вечные тайны… Забираем. Быстро. Где документы на нее? Одежда – фиг с ней, купим… Чтобы ни секунды лишней в этом дурдоме…

В комнату вбежала, задыхаясь, мать с пакетами в руках. Бросила их на пол, прошептала:

– Что? Что случилось?

– Мама, ты обманула меня! – закричала Кира.

Геля вырвалась, побежала к матери, прижалась к ней.

– Никуда я свою дочь не отпущу, – зло сказал отец. Повернулся к матери: – Слышь, они Гелю хотят увезти!

– Увезите, – вдруг шепотом произнесла мать, глядя на Киру обезумевшими глазами. – Пожалуйста, увезите ее отсюда.

– Да ты с ума сошла, идиотка…

– Ты садист, – Кира смотрела отцу прямо в глаза. – Я тебя ненавижу. Тим, я никогда тебе не говорила. Тим, у меня было точно такое же детство. Тим, помнишь, у меня рука болит после перелома… Так это он ее сломал. Я хотела стать пианисткой, а он…

Тим был уже не бледный, а зелено-желтый. Он, видимо, хотел ударить отца Киры, даже сжал кулаки и замахнулся. И пошатнулся, медленно сел на пол.

– Идиоты. Все вы идиоты, – сквозь зубы прошипел отец. – Только вздумайте Гельку увезти. Вас обоих за киднеппинг посадят. Я не шучу!

– Тимочка! Тим! – Кира бросилась к жениху, положила его голову себе на колени. Тим дышал с трудом.

– Я тебе помогать в этот раз не буду, – сказал отец. – Сами разбирайтесь. Нашла себе на голову инвалида, то и дело в обморок падает… – Он вышел из комнаты, печатая шаг.

Геля тихо, беззвучно плакала в объятиях матери.

– Мама. Мама, ну что ты стои́шь, – устало произнесла Кира. – Вызови «Скорую», пожалуйста.

…«Скорая» приехала через пять минут. Тима на носилках погрузили в машину. Кира поехала с ним.

– Срочно, в интенсивную терапию! – едва только взглянув на пациента, бросил доктор Захаров. С укоризной посмотрел на Киру – мол, предупреждал же! – Возможно, отек легких начался.

Кира осталась ждать известий. Через час вернулся доктор, сообщил, что пациенту чуть лучше, но без серьезного лечения не обойтись.

– К жениху вашему, Кира Игоревна, я вас не пущу сейчас. Идите домой. Если что, вам позвонят. Сами мне звоните, если хотите. Тимофею звонить бесполезно – он сейчас на аппарате ИВЛ, под маской лежит.

– Он не умрет? – спросила Кира.

– Я врач, а не Господь Бог, – усмехнулся Захаров. – Жив еще ваш жених.

– Вы удивительно тактичны, доктор… – усмехнулась Кира. Она хотела рассердиться, но не могла. Да и смысл сердиться – сама виновата, могла бы отговорить Тима от поспешной выписки!

Кира вернулась домой. Калитка была открыта. «Вот, ирония судьбы… Пришла беда – отворяй ворота… Мало того что Тиму хуже стало, так еще и отец, оказывается, поднимает руку на Гелю! А на что я надеялась? Что человек изменился, подобрел со временем? Нет, нет, чудес не случается… Все в этой жизни очень просто, логично. Если отец бил меня, значит, он бьет и сестренку…»

Тишина в доме.

– Папа! Папа, ты здесь? – закричала Кира. – Папа!!! Иди сюда! Я хочу с тобой поговорить!

От ярости Киру буквально затрясло.

Появилась мать.

– Кирочка, он ушел, – робко произнесла она. – Как только Тимофея увезли, так ушел из дома. Сказал – живите, как хотите, без меня.

– Он совсем ушел?

– Я не поняла… Мне кажется, он тебя боится. Ну, что ты его опозорить перед людьми можешь…

– К черту людей. Где Геля? – Не дожидаясь ответа, Кира бросилась в детскую. Геля лежала у себя на кровати. – Больно? – Кира осмотрела ее голову. Там, где отец тянул девочку за волосы, обнаружилось красное пятно, кожа вспухла. И, кажется, часть волос все-таки была вырвана с корнем…

– Нет, – шепотом ответила Геля.

– Больше он не посмеет тебя тронуть, – сказала Кира, прижимая к себе сестру. – Я у него сама все волосы повыдергиваю, всю физиономию ему расцарапаю! Скотина…

– Кира, ты не переживай, со мной все хорошо, – примерным голоском, от которого Кире только хуже стало, выдала Геля. – А Тимоша сильно заболел?

– Сильно, – сквозь зубы, стараясь не расплакаться, произнесла Кира. И в этот момент поняла – Тима она не бросит. Не уйдет от него никогда. Она его любит. Любит! И раньше она его тоже любила, только не понимала. А не понимала почему? Потому что душа была словно отморожена… ничего не чувствовала. А теперь точно оттаяло все. Вода пробила лед, выплеснулась наружу, затопила все вокруг. И никакого Сергея не надо. И ничего не надо. Только бы Тим жил и не болел.

– Он выздоровеет?

– Конечно. И тебя больше никто и пальцем не тронет. Я вас всех спасу. Вытащу из этой ямы. Я всех спасу. Я сильная, я смогу!

– А мамочка?

– Что?

– А мамочку ты тоже спасешь? – все тем же примерным, тихим голоском спросила Геля.

Кира ответила не сразу. С трудом:

– И маму спасу, да. Ладно, ты отдыхай пока, – она поцеловала девочку в макушку, подула туда еще, как совсем маленькой. – Все, все заживет теперь!

…Мать сидела на кухне, подперев голову руками.

– Ой, калитка-то, поди, опять не заперта… – вскочила она.

– Плевать. Мама, сиди. Мама, надо поговорить. Почему ты мне раньше не сказала, что отец и Гелю бьет? – морщась, с тоской спросила Кира.

Мать молчала.

– Я вас увезу. Тебя и Гелю. Как только Тим выздоровеет, мы все уедем в Москву.

– Все сейчас едут в Москву, – пробормотала мать. – А она, поди, не резиновая.

– Ты о чем? – подозрительно спросила Кира. – Ты что, не хочешь ехать? Ты хочешь с этим уродом остаться?!

– Нет, нет… Просто жалко родной город покидать. И этот дом тоже. Я ведь сколько лет здесь живу… Да, Геле с вами лучше будет. Но я-то без нее как? Конечно, я хочу ей лучшей доли, но…

– И она без тебя не сможет, – сказала Кира. – Поэтому вы должны уехать вместе.

Мать заплакала, опустив голову.

– Вообще это глупо. Больно жирно ему будет! Целый дом ему оставить… Мама, надо у него отсудить то, что принадлежит тебе и Геле.

– Кира, детка, да разве он отдаст…

– Конечно, он не захочет отдавать, не сомневаюсь. Через суд надо действовать.

– Кира… но разве он позволит?

– Мама, его никто и не спрашивает! – разозлилась Кира. – Закон есть закон. Отец – представитель закона, но он – не выше этого закона. Ты его так боишься, даже смешно… Не убьет же он нас, правда? Он садист, но он не дурак, не станет подставляться… И ты же сама говоришь – он опасается, что люди узнают о его художествах. И хорошо. Пусть узнают. Майор Гартунг – садист. Пусть его из органов выкинут.

Мать продолжала плакать. Похоже, слова Киры совершенно на нее не действовали.

– Мама, чего ты ревешь? – с отвращением спросила девушка.

– Ой, доченька… стыдно-то как!

– Это ему должно быть стыдно. Это он на детей и жену руку поднимал, – оборвала мать Кира. – И не вздумай меня останавливать. Знаешь, я тоже столько лет молчала, никому не говорила. Даже Тим не знал. А теперь… А теперь не могу молчать. Как увидела, что отец Гелю мучает, так и… – Кира стиснула зубы и махнула рукой.

– Тимоша твой очень хороший человек. Очень.

Кира о Тиме не могла говорить. Иначе она тоже заревела бы. Поэтому сменила тему:

– Значит, так, мама. Завтра я пойду и всем расскажу об отце. Какой он негодяй.

– Кому расскажешь?

– Теткам, дядькам, соседям, начальству. Всем, – мстительно пообещала Кира.

– Кира, детка… Но ты уверена, что тебе поверят? – вытерев слезы, осторожно спросила мать.

– Ты меня поддержишь. Ты все подтвердишь. И Гелю, если надо, подключим.

– Девочка моя… А вдруг не поверят? Скажут, что мы отца оговариваем? Он ведь на хорошем счету, его все любят… Месяц назад у соседей пожар случился, у Семеновых… Муж с женой Семеновы на работе, а старая бабка одна, глухая, еле ходит. Так отец их бабку из огня вытащил! Не побоялся. Ему ведь медаль дали…

– Ничего. Герой тоже негодяем может быть. Отец бесстрашен, но это ничего не значит. Просто любовь к адреналину. Прыгают же люди с парашютом… Это же не геройство, а жажда экстремальных ощущений, – возразила Кира.

– Да? Как интересно… – удивилась мать. – Никогда об этом не думала.

– Ты мало о чем думала! – сердито сказала Кира. – Давно от отца надо было сбежать, а не терпеть его выходки тридцать лет. И вообще… Как тебе в голову пришло выйти за него замуж, ты что, не видела, что он за человек?

– Нет, – покачала мать головой. – Он не был таким, когда встретились. Нежный, милый, романтичный. Мог ночь не спать, под окнами у меня стоял. Ты представляешь – целую ночь! Цветы дарил каждый день. Вены резал! Когда мы с ним поссорились…

– Фу. Это и есть признаки истеричного, мстительного садиста, неадеквата. Мама, ты такая наивная! – в отчаянии воскликнула Кира. – Вены резал… Легко себе был готов боль причинить, легко другим то же самое сделать… Ты совершенно не знаешь психологии, жизни… Ты ничего не знаешь.

– Да, наверное, – легко согласилась мать. – Только и я ради него была готова умереть. Мы любили друг друга первые месяцы нашего знакомства как безумные. Это было такое счастье, ты не представляешь!

– Ага, и ты себя в жертву принесла. И своих детей тоже. Вот скажи, когда он тебя в первый раз ударил? Ты помнишь?

– Помню, отчего не помнить. Тебе было тогда два месяца. Ты не спала, капризничала. Я на нервах, он на нервах… Слово за слово – поругались, и он меня ударил, я в угол отлетела, затылком стукнулась… Шишка потом здоровущая выросла.

– И ты его простила?

– А как не простить? На нервах он и я… – повторила мать, точно заклинание. – Думала, первый и последний раз.

– А потом что было?

– Потом тоже бил, когда ссорились. Я ведь себя виноватой чувствовала, считала, что это я его довела. – Мать замолчала. Вздохнула. Продолжила с трудом: – А потом он ударил меня, когда и повода не было. Просто так.

– Повода… – передразнила Кира. – Повода! Чтобы ударить женщину, оказывается, повод нужен!

– Кира, детка, но женщины тоже разные бывают… Ты сама не все знаешь. Вон у Зины. Она ведь первая начинает Толика лупасить. Он лишь отбивается.

– Какой ужас… Это жизнь животных. Если человек тебе не подходит, не устраивает тебя в чем-то – так уйди от него. Разведись. Но жить годами в этом дерьме… Да, дерьме! Именно так, я другого слова и не подберу для всего этого безобразия!

– Я пыталась уйти, – спокойно продолжила мать. – Несколько раз уходила. А он меня возвращал. И только хуже потом становилось. Ты помнишь, как мы с тобой к двоюродной тетке собрались ехать? Это я тогда в первый раз решила сбежать…

– Что? – Смутные, детские еще воспоминания пронеслись в голове у Киры – быстрые сборы, тяжелый чемодан в руках у мамы, рюкзак с куклой у Киры. Бегут куда-то, Кира спотыкается, мать нервничает, все время бормочет – «скорее, скорее!». Чужой дом. Чужие люди. Потом появляется отец, уводит за собой мать. Мать появляется через неделю – какая-то другая, потухшая. Вместе возвращаются домой…

– Помнишь, да? Я тебе многое не говорила, старалась оградить, – продолжила мать. – Муж меня вычислил, поймал. Наказал сильно, я, помню, еле ходила.

– О господи…

– Я еще несколько раз пыталась сбежать. После того, как ты уехала в Москву. Но он всегда меня возвращал. Всегда. У нас ведь не такой большой город, а Игорь в органах работает, и у него всегда все под контролем. Железнодорожный вокзал, автовокзал. Все таксисты и частники. Игоря боятся и уважают, он – представитель власти. Я пыталась уехать из города, но… Всегда находился человек, который звонил Игорю и сообщал – видели твою жену там-то и там-то, пытается купить билет на поезд. Ну, и все в таком роде…

– Негодяи… – пробормотала Кира. – Как они могли, люди эти! Зачем они доносили? Зачем?

– Я на них зла не держу. Люди-то не виноваты. Их отец попросил – ну, они и выполняют просьбу.

– Зачем?! – исступленно повторила Кира. – Видят же – несчастная женщина, доведенная до отчаяния, пытается сбежать от изверга-мужа!

– Нет. Нет… Люди почему-то видят другое, – покачала мать головой, задумчиво улыбаясь. – Они видят заботливого мужа, который не в состоянии отпустить жену. Она – дура и истеричка, счастья своего не понимает, а он ее любит до безумия, хочет сохранить семью. Вот и сейчас тоже, чуть не из утюга говорят: семья – это главное, брак надо всеми силами сохранять, развод нехорошо, и все такое прочее в этом роде… В глазах людей как наша с Игорем ситуация выглядела? Я – хотела разрушить семью, а он – всеми силами пытался ее сберечь.

Кира молчала, задумавшись. В самом деле, окружающие всегда сочувствовали отцу, а не маме. Отец – красивый мужчина, не пьет, не курит даже, герой, уважаемый человек. Бесстрашный и справедливый. Не предатель и не изменщик.

– А кто-нибудь догадывался, что он тебя бьет? – с трудом спросила Кира.

– В смысле – его родня? Ну да, видели кой-чего иногда… Синяки были, хоть я и скрывала их как можно. Доктор в больнице, Константин Иванович, Костя, – очень мне сочувствует.

– Захаров?

– Да, он самый. Хороший человек, но чем может помочь?.. Игорь, дурак, его даже ревновать ко мне вздумал. Ухо вот болит теперь… Иногда слух даже пропадает, – мать рассеянно приложила ладонь к больному уху. – А ведь мало того что Костя меня на десять лет моложе, так он к Лиде неровно дышит. Все время о ней спрашивает.

– Я заметила.

– Да? – оживилась мать. – Выходит, и ты тоже?

– Мама, а почему ты ничего не рассказала Лиде? Она же хорошая, она не могла не помочь тебе!

– Тут другая закавыка, – спокойно, даже не задумываясь, продолжила мать. – Во-первых, отец всех кого можно насчет меня предупредил – чтобы я не сбежала, значит. А во-вторых, он мне прямо сказал – к кому я вздумаю обратиться, он тех изничтожит. Косте вот тоже угрожал… А как, как я могу людей подставить, пакость им устроить?! Нет, уж лучше я одна страдать буду, но людям вредить не стану. Вот насчет Лиды, ты как раз мне напомнила. Он ведь заявил мне – если что, и Лиде навредить могу, и мужу ее, Виктору. А они хорошие люди, Лидочка и Виктор, я их семейную жизнь не хочу разрушать…

– А я молчать не буду.

– Кира, детка!

– Ты понимаешь, мама, если мы начнем говорить, станем это обсуждать, и пойдет волна – всем отец навредить не сможет.

– Кира, но кто поверит…

– Поверят как миленькие! – рассердилась Кира. – Я молчать не собираюсь!

– Кира, нет…

– Ну что нет, что нет! – заорала Кира. – Сколько можно терпеть этого гада? Сколько можно жить в аду? Хватит!

Мать опять заплакала, вытирая слезы, прошептала:

– Я боюсь. Он обещал Гелечке навредить. Сказал – если ему терять станет нечего, он ее покалечит. Это третье. И этого самого я больше всего боюсь. Он говорил просто страшные вещи! – едва слышно продолжила мать. – Обещал, что сделает из Гели инвалидку. Сломает ей что-нибудь, да так, что она ходить не сможет, до конца жизни пластом пролежит, а я буду из-под нее горшки выносить. Я не могу, не могу рисковать своей доченькой, уж лучше я буду страдать, а не она…

– Она и без того страдает. Как я когда-то, – пробормотала Кира. Машинально потерла руку – ту самую, сломанную. Но запал ее немного поутих.

– Ты про то, чему вы с Тимошей стали свидетелями? Это правда редко случается, обычно я стараюсь не давать Гелю в обиду. Но рисковать ею…

– Мама, да как ты вообще решилась на второго ребенка! – не выдержала Кира. – Рожать от этого садиста…

– А что? Аборт надо было делать? Это же грех… И потом… Отец был рад.

– Рад?!

– Да-да, очень рад. Он меня чуть не на руках носил, в первые месяцы-то… Я тогда даже подумала, что случилось чудо, что все изменилось и жизнь станет прекрасной!

– Надо же… Как-то с трудом верится. Но что случилось потом?

– А потом было УЗИ, на позднем сроке. Когда сказали, что опять родится девочка.

Мать замолчала, опустив голову. Кира смотрела на нее и, кажется, в первый раз не ненавидела ее. А понимала. Как жаль, что они раньше не разговаривали… Когда Кира сбежала из родного города, общение матери и дочери вовсе свелось на нет. Оказывается, мать все эти годы находилась в ловушке.

– А при чем тут девочка?

– Но твой отец хотел мальчика! – всплеснула руками мать. – Сына! Он был вне себя от гнева…

– Он совсем дурак, что ли? – раздувая ноздри, спросила Кира. – Он что, не догадывался, что и во второй раз может девочка родиться? Что шансы родить мальчика – пятьдесят на пятьдесят?!

– Но он-то хотел мальчика! Наследника!

– И что? Погоди… – вдруг осеклась Кира. – Он что, избил тебя беременную, когда узнал о девочке? Ой, не могу… Это не потому ли Геля родилась недоношенной?

– Да.

– Скотина. Гад. Как я его ненавижу, мама, как я его ненавижу! – шепотом, чтобы не разбудить Гелю, закричала Кира. – Урод. Чудовище… чудовище, которое пожирает собственных детей!

– Тише, тише, успокойся!

– Нет, он правда избил тебя? И Геля из-за того родилась недоношенной?.. Ой, не могу!

Мать потянулась, чтобы обнять Киру, но та оттолкнула ее руки, находясь в уже совершенно невменяемом состоянии. Прошло немало времени, прежде чем Кира успокоилась и смогла вновь спросить мать:

– Мама. Вот скажи честно – ты отца любишь?

– Не знаю, – печально пожала плечами та. – Наверное, нет.

– Завтра я начинаю войну. Да, да, именно так. Начинаю войну. И мы победим его, мама.

– Я не знаю…

– Ты должна меня поддержать, слышишь? Раз уж я здесь, то не буду сидеть сложа руки. Видимо, сама судьба вернула меня домой. Я как чувствовала!

…Спала Кира чрезвычайно скверно в эту ночь. Ее трясло, она ворочалась с боку на бок, пылая от гнева, мысленно проговаривая грядущие разоблачения.

Под утро Кира, маясь от бессонницы, придумала план и только потом смогла закрыть глаза и погрузиться в черную пучину сна всего лишь на пару часов.

А приснилось ей в ту ночь прошлое. Как оно все было тогда, тринадцать лет назад.

Как отец ломал ей руку, глядя в глаза. Нестерпимая боль.

Он пытал ее, пытаясь разузнать подробности романа с Сергеем.

Причем отец знал, что Кира мечтает стать пианисткой, пропадает с утра до вечера в музыкальной школе. Поэтому его пытку нельзя было назвать непродуманной. Скорее всего, он прекрасно понимал, что делает. Отец ломал своей дочери не только руку – он ломал все ее будущее. Ее надежды…

Только у него все равно ничего не вышло. Да, из-за травмы (рука потеряла чувствительность, стала хуже слушаться) Кира не смогла стать тем, кем хотела.

Но она сделала нечто большее. Не исполняла чужую музыку, а создавала ее сама. Музыка находилась теперь внутри Киры.

И, наверное, сейчас это очень злило отца, так и не сумевшего сломить старшую дочь.

* * *

Первым делом, с утра, Кира побежала в больницу.

Тим лежал в палате интенсивной терапии, подключенный к аппарату искусственной вентиляции легких. Говорить не мог (специальная маска на лице), лишь посмотрел на Киру мутными, бессмысленными глазами.

– Тэ-экс… Только не плакать! Это нормально, – утешил Киру доктор Захаров. – В таком состоянии потеря реальности, даже галлюцинации – вполне обычное явление. Прока́паем антибиотики, проведем процедуры – будет ваш Тимофей как новенький!

– Я так жалею, что не послушалась вас, доктор, – сказала Кира. – Надо было не выпускать Тима из больницы, привязать его веревками!

– Да что ж теперь… Вот урок на будущее. Ладно, не берите в голову, Кира Игоревна…

О Сергее Кира и не вспоминала вовсе. В голове у нее был только Тим и ее план – как рассчитаться с отцом.

После больницы Кира отправилась в управление внутренних дел «Высокое», туда, где работал отец.

Кира надеялась, что отец будет там и она сумеет устроить грандиозный скандал. Привлечет внимание сотрудников и вывалит на них все подробности семейных разборок.

– Вы к кому? – спросил Киру молоденький постовой у входа в отделение.

– К Гартунгу.

– А его нет. Он, говорят, приболел, с сердцем плохо. А вы его дочь? – Постовой смотрел на Киру как-то странно – ухмыляясь, настороженно. Даже с неприязнью.

– Дайте пройти.

– Нет, минутку. Я все понимаю, но Игоря Петровича здесь нет.

– Я знаю, он там, – громко произнесла Кира. – Просто он боится или не хочет со мной встретиться!

Трое мужчин, из гражданских, до того обсуждавшие что-то между собой неподалеку, в садике у отделения, обернулись.

Где-то на втором этаже хлопнули ставни.

– Лазарев, что там?

– К Игорю Петровичу старшая дочь пришла…

– Проводи ко мне.

По голосу Кира узнала Брагина. «А что, это даже хорошо. Я расскажу все ему. Да, он друг отца… Но если поймет, что покрывал садиста, испугается. Не захочет рисковать своим положением…»

…Брагин поднялся навстречу Кире, предложил сесть. В кабинете он был один. Вентилятор гудел в углу, гоняя теплый воздух.

– Добрый день, Кира Игоревна. Вы к отцу? А его нет. Приболел. Сердце. Хотя, думаю, вы не в курсе… Игорь вчера сказал, что вы с матушкой вашей попросили его покинуть дом, – с непроницаемым лицом отчеканил Брагин.

Кира растерялась. Но быстро взяла себя в руки – конечно, отец должен был придумать нечто подобное.

– Это он вам сказал? – спросила девушка насмешливо. – Значит, мы его выгнали…

– Совершенно верно.

– Послушайте, Руслан Эдуардович, но вы же милиционер… полицейский то есть. И знаете, что ничего нельзя принимать на веру. Мало ли кто кому скажет! Доверяй, но проверяй.

– У меня нет повода не доверять своему другу и сослуживцу, которого я знаю много лет. Много десятков лет, – хладнокровно произнес Брагин.

– И где сейчас отец?

– У меня дома. Супруга моя за ним присматривает, и дочка моя. Он в надежных руках, не пропадет. Доктора вчера ему вызывали, из поликлиники.

– Но ничего серьезного, как понимаю, – парировала Кира. – Было бы что-то серьезное – отправили бы отца в больницу, ведь так?

– Я вас не понимаю, Кира.

– Возможно, он симулирует.

– Зачем? Мотив, так сказать, какой? – усмехнулся Брагин. Он буравил Киру своими темно-серыми, свинцовыми глазами – недоверчиво и удивленно. С сожалением за нее, такую неразумную девицу.

– Боится.

– Кого?!

– Не кого, а чего. Отец боится, что я расскажу о нем всю правду.

– Какую правду?

– Что он бьет маму. И Гелю. Издевается над ними, точно садист. Если вы, Руслан Эдуардович, позиционируете себя как его друг, то наверняка должны были знать об этом. Или догадываться. Вы же полицейский. Неужели вы такой ненаблюдательный?

Шрам в виде подковы на лбу Брагина побагровел. А сам подполковник подобрался, взгляд стал еще жестче.

– Кира, не надо наговаривать на своего отца. Это большой грех. Как там в Библии сказано? Чти отца и мать своих…

– Зачем мне наговаривать на отца? Мой мотив какой? Мне что, больше делать нечего? – зло спросила Кира.

– Ну, тут я бы сделал небольшую ремарку. Женщинами движут не мотивы, а эмоции, – с иезуитским видом произнес Брагин. – А какие у вас эмоции? Предполагаю, что вы ревнуете к младшей сестренке. Предполагаю, что вы любите быть в центре внимания. Предполагаю, что вы не терпите возражений и хотите, чтобы все вокруг поступали так, как требуете вы.

– Это сексизм какой-то. Считать женщин безмозглыми курицами, не способными думать!

– Кира Игоревна, я вас называл «безмозглой курицей»? Нет. Пожалуйста, не надо додумывать за меня. Вы приехали в родной город и сразу же решили установить свои порядки. Рассорили мать с отцом, довели последнего до сердечного приступа…

– Он вчера избивал Гелю. Трепал ее за волосы. Чуть скальп не содрал, чему мы с моим женихом, Тимом, стали свидетелями. Тим может подтвердить.

– Ну, отцы иногда скоры на расправу… – одними губами улыбнулся Брагин. – И отшлепать нашкодившего ребенка могут, и тому подобное… Я помню, сам дочку ремнем наказал, когда она к подружке в гости ушла, а нас с женой не предупредила. Мы чуть с ума не сошли…

– А есть разница между «отшлепать» и – «систематически избивать»? – мрачно спросила Кира. – Я ничего не придумываю, я не преувеличиваю и не сгущаю краски. В свое время отец меня тоже бил. Сломал руку. Сам. Глядел в глаза и ломал… – Кира вздрогнула, замолчала.

– Вы композитор, Кира, творческая личность. А все творческие личности, насколько я знаю, склонны к преувеличению и экзальтации…

– Идите в местную больницу, проверьте. Поговорите с врачами.

– С врачами, гм. Поговорите. Да, кстати. Отчего тогда ваша маменька не пыталась зафиксировать факт побоев?

– А кто согласился бы их зафиксировать, какой герой? Отец угрожал доктору Захарову, который заметил, что мама слишком часто падает с лестницы… Отец сказал маме, что будет мстить тем людям, к которым она вздумает обратиться за помощью.

– Санта-Барбара какая-то! – всплеснул руками Брагин.

– Но от вас никто ничего скрывать не станет! Вы должны… И, в любом случае, в медицинских картах то переломы, то сотрясения… Не могла же моя мать каждый день падать с лестницы! Либо вы покрываете моего отца, либо вы сами – такой же садист! – выпалила Кира.

– Кира… Ну ты же мне как дочь… – нетерпеливо воскликнул Брагин. – Да, отец твой не подарок, работа у него тяжелая, вполне возможно, что он срывается иногда… Но ты сгущаешь краски! И потом… – он неожиданно сменил тон. – Вот зачем ты сюда приехала? Зачем? Чтобы устроить скандал, перебаламутить всех, испоганить жизнь отцу? И почему мать твоя не жаловалась, и Геля тоже? Почему ты только сейчас, спустя столько-то лет, приходишь ко мне и рассказываешь все эти истории?

– Мать несколько раз пыталась сбежать. Но у отца связи везде. Он ее просто не отпускает.

– Да, я знаю об этом! Игорь до безумия любит Ольгу, но у нее взбалмошный, непредсказуемый характер… У меня вон теща, покойница, чуть что – вешаться бежала. Конечно, я силой у нее веревку отнимал, в сарай запирал, чтобы охолонилась… Для ее же блага!

«Не понимает. Не хочет слышать. Не верит!» – в отчаянии подумала Кира.

– Я не хотела сюда ехать… – простонала она. – Я не хотела никого видеть! И я думала, что все закончилось, что отец изменился и больше не поднимает руку на своих близких. Я, словно страус, голову в песок прятала… Но в глубине души знала, что все по-прежнему, только не хотела в это верить! Но, с другой стороны, мне очень хотелось убедиться в том, что прошлые ужасы закончились. Я приехала сюда на пару дней, и тут Тим заболел, и пришлось остаться… для того, чтобы понять – ничего не изменилось. А когда я увидела, как отец издевается над Гелей, – точно стоп-кран у меня сорвало… Нельзя вечно скрываться от самой себя.

– Вы не хотели ехать, вы хотели ехать, вы знали, но вы в то же время не знали… Кира, вы сами-то себя слышите? – укоризненно произнес Брагин.

– Это вы меня не слышите. Вы покрываете садиста.

– Кира, ну брось, – устало, опять сменив без всякого перехода «вы» на «ты», сказал подполковник. – Да, Игорь не самый идеальный муж. Да, я видел пару раз, случайно, как он залепил пару оплеух Оле… Но с кем не бывает, чего только не случается в семейной жизни! Только ты раздуваешь из мухи слона, вот что я тебе скажу. Игорь – гордость нашего города. Он герой. Он ничего не боится, своей грудью младший состав прикрывает, сам на операции ходит. Он спас столько жизней, предотвратил столько преступлений – что можно ему простить кое-какие мелкие грешки. Это абсолютно бесстрашный, честный, чистый, открытый человек. Вечный мальчишка. Он – герой.

– Его бесстрашие – это не желание сделать добро людям, а жажда адреналина, – Кира нечто подобное говорила матери, теперь пыталась объяснить Брагину. – Да, я надеюсь, что большинство спасателей, пожарных, полицейских, военных готовы спасать людей, рискуя своей жизнью. Но у моего отца – другой случай.

– А какая разница?! – вдруг сказал Брагин. – Жажда адреналина или этот, как его… альтруизм движет человеком? Какая разница, что лежит в основе доброго дела? Главное-то сделано – оно, это самое дело! Важен результат, а не причина.

– Мой отец, Гартунг Игорь Петрович, систематически избивает мою мать и мою младшую сестренку Ангелину, – поморщившись, официально отчеканила Кира. – Руслан Эдуардович, я хочу написать заявление на своего отца. И вы обязаны это заявление принять.

Шрам на лбу Брагина опять начал наливаться краской.

– Девчонка… дурочка… Вон! Вон!!! Лазарев, ты где там? Выведи ее и не пускай больше! Лазарев!!!

* * *

Домик тети Лиды стоял на окраине города, в тихом уголке. Маленький двор, заросший розами.

Лида, с распущенными волосами, похожая на Венеру со знаменитой картины Боттичелли, но только в розовом шелковом халате, встретила племянницу с распростертыми объятиями.

– Кира… Как Тимофей? Ему лучше? Ко мне заходила Зина, сказала, что Тимофей заболел и пришлось отложить отъезд…

– Да, Тим всерьез разболелся.

– Кира, как мне жаль…

– Погоди, Лида, я с тобой об отце хотела поговорить.

– Об Игоре? А что случилось? Да идем в дом, там прохладно…

Внутри теткиного дома и в самом деле царила чудесная прохлада, настоянная на аромате срезанных роз. Чисто, уютно, очень благостно… Полутьма – шторы задернуты, поблескивает посуда в серванте, без звука работает телевизор.

Над диваном – ковер, на ковре – охотничье ружье. Кира так и уставилась на него словно завороженная. Сразу вспомнила – если в начале пьесы на стене висит ружье, то в конце оно должно выстрелить…

– Витя – заядлый охотник, – заметив взгляд Киры, сказала тетя Лида. – Вот как раз скоро второй юбилей Игоря, все мужчины соберутся… Послушай, это, конечно, не совсем этично… Но ты же тоже сможешь отпраздновать, со всеми! Ты об этом хотела поговорить со мной?

– Нет, мне не до празднований. Хотя… Отец тоже заболел, сердце прихватило, – Кира наконец смогла скинуть с себя наваждение, повернулась к тетке.

– О господи! Еще этого не хватало! – испугалась Лида.

– Погоди, тетя Лида, я чего-то сомневаюсь в болезни отца. Возможно, он симулирует. Но дело не в этом… Слушай. Я наконец хочу рассказать правду. Ту правду, которую скрывали очень долго, но дольше молчать уже нельзя…

Кира достала из нагрудного кармана телефон, на который записала сцену издевательства над сестрой. Она могла бы поставить эту запись Брагину сегодня, но что-то ее удержало. Ощущение, что с Брагиным спешить не стоит, а вот Лиде – довериться можно. Брагин мог просто вырвать из рук Киры телефон и разломать его…

– Я, конечно, хотела бы пощадить твою психику и рассказать все своими словами, но, боюсь, ты не поверишь, – сказала Кира. – Небольшой видеоролик. Смотри… – она прикоснулась пальцами к экрану.

Полутьма, картинка смазанная. Писк. Тоненький голосок:

«– Папочка, не надо! Папочка, я не помню!

– А надо помнить! У нас не проходной двор!»

Яркий свет, картинка четкая, почти не дрожит – отец держит Гелю за волосы, с силой наклоняет назад, тянет вниз. В глазах девочки ужас и слезы…

Звучит голос Тима – он приказывает отцу остановиться.

Лида с ужасом, полуоткрыв рот, наблюдала за происходившим на экране. Потом ролик закончился, но женщина продолжала смотреть на телефон.

– Ой, мама дорогая… Что это было? – прошептала Лида. – Это уже чересчур…

– Отец все эти годы издевается над матерью и Гелей. Как и надо мной в свое время. Он садист и изувер. Из-за его кулаков Геля родилась раньше срока. Это он сломал мне руку – тогда, помнишь, давно.

– Он? Он?!

– Ты мне не веришь. Мать говорила, что мне никто не поверит, и была права, – сухо, коротко чеканила Кира. – Я хочу все это прекратить. Ты со мной?

– В каком смысле? – прошептала тетка.

– Ты – мне – веришь? Что я не лгу и не оговариваю отца?

Лида молчала, прижав ладонь к горлу, на ее лице одно выражение быстро сменялось другим. Недоумение, боль, растерянность, гнев. Спокойствие.

– Верю, – неожиданно хладнокровно ответила Лида. – Верю!

– Ты замечала раньше, что мой отец ведет себя жестоко?

– Нет, но… Но мы всей семьей встречаемся не так часто, по праздникам в основном… Бедная Ангелиночка! – вдруг закричала тетя Лида. – Бедная девочка!

– Я сегодня заходила к Брагину. Это начальник отца. Он выгнал меня.

– Да знаю я этого Брагина! – снова закричала тетка.

– Так вот, он пытается защитить отца, оправдывает его. А я хочу увезти маму с Гелей отсюда. Когда Тим выздоровеет. Но, знаешь, отец может мне помешать…

– За такое родительских прав надо лишать, – сквозь зубы сказала тетя Лида, разом потеряв свою миловидность и благостность. – Я уже одних таких лишила… Родители ребенка из третьего «Б». Пили, били ребенка! Не позволю. Не дам. Скоты! – Тетку вдруг затрясло – Кира даже испугалась этой перемены. – Теперь с бабушкой живет мальчик. Я не могла смотреть… Господи, такое чудо людям дается – ребенок! – а они над ним издеваются!

В голосе тети Лиды было столько боли, столько отчаяния… «Хочет детей и не может!» – подумала Кира и обняла тетку.

– Если ты Гелю не возьмешь, я ее возьму, так и знай.

– Все, все, Лидочка, успокойся… – Кира гладила ее по спине.

– Ты бы знала, как я хочу малыша. Ты бы знала… – тетя Лида отстранилась, посмотрела Кире в глаза.

– Ты не можешь иметь детей? – дрогнувшим голосом спросила Кира.

– Могу.

– А в чем же дело?

– В чем же дело… – Лида сжала руки, улыбнулась зловеще. – А я тебе расскажу. Никому не рассказывала, а тебе расскажу. Потому что не в силах молчать больше.

– Расскажи.

– Мы с Витей живем как брат с сестрой, – выпалила тетка. И добавила: – Давно уже. Мы не ссорились, мы любим друг друга, уважаем, но… Ничего нет между нами!

– Твой муж болен… Вот оно что.

– Нет! – всплеснула руками тетя Лида. – Если бы он был болен, он бы пошел лечиться. Он просто не хочет, я извиняюсь, заниматься сексом. Ему это неинтересно. И он ни капельки из-за этого не переживает. Он всем доволен и думает, что и я довольна.

– Наверное, это все-таки болезнь, – с сомнением произнесла Кира.

– Нет, он здоров. Он просто не хочет. И у нас с ним, как это он называет… «белый» брак. Чистый, без грязи то есть.

– А разве любовь – это грязь?

– Ну вот ты это и объясни ему!

– А ты говорила с ним? – спросила Кира.

– Да. И Виктор настаивает, что это и есть счастье – быть свободным от похоти. Что-то вроде монашества в жизни. Нет, ты не подумай, это не сектантские заморочки, не религиозный бзик, это… Это я даже не знаю что.

– А ты хочешь ребенка?

– Я хочу ребенка, да! – пылко произнесла тетя Лида. – И я хочу быть любимой. Чтобы меня обнимали, чтобы меня целовали и чтобы было все, все, все… Иначе я с ума сойду. А он не хочет ни любви, не ребенка, ничего.

– У всех свои тайны… – пробормотала Кира, удивленно глядя на свою любимую тетю Лиду. – Вас с Виктором считают идеальной парой. Считают счастливыми.

– Я знаю. Поэтому уйти от Вити – стыдно… И рожать от какого-то чужого мужика – мне тоже стыдно. И страшно. Я, возможно, разрушу свою жизнь. Меня тут все знают, и я не могу пускаться во все тяжкие… Я хочу любви, я хочу… – тетя Лида закрыла лицо руками, заплакала, потом засмеялась. – Вот мы сейчас о Брагине заговорили… А что было тогда, давно, лет двадцать назад, знаешь? Он ведь ухаживал за мной.

– Женатый уже?

– Нет, нет, он тогда не был еще женат, лет двадцать пять ему было… А мне восемнадцать. Только он за мной не ухаживал, нет, а… Другое слово, – пробормотала тетя Лида. – А правильное слово – «домогался». Брагин меня домогался, вот. Эта грубая тяжелая мужская похоть. Когда прет как танк, а ты уже не знаешь, куда от него бежать, как скрыться…

– Да? – растерялась Кира. – Какой гад этот Брагин. А ты говорила кому-нибудь? Своей маме?

– Мама бы мне не поверила. А отец бы сказал, что я сама во всем виновата. Мама тряпкой была, под каблуком у отца, а отец из бывших военных, человек очень суровый… Пожалуй, они нас с Брагиным и поженили бы. А это кошмар.

– А что произошло дальше? – осторожно спросила Кира.

– Брагин меня преследовал. Было несколько неприятных ситуаций. Я каждый раз умудрялась сбежать, и кто-то из людей появлялся поблизости, он сам не смел… А однажды чуть не взял меня силой. Он ведь мне так и сказал – «возьму, и никуда не денешься, станешь моей женой!». И нас бы поженили, правда. Жизнь такая была, – вздохнула тетя Лида. – Ты видела у Брагина на лбу шрам?

– Да.

– Это я его кирпичом шарахнула.

– Погоди… Ты о чем? – нахмурилась Кира. – Руслан Брагин пытался тебя изнасиловать, что ли? А ты его кирпичом по башке?

– Да-а! Смешно? Обхохочешься… Он меня любил, наверное, по-своему, замуж хотел взять, но я с ужасом думала – а какая у меня жизнь будет, когда вот каждый день на меня танком этот парень наезжать станет… Не хочу! И вот подлость судьбы – я именно тогда и загадала, чтобы мне достался муж спокойный, не помешанный на всем этом животном, чтобы без похоти… И получила. Виктора. Недаром говорят – бойся своих желаний, они могут сбыться. Что я загадала, то и получила.

– Надо же… – потрясенно произнесла Кира.

– Вот так. Нет, если я расстараюсь и Виктора заведу, буквально заставлю его со мной любовью заниматься – он все свои мужские дела сделает, да, без особой охоты, но сделает. Только мне уже надоело подачки выпрашивать. Я сама себя наказала. И никакой Виктор не больной. Может, но не хочет. Вот просто не хочет, и все тут!

– Перестань… Не говори про наказание, – остановила ее Кира. – И Брагин, и Виктор – это просто две крайности. Ты испугалась Брагина и потому выбрала Виктора, а зря.

– Я знаю, что зря! – в отчаянии воскликнула тетя Лида. – За мной ведь после Брагина еще один ухаживал. Нет, не грубый совсем, хороший парень. Поцелуи, прикосновения. А меня трясло, я все Брагина вспоминала. Мне каждое прикосновение мужское насилием казалось. Я ведь тогда красивая была.

– Ты и сейчас красивая!

– Ой, да ладно… – усмехнулась тетка, махнула рукой. – Конечно, известно какие чувства я вызывала у ребят – желание. А мне еще и двадцати лет нет, какие у меня желания. Я, Кира, милая, большой и чистой любви хотела, после Русланчика-то. Потому и вцепилась в Виктора. И только потом, пото-о-ом, проснулось во мне это, женское, а… обломись, как говорят мои ученики.

– Значит, шрам на лбу Брагина – твоих рук дело?

– Моих, – кивнула тетя Лида. – Я до сих пор общаться с ним не могу. Я боюсь этого человека. Нет, он с тех пор, как от меня ему кирпичом по башке прилетело, больше никаких скандальных действий не предпринимал. Но, боже мой, как вспомню его руки, как он хватал меня, до синяков… До сих пор от него бегаю. И сны снятся – будто он на меня наваливается и рвет на кусочки, от меня только лужа крови остается. А ведь у него дочь, девочка-подросток, – перескочила с одной мысли на другую тетя Лида. – С ней бы кто так попробовал, как он со мной! И почему, почему мужчины бывают столь отвратительны и их любовь как насилие воспринимается… Может, Брагин и не виноват, и мне простить и забыть его надо, а я не могу. В ушах до сих пор треск одежды, которую он на мне рвет, и его пыхтение. И запах лебеды – горький такой. Это на каком-то пустыре приключилось, он меня поймал.

– Но обошлось ведь?

– Да. Только я теперь вся в комплексах, и жизнь моя не удалась. Это ведь и не в Брагине и в Викторе дело, а во мне, что я свои комплексы не могу преодолеть, и разрывают меня самые противоположные желания…

– О тебе доктор Захаров вспоминает, – сообщила Кира. – О тебе спрашивал.

– Кто? Костя? – растерялась тетя Лида. – Ну да… Собственно, я о нем говорила… Он после Брагина пытался за мной ухаживать. Но это все несерьезно. И все, все, не будем об этом, – затрясла она головой. – Сказала я тебе о Вите, о Брагине и теперь жалею. Стыдно. Забудь. Давай о Геле и Игоре, твоем отце, кузене моем ненаглядном… Значит, Гелю он колотит и Олю тоже.

Но тетка не успела договорить.

В дверь постучали, и в дом, не дождавшись ответа, ввалилась шумная компания – две старшие сестры Лиды со своими семействами.

– Ой, Кира, и ты тут? Привет! Как болящий, как жених твой? – наклонив затылок вперед, закричала тетя Зина.

– Слабенькие вы все, из столицы, говорят, там никакой экологии! – подхватил ее муж, дядя Толик.

Тетя Тоня, средняя сестра, по обыкновению, молчала и рассматривала Киру со странным выражением, словно впервые видела. Сожитель Гена маячил за ее спиной с явным и мучительным желанием что-то сказать, но пока еще, видимо, сдерживался. Печальная Анжела, дочка тети Тони, – в стороне; за ней, тоже обособленно, – сыновья тети Зины, Петр и Павел, румяные и крепкие – настоящие «добры молодцы».

– Мы тут узнали, что Игорь на больничном, сердце у него прихватило, – решительно продолжила тетя Зина. И повернулась, подбоченясь, к Кире: – Довели с матерью мужика, да?

– Ничего не довели, вы бы знали… – вступилась Лида, но старшая сестра не дала ей продолжить.

– …и у нас у всех вопрос, граждане. Едем завтра на базу или нет?

– Какую еще базу? – растерялась Кира.

– В охотхозяйство, что за городом. Мы его все «базой» называем, – подсказал дядя Толик, посмеиваясь. – Ты, Кир, правда как не от мира сего. Мы ж там юбилей твоего отца собирались справлять, всей компанией уже. Пьянки-гулянки на всю катушку.

– Господи… Да погоди ты про пьянки-гулянки! – рассердилась тетя Лида и обняла Киру за плечи. – Вы, по-моему, не в курсе, что творит Игорь, разлюбезный наш кузен. А я вам скажу. Он бьет Олю. И Гелю. И никто его из дома не выгонял…

– Бьет Олю, – скривился дядя Толик. – Громко сказано. Ну дал он ей пару затрещин… За это из дома выгонять?

– Оля сама виновата, – вдруг выпалила тетя Тоня. – Она мужа не ценит совершенно. Живет, как у Христа за пазухой, и еще чем-то недовольна!

– Кира, покажи им запись… Кира все на телефон записала! – сказала Лида.

– Ой, да достали вы с этим телефоном, с этим ютьюбом! – фыркнул дядя Толик.

Кира включила запись. На экране – искаженное лицо Гели, отец, оскалив зубы, выворачивает девочке шею… Тетя Зина поморщилась, тетя Тоня прижала руки к груди, испуганно захлопала глазами.

– Ой, делов-то… Подумаешь! – посмотрев на экран, заявил дядя Толик. – В следующий раз я запишу, как Зинка меня скалкой гоняет!

Его взрослые сыновья, переглянувшись, захохотали. Кажется, не всех присутствующих впечатлило увиденное.

Сожитель тети Тони, Гена (он, кстати, записи не видел, стоял в стороне), тоже смеялся, показывая железные зубы, и кадык на его горле двигался вверх-вниз, словно он уже начал про себя проговаривать какую-то историю.

– А вот у нас в Магадане друган мой пригласил к себе в гости женщину, – воспользовался случаем Гена. – Женщину, значит, пригласил, мой друган…

– Да тихо ты, брателло, уже всех достал своими историями, – цыкнул на него дядя Толя. – Вы мне лучше скажите, будет завтра юбилей или все отложено? Едем на базу или не едем?

– Откуда я знаю, – схватилась за голову Кира. «Мама была права. Им наплевать. Они считают это все нормальным, такие отношения… Бесполезно. Бесполезно им объяснять что-то! Какая я наивная…» – Идите к отцу, он у Брагина сейчас, в доме. Вот и узнаете. Да, минутку…

Все обернулись, стоя уже у дверей. Кира продолжила:

– Что я хочу сказать. Вы несчастные люди, мои дорогие родственники. Вы ничего не замечаете, не хотите видеть…

– Ой, Кир, да ладно, успокойся. Вот недаром же тебя в театр потянуло, любишь ты на людях представления устраивать…

– Минутку, – непреклонно произнесла Кира. – Анжела!

Девочка, дочь тети Тони, вздрогнула, подняла на Киру глаза. Глаза печального, одинокого, несчастного ребенка.

– Анжела, ты выглядишь очень грустной. Тебе плохо? – серьезно спросила Кира.

Анжела молчала.

– Конечно, ей плохо, – фыркнула тетя Зина. – Мать такое сокровище в дом притащила…

– Как ты живешь? У тебя есть своя комната?

– У нее нет своей комнаты, – опять неугомонная тетя Зина. – У них же с Тонькой «однушка». Матерь Генку в дом позвала, Анжела теперь на кухне спит и уроки там же делает.

– Это плохо. Ты усложнила жизнь своего ребенка, тетя Тоня, – мрачно произнесла Кира, которую уже несло непонятно куда. – Если твой новый брак ухудшит условия жизни твоего ребенка – ты не должна вступать в этот брак. Ты не должна жертвовать дочерью ради своих постельных радостей, тетя Тоня.

– Ай маладца! – захлопал в ладоши дядя Толик. – Слышь, Зин, Кирка дело говорит! А тебе, Тонь, лишь бы штаны в доме.

– Уголовника привела к себе… У тебя же девочка, подросток! – не выдержала и тетя Лида. – Чему он ее научит? Как это… по фене ботать?!

– Я при ребенке не выражаюсь! – испугался Гена. – Попрошу без домыслов… Не выражаюсь я при ребенке.

– Анжелочка… – тетя Лида присела перед девочкой, взяла ее за руку. – Гена тебя обижает? Скажи только честно.

В комнате вдруг повисла тишина, а Гена побледнел, кадык на его горле так и ходил вверх-вниз.

– Я не знаю, – прошептала Анжела.

– Ты скажи. Ты не бойся ничего. Гена тебя обижал?

– Он меня… он меня… – прошептала, давясь слезами, Анжела. – Он меня трогал.

– Где? – подняла затылок тетя Зина, сжала кулаки.

– Здесь… – Анжела кончиками пальцев коснулась своей груди.

«Ах…» – пронеслось по комнате. Кажется, это вздохнули все присутствующие.

– Вот гад.

– Нет, вы слышали это?

– Ну, Геннадий… Тебе это с рук не сойдет…

– Ребенка он щупал… Да тебе сейчас все щупальцы твои оторвут!

Мгновение – и Гену уже таскали по комнате. Дядя Толик, его сыновья, Петр и Павел, и даже тетя Зина лупили изо всех сил сожителя тетя Тони.

– Послушайте… Что вы делаете? – опомнилась скоро тетя Лида. – Давайте лучше в полицию обратимся…

– Какая полиция… Мы сами ему сейчас про закон объясним!

– Ну Гена, ну ты и крокодил…

Гена визжал, тщетно пытался прикрыться руками… бесполезно. Удары сыпались на него со всех сторон. Били бывшего уголовника руками и ногами и всем тем, что попадалось под руку.

Оцепенев, Кира наблюдала за происходящим. И только когда брызнула кровь, она поморщилась и отвернулась. Пусть. Так и надо.

– Больно!

– Ах, тебе больно… Ребята, тащите его во двор, иначе все помещение тут замараем.

Избиение перенеслось во двор. Но там, к счастью, Гене удалось вырваться, и он сумел убежать.

Но никто за ним не погнался – мужчины стояли отдуваясь, потирали кулаки.

– Это вам не полиция… Будут там рассусоливать, у нас расправа короткая.

– Тонька, ну ты дура будешь, если обратно этого хмыря примешь…

Тетя Тоня стояла ошеломленная, молча.

– Анжел, если чего, ты говори. Мы с этим Геной живо разберемся!

– Погодите… А с Гелей что делать? А с мамой? – выйдя во двор следом, спросила Кира.

– Ты, Кир, не выдумывай… Все с ними в порядке будет, свои люди. Договорятся.

Отряхиваясь и перебрасываясь короткими фразами, родственники, в том числе и тетя Тоня с Анжелой, покинули двор.

– Какой ужас… – пробормотала Кира. – Я как чувствовала. Она выглядела такой несчастной, эта девочка!

– Ты права. Надо было вмешаться. Ах, Кира, если бы не ты… – причитала тетя Лида. Потом потерла лоб, задумалась. – Да, а как Олечке с Гелей помочь? Я знаю. Мы сейчас пойдем к вам, заберем их, и пусть пока живут у меня.

– Тетя Лида… Лидуся! – обрадовалась Кира. – Это очень хорошо, очень правильно…

– Виктор, я думаю, против не будет. Он скоро с работы вернется, я ему все объясню. Ты не думай, он человек добрый, сердечный, не злой совсем.

Тетя Лида с Кирой заторопились к дому Гартунгов. Пока шли, обсуждали произошедшее.

– А если бы я не спросила Анжелу при всех, как ей живется с отчимом?

– Страшно представить, как далеко мог зайти этот уголовник! – горячо согласилась тетя Лида. – Знаешь, я боялась вмешиваться в жизнь своих близких. В жизнь чужих да, могла, когда права ребенка явно нарушались. А вот если дело касалось своих… Жила по принципу – сами разберутся. Нет, все, конечно, не в восторге были от выбора Тони, и в глаза, и за глаза ее осуждали…

– И дело не в том, что Гена уголовник. Как говорится, от тюрьмы да сумы не зарекайся, – подхватила Кира. – Бывает, люди оступаются, а после раскаиваются. И преступления разные случаются… Но когда такой откровенный уголовник-уголовник, насквозь прожженный зоной, слушать его невозможно… Слава богу, что мы избавили Анжелу от соседства с ним. Но я не понимаю! Почему наши многоуважаемые родственники дружно бросились спасать Анжелу, а Геле… помочь не хотят? – уже тише закончила она фразу.

Тетя Лида шла молча, нахмурившись. Потом произнесла:

– Я не знаю. Сама не понимаю. Возможно, не верят нам, что Игорь способен на подобные зверства. Ну да, бьет своих родных, но это вроде как нормально, привычно…

– Отец не просто бьет, он… Он садист. И меня всю жизнь поражало, как он ловко скрывается… Люди-то его любят! Я вот думала – откуда в нем это? Может, его родители били? Я чего-то не знаю из его прошлого? Обычно садистами становятся те, кто сам прошел через это.

– Да вроде ничего такого не было, – задумчиво произнесла тетя Лида. – Отец… ну, наш отец (а Игорю он дядя) – руку ни на кого не поднимал. Был солдафоном, очень жестким, нас, трех сестер, в строгости воспитывал, но руку на нас никогда не поднимал. Мама наша – вообще очень смиренная женщина, мухи не убила… С радостью приняла Игоря в нашу семью, когда у него родная мать умерла. Твоему отцу, Игорю, четырнадцать лет тогда исполнилось. А мне – год только. Конечно, у мамы маловато времени было на Игоря, ведь она со мной, младенцем на руках, и еще две старшие дочки…

– Послушай! А как моя покойная бабушка… то есть мама отца – к нему относилась?

– Да вроде тоже, говорят, нормально, не била. Отца не было, деда то есть твоего… Грубо говоря – зачал ребенка и смылся в неизвестном направлении. Твоя бабушка одна Игоря растила. Потом умерла, когда Игорю четырнадцать исполнилось. Хотя история со смертью твоей бабки темная, – вдруг оживилась тетя Лида. – Я, конечно, мало что помню, но краем уха кое-какие разговоры слышала. Говорят, твоя бабка любила одного мужчину. Не отца Игоря, тот-то давно пропал, а уже другого… так вот. Она обожала этого мужчину, мечтала замуж за него выйти, нормальную семью создать. А он ее взял да и бросил. А твоя бабушка покончила жизнь самоубийством… По официальной версии – умерла, случайно отравившись. А слухи ходили – что не случайно, а вполне сознательно она выпила уксусной кислоты и погибла в страшных мучениях.

– О боже, я этого не знала… – пробормотала Кира. – Значит, моя родная бабка – самоубийца?.. Кошмар. Может, это подействовало на отца, сломало его психику?

– Не знаю. Игорь ничего не рассказывает. Он при нас всегда такой вежливый, веселый, все у него в порядке. Уж нас-то, своих двоюродных сестер, он никогда не обижал. Когда ты показала эту видеозапись, я даже глазам своим сперва не поверила…

– Но это правда. Я не вру!

– Я тебе верю. Я теперь сама себя корю за невнимательность, за то, что не проявила чуткости!

…Калитка оказалась опять не запертой, но это так мало теперь волновало Киру.

Они с тетей Лидой вошли в дом. И замерли на пороге. В «зале», в большом кресле, под головой кабана, сидел отец.

Кира совсем не ожидала его увидеть. Ее отец где-то там, далеко, он побоится возвращаться, он не настолько нагл, он струсил…

Выходит, не струсил.

– Где мама? Где Геля? – быстро спросила Кира.

– У себя. Что ж ты не здороваешься, дочка? Здравствуй. Лида, привет.

Тетя Лида молчала, нахмурившись.

– Я забираю маму с сестрой, – официальным голосом, бесстрастно произнесла Кира. – Мы будем жить пока у тети Лиды. Когда выздоровеет Тим, уедем все в Москву. Прошу нам не препятствовать.

– Ох, дочка… – усмехнулся отец. – Какая же ты жестокая. Лид, чего она тебе там наплела?

– Игоряша, ты перегнул палку. Я от тебя подобного не ожидала! – мрачно выдавила из себя тетя Лида.

– Кому ты поверила? Ей? Это же не человек, а иезуитка какая-то… – кивнув на Киру, пробормотал отец. – Она приехала и всего за несколько дней разрушила мою семью, разорила родное гнездо!

– Бла-бла-бла… – зло сказала Кира. – Ты тридцать лет избиваешь мать. У нее вон почки отбиты, опущены, одно ухо почти не слышит, живого места нет. Ты избивал ее беременной, благодаря тебе Геля раньше срока родилась… Ты меня бил! Нет, милый папочка, это не я разорила родное гнездо, а тебе пришел срок платить по счетам.

– Я не позволю. Ты не посмеешь! – натянуто улыбаясь, заявил отец. – И никогда не отпущу своих девочек. Как я один буду жить? Ты что?

– Заведи себе «грушу», как в спортзале, купи себе боксерские перчатки. И колоти ее каждый день, – хладнокровно произнесла Кира.

– А если я не отпущу Оленьку с Гелей?

– Отпустишь. А не то я о твоих «подвигах» всем расскажу.

– Ты уже рассказала. Поверили тебе?

– Не все. Но Лида поверила, – Кира коснулась плеча тетки. – А еще у меня есть доказательства твоих зверств. Я все записывала на телефон, как ты Гелю мучаешь. И Тим это видел. Он выступит свидетелем.

– Да, да, я видела эту запись! – энергично закивала тетя Лида. – Ты Геле чуть волосы не вырвал – за то, что она калитку забыла запереть. Ну это же немыслимо – из-за подобной ерунды ребенка мучить…

– И еще… – подхватила Кира, – Брагин у меня сегодня заявление не принял. Но не сомневайся, примет. Я ведь не последний человек, и Тим тоже. Мы устроим процесс – мало не покажется. И я ничего не боюсь. Мне лично – не стыдно. Я все расскажу о тебе, всю правду. Как ты издевался над своими домашними, что ты творил.

Отец опустил голову. Он улыбался опять – той же натянутой, неестественной улыбкой, за которой определенно скрывалось что-то. Но что, какие чувства? Раскаяние? Злость?

– Я ведь люблю вас всех. Я люблю Оленьку, очень.

– Папа!

– Я люблю ее. Иначе бы не прожил рядом с ней столько лет. Да, ты не можешь понять мою любовь, но она вот такая. Что ты знаешь о жизни, Кира… – голос его задрожал.

Любила ли Кира отца? Нет. Она его ненавидела. Но, верно, где-то там, в самой глубине ее сердца, всегда теплилась надежда – а вдруг случится чудо, и отец изменится? А вдруг он поймет, как скверно обходился со своими близкими, и раскается, и попросит прощения, и будет любить их, как должно? В сущности, Кира мечтала только об одном – ощутить наконец любовь своего отца. Без этой любви сложно, почти невозможно жить.

А вдруг он псих, не отвечает за свои действия, и его надо лечить?

Умом Кира понимала, что отец прекрасно осознает, что делает, и что он никогда не изменится, но все равно…

Этим чувствам нельзя было поддаваться, расслабляться – нельзя.

– Да, и вот еще что, – холодно произнесла Кира. – Ты не думай, что мы уедем, а ты останешься спокойно жить. Нет. Дом ты продашь, а деньги перешлешь матери. Нормальная компенсация за эти тридцать лет ада, да?

– Вот как… Не половину даже, а все. Лихо ты, дочка, командуешь. И за меня, и за мать все решила…

Тетя Лида, стоявшая рядом, шумно вздохнула. Судя по всему, ей тоже вдруг стало жаль отца.

– В общем, так, папа. Маму и Гелю я сейчас заберу.

– И меня на весь свет ославишь?

– Н-нет. Если ты отпустишь их, я ничего предпринимать против тебя не стану. Но деньги за дом пришлешь!

– Какая ты добрая и великодушная, доча…

– Ты согласен? – жестко спросила Кира.

– А куда мне деваться. Да. Я согласен. На старости лет буду жить без семьи и дома. Но авось не пропаду, – махнул рукой отец. Сейчас он выглядел совершенно несчастным, поверженным. «Испугался? Притворяется?» – кусая губы, подумала Кира.

– Мама! Геля! Вы где? Собирайте все самое необходимое, уходим, – громко крикнула она.

В дверях появились мать с Гелей – испуганные, тихие.

– Вы слышали? Собирайтесь. Пока будем жить у тети Лиды.

Мать вздохнула сокрушенно, глядя на Киру собачьими, тоскливыми глазами, а вот сестренка, кажется, обрадовалась. Подобралась, постаралась выпрямиться, глаза за стеклами очков засияли, уголки губ дрогнули, поползли вверх.

Геля потянула мать за руку, сказала едва слышно:

– Мама, где мой чемодан? А кукол взять – можно?

– Девочки мои… – вдруг заговорил отец, прижимая ладонь к сердцу. – А мне ведь и правда плохо, с сердцем лежал. Но заставил себя подняться, не время отлеживаться сейчас. Может, немного мне осталось.

Тетя Лида опять судорожно вздохнула, а мать совсем раскисла.

– Как знать, не в последний ли раз видимся… – звонко продолжил отец. Голос у него был красивый, юношеский. – Все требования твои я, Кирочка, выполню. Как скажешь. Но не могли бы вы, девочки дорогие, и мою одну просьбу выполнить?

– Какую? – хмуро спросила Кира.

– Завтра мой день рождения. Официальный день рождения, как в паспорте записано. Юбилей. Пятьдесят лет как-никак. Давайте отпразднуем его вместе. Съездим на базу, мы с мужиками на охоту сходим, вы шашлыков поедите… Покутим немного. Ну, как будто ничего не случилось. Уж не добивайте меня, а? Сделайте вид хоть ненадолго, что все нормально? А потом уезжайте и делайте что хотите.

Тетя Лида уже отчетливо всхлипывала.

– Хорошо, – стальным голосом произнесла Кира. – Пусть будет по-твоему.

– И ты, Кира, приходи, и ты, Лида… Чтобы все. Все вместе, в последний раз. Обещаю, что фокусов никаких выкидывать не стану, ни к кому и пальцем не притронусь, никому и слова не скажу.

…Тетя Лида всю обратную дорогу всхлипывала. Мать молчала, а Геля бежала рядом с Кирой, держа старшую сестру за руку.

Кира помогла дотащить сумки до дома Лиды, оставила там мать с сестренкой, а сама отправилась в больницу навестить Тима.

* * *

Высокие дома из серого кирпича, раскаленный асфальт. Ни единого деревца. Пусто, прохожих тоже нет. Но надо идти, надо найти Киру в этом каменном лабиринте…

Потом море откуда-то. Яркое-яркое синее небо, до рези в глазах, а внизу – волны, Тимофей лежит на спине, а волны то поднимают, то опускают его. Резкие крики птиц. Как их там? Чайки. Пролетят, на миг заслонят солнце, потом опять этот навязчивый свет… И почему так неуютно, неудобно, тягостно? Море же, а прохлады и радости от него никакой…

И кто-то черный, огромный, жуткий (краем глаза видно) – медленно подплывает сбоку. Нехорошо. Вдруг это косатка? Или акула? Надо выйти на берег, туда, где белый песок жжет подошвы… Но нет. Нет сил, нет воли. Что это за чернота такая наплывает? А может, это не акула, а водоросли? Подводный островок из темных водорослей… Тимофея несет на него течением. Длинные скользкие щупальца растений обовьют его, захватят в плен, затянут под воду… Вода наполнит легкие, и – хана.

Тимофею было настолько жутко в своем полузабытьи-полудреме, что он даже временами приходил в сознание, выныривал из своих кошмаров – в мир реальный, где больничные зеленые стены и где в изголовье методично пикал какой-то прибор.

«А, ну да. Я болен. Я в палате лежу, а это белый потолок сверху. Сам дышать не могу, на лице маска. Кира!»

Мысли о Кире. Мучительное беспокойство. И ощущение сродни озарению – о, так вот оно что… Теперь все понятно! Понятно, почему она такая странная, отстраненная и закрытая. Она хранила тайну все эти годы.

…Иногда случайно включаешь телевизор – а там передача о войне. О концлагерях, пытках и мучениях. И показывают тех, кто выжил и живет теперь – в новом, спокойном мире без войны. И вроде как обычной жизнью живет – работает и любит, семья есть. Но там, в душе у этого человека, – одни шрамы и рубцы, наверное. Вот и Кира. У нее в душе тоже одни шрамы и рубцы. Она еще про руку говорила.

Да, да, про руку ее Тимофей прекрасно знал. Что рука была сломана еще в школьные годы и ныла иногда. И Кира пила обезболивающее и ходила потом бледная, скучная после этих приступов. И еще она говорила, что мечтала стать пианисткой.

Получается, отец лишил ее мечты.

Ее отец. Вот это перевертыш… То – отличный мужик, замечательный тесть, то – чудовище, которое скручивает в бараний рог свою младшую дочку, сестренку Киры… Бедная девочка. Как ее там? Ангелина. Ангел ведь, а не ребенок. Фарфоровая куколка, которую урони – и разобьется! Это Кира. Это Кира – фарфоровая куколка… Спасти Киру, увезти ее подальше отсюда…

Тимофей застонал, не в силах сосредоточиться, усилием воли взять себя в руки, очнуться окончательно.

…Кажется, Кира пришла. Вот она, рядом.

– Тимочка, я люблю тебя, – сказала она. Поцеловала его осторожно, и две слезинки упали на лоб.

Тимофей хотел ей ответить, что тоже любит ее, что теперь он все знает и понимает, что отныне они заживут еще лучше, и не будет ссор и недоразумений, а только одно счастье, но не мог.

– Тимочка, я люблю тебя, – щекой лежа на его руке, бормотала Кира. – Ты даже не представляешь, как я люблю тебя! Пожалуйста, выздоравливай. Ты мой единственный, ты мое счастье, – она повернулась и несколько раз поцеловала его руку.

Тимофей заморгал, пытаясь стряхнуть какие-то камни с век, но не получилось. Закрыл глаза.

Волна опять подхватила его и унесла – далеко-далеко отсюда.

Над головой опять сияло пронзительно-синее небо, и что-то черное наплывало сбоку.

* * *

Доктор Захаров сказал, что забытье и галлюцинации в состоянии Тима – это неприятное, но вполне обычное явление и слишком уж пугаться не стоит.

Еще дня два, и наступит улучшение. Маску с Тима снимут, и он сможет дышать сам. Ну а потом еще чуть-чуть окрепнет, и – его выпишут. Конечно, это не стопроцентно, возможны еще осложнения, но, скорее всего, Тим выкарабкается. Организм сильный, молодой, справится.

Киру этот прогноз несколько утешил.

– Доктор, я решила увезти свою мать и сестру отсюда. Я не могу оставить их с отцом.

– Хорошая мысль.

– Мать не в восторге, конечно… – добавила Кира. – Я собиралась всем рассказать о том, что за человек мой отец. Но он просит молчать. Говорит, что отпустит нас, если я не стану устраивать скандал.

– Вы ему верите?

– Да. Мне его даже жалко почему-то… Ну что ж, сам виноват. И я вот о чем… Если я завтра на весь день уеду из города – ничего? Я обещала отцу, к тому же не могу оставить с ним без надзора мать с сестренкой… А тут Тим… вдруг… вдруг что-то изменится?.. – задумчиво произнесла Кира.

Она изъяснялась весьма туманно, но доктор Захаров, кажется, ее понял.

– Я думаю, один день погоды не сделает, – сказал врач. – Если что, ваш номер у меня есть. Позвоню. Конечно, любая болезнь – непредсказуема, однако весь мой опыт подсказывает – за это время ничего с вашим Тимофеем не случится. Будем за ним присматривать.

– Спасибо. Спасибо! – Кира пожала Захарову руку и быстро пошла прочь. «А он хороший человек, этот доктор. И как тетя Лида его прошляпила?»

Кира направлялась в сторону дома Сергея. Да-да, она собиралась переговорить с бывшим своим возлюбленным.

* * *

Ксения Крестовская свернула за угол и быстро, не глядя по сторонам, почти побежала… Лишь бы никто ее не заметил. Лишь бы она сама ничего не заметила.

Мимо дома бывшего мужа, где она провела больше десяти лет, Ксения старалась не ходить, всегда выбирала окольный путь. Но не сегодня. Сегодня надо было заглянуть в одну контору, взять справку… А контора именно на этой улице!

Дело пустяковое, но вместо себя никого не пошлешь.

А уж так не хотелось попадать в те места, в которых Ксения была так долго и счастлива, и несчастна…

Теперь-то она жила у матери, на другом конце города, вместе с сыном, Артемкой. Прекрасно жила. Вернее, почти прекрасно.

Почти – потому что там, в глубине души, все еще копошились отчаяние и раздражение, все то невысказанное, горькое, что накопилось за годы брака. И вот оно, это невысказанное, порой выплескивалось наружу, как перебродившая, поднявшаяся пеной отрава – и вот тогда Ксении становилось худо.

Поэтому и бегала молодая женщина кругами по городу, избегая опасных маршрутов, и в лица прохожим мужчинам старалась не смотреть – а вдруг встретится взглядом с его глазами?!

Но, к счастью, до боли знакомая улица была пуста – лишь где-то там, вдали, шла какая-то девчонка, что ли… Мужчин не наблюдалось. Находился ли сейчас Сергей дома? А неизвестно. Забор-то высокий. Не видно, стоит ли его машина во дворе или нет. А может, бывший муж ушел куда-то? К какой-нибудь женщине? К ней! К той, другой… Ведь кто-то говорил, что она, Кира эта, собиралась приехать в город…

Правда это или слухи только – сложно сказать. Но а если правда, и Кира здесь, вместе с Сергеем? Вдруг бывший муж выглянет на улицу, увидит Ксению и решит, будто она следит за ним, что она нарочно тут ходит и вынюхивает?..

Какая гадость. Очень ей надо вынюхивать!

Ксения, сцепив зубы и не поднимая головы, пробежала мимо дома Сергея, мимо соседских домов (вот тоже нехорошо, если кто из соседей увидит и доложит Сергею!) так быстро, что едва не сшибла прохожую.

Краем глаза заметила лишь, что это не девчонка вовсе, а молодая женщина, девушка – просто очень субтильная и с детским каким-то, кукольным личиком. Как у той, у Киры. Очень похожи.

«Стоп. Да это же она!»

Киру Ксения знала только по фотографиям из альбома своего любимого. Сергей сам указал – «а вот это она, Кира».

Он ей все рассказал зачем-то.

Как любил Киру, как страдал без нее, и еще много такого, что Ксения хотела бы стереть из своей памяти, да уже нельзя.

Собственно, она и полюбила молодого парня, только что вернувшегося из армии, за его страдания. За его несчастную любовь к Кире (та уже в Москве жила). Воспоминания о Кире, разговоры о Кире, планы – как Сергей выберется из их городишки, поедет вслед за своей возлюбленной…

Ксения изо всех сил жалела Сергея. И дожалелась до беременности. Испугалась, но, к счастью, Сергей был не из тех, не из трусов. Он, как честный человек, предложил пожениться, чтобы будущий ребенок не безотцовщиной рос. И поженились. И сынишку родили. И почти перестал Сергей говорить о Кире, о девушке с прозрачными голубыми глазами, странной и прекрасной настолько, словно была она не от мира сего, и даже не человек, а какое-то диковинное, дивное создание…

Ксения надеялась, что Сергей скоро забудет Киру. У него же теперь есть она, законная супруга, есть сынишка… Работы – интересной и сложной; и творческой, и связанной с физическим трудом – тоже выше крыши.

Иногда Сергей и правда как будто забывал о Кире. А потом Ксения вновь видела его со школьным альбомом на коленях. Листает страницы, хмурится. Или вот он у монитора компьютера, что-то набивает в поисковой строке… Что? Не имя ли бывшей возлюбленной? А вдруг найдет ту в виртуальных сетях? А вдруг Кира откликнется?

И тогда Ксения выходила из себя, осыпала мужа упреками. Она ревновала Сергея, когда тот выходил из дома. Она ревновала его к компьютеру. Когда в дом приходили люди, Ксения испытывала беспокойство – а ну как они принесут Сергею вести о Кире?

Везде – подвох и опасность. И в воздухе, вместе с весенней пыльцой, или тополиным пухом, или пожелтевшей листвой, или хлопьями снега – всегда носится напоминание о ней, о Кире.

Ксения и Сергей то ссорились, то мирились. И вроде бы все хорошо, ан нет… Опять он прячет альбом в стол, едва только Ксения заглядывает к нему в кабинет.

Собственно, они развелись потому, что Ксения хотела швырнуть этот альбом в камин. У Сергея при этом было такое лицо… Если бы Ксения оказалась чуть шустрее и успела бы сжечь злосчастные фото, то муж убил бы ее. Мог бы, да. Легко. За то, что уничтожила фото его богини.

Кстати, ничего особенного, никакой невероятной красоты Ксения в Кире не наблюдала. Всегда одна и та же, в любые годы, что в первых классах, что последних, прическа (темные волосы убраны назад, две пряди вдоль лица висят), один и тот же взгляд (серьезна, неулыбчива). Рыба какая-то холоднокровная.

…Кира не изменилась нисколько – по сравнению с теми, детскими фото, которые Ксения выучила почти наизусть. Словно кто законсервировал эту Киру. Да, уже видно, что не девочка, но все те же убранные назад волосы, те же пряди, и взгляд все тот же – холодный, прозрачный, «не от мира сего». А, ну да, она точно не от мира сего – говорили, музыкой, что ли, занимается…

– Кира? – не выдержала, позвала Ксения.

Молодая женщина обернулась. «И одета как-то непрезентабельно…» – едва не поморщилась Ксения. Платье как из дерюги, темно-болотного цвета, пыльные балетки…

Ксения всегда следила за собой. За одеждой, внешним видом, фигурой… Красила волосы, менялась – в надежде заинтересовать Сергея.

– Я Кира, да. А вы?..

– А я Ксения. Бывшая жена Сергея, – выпалила Ксения. Сейчас ей было уже все равно – увидят ее соседи, нет… – Ты к нему?

Кира поморгала (глаза действительно прекрасны, правда) и сказала растерянно:

– Да.

– Отлично. Просто отлично. Иди, пользуйся им! – всплеснула руками Ксения.

– Я только поговорить…

– Знаем мы это поговорить! – исполнилась Ксения желчи. – Всю жизнь он об одной тебе говорил!

– Кто? Сергей?

– А кто еще! Нет, я скандалить не собираюсь, я просто… пожаловаться. Всю жизнь, всю жизнь об одной тебе…

– Я не знала.

– Ну а толку-то?! Господи, лучше б я его не встречала… – запал у Ксении кончился так же неожиданно, как и возник. Она махнула рукой и побежала прочь, вытирая на ходу слезы. И ненавидя себя.

Собственно, это она во всем и виновата. С самого начала знала, что Сергей не любит ее. А любит ту, первую, – Киру.

* * *

– Пришла? Проходи… Я все ждал, не хотел тебя торопить, – Сергей, в кожаном фартуке, перчатках, с маской в руках, которая, наверное, спасала его лицо от огненных брызг, встретил Киру на пороге своей мастерской. Хотел поцеловать, но Кира успела уклониться.

В глубине мастерской что-то грохотало, было жарко, пахло так, по-особенному… Каленым железом?

– Ты что? Ты что?.. – нахмурился он. – Погоди… Выключу.

Он ушел, грохот затих, потом Сергей вернулся.

– Мы друг друга не поняли в прошлый раз, – сказала Кира.

– Ты передумала? Ты – передумала?

– Я и не задумывала ничего, – покачала головой Кира. – Но врать не стану – да, нашло что-то… Но это невозможно. Нам не быть вместе.

– Здрасте… – пробормотал Сергей мрачно и бросил рукавицы куда-то в угол.

– А что ты хотел?

– Известно же. Чтобы мы были вместе. Жили долго и счастливо и умерли бы в один день.

– Где жили? – настойчиво спросила Кира.

– В каком смысле? А… Здесь.

– Я не могу здесь. Я должна быть там, в Москве. У меня такая профессия.

– Ну понятно, все должны быть в Москве… А тут бы тебе не сочинялось… – буркнул Сергей. Он выглядел несчастным, злым, но Кире не хотелось его жалеть.

– В моей профессии очень много нюансов. Долго объяснять. Это не прихоть, не каприз… Сочинять музыку – да, я могу где угодно, но кто будет ее исполнять? Как мне не общаться с музыкантами, дирижером – то есть с исполнителями моей музыки? А ведь эти исполнители – в основном там, в Москве. А вопросы звукозаписи?.. Я должна пробивать то, что мной сделано, спорить и доказывать… Все связи – в Москве. Все конкурсы – там же! Словом, если я останусь здесь, я во многом потеряю.

Сергей молчал.

– А если ты уедешь в Москву, то ты во многом потеряешь, Сережа.

– Нет. Заказчики меня и тут находят, со всей России приезжают. Хотя…

– Послушай, это только цветочки – про работу. А ягодки – это мой характер. Ты меня не знаешь. Ты меня совсем не знаешь!

– Можно подумать, мой характер лучше! – взорвался Сергей. – Но если есть любовь, то все препятствия – преодолимы!

– Вот! Любовь. А я тебя – не люблю… И ты меня. Мы друг друга придумали. Если бы тогда, тринадцать лет назад, нас не разлучили бы, то неизвестно, как сложилась бы наша совместная жизнь. Может, мы разбежались бы через пару месяцев. Через пару лет.

– А может, и нет. Кира, но ты меня убиваешь… Ты не любишь меня?

– Нет! И ты меня не любишь! Ты придумал все! А знаешь, почему так?

– Почему?

– Потому что тогда, тринадцать лет назад, наши отношения не были завершены, – торжественно произнесла Кира. – Все оборвалось, внезапно и быстро. И осталось ощущение недоговоренного, несделанного. Ты слышал про незавершенный гештальт?

– Господи, Кира, и ты про него… – поморщился Сергей. – Не надоело?

– От того, что разговоры об этом гештальте тебе надоели, он не исчезнет. Он есть. И глупо не замечать подобных вещей, в тридцать-то лет! Да, да. Я люблю читать всякие статьи по психологии, люблю рассуждать на эту тему…

– Надо жить, а не рассуждать. Надо любить, а не говорить о любви.

– Сереженька, ты невероятный романтик, хотя работаешь с металлом, а я холодная и скучная, хотя занимаюсь музыкой. Мы с тобой – разные! Несовместимые! И я люблю другого человека, я не хочу разрушать свою жизнь, не хочу приносить ее в жертву эмоциям… Да, это так красиво – биться в страстях, только не надо забывать при этом, что делаешь всех вокруг несчастными! Жен, мужей, детей, родителей… Моя мать… Кстати. Ты не знаешь, наверное. Моя мать тридцать лет прожила с этим уродом, этим садистом… моим отцом, потому что – у нее любовь, видите ли. Она своих детей в жертву этой любви принесла, свою жизнь и здоровье… Но только это не любовь, – мрачно заключила Кира.

– А что это? – удивленно спросил Сергей.

– Это эмоции. Это желание испытывать страх и боль постоянно. Боже! Я только что поняла… – потрясенно произнесла Кира, схватившись за голову. – Одни хотят испытывать счастье и радость, другие – страх и боль.

– Да кто ж нормальный согласится страдать…

– А какая разница, какие эмоции испытывать – со знаком плюс или со знаком минус? – перебила его Кира. – Едят же люди сыр с плесенью. Отвратительных гадов морских – устриц и прочих… Тухлые яйца по китайскому рецепту. Вот и моей матери нравится испытывать страх, корчиться в муках… Болеть потом физически. Да! Точно так же болеют алкоголики, маясь от похмелья… Но пить не бросают, нет.

– Слушай, я не понял. Почему ты так о своем отце… Что случилось-то?

– Погоди. Я не договорила. Я не хочу уподобляться своей матери…

– Отец твой мать бьет? Н-да… О чем-то подобном я догадывался, она вся зашуганная такая. Но я не понимаю. Допустим, что твоя мать испытывает кайф от того, что ее бьет твой отец. Но ты тут при чем? Ты тоже любишь, когда тебя бьют?

– Нет! Наоборот. Я и из дома сбежала тогда потому, что мне не нравилось быть грушей для битья… Помнишь, я на выпускной не пошла, потому что рука была у меня в гипсе? Так это папаша мой ее сломал.

– Господи… – пробормотал Сергей. – А я думал, ты от меня бежала. Кира… Кира, если бы я знал! А я, как дурак, обиделся…

– Погоди, а то собьюсь! Так вот, я не испытываю, как ты говоришь, кайф, от того, что меня бьют. У меня свой кайф, оказывается. Я тоже люблю пострадать. Когда думаю о тебе, вспоминаю… Мне, оказывается, нравится все это. Но это глупо. Я себя переборола. Я теперь владею собой и своей жизнью. Да, это приятно, страсти все эти, кружить головы мужчинам, сталкивать их лбами, самой мучиться и страдать… Мне было приятно вспоминать тебя, – повторила она точно заклинание. – Приятно. А не буду больше. Я собой – владею и голову не хочу терять. Я не дура. Я могу распоряжаться своей жизнью.

– Кира, я тебя не понимаю! – с раздражением, даже брезгливостью произнес Сергей. – Ты что, спятила?

– Вот. Ты меня не понимаешь! А это потому, что ты меня не знаешь. Ты меня выдумал. Как и я тебя. А есть, между прочим, реальный человек, который тебя любит, который все эти годы обожал тебя, переживал…

– Ты о ком?

– О Ксении, о твоей жене! Она же до сих пор по тебе с ума сходит… ты слепой, ты не замечал своего счастья, целых тринадцать лет потратил на глупые мечты! Ты как я в чем-то. Тебе тоже нравится страдать, признайся! Ты все эти годы вспоминал обо мне, и Ксения это видела…

– Ты говорила с ней? Так я и думал. Это она тебе лапшу на уши навешала…

– Сереженька… Послушай меня, – Кира взяла его за руки, посмотрела снизу вверх, пристально, в его глаза. – Кончай тратить свою жизнь на ерунду. Не думай обо мне. Я не люблю тебя, правда. И ты меня тоже. Оглянись. Рядом с тобой была женщина, которая…

– Кира! – перебил ее Сергей. – Ты бредишь… Ерунда какая-то. Тогда, получается, у человека не должно быть мечты, да?

– Мечтай о чем-нибудь другом, но не обо мне.

– Но ты же творческий человек, ты… ты хочешь убедить меня, что будешь жить без страстей, без переживаний? Как робот?

– А зачем искать вдохновение в бессмысленных страданиях, разрушая жизнь своих близких? Я лучше в чем-нибудь хорошем свое вдохновение найду, не плюя в душу Тимофею… Я в любви к нему – свое вдохновение найду! Вернее, уже нашла, – тихо закончила Кира.

Сергей молча, со странным выражением смотрел на свою возлюбленную. С недоумением, ошарашенно, с негодованием. Словно только что перед ним произошло превращение чудесной принцессы – в безобразную лягушку. Потому что его Кира – была другой.

– Ну что, спали с тебя розовые очки? – прошептала Кира. – А вот Тим меня любит – именно такой.

* * *

Виктор, муж тети Лиды, до конца так и не понял, отчего к ним в дом переселилась вся женская часть семейства Гартунгов.

Тетя Лида с матерью Киры договорились, что не будут посвящать Виктора в эти дрязги. Чуть позже и Кира была вынуждена присоединиться к этому договору.

– Будем молчать, – нервно произнесла мать на небольшом женсовете перед приходом Виктора. – Я не хочу позора напоследок. – Ах, Кира, зря ты все рассказала Зине и Тоне и другим… И еще видеозапись какую-то показывала!

– Мама, ну невозможно всю жизнь скрывать тиранию отца!

– Оля права… В том смысле, что надо молчать. Ведь Игорь может разозлиться и не отпустить тебя с Гелей в Москву. А так он согласился, и слава богу.

Именно этот аргумент – что отец согласился на отъезд матери и сестренки и поэтому не стоит делать ничего такого, что может заставить его передумать, – тоже сидел в голове и у Киры. И эта жалость… тем не менее она сказала:

– Тетя Тоня и тетя Зина уже в курсе. Равно как и прочие родственники. Скрывать тут нечего.

– Они не поверили, мне кажется, – уныло заметила тетя Лида. – И вообще… Люди уже перестали обращать внимание на подобные вещи. Мне кажется, никого не удивило, что Игорь оказался домашним тираном. И потом, все уже на Гену переключились.

– Да, да, я слышала, какой кошмар… – у мамы задрожали руки. – Приставал к бедной девочке, к Анжеле!

В этот момент как раз и появился Виктор. Он, оказывается, уже знал об истории с Геной. И принес продолжение этой истории – Гена бесследно исчез из города. Сбежал, скорее всего. О ссоре Киры с отцом он тоже, кажется, слышал. Поэтому не особо удивился появлению в доме Киры, Гели и их матери. Впрочем, на Киру Виктор смотрел кисло, со скрытым предубеждением… Значит, именно ее и считал виноватой в ссоре с отцом.

Но выяснять отношения Виктор не стал, посидел немного на кухне, для вежливости, выслушал корявую, наспех слепленную версию – о том, что в доме Гартунгов намечается ремонт и женщинам удобнее ночевать здесь, потом ушел спать. Поскольку утром, вернее, еще до рассвета, должен подъехать автобус – и на этом автобусе все отправятся за город, в охотхозяйство («на базу», как говорили).

Теперь, после рассказа тети Лиды о своем муже, Кира воспринимала Виктора иначе. Да, какой-то слишком правильный, неконфликтный, вежливый… постный, что ли. Человек без страстей. Неудивительно, что он стремился к «белому» браку. Без страстей, без секса.

«Бедная тетя Лида. Она страдает. Она несчастна в этих странных отношениях. Ну правда, не всякая женщина может жить без любви, без мужской ласки, без детей. Можно буквально – зачахнуть, заболеть… засохнуть!» – подумала Кира, глядя вслед Виктору.

…Девушка засыпала со спокойной совестью. Ведь она все делает правильно, спасая мать с сестренкой. Да, все пошло немного не так, как она задумывала, отец попросил о компромиссе… Ну что ж. Можно пойти ему навстречу. В любом случае – результат ожидался тот самый, нужный им всем.

Они скоро уедут – она, мать, сестренка, Тим.

И с Сергеем она тоже разобралась.

И с самой собой. Наконец Кира поняла, чего хочет.

Так что не зря она приехала в родной город. Теперь можно все исправить. И перестать изводить себя воспоминаниями, сожалея о том, что не смогла сделать, что потеряла…

Глубокая ночь.

– Кира, вставай, автобус сейчас придет…

– Какой еще автобус? – Кира с трудом разлепила глаза. По комнате лихорадочно мечутся Геля с матерью, горит под потолком малиновый абажур, за окном – темнота.

Не сразу вспомнила, где она, что сегодня юбилей у отца и надо ехать за город.

– А, на охоту… на кого охотиться будут? – пробормотала Кира.

– На кабанов, – мрачно ответила тетя Лида. – Вот мужики, им лишь бы пострелять… Говорят, этих кабанов мало осталось. По-хорошему, охоту следовало бы запретить. Я вот привыкнуть не могу, как это – в живое существо стрелять. Виктор без охоты жить не может, а я…

– Но мы же с тобой на охоту не пойдем?

– Нет, конечно, мы все на базе мужиков ждать будем, в доме, стол накрывать к их приезду. Или ты хочешь сходить, посмотреть? – недоверчиво спросила тетя Лида.

– Нет, что ты! – возразила Кира. Заставила себя встать, умылась. Джинсы, кроссовки, футболка, легкая куртка на плечи – наверное, прохладно еще по ночам, хотя июль в самом разгаре… Заколола волосы на затылке.

На охоте Кира была, один раз. Ей лет двенадцать исполнилось… Выстрелить она так и не смогла. И еще ее стошнило – позже, когда разделывали убитого отцом кабана. Его голова висит теперь в «зале». И напоминает о том, как на следующий день, уже дома, за закрытыми дверями, отец избил Киру – за то, что была «нюней» и позорила его перед друзьями.

…На кухне завтракал Виктор, муж тети Лиды. В камуфляжной форме, высоких охотничьих сапогах, с перекинутым через плечо патронташем; в углу, прислоненное к стене, стояло охотничье ружье.

– Хочешь бутерброд, Кира? Хорошая, ливерная…

Резкий запах чеснока от колбасы. Запах требухи – как тогда, из распоротого кабаньего брюха.

– Нет, спасибо, – сглотнув, с трудом произнесла Кира.

– А я не могу не завтракать. Конечно, это не еда – бутерброды. Я с утра сам кашу варю, себе и Лиде. С утра хорошо сложные углеводы употреблять … Очень люблю овсяную кашу. Пшенную, рисовую тоже. А манная не полезна, ты знаешь?

Кира, невыспавшаяся, заторможенная, почти ничего не понимала из его монолога.

Автомобильный гудок.

– Ну все, пора. Ты ничего не забыла?

В прихожей уже топтались мать, Геля, тетя Лида, одетые тоже по-походному.

У ворот стоял автобус. Кира прошла внутрь, не глядя, вяло здороваясь со всеми, и сразу – подальше, на заднее сиденье. «Кажется, говорили, часа полтора ехать… Может, высплюсь».

– Здравствуй, Кира, – строгий голос рядом. Кира открыла глаза – оказывается, на соседнем кресле разместился Брагин, в полной охотничьей амуниции. Пересесть куда-то в другое место – невозможно. Все сиденья уже заняты.

Весь сон с Киры мгновенно слетел. Вот с кем меньше всего она хотела пересекаться… С Брагиным (не считая отца).

– Здравствуйте, Руслан Эдуардович.

– Все собрались? Ну-ка, на первый-второй рассчитайсь… – зычный чей-то голос в голове автобуса.

Много мужчин, большинство незнакомых, в основном друзья и коллеги отца, наверное. Тети Зины и тети Тони не было, равно как и их мужей с детьми. Только тетя Лида из родственников. Сидит с мужем где-то в серединке автобуса. Оно и понятно – подальше от Брагина.

Впереди, рядом с водителем, отец, тоже в камуфляже.

– Летят утки, летят утки и два гу-уся… – запел кто-то высоким, дурашливым голосом. – Ох, кого люблю, не дожду-уся…

Автобус тряхнуло, и он тронулся с места. Поначалу ехали медленно, но, потом, как только выбрались из города, автобус рванул вперед.

За окнами – тьма. Лишь огни придорожные мелькают… И деревья с обеих сторон черными стенами.

– Ну, как дела, Кира Игоревна? – негромко спросил Брагин.

– Нормально.

– Значит, все-таки помирились с папой? Что ж, одобряю. А то война между родными ни к чему хорошему не приведет.

– Война не закончилась, – не выдержала, сквозь зубы произнесла Кира.

– Значит, все еще впереди. Будете всем подряд на папу клеветать? – не отставал Брагин.

Кира поправила куртку. Телефон лежал в нагрудном кармане – проверила, не забыла ли.

– Как пойдет, – усмехнулась Кира. – Не ваше дело, Руслан Эдуардович. А у вас у самого, кстати, тоже рыльце в пушку.

Надо было видеть Брагина в этот момент – глаза вспыхнули, засияли недобрым огнем, заиграли желваки на скулах…

– Потрудитесь объясниться, Кира Игоревна, – стальным, не предвещающим ничего хорошего голосом негромко произнес Брагин. – Еще никто и никогда…

– Я первая буду, – нахально перебила его Кира. – Догадываетесь, о чем речь? Вернее, о ком? – Она мотнула головой, указала вперед – на тетю Лиду, сидевшую рядом со своим мужем, Виктором.

Секунда – и стальной блеск в глазах Брагина утих. Лицо стало непроницаемым, окаменело.

– Я свою тетю Лиду имею в виду. О ней хочу говорить. Помните? Помните, что было… э-э… лет восемнадцать-двадцать назад?

Брагин молчал. Потом разжал губы:

– А ничего и не было.

– Врете. А шрам у вас откуда на лбу, помните? – насмешливо спросила Кира. Брагин машинально поднял руку, прикоснулся к своему шраму – красноватому, на границе с волосами, в виде подковки.

Тетя Лида не брала с Киры слово, что та должна молчать. Конечно, само собой подразумевалось – другим не рассказывать. Но Кира находилась сейчас в таком состоянии, что ей было уже все равно. Да и каким «другим», Брагин же – непосредственный участник той давней истории!

Будь что будет.

– Я не понимаю, – сказал Брагин.

– Не понимаете или не помните? – усмехнулась Кира. – Это вас тетя Лида кирпичом по голове ударила. Вы ее на каком-то пустыре поймали, хотели изнасиловать, а она вас ударила и убежала.

– Это неправда все! – быстро, едва слышно произнес Брагин, глядя на затылок тети Лиды, сидевшей впереди. Тетка, словно почувствовав что-то, обернулась. Скользнула взглядом по Кире, Брагину, отвернулась опять. Тонкая длинная шея, тяжелые вьющиеся волосы убраны в пучок на затылке… Интересно, Брагин до сих пор думает о тете Лиде?

– Значит, она солгала?

– Она тебе рассказала? – быстро спросил Брагин, вновь перейдя на «ты». – Она тебе рассказала?!

– Да.

– Это неправда. Женщины все преувеличивают, искажают, лгут. Твоя тетя Лида – классическая динамщица, я извиняюсь. Поманила, потом оттолкнула.

– Но кирпичом она вам заехала?

– Это неправда. Я такими вещами не занимаюсь. Про насилие – это вообще дикость какая-то… Я приличный человек, у меня семья, дочери шестнадцать скоро. Я, может, жене ни разу не изменял! – яростным шепотом произнес Брагин.

– Верю. Но история с тетей Лидой случилась до вашего брака. И вы ее подстерегали. Вы напали на нее. И только чудо спасло ее…

– Блин, я ее любил. Я хотел на ней жениться. Я бы любого убил, кто к ней посмел прикоснуться бы… – Брагин говорил тихо, но из его ноздрей словно пар шел. Он был в бешенстве и только каким-то чудом держался. Потом с усилием добавил: – Ты, Кира, провокаторша. Ты такая же провокаторша, как она, Лидка.

– Вы силой хотели заставить ее выйти за вас, – упрямо покачала головой Кира. – Другие времена. Другие нравы, обычаи. Маленький городишко. Все боятся сплетен, для молоденькой девушки оказаться в центре сплетен – смерти подобно. Отец у Лиды – крутой, жесткий человек, из бывших военных. Он заставил бы дочь Лиду выйти за вас. Тем более если бы она забеременела, например… Вы ведь на это и рассчитывали, Руслан Эдуардович, не так ли?

– Она меня провоцировала.

– Как? Как именно?

– Все эти женские штучки… Завлечь и посмеяться. А я ее любил – больше жизни.

– А она вас – нет. И не врите про женские штучки и про то, как вас динамили, завлекали, а потом со смешком убегали… Я прекрасно помню те времена, – жестко произнесла Кира. – Тетя Лида была в высшей степени примерной девицей. Не красилась, в мини не ходила, глазки никому не строила. Она вас – не провоцировала.

– Я любил ее.

– Вы не считались с ней, с ее чувствами, ее желаниями. Вы ее хотели подчинить, словно рабыню. Или животное. Вы не видели в ней человека, вы все хотели решать за нее…

– О, я понял, кто ты, – с холодным бешенством произнес Брагин. – Ты феминистка, вот кто ты.

– Если я не стала терпеть, когда меня бьют, то да, я феминистка! А вы в бога верите, Руслан Эдуардович? А как там в Библии сказано – грехи отцов падут на головы детей… Покаялись бы. Хотя бы перед самим собой. Будьте искренним, не бойтесь правды. Не надо называть Лиду провокаторшей… Себя обвиняйте, не ее. Покайтесь! – яростным шепотом, дрожа, прокричала Кира. – Иначе… иначе… Вы же не хотите, чтобы какой-нибудь идиот… с вашей дочерью… вот точно так же, как вы с Лидой…

Кажется, Брагин хотел ударить Киру. В его лице было что-то такое, уже запредельное… словно он дошел до той точки кипения, когда ничего не сдерживает, когда смерть не страшна и убить можно.

И он бы ударил, наверное, но в этот момент автобус сильно тряхнуло, пассажиры едва не попадали с кресел.

Только эта встряска и заставила Брагина опомниться.

Он потер лицо. Затем отвернулся и так всю оставшуюся дорогу и ехал, глядя в сторону.

* * *

Столь красивы бывают лишь ангелы, спустившиеся с небес. Идеальные черты лица, роскошные волосы, точеная фигурка… Это сочетание – невинные лепестки губ и тяжелая, полновесная грудь – сводило Руслана с ума.

У него были уже женщины, и один раз он даже чуть не женился, но вот то, что происходило с ним, когда он впервые заметил Лидочку, не поддавалось никакому описанию.

Руслан словно с ума сошел. Он и боготворил Лидочку, и ненавидел ее. Ненавидел за то, что и другие мужчины обращали на нее внимание. Если бы он мог, то спрятал бы ее в высокой башне и один любовался бы ее красотой.

Он был болен ею. Буквально. Он весь горел, и его трясло, даже руки дрожали, когда ее видел. Когда думал о ней.

Лидочка должна была принадлежать только ему.

Но она почему-то не обращала внимания на Руслана Брагина. А когда он предпринял несколько решительных действий – и вовсе напугалась, стала обходить Руслана стороной.

И в этом заключалась главная ошибка Руслана. Надо было действовать аккуратно, не наступать словно танк. А он пер и пер вперед, круша все на своем пути. Так они и оказались на пустыре, где Лида ударила его кирпичом по голове.

– Никогда, – сказала она, глядя Руслану прямо в глаза, которые заливала кровь из раны на лбу. – Ты слышишь – никогда.

И что-то такое в ее голосе прозвучало… ну, то, что наконец заставило Руслана опомниться и перестать ее преследовать.

Перегорело. Хотя, если честно, горело долго и сильно, до самого неба тянулся столб черного пламени, но – перегорело.

…Через некоторое время Руслан женился, у него родилась дочь. Он стал известным, уважаемым в городе человеком. С Лидочкой иногда приходилось пересекаться, ее мужем Виктором… Но никогда они не оставались одни. Лидочка ускользала, это ее «никогда» – оказалось правдой. Она не говорила с Русланом, она всегда отворачивалась и уходила, стоило только ему повернуться в ее сторону.

И с этим надо было смириться. И не заглядывать лишний раз в зеркало. Ведь на лбу – точно печать стоит.

…Но вот спустя годы, недавно вдруг появилась она, маленькая змейка, дочь его друга. Нет, не змейка, а ядовитая змея. Гадюка – Кира! Она все вызнала и принялась жалить Руслана.

Можно представить, а каково Игорю… Да, Игорь не был идеальным отцом, но разве он заслужил этого демона в женском обличье, коим являлась Кира, себе в дочери?..

Уфф, хорошо, что почти приехали.

– Руслан Эдуардович, – вдруг прошипела змея, сидевшая рядом. – Вы вот тетю Лиду во всем обвиняете… А у нее ведь проблемы после того случая с вами. Нет, я уж все тайны-то рассказывать не буду, но намекну. Вы нанесли ей, как сейчас принято говорить, психологическую травму. Я не лгу и не преувеличиваю. Все очень серьезно. Она до сих пор страдает. И она – несчастлива. А виноваты в этом – вы.

Змея смотрела на Руслана своими ледяными глазищами снизу вверх, ненавидяще, с презрением. Ох уж эта Кира!

– Как я сочувствую твоему жениху, – вздохнул Руслан Брагин. – Бедный Тимофей. Вот ему не повезло…

* * *

Напоминание о Тиме заставило Киру вздрогнуть. И еще эта заунывная песня, которую время от времени заводил молодой черноволосый парень, дурашливо, высоким голосом – «летят утки, летят утки и два гуся; ох, кого люблю, кого люблю – не дождуся…».

«Ничего. Я все вытерплю. Этот день я тоже вытерплю. А потом Тим выздоровеет, и мы все уедем!»

За окнами, над верхушками деревьев, зарозовело. Кира покосилась на отца.

Тот сидел далеко впереди, рядом с водителем, лицом ко всему салону. Отец улыбался краешками губ, печально и насмешливо. Он совсем не казался садистом.

А может, правда, он им и не был? Просто дурачок, не умеющий себя держать в руках, глупый пятидесятилетний мальчишка, не имеющий сил управлять своей любовью? Любил – и бил тех, кого любил. Уродливая мужская привычка, доставшаяся от предков…

«Я спасу мать с сестренкой. А он? По сути, я и его спасаю, разлучая с ними. Он перестанет быть злодеем, когда останется один. Ну да, почему я не могу спасти всех? Он так легко согласился отпустить маму с Гелей, он согласился расстаться с домом. Даже делить ничего не хочет… Либо он задумал что-то нехорошее, либо… Либо раскаивается. Хотя нет, это невозможно. Чудес не бывает. Скорее всего, он задумал какую-то пакость, и нам всем надо быть начеку!»

Автобус остановился перед высоким забором.

– Ребятки, выходим… Прибыли. Оставляем свои вещи на базе, берем с собой только нужное. Ружья, ружья не забывайте!

Кира вышла из автобуса последняя, вслед за Брагиным.

– Кира, – навстречу шагнул к ней отец. – Ты с нами?

– Я не знаю… Ты приглашаешь меня на охоту? – пожала она плечами. Подвох? Ловушка? Но отец выглядел совершенно нормально и говорил тоже нормально.

– Если хочешь, поехали. Отвлечешься. Куртку только переодень, больно она у тебя яркая и шуршащая. Поехали! Стрелять тебя никто не заставляет, так, посмотришь.

Кира заколебалась.

– Мне с тобой поговорить надо, – тихо произнес отец. – Как жить-то дальше?

– Поняла, – сказала Кира. На самом деле она ожидала чего-то подобного. Поговорить. Да, им надо поговорить, и очень хорошо, что отец это осознает.

– Иди в дом, там у входа вешалка, попроси у Семеныча, он егерь тут, что-нибудь подходящее подберет…

Собираясь охотиться на кабанов, надо было одеться соответственно. Неярко, желательно в темное. И, самое главное, одежда не должна быть шуршащей. А Кирина нейлоновая, кислотного цвета куртка отчаянно шуршала и шелестела при каждом движении, при каждом взмахе рук.

Об этих правилах Кира прекрасно знала с детства. Что ж, тоже все правильно.

…В холле, где сильно пахло деревом и дегтем, возился Виктор, искал что-то в своем рюкзаке. Кира села рядом, принялась возиться с телефоном. Есть ли тут связь? О, надо же, есть. От доктора Захарова никаких сообщений, значит, с Тимом все по-прежнему в порядке.

– Тут Семеныч какой-то должен быть… Я тоже охоту хочу посмотреть, – наконец спрятав телефон в карман, сказала Кира.

– О, отлично! А у меня чего-то в животе крутит, крутит, прямо не могу… Семеныч!

Из соседней двери выглянул немолодой усатый мужчина в защитной форме.

– Семеныч, к тебе! – крикнул Виктор.

– Мне куртка нужна. Тоже съезжу со всеми, – сообщила Кира.

– Вот придумали, – проворчал егерь. – Баба на охоте… Куда мир катится! Ладно. Среди этого найди подходящее. – Он кивнул в сторону вешалки, растянувшейся вдоль стены. – Только вернуть не забудь, у меня все подотчетно!

Кира выбрала себе подходящую куртку, переоделась. Егерь, усатый Семеныч, покинул помещение, а следом куда-то убежал и Виктор с рулоном туалетной бумаги в руках.

А Кира принялась искать мать с тетей Лидой, чтобы сообщить им – она решила отправиться на охоту. И о том, что, возможно, ей предстоит разговор с отцом…

В одной из гостевых комнат Кира наткнулась на тетю Лиду.

– Ой, Кира, я тебя потеряла… Сейчас мужики уезжают, ну, а мы пока можем побездельничать, до вечера они не вернутся, думаю.

– Я тоже с ними.

– Ты?! – удивилась тетя Лида. – Опасно же…

– Да не буду я никуда лезть, в машине посижу, похожу вокруг. Надеюсь поговорить с отцом.

– А, в этом смысле… Что ж. Я вот с Витей тоже хочу поговорить. Но не сегодня, потом. Или не говорить? – Тетя Лида села, бессильно уронила руки на колени. – Я ведь тысячу раз с ним пыталась поговорить, но он меня не слышит, никак не поддерживает. Что угодно готов обсуждать, но только не нашу с ним жизнь… Он хороший, добрый, но…

– О чем ты с ним хочешь поговорить? – спросила Кира.

– Я хочу уйти от него. Ты ведь меня не осудишь, нет? – страдальчески свела тетя Лида брови. – Больше я так не могу. Либо я с ума сойду, либо заболею чем-нибудь. Чем-нибудь тяжелым и неизлечимым. И умру.

– Что ты!

– Я хочу уйти. Раз Витя не собирается ничего менять, ничего не делает, его все устраивает, то я точно уйду. И говорить с ним, думаю, тоже бесполезно! – вспыхнула тетя Лида. – Это после беседы с тобой я задумалась. Послушай, Кира, я очень благодарна тебе – за то, что ты помогла мне решиться! Ты вообще столько перемен внесла в нашу жизнь, взбаламутила это болото… Надо, надо что-то менять! Иначе погибнем все тут.

– Удачи, – серьезно произнесла Кира.

– Спасибо, – тетка быстро поцеловала ее в щеку. – И ты со всем тоже справишься!

Кира кивнула.

Гудок снаружи.

– Ну все, беги… Они не любят ждать. Я Оле с Гелей передам, что ты на охоту решила посмотреть.

…Снаружи, у крыльца, уже стояли два внедорожника, набитые людьми.

– Кира, сюда, дочка! – бодро кивнул отец, протягивая ей руку. Мужчины рядом зашумели, одобрительно засмеялись:

– И старшую дочку решил к охоте приобщить…

– Нет, она пока только посмотреть.

– А что, мы тебе ружо́ дадим, Кира. Знаешь, как стрелять?

– Я вам дам «ружо́»! – сердито закричал егерь Семеныч. – Охота – это не баловство. Ну все, с богом, поехали!

Внедорожники тронулись с места.

Сначала ехали по грунтовке, затем дорога закончилась – одна грязная, ухабистая колея. Трясло, несколько раз машины чуть не увязли в грязи.

– Что, Кира Игоревна, трясет? – крикнул с водительского места тот самый парень – черноволосый, улыбчивый.

– Еще как трясет… – подпрыгивая на сиденье, ответила прерывающимся голосом Кира.

– Если устанете, то можете вернуться назад – на той, на второй машине. Лапиков там водителем, он в охоте не будет участвовать. Постоит маленько с нами да потом назад поедет, на базу.

– Понятно!

Шутки, разговоры об охоте. Через полчаса тряской езды прибыли на место – заброшенное поле на краю леса.

Разделились на две группы – стрелков и загонщиков. Загонщики должны были выгнать кабанов на то место, где скрывались стрелки. Егерь, усатый Семеныч, четко объяснил диспозицию, обязанности каждого участника.

Загонщики идут к месту лежки кабанов, стрелки – ждут сигнала на своих местах, которые ни в коем случае они не должны покидать, равно как и меняться друг с другом.

Несмотря на то что, судя по всему, в охоте принимали участие опытные люди, Семеныч непререкаемым тоном растолковал все тонкости сегодняшнего действа и под конец заставил всех расписаться в ведомости. С Кирой у Семеныча был особый разговор – находиться рядом с машиной и никуда от нее не уходить. Что бы ни случилось – в лес не соваться и на поле, куда собирались гнать кабанов, тоже не появляться. Мало ли что! Опасны равно как и кабаны, звери грозные, так и случайный выстрел можно поймать.

Кира со всем согласилась. Наверное, чуть позже, после охоты, когда будут разделывать тушу кабана и делить ее на части, они с отцом и поговорят.

В окружении стольких мужчин, рядом с обстоятельным Семенычем – Кира не чувствовала страха, ей было лишь немного не по себе. Ведь жалко же кабанчиков…

Опасности со стороны лесного зверья здесь, на опушке леса, возле машины, в которую в любой момент можно спрятаться, она тоже не ожидала. Да и гнать кабанов на стрелков должны были совсем с другой стороны, далеко от этого места.

Отца Кира тоже нисколько не страшилась – ведь он не мог при всех ударить ее, угрожать тоже не осмелился бы. Скорее наоборот, именно здесь и именно в этом окружении Кире легче вести переговоры с отцом. Ведь при своих товарищах он не сможет переступить черту, показаться в их глазах домашним тираном.

При коллегах, друзьях отец стремился оставаться милым, добродушным и даже кротким по отношению к своим «девчонкам» – как он называл мать, сестренку Гелю и ее, Киру.

…Лес на рассвете был чудесен – лучи солнца пробивались сквозь листву, пахло травами, мхом, лесными цветами… Еще чем-то горьковато-сладким, болотным. Пели птицы – они только что, с рассветом, проснулись и затеяли утреннюю возню.

Все, все вокруг было наполнено какой-то безмятежной, тихой благодатью. Да, в общем, и сама охота вдруг показалась Кире не такой ужасной. Ну что ж, это типично мужская забава. Некий кровавый ритуал, понятный лишь посвященным. Искупительная жертва. Пусть эти мужчины резвятся, раз им так приспичило!

И отец, родной отец на фоне лесной благодати вдруг тоже показался Кире каким-то новым, другим. А что, если он и правда исправится, подавит в себе то нехорошее, звериное, что раздирало его долгие годы?..

Пока собирались, обсуждали грядущую охоту, толковали о диспозиции – отец нет-нет да и поглядывал на Киру. Вполне добродушно, внимательно смотрел, с ноткой надежды во взгляде, что ли… «Он, наверное, хочет меня разжалобить, – догадалась Кира. – Хочет просить о чем-то. Ну ладно, постараюсь его выслушать. В конце концов, большой плюс, что он пошел на переговоры, а не уперся рогом, как тот же Виктор, тети-Лидин муж. И можно, наверное, в чем-то пойти отцу навстречу… Ну, хотя бы не лишать его жилья совсем. Пусть уж как-то выплатит матери половину стоимости дома… В сущности, он – не конченый злодей, что-то человеческое должно в нем оставаться. Непонятно лишь, что сломало его и заставило стать изувером… Может, его к психологу? Может, его получится вылечить? Хотя психов на службу не берут. А тот полицейский, как его… Который людей расстрелял из табельного оружия? Нет, нет, отец не псих, но он точно какой-то сломанный, как и я. Кто-то или что-то его сломало. Может быть, он переживал из-за смерти своей матери? Из-за ее самоубийства. Или самоубийство – все-таки только слухи?..»

* * *

Он всю жизнь желал ей добра. Хотел сделать ее лучше, хотел, чтобы она выросла человеком. Чтобы она выбилась в люди.

В люди-то Кира выбралась, но человеком, видимо, так и не стала.

Приехала и принялась ломать-крушить семью. Вплоть до того, что его, родного отца, собиралась вышвырнуть на улицу, голым и босым. И ведь у нее, у шантажистки, это получилось бы, она, во-первых, не последним человеком уже стала, да и жених ее, Тимофей, – тоже со связями, опытом; он не только в бухгалтерских этих, экономических делах шарил, но и в юриспруденции неплохо разбирался. Помог бы с превеликим удовольствием добить тестя… А во-вторых, у Киры, судя по всему, были какие-то видеозаписи. Она ведь на телефон сняла кое-что… Конечно, снятое – не самый страшный криминал, но сейчас время такое, что все должно быть безупречно, иначе позор на весь мир. Выложит Кира эти записи в Интернет – и все, начальство, при всей любви и уважении к нему, к Игорю Гартунгу, пинком его под зад. Пусть хоть сто раз «нарушение неприкосновенности частной жизни», но давление общественного мнения еще никто не отменял.

И обижаться на начальство за пинки никак нельзя, оно не виновато, что защищать не станет. Просто время такое. Должна быть полная и абсолютная безупречность.

Невыносимо другое. Родная дочь – а обращается с ним, с отцом, как с преступником. Знала бы, каково ему, сироте, на этом свете жилось!

…Мама никогда не наказывала маленького Игоря, но она его и не ласкала.

Молодая женщина жила лишь своими чувствами. Сначала она переживала, что отец ее ребенка бросил ее, так и не женившись, затем – что никому не нужна… А потом, несколько лет спустя, нашла себе нового мужчину, этого Ковалева – и влюбилась в него до такой степени, что вообще обо всем на свете забыла.

И это выглядело странно. Мама обязана любить только его, его одного – Игоря, единственного сына, но вместо этого она рвалась куда-то на сторону, подальше от дома.

Не злая, но равнодушная. Нежная, но холодная. Мама выглядела по-своему красивой, правда, чуть располнела в последние годы. Переживала из-за этого, боялась, что никто ее больше не полюбит. И это при всем при том, что рядом с ней жил самый настоящий преданный рыцарь, ее Игоряша!

Так вот. Мама, которая всегда страдала из-за того, что никак ей не найти мужчину, готового быть с ней рядом, совсем голову потеряла из-за этого самого Ковалева. Полностью растворилась в новом чувстве. Бегала к Ковалеву в строительное общежитие (где жил ухажер), пропадала там днями и ночами, о сыне почти не вспоминала.

Игорь, подросток к тому времени, вроде и самостоятельным уже стал, сам по хозяйству все мог сделать. И постирушку затеять, и картошку себе на обед сварить… Но еще – не настолько взрослый, чтобы смириться с маминой нелюбовью.

А мама словно совсем забыла о нем. До такой степени, что даже денег не оставляла – чтобы ту же картошку купить или там новые штаны вместо тех, что совсем прохудились. Не нарочно, нет! Но тем обиднее – совсем, совсем забыла о сыне… Если бы не соседи по коммуналке (Игорь с матерью в коммуналке жили, то бишь в доме барачного типа), время от времени кормившие его, мальчик бы просто умер от голода. Он подрабатывал, да – то грузчиком, то на рынке продавцам помогал, но разве эти копейки спасали…

Да и не в деньгах дело.

Мама, мамочка, милая мамулечка. Я тебя очень люблю. Пожалуйста, вернись. Пожалуйста-пожалуйста. Я ради тебя на все готов. Все домашние дела будут на мне. Вырасту – вообще работать тебе не придется. Буду на руках тебя носить, все-все тебе покупать стану, что захочешь. Слова грубого тебе не скажу. Мне тебя очень не хватает, мама!

Точно так же, как Игорек чуть не молился на мать, мать молилась на Любовь. Она, мама, не могла без этой Любви жить, без Любви для нее ничего не имело смысла… Словно она, мама, недочеловек какой-то, если рядом нет мужчины.

Однажды, когда Ковалев нашел себе невесту – во-первых, молодую, во-вторых – без «довеска», а в-третьих и в-главных, с машиной и квартирой (дочь обеспеченных родителей), – то он бросил надоевшую любовницу.

Мать вернулась домой, потерянная и тихая. Игорек изо всех сил пытался ее утешить, развеселить. Делал, опять же, сам все по дому. Но мама словно не замечала его усилий, полностью погруженная в свои переживания.

Однажды, когда Игорь вернулся из школы, он увидел свою мать лежащей на полу посреди комнаты – она корчилась от страшных мук, уже агонизируя. Неподалеку валялась пустая бутылка из-под уксусной эссенции.

Конечно, это было самоубийство женщины, лишившейся всякого смысла в жизни. И соседи по бараку, и врачи, приехавшие на вызов, прекрасно это понимали. Но из сочувствия к мальчишке (а люди в то время более совестливые и добрые были) особо эту тему не муссировали. Перешептывались, конечно, за закрытыми дверями, но в глаза потерянному Игорьку ничего не говорили. Жалели. (Уж очень славный парень, настрадался из-за этой кукушки-мамаши – так, верно, рассуждали.)

Игорь тоже понимал, что мать добровольно решила уйти из жизни, случайно она всю бутылку едкой жидкости уж никак не могла выпить. Но ни с кем и никогда он не говорил на эту тему, даже с близкими родственниками. Внутри себя носил эту боль – предала. Бросила. Не считала главным и нужным. Ни во что не ставила. Ей было наплевать. Из-за какого-то Ковалева переживала, с легкостью оставила сына сиротой…

К счастью, в детдом Игорь не попал. Его взяла к себе родная сестра покойной матери – тетя Маруся, вместе со своим мужем дядей Юрой.

Тетя Маруся и дядя Юра Пановы никогда особо не общались с Лилией, покойной матерью Игоря, хоть и жили в одном городишке. Лилию считали неудачницей, заблудшей (родила вне брака!) – времена и нравы такие. Нет, открыто ничего не высказывалось, но между строк – читалось. По большим праздникам Пановы приглашали к себе Лилию с Игорьком. А Лилия, мама, – гордая, самолюбивая – на контакт почти не шла.

Панов-старший, дядя Юра, работал на высокой должности – директор завода. Тетя Маруся – домохозяйка, почтенная мать семейства. К тому моменту, как ее родная сестра покончила собой, у тети Маруси уже имелись трое своих детей, дочки. Причем младшей, Лидочке, – всего годик.

Но не взять к себе сироту-племянника Пановы не могли. Этот вопрос даже не обсуждался. Осиротел? Ну что ж поделать, к нам тогда.

Так что, с одной стороны, спасибо Пановым.

Дядя Юра – мужчина строгий, старой закалки, всех держал в ежовых рукавицах. Не бил, но его нахмуренных бровей боялись домашние… А тетя Маруся – впечатлительная, трепетная, чуть что – слезы и причитания… Тоже ни на кого руку не поднимала, детей не наказывала.

Но была и оборотная сторона. Для дяди Юры требовалась лишь жесткая дисциплина, как в доме, так и у него на работе, а для тети Маруси интерес составляли собственные деточки. Зиночка, Тонечка и крошка Лидочка. Чужой ребенок, да еще мальчик, юноша почти, не вызывал у нее восторга.

Словом, в новой семье Игоря не любили. Вернее, любили – по-своему, по-родственному, жалея сироту, – но не любили так, как хотел Игорь.

Он, конечно, старался. Учился на отлично, вел себя примерно. Его хвалили, уважали, ставили в пример. Но не любили – страстно, безрассудно, нежно, обожающе… Как единственного. Как самого лучшего и необыкновенного. Как должна была его любить родная мать.

Иногда безумная надежда посещала Игоря – а вдруг, а вдруг дядя Юра примет его как своего сына? А вдруг тетя Маруся поймет, что он, один мальчик, лучше всех трех ее девочек?

Нет. Нет. Нет. По каким-то мелочам, нюансам, оговоркам – можно было всегда догадаться, что Пановы обожали дочек и ставили их выше, чем приемыша.

Игорь упорно старался стать лучше всех, он хотел, чтобы Пановы им гордились, чтобы им гордились все вокруг, даже соседи – восхищались им, любили, считали лучшим, – но…

Мало. Очень мало доставалось Игорю.

Тогда мальчик решил построить свой мир, где только он будет солнцем, обрести свою семью, где станут любить только его, его одного. Больше всех в мире.

И получилось. У Игоря появились семья, дом (построенный его же руками). Игорь заработал себе имя и уважение.

Но пришла Кира и хочет разрушить все.

Родная дочь, а как она его ненавидит…

За что?!.

* * *

– Кира Игоревна? Ну как, не передумали возвращаться? – негромко (на охоте необходимо соблюдать тишину) спросил Лапиков, тот самый второй водитель, подойдя к Кире.

Она сидела у дороги на поваленном дереве.

Кира наблюдала, как неподалеку копошатся муравьи в муравейнике.

– Тс-с, смотрите, лиса! – вдруг прошептал на ухо Лапиков.

– Где?

Между деревьями, в сумраке – медовом, густом, теплом – мелькнуло что-то рыжее.

– Ой, правда лиса! – обрадовалась Кира.

– Да, тут еще много всякого зверья бегает. Но не бойтесь, сейчас лето – даже волки нападать не станут, вас почуют, первыми уйдут. И это… Я просто тороплюсь. Я спрашиваю – не нагулялись? Вернуться на базу не хотите?

– Я остаюсь, – сказала Кира.

– Ладно. Только от машины далеко не отходите. Ребята еще часа два по лесу бегать будут, а то и дольше. Не скучайте.

– Не буду. Вечером вернетесь, да?

– Уже не я, мой напарник приедет. А я на крестины – у младшей сестренки дочка родилась. В соседней деревне. Ну как в соседней, километров пятьдесят еще ехать от нашего охотхозяйства…

– Счастливо!

– И вам того же! – ласково улыбнулся Лапиков. Садясь в машину, обернулся, улыбнулся опять, помахал рукой.

Поднимая пыль, внедорожник запрыгал по кочкам прочь.

Кира так и осталась сидеть на бревне, завороженная лесом.

Она чувствовала себя успокоенной, душа ее словно отмякла, смирилась, приняла этот мир с его жесткими и несправедливыми условиями.

И, как всегда, внезапно, из ниоткуда, начала рождаться мелодия. Из чересполосицы света и сумрака, настоянная на запахе болотных трав, состоящая из пения птиц, едва слышного шуршания муравьев, шелеста травы, задетой лисьим хвостом…

Скрипка, виолончель. Вот фортепиано подхватило мелодию. Выше, выше – туда, где смыкаются кроны деревьев, где просветы синего неба, по которому плывут облака. Еще выше, к ослепительно-яркому солнцу. Еще выше – где уже тропосфера, и не видно землю за белой, безмолвной пустыней из ватных облаков. Еще выше – туда, где на золотом престоле сидит сам Бог и легкими взмахами дирижерской палочки направляет звуки музыки…

Записать бы эту мелодию, зафиксировать. Но под рукой нет ничего.

«Да и не надо… – лениво, растворясь в природе, подумала Кира. – Я же все равно запомню, запишу потом! Как всегда было…»

– Кира! – чей-то шепот неподалеку.

– А? – Кира вздрогнула, повернулась на голос. Впереди, за деревьями, стоял отец, почти сливаясь с окружающим фоном – благодаря своей защитной форме. С ружьем за спиной.

– Иди сюда.

Кира поднялась, машинально отряхнула травинки с джинсов и – пошла.

– Папа… А как же охота?

– Ничего. Без меня обойдутся. Мало я, что ли, этих кабанов настрелял… – с усмешкой, словно стесняясь, ответил тот. – Ты вроде как спала, что ли? Сидела с закрытыми глазами.

– Я не спала. Я музыку сочиняла.

– Вот оно как… – смущенно произнес отец. – Выходит, я помешал. Сбил у тебя вдохновение.

Они брели по лесной тропинке, довольно широкой, рядом. Мелькали в траве ягодки спелой земляники, точно капли крови.

Отец наклонился, сорвал. Протянул Кире гроздь, щедро посыпанную ягодами.

– Спасибо, папа.

– Кира, ты… Ох ты. Прямо даже не знаю. Кира, я знаю – я не самым хорошим отцом был… – вздохнул отец.

Сердце у Киры сжалось, потом забилось сильнее. Оказалось, она ждала этих слов, этого признания (по сути, раскаяния) от отца всю свою жизнь.

И вот он говорит эти слова.

Она улыбнулась, положила в рот ягоду – сладкую, пахнущую лесом. А глаза защипало от близких слез.

– Красиво у нас тут, да, Кира? – бодро произнес отец, словно сам стесняясь этого момента.

– Очень, – прошептала она.

Рядом с отцом она ничего уже не боялась, ни о чем не беспокоилась. Просто шла и шла.

Становилось теплее – утро набирало силу, солнце поднималось все выше. И это тепло – ласкало, утешало. Как объятия кого-то родного, любимого.

– Туман?.. – прошептала Кира. В самом деле – откуда-то из чащи, поверх травы, словно ручейки разбегались струи белого тумана.

– Это плохо, – пробормотал отец. – Во время тумана гусей поджидать хорошо, они охотника не замечают. А вот когда на кабана идешь, туман – это не есть гут.

Деревья вдруг расступились, впереди оказалось открытое пространство. Неподалеку журчала, вернее, мощно шумела, большая вода.

– Ой, до реки дошли, надо же! – удивилась Кира. Побежала вперед, осторожно заглянула вниз. А там (метров десять-пятнадцать обрывистый берег) стремительно бежала река Светлая (в честь которой, собственно, и был назван город).

Вид оказался настолько великолепным, что Кира потянулась к нагрудному карману – хотела сфотографировать это зрелище. Но телефона не обнаружила.

Телефон остался в куртке. В домике, на базе.

«Жалко…» – разочарованно подумала Кира. Мягкий край обрыва крошился под ее ногами. Именно в этот момент она решила отступить назад.

Обернулась и, еще в повороте, увидела – отец, метрах в двадцати от нее, стоял, держа ружье на изготовку, целясь прямо ей, Кире, в лицо. Над головой отца вальяжно покачивалась еловая лапа, напоминающая опахало.

Треск ружья, вспышка – вот что услышала молодая женщина. Но еще до того – пласт земли на краю обрыва под ней сдвинулся, одна нога поехала в сторону.

И в этот самый момент, через долю секунды после выстрела – острая боль в шее… Словно серпом полоснуло.

«Отец меня что, убить хочет?!» – падая спиной в воду с высокого обрыва, еще успела подумать Кира.

Но в следующее мгновение сознание покинуло девушку, и темные воды сомкнулись над ее головой.

* * *

Оля с Гелей возились в саду, под навесом, готовили стол к возвращению охотников. Вечером соберутся все отмечать официальный день рождения брата.

И Виктор тоже вернется, довольный и счастливый. Расцелует ее, Лиду, и будет хвастаться своими успехами на охоте… Охотник Виктор, кстати, никудышный. Наверное, мужа увлекает сам процесс, а не результат. Ну и ладно, пусть бегает по лесам, если ему так нравится… – машинально улыбнулась Лида.

Надо было выйти из комнаты, присоединиться к Оле, помочь ей, но Лида почему-то не могла даже с места двинуться.

Вот как Оле не противно стараться для мужа, для Игоря то есть? Ведь тот бьет ее и Гелю в придачу. Терпеть столько лет издевательства – ради чего? Если бы над Лидой кто так издевался, она бы давно сбежала.

Она же, Лида, в свое время сбежала от Брагина! (А ведь говорят, Брагин образцовый семьянин и не обижает свою жену и дочь, а те, в свою очередь, обожают его. Счастливая семья!)

Но он пытался когда-то заставить Лиду любить себя… А ее – нельзя заставлять. Она своенравная и обидчивая. Злопамятная и упрямая. Свободолюбивая. Потому и выбрала себе в мужья Виктора, человека душевного и легкого.

…Однажды, лет десять назад, они с Виктором отдыхали на море, где-то в Крыму. Дикарями. Весело! Одна из соседок по отдыху открыто завидовала Лиде – какой той муж достался положительный. Красивый, непьющий, правильный и сознательный. И Лида сдуру зачем-то рассказала этой тетке, что живут они с мужем практически как брат с сестрой. Интимная близость раз в месяц, а то и в три.

«Деточка, да разве ж это главное?! – всплеснула руками соседка. – Ерунда какая. Лучше представьте, какое вас ждет в старости счастье. Муж будет о вас заботиться, не уйдет, словно козлина, к молоденькой… Добрый, душевный!»

– Хорош для смерти, а не для жизни, – лежа на деревянной скамье, вслух заметила Лида. – Хорош в горести, но не в радости. В болезни, но не в здравии.

«Эти» сны – стыдные, гадкие (помимо кошмаров с участием Брагина) – тоже часто ей снились. Просыпалась, пыталась растормошить мужа. Первое время получалось, а потом уж самой не захотелось требовать своего, положенного.

Виктор не стремился к плотской близости. Не только телом, но и душой. Близость казалась ему чем-то неинтересным, ничтожным. Даже если это и являлось проявлением какой-то болезни, муж, наверное, считал эту болезнь за благо, поскольку изначально, рассудком, противился тому, что называл «всякими глупостями».

Наверное, Лиде следовало завести любовника, родить от него ребенка и жить дальше с мужем – Виктор бы наверняка эту ситуацию принял, посчитал бы непорядочным бросать жену. Он всем помогал. Странный, добрый Дон-Кихот…

Но это как-то неправильно, от чужого, не от любимого – ребеночка рожать… Словно красть у жизни.

Вот все вокруг твердили Лиде о докторе Захарове, с которым у нее когда-то был роман. Говорят, Костя до сих пор о ней помнит. И, собственно, именно он, Костя, и приходил Лиде в ее эротических сновидениях.

Но Лида сама отказалась от Кости, он показался ей похожим на Брагина. Хотя ей все мужчины тогда напоминали Брагина. Все, кроме Виктора.

Лида злилась на себя из-за Кости Захарова. Она себе не могла простить, что бросила его когда-то, ушла к Виктору, показавшемуся ей бесплотным, чистым ангелом, далеким от земной грязи. Нет, надо выкинуть Костю из головы. В одну реку дважды не войдешь.

Но и с Виктором надо что-то решать.

Надо уйти. Не важно, куда и к кому, просто уйти, потому что невозможно жить с прекрасным, но нелюбимым человеком. Невозможно требовать от Виктора невозможного.

Кира права – человек рожден для счастья. И она, Лида, тоже. Пусть даже ничего потом не будет, никого она не встретит и не родит, возможно… Это риск, да, – уходить от столь замечательного Виктора в никуда, но остаться с ним – тоже нельзя.

– Я не боюсь. Я ничего не боюсь, – вслух произнесла Лида. Села. Там, за распахнутыми окнами, под навесом, болтали весело, как ни в чем не бывало, Оля и Геля. – Здесь и сейчас. Надо решиться. Поговорить с Виктором? Говорила. И бесполезно, не хочет он меня слушать, его все устраивает! Сейчас. Брошу все и уеду. И с этой минуты, не откладывая, начну новую жизнь.

Ехать Лиде было куда. В свое время, когда родители умерли, сестры разменяли родительскую квартиру, трехкомнатную в центре. У Лиды теперь в собственности – «однушка» на окраине. «Однушку» они с Виктором сдавали, пусть не за большие деньги, но все же подспорье. Весной жильцы съехали, «однушка» пустовала – до новых жильцов.

Вот туда-то и следовало сбежать, бросив все, не жалея ни о чем.

…Оля там, на улице, под навесом, повернулась, и Лида вдруг увидела ее печальные, собачьи глаза.

Обсуждать свою ситуацию с Олей, женщиной, не имеющей воли, не понимающей того, в каком ужасе она живет, Лиде не хотелось. Уж кто-кто, но именно Оля – не поймет.

Лида рывком придвинула к себе школьную тетрадь, валявшуюся на лавке, вырвала лист. На одной стороне крупно написала: «Оле». И текст: «Оля, мне надо уехать, срочно. Потом расскажу. Езжай после с Кирой и Гелечкой ко мне, где мы с Виктором живем».

В том, что Виктор не выгонит ее родню из общего с ней дома, большого, Лида даже не сомневалась. В ее собственную «однушку» они все тоже поместились бы, да, но с трудом. Ну а если случится что-то невероятное и Виктор вдруг (вдруг!) в один момент превратится из ангела в демона – ничего, потеснятся и в «однушке» до выздоровления Тима.

Еще что? А, главное. Лида придвинула к себе второй листок бумаги. «Виктору. Витя, я ухожу. Всё. Почему здесь и сейчас я это решила? Не знаю. Но изменить ничего не могу. Приюти пока девочек, это ненадолго. Спасибо. Лида».

Лида оставила листки на столе, а сама схватила рюкзак и выбежала вон. С заднего хода, чтобы не попадаться никому на глаза. Надо было перейти поле, затем – деревня и шоссе рядом. Там – автобусная остановка.

За Олю с Гелей женщина не беспокоилась. Здесь они на людях, а потом с ними – Кира. И вообще тут все зависело от желания Оли. Захочет Оля уйти от мужа – прекрасно. Не захочет – никакая родня, в том числе и в лице Лиды, не заставит. Взрослая женщина, пятьдесят лет ей, этой Оле, а как будто немощная или дитя… Дожила – теперь старшая дочка взвалила на себя материны проблемы!

…Через полтора часа Лида была уже на остановке. К ее счастью, автобус подошел быстро. И еще часа через полтора она оказалась в городе, в своей «однушке», где ей предстояло начать новую жизнь.

Ну а если бы своей квартирки не было? Не было бы его, того места, куда можно сбежать от постылой жизни? Что тогда?

А ничего. А Лида все равно сбежала бы от мужа.

Она – упрямая. Уж если что решила – то непременно сделает!

* * *

Игорь раньше других заметил, что откуда-то из низины натягивает туман.

С одной стороны, егерь Семеныч мог остановить охоту. Туман – минус для охоты на кабана.

С другой стороны, туман – это большой плюс для Игоря. В тумане ведь никто ничего не заметит…

Нет, вряд ли охоту остановят – после некоторого раздумья решил Игорь. Семеныч, есть надежда, наплюет на этот туман, зная, что собрались опытные охотники, которым даже туман не помеха.

Словом, сейчас или никогда. Это шанс. Такой шанс раз в жизни дается.

У Игоря, стрелка, было свое место в лесу, которое он не мог покинуть. Но почему не мог? На охоте часто все шло не по плану.

Игорь спрятал свое ружье, запомнил это место. Затем двинулся вперед. Мягкая почва, засыпанная хвоей, гасила шаги.

Метров через сто впереди кто-то постанывал за деревьями:

– Ой, не могу, так и крутит, так и крутит… Проклятая колбаса!

А, так это Виктор, чудаковатый родственник, засел в кустах с рулоном туалетной бумаги. Вон и ружье его стоит, прислоненное к дереву.

Игорь подхватил чужое ружье, двинулся вперед. «Надо же, какая удача… Недаром говорят, что зверь на ловца бежит. Все в мою пользу выходит. Словно чудо какое!»

Он свернул чуть в сторону – знал, что там, у дороги, машина, и Кира тоже соответственно.

…Дочь сидела на бревнышке возле машины, подняв лицо кверху, со странным, молитвенным выражением. «Чокнутая совсем!» – брезгливо подумал Игорь. И позвал:

– Кира!

Дочь очнулась, побежала ему навстречу. А, понятно, она хотела, чтобы он был добрым папочкой. Она, значит, с ним как с подонком, а он должен быть добрым папочкой… Наивность и наглость некоторых людей не переставали удивлять Игоря Гартунга.

«Это даже лучше, чем если бы я ей голову камнем разбил…» Да, у Игоря изначально была именно эта идея – заманить ее на охоту, в лес, там разбить Кире голову, а потом представить как несчастный случай. Шла, упала, ударилась виском. Никто бы копать не стал, он тут всеми делами вершит, проследил бы за всем процессом следствия, вскрытия и т. п.

Несчастный случай на охоте, и все тут. Шла молодая женщина, дурочка, по лесу, споткнулась о корягу, упала, височком о камень приложилась! Хотя странноватенько как-то. Чудноватенько… Неидеально.

А вот ружье Виктора, которое удалось сейчас добыть, – подарок судьбы. Ведь можно все так представить, что это Виктор застрелил Киру во время охоты, нечаянно. Из-за тумана! Баллистическая экспертиза подтвердит, что стреляли из ружья Виктора. Достанется Виктору и в первую очередь Семенычу – за то, что не прекратил охоту, несмотря на туман. В сто раз убедительнее, чем историю с камнем разыгрывать.

Надо только отойти подальше. Да, да, к реке.

И это тоже подарок судьбы, третий за сегодняшний день, что они с Кирой двигались сейчас в сторону Светлой. Потому что потом тело можно будет сбросить в реку.

Найдут тело не сразу, что, опять же, тоже на руку Игорю.

…Кира стояла на краю обрыва, глядела вниз. Потом стала оборачиваться. Игорь потянул спусковой крючок на себя.

С двадцати шагов Гартунг не мог промахнуться. Он – охотник, он – полицейский, он постоянно в тире тренировался… Ас.

Выстрел. Попал – это стало понятно по разлетевшимся веером кровавым брызгам. И по тому, как Кира, точно обмякшая кукла, повалилась вниз.

На всякий случай Игорь подошел к краю обрыва.

Течение несло его дочь, спиной вверх. Темные волосы Киры распустились от падения, теперь свободно плескались в воде. Еще несколько секунд – и тело уже скрылось из вида.

…Ну а что Кира хотела, чего она добивалась?

Она собиралась растоптать, уничтожить жизнь своего отца. Отнять у него, Игоря, Олю с Гелей, ославить его на весь мир.

Предательница. Предательница… Он больше никому не позволит себя предать. Он накажет всех тех, кто посмел его оттолкнуть.

…Игорь повернул назад. По дороге протер ружье, чтобы не осталось его отпечатков. Сколько времени прошло? Минут двадцать, тридцать?

…Родственник, Виктор, метался по кустам, чертыхался. Ага, ружье свое потерял, ищет. Игорь осторожно поставил ружье Виктора у дерева, затем удалился прочь, на свое место.

Уходя, услышал радостное пыхтение родственника, его сдавленный вопль – «ну наконец-то!». Значит, наткнулся на свое ружье.

…Чудной он, этот Виктор. Точно дитя малое. Такого дурачка даже не жалко. Да и не посадят его, условно дадут. Ясно же, что несчастный случай на охоте. Туман же… Но Виктор сам виноват, раз подставился. Свое ружье оставлять нельзя!

Игорь вернулся на место, достал свое ружье из кустов. Никто не видел, никто не знает, что он отлучался. А вот и туман досюда добрался…

Хруст, хрюканье. Выстрелы. Визг.

Мимо промчался крупный кабан – таких еще называют «подсвинками». Еще выстрелы прозвучали.

– Витя, стреляй! – зычно заорал Игорь. Он знал, что послушный, прилежный Виктор непременно начнет стрелять после его указания. Но вряд ли попадет. А Виктор должен был выстрелить сам. Его спросят потом – стрелял? И он честно ответит – да, стрелял… Место свое покидал? Да, покидал…

Еще выстрелы, один даже просвистел где-то неподалеку, сорвал листья с ветки.

Кстати, это тоже очень хорошо. Можно чуть позже, сегодня, озвучить – «Витя, что ж ты в мою сторону целился, чуть не попал!». Народ посмеется над незадачливым стрелком. И забудет, да. Но зато потом еще как вспомнят, когда тело Киры найдут и пулю из него вытащат. Как Виктор в Игоря чуть не попал. А значит, точно так же Виктор мог в сторону Киры стрельнуть и – попасть…

Кабан уже мчался по открытому полю.

Игорь прицелился, нажал на спусковой крючок. Есть!

Кабан дернулся, брякнулся на бок, засучил ногами, потом затих.

…А дальше совсем удивительные вещи стали твориться – они окончательно утвердили Игоря в его сегодняшнем необыкновенном, фантастическом везении.

Во-первых, когда все собрались возле машины и Киры не обнаружили, то подумали, что девушка уехала с этим, как его… С Лапиковым. Причем у Лапикова спросить, увозил он Киру или нет, было уже невозможно – поскольку вечером, когда разделали тушу кабана и байки травили, за охотниками приехал другой водитель. А не Лапиков, который умотал к родне. (Семеныч, конечно, ворчал – какого хрена женщину на охоту взяли, с самого начала понятно было, что охота для баб скучной кажется!)

Во-вторых, когда вернулись на базу, то Лида, жена Виктора, тоже исчезла. Она оставила какие-то записки, бестолковые и непонятные. Но уехала, и все тут. И все решили, что вместе с Лидой уехала и Кира.

Тоже тайно. Ни Оля с Гелей, никто из обслуги – ни Лиду, не Киру не видел.

И никто не удивился, главное – ведь все знали, что Кира могла взбрыкнуть, что Кира – вздорная и странная. И что Лиде она тоже успела голову заморочить – о чем, собственно, и лепетал Виктор, усиленно пытаясь понять смысл записок.

Виктор, кстати, показал записки Игорю – посоветоваться. Игорь, посмотрев их, вздохнул:

– Вот беда, Кира меня с женой пыталась рассорить, тебя с Лидой… Да, уверен, это все моя старшая дочка воду мутит, чудачка. Наверное, на нервной почве. У нее жених болеет, вот она и бесится. Ладно, Вить, приедем в город, разберемся.

Тем не менее застолье никто не отменял.

Сели, выпили, закусили, порадовались удачной охоте, поздравили Игоря с юбилеем.

Все эти люди за столом сочувствовали ему. Все были на его стороне.

Надо было потихоньку найти куртку Киры и спрятать. Других вещей у Киры не имелось, налегке она сюда поехала…

Или нет. Одежду Киры надо было обшарить на предмет каких-либо важных предметов, изъять их, а вот куртку – оставить. Да, да. Потом же выяснится, что Кира пропала и не сбегала никуда с Лидой. И будет подозрительно, если куртка исчезнет.

Среди застолья Игорь отлучился ненадолго, затем вернулся. Он нашел мобильный телефон Киры в кармане той самой ее куртки. Супер-пупер крутой какой-то телефончик с этим, сенсорным экраном… Игорь в оружии понимал, но не в технике. Поэтому не стал рисковать, пытаясь разобраться в том, что в «недрах» этого телефона пряталось, какие еще там опасные для него, для Игоря, видеоролики и фотоснимки, записи и прочее… Мужчина просто уничтожил телефон.

Бросил его в мусоросжигатель, что стоял на заднем дворе. С мусором всегда в сельской местности проблемы были, никто его не вывозил. Мусор тут сжигали. Да хоть на костре. А кто побогаче – тот заводил себе вот такую полезную штуку, как мусоросжигатель. Здесь, на базе, агрегат стоял особо мощный, страшный, человека целиком мог сжечь, даже косточек бы не осталось. А уж телефон пламя должно за пять минут уничтожить. Ну, может, железюки какие потом и останутся, да, но начинка уж точно пропадет!

И вот именно в тот момент, когда Игорь слушал, как внутри котла мощно и ровно гудит пламя, его вдруг отпустило.

Он вернулся за стол счастливым, успокоенным. Было чувство, что он сделал важное дело – сохранил свою семью, свой мир, пусть и маленький, но такой важный для него.

Он спас свою семью. Правда, для этого пришлось избавиться от Киры, но что поделать, так садоводам приходится безжалостно срезать с дерева лишние ветки, чтобы оно, дерево, росло лучше.

Зато у Игоря остались Оленька и Гелечка. А ведь чуть не потерял их!

– Ребята, да что мы все за меня пьем… – поднялся из-за стола Игорь с бокалом в руке. – Давайте за мою Оленьку выпьем. Мы с ней тридцать лет вместе. И это такое счастье для человека – найти свою единственную любовь, свою вторую половинку… Оленька, я люблю тебя, дорогая моя девочка. Спасибо тебе за все, моя хорошая!

Он чокнулся с женой, потом поцеловал ее.

Гости за столом воодушевленно хлопали. Все выглядели растроганными. И краем уха Игорь долго ловил потом обрывки фраз – дай бог, какая счастливая пара, долгие им лета еще вместе… И еще что-то о Кире, совсем тихо – но с недоуменными, осуждающими лицами, с пожиманием плеч…

Когда стемнело, танцевали при свете фонарей, под музыку. Игорь вел Олю. Обнимал ее, то и дело целовал в щеку. Он чувствовал, как его захлестывает всепоглощающая, огромная любовь к жене.

Ночь провели чудесную, занимались любовью, как в первый день. Игорь исступленно целовал жену, плакал от нежности.

– Оленька… Если вы с Гелечкой уедете в Москву, я руки на себя наложу. Клянусь. Я умру. Ты хочешь, чтобы я умер?

Жена смотрела испуганно. Молчала, улыбалась растерянно. Потом покачала головой – «нет».

– Ты не уйдешь?

Она кивнула. Сейчас, в лунном свете, льющемся из окна, Ольга казалась совсем юной. Прекрасной.

– Я, знаешь, говорил с Кирой, когда мы в машине на засидки ехали. И она согласилась отступиться, не вмешиваться. Все-таки семья – это святое. Наверное, поэтому и сбежала потом. Ох, не любит она меня, не захотела даже мой юбилей отпраздновать. Ты хоть понимаешь, Оля, что она мне специально хотела больно сделать? Но я ее – прощаю.

Из глаз Ольги потекли слезы, блеснули серебром в лунном свете.

– Ну все, все, не плачь, моя девочка. Будем жить как раньше, будем жить еще лучше… Я тебя люблю. Я тебя очень, очень люблю!

* * *

Тимофей открыл глаза. Он все еще ощущал слабость, но сознание было четким, незамутненным. Кошмары, донимавшие его, куда-то отступили. Тимофей четко осознавал – кто он и где находится.

– Тэ-экс, как мы там? Пациент определенно жив, – склонился над ним доктор Захаров. – А еще ругают антибиотики… Вон как глазами хлопает!

Тимофей хотел засмеяться, но маска на лице мешала.

– Тихо-тихо… Сейчас мы все это снимем. Оп-па! Теперь сами дышим, дышим… Как?

Тимофей закашлялся. Потом не без усилия произнес:

– Блин, как мне эта маска надоела!

– Понимаю. Давай-ка теперь легкие послушаем. Чудесно, хрипов нет… Хотя, конечно, еще снимочек придется сделать.

– Делайте что хотите, доктор, я на все согласен, лишь бы побыстрее отсюда свалить.

Тимофей потянулся к своему мобильному, набрал номер Киры. Хотел ее порадовать, но, как назло, «абонент недоступен» оказался.

– А Кира Игоревна за город поехала, на юбилей своего отца. Наверное, связи там просто нет, – сообщил доктор. – Ладно, отдыхайте пока.

«На юбилей отца». Да этого отца посадить следовало, по-хорошему. Садист!

Тимофей никогда не сталкивался с насилием в семье. Он рос без отца, мать обожала единственного сына. Она не то что не порола своего Тимочку, а и в угол, кажется, даже ни разу не поставила.

Да, он слышал о том, что родители порой бывали жестоки к своим детям, что отцы семейств били своих жен – но сам с этим не соприкасался.

Что там творилось у других людей – Тимофея не интересовало. Он по жизни отличался замкнутостью, и друзей, как таковых, у него не имелось. А зачем? Он в них не нуждался. У него была работа и Кира. Кира – и есть друг, сестра, любимая… Теперь вот официально женой станет.

Но то, что Кира, его Кира, тоже могла подвергаться в детстве избиениям в семье, даже не приходило Тимофею в голову. А то, что отец ей руку, оказывается, сломал, вообще в голове не укладывалось.

Он-то все эти годы видел рядом с собой изнеженную, холодноватую куколку с ровно бьющимся сердцем, всю в своей возвышенной музычке…

Да какое, блин, ровно бьющееся сердце!!! Там раны такие в этом сердце, кровавые, насквозь, наверное! Там скрипки рыдают, и плачут флейты, и стонут эти, как их… контрабасы. (Даже в столь тяжелый момент Тимофей не терял иронии, все пытался шутить, ёрничать, ну, таков уж его характер.)

Тимофей волновался за Киру, он пробовал ей еще звонить, и снова без результата.

Пока доктор Захаров не померил ему давление и не вкатил ему снотворное – чтобы не волновался, не метался без толку.

Проваливаясь в сон, Тимофей подумал – теперь все будет иначе. Вот встретятся они с Кирой, он будет ее любить еще больше, еще нежнее к ней станет относиться.

Господи, да где же она, где же Кира, где же… – думал Тимофей, погружаясь в сон, словно его водоворотом затягивало в толщу воды – где ни света, ни звуков, ни запахов, один холодный сумрак вокруг.

* * *

Кира открыла глаза, вернее, они сами собой распахнулись. А перед глазами плыл желтовато-синий туман. Что-то мелькало в нем, переливалось, двигалось. Она плыла по течению, лицом вниз…

«Это я упала с обрыва в реку, – подумала Кира. – Отец стрелял в меня. И ранил, кажется. И я теперь умираю. У меня нет сил. Я сейчас умру, потому что воздуху не хватит, я вздохну, и вода вольется в легкие. И я уже не выплыву. Тим… Тим!»

Самое удивительное, что Кира хотела вдохнуть в себя воду, хотела утонуть. Еще чуть-чуть – и наступит вечный покой, не придется уже мучиться и беспокоиться.

Или все же стоит побороться? Там же Тим ее ждет!

И Кира страшным усилием воли заставила себя перевернуться – перед тем, как сделать вдох. Буквально за секунду, за долю секунды до вдоха.

Солнце ударило в глаза. И Кира вдохнула – но воздух, не воду.

У нее, оказывается, были еще силы – но ровно на один этот поворот. Она плыла вниз по течению, щурясь от солнца и наблюдая, как с обеих сторон тянутся заросшие травой и цветами берега Светлой.

И ощущение странное – как будто с ней это уже все случалось когда-то. Дежавю?

Ах, нет, не было этого. В школе, на уроке французского, переводили одного известного поэта. Кира тоже пыталась переводить, и коряво получалось, нескладно. Потом, дома, она нашла перевод какого-то автора. И такой это оказался красивый перевод, что Кира окончательно сломалась и ни строчки не написала в домашней работе. И ей поставили двойку. А отец хлестал ее проводом по ладоням. Во-первых, чтобы никто не видел, а во-вторых, чтобы Кира не смогла и на фортепиано играть.

Вот эти стихи, отпечатавшись в ее памяти, вызвали сейчас ощущение дежавю.

«По черной глади вод, где звезды спят беспечно, огромной лилией Офелия плывет; плывет, закутана фатою подвенечной…» Что-то там про оленя, и дальше – «Офелия, белей и лучезарней снега, ты юной умерла…»[1].

И дальше вздохи сумерек. Жалобы дерев, то есть – деревьев, ветер. Господи, как красив мир и как погано, что, наверное, придется сейчас умереть! Шее больно. И кровь как будто выходит оттуда, из раны, толчками.

Кира захрипела, закашлялась.

Ей стало совсем худо. Она закрыла глаза, чувствуя, каким тяжелым, неподвижным становится ее тело и как тянет его вниз, под воду.

Ушла с головой, закашлялась снова, вынырнула. И опять вниз потянуло. «Ну все… Это – все».

Кира решила смиренно принять свою смерть, но в этот момент кто-то подхватил ее под плечи, потянул к себе. Дальше, дальше… А потом и вовсе вытянул на берег, словно пойманную рыбку.

– Ой, беда-беда… Да как же это так? Живой человек, смотрю, плывет. Кира Игоревна никак? Кира Игоревна… А это что? Кровь. Прям как это… Неужто стреляли? Ой, беда-беда… Стреляли!

Киру чуть повернули на бок.

– Ага. Навылет. Тут вошло, а здесь вышло. Это хорошо, что навылет. И хорошо, что артерия не задета. Не то бы вы уже не дышали. Сейчас перевяжу, у меня бинт чистый есть. У меня все тут есть. Я ведь как, человек запасливый, и бинт есть, и лекарства. Я помню, брателло один был знакомый. У нас, в Магадане. Стеклорез. И вот однажды… Кира Игоревна, да вы откройте глазки, не спите. Меня слушайте. Такая зашибенная история. И вот однажды этому стеклорезу пришлось нести по улице стекло…

Кира с трудом заставила себя смотреть на лицо склонившегося над ней человека. А он говорил и говорил, повторяя по несколько раз одну и ту же фразу.

– …вот так-то. За пять минут кровь вылилась, и спасти даже не успели. А у вас ничего, обойдется. Я ведь фельдшеру у нас в медпункте, когда в Магадане жил, помогал. Ну, конечно, не по доброте душевной, у фельдшера доступ к спирту был, это я честно признаюсь, ради спирта… А вот как я тут оказался, спросите? Так от людей убежал. Боюсь теперь. Меня ведь избили только так, поди, ищут. Только это все неправда. Я этой Анжелы и пальцем не коснулся, вот те крест. Зачем она меня оговорила? Не понимаю… Теперь вот на острове пережидаю, пока там в городе не успокоится все. Потом уйду, да. Куда? В Магадан же. Там хоть люди нормальные живут! Просто так бить не станут.

* * *

Лида сомневалась, терзала себя – лишь поначалу. Но потом, когда она наконец нашла в себе силы совершить Поступок, все сомнения куда-то исчезли. И стало легче дышать, покой воцарился в душе.

Давно надо было уйти от мужа, но что-то держало. Во-первых, собственное упрямство. Когда-то Лида обиделась на весь род мужской и поэтому соединила свою судьбу с Виктором, чистым ангелом, не мужем, но мальчиком – в прямом смысле этого слова. Да, да, словно семилетний мальчик ей достался в супруги, со всеми зарождающимися мужскими достоинствами – мужеством, отвагой, великодушием, азартом… Относительно чуткий к женской красоте; рыцарь, помощник, защитник. Только этот мальчик еще был далек от зова пола, он не знал, что это такое – биться в страстях.

Виктор – слишком бесхитростный, слишком простой. Он относился к Лиде как к матери, или сестре, или другу. Был абсолютно открыт. Но открытость эта порой тяготила, навевала тоску – словно приходилось в открытом поле стоять, посреди пустого пространства, где глазу не на чем было остановиться. Хотелось не мальчишеской открытости, а мужской откровенности.

Вот как с Костей Захаровым было. Он когда-то шептал юной Лиде на ушко – что хочет ее, и сколь она соблазнительна и прекрасна, и прочие вещи, от которых у юной Лиды щеки пылали. Костя руки распускал, так и норовил прикоснуться, а Лида его по рукам била, и злилась, и Брагина еще при этом вспоминала. Но только теперь поняла, что Костю с Брагиным нельзя сравнить. Для Кости Лида – желанная, для Брагина – она являлась просто добычей. Костя хотел прикоснуться, Брагин – схватить. Схватить и не пущать.

В снах к Лиде приходил Костя, именно о Косте Лида вспоминала в своих эротических фантазиях… Почему она его оттолкнула когда-то? Глупо. Но поздно жалеть о том, что не сбылось. И вообще в одну реку дважды не войдешь. Нет, нет, надо забыть наконец о Косте и принципиально начать свою жизнь заново, с чистого листа!

…Словом, Лида довольно скоро после своего замужества поняла, что поторопилась с браком, что выбор мужа был продиктован ее личными, психологическими проблемами. Надо было сначала с собой разобраться и лишь потом мужа себе искать, а не вцепляться в того, кто показался ей подходящим спутником жизни… Поэтому позже, осознав все, Лида тем не менее из упрямства не стала рушить свой брак.

Во-вторых, конечно, мнение окружающих. Что скажут, а вдруг осудят, не поймут? Сочтут за глупость? Назовут предательницей? Так не предавала же, не немощного инвалида бросает на произвол судьбы, а вполне себе крепкого, самостоятельного мужчину! И какое им, людям, дело до ее, Лидиной, жизни? Осудят, не осудят… Да конечно, осудят, сумасшедшей сочтут, и в первую очередь та же Оля. Как это так, столь замечательного мужа бросать?! Зина, старшая сестра, известно что скажет – «с жиру ты бесишься, Лидка». Ну, а Тоня, наверное, промолчит, но будет смотреть на нее, на младшую сестру, как на диковину.

И плевать. Слава богу, что решилась изменить свою жизнь. Неизвестно, что там дальше случится, главное, не будет прежней тоски, не будет давить на мозг эта мысль – что не случится уже ничего.

Первым делом Лида помыла окна в квартире. Прибралась в комнате, на кухне.

Ночь спала прекрасно.

На следующий день опять прибиралась. Звонок в дверь.

Открыла – на пороге стоял муж.

– Здравствуй, Лида, – сглотнув, печально произнес Виктор. – Ты меня прости, но я так ничего и не понял. Много думал, но… Может, обидел я тебя? Чего ты вдруг решила сбежать?

«Обидел»! Он притворяется, что ли? Неужели и правда не понимает? Да, мужчинам надо все очень четко проговаривать. Хотя я ли не говорила раньше…»

– Проходи… Витя, я тебе сто раз повторяла… – Лида свернула в комнату, плюхнулась на жесткий, оставшийся после жильцов диван.

– О чем ты повторяла? Ты уточни. Я ведь, знаешь, еще не очень… Отравился чем-то, кажется. Чуть ружье на охоте не потерял, можешь себе представить? Но потом нашел, к счастью. Живот очень болел. Уже получше, но до сих пор крутит. Вчера пять раз бегал в туалет, сегодня только три. И знаешь, уже водичка одна выходит, прозрачная…

– Витя!!!

– Что? – Муж смотрел кротко, печально. С одной стороны, его доверчивость умиляла, с другой – раздражала. Ну как он не чувствует ничего, не видит оттенков и полутонов… Что эта его простота – хуже воровства.

– Иди к врачу.

– Ну это да, если к завтрашнему дню не пройдет, пойду в поликлинику. Но ты мне скажи – что случилось? Ты обиделась на что-то?

– Витя. Ох, глупо как… – она истерически расхохоталась. – Витя, милый, ты замечательный человек, но мне секса не хватает. Я тебе сто раз говорила.

– Слушай, но это несерьезно… – обиженно начал он.

– Для меня – серьезно! Ой, не могу… – она смеялась, вытирала слезы. – Ты меня прости! Ну что ты за человек такой… Как там Оля с Гелей? Все нормально?

– В каком смысле? – насупился муж. – Я, кстати, и про Олю с Гелей тоже не понял. «Приюти пока девочек»… Ты в записке про них упоминала? Но только Оля отказалась у нас оставаться. Они с Игорем помирились.

– Как?! – Истерика у Лиды закончилась так же быстро, как и началась.

– А вот. Люди в браке тридцать лет, любят друг друга, помирились. Ты, Лидусь, напрасно Кире потакаешь. Она отца с матерью рассорить хочет почему-то, а это нехорошо…

– «Почему-то»… – передразнила Лида. – Ты же ничего не замечаешь, Витя!

Муж недовольно, расстроенно пошевелил бровями и принялся рассказывать, что он думает о сущности счастливого брака.

Лида же почти не слушала его, она думала об Ольге и о прочих женщинах, которых муж бьет смертным боем, а они и не думают менять что-либо.

– …я всегда тебя уважал и прислушивался к твоему мнению. И все у нас было прекрасно, и у Оли с Игорем, кстати, тоже – до тех пор, пока сюда не приехала Кира. Я не понимаю, чего она воду вздумала мутить, чего она добивается… У нее жених вон в больнице, а она хоть бы зашла к нему! И ты еще ее приютила…

– Кого приютила? – очнулась Лида.

– Киру же, племянницу свою!

– Она не у нас разве? Почему она спокойно мать с сестрой к отцу отпустила? – Под «у нас» Лида имела в виду дом, в котором они с Виктором до недавнего времени жили вместе. Наверное, теперь следовало говорить – «у тебя».

– Лида, ты меня совершенно не слушаешь, должен констатировать, – укоризненно произнес муж. – Погоди, ты меня совсем запутала. Кира не у тебя сейчас разве, не здесь? Где вот она сейчас, извините, гуляет?

– Она сказала, что пойдет ко мне?

– Ой, как с тобой сложно. Кира ведь с тобой уехала, когда мы на охоте были? Ты ей скажи, чтобы она куртку вернула, Семеныч ругается. Это ведь не дело – взяла вещи и не вернула! Свою, конечно, забыла, но кому ее гламурная курточка нужна в охотхозяйстве…

У Лиды забилось сердце от нехорошего предчувствия.

– Витя, я уехала с базы одна. Кира же с вами была, на охоте?

– Ну да, она с нами поехала, потом вернулась с одним из водителей… И с тобой уехала в город.

– Бред какой-то. Я уехала одна! И я даже специально записки оставила…

– Никто не понял твоих записок. Мы решили, что ты рванула в город с Кирой. Вернее, это она тебя подбила уехать, у этой девицы совершенно невозможный характер…

– Витя, а вдруг она осталась в лесу? – закричала Лида. – Я думала, она с матерью сейчас, у нас, у тебя в доме то есть, а ты говоришь, что Оля с Гелей к Игорю ушли… Вы с водителем говорили, он вез Киру обратно? Боже мой… А вдруг Киру забыли в лесу?!

Виктор потер лоб.

– Погоди… Ничего не понимаю! Это какое-то недоразумение получается. Мы как-то все были уверены… Ты только не волнуйся за свою драгоценную Киру, я сейчас все выясню и тебе сообщу. Думаю, это просто недоразумение, не могли Киру забыть в лесу!

* * *

Игорь возвращался после дежурства домой.

Стоял чудесный летний вечер – жара уже спала, оранжевое солнце играло в листве. В городе тихо и спокойно…

«Как хорошо… Словно камень с сердца упал. Я, кажется, сделал главное дело в жизни, спас свою семью. Да, это жестоко, но единственный выход – избавиться от Киры. Она сама виновата! Ладно, ладно… О чем еще стоит побеспокоиться? Телефон я уничтожил. А если остались еще какие-то записи в Кириных вещах в городе? Надо проверить».

Игорь направился к дому Лидии. Интересно, Лида сейчас там? Сестра оставила Виктору странную записку, когда все были на охоте, – о том, что она уходит. Ушла действительно или так и не решилась? Хотя Лидке-то было куда сбегать… Ну и хорошо, если убежала.

Игорь не хотел встречаться с Лидой – после того, как двоюродная сестра перешла на сторону Киры. «Это Кира ее с толку сбила. Но Лидка тоже хороша – так легко и быстро меня предала, даже не задумываясь… Если Лида там, то наверняка начнет спрашивать о Кире. И замять уже нельзя, придется начинать поиски…»

– Игорь! – К нему быстрым шагом приближался Виктор, супруг нерадивой сестрицы.

– Привет. Ну что, как дела? Как живот твой? Полегчало?

– Да, получше… Игорь, а ты Киру видел? – взволнованно спросил Виктор.

– Ой, я со старшей дочкой в контрах, ты же знаешь…

– Нет, нет, я серьезно – ты Киру когда в последний раз видел?

«Ну вот, начинается, – слегка сжалось сердце у Игоря. – Как бы не сплоховать…»

– Это ты к чему спрашиваешь? – Игорь старался тянуть до последнего.

– К тому, что Киру могли в лесу забыть!

– Ну не смеши, что она, маленькая девочка, что ли…

– Кто ее обратно вез, до базы? Ты бы уточнил!

– А разве Кира не у Лиды?

– Я тоже так думал! – возбужденно произнес Виктор. – Но я сейчас от Лиды как раз иду, она же в свою «однушку» от меня сбежала… Киры там нет! И Лида в панике – вдруг Киру забыли захватить?

«Ну все. Тишина и покой закончились, – подумал Игорь. – Не реагировать на исчезновение дочери мне, как отцу, нельзя. И как представителю внутренних органов, хех. Тоска-а-а».

– Ты думаешь? Но это маловероятно. Столько народу было, и вдруг человека потеряли… Да-да, я все выясню. Ужас. У меня с Кирой нелады, но чтобы такое… Оле не буду пока говорить, а то распереживается раньше времени.

– Да, ты пока просто выясни все, найди того водителя, с базой свяжись, с Семенычем. Даже если Киру в лесу забыли, ничего не помешало бы ей вернуться, дорогу-то видно… Хотя если она в лес пошла, то могла и заблудиться, – растерянно заключил Виктор.

«Лиды сейчас в доме нет, получается. Только простофиля этот… Ну не очередная ли удача?» – вдруг подумал Игорь.

– Вить, а вещи Киркины у тебя?

– Да, до сих пор лежат. И, кстати, то, что Оля с Гелей оставили, ты забери. Сумки там, чемодан…

– Это потом. Я хочу Киркины вещи посмотреть, – повторил Игорь. – Вдруг там записка, письмо, еще что-то – что наведет нас на правильный путь? Укажет на то, куда она могла смыться… Ведь Кира, она такая… Ну ты знаешь.

– Да знаю, – уныло согласился Виктор. – Идем, посмотрим, конечно.

По дороге Виктор рассказывал о Лиде, о том, как изменилась жена после приезда племянницы.

– …она бросила меня, Игорь, а мы ведь столько лет вместе, душа в душу, и причину какую-то смехотворную придумала, даже говорить смешно… – по дороге рассказывал Виктор.

– Она и нас с Олюшкой рассорить пыталась, – кивнул Игорь. – На Зину, кстати, тоже наезжала, сказала, что Зинка с мужем как собаки лаются, но Кире-то какое до всего этого дело? Живут люди, ее родня, как привыкли, зачем к ним лезть?

– Погоди… – вдруг взволновался Виктор. – Получается, она, Кира, нас всех хотела перессорить?! Даже Тоньку с сожителем ее развела.

– Да, слышал. Этот Гена, конечно, у меня тоже поперек горла, но… Но это уже тенденция, как тебе кажется, Вить? Заставить всех родных перессориться-переругаться!

– Абсолютно согласен, – истово согласился Виктор.

– Мне кажется, Кира – феминистка. Мужененавистница. И жениха своего, Тимофея, она тоже до болезни довела, как я понял.

– Феминистка? Ты думаешь?! Хотя я уж ничему не удивляюсь… Может, она и не пропадала никуда, нас за нос водит. В общем, дело ясное, что дело темное… – с досадой крякнул Виктор.

– Хотя, наверное, следует обратиться к Тимофею, – между прочим заметил Игорь. – Может, он в курсе, что Кира собирается затеять?

– Но он в больнице, и, по-моему, маска у него на лице – чтобы дышать мог, я слышал? Господи, Игорь, да если Тим не с Кирой заодно, он нам первый спасибо скажет, что мы ему глаза на нее откроем!

– Ты думаешь? Согласен. Только ты особо не распространяйся, что я к тебе заходил, обыск устраивал.

– Игорь, брат, да за кого ты меня принимаешь!

Виктор позволил Игорю совершенно спокойно исследовать сумки Киры. Игорь ничего криминального (для себя) не нашел, единственным «белым» пятном оставался ноутбук. Именно в нем Кира могла хранить что-то опасное… Сведения о нем, ее отце. Или это уже паранойя? Хотя в этом деле лучше выложиться на максимум, не надеяться на авось.

К вещам несостоявшегося зятя Игорь даже прикасаться не стал. Ведь наверняка этот субчик возникать начнет, если у него хоть одна зубочистка пропадет…

– Вить, короче. Я Кирин ноут возьму, на досуге исследую. Ну, и разумеется, на базу буду звонить, насчет водителя выяснять. Если Кира пропала, то надо поиски организовать, конечно.

…С ноутом можно попытаться разобраться, хотя Игорь в таких вещах не специалист. Или поручить кому? Нет, нельзя. Проще, получается, уничтожить переносной компьютер. Да, может, Тимофей, несостоявшийся зять, и спохватится, где невестина игрушка, но он же не знает, что да как было, в больнице все время лежал. Сама Кира могла свой ноут посеять! Ну, а Виктор не выдаст. Так что да, лучше уничтожить опасную штуковину. Чем проще, тем лучше.

Вечером Игорь обзвонил нескольких знакомых, спросил, не видели ли Киру. Звонил на всякий случай и в больницу, интересовался, не было ли посетителей у Тимофея Обозова. Не было.

Отлично. Теперь точно никто не придерется. Он, как отец, равнодушным не остался. Ему сообщили о том, что Кира, возможно, пропала, ну, а он не сидел сложа руки, предпринял некие действия. Остальное – завтра.

Игорь заглянул в кабинет непосредственного начальника, подполковника Руслана Брагина, на следующее утро.

– Руслан, Кира пропала, – сообщил он докладным тоном. – Я, к сожалению, не сразу это понял. Возможно, она осталась на базе. Вернее, есть вероятность, что ее забыли в лесу.

– Что?!

– Понимаю, звучит как бред какой-то… – Игорь потер лицо. – Мы-то все думали, что Лапиков ее до базы довез, а потом Кира с Лидой в город умотали. А на деле Лида, оказывается, Киру не видела, одна в город вернулась. Словом, я вчера собственное расследование провел, народ поспрашивал – Киру вообще никто не видел. Поэтому, наверное, надо организовать поисковую группу, лес прочесать. Найдем… – со сдержанной дрожью в голосе произнес Игорь. – Не зима, в лесу не замерзнет, не пропадет за пару дней девчонка.

– Игорь, сядь.

– Да что такое?

– Сядь, я сказал, – Руслан положил ему руку на плечо, глядя внимательно, даже печально. «Нашли они ее… Вернее, ее тело, нашли!» – мгновенно догадался Игорь.

Ему даже играть не надо было, так он разволновался. И не ошибся в своем предположении. Брагин продолжил:

– Сейчас сводка пришла, только что. Обнаружен труп в лесу. Женский. Обглодан, судя по всему – волками… Пока, без экспертизы, сложно сказать, в результате чего произошла смерть. Загрызли или на уже умирающую наткнулись… Ты же знаешь, волки в последнее время обнаглели совсем. Привезут тело в морг днем или ближе к вечеру. Игорь, держись. Я все-таки надеюсь, что это не твоя дочь.

«Может, и не моя, – подумал Игорь. – Вон, пропавших всегда полно. Грибники эти, охотники… Прочие дачники, которым делать нечего, и они в лес без подготовки прутся. Или это правда Кира? Например, ее течением к берегу прибило, а волки свежатинкой захотели покормиться. Тут как. Если это Кира, то, может, пулю найдут при вскрытии. А пуля – Викторова! Опять же, никаких претензий ко мне. Теперь другой вариант – если это все же не Кира? Гм, тут по обстоятельствам. Тянуть надо, тянуть время. Чем дальше, тем меньше улик, следов. Хотя я и так все досконально учел и предусмотрел. Словом, при любом раскладе я, именно я – в стороне буду. Хотя, конечно, на меня косвенная вина ляжет – за то, что не был внимателен, прошляпил дочь. Кстати! Можно «признать» в трупе Киру, если будет возможность, и тем самым опять же протянуть время. Потом, возможно, найдут тело настоящей Киры… Но кто ко мне придерется, что я ошибся, напутал, я же – убитый горем отец! Мог напутать, да. Потому что слезы мне глаза застили на опознании тела!»

Игорь думал обо всем этом и одновременно словно со стороны на себя смотрел, изучал.

Жалел ли он о том, что собственными руками убил родную дочь? Вроде как должно быть жалко…

Ан нет, не жалко. Он ее не убивал, по сути. Он ее наказал, как она того и заслуживала. По преступлению и наказание. Одно можно простить, за другое посадить на годы. А за что-то – и «вышку» дать, за самые страшные преступления.

Да, именно так, Кира заслужила все это.

И как на руку еще то, что несостоявшийся зятек до сих пор в больнице и не может помешать…

* * *

Помимо профессиональных, сугубо медицинских знаний, у Константина Захарова был свой субъективный взгляд на пациентов и на то, как протекают у них болезни.

У одних людей, например, болезни тянутся долго и относительно спокойно, не причиняя особых мучений. Лежат себе такие пациенты неделями, ни шатко ни валко у них… У других – та же самая болезнь начинается бурно, тяжко, но она не растягивается надолго, раз – и потом начинается резкое улучшение, хотя еще на днях у человека и температура под сорок держалась, и галлюцинации, и прочие «прелести» присутствовали.

Так вот, очередной пациент Захарова, Тимофей Обозов, оказался из числа вторых. Свалился резко в болезнь, со всеми сопутствующими, ярко выраженными признаками, с осложнениями, а потом так же внезапно пошел на поправку.

Захаров о Тимофее особо не беспокоился – организм молодой, сильный, прогноз серьезный, но… должен выдюжить мужик. Единственное – надо дать возможность долечиться и потом со спокойной совестью выписывать пациента. Ведь этот товарищ раз уже пытался из больницы сбежать, и ничем хорошим это не закончилось… Невеста первое время к Тимофею Обозову бегала. Кстати, невеста – из знакомого доктору семейства Гартунгов. Лида была их родней…

Впрочем, Лида тут ни при чем – оборвал себя Захаров.

…Так вот, о Кире Гартунг. Она, судя по всему, произвела большой переполох в своем семействе. И вдруг – пропала. Совсем. Перестала приходить к Тимофею, на его звонки не отвечала.

Доктор пока держал своего неуемного пациента на успокоительных и снотворных (пусть лучше подольше полежит в больнице!), но потом поползли слухи, что Кира Гартунг исчезла на охоте. И сразу же город накрыла волна новых слухов – есть вероятность, что молодую женщину загрызли волки, поскольку нашли труп в лесу. Женский, с характерными травмами. Кто это, если не Кира?

Но пока только слухи шли, официальных заявлений не поступало. Хотя, насколько знал Захаров, отец уже опознал свою дочь. Нехороший человек этот Игорь Гартунг, злой, но и его жалко.

Вообще нелепая смерть – быть съеденной волками. Нет, как и везде, во всем мире, происходили и в тихом Светлорецке иногда «случайные» смерти. Из-за банального кирпича, свалившегося на голову, из-за пьяного водителя, выскочившего на «встречку», из-за несоблюдения техники безопасности… А сколько травм на охоте! Раз в сезон непременно кого-то ранили из людей. А лет пять назад, помнится, застрелили кого-то, не успели до больницы довезти, и человек по дороге от кровопотери скончался.

Но нынче нечто чудовищное, жуткое, мистическое произошло… Молодую женщину живьем загрызли волки в лесу!

Да еще не сразу, говорят, обнаружили пропажу этой самой Киры… Не сразу спохватились, не сразу начали искать. Налицо, конечно, халатность тех, кто эту охоту устраивал.

Словом, много нелепых, случайных, каких-то глупых даже совпадений в этой истории просматривалось. Как нарочно! Вплоть до того, что виноваты так же в случившемся и местные органы власти – не следили за экологической обстановкой в районе. Надо было раньше дать лицензию на отстрел волков, уж больно размножилась их популяция, раз среди лета, относительно сытого для хищников времени года, волки на людей стали нападать!

Хотя ничего уже не изменить – Кира погибла.

Тело Киры находилось пока в морге, до объявления официальных результатов расследования.

Захаров в морг не ходил. Зачем? Лишний раз нервы себе пощекотать? Заведующий танатологическим отделением, Неклюдов, – пожилой патологоанатом, мужчина циничный и мрачный (вот уж поистине страж у врат смерти), обронил – «а там и смотреть нечего. Тело почти скелетировано. Хотя, судя по всему, смерть произошла совсем недавно. Вот голодные звери-то…».

Могла ли Кира предположить, собираясь в город своего детства, что ее ожидает столь жуткий конец?

Гм. Помнится, в тот день, что Тимофея Обозова в первый раз к ним положили, Захаров в окно выглянул и увидел Киру, только что покинувшую стены больницы.

Она стояла на заднем крыльце, бледная, с этим своим маленьким остреньким носиком, напоминающим клюв у птички, и смотрела на здание морга – неподвижными, круглыми, испуганными глазами. Наверняка Кира знала, что это за здание там, в глубине двора, малиново-красного цвета.

Она же в этих местах жила, она в этой больнице не раз лежала в детстве – сама потом рассказывала.

Наверняка Кира тогда, стоя на крыльце, думала о смерти. О своей ли или в связи с болезнью жениха… Уж больно мрачное было у молодой женщины лицо.

Знала ли она, несчастная, что скоро ей предстоит оказаться там, в том самом здании – в качестве мертвого тела? Может, она предчувствовала что-то? Бедняга. Жалко ее, ее мамашу чокнутую, которую муж лупасит, жалко жениха Тимофея… Кира хотела что-то изменить, исправить, и вот – исправили, вычеркнули из жизни уже ее саму. Может, некоторые вещи и не стоит менять? Иначе платить придется – очень высокой ценой…

– Уф… Константин Иванович! – В кабинет, отдуваясь, заглянула медсестра из регистратуры. – Там к Обозову пришли. Кто-то из родни его невесты этой… покойной. Поди, сейчас скажут ему все. Не пускать?

Обозов лежал в палате один, последние несколько дней Захаров практически изолировал Тимофея от окружающих, от всех этих страшных слухов и разговоров. Ведь сбежит Тимофей опять, как узнает…

Но, по-хорошему, как не дать бедняге проститься с невестой, не дать проводить ее в последний путь?

Наверное, уже можно рискнуть сообщить Тимофею страшные новости. Основное лечение закончено, анализы у Обозова хорошие, особых осложнений, судя по всему, быть не должно. После некоторого раздумья Захаров произнес:

– Маш, пускай.

– Константин Иванович, но он же опять сбежит!

– Ничего, сейчас уже можно. Да, а кто там? Майор Гартунг явился?

– Нет, женщина одна, теткой покойной представилась. Красивая такая, видная… – важно произнесла медсестра. «Лида», – вздрогнул Захаров. И сказал:

– Пусти ее. Да, и если Обозов вздумает выписываться – оформляй, не препятствуй.

– Ну-у, как скажете… – медсестра исчезла.

Это был прекрасный повод увидеть Лиду. Спуститься и поговорить с ней – хотя бы на тему здоровья Тимофея. Прекрасный повод еще раз взглянуть в ее глаза. Она ведь все эти годы ускользала, бегала от Захарова.

Доктор посидел еще некоторое время, затем решительно покинул кабинет. Спустился по лестнице, свернул в коридор… И замер перед стеклянными дверями.

Там, в коридоре, на фоне зеленых стен, стояли Тимофей и Лида, о чем-то говорили. Судя по лицу Тимофея – он уже знал все новости. Не позавидуешь мужику.

Потом Захаров перевел взгляд на Лиду.

Она была все так же роскошна, все так же прекрасна. Невероятная женщина.

Настолько невероятная, что глупо даже думать о том, что можно вернуть прошлое.

…Захаров резко развернулся, отправился обратно к себе.

Через некоторое время медсестра Маша донесла: пациент Тимофей Обозов покинул больницу под расписку, и еще – судя по всему, он не поверил в смерть невесты.

– Заявил дамочке, которая к нему пришла, – «это чудовищное недоразумение, с Кирой такого не могло произойти». Ну, еще про тестя своего много чего нехорошего сообщил, а потом – «я говорит, свои поиски организую! И на труп смотреть не буду, не Кира это вовсе, не верю, не верю!». Тронулся от горя, что ли?

– Не знаю, Маша, – ответил Захаров. – Будем надеяться, что нет.

* * *

Руслан Брагин сидел в своем кабинете, склонившись над кипой документов, и размышлял, как лучше ему поступить. Ситуация вырисовывалась странная, к тому же грозящая лично для него неприятностями.

В факте самой смерти Киры Гартунг никаких загадок не было. Акт патологоанатомической экспертизы сообщал:

«Исследованию подверглось тело молодой женщины, приблизительно 25–35 лет. Смерть наступила предположительно 5–7 дней назад, в результате множественных рвано-скальпированных и тупо-колотых ран (предположительно вызванных укусами зубов какого-либо животного). В подлежащих ранам областях переломы костей – ребер, остистых позвонков. Отсутствие значительной части мышечной ткани на конечностях, туловище и голове. Волосяной покров на голове также скальпирован…» И т. д. и т. п.

Результаты уже другой экспертизы, проведенной по найденным на останках клочках шерсти – ее сфотографировали на ранах пострадавшей и остатках одежды, а затем приобщили к делу.

Шерсть оказалась волчьей.

Вот такие дела. Человека волки в лесу загрызли до смерти. Жуть, конечно, но ничего удивительного.

Но что беспокоило Руслана Брагина, каких неприятностей он боялся?

Игорь опознал в этом обгрызенном (местами до костей) трупе свою дочь Киру. Предположительные рост, возраст, телосложение похожи, да. И плюс еще сохранились фрагменты одежды – клочки джинсов, например. А ведь Кира в тот день была именно в них. И время смерти практически совпадало.

Словом, отец, близкий родственник, признал в найденном трупе дочь. А значит, дополнительные исследования для идентификации не нужны.

Но совершенно неожиданно, точно чертик из табакерки, вдруг появился жених покойной, Тимофей Обозов, который сам до того момента чуть не при смерти находился.

И вот этот Тимофей заявил, что необходимы еще дополнительные экспертизы, например – генетическая. То есть жениху мало того, что отец в трупе родную дочь опознал!

Хотя жених – еще не муж, не близкий родственник, и нечего ему права качать, чего-то требовать… Но, с другой стороны, труп-то – значительно изуродованный! А значит, дополнительные исследования все-таки нужны…

Не было бы Тимофея, дело бы в один момент закрыли. Но приезжий экономист оказался из тех ушлых пройдох, которые ко всем могли подкопаться и затеять долгое и неприятное разбирательство.

Пойти навстречу Игорю и наконец позволить ему похоронить Киру или же – подчиниться Обозову? В сущности, формально – тот прав. Брагин своими глазами труп видел – ну да, признать в нем Киру довольно трудно. Но столько мелочей и совпадений, что это, должно быть, именно Кира… Тогда зачем копать еще, тянуть резину, проводить бессмысленные и дорогие экспертизы…

Вчера у Брагина на приеме был этот самый Обозов, и именно тогда начальник местного УВД понял, в какую неудобную ситуацию он может попасть, если пустит дело на самотек.

(С Обозовым, кстати, пришла и Лида. Сидела напротив, заплаканная, мрачная, злая. И все такая же упрямая, как раньше. Готовая стоять до последнего.)

А Обозов в это время настаивал еще и на том, чтобы организовали дополнительные поиски в лесу. И экспертизу ему, и поиски!

Брагин в отношении генетической экспертизы обещал подумать, а вот от поисков наотрез отказался, сославшись на то, что не видит в них необходимости и денег, кстати, в бюджете, нет.

Обозов, этот рыжий наглец, заявил, что сам готов финансировать поиски. «Прекрасно! – кивнул Брагин. – За свои денежки можете сколько угодно искать!»

Вот такие дела…

Стук в дверь.

– Руслан, к тебе можно?

– Да, Игорь, заходи.

В кабинет зашел Игорь Гартунг, сослуживец, давний друг. Да, сдал мужик… Столько на него навалилось! Конечно, у него с дочерью не самые лучшие отношения были, и сама эта Кира язва та еще, но… она же родная дочь Игорю. Не дай бог кому пережить то, что переживал сейчас Игорь! А что там дома с Ольгой, поди, творилось…

– Руслан, я слышал, к тебе вчера Тимофей заходил.

– Да. Требует генетической экспертизы и хочет еще организовать поиски в лесу. Не верит, что нашли именно Киру, – сообщил Брагин.

– Бред. Я же свою дочь опознал!

– Я знаю, что бред. Причем Обозов не от горя требования выдвигает, а характер у него такой, вредный… Ну да ладно. Я ему рекомендовал надежного поисковика. Пусть твой несостоявшийся зятек платит денежки и рыскает сколько угодно по лесам.

– Руслан, ты с ума сошел? Чтобы и его волки съели?

– Не боись, Игорь, – усмехнулся Брагин. – Я Тимофею рекомендовал Касаткина. Помнишь Касаткина, Петра? Тоже ведь в егерях работал… Лес как свои пять пальцев знает.

– Алкоголик тот?

– Да. Я дал его координаты Тимофею. И велел заранее оплатить услуги Касаткина. А тому только протяни денежки, ты в курсе… Сразу сбежит их пропивать. Так что не дойдет до леса твой Тимофей, не переживай.

* * *

Первые три дня после того, как до Сергея дошли известия о смерти Киры, он пил. Закрылся у себя в кузнице с ящиком водки, сел за стол перед закопченным, мутным окном… Наливал, глотал, задумывался надолго.

В голове не укладывалось.

Как, ну как такое могло произойти?! Куда егерь смотрел, куда другие охотники… О чем Кирин отец думал, вроде опытный мужик?.. Была такая куча народу, а исчезновения молодой женщины никто не заметил! Это все наш отечественный пофигизм, наша безалаберность. (Подробности произошедшей трагедии уже многие в городе знали.)

И что теперь? Как жить дальше? Смысл?

Мир, огромный мир, полный людей, вдруг превратился для Сергея в пустыню без конца и края. Идти по этой пустыне еще долго, до горизонта далеко, но сколько ни иди – уже ничего хорошего и интересного не будет.

Потому что нет Киры, нет больше его мечты…

Сергей вспоминал, какой она была, его любимая. Вспоминал ее глаза, волосы, руки. Ее походку. Как она поворачивала голову, улыбалась краешком губ. А ее голос? Она ведь не говорила, а пела…

Уронив голову на руки, Сергей беззвучно плакал.

Потом замирал, опять вспоминал. Лежал на топчане тут же, в темноте, дожидаясь рассвета, затем вставал, весь больной, с ломотой в каждом суставе, опять садился перед мутным окном.

Он никого не пускал к себе, никого не хотел видеть и говорить ни с кем не желал.

Он думал о Кире и тем самым держал ее возле себя, не отпускал…

Конечно, в основном Сергей вспоминал Киру из прошлого, Киру из тех далеких времен, когда им еще и семнадцати не было… Перебирал в памяти те дни, самое начало их отношений. Только зарождавшуюся любовную горячку, с первыми прикосновениями и первыми поцелуями… Когда сливаются два горячих дыхания и земля плывет под ногами.

– Кира. Кира! Кира-а-а! – почти беззвучно теперь орал Сергей. – Кира…

Внутри его горел пожар, и Сергей заливал его водкой. С наступлением темноты опять ложился на топчан, переждать ночь.

К концу третьего дня наступило у мужчины странное состояние. Словно он, приложив максимум усилий, все-таки смог затушить пожар. И даже смирился со смертью своей любимой. Но при этом от него, от Сергея Крестовского, уже ничего не осталось. Он сжег свою боль, но превратился в пепел и сам.

…На утро очередного дня Сергей заставил себя встать, вышел из кузницы во двор, пошатываясь. От свежего воздуха зашумело в ушах, и в глазах, отвыкших от солнца, защипало.

Кажется, вот только дунет ветер – и разметет на четыре стороны невесомые лохмотья, которые когда-то были человеком по имени Сергей Крестовский.

«А Киры нет и уже не будет никогда, – сказал голос внутри его. – Никогда, слышишь?»

– Никогда… – пробормотал он потрескавшимися губами.

«На самом деле ты ее давно потерял. Ее смерть ничего не изменила», – напомнил голос.

– Ничего… – пробормотал он.

«Она – твоя мечта. Твоя мечта на всю жизнь. Лучше Киры в твоей жизни не было и не будет никого».

– Никого… – покорно подхватил он.

«Ты без Киры – ноль. Твоя жизнь ничего не стоит. Ты без Киры – никто!»

– Я – никто?!. – прошептал он и вздрогнул.

* * *

Эффективнее, конечно, было собрать поисковую группу и начать прочесывать лес. Но на это требовалось время – найти людей, договориться, разработать план.

Гораздо проще – быстро прочесать те места, где могла находиться Кира.

На карте Тимофей пометил участки, где проводили ту злополучную охоту; где располагались те, кто находился в засаде, и где шли те, кто гнал кабанов. Отметил также место, где нашли труп. (Никакая это не Кира!)

Еще Тимофей изучил по карте все окрестности – с ближайшими деревнями, полями, рекой, густыми прибрежными зарослями, небольшими рощицами и основным массивом леса.

Заблудиться, конечно, теоретически возможно – уж больно лес большой, но тут уж – спутниковый навигатор в помощь. Пусть мобильной связи в лесу нет, зато сигнал спутника ловится прекрасно!

Сегодня за день прочесать тот участок, на котором велась злополучная охота, и затем, к вечеру, если результатов не будет, отправиться в ближайшую деревню и вот тогда уже собрать народ, разумеется, пообещать награду и с рассветом – основательно осмотреть окрестности. Ближайшие несколько десятков километров. Потом, в дальнейшем, набрать еще людей и расширить поиски.

Кира не могла погибнуть, это не ее тело нашли в лесу. Насколько Тимофей успел изучить статистику, в данном регионе человек пятнадцать с начала весны пропали, часть – грибники, искатели ягод.

Тимофей фото найденного в лесу тела видел. Это не Кира, точно. Кое-что совпадает (рост, возраст), но в остальном – большие сомнения… И со временем смерти тоже что-то не то… Патологоанатом назвал слишком большой промежуток.

Это точно не она.

И с отцом Киры много вопросов. Мутный товарищ, на многое способен. Тимофей ему не верил ни на грош.

Боже, зачем они только сюда с Кирой поехали, в эту дыру… И ведь любимая, кажется, перед отправлением поезда вздыхала, переживала, словно предчувствуя – не надо, не надо ехать, не надо! Вот чего бы не прислушаться тогда к ней!

Брагину, начальнику Игоря Гартунга, Тимофей верил чуть больше. Хотя тоже мутноватый товарищ. Но куда деваться… Брагин посоветовал хорошего поисковика. Тимофей навел справки – человек и вправду профи, лес как свои пять пальцев знает. Пьющий, да. Ну и что? Тут и непьющих-то, наверное, нет…

Брагин посоветовал сразу расплатиться с поисковиком, Касаткиным.

Но Тимофей не дурак. Он Касаткину денег не дал, хоть тот и ныл перед тем, выклянчивая хотя бы аванс.

Только когда приехали в лес (авто Тимофей взял в аренду), когда расположились на поляне неподалеку от дороги (место удобное, именно с него надо поиски начинать) – он выдал Касаткину аванс. Что разумно, кстати (предприятие рискованное, неизвестно, чем закончится, в каком-то смысле Брагин был прав). Отсюда, из леса, Касаткин сбежать бы не мог, до ближайшего поселка не меньше часа на машине добираться.

Пока Касаткин (мужик лет пятидесяти, с унылой физиономией, сутулый и неопрятный), бормоча что-то себе под нос, бродил вокруг машины, Тимофей изучал карту, разложив ее на капоте. То, что он не особо доверяет бывшему егерю, тоже раздражало, судя по всему, последнего.

Но таков был Тимофей – он мог доверять лишь себе.

Касаткин предлагал идти к реке, Тимофей же хотел углубиться в лес. Ведь если бы Кира вышла к реке, она бы по ее течению давным-давно выбралась бы… Но, с другой стороны, бывший егерь не дурак, он не просто так направление поиска выбрал?

– Слышь, Петр… Давай все-таки сначала на север пойдем, а? – обернулся Тимофей.

И обнаружил, что нанятого им поисковика нет поблизости. Вот только что был – ходил кругами, бубнил себе под нос недовольно, потом раз – и пропал.

– Э-гей! Петро-о-!!! – заорал Тимофей. – Аууу-у! Вот зараза…

Бывший егерь словно под землю провалился. «И я ему денег еще дал… Ну точно, сбежал. Да, блин, как я лоханулся! И Брагин… Наверняка Брагин на это и рассчитывал! Но врешь, не возьмешь, – с неожиданной злостью подумал мужчина. – Я не отступлюсь!»

Кира не раз пилила своего жениха за упрямство. Но в данных обстоятельствах – это прекрасное качество! «Я сам справлюсь, – подумал Тимофей. – Сделаю, как считаю нужным. Буду идти по навигатору. Ружье? Да черт с ним… Это ж не африканская саванна, где от тигров надо отстреливаться!»

Дело в том, что ружье было только у Касаткина. Тимофей и стрелять-то даже не умел… Наверное, Касаткин надеялся, что Тимофей, обнаружив исчезновение проводника, повернет обратно, не решит один в лес сунуться.

«Они тут как сговорились все… Ничего-ничего, я сам справлюсь!» И Тимофей, перекинув рюкзак за плечо, отправился в путь.

…В лесу было душно, жарко. Летали какие-то мелкие мошки, кусали шею, щеки. Где-то вдали что-то трещало, гулко хрустело.

– Кира! Кира-а!

Хрюканье, топот, треск. Вдали пробежало что-то темное. Кабаны, наверное. Испугались.

Звери боятся людей, просто так нападать не станут. Тем более летом. И это не Кира была там, в морге. Какая-то тетка, шла по лесу, прихватило сердце, споткнулась… Потом волки обнаружили ее тело. Пообедали им. Здоровый, крепкий человек просто не мог погибнуть здесь, дать себя загрызть зверям! Потом тело неизвестной женщины нашли, отвезли в город и теперь пытаются выдать за Кирино.

А Кира просто заблудилась. Сидит сейчас где-нибудь под деревом, усталая. Нет, нет, с ней ничего не могло произойти. Всюду ягоды. Роса на траве. Тепло. А Кира просто устала и сидит где-нибудь без сил, точно Аленушка в лесу…

А тут он, Тимофей, суженый, он не даст ей пропасть.

– Ки-ира-а! Ки-и-ира-а!

Тимофей шел вперед, ноги утопали в мягкой траве.

Или он не прав? Сам себя обманывает? Просто не смог поверить в то, что там, в городском морге, лежит тело его любимой, – и побежал прочь, неизвестно куда, лишь бы что-то делать-делать-делать, двигаться, а не сиднем сидеть, оцепенев от печальных мыслей?..

– Кира-а!

Он уже часа четыре бродил по лесу, взмокший и искусанный мошкарой.

Тявканье неподалеку. Оглянулся – прыгают в траве четверо щенков, серых, остроухих, смешных, смотрят издалека желтыми глазами. Наверное, играют.

– Фью-фью… Псст! Вы откуда тут? Эй, есть тут кто?

Почему-то Тимофей решил, что набрел на жилье – вот и щенки тут резвятся. Хотя нет. Это не собаки.

Волчата. И совсем не страшные.

* * *

Она родилась три лета назад. Отцом ее был волк, а матерью – собака, что жила когда-то у людей, но потом сбежала.

Оттого она, помесь волка и собаки, отличалась от своих сородичей. Была сильнее, смелее, злее. Ничего и никого не боялась. Там, где собратья по ее отцу осторожничали, она шла напролом.

Этой зимой она наконец нашла себе дружка, большелобого волка. Вдвоем стали верховодить стаей. В конце зимы наступило чудесное время, когда им никого не надо было. Бегали по лесу, не разлучаясь, лизали друг другу морды, прижимались, терлись – словно неведомая сила сводила их вместе, соединяя тела в единое целое.

А потом, когда снег в лесу принялся стремительно таять и обнажалась земля, родились их щенки.

Она кормила своих деток молоком, затем мясом – всей стаей, во главе с ней и с ее другом большелобым охотились, ловили дичь. Она набивала себе брюхо, потом, придя в логово, отрыгивала куски, кормила щенят.

В середине лета самка стала выводить детей на охоту, потихоньку их учила. Ловили кабанов. Несколько раз выходили к деревням, там удалось полакомиться курами.

А недавно в лесу напали на человека, на женщину. Никто в стае из чистопородных волков летом на такое бы не осмелился, но ей, в чьих жилах текла собачья кровь (а значит, не присутствовал и священный страх перед человеком), все нипочем было.

И потом, она же учила своих щенков, а на ком-то надо было учиться… Полакомились тогда человечинкой.

Самка всегда чувствовала, на кого можно напасть, а на кого нет. Если бы на пути оказался охотник, пахнущий порохом и смертью, – тогда, конечно, она бы не решилась атаковать. От отца-волка досталась ей осторожность…

Сегодня по лесу ходил новый человек, мужчина. Один. (Группу людей волки в любом случае огибали стороной.) И, кажется, тоже без ружья пришелец, судя по волнам запаха, исходящим от него. Значит, можно рискнуть.

…Волчица подозвала своих щенков, тявкая, указала им направление – «вон там, видите? Не бойтесь. Смотрите, что мама делать будет!». Большелобый с другими волками стоял чуть в стороне, на подстраховке, готовый в любой момент сорваться и защитить подругу.

Волчица выскочила из кустов, в несколько прыжков подобралась к человеку, следя за его реакцией. Если бы он повернулся к ней спиной, она бы набросилась на него. Но он отступал лицом к ней. Это нервировало волчицу. Она тявкнула, залаяла, давая знак большелобому. Стая во главе с вожаком начала обходить человека сзади.

Волчица бросилась вперед, намереваясь вцепиться в горло.

Человек увернулся, швырнул в нее чем-то – тут уж увернулась она. А потом снова прыгнула.

Круг из волков сжимался.

Человек кричал, швырялся ветками, топал ногами. Уж лучше бы он этого не делал. Только раззадорил.

Выбрав удобный момент, волчица решилась на новую атаку. Хотела прыгнуть, но человек вдруг сам подпрыгнул, подтянулся вверх. И шустро полез на дерево.

Клац! Клац! Клац! – щелкали внизу волчьи зубы. Человек оказался шустрее. Забрался на дерево, и оттуда его было уже не достать.

Ничего, подождем, решила волчица и села под деревом. Рядом крутился большелобый и их дети.

Стая ждала своего часа.

* * *

Он всю жизнь чувствовал себя изгоем, начиная с детства. Отец ушел из семьи, мать пила. Маленький Гена был предоставлен сам себе. В первый раз его посадили, когда с друзьями ограбили магазин. Но сидел недолго. Вышел, опять взял чужое… Поймали, уже поболее срок дали. Так и пошло. Иной жизни он не знал.

В промежутках между отсидками Гена жил у женщин. А как еще? Женщин Гена уважал и все искал ту единственную, чья любовь изменит существующий порядок вещей. Вот такой он был романтик, на чудо надеялся.

И нашел, кажется, свою мечту – в маленьком городке под названием Светлорецк. Потрясающе красивая, молодая еще женщина, с необыкновенной фигурой, обалденными белыми волосами, всегда эффектно, со вкусом одетая, ухоженная. Даже очки ее не портили, делали глаза больше, выразительнее… Тихая, не сварливая, ласковая. Сказка!

Женщина, Тонечка ее звали, оказалась обладательницей собственной уютной квартиры. Дочка еще у Тони имелась, Анжела, – что опять же плюс, поскольку Гена собственных детей завести уже не мог, в силу возраста и некоторых проблем со здоровьем. Семья в полном комплекте, хата есть, ничего больше не надо!

И зажили счастливо.

Вернее, это Гене с Тонечкой казалось, что счастливо, а Анжела, как выяснилось потом, копила недовольство. Она мать, наверное, ревновала, да и Генино прошлое ей не нравилось… Ну, ко всему прочему, и потесниться девчонке пришлось.

Короче, в один «прекрасный» день Анжела устроила спектакль. Обвинила Гену в том, что он ее домогается… А он – ни сном ни духом! Обидно прям. Было бы правдой, а то несправедливо, когда морду бьют за то, чего не делал.

Пришлось уйти из города. А как иначе. Для Тонечкиной родни он, Гена, прямо красной тряпкой оказался, тем более что Тонин брательник в органах служил.

Ладно, Гена на них не в обиде. Он вообще ни на кого никогда не обижался. Что ж, такие люди. Просто надо в очередной раз встать с колен, отряхнуться и идти дальше. Опять надеясь на чудо.

Гена схоронился в лесу, чтобы переждать, пока в городе все успокоятся, забудут, а потом уж можно тронуться в путь, на север. На севере хоть и климат паршивый, зато люди добрее, понимающие они там… Биография их не смутит.

Пока поселился Гена на небольшом островке посреди реки. Шалашик себе сделал, рыбу ловил, на зайцев силки ставил. Иногда наведывался в деревеньку неподалеку. Деревенские – они попроще, не такие злые, как городские.

В деревне Гена менял пойманных в силки зайцев на продукты. Соль, сахар, чай. Спички там еще и прочая ерунда… Ружьецо ему даже обломилось на время – все от женщины одной. Она ему ружье, а он ей то кабанчика, то гусей с охоты.

Да, да, да. И тут Гена умудрился встретить женщину. Жила в своем доме, небедная, хозяйство у нее огромное – живность всякая, пасека… Сын имелся, но совсем взрослый, лет тридцать парню.

И вроде бы можно остаться… Намеки женщина делала. А что, в этих местах мужиков-то днем с огнем не сыскать, а кто имелся – либо пьянчужка совсем, либо к рукам уже прибран.

В общем, Гена крепко задумался. Остаться с новой дамой сердца (Нюсей ее звали, кстати) или уйти в неизвестность?

Минусы от этого сожительства были такие:

1. В отличие от предыдущей пассии, Нюся ни красотой, ни молодостью, ни прочими достоинствами не отличалась. Большая такая женщина, твердая, словно из камня вся, и лицо точно топором рублено – такое жесткое, неулыбчивое.

2. Неласковая она. Вроде любви хотела, а глаза черные-черные, страшные… Наверное, только сына своего и любила, но при этом в ежовых рукавицах парня держала, ни шагу ему в сторону не давала ступить. А он вроде как уже и без воли человек. Просто сидит часами на одном месте, ничего не хочет. Рассказывали другие люди – невесту себе весной нашел, к себе позвал – тихая такая девушка, мелкая из себя. Сирота. Но Нюсе она не понравилась.

Нюся ее из дома выжила. Буквально перед появлением Гены эта девица из дома сбежала, от злой свекровки, вся в слезах. Сбежала в чем была, а куда бежать, тут леса одни кругом, места глухие. Добралась ли до города девчонка? Жалко… Гене всех жалко было. Нюся же запретила сыну звонить беглянке, искать ее. Вот такая была женщина-камень. Ляжет еще на Генину жизнь могильной плитой, задавит.

Словом, подумать надо крепко было, прежде чем что-то решить с Нюсей…

На днях тоже приключение случилось. Сидел Гена с удочкой на своем острове, глядь – тело плывет по воде. Девчонка какая-то. В первый момент Гена даже подумал – не Нюсина ли невестка, уж больно похожа по описанию – худая да мелкая…

Ан нет! Это оказалась Тонечкина племянница, Кира. Вот тоже чудеса. Сидел-сидел в лесу затворником, а тут к нему по воде знакомая приплыла, да еще та самая, которая его с Тонечкой разлучила. Ведь с нее, с Киры, и началось все.

Другой бы на месте Гены позволил бы обидчице утонуть, но только не он. Все-таки женщина тоже. Жалко.

Вытащил, выходил.

Ух, странная она, эта Кира. Вроде и не сильно ранена, а лежит и в небо смотрит. Молчит, совсем даже не рассказывает, что там случилось, почему в реке оказалась, да еще подстреленная!

«Надо ее до города довезти, что ли… – размышлял Гена, идя по лесу с ружьем за плечом (кабанчика надеялся раздобыть). – Ищут ее, поди. У ей вроде жених там, в городе, рыжий такой, помню. Поссорились они, что ли? Или он изменил ей? Нет, она изменила, а он в нее стрелял? Точно. Вот теперь она переживает, бедная. Не, ну а что, до зимы тут сидеть? Надо обязательно ее до города отвезти. Ищут ее, точно, вон у нее родни сколько… И я же потом виноватым окажусь!»

– Пошли вон! Пошли! – чей-то крик неподалеку.

Гена замер, затаился. Он очень не хотел с кем-то встречаться. Охотники, что ли, тоже кабанчика пришли подстрелить?

– Ах гады… Да пошли вы!

Тявканье, рычание.

«Нет, что-то не то творится», – подумал Гена и рванул вперед. На небольшой поляне – береза, вокруг волки собрались, штук семь. Один здоровый, с большим белым лбом, и второй тоже немаленький, с черными подпалинами… Самка, кстати. Эти, поди, вожаки, у них всегда в стае двое верховодят, он и она… И приплод только они приносят. Точно, вон и щенки вдали в травке прыгают.

Волки смотрели на Гену настороженно, недобро. «Наглые какие, ничего не боятся!» – возмутился Гена и прицелился.

Миг – и на поляне уже ни одного зверя, как ветром их всех сдуло. Хитрые, заразы! И стрелять не пришлось.

Треск ветвей, на землю с березы свалился мужчина.

– Ох ты… Вовремя вы! Подо мной ветка подломилась… – сдавленным голосом, пытаясь подняться, произнес несчастный. – А так сожрали бы меня, зверюги!

Гена перекрестился. Перед ним стоял Тимофей, этот рыжий здоровяк, жених Киры.

– Здрасте… А мы с тобой знакомы, брателло! – приветливо произнес Гена.

– Что? Черт… Геннадий!

– Он самый.

– Тесен мир…

– Охотимся? – осторожно спросил Гена, памятуя о том, что, возможно, Тимофей и стрелял в Киру. Если так, то надо от этого товарища подальше быть и к Кире не подпускать.

– Нет. Я и стрелять-то не умею. Блин… ногу распорол… – Тимофей растерянно оглядывал свою ногу – ткань на брючине, где икра, – разодрана, кровь.

– Айн момент, у меня бинт тут есть, – Гена полез в рюкзак. Слова о том, что Тимофей не умеет стрелять, значительно его успокоили. – Да, бинт у меня есть, вот… Перевяжи покрепче. Рана-то не особо опасная… Верно, за сук зацепил… Так ты чего тут, охотился?

– Нет же! Я Киру ищу. Помнишь Киру, мы с ней вместе из Москвы приехали? Она пропала, когда на охоту ходила с отцом. Ты Киру не видел, брат? – Тимофей, перевязав ногу, поднял голову и посмотрел в глаза Гене с каким-то безумным отчаянием.

* * *

Все эти дни на острове Кира пыталась понять, что же такое произошло. Почему, как?! Как получилось, что родной отец стрелял в нее?

«Он хотел меня убить. Он хотел меня убить. Он не просто хотел это сделать, он выстрелил, а значит – он убил меня!» – вертелась в голове у Киры мысль, с которой она никак не могла смириться, которую не могла принять.

Родной отец хотел ее убить.

Все эти дни на острове Кира словно не жила, а существовала между небом и землей, в подвешенном состоянии. Вставала иногда, умывалась водой из реки, ела – что готовил Геннадий, односложно отвечала на его вопросы (да, нет, не знаю), – потом снова ложилась на подстилку из старого, пахнущего дегтем одеяла и в таком состоянии проводила часы, пытаясь заставить себя поверить в то, что родной отец хотел ее убить.

Ни о чем другом она думать не могла.

Да, у них были сложные отношения, отец – он садист, он бил своих домашних, он раньше бил и Киру, но… он же ОТЕЦ!

И вот в этом была самая главная загвоздка, как соединить эти две данности: то, что он отец, и то, что он хотел убить ее, родную дочь.

Наконец, после долгих, исступленных метаний по кругу, мозг вдруг выдал следующую мысль: «Он мне отец, но он мне чужой. Да, именно так. Чужой. И я больше не считаю себя его дочерью. Я ему чужая тоже! Он мне не отец. Не отец!»

Едва Кира осознала это, как на душе сразу стало легче. Девушка засмеялась тихо, села. Шелестели ветвями на ветру кусты вокруг, на прибрежную осоку то садились, то вновь взлетали стрекозы, и их крылышки мерцали на солнце бриллиантовым, волшебным блеском. И по воде тоже шли блики… Вода журчала, плескалась в прибрежных камнях. И ласточки там, высоко в небе, кричали задорно – о чем-то своем, птичьем.

Музыка. Опять у Киры в ушах зазвучала музыка.

Молодая женщина засмеялась опять, потом заплакала. Жизнь заново возвращалась в нее вместе с музыкой.

Плеск весла.

Она подняла голову и увидела, что к острову плывет Гена на своей лодке. И не один вроде?

Кира встала, прислонила ладонь ко лбу. Кто-то рыжий в лодке с Геной. Кто-то рыжий…

– Тим!!! – закричала Кира что было сил – так, что у нее от собственного голоса даже в ушах зазвенело. – Ти-им!

Это был он, ее любимый.

Лодка все ближе, ближе… Едва не перевернув ее, Тим выпрыгнул по мелководью, растопырив смешно руки, бросился к Кире.

– Кирчу́… – они не обнялись, нет – они вцепились друг в друга. Тим закружил Киру, потом принялся целовать.

– Тимочка, Тимочка мой… – тоненько пищала Кира. – Как же ты… Как ты себя чувствуешь?

– Я прекрасно себя чувствую! – заревел он басом, точно медведь. – Кирчу… Блин, Кира, а это что?!

– Ой-ой-ой, не трогай… Тсс… Уже зажило почти, – она поправила повязку на шее.

– Кира!

– Как ты меня нашел? Гена! Гена, как ты его нашел?

– Я тебя искал, и я тебя нашел, – сказал Тим и снова поцеловал ее. – Кирчу, я ведь ни минуты не верил, что это могла быть ты!

– Кто – я?

– Господи, да ты же ничего не знаешь…

Они кричали, целовались, почти ничего не соображая от радости. Гена с улыбкой смотрел на них. Потом махнул снисходительно рукой и зашагал прочь, на другой конец острова. Скрылся там, среди кустов, даже его видно не было. Только голос доносился – дребезжащий, но довольно приятный. Гена напевал:

– Я поля влюбленным постелю, пусть поют во сне и наяву! Я дышу, и значит – я люблю! Я люблю, и значит – я живу-у!..

– Тим, послушай, – наконец, справившись с волнением, смогла серьезно произнести Кира. – Вот ты думаешь, это что? – Она указала на свою забинтованную шею. – Это в меня стреляли. А знаешь кто? Ты не поверишь… И это не случайно, нет!

– Твой отец. Твой отец, да? Да?

– Да… Откуда ты знаешь? – шепотом спросила Кира.

– А это же очевидно, – лицо Тима вдруг окаменело. – Кто у нас садист? Кто у нас способен поднять руку на слабых женщин и детей? Кто? Да только твой отец, вот кто.

– Это правда, – прошептала Кира. – А я долго не могла в это поверить. Сидела тут на острове и не могла поверить. Но это он. Причем я смотрела ему в глаза, а он смотрел на меня и целился… Ты представляешь, я видела, как он целится прямо в меня и потом тянет спусковой крючок… и – выстрел.

– Все думают, что ты погибла. Пропала на охоте. А несколько дней назад нашли тело, и отец в нем опознал тебя… – Тим принялся рассказывать Кире все последние новости.

Кира слушала внимательно, широко открыв глаза. Потом пробормотала:

– Значит, все считают меня умершей?

– Долго жить будешь, вот что это значит! – Тим поцеловал ее в лоб. – А твоего папаню я… не знаю, что я с ним сделаю! – Он стиснул зубы, сжал кулаки.

– Нет, нет… Еще не хватало, чтобы ты из-за него пострадал! Мы что-нибудь придумаем. Какой-нибудь хитрый план, чтобы не с бухты-барахты, чтобы он уже точно не мог отвертеться…

– Кирчу, тебе не надоело хитрые планы придумывать? – всплеснул руками Тим. – И посмотри, что вышло… Это только в кино или в книгах возможно – придумать хитрый план и осуществить его. А в жизни все непредсказуемо, все идет кувырком!

– Ты мне поможешь. Ты умный, ты… Тимочка! – Она обняла его, легла щекой на плечо. – Тим, ты мой самый родной. У меня нет никого, кроме тебя. Только ты.

Тим засмеялся, гладя ее рукой по спине. Потом сказал со скрытым упреком:

– А у меня всегда была только ты. И я тебя ждал всегда. В том смысле – ну когда же ты поймешь, поверишь в то, что я люблю тебя, что ты у меня – единственная.

– Ты должен меня ненавидеть.

– Нет. Нет… У меня почему-то не получатся тебя ненавидеть! – усмехнулся он. – Ты же моя Кира. Только моя.

…Они сидели на берегу, под шатром из ветвей ивы. Река стремительно неслась перед Тимом и Кирой и словно уносила прочь все их беды и горести.

Солнце светило сквозь листья, и это сочетание – прохлады от воды и солнечного жара – действовало ошеломляюще, заставляло сердце то замирать, то биться быстрее. Тим обнимал Киру, прикасался – а ей казалось, что она, словно мелкая мошка, попала в блюдце с тягучим медом и теперь не в силах выбраться из плена. Ее затягивает все глубже и глубже – в янтарную, сладкую, вязкую жидкость, которая пропитывает ее насквозь тягучим наслаждением, не дает пошевелиться.

А потом Кира погрузилась с головой в этот золотой поток и перестала дышать, содрогаясь в агонии…

– La petite mort… – прошептала она потом.

– Что?

– Французы называют оргазм – «маленькая смерть».

– Ой, эти французы… – засмеялся Тим, садясь.

– Тим, кровь?! – Кира посмотрела на свою ладонь, потом прикоснулась к шее.

– Это не твоя, а моя.

– Где?! – всполошилась Кира. – Господи, что у тебя с ногой?

– С дерева упал, пока падал, видимо, на сук напоролся.

– Тим, горе ты мое луковое… Такая дырища… Тебе надо срочно в больницу! – Кира осмотрела ногу жениха, вскочила, принялась лихорадочно натягивать на себя одежду.

– Да, а ты тут неделю с дыркой в шее…

– Тим, да у меня все сразу зажило, а у тебя… Гена! Гена!

Гена сидел на другом конце острова с удочкой. Бинт у него закончился, ногу Тиму второй раз вместо насквозь промокшего от крови бинта пришлось перехватить старым полотенцем.

Потом Гена перевез сначала Тима, за ним Киру – на «большую землю».

Долго троица шла по лесу, Гена поддерживал Тима. Наконец выбрались к дороге, где стояла машина.

– Гена, поехали с нами! Ничего не бойся…

– Нет, нет! – замахал руками тот. – Я еще это… не готов. Я, может, тут останусь.

– В лесу?

– Нет, есть один вариант. Думать буду. Не готов я уходить пока, не готов.

– Спасибо тебе, Гена.

– Да чего там… – он улыбнулся, показав железные зубы, попятился спиной к лесу.

– Вот дела… Получается, ему здесь, среди волков, удобнее, – пробормотала Кира.

…Вела машину она. Ни опыта водительского, ни особого умения у Киры не имелось. Права когда-то получила, но в Москве почти не ездила, боялась. За рулем всегда находился Тим. Но сейчас Тиму нельзя было напрягать ногу!

– Не кровит? – беспокоилась Кира по дороге, когда авто прыгало с кочки на кочку. – Ой…

– Руль держи, руль! Опа… Прямо веди!

Путь по грунтовке оказался мучительным, зато потом стало полегче, когда выехали наконец на шоссе.

И лишь когда наступила уже глубокая ночь, въехали наконец в город.

– Тимочка, ты как?

– Нормально, – вяло отозвался Тим. – Немного кровит, но совсем немного.

– Я тогда сразу к больнице еду. Тим… Забыла спросить. А как там мама с Гелей?

– Не знаю.

– Не знаешь?.. Так они не у Лиды?

– Нет. Они к отцу вернулись, я слышал.

– О господи… К отцу!

– Перестань переживать. Посадим мы твоего папаню, тогда уж точно он никому не навредит больше…

Кира припарковалась возле больничного крыльца. Темно, лишь фонарь горит над дверью. Бибикнула. Выскочила, надавила всей ладонью на звонок.

Минуты через три распахнулась дверь, на пороге приемного отделения стоял парень – высокий, лохматый, с оттопыренными ушами, дурашливой улыбкой на лице… Похожий на клоуна спросонья. «Корзинкин», – вспомнила Кира фамилию санитара.

Корзинкин поморгал, потом уставился на Киру с изумлением и ужасом. Перекрестился.

«Ах да… Он меня за призрака принял!»

– Это я! – сердито закричала Кира. – Я жива-здорова! Доктора зови!

Корзинкин, не сказав ни слова, исчез, потом прибежал доктор Захаров, тоже с изумлением уставился на Киру.

– Доктор, опять по вашу душу… Тим немного ранен!

– А это что? – Доктор протянул руку к ее шее.

– Это ерунда. Со мной все в порядке, вот Тиму нужна помощь!

Корзинкин на каталке повез Тима в приемный покой.

– М-да, где это он? – по дороге спросил доктор.

– В лесу. О сук.

– Ничего, жить будет, – осмотрев рану, заключил Захаров. – Зашьем. А вы, Кира Игоревна, посидите пока в холле, я позже и вас осмотрю.

Кира вышла в больничный холл. Ее трясло от волнения и усталости, хотя физически она чувствовала себя прекрасно. Но сидеть просто так, ничего не делая?

«Надо к Лиде сбегать, – решила Кира. – Это недалеко, обернусь быстро!»

Она выскочила из больницы и по пустой, темной улице помчалась в ту сторону, где находился дом тетки. В окнах горел свет…

Открыла калитку, взбежала по ступеням, рванула на себя дверь:

– Лида! Тетя Лида, я здесь! Ты только не пугайся!

Бубнил телевизор. Кира обежала дом – никого. Увидела в одной из комнат свои сумки, свой чемодан на колесиках. Быстро переоделась, поскольку уже не могла находиться в старой одежде.

Когда перебирала сумки, обнаружила, что одежда лежит в них комком, словно ее вывалили, а потом кое-как запихнули обратно. И ноутбук отсутствовал. Причем ноутбук Тима никуда не пропадал. Он так и лежал в его рюкзаке. «Что это значит? Кому понадобился мой ноут? – растерянно подумала Кира. – И где тетя Лида? И муж ее, Виктор, где?»

* * *

Виктор надеялся, что жена скоро вернется в дом и они заживут прежней, счастливой жизнью. Ведь это Кира задурила Лиде голову, эта Кира вообще всех тут перебаламутила перед своей гибелью!

Жалко, конечно, девчонку… Но, по справедливости, она заслужила подобную кончину. В этом даже какая-то мистика – волком она на всех бросалась, и волки девушку загрызли.

Но когда же Лида опомнится, сколько ее еще ждать?

…Вернувшись после смены, почти ночью, Виктор сел поужинать (в связи с поздним временем – стакан чайного гриба и полпачки диетического творога) и включил телевизор – показывали отечественный сериал. И вдруг в одной из сцен герой фильма сказал, что некоторые люди из гордости боятся признать свои ошибки, поэтому надо идти навстречу таким гордецам и первыми с ними мириться.

Это прямо про Лиду и про него фраза была!

Виктор воспринял услышанное как знак свыше, отодвинул от себя кружку с недопитым чайным грибом и немедленно выскочил из дома… По дороге вспомнил, что телевизор забыл выключить и входную дверь не запер. Ладно, ерунда, в их спокойном городишке преступления совершаются редко. А все потому, что есть такие люди, такие прекрасные профессионалы, как Игорь Гартунг…

Мужчина быстро добрался до того дома, где жила теперь его жена, взлетел по лестнице…

– Ты? – Лида стояла на пороге, в ночнушке, сонно моргала глазами. – Витя, еще что-то случилось? – Она пустила его в квартиру.

– Пока все по-старому, – отдышавшись, торжественно произнес Виктор. – А я тебе хочу предложить домой вернуться, Лидочка. Давай собирайся, я на тебя совсем не сержусь.

И он улыбнулся ласково, с пониманием. Но Лида покачала головой:

– Нет.

– Лидочка, ну не упрямься, дорогая…

– Господи, Виктор, ты же меня совсем не слышишь! – закричала жена. – Я тоже на тебя не сержусь! И никто не виноват, я считаю… Просто мы разные, и мы не можем быть вместе. Останемся друзьями, останемся навсегда родными друг другу людьми… Но мужем и женой мы быть не можем. Я же тебе сто раз объясняла, Витя!

– А, ты про то, что тебе секас нужен? – кисло спросил Виктор, сознательно исказив слово «секс». – Ну что ж, я готов пойти тебе навстречу. Правда, слишком часто не обещаю, но… обещаю. В конце концов, есть таблетки, хотя, говорят, для сердца вредно, и давление после них…

Виктор говорил абсолютно серьезно. Ради того, чтобы сохранить брак, он готов был пойти на многие жертвы.

Хотя не совсем, не до конца верил в искренность жены. Ведь женщины, насколько он знал, не особенно в этом нуждались. Мужчины – да, много было вокруг озабоченных, но не женщины. Ведь женщинам что важнее – забота, нежность, помощь, уважительное отношение. Вон та же Тонечка, сестра Лиды, – она ведь, как признавалась, не ради этого дурацкого «секаса» Гену в дом привела, а чтобы Мужчина был в доме!

– Огромное тебе спасибо… – издав странный звук, похожий на рыдание, произнесла Лида. – Но не надо ради меня идти на такие жертвы.

– Ты интересная… То тебе надо, то не надо! – вздохнул Виктор. – Сама себе противоречишь, Лидочка. Вот ты подумай. Жизнь – огромная, сложная, интересная, полная событий и дел. А еще есть книги, кино, передачи познавательные… История! Я об истории как науке. Ты представляешь, сколько всяких событий, великих личностей в истории человечества – а мы еще не все о них знаем! Небо! Ты посмотри… – он подошел к окну, отодвинул занавеску. – Там звезды, там планеты. Черные дыры, туманность Андромеды. Солнце с его огненными протуберанцами! Я когда обо всем этом думаю, у меня буквально дыхание перехватывает. А природа… Ты любишь природу, Лидочка? Не отвечай, я знаю, что любишь. Весна, осень, лето… Снег зимой! Закаты и рассветы! Гулять, наблюдать за сменой погоды, движениями облаков, перелетами птиц… А ты… А ты все сводишь к этим дурацким, этим… к дурацким фрикциям, – сделав над собой усилие, покраснев, произнес Виктор. – Мы ведь с тобой прекрасно жили – полной, насыщенной жизнью, говорили много, гуляли… Дом вместе строили, ремонт делали – даже не поругались ни разу! Ты детей хочешь, да? Давай заведем, давай. Я не против. Раз уж тебе приспичило…

Лида смотрела на него широко раскрытыми глазами. Потом пробормотала:

– А ты сможешь?

– Смогу, – мужественно произнес Виктор.

Он никогда не рассказывал об этом жене. Это была его маленькая тайна. Каждое утро, в душе, он быстро освобождал себя от давления плоти. Пара минут – и все, он чист и спокоен. Туалет, душ, почистить зубы, причесаться и еще – сделать вот «это»… Механически, не думая, почти не обращая внимания, не придавая значения. Чтобы потом, свободным, заниматься более важными и серьезными делами.

А зачем тратить на это столько времени, да еще вовлекая в данный процесс другого человека? Бессмысленно. Да и противно, честно говоря. Люди же не животные, у них есть разум и душа… Да, некоторые живут лишь скотскими инстинктами, но Виктор не таким был и не хотел, чтобы и жена его, Лида, превращалась в животное. И дети – это тоже сомнительное удовольствие. Все время испражняются, пускают слюни, кормить их… Сплошная физиология. Сколько лет должно пройти, чтобы из ребенка вырос нормальный человек!

– Витя… Нет. У нас ничего не получится, – сказала Лида. – Для тебя это фрикции, а для меня – любовь. И то, что ты назвал «секасом», – это… это обмен энергиями. Это возможность почувствовать себя женщиной. А не каким-то абстрактным человеком. Звезды, природа, история человечества… Ты думаешь, все это можно постичь рассудком? Нет, не только! Когда любишь, то чувствуешь и космос вокруг, и красоты природы… Всё, всё чувствуешь! Потому что любовь – это главное…

– Лида, ну что за глупости, – опять вздохнул Виктор. – Это пустая болтовня. Возвращайся домой, слышишь? Я все для тебя сделаю.

– Нет. Нет! Я не люблю тебя. И ты меня не любишь. Уходи, уходи, уходи! – закричала она, замахала руками.

Снизу постучали по батареям.

– Вот видишь, ты соседей переполошила. Давай сядем, Лида, и поговорим спокойно, без криков, как нам жить дальше… Я же хороший человек. Нормальный мужчина.

– Да, Игоря тоже вон нормальным мужчиной считают…

– А он и правда нормальный мужчина! – строго произнес Виктор. – На все ради семьи готов… Давай поговорим о семье Игоря, если хочешь, давай. Что тебе кажется там странным?

* * *

Она хотела плакать, но понимала, что при муже этого делать нельзя. С тех самых пор, как Ольга узнала о смерти старшей дочери, ее трясло. Она молчала, глаза оставались сухими, но тело постоянно сотрясала дрожь.

Все это время, что прошло после той злосчастной охоты, муж постоянно находился рядом с Ольгой. И он ни разу не ударил ее, не повысил голос. Наоборот – Игорь был полон нежности. Он ворковал, он носил Ольгу на руках, он каждый день совершал любовные подвиги… Он превратился в прежнего Игоря – того самого, которого Ольга знала в самом начале их знакомства.

И даже когда стало известно о смерти Киры, Игорь не изменил своего поведения. Он сообщил жене, что их старшая дочь погибла, что произошло чудовищное недоразумение (Киру оставили в лесу, и ее загрызли волки), но это еще не повод, чтоб предаваться вселенской тоске. У них обоих есть ради чего им жить и ради кого. Ради любви, ради друг друга. Ради младшей доченьки…

И вот именно после того страшного известия Ольгу и стало трясти. Женщине хотелось плакать, хотелось в слезах, в рыданиях, в крике выплеснуть свою тоску по умершей дочери, но она боялась.

Она боялась ласкового голоса мужа, его внимательных глаз, его рук, тянущихся погладить ее, обнять… Ведь одно неловкое движение с ее стороны, одно слово невпопад – и он сорвется. И чем нежнее Игорь сейчас, тем страшнее будет его гнев – потом, тогда, когда Ольга оступится…

Так случалось и раньше. Периоды безумной любви сменялись периодами ненависти – муж кричал, что она не ценит его отношения к ней, что она специально провоцирует его… И вершил наказание, бил ее.

Но как сейчас сдержаться, ведь родная доченька погибла! И никогда Ольга ее не увидит больше…

Обо всем этом женщина думала, лежа в супружеской постели рядом со спящим Игорем. И чем дальше, тем сильнее колотило Ольгу.

Она тихонько встала, бесшумно пробралась на кухню. «Господи, господи… Вот бы умереть! Тогда мы с Кирой были бы вместе на том свете! А Геля? Как Гелечку оставить?!»

Мысли о смерти преследовали Ольгу всегда, на протяжении тридцати лет ее брака. Смерти женщина не боялась, но сначала переживала за старшую дочь, теперь вот – что тогда будет с младшей?

– Кира. Кира, девочка моя… – пробормотала Ольга, наливая в стакан воды, чтоб выпить успокоительного. Руки ходуном ходили, глаза застилали слезы. И трудно, почти невозможно себя сдерживать.

– Будь ты проклят, – прошептала она. – Будь ты проклят!

Стакан выскользнул из ее рук, со звоном разбился о кафельный пол. Через несколько секунд на пороге кухни появился Игорь.

– Что случилось? – шепотом спросил он.

«Стакан разбила», – хотела произнести Ольга, но не смогла. Горло перехватило.

– Чего ты трясешься? – сухо спросил муж. – Чего ты все трясешься? Оля. Оля, ты можешь мне объяснить?

Она не могла. Боль разрывала ее изнутри.

– Оля, не молчи.

– Я тебя не-на-вижу…

– Что?

– Я тебя ненавижу… – с трудом, почти беззвучно произнесла женщина. – Ты ее убил. Ты. Ты ее в лесу оставил – нарочно, я знаю. Чтобы она там… погибла! Ты ее убил!..

Лицо у Игоря застыло. Он смотрел на жену светлыми, прозрачными, чистыми глазами. В них плескалось разочарование.

– Вот ты как… – печально произнес он. – Вот ты как за все хорошее… За все то, что я для тебя сделал. А я ведь пылинки с тебя сдувал, надышаться на тебя не мог. Неблагодарная, – с горечью сказал он. – Неблагодарная ты. Дрянь ты самая настоящая…

– Ты убил ее. Ты!

Взмах его руки, почти незаметный. И сразу хруст. Ольга почувствовала острую боль в носу, закашлялась, давясь кровью, которая хлынула из ноздрей. Еще удар. Удар.

Она упала, на некоторое время потеряв сознание.

Очнулась.

– Я все скажу, – хрипло произнесла она. Села, держась за голову. Комната вертелась перед ее глазами, и вокруг – точно разноцветный фейерверк сверкал. – Я больше не стану молчать. Я всем скажу, что ты садист. Я скажу – ты убил дочь.

Игорь стремительно наскочил, ударил Ольгу ногой, куда-то в бок. Кажется, он уже не мог сдерживаться, поэтому перегнул палку.

– А… – на миг Ольга перестала дышать, ее затошнило. – Бей… Тебя посадят. Бей сильнее, слышишь! Ты уже не отвертишься…

– Папочка… Папочка, не бей маму! – тоненько заскулила из-за двери Геля.

– И ты… – развернулся к двери Игорь с явным намерением расправиться и с младшей дочерью.

– Только посмей ее тронуть… – кашляя, закричала Ольга. – Я молчать не буду… Только посмей!

Женщина уже дошла до той точки кипения, что уже ничего не боялась. Но, как ни странно, Игорь почему-то слушался ее, он не рискнул продолжить избиение. И не стал бросаться на Гелю.

Лишь прошептал с ненавистью:

– Предательницы… Вы все предательницы. Гадины…

Выскочил из кухни через другую дверь.

– Геля… – позвала Ольга.

В кухню прибежала младшая дочь, помогла матери встать.

– Мамочка, мамочка, мамочка…

– Тихо, детка, тихо. Мне не больно. Смочи водой полотенце, пожалуйста…

Кое-как вытерев кровь, Ольга принялась плакать.

Она оплакивала смерть своей старшей дочери, Киры.

И уже не сдерживалась.

* * *

Еще никогда отец так сильно не избивал мать. Вернее, он бил ее и раньше с неменьшей силой, но еще никогда следы избиения не были столь явны.

Геля рыдала от страха за мать, от страха за свою жизнь. И тоже оплакивала смерть Киры.

Старшая сестра казалась девочке чудесной волшебницей, которая появилась здесь, чтобы спасти их всех – Гелю и маму. И Тим, рыжий, словно воин из сказки про викингов, сильный и добрый…

Но Тим заболел, а Кира погибла.

Происходящее напоминало страшную сказку, такую страшную и грустную, что будущее представлялось теперь сплошной черной ночью. Когда даже рассвета ждать бесполезно…

– Геля, еще полотенце.

Мама говорила с трудом, дышала ртом. У нее сначала из носа текла кровь, а потом просто розовые пузыри. Она была бледной, то и дело закатывала глаза.

– Мамочка… Мамочка, что мне делать?

– Все хорошо. Мне не больно. Он больше не посмеет… – глухо произнесла мать. – Дай мне поспать. Я очень хочу спать.

Мать уснула здесь же, на кухне, на узком диванчике. Геля сидела рядом, прислушивалась к ее хриплому, горловому дыханию.

Отец находился все еще в доме. Но не возвращался сюда, на кухню. Вытягивая шею, Геля прислушивалась к каждому звуку.

И вздрогнула, услышав в глубине телефонную трель.

Девочка на цыпочках подобралась к двери, прислушалась.

– Алло, – спокойный голос отца. – Кто? Откуда, из больницы? Ты по поводу Обозова, что ли? – удаляющиеся шаги.

Обозов – жених Киры. Какие-то новости о нем? Отец не пускал Гелю с Ольгой в больницу к Тиму, он вообще запретил им выходить со двора. А вдруг Тим тоже умер?! Или, наоборот, он выздоровел и теперь хочет спасти Гелю и ее маму?

Геля выскользнула из кухни, побежала по коридору, стараясь, чтобы ни одна половица под ногами не скрипнула. Она понимала, что, если отец узнает, что она подслушивает, – накажет. Она здорово рисковала сейчас, но ничего не могла с собой поделать.

Потому что Тим был тем единственным, кто мог их с мамой спасти. Что там, с Тимом?

– Корзинкин, ты бредишь. Она жива? Сама пришла, на своих двоих? Ты ничего не путаешь? Этот рыжий придурок ее нашел? Ты уверен? А с ним-то что? Понятно… А она где? Куда? Слушай, ну ты хотя бы видел, в какую сторону она пошла? В сторону Краснопетровской? Поня-атно. Ну, спасибо тебе. Давай, да, давай.

«Она жива?» С каким выражением это было сказано… ОНА ЖИВА??? Отец не назвал имени, кто именно эта «она», но он говорил о больнице, о «рыжем придурке» – значит о Тиме (отец его ненавидел). Но кого еще мог искать Тим? Только Киру. Значит, Тим нашел Киру.

Сестра была жива. Она не умирала, она просто потерялась. Это не ее тело обнаружили в лесу! Геля от радости едва с ума не сошла.

Шаги. Девочка отскочила от двери, спряталась за вешалкой, отец прошел мимо.

В другой комнате загремел ключ. Судя по звукам, отец полез в сейф – там у него лежал пистолет. Потом заскрипела дверца гардеробной комнаты, что-то упало с вешалки.

«В сторону Краснопетровской». На Краснопетровской жили тетя Лида и дядя Витя. «Она», то есть Кира, пошла к ним. Отцу зачем-то понадобился пистолет. Он сейчас одевается. Он собирается идти за Кирой…

Надо предупредить Киру.

Геля была отчаянной трусихой. Но сейчас она не боялась ничего. Надо предупредить сестру!

Геля в чем была, а была она в пижаме и тапочках, выскочила из дома. Через темный сад, к калитке… Выбежала на улицу. И припустила изо всех сил. Никогда, никогда, никогда Геля не нарушала запретов. Никогда не подслушивала, никогда не выходила из дома без спроса. Потому что знала, что за каждым ее проступком последует неизбежное наказание.

Но сейчас девочке было плевать на то, что ее накажут. Плевать, что она, одна, бежит глубокой ночью по пустому городу, в пижаме. Геля бежала, бежала – пока не закололо в легких, а очки едва не сваливались со вспотевшего носа.

Вот и знакомый дом на Краснопетровской.

Геля ворвалась во двор, взлетела по ступеням, дернула на себя дверь.

И обомлела. В золотом сиянии электрического света, в малиновых бликах от абажура, точно живая статуя – стояла посреди комнаты ОНА. Богиня, ее старшая сестра. Ее обожаемая Кира, добрая волшебница. Совсем не мертвая, а живая и здоровая.

– Кира! – выдохнула Геля, едва держась на ногах от избытка чувств. – Кира!!!

– Геля… – та распахнула объятия.

Сестры обнялись изо всех сил.

– Кира, я знала… Я знала, что ты жива! – с восторгом, с упоением, с торжеством произнесла Геля. – Кирочка… Кирочка, миленькая, только ты беги скорее отсюда, а то сейчас придет папа. А у папы пистолет. И он сейчас так маму сильно побил… ох, очень сильно!

Геля почувствовала, как замерла Кира.

– Ну, что же ты? Кира, беги, миленькая! – простонала в отчаянии Геля, разомкнув объятия и отступив на шаг.

* * *

«Да, надо бежать!» – мелькнула в голове у Киры мысль. Но смысл? Если отец уже идет сюда, то вряд ли они с Гелей успеют далеко убежать. Отец догонит их, найдет – как он искал и ловил преступников на улицах Светлорецка – легко и быстро, не считая препятствием даже ночное время.

Да и не хотелось Кире бежать. Она и так бегала всю жизнь, пора остановиться.

«Позвонить в полицию?» Ага, прекрасная мысль. Сообщить дежурному, что боится своего отца, майора Гартунга. Что тот вот-вот явится, с табельным оружием в руках… Фантастика, вестерн. Что угодно, но только не реальность. Рассказать, что отец избил мать? Да кто поверит… Вернее, кто это событие сочтет серьезным поводом для вызова? В обычной жизни полиция на семейные скандалы не выезжает. А тут еще рука руку моет, кто из рядовых полицейских рискнет выступить против майора Гартунга? Или Брагину самому позвонить? – Кира, вспомнив о Брагине, усмехнулась.

– Кира, что же ты ждешь, беги! – в отчаянии, чуть не плача, опять закричала младшая сестренка.

– Я никуда не побегу. А ты вот лучше спрячься, – Кира огляделась. Напротив нее висело на стене ружье. Кира сняла его, повертела в руках. Смутно, из детства, вспомнила, как отец учил заряжать, целиться, стрелять…

Не заряжено. А где же патроны?

В доме у тети Лиды и дяди Вити царил идеальный порядок. Вот шкафчик с инструментами дяди, со всеми теми мужскими штучками для ремонта… И коробочка с патронами здесь же стоит, аккуратно подписанная.

Кира, хмурясь, зарядила ружье.

– Геля, я тебе сказала, спрячься где-нибудь, быстрее.

Тишина. Шорох сзади.

– Кира… – голос младшей сестры тихий, без эмоций.

Кира быстро обернулась и увидела отца – тот стоял на пороге, положив руки на плечи Гели. Вернее, вцепившись в плечи девочки – точно коршун, схвативший когтями добычу. А сама Геля широко раскрытыми, полными ужаса глазами, не в силах пошевелиться, таращилась на Киру.

– Отпусти ее, – не сразу смогла произнести Кира. Сердце у нее колотилось точно сумасшедшее, но ружье она не опустила.

– Нет. – После паузы, удивленно, со смешком в адрес старшей дочери ответил отец. – Надо же, живая…

– Тебя посадят. Тебя точно посадят, – сказала Кира. – Я все сделаю, чтобы тебя выгнали с работы, чтобы тебя посадили. Чтобы весь мир узнал, какой ты гад…

– Ты ничего не докажешь, – спокойно, даже рассудительно заявил он, продолжая сжимать плечи Гели. А та, видимо, от страха совсем обмякла…

– Докажу. Мы сейчас пойдем в больницу, зафиксируем те побои, что ты нанес маме. Геля, ты говоришь, он маму сильно избил?

Девочка кивнула.

– Вот… – продолжила Кира. – Потом я сделаю еще одно заявление – как ты в лесу стрелял в меня, хотел убить.

– Ты ничего не докажешь.

– Докажу. И очень, очень много людей найдется, которые всю правду о тебе во всеуслышание расскажут. Кроме меня – еще Тим, Лида. Мама тоже не будет молчать. Доктор Захаров многое может подтвердить.

– Это голословные обвинения. Они ничего не значат, – поморщился отец.

– А я, ко всему прочему, очень много успела снять на видео, – улыбнулась Кира. – Ты не знал, а я снимала все происходящее, все разговоры – на телефон. Ты даже не представляешь, сколько записей я успела сделать… И с твоим участием, и разговор с Брагиным я тоже записала. И как ты Гелю за волосы таскаешь.

У отца дернулась щека. Потом он улыбнулся:

– Ха… видео она сняла. Во-первых, твои съемки доказательством считаться не будут, а во-вторых… ну чего ты выпендриваешься, чего? Нет у тебя против меня никаких записей. Где, ну где они? На чем они сделаны?

– А… ты о носителях. Гм. Я заметила, что мой ноутбук пропал. И телефон тогда, перед охотой, я оставила на базе, в своей куртке. Его не нашли, мой телефон?

– Нет! – ослепительно улыбнулся отец.

– Я и не сомневалась. Но, боже мой, какой ты отсталый, папочка… Я все записи отправила одному человеку по электронной почте. Все! Ты думаешь, что, раз украл мой ноутбук с телефоном – я без доказательств осталась?

– Да не будут твои записи доказательством, не будут…

– Три раза «ха»! – закричала Кира. – Все это скоро вывесят в Интернете, на всеобщее обозрение… И тогда твое начальство не сможет тебя прикрывать. И весь мир увидит, какой ты… Ты про общественное мнение слышал?

– Это незаконно. Если человек не давал согласия его снимать…

– Папа, и это ты говоришь о законе, ты?!

Отец молчал, не улыбался, только щека у него подергивалась.

– Отпусти Гелю, пожалуйста, – Кира навела на голову отца ствол.

Отец, продолжая держать младшую дочь одной рукой за плечо, другой потянулся к карману. Но на Киру это не подействовало:

– Пистолет хочешь достать? Да ради бога. Стреляй. Стреляй, я не боюсь, ты в меня уже стрелял! Тогда уже точно от тюрьмы не отвертишься…

У Гели из-под очков текли по щекам слезы. Но она молчала, с надеждой глядя на Киру.

– А я не буду ни в кого стрелять, – вдруг сказал отец. – Ты права, зачем мне подставляться… Мне и так терять нечего. Вы меня все предали – ты, Геля, мать ваша – эта чертова кукла…

Отец рывком притянул к себе Гелю, приподнял. Девочка вскрикнула.

– Пусти ее!

– А теперь ты в меня стреляй, Кира. Стреляй! Тогда уж не меня – тебя посадят! – с азартом произнес отец. – Ну, давай! Слабо?..

* * *

Игорь был уверен, что Кира погибла. Ну, может, она не сразу погибла, не мгновенно – от того выстрела, но когда, раненная, свалилась в реку – то шансов выжить у дочери почти не оставалось. То, что найденный в лесу труп – не ее, ничего не меняло. Игорю просто время потянуть надо было. Потом нашли бы и Кирино тело… А может, и не нашли бы. Да какая разница! Мертвая и мертвая.

А Кира, оказывается, выжила. И прекрасно себя чувствовала. «Промазал… Я тогда промазал!» – с тоскливым сожалением подумал Игорь, глядя на дочь, которая в данный момент сама целилась ему в голову из ружья. И до того тошно было на нее, на Киру, смотреть… Они ведь на одно лицо – что дочери, что мать их. И как же это лицо надоело, за тридцать-то лет! Передать невозможно. До тошноты надоело, до безумия. Его бы стереть. Да, да, как ластиком – стереть этот нос, эти глаза, брови, уши… Эти унылые пряди волос, что висят вдоль щек.

Что она там сказала про видеозаписи? Они не исчезли? Врет, может, блефует? Или правда современные средства связи, Интернет позволяют пересылать с легкостью, из любой точки письма, фото, видео? Да, такое возможно, и даже, говорят, очень просто делается. Так что, скорее всего, Кира не блефует. Она же не дура, далеко не дура. Раз она затеяла собирать против него, отца родного, компромат – значит, подумала и о том, как эту информацию сохранить.

И Тим еще резко выздоровел. А раз выздоровел – то будет против него, против Игоря, копать. И Лида, Лида… И Оля. Теперь она точно станет против него, против мужа своего, свидетельствовать. И избил он ее сегодня чересчур сильно, не надо было ее по лицу… Перегнул палку в этот раз. Но это именно из-за того, что тошно смотреть на это лицо! Он его кулаками хотел стереть…

Ничего хорошего дальше не будет – отчетливо осознал Игорь. Случится то, чего он больше всего опасался: его уволят из органов и ославят на весь мир. Удастся ли Кире доказать, что это он в нее стрелял, нарочно? Она ведь, дочка его, не последний человек… Удастся. Так что его, Игоря, прежний мир – рухнул. Его больше не будут считать замечательным человеком, профессионалом. На него станут показывать пальцем, плевать в его сторону. Вся жизнь коту под хвост…

И вот что сейчас делать, что?!

Игорь сжал пальцы, впиваясь в плечи младшей дочери.

Геля опять вскрикнула.

– Отпусти ее, – повторила Кира, продолжая целиться отцу в голову. – Немедленно отпусти!

– Ты не выстрелишь, – покачал головой Игорь. – Кишка тонка. Это ведь не так просто, по себе знаю, – в живого человека стрелять.

– Ты скотина… Ты изувер, садист! – Кира, судя по всему, была уже вне себя. – Пусти ее!..

Игорь перехватил горло младшей дочери. Сжал чуть сильнее. Геля захрипела, забилась. Игорь сжал ее горло еще сильнее. И ему совершенно не было жаль младшую дочь. Он со странным чувством удовольствия наблюдал за лицом Киры – как оно менялось, бледнело, как подрагивали ее губы. Он словно испытывал свою старшую дочь – а ну-ка, что ты в ответ сделаешь?

Геля уже не хрипела, она начала обмякать в его руках.

И в этот момент Кира нажала на спусковой крючок.

Это удивительно, но Игорь увидел, как ему в лицо летит пуля. Словно в замедленной съемке.

Пуля летит прямо ему в лицо, а потом – бах! – его голова взрывается изнутри. С таким сочным треском – так арбуз падает на асфальт.

И темнота сразу – словно малиновый абажур в комнате выключили.

* * *

Кира чуть не опрокинулась назад (отдача у ружья оказалась очень сильной), но все-таки сумела остаться на ногах. Только уши на какое-то время заложило.

Лишь через пару мгновений Кира пришла в себя, к ней вернулись все ощущения. Что она обнаружила?

Отец лежал в другом конце комнаты. Дырка во лбу, а затылок, похоже, пуля разорвала на выходе… По полу растекалась темная кровь.

И Геля – тоже лежит на полу, не двигается, ее очки – чуть в стороне, разбитые. Ощущение – опоздала… Надо было не тянуть, выстрелить раньше!

– Геля… Гелечка. Ангел ты мой, – прошептала Кира. Села на колени, откинула прядь со лба сестры. И только тогда заметила, как пульсирует синяя жилка на шее у сестренки. Геля еще дышит. Она жива!

Стараясь не смотреть в ту сторону, где лежало тело отца, Кира взяла сестру на руки, поднялась и медленно вышла из дома. До больницы – минут десять пешком.

Сестра – хрупкая, маленькая для своего возраста – не показалась Кире тяжелой. Кира без проблем несла ее, стараясь не споткнуться на полутемных, пустых улицах.

Вот и больница. Тот же фонарь сверху – освещает небольшую площадь перед приемным покоем.

О чем в этот момент думала Кира?

О том, что надо спасти Гелю.

О матери. Как она там? Геля ведь успела сообщить, что отец сильно избил мать…

О Тиме. Как он? Помог ли ему доктор Захаров?

О себе. Она, Кира, теперь преступница. Убийца. И она совершила не просто преступление, а нечто страшное, что осуждалось во все века, во всех религиях, всеми и всегда.

Она убила своего отца. Нарушила главную заповедь – «чти отца и мать своих». Особо религиозной Кира никогда не была. Верила в Бога, да, но в церковь не ходила, постов не соблюдала, воцерковленных людей не понимала. Но сейчас, именно сейчас вдруг осознала, какое святотатство она совершила… Убила того, кто дал ей жизнь. И гореть ей теперь в аду.

Причем ничего нельзя изменить и исправить, поэтому вся ее жизнь разрушена.

О самом отце, кстати, Кира в этот момент не думала.

А, да, и еще одна мысль копошилась на краешке ее сознания. Мысль о том, что она разрушила своим выстрелом свою карьеру. Разве возможен теперь, после произошедшего, успех ее балета в Новом театре? Да, кто будет хлопать музыке, которую написала убийца? Скандал. Страшный скандал. По сути, Кира своим поступком разрушила на корню и репутацию Нового. Подвела огромное количество людей…

* * *

Кира, скрестив руки за спиной, шла по тюремному коридору. Конвоир, молоденький сержантик, изредка косился на нее – с выражением недоумения и неприязни.

– Заключенная Гартунг, прибыла на допрос.

– Спасибо, сержант. Свободен. Гартунг, прошу, – следователь указал подбородком на стул.

Молодой еще мужчина, полноватый, то же выражение плохо скрываемого недоумения и неприязни на лице.

Оно и понятно. Ведь Кира, по сути, убила того, кто был «своим» для всех тех, кто работал в органах. Причем, если уж совсем упростить ситуацию, – «хорошего своего».

* * *

Из личного дела:

«Гартунг Игорь Петрович, капитан российской полиции (милиции), заместитель начальника отдела «Высокое» Светлорецкого управления внутренних дел.

Характеризуется коллегами по службе и начальством как исполнительный, эрудированный, дисциплинированный сотрудник. Человек исключительной храбрости, способный на самопожертвование, не раз рисковавший своей жизнью для блага людей.

Награды:

Знак «Лучший сотрудник криминальной милиции».

Медаль «За отличие в службе».

Медаль «За отвагу на пожаре».

Медаль «За доблесть на службе».

Многократно отмечен грамотами и поощрениями…»

* * *

Из распечатки допроса Гартунг К. И.:

«– Кира Игоревна, как вам пришла идея поехать в Светлорецк, что послужило причиной? Насколько известно, вы ни разу не посетили свой родной город с тех пор, как окончили там среднюю школу? Почему вдруг, тринадцать лет спустя, вы решились на поездку?

– Я не знаю. Вернее, сама не понимаю. Кажется, мама в телефонном разговоре намекнула.

– Намекнула или предложила напрямую?

– Скорее намекнула. Ну, что-то такое, из серии – «ах, как я бы хотела тебя увидеть, и Тима тоже!». Тим – это Тимофей Обозов, мой жених. А я ей тогда ответила: «Хорошо, приеду». Тим стоял рядом, он присутствовал при этом телефонном разговоре. Я ему крикнула: «Тим, мама хочет увидеть своего будущего зятя!» А Тим ответил уже мне: «Что ж, придется ехать». Словом, как-то странно все получилось. Никто особо меня не звал, да и я сама не стремилась, но вроде как надо… И все знакомые, друзья до того спрашивали: «Как же так, почему ты не едешь к родным, показать жениха хотя бы?»

– То есть вы утверждаете, на вас давили, заставляя ехать в Светлорецк?

– Да никто на меня не давил, и я сама не в восторге от этой поездки была… У меня ведь не слишком близкие отношения с родней.

– То есть, если бы вы не поехали, никто бы тем не менее не удивился?

– Нет. Удивились бы, но… Не больше. И Тим особо не рвался ехать, и я… У меня даже мысль возникла перед отправлением поезда – бросить все и никуда не ехать.

– Кира Игоревна, тогда по-прежнему непонятно, почему вы решились ехать. Никто на вас не давил, жених полностью вас слушался, насколько я понимаю ваши с ним взаимоотношения, с родными отношения не близкие, да и не звали они вас особо…

– У меня с родными натянутые отношения. С отцом… с отцом вообще все плохо было. Он бил маму, меня, мою сестру. Он был домашним деспотом, садистом. Я его ненавидела.

– Гм. Ладно, личность вашего покойного отца, Игоря Гартунга, обсудим потом. А сейчас давайте подойдем к этой ситуации с другой стороны. Вы сами сказали, что ненавидели своего отца. И тем не менее почти навязались к родителям в гости, получается?

– Получается, да.

– Вы не замечаете никакого противоречия, Кира Игоревна?

– Замечаю. Только я не знаю, как это объяснить. Я словно хотела убедиться в том, что это – закончилось. Странное ощущение – как будто мне все приснилось. Да, да, мое детство – только сон. Поэтому я согласилась ехать. Думала – приеду, а там, дома, все хорошо. Папа, мама, сестренка. Обычная семья. И нет следа той черноты, что окутывала мое детство… Ну, типа того, что папа перебесился, стал другим, и мама не такая тряпка, и счастливая сестренка… Это было и прошло, страшный сон закончился. Поэтому я хотела поехать в Светлорецк. И боялась одновременно – потому что в глубине души знала, что ничего не изменилось.

– То есть вы знали, что отец продолжает истязать своих домашних? Мать вам жаловалась? Или сестра?

– Нет. Никто не жаловался. Просто… просто логика. Если он бил меня, то теперь отец бьет и Гелю. Ну, и маму, само собой.

– Получается, вы все-таки думали о том, что окажетесь правы и что отец по-прежнему ведет себя деспотически.

– Наверное…

– Зачем же ехали? Вы хотели остановить отца?

– Нет. И да. Я не знаю, как это объяснить. Одна моя половина надеялась на лучшее, другая – предполагала самое худшее.

– У вас было намерение наказать вашего отца?

– Сложно сказать. Я хотела его остановить. Я хотела спасти маму и Гелю.

– Послушайте, Кира Игоревна, нехорошая картина вырисовывается. Значит, у вас с самого начала было намерение наказать своего отца.

– Нет. Нет.

– А телефон? Вы предполагали, что он продолжает бесчинствовать в семье, и готовились к этому. Поэтому перед поездкой специально купили хороший телефон с возможностью видеозаписи…

– Я хотела остановить отца.

– Кира Игоревна, повторю – я сейчас не собираюсь давать характеристику вашему отцу, плох был он или хорош. Меня интересует только одно – имели ли вы намерение, как вы выразились, – «остановить его».

– Имела. Но я не имела намерения его убивать. Я хотела сделать записи его… его недостойного поведения. Ведь отца чуть не святым считали! Вся родня… А мне надо было доказать им, что он способен на зло. Это, собственно, я и сделала. Сразу после того, как отец в первый раз при мне и Тиме избил Гелю – я показала эту запись почти всем родственникам.

– Кира Игоревна, вы сами признались, что ненавидели своего отца. Что он испортил вам детство. Если разбирать одни голые факты, то вы тщательно планировали свое путешествие. Вы имели намерение отомстить отцу?

– Послушайте, он был садистом. Он избивал мою маму, меня… Он мне руку сломал, хотя знал, что я собираюсь стать пианисткой, что руки – это главное для меня… А когда я ему сказала, что хочу его разоблачить, он в меня стрелял. Он сам, первый, стрелял в меня! Тогда, в лесу, на охоте… Вот, видите?

– К сожалению, пуля прошла навылет и не была найдена. Все участники той охоты утверждают, что условия ее оказались неподходящими – внезапно наплыл туман, один из стрелков, Виктор Морозов, целился мимо… Не исключена шальная пуля, Кира Игоревна, и стрелявшим мог оказаться кто угодно. Кстати, егерь Смоляков уволен со своей должности и подвергнут административному взысканию. Поскольку охоту в данных условиях проводить было нельзя.

– Но это отец, я своими глазами…

– Кира Игоревна, успокойтесь. Вот вода, пожалуйста.

– Вы не понимаете… Отец хотел меня убить!

– В доме Морозовых, где произошло преступление, при погибшем Гартунге было найдено табельное оружие. Но погибший им не воспользовался. Стреляли только вы, Кира Игоревна, в своего отца. И вы хотите меня уверить, что майор Гартунг, проработавший в органах внутренних дел тридцать лет, великолепный профессионал, позволил вам стрелять в него? Да и там, в лесу, получается, он тоже промахнулся, кстати? Нет, Кира Игоревна, пока еще ничего не может меня убедить в том, что ваш отец имел намерение вас убить. Но вот вы, судя по фактам, с самого начала имели намерение его убить. И вы свое намерение осуществили!

– Господи, да как же… Там Геля была! При ней все случилось!

– К сожалению, ваша несовершеннолетняя сестра пока в коме и не может дать показания. Хотя, мне кажется, ее показания в любом случае могут быть не совсем объективными. Судя по всему, Ангелина вас обожала.

– Отец ее душил, а я только хотела спасти сестру!

– Кто ее душил на самом деле – неизвестно. Учитывая вашу маниакальную идею отомстить отцу, я уже ничему не удивляюсь. Есть вероятность, что вы специально разыграли эту мизансцену… Душили сестру, потом стреляли в отца. Или наоборот. Словом, пока идет расследование.

– Нет, нет… Вы не понимаете. Как я могла так рисковать, у меня же премьера…

– Кира Игоревна, слушая новости из так называемого мира искусства, я уже ничему не удивляюсь. И потом, это же реклама вашему спектаклю, насколько я понимаю? Вся Москва только о вас да о Новом театре говорит. Все билеты на ваш балет раскуплены, к вашему сведению».

* * *

Из показаний Брагина Р. Э.:

«…Я в данном случае не могу говорить казенными словами, у меня в голове до сих пор не укладывается, что моего товарища и коллеги, Игоря, больше нет.

Я знал Игоря почти тридцать лет. Замечательный друг, настоящий профессионал. Он ничего не боялся. Всегда на задание шел первым. Даже когда мы обезоруживали банду на окраине Светлорецка, это пять лет назад случилось, – он шел первым, закрывая своих молодых товарищей. Он охранял покой горожан, он работал для людей. Посмотрите, сколько ему вынесли благодарностей! А сколько людей пришло на похороны, чтобы помянуть Игоря добрым словом…

И как семьянин Игорь – отличный мужик. Делал все по дому, налево не гулял, обращался к супруге ласково. Это же видно, когда человек любит своих домашних, когда ради них готов в лепешку расшибиться!

Я до сих пор не понимаю, что же такое произошло с Кирой, его старшей дочерью, которая вдруг решилась поднять руку на родного отца.

Честно говоря, не помню, какой Кира Гартунг была в детстве. Но, когда она прибыла некоторое время назад со своим женихом в наш город, Кира показалась мне весьма странной особой. Я не специалист в этом деле, но тем не менее – Кира была недовольна всеми. За свое недолгое пребывание она всех своих родных умудрилась перессорить.

Что я хочу сказать. Мир здорово изменился. Мы и наши родители жили по другим правилам. Мы стремились любой ценой сохранить семью, мы соблюдали традиции и правила. Женщина хозяйка в доме, присматривает за детьми, а мужчина приносит деньги и выполняет тяжелую работу. Мужчина – голова всему, он решает все важные вопросы, а женщина ему подчиняется.

Вот именно такой и была семья моих друзей – Ольги и Игоря Гартунг.

Они прожили тридцать лет вместе и счастливо жили. И тут приехала Кира, для которой все эти традиции и правила, извините, тьфу.

Она сломала все – только потому, что ей эти традиции показались «неправильными».

И ради каких-то новомодных идей она с легкостью разорила родное гнездо…»

Из статьи театрального критика Наины Гучковой в разделе «Культура» на новостном интернет-портале. Краткая версия статьи:

«Широко разрекламированная премьера балета «Красная Шапочка» на сцене Нового театра грозит стать самым большим скандалом этого сезона.

Детей рекомендуют на премьеру балета в театр не брать. От первоисточника, то есть самой сказки, в сюжете ничего не осталось, как говорят те, кто побывал на генеральной репетиции, и я в том числе. Провокационный внешний ряд, который может восприниматься зрителями как издевка, – дом Бабушки напоминает бордель, откровенные сцены между Красной Шапочкой и Лесником…

Исполнитель роли Волка вызывает негодование – обнаженный татуированный торс, вызывающий грим, чрезмерно эротические движения – словом, типичный мачо нашего времени.

Отдельно стоит сказать о музыке.

Открытие Нового театра и его предполагаемый репертуар позиционировались как нечто авангардное, сенсационное. Но, к сожалению, музыка оставляет желать лучшего. Это, осмелюсь выразиться, попса. Игривые мотивчики, годные для исполнения в ресторане, но никак не в театре. Сама композитор (Кира Гартунг) сейчас находится под следствием, ее обвиняют в убийстве родного отца. Данная история вызвала шок у культурной общественности. В блогосфере активно обсуждается тема «гений и убийство – вещи несовместные».

Конечно, композитор Гартунг совсем не гений. Но, по крайней мере, руководству Нового следовало бы внимательнее относится к выбору тех, с кем они собираются работать…»

* * *

Как ни странно, но Тимофей Обозов не чувствовал отчаяния, не переживал и не волновался.

Он просто составил список срочных дел и необходимых мероприятий.

Нашел по рекомендации очень хорошего адвоката. Долго обсуждал с ним, в каком направлении будет работать защита, каким должен быть суд – обычным или с участием присяжных. Ознакомившись со всеми материалами дела, адвокат решил, что выгоднее склониться к суду присяжных.

С одной стороны, это был большой риск – ведь еще на момент следствия стало ясно, что общественное мнение против Киры. Зато, с другой стороны, при таком раскладе был шанс полностью ее оправдать.

Но волноваться, переживать? Нет. То есть, конечно, Тимофей переживал за исход дела… А вот внутри его все пело от счастья.

Кира была жива! Его Кира… Ведь только смерть страшна, только ее уже не исправишь, не отменишь, а все остальное очень даже поправимо.

Единственное, что беспокоило Тимофея, – это психологическое состояние Киры.

Они уже несколько раз встречались на свидании – и каждый раз мужчина замечал, как подавленно выглядит его любимая. Она твердила о том, что совершила страшное преступление, пусть и вынужденно. Она ведь убила своего отца и тем самым нарушила сразу несколько заповедей – не убий и чти отца и мать своих. Пожалуй, именно эта, вторая заповедь – больше всего угнетала Киру. Она нарушила ее…

Тимофей никогда не замечал за Кирой особой религиозности, склонности к фатализму или мистике. Но сейчас творилось нечто странное. Кира твердила, что проклята навек и что никакое раскаяние ее не спасет.

Возможно, дело было не столько в религии, сколько в древних табу, нарушить которые страшно даже современному, здравомыслящему человеку.

Тимофей предлагал Кире поговорить с хорошим психологом – но нет, она решительно отказалась.

– Ты любишь меня? – спросил тогда он.

– Да.

– Ты все еще не передумала выходить за меня замуж?

– Тим, но разве стоит об этом сейчас… еще неизвестно, что меня ждет.

– Кирчу, не увиливай. Ты выйдешь за меня?

– Тим, а вдруг…

– Кира! – заорал он, хотя никогда до этого не кричал на нее.

– Да, – кротко произнесла она.

– Вот так бы сразу, – пробурчал он недовольно. – Ты это, знаешь… не дури. Я мужик, я лучше знаю. А ты должна меня слушаться. Сказал мужик – надо расписаться, значит, надо расписаться. Все.

Кира с изумлением, даже со страхом смотрела на жениха.

Потом вдруг прошептала почтительно:

– Слушаюсь и повинуюсь…

…Первые числа сентября. Еще на днях моросил дождь, люди ходили в плащах и куртках. А потом вдруг лето решило вернуться.

Солнце, тепло. Золотые листья, синее небо. Ярко-красные гроздья рябины.

Так хорошо, так красиво. Душа у Тимофея буквально пела. И настроение не испортилось даже тогда, когда он вошел в серое, мрачное здание следственного изолятора.

Небольшая комната с казенной мебелью, стены выкрашены в зеленый цвет. В комнате уже находились двое. Сотрудник СИЗО. И еще дама в клетчатом (юмор такой, что ли?) костюме, с папкой уже подготовленных документов.

Тимофей, в смокинге, в галстуке, ярко начищенных ботинках, слегка прихрамывая, нервно бродил взад-вперед у зарешеченного окна.

Наконец ввели Киру. На ней – простое белое платье до колен, балетки белого цвета. Ни фаты, ничего – просто убранные назад темные волосы, перехваченные на затылке белой лентой. Две пряди, выбившись из прически, висели вдоль щек. Шрам на шее замазан тональным кремом, почти незаметен.

– Готовы? Кхе-кхе… – прокашлялась дама в клетчатом костюме. – Добрый день, дорогие гости! – Дама покосилась на сотрудника СИЗО. – Уважаемые новобрачные! Мы волнуемся вместе с вами и хорошо понимаем, какой ответственный, праздничный и торжественный день сегодня! Сегодня – самое прекрасное и незабываемое событие в вашей жизни. Создание семьи – это начало доброго союза двух любящих сердец. С этого дня вы пойдете по жизни рука об руку, вместе переживая и радость счастливых дней, и огорчения. Создавая семью, вы добровольно приняли на себя великий долг перед друг другом и перед будущим ваших детей…

Кира в этот момент вздрогнула и посмотрела на Тимофея. А он кивнул и погрозил Кире пальцем и прошептал:

– Да-да, теперь ты не отвертишься. Ни от меня, ни от детей.

– …я обязана спросить вас, является ли ваше решение вступить в брак взаимным и добровольным? Прошу ответить вас, невеста.

– Да, – сказала Кира. На ее ресницах вдруг задрожали слезы.

– Прошу ответить вас, жених.

– Да, – басом произнес Тимофей.

– С вашего взаимного согласия, доброй воли и в соответствии с Семейным кодексом Российской Федерации ваш брак регистрируется. Прошу вас подойти и расписаться. А теперь, прошу вас, наденьте друг другу обручальные кольца.

Кира и Тимофей надели друг другу на пальцы кольца. Кира уже ревела тихо и, кажется, ничего не видела от слез.

– Объявляю вас мужем и женой. Ваш брак зарегистрирован. Поздравьте друг друга.

Тимофей притянул к себе Киру и прижался к ее губам с поцелуем.

Это был самый счастливый день в его жизни. И, кажется, у Киры тоже – потому что она, от души наревевшись, стала улыбаться и выглядела вполне счастливой.

Ее не расстроило даже то, что кольцо по окончании церемонии пришлось снять и вернуться в камеру без него. Поскольку кольца и прочие драгоценности находились в тюремных стенах под запретом…

* * *

Почему-то многие думали, что у журналистки Натальи Радугиной было тяжелое детство, мучительная юность и несчастливая молодость… Что Наталью били родители, над ней издевались сексуальные маньяки, и не единожды, а мужья ее оказались вереницей садистов, алкоголиков.

Ведь ее статьи в журналах и на различных интернет-площадках – сплошь о несчастных женщинах, натерпевшихся в жизни от разных уродов. Одни считали Наталью закоренелой феминисткой, другие думали, что Наталья пиарит себя на «жареных» темах, и все как один видели причину в несчастной Натальиной жизни.

Типа, настрадалась она и теперь о своем, о больном пишет.

Ну неправда.

Воспитали журналистку Радугину чудесные родители (до сих пор живы, дай бог им здоровья!). Милые, добродушные папа с мамой, которые баловали двух своих дочек (у Натальи еще старшая сестра имелась). Счастливые каникулы у бабулечки в деревне – с кошками, собаками, курами и прочей живностью… С пирогами из печи и парным молоком.

Молодость у Натальи также промчалась в радости и веселье, отмеченная романами с отличными ребятами. И единственного мужа себе она выбрала – хорошего парня. Ну да, развелись они потом, но муж никогда не бил Наталью, не делал гадостей, просто они разными людьми оказались. Наталья – огонь, тот – вода. Она бушует, она нетерпелива и стремительна, он – спокоен и невозмутим. Абсолютно разные темпераменты. Вот и разошлись. Сын переживал, конечно, но особой драмы из развода тоже не делал, родители же не бросали его.

Словом, вполне себе обычная, неплохая судьба у Натальи Радугиной прослеживалась. С неприятностями и драмами, но без страшных трагедий и скелетов в шкафу.

Скорее даже так: пережившие трагедию люди чаще молчат, не говорят о своем горе, не рассказывают всему свету о своей тяжелой жизни. Ну, а кто рассказывает потом, то, скорее, для пиара это делает…

Наталья же писала о нелегких женских судьбах по другой причине. Из-за сестры. Старшая сестра неудачно вышла замуж, муж издевался над ней. Как только родители и Наталья ни пытались ее спасти… Нет, не получилось. Сестра охотно страдала, но от мужа не уходила. И племянники росли в ужасных условиях, их тоже жалко было…

Наталья писала статьи для сестры и для таких, как сестра. Опомнись, что ты творишь? Ты несчастна, ты делаешь своих детей несчастными. Любовь? Да какая это любовь… Это мазохизм чистой воды. Ну, а вы, мужчины, позволяете себе иногда быть такими идиотами?

Постепенно список тем расширился, Наталья писала не только о неудачных браках, но о комплексе всех семейных проблем.

Ей было жалко женщин. Очень жалко – детей.

Она хотела спасти ВСЕХ детей, хотя, конечно, это было невозможно. Она сама мама, она бы живьем кожу с себя содрала, но не допустила бы, чтобы ее ребенок страдал.

Поэтому Наталья не только сочувствовала женщинам – жертвам неудачной семейной жизни, но она их ненавидела. Той бессильной, исступленной ненавистью, которая не может ничего изменить.

Как там у Марины Цветаевой – «О, вопль женщин всех времен: «Мой милый, что тебе я сделала?!». Да какая разница, что сделала, что не сделала… Вали прочь от изменщика, алкоголика, бездельника, распускающего руки… Вали, дура, от него, не ной.

Но, к несчастью, сестра Натальи уже двадцать лет почти продолжала жить в своем уродливом, извращенном браке… Муж ее пил, поколачивал жену и детей, не работал и прочие «прелести» творил.

В общем, не в семейной жизни даже дело, удачной или неудачной. Тогда бы разговор шел лишь о том, как «правильно» вступить в брак и не прогадать с выбором спутника.

Нет, проблема заключалась в другом: в отношении общества к женщине. Сколько веков прошло, а женщину все еще считали дурой, истеричкой, лицемеркой. Мужское насилие обычно оправдывалось. Избил муж? А сама виновата, довела, истерить не надо было. Изнасиловали? А нечего в короткой юбке шляться. Начальник на работе приставал? Да скажи спасибо, что на тебя обратили внимание!

…История Киры Гартунг, вернее, история ее семьи, история взаимоотношения ее родителей поначалу показалась Наталье в какой-то мере типичной. Особенно для тех, совсем недавних времен, когда разводиться было не принято. Да, муж распускает руки, колотит жену и детей, но что ж такого?

Поэтому письма Киры Гартунг Радугина сначала не выделяла из потока других посланий (а женщины присылали журналистке чуть не каждый день рассказы о своей невеселой жизни). Но потом Наталья обратила на Киру особое внимание – в первую очередь, конечно, потому (а чего правды бояться!), что Кира показалась Наталье «выгодной» фигурой. Молодая женщина-композитор. А судьба известного человека – всегда шанс привлечь к проблеме внимание. Да, да, у Натальи – появилась своя корысть завязать тесные отношения с Кирой Гартунг…

Они переписывались последние дни очень активно, потом Кира начала пересылать Наталье видеоматериалы и рассказы о том, что происходило.

И постепенно вырисовывалась уже далеко не банальная история о домашнем насилии. А история странная, страшная, закончившаяся убийством родного отца.

Да, бывало, что дети убивали родителей – но то все истории из жизни маргиналов. Тут же молодая, счастливая, успешная женщина – застрелила своего отца. Не в алкогольном бреду, а вполне осознанно.

…С середины июля Наталья начала публиковать в своем блоге серию статей о Кире. Открыла она серию с того письма-исповеди, которое когда-то Кира под чужим именем отправила Наталье (сама Кира указала Наталье на него):

«Здравствуйте, Наталья. Хочу рассказать Вам свою историю.

Мой отец бил мою мать. И меня.

Но никто об этом из окружающих не знал. Может, кое-кто из родных и знакомых догадывался, замечал – но не придавал значения… Тем более что отец на людях был совершенно другим человеком. Веселый, приветливый, добродушный. Про нас с матерью говорил – «мои девчонки». Вел себя очень галантно, подавал матери руку, придерживал двери, придвигал стул. Рыцарь, принц на белом коне… Моей матери завидовали – такой мужественный, красивый мужчина ей достался! Даже если бы она вздумала вдруг рассказать, как этот «принц» обращается с ней дома, то ей никто бы не поверил. Никто.

А он ее бил. Умело, почти не оставляя следов…»

Далее Радугиной удалось встретиться с Кирой лично (та все еще находилась под следствием), журналистка ездила в Светлорецк, общалась там с людьми.

И постепенно, потихоньку стала вырисовываться картина произошедшего, которая заставила общество изменить свое отношение к Кире Гартунг. Тому помогли и видеозаписи, сделанные самой Кирой. Пожалуй, именно они больше всего подействовали на публику.

Их обсуждали, из-за них спорили.

Первый ролик – празднование юбилея отца в доме Гартунгов. Игорь Гартунг предстал тут милым, чуть стеснительным, очень обаятельным отцом семейства, приятным во всех отношениях.

После этого ролика большинство зрителей были на стороне Игоря Гартунга. И лишь небольшая часть публики засомневалась – уж больно все благостно, уж слишком иконописно выглядел на экране Игорь Гартунг.

Второй ролик – запись разговора Киры и ее матери:

«– Мама.

– А? Это ты… напугала.

– Мама. Мама, ты скажи мне честно. Ничего не изменилось, да?

– Ты о чем?

– Ты прекрасно понимаешь, о чем я. Скажи. Ну скажи мне!

Пауза.

– Мама, скажи мне.

– Мы нормально живем. Не хуже других. Вон, у Зины как… Толик ее в открытую гуляет. И они дерутся часто. Там полный дурдом, все говорят.

– Мама!

– А Тоня? Ты посмотри на Тоню – она же с бывшим уголовником связалась, он еще и на всю голову шибанутый, ему лечиться надо… И у Лиды тоже не слава богу. Нет, они живут хорошо, не ругаются даже, Виктор ее очень интеллигентный мужчина… Но счастья-то нет, потому что детей нет! Я думаю, Лида хоть и не показывает этого, но страдает очень!

– У тебя ведь почки болят. Да? Как тогда, да? Я помню. Он тебе все почки отбил, да?

– Нет, что ты!

– Ты все врешь. Зачем ты от меня скрываешь? Он лупит тебя – точно так же, как и раньше…»

После этого ролика интернет-сообщество взорвалось. Некоторые кричали, что запись постановочная. Другие поверили и осудили, кого бы вы думали? Не Игоря, а Ольгу Гартунг.

Не женщина, а тряпка она. Позволить такое! Надо было сразу от мужа уходить, вместе с детьми!

Третий ролик – Кира разговаривает с доктором Захаровым:

«– Доктор… А вы знаете мою мать? Ольгу Гартунг?

– Знаю. Лежала у нас несколько раз…

– А… а не возникала ли у вас мысль, что многие проблемы со здоровьем у моей мамы – из-за того, что ее… бьют?

– Возникала. Ну не может же человек, в самом деле, так часто падать с лестниц, ударяясь всем чем можно и отбивая себе все органы изнутри.

– А вы спрашивали мою маму – кто ее может избивать?

– Кира Игоревна, вы такая наивная. Кто ж в этом признается? Я уже давно доктором работаю, сразу понимаю…»

Именно этот ролик переломил ситуацию. В блог к Наталье повалили люди, обсуждение велось на всех интернет-площадках.

Кире стали сочувствовать. Она перестала казаться людям странной, не от мира сего, «творческой личностью», вдруг решившей убить родного отца.

Кира Гартунг предстала человеком страдающим, желающим изменить ситуацию в семье. Она – не вздорная, властная дурочка, решившая всех перессорить, она сама – жертва.

Следующий ролик произвел эффект бомбы.

Его показали даже в новостях.

Темнота на экране. Слышен какой-то странный писк. Голос Игоря Гартунга:

«– …как она ушла? Ты видела? Куда? А ты калитку за ней закрыла?

Писк:

– Папочка, папочка, не надо! Папочка, я не помню…»

Именно тогда стали говорить о том, как такое могло произойти, почему местные органы власти бездействовали, сквозь пальцы смотрели на то, как Игорь Гартунг издевался над своими домашними. Да, Игорь – сам из органов, но что теперь?

Следующая серия роликов – уже с участием Руслана Брагина, начальника Игоря, – дополнила картину. На них Брагин пытался убедить Киру, что ничего особенного не происходит. Все нормально, все так живут. А Игорь Гартунг – прекрасный человек. Брагин отказывается принять у Киры заявление, в котором она обвиняет своего отца в домашнем садизме, и выгоняет Киру из кабинета.

И тут же – последний из записанных Кирой роликов, когда она ехала с Брагиным на охоту. О Лидии Морозовой, тетке Киры. Из него становится понятно, что Брагин – сам почти преступник… В молодости он домогался Лидии и чуть ее не изнасиловал. Конечно, к делу Гартунгов это никакого отношения не имело, зато вполне себе обрисовывало облик Брагина.

С этого самого момента история Киры превратилась во всероссийское шоу. Пожалуй, не было человека, который бы не обсуждал ее судьбу… Руслан Брагин протестовал против появления роликов в Интернете, грозил Наталье всяческими карами, говорил, что она нарушает закон, показывая ролики о людях, которые не давали на съемку согласия, но Наталья сознательно шла на риск, не страшась наказания.

Кстати, один лишь Брагин протестовал против размещения этих роликов в Интернете, остальные невольные участники «реалити-шоу» – нет.

Теперь уже практически все сочувствовали Кире, осуждали ее отца, осуждали Брагина (кстати, пошли слухи, что Брагина собираются снять с должности).

Затем Наталья Радугина связалась с защитой Киры Гартунг.

И скоро в ее интернет-дневнике появились новые документы, касающиеся дела Гартунгов.

Это – выписки из больничных карт, взятых из архива светлорецкой больницы.

Список травм Ольги Гартунг. Список травм Киры Гартунг. Список травм несовершеннолетней Ангелины Гартунг. Да-да, простое перечисление травм, без единого комментария Натальи. Ни слова про то, что травмы были получены в результате побоев, но количество переломов и сотрясений мозга зашкаливало все среднестатистические нормы…

И вдогонку Наталья разместила у себя в блоге еще один ролик:

«Кира:

– Мама, а почему ты ничего не рассказала Лиде? Она же хорошая, она не могла не помочь тебе!

– Тут другая закавыка, – Ольга Гартунг. – Отец, во-первых, всех, кого можно, насчет меня предупредил – чтобы я не сбежала из города, значит. А во-вторых, он меня саму предупредил – к кому я вздумаю обратиться, он тех изничтожит. Косте вот тоже угрожал…»

Внимание всей страны теперь устремилось к Геле Гартунг. Девочка до сих пор находилась в коме, и прогнозы врачей – самые неблагоприятные. Отец, когда душил, слишком пережал ей шею, и часть ее мозга, как утверждали врачи, в результате асфиксии отмерла…

Геле Гартунг сочувствовали, к дверям больницы приносили плюшевые игрушки, кукол для нее.

Теперь уже почти вся общественность была на стороне Киры. Она защищала сестру. Она должна быть оправдана.

Конечно, эти записи не были в полной мере доказательством, но настолько раскалили общественное мнение, что ситуация могла выйти из-под контроля.

Именно тогда, в те дни, из органов уволили Руслана Брагина – за то, что покрывал покойного Игоря Гартунга.

Наталья Радугина, как ни цинично это звучит, прекрасно понимала, что делает себе имя на истории Киры Гартунг, и максимально использовала материалы, оказавшиеся у нее в руках.

С другой стороны, зато теперь у Натальи появилась возможность быть услышанной многими людьми. Она делала имя себе, но она одновременно спасала тех женщин, которые терпели домашнее насилие. Она объясняла и мужчинам – подобное поведение не делает им чести.

Возможно, репортажи Натальи сейчас читает ее родная старшая сестра. Вот прочитает и решит изменить свою жизнь!

Хотя нет. В самой глубине души Наталья знала – ничего не изменится. Никогда.

Ни для ее старшей сестры, ни для других женщин.

«О, вопль женщин всех времен: «Мой милый, что тебе я сделала?!»

* * *

Из показаний Виктора Морозова:

«В тот день, когда мы на охоту поехали, у меня живот болел. Я, подозреваю, отравился некачественными продуктами. И, честно говоря, поначалу не обратил внимание на одну странность. Уже охота началась, а мне не до того вдруг стало. Я в тот момент в кустах сидел, извиняюсь. Выхожу – нет моего ружья. Вот только что тут рядом стояло, к березке прислоненное. И березу эту я запомнил, в виде буквы «У». Искал я свое ружье, искал… Минут сорок, а то и час. А потом раз – и вдруг оно появляется, словно чудом, на том же месте, у той же самой березы. Вот как это объяснить? И туман этот… Вы знаете, я шаги слышал, кто-то рядом ходил. Кто-то взял мое ружье и ушел, а потом вернул. Бред какой-то… Я поэтому и не говорил никому.

И что еще меня поразило. В тот день Игорь надо мной много смеялся. Что я чуть в него не попал. Из-за тумана… Много смеялся, другим рассказал.

Он явно хотел привлечь к этому факту внимание. Что я якобы такой весь из себя косорукий. Я не сразу это понял, а теперь вот хочу рассказать…

Телефон? Да, я замечал, что Кира постоянно со своим новым телефоном возится, носит его в нагрудном кармане… Теперь понятно, как она столько видеозаписей смогла сделать! Я в последний раз этот телефон видел перед охотой в ее руках. Наверное, именно тогда она посылала тот, последний ролик, где она с Русланом Брагиным в автобусе разговаривает. Кира, вдоволь наигравшись со своим телефоном, положила его в свою куртку, а потом надела на себя другую, защитного цвета. Это я тоже заметил, да. То есть на охоту она уехала без телефона. А потом, я слышал, он пропал. Причем, как понял, его не украли! Сейчас есть возможность даже с другой симкой телефон вычислить, похитителя найти… Так не нашли! Что? А вот не надо меня перебивать, что я не по существу говорю…

Гм, насчет ноутбука. Да, приходил ко мне Игорь на следующий день, после охоты. Я ему сказал, что, вероятно, Кира пропала в лесу. А он мне в ответ – «возможно, она не пропала, а нарочно исчезла, поскольку опять что-то против нас замыслила!». Ну, что-то в этом роде сказал, я уже не помню дословно, а смысл такой. Потом Игорь взял с собой ее ноутбук и велел мне молчать. Я с ним тогда согласился. Я же про него ничего не знал, я считал его хорошим человеком, и я сам тогда Киру во всех их семейных делах винил!

Теперь-то я понимаю, каким был мой родственник и чего на самом деле Игорь боялся… Он хотел уничтожить все видеозаписи. Телефон и ноутбук не нашли? Естественно, он их уничтожил. Я понимаю, что следствие разберется…

А еще мне очень жаль Гелечку. Я надеюсь, что она выздоровеет.

Да, вот еще что, может, тоже пригодится для следствия. От меня ведь жена ушла, знаете? Не пригодится?..»

* * *

Константин Захаров был приглашен к следователю давать показания по делу Киры Гартунг к двенадцати дня.

Но времени не рассчитал и прибыл на полчаса раньше.

…В коридоре, перед дверью, ведущей в кабинет следователя, сидела Лида.

Захаров сразу узнал ее, еще издалека. Вздрогнул, на секунду смешался, замер. Лида избегала его все эти годы, да и он тоже. Рвался к ней, и сколько раз, но в последний момент всегда передумывал. Теперь же встречи не избежать.

Захаров двинулся вперед. Услышав приближающиеся шаги, Лида обернулась и, кажется, тоже вздрогнула. Побледнела, сжала ручку сумочки, которая лежала у нее на коленях…

– Привет, Костя! – произнесла она первой, вполне дружелюбно.

– Тэ-экс. Привет, хорошая девочка Лида, – ответил ей Захаров.

– Что? А, да… – она чуть покраснела. Наверное, вспомнила, что в юности Захаров только так к ней и обращался – «хорошая девочка Лида».

– Ты тоже к следователю? – садясь напротив, на дерматиновую банкетку, спросил Захаров.

– Я на час записана. Но вот, время перепутала… Вдруг раньше примет? Но меня не пустили, говорят, там совещание какое-то, просили подождать.

– Так иди передо мной, – великодушно предложил Захаров. – Я к двенадцати, но вполне могу подождать.

– Нет-нет!

– Лида…

– Нет! – рассердилась почему-то она, свела соболиные брови. Упрямая, как и раньше. – Нет, и все, и не проси. Ты первым пойдешь.

Они помолчали, глядя в разные стороны коридора.

– Как Ольга? – спросила Лида.

– Ольга, мать Киры? Сейчас хорошо. Все зажило, все переломы срослись, носом дышит, голова только часто болит. Но это у нее давно… А ты с ней разве не общаешься?

– Нет. Не могу заставить себя прийти к ней, – Лида повернулась, посмотрела прямо на Захарова – своими чудесными, огромными глазами. От этого взгляда ему стало трудно дышать, он едва смог перевести дыхание. – Я на нее очень сердита. Если бы не она, то Кира была бы сейчас на свободе, и Геля здорова… Я не могу, не могу, не могу! – в отчаянии прошептала Лида. – Ну как же так, как можно было…

– Ты видела видеозаписи, которые сделала Кира?

– Конечно. Кто их не видел. Ты про то, что Игорь угрожал отомстить всем, кто поможет Ольге? Ну, только это ее и может оправдать…

– Игорь и мне угрожал. Я ведь с самого начала догадывался, что он дома руки распускает… Я ему намекнул, когда Ольга в очередной раз в больницу загремела, что в курсе его художеств, – а он обещал мне небо в алмазах, если я вздумаю донести на него.

– Ты его боялся?

– Конечно, не хотелось работу терять… Но теперь за мой страх приходится Кире и Геле расплачиваться.

– И я тоже виновата, – быстро подхватила Лида. – Злюсь на Ольгу и сама понимаю, что тоже виновата.

– Ты знала, что Игорь руки распускает?

– Подозревала. Но думала, это их личные проблемы, Ольги и Игоря. Есть такие женщины, которые любят, когда их бьют, когда отношения на разрыв аорты, когда все эти страсти-мордасти… Они сами не хотят, чтобы их спасали, они оправдывают своих мужей, они никуда не уходят. То, что Игорь поднимает руку на Гелю, мне даже в голову не могло прийти… и что он Киру тоже бил раньше. Мы все виноваты, все!

– Ты знаешь, подобных ситуаций вокруг – миллион, – раздраженно возразил Захаров. – Можешь сказать, что я себя оправдываю, твое дело. Но убийством они не заканчиваются, это привычные для супружеских пар отношения. Кому из жен неприятно, уходят сразу или чуть позже… Но уходят. Если же ситуация растягивается на годы, на десятилетия, то тут уже ничего не изменить. Столько лет Ольга сама не хотела ничего менять… Если бы Кира не приехала этим летом, вся эта ситуация растянулась бы на долгие годы. И Геля, как и Кира, в семнадцать лет тоже бы сбежала из дома и вспоминала бы свое детство, как страшный сон.

– Не знаю… Но… ты прав, я сама, в своей жизни, так долго ничего не могла поменять, мне все казалось нормальным, до тех пор, пока я не посмотрела на себя со стороны. И потом… пошел бы ты жаловаться в полицию – или я – на то, что Ольгу муж избивает… ну кто бы нас там послушал?!

– К счастью, Брагина уволили.

– Да, – быстро сказала Лида и опустила глаза.

Они опять замолчали. Захаров прекрасно понимал, почему Лида в смятении. Тот видеоролик, который Кира успела снять перед охотой, объяснял многое.

– Почему ты мне не рассказала о Брагине? Тогда, много лет назад? – мрачно спросил наконец Захаров.

– Не знаю, – зло ответила Лида.

– Все могло бы быть по-другому.

– Ничего бы не было!

В этот момент из кабинета выглянул следователь:

– Прошу, кто следующий?

– Лида, ты.

– Нет, ты иди, – прошипела Лида и отвернулась.

* * *

Лида не понимала, почему разговаривала с Костей в подобном тоне. Уж он-то точно ни в чем не был виноват!

И, господи, он совсем не изменился… Только чуть поседел, щетина на подбородке – тоже с сединой. Но остался тем же высоким парнем с грустными и умными глазами. Но как неприятно, что все теперь знают о ней и о Брагине, о той попытке изнасилования…

Сам Брагин, после того как ролик о нем был показан в Сети, подошел к Лиде и признался, что теперь все смотрят на его шрам.

Да, кстати, Брагин почему приходил тогда – чтобы попросить у Лиды прощения.

Но она не простила. Не смогла. Вот такой у нее характер, мстительный и злопамятный. Хотела, но не смогла. Может быть, когда-нибудь потом.

И с Костей сейчас умудрилась разругаться… а он ведь во все глаза смотрел на нее, причем смотрел, как тогда, раньше. С желанием во взгляде. Какое желание, столько лет прошло, а он все желает… Да нет же, ей показалось. Это не желание было, а просто любопытство.

…Костя вышел из кабинета, и, чтобы не разговаривать с ним, Лида пулей влетела в кабинет следователя.

Следователь, еще не старый мужчина, вполне доброжелательно провел допрос. На какое-то время Лида даже забыла о Косте, о себе, о Брагине, о Викторе и с жаром отвечала на вопросы, которые ей задавали.

Часа два они со следователем беседовали.

В основном об отношениях Киры и ее отца, Игоря Гартунга. Все ничего, но один момент поразил Лиду. Оказывается, так и не смогли доказать, что Гелю душил именно Игорь. Других свидетелей этой сцены не было, сама Геля – не в состоянии давать показания, а у следствия имелись подозрения, будто ради того, чтобы посадить отца, Кира сама могла душить сестренку. Потому что синяки на шее девочки, судя по удаленности друг от друга, могли принадлежать как Кире, так и Игорю. У отца и дочери оказались совершенно одинаковой длины пальцы… Это буквально сразило Лиду. Как можно подозревать Киру в подобной жестокости? Да, Кира хотела отомстить отцу, наказать его – но не ценой же жизни собственной сестренки?..

Словом, допрос вызвал у Лиды бурю эмоций, и она пыталась доказать следователю, что Кира обожала младшую сестру…

И, только выходя из кабинета, Лида вновь вспомнила о Захарове. «Вдруг он все еще ждет меня?» – с надеждой подумала женщина. Но нет, коридор был пуст.

Раздраженная, несчастная, недовольная собой, Лида выскочила на улицу. Ну почему так, почему она опять оттолкнула его? А он? Ну что, ему трудно проявить настойчивость? Хотя при чем тут настойчивость? С чего она, Лида, взяла, что до сих пор интересует Костю?

– Хорошая девочка Лида…

– А?.. – Она обернулась, чувствуя, как бешено колотится сердце. Неподалеку, под деревьями, стоял Костя.

Он все-таки решил ее дождаться!

– Как долго. Как долго пришлось тебя ждать, – сказал он, подходя ближе. – Даже проголодался. Ты есть не хочешь?

– Хочу, – медленно произнесла Лида, глядя в его глаза.

– Пойдем, посидим где-нибудь, перекусим? – Он протянул руку.

– Пойдем, – ответила она и вложила свою руку в его.

* * *

Самым последним, касающимся дела Киры Гартунг, в своем блоге Наталья Радугина выложила вот этот ролик:

«– Мама, да как ты вообще решилась на второго ребенка! – Кира. – Рожать от этого садиста…

– А что? Аборт надо было делать? Это же грех… И потом… Отец был рад.

– Рад?!

– Да, да, очень рад. Он меня чуть не на руках носил, в первые месяцы-то… Я тогда даже подумала, что случилось чудо, что все изменилось, и жизнь станет прекрасной!..»

* * *

Геля стояла на тропинке, напряженно вглядывалась вперед, в зеленый сумрак. Туда ли она идет?

– Ге-еля-а! Девочка моя, ты где? Геля-а-а! – раздалось неподалеку.

Она задрожала – «ну вот, опять!». Сделала шаг в сторону и чуть не подвернула ногу на мягком, зыбком мху.

– Ай… – едва не расплакалась Геля от боли, от страха и, прихрамывая, побежала вперед.

Оглянулась через несколько шагов и обмерла от ужаса – отец стоял уже в нескольких метрах от нее и улыбался.

– Геля, почему ты не отзываешься? Я тебя зову, зову… ты хочешь, чтобы я тебе голову открутил? – добродушно спросил он.

– Папочка, нет. Папочка, не надо! – с отчаянием пробормотала девочка и снова рванула вперед. У нее возникло странное ощущение – если отец нагонит ее, то произойдет нечто страшное. То есть и раньше мало приятного происходило, когда она не по первому окрику слушалась отца, – тот мог ударить, вырвать клок волос, ущипнуть больно, избить первым попавшимся предметом, подвернувшимся ему под руку… Но сейчас он может по-правдашнему голову открутить! Как в кино – зажмет между ладоней щеки и резко в сторону – хрясь! И свернет шею, голова на одной коже останется висеть.

– Геля, я кому сказал. Иди сюда, – уже строго.

– Нет!

…Геля не помнила, как оказалась в лесу и почему отец погнался за нею. Но, по ощущениям, она уже довольно давно бегала между деревьев в поисках просвета.

Ну должен же где-то там кончиться этот дурацкий лес! Там, за лесом, должны стоять дома; там люди, там не страшно.

Там родная и любимая мамочка. И старшая сестра, и другие… Но в первую очередь, конечно, мамочка. Ах, как хотелось увидеть ее, обнять, прижаться. Мама всегда любила дочь, Гелю, и защищала ее от отца. Равно как и Геля изо всех сил пыталась каждый раз спасти маму от его гнева.

– Геля! Ангелина! – сзади, с яростью в голосе.

– Папа, нет. Папа, уходи! – взмолилась девочка, чувствуя, что силы потихоньку ее покидают.

И, главное, ведь непонятно, куда бежать!

Солнце садилось, золотые тени ложились на землю, а вот кроны деревьев уже окутывала тьма. Когда солнце совсем сядет, отец догонит ее – догадалась девочка, и от ужаса у нее подкосились ноги. Задыхаясь, Геля упала на колени.

Но в этот момент она услышала переливчатый стрекот, свист. Какая-то птица. Небольшая, с белым животом и черной спинкой, черными длинными крыльями, черным хвостом, стрелой пронеслась мимо, плеснув Геле в лицо прохладным воздухом.

Пролетела, понеслась дальше. И тут Геля вспомнила, что это ласточка. А ласточки обычно вьют гнезда на домах. Может, есть смысл побежать за ласточкой и таким образом выйти к людям?

Собрав последние силы, Геля поднялась, направилась вслед за птицей.

– Цвик-цвик. Цвик-цвик. Трррр! – пела та звонко и весело. – Цвик-цвик!

Геля старалась не упустить ласточку из виду, хотя это было и трудно – золотые тени становились все короче, со всех сторон подбиралась холодная тьма.

– Цвик-цвик! Трррр! – пронзительно пела ласточка.

Раз – и лес вдруг закончился.

Ласточка взлетела ввысь и растворилась в темно-синем небе, превратилась в маленькую черную точку.

Но она уже не была нужна Геле.

Ведь девочка смогла выбраться из леса. Страх отступил, потому что Геля знала – отец теперь ее не догонит.

Она огляделась, пытаясь сообразить, где находится.

И услышала мамин голос:

– Очнулась! Доченька моя…

И узнала мамин запах, и почувствовала мамины поцелуи на щеках, и еще что-то горячее капало ей на лицо.

* * *

Отзывы в Интернете на балет «Красная Шапочка»:

ЛИЛИЯ АКСЕНОВА: «Пошла только ради моего любимого NN. Как ему там, на новой сцене? Что сказать… он великолепен, как всегда, я его обожаю!»

ВЕСНУШКА: «Слышала много негативных отзывов перед премьерой, но, неожиданно, мне понравилось. Рекомендую!»

РЫЖИЙ КОТ: «Пошел только затем, чтобы посмотреть на Новый театр изнутри. Первое впечатление?.. БоХато. Вот куда налоги из бюджета идут».

КАСТАНЕДА ДЛЯ РЫЖЕГО КОТА: «Дурик, меньше о чужих деньгах думай, ни копейки из бюджета на строительство Нового не пошло, театр построен на деньги спонсоров!»

РЫЖИЙ КОТ ДЛЯ КАСТАНЕДЫ: «А у спонсоров деньги откуда??? Надо не Новые театры строить, а пенсии увеличивать…»

ЕЛЕНА: «Не поняла этой идеи – построить еще один мегатеатр в Москве. Выброшенные деньги!»

Лайонел: «Претенциозное и пошлое здание Нового театра, отвратительная акустика, бездарная постановка, танцовщики-дилетанты, престарелый NN… Никому не советую идти в этот театр, на этот балет!»

КАТЯ Т.: «А мне понравилось. Театр красивый, но без этого имперского блеска, без ненужной позолоты и пафоса… NN – волшебник, исполнительница роли Красной Шапочки тоже хороша, но Бабушка… Это Нечто! Гениально. Лесник тоже хорош, однако, как мне показалось, NN затмил всех мужчин в этом спектакле… Очень рекомендую».

АННА ОЗЕРОВА: «С самого начала следила за историей Киры Г., автора музыки к балету. Сочувствовала ей как жертве семейного насилия… Но даже представить не могла, насколько меня тронет ее музыка! Это волшебство, это сказка. Честно говоря, была уверена, что все великие музыканты остались в прошлом, что не будет ничего гениальнее музыки, которая звучит в «Лебедином озере» или «Щелкунчике», но нет. Моя душа плакала и смеялась во время всего действа! Кира, я болею за тебя!»

ГРАНИН: «Сколько помоев уже успели вылить на этот спектакль, сколько гадостей мы успели услышать о создателях «Красной Шапочки»! Знатоки, которые были приглашены на генеральную репетицию, либо твердили «фи», либо уклончиво пожимали плечами. А публика на премьере – в восторге! По окончании балета зрители устроили настоящую овацию, которая не затихала около часа…»

АЛОНСО: «Свободу Кире Гартунг!»

ФИНОГЕН: «Отвратительны эти люди от искусства, которые думают, что им все позволено, что талант оправдывает любые преступления. Пусть эта Гартунг и обладает определенными способностями. Но то, что она сотворила, – это ужасно. Убить родного отца!»

Л.Р. Ш.: «Были всей семьей на премьере, очень понравилось!»

ДЖОРДЖИЯ: «Понравилось. Рекомендую всем. Единственный минус – бестолковый гардероб и слишком дорогие билеты!»

* * *

Когда шла премьера в Новом театре, как раз происходило предварительное слушание по делу Киры. На нем она подтвердила свое ходатайство о рассмотрении ее дела судом с участием присяжных заседателей.

Кира никогда не сталкивалась с юридической машиной, мало что понимала в тонкостях закона и поэтому послушно следовала всем указаниям адвоката.

Сам по себе судебный процесс показался ей сплошной морокой и крючкотворством. Чего стоил отбор присяжных заседателей – та еще тягомотина! Кто может быть допущен в присяжные, кто не имеет права… Кто из них сам решит заявить самоотвод, а на кого напишут отвод…

А потом, когда будет сформирована коллегия присяжных заседателей, то они еще должны выбрать старшину, который станет руководить ходом совещания присяжных, и он же потом должен провозгласить вердикт.

И опять тонкости – на что имеют право присяжные заседатели, а на что не имеют…

Кире все это очень подробно объясняли. Но скоро она перестала слушать и вникать во все хитросплетения судебного процесса, поскольку поняла вдруг – от нее самой уже ничего не зависит.

Тим поддерживал свою молодую жену, как только мог, и если бы не его любовь, то Кира давно впала бы в отчаяние.

Тим рассказывал ей о том, как прошла премьера в Новом театре, приносил газетные статьи и рецензии. По всему выходило – вроде как неплохо. Но Кире было этого мало… Зачем ей это «неплохо», когда она честолюбиво мечтала совсем о других оценках?

Понятное дело, что часть людей оценивали не сам спектакль, а Новый театр. Не талант NN, а скандальную славу, тянущуюся за этим актером длинным шлейфом. Не способности Киры как композитора, а попытка осмыслить ее поступок – убийство отца. Некоторые и вовсе хвалили Новый театр лишь потому, что ненавидели старый – Главный…

Словом, было много нюансов, которые не позволяли отделить зерна от плевел и сделать окончательный вывод, успех или поражение постигли «Красную Шапочку»… Если бы Кира смогла побывать на премьере и своими глазами увидеть реакцию зрителей! Тогда бы она поняла, почувствовала все… Но нет, судьба лишила ее и этого.

Наконец наступил день суда.

…Это было действо сродни театральному – тоже все расписано, у всех участников свои роли, свои задачи.

Выступление государственного обвинителя, затем защитника. Вопросы присяжных (они подавались председателю суда в письменном виде, через старшину). Прения сторон. Пояснения председательствующего присяжным.

И главные вопросы: имела ли Кира Гартунг намерение убить Игоря Гартунга? Убила ли она Игоря Гартунга, спасая жизнь своей сестры, Ангелины Гартунг? Виновна ли Кира Гартунг в убийстве?

Каждый раз, при очередной словесной пикировке между сторонами защиты и обвинения, у Киры то замирало сердце, то начинало биться быстрее. Именно тогда она в полной мере осознала, от каких мелочей и нюансов, оказывается, зависла теперь ее судьба…

Одно дело, если присяжные заседатели решат, что у Киры изначально имелось намерение убить своего отца, другое – если они поймут, что у Киры не было такого намерения, она просто хотела спасти свою сестренку, жизни которой угрожала смертельная опасность.

Геля! Да, вот один, безусловно, светлый момент – Геля, сестра, пришла в себя после комы. И, судя по всему, без ужасных последствий.

Кира ликовала, когда узнала о выздоровлении Гели, – и не столько потому, что сестра дала показания обо всем произошедшем, а сколько радуясь, что она, Кира, – успела. Возможно, если бы Кира нажала на спусковой крючок секундой позже, Геля оказалась бы уже мертва. Или так и не пришла бы в сознание.

Защитник Киры добился того, чтобы использовали ту самую запись, где Игорь мучает Гелю, все прочие записи следствие отвергло.

А приняли ту запись потому, что Кира сразу же после издевательств отца над Гелей, практически сразу же, показала ее своим родственникам. То есть подделать ее Кира не успела бы.

…Судебное заседание близилось к концу.

Кира постепенно выходила из своего заторможенного состояния. Она понимала, что сейчас решится ее судьба.

И вот уже председательствующий обратился к коллегии присяжных с напутственным словом – напомнил им о содержании обвинения, напомнил также доказательства, основные доводы защиты и обвинения…

Присяжные поднялись и покинули зал.

Кира сжалась, опустила голову. Ей было страшно, она ждала самого худшего.

Время тянулось невыносимо долго. Может быть, присяжные заседатели не пришли к единому решению и теперь голосуют? (Если в течение трех часов присяжным не удалось достигнуть единодушия, то они приступают к открытому голосованию.)

Наконец открылась дверь – в зал суда вернулись присяжные заседатели во главе со старшиной, бородатым серьезным мужчиной в очках. Почему-то Кире казалось, что этот человек ее ненавидит…

Киру колотила нервная дрожь, ладони холодели.

Председательствующий принялся зачитывать вердикт, который вынесла коллегия присяжных заседателей. А сама подсудимая в этот момент – ничего не слышала, не понимала…

– …оправдать Киру Гартунг и освободить ее в зале суда.

Аплодисменты, крики, шум.

«Оправдали?» – не поняла Кира. Подняла голову, посмотрела на Тима.

Тот улыбался, весь красный от волнения, и показывал пальцы, сложенные в виде буквы «V».

«Виктория – это победа», – вспомнила Кира и заплакала.

Значит, это не сон. Ей не привиделось, не показалось, не померещилось – присяжные оправдали ее, присяжные вынесли оправдательный вердикт!

…Потом, на выходе, когда она с Тимом покидала здание суда – было много людей, любопытствующих и журналистов. Сверкали вспышки, к Кире тянулись микрофоны.

– Потом, пожалуйста, потом… – шептала Кира, уклоняясь от них.

Сейчас ей хотелось лишь одного – побыть рядом со своим мужем, с Тимом.

* * *

Ксения Крестовская шла домой сквозь сумрак, прикрыв лицо краем капюшона – дул сильный ветер со снегом. Первый, ноябрьский, противный снег, холодный и липкий. «Ну и погодка… В такую погоду хороший хозяин собаку из дома не выгонит!»

– Ксения!

– Да, – она обернулась и увидела знакомую фигуру – к ней через пустой перекресток бежал бывший муж. Сергея невозможно не узнать даже издалека – высокий, мощный силуэт; непокрытые длинные волосы разметал ветер…

– Садись, подвезу. Я тут мимо ехал.

– Перестань. Я через пять минут дома буду, – отмахнулась Ксения. «Господи, как неудачно… только душу бередить! Зачем? Алименты платит, с сыном я ему даю встречаться… Чего еще ему от меня надо?!»

– Ксения…

– Нет, спасибо! – Она побежала, прикрывая лицо капюшоном.

Сергей догнал, развернул ее:

– Погоди… я хотел с тобой поговорить. Специально ждал тебя, высматривал.

– Ты? Меня? – засмеялась Ксения.

– А что ты удивляешься? Давай все вернем, а? Ну послушай меня, Ксюша… – Сергей хотел ее обнять.

И сладко, и больно было Ксении слышать эти слова. Она мечтала их услышать. Но, с другой стороны, прекрасно понимала – это только слова, красивые и пустые слова.

– А, знаю, чего это с тобой творится! – опять сердито засмеялась женщина. – Ты тоже в курсе, что твоя бывшая за того рыжего замуж вышла? До тебя дошло наконец, что она никогда к тебе не вернется… Пусти.

– Кира тут ни при чем.

– Еще как при чем! – фыркнула Ксения. – Ты ж однолюб, по ней одной всю жизнь вздыхаешь… А я так, от безнадежности. Запасной вариант. Только я, милый мой, не хочу быть запасным вариантом. Я хочу быть единственной и неповторимой. Я хочу, чтобы мой мужчина думал только обо мне и не вспоминал годами и десятилетиями свою первую любовь…

– Ксения!

– Мне всё надо, понимаешь – ВСЁ! – закричала она мстительно и топнула ногой.

Сергей, схватив ее руку, не отпускал. Ксения же, придерживая капюшон, чтобы он не свалился с головы, продолжала кричать бывшему мужу в лицо сердитые, обидные слова, но, кажется, на Сергея это не действовало.

Не выпуская ее из объятий, он вдруг стал медленно опускаться. Опускался, опускался – до тех пор, пока Ксения не поняла – Сергей сейчас стоит перед ней на коленях.

И молчит, продолжая обнимать, уткнувшись лицом ей в живот.

Это были уже не слова. Произошедшее оказалось сильнее всяких слов. Сергей встал перед ней на колени – он, всегда такой спокойный, чуть отстраненный, никогда не совершавший ни одного глупого поступка, ни одного широкого жеста – ради нее, ради Ксении.

Она поморщилась, вздохнула нетерпеливо – «не верю, все равно тебе не верю!».

Но так хотелось верить. Что этот дурачок наконец понял, что только Ксении он нужен, только ей и их сыну. И что только она его любит – той самой, бескорыстной и бесконечной любовью, какую и ждут от своих половинок все люди на земле.

Оттолкнуть его или все же поверить?

Ксения опустила руки. Ветер немедленно сорвал с ее головы капюшон, плеснул в лицо снегом.

Она закрыла глаза и положила руки на затылок Сергею. Потом переместила ладони на его щеки, подняла его лицо вверх к себе, к своему лицу потянула.

Он понял ее жест – поднялся с колен и поцеловал Ксению. Но поцелуй длился недолго.

– Тебе не обязательно падать в грязь, чтобы доказать мне свои чувства, – чуть отстранив мужа, раздраженно произнесла женщина. – И миллиона алых роз мне тоже не надо. И луна с неба мне тоже не нужна!

– А чего тебе надо, скажи?

– Чтобы ты не листал каждый вечер альбом со школьными фотографиями. Чтобы ты не сидел с отсутствующим видом при мне и думал о ком-то другом. Господи, Крестовский, я тебя как облупленного знаю! О чем ты думаешь, чего чувствуешь…

– Вот ты веришь – я все последнее время думал только о тебе! – с жаром произнес он.

– Ну да… – недоверчиво буркнула она. – Я же все понимаю. У нас был случайный брак, по залету, как говорят. Конечно, ты был не обязан меня любить…

– Ксюша! Почему «случайный»? Да это же чудо, что мне так повезло… Это счастливый случай, понимаешь?! И ты сама чудо, а я дурак, не сразу мог оценить…

И Сергей опять ее поцеловал. На этот раз поцелуй длился гораздо дольше… Они уже не замечали ни снега, ни ветра, ничего.

Смеясь, и то и дело целуясь, не разжимая объятий, забыв о машине, брошенной где-то там, в переулках, они добрели до дома Ксении.

…Дверь им открыл Артем, сын. Посмотрел на родителей с удивлением, но вполне одобрительно и побежал на кухню:

– Бабушка… Там папа с мамой пришли!

– Вместе? – вздрогнув, спросила бабушка, жарившая оладьи.

– Ага. И улыбаются, и за руки держатся.

– Куда… Стой. Сиди здесь, не мешай родителям. Я им чай еще приготовлю. Поди, замерзли. Вон как ветер за окном свищет…

* * *

Конечно, никуда они не поехали, ни в какую Москву.

Ольга прямо чувствовала, как Кира ее ненавидит. Ну, не ненавидит, «ненавидит» – это слишком сильное слово, а вот «едва терпит» – точнее.

Кира не любила мать. Наверное, не могла простить Ольге своего детства, не могла простить того ужаса, который им всем пришлось пережить тем летом…

У самой же Ольги несколько раз менялось психологическое состояние после гибели Игоря.

Сначала Ольга переживала за Гелю, чья жизнь висела на волоске. Потом – за Киру, как бы старшую дочь не посадили в тюрьму. А дальше началось самое интересное, когда, казалось бы, все трудности были уже пройдены…

Ольга принялась плакать об Игоре. Она плакала так, что несколько раз теряла сознание. Она каждый день ходила на его могилу, и корила себя, и чуть не проклинала Киру… И даже Гелю Ольге не жаль было – если бы можно, она бы пожертвовала всеми своими родными, лишь бы вернуть мужа.

Ведь у них с Игорем была такая любовь, такая нежность… Ну да, бил, зато сколько любви! И он же хороший человек, он не виноват, что вел себя так…

Пусть бьет, но лишь бы живой. За одну его улыбку, за один его ласковый взгляд – себя в жертву принести не жалко…

Именно в этот период Ольга поняла, как к ней относится старшая дочь. Кира (которую как раз освободили из заключения) заявила матери раздраженно:

– Мама, ты чокнутая. Столько об отце плакать, так себя изводить… А ты знаешь, почему ты так делаешь? А я тебе скажу. И вовсе не потому, что ты любишь отца и тоскуешь по нему.

– Но я правда люблю его, я правда по нему тоскую! – со слезами на глазах возразила Ольга.

– Нет. Нет! Ты просто привыкла находиться в стрессовом состоянии, привыкла страдать. Ты не можешь жить, не испытывая боли, мучений… Раньше тебя мучил отец, и ты получала свою дозу страданий. А теперь отца нет, и у тебя началась ломка. Ну как же так, никто не бьет, не издевается, все тихо-спокойно… И ты сама стала мучить себя, изводить. Ты на себя взяла его роль, понимаешь, мама?!

Ольга тогда промолчала.

Но слова дочери запали ей в душу. В них заключалась какая-то правда… та правда, признать которую тем не менее Ольга была пока не готова.

Так или иначе, но переезжать в Москву Ольга не стала. И Гелю не отпустила.

В самом деле, переезд был актуален раньше – как побег от Игоря. Но сейчас-то Игорь не мешал! Тогда и переезд ни к чему…

Ольга жила в своем доме, с Гелей, в родном Светлорецке, устроилась даже на работу. Денег хватало, да и кое-какие накопления на книжке имелись… От помощи Киры и Тима Ольга отказалась – зачем помогать ей, не инвалид, не старуха еще!

Так и жила, плача ночами об Игоре.

Потом наступило лето.

Геля очень просилась в гости к старшей сестре. И Кира по Геле тоже скучала… Однажды, непонятно как и почему, Ольга вдруг собралась в Москву. Ну да, Кира звала, а Ольга вроде согласилась… Хотя напрямую и не договаривались. Как-то само получилось, да.

И поехали Ольга с Гелей в Москву, к Кире и ее мужу.

Первое время провели вчетвером довольно мило, в прогулках и разговорах… Но это внешне. А на душе у Ольги кошки скребли. Да и Кира, при всей своей приветливости на словах, смотрела угрюмо…

…Однажды, ранним августовским утром, Ольга проснулась в московской квартире старшей дочери.

Все еще спали.

Женщина встала, подошла к окну, выглянула на улицу.

Туман. Весь город был окутан молочно-белым туманом. Лишь смутные силуэты зданий и деревьев… И тихо так, спокойно. И в доме тихо, и снаружи. Расслабляющий, густой, неподвижный белый морок…

Ольга прислушалась к себе. Ничего не болело, даже странно. Обычно у нее всегда что-нибудь болело, кололо, прихватывало… А тут – ничего. Словно она родилась только что и не успела заработать еще ни единой болячки.

Тихо, спокойно. Нет боли, совсем. Ни в теле, ни в душе. Ну удивительно, правда! Даже вспомнив об Игоре в следующую минуту, Ольга не заплакала.

Просто стояла у окна и смотрела завороженно на туман. «Как будто новая жизнь началась. Другая совсем! Я не я, а другой человек!» – отметила про себя женщина.

И вспомнила, что там, у кровати, – ее новые туфельки, которые они вчера с Кирой купили в магазине. Кажется, зря купили, уж больно вычурные! Надо их сдать, наверное.

Ольга тихо достала туфли, примерила их. Походила по комнате. Какие же они красивые… Нет, жалко сдавать.

Ольга вертелась перед зеркалом, разглядывая туфли. А потом тихо-тихо, стараясь никого не разбудить, запела.

* * *

Сон у Киры давно был испорчен. Просыпалась молодая женщина рано, в так называемый предутренний «час быка» – мрачное, беспокойное, тревожное время, на которое приходилось наибольшее число смертей и родов. И лежала потом без сна – до семи, до того момента, когда вставал Тим.

И в этот пусть и короткий промежуток времени Киру одолевали самые черные мысли. Мысли о том, что все плохо, что ничего уже нельзя изменить. Она убийца, она преступница…

Пусть и оправдали, но что с того? Карма ее безнадежно испорчена, гореть ей в аду (не буквально, но фигурально – в том смысле, что счастья Кире больше не видать).

Да, у нее есть Тим, любимый. Самый любимый человек на земле, ради которого Кира и жила на свете.

Да, у нее есть Дар. Или талант, если выразиться иначе. После того как Кира покинула казенные стены следственного изолятора, ей воочию, самой, удалось убедиться в том, что балет «Красная Шапочка», плод труда многих людей, и ее в том числе, – признан.

Даже больше того – уже несколько раз Кира слышала, как где-то неподалеку, из чужого телефона звучит ее музыка в виде рингтона. Это ли не один из признаков успеха для композитора? Письма поклонников, предложения о работе – написать музыку к кинофильму, например, – или участии в какой-либо постановке, проекте то и дело сыпались на нее. Это ли не признание ее способностей?

Но она убила отца, собственными руками. Да, она спасала Гелю, спасала мать, но… она убила отца.

Сказано же в Пятой заповеди – «Почитай отца твоего и мать твою, чтобы продлились дни твои на земле, которую Господь, Бог твой, дает тебе».

Из глубины квартиры раздался какой-то шорох, движение.

Кира выскользнула из-под одеяла, осторожно приоткрыла дверь, ведущую в комнату для гостей. И увидела мать. Та, в одной ночной рубашке, стояла перед зеркалом, чуть приподняв подол, и разглядывала свои новые туфли.

Мать улыбалась, напевала, чуть притоптывала и выглядела такой счастливой, довольной! «Как же мало женщине надо… – подумала Кира. – Вот уж не думала, что мама будет радоваться подобной мелочи!»

– Мама… – шепотом позвала Кира. – Ты чего?

– Ой, это ты… доброе утро. А мне чего-то не спится. Вот, любуюсь.

Кира зашла в комнату, села в кресло. На соседней кровати сладко посапывала Геля.

– А я вспомнила – сегодня Преображение. «Обыкновенно свет без пламени исходит в этот день с Фавора, и осень, ясная как знаменье, к себе притягивает взоры…» Пастернак. Надо же, помню еще, – щебетала мать, красуясь перед зеркалом, точно девочка.

«Она же начитанная, столько книг прочитала – подумала Кира. – И кокетка та еще! И добрая… Столько лет терпела! Как отец мог не оценить это сокровище! Она – не виновата… Она просто любила, сильно любила его, дурочка…»

– Я бы Лиде такие же еще купила и подарила – ты же знаешь, у нас с ней один размер. Но потом вспомнила, Лиде нельзя.

– Каблук не такой уж высокий! – возразила Кира.

– Нет-нет. Лучше не рисковать сейчас. А потом уж точно не до каблуков ей, когда с коляской будет бегать.

– Костя ей помогает?

– О, еще как! Пылинки с нее сдувает…

Мать с дочерью в который раз обсуждали любимую новость – замужество и беременность Лиды.

– Я вот еще тебе что не рассказала… – понизила мать голос. – Как-то неудобно при Тиме было.

– Что за новость?

– Сергей снова с женой сошелся, с Ксенией. И они счастливы, кажется…

– Как хорошо, – улыбнулась Кира. – Как это замечательно…

Сердце у Киры даже не дрогнуло при имени Сергея. И в душе ничего не отозвалось. «Пусть он будет счастлив. Он и его жена».

– Согласна. Нет, но как удобно ноге… – щебетала Ольга.

– Мама, ты как будто и не наряжалась никогда!

Мать обернулась и посмотрела на Киру с виноватой, смущенной улыбкой и сказала:

– А ведь правда, не наряжалась…

«Отец ей не давал. Господи, господи, что она за жизнь себе выбрала… Столько пережила, а вот танцует, поет. Глупость это или что?» – с тоской подумала Кира.

Ей было жаль мать. Кажется, она все-таки ее любила. Ну а как иначе? Иначе с ума сойдешь – если отец изверг, и мать еще нехорошая… Хоть кого-то надо любить человеку. Хоть мать – можно же простить?

«А в сущности, я не преступница. Я, по большому счету, свою маму защищала. Я ее – чтила, как и положено по всем древним законам… «Чти мать свою». А отец… Он и не отец мне был! Да. Все так. Я хорошая дочь!» – эта такая простая на первый взгляд мысль еще не приходила Кире в голову.

Но, едва она об этом подумала, на душе сразу стало легче. Словно камень свалился.

– Мамочка…

– Что? – Мать обернулась.

Кира соскользнула с кресла, подбежала к той, обняла.

– Девочка моя… – обрадовалась мать.

В этот момент на кровати завозилась Геля. Подняла взъерошенную голову, потом нацепила на нос очки. И тоже вскочила, побежала азартно обниматься.

Они стояли втроем, обнявшись…

На пороге возник Тим, в пижаме. Наклонил голову, заморгал сонно, озадаченно разглядывая обнимающуюся троицу. Потом раскинул руки и зигзагами, дурачась, «полетел» к своим женщинам:

– Сокол, Сокол, я Орел, иду на снижение… Вж-жж-ж…

Приблизился, сделал круг и заграбастал всех троих – Киру, Ольгу, Гелю – в свои объятия.

Точно крыльями их всех прикрыл.

Примечания

1

А. Рембо. Офелия, перевел Б. Лившиц.

Content

Татьяна Тронина
Гнездо ласточки

Примечания