Право на безумие

Роман

Аякко Стамм

«Прожить, врага не потревожив.

Прожить, любимых погубив».

Руслан Элинин. Русский поэт

© Аякко Стамм, 2015

© Венера Багирова, иллюстрации, 2015

Редактор Карина Аручеан (Мусаэлян)

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero.ru

Пролог

Обезумел мир[1].

Он и раньше-то не отличался здравостью мышления. Легко его, ой легко провести на мякине, поймать где-нибудь в тёмном переулке, взять нежно за руку чуть повыше локоточка, посмотреть в глазки эдак доверительно, вкрадчиво и всучить полную дребедень и безвкусицу под видом очумело драгоценной вещицы.

Да он сызмальства глуповато-доверчивый был. Коль посулили наку, так и съел, чего не дОлжно было есть… И ведь предупреждал его: «… ибо в день, в который ты вкусишь от него, смертью умрешь».[2] Не послушался, рассудил по-своему.

Чуть подрос, крылышки распушил-расправил, в небеса голубиные глянул взглядом пытливым, алчущим…, и давай из кубиков бабу-башню строить выше разумения. Это, значит, чтоб с облака белоснежного на дольний мир взирать… Глупенький, а крылья-то тебе за спину для чего дал?

Дальше вообще ума рехнулся. Христа распял… И ведь как хвалился-то притом, как бравадился: «Э! разрушающий храм, и в три дня созидающий! спаси Себя Самого и сойди со креста».[3] А пока в восхищении собой слюной брызгался, да утирался потОм, не заметил, как Тот не только сошёл, но и спас. Не Себя, его, мир спас.

Обезлюдел мир….

Населения что ни год всё прибывает, а Человека в нём уж не сразу и сыщешь. Из всех заповедей одну лишь принял крепко, как свою исконную – ту, которая про «плодитесь и размножайтесь».[4] А разве ж в ней соль? Разве ж об этом столько было говорено и … написано?

Дурак человек, как есть дурак.

Но, однако ж, и дурак дураку рознь. Дурак в России больше чем дурак.[5] На нём, если рассудить здраво, держится всё её благополучие, величие и даже слава. Так уж повелось издревле. Он и Змея Горыныча победил, и Бабу Ягу вокруг пальца обвёл, и, на печи лёжучи, жениться ухитрился. Да не абы кого взял за себя, а самую что ни есть царскую дочку с полцарством в придачу. А скольких умников-разумников наш русский дурак уму-разуму научил? И всё то без обману, без нахрапа, без своего корыстного умыслу. Да и не хотел вроде мир-то спасать, не собирался даже – судьба сама выбрала да выдвинула. Пожал дурак плечами, развёл руками в стороны и покорился судьбе. Ничего не попишешь, написано уж.

То прежде было.… А ныне? Теперь его никто не толкает, не просит даже, сам он, как тот, с кубиками, наверх карабкается, лезет, цепляется изо всех силёнок, ушками аки крылышками машет для равновесия, … и ведь упасть не боится. И на всё-то у него есть своё мнение, своё суждение, всё-то он знает, ведает, что и как было, есть и непременно будет. Не понимает в азарте своём бестолковом, что человек, всегда и на всё имеющий своё мнение и высказывающий его при любом удобном случае, подобен дураку с кучей блестящих фантиков, который давно забыл, а то и вовсе не знал вкуса некогда хранящихся в них конфет.

Да. Измельчал нынешний дурак. И беда-то вся в том, что продолжает мельчать стремительно. Знаете, почему рухнул тот колОсс на глиняных ногах? По Москве тогда протянулась огромная очередь… Неожиданно, случайно люди поняли, что половина из них стоит за колбасой, а другая половина совсем наоборот, за книгами. И ведь все в одной очереди! Решили разобраться, кто их них стоит неправильно.… Так и пал семидесятитрёхлетний режим.

Ну, теперь понимаете, почему ваш теперешний, нынешний режим не только стоит, но даже не шатается?…

Блажен, кто понял….

Эх, если бы не классики…. Они любят безумцев, души в них не чают, видят не только свет, но и спасение. Как когда-то русский баюн в Дураке. Фёдор Михайлович Достоевский романы писал идиотам. И какие романы!!! Мир рухнет, а сие, высеченное на скрижалях сердца человеческого, будет жить вечно! И ведь как выписал, как издалека зашёл?! Вслушайтесь только:

«В конце ноября, в оттепель, часов в девять утра, поезд Петербургско-Варшавской железной дороги на всех парах подходил к Петербургу. Было так сыро и туманно, что насилу рассвело; в десяти шагах, вправо и влево от дороги, трудно было разглядеть хоть что-нибудь из окон вагона.

В одном из вагонов третьего класса, с рассвета, очутились друг против друга, у самого окна, два пассажира, – оба люди молодые, оба почти налегке, оба не щегольски одетые, оба с довольно замечательными физиономиями, и оба пожелавшие, наконец, войти друг с другом в разговор. Если б они оба знали один про другого, чем они особенно в эту минуту замечательны, то, конечно, подивились бы, что случай так странно посадил их друг против друга в третьеклассном вагоне петербургско-варшавского поезда».[6]

А! Услышали?! Классика… Если и писать про Безумца, (заметьте, с заглавной буквы Безумца) то непременно что-нибудь наподобие. Иначе никак нельзя.

Писатель – он вообще не от мира сего. Тот же идиот, только ещё безумнее, ещё замороченнее. Вот спрошу я вас: кем вы почитаете литератора? Тут, вижу, собрались всё люди образованные, с мыслишкой затаённой-заветной, с искоркой в сердце, потому не ошибусь, если позволю себе предугадать ответ: «Он Царь, Повелитель душ и сердец человеческих!».

Ха…. Какой же я царь? Цари властвуют над миром, повелевают им. Он велит, и послушАются ему. Призывает, и бегут на полусогнутых. Казнит ли, милует, всё одно прославляют его в веках… Какой я царь? Нет, я совсем другое. Я не властвую, не повелеваю. Я вне мира. Я сам создаю миры и сажаю в них царей…

Выходит, … что я … бог…?

Часть I. Поезд

«Две параллельные прямые не имеют общих точек.

Никогда. Кроме тех случаев, когда они пересекаются».

Закон геометрии для седьмого класса

Глава 1

В середине лета, двенадцатого июля, аккурат по завершении Петрова говения[7], в слепую туманную рань, часов в шесть утра, поезд Московско-Воркутинской железной дороги на всех парах мчался по направлению к столице России. Было так сыро и туманно, несмотря на летнюю сушь и незаходящее в это время года солнце, что в десяти шагах, вправо и влево от дороги, трудно было разглядеть хоть что-нибудь из окон вагона. Казалось, земля, пока солнце не вошло в свою полную силу, пытается хоть как-то уберечься от дневного зноя и окутывает себя мягким тягучим защитным кремом, непроницаемым для косых, скользящих лучей светила северной белой ночи. Пассажиры, несмотря на почти что дневной свет и вагонную качку, спали в этот ранний час, скрадывая вялотекущее время долгой дороги тупым и призрачным безвременьем сна, способным если не раскрасить серые будни бытия цветным муаром, то, по крайней мере, хоть сколько-нибудь перескочить, обмануть их бесконечное течение.

В купе одного из вагонов очутились друг против друга, у самого окна, два пассажира. Оба люди уже немолодые, но ещё и не старые, в самом расцвете лет… Оба почти налегке, без обременяющей путешественника большой поклажи… Оба не щегольски, но прилично одетые, хотя и в совершенно различных стилях… Оба с довольно замечательными физиономиями и оба пожелавшие, наконец, войти друг с другом в разговор. Если б эти двое наперёд знали один про другого, чем они особенно в эту минуту замечательны, то, конечно, подивились бы, что случай так странно посадил их друг против друга в купейном вагоне Московско-Воркутинского скорого поезда. Но жизнь человеческая часто преподносит такие сюрпризы, задаёт такие загадки, сплетает в логичные закономерные цепи такие случайности, что перестаёт хоть сколько-нибудь удивлять то обстоятельство, что само понятие бытия объявляется вдруг и всерьёз прихотливой игрой всё того же его величества случая. Что ж, тем она, наверное, и непредсказуема, эта жизнь.

Первый из двух пассажиров, лет что-то около пятидесяти, выглядел весьма примечательно и даже, можно сказать, привлекательно, если иметь в виду открытость души, простоту и лёгкость нрава, угадываемые в мягких чертах его круглого лица, а особенно в искреннейшей радушной улыбке и добром, подкупающем взгляде голубых, неподдельно чистых глаз. Его лицо можно было бы даже назвать красивым той тёплой красотой, которой так богата среднерусская полоса, и которая способна подкупить, привлечь к ещё большей открытости друга,… равно как и обхитрить, уверить в излишней доверчивости врага. Часто такая красота обманчива и коварна… Впрочем, это не позволяет сделать вывод, что доверяться ей ни в коем случае нельзя, равно как и отторгаться от внешнего уродства, неизменно олицетворяя его со злодейством. Пассажир этот уже при первом, беглом взгляде на него удивительно смахивал на доброго Деда Мороза, пускай разгримированного, оставленного без длинной белоснежной бороды и красной бархатной шубы, но не утратившего от такого лишения ни сказочного радушия, ни всегдашнего предвосхищения огромного мешка с подарками. И мешок этот не преминул появиться. Не мешок, конечно, а только лишь пакет прочного гламурного полиэтилена, но разукрашенный, как ёлка гирляндами, яркими заграничными письменами, в которых и азбука, и эстетика, и даже культура сегодняшнего миропонимания.

В мире, где носителем информации может являться всё что угодно, сама информация приобретает особое значение и вес. Более того, она вдруг обретает неслыханный приоритет даже над самим смыслом, хранящимся в ней. Хранящимся очень глубоко, часто недосягаемо глубоко.

Но на то он и смысл, чтобы поискать-покопаться. А вот пакет оказался не столь бездонным, и скоро из его чудесной утробы на вагонный столик был извлечён вовсе не чудесный лёгкий дорожный завтрак. Лёгкий отнюдь не оттого что больше в пакете ничего нет, но потому что больше не хочется в столь ранний час. Завтрак примечательного пассажира состоял из пластиковой ванночки диетического творожка, бутылочки заморского питьевого йогурта и жёлтого спелого банана. Пассажир распределил блюда по порядку их употребления на первое, второе и десерт, разложил на столике в строгом соответствии и с подкупающей искренностью улыбкой обратился, наконец, к сидевшему напротив попутчику.

– Не желаете ли присоединиться?

Лицо[8], к которому был обращён вопрос, было совсем иное, отличное от радушного путешественника и видом своим и, как угадывалось, содержанием. Несколько моложе, лет около сорока, хмурое, задумчивое, как бы отрешённое от мира, само, что называется, в себе. Оно сидело на своём диване с противоположной стороны от столика, и глаза его цепким взглядом пытались выхватить из проносящихся мимо вагонного окна сгустков тумана куски окружающей действительности. Казалось, человек этот вновь знакомится с забытым, ставшим уже чужим для него миром, тщательно и придирчиво отыскивает место в нём, примеряя к нему своё я, примиряясь с ним. Внешний вид этого пассажира, его платье – наглухо застёгнутая на все пуговицы чёрная рубашка и чёрные же брюки – рисовали его как человёка церковного, а длинные, убранные в тугую косичку волосы и густая окладистая борода только подтверждали это предположение. Лицо человека не выражало ничего – ни радости, ни огорчения,… оно было спокойным и бесстрастным, хотя назвать его каменным тоже ни в коем случае невозможно. Что-то живое и тёплое угадывалось в нём, впрочем, не явно, но сокровенно, на уровне подсознательного ощущения. Может быть виной тому глаза, единственно жившие на его лице кипучей осмысленной жизнью,… но как бы самостоятельной, отстранённой от всего существа человека. Он вовсе не ложился в эту ночь, потому как только за полчаса до пробуждения своего радушного попутчика зашёл в вагон на какой-то промежуточной станции. Стараясь не делать шума, не расстилая даже постели, он сел на диване возле окна и окунулся взглядом в кисею тумана за стеклом, утонул в нём. Казалось, он не замечал движений и действий пассажира напротив. И если бы не приятный, бархатный баритон последнего, пригласивший разделить с ним скромную трапезу, чёрный человек так, наверное, и оставался бы вне вагонной жизни вплоть до самой Москвы.

Они сошлись.

Монах – будем до поры называть нашего героя так, пока он не представился и не объявил нам своего имени – как бы очнулся, вышел из состояния созерцательной задумчивости и медленно перевёл взгляд на своего нечаянного визави. Затем на любезно предложенный ему завтрак… и вновь на попутчика. Глаза в глаза. Встретив во взгляде искреннюю, открытую улыбку и неподдельное участие, улыбнулся сам сквозь густые запущенные усы. Лицо ожило, а глаза, и без того живые, повеселели и заиграли ответным блеском.

– Благодарю вас. Я не голоден… Ангела вам за трапезой.

– Спасибо… А я позавтракаю. Многолетняя привычка, знаете ли. День не начнётся без лёгкой трапезы, и всё уже в нём будет не так и не то, – ответил радушный пассажир и приступил, наконец, к творожку.

– Простите, я разбудил вас, когда входил в купе? – забеспокоился монах. – Вы спали, а я сел в Княжпогосте[9] совсем рано. Старался не шуметь, да вот… Простите ради Бога.

– Знаете, вы вовсе не разбудили меня. Я птица рассветная, просыпаюсь в это время без будильника, тоже многолетняя привычка. Так что не извиняйтесь, всё нормально.

И радушный пассажир целиком ушёл в свой завтрак, давая, может быть, понять собеседнику, что радушие радушием, разговоры разговорами, а ежедневные насущные дела, знаете ли, по распорядку, менять который он не намерен ни при каких обстоятельствах. Тот в свою очередь и не думал настаивать, он вернулся в прежнее состояние созерцательности и немого диалога с туманом за оконным стеклом, который, надо сказать, существенно поредел и продолжал интенсивно таять под всё более вступающими в свои права лучами восходящего солнца. О чём он думал в этот ранний утренний час, с чем олицетворял своё теперешнее состояние и свою будущность? С быстро тающим и обещающим в скором времени исчезнуть совсем туманом? Или с восходящим и всё более властно заявляющим о себе солнцем?

А тем временем дневное светило уже довольно высоко поднялось над горизонтом и уже не мимоходом, не осторожно, но жадно слизывало горячим языком самые плотные, самые сочные сгустки сливочного тумана. Было очевидно, что оно об эту пору испытывало наиболее сильные и неудержимые приступы утреннего сладострастия, всей своей энергией неистово поглощая, растворяя в себе ночного гостя, который лениво и вальяжно разлёгся у самой поверхности земли, предполагая видимо отлежаться тут в холодке, в стороне от кипучей земной жизни. Не получилось. Да он и не старался особо. Ему нравятся ласки солнечных язычков, возбуждающих, будоражащих, пусть растворяющих, поглощающих его в себе, но ведь в СЕБЕ же. Да и разве то грех – отдаться утреннему солнцу со всеми потрохами, позабыв о своём я, об умиротворяющем покое ночи, о тишине и недвижности? Земля, успокоенная ночным туманом и разбуженная к жизни игривым любящим солнцем, просыпалась, возрождалась из небытия, вступала в новое, никогда ещё не бывшее ранее Сегодня.

«Где ты, моё Солнышко? – прозвучало в отяжелевшем, отвыкшем от простой мирской радости сознании монаха. – Взойдёшь ли ты ещё когда на моём небосклоне?».

– Красота! – прокатилось где-то вдалеке, по ту сторону сознания, в другой, параллельной вселенной. Мягкий бархатный баритон расплылся по пространству купе, завибрировал, зазвучал, отражаясь многократно от стен вагона, и проник-таки в сознание просыпающегося чёрного человека.

– Что? Вы мне?

– Я говорю, красота-то какая! – воодушевлённо сказал, почти пропел радушный пассажир. Он уже расправился со своим нехитрым завтраком и снова пребывал в самом открытом для окружающих, самом наилучшем и притягательном расположении духа. Глаза его горели, улыбка светилась, лицо излучало столько энергии и радушия, что душа монаха вдруг улыбнулась невольно, потянулась нечаянно и робко к этому неожиданному свету, озаряясь, наполняясь его свечением, осторожно вибрируя в унисон и вбирая в себя такую новую, давно забытую, некогда похороненную навеки радость. Привыкшая за последние годы оставаться закрытой самой в себе, она вдруг ощутила наполняемость чем-то … не вполне пока понятным, может быть опасным, но чрезвычайно приятным. Вместе с тем чувствовалось, как её словно покидает что-то, уступая место новому ощущению, что-то своё, до боли родное, априори присущее. Но покидает как бы не совсем, не навсегда, а только оберегая, предостерегая от чего-то. И от этого ощущения душе стало немножко больно. Но боль эта, оттеснённая в сторону нахлынувшей радостью, потопталась ещё на месте, поныла беззвучно и отошла вовсе.

В это время поезд вырвался вдруг из плотных объятий тёмного леса на необозримый простор, ничем не ограниченный, разве что линией горизонта да склоняющегося за неё, тонущего в ней синего неба. Где-то внизу, казалось, прямо под колёсами поезда внезапно раскинулась широкая, могучая река, уносящая свои неспешные воды далеко-далеко, к точке соприкосновения с небесами и питающая, должно быть, их чистой лазоревой синью. Воздух, лишённый тумана, но ещё не прогретый насквозь, был тих и прозрачен настолько, что казался вовсе неподвижным. Всё вокруг убедительно внушало человеку мысль, что жизнь, выбранная им, как средство коротания вечности – занятие вовсе не безнадёжное.

– Нет, ну красиво-то как! До чего ж замечательно, правда!? Ведь правда же?! – восторженно пропел в третий раз радушный пассажир, и настолько восхищённо, что не согласиться с ним было ни в коем случае нельзя, даже если бы за окном простирался серый лунный пейзаж. – Как всё-таки удивительно хороша наша русская природа! До осязательности хороша! Прямо хоть бери её голыми руками в охапку и на холст, и на холст!

– Вы, однако, художник! – проговорил с неподдельным чувством монах, и не понятно было, чем он более впечатлился: действительной ли красотой русского пейзажа, или же зажигательным, просто-таки заразительным воодушевлением своего попутчика.

– Да! В душе художник! – не без гордости заявил тот, и было очевидно, что замечание монаха ему явно польстило. – А по жизни совсем нет. Даже напротив… Ммм… это так важно, найти своё,… мм… именно своё место в жизни,… мм… своё дело, которому мог бы отдавать всего себя без остатка… мм… и делать это, заметьте, с удовольствием, а не по необходимости, – он перешёл на философский тон, тщательно подбирая слова, по нескольку секунд задумываясь над ними. При этом восторг его несколько спал. – Я своё место, как мне кажется, не нашёл… К сожалению… Так часто бывает… – попутчик совсем было сник, но только на одно крохотное мгновение. Видимо, подобные мгновения были ему не свойственны. – Только не подумайте, что я какая-нибудь никчемная побрякушка. Нет. Дело, которым я занимаюсь, очень важное и полезное, … и интересное, … и доход приносит… мм… немалый, … и оно мне нравится, … мм… держит меня определённо и положительно… Это МОЁ дело! Без сомнения моё! – он снова начал увлекаться и воодушевляться, даже подался несколько вперёд, ближе к собеседнику, будто собираясь развеять все его ни вдруг возникшие сомнения раз и навсегда. … Или свои? Но почему-то передумал и, склонив голову на бок, освещая своё круглое лицо открытой, обворожительной улыбкой не только губ, но и глаз, закончил мысль доверительно. – Но всё кажется, что шагая по жизни уверенными, твёрдыми шагами, я прошёл мимо чего-то,… о котором теперь сожалею.

Вдохновенный пассажир отвернулся к окну и, не снимая с лица улыбки, погрузился взглядом в расцвеченный восходящим солнцем пейзаж. В его глазах, как бы подтверждая только что сказанное, жило своей обособленной жизнью сожаление, не затеняющее, впрочем, радушия и очарования, но изрядно добавляющее к его личности доверительности и симпатии.

Монах не встревал в монолог попутчика. Несмотря на образовавшийся интервал в разговоре, он чувствовал, почти знал, что собеседник высказал ещё не всё и что в очень скором времени продолжит. Он не ошибся. Выдержав весьма непродолжительную паузу, тот, не отрываясь от окна, действительно заговорил.

– Но я имею прямое отношение к живописи. Я собиратель. У меня есть небольшая, совсем небольшая ещё коллекция художников одной не старой, не очень пока известной, но весьма примечательной и интересной школы. Я начал собирать её несколько лет назад, сначала, как и многие, просто для оформления интерьера дома, а потом втянулся, знаете ли, даже увлёкся. И это моя вторая жизнь, в ней я преображаюсь, взлетаю, … мм… отдыхаю от первой, дополняю, … мм… даже исполняю её. Вот так бы я сказал.

– А у меня всё не так, всё наоборот, – заговорил, наконец, чёрный человек, определяя каким-то подсознательным чутьём, что пришла его очередь. – И себя я знаю, и место своё, не сомневаюсь в нём ни разу,… а только иду куда-то … мимо, будто успею ещё вернуться. Вот уж пятый десяток разменял, а всё иду,… не дойду никак. И кидает меня из стороны в сторону, увлекает, зажигает,… всё звёзды, звёзды, звёзды… яркие, горячие, манящие, одна ярче другой… А всё не те, всё не мои… И ведь знаю, что не мои, не обманываюсь на их счёт, не искушаю судьбу. Свою-то звёздочку будто про запас держу, в шкатулочке заветной, что на дубе том, где русалка на ветвях сидит[10]. Дескать, вот напитаюсь всяко-разным, напробуюсь, насытюсь до тошноты, тогда и к ней Любимой,… заждалась уж, небось. Только дорога к тому дубу всё больше забываться стала, зарастать тернием, нехоженая. Так и живу – путник без дороги, инок без обители, патриот без отечества. «Всю жизнь ломать одну комедь и, умирая, умереть…»…

– Как-то уж больно мудрёно, – перебил его попутчик и, казалось, совсем не заметил этого, будто имел на то своё неоспоримое право. – Я уж было составил об вас свой вердикт: ваша внешность, молчаливость, некая отрешённость. А теперь и не знаю даже, прав я был или не прав, – вдохновенный пассажир пристально всматривался теперь в чёрного человека, а в глазах его вдруг появилась лукавая хитринка. – Нет, правда, разрешите моё недоумение, если это, конечно, не секрет. Кто вы?

– Да какой там секрет? – с готовностью откликнулся монах. – Писатель.

– Писатель?! – неподдельно удивился собеседник и даже несколько отстранился от столика, будто пытался разглядеть попутчика как бы со стороны, более полно и перспективно что ли. – Вот уж не подумал бы… Даже странно… Я, знаете ли, по роду своей деятельности много работаю и общаюсь с людьми, люди мой основной рабочий … мм … материал. Так что с годами я стал весьма приличным физиономистом. Это мой конёк. Мне часто удаётся по одной внешности распознать человека, уж поверьте мне. А вы… А вас… – он даже как будто бы обиделся, заподозрив своего визави в неискренности. – В вас я совсем не увидел писателя. Они такие… Вас я принял скорее за… – неожиданно говоривший осёкся, будто налету поймал готовое сорваться с языка неосторожное слово, – … за художника, – наконец нашёлся радушный пассажир и снова заулыбался. Было видно, что он остался доволен своей находчивостью.

– Вы угадали. Я и это пробовал. И поверьте на слово, не без успеха, – согласился чёрный человек и тоже улыбнулся в ответ. – Только ведь вы не то хотели сказать, правда? Вы хотели сказать – за монаха, не так ли? И тоже попали бы в точку. Вы прекрасный физиономист, уверяю вас, – сказал он утвердительно-убеждённо. Ему почему-то хотелось поддержать собеседника, подфартить ему что ли. Но совсем не из слащавой лести, а из симпатии, по искреннему к нему расположению. И это ему, по всей видимости, удалось. – Хотя… какой из меня монах? – продолжил он после короткой паузы и опустил глаза. Какая-то неприятная мысль омрачила его улыбку и вернула в прежнее состояние задумчивости. – Очередное испытание очередного поприща. Всё только проба, всё временно, всё тленно…

– Ну, зачем же так? Может, ещё наладится… – чистосердечно попытался успокоить монаха радушный пассажир.

– Нет. Не наладится. Да и не нужно… Уже не нужно. Как раз сегодня я покинул свой монастырь. Теперь уж навсегда. Возвращаюсь домой, в Москву, в мир.

Некоторое время оба молчали. Но неловкость паузы не удовлетворяла ни одного, ни другого. Нужно было как-то сменить тему, заговорить о чём-то нейтральном, отвлечённом, более жизненном.

– Ну, раз уж мы, так стремительно опережая естественный ход событий, обменялись верительными грамотами, – нашёлся первым радушный пассажир, – то пора, наверное, и представиться друг другу, чтобы познакомиться, так сказать, вполне. Дорога предстоит ещё длинная, и она мне, не скрою, уже не кажется скучной.

Он вновь сиял самой приветливой и обворожительной улыбкой, даже чуточку привстал для официальности и протянул собеседнику ладонь для рукопожатия.

– Пётр Андреевич. Берзин.

– Аскольд, – охотно и даже с радостью согласился тот, привстав в ответ.

– А по отчеству, простите? – несколько притормозил первый.

– Да бросьте вы, я не привык как-то к отчеству, возраст ещё не тот. Просто Аскольд.

– Прошу меня извинить, но я себя тоже стариком не считаю. А на отчестве всегда настаиваю исключительно ради уважения к отцу. Я моего очень люблю и почитаю, надеюсь, и вы своего тоже. Обращением же по имени-отчеству я приношу некую дань уважения к дающим нам жизни. Вы согласны со мной?

– Аскольд Алексеевич… Богатов.

– Вот это другое дело.

И они горячо и плотно пожали друг другу руки.

Глава 2

– А не принять ли нам по рюмочке коньячку? За знакомство, – Пётр Андреевич сам обрадовался удачной идее, с шумом хлопнул ладонями и потёр их друг о друга.

Аскольд задумался на секунду.

– Простите,… я человек сугубо светский и слабо разбираюсь в монашеских правилах, – заметил его замешательство Берзин и поспешил ретироваться. – Если что, если монастырские обеты запрещают, то… я тоже не буду… искушать вас. У нас ведь пост сейчас вроде? … я слышал.

– Нет-нет, что вы, – встрепенулся Богатов, – я невольно смутил вас, простите, – он снова заулыбался и, подавшись чуть вперёд, определил руки на краю столика. Будто демонстрируя этим, что готов к трапезе. – Монашеских обетов я не давал, не успел. Я послушник,… и то бывший. К тому же пост закончился как раз сегодня. Нынче праздник. Так что… если вы не передумали, то… я с удовольствием.

Пётр Андреевич с готовностью достал свой чудесный дедморозовский пакет и извлёк из него красивую коробку дорогого французского коньяку, а также два маленьких пластиковых стаканчика, нарезанный тоненькими кружочками лимон в пластмассовом дорожном контейнере и увесистую гроздь мясистого чёрного винограда.

– Все фрукты мытые, – уведомил он, с изяществом сервируя столик, – так что не стесняйтесь.

Затем он аккуратно, чтобы не повредить коробку, открыл её, достал бережно на свет Божий тёмную бутылку причудливой формы и потряс ею в воздухе, любуясь на свет игрой шустрых пузырьков.

– Хороший коньяк. Дорогой! – как бы нечаянно заметил Берзин вслух.

– Пётр Андреевич, так может не надо, может не стоит открывать? – смутился в свою очередь Аскольд. – Вещь-то действительно ценная. Небось, для случая брали?

– Стоит, друг мой. Стоит! – уверенно ответил собеседник и самым решительным движением откупорил бутылку. – Хорошая вещь тогда только хороша, когда используется по назначению. Коньяк красив и ароматен в бокале, а вкусен на устах. В бутылке же он вовсе никакой,… что тот чай. Хотя, чаёк тоже в своём роде замечательно,… но это мы в другой раз… попозже. А сейчас…!

Пётр Андреевич ловко и артистично разлил янтарную влагу, наполнив на треть пластиковые стаканчики. По купе поплыл ровными тягучими волнами непередаваемый аромат хорошего коньяка, создавая атмосферу праздника и сближая собутыльников из случайных, посторонних друг другу попутчиков в тесную, радушную компанию сотрапезников.

– За знакомство!

Выпили по единой. Закушали сочным, изрядно сдобренным сахаром кисло-сладким лимоном. И отвалились от столика на мягкие спинки диванов, вкушая неспешное действие крепкого алкоголя. Яркое, рвущееся всеми лучами в купе скорого поезда солнце, звучащая из-за окна симфонией красок, линий и безграничностью объема прелесть природы, само бытие, диктующее упрямо неизбежность своего продолжения, – всё вибрировало в унисон желанию и даже потребности отдаться неторопливому течению жизни без сопротивления. Случается, что ощущение гармонии момента настолько овладевает всем существом человека, что, напрочь отключая разум, до предела обостряет все чувства, окуная его с головой в беспредельность, в вечность. Тогда кажется, что вот это самое мгновение и есть причина и одновременно цель жизни, которая никогда и ни за что теперь не закончится, которая и есть судьба. Так бывает в моменты влюблённости, озарения и за секунду до смерти.

– Хорошо! – объявил Пётр Андреевич.

– Хорошо… – умиротворённо согласился с ним Аскольд.

– Вы упомянули про праздник, – проговорил Берзин, как бы воскрешая что-то в сознании. – Простите Бога ради, я не слишком сведущ в церковных датах, моя жизнь определяет иные приоритеты. А что за праздник?

– День Первоверховных Апостолов Петра и Павла, – просто, без тени осуждения подсказал Богатов. – Кстати, это день вашего Ангела, вы сегодня именинник. Поздравляю. Прошу прощения, что не имею никакого подарка для вас. Так неожиданно всё… Хотя… Постойте…

Аскольд пододвинул к себе простенький чемоданчик, лежащий до сих пор на другом конце дивана, открыл, покопался несколько секунд в его содержимом и достал небольшой предмет прямоугольной формы, аккуратно завёрнутый в лоскут белой материи.

– Вот. Это как раз кстати, – проговорил он, воодушевляясь и разворачивая подарок. – Возьмите, это вам! С праздником вас и с именинами, Пётр Андреевич! От души рад, что пригодилось!

Аскольд протянул на ладони небольшой, размером с записную книжку предмет. Пётр Андреевич принял его в левую руку, свободной правой достал и надел на нос очки и стал внимательно, с неподдельным интересом разглядывать.

Это была икона. Маленький список с древнего оригинала. На иконе изображены двое мужчин в полный рост, головы их на четверть обращены друг к другу и на три четверти во фронт. В руках одного из них книга, у другого древко креста, свиток и три ключа. Над ними помещена полуфигура Иисуса Христа, благословляющего, дающего великую неземную власть.

– Это Апостолы Пётр и Павел, – пояснил Богатов. – Я списал её с Корсунской иконы середины одиннадцатого века, самого раннего из известных произведений русской станковой живописи. Не с оригинала разумеется, с репродукции. Сама икона хранится в Новгородском музее-заповеднике и происходит из Софийского собора. По преданию, её привёз из Корсуни сам великий князь Владимир Мономах, потому она и получила название «Корсунская».

– Так это вы сами писали? – искренне удивился Берзин, не отрываясь от иконки. – Здорово! Великолепно! Такой вещи у меня никогда не было. Вот спасибо! Огромное вам спасибо, Аскольд! Поистине царский подарок!

Пётр Андреевич, не на шутку изумлённый внезапно свалившимися на него и праздником, и подарком, рассыпался словами неподдельной благодарности. Очевидно, несмотря на своё увлечение коллекционированием картин, живую, рукописную икону, пусть современную, но хранящую в себе дух и силу древнего оригинала, он держал в руках действительно впервые. Да ещё подаренную ему столь неожиданно самим автором – мастером-иконописцем. Он даже достал откуда-то карманную лупу и внимательно рассматривал через неё каждый штрих, каждую чёрточку произведения, беспрерывно повторяя вслух: «Вот это да! Вот здорово! Ах, какая прелесть!». От доски ещё доносился запах свежей краски и левкаса, так что Пётр Андреевич не удержался, поднёс иконку к носу и вдохнул воздух полной грудью,… как делают обычно дети с новыми, только что подаренными им вещами.

– Свежая?! – не то спросил, не то утвердительно произнёс Берзин.

– Да. Специально к сегодняшнему празднику делал. Торопился успеть, – Аскольд не скрывал радости и удовлетворения, наблюдая со стороны за всеми движениями и лицом своего нового знакомого. Ему было приятно и по-детски восторженно от мысли, как всё иногда удачно сплетается в этом мире, – и как видите, успел…

– Ещё раз сердечно благодарю вас за подарок, – уже без пафоса, но с неподдельным радушием и искренностью произнёс коллекционер и вновь склонился над образом. – Скажите, а который из них Пётр?

– Тот, который с ключами, крестом и свитком, – Богатов через столик склонился над образом, показывая и разъясняя каноническое значение иконописной атрибутики. – Свиток олицетворяет Христово учение или Евангелие, разносимое святыми посланниками во все языци. Иногда то же значение имеет книга. Видите, Павел держит в руках именно её. Так в христианской иконографии традиционно изображаются все апостолы. Древко креста символизирует крещение и спасение от вечной смерти, а одновременно посох странника – ведь именно апостолы, бродя по миру и крестя людей во имя Отца, Сына и Святаго Духа, создавали первые христианские общины. Ключи же – характерная принадлежность конкретно Петра – означают совокупность церковных Таинств, являющихся символическими ключами от Царствия Небесного. «Ты – Петр, и на сем камне Я создам Церковь Мою, и врата ада не одолеют ее; и дам тебе ключи Царства Небесного: и что свяжешь на земле, то будет связано на небесах; и что разрешишь на земле, то будет разрешено на небесах»[11].

– Так вот ты какой, святой апостол Пётр? – еле слышно прорвался сквозь пелену созерцательного размышления голос Петра Андреевича. А вслух он добавил, отрывая взгляд от доски. – Буду хранить эту икону не только как ваш подарок, но пуще как образ моего небесного покровителя. От всей души благодарю вас, Аскольд Алексеевич!

Берзин неумело перекрестился, поцеловал иконку и определил её на вагонную полочку у изголовья.

– Так вот он и случай! Ну, раз так, тогда нужно за праздник по маленькой! – радостно потирая руки, проговорил он и снова наполнил на треть пластмассовые стаканчики. – С праздником!

– С днём вашего Ангела вас, Пётр Андреевич! – присоединился к тосту Аскольд. – И дай вам Бог здоровья, удачи и большой-большой любви!

– Спасибо!

Тем временем поезд подъезжал к узловой станции. За окном уже появились одинокие пристанционные постройки, отдельные сцепки вагонов и даже целые грузовые составы, качающие в ненасытный центр природные богатства крайнего севера и ожидающие на запасных путях зелёного сигнала светофора. На заброшенных, поросших травой и кустарником тупиковых ветках всё чаще стали встречаться кинутые полуразрушенные локомотивы и вагоны, нашедшие тут своё последние пристанище после нелёгкого и, как оказалось, неблагодарного труда на благо старухи-родины. Лес отпрянул куда-то ближе к линии горизонта, естественной прелести природный пейзаж уступил место убогому рукотворному, которому даже яркое летнее солнце не в силах придать хоть сколько-нибудь красоты и привлекательности. Вагон, сбросив скорость до минимума, вяло и неохотно выкатился к перрону, вздрогнул всеми своими железными нервами и, вздохнув тяжко, остановился как вкопанный.

– Предлагаю выйти на воздух, – сказал Пётр Андреевич. – А то в этом купе чувствуешь себя как аквариумная рыбка в тесной литровой банке. Вы не знаете, сколько тут стоим?

– Полчаса как минимум, – ответил Аскольд. – Узел, тут «лошадь» меняют, так что подышать и размять суставы вполне успеем.

Пассажиры один за другим высыпали на полупустой перрон, впрочем, не расходясь далеко, а ожидая какой-нибудь каверзы, кучковались небольшими группками вблизи дверей своих вагонов.

– Странное ощущение, – проговорил Берзин, тревожно озираясь по сторонам и не находя за что бы зацепиться взглядом. – Будто на забытом Богом острове, покинутом даже туземцами. Мне узловые станции как-то иначе представлялись.

– Так городок-то маленький, что-то около десяти тысяч жителей, даром что узел, – ответил Богатов. – Сама станция основана в тридцать седьмом на месте лагеря, так что город стоит, можно сказать, на костях. Зэки строили эту дорогу, некоторые после срока оставались тут на поселении, работали на станции. Кому было куда ехать – уехали, а для кого мир замкнулся в этих болотах – осели, пустили корни. Человек везде выживает. Мой дед отбывал срок в этих местах, тут и жил потом на поселении, сюда привёз жену с тремя детьми мал мала меньше. Родители мои…

– О, смотрите, коммерция и тут процветает! Значит, жизнь есть даже там, где её быть не должно, – непринуждённо перебил Берзин Аскольда. – Пойдёмте, полюбуемся дарами местной природы. Может быть, купим что-нибудь экзотическое, – и он пошёл, не дожидаясь своего попутчика. Богатов отправился следом.

Слева от здания вокзала, прямо на перроне выстроился небольшой торговый ряд. Разумеется, стихийный, из местных бабушек, которым всегда есть что предложить проезжему люду, даже там, где и предлагать-то особо нечего. Когда свободная торговля единственное средство для выживания (на пенсию ведь не проживёшь), предложение всегда найдётся. А спрос, … какой особый спрос может быть у пассажиров проходящих поездов дальнего следования? Что покушать, коротая скучные дорожные часы, чем полакомиться из скупых даров экзотической северной природы, да так кой-что из сувениров местного фольклорного колорита. Тем и торгуют бабушки-старушки – и проезжим странникам хорошо, и себе ощутимая прибавка к пенсии. Круглая варёная картошечка, изрядно сдобренная сливочным маслицем и щедро окроплённая пахучей зеленью укропа, ещё горячая, сохранившая жар печи под тремя слоями вчерашней газеты и лоскутным стёганым одеялом. Маринованные грибочки – опята, грузди, лисички – так и просятся на острие вилки и быстрёхонько в рот, перебить сивушный запах злого, мутного самогона. И этот, разлитый в литровые штофы, тут же рядышком, под полой хоронится от цепкого взгляда докучливого милиционера. Да ладно б если реквизировал по совести, по акту, а то ведь отымет да сам и выдует, сволочь, а бабушку без сахарку оставит. Тут и различные соленья да выпечка домашняя прямо из печки – колобки да шаньги, пирожки да рыбники, кулебяки с кренделёчками – всё румяное, сдобное, а пахнет так, что пройти мимо ну нет никаких способностей. Особое же место в ряду по праву занимают ягоды из местных северных лесов – черника с голубикой, клюква да морошка, брусника и вороника – всё свежее, спелое, по пакетикам да кулёчкам расфасованное для удобства пассажиру. А хошь, так тебе и перетёртое с сахаром, или в виде варенья, закатанное в пузатые стеклянные банки. На все вкусы товар, что твой восточный базар. Только маленький очень.

У Петра Андреевича аж глаза разбежались, а в носу от запахов так защекотало-заёрзало, что чихай не чихай, а кошель доставай да бери-покупай. Аскольд же, пока Берзин выбирал да торговался со старушками, отошёл в сторону, в самое начало, в голову торгового ряда, где стояла коммерческая палатка, наполненная товаром вовсе не экзотическим, но повседневно-будничным, необходимым не только для проезжего люда. Его не было всего несколько минут, а когда он подошёл снова, Пётр Андреевич уже рассчитался с рыночными бабушками и с наслаждением отправлял в рот прямо из пакетика горсточки свежих лесных ягод. Аскольд тоже не остался без приобретения – он держал в левой руке небольшую прямоугольную коробочку размером чуть поменьше давешней иконки, что подарил своему попутчику. Правой свободной рукой открыл её, достал и определил в рот сигарету, затем чиркнул зажигалкой и закурил.

– Вы курите? – удивился Берзин. – А разве в монастыре можно?

– В монастыре, конечно же, нельзя. Да там и коньяк нельзя, – ответил Богатов, с наслаждением делая глубокую затяжку. – Там я, естественно, не курил, а вот как вышел, вдохнул мирского воздуха, так тут тебе и коньяк, и сигареты… Опьянел немного.

– Ты ещё скажи, что это я тебя совратил с пути истинного, – обиделся Пётр Андреевич, незаметно переходя на «ты».

– Нет, что вы, никто тут не виноват. Я сам и виноват, чай не ребёнок, понимаю, что делаю, – поспешил успокоить его Аскольд и, сделав новую затяжку, выпустил из лёгких струю табачного дыма.

– Фу, какая гадость! Дыши в сторону, – Пётр Андреевич отступил на шаг, Аскольд отвернулся. – Я вот никогда в жизни не курил. Один только раз, ещё в молодости попробовал, мне жутко не понравилось. С тех пор ни разу.

– А я с десяти лет курю, – с сожалением сказал Богатов, и было видно, что сожаление это искреннее. – Бросал сотни раз, в монастыре бросил, казалось, окончательно, четыре года в рот не брал.

– Так может не стоит и начинать снова? Зачем закурил-то?

– А … – махнул рукой Аскольд. – Падший я человек, не могу противиться страстям своим. И хотел бы, верите,… да не могу. Власть они надо мной имеют необоримую, и я поддаюсь той власти, как крыса волшебной дудочке Нильса. Видимо, нет мне спасения. И не будет прощения.

Берзин что-то отвечал, что-то ещё говорил ему на это, но Богатов не слушал. Не из пренебрежения, впрочем, его вниманием всецело завладел огромный лохматый пёс, что ковылял неспешно по перрону от одной группы пассажиров к другой. В псине этой угадывалась и порода, и стать, но только сильно запущенная, изъеденная подавляющими, определяющими всё его бытие условиями бродяжной жизни. Видимо, брошенный когда-то хозяином, он остался один на один с жестоким миром и теперь ищет в нём спасения от голода, холода, болезней, неустроенности своего бессмысленного существования. Шерсть его свалялась и спуталась в колтуны от грязи, правая передняя лапа волочилась, должно быть, пораненная или отмороженная затяжной северной зимой, морда, опущенная почти к самой земле, не смела подняться высоко и гордо, как когда-то в щенячьей юности, когда он был нужен и любим. Только глаза, взирая исподлобья снизу вверх, ещё искали у мира хоть какого-то участия, на что-то ещё надеялись. Хотя и чисто по-собачьи, наивно и безысходно, вовсе не так, как это бывает у людей. Ведь собака не человек – один в лесу ещё не волк.

Подойдя к очередной группе пассажиров, пёс останавливался, вилял мохнатым хвостом, какой-то застарелой собачьей памятью помня, что такое движение когда-то определялось человеком как радость и даже любовь. Он взирал на людей большими преданными глазами, и во взгляде этом читалось: «Смотрите, я такой, как вам нравится, каким вы хотите меня видеть. Полюбите меня и… дайте поесть». Но люди не обращали внимания на пса, они всегда были заняты своими важными разговорами, решали свои неразрешимые проблемы и брезгливо не замечали животину, нечаянно отворачиваясь. Тогда пёс опускал глаза на секунду, снова поднимал их на людей, как бы говоря про себя: «Бедные люди… у них тоже ничего нет», и плёлся дальше, к другой человеческой компании.

Вдруг на перроне появилась девочка лет пяти-шести, не из пассажиров, из местных, живущих в городке при станции. Она летела к собаке со всех ножек, крича на бегу звонким детским голосом.

– Шалик! Шалик! Ну где тебя челти носят?! Совсем ты у меня от лук отбился!

Подбежав, она упала перед псом на колени, развернула перед его мордой свёрток бурой промасленной бумаги и выложила прямо на земле поистине царский завтрак – куски чёрного хлеба, куриные косточки и даже две большие плоские котлеты. Пёс жадно набросился на еду, которая уже через мгновение исчезла в его бездонной утробе.

Девчушка, не вставая с колен, гладила пса по свалявшейся грязной шерсти, обнимала его ручонками, целовала в морду, как самое дорогое в жизни существо, и всё причитала, причитала.

– Шалик… Шалик ты мой бедненький… Солнушко моё,… кушать хочешь, совсем плоголодался… куда же ты убежал? … я ещё вчела плиготовила тебе еду… звала тебя, звала: «Шалик! Шалик!», – а ты молчишь и молчишь,… я всю ночь плакала, что ты у меня такой голодный… глупенький мой… любименький мой Шалик…

Пёс неистово бил воздух хвостом, скулил восторженно, переполняемый собачьей любовью, не раз порывался вскочить на задние лапы, но опасаясь задавить своей массой девочку, только сучил передними об асфальт платформы и всё лизал, лизал свою покровительницу горячим влажным языком.

Люди на перроне с брезгливым неудовольствием наблюдали за этой сценой и отходили прочь, подальше от девочки с собакой и поближе к дверям вагона.

– В каком же свинстве живут ещё у нас в России, – услышал Аскольд голос Петра Андреевича. – И чем дальше от Москвы, тем всё больше свинство является привычной нормой. Какая чудовищная пропасть между столицей и остальной Россией.

Тут объявили отправление поезда, и пассажиры поспешили занять свои места в вагонах, скоро позабыв о несчастной бродячей собаке, о не ведающей светской этики девочке и об их горячей взаимной любви.

Только Аскольд никак не мог оторвать внимания от счастливой пары на перроне невзрачной узловой станции. Уже в вагоне, двигаясь медленно по коридору, он всё смотрел на них сквозь грязные окна, а подойдя к своему купе, не стал входить внутрь. Так и остался стоять возле окна, наблюдая два живых существа, для которых мир вокруг в эту минуту был не более чем условностью, некой внешней обстановкой их огромного внутреннего мира, в котором эти двое каким-то причудливым образом сплелись в одно и заняли собой его полностью. Что их сблизило? Что сроднило до такой чрезвычайной степени два этих совершенно различных, не похожих друг на друга существа? И что разделяет так сугубо, до непримиримости, до враждебности, часто до кровянки такие, казалось, схожие, подобные, единообразные твари Божьи, населяющие собой наш глухой и безучастный человеческий мир? Ответ на этот вопрос искал Богатов, искал вовне, меняя обстановку, тасуя поприща, примеряя на себя то те, то другие обстоятельства жизни. И не находил. В эту минуту подсказка казалась близкой, очевидной, протяни руку и коснёшься кончиками чувствительных пальцев её тёплой бархатистой поверхности. Она притаилась где-то рядом и только ждала терпеливо своего искателя, зная наверняка, что найдёт, отыщет и тогда уж непременно исполнит себя ею.

Поезд уже тронулся, поплыл в прошлое вокзал, полупустой перрон с девочкой и псом, перелистнулась очередная страница, оставляя после себя горечь сожаления о прочитанном и сладость вдохновения от предчувствия предстоящего впереди. Пётр Андреевич, задержавшийся с проводницей за сделкой о чае, подошёл неслышно, постоял пару секунд за спиной Аскольда и, не желая отвлекать его от размышлений, открыл решительно дверь купе.

– Здра-авствуйте! – услышал Богатов за спиной. – Ба! Да у нас тут гости, а мы и не знаем!

Аскольд обернулся, будто на зов трубы. В купе, на самом краешке дивана сидела, плотно сжав колени, молодая темноволосая девушка и большими чёрными глазами испуганно, как маленькая девочка, застигнутая за шкодой, смотрела на вошедшего.

Глава 3

– И каким же это ветром вас к нам занесло? Вы сейчас только вошли? На этой станции? А мы с Аскольдом Алексеевичем уж давно едем, успели даже подружиться. Смотрите, Аскольд Алексеевич, какую попутчицу нам Бог послал! Право, только ради такого чуда стоило останавливаться в этом Богом забытом месте.

Девушка вела себя как-то неестественно, напряжённо как-то, не похоже на пассажира, только что занявшего своё законное место согласно проездному билету. Она то поднимала глаза кверху, то опускала их долу, то улыбалась нервно и натянуто, будто собираясь, но никак не решаясь попросить о чём-то, то вдруг замыкаясь в себе, отгораживаясь от всего мира прочным светонепроницаемым занавесом. Её красивые тонкие руки на плотно сжатых коленях то и дело конвульсивно теребили изрядно уже помятый, испачканный чёрной тушью носовой платок. Так ведёт себя забывшая билет студентка перед строгим профессором, или восточная невеста, впервые увидевшая жениха на роковом ложе первой брачной ночи.

– Извините… – наконец произнесла она и попыталась встать.

– Сидите, сидите! – тут же среагировал на её внезапный порыв Пётр Андреевич. Он по-отечески покровительственно положил ладони рук на её хрупкие плечи, усаживая девушку на место. – Никакого неудобства, вы мне абсолютно не мешаете, напротив, приятно посидеть на одном диване с этакой красавицей. Мы даже готовы, если хотите, уступить вам наши нижние полки, … а сами переберёмся к вам наверх? – Берзин сделал это предложение неожиданно и вполне серьёзно, причём от лица обоих попутчиков, как будто вопрос этот давно уж был решён между ними. – Выбирайте любую, хоть ту, хоть эту. Мой диван по ходу поезда – первой будете встречать все красоты окружающего мира. Хотя, должен вас предупредить, здесь дует немного … ммм … пожалуй, на диване Аскольда Алексеевича вам будет и уютнее, и покойнее, – легко и непринуждённо разрешил он все нюансы, оставалось дело за малым, за незначительным росчерком визы «Не возражаю». – Вы ведь не против, Аскольд Алексеевич?

Богатов всё время этого разговора оставался стоять в коридоре вагона, не двигаясь и, казалось, никак не реагируя на слова Берзина. Он был в эту минуту похож на изваяние, на каменного истукана, безучастного ко всему происходящему, полностью погружённого в свои сокровенные мысли. И мысли его были явно посвящены незнакомке – этой хрупкой потерянной девушке, волею судьбы помещённой в ситуацию, оказавшуюся для неё столь стеснительной, что выход из неё она усиленно искала и никак не могла найти. В глазах Аскольда явно угадывалось напряжение и даже натуга, с которой он отчаянно перетряхивал все антресоли, все самые отдалённые уголки своей захламлённой памяти, пытаясь отыскать в ней что-то, сейчас очень и очень важное для него.

– А где же ваши вещи? – вдруг спросил Пётр Андреевич, внимательно осматривая всё купе. – Что ж вы,… так… налегке? С одним носовым платочком? Непростительное легкомыслие в наше время, – попытался пошутить он, но вышло как-то не очень смешно. Зато вполне основательно, потому что слова эти окончательно смутили девушку.

– Извините. Я всё же пойду, – ещё раз повторила незнакомка, встала и направилась, было, к выходу.

– Постойте! Куда же вы?! – Богатов, не отрывая от неё глаз, решительно сделал шаг в купе и перегородил собою выход. – Вам же… совершенно некуда идти.

Она подняла взгляд на Аскольда. Глаза их встретились, и в этом немом диалоге буквально за одно мгновение промелькнула целая жизнь со всеми её радостями и печалями, невзгодами и надеждами, потерями и приобретениями. От него к ней, от неё к нему.

Этот диалог действительно продолжался не больше крохотного мгновения. Она не смогла вынести его взгляда, пронизывающего насквозь и, казалось, ощупывающего её всю изнутри, обнажающего её самые потаённые чёрточки и … любующегося ими с неожиданным восторгом. Ей не было неприятно или конфузно, напротив, она почувствовала проникновение в себя чего-то такого, всегда желанного, о чём мечталось с тех пор, как впервые осознала себя женщиной, чего так искалось и так не доставало ей все эти годы. Но в то же время именно это осекло, буквально пресекло внутренний позыв к открытости, а точнее всегдашняя привычка отторгать обманчивую привлекательность внешне яркой оболочки, за которой неизменно таится … нет, не обязательно боль, но уж непременно обыденность жизненной прозы. А уж обыденности-то ей хватало вдосталь.

Девушка смущённо опустила глаза, подняла их снова и вновь опустила, обжегшись. Она чувствовала, как тает под горячим напором его взгляда, и от этого ей было страшно стыдно, неловко, обидно за такую свою слабость, но вместе с тем легко и естественно, как птице во время полёта. И как же тут выбрать между привычным и естественным? Как же обозначить себя твёрдо и однозначно, когда так хочется мягкости и многозначительности? Как?! Как!? Невольно её взгляд уткнулся в настежь распахнутую дверь купе, отчего она вся вдруг съёжилась, напряглась, в глазах, ещё только что обещавших ожить и засветиться, вновь утвердился страх.

Не оборачиваясь, даже не отводя взгляда от неё, Аскольд решительно захлопнул за спиной дверь купе. Незнакомка, не в силах больше бороться с нахлынувшими на неё противоречивыми чувствами, вновь опустилась на край дивана и, закрыв лицо руками, заплакала.

– Что такое?! Что случилось?! Вот так оказия, – Пётр Андреевич, несколько растерявшись от такого поворота событий, не знал, что предпринять, как разрулить сложившуюся ситуацию. Он кидал испуганные вопрошающие взгляды то на девушку, то на Аскольда, то, не найдя в них разрешения вопроса, на столик, будто ожидая обнаружить на нём средство, всё объясняющее. – Может, воды? Попейте водички, сударыня… – но, не обнаружив даже воды, тут же нашёлся, – сейчас чай принесут.

В это время проводница действительно принесла два стакана чая в облупившемся золоте дюралевых подстаканников и, готовая ко всему, что может произойти в частной жизни её пассажиров в дороге, поспешно и безучастно ретировалась. Она ведь на работе, а работа ни в коем случае не должна быть подвержена влиянию личных, не имеющих никакого отношения к производственному плану переживаний.

– Успокойтесь. Не надо так…. Всё будет хорошо, – Аскольда почему-то нисколько не удивляли слёзы незнакомки, более того, ему казалось, что всё должно быть именно так, непременно так. Хотя, что должно быть? и почему непременно так? он не мог себе объяснить. Всё шло, как идёт, и этого объяснения на тот момент ему было достаточно.

Он только еле коснулся плеча девушки, но та вдруг перестала плакать, отняла ладони от лица и подняла на него большие чёрные глаза. Богатов инстинктивно одёрнул руку.

– Выпейте чаю, – предложил он после короткой паузы, беря со стола подстаканник и протягивая его незнакомке. – И поверьте, теперь всё будет хорошо.

– Спасибо, – поблагодарила девушка и жадно отпила большой глоток, будто именно в нём и заключалось то самое, так щедро, так искренне обещанное ей «хорошо».

Аскольд со стороны внимательно и пристально рассматривал её. Она уже не казалась столь молодой и столь юной, как увиделось вначале. Морщинки вокруг глаз, а также редкие седые волоски в богатой вороной шевелюре говорили о прожитых годах – что-то около сорока. Но хрупкость и гибкость стана, тонкие, правильного сочетания черты лица, а особенно большие, одухотворённые, полные детской наивности и доверчивости глаза перекрывали все «достижения» возраста и делали её красоту поистине неувядаемой, царской.

Есть женщины, которые не стареют. Которые, как хорошее вино, с годами становятся всё более пьянящими, всё более волнующими сердце и будоражащими кровь, от которых никогда не ожидаешь похмелья, а только неспешное течение послушной мысли при чрезвычайной ясности и прозрачности ума. Эта была из таковых. Богатов невольно залюбовался ею, как полотном великого мастера, в котором и красота, и трогательная нежность и неразрешимая загадка призрачной улыбки, отгадать которую не под силу этому миру, как ни старайся. И действительно, когда незнакомка поднимала вдруг глаза и встречалась взглядом с Аскольдом, она улыбалась именно такой волшебной улыбкой – благодарной, ничего не обещающей взамен, но столь чистой и бесхитростной, что всё обещалось само собой.

– Спасибо вам, – сказала она, допив чай почти до конца и возвращая стакан, – вы правда мне здорово помогли.

Богатов потянулся за стаканом и невольно поймал её руку. А может, это было не так уж и невольно, возможно само провидение приблизило их друг к другу и подарило точку касания, столь наивную и безвинную, что подозревать в чём-то кого-нибудь из них стало бы верхом глупости. Но на то она и глупость, чтобы суметь оказаться в самый ненужный момент в самом ненужном месте.

Дверь в купе с шумом распахнулась настежь, и на пороге появился совершенно незнакомый мужчина, явно не по возрасту седой и с гневным, горящим взором. Седина в сочетании со строгими, правильными чертами придавала его лицу чрезвычайный шарм и красоту, а гневный, острый как разящий меч взгляд делал эту красоту поистине демонической. Незнакомка импульсивно отдёрнула руку, стакан упал, разливая по полу остатки недопитого чая. В воздухе повисла тревожная тишина, даже Пётр Андреевич, всегда знающий, что и как сказать, на этот раз молчал. Незваный гость медленно и строго оглядел всех присутствующих и остановил взгляд на девушке. При этом глаза его выражали неописуемый гнев и даже ярость, граничащую с безумием.

– Пойдём, Белла. Хватит, нагулялась уже, – сказал мужчина на удивление спокойно и даже холодно, но было очевидно, что удалось ему это с трудом.

Он взял женщину за руку, властно, хотя и не грубо поднял её с дивана и вывел из купе, как выводят породистую кобылицу из загона.

Через мгновение он вернулся.

– Извините, – произнёс так же холодно на прощание и захлопнул дверь.

Поезд нёсся как угорелый сквозь непроходимый чёрный лес, неистово стуча колёсами и завывая могучей тревожной сиреной на редких крохотных полустанках. Солнце уже довольно высоко поднялось по небесной лестнице наверх и должно было особенно рьяно печь, испепеляя всё вокруг. Однако небольшая, одинокая, но чрезвычайно плотная тучка выплыла откуда-то и загородила собой его сияющий диск, отчего лес справа и слева от вагона стал ещё чернее, ещё непрогляднее. И ладно бы дождик, в такую сушь земля особенно нуждается во влаге, но у тучки на этот счёт были, видимо, свои мнения и планы. Она просто вынырнула из небытия и взгромоздилась тут посреди небосвода для всеобщего осмотрения, заслонив собой солнце. Ни дождя, ни света, кругом только чёрный, казавшийся мёртвым лес.

Проводница уже подняла и унесла опрокинутый стакан, вытерла с пола пролитый чай и оставила двух попутчиков вновь наедине друг с другом да с их разговорами и мыслями. Только разговор, прерванный столь внезапно и неприятно, никак не возобновлялся, не клеился, будто в купе было вовсе не двое, а как бы один и ещё один,… каждый сам по себе, без обоюдоувлекательной беседы, всяк со своими индивидуальными думами. Но если такое положение вполне способно удовлетворить монаха, порой даже писателя, то человека светского, открытого, привыкшего находиться в центре внимания, оно никоим образом не удовлетворяло.

– А вы, я вижу, в монастыре своём не только по коньяку да сигаретам соскучились, – нашёлся вдруг Пётр Андреевич как прервать паузу. Слова эти прозвучали вовсе не как устыжение, но напротив, как приглашение к развитию привлекательной, пикантной темы. О чём же ещё говорить под мелодичное постукивание вагонных колёс двум интеллигентным господам,… как не о дамах?

– Эх, давайте ваш коньяк! Гулять, так гулять! – ожил Аскольд.

Берзину, по всей видимости, не очень понравилась идея погулять с его коньяком, но увидав, как вновь засветились, заиграли, глаза попутчика, перечить не стал. Наверное, перспектива провести остаток пути в одном купе с преисполненной своих тяжких думок мумией ему глянулась ещё меньше. Он снова достал убранную уже бутылку и разлил по стаканчикам свежие порции.

– Ну, за баб-с! – лихо, по-гусарски поднял свою Пётр Андреевич.

– Нет. За баб стоя пьют, – слегка улыбнувшись, принял шутку Аскольд и добавил тихо, – а мы так, без излишней шумихи. За женщин!

Выпили. Закусили лимончиком.

– Понравилась? – спросил Берзин, тщательно облизывая сладкие от засахаренного лимона пальцы.

– Очень… – не задумываясь, ответил Богатов.

Он был как бы не в себе, будто преисполненный энергией для немедленного решительного действия, не терпящего отлагательства. Но сила эта бурлила, играла, копилась у него внутри, в то время как внешняя оболочка, будто облитая толстым слоем застывшего воска, оставалась незыблемой, сдержанно спокойной.

– Значит, вот этакая красота тебя привлекает?

– Да… – Аскольд отвёл глаза в сторону, сосредоточив взгляд на некой невидимой точке, как бы всматриваясь внутрь себя, в самую глубь,… но уже через секунду вернулся к Берзину, – … такая.

– Художественная красота? – уточнил Пётр Андреевич и, не дожидаясь ответа, продолжил. – Да. Хороша штучка. Очень хороша. Но … если так можно выразиться … не совсем в моём вкусе. Я люблю этаких, знаете,… с горчинкой,… с лёгким таким изъянчиком,… чтобы было, за что уцепиться глазу. А с этими прынцессами одна морока – то капризы, то слёзы ни с того, ни с сего, то … ищи её вон по всему поезду. Ай… – махнул он рукой, – сплошные семейные неурядицы и нервотрёпка.

– Она не такая, – тихо, но твёрдо сказал Богатов, будто речь шла о его давней хорошей знакомой. Было заметно, что разговор этот ему неприятен.

– Эх, друг мой, да откуда ты знаешь, какая она? Такая, не такая…

– Знаю, – отрезал Аскольд и так посмотрел прямо в глаза Петру Андреевичу, что тот осёкся, определив про себя недвусмысленно: «Знает».

Разговор снова прервался, едва начавшись. В воздухе всё ещё витало напряжение, оставленное седым незваным гостем. Он сумел, появившись всего на несколько секунд, внести полный разлад в так удачно зарождающуюся идиллию кратковременной, ни к чему не обязывающей дорожной дружбы. И ведь чем более она ни к чему не обязывающая, тем более как бы дружба. Но это в идеале, а в жизни за всё нужно платить, точнее сказать, подпитывать. Поэтому Пётр Андреевич, уже без стороннего предложения сам взял в руку бутылку и снова наполнил на треть стаканчики живой, веселящей сердце влагой.

Выпили молча. Нужно было что-то предпринять, найти какой-то переходный момент, «момент истины», протянуть некую связующую нить для склеивания расстроившейся внезапно компании. Хорошо, когда кто-то из собеседников имеет способность находить такую нить, это своего рода талант, воистину находка для любого общества, даже самого необязательного, краткосрочного.

– Эх… – шумно вздохнул Берзин и начал свой монолог. – Был у меня один приятель,… хороший приятель, близкий, почти что друг. Он и сейчас ещё есть да вполне себе здравствует, дай Бог прожить ему ещё долго и счастливо. Мужчина он, надо сказать, серьёзный, положительный, при хорошем деле и на приличной должности. Так что со стороны может показаться – живёт себе человек, словно в масле сыр катается. И угораздило же этого моего приятеля влюбиться. Да не просто так, а всерьёз, что называется, до выворота души на изнанку. Не лишним будет обозначить, что у него семья, замечательная жена, дети хоть и не маленькие уже, но … но всё ж таки дети. Видит он, что дело швах – чем дальше, тем больше отдаляется он от семьи и прилепляется к этой своей возлюбленной. И у той семья замечательная – муж хороший человек, сын. Вот встретились они как-то, бутылку вина дорогого взяли и стали говорить этот давно назревший разговор. Ни тот, ни другая семьи свои рушить не хотят, это святое, а и друг без друга им никак невозможно, так уже прилепились-приклеились, что не отодрать без крови. Погоревали они так, поплакали дружка дружке в плечо, а делать нечего, чем дальше, тем больнее рвать по живому. А рвать-таки придётся, ничего не попишешь. Это всё мне приятель мой сам потом рассказывал за рюмкой коньяку,… вот как я вам сейчас тут. Да-а… Так и порешили, что была у них это последняя, прощальная встреча, их лебединая песня. Пропели они её с невиданной страстью и вдохновением да разошлись навсегда. Приходит он домой, думает: «Слава Богу, что жене ничего не успел сказать, не наломал дров. Если б она узнала про такое, то ни секунды не осталась бы со мной. Это уж я точно знаю». Стоит он так в прихожей, спиной дверь подпирает, а на душе хреново, в глазах слёзы горючие, в горле комок огромадный, размером с земной шар, не проглотить его, не выплюнуть. Тут жена из комнаты вышла, подходит к нему, кладёт свою тёплую мягкую руку ему на плечо и говорит так тихо, с сочувствием: «Ну что, милый, тяжело расставаться с любовью? Вот и мне тяжело. Раздевайся, будем ужинать». Смахнул он слезу украдкой, сглотнул комок и стал жить дальше. Так и живёт по сей день. С женой.

Пётр Андреевич закончил свой рассказ и отвернулся к окну. Пока он говорил, тучка ни то рассосалась, ни то улетела куда-то, ни то пролилась тёплым дождиком на неведомые земли. Солнце снова единолично царствовало на небосводе и расцвечивало природу множеством ярких и сочных красок. Жизнь за окном вагона снова налаживалась, настраивалась на нужный лад и беседа наших попутчиков.

– Моя жена тоже замечательная женщина, мой единственный друг на всей земле, – с чувством проговорил Аскольд, и глаза его в этот момент светились искренней благодарностью.

– Жена?! Какая жена? Ты женат?! – неподдельно удивился Берзин. – Как же так? Монахам разве разрешается жениться?

– А я и не спрашивал ни у кого разрешения, – спокойно, глядя прямо в глаза Петру Андреевичу, сказал Богатов. – Я попросту взял и украл её.

Глава 4

– Украл?! Как это украл? Как в кино что ли? – засмеялся Пётр Андреевич. – «Будешь жарить шашлык из этот невеста, не забудь пирегласить…»[12]

– Вы напрасно смеётесь, – совсем без обиды улыбнулся Аскольд, – я ведь взаправду украл.

– Да ну…? – всё ещё не верил Берзин, и хотя уста его продолжали улыбаться, глаза уже выражали неподдельный, живой интерес. – Ты это серьёзно?! Вот так взял и украл?! Занимательно!

– Именно вот так взял и украл. В новогоднюю ночь напоил её гражданского мужа, уложил его баиньки, а её в такси и домой. Так что никакого шашлыка вам не видать.

– Что ж она, тоже пьяная была, ничего не соображала? – продолжал сомневаться Пётр Андреевич.

– Нет, что вы. Она как бы на распутье была. Мы на тот момент уже около года дружили, я ухаживал за ней, невзирая на мужа,… предупредил ведь даже, что украду. Они посмеялись тогда, сочли за шутку. А я ведь не шутил. Мне думается, что она даже ждала чего-то такого, то есть заранее смирилась и выжидала только, кто из нас активнее будет и красивее её добьётся.

– А он что, муж её гражданский, так и уступил? – всё более втягивался в интригу Берзин.

– Нет, конечно. Когда проснулся и не увидел никого в квартире, всё понял. Стал звонить, ругаться, требовать,… потом просить. Через несколько дней приехал сам в галстуке, с цветами и бутылкой дорогого вина. «Я, – говорит, – за Нюрой. Она моя жена и мы скоро распишемся. Ты, – говорит, – не имеешь права её удерживать».

– Ну а ты что? – не унимался Пётр Андреевич, предчувствуя, наверное, романтический трагичный финал с дуэлью.

– Ничего такого, что вы ожидаете, ни разборок, ни драки с поножовщиной, ни проклятий до седьмого колена. Всё спокойно и прозаично. «А я и не удерживаю, – отвечаю, – она не вещь какая-нибудь, чтобы её удерживать насильно. Нюра взрослая, самостоятельная личность, вот пусть сейчас перед нами обоими сама и решает, с кем ей оставаться».

– И что…?

– Уехала…

– А ты?

– А я три дня на коленках стоял,… вымаливал её у Господа.

– И…?

– Через три дня вернулась. Сама.

– Ишь ты! А ведь интересный сюжет.

– В моей жизни много всего интересного было. Бог даст, соберусь когда-нибудь, да и напишу роман … и назову его ни много, ни мало – «Право на безумие».

– Довольно странное название для романа, – задумался Пётр Андреевич. – А почему безумие? И какое такое на него может быть право? По-моему, если человек больной, то он и сам тому не рад. Кому понравится, когда на тебя все пальцем показывают да ещё дразнят идиотом? Тут поневоле лечиться пойдёшь.

– Только заметьте, что лечат от идиотизма у нас всё больше именно поневоле, то есть принудительно, не оставляя безумцу никакого права быть тем, кто он есть.

Берзин задумался ещё больше. Даже не то чтобы задумался, он как-то весь собрался, напрягся, как поступают деятельные, самодостаточные внутри себя натуры, сталкиваясь с иной, отличной от своей точкой зрения. Даже будучи от природы радушными и открытыми, они часто воспринимают подобные расхождения во взглядах как личный вызов, а иногда даже как оскорбление.

– Так что ж, по-вашему, всех сумасшедших на волю выпустить, и пусть творят что хотят? Тогда нормальным от них житья не будет. И так нет, в этом легко убедиться, проехав на автомобиле по улицам Москвы. От их дорожного хамства невозможно укрыться,… они везде! Особенно эти, с мигалками. Вот кого бы изолировать, да в день по три укола скипидара в жопу[13] вместо завтрака, обеда и ужина. Нет, не выпускать надо, а закрывать, очищать страну от идиотов.

– И кто, по-вашему, будет определять человеческую нормальность, кто будет заниматься селекцией идиотов от неидиотов? Откуда вообще взялся этот критерий нормы? Кто его установил? И разве это нормально, когда одни люди запирают других за решётку только потому, что те не похожи на них?

– А если они представляют опасность для окружающих, для общества?

– Опасность друг для друга представляют всё больше люди вполне адекватные, отнюдь не идиоты. И именно они присваивают себе право определять, кого сажать, а кого оставить пока … пока не слишком буйный. И вообще, чем больше у человека реальной власти над себе подобными, тем реже он замечает это подобие, тем чаще поддаётся искусу разделять людей на нормальных и ненормальных. Не замечали?

Пётр Андреевич рассмеялся. Но смех его был не вполне естественным – не наигранным, не вымученным, но всё же в смехе том было что-то неправильное, что-то постороннее, никак не связанное с проявлением радости и веселья.

– Я всегда старался относиться к людям так, как хотел бы, чтобы они относились ко мне. Но я постоянно вижу, что быдло принимает такое моё отношение как само собой разумеющееся, как моё согласие с их правом оставаться быдлом. Они не понимают разницы между собой и человеком, обличённым гораздо большей ответственностью и заботой о них же. Поэтому я предпочитаю сегодня так относиться к людям, как они относятся ко мне. Око за око, зуб за зуб[14]. И считаю это правильным, разумным, справедливым.

Аскольд хотел, было, возразить, но передумал. Оставаясь в диалоге мыслью, он как бы вышел из него душой и снова погрузился во что-то своё, постороннее, но имеющее, как ему казалось, неразрывную связь с происходящим.

– Вы вот сейчас про приятеля рассказывали, позвольте и мне поведать вам о своём, – заговорил он после недолгой паузы. – Несколько лет назад, ещё до монастыря, жили мы с женой в Сыктывкаре[15]. Был у нас неплохой бизнес, не то чтобы крупный, но кормящий нас сытно, дающий основания полагать, что жизнь вроде бы удалась. И вот в это самое время судьба сводит нас с одной семьёй, случайно сводит, внезапно, словно снег на голову. Воистину неисповедимы пути Господни, каждому даёт Он шанс по водам ходить,… было б желание. Семья та небольшая, всего двое: женщина лет за пятьдесят, очень простая, малограмотная, побитая жизнью, да сын её – взрослый молодой человек двадцати пяти лет от роду. Жили они вдвоём в небольшой, но уютной двухкомнатной квартирке в самом центре города. А мужа-отца у них не было – умер, когда Серёже не стукнуло ещё и десяти. И всё вроде бы нормально, обычная семья, каких много у нас по всей стране,… но всё-таки не совсем обычная, не вполне нормальная, а напротив, трагичная. Дело в том, что молодой человек, Серёжа, сын этой женщины страдал какой-то страшной неизлечимой болезнью, своего рода безумием, не буйным впрочем, не опасным для окружающих, но лишавшим его самых элементарных способностей, столь естественных для человека. Он не мог сам нормально передвигаться, только как бы ползком, ничего не мог удержать в руках, просто не понимал, как это делается, не способен был сам кушать, его приходилось кормить с ложечки как младенца. Он даже ходил под себя просто потому, что не мог ни дойти сам до туалета, ни сказать, чтобы его отнесли. Иногда матери удавалось по каким-то усвоенным ею признакам предугадать, почувствовать, что Серёже нужно справить нужду, тогда она тащила его на себе в уборную, снимала с него штаны, усаживала на унитаз и, удерживая в равновесии, повторяла как маленькому на горшке: «Пс-пс-пс, пс-пс-пс». Это могло бы выглядеть смешно, даже потешно, если бы не было так страшно. Потому что если «поймать момент» не удавалось, а так случалось часто, то понимаете сами, что из этого выходило. Во всей квартире, особенно вблизи Сережиного дивана, с годами образовался стойкий запах таких вот «упущенных моментов». Но ещё больше пугали внезапные приступы Сережиного смеха, совершенно безосновательного, беспричинного, равно как и такие же неожиданные истерики с реальными горючими слезами, которые можно было бы легко и естественно назвать искренними, если бы для них был хоть какой-то, хоть малейший повод. Он начинал то хохотать, то рыдать совершенно на пустом месте, вдруг, внезапно, и также резко прекращал, будто у него выключили некую специальную программу. Эти приступы были не особо частые, но всегда неожиданные, внезапные, как гром среди ясного неба, проходили бурно, неистово, переполненные такой всамделишной гаммой чувств и переживаний, что неудержимо хотелось плакать или смеяться с ним вместе. Короче говоря, за Серёжей нужен был постоянный уход и пригляд. Когда ещё он был маленьким мальчиком, а мать его молодой женщиной, ей удавалось справляться с ним. Но теперь, когда ему двадцать пять, а ей за пятьдесят… Вот моя Нюра и вызвалась помогать этой женщине. Естественно бескорыстно, денег нам хватало. Она уходила сутра, а возвращалась поздно вечером уставшая, разбитая и физически, и морально, но неизменно с ощущением удовлетворения и даже радости на лице. Я старался помогать ей, когда бизнес позволял мне такие вольности, отпускал от себя, но надо сказать, что помощи от меня было как с козла молока. Да и делал я это, исключительно заставляя себя, понуждая как на ратный подвиг. Не то чтобы во мне не находило себе места сочувствие, нет, я искренне жалел и Серёжу, и его бедную мать, но постоянное ощущение какой-то брезгливости всегда отторгало меня даже от простого посещения их дома, заставляло прилагать серьёзные усилия над собой, чтобы преодолеть это отторжение. Тогда я придумал хитрую, как мне показалось, уловку. Я решил откупиться, то есть попросту стал выделять деньги на содержание этой семьи. Содержание – это слишком громко, лучше сказать, на посильное материальное вспоможение. Не по жадности, конечно,… мы никогда не были богатыми людьми, но какие-то затраты на продукты и прочие домашние расходы я взял на себя. Но когда мать Серёжи однажды заболела, и её положили на два месяца в больницу, нам уж ничего не оставалось делать, как переселиться временно к ним. Серёжу нельзя было оставлять одного. Вот тогда мне пришлось научиться преодолевать и брезгливость, и отвращение к чужим какашкам, ведь Серёжу нужно было подмывать, когда он ходил под себя. Простите, что рассказываю это за столом… Правда в основном мыла его Нюра, я держал, но в этом как раз весь трагикомизм ситуации. Представьте себе молодую женщину – Нюре тогда не было ещё и тридцати шести – моющую беспомощного двадцатипятилетнего мужчину. Причём идиот идиотом, а реакции на прикосновения молодой женщины у Серёжи были вполне здоровые и адекватные. Мне даже показалось – скажу вам откровенно, я просто уверен в том – что Серёже это нравилось. Во всяком случае, гадить он стал чаще, а «поймать момент» оказалось совершенно невозможно. Я стал подозревать, что Серёжа вовсе не так безумен, как думалось всем. В тех ситуациях, когда он получал удовольствие, действия его казались вполне осмысленными, а глаза приобретали какую-то живость и … не знаю, как выразить моё ощущение, … я отчётливо угадывал в них намерение и даже угрозу. Причём угрозу лично мне, потому что Нюра ничего такого в нём не замечала, только стыдила меня, упрекала в жестокой мнительности. Ответ был дан также неожиданно, как и всё в этой истории. Его, сама того не подозревая, дала мать Серёжи. Как-то она рассказала совершенно бесхитростно, даже краем сознания не подозревая, какую страшную тайну открывает нам, как ещё будучи на сносях Серёжей, позавидовала невестке, её здоровому, красивому, розовощёкому бутусу, племяннику своему по мужу. Она подробно и, что называется, с выражением поведала нам, как исходила злобой и негодованием на то, что у такой недостойной женщины, какой, «безусловно», является жена брата её мужа, родился такой замечательный ребёнок, насколько это несправедливо, и что Бог непременно ещё накажет её. И вот вся злоба глупой женщины воплотилась в абсолютно непорочном, чистом, её собственном малыше. С той поры я уже не сомневался, что Серёжа не просто больной от рождения человек – он бесноватый, причём безвинно бесноватый, получивший свой недуг в наследство от собственной матери. И кому эта ситуация, без сомнения промыслительная, должна была послужить уроком? Безвинному безумному Серёже? Его несчастной матери, которая так и не смогла сопоставить, соединить воедино как причину и следствие два этих звена? Может быть нам с Нюрой? Я стал откровенно бояться оставлять Нюру наедине с ними, а обстоятельства как назло складывались именно так, что мне всё чаще и чаще приходилось это делать. И снова провидение не оставило нас, ситуация разрешилась сама собой. Подружки и соседки той женщины, видя постоянно как Нюра носится с Серёжей и его мамой, как таскает им полные сумки всяких вкусностей да разностей, заподозрили неладное, а то и просто позавидовали. Они напели, а в конце концов абсолютно убедили глупую женщину в нашей чёрной корысти. Будто Нюра так старается, чтобы влезть в доверие, хитростью и коварством склонить хозяйку переписать на неё квартиру и сжить старую больную женщину со свету. Я же – «новый русский» – только того и жду чтобы, «используя свои связи», оформить сделку надлежащим образом, а потом избавиться и от Серёжи, как от лишней обузы. Женщина настолько поверила этой байке, что тут же высказала всё Нюре.

Аскольд замолчал, погрузившись в атмосферу воспоминаний, как будто это было только вчера. Целая череда противоречивых чувств и мыслей роились сейчас в его душе, не в силах ни примириться друг с другом, ни одолеть друг друга.

– И что? – нетерпеливо спросил Пётр Андреевич, желая, наконец, узнать, чем закончилась вся эта история.

– А ничего, – спокойно, как очевидную истину заключил Богатов. – Ушли тихо и неожиданно, как и появились когда-то, – он снова задумался, уткнувшись неподвижным взором в невидимую точку. – Нюру только жалко, она так привязалась к Серёже, много плакала потом не то от сожаления по нём, не то от обиды.

Оба молчали какое-то время: один, переваривая только что услышанный рассказ, другой, продолжая его в своём сердце.

– Нюра… Какое редкое имя, – прервал паузу Пётр Андреевич. – Это жену твою так зовут?

– Да, – ответил Аскольд, но тут же поправился, – на самом деле её имя Нури, Нюра только русифицированный аналог.

– Нури?! – изумился Берзин. – Ещё более редкое,… я о таком даже не слыхивал.

– Это татарское имя. Нурсина, что в переводе означает светлая, лучезарная душа. Сокращённо Нури.

– По твоему рассказу у неё действительно светлая душа. Имя точно подобрано. Прямо святая.

– Нет. Далеко не святая. Есть и у неё свои тараканы, – возразил, было, Аскольд, но подумав немного, добавил. – Только из нас двоих она, безусловно, ближе к Богу.

– Ну, об этом, я так думаю, кроме самого Бога никто не знает…

– Я знаю, – тихо, но твёрдо заключил Богатов.

– Аскольд Алексеевич, друг мой, а вам не кажется, что вы как-то походя, невзначай равняете себя с Богом? – с хитрым прищуром заявил Берзин. – За время нашего разговора вы уже дважды произнесли это ваше «ЗНАЮ!». Причём окончательно, безапелляционно, как истину в последней инстанции. Уж не гордыня ли это? Самомнение во всяком случае.

Аскольд задумался. Видно было, что собеседник поймал его на чём-то таком, что и раньше другие люди замечали в нём, не раз высказывали прямо в глаза, а ещё чаще за глаза. Что он и сам знал в себе, пытался скрыть, побороть как навязчивую заразу, но что, тем не менее, продолжало жить в нём и проявлялось недвусмысленно в минуты запальчивости. От этого ему стало неловко и стыдно, как когда-то перед мамой, нечаянно заставшей его за юношеской мастурбацией. Он откинулся на спинку дивана, как бы отстраняясь, прячась от придирчивого взгляда попутчика в тень купе. Но то ли тень эта оказалась более чем условной в столь ясный солнечный день, то ли простое осознание, что от себя всё равно не спрячешься, свело на нет все попытки скрыться. Только Аскольд вновь поднял глаза на Берзина и, не увидав в его взгляде ни осуждения, ни насмешки, опять опустил их, возвращаясь к предмету разговора.

– Да. Вы правы, Пётр Андреевич, – произнёс он уже доверительно, как другу, – я и сам замечал это за собой. Простите.

Богатов снова погрузился в размышления, как бы оценивая, взвешивая на беспристрастных весах совести свои мысли и слова. Для него было сейчас крайне важно высказаться этому почти незнакомому человеку, и главное – быть понятым. Почему? Отчего вдруг в совершенно случайном попутчике он увидел не просто доверительного собеседника, не просто глаза и уши, способные вместить и понять? Но он нашёл в нём какой-то тайный, мистический образ, некое подобие рукописи, в которую легко и без стеснения можно излить всё накопившееся и рвущееся наружу, которая всё стерпит и всё понесёт. И вместе с тем, которая одна только может призрачно дать тысячи, миллионы жадных глаз и ушей, способных и вместить, и понять, и рассудить себя с собой.

– Но знаете что… – Аскольд вдруг встрепенулся, воодушевился, снова подался вперёд к столику и сбивчиво, но довольно понятно продолжил прерванный рассказ. – … Ведь в данном случае … ну, когда я говорил, что знаю,… знаю, кто из нас двоих ближе к Богу, … я ведь имел в виду себя,… что я дальше от Него,… уж про себя-то я всё знаю,… всё,… это уж вы мне поверьте. Я слабый, падший человек без силы и воли. Вы ж вот сами давеча заметили, что четыре года в монастыре ни алкоголя, ни табака, а как вырвался на свободу, так снова во все тяжкие. Мне эта свобода горше тюрьмы, потому как нет у меня никакой способности противостоять своим страстям. А их у меня много, ой много, и все злющие, коварные как аспиды, только и ждут того, чтобы побольнее уязвить. И я поддаюсь почти без сопротивления … почти, … так что со стороны может показаться, что и вовсе без сопротивления,… что с желанием и готовностью… Ах, как дорого мне это почти! … Оно как соломинка, понимаете,… как последняя надежда… Трус я, жалкий трус. … Я и в монастырь-то вот подался как в лечебницу, чтобы там укрыться, когда надежда на соломинку совсем уж растаяла… А-ай…

Богатов беспомощно махнул рукой и вновь замкнулся. Но ненадолго. Желание высказаться, потребность излить свою исповедь на кого угодно, хоть на первого встречного сейчас составляло основу всей его сущности, определяло смысл его на данный момент. И слава Богу что именно сейчас небеса послали ему столь благодарного слушателя, может и не настолько заинтересованного, но во всяком случае, умеющего слушать и слышать. А это уже не мало.

– Продолжайте, Аскольд. Я с интересом и вниманием слежу за вашей повестью, – поддержал рассказчика Пётр Андреевич.

Тот воодушевлённый поддержкой обратил ещё взгляд к иконе Первоверховных Апостолов и заговорил уже не сбивчиво, спокойно.

– Я не хочу показаться совсем уж безвольным человеком. Напротив, все мои знакомые всегда считали меня сильным, способным на многое и даже на великое. Я и сам так считаю, не сочтите за дерзость, иначе я не был бы писателем. Но в том-то весь фокус, что страсти всегда подстерегали и сопровождали меня в моменты наибольшей силы, они как пиявки прилеплялись и всасывались в меня именно тогда, когда я был полон решимости, вдохновения, могущества. Они казались такими мелкими и ничтожными с высоты моего полёта, что я их попросту пренебрежительно не замечал. А те постепенно и ненавязчиво приучали меня к себе, так что, в конце концов, приручили окончательно и сделали фактически своим рабом, послушным и беспрекословным. Когда я взбрыкивал, бунтовал и боролся с ними, они смиренно сдавались, лицемерно преувеличивая моё торжество и власть над собой, чтобы потом ещё сильнее и легче обуздать, оседлать меня, как только я расслаблюсь упоённый победой. Постепенно я стал оправдывать свою слабость, находя для неё убедительные обоснования и извинительные причины. Я даже здорово преуспел на этом поприще. Надо отдать должное человеку, за время своего существования это лучшее из того, что он научился делать. Страстям же, этим своим злейшим врагам я присвоил статус неизменных атрибутов успеха: курению – спутника мужественности, чревоугодию – достатка и вкуса, осуждению и жестокости придал значение справедливости, а предательство оправдал расчетом ради высшего блага. Но есть одна страсть, которая даст сто очков вперёд всем остальным, которая не просто довлеет надо мной, она уже часть меня неразрывная и неотъемлемая. С теми остальными я могу как-то с большим или меньшим успехом бороться, многие даже изжил совсем. А эта … непобиваема. Она настолько сжилась со мной, срослась со всем моим существом, с моей природой, что без неё я не знаю уже себя, лиши меня её – и я перестану быть вовсе. Поэтому я не могу бороться с этой страстью, а, живя с ней, неизбежно гублю и себя, и тех кто рядом, кто дорог мне. Вот таков тупик, в который я сам себя загнал и выхода из которого не вижу,… не знаю.

Аскольд замолчал и выпил залпом коньяк, заранее приготовленный Берзиным. Выпил молча, не чокаясь, одним глотком, не закусывая и не морщась. Как воду. Пётр Андреевич ни о чём не спрашивал, ничего не комментировал, он молчал, терпеливо ожидая неизбежного продолжения исповеди.

– Эта страсть – женщины, – действительно продолжил Богатов. – Банально, правда? Как в плохом бульварном романе. А для меня это трагедия… Шекспир! Я бабник, Пётр Андреевич, элементарный бабник. Сколько себя помню, ещё с детства смотрел на девочек по-особенному, не как на подобных себе, но как на бесконечную неразгаданную тайну. Что влекло меня к ним, я тогда не сознавал, но влекло чрезвычайно. А когда осознал, то понимание это подарило мне такой океан чувств и эмоций, такую вселенную, что открытие её, исследование, проникновение в самые отдалённые и скрытые уголки стало для меня навязчивой идеей, целью жизни. Целью, конечно, внутренней, не подменяющей собой все учёбы, службы, работы, карьеру,… но подчиняющей их себе. Я потому, наверное, и пришёл к искусству, что эта область человеческой деятельности наиболее близко касается предмета моего исследования, способна наиболее полно познать и раскрыть все его тайные тайны. У меня было много женщин, очень много. Первая ещё в школе, классе в шестом. Я трижды был женат и ни одной из своих жён не был верен до конца. Я даже в монастыре, на службе украдкой заглядывался на молоденьких прихожанок, медленно и артистично раздевал их взглядом, осторожно снимая одёжку за одёжкой, пока не оставлял совсем без всего… И любовался упоительно: «Ах, как прекрасно она смотрелась бы здесь голая во время молитвы – чистая, лучезарная, непорочная дева!»

Аскольд внезапно остановился, как останавливается лихой пловец, который, прожив много лет вдали от моря, окунается, наконец, в родную горько-солёную влагу и, соединившись с ней, вжившись всем телом в её могучую стихию, понимает вдруг, что заплыл слишком далеко.

– Вы осуждаете меня?

– Нет, – снисходительно ответил Пётр Андреевич. – Как я могу? Во-первых, я сам грешен. А во-вторых, вы так вкусно рассказываете, так жизненно, правдиво, как … как будто про меня. Честное слово. Скажите, Аскольд Алексеевич, вы сейчас пишете что-нибудь?

– Нет, – ответил Богатов и смущённо улыбнулся, будто припомнил нечто такое, из литературы, но удивительно сродни данной ситуации. – Не пишется что-то.

Он снова раскрыл свой чемоданчик, покопался в нём и извлёк старый потрёпанный журнал. Аскольд подержал его в руках, внимательно посмотрел на обложку, перелистал бегло страницы, будто воскрешая в памяти события давно минувшие, из прошлой забытой жизни.

– Вот, – положил он журнал на столик перед Берзиным. – Последнее из опубликованного. Ещё до монастыря. Хороший рассказ, мне он очень нравится. «Потерянный рай»[16] называется. Кстати, довольно близко к теме нашего разговора.

– О! Благодарю вас, Аскольд Алексеевич, – Пётр Андреевич надел очки, взял журнал и принялся искать нужный заголовок.

– К сожалению, не могу подарить,… памятный экземпляр,… простите, – смущаясь, пролепетал Богатов. – Но времени в пути ещё много, прочитать успеете,… если интересно. Он короткий.

– Спасибо, – с некоторой досадой ответил коллекционер, – непременно прочту. Времени действительно предостаточно.

Он нашёл, наконец, нужную страницу, полюбовался и, как знаток живописи похвалил иллюстрации, затем закрыл журнал и отложил в сторону.

– А всё-таки, как вы попали в монастырь? – задал Пётр Андреевич интересующий его вопрос. – Какие причины подвигли вас? Ведь это ж не простое решение, должны быть веские, очень серьёзные основания для такого шага. Наверняка произошло что-то из ряда вон выходящее, что-то значительное, наверное, даже трагическое….

– Уби-или-и!!! Женщину уби-или-и!!!

Глава 5

Из вагонного коридора неожиданно и резко, взрывая вдребезги дорожную тишину и размеренность, раздался и прокатился от тамбура до тамбура пронзительный, истерический крик.

– Уби-или-и!!!

Страшная, разящая наповал своей реальностью догадка пронеслась в голове Аскольда и засела в сердце ноющей, невыносимой тревогой. Ничего толком не соображая, не владея, в сущности, ни поступками своими, ни самим сознанием, он сорвался как ужаленный с места и выскочил в коридор. Посреди длинного прохода, рядом с распахнутыми настежь дверьми одного из купе стояла толстая красномордая тётка в розовом спортивном трико и в бигуди и истошно вопила.

– Уби-или-и!!!

Из других дверей других вагонных клетушек уже выглядывали испуганные лица пассажиров, озирались по сторонам, определяя, как бы проявить посильное бездеятельное участие, чтобы не уклониться от человечности, но и не вляпаться ненароком в прилипчивую, подстерегающую отовсюду неприятность. А от начала коридора, оттуда, где взгромоздился невозмутимо и важно огромный водонагревательный титан, бежала, спотыкаясь о складки непослушной ковровой дорожки, не на шутку встревоженная проводница. У неё-то выбора не было. В своём вагонном царстве она всегда и во всём должна быть первой… Но Аскольд у места происшествия оказался раньше.

Если б спросили его потом, как он очутился тут, какая неведомая сила оторвала его от нагретого дивана и перенесла через расстояние, не взирая, даже не задевая краешком крыла ни осмысленной логики, ни здравого рассудка? А главное, если бы поинтересовались, зачем он здесь, Богатов не смог бы ответить. Он просто был там, где не мог не быть в данную минуту, преисполненный напряжения, даже страха, но не оставленный надеждой. И эта его надежда оправдалась.

На полу, в узком промежутке между диванами, как-то неуютно и неестественно скумокавшись, подобрав ноги и поджав под себя руки, лежало тело женщины. От её головы в стороны растекалась лужица свежей, ещё дымящейся крови. Тело было недвижным и казалось бездыханным. Весь вид его в атмосфере ясного солнечного дня, весёлого, лирического пейзажа, проносящегося за окном, рисовался нереальным, неправдоподобным и оттого страшным, просто чудовищным недоразумением. Хотелось отвернуться, забыться, встрепенуться, ущипнув себя за мягкое место, очнутся и, открыв широко глаза, оказаться в иной, светлой реальности. Но главное, что примиряло и возвращало силы – это была совсем другая женщина, не та, которую так испугался увидеть здесь Аскольд.

– Уби-или-и!!! – будто из небытия донёсся сквозь плотную непроницаемую вату крик. Настиг, будто стремительно приближающаяся сирена пожарной машины, и оглушил, отрезвляя к жизни, возвращая реальность.

– Да замолчите вы! – строго прикрикнул на тётку Богатов. – Чего так истошно визжать?! Может, она ещё жива.

Тётка в бигуди замолчала, будто её разом лишили дара речи, а заодно и голоса. Аскольд зашёл в купе и присел над телом, пытаясь определить пульс. Он долго ощупывал запястье женщины, а губы при этом непрерывно что-то шептали. В коридоре вагона собралось уже много осмелевших людей, все толкали друг друга, пытаясь протиснуться поближе и рассмотреть, что же всё-таки произошло и происходит. Но сейчас все замерли в напряжённом ожидании не то страшного, не то чудесного. Глаза всех были устремлены на Аскольда, будто от него одного зависела теперь не только жизнь поверженной женщины, но и ещё нечто более важное, касающееся, может быть, каждого из них.

Среди прочих в толпе сверкнули два глаза, для которых всё происходящее определённо было важно и значительно, будто на этом моменте строилась сейчас как на фундаменте вся их дальнейшая жизнь. Если бы Богатов мог увидеть эти глаза, он бы прочитал в них нечаянно родившийся свет, ещё неосознанный, робкий, неожиданный для самого себя. Но он не мог их видеть, всецело погружённый в страшную, пугающую его самого дуэль со смертью.

– Она жива…, она дышит, – ещё не вполне уверенно, но с определённой надеждой проговорил Аскольд, и в голосе его послышался вздох облегчения.

Женщина и правда, слава Богу, оказалась жива. И никто её не убивал, даже не пытался. Уже не молодая, преклонных лет, она неловко встала со своего дивана и, почувствовав сильное головокружение, на мгновение потеряла равновесие. Этого мгновения оказалось достаточно, а может быть, вагонная качка сыграла тут свою немаловажную роль, но в результате её слабые ноги подкосились, женщина упала, ударилась случайно головой о край столика и потеряла сознание на полу собственного купе. В таком незавидном положении нашла её попутчица, та самая, в розовом трико и в бигуди, которая вернулась из туалета и, обнаружив эту страшную картину, подняла крик. Людям вообще свойственно драматизировать события, а уж при виде живой реальной крови наиболее впечатлительные натуры способны попросту потерять рассудок. Вот она и потеряла, чем и вызвала всеобщий ажиотаж. Пострадавшей тут же оказали посильную медицинскую помощь – проводница принесла вагонную аптечку, промыла и перевязала рану, но поскольку женщина всё ещё была очень плоха, вызвала по дальней связи бригаду скорой помощи на ближайшую станцию. Люди постепенно разошлись, обсуждая на все лады происшествие,… не забывая упомянуть и свою роль в нём. Скорый поезд Воркута-Москва летел на всех парах по направлению к столице России, вагонная обстановка постепенно входила в своё привычное русло, жизнь налаживалась.

Аскольд стоял один в тамбуре вагона и нервно курил. Похоже, старая, забытая в монастырской тиши привычка возвращалась и вновь обретала безраздельную власть над слабым, податливым телом. Ругал ли он себя за эту слабость, или оправдывал своей неспособностью противостоять ей? Навряд ли. Он просто курил, не думая сейчас, вообще не оценивая свои действия и поступки, как человек способный на многое, может, даже на великое, но совершенно не приспособленный к малому, обыденному. Он был из тех людей, которых легко упрекнуть в бесчестии за данное, но не сдержанное слово, не ведая о том, сколько сил, старания, даже надрыва были отданы им на попытку исполнить обещанное. И это своё бесчестие он всегда носил с собой, как клеймо, как ярлык потерянности и оставленности всем миром, который он так любил. А мир за окном, похоже, не спешил возвращать ему свою любовь. Он был светлый, солнечный, тёплый и радостный,… но совершенно чужой. Он дарил всем свет и радость,… всем, но не ему. Для Аскольда мир проносился сейчас стремительно прочь за окном скорого поезда. И не было, казалось, силы, способной остановить этот бег, остановить и примирить странника с миром. Они улетали в разные стороны, уносились прочь друг от друга, как две равнозаряженные частицы.

– Она зовёт вас… – послышался сквозь раздумье голос почти возле самого уха.

– Что? – не сразу опомнился Аскольд и оглянулся на голос.

Рядом стояла та самая розовая тётка в бигуди и смотрела на Богатова умоляющими глазами.

– Она зовёт вас… Ей плохо, и она просит, чтобы вы пришли.

– Кто?

Аскольд никак не мог придти в себя, вернуться в будничную вагонную реальность и потому тупил не на шутку. А может, он действительно не понимал, кто его ждёт, кому он вдруг понадобился, или же догадался нечаянно, почти призрачно, но боялся поверить, обмануться в случайной догадке. Он вдруг отчётливо вспомнил лёгкое, почти невесомое ощущение на себе взгляда двух горячих глаз, двух сияющих угольков надежды, ищущих, испытующих и так же как он боящихся обмануться. Когда это было? Где? Ах да, там, в купе той несчастной пожилой женщины,… именно там он почувствовал эти глаза, эти две острые точки, сверлящие его затылок. Богатов поднял взгляд на розовую тётку и вдруг понял, что хочет от него эта женщина.

– Что с ней? Ей снова плохо? – пролепетал он, постепенно возвращаясь к реальности.

– Да. Она зовёт вас,… просит, чтобы вы пришли…

– Я?! Зачем? Что я могу,… чем я могу помочь?

– Не знаю,… только она зовёт,… просит… Вы же спасли её,… может,… ещё…?

– Я?! Спас?! – изумился Аскольд. – Да что вы? Я только пульс… А впрочем, пойдёмте.

Они подошли к купе. На белой простыне, на белой подушке, укрытая белым покрывалом лежала почти такая же белая как снег женщина. Она действительно была настолько слаба и плоха, что мнилось, вот-вот испустит дух. А может, уже…? Странно, но тогда, после падения она не показалась Аскольду такой уж пожилой и немощной. Теперь же перед ним лежала сморщенная, избитая жизнью старуха, а по мертвенной, без единой розовой прожилки бледности лица – практически труп. Богатов невольно остановился в дверях и замер, словно в столбняке. Он боялся ступить шаг вперёд, перешагнуть порог, войти в пространство, которое возможно уже облюбовала для себя смерть. Но тут женщина открыла большие, светлые, живые и полные жажды жизни глаза, обратила их на Аскольда, и этот взгляд вывел его из ступора. Он вошёл и присел на край дивана больной. Розовая тётка тоже вошла и устроилась напротив.

– Как вы себя чувствуете? – спросил Аскольд участливо и положил ладонь на руку женщины. – Я могу вам чем-то помочь?

– Помогите, батюшка, – тихо сказала женщина и улыбнулась спокойной умиротворённой улыбкой. – Помогите.

– Ну, вот видите, вы уже улыбаетесь. Скоро всё будет хорошо. Вам дали какие-нибудь лекарства? – Богатов поднял глаза и увидел на столе стакан воды и пачки каких-то таблеток. – Вы уже выпили?

– Выпила, но это всё не то,… не о том…, – сказала она несколько торопливо, будто спешила куда-то и боялась опоздать.

– Как не то? – удивился Аскольд. – Вам дали не те лекарства?

Он потянулся к таблеткам, взял одну из упаковок, пытаясь прочесть странное, неизвестное название.

– Нет… Оставьте… Это не то… – снова повторила женщина и взяла руку Аскольда в свою, – не надо,… мне не это надо,… это всё пустяки…

Она перевела смущённый взгляд на розовую тётку, будто говоря ей одними глазами: «Извините меня ради Бога».

– Да, да, конечно, – с готовностью откликнулась та. – Я всё понимаю, всё понимаю. Ухожу, – встала и направилась к выходу.

Богатов ничего не понимал. Но решил не выяснять раньше времени, надеясь, что сейчас всё разрешится. Ведь не зря же его позвали. В этот момент он снова отчётливо почувствовал на себе взгляд двух горячих глаз. Тех самых… Аскольд тут же оглянулся,… но было поздно – дверь в купе закрылась за Розовой с аккуратным тихим щелчком.

Они остались вдвоём. Один на один. Где-то в промежутке между жизнью и смертью.

– Так чем я могу вам помочь? – в надежде, что несчастной женщине ничего более не мешает, спросил Аскольд.

– Исповедуйте меня, батюшка, – решилась, наконец, та после некоторого замешательства. – Это единственное, что мне сейчас действительно нужно.

– Как?! – от неожиданности Богатов даже поперхнулся воздухом. – В каком смысле?

– В смысле покаяния… Не откажите в последней просьбе… Я понимаю, что вы теперь не на службе, но всё же…

Женщина ещё смущённо улыбалась, а глаза выражали такую надежду и такую мольбу, что отказать ей было практически невозможно. Но и выполнение подобной просьбы оказалось для Аскольда более чем проблематичным.

– Так я… Я не могу,… вы ошиблись, уверяю вас, – наконец-то он понял, зачем его звала и что хочет от него эта женщина. – Я не священник… Вас, наверное, ввёл в заблуждение мой внешний вид, но… Я не могу, не могу, нет у меня такой власти, понимаете?

– Не можете? … Не священник? … А что же мне теперь…? Как же…? – она не смогла договорить и заплакала. Очевидно, что это обстоятельство обескуражило её более, чем давешнее падение, и испугало сильнее предчувствия расставания с жизнью. – Мне не доехать уже до священника… Как же…?

– Да что вы запаниковали раньше времени? Скоро станция, проводница вызвала бригаду скорой помощи, вас отвезут в больницу, и никакого священника не понадобится, уверяю, – попытался успокоить её Аскольд, но сам чувствовал, что получается не очень убедительно. – Не смейте отчаиваться! Мы ещё на вашей золотой свадьбе гопака спляшем! – сказал он, наверное, более для того, чтобы ободрить и придать уверенности самому себе, но тут же понял, что слова эти не только прозвучали натянуто и как-то искусственно, но напротив, произвели совершенно обратное действие.

Больная заплакала ещё сильнее и отвернулась к стене. Богатов от всего сердца желал, но абсолютно не представлял, как утешить её, чем помочь, поддержать. Слова, всегда такие лёгкие, не замусоленные многократным обдумыванием-передумыванием, а главное точные, бьющие в саму цель, сейчас совершенно не шли на ум. Они рождались, роились разноцветными бабочками где-то в душе, но обременённые сомнением и неверием, никак не могли подняться выше. Аскольд злился сам на себя, на свою беспомощность, бесполезность, на всегдашнее «хочу, но не могу», но это нисколько не помогало ни женщине, ни ему самому. Да разве может злоба помочь кому-то?

– Успокойтесь, прошу вас, – сказал он, наконец. – Всё во власти Божьей, а чудо Его всегда рядом, того только и ожидает, чтобы в Него поверили и позвали.

Женщина перестала плакать, снова повернулась к Аскольду и хотя с влажными ещё глазами, но спокойным уверенным голосом заговорила.

– Я не знаю, кто вы, вижу вас сегодня впервые, но … почему-то верю вам. Ведь вы спасли меня…

– Да что вы, я … – попытался возразить Богатов, но тут же был остановлен.

– Не перебивайте меня… Пожалуйста, – тихо сказала больная и улыбнулась мягко, просительно. – Я боюсь не успеть к священнику, а мне очень, понимаете, очень нужно кому-то исповедать свой грех. Я выбрала вас. И давайте не будем спорить, у меня для этого нет ни времени, ни сил. Выслушайте меня хотя бы.

Аскольд решил не прекословить, надеясь на скорую станцию и ожидающую там медицинскую помощь. А пока с больной всё равно кто-то должен быть рядом, так уж случилось, что волею судьбы этим кто-то оказался он. Бог знает, может за рассказом женщине действительно станет легче. Он приготовился слушать.

– Я убила человека, – начала она. – Не буквально, не физически, не ножом или пистолетом, но неверием, обидой, злобой и проклятием. Это хуже, поверьте, гораздо хуже… Вы говорили о золотой свадьбе, а ведь она могла бы быть, пусть не буквально, пусть формально, но могла бы. А теперь её никогда уже не будет. Потому что невеста есть, а жениха … больше нет.

Мы поженились совсем молоденькими, нам едва стукнуло по двадцать. Познакомились в сорок третьем, на фронте. Я тогда была юной, романтичной, глупой девочкой. Только окончив школу, на следующий день после выпуска записалась на курсы радисток и, как только исполнилось восемнадцать, попросилась на фронт. Война тогда мне казалась приключением, редкой, уникальной возможностью проявить себя, состояться как личность. Кровь и смерть были для меня в то время лишь испытанием, некой обязательной, неизбежной атрибутикой того спектакля, в котором я мыслила сыграть свою главную роль. Именно главную, … но всё же роль – если бы не война, я бы, наверное, пошла в артистки. Дура я была, к тому же дура с инициативой.

Тогда мы обеспечивали связь с разведгруппами, которые регулярно отправлялись в тыл к немцам. Я вела один отряд, который мне казался самым успешным, самым героическим. И не потому что он неизменно возвращался с языком или с важными разведданными, но потому что это был мой отряд, а в моей роли, в моём спектакле всё должно было быть лучшее, даже декорации. Их командир мне представлялся высоким, стройным, сильным, мужественным героем, непременно черноволосым и красивым как бог,… может, из-за его глубокого, бархатного баритона, которым я невольно заслушивалась во время сеансов связи. А позывной его – Сокол – только укреплял во мне эту картину.

Однажды, во время выполнения одного важного задания связь с ним неожиданно прервалась. Я больше суток разыскивала в эфире моего Сокола, не ела, не спала, вслушивалась во все шорохи, все звуки в наушниках, отчаянно надеясь поймать наконец-то заветное: «Берёза, я Сокол, я Сокол…». И мне уже не важна была ни война, ни победа, ни даже тот спектакль со мной в главной роли,… только бы он был жив, только бы вернулся, только бы услышать его ещё раз… Но всё было тщетно. Сокол молчал.

На вторые сутки меня буквально оторвали от рации и приказали идти отдыхать, пообещав непременно сообщить, если будут какие-нибудь известия. Может, от накопившейся усталости, может, от переживаний за моего героя, а скорее всего и от того, и другого вместе я как-то незаметно для себя забрела довольно далеко от расположения части и попала в лапы фрицам. Их разведотряды тоже шерстили нашу территорию, особенно охотились на радисток, так как через нас часто проходила стратегически важная информация. Вот я и вляпалась в языки. Всё произошло так быстро, что я не успела даже пикнуть, как оказалась связанной и с кляпом во рту. Вот тогда я реально поняла, что война это не спектакль, не шоу, не представление, и мне совсем расхотелось играть в ней главную роль героини. Мне стало страшно, я вдруг отчётливо осознала, что никакая я не личность, а обычная глупая девчонка и к тому же последняя трусиха. Мне никак не хотелось верить в реальность происходящего. Я и раньше знала, что подобное случается на войне, и даже часто. Но что со мной, с моим уникальным «я», которое ничего ещё в жизни не видело и не знает, перед которым открыто столько всего удивительного, заманчивого, волшебного… Хотелось проснуться, словно после кошмара, сбросить с себя ужасное наваждение и очутиться дома, в Москве, с мамой, за большим круглым столом с горячим чаем в тонких и лёгких фарфоровых чашечках, с конфетами в блестящих, приятно шуршащих фантиках, с раскрытым настежь окном, из которого неудержимо льётся яркий солнечный свет и весёлые, восторгающие душу звуки Первомая… Но не просыпалось, наваждение никуда не сбрасывалось. Меня тащили, как мешок с ненужным хламом, ничуть не смущаясь тем даже, что я всё-таки женщина. На войне нет женщин, и всякий, кто ввязался в эту мужскую игру, несёт на себе все её грубые, отнюдь не деликатные особенности. Но тогда мириться с этим совсем не хотелось. Я, помню, даже начала молиться Богу, в которого никогда не верила и всерьёз считала вымыслом, глупыми сказочками для тёмных, непросвещённых старушек. Но Бог всё же услышал меня.

Откуда ни возьмись, явился мой спаситель. Я ничего не успела сообразить, настолько быстро и профессионально он справился с тремя здоровенными фашистами, уложил их всех на землю, как игрушечных, а затем развязал и освободил меня. Как потом выяснилось, это был мой герой, мой Сокол. Он как раз возвращался с задания и случайно наткнулся на нас. Он был один, весь его отряд погиб, а рация была испорчена. Но Сокол оказался вовсе не тем статным черноволосым богатырём, каким я его себе представляла. А напротив – невысоким, щуплым, с жиденькими, пепельного цвета волосёнками на лопоухой голове. Но зато весьма ловким и жилистым, владеющим какими-то хитроумными приёмами какой-то экзотической борьбы. Я узнала его по голосу, по мягкому бархатному баритону, которым он заговорил со мной, как только освободил от пут. И даже хорошо, что этот ушастый Сокол оказался таким небольшим, потому что один из фрицев внезапно очнулся и серьёзно ранил моего избавителя, так что мне пришлось тащить его на себе вплоть до нашего расположения. Так мы и познакомились – сначала он спас меня, потом я его.

До самого конца войны мы служили вместе, рядом друг с другом, многое испытали, многое пережили. Смерть не раз подходила к нам близко-близко, но всегда какое-то чудо спасало нас, сберегало друг для друга. А может, это была наша любовь? Сразу после победы, как только вернулись в Москву, мы поженились и прожили вместе тридцать долгих, полных событиями лет. Трудно было. Очень трудно. Но всегда, во всех испытаниях мы поддерживали друг друга, помогали друг другу не только выжить, но и оставаться счастливыми.

А через тридцать лет он вдруг изменился, как-то отстранился от меня, стал задумчивым, каким-то чужим. Я не придавала этому особого значения, объясняя эти перемены неприятностями по службе. Их хватало, и они любого способны вывести из привычного состояния.

Но однажды я случайно обнаружила одно его письмо. Я не читаю чужих писем и это, поначалу, хотела отложить, но, ненароком задержавшись на нём, так и не смогла остановиться. Это было письмо к другой женщине, в котором он называл её любимой и своей девочкой. Я читала и постепенно наливалась негодованием, обидой, гневом на него. «Как он мог?! Как он мог поступить так со мной?! И это после всего того, что мы пережили, что прошли вместе! Да он просто предал меня! Предал! Предал! – думала я тогда и ещё более напитывала сердце безумной яростью. – Он променял меня,… и на кого?! На пустую девчонку! На шлюшку! Кабацкую певичку с длинными ногами и смазливой мордочкой! Как он мог?! Как он мог?!» Я буквально не находила себе места, только того и ждала, чтобы он поскорее пришёл, чтобы всё объяснил, оправдался, покаялся наконец. «Я, конечно, прощу, если он всё объяснит, но уж и задам ему по первое число, устрою Варфоломеевскую ночь, будет знать, как такими словами разбрасываться направо и налево. Сукин сын! Кобель! Бабник! Ишь ты, седина в бороду – бес в ребро». Но он всё не приходил никак. Он часто подолгу задерживался на работе, но сейчас я была абсолютно уверена в том, где он и чем занимается. Я рисовала себе такие картины, выписывала такие пикантные подробности, что к ночи просто сошла с ума, обезумела до предела. А когда он всё-таки вернулся, у меня уже не оставалось никаких сил. Я швырнула ему в лицо это гадское, предательское письмо и выставила его за дверь. Он всю ночь просидел на лестнице, звонил неоднократно, но я не открыла. Утром он ушёл на работу.

Мы не разводились, но и не жили больше вместе. Я всё время ждала, верила, надеялась, как девчонка, что в один прекрасный день он придёт, всё объяснит, успокоит, наладит… Но всякий раз, когда он приходил, я не открывала двери, он звонил – я бросала трубку, он писал – я рвала не читая, он искал со мной встречи – я не давала ему раскрыть рта. Я сама себя загнала в угол и мучилась в поисках выхода оттуда. Меня просто убивало, приводило в неистовство то, что всё это время он жил с ней, у неё. Правду сказать, она оказалась хорошей, доброй, искренне любящей женщиной примерно одного с нами возраста, но для меня она неизменно оставалась пустой девчонкой, шлюшкой и кабацкой певичкой. Ах, если бы это оказалось действительно так, то было бы гораздо легче. Я бы знала тогда, понимала, чем она его купила. Такое нередко случается, когда взрослые мужчины увлекаются молоденькими эффектными девчонками, но проходит время, эйфория улетучивается, разница в возрасте, опыте, интеллекте всё более и более даёт о себе знать, и в конце концов статус-кво восстанавливается. Но то, что он предпочёл мне женщину одного со мной возраста, означало лишь одно – она реально лучше меня. С этим я никак не могла смириться. Так прошло ещё двадцать лет, как один день.

Приближался пятидесятилетний юбилей со дня нашей свадьбы. Наши дети, у нас выросли замечательные дети – дочка и сын, решили втайне от меня отметить эту дату. Они заказали шикарный стол в ресторане, созвали всех наших друзей, разыскали даже затерянных с войны боевых товарищей, пригласили всех, кто был нам дорог, устроили всё самым наилучшим образом. Мне же сказали, что просто хотят по-семейному поужинать. На самом деле их целью было помирить нас, не восстановить семью (это было уже невозможно, ведь двадцать лет у их отца фактически была другая семья), но хотя бы уничтожить ту ужасающую пропасть между нами, дать нам возможность, наконец, поговорить друг с другом, понять и простить друг друга. Ведь прошло уже двадцать лет, всё давно должно было быльём порасти, стереться и забыться. Но у меня ничего не поросло, ничего не стёрлось, не забылось. Как только я увидела богато накрытый стол, великое множество гостей, многих из которых даже не узнала, то сразу всё поняла. А когда дочка подвела ко мне отца, чистенького, ухоженного, нарядного, с огромным букетом белоснежных роз, словно сошедшего с праздничной открытки, меня вдруг взорвало и понесло лавиной на всё и вся. Я была в каком-то исступлении, не помню, что говорила, что делала, в голове лишь набатом тревожного колокола звенит по сей день: «БУДЬ ТЫ ПРОКЛЯТ! ПРОКЛИНАЮ! ПРОКЛИНАЮ! ПРОКЛИНАЮ!»…

В ту же ночь он умер от обширнейшего инфаркта. А я вот уже пять лет живу с этим и не могу освободиться, примириться ни с собой, ни с Богом. Я не хочу уходить так… Я боюсь… Отпусти меня с миром, батюшка.

Женщина замолчала. Молчал и Аскольд. В эту минуту он понимал, насколько трудно, тяжко, поистине невыносимо ответственно священнику жить и носить в себе таковой груз человеческих исповедей. Если бы не прощающий, не облегчающий людскую душу Господь, не Его всесильная, всемогущая Любовь, легко, как глотнуть воздуха, можно было бы сойти с ума. Но Богатов ведь не священник,… и как-то Всевышний распорядится с его душой, отягощённой этим покаянием?..

– Я не могу отпустить вам этот грех,… нет у меня таковой власти, – наконец заговорил он. – Но одно могу сказать точно: теперь, когда вы облегчили свою душу рассказом, когда ваше покаяние очевидно и для вас, и для меня,… а значит и для Бога… Потому что и для нас с вами сказал Господь: «ибо, где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них»[17]… Теперь Бог не оставит вас, сохранит, доведёт до священника, до всамделишной, законной исповеди. Главное, не растерять вам покаянного чувства, сберечь его в себе как величайший дар, очищающий человека, сближающий его с Богом. Верьте мне, теперь всё будет хорошо. Я это точно знаю.

В это время поезд подкатил, наконец, к долгожданной станции и остановился, натужно скрипя тормозами. В вагон зашли люди в белых халатах, осмотрели больную, аккуратно и бережно перенесли её из купе в припаркованную прямо на перроне машину с большим красным крестом и умчались исполнять свою великую, важную миссию по врачеванию человеческих тел. Врачевание же души осталось, как и прежде, целиком во власти Господа… И на благой, покаянной воле самого грешника.

Но нечто безусловно значительное, главное на тот момент в купе поезда всё-таки произошло – родилась, сформировалась и окрепла та самая покаянна воля, без которой ни успокоения в жизни, ни упокоения в смерти быть не может.

Аскольд стоял на платформе и курил, но уже не нервно, как давеча в тамбуре, а спокойно, даже умиротворённо. К нему подошёл Пётр Андреевич.

– Ну что, как она? – спросил он. – Надеюсь, всё обошлось? Жить будет?

– Обошлось… Будет… – ответил Богатов с надеждой. – Теперь всё будет хорошо.

– Вы так думаете, Аскольд Алексеевич?

– Знаю, – уверенно, как отрезал Богатов, и немного подумав, добавил. – Верую в это.

Берзин остался удовлетворённым таким ответом.

Глава 6

Поезд мчался дальше. Пассажиры, по привычке занятые собой, погрузились в свои неотложные дела. Кто-то аппетитно уплетал очередную ножку очередного цыплёнка, кто-то громко спал, перекрывая храпом стук колёс, кто-то жадно заглатывал строчки некоего новомодного писателя, будто специально натворившего тут для коротания вялотекущего дорожного времени. Кто-то ничего не делал, просто смотрел в окно, соизмеряя своё ничегонеделание с таким же, как ему казалось, апатичным действием на него со стороны окружающего мира. Каждый находил для себя ту гармонию, к которой приучила его временами требовательная, но чаще такая податливая жизнь. Люди зачастую весьма придирчивы к обстановке, ждут и даже взыскивают с неё всё более того, на что они, как им кажется, имеют право. Право неоспоримое, несомненное, априори присущее им от рождения, не требующее никакого обоснования и уж тем более благодарности. Ну в самом деле, кому, скажите на милость, придёт в голову благодарить кого-то за хорошее настроение, за нечаянную радость, за интерес и симпатию,… за любовь, наконец? А ведь это дорогого стоит, гораздо ценнее, чем, скажем, прибавка к жалованию, новая машина, или властная, вершащая судьбы должность. Но за последнее мы готовы горбатиться полжизни, платить, не считая, здоровьем, силами, временем,… совестью, часто шагая отточенным строевым шагом по головам, оставляя за спиной горы трупов иной раз отнюдь не в фигуральном смысле. А первое берём походя, как семечки из кармана, сплёвывая под ноги, будто шелуху, мелкие, незначительные усилия, в которые всегда облечено действительно ценное, настоящее. Жизнь проходит в делах и заботах и ими же умаляется, сокращается до предела. Так что некогда порой руку подать или улыбнуться в ответ, а хоть и не в ответ, сказать слово и услышать в обратку такое же, которое так хочется услышать. Говорить мы все очень умеем, а вот слышать не получается как-то. Потому, наверное, что слышим друг от друга всегда то, что сами же и говорим.

Двое ехали дальше в купе скорого поезда, стремительно приближаясь к той точке, за которой судьбы их неминуемо должны разойтись в разные стороны, как это всегда бывает с дорожными знакомствами. Разойдутся ли? Или судьба на этот раз сделает исключение? Бог знает. А пока заведомая краткосрочность их взаимных симпатий создавала все условия для непринуждённого общения, для безопасной, даже безоглядной открытости, беспечной искренности. И они воспользовались ими вполне.

– А ведь вас тут чуть не за чудотворца почитают теперь, – Пётр Андреевич с усмешкой возобновил прерванный около двух часов назад разговор. – Ну, если не за чудотворца, то, по крайней мере, за экстрасенса.

– Меня? – всё ещё удивлялся Аскольд, хотя неподдельности в его изумлении поубавилось. Может быть, незаметно для него самого, но очевидно для опытного, хитроумного Берзина. – Да бросьте вы. Что я? Я ничего.

– Не скромничайте, Аскольд Алексеевич. Сам я не видел, врать не буду, но очень хорошо слышал, как все тут о вас только и говорили, пока вы больше часа находились там, возле пострадавшей. Просто целые былины слагали и передавали из уст в уста. О том, как вы налетели словно вихрь, затем смиренно и жертвенно, будто первый снег, опустились над бездыханным телом, возложили горячие руки на холодеющую плоть, произнесли тайное заклинание, и … практически уже труп ожил, как четверодневный Лазарь… Не хочу скрывать от вас, но мне было весьма интересно слушать и даже, чёрт возьми, приятно.

Пётр Андреевич вполне искренне и правдиво передавал то, что вольно-невольно сам слышал от восторженных пассажиров. Но всё-таки лукавство в его глазах было,… не могло не быть. Берзин действительно оказался хорошим физиономистом и даже психологом. Будучи от природы нрава скептического, он не особо верил во все эти доморощенные чудеса. Нельзя утверждать, что был он абсолютным прагматиком и материалистом, Пётр Андреевич вполне допускал не только бытие Божие, но и Его промыслительное влияние на глобальные, мировые процессы. Но только лишь допускал,… только где-нибудь там, за горизонтом, вдали от мирской суеты, о чём весьма интересно иной раз узнать по телевидению или из прессы как-нибудь в воскресенье, удобно расположившись на диване. Но чтобы вот так близко, прямо «в своём отечестве» повстречаться нечаянно с чудотворцем, да ещё которого пару часов тому назад угощал коньяком,… и он таки соизволил откушать… Так глубоко вера Берзина не распространялась. Зато лёгкая, едва уловимая искорка тщеславия, мелькнувшая вдруг в глазах Аскольда, не могла скрыться от острого, проницательного взгляда и придирчивого ума коллекционера, тем более что искорка та не просто вспыхнула случайным, нечаянным огоньком, не погасла безвременно, но обещала разгореться жарким, бушующим пламенем. Пётр Андреевич не сдержался, и хотя по природе своей не был провокатором, но маслица на тлеющий уголёк таки подлил.

– Что ж, Аскольд Алексеевич, не сама же эта женщина очухалась? Тут не обошлось без чьего-то определённо сильного и действенного вмешательства.

– Не знаю, – начал сдаваться Богатов. – Может, вы и правы, – он как-то ещё колебался, ощупывал внутренним взглядом свою душу, пытаясь самостоятельно, без посторонней помощи сопоставить все «за» и «против», умом определиться перед так не вдруг вставшим выбором. А чуть только появляется выбор, и намечаются колебания, тут как тут выныривает, словно из коробочки, тот, кто есть причина колебаний и самого выбора. – Вы знаете, Пётр Андреевич, может, и есть во мне что-то такое. Я ведь даже учился когда-то… и диплом имею.

– Какой диплом? Чему учился? – предчувствуя новый интересный рассказ, спросил заинтригованный Берзин. – А ну-ка давайте, давайте, поведайте, я весь внимание.

И польщённый Аскольд начал повествование c отдельными, не то чтобы определяющими, но всё ж таки явными признаками тщеславия и самодовольства.

– Это было давно,… тому лет десять назад. Мы с Нюрой ещё не были женаты, но встречались… и даже жили вместе, когда она временами убегала от своего гражданского мужа ко мне. Мы не просто жили, как самые заурядные любовники, мы праздновали жизнь, раскрашивая её походами в театр, на выставки, участием в различных литературных богемных тусовках. Но самым незабываемым нашим увлечением стала одна безумная, совершенно бредовая идея.

В те времена гремела на всю Москву одна школа целительства и экстрасенсорики. Конечно, она не единственная такая была, их в то время полно расплодилось, как грибов после дождя. Вы наверняка помните тот период начала девяностых… Но эта школа особенно отличалась от всех. Учёба в ней стоила каких-то безумных по тем временам денег, но поток желающих поступить и получить диковинные знания и умения не ослабевал, а напротив, рос и рос. Все хотели стать Кашпировскими[18] и сделать карьеру на массовых сеансах. Школа даже выдавала диплом, по которому каждый выпускник именовался гордо и престижно «оператором биоэнергоинформационных воздействий». Меня лично целительская практика отнюдь не привлекала, но возможность получить неведомые оккультные знания, а более всего выделиться из серой массы и подняться над головами сограждан сверхновой сияющей звёздочкой очень даже притягивала. Я небезосновательно считал себя человеком способным и духовно богатым, поэтому решил, во что бы то ни стало попасть в эту школу. Деньги я достал на двоих (Нюра непременно решила учиться вместе со мной), и мы отправились на приёмный отбор. Надо сказать, что количество желающих в несколько раз превышало число мест в набираемой группе, поэтому был предусмотрен конкурс, который предстояло пройти. В чём он заключался, и что нужно будет делать, никто не знал, – это ещё больше интриговало и приводило в состояние трепета. Все собрались в большом зале Дворца Молодёжи на Фрунзенской и ожидали с нескрываемой дрожью своей участи. Наконец, к нам вышла какая-то женщина и объявила, что сейчас появится сам Мастер и лично произведёт отбор. В чём заключается экзамен, она не объяснила, только попросила тех, кто будет отвергнут, не обижаться и не пытаться выяснить причины отказа. Напряжение от такого объявления ещё больше возросло, всё было окутано страшной тайной, волнение было настолько сильным, что некоторые не выдержали и, не дождавшись экзамена, удалились. Мы с Нюрой решили идти до конца. И вот появился Мастер.

Он неожиданно вышел из-за кулис, прошёл через всю сцену и сел в глубине её на одиноко стоявшем там стуле, которого до того момента никто не заметил. Возбуждённая толпа в зале перестала гудеть и только провожала его тысячеглазым взором. Повисла такая оглушающая тишина, что отчётливо было слышно поскрипывание половиц под ногами Мастера. Все смотрели на него, изучали, примеряли себя под него. Это был невысокого роста, хрупкого телосложения человек с тонкими, изящными чертами. Лёгкая бородка и болезненная бледность лица напомнили мне в нём князя Мышкина из «Идиота» Достоевского, а одинокий стул в глубине сцены и та властная решительность, с которой он прошествовал через сцену и сидел теперь словно на троне, – булгаковского Воланда. Человек этот вовсе не смотрел в зал, для того чтобы видеть, ему не нужны были глаза. Да и что они могут дать сознанию кроме поверхностного, абсолютно ошибочного взгляда на вещи, суть которых скрыта гораздо глубже, потаённее, чем может охватить весьма слабое, ограниченное человеческое зрение. Он настраивался на волну, соединяющую его с людской толпой, впитывал в себя её энергию, её воздух, как человек, сидящий на высоком скалистом берегу, вливается всем своим существом в стихию огромного, всегда такого разного, непредсказуемого океана. Наконец, он оторвал правую руку от колена, вяло и как бы нехотя приподнял её в воздух и опустил по-балетному медленно и грациозно. Это был сигнал к началу действа.

Аскольд приостановился на многозначительной паузе. Всё-таки он был артист, и для него оказалось существенно важно почувствовать затаённое дыхание вжившегося невольно в действие пьесы, переполненного зала. Пусть даже зал этот переполнялся всего одним единственным зрителем. А зритель молчал. Заворожённый, он никак не мог решить: то ли ему разразиться громом оваций, то ли затаиться ещё тише, совсем почти исчезнуть в страстном ожидании продолжения спектакля. Пауза удалась обоим.

– Тест на пригодность оказался совсем простым, и вместе с тем загадочным, необъяснимым, неподвластным человеческой логике… И оттого восхитительным, возвышающим до небес тех, кто прошёл его, и страшно обидным, низвергающим в глубокую пропасть уничижения отвергнутых. Каждый соискатель строго по одному поднимался на сцену, проходил всю её огромность будто в последний раз, словно зелёную милю[19], и останавливался перед Мастером, как перед Великим Магистром, как перед всесильным судьёй, видя в нём одновременно и благодетеля, и палача. Тот, не глядя на него, задумывался на мгновение и выносил бесстрастно свой вердикт, краткий и окончательный, словно удар молнии: «ДА» – и это означало «принят»; или «НЕТ» – «отвергнут». Одобренные счастливчики, как дети, вприпрыжку бежали за кулисы расставаться с деньгами, а убитые горем отверженные, понурив головы, плелись прочь из зала. Это событие означало не просто принятие или непринятие в очередную группу очередной школы, это была своего рода аттестация, но не умений и навыков, а самой природы человека, его сути, ставящая на одних печать избранности, принадлежности к чему-то высшему, на других – несмываемое клеймо никчемной обычности, бросовости. И конечно же, каждый мечтал получить на свой лоб именно печать, за которую не жалко было никаких денег.

Нури из нас двоих пошла первой. Я не сомневался, что при всех моих талантах непременно пройду. А в ней не был уверен – она же была самая обыкновенная,… не то, что я. Мне было жалко её,… жалко до слёз,… больно даже представить, вообразить, что она будет чувствовать себя рядом со мной какой-то ущербной,… неполноценной что ли. Поэтому я специально подтолкнул её вперёд – пускай хоть немного подольше для неё мы будем друг другу вровень. Но к моему удивлению и радости, искренней радости, уверяю вас, Мастер неожиданно для меня сказал ей, почти не задумываясь: «ДА». Нури вся светилась счастьем и хлопала в ладошки, что тот ребёнок, которому дали, наконец, давно обещанную «наку». Я разделял её восторг,… конечно же, радуясь за саму Нюру, а во-вторых, за то, что мы и здесь будем вместе.

Подошла моя очередь. Я встал перед Великим Магистром спокойный и уверенный в себе. Он думал долго. Как мне показалось, очень долго. Что-то никак не мог поймать, решить, состыковать в своей прозорливой голове. В одно крохотное мгновение мне даже почудилось некоторое усилие, выраженное на его спокойном бесстрастном лице мимолётной скорбной гримасой. Будто он выпрашивал меня себе у кого-то Всесильного. Наконец, он как-то слегка обмяк, впервые за всё время оторвал от пола взгляд, поднял на меня почти бесцветные усталые глаза и выпалил на выдохе: «Нет». Я был убит, раздавлен, опустошён и выкинут на обочину старой ненужной ветошью. Это был такой удар по моему самолюбию, какого я не испытывал никогда в жизни. Это была катастрофа. Ведь я только что был полон решимости «подтянуть» до себя Нюру. У меня не было никаких сомнений в том, что она слышала все мои мысли, мои невысказанные беспокойства за неё всего минуту назад. Если бы мне тогда удалось провалиться сквозь землю, то я с удовлетворением считал бы инцидент исчерпанным. Мне было реально хреново.

Но я не сломался. Через три месяца объявили новый набор, и я опять пошёл. И снова убийственное «НЕТ». Я рвался, как несовершеннолетний юноша на фронт летом сорок первого, как Павка Корчагин на узкоколейку, я летел в атаку, оголтело крича во всю глотку «УРА!!!»,… но вновь был отброшен глубокоэшелонированной обороной противника. Для меня взятие этой вершины стало делом чести, делом всей моей жизни, безумной, навязчивой идеей. Уже не сама школа, не её тайные знания, не престижный диплом влекли меня, но неистребимая потребность доказать всем и самому себе в первую очередь, что я достоин, я способен, я должен…

– Вот интересно, о чём они думают, когда дают такую рекламу? – перебил Пётр Андреевич как всегда непринуждённо, будто имел на то своё неоспоримое право. – Они вообще о чём-то думают?

– Что? – не понял Аскольд.

– Да вот тут рекламный баннер сейчас проезжали – яркая, сексапильная девица с двумя пиццами по одной в каждой руке. Но пицц этих не видно даже, всё внимание приковывают к себе большие аппетитные сиськи под более чем откровенным декольте. И слоган под всем этим соответствующий: «Берёшь две Маргариты, третью получишь бесплатно!» Ну, скажите на милость, Аскольд Алексеевич, обязан ли я знать, что Маргарита – это название пиццы?

Богатов молчал. Он плохо понимал, о чём сейчас говорил Берзин, его даже особо не обидело внезапное прерывание рассказа, Аскольда занимала теперь совсем другая, новая мысль, посетившая и овладевшая сознанием несостоявшегося монаха только что.

– Но я перебил вас, прошу простить меня, – извинился Пётр Андреевич. – Ну, никак не мог оставить без внимания такое вопиющее проявление человеческой тупости. Хотя, может быть, именно на это и рассчитано. Впрочем, прошу ещё раз прощения и с интересом жду продолжения этой истории. Ведь у неё же есть продолжение?

Аскольд молчал ещё несколько секунд. В нём отнюдь не было обиды, эта сварливая дама хоть и посещала его часто по поводу и без повода, но не задерживалась подолгу, не находя общего языка с его чистым, открытым сердцем. Он поднял глаза на Берзина и подумал: «Что же это за человек такой? Легко обижает, легко извиняется… Что это, легкомыслие или лёгкость нрава?» Но встретив в ответ на не заданный вслух вопрос открытую, искреннюю улыбку, вслух сказал.

– А знаете, Пётр Андреевич, ведь это Господь меня удерживал тогда от падения в пропасть, это Он, рассчитывая на моё благоразумие, мешал, не позволял Мастеру сказать однозначно «ДА». Но Бог, даровав однажды человеку свободную волю, никогда не препятствует проявлению силы Своего дара. А если безумный упорствует в своеволии, Творец оставляет его одиноким и почти беззащитным на выбранном пути. Всё зло на земле человек творит сам и в первую очередь себе. Сотворил своё и я. На третьей попытке Мастер сказал мне, наконец: «ДА».

Богатов остановился. Готовый уже рассказ, несколько лет хранящийся в памяти и начатый свободно, без каких бы то ни было усилий, вдруг пресёкся. И хотя лежащие в его основе события, а значит и слова, необходимые для их описания, оставались неизменными, новый взгляд на них требовал переосмысления. Часто слово, как таковое, теряет свою силу. Оставаясь основным – если не единственным – индикатором души и сознания, оно внезапно перестаёт отражать не только внутреннее состояние человека, но и саму мысль, выраженную с его помощью. Нередко люди, общаясь через Интернет, не видя и не слыша друг друга, но всецело доверяясь одному лишь голому слову, с ужасом замечают, насколько они далеки от понимания собеседника, будто говорят на разных языках. Тогда интонация, эта душа слова, дающая ему и жизнь, и обаяние, и силу, определяет недвусмысленно превосходство своё над буквой, как душа человеческая над бренным телом. Сколько раз мы замечали, что, изменив своё отношение к предмету, преподносим его в совершенно другом – отличном от первоначального – значении и даже виде, хотя и описываем его теми же самыми словами. Вот и Аскольд задумался, так как то о чём он сейчас рассказывал, приобрело для него вдруг совершенно иную окраску. Ему теперь было стыдно за то, чем ещё пять минут назад он готов был гордиться. Какое-то отторжение и даже ужас отразился в его взгляде, ещё недавно таком живом и деятельном, а ныне потухшем, будто окаменелом.

– Мы всерьёз увлеклись новым поприщем, и вскоре жизнь наша изменилась, – Богатов, наконец, нашёл в себе силы продолжить повествование, будто проглотив мешающий ему комок в горле. – В то время я снимал квартиру в одном из живописных районов Москвы специально для устроения маленького уютного гнёздышка для нас с Нюрой. Нам было хорошо и счастливо в нём – отсутствие мебели (там находилось только самое необходимое для жизни) скрашивали мои картины, развешанные по стенам, а неухоженность, необжитость помещения, которое, похоже, никому до нас не служило ещё домом, компенсировалась некоей романтикой, напоминающей нам «рай в шалаше».

Но однажды в нашем гнёздышке поселился третий.

Это был не человек, не зверь, но некая живая сущность. Явившись однажды мне в сновидении, вскоре он стал ощущаться и наяву. Он сам представился посланцем иного мира, не похожего на наш, но более совершенного, высшего, вмещающего в себя нашу крохотную вселенную и творящего её непрерывно. В основном косвенно, но часто и напрямую посредством таких вот контактов с избранными людьми нашего порядка. Я – один из таких немногих избранных, а он прикреплён ко мне для руководства и назидания. Назвал он себя Йорик и выглядел очень странно для человеческого понимания, что впрочем, вовсе не удивительно. Его внешний вид напоминал не живое существо, а скорее условное, упрощённое обозначение чего-то или кого-то очень сложного, весьма вероятно даже невозможного для восприятия. Человечество издревле, со дня своего сотворения знает и поклоняется силам, названным им сверхъестественными, не поддающимися никакому осмыслению и пониманию – такими как Бог и Его небесные Иерархии[20], а также дьявол и его бесы. И для лучшего их осмысления оно, конечно же, прибегло к условности, придав первым облик сверхчеловеческий, вторым – человекоскотский. Но Йорик выглядел совершенно иначе, как-то утрированно, пиктографически, что выделяло его из привычной условности, а значит, ставило отдельно, вне моих представлений о живом, пусть даже сверхъестественном. Уж если бы мне нужно было сотворить его силой своей фантазии, я бы создал совершенно иной облик… Однозначно… Это обстоятельство убеждало и, в конце концов, убедило меня в том, что мой новый друг и покровитель отнюдь не является плодом моего воображения. Ещё одно обстоятельство сыграло в его пользу – Йорик был светлый, от него исходило постоянное, немеркнущее лучезарное сияние. А по твёрдо усвоенным мною живописным канонам, светлое никак не может быть злым. Всё это примирило меня с моим гостем, а впоследствии почти что подчинило ему. Одно только… не то чтобы настораживало, даже не порождало сомнения,… но на каком-то подсознательном, инстинктивном уровне… не позволяло расслабиться и предаться ему вполне. Это что-то я даже не осознавал, не улавливал умом, не мог объяснить себе, но чувствовал и злился на свою неблагодарную мнительность. Только много позже я понял причину этого состояния – сияние, исходящее от Йорика, было каким-то неестественным, холодным, как свечение неоновой лампы или, что ещё точнее, светодиода. Казалось, оно не освещает окружающие предметы, а как будто нарисованное, голографическое… Но это потом, а тогда я не осознавал этого.

Нюра весьма настороженно отнеслась к появлению третьего. Она не видела его, ей он не показывался, но по моим словам имела о нём довольно точное представление. Поначалу Нюра вообще не восприняла всё это всерьёз, сочла за шутку, за проявление моей слишком буйной фантазии. Но со временем поняла, что я не шучу, ничего не придумываю, не разыгрываю спектакль с таинственным незнакомцем в главной роли. А поняв, убедившись вполне в моей искренности, пришла в ужас. Да и как тут было не ужаснуться, когда живёшь рядом не то со святым, которому является ангел Божий, не то с бесноватым безумцем? Второе вероятнее всего, так как по образу жизни на святого я не тянул абсолютно. Нури не скандалила, не ставила мне ультиматумы «либо я, либо он», даже не советовала обратиться к психиатру, но как-то насторожилась, всё чаще я стал ловить на себе её полные сожаления и беспокойства взгляды. Я же не обращал на это внимания, мне было комфортно с Йориком, а главное, рядом с ним я ощущал себя избранным, сверхчеловеком, способным и призванным изменить мир. Ситуация развивалась, всё глубже и глубже загоняя меня в тупик, в ловушку. Объяснение с Нюрой назревало и, в конце концов, состоялось.

Она без истерик и требований осторожно рассказала мне всё, что думает по этому поводу, поделилась своими опасениями и страхами. Я же только рассмеялся в ответ, а затем воодушевлённо с пиететом поведал о том, какой Йорик хороший и важный для меня наставник. Как он помогает мне, мудро и в высшей степени прозорливо руководит всеми моими действиями, к какой великой цели готовит меня. И что вскоре настанет тот знаменательный час, когда, поднявшись вместе со мной на вершину Олимпа, она будет искренне стыдиться за эти сегодняшние слова. Нюра не вняла, но ещё больше насторожилась, обескураженная запущенностью болезни. Моё воодушевление тут же сменилось раздражением, я убеждал – она не поддавалась, я кричал – она только плакала, я призывал, декларировал – она умоляла. В конце концов, мы поссорились и спать разошлись в разные комнаты.

В ту же ночь состоялся разговор и с Йориком. Теперь он, впервые за всё время, заговорил о бесполезности, ненужности, даже вреде для меня продолжения отношений с Нюрой. Он убедительно и твёрдо настаивал на необходимости расстаться с ней. Я же, напротив, просил его повременить, предоставить ей ещё шанс. Убеждал, что её скепсис не есть результат твердолобого неверия, но лишь недостаток опыта, неожиданность столь близкого контакта с великим и сверхъестественным. Что само по себе понятно и объяснимо, ведь даже Христа народ не принял и, несмотря на все очевидные чудеса, распял на кресте. Мне удалось-таки убедить Йорика,… по крайней мере, так мне показалось. И тут началось.

Сначала всё было безобидно и даже в какой-то мере потешно. Стали бесследно исчезать её личные вещи – трусики, лифчики… колготки, совершенно новые, только что распечатанные, почему-то оказывались вдруг рваные в самых интересных местах. Как-то раз утром, когда мы собирались на работу, обнаружили пропажу одной Нюриной туфельки, почему-то правой. Пришлось мне срочно бежать в магазин и покупать новую пару на замену. А однажды прямо среди ночи кто-то вытащил из-под неё подушку, которую мы потом так и не нашли. Все эти невинные шалости были странны, но вполне объяснимы. Я лично нисколько не сомневался, что это проделки самой Нюры, которая таким образом, чисто по-женски, пыталась убедить меня в происках Йорика против неё. Я только посмеивался про себя и делал вид, что отношусь серьёзно к таким фокусам. Сам же пребывал в убеждении, что вскоре все вещи найдутся самым неожиданным образом в её сумке. Наконец, случилось то, что повергло нас обоих в состояние шока.

Однажды, когда я писал что-то за рабочим столом, то вдруг услышал страшный крик у себя за спиной. Это был не просто крик испуга или неожиданности… Творческую рабочую тишину, которую Нюра неизменно соблюдала, взорвал вдребезги истошный, истерический вопль неподдельного ужаса, будто земля разверзлась у неё под ногами, и из чёрной пропасти потянулись вверх скользкие, мерзкие тела преисподних гадов. Такого крика я в жизни не слышал. Я вскочил со стула и обернулся. Посреди комнаты стояла бледная, как привидение, Нюра, дрожала конвульсивно, будто под действием электротока, и орала, орала, орала беспрерывно. Из глаз её потоком лились слёзы, волосы вздыбились словно наэлектризованные, пальцы судорожно скрючились и застыли намертво, будто сжимали невидимый шар. Это было ужасное зрелище, на неё страшно было смотреть. Я подскочил к ней, обнял за плечи и попытался выяснить, что произошло. Нюра никак не могла придти в себя и вымолвить хоть слово, только кричала и рыдала, рыдала и кричала, как сумасшедшая. Наконец, с огромным усилием ей удалось произнести нечленораздельно: «Ударил…! Ударил…! Больно…! Я боюсь…! Боюсь…! Больно…! Страшно…!». Она вцепилась в меня ручонками, как маленький ребёнок, и повторяла сквозь рыдания только одно: «Ударил…! Больно…! Страшно…! Не оставляй…!».

Через какое-то время мне удалось её немного успокоить и выяснить причину столь неожиданной и дикой истерики. Я обнял её крепко, гладил по голове и спине, как котёнка, и насколько мог спокойно, убедительно твердил будто гипнотизёр: «Всё хорошо…. Всё хорошо…. Всё хорошо…». А когда Нюра уже почти совсем пришла в себя, перестала плакать и стенать, только всхлипывала время от времени, озирая пространство вокруг тревожным взглядом, я усадил её в кресло, прикурил и вложил в дрожащие ещё пальцы сигарету. «Как ты? Успокоилась?» – спросил я, всерьёз опасаясь за её психику. «Да. Всё нормально», – ответила она не вполне твёрдым голосом. Тогда я решился, наконец, принести из другой комнаты зеркало и поставить перед ней. В отражении она увидела заплаканное, утомлённое лицо перепуганной насмерть женщины, на левой щеке которой отчётливо выделялся иссиня-красный четырёхпалый отпечаток с глубокими кровоточащими следами когтей…

Аскольд замолчал. Теперь не только глаза, но и вся его фигура казалась застывшей, окаменелой. Перед Берзиным на мягком диване в купе скорого поезда сидела бледная, как сама смерть, мумия. И только маленькая, сверкающая на солнце слезинка выкатилась вдруг из неподвижного глаза, протекла неспешно по щеке и схоронилась в густой, окладистой бороде, осторожно утверждая, что человек напротив коллекционера скорее жив, чем мёртв.

– Что же этот Йорик только вам являлся? – решился прервать тяжёлую паузу и задать вопрос Пётр Андреевич. – Вы же с Нюрой, если я верно понял, вместе учились в этой … м-м-м … школе.

– Да, вместе, – не выходя из внешнего ступора, ответил Аскольд. – Она поступила ещё раз, уже в мой поток. Тут дело, знаете ли, не в школе, не в декорациях сцены, а в том, насколько искренне играют актёры, насколько им удаётся вжиться в роль. Для Нури это было просто увлекательным занятием, имеющим к тому же выход на практическое применение полученных знаний и навыков. Меня же перспектива целительства, я говорил уже вам, вовсе не привлекала. Мною руководили гордыня и тщеславие, стремление стать над всеми, а это, скажу я вам, совсем иные руководители.

– Вы не возражаете, Аскольд, я приоткрою окошко? – спросил разрешения Берзин, впрочем, уже поднявшись с дивана и опустив вниз фрамугу. – Припекает солнышко-то, душно стало.

В купе ворвался шальной порыв весёлого ветра, пролетел, обследовав всё маленькое замкнутое пространство, прошелестел над ушами пассажиров свою неутомимую песню и упорхнул прочь, уступая очередь следующему порыву.

Богатов тяжело и громко вздохнул. И со вздохом этим, с новой порцией свежего воздуха глотнул нечаянно вовсе не случайный поток новой жизни. Подержал в себе пару секунд, будто смакуя, определяя её на вкус, и выдохнул также громко и решительно старую, отжившую свой век. Глаза опять ожили, душа раскрылась встречному, стремительному завтра.

– Долго мы потом отмывались от этой липкой приставучей грязи, – заговорил он вновь. – Не один год. Вплоть до монастыря. Отмылись ли, нет ли, не знаю. Но чувствую, что сидит хитрый зверь где-то рядом, стучится, просится, только того и ждёт, чтобы вернуться с легионом гораздо более злющих. Как бы уберечься, не впустить опрометчиво?

– Я не понял, – поймал заковыристую догадку Пётр Андреевич, – так вы что, с Нюрой вместе в монастыре жили? Как же это так? Разве можно?

– Вместе, – Богатова улыбнула находчивая подозрительность Берзина. – Только не жили, а спасались. Но это уже другая история.

Глава 7

Человек – существо коллективное, иногда стадное. Он подвержен влиянию среды и даже способен подчинять личное общественному. Таким он стал сам, по собственной воле… Бог же при создании задумывал, по всей видимости, нечто другое. Как бы ни было человеку весело, попадая в ситуацию скорбную, он скорбит вместе со всеми, часто просто подыгрывая, только внешне демонстрируя горе, но, постепенно входя в роль, настраивается на нужную волну – и вот… готов уже плакать, а то и рыдать. Состояние всеобщего страха возбуждённой толпы вселяет в него панический ужас, даже если причина происходящего ему неизвестна. Массовое карнавальное веселье заставляет его прыгать и хохотать до колик, забыв о проблемах, которые всего несколько минут назад держали душу в отчаянии. А окружающий со всех сторон патриотический порыв масс, громоподобное тысячеголосое «УРА!» даже природного труса толкают в атаку, заряжают безумным, неосмысленным героизмом, берущим города без тени ощущения опасности, будто бессмертного. Так ему легче и удобнее жить, не выбиваясь из социума, добровольно и даже с усердием подчиняясь его законам и правилам, сливаясь с ним в единое целое, словно бы малая капелька могучей морской волны, которая неизменно следует туда, куда влечёт её стихия.

Но в людском муравейнике попадаются иной раз особи, свершено иначе реагирующие на окружающую действительность. Они не то чтобы вовсе равнодушны к происходящему вокруг них (оставаясь людьми, они тоже умеют плакать и смеяться), но находятся как бы над ситуацией, будучи не вполне участниками, а скорее сторонними наблюдателями общечеловеческого процесса. Их слёзы и смех не являются прямым следствием горя или радости, но остаются внешним признаком как бы отстранённого, тем не менее глубоко проникновенного переживания причин, порождающих людские катаклизмы, и следствий, прямо вытекающих из них. Они часто смеются невпопад или страдают невыносимо во время всеобщего ликования, всегда оставаясь непонятыми, даже осуждёнными придирчивой людской молвой. Их не любят, их сторонятся, их боятся, но вспоминают восторженно много лет спустя, гордясь неподдельно своей якобы тесной близостью с ними. Их мало, и это хорошо. Мир населённый всецело такими людьми оказался бы внешне пустым и грустным, жить в нём было бы скучно, ибо какой мудрец выдавит из себя хоть слово, пребывая в окружении всеобщей премудрости. Может поэтому судьба щедро разбавляет человеческое общество весёлыми чудаками. Без них невозможно представить себе ни один коллектив, ни одну компанию. Их бесхитростная непосредственность привносит яркий оранжевый штрих в серое полотно будней, рядом с наивной простотой таковых сочнее и красочнее проявляется чья-то навязчивая премудрая глупость. А настоящего и поистине полноценного романа без этих персонажей попросту не бывает.

Поезд подъезжал к большой станции крупного города районного масштаба. За окнами показались ровные улицы со стройными рядами многоэтажных домов. Разноцветные потоки автомобилей летели целеустремлённо по своим делам, по мере приближения к центру всё чаще сбиваясь в плотные пробки. Люди-пешеходы крохотными букашками сновали туда-сюда, определяя колорит и настроение суетливой городской жизни. После бескрайнего моря нескончаемого леса такая смена декораций заметно оживляла, возвращала ощущение причастности к кипучему, насыщенному всем чем угодно двадцать первому веку. Как-то внезапно, вдруг, будто из-под земли выросло здание вокзала, проплыло нехотя в сторону противоположную движению поезда и замерло верстовым столбом, отделяя пройденную часть пути от предстоящей. Пассажиры, утомлённые ничегонеделанием в ограниченном пространстве вагона, потянулись на перрон размять кости, а навстречу им потекли измученные ожиданием перемены обстановки те, кто только собирался стать пассажиром и занять вожделенный удел в вагонном царстве. Всё пришло в хаотичное, разнонаправленное движение. Только в окружении героев настоящего повествования обстановка оставалась без изменения. По-прежнему друг напротив друга сидели два человека, которых непредсказуемый случай неизвестно пока зачем свёл вместе в одном купе Воркутинско-Московского скорого поезда. Один неподвижно, будто каменное изваяние, немигающим взором рассматривал невидимую точку перед собой, другой, откинувшись на спинку дивана, дремал или делал вид что дремлет. Оба молчали.

Вдруг дверь распахнулась настежь – и на пороге никем не званное, совсем нежданное, но со своим неоспоримым правом быть здесь появилось новое лицо. Оно выглядело вроде бы обычно, даже непритязательно, хотя угадывалось в нём нечто неформальное, неоднозначное, обещающее как минимум смену обстановки. Лицом этим оказался невысокого роста молодой человек довольно субтильного телосложения, с аккуратно выстриженной платформой на голове и в огромных, сильно увеличивающих очках. Одет он был в чёрные, идеально отглаженные брюки и чёрную же рубашку поло с белоснежным воротничком. В правой руке он держал небольшой чемоданчик по типу тех, в которых обычно носят важные бумаги или книги, а в левой большую круглую коробку, крестообразно перевязанную бечёвкой. Новенький очень походил на протестантского пастора, а точнее, на проповедника из каких-нибудь Свидетелей Иеговы или Евангельских Христиан Баптистов. Казалось, что вот уже сейчас он откроет рот и закроет его в лучшем случае в Москве,… это если повезёт, конечно. Именно так подумал о нём Пётр Андреевич и поспешил вновь притвориться спящим. Аскольд же ничего не подумал, даже не пошелохнулся, никак не отреагировав на вошедшего.

– Здравствуйте! Ангела-Хранителя вам в дорогу! – громко и основательно возвестил молодой человек.

«Ну вот, началось», – снова подумал Берзин и открыл глаза, так как продолжать притворяться спящим казалось уже невежливым, неучтивым.

– Котя! – продолжил вещать проповедник и широко улыбнулся во все зубы.

– Что? Какая котя? – переспросил Пётр Андреевич и насторожился.

– Я Котя… Зовут меня так, – пояснил тот. – Вообще-то Константин Величко, но мама и друзья величают меня просто Котя. Я привык. Поэтому и вы тоже можете называть меня так. Я только что сел на этой станции, еду с богомолья из Свято-Никольского[21] монастыря. Решил пожертвовать отпуском во славу Божью. Теперь возвращаюсь домой, в Москву. Буду ехать вместе с вами. Здравствуйте!

Новый пассажир выпалил всё это на одном дыхании, словно школьник декламируя заученный наизусть отрывок на новогоднем утреннике. Он так и стоял в дверях, продолжая широко улыбаться, будто ожидая аплодисментов.

– Здравствуйте. Пётр Андреевич, – представился Берзин, чуть привстав. А про себя подумал: «Неужели пронесло? Вроде бы наш, православный».

– Аскольд. Здравствуйте, – не замедлил назваться и Богатов. Он уже вышел из состояния оцепенения и осматривал теперь нового попутчика цепким испытующим взглядом. – Да вы садитесь. Чего стоять-то? В ногах правды нет.

Котя вошёл в купе, поставил коробку на диван, закрыл за собой дверь, снова взял коробку в левую руку, огляделся, будто выбирая себе место, затем сел неподалёку от Берзина, положил чемоданчик на колени, а коробку на чемоданчик. В конце концов, сложил руки сверху и радостно заулыбался, демонстрируя этим своё полное и глубокое удовлетворение.

– Здравствуйте. Очень приятно, – закончил он представление.

В купе вновь мало-помалу восстановилась прерванная тишина. Наши герои опять приняли первоначальные позы, а Пётр Андреевич даже подумал: «Ну слава Богу, пронесло». Только Коте, видимо, не сиделось на месте, он оказался из тех деятельных и неутомимых натур, о которых справедливо говорят, что у них шило … в месте весьма не пригодном для хранения острых предметов. Он некоторое время беспокойно ёрзал, будто выискивая наиболее комфортное место на диване, несколько раз прокашлялся в кулачок и, наконец, выдал.

– А-а-а … давайте чайку попьём, – предложил он неожиданно для всех. – Я вас тортиком угощу, у меня есть. Тортик, конечно, не совсем здоровая пища, от него холестерин бывает,… опять же чревоугодная, неаскетическая, расслабляющая тело и умерщвляющая дух. Но сегодня ведь праздник, пост закончился, разговеемся, – уговаривал он не то себя, не то своих новых попутчиков. – К тому же тортик благословил и освятил сам Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II, так что можете не опасаться.

Пётр Андреевич хотел было заметить, что он вовсе не опасается, что тортиков вообще не боится, хотя и не особо пристрастен к ним,… к тому же не голоден, так как уже имел возможность слегка разговеться и отметить праздник… Но не успел.

– Ой, да у вас и иконка праздничная есть! – увидел вдруг Котя образ Петра и Павла, что стоял у изголовья дивана Берзина. – Вот здорово! Разрешите, я посмотрю.

Не дождавшись ответа, он вскочил и потянулся к иконе. От этого порыва чемоданчик его сорвался с колен и громко плюхнулся об пол. Тортик, слава Богу, Котя удержал. Через секунду он стоял посреди купе с образком в правой, тортиком в левой руке и напряжённо размышлял, как поступить с чемоданчиком. Наконец он поставил коробку на диван, взял икону из правой руки в левую, нагнулся, поднял свободной рукой с полу свою поклажу, положил её на другой диван, вернул образ в десницу, взял левой тортик и замер. Что предпринять дальше, Котя пока не знал.

– Да вы поставьте ваш торт на стол, – посоветовал Аскольд. – Мы не съедим.

– Действительно, – сообразил Величко. – Чего это я?

И, определив на подобающее место коробку, он вытянул перед собой левую руку с иконой, а правой трижды размашисто перекрестился, кладя поясные поклоны.

– В Софрино покупали? – спросил он, обращаясь в пространство, и не отводя взгляда от образка, сел на чемоданчик, вскочил, отодвинул его в сторону, снова сел уже на свободное место.

– Почему в Софрино? – ответил не без гордости Берзин. – Это Аскольд Алексеевич мне подарил в связи с именинами. Он сам написал.

– Сам?! Ух ты! – Котя снова взглянул на икону, неожиданно резко вскочил, будто его ужалили, положил образ на коробку с тортиком и, почтенно склонившись перед Богатовым, сложил ладошки одна в другую. – Благословите, батюшка.

– Я не священник, – извиняясь, отказал Аскольд, – я простой послушник… И то бывший.

– Как не священник?! – изумился Котя. – А почему вы тогда иконы пишете? Вы имеете благословление от Святейшего Патриарха Московского и всея Руси?

– Нет, не имею. В данном случае его благословление не требуется.

– Как это не требуется? Так нельзя! Обязательно нужно чтобы было благословление! Без благословления ни в коем случае нельзя!

– Знаете что, – убирая иконку от греха подальше, пришёл на помощь Аскольду Пётр Андреевич, – а давайте и правда чай пить? Что-то в горле пересохло. Вы как, Аскольд Алексеевич?

– Я с удовольствием, – поблагодарил тот Берзина взглядом, – тем более что сегодня мне этого так и не удалось сделать. А ведь праздник же.

– Да! – опомнился Величко. – Праздник же! Поздравляю вас с днём Ангела, Пётр … как вас там? … запамятовал…

– Андреевич, – напомнил Берзин и улыбнулся сочувственно, совсем без раздражения.

– Поздравляю вас с именинами, Пётр Андреевич. И вас, Аскольд, тоже поздравляю. Всех вам благ. А всё-таки…

– Спасибо, Константин, – вовремя перебил Котю Богатов. – Режьте ваш тортик, а я схожу к проводнику за чаем. Пётр Андреевич, у вас ножик есть?

– Есть, есть, у меня всё есть, – подтвердил Берзин, доставая нож. – Режьте, не испачкайтесь. А я с вашего разрешения пойду, … руки помою.

Оба поспешно вышли, оставив Котю одного.

– Уф! Ну, послал Бог попутчика, – уже в коридоре пошутил один.

– Чувствую, то ли ещё будет, – поддержал его другой.

Когда спустя несколько минут, они вернулись с чаем, их взору предстала следующая картина. Картонная крышка коробки была аккуратно разорвана на две половинки. На каждой лежало по огромному куску торта, третий такой же кусок оставался в коробке.

– Вот, порезал на троих, – довольный собой возвестил Котя и осветил купе восторженной улыбкой.

– Да вы что, в самом деле, с ума сошли? – опешил Пётр Андреевич. – Я вам что, лошадь? Мне такой кусище в жизни не съесть. Для него ведро чая потребуется. Дайте-ка ножик, я отрежу себе, сколько осилю, а остальное уж вы сами как-нибудь.

– Что вы, что вы, Пётр … э-э-э…

– Андреевич…

– Андреевич … Так нельзя. Никак нельзя. Нужно всё съесть. Куда же я остальное дену?

– Куда хотите. Домой отвезёте.

– Как же я отвезу?! Коробка-то уже вон вся на тарелочки изорванная. В чём я повезу, в кармане что ли? Нет, как хотите, а съесть нужно.

– Да вы в своём уме?! – Берзин начинал раздражаться. – Мне что теперь давиться вашим тортиком?

– Ну уж как-нибудь…. Уж постарайтесь, – не унимался Котя. – Я вам ещё чая принесу.

– Нет! И не просите! Сколько смогу, съем. Вот кусочек отрежу себе, а остальное, не обессудьте … хоть выкидывайте.

– Что вы?! Нельзя! Ни в коем случае нельзя! Он же освящён Святейшим Патриархом Владыкой Алексием II! Его невозможно выкинуть на попрание псам! Грех большой!

– Ну, тогда сами и ешьте, – поставил точку в прениях Берзин. – Я съем сколько смогу. Всё.

– Константин, – пришёл на помощь Аскольд, – В самом деле, такой кусище съесть невозможно. О чём вы думали, когда так щедро и так … по-честному делили ваш торт? А коробку зачем порвали? У проводницы наверняка есть тарелочки. Я понимаю, что выкидывать освящённую пищу нельзя, но и съесть всё это тоже нереально.

– Что же делать? – Котя совсем осунулся и потерял улыбку. – Может всё-таки… как-нибудь…

Тут в открытое окно залетел громадный слепень и закружил по купе. Все трое насторожились, внимательно сопровождая взглядами насекомое, а Пётр Андреевич даже взял в руки полотенце и свернул его в жгут.

– Нет! Что вы хотите сделать?! – закричал Котя. – Это же живая душа, тварь Божья!

– И что вы предлагаете? – уже не скрывая раздражения, спросил Берзин. – До Москвы с ним ехать? Я не желаю быть ужаленным этой тварью … Божьей.

Коварная муха полетала какое-то время, испытывая нервы и выдержку человека, наконец, опустилась на кусок Петра Андреевича, на самую богатую, самую красивую кремовую розочку.

– Кыш! Кыш отсюда! – тут же согнал слепня Котя.

– Зачем вы? Пусть бы поел немного, всё бы меньше мне осталось, – пошутил Берзин. – Теперь летать тут будет, жужжать.

– Как вы не понимаете? Тортик освящён Святейшим Патриархом, а эта гадина на говно садится.

– Неужели таки гадина? – перевёл в шутку Аскольд. – Вы про кого сейчас?

– Да про слепня этого, – не понял сарказма Котя. – Сейчас я его выпущу.

И он стал метаться по купе, размахивать руками, оттесняя опасную муху в сторону открытого окна. Но насекомое не думало оттесняться, оно оказалось проворнее человека и летало там, где ему вздумается, только ещё интенсивнее, даже агрессивнее. Аскольд и Пётр Андреевич не стали мешать Коте спасать тварь Божью. Да и возможно ли было ему помешать, когда такого действия требовало всё его естество, вся жизненная философия, вся его вера? Они сидели на своих диванах возле двери и с интересом наблюдали за безумством борьбы человека с природой. Борьбы непредсказуемой, опасной, в результате которой человек твёрдый, непоколебимый покоряет-таки матушку-природу, одерживает над ней верх,… но при этом неизменно остаётся почему-то с носом. Для натуры деятельной, неутомимой разве имеют значения потери и вообще средства, когда все силы, вся воля, вся энергия целиком направлены на одно – на непременное достижение цели во что бы то ни стало. В воздухе буквально повисла тревога и висела теперь огромным, давящим жерновом,… хотя и не очень тяжёлым, должно быть деревянным. Что-то вот-вот должно было произойти, что-то страшное, даже ужасное, но вместе с тем комичное, театрально-сатирическое.

Увлечённому, объятому духом борьбы Коте удалось-таки оттеснить, даже прижать соперника непосредственно к окну и заблокировать его всем своим постоянно движущимся телом в узком секторе, выход из которого явно оставался только один – на волю. Когда до последнего, решающего броска оставалось всего ничего, когда почти что поверженного, обессиленного врага ожидала неизбежная участь – свобода и спасение, неутомимый охотник за мухами сделал отчаянный, решающий всё скачок на соперника, но настолько неловко, что наткнулся на совершенно забытый им столик. Чтобы удержаться в равновесии он машинально опёрся обеими пятернями на так неудачно оставленный тут тортик, и не просто опёрся, но увяз в нём почти по локоть. А слепень присел на край фрамуги, отдышался малость, оглянулся на это странное, загадочное существо в торте и самостоятельно, без помех, не поблагодарив даже, вылетел на волю. Ему были чужды человеческие страсти и подвиги, он жил своей насекомой жизнью и искренне считал её самой правильной и самой полезной, самой продвинутой в мироздании.

– Ну, вот и попили чайку с тортиком, – со вздохом заметил Пётр Андреевич.

– Ну и Бог с ним. Не расстраивайтесь, Константин, – поспешил успокоить Котю Аскольд. – Вот вам полотенце, идите, вымойте руки, мыло там есть, а мы пока тут приберём поле битвы.

– Простите меня ради Христа, – сконфуженно пролепетал Величко и поплёлся в туалет умываться.

Но когда всего через три минуты он вернулся, лицо его снова сияло довольным, благостным выражением. Это было лицо победителя, пусть ценой некоторых потерь, но всё же отвоевавшего у смерти хоть немножечко, пусть всего лишь одну условную единицу жизни.

– А всё-таки я его спас! – с достоинством произнёс Котя. – Вы бы его точно убили, а так он живёт и даст, может быть, жизнь другим тварям Божьим. Слава Богу, что я сел именно на этой станции.

– Вы молодец, Константин, спору нет. Подумайте теперь, что делать вот с этим.

И Аскольд протянул счастливому победителю полиэтиленовый пакет с останками тортика. Тот взял его в руки, заглянул внутрь и озадаченно сел на диван.

– Да что тут уже поделаешь, выкинуть придётся, – высказал мнение Пётр Андреевич. – Жаль, конечно – наверное, вкусный был торт. Но не есть же его теперь. Выглядит он, прямо скажем, не очень аппетитно.

Котя неподвижно сидел на диване, погружённый взглядом внутрь пакета, и напряжённо о чём-то думал.

– Выбросить не получится, – проговорил он сквозь раздумье.

– Почему не получится? – не сдавался Берзин, опасаясь видимо, что снова заставят есть. – Вон возле туалета бачок для мусора, прямо туда и кидайте, пакет мне возвращать не нужно.

– Да говорю же вам, нельзя, – чуть не плача, настаивал на своём Котя, – он же освящён Патриархом, это же святыня! Как же его на помойку?

– И что теперь? Молиться на него что ли? – с заметным раздражением вопросил Пётр Андреевич. – Съесть нельзя, выбросить нельзя, а что можно? Делать-то что?

Котя как бы не замечал горячности попутчика, но всё также глядя в пакет, напряжённо думал. Вдруг его осенило.

– Знаю! – заявил он, медленно поднимая глаза к небу, будто ища у него поддержки. Затем, переведя взгляд на собеседников, тихо, с мистическим трепетом в голосе сообщил, – сжечь надо…

– Сжечь?! Что, прямо здесь?! – судя по ужасу в глазах Берзина, он нисколько не засомневался в серьёзности намерений Коти.

– Нет, не здесь. В топке, – заговорщицки сообщил Величко. – Там в тамбуре топка есть. Я видел давеча.

– Подождите, Константин, – поспешил успокоить страсти Аскольд, – сейчас лето, не топят, а титан электрический.

– Тогда закопать, – не унимался Котя. – У вас лопата есть?

– Конечно! – не в силах больше сдерживать негодование провозгласил Пётр Андреевич. – Я всегда вожу с собой дюжину разнообразных лопат. Вам какую именно, молодой человек?

– Константин, а с чего вы взяли, что этот торт непременно освящён Патриархом? – Аскольд решил зайти к предмету обсуждения с другой стороны. – Вы сами видели? Он что, приезжал на праздник в Свято-Никольский монастырь?

– Там написано было, – ничуть не смутившись вопросом, сообщил Котя.

– Где? – хором спросили Берзин с Богатовым.

– В кондитерской, – совершенно отрешённо, будто вопрос этот не имел к делу никакого отношения, сказал Котя, но встретив недоумение в глазах собеседников, решил пояснить. – Возле обители есть кондитерская лавка. Там, прямо на прилавке написано, что весь товар освящён Святейшим Патриархом Московским и всея Руси Алексием Вторым. Вот я и решил купить тортик.

– И вы думаете…? – Берзин откинулся на спинку дивана и правой рукой отёр пот со лба. – Боже мой! Святая наивность.

– Послушайте, Константин, – как можно спокойнее и убедительнее заговорил Аскольд. – Ничего закапывать не надо. Нечем, да и негде – кругом асфальт. Лучше бросить где-нибудь в кустики, птички склюют.

– Точно! – сорвался с места Котя и выбежал из купе, но тут же вернулся. – Сколько ещё стоим?

– Всего стоянка сорок минут, – заметно успокаиваясь, сообщил Берзин, глядя на часы. – Мы уже здесь двадцать пять минут, так что четверть часа у вас есть.

– Успею… – только и сказал Котя и скрылся вместе с пакетом.

Пассажиры облегчённо вздохнули. Священная трапеза, как и ритуальное сжигание святыни больше не угрожали им.

Через десять минут в дверях купе появился толстый, взмокший на солнце милиционер и, представившись, предъявил попутчикам виновато улыбающегося Котю.

– Вам известен этот гражданин? – спросил он у пассажиров.

– Да. Это … Котя, – подтвердил Аскольд настороженно. – А что случилось?

– Это его вещи? – указал милиционер на чемоданчик Величко.

– Его… – снова согласился Богатов. – А что собственно произошло, можете объяснить?

– Забирайте и следуйте за мной, – велел страж порядка арестованному Коте, но видя недоумённые взгляды пассажиров, всё-таки решил разъяснить. – Этот гражданин из хулиганских побуждений только что залез по пожарной лестнице на крышу здания вокзала… Может быть, и с террористической целью. Усекаете? Для выяснения личности, а также для расследования причин происшествия он задержан. Пройдёмте, гражданин.

– Константин, – обратился Аскольд к уходящему Коте. – Зачем вас понесло на крышу-то?

– Да вот птичкам хотел, – объяснил тот. – Под кустик нельзя. Негоже доверять святыню псам.

Поезд тронулся. Поплыл мимо вокзал, привокзальные постройки, перрон с ожидающими следующего рейса пассажирами. Богатов и Берзин снова остались одни в купе. Сквозь пыльное вагонное стекло они наблюдали, как по платформе идёт в сопровождении милиционера их неудавшийся попутчик, должно быть огорчённый случившимся, но со своим особым достоинством, преисполненный чувством священного, выполненного долга.

Глава 8

Не найдёшь – не узнаешь. Не потеряешь – не поймёшь. В купе поезда снова повисла тяжёлая, гнетущая тишина. Оба пассажира, не сговариваясь, не подозревая даже подобного друг о друге, думали сейчас об одном и том же. Как часто мы, идя по жизни семимильными шагами, уверенной, твёрдой поступью, преисполненные жизненным опытом, своими индивидуальными взглядами, убеждениями и даже философией, позволяем себе обустраивать мир вокруг себя по образу и подобию нашему. Как часто мы при этом встречаем на своём пути незначительный, ничем не примечательный камушек, только тем и ценный, что именно он привлёк к себе наше внимание. И чем привлёк-то? Своей малостью, неказистостью, бесполезностью, порой даже уродливостью (уродство, как известно, обращает на себя внимание острее, нежели совершенство). Но будучи невписываемым в наш строгий жизненный уклад, а стало быть, уже осуждённый нами на безжалостную брошенность, ненужность, он так и остаётся лежать в пыли, а то и попросту отпихивается носком сапога прочь из нашего мира на обочину. И уже много времени спустя, служа кому-то другому украшением, а то и краеугольным основанием, он заставляет нас вспомнить, задуматься о той непростительной ошибке, исправить которую уже нельзя, невозможно. Не безумны ли мы, когда, поддаваясь власти первого впечатления, обрекаем себя на неизбежные потери? Чем оправдана такая беспечность, расточительность? Ведь должно же быть и ей место в незыблемой цепочке причинно-следственных связей, утверждающей, что всё имеет своё значение, свой смысл. Всё, даже самый никчемный камушек. Из таких вот камушков, разбросанных повсюду, мы и строим здание нашего опыта, любуемся им, обживаем его заботливо, устанавливаем в колонном зале его свой престол,… но только уж на смертном одре. А покуда жизни ещё впереди непочатый край, покуда чаша нашего бытия испита только наполовину, летим себе скорым поездом и наблюдаем сквозь пыльное вагонное стекло, как утекает прочь время, отпущенное нам с избытком, но растраченное нами без счёта, как вода сквозь пальцы. Что имеем – не храним, потеряем – плачем.

– Жаль парня. Сейчас ведь засудят ни за что, – первым прервал молчание Пётр Андреевич. – Он хоть и ненормальный, но по-своему забавный.

– Он добрый, – уточнил Аскольд. – Странный конечно, но кто из нас без странностей? Каждый по-своему безумен.

– Это да, – согласился Берзин, хотя на свой счёт безумие примерять не стал. – А как вы думаете, Аскольд Алексеевич, смог бы Котя сжечь свой тортик прямо здесь, в вагоне?

– Да ну что вы, Пётр Андреевич, – даже слегка обиделся за Котю на такой вопрос Богатов, – он странный, это правда, но не идиот же, в самом деле.

– Не скажите, Аскольд, ой не скажите. Я тоже поначалу принял его предложение сжечь за фигуру речи. Но когда увидел глаза Коти, услышал в его голосе решимость, даже убеждённость, понял – этот во имя своей идеи не остановится ни перед чем. Я даже перепугался не на шутку и скажу вам откровенно, растерялся – а ну, как и правда возьмёт, да и сожжёт. Что тогда делать?

– Вы думаете, стал бы? – со своей затаённой мыслью спросил Аскольд.

– Уверен, стал бы! – не заметил подвоха Берзин.

– А вы?

– Что я?

– Вы сожгли бы?

– Я?! – опешил от такого поворота Пётр Андреевич.

– Да, именно вы. Только не на Котином, а на своём, Петра Андреевича Берзина месте, – Аскольд говорил тихо и спокойно, будто речь шла о предмете весьма обыденном, будничном, не раз и не два, но регулярно проделываемом, не вызывающем никаких недоумений и даже вопросов. – Вы сожгли бы, если бы того требовала ВАША жизненная философия, ВАША убеждённость и ВАША вера?

Берзин не знал что ответить. Несколько секунд он молча смотрел на Богатова, как бы пытаясь проникнуть в его замысел и понять, к чему тот клонит. Но, в конце концов, не выдержав чистого взгляда и мягкой, без тени лукавства улыбки Аскольда, отвернулся к окну.

– Мне кажется, Пётр Андреевич, – продолжал Аскольд совсем просто, без какого бы то ни было авторитетного превосходства профессора, вещающего неразумным студентам непреложные истины, – мне кажется, что каждый человек способен на многое, практически на всё, даже на самую гнусность. Вопрос лишь в том, какова цена этой гнусности для каждого отдельного человека. Ведь никто до определённой поры, не столкнувшись ещё с ситуацией, не может знать, на что он способен, на какие поступки или непоступки. У каждой твёрдости есть свой предел, и у каждой совести своя продажная стоимость. Одни готовы поступиться великим за малое, другие малым за великое, но никто не вправе утверждать о себе, что уж он-то никогда и ни за что. Всё дело в цене, и мало кто знает её действительное значение, только те, кому пришлось ей уступить.

В принципе физиологически и психологически все люди устроены одинаково, все мы из одного теста, из одного места. Каждый человек является производной, потомком двух первых людей, которые в свою очередь есть ОДНО. И вот этот первочеловек, будучи сотворённым «руками» Самого Бога, вложившего в него Свой Образ и Своё Подобие, был несоизмеримо лучше самого лучшего, самого совершенного из нас сегодняшних. Между ним и нами пропасть, он – Царь по природе своей, Царь во всех смыслах и значениях; мы же – рабы, добровольно принявшие рабство как способ не только выживания, но даже, как это не парадоксально, успеха. Так вот этот эталонный человек, этот образец, на которого нам равняться, равняться и никогда не сравняться, даже он, не особо задумываясь, предал сотворившего его Бога. Вы скажете, не предал вовсе, а только лишь ослушался? Так в том-то и трагизм пропасти, что для нас сегодняшних, которые предают направо и налево, как семечки щёлкают, значение предательства сузилось до простого ослушания. В самом деле, ну подумаешь, съел яблоко! Что, у Бога яблок что ли мало?

Апостол Пётр всего лишь за час до ареста Христа клялся чистосердечно и искренне как ребёнок, что никогда и ни за что не отречётся от Учителя. И отрёкся трижды ещё до первых петухов. Пётр! Первоверховный Апостол! Насколько же я ниже Петра! Я с ужасом сегодня допускаю, что возможны такие обстоятельства, при которых и я предам. Весь вопрос, как я уже сказал, в условиях, в цене моей индивидуальной гнусности. У каждого она своя. Кому-то достаточно пальчик показать, чтобы он убил, другого необходимо довести до состояния невладения собой. Второй после совершённого будет, подобно тому же Петру, слёзно раскаиваться, а первый может даже прихвастнуть при случае, как ловко он замочил обидчика.

Берзин слушал внимательно и молча. Поначалу он смотрел в окно, будто демонстрируя этим, что слова Аскольда его мало трогают, что ничего нового, неизвестного ранее он не слышит в них. Всё настолько правильно, что даже банально, и не стоит углубляться в смысл сказанного. Но постепенно он волей-неволей втянулся в беседу, должно быть уловил чувствительным сознанием неординарного человека крохотную крупицу истины, от которой не смог отмахнуться. Так бывает, когда мы в чужой, совершенно отстранённой от нас истории вдруг отчётливо, как в зеркале видим себя во весь рост. И хотя имена персонажей нам не знакомы, события отнюдь не имеют никаких общих точек с нашей реальной жизнью, от ощущения своего мнимого участия в них, участия не опосредованного, а самого прямого, даже главного, отделаться нам уже никак невозможно. Слышать о себе правду всегда неприятно, часто даже обидно. Но узнать её от себя самого, порой разбивая вдребезги все прежние представления о собственной личности, однозначно сродни вдохновенному открытию. Самому яркому, самому главному в жизни. Может, поэтому Пётр Андреевич слушал теперь Аскольда, упираясь в него взглядом самых чистых, самых заинтересованных, самых пытливых голубых глаз.

А Богатов тем временем, отхлебнув из стакана остывший уже чай, продолжал.

– Несколько лет назад, ещё в прошлой жизни, когда я всерьёз занимался живописью, была у меня одна работа. Сюжет её очень старый, известный, не раз опробованный великими мастерами изобразительного искусства. Это «Тайная вечеря» – евангельский рассказ о последней трапезе Спасителя с двенадцатью своими самыми верными учениками. Каждый художник, в каждом своём творении стремится быть оригинальным, даже уникальным, не похожим ни на кого другого. Именно в этом в первую очередь смысл творчества, а иначе кому оно нужно – лишь слепое копирование, если не плагиат. Гирландайо, Тинторетто, конечно же Леонардо да Винчи, как и многие другие живописцы постарались по-своему неподражаемо передать этот сюжет. Кто религиозную сущность таинства утверждаемой в тот момент новозаветной Пасхи, кто драматический характер предательства, кто романтику Любви и служения ближнему, а кто трагизм последних часов перед арестом и муками Христа. Что же было делать мне? На что рассчитывать после таких знаменитых мэтров? Созрел у меня тогда один дерзкий замысел, весьма трудный для исполнения, но иначе и браться за такую работу не имело смысла. И я взялся.

Я не стал изображать всю фигуру Иисуса Христа. И не потому только что не считал себя готовым к столь ответственному изображению, но в не меньшей степени ещё и по той причине, что идея моя заключалась совсем в ином. Меня интересовал один момент из этого евангельского эпизода. Тот самый, о котором евангелист Матфей пишет: «Когда же настал вечер, Он возлег с двенадцатью учениками; и когда они ели, сказал: истинно говорю вам, что один из вас предаст Меня. Они весьма опечалились, и начали говорить Ему, каждый из них: не я ли, Господи? Он же сказал в ответ: опустивший со Мною руку в блюдо, этот предаст Меня; впрочем, Сын Человеческий идет, как писано о Нем, но горе тому человеку, которым Сын Человеческий предается: лучше было бы этому человеку не родиться. При сем и Иуда, предающий его, сказал: не я ли, Равви? Иисус говорит ему: ты сказал».[22] А вот Иоанн Богослов описывает те же события несколько иначе. Он утверждает, что «Один же из учеников Его, которого любил Иисус, возлежал у груди Иисуса. Ему Симон Петр сделал знак, чтобы спросил, кто это, о котором говорит. Он, припав к груди Иисуса, сказал Ему: Господи! Кто это? Иисус отвечал: тот, кому Я, обмакнув кусок хлеба, подам. И, обмакнув кусок, подал Иуде Симонову Искариоту».[23] Я думаю так, что оба правы, никто из евангелистов не погрешил перед истиной. Просто, что не расслышал один, то понял другой, именно потому что, «припав к груди Иисуса» имел возможность и слышать, и уразуметь большее. Вот это самое мгновение я и дерзнул остановить – всего за несколько крохотных секунд до объявления предателя.

На моей картине был изображён стол, яркий светильник на нём, чаша с вином, хлеб и десница Спасителя, подающая кусок Его преосуществленной плоти… Кому?… Пока не ясно… Ещё миг – и тайное намерение будет раскрыто, явлено тому, кто хочет его узнать, но по неведомой причине так и оставшееся без внимания апостолов. Их фигуры тут же, в окружении стола. Все одиннадцать…

– Постойте, постойте, Аскольд. Вы сказали одиннадцать? Как это одиннадцать? – вдруг прервал повествование Берзин. – Насколько я знаю, апостолов было двенадцать. Да вы и сами только что назвали это число. Вы не ошиблись?

– Нет, не ошибся, – ответил Богатов с улыбкой, весьма красноречиво говорящей о том, что он был готов и даже ждал этого вопроса. – Ваше недоумение очень верное и справедливое, Пётр Андреевич, к тому же крайне радостное для меня. Ведь оно уже наполовину говорит о том, что мой замысел удался. Сейчас вы всё поймёте.

Аскольд отпил из стакана холодный уже чай, отпил жадно, почти взахлёб, будто измученный жаждой странник. Затем откинулся на спинку дивана, словно получил столь необходимое ему сейчас подтверждение правильности его намерения и продолжил повествование.

– Первым, кому я показал эту свою работу, был мой учитель, друг и наставник в живописи. Он долго стоял, скрестив руки на груди, перед мольбертом с холстом и внимательно рассматривал картину, словно погружаясь в неё, вживаясь соучастником в развёрнутое на ней действие. Я замер, затаив дыхание, всё ждал, что он задаст этот ваш вопрос о несоответствии числа апостолов и фигур, изображенных на ней. Ведь от этого зависело всё для меня, моя победа или поражение, успех или полный провал осуществления задуманной мной идеи. Но он молчал, как бы раз и навсегда решив похоронить в недрах сознания свои впечатления. Наконец, я не выдержал и спросил сам, не смущает ли его то, что апостолов на холсте всего одиннадцать? «Нисколько не смущает, – ответил он, – напротив, я отчётливо вижу двенадцатого». На моё молчаливое недоумение он дал исчерпывающее объяснение, расставляющее все точки над «i»: «Ты написал замечательную работу. И знаешь почему? Потому что, смотря сейчас на неё, я испытываю более всего одно желание, с языка моего невольно срывается один извечный вопрос – «Не я ли, Равви?».

Незаданный вопрос повис в воздухе, как тогда, около двадцати веков назад в маленькой комнате большого иудейского города, которому суждено было быть разрушенным и вновь восстановленным руками будущих поколений, так и не услышавших по сей день ответ: «Ты сказал». Тогда ответ этот не остановил того, кому он был предназначен. Не останавливает и сейчас всех тех, кто слышит его и не разумеет обращения к себе, как спасительного предостережения. Извечный ответ на извечный вопрос, который замечателен уж тем, что хотя бы задаётся в суете дел и пустых тревог.

– А что с этой работой случилось потом? – прерывая паузу, спросил Пётр Андреевич. – Где она? Можно ли её увидеть,… купить?

– Теоретически, наверное, можно, – немного подумав, ответил Богатов. – Но понятия не имею, как это сделать. Я давно уже потерял её след, лет около десяти тому назад, с тех пор как подарил «Тайную вечерю» одному из своих близких знакомых.

– Как это, подарил?!

– Да очень просто, … на день рождения, … как дарят что-либо кому-либо. Почему это вас так удивило?

– Вот это да… Вот это здорово… – Пётр Андреевич развёл руки в стороны, искренне изумляясь непосредственности своего нового знакомого. – Я копаю, терпеливо, тщательно, скрупулезно, выискиваю в российской глубинке новых авторов, подолгу обхаживаю их, торгуюсь, в конце концов, плачу деньги и, поверьте, не малые – всё только для того чтобы пополнить свою коллекцию одной единственной свежей картиной. И вот в поезде, совершенно случайно, не подозревая даже о том, что некий автор сам придёт ко мне и сядет напротив, я вдруг слышу от него, как он запросто раздаривает свои картины кому ни попадя и при этом ещё искренне заявляет, что это самое обычное, просто-таки будничное дело для него. Поразительно!

– Ну нет, Пётр Андреевич, вы меня уж чересчур упрощаете, не такой я альтруист, каким вы тут меня рисуете, – засмеялся Аскольд. – Далеко не все свои работы я раздарил. Многие продал, ведь надо же было на что-то жить. Хотя, справедливости ради придётся всё же заметить, что таких, к сожалению, меньшинство. Да и куда же мне было их девать, если я твёрдо решил покинуть Москву? Не с собой же везти. Они ведь как дети – дорогие и единственные. Бросить рука не поднимается, и с собой брать никак невозможно. Вот и пристраивал к тем, в кого верил.

Он вдруг остановился, задумался, будто припомнил нечто больное, тяжёлое.

– Впрочем, была одна работа, о судьбе которой я действительно ничего не знаю, не предполагаю даже. Она странно родилась и загадочно исчезла, будто и не было её вовсе. А ведь была же. Была.

Берзин вздохнул тяжело, отвернулся на секунду к окну, но не увидев там ничего нового, вернул взгляд внутрь купе, оглядел его рассеянно, будто ища нечто за что уцепиться, наткнулся на оставленный без внимания номер журнала «Чудеса и приключения», взял его в руки, пролистал бегло и вновь отложил.

– Я понимаю вас, Пётр Андреевич, – Аскольд внимательно проследил за действиями Берзина и теперь виновато, будто бы извиняясь, улыбался, – слишком много мистики в моих рассказах, всё это может быть интересно, но весьма неправдоподобно, а если быть точнее, очень смахивает на вымысел, на игру моего больного воображения. Наверняка вы думаете сейчас: «Ох уж эти писатели, всё-то у них загадочно, чудесно, знаково, даже самое банальное происшествие. Во всём-то они склонны видеть перст судьбы».

– Ну, не совсем так, … не то что бы … м-м-м-м… – смутился коллекционер, но быстро собрался, взял себя в руки и продолжил, доброжелательно примирительно улыбаясь. – Хотя, откровенно говоря, немного есть…. Согласитесь, Аскольд, вашему брату ведь свойственно … м-м-м … некоторое преувеличение, сгущение красок что ли.

– Соглашаюсь, Пётр Андреевич, соглашаюсь, – принял протянутую руку Богатов. – Есть такой грех. Но всё дело в том, что в данном случае я нисколько не преувеличиваю, эта история действительно необычна, работа получилась страшная, в какой-то степени даже демоническая. Посудите сами…

– Рассказывайте, Аскольд, рассказывайте. Надо отдать вам должное, вы умеете не только привлечь внимание к себе, но и возбудить неподдельный интерес. Я вас внимательно слушаю.

Аскольд допил, наконец, свой чай, уселся поудобнее на диване, задумался, воскрешая в памяти события и выстраивая их в стройную цепочку рассказа. Казалось, он не знал с чего начать, как подступиться к повествованию, которое, несомненно, оживало сейчас в его сознании, вновь обретало свежие, живые краски. Пётр Андреевич не торопил рассказчика, не подгонял его нетерпением, он казался спокойным, даже несколько равнодушным, но блеск в глазах всё же выдавал в нём неподдельный интерес.

– Я не знаю, какая именно идея подтолкнула меня на написание этой картины, – наконец-то начал Богатов. – В общем-то никакой идеи как таковой не было, я просто решил поупражняться в работе с обнажённой натурой. Нюра и раньше с удовольствием позировала мне, согласилась и на этот раз. Я помог ей принять нужную мне позу, установил на мольберт приготовленный заранее холст и начал. Сперва всё шло обычно, без каких бы то ни было сюрпризов и неожиданностей, но постепенно, более и более увлекаясь, втягиваясь в работу, я перестал не только замечать всё, что происходило вокруг меня, но и вообще контролировать самого себя, свои мысли и постепенно рождающийся, развивающийся замысел. Казалось, я вообще где-то отсутствовал в процессе работы над картиной и опомнился, вернулся на землю только после того, как она была закончена. Во всяком случае ощущение реальности оставило меня на время, я не помню, как ни старался потом не смог вспомнить ничего из того что происходило ни вокруг меня, ни во мне самом. Нюра, оказывается, давно уже перестала позировать мне. Она, добросовестно просидев неподвижно несколько часов, естественно устала, спросила у меня разрешения оставить это трудное занятие, и я отпустил её. Она приготовила обед, но я отказался от еды,… потом ужин, я и тут не стал прерывать работы,… в конце концов, когда на землю опустилась глубокая ночь, она легла в постель и уснула. Я закончил писать в полной тишине и одиночестве, накрыл холст куском материи и полностью выжатый, бухнувшись на кровать, провалился в глубокий сон без сновидений.

Проснувшись уже около полудня, я увидел бледную, перепуганную Нюру, напряжённо рассматривающую мою новую работу. В глазах её стоял ужас и оцепенение. Меня поначалу напрягла и удивила её реакция, но когда я поднялся с кровати и подошёл к ней, то сам поразился тому, что написал вчера. Удивительно, но пока работал, я совсем не осознавал всего того, что увидел сейчас, не предавал такого смысла выражению, значению действия, развернувшегося на холсте. Сколько Нюра потом не расспрашивала, не пыталась выяснить у меня суть этой картины, а главное причины, побудившие меня написать её, я не смог дать ей сколько-нибудь удовлетворительный ответ. Я только мычал, умничал, морщил лобик, придумывая на ходу более-менее вразумительные объяснения, но чувствовал, что сам не верю всему тому, что говорю. Мне и самому хотелось осознать, что я тут натворил, но понимание не приходило. Нет его и сейчас. Я только приблизился к расшифровке этого страшного ребуса, только начал понимать в свете последовавших за тем событий смысл той загадки, но полная разгадка её всё ещё впереди. Единственное, что я смог тогда назвать однозначно и убеждённо, это название работы. Нюра спросила меня о нём, и я ответил, не задумываясь, хотя мгновением раньше вовсе не знал ответа. «Освобождение» – так я назвал картину.

Аскольд замолчал, достал из пачки сигарету, привычным, машинальным движением пальцев размял её, определил в рот и поднёс зажигалку. Но прикуривать не стал, а вновь взял в руку и продолжил разминать. Все его движения были автоматическими, бессознательными, в то время как мыслями он находился совершенно в другом месте, далеко от купе скорого поезда Воркута – Москва.

– Аскольд Алексеевич, вы таки достаточно напустили туману, и скажу вам откровенно, сумели меня заинтриговать. Скажите уже, наконец, что же всё-таки было изображено на картине? Я сгораю от нетерпения.

Богатов снова взял сигарету в рот и чиркнул зажигалкой. Но и на этот раз не стал прикуривать, а посидев так несколько секунд, бросил зажигалку на столик, убрал сигарету назад в пачку, а пачку в нагрудный карман рубашки.

– Посреди огромного цветущего сада, в окружении экзотических растений и цветов на коленях стояла обнажённая Нури. Лицо её исказилось мучительной гримасой боли и скорби, пережить которые ей оказалось неимоверно трудно, почти невозможно. Левой рукой она сжимала рукоять большого окровавленного ножа, а в правой держала за волосы только что отрезанную голову. То была моя голова. Она как будто ещё жила, в ней всё ещё теплилось сознание и чувство, но не ужаса и страха, а обретённого вдруг умиротворения и покоя. В ещё приоткрытых глазах светилась благодарность и признательность. Казалось, что через мгновение они закроются, сознание погаснет, чувство иссякнет, освобождаясь навеки от этой муки, называемой всеми жизнью.

Аскольд замолчал. В купе снова повисла тяжёлая тишина, не нарушаемая беспрерывным стуком колёс поезда и шумом свежего ветра, рвущегося внутрь вагона через открытое окно.

– Ну и ужасы вы рассказываете, – чуть слышно, будто опасаясь нарушить тишину, проговорил Берзин. – И как вам такое в голову могло придти? Вы точно ненормальный.

– Самое ужасное и поистине мистическое произошло потом, пару дней спустя, – продолжил Аскольд свой рассказ. – Я повесил работу на стену, прямо напротив нашей постели. Однажды утром, проснувшись, я увидел бледную как мел, оцепеневшую от ужаса Нюру, неподвижно сидящую на кровати. «Что с тобой?», – спросил я. «Смотри», – только и смогла произнести она. Я обернулся на картину. Глаза моей … глаза головы на холсте были плотно закрыты.

Оба попутчика молчали уже несколько минут. Пётр Андреевич, откинувшись на спинку дивана и скрестив руки на груди, неподвижно смотрел куда-то в пространство, будто рисуя в своём воображении образ картины. Аскольд, одной рукой опершись о столик, другой интенсивно разминал наполовину пустую уже сигарету.

– А что стало потом с это работой? – наконец решился спросить Берзин.

– Не знаю, – ответил Аскольд. – Она как-то сама собой исчезла, будто растворилась. Я снял её со стены и убрал в кладовку, но когда спустя какое-то время решил достать, не нашёл. Я перерыл весь дом, но «Освобождения» нигде не было. После этого мы с Нури стали всерьёз говорить о монастыре.

Глава 9

День клонился к закату. Уставшее солнце на излёте своего слишком уж затянувшегося путешествия в северных широтах только здесь, в средней полосе России исполнилось надеждой наконец-то отдохнуть и покатилось с беспредельного небосвода вниз, к горизонту. Жара постепенно спадала, а мир вокруг всё более покрывался иконописным сусальным золотом, впитывая в себя тончайшие лучики заходящего светила, проникаясь ими, насыщаясь их теплом и блеском, и возвращая благодарно в воздух красоту и прелесть русского вечера. Всё чаще недавно ещё бескрайнее лесное море за окнами поезда прерывалось небольшими отмелями, а то и вполне обширными островами, обжитыми человеком. Острова те пестрили разноцветьем крыш деревень и поселений, в которых тихо и размеренно текла жизнь, повинуясь порядку и укладу незыблемому, наверное, ещё с древности. Деревеньки эти, несмотря на их кажущуюся убогость и простоту, тем не менее, радовали глаз и умиляли сердце, подчёркивая давно забытую в москвах гармонию естественного природного пейзажа и, звучащего с ним в унисон, пейзажа искусственного, рукотворного. Не зря кичливые своей мнимой причастностью к прогрессу и цивилизации обитатели мегаполисов всё чаще и чаще повадились обустраивать празднично-выходной быт именно здесь, подальше от мёртвых стеклобетонных трущоб, ища среди лесов и полей русской глубинки покой и отдохновение. Последнее от таковой экспансии ничегошеньки не выиграло, так как городской натиск на природу сопровождают всё те же камень, стекло и бетон, гламурно расцвеченные по единому утверждённому проекту. А деревеньки, пока что не тронутые цивилизованным нахрапом, как-то быстро постарели, осунулись, покосились и почернели от недостатка людского внимания. Но сохранились кое-где в глубинке и воистину замечательные, чудесные, даже чудотворные.

– Хороша русская деревня, – почти пропел Пётр Андреевич, умиляясь видом из окна. – Я житель городской, родился, вырос и живу всю жизнь в Москве. Но знаете, Аскольд, так нестерпимо хочется иной раз убежать из каменных джунглей подальше, поселиться где-нибудь,… да хоть вот здесь, в этой деревне,… выйти ранью ранней в луга, раздеться догола, не стесняясь ни Бога, ни чёрта, ни человека, пройтись легохонько босичком по утренней росе, окунуться всем телом в пряный запах луговых трав, утонуть, захлебнуться их ароматом… Да что там… Не умею я говорить так красиво и складно как вы, поэты – всё какие-то штампы. Но всякий раз, как прочтёшь у классика, как подумаешь об иной жизни, такой возможной и такой далёкой, сердце сжимается в комочек и ноет навзрыд…

От тебя улетаю,

От себя улетаю

В те далёкие дали,

Где меня не видали.

Посидеть на пригорке,

Побродить по болоту,

Покататься на лодке

Ну кому неохота?

В тёплой влаге речушки

Без трусов искупаться.

С наречённой подружкой

До зари потеряться.

На завалинке низкой

Слушать старые сказки.

И о жизни столичной

Тосковать ежечасно.

Расскажу про Рубцова,

Про Элинина вспомню,

Под тальяночку снова

Свои песни исполню.

И поужинав плотно,

Лягу на сеновале….

Хорошо бы и вправду

Улететь в эти дали.[24]

– Хорошо сказали. И стихи хорошие, – проникся Аскольд сентиментальностью попутчика, и такая близость, такое единство вспышкой молнии пронзило вдруг обоих, что впору слезу пустить. Пронзило, осветило души и связало крепко, что случается редко в наши дни, особенно ввиду случайности и кратковременности дорожного знакомства. – Я и сам только в монастыре вкусил всю прелесть тихой деревенской жизни. Но вкусив, кажется, не потеряю сладостного послевкусия вовек. Даже не знаю, куда я еду, зачем? Что буду делать, как жить в этой ставшей уже абсолютно чужой Москве? А вы часто бывали в деревне?

– Увы, нет, – со вздохом ответил Берзин, – всего-то один только раз, да и то в глубоком детстве. Было мне лет пять, может быть шесть. Мама тогда отыскала свою родную сестру – война многих разбросала по свету, люди искали друг друга, некоторые находили. Моей маме повезло. Она нашла родственников в глухой белорусской деревушке, и как-то летом мы поехали к ним в гости. То было действительно глухое, затерянное среди лесов и болот селение, достаточно удалённое от основных магистралей. Это неказистое в других условиях обстоятельство в данном случае спасло людей от оккупации, а может, и от полного истребления. Война совсем не затронула деревню. Моя детская память запечатлела ровные, статные дома, украшенные резными наличниками, изразцовыми печными трубами и цветными, прямо пряничными петушками на крышах. Я хорошо помню, как мне нестерпимо хотелось лизнуть одного из них, самого красивого и фигурного, а может даже откусить кусочек. Вообще у меня сохранилось стойкое ощущение сказки, будто нам удалось проникнуть внутрь удивительно-волшебного мира режиссёра Роу, фильмы которого я тогда смотрел с превеликим детским восторгом. Да и сейчас бы, наверное, не отказался от удовольствия.

Люди этой деревни, несмотря ни на что – ни на коллективизацию, ни на ужасы войны, ни на послевоенные зачистки оккупированных территорий – сохраняли и поддерживали древний уклад своей жизни, унаследованный от далёких предков, освоивших эти земли и основавших тут великую русскую культуру. Их нельзя было назвать зажиточными, даже обеспеченными. Жили бедно, порой голодно, но вековую любовь и преданность своей земле не экономили, не берегли про запас до лучших времён. И земля отвечала им взаимностью, сохраняя от врагов, питая их пусть не досыта, но и не впроголодь. Таково уж было время, когда сытость являлась признаком чуждости, даже враждебности, а стойкое преодоление бед и невзгод, безропотное смирение перед грабежом и насилием – доблестью.

Тётка моя – сестра мамы – была замужем за весьма прижимистым, скупым во всех отношениях мужиком. Вероятно, это обстоятельство помогло им не только выжить, но и наладить довольно крепкое по тем временам хозяйство. Односельчане недолюбливали его, часто, ничуть не смущаясь, поговаривали, что если бы немцы вошли в деревню, то он непременно служил бы у них старостой. Возможно, так оно и было бы, но немцы же не вошли… Тёткин муж и при советах не пропал, занимал какую-то руководящую должность в колхозе – что-то типа завхоза. Он всегда был хмурым и неразговорчивым, поэтому я по-детски боялся его, мне казалось, что он страшно недоволен нашим приездом и хочет прогнать нас с мамой на улицу. Но это всего лишь пустые детские страхи, основанные только на поверхностном, обманчивом впечатлении. На самом деле он был вполне добрым и искренним человеком, только замкнутым и угрюмым. А скупость свою он оправдывал бережливостью и хозяйственностью, обвиняя в ответ недоброжелателей в лени и разгильдяйстве. Фамилия у него была звучная – Куруль, а односельчане звали его просто Куркуль. Дядька мой и правда внешне чем-то смахивал на старосту из советских фильмов о войне. Помните роль Быкова в картине «Вызываем огонь на себя»? Вылитый мой дядька, только тот Ролан Быков, а этот Куркуль.

Была у меня одна забава тогда. В тёткиной хате хранилось полно всякой рухляди. Куркуль ничего не выкидывал, а бережно складывал, берёг, копил годами, будто наследство собирал для детей. В сенях все стены были увешаны старыми телогрейками, их, видимо, выдавали в качестве спецодежды, но он не использовал, и не выбрасывал, а хранил как коллекцию модной одежды. Для чего? Кому в будущем могло понадобиться такое количество ватников? Это было известно только самому Куркулю. Так вот, я брал длинный прут и что есть силы лупил по ним. Это нужно было делать весьма ловко, чтобы успеть вовремя выбежать из помещения во двор, потому что от телогреек в воздух поднималось такое несметное количество мух, что в прямом смысле слова дышать было нечем. Меня страшно забавляла такая шкода, за что я неоднократно бывал наказан, но всё равно украдкой, когда никого из взрослых не было радом, лупил прутом изо всех сил, а потом летел стремглав на улицу и восторженно наблюдал с безопасного расстояния за неистово жужжащей чёрной тучей. Это было страшно интересно, и никакая экзекуция не могла меня отвадить от эдакого удовольствия.

Но самым забавным из моих детских воспоминаний о том лете в деревне было вот что. Во дворе дома, прямо возле крыльца росла огромная старая вишня. Почему она казалась мне такой огромной и старой, я не знаю. Может, от того, что я сам был ещё маленьким юнцом-сорванцом. В тот год видимо был хороший урожай, потому что дерево всё буквально казалось красным от обилия спелых и сочных ягод. Они были везде, от макушки до самой земли, их собирали каждый день вёдрами, а они всё никак не кончались. Я объедался ими,… какие же они были сладкие,… ничего в жизни вкуснее не пробовал, да уж, наверное, и не попробую. Рос у Курулей сынок, совсем маленький мальчишка, годика полтора, я думаю, ему было тогда. Он ещё толком ничего не говорил, но бегал уже вовсю, босиком, почти голенький, в одной лёгкой длиннополой рубахе. Сорванец, так же как и я, целый день лакомился свежими, сочными ягодами. Но то ли он проглатывал их не жуя, то ли его ещё слабенький желудок не успевал их переваривать, а только время от времени он присаживался прямо в том месте, где был, и у него из попки высыпались две-три целёхонькие вишенки. Посидит он так минутку и бежит дальше, на ходу отправляя в рот новую порцию. А курульский петух, всё время следивший за ним с плетёной изгороди, чуть тот отбежит, нёсся стремглав, распустив крылья, словно коршун на добычу и склёвывал с земли ягоды. В конце концов, птица стала просто по пятам преследовать мальчишку – как только тот присядет, петух уж тут как тут. Эта погоня по всему двору здорово пугала ребёнка, но изрядно веселила нас. Я, помню, смеялся до слёз, как кочет словно привязанный носился за мальчишкой по двору. Тот кричит, визжит, плачет, уткнётся к матери в подол, та отгонит птицу, ребёнок успокоится. Но уже через минуту гонка с преследованием повторялась вновь. Думаете, я всё выдумал? Честное слово, клянусь! Сам бы ни за что не поверил, если бы не видел всё собственными глазами.

– Почему ж не верить? Верю, – от души порадованный историей успокоил рассказчика Богатов. – Чего только в жизни не бывает, чудеса да и только. А ваша история просто замечательна, хоть бери её голыми руками и в роман.

– Ну вот и берите, Аскольд Алексеевич, авось пригодится, – засиял улыбкой польщённый Берзин.

– А что ж, и возьму. Даст Бог, прочитаете ещё про своего петуха в какой-нибудь моей книжке, – улыбался в ответ Аскольд. – Только до того времени дожить надо… А как? – и загрустил снова.

День этот, начавшись чуть свет неожиданным знакомством, угасал нехотя, но безвозвратно. Уже появились на чернеющем небе первые звёздочки, а нетерпеливая луна, не дожидаясь ухода на покой красного солнечного диска, карабкалась всё выше и выше по невидимым ступенькам, чтобы пусть всего на несколько коротких часов, но занять переходящий трон на тверди небесной. Воздух заметно посвежел, и поток его сквозь открытое окно купе уже не ласкал утомлённых зноем пассажиров, но бодрил их, отнюдь не любовно возбуждал, ярил, насылая толпы мурашек на чувствительные к сквозняку тела. Пётр Андреевич закрыл фрамугу и начал готовить постель к ночному отдыху. Он привык рано ложиться и рано вставать, тем более что завтра чуть свет их путешествие должно было прерваться на конечной станции этой длинной дороги в славном, древнем, уставшем от бесконечных социальных экспериментов городе Москве. Аскольд, чтобы не мешать попутчику и не стеснять его ни в действиях, ни в намерениях, вышел из их временной вагонной клетушки в длинный коридор и, закрыв за собой дверь, остановился возле окна. За стеклом ничего интересного не наблюдалось – только стремительно темнеющее небо, утыканное холодными колючими звёздочками, налитые красным от рисующих лучей заходящего солнца редкие облака да всё тот же чёрный, будто таящий в себе тайную угрозу лес. Но скоро и эта неприглядная картинка исчезла, покрылась густым, непроницаемым мраком, на котором проявилось, будто на фотоплёнке, отчаявшееся, как-то вдруг постаревшее, уставшее от земной жизни лицо странника, отражённое от оконного стекла.

«Куда я еду? Зачем? – думал про себя Аскольд. – Что нового, неизведанного доселе может подарить мне эта жизнь? Чем, какими такими особенными впечатлениями ты способна порадовать меня? Или пусть хоть огорчить, но непременно удивить, возбудить, заставить шевелиться, мечтать, стремиться к чему-то, дышать по-новому, не по необходимости существовать, но из жажды жить. Что я могу найти в тебе, могущего реанимировать мой всё ещё по инерции существующий в полуживом теле труп? То, что ты могла дать мне, я уже взял с лихвой, надкусил и распробовал. От чего-то, не приняв ни вкуса, ни цвета, ни запаха, отказался сам. Что-то легкомысленно упустил, едва-едва пригубив, только-только прикоснувшись к чуду неповторимого дара. Чего ещё мне ждать от тебя? На что надеяться, что искать? Всё только бесконечные вереницы киношных дублей, повторяющих бесхитростно друг друга. И так до самого конца этого утомительного бытия. Как же я наелся однообразием дней и событий. Зачем ты мне? Что мне в тебе? Не хочу тебя».

Рядом, за его правым плечом появилась вдруг в оконном отражении женщина, весьма просто одетая в неопределённого цвета выцветшую футболку и длиннополую ситцевую юбку в крупный чёрный горох. На вид ей было далеко за семьдесят, в руках она держала небольшой глиняный горшочек с землёй, в котором росла потускневшая, увядающая роза. Женщина застыла возле Аскольда и молча смотрела на него грустными глазами, не решаясь, видимо, потревожить его вопросом, но и не отходя, в надежде что тот сам обратит на неё внимание. Богатов обернулся, и они встретились взглядами. Что-то тяжёлое, трагичное и вместе с тем ищущее поддержки увидел он в глазах женщины, а та всё молчала, будто ждала чего-то, словно не она, а он подошёл к ней только что с вопросом или просьбой. Бессловесная пауза длилась уже больше минуты и начала раздражать Аскольда, но он сдержался, стараясь быть учтивым и вежливым.

– Вы что-то хотели? Я могу вам помочь чем-то? – спросил он не столько из сочувствия к её возможной нужде, сколько из желания как-то разрешить ситуацию.

– Мне показалось, что вы позвали меня, – ответила женщина недоумённо-растеряно, делая акцент на «вы». – Наверное, действительно показалось. Но вы говорили так громко, с таким чувством, … а вокруг никого больше не было, … и я решила, что…

Аскольд смущённо опустил глаза. Он не думал, не предполагал даже что разговаривал в голос. Должно быть, увлёкся, забылся на мгновение. А может не на мгновение? Он же говорил сам с собой, ни к кому конкретно не адресуя слова. Да и к кому тут обращаться? Кто ему может помочь разобраться в себе? Да и кому он нужен,… и кто ему нужен теперь? Откровенно говоря, никто. Это был внутренний монолог утомлённого странника о самом себе, ни для кого вовне он не предназначался. Разве что для неё, для своей замотанной до предела жизни. И как его угораздило разговориться вслух? Богатову стало немного стыдно перед этой женщиной, и он искал теперь, напряжённо искал хоть какой-нибудь повод, чтобы развернуть ситуацию в другое русло.

– У вас цветок совсем завял, – наконец-то нашёл он, что сообщить женщине.

– Да. Я знаю, – с готовностью ответила та, словно радуясь за своего случайного собеседника так удачно появившейся теме. – Сохнет в дороге, да и всё. Прямо ума не приложу что делать, боюсь не довезти до конца пути. Цветок-то домашний, оранжерейный, очень чувствительный, ему долгий путь вреден, не для того он выведен. Цветочку моему вода живая нужна, чистая, природная. А в поездах этих всё мёртвая, сколь ни поливай, всё одно сохнет. Вот беда-то.

Женщина опустила глаза к цветку и левой свободной рукой нежно погладила его головку, будто маленького, глупенького, никак не разумеющего своё место в жизни человеческого детёныша. Роза покачнулась от лёгкого прикосновения тёплой ладони и закивала послушно, будто соглашаясь, принимая заботу, но не находя в себе силы деятельно откликнуться на неё.

– Сейчас… Подождите тут… Я сейчас… – вдруг нашёлся Аскольд, будто его осенила внезапная спасительная идея.

Он осторожно, чтобы не делать шума, приоткрыл дверь своего купе и юркнул в темноту. Его не было всего минуту, а когда он появился вновь – довольный, счастливый, с победной улыбкой на устах – в руке его оказалась небольшая пластиковая бутылка, наполненная прозрачной жидкостью.

– Вот! Возьмите! – восторженно произнёс Богатов, протягивая сосуд женщине. – Это вода! Очень хорошая вода! Живая! Рядом с тем местом, откуда я теперь еду, есть источник, святой источник! Его открыл Святитель Стефан Великопермский[25], и он бьёт до сих пор, принося людям исцеление в недугах и радость в жизни. Возьмите, я думаю, это поможет вашему цветку, придаст ему силы. Берите! Берите! Не стесняйтесь, вам это действительно надо.

– А вам? Вам разве не надо? – улыбаясь, спросила женщина, принимая дар из рук воодушевлённого странника.

– Надо, конечно. Как не надо? – смущённо ответил Аскольд и тут же нашёлся. – Но вам нужнее! К тому же я хочу вам это отдать!

Он сделал ударение на слове «хочу». И не простое, но особое, такое же, как несколько часов назад ставил на слово «знаю». От такой выделяющей слово интонации недвусмысленно и сразу становилось очевидно – хочет.

– Благодарю вас, молодой человек, – сказала женщина и пристально посмотрела прямо в глаза Аскольду. – Вижу я, для вас ХОЧУ имеет гораздо большую силу, нежели НАДО.

– О да, – не выдержав взгляда, потупил взор тот, – я бы даже сказал чересчур. Иногда точно знаю ЧТО надо, но хочу совершенно другого,… и делаю так. Да что там иногда, почти всегда… Потом стыжусь, переживаю, но… никогда не жалею. Повторись всё сначала, поступил бы также. А ведь это, наверное, скверно? Как вы думаете?

Женщину нисколько не удивила такая откровенность случайного попутчика. Не противился ей и Аскольд. Оба разговаривали как старые хорошие знакомые, даже друзья. Казалось, встреча эта неминуемо должна была состояться в этот час, в этом месте, где-то посерёдке дня и ночи, Княжпогоста и Москвы. И она состоялась, невзирая на всю странность, неправдоподобность, нереальность таких встреч.

– Не думаю, – ответила женщина примирительно. – Я вот всю себя отдаю этому НАДО, закрываю своё ХОЧУ глубоко-глубоко и оставляю до лучших времён. А они никак не наступают, не приближаются даже, напротив, отдаляются в какое-то небытие, становясь призраками, фантастикой, неосуществимой мечтой-сказкой. Вот лишь цветочек этот Аленькай – единственное, что есть у меня МОЕГО, в чём сконцентрировано всё моё ХОЧУ. В нём моё существо, вся моя радость. Да и тот совсем захандрил что-то, увядает прямо на глазах, мечется, аюшится[26], растратив жизненные соки, потеряв себя в себе. И я вместе с ним. А ведь мне ещё нет и сорока.

– Сколько?! – не смог сдержать изумления Аскольд.

– Что, очень плохо выгляжу? – улыбнулась сквозь грусть женщина.

– Да нет… Что вы… Это я… я не о том… – смутился Богатов своим несдержанным порывом.

– Не извиняйтесь, всё правильно. Думаете, я сама не знаю, что выгляжу старухой? А всё от того, что совершенно не умею любить себя.

Оба молчали, отвернувшись к окну, утонув взглядами в глубоком, непроницаемом мраке ночи. Только стук колёс да проносящаяся мимо серена встречного товарного состава говорили о том, что что-то в этом мире всё-таки происходит, подтягивая за собой, как нитку иголка, неизбежные судьбоносные перемены.

– А знаете, Аскольд, – заговорила вдруг женщина, уверенно называя собеседника по имени, – чем дальше, тем больше я прихожу к пониманию, что разницы между ХОЧУ и НАДО никакой нет. Не должно быть. Что ХОЧУ и НАДО – суть ОДНО И ТО ЖЕ. Только люди часто вовсе не знают, не понимают, чего они на самом деле хотят, отделяя себя, отстраняя свои души от того, чему в действительности должно быть. Ведь нормальный, полноценный, самодостаточный человек как образ и подобие Божье просто не может хотеть того, что не должно. А, как вы думаете?

Богатов не успел ответить. Где-то в конце коридора еле слышно скрипнула и захлопнулась дверь купе. Он машинально оглянулся на звук. В дверях тамбура Аскольд увидел молодую черноволосую женщину, ту самую, которая случайно ли, нарочно ли оказалась в их купе ещё утром, и которую он никак не мог забыть. Она, не оборачиваясь, шагнула в полумрак тамбура и закрыла за собой дверь. Аскольд сделал неосознанное, инстинктивное движение в её сторону, но тут же осёкся, понимая всю глупость и несостоятельность своего порыва.

– Идите, Аскольд. Идите, – сказала собеседница, мягко подталкивая его к тамбуру. – Вам туда НАДО.

И он пошёл, как послушная овца, не то подчиняясь её посылу, не то повинуясь своему собственному внутреннему позыву. Уже подойдя к дверям тамбура, он вдруг остановился, вспомнил, что ушёл грубо, не попрощавшись, отчего ему стало неловко и стыдно. Аскольд развернулся, собираясь поправить ошибку, но женщины с цветком в руках уже не было.

Глава 10

В тамбуре было тихо.

В вагоне поезда есть место, почти никогда не пустующее. Это центр сбора заядлых курильщиков, для которых время от станции до станции слишком длинно и нестерпимо мучительно, так что невозможность предаться утешению маленькой никотиновой палочкой оборачивается для них воистину пыткой. Ещё пять минут назад совершенно не подозревающие о взаимном существовании, тут они знакомятся, обсуждают последние события в мире, спорят, соглашаются, снова спорят, заходятся от смеха над свежим анекдотом,… короче, сближаются настолько, что уже через десять минут напрочь позабывают друг о друге, будто их никогда и не было. Но не все столь забывчивы. Особо предприимчивым удаётся даже строИть, улучив момент, пока их строгие половинки, воспользовавшись удачной минуткой, перепрятывают вожделенную чекушку подальше-поглубже от глаз страждущего супруга. Эти ещё не раз сойдутся вместе «покурить» да поведать дружка дружке о новых беспроигрышных способах обхитрить наивную, доверчивую спутницу жизни… Заодно и покурят.

Только на ночь вагонный тамбур пустеет, затихает до утра, лишь изредка принимая в свою укромность одиноких, мучимых бессонницей пассажиров. И Аскольд невольно удивился тишине и прозрачности воздуха в тамбуре. «Неужели уж так поздно? – подумал он про себя. – Неужели всё уснуло, затихло до рассвета? Только я всё никак не успокоюсь, не найду себе места на этом празднике жизни. Только я один тут, да стук колёс по рельсам, да встречный ветер за окном, проносящийся мимо, словно орда диких кочевников, выносящий из меня последние лёгкие лепестки души». Он остановился в дверях и ещё раз оглянулся в длинный узкий коридор вагона, будто ища поддержки, веского обоснования своих предполагаемых действий. Никого естественно он там не увидел, но голос, ясный отчётливый голос зазвучал вдруг в сознании, будто он слышал его ушами.

«Приближается час „Х“, – мягко, но настойчиво вплывали слова в мозг, затем в душу и оседали там спокойствием и уверенностью, – наступает момент, когда должно произойти то, ради чего ты сюда приехал. Догадываешься ли ты о величине и значимости события, уготованного тебе судьбой? Предчувствуешь ли неотвратимо надвигающееся неизбежное, преобразующее впоследствии всё твоё сознание и саму жизнь? Вряд ли, вероятнее всего, нет. Для тебя сейчас это всего лишь совершенно случайная, ничего не значащая встреча двух странников, застигнутых случаем в жёстко ограниченном пространстве летящего прочь из прошлого поезда. Завтра ты продолжишь свой путь, как ни в чём не бывало, а ещё через пару дней вообще почти забудешь об этой ночи. Для тебя это пока всего лишь кратковременное, малозначительное приключение. Для тебя, но не для судьбы»[27].

Голос стих и замолк совсем, а Богатов подивился своевременности этой мысли, слаженности, выверенности слов, влившихся в него стройной цепочкой, будто со страницы книги. Такие мысли приходят не часто. Даже писателям. «Надо бы не забыть, записать, – подумал он ещё и вдруг вспомнил, зачем шёл сюда. – Нет, я не один… Попробую ещё раз вдохнуть глоток свежего воздуха». И решительно ступил в тамбур.

В тусклом свете гепатитной лампочки на потолке, более освещённая бешеным сиянием луны сквозь запылённое окно стояла она и тихонько курила, не оборачиваясь, не обращая никакого внимания ни на звук открывшейся двери, ни на вошедшего, казалось, вообще ни на что в этом мире. Её заботило сейчас совсем другое, индивидуальное, совершенно своё сокровенное. И она закрылась вместе с ним за толстой, непроницаемой крепостью панциря одинокой самости. Как улитка в раковине. Она была маленькая и худенькая словно тростиночка, а в свете огромной луны почти что прозрачная. К ней нельзя было прикоснуться, даже окликнуть голосом без опасения потерять, разрушить как видение, как плод воспалённого воображения. Ею можно было только любоваться, отстранённо забившись в дальний угол, и из этого нехитрого укрытия изучать с дотошностью первооткрывателя все её детали и нюансы. В этом уже было и удовольствие, и щемящий восторг. Так он и сделал, не в силах преодолеть два уникальных, противоположно направленных действия красоты – неслыханную притягательность, влечение, с одной стороны, и вдохновенное благоговение, не позволяющее приблизиться ни на йоту, с другой.

Так прошло несколько секунд, показавшихся вечностью. Машинально, не отрывая взгляда от призрака, Аскольд достал сигарету и щёлкнул зажигалкой, но прикурить не успел. Этот еле слышный звук прервал идиллию. Видение оглянулось.

– З-з-здравствуйте… – сконфуженно пролепетал Аскольд, будто школьник, застуканный учителем за подглядыванием в раздевалку девочек.

Она сдержанно улыбнулась – не то чтобы приветливо, скорее её повеселила комичность ситуации – и снова отвернулась к окну. Продолжать оставаться дальше в своём укрытии было глупо и совсем уже по-идиотски, поэтому Аскольд вышел из угла, пересёк тамбур и остановился возле окна рядом с незнакомкой.

– Здравствуйте, – повторил он на этот раз более уверенно. – Не помешаю?

– Уже… – ответила она односложно.

– Что уже? – снова смутился Аскольд. – Уже помешал?

– Мы с вами уже виделись сегодня … и здоровались, … по-моему.

– Да. Вы правы… Только это было вчера.

Она снова улыбнулась. Видимо её забавляло поведение мужчины, предпринимающего неуклюжие попытки познакомиться с нею. Должно быть, подобные сцены перед ней разыгрывались не раз и успели порядком поднадоесть. Что ни говори, а приставучее, липкое мужское внимание – беда всех красивых женщин. Но этот был совсем не такой, в нём не было ни хамоватой фамильярности, ни пошлой развязности, ни дешёвой самоуверенности. Напротив, в нём угадывались искренность и простодушие, а в глубоких, пронзающих насквозь голубых глазах неподдельный восторг и очарованность. Эту особенность его взгляда она заметила ещё утром, при первой их встрече в купе. И запомнила. Именно взгляд, чистый, глубокий взгляд как ничто другое всерьёз запал в её душу. Он не только проникал глубоко-глубоко внутрь, но в то же время охватывал, обнимал со всех сторон, обволакивал всё её тело, и оно становилось маленьким, совсем крохотным, беззащитным и беззаботным в окружении тёплой, ласковой, баюкающей влаги беспредельного океана. Такого же синего. В таких глазах не страшно и утонуть, захлебнувшись ими по самую маковку. Вот и сейчас он смотрел на неё также. А она никак не могла понять, что держит её, что заставляет вот так беззаботно и простодушно купаться в его взгляде, не позволяет, как всегда в подобных ситуациях, легко и виртуозно поставить докучливого воздыхателя на место и удалиться, оставив его наглые глаза с носом. Ей было почему-то приятно … и от этого весьма неловко. Да мало ли какие у кого глаза?! Что ж от этого голову терять? Тем более в силе опытного, искусного ловеласа сконструировать такой взгляд, от которого честной, порядочной девушке прямая погибель, какой бы стойкой она ни казалась.

– Я с незнакомыми мужчинами не разговариваю, – постаралась она сказать как можно более холодно, с нотками того самого женского безразличия, которое ранит мужское самолюбие гораздо больнее ненависти и прямой угрозы.

– Так давайте познакомимся. Аскольд… – предложил он, будто не замечая её укола, и протянул руку.

– Алексеевич? – почему-то уточнила она и улыбнулась уже открыто и приветливо. Она чувствовала, что сдаётся под его безоружным натиском, но отчего-то ей не было ни стыдно, ни обидно за такую свою податливость,… ведь они не делают ничего плохого. А впрочем, в её праведной жизни было столько стойкости и целомудрия, что вовсе не грех иной раз немножко сломаться.

– А вас, кажется, зовут Белла? – спросил он, настойчиво продолжая знакомство.

– Изабелла … – поправила она, вкладывая свою тёплую ладошку в его руку.

– Ну, вот и познакомились. Теперь вы не скажете, что общаетесь с незнакомым мужчиной.

– Не скажу. Но и пообщаться, тоже не получится.

Это был её последний бастион, последнее напряжение крепости перед сдачей. Не то чтобы она возлагала на эту попытку какую-то особую надежду, ей было уже интересно, как он возьмёт новый рубеж.

– Почему? – искренне огорчился Аскольд, и в глазах его она не нашла ни капельки фальши или наигранности.

– Ну какой вы, право, смешной, – заулыбалась она, уже вовсе не сдерживая хорошего настроения и расположения к нему. – Я уже покурила,… мне пора.

– А если я попрошу вас остаться и побыть ещё?

– Зачем? – сыграла она искреннее удивление.

– Чтобы пообщаться, поговорить ещё, узнать друг друга получше…

Аскольд просил, простодушно не скрывая даже, насколько важно было для него её присутствие рядом. Это подкупало, но в то же время несколько напрягало, потому что согласие налагало на неё хоть какую-то, пусть весьма условную, но ответственность за возможные последствия этого шага.

– А ничего, что я замужем? – Белла сыграла озадаченность, и, по всей видимости, у неё это получилось.

– Это ничего … – поспешил успокоить её Аскольд, но поняв, что сказал глупость, осёкся.

Он опустил глаза, старательно, даже натужно выискивая аргументы в пользу своего предложения. Было заметно, что в таком цейтноте задача удержать эту женщину казалась ему всё более и более невыполнимой. Он теребил руками, ломал пальцы, как рыба беззвучно открывал и снова закрывал рот …, но так ничего и не придумал.

– Я не знаю, как мне убедить вас… побыть ещё, – вдруг решился он признать своё поражение, – но честное слово, я очень хочу, чтобы вы остались.

– Я не могу,… – она с вдохновением и даже с наслаждением наблюдала за его внутренней борьбой … за неё. – Но я побуду…, потому что я тоже так хочу… – и сдалась без боя.

Они разговаривали уже около часа. Время летело стремительно, как встречный поток воздуха за окнами вагона. Они многое успели рассказать друг другу, ничего не скрывая, или почти ничего, даже то, о чём можно было бы и умолчать. Они совершенно не чувствовали отчуждённости между собой, как будто знали друг друга тысячу лет. Только судьба как-то давным-давно развела их, разбросала по разным уголкам этого суетного мира и теперь вот сводит вновь одним из своих хитроумных, непредсказуемых, но воистину одним из самых решительных способов. И поэтому им непременно нужно было рассказать друг другу, поведать обо всём, чем наполнены были эти долгие годы разлуки, чему они научили их, чего помогли достичь…

Она родилась на море. С детства любила его светлую, переливчатую гладь с отражающимися в ней странствующими облаками,… его изрезанную рваными провалами скал береговую линию,… его дальние, неведомые, чудные острова… Часто, подолгу сидя на огромном валуне, она любовалась набегающей пенистой волной, нежно ласкающей круглые прибрежные камни, будто горячие сильные руки искушённого любовника высокие груди преданной невесты. Ей грезилось, как большой и лёгкий корабль несёт её в дальние дали прочь от родного дома всё ближе и ближе к сказочным, родом из детства мечтам. Она хотела обернуться чайкой и пуститься стрелой, обгоняя самые быстроходные корабли, навстречу своим волшебным островам. Где ни днём, ни ночью не заходит солнце, где живёт, как ей казалось, и никогда не умирает Любовь.[28]

Она была родом из Баку – города, не имеющего когда-то определённой национальной принадлежности и даже ориентации, в котором намешано-перемешано, как в Ноевом ковчеге, всякой твари по паре. И эта многоплановость, разноязыкость отнюдь не делала его ничьим, чужим или ненужным для всех, но общим и родным для многих. Не безликим, но ярко выраженным, не запущенной общагой для «временно перекантоваться», но отчим домом – самым любимым, самым уютным, самым вместительным и комфортным для большой многоликой семьи. Таких городов почти не осталось на карте вселенной, таковым не удалось стать сверхтолерантному разноцветнолицему Нью-Йорку, таковой никогда не быть резиновой пришлоприимной Москве. Уникальный колорит наднационального города кроме Баку несла в себе, пожалуй, лишь Одесса. И эти две приморские жемчужины по праву сверкали более других в драгоценной короне России. Нынче же нет больше короны, как нет и самой России. Жемчужины остались, но будучи захороненными в недрах национальных сейфов сверкать перестали. Свет ещё льётся, но не может пробиться сквозь тяжёлые несгораемые стены. Солнце не способно светить исключительно для отдельно взятой квартиры. Национализируясь, оно умаляется до значения копеечной лампочки. Такова природа вещей.

Белла рассказала, как однажды из её родного города внезапно ушёл свет, ушло тепло, его покинула Любовь, на место которой ворвалась дерзко и вероломно орда ненависти и злобы. Женщина поведала с надрывом и отчаянием, будто это было только что, всего пару часов назад, как ещё вчера мирные, дружные, почти родные обитатели больших многолюдных бакинских дворов превратились вдруг в заклятых врагов, жестоких, будто никогда не знавших милосердия, не знакомых с человеколюбием и состраданием. Как они вырезали, вытравливали, уничтожали тех, с кем ещё вчера делили хлеб и кров многолюдного общего дома. С кем испокон веку вместе, рука об руку строили, возводили этот дом, обустраивали его быт, вдыхали в него уют. С кем поднимали детей, не делая различий между своими и чужими, всем двором праздновали дни рождения, Новый Год и Первомай, играли свадьбы, сближаясь ещё крепче, роднясь друг с другом кровными узами через будущих общих внуков и правнуков. О национальной принадлежности тогда не вспоминали, не думали о ней вовсе. И вдруг вспомнили, да так остро, настолько болезненно, будто это обстоятельство всегда было единственно определяющим всё их отношение к окружающему миру.

Изабелла с благодарностью и уважением рассказала о замечательном человеке, преданном, верном, любящем – о своём муже. Как он – этнический азербайджанец – потерял всё: родину, дом, родных, друзей, любимую работу, бросил всё это в одночасье без сожаления и раздумий и буквально спас её с малолетним сыном, вывез их обоих, будто из осаждённого города, ставших вдруг в своём доме изгоями. Они подались на север рассыпающейся на куски, словно ветхая марля, страны. Они обратились к самому твёрдому, несмотря на ветхость всё ещё могучему куску, искренне считая его своей Большой Родиной, утверждаясь в том вековой памятью предков, своим собственным сознанием. Но и тут их не ждали, что-то случилось с людьми, населяющими некогда Великую страну, не без основания, казалось, считающими её своей, а себя принадлежащими ей.

Теперь она бежала уже не из Малой, но из Великой Родины в старую, пока ещё гостеприимную Европу, не зная куда, не ведая зачем, не понимая, в сущности, от кого. Жизнь дала трещину, разделилась на безвозвратно потерянное вчера и неопределённое, без каких-либо ориентиров завтра. А сегодня для неё не было вовсе. Всё вокруг воспринималось ею как сон, как некая виртуальная реальность – страшная, непонятная, чужая, способная основательно потрепать нервы, взбудоражить психику, но отключаемая одним лёгким кликом «мышкой». Знать бы только, где эта «мышка», ведать бы, когда прозвонит будильник, исцеляющий от тревожного сна-кошмара.

Аскольд тоже бежал. Так же как и Белла бежал, очертя голову, не ведая куда. Но он хотя бы точно знал от кого. От себя. Бежал давно, не чая уж когда-нибудь остановиться. Ещё недавно остановка казалась такой близкой… и такой реальной гавань, в которой уверенно можно спустить паруса, снять их и аккуратно сложить в трюме навеки. Бесконечные странствования в беспредельном океане фантазий хоть и были увлекательно волшебными, но ни к чему его не привели, не прибили к заветному берегу. Воздушные замки, воздвигаемые им на песке случайных пляжей, рассыпались в пыль от лёгкого шального ветерка, отодвигая на неопределённое заоблачное завтра час успокоения и отдохновения. Весёлые компании призрачных друзей таяли, как прошлогодний снег, завидев на горизонте отряд отнюдь не виртуальных врагов, среди которых самым отчаянным и беспощадным был он сам. Аскольд всё более утрачивал надежду обрести мир среди мира, а тот в свою очередь всё больнее бил его, подталкивая к единственному, казалось, верному курсу – на ту самую гавань, «где б мои корабли уснули»[29]. И вот он приплыл, сложил паруса, успокоился, умиротворился…, мнилось, что навеки.

Устав от ветрености скучной,

Стелю холодную постель.

Игрой фантазии послушной

Пытаюсь вызвать прежний хмель.

На утлой койке-одиночке

Воздушных замков дремлет пыль.

В кругу приятелей заочных

Ветров попутных полный штиль.

К чему ненужные признанья?

Кто виноват – не виноват.

Вдали мелькают очертанья

Ошибок мелких и утрат.

На дне забытого колодца

Живое скрыто. И опять

Пугливой кошкой ночь крадётся,

Вот-вот настигнет,… надо спать.[30]

Также как и она, он не преминул рассказать ей о своём близком человеке, единственном друге, оставшемся у него после всех перипетий жизненных странствий – о жене. Впрочем, не в отместку за рассказ о муже, просто без неё его повесть была бы неполной, неправильной, незаконченной. Ведь это единственный во всём мире человек, прошедший с ним через всё, по всем океанам и дальним странам его несбыточных фантазий, часто не разделяя их, не понимая даже, но чувствуя преданным сердцем всё их значение, всю важность для него. Проходя сквозь огонь и воду, она не часто позволяла себе ропот, только терпя, укрепляясь, прилепляясь к нему. Лишь медные трубы им не случилось пережить вместе. Кто знает, может быть именно это испытание оказалось бы для них невыносимым, непроходимым, последним, закрывающим собой их общую историю. Она и в монастырь пошла за Аскольдом не совсем по вере, а просто не желая быть камнем преткновения между его последней гаванью и жестокой необходимостью разделять то, что соединил когда-то Бог. Ведь Аскольд никогда не сможет самовольно разорвать это. Но чем больше она видела, чувствовала, как он успокаивается, обретает мир с самим собой, тем труднее ей давалась монастырская жизнь, тем больше она теряла в себе свой мир. Но это не испугало её, напротив, придало силы. Она замкнулась, поставила на своей жизни жирный крест и, отчаянно стиснув зубы, решила вынести всё. И кто знает, может быть, у неё это получилось бы, когда б он сам, поддавшись однажды всё ещё живущему в нём художнику, не разбудил в ней живого, деятельного человека,… женщину. Это оказалось точкой слома. Сам Аскольд легко пережил этот демарш, очнувшись вовремя, запершись наглухо в своей одинокой келье. Но она не понесла, не смогла более оставаться в монастырской тиши вдали от шумного, суетного, однако такого интересного и живого мира. Аскольд отвёз жену в Москву и вернулся обратно в обитель, только вскоре понял и о себе, что мир никогда уже не отпустит его, что изменив раз этой тихой гавани с суетным миром, он не сможет обрести в ней покой. Только новые сомнения и муку. Да и его ли эта гавань? Не хитрая ли эта игра, не коварный ли казус всё той же неуёмной фантазии? Не очередная ли попытка вновь представить желаемое за действительное? Аскольд не знал ответа. Он возвращался домой, в Москву, в мир. Возвращался опустошённый, полностью разочарованный, безучастный ко всему, что уже происходит и способно ещё произойти вокруг. По сути, он умер, погиб при попытке найти себя там, где его, в общем-то, никогда и не было. Осталась лишь оболочка, видимая грубая матерка[31], из которой было соткано его ненавистное самому себе тело. Но разве этот призрак можно считать человеком?

– Мне пора, – сказала Белла, чуть улыбнувшись, и опустила глаза, снова не выдержав его взгляда. – Если муж проснётся, спохватится меня… Вы же видели, какой он у меня грозный и ревнивый.

Аскольд не знал, что возразить. Они действительно слишком уж заговорились тут, непозволительно долго для первого свидания двух почти незнакомых друг другу людей.

– Погодите, – сказал он, будто вспомнив что-то очень важное, когда уже в коридоре она коснулась ручки двери своего купе. – Не открывайте… Погодите тут… Я скоро,… пять секунд… Только не уходите… Погодите…

– Годю… – проговорила она, широко улыбаясь, искренне радуясь его нетерпению и настойчивости.

– Я сейчас… я быстро…

Аскольд в три прыжка пересёк коридор, оказавшись возле своего купе, стремительно раскрыл дверь и нырнул в темноту. Его действительно не было всего пару секунд, а когда он вынырнул вновь, то держал в руке какой-то цилиндр, нечто свёрнутое в тугой рулон.

– Вот, возьмите, – сказал он, подскакивая к Белле и тяжело дыша ни то от быстроты движений, ни то от волнения. – Это вам,… это обо мне,… это я… Вам может понадобиться…, наверное…, чтобы лучше узнать… меня… Вот.

Она вновь опустила глаза не то к рулону, не то, так и не научившись держать на себе его взгляд.

– Что это? Зачем? – спросила она просто так, чтобы хоть что-нибудь сказать… и приняла цилиндр.

– Это я… – продолжал Аскольд, сбиваясь на каждой полуфразе. – Вы легко найдёте…, вы узнаете… легко…

Белла развернула рулон. В руках она держала старый, изрядно потрёпанный номер журнала «Чудеса и приключения».

Он снова остался один. День, его первый день пребывания вне стен монастыря сгорел дотла, унося за собою ночь, тлеющую еле-еле угольками зарождающейся где-то зари. Всё прошло, кануло во вчера, остался лишь дым. А какое завтра можно сплести из дыма?

«Эх, Аскольд, – снова услышал он внутри себя голос, – ты ещё так глуп, несмотря на свои сорок лет и седеющие виски. Ты так и не понял, что нет в жизни ни вчера, ни завтра, есть только сегодня. Только сегодня, сейчас можно быть счастливым, можно любить и быть любимым. Вчера – бесконечные поиски, завтра – утомительные ожидания. Всё ради одного только Сегодня, которое никогда не заканчивается, которое всегда и везде, которое и есть Вечность.[32] Ты, наконец, изжил в себе всё чужое, освободился от ветхого человека. Что ждёт тебя впереди, ты теперь узнаешь сам. Уже знаешь. Иди же и живи, всё только начинается для тебя».

* * *

В середине лета, тринадцатого июля, в слепую туманную рань, часов в шесть утра, поезд Московско-Воркутинской железной дороги, тяжело дыша после долгой скачки, выпускал последние пары у вокзального перрона столицы России. Было свежо и прохладно, несмотря на летнюю сушь и давно уже вышедшее из ночного укрытия солнце. Казалось, земля, пока дневное светило не вошло ещё в свою полную силу, пытается хоть как-то уберечься от надвигающегося дневного зноя и, обдуваемая со всех сторон свежим утренним ветерком, тужится остудить, охолонить всё более и более раскаляемый каменный мешок державного города. Пассажиры, несмотря на прекрасное погожее утро, никак не могли определиться, чего им больше бояться – то ли прохладного ветерка, то ли палящего, даже в этот ранний час сулящего духоту и зной солнца. «Коленька, мальчик мой, – то и дело доносились отовсюду примерно такие восклицания. – Надень немедленно панаму! У тебя же гланды! А то солнышко головку напечёт!» Путешественники выплёскивались тонкими ручейками из дверей вагонов, сливались в один могучий поток и, нагруженные чемоданами, сумками и баулами, текли полноводной рекой к зданию вокзала. «Эй! Потаскун! Насильник! – кричала, забивая голосом общий гул толпы, богатырского сложения тётка рядом с нагромождением огромных клетчатых сумок. – Меня бери, меня! Имей меня первой!» Река послушно обтекала этот клеёнчатый утёс, немного пенилась, бурлила по-московски ворчливо, но продолжала течь дальше, как ни в чём не бывало. А вокруг бурно шумел, гудел океан просыпающегося для трудов праведных и неправедных города. Впрочем, шумел и гудел он всегда, в любое время дня и ночи, в летний зной и в зимнюю стужу, ни на миг не прерывая внутри себя процессы созидания и разрушения, взаимоисключающие друг друга в нормальной живой природе, но взаимодополняемые друг другом в рукотворной стихии человеческого безумия. Такова уж особенность этого океана.

На платформе вблизи одного из вагонов стояли друг против друга два пассажира. Оба люди уже немолодые, но ещё и не старые, в самом расцвете лет, оба почти налегке, без обременяющей путешественника большой поклажи, оба не щегольски, но прилично одетые, хотя и в совершенно различных стилях, оба с довольно замечательными физиономиями и оба решившие, наконец, вступить друг с другом в расставание. Если б эти двое наперёд знали один про другого, чем они друг для друга замечательны, в чём состоит неслучайность, а может и судьбоносность их встречи, то, конечно, не стали бы прощаться, а подосвиданькались бы легко и непринуждённо, как старые добрые друзья и, даже не уговариваясь о новом, так предсказуемом сретении, разошлись бы кто куда, каждый по своим надобностям. Но жизнь человеческая полна сюрпризов и тайных до времени загадок, знать которые невозможно, да и вовсе неинтересно. Тем она, наверное, и привлекательна, эта жизнь.

– Чем заниматься думаете, Аскольд Алексеевич? – осведомился отнюдь не с дежурным интересом Берзин. – Это ведь не так-то просто, настолько кардинально менять свою жизнь. Не сапоги переменить. Наверное, уже предполагаете что-то, планируете какие-то шаги?

– Нет, Пётр Андреевич, – спокойно и даже, как показалось вопрошавшему, безразлично ответил Богатов. – Не думал ещё. Не знаю. Ворочусь к жене, а там что жизнь подбросит, чем судьба наградит. Одно точно знаю – чем заниматься не буду больше никогда, ни за какие коврижки.

– Что ж, это уже кое-что, – улыбнулся Берзин. Ему совсем не было страшно и даже беспокойно за этого человека, он почему-то был уверен наперёд, что Аскольд своё ещё возьмёт и возьмёт с лихвой. Но Пётр Андреевич был мужчина интеллигентный, даже весьма культурный, к тому же обладал большим и горячим сердцем. – Вот, возьмите и, если понадобится помощь, непременно разыщите меня. Непременно, слышите!

Аскольд принял из руки своего нового знакомого маленький кусочек тонкого картона, на котором искусной прописью были выведены его контакты и координаты, посмотрел, прочитал внимательно, улыбнулся благодарно, с умилением и аккуратно определил визитку в нагрудный карман рубашки.

– Спасибо, Пётр Андреевич. Я непременно позвоню. Только уж не голый…, вот поднакачаю мышц, поднаберусь веса и тогда уж непременно… со своим коньяком.

Оба крепко пожали друг другу руки, подарили самые искренние и радушные улыбки, на какие только были способны их сердца, и отпустили друг друга.

Берзин пошёл слегка расслабленной, отрешённой походкой прочь с платформы, а Богатов остался стоять на месте. Будто ждал увидеть тут ещё кого-то. Он достал из кармана брюк сигареты, прикурил одну, затянулся глубокой натужной затяжкой и выпустил в воздух густое облако дыма. В сознании вдруг воскресли и зазвенели недавние слова: «Ты, наконец, изжил в себе всё чужое, освободился от ветхого человека. Что ждёт тебя впереди, ты теперь узнаешь сам. Уже знаешь. Иди же и живи, всё только начинается для тебя». Аскольд брезгливо поморщился, разогнал рукой смрадное облако, спешно подошёл к стоящей неподалёку урне… и малодушно затянулся ещё. Отчаянный приступ кашля вдруг сдавил его горло шершавыми, больно царапающими душу оковами, так что ещё несколько долгих секунд он никак не мог откашляться. Аскольд решительно выбросил недокуренную сигарету в урну и вдохнул полной грудью свежего утреннего воздуха. Кашель прошёл.

Богатов огляделся вокруг. Ещё недавно заполненное пассажирами пространство было пусто. Он снова остался один на этом празднике жизни и снова подумал о целесообразности её продолжения. Вдруг он увидел в самом конце платформы медленно удаляющуюся маленькую группу людей – не старый ещё, но седой как лунь мужчина с двумя чемоданами, мальчик рядом с ним лет двенадцати, и чуть позади хрупкая черноволосая женщина. Они не спешили, им некуда было идти в этом огромном городе, как и в этой огромной стране, неожиданно ставшей для них чужой. Они уходили в никуда, в неведомое, призрачное завтра. Вдруг женщина оглянулась и, как показалось Аскольду, помахала ему рукой, в которой держала небольшой цилиндр, нечто, туго свёрнутое в рулон. Это её движение заняло одно махонькое мгновение, почти незаметное, возможно оно вообще ему только почудилось. Но это уже не имело никакого значения. Богатов был мастак фантазировать, сочинять сам в себе нечто неправдоподобное, а затем верить во всё, как в реально случившееся. Маленькая группа скрылась в чёрном проёме вокзальных дверей, а странник, вдохнув ещё раз свежего утреннего ветра, сделал твёрдый, решительный шаг. Навстречу новой жизни, которую он жадно уже хотел жить.

Часть II. Нури

«Чем дальше я углубляюсь в этот роман,

тем всё более для меня интересна Нури».

Нечаянный читатель

Глава 11

Женщина – существо хрупкое, ранимое, по природе своей слабое, остро нуждающееся в опеке, вопреки всем настойчивым попыткам показаться внешне сильной, независимой, самодостаточной. А часто именно благодаря таким попыткам, высвечивающим как фонарик кладоискателя все её слабости, составляющие истинную её драгоценность.

И верное до отчаянности. Как бы упрямо очевидность ни указывала нелицеприятным перстом на многое множество обличительных примеров, когда женщина, вольно ли, невольно оказывалась в чужой постели, а то и вовсе среди неподдающейся исчислению армии представительниц самой древней в мире профессии, автор берёт на себя смелость и ответственность утверждать, что в таковое положение её неизменно приводит мужчина. Причём в отличие от неё, делает это абсолютно осознанно и целенаправленно. А что она? Она и тогда остаётся верной одному единственному, Богом суженому, вопреки всем прилипчивым ряженым. Потому как таково определение для неё, такова её природная естественная сила. Этой силой она жива, ею она вдохновенна, в ней всё неисчислимое её богатство. Она может всё: и коня на скаку, и в горящую избу, и саму себя на жертвенный алтарь без слёз и сожаления – лишь бы это нужно было ему. Он может даже ничего не говорить, ни о чём не просить её, не намекать, вовсе не понимать своей нужды. Она сама огромным преданным сердцем узнает, почувствует, примет на себя и одарит всего с ног до головы, да так просто и естественно, настолько бесхитростно и тихо, будто кофе ему на завтрак сварит, будто это её обычное будничное занятие. Вот она какая наша женщина.

Но этим она и слаба, в этом её самое уязвимое место. Потому что нет ничего страшнее для неё, нет ничего болезненнее, тяжелее смертельной могильной тяжести, чем ненужность, оставленность, безразличие. Ни болезнь, ни усталость, ни какие-либо иные перипетии этой сложной жизни не ломают её так, как простая потеря внимания, как ощущение отстранённости, брошенности. Тогда она теряет всё,… нелюбимая, она погибает, умирает в муках. А умерев раз, рискует никогда уже больше не возродиться. И было ей нужно всего-то – ощущение или хотя бы иллюзия нужности, необходимости, единственности для единственного. Вот и вся её надоба в этой жизни.

Холодным осенним вечером Нури сидела в полутёмной, освещённой лишь одной настольной лампой комнате и считывала с монитора компьютера буковки текста, случайно привлекшие к себе и держащие теперь жёсткой хваткой её внимание. На улице лениво, но безутешно хныкал ноябрь, носился туда-сюда безумный ветер, срывая с уже оголённых деревьев последние лоскуты листвы, да уныло желтел одинокий фонарь напротив окна, высвечивая из тёмной пустоты природного увядания оставшиеся куски красоты. Настроение и без того было хреновое… Откровенно говоря, никакого настроения,… а тут ещё этот текст… Зачем он ей? За какой такой надобностью он как будто специально тут оказался, лишь только она включила компьютер и вошла в интернет? Вероятно, Аскольд по своей всегдашней рассеянности оставил, забыл удалить. А ей теперь вот досталось… Ну почему ей?! Почему всё плохое непременно ей?! За что?! Да когда же это всё возникло в её вдруг опустевшей жизни и когда, наконец, закончится?! Она поняла, что устала. Нет больше ни сил, ни желания жить. А ведь столько всего было, столько всего предвещало полноту, переизбыток, насыщенность. И вдруг … пустота.

Вот уже девять лет, как они вернулись из монастыря. Девять лет,… а будто только вчера. Нури приехала раньше. Аскольд привёз её в Москву, поселил у своего приятеля (у того пустовал маленький летний домик близ Пирогово[33]), помог получить нехитрую работу на местной лодочной станции и укатил обратно. Ему так было нужно. А ей? Ей тоже было нужно … так. Ей всегда было нужно то, что важно для него.

Она родилась и воспитывалась в семье, где издревле, ещё от далёких-далёких татарских предков исповедовали ислам. Род её уходил корнями глубоко, густо прорастал многочисленными ответвлениями из юрты Великого Могола. Когда в пылу какого-нибудь спора или даже конфликта Нури начинала сердиться, то упредительно предостерегая оппонента, легко и беззлобно шутила, будто вот-вот в ней готов проснуться дедушка Чингисхан. Трудно, часто невозможно было незадачливому спорщику вычислить по её большим зелёным глазам, сколько же шутки действительно таится в этом предупреждении. Многие опрометчиво попадались и были биты, вовремя не соразмерив обаяние изумрудных восточных очей с неиссякаемым духом вольного степного ветра, унаследованного ею посредством хитроумной игры крови от великого завоевателя вселенной. Нурсина конечно не походила на дикую, необъезженную кобылицу, она была невысокой, хрупкой, очаровательной, исключительно доброй и отзывчивой девушкой. Но твёрдость и своенравие характера великого предка, всплывающие взрывоопасной волной в минуты решительных действий, ей передались в полной мере.

Нури нельзя было назвать набожной или хотя бы осознанной мусульманкой. Скорее она была просто верна традициям исламской семьи. Она свободно, как заправский мулла, совершала намаз[34] по-арабски, хотя абсолютно не владела этим языком и не понимала ни слова из того, что произносит. Просто так было нужно, а значит должно. Выпорхнув однажды из родительского гнезда, она со временем отошла от исполнения религиозных обрядов, постов и даже мусульманских праздников. А связав свою жизнь с Аскольдом, Нюра стала легко отзываться на русское имя, ей нисколько не претило наличие в их доме православных икон и посещение мужем церкви. Рождество и Пасху они праздновали вместе, хотя и вкладывали в эти события разное значение. Для Нюры это были просто праздники со сбором многочисленных аскольдовых друзей и хлебосольным шумным застольем. Но свинину кушать она так и не научилась. Ни в каком виде. Да Богатов ничуть и не принуждал её, не настаивал на искусственном оправославливании подруги. Он уважал её веру, её привычки, ценил в ней её национальный колорит, искренне почитал и даже любил её родителей. Их брак не был светским. Ну, разве только немного. Скорее межконфессиональным. Они довольно часто и подолгу разговаривали на религиозные темы, рассказывая, разъясняя друг другу особенности своих вероисповеданий, радовались обнаруженным совпадениям и общим моментам, не спорили о разногласиях. А чего о них спорить? Известно, что непримиримое отстаивание истины – лучшее средство для умножения распрей. Истина же вовсе не нуждается в отстаивании. Она незыблема. Она лишь хочет, чтобы в ней пребывали.

Но всё же как-то так получалось, что приоритет в их беседах оставался за Аскольдом. Его повести были интереснее, красочнее, чудеснее и вместе с тем жизненнее, что показывало и доказывало реальность божественного чуда в самом обычном человеческом бытии. А что же ещё способно накрепко привязать тонкую впечатлительную душу, как не почти осязаемая близость неведомого, непознаваемого? Возможно, именно этим Богатову и удалось покорить сердце гордой, своенравной, но такой доверчивой и чувственной женщины. Он вообще оказался весьма многогранной, притягательной личностью, а она с самоотверженной готовностью окунулась в эту многогранность и с упоением Ихтиандра[35] купалась теперь в её волнах.

Однажды они разговаривали о грехе и об адских муках, неотвратимо ожидающих всех нераскаянных грешников. Грехов было так много, и все они настолько плотно облепили человека, что казалось невозможным уберечься от искушения, остаться свободным хотя бы внешне от их навязчивой услужливости. Особенно поразило Нури, что именно верные находятся под наибольшим ударом. Иноверный, хотя и не избавляется от ответственности, но всё же в какой-то степени извиняется именно по причине своего неверия, незнания за собой греха. Знающий же, но творящий вопреки своему знанию подобен злобному маньяку, занесшему смертоносную секиру над головой умоляющей о пощаде жертвы. Получалось, что их гражданская семья не более чем блуд, и именно Аскольд, как христианин, несоизмеримо больший прелюбодей, так как не понаслышке знает о своём прелюбодействе. Нури решила принять Православие и венчаться с Аскольдом, чтобы избавить его от последствий их пусть узаконенной, однако греховной связи. А когда Богатов стал заговаривать о монашестве, она, не думая особо, собралась за ним и в монастырь. Так нужно было ему, а значит и ей.

Теперь, сидя за компьютером с обжигающим её душу текстом на мониторе, она вспомнила далёкий майский вечер, когда впервые осталась одна. Не брошенная, но добровольно принявшая на себя одиночество. Вспомнила, потому что та пустота очень походила на нынешнюю. Только эта оказалась ещё тяжелее, ещё плотнее сжимала оковами безысходности её сердце, будто уколом новокаина замораживала разум. Но не обезболивала.

Тогда она хоть понимала, за что, зачем ей этот крест, и это понимание давало ей силы. Нури чувствовала себя нужной, полезной человеку, с которым сроднилась уже и разумом своим, и душой, и телом. Было трудно, до физической боли в сердце тяжко осознать вдруг своё одиночество после семи лет бурной, насыщенной событиями, сумасшедшей жизни. Но как-то грела благодарственность её жертвы, хотя и без видимой, осязаемой благодарности со стороны Аскольда, но чувствуемой ею.

Он уехал. Она осталась одна. Хоть и спокойная внешне, наполненная какой-то непостижимой, никем никогда до конца не познанной женской добродетели…, но одна. И это оказалось невыносимо для неё.

Через пару месяцев, таким же ранним утром она лежала без сна в своей постели…, но уже не одна. Нури смотрела на тихо сопящего во сне мужчину рядом и вдруг вспомнила, как восемь лет назад Аскольд добился её близости. Добился легко и непринуждённо, весело и артистично, будто играя занимательную, азартную игру. Она вовсе не собиралась, не представляла даже вероятности оказаться в его постели. Богатов, конечно, нравился ей, наверное, она была даже влюблена, покорена его небанальной активностью по отношению к ней и вместе с тем строго охраняемой, непробиваемой независимостью от её благосклонности. Казалось, он делает только то, что хочет, не ограничивая себя фальшивой условностью – а смогу ли я. Для него не существовало преград в осуществлении своих желаний, его корректный нахрап устойчиво и прочно зиждился на непоколебимом ХОЧУ. Но заставить его делать то, что он не хочет, было попросту невозможно. Это качество неординарной личности Аскольда подкупало многих женщин, он сам выбирал их, нисколько не задумываясь над возможностью отказа. Так что постоянная конкуренция и ни на миг не оставляющее чувство реальной потери всегда присутствовало рядом с теми, с кем находился Богатов. Не обошло оно и Нури. Но природная верность восточной женщины своему тогдашнему мужу затеняла всё более растущее влечение к Аскольду, отодвигала его на какой-то неопределённый план. Нурсина часто ловила себя на том, что фантазирует, рисует себе яркие, страстные картинки их близости, и что важно, эти фантазии ей нравились, доставляли живое, непридуманное удовольствие. Но… может быть как-нибудь потом… не сейчас… когда-нибудь….

Однажды они ехали в вагоне метро, вдвоём, по какой-то не то чтобы очень важной надобности. Неожиданно поезд вынырнул из тёмного тоннеля и оказался на залитом солнцем просторе. Справа и слева выстроились ровной шеренгой, словно стражи, высокие и статные пирамидальные тополя, а внизу, почти под самыми колёсами поезда засверкала солнечными зайчиками уходящая за горизонт широкая гладь реки.

– Смотри! – воодушевлённо заговорил Аскольд, охватывая, даже поглощая взглядом бездонных голубых глаз весь пейзаж. – Здорово-то как! Наш чудо-поезд перенёс нас через подземелье в далёкое южное чужестранье. Может быть, в Крым…, а может, ещё дальше…

Нури сразу же заразилась этой его фантазией. Природная широта души, а может быть неудержимый полёт мысли дедушки Чингисхана тут же разбудили в ней щемящий восторг и вдохновение, сходные с чувством первооткрывателя, ступившего впервые на прибрежный песок далёкой заповедной земли.

– Давай загадаем на удачу, – продолжал говорить Аскольд над самым её ухом. – Если сейчас, вот на первой ближайшей станции, в распахнутые настежь двери,… вон в те, самые дальние,… в наш вагон не вломится стадо диких бегемотов, не пробежит мимо нас, топоча и толкая друг друга, и не выскочит с бешеным рёвом прочь через вон те двери…

Нури представила на миг эту картину, как тяжёлые, неповоротливые экзотические животные продираются узким вагонным проходом, пробегая мимо, улыбаются им и кивают огромными мордами… Ей стало весело и по-детски мечтательно.

– … то мы тут же поедем ко мне… – закончил Богатов свою фантазию.

И она согласилась. Сама не поняла почему. Может, наивно понадеялась на волшебное воплощение безумного аскольдовского бреда?

Потом, через полгода, холодным ноябрьским вечером, когда земля Московии уже покрылась мокрым липучим снегом, Аскольд без сожалений и раздумий продал свою единственную, ни разу ещё не надёванную норковую шапку и притащил Нюре огромную, никогда ранее не виданную ею охапку цветов – свежих, благоухающих ароматом райского сада. Тогда она не смогла пригласить его к себе, но оставив спящего мужа одного смотреть цветные сны, выпорхнула на улицу. Они до рассвета гуляли по ночной Москве, не замечая ни холода, ни липкого мокрого снега, ни застывшего к утру толстой коркой скользкого наста.

А уже через месяц с небольшим Богатов украл её,… как далёкие-далёкие кочевые нурины предки крали чужих дочерей и делали их своими жёнами. Она полностью отдалась его воле, наверное, потому, что подсознательно понимала – такой человек как Аскольд способен украсть кого угодно и непременно украдёт кого-нибудь, если сегодня, сейчас она упустит свой шанс.

Теперь Нури смотрела на тихо сопящего во сне мужчину рядом, вспоминала и плакала. В голове её неудержимо бежали стада диких бегемотов, улыбались, кивали большими мясистыми мордами и неизменно приносили в огромной зубастой пасти охапки свежих, благоухающих цветов. Она была глубоко несчастна своей оставленностью, ушедшими, казалось, в историю впечатлениями восьми прожитых лет, по которым можно писать романы. Она не испытывала даже облегчения от того, что рядом с ней, в её постели сейчас был мужчина – не тот мужчина, не её мужчина, совсем не такой. Это был маленький, тщедушный человечек – столяр с той лодочной станции, где она нынче работала – непритязательный, по-своему добрый, слабый как ребёнок, неухоженный, оставленный пару лет назад женой и цедящий теперь по капле, как и она, своё одиночество. Они как-то вдруг сблизились. Ей было жалко и его, и себя. В большей степени себя. «Ну, пусть такой…, хоть какой…, слава Богу, что не одна», – часто думала про себя Нури, убеждаясь в правильности шага. Ведь это так важно для женщины – быть не одной. Но она пребывала и в безнадёжном счастье от того, что её любимый человек нашёл, наконец, себя. Пускай и без неё. Да разве это главное?

И вот буковки, слова, предложения на мониторе компьютера, случайно привлекшие к себе и держащие теперь жёсткой хваткой её внимание. На улице лениво, но безутешно хнычет ноябрь, носится туда-сюда безумный ветер, срывая с уже оголённых деревьев последние лоскуты листвы, да уныло желтеет одинокий фонарь напротив окна, высвечивая из тёмной пустоты природного увядания оставшиеся куски красоты. В том числе и её красоты, её молодости, не то чтобы пришедших в полный упадок, но всё же существенно потускневших за последние девять лет после возвращения из монастыря.

Аскольд вернулся вскоре, уже в июле того же года. Он не смог оставаться в тихой монашеской келье, из которой не видно, не слышно, вообще недосягаемо – как там его Нури. Как живёт? Чем живёт? Да и живёт ли? Аскольд приехал неожиданно, внезапно, реально негаданно, как снег на голову в середине лета, и снова, как восемь лет назад украл её теперь уже из маленького летнего домика близ Пирогово, оставив тихо посапывать во сне какого-то незнакомого, чужого, непонятно как тут оказавшегося мужчину. Пускай себе спит. Приятных ему сновидений.

Нури опять, в который уже раз начала жизнь снова, с нуля. Ни жилья, ни работы, ни денег, ни перспектив на более-менее сносное будущее. Ничего, что могло бы успокоить и облагонадёжить тридцатидевятилетнюю женщину. Но зато она снова была рядом с ним, со своим мужчиной, с Аскольдом. А с ним ничего не страшно, с ним всё возможно, всё реально. Его безграничные фантазии настолько заразительны, что в них невозможно не верить, и настолько многообещающи, что даже если исполнится всего малая часть их, этого хватило бы для жизни. А много ли нужно настоящей женщине? Ведь рядом с ней любимый, а это уже целая вселенная.

Девять лет назад она отдала мужа Богу, и хотя ей было одиноко, но не было жаль. Сегодня, сейчас Нури понимала, чувствовала, что снова вынуждена отдать его,… но на этот раз чужой женщине. А это уже совсем другое.

«ДОБРОЕ УТРО, МИЛАЯ, ЛЮБИМАЯ, ЕДИНСТВЕННАЯ МОЯ ДЕВОЧКА! – кричали буквы с монитора, словно приговор. – С ТЕХ ПОР, КАК Я ВСТРЕТИЛ ТЕБЯ, МОЯ ЖИЗНЬ КРУТО ИЗМЕНИЛАСЬ! МНЕ СНОВА ХОЧЕТСЯ ЖИТЬ, РАДОВАТЬСЯ КАЖДОМУ НОВОМУ ДНЮ, КАЖДОМУ ЛУЧИКУ СОЛНЦА, УЛЫБАТЬСЯ КАЖДОМУ ВСТРЕЧНОМУ ПРОХОЖЕМУ И ОТ ДУШИ ЖЕЛАТЬ ЕМУ ЗДРАВСТВОВАТЬ! ТЫ ЗНАЕШЬ, ЭТИМ ХМУРЫМ НОЯБРЬСКИМ УТРОМ, ТОЛЬКО-ТОЛЬКО ПРОСНУВШИСЬ, Я ЗАГАДАЛ НА УДАЧУ, ЧТО ЕСЛИ ВОТ СЕЙЧАС, СИЮ ЖЕ МИНУТУ НЕ ВСТАНЕТ СОЛНЦЕ, НЕ РАССЕЕТ ПЛОТНУЮ ТЯЖЁЛУЮ ТЬМУ, НЕ РАСТОПИТ ХОЛОДНЫЙ МОКРЫЙ СНЕГ И НЕ ВЫСУШИТ ЗЕМЛЮ, ЕСЛИ ОНО ЛАСКОВЫМИ ИГРИВЫМИ ЛУЧИКАМИ НЕ ЗАПУСТИТ В НЕБО СТАИ РАЗНОЦВЕТНЫХ БАБОЧЕК, ОТ КОТОРЫХ ТАК ТЕПЛО И ЛЕГКО В ГРУДИ, ЕСЛИ ВСЯ ЗЕМЛЯ НЕ ПОКРОЕТСЯ В ТУ ЖЕ СКУНДУ РАЗНОЦВЕТНЫМ КОВРОМ ИЗ РОЗ …, ЕСЛИ НИЧЕГО ЭТОГО НЕ СЛУЧИТСЯ, ТО ТЫ НЕПРЕМЕННО СТАНЕШЬ МОЕЙ ЖЕНОЙ!»

Нури читала, и слёзы обиды, негодования, разочарования рекой текли из её покрасневших глаз. Она не понимала, никак не могла поверить в то, что это реальность, что всё это происходит на самом деле,… с ней происходит.

«Почему? Зачем? За что? – вопрошала она в пустоту, но ответа не получала. – Зачем он так со мной? Может я плохой человек и никудышная женщина…, наверное…, может быть…, но он…, почему он так после всего того, что мы пережили вместе? Он предал меня, разбил, растоптал, уничтожил! За что?! За что?! За что?! Неужели я настолько ему противна и ненавистна, что все наши семнадцать лет вот так, одним росчерком? Будто он и не жил вовсе, а только терпел меня рядом. Только сейчас, теперь, с ней ему „СНОВА ХОЧЕТСЯ ЖИТЬ“. А раньше? А со мной? Что же, я ему враг что ли?»

Множество памятников воздвигнуто руками человеческими. Все они мужчинам – заслуженным, отмеченным в истории, великим. А вот памятника маленькой женщине не сразу и найдёшь. Нет его. А зря. Ведь все эти великие рождены ею, вскормлены, взращены, возлюблены, вдохновлены… и отпущены с миром. А она что ж? Она велика своей малостью, терпением, прощением. Нет существа преданнее, нет друга вернее, как нет никого более ранимого и безответного. Она словно бабочка лёгкая и невесомая, ни зла от неё, ни упрёка никому, никогда. У кого поднимется рука убить бабочку? Ведь она не жалит, не кусает, не жужжит над ухом, вытягивая из воспалённого мозга оголённый нерв. Порхает только над головой тихо-тихо, низко-низко, близко-близко. От неё одна лишь красота, восторг и умиление.

Но вездесущие великие и не очень натуралисты, исследователи прекрасного, собиратели его и ценители лёгкой рукой отлавливают доверчивых бабочек и устраивают из них сухой, мёртвый гербарий, консервируя красоту для своего личного интерьера. Она и тогда не кусает, только плачет.

Не обижайте маленькую женщину. Ведь живая она много краше и волшебнее самого полного, самого редкостного, самого экзотического гербария.

Глава 12

Большой белый дом с колоннами погружался в полном одиночестве в ночь. Дачный сезон закончился более месяца тому назад, ещё в начале октября, и другие дома, соседи его по посёлку как-то вдруг опустели, обезлюдели. Всё было тихо и покойно, как на самой заре мироздания, когда человек своей неутомимой энергией и волей не пометил ещё землю пороком. Не осветил и святостью.

В самой глубине посёлка, там, где могучие, в три обхвата стволы векового леса вплотную подступали к изгороди, между любовно посаженных деревьев аккуратного фруктового садика возвышался большой белый дом с колоннами. Тот самый, что в полном одиночестве тихо теперь погружался в ночь. Он был единственным, где ещё теплилась пока жизнь, судя по одиноко струящемуся свету в окошке второго этажа. В этом свете угадывалось присутствие человека. Это окошко да жёлтый фонарь напротив оставались последними признаками жизни на много вёрст окрест.

Нури выключила компьютер, вышла, не гася света, из комнаты и спустилась по крутой лестнице на первый этаж в гостиную. Скоро должен приехать Аскольд, уставший и голодный. Нужно приготовить ему ужин, встретить, как подобает верной жене, накормить, выслушать терпеливо и участливо все его жалобы и негодования на работу, на судьбу, на жизнь, сложившуюся не так, ответить, успокоить, согреть, уложить спать … и только потом вновь вернуться к своим мыслям, к себе, всегда оставляемой на потом…

Странно… Нури поймала себя на мысли, что думает сейчас об Аскольде, как о чём-то устоявшемся, незыблемом, Богом данном раз и навсегда, не имеющем никакого отношения к тем письмам из компьютера. Будто автор их и тот, что должен вскоре приехать – два совершенно различных человека. Один её…, а другой вовсе посторонний. Но отчего же тогда так болит и ноет сердце? Отчего так тревожно, неспокойно и тягостно душе, будто сдавили её тисками и сжимают, сжимают холодные ржавые железяки, не позволяя ни вздохнуть, ни всхлипнуть? Отчего даже слёзы, волной накатившие вдруг на глаза, никак не могут пролиться и остудить, хоть немного успокоить сердце?

А Аскольд… да что Аскольд? Он всегда был немного ловеласом и бабником. Не то чтобы к каждой юбке пристёжкой и в каждой дырке затычкой, но женская красота и обаяние притягивали его, как уличного бродячего пса запах свежей краковской колбасы. Нури понимала, чувствовала безошибочно проницательным женским нутром, что это его влечение – не животный инстинкт самца. Богатов будто искал что-то волшебное, сверхъестественное, фантастическое в Женщине, то чего возможно нет, и не было в ней самой. Искал упрямо, дотошно, познавательно, сам не ведая пока, что именно хочет найти, оттого пробовал, надкусывал, смаковал каждую «конфетку», будто сомелье новый бокал вина, предвкушая совершенный букет с послевкусием. Распробовав, проглатывал разочарованно и, не найдя искомого, шёл дальше, неизменно оставаясь с ней, с Нури. Значит, она лучше их всех. Значит, она самая-самая! И это утешало, как-то сглаживало обиду. А может, и нет ничего такого, не существует в природе, и все аскольдовы поиски – лишь его безумная тяга к идеалу. Они часто ссорились по этому поводу, ссорились всерьёз, до скандала, до слёз, и Нури неизменно ему всё прощала, успокоенная, в конце концов, его всегдашним возвращением к ней. Даже не возвращением, поскольку Богатов никуда не уходил, а такой вот своеобразной аскольдовой верностью. Но знала, предчувствовала, что рано или поздно он таки может найти, и тогда… Неужели это случилось теперь?!

Она вышла на улицу, в сад подышать свежим, сырым ноябрьским воздухом, покурить и немного успокоиться, унять бешеный хаос мыслей, как-то упорядочить их, выстроить в удобоваримую, понятную версию. Фонарь у калитки светил ярким жёлтым светом, притягивая, приманивая, будто мотылька на причудливый танец пламени свечи. Нури встала под «лейку» фонаря, словно под горячий, очищающий дождик душа. Такая согревающая влага всегда помогала ей, как-то успокаивала, приводила чувства и мысли в гармонию, очищала мозг и освобождала сердце от навязчивого психоза. Вот и сейчас она, мысленно сбросив с себя всю одежду, словно голая Даная, открытая божественному свечению, подставила восприимчивое тело под мягко льющиеся струи. Только на этот раз не воды, а света. Но то ли источник был слишком слаб, то ли перетянутые струны нервов разыгрались вдруг не на шутку, то ли осенняя морось мешала расслабиться, слиться в единое течение с монотонно и размеренно льющейся сверху лучистой энергией, а только боль никак не унималась, не ослабевала даже. Нури закурила и выпустила с силой наперекор потоку струю густого табачного дыма, будто выказывая тем самым своё неудовольствие и обиду фонарю.

С неба безумно светила луна. Она почти беспрепятственно просвечивала голые верхушки деревьев и контролировала подвластный ей в это время суток участок земли похлеще и основательнее, чем какой-то зарвавшийся выскочка фонарь. Нури пошла на луну, в лес. Она не боялась заблудиться, ей хорошо была известна эта местность вблизи дома, где летом и ранней осенью ей часто приходилось собирать грибы и ягоды для общего стола. Сейчас нужно было просто остаться наедине с луной и лесом, чтобы в ночной тиши подумать, собраться с мыслями и понять, как вести себя дальше. Отойдя от дома шагов на пятьдесят, Нури оглянулась, увидела ясно читаемый сквозь голый лес свет фонаря, как маяк, всегда возвращающий неприкаянный парусник в тихую гавань, и предалась своим думам.

Тогда, десять лет назад Аскольд вытащил её с лодочной станции, из дома, где образовывалась, налаживалась её возможная семья. Пусть не настоящая, придуманная ею, основанная лишь на боязни одиночества, никомуненужности,… но всё-таки возможная. Он буквально вырвал её с присущим ему нахрапом, как когда-то, давным-давно, в прошлой, кажется, чужой жизни украл из почти реальной семьи от почти настоящего, всамделишного мужа. И она снова пошла за ним безропотно, послушно, с любовью. Зачем? Чтобы теперь опять потерять его?

Богатов увёл её в пустоту. Нужно было снова искать жильё, работу, средства к существованию. И всё нашлось, как-то чудесно, волшебно, каким-то непредсказуемым образом. Похоже, их вела, помогала им какая-то действительная аскольдовская удача, счастливая судьба, никогда не оставляющая его, хоть и не возносящая до небесного благополучия, но всегда охраняющая от краха, от полного и безоговорочного падения. Они поднимались на ноги постепенно, медленно, шаг за шагом, всё более обретая вес, уверенность в завтрашнем дне, своё место в жёстком, порой жестоком мире. И всё это время Аскольд был иным, не похожим на прежнего, каким его знала, помнила и любила Нури. Никаких особых фантазий и безумных проектов, никаких шатаний от одной сумасшедшей идеи к другой, ничего такого, что отличало, всегда выделяло Богатова из общей массы окружающих его людей. Он даже как бы старался, сам стремился слиться с этой массой, спрятаться, схорониться в ней, как медведь в зимней берлоге от всего мира, от себя самого. Аскольд работал, трудился настойчиво и упрямо, воссоздавал их замкнутый семейный мир, в котором всё было подчинено одной единственной идее, одной фантазии, одному сумасшедшему «хочу» – выжить. И она работала, вносила свою немалую лепту в строительство их общего дома, часто даже более весомую и основательную, чем аскольдовская. Его это обстоятельство, похоже, не огорчало, не задевало, как большинство мужчин, вклад которых в общую семейную копилку уступал жёниному. Но и вдохновения не приносило. Аскольд стал ровным, психологически уравновешенным трудягой, обычным человеком, вся радость которого заключалась в осуществлении маленьких естественных потребностей – сытно поесть, спокойно поспать, дожить до выходного, чтобы отдохнуть за просмотром телевизора и просто поваляться на диване. Жизнь налаживалась, но чем дальше, чем ладней она становилась в общесоциальном значении этого понятия, тем меньше она радовала Нури. Ведь её Аскольд всё отдалённее напоминал того сумасшедшего фантазёра, в которого она когда-то влюбилась без памяти, за которым пошла, очертя голову, через тернии к звёздам. И который теперь всё более походил на серую, ничем не примечательную личность. Да и личность ли?

Нури стала потихоньку, ненавязчиво, как-то исподволь заговаривать с Богатовым об искусстве, о творчестве, о литературе и живописи. Но он только отшучивался, явно демонстрируя своё нежелание развивать эту тему. Да и зачем? Крыша над головой есть, хлеба с маслом в достатке, одеты и обуты, слава Богу, не хуже других, автомобиль в кредит взяли… Чего ещё нужно-то? Вот подкопят деньжат, новый холодильник прикупят – большой, импортный, не чета их старому «Минску».

И действительно, чего ещё надо? Разве не об этом она не решалась даже мечтать, сидя на полупустом чемодане посреди огромной, родной и такой чужой Москвы? Сидя практически голой, без единой своей нитки на теле (всё только монастырское), словно нищая странница, будто бессловесная игрушка в чьей-то замысловатой игре. Конечно, об этом. Бесспорно. Ведь Аскольд всегда был Аскольдом – странным, безумным, сумасшедшим, не похожим ни на кого в этом мире. Всегда был… И это казалось незыблемым, неизменным, Божьей данностью человеку, Его нестираемой печатью. Был… и перестал вдруг быть. Это не то чтобы пугало или разочаровывало. Нури не могла понять, определить своего отношения к новому Богатову, не находила в сердце своём ни восторга, ни сожаления. А только всё более звучали в душе и уже задавали тон ностальгически грустные нотки осеннего вальса-бостона. А ещё Аскольд больше стал курить, задумываясь глубоко на каждой затяжке в полсигареты. И всё чаще пить… водку… самую дешёвую, палёную… каждый день… Он не пьянел, а только грустнел, погружался глубоко в себя, подолгу оставаясь там, вдали от всех. И от неё.

– Я боюсь…, – признался Аскольд однажды в минуту особого, пьяного откровения. – Понимаешь ты, боюсь?! Я уже десять лет ничего не писал, ни строчки, ни слова, ни штриха…. Знаешь, что становится, например, со спортсменом, пусть даже олимпийским чемпионом, который десять лет как забросил все тренировки, а только пьёт горькую? Он выходит в тираж… навсегда. И никаким домкратом его уже не поднять. Представляешь, если он вдруг решится выступить на каком-нибудь соревновании, соперничая с теми, кто только начинал, когда он был на вершине Олимпа? Смешно… Жалко… И стыдно… Ой как стыдно! Так что лучше и не начинать. Умерла, так умерла.

Нури тогда не стала возражать ему, но запомнила эти слова крепко. Особенно мутную тусклость взгляда всегда ясных, светлых, бездонных голубых глаз Аскольда. В ту минуту она твёрдо для себя решила: «Ничего не умерла! Не позволю! … Не то ведь и правда умрёт…».

Через некоторое время, уже зимой, она притащила на себе и вручила Богатову ко Дню рождения поистине царский подарок – мольберт, два загрунтованных, готовых к работе холста и полную хозяйственную сумку всяко-разных кистей да тюбиков с художественной масляной краской. А ещё через полгода, когда их комната насквозь пропахла специфическим, ни с чем не сравнимым запахом живописной мастерской, когда на мольберте сияла свежими красками почти законченная работа, Нури дополнила свой подарок новеньким ноутбуком.

– Вот! Пиши, работай и не смей отказываться, – сказала она восторженно и твёрдо, глядя в его искрящиеся счастьем глаза. – И помни, я вложила в тебя деньги, которых у меня далеко не в избытке. Теперь ты просто не можешь, не имеешь права не оправдать. Лети, пари, возвращайся к себе,… а я посижу тут, на ветке, в нашем гнезде,… ужин приготовлю,… салат из лавровых листиков в оливковом масле… Тебе понравится.

Луна как-то очень быстро, внезапно скрылась, растворилась в черноте, небо опустилось, нависло над самыми маковками страшного, уродливого в своей наготе леса и пролилось крупными, частыми, словно поток всемирного потопа каплями дождя. Нужно возвращаться домой, мокнуть тут среди ночи не было никакого желания. Мысли, воспоминания о делах давно минувших дней успокоили сердце, привели в состояние тишины душу, а холодная влага с небес отрезвила сознание. Нури обернулась, внимательно и цепко вгляделась в черноту, осмотрелась несколько раз по сторонам, вокруг себя – фонаря нигде не было видно, он исчез, провалился безвозвратно как в преисподнюю. Она, должно быть, зашла слишком далеко в лес, но не настолько же: её прогулка продолжалась-то всего минут двадцать. Сейчас, каких-нибудь несколько метров, наверняка шагов пятьдесят, не более, и Нури увидит сквозь ночную темень спасительный глаз фонаря. Женщина постояла ещё минуту-другую и решительно направилась в сторону, в которой, как ей казалось, должен быть посёлок, дом, тепло и уют очага. Наверное, уже стоит на пороге и нервно курит вернувшийся и ожидающий её с волнением Аскольд.

Нурсина блуждала уже более часа, а то и все два часа, точного времени она не знала. Давно уже поняв, что заблудилась, она упрямо продиралась сквозь чужой, незнакомый лес. Ниоткуда, ни справа, ни слева, ни спереди, ни сзади, ни даже сверху не было видно ни одного огонька, ни даже крохотной точечки-звёздочки, только сплошной и глубокий мрак, извергающий хлёсткие – по лицу, по щекам, по глазам – беспощадные плети холодного обжигающего дождя. Нури не знала, куда идёт, уже не верила, что вообще дойдёт хоть куда-нибудь, но шла упрямо, обливаясь слезами вперемешку с дождём, терпя боль физическую от безжалостно секущих по лицу веток и душевную от обиды. Ей не хотелось умирать вот так, одинокой, брошенной, загнанной, словно маленький степной зверёк в чужой, подозрительный, угрожающий лес. Да и как же такое возможно, что она живая, счастливая, ещё недавно чувствующая свою нужность, необходимость, своё неоспоримое место в жизни, вдруг в одночасье оказалась выброшенной из мира в глухую, враждебную её природе стихию? Неужели это происходит вот так, вдруг, нежданно-негаданно, страшно, просто жутко, а главное без какой бы то ни было надежды на защиту, на поддержку хоть кем-нибудь, надежды на что-нибудь непременно доброе и справедливое, даже на чудо?! Нури начала молиться сквозь слёзы и отчаяние, сквозь ветер и дождь, молиться сознанием, сердцем, в голос. И сама вдруг поймала себя на том, что призывает и просит помощи не у своего природного Бога, знакомого и привычного для неё от рождения, а у аскольдовского, христианского Бога, не по-арабски, но по-русски: «Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешную! Пресвятая Владычица моя, Богородица, спаси мя!».

Силы оставляли её. Скрученные судорогой от холода мышцы не слушались, не повиновались больше воле. Вся промокшая до нитки, ослабевшая до изнеможения, полная отчаяния и уже почти безразличная к своей участи Нури села на поваленный ствол какого-то дерева и приготовилась принять свою судьбу полной охапкой, всё, что та соизволит послать. Откинувшись на длинную толстую ветвь, будто специально выросшую тут чтобы служить ей опорой, Нури подставила бесчувственное уже лицо под хлёсткие струи дождя, закрыла глаза и, не ожидая от жизни белее ничего светлого, успокоилась, забылась.

Аскольд начал писать сразу и много. Его будто прорвало, словно неудержимая стихия, годами копившая силу во внешне спокойном, безмятежном водохранилище, вдруг разметала в щепки сдерживающую её плотину и вырвалась на простор ничем не ограниченной свободы. Казалось, он даже особо не думал, только брал из сознания готовые уже мысли, крепко склеенные друг с другом, как кадры киноленты в единый, полнометражный фильм, не раз просмотренный им и изученный до тонкостей. Оставалось только изложить, записать тщательно и правдиво, ничего не присочиняя, не добавляя от себя, но и не упуская никаких, даже самых малозначительных деталей. Нури хорошо помнила, будто это было только вчера, как Богатов ежедневно, возвращаясь с работы и наспех перекусив, вдохновенно и трепетно раскрывал ноутбук и погружался в текст. Он и на работу брал компьютер, вообще всегда и везде носил его с собой и использовал каждую свободную минуту для литературы. Дома лишь дописывал, подправлял, завершал наработанное за день красивым и эффектным финалом.

А потом читал ей вслух свеженькую, только что из-под пера главу. Сначала робко, неуверенно, как бы стесняясь своих, может быть, слишком вольных и самонадеянных попыток реанимировать умершего десять лет назад писателя. Они подолгу и подробно обсуждали прочитанное, часто спорили о резанувших слух Нури моментах. Аскольд не сдавался, всегда с жаром и ревностью отстаивал, защищал свою позицию, будто незначительный изъян, неприглядное родимое пятнышко на теле собственного ребёнка. Обижался, даже сердился, но всякий раз, спустя какое-то время, Нурсина замечала необходимые исправления в тексте и радовалась, искренне гордилась мужем, его объективностью и способностью переступить через себя во имя истины. И с нетерпением каждый вечер ждала следующую главу или хоть часть главы, но непременно новую, подтверждающую движение вперёд и неуклонное возрождение её Аскольда, каким она его знала, всегда помнила и любила.

Через месяц на стол легла отпечатанная на принтере первая после десятилетнего перерыва повесть, может быть, не вполне зрелая, слегка наивная, но определённо говорящая о явлении нового яркого писателя со своим индивидуальным почерком и уникальным видением мира. В этой победе Нури без ложной скромности видела и свою немалую заслугу, свой вклад, свою победу. И это было так. Богатов никогда, даже через много лет, будучи уже известным литератором, не отрицал, но утверждал во всеуслышание, что именно Нурсина родила и выпестовала его как писателя, первая, даже единственная, поверившая в него, много раньше, чем он сам. Спустя какое-то время была написана ещё одна повесть, совершенно иная, зрелая, подчёркивающая редкий талант Аскольда, его тонкое знание человеческой души, уникальный красочный литературный язык, артистичное владение словом и вместе с тем бережное, любовное отношение к нему. Потом родился цикл рассказов, и состоялись первые публикации в литературных журналах, принесшие пусть небольшие, но первые реальные гонорары. Аскольд радовался как ребёнок, сиял и пел глазами первую весеннюю песнь жаворонка, влетев однажды в их комнату и держа в руках свеженький, ещё пахнущий типографской краской номер журнала с его рассказом. Радовалась и Нури, скакала, прыгала, кружилась по комнате, целуя журнал, каждую его страничку с буковками знакомого, родного текста. Если бы кто мог со стороны видеть этих двух людей, то наверняка бы подумал, что они оба, одновременно сошли с ума. А они просто были счастливы. И не беспричинно.

Первый, достаточно весомый литературный багаж, необходимый, чтобы позволить писателю заявить миру, что он есть, он существует, был создан. Аскольд со свойственным ему нахрапом торопил жизнь – предстояло сделать следующий серьёзный шаг по пути восхождения на литературный Олимп. И он решился на него – Богатов принялся за большой роман.

Судьбы людей складываются неодинаково. Кому-то жизнь даётся с трудом, каждый шаг, каждое начинание сталкивается с препятствиями, порой непреодолимыми, тяжкими. Человек будто зарабатывает в поте лица своё право на успех. И успех тогда не видится ему чистым успехом, но вполне заслуженным, выстраданным результатом неимоверных усилий. Часто в таких случаях человек забывает о Боге, приписывая все победы исключительно себе. Другим же почему-то приходит всё и сразу, как волна, как удача, прилетевшая на крыльях шального попутного ветра. Стоит только взяться, захотеть всем безумным, ничем не оправданным хотением, и всё получается, как по волшебству, словно по высшей воле, ведущей, направляющей, дающей по Своему человеколюбию и благости. Не стоит обольщаться эдакой «дармовщинкой», тем более не нужно завидовать такой удачливости, неоправданной везучести. Так будет не всегда. Это только аванс, задаток для восприимчивой, легко ранимой души с целью её укрепления, вооружения верою. Его предстоит ещё отрабатывать, необходимо отпахать в поте лица своего, чтобы доказать Дающему и в первую очередь самому себе, что всё не зря, что аз есмь и аз достоин.

Так случилось и с Аскольдом. После двух неимоверно плодотворных лет, когда появились первые публикации, когда имя Богатова засветилось в пока ещё узких литературных кругах, когда накопилось достаточно материала на первую книгу – сборник повестей и рассказов, когда написаны были первые главы будущего романа, рог изобилия, дающий вдохновение и страсть, и веру в себя, вдруг неожиданно закрылся. Наступил затяжной, подавляющий волю, депрессивный кризис. Это произошло так внезапно, настолько нежданно-негаданно, что Аскольд долго ещё никак не мог понять, что же всё-таки случилось. Он часами, иногда по целым дням сидел за компьютером, тупо смотрел в холодный экран монитора, напрягал извилины, носился лермонтовским Демоном по некогда живым и плодовитым просторам своей фантазии…, но не мог вымучить ни строчки.

Печальный Демон, дух изгнанья,

Летал над грешною землей,

И лучших дней воспоминанья

Пред ним теснилися толпой;

Тex дней, когда в жилище света

Блистал он, чистый херувим,

Когда бегущая комета

Улыбкой ласковой привета

Любила поменяться с ним,

Когда сквозь вечные туманы,

Познанья жадный, он следил

Кочующие караваны

В пространстве брошенных светил;

Когда он верил и любил,

Счастливый первенец творенья!

Не знал ни злобы, ни сомненья.

И не грозил уму его

Веков бесплодных ряд унылый…

И много, много… и всего

Припомнить не имел он силы![36]

Вдобавок ко всему он лишился работы, а литературные гонорары, и без того копеечные, также иссякли. Издатели журналов просто перестали его печатать, мотивируя тем, что есть у них и другие авторы, а формат издания вовсе не резиновый. Найти работу оказалось делом не простым. Кому нужен сорокапятилетний литератор без дипломов, без необходимого опыта по искомой профессии да ещё слишком умный и амбициозный для исполнителя среднего, а то и ниже среднего звена? Сидеть на Нюриной шее Аскольд не хотел и не мог, тем более что она, хоть и не высказывала вслух неудовольствия, но не могла скрыть своей усталости от постоянного безденежья, заношенности одежды, отсутствия элементарных женских надобностей, таких как целые колготки, свежие, не застиранные до дыр трусики и хоть какая-нибудь косметика. И всё это при наличии здорового, не старого ещё мужика в доме, который не пишет, не работает, а только всё думает да молчит. Эх, если бы хоть писал…

Как-то Аскольд, копаясь в своих старых бумагах, наткнулся на маленькую визитку, подаренную ему одним случайным знакомым, вагонным попутчиком ещё при возвращении из монастыря. Особо не рассчитывая на успех, он позвонил, напомнил тот восьмилетней давности день, проведённый ими в купе поезда, был приглашён для встречи и разговора. К большому удивлению Богатова человек тот не забыл его, часто вспоминал, даже рассказывал иногда своим близким о той поездке, о том дне, о странном монахе, произведшем тогда на него какое-то особое впечатление. И Аскольд обрёл работу, не грязную, не требующую специфического образования, но достаточно хорошо оплачиваемую – персональный водитель известного адвоката, директора и владельца крупной адвокатской конторы. И – что немаловажно – он мог заниматься литературой, когда шефу не нужно было никуда ехать. Шеф даже выделил ему маленький уютный кабинетик с письменным столом и мягким удобным креслом. Жизнь снова налаживалась и вновь по «вине» не дремлющей, никогда не оставляющей насовсем, какой-то странной богатовской удачи.

Летом, когда Пётр Андреевич (так звали аскольдовского шефа) вывез, как обычно, свою старенькую маму да тёщу на загородную дачу, то предложил и Нури подзаработать – ухаживать за старушками, готовить им пищу, развлекать всячески, да и вообще присматривать за домом. Сам хозяин не любил постоянно жить на даче и приезжал с женой лишь на выходные. Нурсина прижилась на новом месте, быстро освоилась, нашла общий язык с подопечными, которые души в ней не чаяли и всячески нахваливали свою неожиданную хожалочку[37]. Петра Андреевича это более чем устраивало, нравилась такая работа и Нури.

В этом году осень выдалась тёплая, звенящая багряным золотом нехотя увядающей на зиму природы. Бабушки не спешили в пыльную загазованную Москву, задержались дольше обычного в подмосковном покое. И только когда последний дачник покинул посёлок, а лес сбросил наземь богатый разноцветьем наряд осенней листвы, и ласковое солнышко всё реже стало появляться на небосводе, уступая место ленивому моросящему дождику, старушки засобирались домой. Завтра суббота, последний день их пребывания на даче, должен приехать за ними сам Пётр Андреевич и увезти с пожитками в город. Ну, может быть, если повезёт с погодой, они задержатся ещё до воскресенья. А за Нури уже сегодня, не заезжая после работы домой, приедет Аскольд…

«Боже мой! Он, наверное, уже приехал, – вонзилась в сознание тревога. – Я же закрыла на замок и дом, и ворота… Он стоит сейчас под дождём, уставший, голодный, продрогший и промокший насквозь,… и не знает от волнения, что подумать! А я сижу тут как дура! Боже мой, какая же я дура!!!»

Нури, как ошпаренная, вскочила с дерева, огляделась по сторонам, прислушалась к тишине… Вдруг она услышала где-то не очень далеко звук проезжающей машины. Или ей просто послышалось, показалось… Нет, не может показаться, она явно слышала удаляющийся шум мотора. Ни о чём больше не думая, не заморачиваясь лишними сомнениями, она сорвалась с места и, продираясь сквозь сучья и ветви леса, побежала на звук. Откуда только силы взялись?

Вскоре Нурсина стояла уже на обочине шоссейной дороги, а ещё через пару минут из-за поворота появились огни приближающегося автомобиля. Нури была спасена, но думала сейчас вовсе не об этом. Её сознание, сердце, душа были целиком исполнены болью и переживанием за Аскольда. Натужно заскрипели тормоза, машина остановилась и впустила в своё тепло насквозь промокшую, продрогшую, уставшую до изнеможения горе-путешественницу.

Жизнь снова покатилась по намеченному Кем-то Великим и Всеведающим курсу. Нури оставалось только послушно жить её.

Глава 13

Нури подвезли к самой калитке дома. Водитель наотрез отказался от какого-либо вознаграждения и укатил. Есть же добрые люди даже в наш рациональный век! Их много, и они непременно встречаются на пути, когда мы в них особо нуждаемся. А нуждаемся мы в них всегда,… как и они в нас, об этом тоже не следует забывать.

Дома всё было покойно. Фонарь у ворот светил, как ему полагалось, бабушки спали в своих комнатах беспечным сном младенца. Аскольд пока не появлялся. Должно быть, торчит где-нибудь в пробках, или привычно задерживается на работе. Привычно…? Неправильное слово, не для этого персонажа. Привыкнуть к такому режиму Богатов не мог, да и не сможет никогда, наверное. Спать по шесть часов в сутки, всё время от мучительного пробуждения до мёртвого провала в сон проводить на работе, гореть «у станка» и сгорать дотла, не щадя живота своего, посвящать себя жертвенному служению чьим-то идеалам уместно и естественно для легендарных героев первых пятилеток. Но данный персонаж не был Павкой Корчагиным[38], он есть Аскольд Богатов – личность вовсе не героическая, даже не пример для подражания в назидание будущим и нынешним поколениям, не икона, не плакат. Он человек – натура сама в себе цельная, самодостаточная, понимающая для себя место в обществе, следующая неуклонно к своему предназначению, принимающая необходимость работы для жизни, но не приемлющая жизни ради работы. Если эта работа не являлась для него самим смыслом, тем, без чего он себя не понимал, не представлял вовсе. Поэтому все будничные вечера последних полутора лет, что Аскольд работал у Петра Андреевича, были похожи один на другой, как две капли воды. Унылые, угрюмые, немногословные, посвящённые единственной за день возможности поесть горячего и бухнуться трупом в постель, сберегая, аки святыню, каждую минуту не восполняющего всех жизненных потерь сна.

Лишь пятничные вечера были иными, не похожими на срединедельные. Несмотря на усталость, на заметное даже невнимательному взгляду измождение Богатов приезжал какой-то возбуждённый, вдохновенный. И, поужинав, выпив две-три кружки крепкого кофе, погружался с головой в новый роман. Он писал до четырёх, до пяти утра, сажая горячее сердце всё новыми и новыми порциями кофе и коптя лёгкие одной за другой палочками сигарет. Ночь – его стихия, время воров и поэтов, когда в тишине всеобщего замирания, под неистовое, почти что осязаемое свечение луны либо размеренное стрекотание дождевых капель по оконному стеклу рождаются новые мысли и ложатся послушно строчками на белое полотно бумаги, как преданная и трепетная невеста на брачное ложе. Этими часами он жил, ими восполнял будничные опустошения чужого, пустого, пусть экономически необходимого, но совершенно не его существования.

А Нури опять оставалась одна. Она сочиняла и виртуозно исполняла новые блюда для ужина, варила ему кофе, придумывала какие-нибудь дела, чтобы занять себя, не отвлекая его, но всегда терпеливо ждала. Не дождавшись, в конце концов, ложилась в холодную постель и засыпала… снова одна. Так проходили день за днём годы. Но сегодня так не будет, сегодня будет всё по-другому.

Нури поднялась на второй этаж в свою комнату. Машинально включила компьютер и тут же выключила, боясь столкнуться с теми треклятыми письмами. Ей казалось сейчас, что они везде, будто приставучие вредоносные вирусы, заполнившие собой всю систему и парализовавшие её работу. Тогда Нури легла на диван, но уже через несколько секунд снова встала – не было сил лежать без движения. Её руки, ноги, всё тело сковала странная судорога, не связавшая мышцы в запутанный узел, но пульсирующая, заставляющая конечности самопроизвольно вздрагивать. Возможно, тело не отошло ещё от страха и холода лесного блуждания, а может, всё дело в нервах… Женщина походила по комнате в поисках пятого, не занятого тревогой и переживанием угла, но не найдя его, вновь спустилась вниз, в гостиную. Там, в баре обнаружила початую бутылку коньяка, не задумываясь, откупорила её и сделала два больших обжигающих глотка прямо из горлышка. Стало тепло и немного спокойнее, коньяк подействовал. Нури убрала бутылку обратно в бар, прошла через всю комнату в кухню и села там на своё заветное место возле окна.

На подоконнике лежала оставленная ею днём книга. То была любимая книга Нюры, сборник повестей и рассказов «Нецелованный странник»[39] – первая изданная по возвращению из монастыря книга Аскольда. Она читала-перечитывала её много раз. Ещё бы, ведь это издание Богатов посвятил ей, Нюре. Точнее не всё, но самую главную повесть, давшую название всему сборнику. В самом начале произведения, непосредственно перед текстом Аскольд вывел эпиграфом:

«Моей жене, самому чудному, доброму, милому,

любимому и любящему Человеку посвящается».

И это было не случайное посвящение. Богатов писал «Странника» буквально на её глазах, прочитывая ей вслух новые строки каждый божий день. Нури редактировала, правила текст, они обсуждали вместе каждый абзац, каждую строчку, переживая за героев, вживаясь в их судьбы, проживая с ними их жизни. Когда сборник был издан, они праздновали это событие как их общий триумф, их совместную победу. Хотя, конечно, приоритет, безусловно, оставался за Аскольдом, его единоличное авторство Нурсина нисколько не оспаривала и даже не подвергала никакому сомнению. На презентации книги Богатов один купался в славе, принимал поздравления и цветы, раздавал автографы, в то время как Нури скромно и незаметно разносила гостям шампанское с фруктами. И радовалась этой своей роли искренне, от души, не претендуя на большее. Она вообще не любила светиться, предпочитая оставаться в тени Аскольда. Так ей было покойнее и увереннее за его плечами.

И вот теперь он называет женой другую, а значит и перепосвящает книгу, её любимого «Странника» другой. Пережить такое и остаться прежней доверчивой Нюрой оказалось не под силу. Да и кто бы смог, какая женщина?

Нурсина снова подошла к бару, достала коньяк и сделала ещё один большой глоток обжигающей влаги. Ей было сейчас откровенно хреново, её душило бессилие, как всего час тому назад там, в чужом безнадёжном лесу. Её мучила, буквально убивала невозможность понять, определиться с извечными русскими вопросами – «Кто виноват?» и «Что делать?». Как вести себя, когда на карту поставлено всё – жизнь, судьба, любовь? Нури вышла на середину комнаты и остановилась, замерла в ступоре, будто умерла душой, оставаясь в этом мире лишь резиновой бесчувственной куклой. В таком положении, в этом состоянии застал её неожиданно вернувшийся Аскольд.

Он был уставший, измученный, а вместе с тем какой-то напряжённый, будто ожидающий неизбежной, но вовсе не своевременной в этот час бури. Богатов всегда предчувствовал крутые повороты судьбы – это было ещё одним поразительным качеством его неординарной личности – и как хороший, опытный водитель невольно притормаживал, сдерживал неудержимый бег летящего вперёд транспортного средства…, как на трассе, так и в жизни. Поэтому он тоже остановился, тоже замер на пороге полутёмной прихожей и тихо наблюдал за Нюрой из своего кажущегося укрытия.

Она выскочила из ступора словно из ледяного потока горной реки в жаркий июльский полдень, точно юная голая купальщица из-под прицельного обстрела горячих глаз в ближних зарослях кустарника. Вырвалась, только определив утончённым обонянием самки его запах, только почуяв безошибочным женским чутьём его присутствие рядом. Конечно, она ничего не сказала ему, следуя природному женскому инстинкту, принялась спешно греть ужин и накрывать на стол. Молчал и Аскольд, не желая опережать естественный ход событий, но был готов к неприятному разговору. Во время ужина она смотрела на жадно поедающего её стряпню мужчину и тихо радовалась – хоть в кулинарно-гастрономическом смысле Богатов всё ещё не потерял вкус и расположение к ней. А это уже многое, ведь путь к сердцу мужчины всегда лежит через желудок, что бы там ни говорили, как бы ни спорили романтики с физиологами о том, что располагается у него чуть повыше и чуть пониже. Нури встала спешно из-за стола, будто припомнила вдруг нечто важное, отошла к бару, а вернувшись назад, налила в большой пузатый бокал на два пальца коньяку. По комнате поплыли ароматные волны пахучего алкоголя.

– Это откуда? – испугался Аскольд, зная изысканные и дорогостоящие пристрастия Петра Андреевича. Но увидав обычную киновскую[40] бутылку, успокоился. Вероятно, этот коньяк держали тут для каких-нибудь кондитерских целей, а вовсе не для застолья. Завтра Богатов ещё до приезда хозяев слетает в город и привезёт из ближайшего магазина точно такую же бутылку взамен этой. А пока можно расслабиться. И он расслабился.

Уже через полчаса Аскольд, насытившись, согревшись у камина и слегка захмелев от крепкого алкоголя, рассказывал Нури о перипетиях прошедшей недели, ведь именно столько они не виделись со дня последнего его приезда на дачу. Он говорил с негодованием и нескрываемым раздражением о нескончаемых пробках, ставших уже визитной карточкой обезумевшей в своей суете Москвы, о постоянном хамстве столичных водителей, трактуемом большинством из них как доблесть, как умение не только управлять автомобилем, но и вообще жить. Особо доставалось гаишникам, вся деятельность которых, похоже, свелась в последние годы к наглым разбойничьим поборам с автомобилистов и созданию всё тех же пробок через перекрытие улиц в угоду проезжающим туда-сюда кремлёвским прыщам. Последних же Богатов не щадил вовсе.

– Эта страна не для жизни! – говорил он, отпивая из пузатого бокала. – В ней невозможно жить нормальным людям с мозгами, сердцем и совестью. Это не страна вообще, а огромное, на одну шестую часть суши, сплошное местоимение, где одни, хихикая в подушку, имеют других, а те в свою очередь вожделенно снимают штаны да ещё обижаются, надувая губки, когда их почему-то обходят царственной похотью. Куда делась Россия? То пугало из неё сделали, а теперь и вовсе карикатуру, посмешище для всего мира. Стыдно-то как… и обидно до слёз… Валить нужно отсюда…

Нюра слушала, молча, и поражалась. С болью и страхом смотрела она на перемены, произошедшие с её мужем буквально за последние два-три года и преобразившие его до неузнаваемости: доброта и отзывчивость вдруг уступили место злобности и раздражению, общительность и радушие – замкнутой отчуждённости, шутливая весёлость нрава – злорадному сарказму. Не то чтобы эти качества завладели душой Богатова совершенно. Когда он писал, то был прежним – весёлым, восприимчивым к маленьким радостям фантазёром. Но в другие часы в основном молчал, думал, оградившись от целого мира глухой непроницаемой стеной. И таких часов становилось в их жизни всё больше и больше. Совсем иным она знала его когда-то…

Однажды, ещё в прошлой, домонастырской жизни Аскольд подарил ей котёнка – маленький, тёплый, беспрерывно что-то урчащий на своём детско-котячьем языке, пушистый комочек дымчатой масти. Он был настолько хорош, так сильно выделялся из копошащейся в коробке массы своих братьев и сестёр, что Богатов, не задумываясь, высыпал за него все деньги,… всё что у него было на тот момент карманах. Продавец в огромной клетчатой кепке на вороной бедовой голове взвесил в правой ладони груду «железа», сжал левой изрядно потрёпанные, скомканные «бумажки», посмотрел испытующе в синие глаза покупателя и отдал живой товар, не торгуясь.

– Дарагой катейка, чистакровний, клянус, – пропел мантру-заклинание продавец, завершая сделку, – только щас из Полуперсии брат привёз. Не хотел продават, себе думал оставит…. Э! Ты хароший челавек, глаза вижу,… бери, клянус, честний слова. Помни Максуда!

Аскольд принял котёнка за пазуху и побежал на негнущихся от холода ногах к трамваю. Успел, слава Богу. На дворе стоял январь, один из тех редких московских январей, когда новогодний дождичек успел растворить в себе весь нехитрый декабрьский снежок, а последовавший за ним лютый мороз изрядно высушил, обезводил надтреснутый по застарелым морщинам и болезненно кряхтевший от сухой стужи асфальт. В вагоне было тепло, и даже оказались свободны сидячие места. Скоро согревшись, котейка высунул из тёплой запазухи влажный носик, огляделся вокруг на стремительно и всерьёз изменяющийся мир, задумался на чуток совсем ещё крохотными котёнковыми мозгами – что бы они значили эти изменения, и чего от них можно ожидать? Потом он поднял приплюснутую мордочку вверх, вытянул шею, внимательно оглядел большими круглыми глазёнками нового хозяина и пропищал вопросительно: «Ты кто?». «Я твой друг», – ответил Аскольд на ментальном кошаче-человечьем языке. «И ты меня не бросишь? Мне больше не будет холодно?» – промяукала мордочка с некоторым сомнением, за которым скрывалась большая котёночья надежда. «Нет, кроха, тебе больше никогда не будет ни холодно, ни голодно. Я отвезу тебя к твоей новой маме. Она знаешь, какая классная?!». «Ну, тогда ладно, вези, я согласен. Только посплю ещё немного… тут у тебя так тепло и здоровско», – и комочек, снова спрятавшись за пазуху, мурлычно запел свою тихую кошачью песенку.

Уже дома, вновь оказавшись в незнакомом, неведомом для него мире, котёнок медленно, опасливо, будто ощупывая каждую паркетину пола крохотной мягкой лапкой, осторожно прошёл на середину комнаты. Осмотрелся по сторонам, как бы оценивая новую, пока ещё чужую местность. Потом оглянулся на Богатова и мяукнул капризно: «Это вот тут я теперь буду жить?». «Тут, – ответил Аскольд. – Сейчас мы тебе спаленку соорудим». «Погоди, – вскочил тот на лапки, – я сам выберу себе место, – и, выгнув спинку, важно распушив хвостик, приступил к исследованию. – Вообще-то я ещё ничего не решил…».

Он долго и тщательно осматривал, ощупывал пытливым вниманием обстановку, ища, быть может, в ней что-то знакомое, успевшее запечатлеться в его крохотной памяти. Останавливался возле холстов, выставленных вдоль стены, осторожно трогал их лапкой как некие диковины, принюхивался к странному, щекочущему чуткое обоняние запаху краски и шёл дальше, пока не поравнялся с огромной кроватью. «Здоровско…, – мяукнул тихонько котейка, забравшись цепкими коготочками на человеческое ложе и удобно устраиваясь в мягких складках одеяла. – Тут можно жить. Ладно…, остаюсь», – и умиротворённо замурлыкал.

Вскоре пришла Нури. Едва сбросив с себя верхнюю одежду и войдя в спальню, она увидела посреди комнаты маленький пушистый комочек дымчатой масти настолько милый и обаятельный, что Нурсина даже раскрыла рот от неожиданности.

– Привет, – пропищал комочек и, стараясь быть неотразимым, высоко поднимая передние лапки, прогарцевал навстречу новой хозяйке. – Смотри, какой я замечательный! Я теперь тут живу, и ты должна меня любить. Смотри, как я вышагиваю по паркету…, а ещё я умею вот так, бочком…, и прыгать тоже…, только падаю иногда…

Аскольд стоял в дверях за спиной Нюры и с неподдельным интересом наблюдал за сценой знакомства двух существ, удивительно похожих друг на друга какой-то детской непосредственностью, мягкостью и неутолимым желанием быть в самом центре, вокруг которого вращается, кружится мир. И нет в этом мире ничего главнее, ничего определённее и значимее чем эти двое. Каждый сам по себе и оба вместе, пусть непохожие, разные, но настолько близкие, что невозможно понять, представить себе, как эти два существа до сих пор обходились дружка без дружки.

– Конеська… Ой! Не может быть! Откуда это…?! Конеська, это ты?! – запела с неподдельным восхищением Нури, бросилась к живому комочку, упала перед ним на колени, бережно и нежно взяла в горячие руки и, расцеловав, прижала к неистово бьющемуся сердцу.

Отныне их никто не сможет разлучить. Они сошлись сразу и безоговорочно, будто один был рождён именно для того, чтобы оказаться в объятиях другого. И он оказался. А другой принял, будто эти объятия только для того и были созданы, чтобы принять… и не отпустить. Бог не дал Нури детей, и каждое малое, беззащитное живое существо, особенно такое очаровательное, непосредственное, бесхитростное воспринималось ею как своё собственное, Богом данное.

– Конеська! – заявил Богатов утвердительно. – Я загадал, подобно Андрею Болконскому, что если ты примешь его безоговорочно, как своё, то первое слово, произнесённое тобой, будет его именем. Решено! Отныне, братец, ты Конеська!

Что означало это слово, никто не знал. Нури слышала его лишь от Аскольда и только в применении к чему-то маленькому, нежному, до боли родному и любимому. Вероятно, Богатов сам его придумал и заронил нечаянно в сознание Нюры то тепло, тот щемящий восторг, ту искреннюю растворённость в ближнем, которая и вырвалась теперь непосредственно из сердца женщины на крохотного, действительно чудного котёнка.

А тот уже вполне освоился на новом месте. Ему всё здесь нравилось: и новые друзья, настоящие, всамделишные, не то что те в кепках; и обстановка, в которой он мог чувствовать себя настоящим хозяином – грызть обои, точить когти о лакированную мебель, вскрывать обшивку кресел и украшать своё жилище их содержимым,… а главное, у него появился собственный туалет. Такое полагалось иметь каждому взрослому члену семьи, но Аскольд с Нури пользовались одним на двоих, по очереди, а у Конеськи был свой собственный, личный, и никто кроме него не смел навалить туда даже ввиду особо нестерпимой надобности. Это обстоятельство выделяло его из общего числа, делало существом поистине уникальным. Он гордился таким положением и даже позволял этим двум огромным человеческим существам убирать за ним.

Только ёлка ему не нравилась. Котёнок никак не мог понять, зачем понадобилось держать в доме эдакое страшилище, сплошь унизанное разноцветными висюльками и мигалками да ещё сбрасывающее с себя множество противных колючих иголок. «Странные существа эти люди. Очень странные. Дай им волю, они ещё собаку заведут прямо в доме. А глупее этого поступка ничего и представить себе невозможно, уж вы мне поверьте».

Уже через год, повзрослевший, окрепший, привыкший к своему особому положению в доме, Конеська, опять увидев новогоднюю ёлку, показал этой расфуфыренной лесной выскочке, что он ничего не забыл и на этот раз готов отстоять свою территорию. Сначала он, казалось, никак не отреагировал на появление в квартире дерева. Только приподнял слегка голову, оторвав её от мягкой тёплой подушки, посмотрел деланно равнодушно на притащившего зелёное чудище Аскольда, мяукнул недовольно: «Ну вот, опять этот дурдом в благополучном семействе», и снова погрузился в негу царственного покоя и безразличия, присущего всем кошачьим в человечьем жилище. Но мысль свою мстительную затаил.

Богатов не мог обойтись без хитроумной каверзы. Он придумал для Нюры маленькое новогоднее чудо: сам нарядил ёлку, украсил её многоцветными шарами, гирляндами, разной мишурой, и спрятал до времени за ширмой. Оставалось только дождаться прихода жены, помочь ей раздеться, усадить в тёплое, уютное кресло, напоить горячим, пышущим тонким ароматом трав чаем и совершенно неожиданно, будто заправский волшебник, под магические пассы и заклинания выкатить при помощи нехитрого механизма лесную невесту из укрытия в самый центр комнаты. Так он и сделал.

Но лишь только ёлка, позвякивая шарами и шурша мишурой, выплыла павушкой-лебёдушкой для праздничного восторга и ликования, Конеська, выгнув коромыслом спину, сжав сильное молодое тело могучей пружиной, взлетел вдруг стрелой, вспарил над мгновением, являясь его порождением и повелителем одновременно, и бросился на врага, опрокидывая его, не давая опомниться, не оставляя никаких шансов на ответный удар.

Через секунду новогоднее чудо лежало поверженным на полу, беспомощно раскинув зелёные мохнатые лапки и жалобно позвякивая блестящими осколками шаров и гирлянд. И хотя положенное ему наказание кот получил, но праздновал ликующей душой победу – отныне таких вот гостей в их доме не будет. И ведь не было же, больше ёлку Аскольд с Нюрой на Новый Год не ставили. А котейка вместо уменьшительно-игрушечного Конеськи принял на себя и гордо носил звучное, острое как стрела и ёмкое как удар имя Конь.

Прошло ещё несколько лет. Конь окончательно и незыблемо утвердился в доме как равноправный, безусловный член семьи. У него не было никаких обязанностей: он не ходил на работу, не ловил мышей, не охранял дом от воров и прочих чужаков, не принимал никакого деятельно-полезного участия в хозяйстве… Но и никаких особых прав не имел. Он просто жил тут, как хотел, как считал нужным, не спрашивая ни у кого разрешения на что-либо, но и не навязывая свою волю. Конь был сам по себе. Иногда казался совершенно чужим, отстранённым, способным и готовым в любую секунду уйти без сожаления, даже без предупреждения. Вообще, временами казалось, что он оказывает своим присутствием какую-то неоценимую услугу этому маленькому миру, наблюдает за ним со стороны, позволяет ему жить по своему усмотрению, иной раз даже поправляет его ненавязчиво, как бы походя. Но в то же время он всё ещё мог быть маленьким пушистым котейкой, нежным, ласковым, ранимым, беззащитным, абсолютно зависимым, обидеть которого также легко и настолько же гадко, как обидеть младенца. Вот как это совместить? А он совмещал.

Это был необычный кот со своими странностями. Любимым его занятием стало прогуливаться медленно и вальяжно, или сидеть неподвижно на узенькой, шириной не более двух сантиметров жёрдочке балконных перил. Аскольд с замиранием сердца следил за этими прогулками, боясь испугать Коня. Но и позволить ему эдакие вспрыски адреналина в своё сердце он тоже никак не мог. Из-за этого у них часто бывали разногласия, даже ссоры, на которые кот не обращал никакого внимания и вновь уходил на свою жёрдочку. Тогда у Богатова и родился рассказ «На жёрдочке»[41].

Конь не раз показывал не только свою котячью независимость и упрямство, но и какую-то лисью хитрость, предприимчивость. Однажды Богатовым принесли совсем маленьких сиамских котят для определения их среди друзей в хорошие руки. Троих мальчиков разобрали быстро, а одна девочка что-то задержалась. Конь взял её под своё покровительство и на воспитание. Как-то раз Аскольд, тихонько зайдя на кухню, увидел такую сцену: на плите стояла сиамская кошечка и, приподняв головой крышку, лапкой выбрасывала из сковородки жареную рыбу. Кусочки падали на пол, где их подбирал и тут же съедал Конь. Но чуть только он почувствовал появление человека, перевернулся через бок и разлёгся посреди кухни спиной к рыбе, как бы показывая всем своим видом: «А я что? Я ничего. Меня вообще нисколько не интересуют ваши разборки и ваша рыба». Потом встал на лапы и медленно пошёл прочь. А глупая киска так и продолжала выкидывать из сковородки своему старшему другу всё новые лакомые кусочки… Ну как возможно было наказывать эдакую наивность?! Вся рыба, как уже выброшенная, так и сохранившаяся нечаянно в сковородке, досталась кошачьей братии, а Нури пришлось жарить новую,… уже для людей.

Много чего сейчас вспомнила Нурсина о своём кошачьем друге, слушая уставшего, расслабленного от коньяка и горячего ужина Аскольда. Почему ей вдруг ввернулось это на память? Зачем?

Конь прожил с Богатовыми пять лет. Пять долгих, трудных, счастливых, … разных лет. Для кота это почти полжизни. Он стал взаправду родным, воистину членом их семьи. Но однажды ушёл… Ни с того, ни с сего, ни с перепугу, ни от обиды… просто взял и ушёл. Выскочил в одно прекрасное утро в форточку и не вернулся.

Глава 14

Через час Аскольд уже крепко спал, обнимая подушку и жарко прижимаясь к ней щекой. Так обнимают, наверное, землю в последний миг жизни на поле боя, сближаясь с ней, погружаясь в неё, срастаясь с её природой… И чужую женщину… Чужую для всех: для Нюры, для их семьи, для маленького мира, сложившегося из совместно прожитых радостей и невзгод, как из пазлов… Но не для спящего, обнимающего во сне вовсе не подушку, но её, одному ему данную, неведомую никому более. И вид этих объятий разрушал, взрывал вдребезги всю привычную картинку мира Нури на миллионы мелких, ничего не значащих осколков. Оставалось либо плюнуть, растоптать со злостью и негодованием этот ненужный более мусор,… либо, сжав обиду в плотный комок и запрятав её в дальний глубокий карман, собрать один за другим фигурные кусочки, рассмотреть внимательно и придирчиво, уяснить сознанием, принять душой причину каждого и его следствие, восстанавливая таким образом целую картинку вновь. Боже, как это трудно!

Мы друг к другу уже привыкли.

Мы друг другу уже не нужны.

И уже головою поникли

О тебе мои вещие сны.

Надо нам отдохнуть и соскучиться,

Надо мало друг в друге знать.

Только… что из того получится?

И получится ли опять?[42]

Аскольд перевернулся во сне и подставил подушке другую щёку. Нури посмотрела на спящего мужчину и улыбнулась. Богатов почти всегда приезжал с работы поздно и, наспех поужинав, падал в постель, забываясь кратковременным, не приносящим полноценного отдыха сном. А Нурсина, убрав и помыв посуду, садилась тихонечко рядом наблюдать умильную картинку расслабленного, умиротворённого, такого беззащитного во сне мужчины. То были редкие минуты, когда сильный пол становится вдруг слабым и беспомощным, как ребёнок, но не стесняется, не боится обнаружить эту свою слабость, зная, что тыл его надёжно прикрывает и оберегает женщина – жена, мать.

Мужчина, каким бы сильным и могущественным он ни казался, сколько бы раз за день ему ни приходилось спасать мир, причём делать это внешне легко, артистично, даже играючи, сколько бы брутальности и даже жёсткости ни играло в его чертах, осанке, движениях, в голосе, он всегда ищет место укромное, сокрытое от постороннего взгляда, где можно позволить себе расслабиться и, будто в далёком детстве на руках у мамы, пустить слюни. В нём всегда жив, не перестаёт дышать маленький мальчик, мамин сыночек, доверчивый, искренний в своих проявлениях с той уникальной, чаще всего единственной в его жизни женщиной, перед которой легко можно расплакаться, распустить сопли и, показав разбитую в кровь коленку, пожаловаться на злых и противных супостатов. Она одна поймёт, не осудит, не посмеётся над его слабостью, которой всегда так не хватает сильному, мужественному для всего остального мира герою. Он и женщину себе подбирает с оглядкой на маму, такую, с которой ничего не страшно. По правде сказать, редко когда находит в наш не прощающий искренности и открытости век.

Нюре всегда нравилось смотреть на спящего мужа и чувствовать свою нужность, необходимость. Для женщины, которой Бог не дал детей, на нём одном сходились, сочетались, объединялись общей необоримой силой два основных женских начала – любящей жены и матери. Она всегда нежно гладила Аскольда по голове и еле слышно напевала ему какую-то тягучую татарскую песенку, происхождение которой никогда не знала, помнила лишь мамин голос, запечатлённый в её собственном далёком детстве. Богатов в такие минуты, наверное, видел цветные мальчишеские сны, потому что светло улыбался и бормотал что-то невнятное. Вот и сейчас тёплая рука женщины самопроизвольно потянулась к остриженной коротко голове мужчины. Тот, предвосхищая, видимо, её прикосновение, заулыбался во сне… А может, вовсе не её???

Нурсина одёрнула руку, так и не коснувшись спящего. Это уже был как будто чужой мужчина.

Она спустилась вниз в гостиную, не думая, машинально подошла к бару и достала наполовину ещё полную бутылку коньяка… Нервы… Мысли… Какой-то тяжёлый вакуум, будто в нём таилось нечто огромное и плотное, как чугунное ядро Царь-пушки[43], и только лишь прикрывалось невидимым, неосязаемым обличием пустоты. Хотелось успокоить нервы, унять мысли, наполнить пустоту чем-то более определённым, прогнозируемым в своём действии на психику и душу. Нури звучно выдернула пробку и сделала большой жадный глоток. Жидкость пролилась горячим потоком вниз, немного согрела, чуть притупила боль и провалилась в пустоту, растворилась в ней бесследно как в космической чёрной дыре. Женщина достала сигарету, но прикуривать не стала (в доме не курили), а, прихватив пузатый бокал, поднялась снова к себе.

Аскольд мирно спал, обнимая подушку и улыбаясь во сне. «Ну и пусть… пусть идёт… к ней, – подумала Нюра, умиротворяясь видом спящего мужчины. – Главное, чтоб он был счастлив».

Она присела к столику и машинально включила компьютер. Последние годы, чтобы хоть как-то отвлечься от серости и однообразия жизни, она погружалась в виртуальную реальность и растворяла в её мнимой насыщенности своё одиночество. Это получалось самопроизвольно, почти неумышленно, как выпить таблетку анальгина при ноющей зубной боли. Так случилось и сейчас, вовсе не осмысленно, не специально. И поначалу «таблетка» сработала, помогла. По экрану побежали буковки, циферки, картинка заставки, постепенно расцвечивая, пробуждая к жизни иную, чужую, кажущуюся всамделишной заэкранную действительность.

«А я… я проживу как-нибудь, – нехотя текла в сознании параллельно виртуальной живая реальная мысль. – Не пропаду… Может, ещё буду счастлива… Может, он ещё вспомнит когда обо мне…».

Компьютер включился окончательно, система загрузилась, выдав на-гора полное и неоспоримое превосходство виртуального над реальным – те самые письма.

«Не вспомнит…», – ответила Нюра сама себе и, ещё раз приложившись к бокалу с коньяком, выключила компьютер.

Действие алкоголя во всех проявляется по-разному. Кого-то умиротворяет, делает мягким, податливым, пластилиновым ёжиком, вовсе не колючим, но гладким и даже пушистым, удивительно похожим на мышку или хомячка в тёплых руках изобретательного ваятеля, предприимчивый разум которого легко подчиняется непосредственной, не утратившей детства душе. В иных же пробуждает совсем иного зверя.

Чем больше Нури прикладывалась к коньяку, тем явнее, отчётливее в ней просыпался дедушка Чингисхан. Известно, что у носителей монголоидных генов опьянение совсем другое, нежели у их европеоидных собратьев. У них больше вероятность впасть в агрессию или депрессию. Этот феномен частично можно объяснить эволюцией. У монгольских кочевников, знавших алкоголь только в виде перебродившего кобыльего молока, в процессе эволюции появился иной фермент, чем у оседлых европейцев, имеющих давнюю традицию производства более крепких напитков из винограда и зерна. Не случайно великий покоритель вселенной резко негативно относился к алкоголю вообще и к пьянству среди своих воинов в частности. Когда спрашивали его о вине, хан отвечал: «Человек, пьющий вино, когда опьяняется, не может ничего видеть и становится слеп. Когда его зовут, он не слышит и становится нем. Когда с ним говорят, он не может отвечать. Когда становится пьян, то бывает подобен человеку, находящемуся в положении умершего: если хочет сесть прямо – не может; и будет словно человек, которому нанесли рану в голову, оставаться бесчувственным и ошеломлённым. В вине нет пользы для ума и искусства, нет также добрых качеств и нравов, вино располагает к дурным делам, убийствам и распрям, лишает человека вещей, которые он имеет, и искусств, которые знает, – и становятся постыдны путь и дела его. Государь, жадный к вину, не может произвести великих дел, мыслей и великих учреждений. Бек, жадный к вину, не может держать в порядке дела тысячи, сотни и десятка. Простой воин, который жаден в питье вина, подвергается большому столкновению, то есть его постигнет великая беда. Человек простой, если будет жаден к питью вина, лишится лошади, стада, имущества и станет нищим. Слуга, жадный к питью вина, будет проводить жизнь непрерывно в смущении и страдании. Вино опьяняет и хороших, и дурных, и не говорит: дурен или хорош. Руку делает слабой, так что она отказывается брать и от ремесла своего; ногу делает нетвердой, так что отказывается от движения, сердце и мозг делает слабыми, так что они не могут размышлять здраво: все чувства и органы разумения делаются непригодными».

Когда примерно через час Аскольд проснулся от сковавшего тело холода, увидел перед настежь распахнутым окном Нури, курившую сигарету и допивающую прямо из горлышка последние глотки коньяка.

– Ты чего? – пробурчал он спросонья, укутываясь в одеяло.

– Ничего… – коротко и жёстко отрезала женщина.

– Чего не ложишься? Завтра вставать рано…

– Не твоё дело…

Богатов увидел, наконец, в призрачном лунном сиянии седые клубы густого табачного дыма, повисшие в воздухе и наполняющие собой комнату, будто туманность звёздной пыли чёрное космическое бездонье.

– Ты что, куришь тут?! – вскочил он на постели, как ужаленный. – Обалдела?! Завтра Андреич вставит нам по самое так нельзя,… у него ж нюх, как у ротвейлера! Ты чего творишь-то?!

– А ты?! Ты что творишь?! – взорвалась праправнучка Чингисхана и развернула включённый ноутбук монитором к Аскольду. – Это что?! Это как называется?! Это, по-твоему, лучше, чем курить?!

Женщина рвала и метала, высказывая, выплёскивая на ошалевшего мужа всё, что накопилось, надумалось, натерпелось за длинный вечер и ещё более длинные часы полночи. Алкоголь развязал язык, спутал мысли, сорвал тормоза, обнажив эмоции, высвободив сокрытую до времени силу вольного ветра, бескрайней необозримой степи и лихих малорослых коней воинства великого предка, несущихся из края в край, как ветер, от океана до океана, не ведающих преград, могущих остановить их всерьёз. Лишь Руси, ослабленной противоречиями внутренних язв, суждено было Богом затормозить их стремительный бег, покоряясь внешне, но не сдаваясь внутренне.

Русь молчала. Аскольд слушал беззвучно.

– Я люблю её… – тихо, но твёрдо проговорил, наконец, Богатов, когда первый, самый лихой и неудержимый порыв женской стихии ослаб.

Нюра, словно подкошенная, рухнула на кровать и, закрыв лицо руками, зарыдала. Они прожили вместе шестнадцать лет: долгих, трудных, счастливых, … разных. За эти годы Аскольд не раз был уличён в проявлении недвусмысленного интереса к другим женщинам, в не всегда невинном флирте, даже в физической измене. Не раз ему приходилось оправдываться, изворачиваться, убеждать, просить прощения… Но впервые за всё это время он произнёс прямо в глаза Нури, причём произнёс утвердительно и уверенно эти прекрасные и в то же время страшные слова: «Я люблю ЕЁ…».

Утро выдалось морозным. Мокрую после вчерашнего дождя землю сковал ломкий хрустящий наст, поверх которого небеса щедро посыпали первый осторожный снежок. Он был лёгкий как пух и несмышлёный как стайка мотыльков, достаточно было дунуть несильно на покрытый белым карниз, и снежинки поднимались вверх, кружили растерянно в воздухе, будто не зная, куда снова упасть, чтоб никого не потревожить, не нарушить ничьих интересов.

Аскольд проснулся подавленный и разбитый, с тяжёлым чувством вины, исправить которую был не в состоянии. Он не помнил, как уснул. После разговора с Нури долго лежал без движения на кровати не в силах ни утешить непрерывно рыдающую женщину, ни забыться, отрешиться от происходящего. Потом вдруг куда-то провалился к какой-то безмерной куче огромных тюков грубой серой мешковины, взял один, взвалил себе на плечи и понёс. Куда? Зачем? Богатов не знал. Но нёс помимо воли, будто ноги его подчинялись некоему постороннему всесильному приказу, ослушаться которого было не в его власти. От тюка противно воняло тухлой рыбой, грубая материя больно тёрла шею, но сбросить ношу Аскольд не мог ни при каких обстоятельствах, будто прирос к ней. Наконец, зайдя в большую пустую комнату, он положил аккуратно, как дитя, тюк в угол и отправился за следующим… Потом за следующим… Потом ещё и ещё… Всё его нутро сопротивлялось этому действию, кричало надрывно: «НЕ ХОЧУ! НЕ ХОЧУ!». Но что-то более сильное и могущественное чем его воля, твердило настойчиво, хоть и беззвучно: «Надо…». И он слушался.

Сколько он спал? Час? Два? Три? Богатов не мог ответить на этот вопрос, но всё время вплоть почти до самого пробуждения он таскал,… таскал,… таскал вонючие тюки, так что уже сам чувствовал себя позапрошлогодним протухшим балыком. Наконец, пришла какая-то женщина, должно быть, хозяйка того склада, и вместо благодарности высказала Аскольду свою претензию в том, что от него нестерпимо несёт табаком, что он провонял всё помещение и всю её материю куревом, от которого у неё теперь болит голова и путаются мысли. Что он мог сказать на это? Ничего. Поэтому Аскольд молча проснулся.

В чуть приоткрытое окно лениво светило ноябрьское солнышко, свежий морозный воздух свободно гулял по комнате, выветривая прочь остатки табачного духа, ноутбук безжизненно лежал сложенный на столике, безучастный и вроде как вовсе непричастный ко всему, что происходило тут ночью. Тихо и пусто. В маленькой гостевой спаленке большого белого дома с колоннами Богатов находился совершенно один. Нужно было вставать, а так не хотелось. Полубессонная ночь после изнурительной рабочей недели, усталость, какой-то тупой паралич всех мысленных и чувственных сил души держали в постели, не давая возможности даже пошевелиться, как наркомана в тот момент, когда затухающий кумар всё ещё держит в плотных объятиях, но просыпающаяся где-то ломка уже будоражит сознание скорой необходимостью поиска новой дозы. Особенно пугала непредсказуемость предстоящей встречи с Нюрой. Многое было в их жизни, но признание в любви к другой женщине им пришлось пережить впервые.

Аскольд сделал над собой усилие, встал с кровати, оделся и спустился вниз.

В гостиной за большим общим столом завтракали. Собрались все: обе старушки, а также прибывшие с утра пораньше Пётр Андреевич с женой. Нури разливала по чашкам горячий ароматный чай. Сидели молча, как на поминках, уткнувшись глазами каждый в свою тарелку. Казалось, все уже всё знают и только никак не решаются поднять взгляд на вновь вошедшего, без того чтобы не выразить ему своё осуждение и негодование. Возможно даже презрение. Все сразу, хором, или по очереди – это уже не имело значения.

– Доброе утро, – еле выдавил из себя Богатов.

– Доброе утро, – ответила вразнобой многоголосая компания, и в этом хоре не услышалось ни приветствия, ни искреннего пожелания удачного, многообещающего начала дня. Лишь заученная годами долгой жизни мантра, ничего не значащая, давно потерявшая смысл, ценная лишь самим колебанием воздуха определёнными звуковыми частотами. Как заутренний колокол далёкого монастыря, без которого новый день начаться просто не способен.

Аскольд потоптался растерянно на месте и отправился в душ умываться… Подальше от удручающего состояния обречённости неподсудного. Он не торопился сейчас, не спешил избавиться от гнетущего ощущения варварски взорванного сна, наскоро почистив зубы и омыв лицо свежей, бодрящей влагой, как привык уж за последние годы. Сейчас ему некуда было спешить. Напротив, он желал, чтоб время остановилось вовсе, прервало стремительный и неудержимый бег, оставило бы его на грани, на том самом рубеже, пред которым ещё есть надежда. Ему хотелось замереть в простодушном, доверчивом чаянии: «… если возможно, да минует меня чаша сия…», и никогда не вступать в неизбежное, не оставляющее выбора: «… впрочем, не как я хочу, но как Ты».[44]

Богатов разделся, сняв с себя всё, донага. Он невольно приобщался сейчас к образу первого человека, не знающего греха, не ведающего даже того, что наг. Будто такого приобщения, избавления от пропахшей мирской пылью одёжки было достаточно, чтобы оказаться вдруг чистым, непорочным, готовым предстать предостерегающему: «В чем застану, в том и сужу».[45] Но первые люди действительно были наги, потому что чисты, невинны даже в помыслах, а нынешние, обнажаясь, часто лишь пачкаются.

Аскольд включил воду и встал под душ. Тот обжёг уставшее тело ледяной влагой, окатил с головы до ног будоражащей, неуёмной жаждой жизни, переключая сознание с обречённости на неподсудность.

«Жалко Нюру. Столько лет она отдала мне… Да что там лет…, жизнь отдала. Живёшь вот так…, идёшь по головам, примерзая ступнями к остывшим телам…, отрываешь холодеющие пятки с болью и кровью, с кусками омертвевшей кожи на них…, несёшь с собой по жизни как зарубку, как предостережение, по ходу прививаясь либо сочувствием к чужой боли, либо привычкой, дежурным уколом новокаина в сердце. Идёшь… и не можешь остановиться. Ну, почему я? Зачем оно мне? Отчего запечатлено на лбу моём клеймом и висит как проклятие – «Прожить, врага не потревожив. Прожить, любимых погубив…»? Почему я такой?!…

Слава Богу, что я такой… Жить одним долгом, одной лишь памятью? Всегда иметь счастье, любовь, безумие первого поцелуя только в виде пыльного альбома с пожелтевшими от времени фотографиями? Ловить кайф и умиление, пересматривая их и касаясь трясущимися от невзначай навалившейся старости пальцами? Воспринимать жизнь в прошедшем времени…, довольствуясь и даже гордясь некогда ярким и значительным БЫЛО, но панически пугаясь, избегая, уклоняясь всячески от случайного проникновения в мозг и сердце ужасающей мысли НИКОГДА БОЛЬШЕ НЕ БУДЕТ? Лучше похороните меня заживо, но не заставляйте жить замертво. Я честно пробовал…, пытался…, старался изо всех сил быть как все… Ну ведь, правда же, старался… У меня даже начало получаться! Я уже привыкал и даже начал отращивать животик… вместо крыльев… Разве я виноват, что … воскрес?! И разве это честно, воскресив, вернув мне крылья, не давать взлететь? Я хочу и буду летать, чего бы это ни стоило! И пусть меня называют сказочником, фантазёром, безумным романтиком, водящим по реальному миру армию красивых, но пустых бредней… Пусть. Но я всего лишь послушный раб Красоты и Любви, предпочитающий власть их над собой превыше любой другой власти. Простите меня все, кого я больно задел жадным взмахом новеньких крыльев… Они же есть у меня, не нести же их снова в ломбард. Простите, я не могу иначе… не умею просто».

Он закрыл кран. Обильный дождик душа сначала поредел изрядно, потом скумокался до тонкой струйки и, наконец, вовсе повис последней прощальной капелькой на лейке. Аскольд вытерся мягким махровым полотенцем, оделся и, выдохнув решительно вместе с воздухом оставшиеся сомнения, вышел в гостиную.

Компания всё ещё пребывала за столом. Завтрак уже закончился, и люди просто по-семейному беседовали, отдыхали. Богатов присоединился, заняв свободный стул перед тарелкой дымящейся овсяной каши с медленно тающим, растекающимся от центра к краям тарелки кубиком жёлтого сливочного масла.

– Приятного аппетита, Аскольд Алексеевич, – сладко улыбаясь, пожелал Пётр Андреевич. – У нас сегодня английский завтрак, овсянка. Нюра решила приобщить нас к британскому этикету.

И Берзин, изображая лорда с островов туманного Альбиона, заговорил по-английски. Должно быть, рассказ его был остроумен и преисполнен тонкого английского юмора, потому что рассказчик постоянно улыбался, а под конец вообще разразился громким заразительным смехом. Только веселье его не передалось остальным членам компании, потому, видимо, что никто не владел языком в той же степени.

– Это старый английский анекдот, – пояснил Пётр Андреевич, – исключительно своеобразный британский юмор, для нас русских часто не понятный, но в высшей степени тонкий, с эдаким перчёным подтекстом.

И он пересказал анекдот по-русски.

– Один джентльмен приходит к другому и, не говоря ни слова, проходит прямиком в спальню. Через пять минут он выходит и говорит с претензией: «Сэр, Ваша жена была сегодня возмутительно холодна!!!». «Да она и при жизни не отличалась темпераментом, сэр».

Старушки тихонько захихикали, супруга Берзина улыбнулась одними губами, а Богатов пристальнее уткнулся в свою тарелку.

– Чего это Вы, Аскольд Алексеевич, нынче такой невесёлый? – участливо поинтересовался Пётр Андреевич, недовольный реакцией на анекдот. – Спали плохо? Или случилось что? – он протянул руку к центру стола, взял из вазочки конфетку, развернул обёртку, положил конфетку в рот, а фантик аккуратно сложил в махонький ровненький прямоугольничек. – Вы же хотите стать писателем…, стало быть, должны понимать английский юмор.

– Я не хочу стать писателем, – спокойно ответил Аскольд.

– Как это? – изумился Берзин. – Почему не хотите?

– Потому что я УЖЕ писатель.

Минут пять все молчали. В просторной гостиной с камином было слышно лишь тиканье часов, свист закипающего на плите чайника да стук ложкой о тарелку доедающего кашу Аскольда. Нюра собрала грязную посуду, отнесла её в мойку и вернулась к столу, чтобы налить мужу свежего дымящегося чая на пахучих травах.

– А вот ещё анекдот. Русский, – вновь заговорил Пётр Андреевич. – Встретились два приятеля. «Привет, Вася, почему ты такой грустный?». «У меня сын родился». «Так это же хорошо, тебе радоваться надо!». «Всё так, да про это моя жена узнала!»

Берзин опять разразился смехом, захихикали старушки, сдержанно улыбнулась супруга рассказчика. Аскольд поперхнулся обжигающим глотком.

Нури поставила чайник на деревянную подставку и спешно вышла из столовой.

Глава 15

Человек должен любить. Это его непременное, отличительное от всех земных тварей качество. Он не может не любить, и в первую очередь Бога, как Творца, как неисчерпаемый источник, подаривший ему это бытие, как своё высшее, беспредельное Я. Да разве возможно подобрать слова, питающие Любовь человека к Богу?!

Он должен любить себя, как единственное отражение создавшего и созидающего по сей день всё благое, доброе. Он должен любить своё творчество, как естественное продолжение, развитие творчества Всевышнего, разбившего виноградник и отдавшего его виноградарям, возделывающим этот мир, познающим через то себя в мире, открывающим тем самым самого Бога – через создание к Создателю, никак не наоборот.

Он должен любить людей, как огромное, бесконечно глубокое разнообразие своего собственного Я, разделённое на всех ради лучшего, насколько возможно более полного познания себя самого.

Наконец, он должен любить Женщину, как свою лучшую половину, своё неотделимое, плоть от плоти второе Я, без которой сам он неполноценен, незакончен, убог.

И Женщина здесь главное. Он изшел из неё, в неё и стремится неистово, как очумелый. Она же, получив при сотворении от естества его своё бытие, пригвождена определением Божьим к отданию долга, даруя человеку жизнь от природы своей, неизменно вновь и вновь впуская его в себя, вживляя его в себе. И этот круговорот бесконечен, долг сей преизвечно неоплатен,… И сладок, будто манна небесная, дарующая каждому его любимый, вожделенный вкус. Вот ведь чудо!

Воистину Любовь – величайший из даров Божьих человеку. И как, скажите на милость, не научившись любить одну единственную, уникальную, самую родную, близкую и, что особо важно, любящую Женщину, возможно возлюбить такое разнообразное, противоречивое, далёкое, часто непримиримое само в себе и оттого враждебное тебе человечество? А не любя Человека, которого имеешь рядом каждый день жизни, как сможешь любить Бога, которого не знаешь вовсе. Которого часто и не хочешь знать?[46] Только в Любви человек полноценен и всемогущ, лишь в ней он свободен, неподсуден. По большому счёту он вообще никому ничего не должен, потому как долг – принудительная мера для того, кто не хочет. А человек именно хочет любить, и уже потому только он Человек.

Сказка для двоих

«Их было двое – Он и Она.

Они где-то нашли друг друга и жили теперь одной жизнью, чем-то смешной, чем-то солёной, в общем, самой обыкновенной жизнью двух самых обыкновенных счастливых.

Они были счастливыми, потому что были Вдвоем, а это гораздо лучше, чем быть по одному. Он носил Её на руках, зажигал на небе звёзды по ночам, строил дом, чтобы Ей было, где жить. И все говорили: «Ещё бы, как его не любить, ведь он идеал! С таким легко быть счастливой!» А они слушали всех и улыбались, и не говорили никому, что идеалом Его сделала Она: Он не мог быть другим, ведь был рядом с Ней. Это было их маленькой тайной.

Она ждала Его, встречала и провожала, согревала их дом, чтобы Ему там было тепло и уютно. И все говорили: «Еще бы! Как её не носить на руках, ведь она создана для семьи. Немудрено, что он такой счастливый!» А они только смеялись и не говорили никому, что Она создана для семьи только с Ним и только ему может быть хорошо в Её доме. Это был их маленький секрет.

Он шёл, спотыкался, падал, разочаровывался и уставал. И все говорили: «Зачем Он Ей, такой побитый и измученный, ведь вокруг столько сильных и уверенных». Но никто не знал, что сильнее Его нет никого на свете, ведь они были Вместе, а значит, и сильнее всех. Это было Её тайной.

И Она перевязывала Ему раны, не спала по ночам, грустила и плакала. И все говорили: «Что он в ней нашел, ведь у неё морщинки и синяки под глазами. Ведь что ему стоит выбрать молодую и красивую?» Но никто не знал, что Она была самой красивой в мире. Разве может кто-то сравниться по красоте с той, которую любят? Но это было Его тайной.

Они всё жили, любили и были счастливыми. И все недоумевали: «Как можно не надоесть друг другу за такой срок? Неужели не хочется чего-нибудь нового?» А они так ничего и не сказали. Просто их было всего лишь Двое, а всех было много, но все были по одному, ведь иначе ни о чём бы не спрашивали.

Это не было их тайной, это было то, чего не объяснишь, да и не надо.

А может это и есть любовь?»[47]

«Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится,не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; всё покрывает, всему верит, всего надеется, всё переносит»[48].

«А теперь пребывают сии три: вера, надежда, любовь; но любовь из них больше»[49].

Как верно сказал апостол Павел о Любви. А как ошибался допрежь[50], преследуя Любовь. Так позволительно ли кому-нибудь из нас, не предстоящих столь тесно Истине, пригвождать ярлык непостоянства и изменчивости, а то и самого предательства тому, кто осмелился вопреки всему прожитому и пережитому, вновь прикоснуться оголённым сердцем к Любви, невзирая на то, что и этому чуду, возможно, предстоит оказаться в прошлом? Кто из человеков возьмёт на себя смелость вбить в чресла наново познавшего Любовь гвоздия осуждения? … Все возьмут. Или почти все.

Вот и сейчас, читая эти строки, вы наверняка говорите сами в себе: «Распять? Много чести! Не распять, а удавить как Иуду! Изменил, предал, растоптал, размазал по холодной шершавой стене безразличия! Да ещё пытается оправдать себя, обелить, примазываясь крестным мукам Христа! И как только язык поворачивается?! А она? Та, что вчера ещё называлась любимой, отдавшая молодость, заботу, душу… да всю себя бросившая ему в жертву и оставленная после всего безысходно коротать старость в одиночестве! Где ей теперь черпать силы для жизни? Разве она больше не имеет право на Любовь?»

Право… Опять право… А что это такое? Что оно означает кроме: «Моё! Личное! Не зависящее ни от кого и ни от чего! Суверенное!»? Но любое право имеет силу и основание лишь до тех пор, пока не сталкивается с интересами другого, такого же состоятельного права. Оно разъединяет, разбивает людей на кучки отдельных враждующих особей, не видящих, не слышащих, часто даже не желающих знать о существовании друг друга. Кто победит в этом конфликте? Что собой представляет эта победа? И возможен ли вообще победитель?

Совсем другое дело Любовь. Она «не ищет своего», не хочет превосходства, не жаждет первенства, она живёт и созидает лишь отдавая. Нет у Любви никаких прав, кроме тех, которыми люди сами, по доброй воле и даже с необоримым желанием наделяют друг друга. Если бы все правоведы и правозащитники мира только знали, с каким удовольствием и желанием мужчина даёт женщине право на самые несносные капризы…, когда она в свою очередь легко и непринуждённо оставляет за ним право быть сильным и правым. Эти правовых дел мастера ни за что не стали бы заниматься своим бесперспективным, тупиковым делом, способным в лучшем случае развести враждующие стороны на безопасное расстояние, но никогда не примирить, не сблизить, не породнить вновь. Тем более пресловутое право не ставит себе цели помочь услышать и понять. Только Любовь.

Так есть ли, существует ли право на Любовь?

А к Богу применимо ли право? Как часто мы предъявляем Ему претензии на неудовлетворительное устройство этого мира, меж тем как сами, своими собственными руками опустошаем, уродуем мир вокруг себя, изгоняя из него Любовь. Изменив ей когда-то давным-давно, мы по сей день в поисках друг друга на самом деле ищем только самих себя,… а находим лишь квитанцию на оплату счёта. Защищая, отстаивая некогда завоёванные в непримиримой борьбе идеалы и ценности, мы губим, изничтожаем на корню то, что составляет нашу природу, нашу основу, то, что в первую очередь делает нас Человеками. Так к чему мы идём? С чем останемся на исходе стремительного движения к собственной погибели, когда закостенелой душой ничего уже исправить будет нельзя, невозможно? Вспомним ли на краю бытия о той последней капельке надежды на воскресение, дающей крылья способные не только затормозить падение, но и позволяющие взлететь вновь? Оценим ли с благодарностью протянутую Любовью руку поддержки, отвергнутую тогда, то ли под давлением несговорчивого долга, то ли просто походя, не поверив ей, рациональным сознанием не распознав в её импульсивном движении навстречу действительно сильную, могущественную, единственную власть над смертью? А ведь спасение было так близко и так возможно.

Не оставляйте нечаянную Любовь без ответа, как бы могущественный мир ни предостерегал вас о нецелесообразности, неразумности, даже преступности такого движения души. Ибо Любовь не может, априори не способна причинить зла, даже тому, кого она, казалось бы, лишает себя. Не лишает, но обогащает невиданным доселе качеством и силой. Только способный отдать любовь Любви возможет принять её вновь и в неизменно новом, более высоком статусе.

Любовь и Бог – одно.

А впрочем, откуда же тогда слёзы? Почему так больно отдавать Любовь, которой служил беззаветно и праведно? Или преданность и верность больше не являются добродетелью, а воздаяние за них – никомуненужность, одиночество? Может, на самом деле правильнее было бы таки удавить в назидание и предостережение потомкам? Чтобы помнилось, запечатлелось на веки вечные, не позволило в будущем разбрасываться любовью как битой картой, неизменно сдавая себе из свеженькой колоды. Да, возможно так оно правильнее, справедливее. Иуде поделом болтаться в петле и пухнуть на безжалостном солнце, распираемому газами брожения гниющей плоти. Только поубавилось ли средь предостережённых потомков предателей? Вот вопрос. А Любовь, преданная и распятая, всё одно восторжествовала и дала миру миллионы новых, самоотверженных, жертвенных любовей. По сей день даёт и давать будет, пока стоит ещё этот мир. Только любовью жива Любовь – право же, справедливость, закон зиждутся и восполняются силой лишь через плаху. Подобное к подобному.

Аскольд и Нури ехали домой. Вдвоём. Супруги Берзины и старушки решили задержаться на даче до воскресенья, благо погода своим ласковым игривым солнышком – должно быть, последним этой осенью – всячески благоволила такому решению.

Ехали уже часа два. Молча. Прошедшей ночью оба впали в то тягостное состояние, в котором слова теряют вдруг лёгкость и непринуждённость естественного человеческого общения и становятся предметом дотошного рассматривания, въедливого самокопания, скрупулёзного взвешивания. На долгие годы вперёд эти двое обрекли себя на тщательное просеивание сквозь сито опасливой осторожности всякое слово, каждую букву, готовую сорваться с языка, зная наверняка, что слово это, даже самое невинное, отныне непременно будет рассмотрено сквозь призму «другой женщины». Молчание стало теперь их постоянным попутчиком. Молчание и страх – не разоблачения, но крушения мира, воздвигаемого некогда терпеливо день за днём по кирпичику, казавшегося таким прочным и основательным, но превратившимся вдруг в одночасье в песочный замок, с ужасом ожидающий неизбежного разрушительного прилива. Оба встали на тропу войны. Не кровавой, не выжигающей в прах и пепел города и веси, не убивающей и даже не ранящей тела, но разрывающей в клочья души. И тем более ожесточённой обещала стать эта война, что сходились в битве вовсе не враги лютые, не супостаты, обоснованно ожидающие друг от друга и вероломство, и коварство, и нечеловеческую жестокость. Непримиримым легче, потому как они готовые, изначально входящие в схватку защищёнными, даже оправданными неистовостью очерствелых душ. Но в данном случае схлестнуться предстояло двум близким, родным людям, привыкшим за долгие годы не просто к доверию и открытости, но буквально сросшимся сердцами, воистину ставшим уже одной плотью, несмотря на все различия и антагонизмы. Насколько же больнее и нестерпимее саднит даже лёгкая ссадина, нанесённая всегда хранящей, приносящей лишь заботу и откровение рукой? Смерть от врага почётна – рана от друга не только убийственна, но и самоубийственна.

Нельзя сказать, что жизнь Аскольда и Нури до сих пор была безоблачной и безмятежной, наполненной лишь яркими лучами радости и белыми розами сентиментальности. Были и у них свои бури, и бури взрывные, разрушительные. Наверное, у таких людей не может быть иначе, у них всё по максимуму, всё через край. Тут и безграничная чувствительность, впечатлительность одного, эмоциональная вселенная которого не знает ни пределов, ни удержу; и рука об руку гордая непокорность, амбициозность другой – наследие далёкого предка покорителя мира, не ведающего границ ни в милости к приближённым, ни в каре отступников. Странно вообще, что они сошлись – настолько разными, противоречивыми, несовместимыми казались их начала. Но ведь сошлись-таки, и это уже было данностью, свершившимся фактом единства и борьбы противоположностей. Аскольд притягивал своей неординарностью, отличностью от всех, неуёмностью фантазий и замыслов, правдивой неправдоподобностью бреда, в его устах обретающего состоятельность всё того же Holiy Factum[51]. А Нури могла внести в любой, даже самый устоявшийся и стабильный мир такую порцию адреналина, что хватило бы на целую армию покорителей вселенной. Оба ринулись, окунулись с головой друг в друга и плавали вольготно в этом океане, невзирая на шторма и разнонаправленные течения. Часто по своим индивидуальным лоциям[52], но больше всё-таки вместе, в единой неразрывной связке. Случались и бунты на корабле.

Богатов от природы никогда не был воином. Весёлый, лёгкий на подъём, даже взбалмошный, взрывной на всякого рода авантюры он всё же старался обходить стороной конфликты, а если не удавалось, то предпочитал разрешать их словом. Приходилось и драться, но для этого его нужно было всерьёз вывести из себя, разбудить в нём зверя. Тогда он изменялся до неузнаваемости. Весёлый блеск его небесно-голубых глаз вдруг исчезал куда-то, гинул к чёрту в тартарары, а бездонную глубину взгляда наполнял бешеный, исступлённый, поистине дьявольский огонь. Страшно, жутко становилось тому, кто попадал под действие этого взгляда. Казалось, сам сатана выползал тогда из своей адской норы и, завладев всецело послушной, готовой на всё человеческой оболочкой, играл свою зловещую корриду, в которой бык и тореадор сплавлялись вдруг в одно – в алчущий крови сгусток злобы и мщения. Но и светлое аскольдовское Я не покидало его насовсем. Оно боролось, сдерживало необузданную адскую похоть, билось до кровянки с распоясавшимся лихом, отчего бушевавшая в Аскольде буря казалась ещё более неистовой, более яростной. Слава Богу, подобное случалось с Богатовым редко. Мало кому пришлось стать свидетелем такого его состояния. Иных уж нет, а те далече. Но Нюре «посчастливилось» столкнуться с ним непосредственно.

Праздновали день рождения Нурсины. То самое, когда в их гнёздышке, в их жизни поселился вдруг пепельно-дымчатой масти пушистый Конеська. В тот день собралось много гостей – поэты, писатели, художники, все со своими музами, кто в обличии девичьем, кто в сердечной памяти, а кто в сублимированном[53] образе. Был стол, были закуски, были горячие, пышущие жаром яства – всё из диковинных кладовых обширной аскольдовской фантазии, имеющей навык не только в литературе, как оказалось. Были и напитки, как освежающие пылкий дух творческих сердец, так и горячительные, что в студёный январский вечер оказалось совсем не лишним. Ели, пили, произносили тосты, читали стихи, пели песни, философствовали о смысле жизни, об искусстве, о значении его для человека, о месте его (человека) в этом мире,… о любви… и, конечно же, о женщине, как о причине и цели любви…

Вдруг что-то пошло не так. Что именно? Теперь понять было сложно, уж больно всё как-то стихийно развивалось, исподволь.

В таких философских спорах встречались и сталкивались лоб в лоб различные точки зрения. И это нормально, на то он и спор, ежели во имя рождения истины, ради обогащения крупицей знания. Такая крупица, схороненная в чужом мировоззрении, пестуемая в нём мимолётной догадкой, взращенная осторожно и лелеяно до степени яйца большой белой птицы вылуплялась вдруг в час озарения и являлась миру в минуты таких вот споров живым, осязаемым убеждением. Тогда все при «наваре». Особенно «побеждённые», не имеющие на тот момент свежей творческой мысли. Как же они «прибавлялись», «раздавались» неожиданным явлением сверхновой крохотной звёздочки в глубине мироздания, оттолкнувшись от которой узревали по-иному всё мироздание в целом.

Такие диспуты были в их кругу не в диковинку. А если эмоции вдруг начинали зашкаливать, тут и музы встревали, порхая промеж их галактик, задувая лёгкими крыльцами ненужные всполохи раздражения, перекрывая разноцветьем красоты и обаяния воронки чёрных дыр отчуждения. Но Нури оказалась особенной музой.

Она не встревала в общий разговор посвящённых, не искала места для своего алчущего звучания голоса, не пыталась высказать мнения, которое у неё безусловно было…, только молча слушала, проникалась, насыщалась словом и схороненным в нём смыслом. Она вообще будто растворилась в чужой беседе и настолько гармонично, словно щепотка соли в бездне мирового океана. Вскоре про Нюру вовсе забыли, будто её и не было. А вспомнили лишь пару часов спустя, когда внезапно обнаружили, что её и вправду нет нигде.

Она нашлась не сразу – в дальней, тёмной, нежилой комнате огромной квартиры, где, как они однажды, не сговариваясь, решили, жил когда-то Йорик. Это место как-то вдруг стало для них нечистым, неприкасаемым, сразу после той агрессии Йорика против Нури. И хотя они с того злополучного дня никогда не обсуждали данной темы, даже ни словом, ни намёком старались не напоминать друг другу о том страшном происшествии, но вход в дальнюю комнату раз и навсегда закрылся для них. Ни он, ни она не выказывали друг перед другом явного ужаса или даже страха, но вели себя так, будто этой комнаты в их квартире не было вовсе. Поэтому, наверное, Аскольд и не сразу нашёл Нури.

Женщина стояла у незашторенного окна лицом к лицу с круглой, выпуклой луной и нервно курила. Судя по переполненной окурками пепельнице, стояла давно и курила бесперебойно одну сигарету за другой. В ярком лунном сиянии силуэт её рисовался не то ведьмой, не то святой. А матовая пелена табачного дыма, клубами повисшая в воздухе, живописала атмосферу не то лёгкого небесного облака, не то чада преисподней. Картина эта пугала и завораживала одновременно, поэтому Аскольд замер на пару мгновений на пороге комнаты перед распахнутой настежь дверью.

– Ты что здесь?

Богатов медленно приближался к Нури, как бы вплывая в царство теней, иное, совершенно отличное от жизни и дыхания праздника, царящего за пределами комнаты. Будто переступил недозволенную грань какого-то параллельного бытия. Ответом ему было ледяное молчание.

– Ты чего тут? Зачем ушла? Мы потеряли тебя…, ищем, ищем…, а ты вона где…

Нури всё так же молчала, будто слова не долетали до её сознания, тая в дымовом тумане, растворяясь в нём, никак не изменяя его сущности. Аскольд приблизился вплотную и попытался обнять жену за плечи, но та дёрнулась всем телом, будто ужаленная разрядом электрического тока, и сбросила с себя его руки, словно чужой плащ прокажённого.

– Ты чего, Нюра? Это же я, Аскольд. Чего ты тут одна? Пойдём, нас ждут гости.

Он опять сделал попытку положить руки на её плечи, но она вновь отпрянула ещё более нервно и раздражённо, как если бы в тишине глубокого молитвенного созерцания к ней вдруг прикоснулись сальные лапы похотливого маньяка.

– Ничего не понимаю, – проговорил он озадаченно. – Что с тобой, Нюра? Что случилось?

Аскольд попытался обойти женщину, заглянуть ей глаза в глаза, улыбнуться тепло, приветливо и, может быть, тогда понять, что с ней происходит. А поняв, успокоить, защитить, уберечь… Но та не дала ему такой возможности, только оттолкнула презрительно и, отойдя на пару шагов в сторону, снова отвернулась. Она явно не желала не только говорить с мужем, но и даже видеть его.

Должно быть, в подобной ситуации следовало бы оставить женщину в покое, уйти, дать ей возможность побыть наедине с собой, успокоиться, перебеситься, а уж после всё выяснить без нервов и эмоциональных перегрузок. Для капризной женской природы весьма важен зритель, часто становящийся невольным соучастником действия. Без него сама драма теряет смысл, а потому не имеет развития, затухает, гаснет постепенно, как догоревшая спичка. Но Богатов, уязвлённый таким неожиданным, непонятным, противоестественным отношением к себе, уже не мог остановиться, в нём тихо, но неуклонно закипала ярость.

– Так. Объясни мне, пожалуйста, что происходит? – Аскольд старался говорить подчёркнуто вежливо, размеренно, без интонационных всплесков. – Что, в конце концов, случилось? Почему ты позволяешь себе так вести себя?

Мужчина не хотел провоцировать женщину на скандал и поэтому тщательно взвешивал слова и тон, с которым произносил их. Но именно это придавало его голосу ледяную холодность металла, так не свойственную Аскольду, что только подливало масло в огонь и укрепляло в женщине её позицию. Нури была из тех, кто, сделав шаг, уже не мог повернуть вспять или хотя бы остановиться, не раскрутив обороты маховика на полную катушку. Ей достаточно было малого слова, или даже надуманной двусмысленности его значения, важен был эмоциональный фон, возникший вдруг в ней от звучания,… а уж «нужный» подтекст она легко подберёт сама.

– Нурсина, я вроде бы с тобой разговариваю…

На глазах у женщины навернулись слёзы. Причина их никогда не известна, и природа их происхождения никому не ведома кроме самой женщины. Только одна единственная слезинка, пусть даже случайная, не имеющая прямого отношения к ситуации, даёт незыблемое основание для бурного их потока, остановить который не в состоянии уже никто и ничто, пока не вытечет всё до капельки. Но Аскольд не видел этих слёз, всё ещё оставаясь за спиной Нури. Он уже с трудом держал себя в руках, безуспешно пытаясь словами пробить глухую, неприступную стену молчания и отчуждения.

– Мы долго будем играть в молчанку? Я к тебе обращаюсь, потрудись, пожалуйста, ответить. Или общение с таким «ничтожеством», как я, ты считаешь ниже своего достоинства?

Нури упрямо молчала, как партизанка на допросе, отродясь не знающая ни паролей, ни явок. Аскольд в свою очередь еле сдерживался. Он чувствовал, знал за собой, что ещё одна маленькая капля, и его понесёт неудержимым смерчем, поэтому тоже замолчал, пытаясь успокоиться, вновь обрести утраченное равновесие. Так в тишине прошло несколько минут.

Вдруг до слуха мужчины донеслось еле слышное всхлипывание, которое мгновенно, в ту же секунду отрезвило его. Он понял, что Нюра плачет. Волна жалости, нежности, любви тут же нахлынула на него, остудила, омыла со всех сторон, сделала ничтожной обиду. Да мало ли, в конце концов, что там напридумывала себе эта маленькая, слабая женщина? Какое значение имеет её непонятный, необъяснимый взбрык? Ей, наверное, что-то показалось, но, может, он и вправду в пылу спора сказал какое-то лишнее слово и даже не придал ему никакого значения. А она придала… Что ж, она женщина… И она сейчас плачет…

Аскольд в безотчётном порыве вновь попытался обнять Нюру, прижать к груди, приласкать, успокоить, высушить слёзки…

– Нюра, родная, ну что ты? Что с тобой стряслось, кроха? Кто обидел тебя?

– Отстань!!! Не смей ко мне прикасаться!!! – женщина вырвалась из объятий мужчины, будто он попытался её изнасиловать, и с разворота отвесила ему смачную оплеуху. – Никогда, слышишь, никогда не смей разговаривать со мной в таком тоне!!! Я тебе не девка какая-нибудь!!! Иди вон к своим шлюхам и обращайся с ними, как ты привык,… как тебе нравится!!! А со мной не смей!!!

Нурсина вопила как оскорблённая фурия и осыпала мужа хлёсткими, наотмашь ударами. Опешивший Аскольд сначала отбивался от неожиданного нападения, но вдруг оттолкнул разъярённую женщину на стоящий рядом диван.

Кровь фонтаном ударила ему в голову, безвременно томящийся в глубокой адской норе дьявол вырвался сей же час на свободу и бушевал теперь в теле, в сознании, в душе неистовой безумной яростью. Богатов готов был разорвать Нури на куски, как алчущий волк несмышлёного ягнёнка… и разорвал бы, настолько неудержимо бушевал в нём огонь иступлённого бешенства…

Но ударить женщину он всё же не смог… Светлое аскольдовское Я на этот раз оказалось сильнее…

Не в силах больше сдерживать напор не находящей выхода ярости он выстрелил ногу в распахнутую настежь дверь комнаты, а кулак правой руки – в круглую выпуклую луну за окном. Тарарахнула звень бьющегося вдребезги стекла… массивная дверь легко, словно картонный короб, подскочила вверх, сорвалась с петель и с грохотом рухнула на пол. По рукаву белой сорочки Аскольда поползла, быстро раздаваясь вширь, красная амёба свежей горячей крови.

Они ехали домой вдвоём. Ехали давно и молча. Молчание, ставшее когда-то своеобразным орудием нападения, приобрело со временем и статус защиты. Ныне же утвердилось в нём на всю их оставшуюся совместную жизнь.

Тогда всё обошлось, слава Богу. Друзьям удалось «обезвредить» бушующего Аскольда, развести противоборствующие стороны по разным комнатам, как-то разрядить обстановку, залечить и перевязать раны, в конце концов, уложить всех спать. Буря постепенно стихла и вроде бы насовсем,… но всё равно дежурили по очереди всю ночь. А уже утром пришли закономерные извинения, слёзы раскаяния, примирения… «Любовь долготерпит, милосердствует, … всё покрывает, всему верит, всего надеется, всё переносит», всё прощает. А тогда ещё любовь была. И именно она сглаживала противоречия, совмещала несовместимое, примиряла непримиримое. Да она вообще волшебна и чудесна – Любовь эта. Нет для неё ничего невозможного, ничего нереального, ничего непосильного, ничего… параллельного. Она способна объять всё, и всё подвластно ей. Главное, чтобы она была.

Была…

А как же теперь?

А теперь двое едут в машине с дачи, молчат, будто немые, вспоминают всё прожитое и пережитое, осмысливают, взвешивают, перетирают в беспристрастных жерновах совести, ставят сами себе вопросы, сами же ищут на них ответы. Для чего? Для будущего. А есть ли оно у них, то будущее? Будущее есть всегда и у всех до той поры, пока сегодня, сейчас не стало вдруг беспредельной, никогда не преходящей вечностью. Тогда ничего уже поправить, изменить будет нельзя, невозможно. А пока…

Уже на подъезде к дому Нури заговорила вдруг первой.

– Ну, что молчишь? Что ты решил? Как дальше-то?

Аскольд, как ни обдумывал всю дорогу ситуацию, как ни настраивался на неизбежный разговор, оказался вовсе неготовым к столь прямому вопросу. В горле застрял комок, слова вялые, тягучие, будто слизь, подползали лениво к препятствию, обволакивали его, но преодолеть ком не могли. Отчего тот набухал, раздавался вширь, пухнул как на дрожжах, ещё больше закупоривая выход из гортани.

– Не молчи, прошу тебя… Не будь ты страусом – натворил делов, так сумей и ответить. Что ты решил?

– Я не знаю…, – еле выдавил из себя Аскольд, – … не знаю, что тебе ответить.

– Как не знаешь?! Ты же любишь её?! – эмоционально спросила Нури, готовая, конечно, получить подтверждение,… но в глубине души надеясь-таки на опровержение.

– Люблю! – плотный, набухший комок одним этим словом вышибло из гортани словно легкий, невесомый шарик пинг-понга.

Нюра тяжко вздохнула и отвернулась к окну. Слёзы снова покатились из глаз, но на этот раз она не желала их, вовсе не хотела показывать свою слабость и вызвать у этого мужчины жалость. Одну лишь жалость… Поэтому женщина огромным усилием воли скрепила себя и продолжила, как ни в чём не бывало.

– А раз любишь, то иди к ней! Живите…, я не держу.

– Не могу… – ответил Аскольд обречённо, будто подводя черту под своим смертным приговором. – Это невозможно…

– Почему? – в голосе Нюры лёгкими нотками зазвучала вдруг надежда, но более было в нём неподдельного интереса и самого искреннего сочувствия мужчине. – Почему невозможно? Разве для Любви существует что-либо невозможное?!

– Она не здесь… далеко… – выдавил Богатов. – И к тому же, … она замужем…

Надежда усилилась, прибавилась основанием, но вместе с тем, как это часто бывает, снова всплыла вдруг ревность и обида.

– Вы встречались?

– Нет. Ни разу. Только переписывались в интернете.

– Что ж, она так далеко, что ты не можешь съездить к ней?

– Она живёт в западной Европе. А у меня даже загранпаспорта нет… Сложно всё…

– Так с чего ты решил, что это любовь?! Ведь вы же даже не встречались ни разу… Может, просто увлёкся, расчувствовался, заигрался??? Сколько у тебя таких вот любовей было, вспомни!

Автомобиль резко затормозил и остановился. Аскольд заглушил двигатель, вынул ключ из замка зажигания и медленно развернулся к Нюре.

– Я … люблю … её, – заключил он медленно, отделяя каждое слово в отдельный, самодостаточный роман неразрывной трилогии.

Мужчина смотрел ей глаза в глаза тем своим бездонным, неподкупным взглядом, в котором она прочитала безоговорочно раз и навсегда: ЛЮБИТ. Уж кто-кто, а Нюра знала этот взгляд и всегда верила ему безгранично. В Аскольде могли врать слова, поступки часто приводили в недоумение, молчание сбивало с толку, но глаза не врали никогда, они попросту не умели лгать.

Машина стояла на парковке перед подъездом их дома. Вокруг кипела бурная жизнь выходного дня, может статься, последнего погожего дня в этом году. Люди гуляли, наслаждались ласковым солнышком, тащились, нагруженные поклажей, на прощальные в этом сезоне пикники в лес. Только в салоне богатовского автомобиля жизнь, похоже, остановилась, замерла в неведении – куда, в какую сторону ей предстоит продолжить своё течение. Двое в машине, мужчина и женщина, всё ещё муж и жена молчали обречённо, не решаясь поставить точку. А точка напрашивалась сама собой, ставить её было необходимо, и ставить сейчас же, немедленно.

– А всё-таки ты страус, Аскольд, – Нури говорила тихо, спокойно, отрешённо, будто ничего в этой жизни уже не имело для неё значения. – Если не можешь решиться ты, решу я. Уходи… Если любишь, так иди и добивайся своей любви… А меня оставь в покое, как я оставляю тебя с твоей любовью. Только не забывай, пожалуйста, что я безработная и не имею никаких средств к существованию. Я, естественно, завтра же начну искать работу, а пока ты должен будешь меня содержать. Много мне не надо, я не собираюсь паразитировать на твоей любви – мне необходима лишь оплата квартиры и обеспечение сносного питания. Ты знаешь, ем я мало. Надеюсь, за восемнадцать лет совместной жизни и всем тем, что нам довелось пережить вместе, я заслужила, чтобы ты не вышвырнул меня на улицу как котёнка?

Нури замолчала. Молчал и Аскольд. Минуты капали с потолка автомобиля густой, тягучей смолой.

– Ну что ты молчишь?

– Мне некуда идти… Совсем некуда…

– А это меня не касается. Прости, но не я создала такую ситуацию. Любишь кататься, люби и саночки возить.

Богатов сидел неподвижно, словно мумия, положив руки на руль и упёршись взглядом сквозь лобовое стекло в беспросветную, бездонную даль горизонта. Что она предвещала ему, о чём пророчествовала, он не видел, не слышал, не понимал. Впереди, где-то далеко-далеко сверкала его лучистая звёздочка, но расстояние до неё было настолько огромным и казалось настолько непреодолимым, что ближайший, завтрашний день рисовался Аскольду серым, непроглядным туманом.

Нюра почувствовала всю ту тяжесть, которая взвалилась вдруг на плечи мужчины, и её собственная тяжесть несколько отошла, отпустила.

– Аскольд, пойми меня, прошу…, – она повернулась к нему и говорила доверительно, как друг. – Я знаю, как тебе сейчас тяжело. Но … я всё ещё люблю тебя, и жить теперь с тобой под одной крышей просто не смогу. Эта мука выше моих возможностей. Потому, если не уйдёшь ты, то придётся уйти мне. Вот и решай. Надеюсь, ты всё ещё мужчина?

– Иди домой, – сказал Богатов после непродолжительной паузы. – И прости меня, если сможешь.

На одном из балконов их дома весьма довольный бесхитростным и размеренным течением жизни пил пиво среднестатистический гражданин. Совсем посторонний, не имеющий к теме настоящего повествования никакого касательства. И скорее всего даже не попавший бы в него, если бы именно он по редкой, ничего не значащей случайности не обратил бы рассеянного внимания на то, как через правую дверцу припаркованного на стоянке автомобиля выскочила вдруг заплаканная женщина и спешно скрылась в подъезде дома. Машина взревела мотором и резко, скрипя шинами по асфальту, сорвалась с места. Ещё через мгновение она нырнула за поворот и исчезла. Будто её и не было никогда.

Глава 16

Нюра брела устало по пустынной московской улице. Саднил ушибленный локоть, зияла пустотой, привлекая всеобщее внимание, свеженькая дыра на новых колготках, из больших зелёных глаз текли слёзы. А мимо ковыляли, неспешно прохаживались, шагали нога в ногу, суетились, торопились, неслись как угорелые, оттягивались, растворялись в своей суете, замирали в скорлупе одиночества многочисленные горожане – каждый сам по себе. Она никого сейчас не видела – она никому не была нужна. Ей не было никакого до них дела, и они отвечали ей взаимностью. Они обе – женщина и толпа – пребывали в редкостном симбиозе никомуненужности. Никогда в жизни Нюра не чувствовала себя столь одинокой, столь униженной, раздавленной, опустошённой. Столь же несчастной – да, возможно, может быть… Но настолько выброшенной прочь из жизни никогда.

Давным-давно, ещё в далёком-предалёком детстве она также брела по улице, не ведая ни цели своего движения, ни направления. Нури тогда получила двойку – первую в своей школьной биографии, – ей казалось, что весь мир знает об этом и втихаря показывает на неё пальцем. Такого унижения девочка не в состоянии была вынести, а потому она, закопав дневник в руинах полуразрушенного, предназначенного под снос дома, отправилась обречённо, куда глаза глядят. Впрочем, глаза её никуда не глядели, опущенные к самой земле они видели лишь серый асфальт. А потому правильнее было бы сказать, что она отправилась на все четыре стороны, подальше от родного дома, от родителей, от так неудачно сложившейся, прожитой совсем не как хотелось жизни. Тогда ей было также одиноко, также безысходно как теперь, горе её было огромным, невыносимым, свыше всяких границ, так что оставалось лишь одно – уйти за большое серое здание, которым заканчивалась улица, город, обитаемый человечеством участок земли и, очутившись непременно сразу в заповедном дремучем лесу, стать лёгкой добычей серых зубастых волков. Она не будет бояться, вовсе не станет плакать и звать на помощь, она с готовностью, без сожаления примет свою участь. Уж лучше смерть, чем такая жизнь … с двойкой. Она решилась. Вперёд, за серую пятиэтажку, туда, где определённо заканчивается мир, жизнь.

Вдруг из воспоминаний женщину выхватило одно незначительное, но весьма яркое происшествие. Даже не происшествие, а … Впрочем, судите сами.

Из арки дома, мимо которого она проходила, выпорхнула стая голубей, самых обычных городских сизарей. Их было много, очень много. Птицы плотным роем вылетали из тёмной пустоты провала, поднимались над головами прохожих и кружили, кружили, будто выискивая место для приземления. Нюра подняла глаза к небу и заворожёно смотрела на это кружение, словно видела в нём нечто странное, непонятное, даже таинственное, некогда обычное, но давным-давно забытое и потому кажущееся неправдоподобным. Она не сразу поняла, что именно, но вскоре догадалась. Такого количества голубей Москва не знала уже несколько десятилетий. Женщина помнила, как будучи ещё маленькой девочкой, она врывалась стремительно и восхищённо в мирно гуляющее по просторной городской площади птичье царство, вздымала в воздух напуганную стаю и, жмурясь от восторга, сама ощущала себя птицей в шумном переполохе хлопающих крыльев. Затем, разбрасывая вокруг себя мягкие мякиши тёплого, только что из булочной белого батона, вновь собирала птиц вместе. И те послушно слетались, не пугаясь более человека, жадно склёвывали хлеб с мостовой, даже с рук девочки, чем добавляли ей ещё больше восторга и радости. Только последние годы птиц не стало. Они будто вымерли или покинули в одночасье ставшую вдруг чужой, таящей в себе угрозу, будто зачумлённую Москву. Многое с тех пор изменилось в городе, многое он потерял и, как оказалось, безвозвратно. Но вместе с голубями из него улетучилось, как-то совсем растворилось в суете, вымерло как ненужный анахронизм детство. Её детство.

Птицы покружили с минуту в воздухе и разлетелись в разные стороны, кто куда, будто их и не было вовсе. Сверху на землю смотрело чистое, наливающееся постепенно розовым предзакатное небо. Нюра опустила глаза и вновь погрузилась взглядом в привычную, непробиваемую никакими оказиями, а на самом деле просто смирившуюся со всеми неожиданностями толпу. Казалось, лишь она одна удосужилась видения стаи небесных гостей из прошлого. А может быть, они прилетали действительно только для неё? Как бы там ни было, но жизнь продолжалась, и надо было послушно вливаться в её неспешное, обыденное течение.

Нюра сделала пару шагов вперёд и вновь остановилась. На этот раз её внимание привлёк старинный чугунный фонарный столб, будто специально вырванный какой-то неистовой силой из давно минувшего и поставленный тут на дороге. Возле столба стояла девочка в лёгком ситцевом платьице в мелкую клетку. Её слегка растрёпанные косички, потеряв первозданную правильную форму, грустили не по-детски распущенными, свисающими до попы алыми капроновыми ленточками. И столб, и девочка возле него казались будто спроецированными скрытым кинопроектором из старого кинофильма «Подкидыш». Только ребёнок был на пару лет старше. И… повзрослее что ли. Девочка стояла неподвижно лицом к столбу, будто наказанная, с каким-то недетским терпением и достоинством несущая на себе всю несправедливость, даже предвзятость бездушного мира. Эта сцена привлекала к себе внимание некоей неправдоподобностью, неестественностью, будто вырванная искусственно из совершенно иной ситуации и поставленная тут в угоду взбалмошной фантазии начинающего режиссёра. Нюра оглянулась по сторонам – ни камеры, ни других атрибутов кино-видеосъёмки нигде не было. Московская улица жила своей обычной суматошно-гламурной жизнью второго десятилетия двадцать первого века, в которой не было места ни рудименту чугунного литого столба, ни девочке с косичками, ни самой Нюре. Тогда женщина решительно шагнула в кадр.

– Ты что тут делаешь, девочка? – спросила она, приблизившись.

Ребёнок никак не отреагировал на вопрос, казалось, не слышал его вовсе. Нюра сделала ещё шаг и слегка коснулась плеча девочки.

– Почему ты одна? Где твоя мама?

Та нервно дёрнула плечиком, освобождаясь от ненужного ей контакта, и вновь замерла. Она явно не хотела никого видеть, ни с кем разговаривать, в этом мире сейчас для неё не было никого кроме себя самой. Такое поведение насторожило Нюру…, но почему-то не обидело, даже не задело. Она обошла ребёнка и присела на корточки, пытаясь заглянуть в глаза. Но девочка отвернулась всем телом и вновь уставилась в невидимую точку в стороне от женщины.

«Нет. Так её не пронять», – подумала Нюра, а вслух произнесла неожиданно даже для себя.

– Ты двойку получила и не знаешь, как это пережить? – женщина опустила взгляд и на миг ушла в какие-то свои сокровенные мысли. – Вот и я тоже получила… Даже не двойку, а самый кошмарный кол. Наверное, заслуженный…, но такой обидный.

– Неправда… Тётеньки не получают двоек… – девочка почему-то ослабила оборону и повернулась к Нюре. – Взрослым вообще не ставят оценок. Зачем вы обманываете?

– Ставят, подружка, ещё как ставят, – нисколько не удивилась контакту женщина, будто именно так всё и должно было случиться. – Только учителя у них строже, и оценки их больнее. Не в дневник, а в самое сердце.

– Как это? – заинтересованно спросила девочка.

– Вот так, – охотно ответила Нюра, – красными чернилами глубоким росчерком, – она подняла влажные от слёз глаза и погрузилась взглядом в полные сострадания, такие же большие и зелёные глаза девочки. – Только ведь сердце не дневник, его не закопаешь в куче строительного мусора.

– А откуда вы знаете, что я закопала дневник?

– Знаю. Сама закапывала, когда была такой же, как ты теперь.

Девочка уже не старалась отвернуться, уйти от общения, но напротив, жадно поедала прозорливым детским вниманием эту странную тётеньку, которая всё знает. Она даже присела на корточки подобно своей новой знакомой, подсознательно желая придать беседе больше интимности.

– И вы тоже хотели умереть? – спросила она тихо и доверительно настолько, насколько способен к искренности неискушённый предприимчивой мирской мудростью ребёнок.

– Очень хотела, – ответила ей в унисон Нюра. – Я и сейчас хочу. Только нельзя мне.

– Почему?

– Мама очень расстроится,… а маму огорчать никак невозможно. Ты же понимаешь, подруга?

– Понимаю, – с глубоким вздохом согласилась девочка и опустила глаза.

Беседа на какое-то время прервалась. Им обеим хотелось ещё кое-что рассказать друг другу по секрету, как старой доверенной подружке. Их почему-то не разнила огромна возрастная дистанция и кратковременность знакомства, они чувствовали какую-то непонятную близость, причина которой была им неизвестна, да и не очень-то интересовала. Но для возобновления оборванного разговора требовались слова-поводы, которые для действительных друзей не являются предметом поиска, они есть всегда, в любой ситуации, хоть среди ночи разбуди. В данном же случае такой повод должен был найтись, явиться откуда-то со стороны, возможно свыше, что обоснованно подтверждало бы неслучайность встречи. В самом деле, их разделяло с лишком сорок лет, а при таких временных провалах люди не очень-то склонны доверять влечению сердца, но испрашивают разрешения у строгого, ставящего всё на свои места, логичного разума.

Прохожие, спешащие в это вечернее время шумной московской улицей, могли бы заметить презанимательнейшую картинку, как возле литого фонарного столба сидели на корточках лицом к лицу молодая бабушка и её не по возрасту серьёзная внучка и молча, с пристрастным вниманием рассматривали друг друга. Москвичи много чего интересного могли бы заметить в непосредственной близи от собственного носа…, если бы захотели.

Вдруг над головами девчонок послышался шум хлопающих крыльев. Обе подружки подняли глаза к небу и увидели белую голубку, зависшую в воздухе над ними. Птица медленно опускалась с небес вниз и, едва не задевая крыльями их лиц, приземлилась рядом. Она была красивая, не похожая на простых сизарей – чистая, беленькая как снег, с небольшим хохолком на головке. Пернатая гостья вовсе не боялась людей, грациозно, не спеша прошлась между ними, развернулась, прошлась ещё раз, внимательно разглядывая подружек круглыми, словно бусинки глазками, и остановилась чуть в сторонке. Нюра достала из сумочки небольшой пакетик с семечками и отсыпала немного в ладошку девочке. Та аккуратно, двумя пальчиками взяла из горстки одно зёрнышко и положила перед птицей. Голубка клюнула и вновь воззрилась на девочку. Тогда ребёнок высыпал всю горстку из ладошки на асфальт. Птица опять склюнула и спешно улетела. Но вскоре вернулась, подобрала новое зёрнышко и улетела вновь. Так повторилось несколько раз.

– Она своим детёнышам носит, – восторженно догадалась девочка. – Они ещё маленькие, летать совсем не умеют, а кушают много… Им расти надо, чтобы стать такими же большими и красивыми.

– Ты, наверное, сама голодная, – забеспокоилась Нюра, – вечер уже, тебе не пора домой? Ты тут рядом где-то живёшь?

Девочка вдруг заметно погрустнела, нахмурилась, встала во весь рост и отвернулась в сторону. Поднялась и Нюра.

– Что такое? Что случилось? Опять про двойку вспомнила? – женщина обняла девочку за плечики, прижала к себе, стараясь успокоить. – Брось. Не стоит она того. Завтра получишь пятёрку…, много-много ещё пятёрок получишь, так что про эту гусыню и думать позабудешь. Я знаю.

Но ребёнок не успокаивался, а казалось, всё больше наливался какой-то недетской тревогой. Нюра вновь опустилась на корточки и, взяв девочку за плечи, повернула к себе, пытаясь поймать её взгляд.

– Ну что ты, солнышко? Разве ж это беда? – женщине так захотелось вернуть этой практически незнакомой девочке тот блеск и тепло её живых зелёных глаз, что впору было заплакать самой. – Хочешь, я провожу тебя домой и сама всё объясню твоим родителям? Обещаю, они не станут тебя ругать за двойку. Ну, где твой дом? Пойдём вместе, мы же подружки, правда?!

Но сколько она не ловила взглядом глаза ребёнка, они неизменно ускользали, отстранялись от прямого контакта. Непробиваемая скорлупа непреодолимой самости обволакивала девочку со всех сторон, отторгая её от всего внешнего мира, заставляя вариться внутри, кипеть, бурлить неистово всамделишной недетской страсти. И как не старалась Нюра пробиться сквозь эту скорлупу, ей никак не удавалось преодолеть внешне столь хрупкую, но оказавшуюся столь прочную преграду.

Но крепость рухнула сама собой. Ребёнок вдруг замер, напрягся всеми доступными силёнками, губки надулись, глазки закрылись… Девочка расплакалась не в силах больше сдерживать томящуюся внутри боль.

– Я не знаю, где мой дом… Я ушла из дома… Закопала дневник и ушла… Я думала…, я хотела… в лес… там волки… Я всё шла…, а леса всё нет… Я заблудилась…, я потерялась… Я не знаю, где я… Я хочу домой… к маме и к папе…

Нюра крепко обняла девочку и прижала к груди. Та обвила ручонками её шею, уткнулась носиком в плечо и зарыдала.

За серой пятиэтажной границей мира жизнь неожиданно продолжилась, не пресеклась она и дальше – везде, куда не кинь взгляд, она бурлила и кипела как в муравейнике. Огромная и шумная планета Москва оказалась обитаемой вселенной, в которой волкам отводилось место лишь в зоопарке да бабушкиных сказках. И не было вроде бы никакой возможности укрыться от одиночества в её неистовой суете и многолюдстве. Ни тогда, когда Нюра сама была ещё школьницей, ни сейчас. Сейчас особенно. Женщина очень хорошо припомнила теперь себя в те далёкие годы, когда ещё ребёнком брела одиноко по московским улицам, решив уйти из дому. Не отпускала саднящей, ноющей болью и рана сегодняшняя. Потому Нюра прекрасно понимала эту девочку. Их нелепое горе, разделённое напополам сорокалетней пропастью, соединилось теперь в одной точке ничем не разбавленного одиночества. Должно быть, именно это одиночество и свело их вместе, хоть и различное объективной значимостью в системе оценки жизненных событий, но общее субъективной остротой индивидуальной боли.

– Пойдём со мной. Я отведу тебя домой, к маме и папе. Москва не такой уж и большой город, в нём только люди одинаковые, а дома все разные. Мы найдём и твой дом, он ведь совершенно не похож на все остальные, и ты сразу узнаешь его. Ведь правда?

Девочка перестала плакать, вытерла кулачками глазки, посмотрела с испытующим вниманием в глаза женщины и, не заметив в них ни капельки того, что могло бы её напугать или даже насторожить, решительно кивнула головкой.

– Правда, – она вложила свою ладошку в руку Нюры. – Пойдём.

И они пошли. По дороге девочка подробно описала свою улицу, дом, двор, школу, в которой училась, и даже соседских девчонок и мальчишек, с которыми она проводила свободное время. С каждой новой подробностью Нюра всё более поражалась, насколько рассказ этой девочки соответствовал её собственным воспоминаниям о детстве. Без сомнения тихий уголок Москвы, о котором так красноречиво поведал ребёнок, был нюриным собственным двором, оставленным в далёком, почти забытом прошлом. Вот ведь совпадение! Или Москва действительно настолько мала и тесна, что позволяет вдруг встретить на своих улицах практически соседей, хотя и отдалённых друг от друга толстым временным пластом. Впрочем, возможно это действительно случайное совпадение. Все дворы из детства одинаковы. Все мы по большому счёту родом из одного и того же дома, двора, переулка, где всегда так весело, где ласково светит солнце, переговариваются на ветру густые кроны огромных деревьев, на скамейке неизменно судачат всегда занятые взрослые, среди которых самая важная, умная и красивая – мама. Но это же почти на краю света, в тридевятом царстве! Как же этой девчушке удалось забрести сюда из того прекрасного далёка? Впрочем, Нюра и сама когда-то оказалась Бог знает где, и тогда это её нисколько не удивило, зато всерьёз обеспокоило и даже напугало родителей. Слушая детскую болтовню, женщина невольно вспоминала своё путешествие по незнакомой Москве, и тогда, сорок с лишним лет назад оно закончилось примерно также. Уставшую, голодную, отчаявшуюся Нури в тот день нашла какая-то незнакомая женщина и отвезла домой… на троллейбусе.

Троллейбус подкатил тихо, почти неслышно и оттого неожиданно, вдруг, как бы нарочно прервав воспоминания о делах давно минувших дней. Людей на остановке, несмотря на вечерний час пик, было мало, и те немногие никак не отреагировали на него – видимо, ожидали другой номер. Двери распахнулись, приглашая войти женщину, будто специально для неё, персонально, словно и не рогатый троллейбус вовсе, а волшебная сказочная колесница. В таком нечаянном появлении было нечто необыкновенное. К тому же путь не близкий, и преодолевать его пешком двум уставшим странницам не хотелось. Они вошли. Но не успели за ними закрыться двери, как в машину вломился, буквально протиснулся человек. С виду мужчина, но неопределённо. Он поправил сползшую с левого плеча лёгкую куртку-ветровку, «причесал» взъерошенные волосы руками и, виновато улыбаясь, громко и недвусмысленно успокоил всех.

– Я успел!

На подножке троллейбуса было тесно и неуютно, а пройти в салон Нюре не позволял турникет. Только тут женщина вспомнила, что у неё не было с собой денег. Ни копейки. Ведь приехала она с Аскольдом на машине, с одним лишь лёгким клатчиком в руке, в котором поместились только помада, тушь для ресниц и маленький пакетик семечек. Становилось неловко, лицо женщины покрывал предательский румянец стыда, ещё эта девочка посмотрела на неё так, будто не понимает причину задержки. Страшно захотелось, чтобы всё это было во сне, стоит только проснуться, и всё исчезнет, всё наладится.

– Заплатите за нас, – почему-то обратилась она к вошедшему за ней мужчине и сама поразилась этой своей смелости … и наглости. – Пожалуйста… Нам очень нужно ехать.

Но случайный попутчик даже не удивился такой неожиданной просьбе, будто для него это была обычная бытовая практика. Всё ещё виновато улыбаясь, он заплатил за троих, все прошли в салон и расселись на свободные места, которых почему-то оказалось в избытке. Будто не Москва. Будто не вечерний час пик. Будто в прошлой жизни, когда и населения в городе было в два раза меньше, и троллейбусов больше.

Тогда Москва была просто «не резиновая», а нынче даже не резиновая, а какая-то аморфная, растекающаяся во все стороны аки липучая, засасывающая смола. Девочка сразу же обосновалась возле окошка и погрузилась вниманием в пёстрое разноцветье столичного быта, уже подсвеченного неоновым сиянием витрин и вывесок.

– А как вас зовут, тётя? – услышала сквозь раздумье женщина.

– Нюра, – ответила та. – Только никакая я тебе не тётя, мы ведь подружки. Так что зови меня просто Нюра. Договорились?

– Ага. Договорились, – охотно согласилась девочка. – Вот приедем домой, я вам куклу подарю. Самую любимую!

– А куда едет этот автобус?

Женщина оглянулась. Сзади сидел, виновато улыбаясь, всё тот же мужчина, что заскочил вслед за ними, а затем оплатил их проезд. Судя по направлению его взгляда, вопрос был адресован именно к ней.

– Это троллейбус, – ответила Нюра. И тут же спохватилась, ведь её ответ ничуть не прояснял поставленного вопроса. Не показалось бы это неучтивостью, грубостью и хамством… Ведь если бы не он, ссадили бы их как зайцев.

Но тот даже не думал обижаться. Напротив, он рад был случаю поговорить с кем-нибудь.

– А мне без разницы… Я не местный, – мужчина подался вперёд, поближе к женщине, наверное для того, чтобы его лучше было слышно. – В смысле, мне всё равно куда ехать, я ведь так просто залез – катаюсь, Москву смотрю. Первый раз тут. Интересно. А Кремль будут показывать?

Нюра отвернулась. По большому счёту ей тоже было всё равно. Она была одна, сама себе своя…, уж который раз в этой жизни. Три года назад она отпустила Аскольда. Сама отпустила, лишь прочитав его тайные письма к другой женщине. И он уехал. Но через три дня вернулся. Теперь же, спустя три года она ушла прямо из театра, в который они отправились вместе, ушла сама, потому что не было никаких сил оставаться с человеком, который всё ещё любит другую. Тогда, три года назад Аскольду просто некуда было идти. Он помыкался, поскитался три дня и вернулся, попросил сдать ему угол хоть на кухне, хоть в прихожей. Сегодня перед ней многолюдная, пустынная, суетная, необитаемая Москва. Но она уже не вернётся. Некуда. Да и незачем.

Глава 17

«В конце ноября, в оттепель, часов в девять утра, поезд Петербургско-Варшавской железной дороги на всех парах подходил к Петербургу. Было так сыро и туманно, что насилу рассвело; в десяти шагах, вправо и влево от дороги, трудно было разглядеть хоть что-нибудь из окон вагона».[54]

Не в конце ноября и не утром вовсе, а тёплым майским вечером, когда самые верхушки московских билдингов ещё золотились прощальным сиянием заходящего солнца, а у подножья их уже сгущалась тьма… Когда предприимчивые коммерсанты и рестораторы зажигали в противовес угасанию дневного светила огни искусственные, привлекающие, зазывающие праздных гуляк в уютный гламур своих заведений. Когда ничто естественное всем нам не чуждо, особенно в такой час, ведь рабочий день закончен, а впереди прекрасный вечер и волшебная майская ночь. В это самое время бело-голубой московский троллейбус, а вовсе не зелёный петербургско-варшавский поезд на всех своих электрических парах мчался по беспрерывно шумящей, гудящей, метущейся в беспорядочном хаосе улице столицы России. Было по-летнему ясно и сухо, так что легко просматривалось на много-много шагов окрест, как за окнами троллейбуса ускоренными кадрами чужой киноленты стремительно пролетает неутомимая, не замирающая ни на минуту ни днём ни ночью Москва. Трудно было узнать в ней ту, свою, которую помнила и любила Нюра. Женщина будто только сейчас заметила, как неузнаваемо изменился облик родного, с детства любимого города.

«В одном из вагонов третьего класса, с рассвета, очутились друг против друга, у самого окна, два пассажира, – оба люди молодые, оба почти налегке, оба не щегольски одетые, оба с довольно замечательными физиономиями, и оба пожелавшие, наконец, войти друг с другом в разговор. Если б они оба знали один про другого, чем они особенно в эту минуту замечательны, то, конечно, подивились бы, что случай так странно посадил их друг против друга в третьеклассном вагоне петербургско-варшавского поезда».

И ведь очутились же – вот в чём каверза случая. И пусть не полтора века тому назад, а именно сейчас, сегодня. Пусть не в третьеклассном вагоне, а в самом обычном троллейбусе. Пусть и не молодые вовсе… А главное тут, наипервейшее отличие от великого романа, что обстоятельство это весьма и весьма обычное, как бы в пику классику никакого особого значения для нашего повествования не имеет. Ну, очутились и очутились. С кем не бывает? Только для чего-то такое вот странное соседство двух абсолютно случайных людей оказалось необходимым. Для чего? А Бог его знает.

– Уф, душно-то как…

За своими мыслями Нюра не заметила, как мужчина – тот самый, что зашёл вслед за ними и оплатил их проезд – перебрался уже на освободившееся место напротив и сидел теперь, пристально рассматривая её. Это, конечно же, выглядело навязчиво и даже бестактно. В самом деле, он хоть и выручил их в сложной, весьма неприятной ситуации, но не означает же это, что она ему теперь по гроб жизни обязана, и он вправе ожидать от неё…, да Бог знает, что могло прийти в голову этому человеку. Люди должны бескорыстно, от чистого сердца помогать друг другу…, если они всё ещё люди. И такой же чистосердечной, искренней благодарности для них должно быть довольно. Почему же некоторые, оказав копеечную услугу, считают себя вправе рассчитывать на проценты, будто вкладывают добро на депозит в рост? А она поблагодарила…? Боже мой, она ведь даже не сказала ему элементарного «спасибо»! В растерянности, конечно, от расстройства, этот день вообще весь наперекосяк.

– Спасибо вам, – ответила Нюра невпопад. – Извините, что забыла поблагодарить вас. Вы очень меня выручили… Очень. Я непременно верну вам деньги… Знаете что, дайте мне номер вашего мобильного, и я переведу на него сумму, которую вы за нас заплатили.

– Да нет…, не надо…, у меня есть ещё деньги. Я ведь только сегодня приехал, не успел ещё потратиться. Вот только футболку купил… Я приехал в рубашке…, у меня есть рубашка, фланелевая, хорошая рубашка, новая,… вы не подумайте. Только в ней жарко, вот и купил футболку. Жаль что рукава у ней короткие, я люблю с длинными. Но с длинными не было в продаже, а в рубашке жарко, вот и пришлось купить с короткими… Хотя с длинными, наверное, тоже было бы жарко? Как вы думаете?

Мужчина говорил так простодушно, должно быть, искренне полагая, что всё это очень важно и уместно. Демонстрировал при этом как бы в подтверждение своих слов и футболку, уже надетую на него, и рубашку, аккуратно уложенную в пакет, и рукава…, будто отсутствие этих весьма важных доказательств способно всё разрушить, поставить под серьёзное сомнение не только его слова, но и его самого. В то же время он настолько невинно улыбался, смущался и даже заикался, что Нюре почему-то вспомнился князь Лев Николаевич Мышкин, будто она его лично знавала когда-то и даже встречалась с ним однажды, аккурат по прибытии того в Петербург где-то «в конце ноября, в оттепель, часов в девять утра». Она даже произнесла невольно: «Идиот». Впрочем, не в голос, а едва заметным движением одних только губ, отчаянно надеясь, что этот странный попутчик не сумел-таки прочитать и отнести на свой счёт её нечаянного внутреннего восклицания. Ей как будто бы даже послышалось в ответ: «Я должен вам заметить, что я прежде действительно был так нездоров, что и в самом деле был почти идиот; но теперь я давно уже выздоровел, и потому мне несколько неприятно, когда меня называют идиотом в глаза. Хоть вас и можно извинить, взяв во внимание ваши неудачи».

– Из-за границы, что ли? – почему-то спросила Нюра и тут же осеклась, встрепенулась как-то, будто сбрасывая с себя наваждение, навеянное известным романом.

– Нет! Вовсе нет, что вы! – ответил попутчик с чрезвычайной готовностью, и эта его готовность отвечать на все вопросы была удивительная и без всякого подозрения совершенной небрежности, неуместности и праздности иных вопросов. – Я не могу за границу, мне нельзя. Меня там непременно обманут, а то и поранят чем-нибудь.

Странный собеседник вдруг посерьёзнел, подался всем телом вперёд, поближе к Нюре и сообщил доверительно, будто самому близкому, самому поверенному душеприказчику. При этом его ребяческая улыбка куда-то исчезла, а в глазах заметалась нешуточная, по-детски тревожная убеждённость.

– Знаете, там ведь даже убить могут. Я читал…, мне многие говорили, как там убивают живых людей… безжалостно… беспощадно… Даже детей… Особенно детей! Сначала развращают, колют наркотиками, насилуют, а потом убивают. Нет, нет, мне нельзя за границу.

Его голос постепенно затихал, а к концу фразы вообще опустился до почти что шёпота. Но не угрожающего, не зловещего, аки змеиного, а страшного, преисполненного ощущением всамделишной, навалившейся отовсюду угрозы. Так деревенские мальчишки у ночного костра рассказывают дружка дружке ужастики, от которых волосы дыбом, стынет кровь, и вплоть до самого утра никак не идёт сон.

– Лумумбу убили…, Кеннеди убили…, в одном городе, в Израиле кажись, – я читал – всех младенцев поубивали…, всех до единого…

Троллейбус притормозил и замер на очередной остановке, впуская в себя свежую порцию пассажиров и выпуская на волю другую. Как вдох и выдох.

– Неправда! Зачем вы обманываете? Там не так, там хорошо, там красиво! Там много-много простора, там всегда светит солнышко и не бывает дождей…, бывают, конечно, только редко. Дети там гуляют свободно, где хотят, и никто их не убивает. Они скачут на лошадках и смеются от счастья, а тёплый ветер заплетает им в косы ароматные цветы и травы. Вы, дяденька, всё сами напридумывали. Не знаете, так и не говорите. Ведь не знаете же, не знаете? Ну, признайтесь, что сами всё придумали.

Девочка оторвалась от окна и подключилась к разговору взрослых, но отнюдь без какой бы то ни было невоздержанности или неучтивости, так что одёрнуть её или как-нибудь поругать за невоспитанность было ни в коем случае невозможно. Она говорила просто и свободно, будто с равными ей, как обычно спорят между собой дети, но однако ж с совершенно взрослым достоинством и убеждением. Мужчина же во время её столь неожиданного вступления всё смотрел на неё внимательно, изучающее, а как только та закончила, простодушно и весело засмеялся, подкупая и других компаньонов своим заразительным смехом.

– А вот и не признаюсь, не признаюсь, – отвечал он сквозь смех. – Вот и не придумал я ничего, не придумал, а сам читал в одной большой книжке. Это ты всё сочиняешь… и здорово сочиняешь, мне понравилось. Особенно красиво у тебя получилось про лошадок и цветы да травы в косичках. Очень здорово! Очень!

И он снова засмеялся как сущее дитя.

– А вот и нет. Вот и не сочиняю, – тоже смеясь, отозвалась девочка. – Я не умею сочинять. Что я вам, писатель что ли? Я же ещё ребёнок.

Они ещё немного похохотали и вдруг разом успокоились. А девочка заговорила уже серьёзно.

– Вот вы, дяденька, не знаете, потому что никогда не были за границей. А мне Джучи рассказывал, он живёт там. И обманывать он не станет, потому что Джучи – это сын Чингисхана.[55]

– Кого?! – в один голос воскликнули в изумлении женщина и мужчина.

– Чингисхана – самого главного и самого великого монгольского хана, – совершенно серьёзно, с какой-то недетской гордостью ответила девочка и отвернулась к окну.

Троллейбус тронулся, и снова за оконным стеклом поплыли куда-то в сторону, набирая ход, кадры ускоренной киноленты. Но это уже были другие кадры. Угловатые глыбы зданий сглаживались, округлялись в незамысловатые формы древних курганов и сопок, площади раздавались неимоверно вширь, покрывались спешно, будто в анимационном кино свежей зелёной порослью. Люди же и машины исчезали вовсе, таяли как ненужные, портящие общую картину детали. Всюду, куда не глянь, простиралась бескрайняя, девственная в своей первозданности степь. Вот на вершину соседней сопки взлетел всадник на лихом низкорослом коне, постоял неподвижно с минуту, будто предоставляя случайным свидетелям возможность рассмотреть себя хорошенько, в деталях. Он оглядел зорким прищуром всё безбрежное, на много сотен вёрст просматриваемое пространство, свистнул лихо, по-соловьиному и помчался вниз с холма быстрее ветра. Следом за ним из-за кромки возвышенности сорвала невидимую преграду и потекла нескончаемой лавиной плотная волна кочевого людского моря. Вот уже весь огромный холм покрылся его пёстрым разноцветьем, уже долина у подножья наполнилась, забурлила диким неистовством стихии, кажется, вся видимая вселенная теперь содрогалась, изнывала под копытами лихих малорослых коней, а волна всё текла и текла, переваливаясь через гребень сопки. Орда.

Нюра вспомнила вдруг, как ещё школьницей переписывалась с мальчиком из далёкой диковинной Монголии. Было в те годы такое модное поветрие – интернациональная дружба навек детей из разных стран, объединённых общей коммунистической религией взамен разодранных в клочья древних, испокон веку сущих, традиционных. Была даже установка от верховных жрецов этого безбожного культа всячески развивать на местах, подкреплять всеми возможными несуразностями такую дружбу. Вот и Нюре достался по жребию мальчик из Монголии, и она со всей детской непосредственностью да октябрятской ответственностью принялась дружить изо всех сил. Мальчик ей попался хороший, искренний, такой же непосредственный, как и сама Нюра. Они подружились по-настоящему, писали друг другу письма, в которых рассказывали о своих странах, играх, увлечениях, мечтах. Монгольский мальчик с упоением и поэтическим азартом поведал тогда советской девочке о своей далёкой стране, об её истории, самобытности. Нюра всегда ждала его писем, с интересом читала их словно книгу, и рисовала в послушном ребячьем воображении диковинные картины древней бескрайней степи, в которой так беззаботно и весело шалить, которую во всю жизнь не обскачешь даже на резвой низкорослой лошадке. Как же звали того мальчика? Она уже не помнит, забыла, ведь это было так давно. Джучи… Кажется, его тоже звали Джучи… Сын Чингисхана – так вроде его имя переводилось на русский язык.

– Постой… Джучи? Как Джучи? – невольно произнесла женщина вслух. – Странно… Всё это очень странно…

– Мне женщина нужна…

– Что…?

Нюра очнулась. Прямо напротив сидел всё тот же гражданин и внимательно, без тени улыбки рассматривал её. Во взгляде его не было ни наглости, ни хамоватой самоуверенности, ни даже обычной фамильярности или развязности, только пристальное, вдумчивое изучение. Будто он хотел прочитать или хоть угадать в её чертах нечто важное для него. Только теперь женщина решилась тоже рассмотреть своего нечаянного знакомого. Не то чтобы он был ей интересен или чем-то привлёк её внимание, просто знакомство, как не уходи от действительности, состоялось и не спешило заканчиваться также внезапно, как и возникло.

На мужчине была надета упоминаемая уже ранее футболка – широкая, не по размеру, подчёркивающая худобу и какую-то нестандартность его фигуры, точь-в-точь какие употребляют часто подростки, что называется, на вырост. Но то, что годилось и вполне удовлетворяло бы юнца, не очень вязалось с образом человека взрослого, к тому же не молодого уже. А обладателя огромной футболки с короткими рукавами отнюдь нельзя было назвать молодым. На вид ему, как и Нюре, было что-то около пятидесяти, впрочем, выглядел он весьма моложаво. Роста он оказался немного выше среднего, очень белокур, густоволос, со впалыми щеками и с лёгонькою, востренькою, почти совершенно белою бородкой. Глаза его были большие, голубые и пристальные; во взгляде их было что-то тихое, но тяжёлое, что-то полное того странного выражения, по которому некоторые угадывают с первого взгляда в субъекте падучую болезнь. Лицо его было, впрочем, приятное, тонкое и сухое, но бесцветное, будто маска. В руках его болтался тощий полиэтиленовый пакет, в котором, как уже было озвучено, хранилась аккуратно сложенная фланелевая рубашка, на ногах отглаженные в стрелочку непонятного производства джинсы и старомодные, родом из семидесятых китайские кеды – всё не по-столичному.

– Мне женщина нужна, – повторил гражданин фразу, которую Нюра уже склонна была считать показавшейся ей.

– Что? Какая женщина? – недоумённо, всё ещё надеясь на слуховую галлюцинацию, переспросила Нюра.

– Самая обыкновенная… – красивая и добрая…, такая как вы…

Нюра от удивления и неожиданности раскрыла рот, желая сразу же и наотрез дать отповедь этому дерзкому нахалу. Но слова негодования никак не желали выстраиваться в правильные, убедительные, а главное утвердительные предложения, только разрозненно метались вокруг языка, спутывая его, сковывая коварным, предательским косноязычием. К тому же «красивая и добрая», хотя и не смело, осторожно, легохонько, но как ни крути, всё-таки несколько скрашивали «самая обыкновенная».

– Да вы что?! Что это вы себе позволяете тут, молодой человек?! – наконец вылупилось из раскрытого рта. – Да… как вам не стыдно… даже …?!

– Вот я так и думал… – перебил гражданин, – так я и предчувствовал…, что вы непременно увидите в словах моих какую-нибудь особую, нехорошую цель. Но, ей-богу, кроме удовольствия познакомиться, у меня нет никакой иной цели…

Взгляд его был настолько невинен в эту минуту, а улыбка до того без всякого оттенка хотя бы какой-нибудь затаённой пошлости, что Нюра вдруг успокоилась и как-то невзначай другим образом посмотрела на своего визави; вся перемена взгляда совершилась в одно мгновение.

– И вот, ей-богу же, – продолжал странный мужчина, – хоть я ровно ничего не знаю практически ни в здешних обычаях и правилах, ни вообще как здесь люди живут, но я так и думал, что у нас непременно именно это и выйдет, как теперь вышло. Я и в женщинах-то ничего до сих пор не знаю… Вот вы, наверное, подумали, что мне женщина нужна непременно для секса? О нет! Нет! О, как вы ошибаетесь на мой счёт, уверяю вас!

Он уже говорил громко, с каким-то особым внутренним волнением и даже надрывом, которого вовсе не пытался скрыть. Он даже встал для убедительности и, отступив на шаг в проход между рядами кресел, продолжал, нисколько не смущаясь присутствием и невольным вниманием к его монологу других пассажиров троллейбуса.

– Мне не секс нужен от вас, вовсе нет! Если бы секс…, я бы никогда… ни за что бы не решился… вот так прямо сказать! Да что вы?! Да разве ж это возможно… вот так взять и сказать про секс?! Я бы ни за что… никогда!… уверяю вас… Я и секса-то никакого не знаю, и не было ничего… хм, наверно, поэтому…, и женщины никогда не было… Я лучше умру…, провалюсь лучше под землю, чем вот так вот!!! Уверяю вас… Не-ет… Со мной так нельзя! … Нельзя так…, без любви-то! … Да как…, как же это?! … Как же это возможно-то?!

Мужчина вдруг приблизился, присел на корточки рядом с Нюрой и заглянул ей прямо в глаза, в которых всё ещё жили, никак не высыхали насовсем в последние часы этого вечера слёзы.

– Вы расстроены? Я обидел вас? Простите же меня…, видит Бог, я не хотел, – говорил он еле слышно.

– Сядьте же вы, – сказала Нюра тихо. – На нас ведь смотрят все.

Он будто только сейчас сообразил, вспомнил, что они находятся в троллейбусе, полном уставших от трудовой вахты пассажиров. Гражданин медленно встал, озираясь по сторонам, виновато улыбаясь и прося прощения у всех, будто от их снисходительности зависела вся его будущность. Те улыбались ему в ответ, извиняли, сами извинялись за то, что стали нечаянными свидетелями его откровения, кое-кто даже тихонечко всплакнул. Мужчина сел на своё место и, отвернувшись к окну, затих.

Нюра смотрела на него теперь уже с интересом и никак не понимала, зачем ей всё это сегодня. А ведь для чего-то, для какой-то неведомой пока цели и девочка, и этот странный мужчина были ей нужны, специально оказались тут. Странно, очень странно было это внезапное осознание того, что не она им, а именно они ей нужны.

– Так и знал… – проговорил мужчина как бы сам в себе, потом кинул мимолётный взгляд на Нюру и, убедившись, что его слушают, снова уставился в окно, как ни в чём не бывало. – Так и знал, что срежусь… Ведь знал же, знал… Мммм.

Нюра молчала, продолжая наблюдать за странным знакомым. Теперь не только с интересом, но и со вниманием, поскольку уж если ЕЙ это нужно, то неплохо бы узнать, зачем. А впечатлительный гражданин будто догадался, будто только того и ждал, что молчаливого одобрения своего общества. Он резко подался вперёд, поближе к женщине и тихо, почти шёпотом, словно великую тайну продолжил свою исповедь.

– Я вообще никогда не знакомлюсь с женщинами… Не умею… Даже если хочется… Даже если нравится… и тянет… На меня словно ступор какой-то находит… и давит как мельничный жернов… Словно сила какая-то…, нет сразу две силы – одна к ней, а другая ни-ни, не смей… Нет, не умею я знакомиться с женщинами… Страшно…, а вдруг подумают…, вот как вы сейчас. Нет…

– Зато у вас, наверное, много друзей мужчин? – почему-то вслух предположила Нюра.

– Нет! Что вы? Вовсе нет! – махнул тот рукой. – С мужчинами я вообще не знаю, как себя вести. Знакомиться могу, а дальше… не знаю. Мне не интересно с ними…, а им, наверное, со мной – футбол я не смотрю, о бабах хвастаться не люблю…, да и нечем мне…, водку пить…, я пьянею быстро… и спать ложусь. Женщины совсем другое дело…, они…, они совсем другие. Я даже в секту одну записался, чтобы познакомиться с женщиной, но… – и он снова махнул рукой.

– А что же вам от меня надо? – спросила Нюра, улыбнувшись впервые в течение этого разговора. – На меня ваш ступор не распространяется?

Мужчина отвёл взгляд, опустил голову и задумался, будто в глубине своего подсознания пытаясь отыскать ответ на этот вопрос.

– Вы не такая, – вдруг нашёлся он и снова поднял глаза. – Вы инопланетянка…

– Кто???!!!

Нюра была готова к чему угодно, любой ответ был бы ей понятен и заранее ею оправдан. По большому счёту его ответ её вообще не интересовал, а свой вопрос она задала просто так, машинально. Но то что она услышала, ввергло в ступор её саму.

– Вы думаете, я идиот? – спросил мужчина, и в глазах его было столько искренности, столько детской простоты и какой-то котёночьей доверчивости, что обижаться на него было никак невозможно.

– Нюра, Нюра, ну разве вы не видите, что он совсем как маленький, только… большой, – зазвенел от окна детский голосок.

Оба посмотрели на девочку. Та повернулась всей своей фигуркой к Нюре и, сложив ладошки лепесточками, как делают когда хотят показать что-то маленькое, умоляющими глазками взирала на женщину.

– Да, – согласился с девочкой мужчина. – Я не сумасшедший, – он перевёл глаза на Нюру и тихо улыбнулся, – я взрослый ребёнок. Так мне все говорят. Такой же, как она, – кивнул он в сторону девочки, – … и как вы.

Троллейбус мчался дальше по впадающей постепенно в ночь Москве. Пассажиры выходили на своих остановках, освобождая место для вновь входящих, сменяли друг друга на вахте беспрерывного, кажется, ни на минуту не замирающего московского бдения. Лишь эти трое – женщина, мужчина и девочка – оставались неизменно постоянными в этом суетном мире, как и сам маленький мир вокруг них, нечаянно сотканный из тончайших нитей человеческого взаимопонимания. Нитей хрупких, часто не замечаемых досужими торопыгами и разрушаемых ими ежечасно, но вновь созидаемых чьей-то всесильной волей. А вдруг остановятся, вдруг заметят, вдруг успокоятся. Вдруг… Иным удаётся. Тогда жизнь перестаёт казаться сплошным, беспрерывным кошмаром. Тогда этот конкретный вечер, а может быть и последующая за ним ночь обещают стать незабываемыми, знаковыми, дающими новое начало всей последующей жизни.

Глава 18

– С людьми сейчас очень трудно стало разговаривать. Очень трудно… Я не знаю, как вам это выразить…, я не очень умею говорить, но… Слово перестало быть тихим. Оно кричит, вопит, оно надрывает связки…, и всё только лишь для того чтобы быть услышанным. Всего лишь! Понимаете? … И не то чтобы оно несло в себе нечто важное, сокровенное. Не-ет. Ничего такого нет. Оно лишь жаждет обозначить себя, заявить на весь мир: «Я есть!!! И уже потому только имею право!» Понимаете, право?! Ах, какой это обман…, заблуждение какое, ошибка! И ведь этого права, самому себе данного, ему более чем достаточно для крика. Вот в чём беда-то основная. Ухо глохнет. Ухо человеческое перестаёт слышать… Оно настроено на тишину, на уловление легчайших интонаций…, и оно лопается всеми перепонками от этого нестерпимого крика со всех сторон.

Нюра слушала отстранённо. Не то чтобы слова говорившего были ей безразличны. Напротив. Она вслушивалась, впитывала губкой не только звуки, но их сокровенную суть. И, кажется, у неё это получалось. Но голос её нового нечаянного знакомого доносился до Нюры как бы извне, из какого-то иного пространства. Так бывало с ней в детстве, когда она засыпала под папину сказку, когда сознание, окутанное мягкой ватой дрёмы, уже витало где-то в иных мирах, а голос всё ещё звучал, будто самостоятельное живое существо, сущее именно этим самым звучанием и ничем иным. Ему было достаточно только звучать, все другие проявления жизни казались для него излишними, не нужными.

– Слово перестало быть тихим. Оно более не несёт в себе Слово. Только право… Мы все скоро оглохнем для Слова… Уже оглохли.

Удивительная штука сон, совершенно за гранью материализма. Он позволяет в одно и то же время находиться в разных реальностях, причём никогда нельзя с достоверностью утверждать, какая из реальностей настоящая. Но сейчас-то Нюра вовсе не спала, даже не дремала, хоть и устала здорово от всех перипетий сегодняшнего дня. Напротив, она смотрела на своего собеседника широко раскрытыми глазами, слушала его и даже слышала, но ощущала себя будто сторонним зрителем, точно в кино. Всё что происходит вокруг – этот троллейбус, странный гражданин (не то хитрец, не то на самом деле идиот), девочка с косичками – всё это там, на светящемся жизнью экране. А она здесь, в тёмном пустом кинозале. И хотя всё происходящее действие вызывает в ней искреннее сочувствие, даже участие, но непосредственно к ней, к её жизни никакого отношения не имеет. Ну, в самом деле, какая бы кровавая драма ни разворачивалась на киноэкране, как бы ни было жаль погибшего героя, как бы угрожающе ни свистели пули, ни рвались снаряды, каждый из нас в глубине души спокоен, что их убойная сила ему лично никак не угрожает.

– Ну почему люди не умеют слушать? Почему они так любят говорить…, а теперь ещё и писать? Ничто так не любят делать, как говорить и писать. Посмотрите, как легко они готовы отдать…, и отдают, уступают любое поприще – нести сильному, бежать быстрому, ловить ловкому… Только право говорить и писать никому не отдадут – ни умному, ни даже мудрому. Тихое молчание они расценивают как самопризнание себя дураком? Не-ет, на это они пойти никак не могут. Вот и кричат все… Знаете, я так думаю, что ведь писать в принципе может каждый, писатель лишь снисходительно умалчивает о том, о чём пишут все.

Нюра слушала, и ей почему-то представлялась большая и тяжёлая чугунная ванна, и сама она в этой ванне ещё маленькая девочка, совсем как её новая «подружка» с косичками. Горячая, приятно согревающая вода бурно течёт из крана и заполняет собой ванну. Она уже почти до краёв. Девочке-Нюре интересно наблюдать, с какой силой и мощью вода вырывается из тесных объятий трубы водопровода, как она падает с высоты, буквально вгрызается в толщу и поднимает из глубины множество больших и маленьких пузырей. Экая сила…, ничем её не остановить, ни пальцем, ни даже ладошкой, только брызги во все стороны. Как лучики из солнца. Попробуй, попытайся остановить эти лучики, и ты всё поймёшь.

Чтобы вода не полилась через край, Нюра выдёргивает пробку-заглушку на дне ванны. Сейчас уровень немного упадёт, она снова заткнёт водосток и будет наблюдать дальше могучую силу стихии. Но что-то пошло не так, совершенно против законов природы. Вода не желала проливаться вниз, как ей было положено, напротив, из чёрной дыры водостока прямо в ванну полезли противные тёмно-коричневые какашки. Их было много. Они всплывали одна за другой на поверхность воды и медленно, но неизменно направлялись к ней, к Нюре… Будто живые… Девочка отпрянула назад, в противоположный угол ванны подальше от страшных какашек, вжалась всем тельцем в отполированный чугун и принялась неистово отгребать от себя воду, создавая для кошмара встречную волну. Но упрямые фекалии неумолимо приближались, преодолевая все её отчаянные попытки спастись от них и даже сами законы природы. Тогда Нюра закричала всей звонкостью детских связок, призывая на помощь сильного, всегда готового её спасти папу.

– Сапоги! Сапоги! Надо было сапоги надеть! Тогда запросто можно бегать по лужам…

– Ну, так я вот и искал сапоги… У нас дожди примерно на весь этот месяц зарядили…

– Ничего себе… А у нас тут жара… Ни одной капельки…, прямо хоть в одних трусиках бегай.

– Нет, у нас каждый год так – почти весь этот месяц дожди, а потом, летом парилка…

Девочка и мужчина разговаривали, как ни в чём не бывало, не обращая никакого внимания на отстранённость Нюры. Видимо им было что обсудить и порассказать друг другу.

– Ну, так ты нашёл сапоги-то, чудилка огуречная? – девочка верещала легко и свободно, будто разговаривала с соседским мальчишкой. Было забавно, но мужчина с готовностью поддерживал эту её непосредственность и простоту общения. Они и впрямь были будто ровесники.

– Да-а…, конечно! – отвечал он азартно. – Возле холодильника… Там за холодильником у меня стул такой есть,… под ним всякий хлам… Там газеты, мешки под вещи приготовил,… так-то всё в мешках у меня хранится,… а лишние туда сунул когда-то,… пригодятся… Лекарства там различные – и от артроза,… когда я ещё болел,… и от пневмонии… – короче, всё в куче. А сверху на стуле одеяла,… ещё что-то… Короче, под стулом и нашёл. Ложил, чтоб не искать, под руками чтоб было,… и забыл… А сейчас вот нашёл и вспомнил. Батон ещё нашёл,… я его месяц назад купил в упаковке и положил, чтоб не потерялся… А как сапоги искать начал, так и батон нашёл. Он уж зацвёл весь.

– Как это «зацвёл»? – засмеялась девочка. – Он что у тебя, клумба что ли?

– Ну…, заплесневел…, зелёный весь такой стал… – объяснил мужчина. – Если хлеб надолго лишить свежего воздуха, он весь покрывается плесенью, тухнет… А если наоборот, оставить дышать, то сохнет, становится чёрствым и твёрдым, как камень. В любом случае пропадает добро.

– Как же это…? – испугалась вдруг девочка и как-то даже съёжилась, будто это ей неизбежно предстояло протухнуть или зачерстветь навсегда. – А что же тогда делать?

– Зачем вы ребёнка пугаете? – вмешалась Нюра.

– Да разве ж я пугаю? – забеспокоился вдруг мужчина. – Я ж так просто…, про батон вон рассказываю.

– Экий вы неуклюжий, – укоризненно, но в то же время с улыбкой сказала женщина. – И всё-то у вас как-то двуязычно…, говорите одно, а слышится совсем другое.

Человек опустил глаза к полу и задумался. Было очевидно, что слова эти он слышал в свой адрес не впервые. И сам в себе что-то не понимал, почему оно так, ведь вроде всё просто, до очевидности просто…, а выходит что и сложно, будто даже заумно выходит.

– Да. Может и двуязычно…, может и другое…, – проговорил он как в бреду, – только знаете, я ведь ни о чём таком не думаю…, ну в смысле не задумываю…, – он снова поднял глаза на Нюру, – не лукавлю я, не мудрствую. Вот что думаю, то и говорю… А разве… не так надо?

– Не всё, что думается одному, пригодно для слуха другому. Ведь вы сами только что сокрушались о том, как люди любят говорить…, «ничто так не любят делать, как говорить и писать» – ведь ваши же слова, по-моему.

– Да…, мои…, – совсем сконфузился мужчина. – Да, наверное, не всё нужно говорить… Я ведь и сам так думал давеча…, вот именно так и думал…, и именно это вот хотел сказать… Я ведь совсем не то хотел сказать…! А получилось … вот так, да?

Он окончательно поник и опустил глаза. Так что Нюре стало его даже жалко и захотелось как-то приободрить, поддержать.

– Ну не расстраивайтесь вы так, не конфузьтесь, – постаралась сказать она насколько возможно бодро и оптимистично, даже положила свою ладошку на его сжатые в крепкий замок руки. – Так со многими случается. Многие считают себя мудренее, нежели способны это выразить…, продемонстрировать что ли. Это реальность, мой друг.

Он поднял голову, глаза в глаза, буквально пронзил небесно-голубым животворно-зелёное.

– Наверное, вы правы…, – сказал он тихо, вглядываясь, вслушиваясь в невысказанную глубину слова. – Должно быть, вы и впрямь так думаете… Только знаете, нет ничего страшнее, больнее, чем сказать человеку то, что все о нём думают, о чём он и сам знает, что так про него думают…, но чем он не является на самом деле. Ох, как это больно… Такое слово не ранит, оно способно убить… Наповал.

– О чём это вы? – Нюра одёрнула руку и даже несколько отстранилась. – Что вы хотите этим сказать?

– Ничего такого… Не-ет…, – теперь собеседник, несколько испугавшись, попытался сгладить впечатление от неосторожного слова. – Я, например, легко принимаю свою глупость. Нет, правда, очень легко. Я не обижаюсь. Нет. Я знаю, что большинство людей искренне считают себя умнее меня. И я так же считаю, уверяю вас. Они ведь всегда думают, прежде чем сказать, а я так…, говорю…, как есть, как думается, так и говорю. Что, несомненно, подтверждает правоту их суждений обо мне. Я извиняю их. Ну а как же иначе со мной с таким? И они, конечно же, правы.

Он немного подумал, как бы переключаясь с одной мысли на другую, и продолжил.

– А реальность… Реальность лишь то, что каждый для себя считает реальностью. Реальность же прАва на сегодняшний день для подавляющего большинства безоговорочна и безусловна, как некая врождённая принадлежность личности… Ну как нос, например, или вот пятка, или ухо… Современному человеку гораздо легче смириться с попыткой отсечь у него полруки… С таким изъяном он вполне готов жить, это даже не считается им уродством. А вот с покушением на его право…! Не-ет… С этим он не свыкнется никогда.

Тогда, три года назад Аскольд вернулся. Три дня помыкался где-то, поскитался, попримыкался… и всё-таки вернулся. Ему некуда было идти. Весь огромный мир скумокался для него в тесную, насквозь продуваемую всеми ветрами оболочку их старенького автомобиля. А между тем надвигалась зима – морозная, снежная, с редким застенчивым солнышком всего на семь-восемь часов в сутки. Нюра знала это и, наверное, даже рассчитывала на это. Но не купеческим, не политическим расчетом. Она надеялась, что тепло и уют домашнего очага всё ещё неизменно связаны у Аскольда с ней, с Нюрой. Ну, подумаешь, влюбился. С кем не бывает? С ним и раньше так было не раз. Влюблялся он даже часто… Но любит-то он её. Она, конечно же, всё поймёт и всё простит. Уже поняла… и простила. Только бы вернулся…

И он вернулся.

На их кухне стоял старый скрипучий топчан с жёстким, просиженным в нескольких местах матрацем и огромным плюшевым медведем вместо подушки. Тут и поселился Богатов. От одеяла он отказался наотрез, поскольку оно было единственным у них, а обременять Нюру чем-то ещё кроме своего присутствия в квартире Аскольд не хотел. Конечно, было неуютно, конечно, холодно, но всё же лучше, чем в машине. С утра пораньше, когда ещё все мирно спали, он уходил на работу, а вечером не шибко торопился домой, понимая, что там его никто не ждёт, там он лишний. А кому понравится быть лишним? Поэтому, тихонько зайдя в квартиру, он тут же проскальзывал на кухню и, наскоро перекусив, падал на свой топчан в обнимку с плюшевым медведем. Так прошло недели две.

А Нюра всё это время ждала. Ждала своего Аскольда, того, которого помнила и любила. Каждый вечер она не ложилась, пока он не вернётся с работы, вслушивалась в звуки за окном, искала знакомые интонации в шуме подъезжающих к дому машин, угадывала манеру хлопка двери парадного, затаив дыхание, прижав ухо к замочной скважине, считала шаги, отстукивающие ступени лестничных маршей всё выше, всё ближе. А чуть шаги остановятся на их этаже, только заклацает ключ в замке, Нурсина бежит на цыпочках в комнату, боясь быть застуканной на «месте преступления». Как девчонка-старшеклассница. Она всё ждала, что вот он войдёт следом за ней, обнимет её за плечи, поцелует и скажет как раньше: «Ну, в этом доме кто-нибудь собирается кормить мужика?» Вот тогда она его и разденет, и накормит, и напоит, выслушает внимательно и сочувственно, соглашаясь и поддакивая где надо, … и спать уложит уставшего, но сытого. А потом будет долго смотреть на спящего мужчину и мурлыкать тихо-тихо старую татарскую колыбельную песенку. Ведь это же и есть счастье. Обычное, чудесное женское счастье.

Но он не заходил. Наоборот, тихо, как мышка, стараясь остаться незамеченным, не желая быть ей помехой и раздражителем, шёл на кухню и там тянул свою никчемную, неприкаянную жизнь. Люди здорово отдаляются, когда перестают понимать, чувствовать кожей, знать самым верным и безошибочным знанием желания друг друга. Или наоборот: всё понимают, чувствуют острее чем когда бы то ни было, ощущают даже неощутимое, но не могут, никак не могут ответить взаимностью. С последним жить во стократ тяжелее.

Через пару недель, когда Москва погрузилась в зиму, когда ночные морозы разрисовали уже стёкла окон узорами, когда свободный ветер за ночь наметал на кухонном подоконнике небольшие снежные горки, Нури не выдержала и сама предложила Аскольду перебраться опять в комнату.

– Ещё не хватало, чтобы ты подхватил тут воспаление лёгких или пневмонию, – аргументировала она своё предложение. – Хватит жить беспризорником. Это такой же твой дом, как и мой.

Аскольд согласился.

Так прошло ещё пару месяцев. Отношения никак не налаживались, оба хоть и спали в одной постели, но никак не вместе. Они почти не общались, не разговаривали, всё больше молчали. Да и некогда было: в будни весь день с раннего утра до позднего вечера Аскольд находился на работе, почти уже ночью приезжал уставший и, поужинав, ложился спать. И так каждый день. Другое дело длинные, тягучие выходные. В эти дни молчание было особенно тягостным. Богатов старался уйти от объяснений, погрузиться, спрятаться в свой роман. Но и тот никак не шёл, не выписывался, как остановился на середине, так и замер. Будто совсем умер. Но всё ж таки он служил некоей спасительной средой, в которую можно было погрузиться с головой, отрешиться от всего внешнего. А у Нюры отдушины не было – одна пустота, в которой еле-еле сочилось по капельке время. Если бы Аскольд только знал, сколько накопила она в эти месяцы боли, страдания, надежд, чаяний, рассказанных самой себе безумных небылиц, то дающих веру, – самую горячую, на которую способна женщина, сравнимую лишь с мужской верой в Бога, – то убивающих наповал своей определённой несбыточностью. И Аскольд знал это, будто про самого себя знал… и оттого ещё глубже замыкался внутри собственной скорлупы, отдалялся от Нюры. А что мужчина может дать женщине, ждущей от него только лишь одного – любви, когда именно на это он уже не способен? На всё способен, на всё готов…, но ей не надобно всё, ей нужно только одно…, как раз то, чего у него нет.

Я одна тебя любить умею,

да на это права не имею,

будто на любовь бывает право,

будто может правдой

стать неправда.

Не горит очаг твой, а дымится,

не цветёт душа твоя – пылится.

Задыхаясь, по грозе томится,

ливня молит, дождика боится…

Всё ты знаешь, всё ты понимаешь,

что подаришь – тут же отнимаешь.

Всё я знаю, всё я понимаю,

боль твою качаю, унимаю…

Не умею сильной быть и стойкой,

не бывать мне ни грозой, ни бурей…

Всё простишь ты мне, вину любую,

кроме этой

доброты жестокой.[56]

Напряжение росло, копилось, нагнеталось день ото дня и вот-вот грозило взорваться сокрушительным взрывом. Пустота не терпит пустоты. Сгущаясь, она неумолимо набирает силы и энергии, способной в один миг породить новую вселенную…, или разрушить вдребезги старую. Что из этого выбора лучше? Один Бог ведает.

– Скажи, ты всё ещё переписываешься с ней? – спросила как-то Нури.

– Да, – ответил Аскольд и сглотнул комок в горле.

– Ну, зачем…?! Почему…?! Ответь, почему…? Зачем тебе это? Чего тебе не хватает? – сорвалась Нюра градом вопросов один безответней другого. И сама же, как это водится у женщин, дала ответы на свои же вопросы. – Конечно, она молодая,… «девочка»,… сексуальная, красивая,… богатая, небось,… может себя подать, преподнести… А я обычная,… старая уже, некрасивая,… растолстела вон, как свинья… Ну, что же я могу поделать?! И так на одной воде сижу, язву вон нагуляла,… всё чтобы похудеть только, чтобы не быть такой толстой…

– Нюра, успокойся, ты вовсе не толстая… и не старая, – попытался Богатов остановить бурю, хотя понимал, что грома и молнии ему не избежать. – Ты чУдная…, правда, ты очень хорошая…, ты мой самый лучший друг, единственный на всём белом свете. А она…, – Аскольд замолчал, задумался, будто воскрешая образ и подбирая к нему слова. Самые обычные, естественные, не ранящие, но способные всё объяснить. – Она вовсе не молоденькая, наша ровесница… и не богатая,… ничего она не способная… преподнести… Она,… она… волшебная… Я не знаю, как это выразить, но… я люблю её, и ничего не могу с этим поделать.

Богатов рассчитывал на понимание. Он говорил сейчас, как ему казалось, с самым преданным, искренним, самым родным и … самым понимающим человеком на всей земле. Годы их совместной жизни, громадный воз сообща накопленного опыта – сына ошибок трудных, – который они неизменно тащили вместе, поддерживая друг друга, являя друг другу и спину, и крышу, и опору, давали ему такую надежду. По крайней мере, он так думал. Однако Аскольд в запальчивости не учёл одного нюанса, маленького, но определяющего однозначность неадекватности реакции оппонента на его слова. Он говорил с женщиной…, с любящей его женщиной, а это превыше всякой логики, всякого понимания, всякого осмысления.

– Да с чего ты взял-то? – исполнилась недоумением Нюра. – Люблю… Ты же её совсем не знаешь, не видел даже никогда. Хороша любовь, ничего не скажешь…

– Иногда чтобы почувствовать в человеке свою вторую половинку, неотделимую часть себя самого, вовсе не обязательно с ним спать. Это ощущение передаётся … иными путями…, начинают вдруг работать другие каналы связи, неведомые доселе.

Аскольд говорил несколько отстранённо, будто ничего кроме благорасположения и участливости его слова не могли вызвать у Нюры, будто ничего иного и помыслить себе было невозможно.

– А я…? А про меня ты совсем не подумал…? Ты же и мне говорил когда-то, что любишь…., ухаживал, добивался, цветы дарил охапками… А теперь что…, в утиль меня, как ненужную, отработанную ветошь?

Голос женщины дрогнул, надломился на каком-то краеугольном слове и завибрировал в унисон учащенному сердцебиению. По щеке покатилась крупная, бликующая в интимном свете ночника слеза.

– Нет, Нюра. Никакой ты не утиль, – попытался Богатов успокоить супругу, и ему казалось, что он верно уловил интонацию, вибрацию её голоса. – Я всё ещё люблю тебя… Но…, но не совсем так…, не так, как ты хочешь. Ты по-прежнему дорога мне,… теперь, наверное, ещё дороже чем прежде… Ты – мой близкий, родной человечек… То, что мы пережили вместе, не забыто,… не может быть забыто,… никогда не сотрётся, не исчезнет из моей памяти… ни из сознательной, ни из душевной. Ты единственный мой друг на всём белом свете, и это неизменно.

– Друг?! – вскипела в негодовании женщина. – Да разве ж с друзьями так поступают?! Разве друзей предают вот так вот, походя?! Разве это допустимо – бить друга наотмашь, да ещё приговаривая при этом, насколько он тебе близок и дорог?! Разве ж такое возможно?! Что-то ты заврался, дорогой…, раз уж бросаешь, предаёшь, так хоть не лицемерь, не лобызай иудиным целованием[57]!

Аскольд замолчал, поперхнувшись новым, ещё не высказанным словом. Иллюзии рассеялись сразу, одним махом и безоговорочно. Он вдруг отчётливо понял, что ему нечего возразить, что любые его слова теперь неизменно разобьются вдребезги о глухую, железобетонную стену обиды и уязвлённой женской самости. Поэтому с языка его сползло только еле слышное, бессознательное, почти пустое.

– Ну зачем так? Ты не права, Нюра.

– Я не права?!!! Я не права?!!!

Женщина больше не сдерживалась. Слова лились из неё потоком: гневным, колючим, диким и стремительным, как орда лихих кочевников, не ведающих ни преград сопротивления, ни жалости, ни милосердия к покорности. Набрав силу и мощь в бескрайней степи, разогнавшись на крыльях её вольного ветра, они неслись теперь лавиной, не в силах остановиться, даже притормозить, оставляя позади себя лишь пепелище.

– Я всю жизнь отдала тебе! У меня было всё – профессия, дом, семья, все перспективы счастливой, спокойной, обеспеченной жизни! То, что ты одним махом взял, как свою собственность, и разрушил, обещая взамен лишь призрачные воздушные замки. И я как дура понеслась за тобой, очертя голову, в надежде быть тебе нужной, полезной, незаменимой!

– Что ты такое говоришь, Нюра? Перестань…

– Я поверила тебе…, я верила в тебя! И что?! Что в итоге?! Я по нескольку лет ношу одни и те же трусики! У меня никогда, слышишь ты, никогда за всю жизнь с тобой не было более одной пары свежих, не рваных колготок! Как бы ты отнёсся к женщине в рваных колготках? А я постоянно штопаю их и надеваю под джинсы. Я все последние годы хожу только в джинсах, и не потому вовсе что считаю свои ноги некрасивыми, просто у меня нет целых колготок! А ты будто не замечаешь, будто тебе невдомёк… Хоть бы раз поинтересовался моим нижним бельём! Я уж не говорю про тело, оно тебя давно не интересует!

– Нюра, перестань! Я прошу тебя, остановись!

– Я постарела…, я превратилась в обрюзгшую, потасканную домашнюю клячу! Мне не в чем выйти из дому, я попросту не влезаю ни в одну из своих старых тряпок, купленных пять, семь, восемь лет назад! А новых у меня нет! Мне не на что их купить, у меня давно уже нет своих денег, даже ничтожной карманной мелочи! Я безработная… Я устала…, мне противно клянчить у тебя хоть какие-то деньги даже на необходимое…, не для себя лично, даже для дома! О себе я вообще не вспоминаю, по нескольку месяцев разбавляю водкой старую косметику, чтобы хоть как-то выглядеть, казаться хоть чуточку привлекательнее, чтобы хоть немного скрыть свои пятьдесят лет, не думать об этой проклятой старости…

– Перестань! Я умоляю тебя, перестань!

– А почему это я должна перестать?! Потому что тебе не нравится правда? Потому что тебе хочется лишь восторгов и поклонения извне и безропотной, тихой покорности от меня? Настолько тихой и настолько безропотной, что ты посчитал себя вправе выбросить меня, как старую выцветшую куклу, лишь только на горизонте появилась новая, свежая, молодая и красивая, настолько эффектная, что с ней не стыдно появиться на публике, в богемной тусовке, которая, несомненно, придаст твоему блистательному имиджу ещё больше блеска и шарма!

Аскольд чувствовал себя на пределе, на грани бешенства. Ещё немного, ещё одно неосторожное слово – и коварный бес, всегда выжидающий, всегда готовый напасть исподволь, исподтишка, завладеет полностью его сознанием, его волей. Тогда жди беды.

Чтобы как-то сдержаться, не дать бесу разыграться лихим, беззастенчивым шабашем, Богатов рванулся к выходу из комнаты, но внучка Чингисхана, не желая оставлять поле битвы без явного, безоговорочного победителя, преградила ему путь.

– Когда я ещё работала, то практически все мои деньги мы тратили на тебя – на твою машину, на твоё творчество, на то, чтобы ты выглядел презентабельно! Как же, ты писатель – лицо публичное, на виду! И где результат?! Чего ты добился?! В чём состоялся?! Ты пашешь по шестнадцать часов в сутки на чужого дядю, ты практически не бываешь дома, а денег у тебя как не было, так и нет! У нас вообще ничего нет! Ничего! Да ладно бы это! Ты и роман-то свой никак не можешь дописать, как год назад остановился, так и ни с места! Горе-писатель! У тебя ничего нет, Богатов, – ни капитала, ни перспектив! Ты неудачник, дорогой мой! Ты самый обыкновенный НЕ-У-ДАЧ-НИК!

– Замолчи!!! Ты не смеешь мне это говорить!

– Не смею?! Это почему же? Очень даже смею! Легко смею! Неудачник!!!

– Замолчи…!!!

– ТЫ НЕУДАЧНИК!!! НЕУДАЧНИК!!!

Безумная ярость обжигающей, кипящей лавой залила глаза Аскольда, его сознание, волю, душу, похоронив под грудой пепла и шлака его светлое начало. Не ведая что творит, он наотмашь ударил женщину ладонью по лицу, так что та отлетела лёгким воздушным мячиком и упала тихо на пол. Путь был открыт. Богатов вырвался прочь, захлопнув за собой дверь с такой неистовой силой, что со стены упал портрет Нюры, написанный им несколько лет назад. Сама же Нурсина ещё какое-то время оставалась лежать на полу без движения. Она очень неудачно упала, наскочив на острый угол стола, сломав два ребра, и теперь не в силах была пошевелиться от боли. Но всё же эта боль была ничто по сравнению с болью душевной. Её Аскольд был уже не её Аскольдом, если впервые в жизни всё-таки поднял на неё руку.

Глава 19

– Люди часто никак не могут понять друг друга… Даже не «не могут», а не хотят… Потому и не могут… Это же так сложно смочь то, … чего не хочешь.

– Как это?

– Вот ты,… сможешь съесть целую тарелку манной каши? И не просто так, взять и съесть, а есть, есть, есть каждый день,… да ещё делать вид, что тебе вкусно?

– А откуда ты знаешь, что я не люблю манную кашу?

– А я и не знаю… Просто так взял и спросил… Я и сам не любил её, когда был… ну, как ты,… ну, не совсем ещё взрослый. Я так думаю, что её никто не любил в детстве, потому что всех кормили именно манной кашей. Разве можно любить то, что непременно надо любить?

– …

– Я не знаю, у меня никогда не получалось… Другое дело, когда нет его,… когда далеко,… когда некому сказать: «А ну, давай, люби как миленькая, или тебя высекут плётками!», тогда взаправду понимаешь, что хочешь… и даже любишь…

– Как это…?

– Что?

– Как это, высекут плётками?

– …

– Это же очень больно и… страшно,… стыдно…

– Хм… А вот я бы сейчас съел тарелочку манной каши,… жиденькой, ровненькой, без комочков…

– А я всё равно не стала бы есть. Даже если бы ты съел семьсот миллионов тарелок. Я даже когда уже выросла большая, всё равно не стала любить манную кашу.

– А кого ты любишь?

– Маму люблю… и папу.

– А почему же тогда из дому убежала?

– Потому что… Чего пристал?! Захотела и убежала…

– Тебя били?

– Ты что? Меня никогда не били… Девочек нельзя бить.

– Тебя ругали?

– Нет… Никогда! Меня нельзя ругать,… я хорошая.

– Так что же тогда? Заставляли есть манную кашу?

– Меня обидели…

Троллейбус – не поезд. Он более свободен в своих движениях, более независим. Захотел, объехал незначительное препятствие. А может и значительное. Это насколько позволит длина рогов. Но и не такой удобный, не такой комфортный. Нельзя в нём прилечь, отдохнуть, забраться на верхнюю полку и забыться, отключиться от внешнего мира под убаюкивающее покачивание и мерный стук колёс. И отобедать нельзя, сдобрив терпкий, обжигающий вкус коньяка кисло-сладкой долькой лимона в сахаре,… или спелой, сочной, огромной, как слива, ягодкой винограда. Нельзя. Даже манную кашу нельзя. Даже когда не надо, а хочется. Самому хочется. Ведь бывает же и такое, именно в такие вот минуты и бывает. Когда нельзя.

Но есть люди, которые умеют в любой обстановке почувствовать вдруг себя легко и свободно,… будто на мягком пуховом облаке. Когда ничто вокруг не отвлекает, не отягощает суетой и прозаичностью, не замыкает в ограниченном внешнем мире, но позволяет беспрепятственно парить в бескрайнем внутреннем. Эти люди – дети, да ещё некоторые,… очень некоторые взрослые.

– Кто тебя обидел? Как?

Девочка насупилась, нахмурила лобик, воссоздавая в памяти последовательность событий, приведших её к чугунному фонарному столбу на многолюдной московской улице. Чуть повыше переносицы между крылышками бровок образовалась маленькая смешная ложбинка, в которой, как утверждают сказочники, хранятся до поры до времени все детские мысли. И приятные, и не очень.

– Я не виновата, – заговорила она убеждённо. – Это учительница,… она сама виновата.

– Разве учительница может быть виновата? – перебил её собеседник, по сути тот же ребёнок, только невыносимо взрослый.

– Да? А чего она всегда заставляет рисовать Москву? Я не хочу Москву! Все ребята рисуют одно и то же, у всех кремлёвская стена, красные звёзды и салют. А я не хочу! Я не люблю, как все! Надоели уже эти звёзды! Я степь хочу рисовать, большую-пребольшую, которую хоть год скачи, всё равно до конца не доскачешь…

– Ну и нарисовала бы степь, раз хочешь.

– Ага! Ну как же я могу нарисовать степь, если я её ни разу не видела?! Ты что, не соображаешь что ли ничего?! Я взяла рисунок Джучи, который он мне прислал… Там так красиво, такая большая степь, как море, как небо,… и маленький такой всадник вдали… Джучи очень хорошо рисует, он художником будет, когда вырастет. Мне, конечно, жалко было его рисунок отдавать, но я хотела, чтобы как лучше, чтобы все увидели, как красиво,… ведь никто так не умеет рисовать, как Джучи. Я только пририсовала посреди степи маленький кремль, чтобы было понятно, как могут жить вместе, в одной дружбе советские и монгольские дети…

Девочка замолчала и опустила лицо. Видимо ей было весьма тяжко вспоминать то, что произошло после.

– И что? Неужели ребятам не понравилось? Мне уже очень нравится. Я сам люблю рисовать, – попытался подбодрить девочку мужчина.

– Ребятам-то понравилось,… – лепетала девочка сквозь слёзки, – все смотрели,… и даже из соседнего класса приходили… А учительница,… Она сказала, что это какой-то вражеский происк,… и двойку поставила… Всем пятёрки за их одинаковые звёзды, а нам с Джучи двойку… Ну разве это справедливо?

– Несправедливо… – согласился мужчина после недолгой паузы. – Только из дома-то зачем убегать?

– А затем! – она вдруг изменилась, в глазках заискрилась какая-то недетская гордость и решительность. – Затем, что я не хочу больше тут жить! Я решила уехать отсюда в степь, к Джучи, мы вместе будем рисовать, и нам никто не посмеет поставить двойку! А они все пускай остаются, пусть рисуют свои любимые звёзды и ставят друг другу за это пятёрки! – девочка сжала кулачки и даже привстала с места. – Мне никто,… никогда,… никто ещё не смел ставить двойку! Вот и пусть,… раз они все такие… А я уеду! А когда вырасту, женюсь на Джучи и стану настоящим художником, и мы нарисуем большую-пребольшую картину! Тогда им всем будет стыдно, особенно этой учительнице!

– А мама и папа? – спросил вдруг собеседник.

– Что мама и папа? – не поняла девочка, но несколько успокоилась и села на место.

– Им тоже будет стыдно?

– Нет, им не будет… – растерялась девочка.

– Но как же? Ты же и от них тоже убежала. Даже в первую очередь от них. Учительница ни о чём таком ещё не знает, не думает вовсе. А папа с мамой уже ищут тебя повсюду, места себе не находят, плачут, наверное. А как ты думаешь, папа бы тебе поставил двойку за рисунок?

Сбитая с толку девочка задумалась крепко. Между бровок ещё более углубилась, наполнилась доверху недетскими думками ложбинка. Ещё минуту назад такой решительный и «взрослый» ребёнок не знал теперь что ответить и отвернулся к окну, будто ища в нём разгадку.

– Папа… – проговорила девочка тихо, отстранённо, как бы в забытьи, но вдруг вскочила, забарабанила ладошками по стеклу и закричала на весь салон. – Папа!!! Папа!!! Папа!!!

По тротуару параллельно движению троллейбуса брёл невысокого роста худощавый мужчина средних лет. Он именно брёл, не бежал, не шёл, а еле передвигал ноги в каком-то исступлении, отрешённо, отстранённо от всего мира, будто один-одинёшенек на огромной необитаемой планете. Крепкими, жилистыми руками он обнимал свои плечи, словно сжимая в объятиях что-то очень дорогое, единственное, бесконечно ценное,… не хотелось верить, что пустоту. Сквозь лёгкую белую сорочку отчётливо проступал рельеф выдающихся острых лопаток и чеканных звеньев позвоночника, а неимоверная сутулость и даже согбенность под тяжестью какого-то невыносимого горя показывали худобу и невысокий рост человека особенно выразительно. Казалось, он потерял что-то, без чего жизнь ему не представлялась более возможной. И отчаялся уже найти. Конечно, он не мог слышать и не слышал крик девочки, но когда троллейбус, обгоняя, поравнялся с ним, мужчина вдруг поднял глаза, остановился как вкопанный, разжал объятия, выпрямился в полный рост и, вытянув вперёд руки, помчался за очкариком[58], сломя голову, не разбирая дороги, расталкивая ворчащих ему вслед недовольных прохожих.

– Папа! Папа! – продолжала кричать девочка, неистово барабаня по оконному стеклу.

– Это твой папа? Ты его узнала? Ты не обозналась? – теребила девочку Нюра, желая удостовериться в невозможности ошибки.

Но ребёнок уже вырвался из рук женщины и побежал к двери.

– Остановите троллейбус! Товарищ водитель, немедленно остановите троллейбус! Девочке нужно сойти, её папа нашёлся! – кричали пассажиры в салоне. – Ну, куда же вы едете?! Остановите, пожалуйста, а то он снова сейчас потеряется! Эти папы такие растеряхи…

Шофёр затормозил, выискивая подходящее место для остановки и нарушая тем самым правила дорожного движения.

– Как звать-то тебя, подружка? – прокричала Нюра, когда дверь распахнулась, и девочка готова уж была вырваться наружу.

– Нурсина! Нури! Приходи в гости! – звонко отозвался ребёнок и прыгнул со ступеньки вниз.

На улице её поймал на руки счастливый отец. Дверь закрылась – и троллейбус поехал дальше, оставляя на тротуаре плачущего от счастья мужчину и неустанно смеющуюся в его объятиях девочку.

Жизнь продолжилась и казалась теперь не столь уж пустой и никчемной.

– А я сначала подумал, что это ваш ребёнок. Вы так похожи. Прям одно лицо.

Мужчина, лишившись своей недавней собеседницы, обращался теперь к Нюре. Та пребывала в глубокой задумчивости, будто потеряла что-то когда-то, потеряла навсегда, да так что даже образ потери давно стёрся из памяти. А теперь вспоминала вновь. И воспоминание это давалось ей трудно и, похоже, болезненно.

– Мой, – ответила она сквозь думы. – Даже более чем мой. Эта девочка и есть я.

– Да. Я уже догадался.

Троллейбус ехал по медленно, неохотно впадающей в ночь Москве. Постепенно салон опустел, пассажиры выходили на своих остановках и разбредались по клеточкам мироздания, окунаясь с головой в индивидуальный, сокрытый от постороннего глаза быт. Всего несколько человек оставалось в салоне, среди которых мужчина и женщина, едущих незнамо куда, неизвестно зачем. И ему, и ей ни этот троллейбус, ни его маршрут с промежуточными и конечными остановками не были нужны. Он свою остановку в этом чужом городе не имел вовсе, а она в родном, с детства знакомом, похоже, свою остановку уже проехала. И оба знали об этом.

– А вы так и не стали художником? – не то спросил, не то констатировал факт мужчина.

– Нет. Я ничем не стала, – не то ответила, не то задала сама себе вопрос женщина. – Я так и не научилась рисовать.

Когда-то давно, ещё в школе, классе в шестом, молодой учитель рисования, глядя на Нюрины работы, сказал вслух, при всём классе: «Да, Идрисова, ты никогда не научишься хотя бы сносно рисовать. Уникальный случай патологического отсутствия дара изображать что-либо на бумаге. Нет. Нет таланта».

Он был молодой, перспективный, из недавних выпускников какого-то художественного вуза, решивший вдруг поучительствовать. Он блестяще рисовал и, видимо, даже считал себя нераскрывшимся пока гением. Возможно, так оно и было. Но более всего в нём проявлялся и кричал открытым текстом дар нераскрывшегося пока самца. Во всяком случае, учитель этот недвусмысленно заглядывался на молоденьких, сексуально созревающих учениц и позиционировал себя с ними эдаким покровителем, могущим поспособствовать и даже одарить не только талантом художника.

Тринадцатилетняя Нюра тогда ответила ему. Так же громко, на весь класс.

– Я проживу как-нибудь и без живописи. А вот вам никогда не стать мужчиной, способным привлечь собой хоть мало-мальски приличную девушку.

Вообще она была дерзкой девчонкой, никогда не прощала обид и отвечала всегда на них с очевидным язвительным уколом. Одноклассники и даже учителя, зная за ней такую особенность, старались не провоцировать Нюру. От греха подальше. А этот нарвался. И ещё не раз пожалел о своей неосторожности.

На одном из уроков Нюра как бы случайно задела большую красивую фарфоровую вазу, поставленную учителем на постамент для натюрморта. Эта ваза явно была не из школьного реквизита – пузатая, старая, породистая. Должно быть, учитель принёс её из дому специально на урок, и Нюра догадалась об этом.

«Идрисова, ты ведь специально сделала это! Специально!», – чуть не плача, возопил учитель, оглядывая разбросанные по полу осколки.

Дерзкая девчонка немигающим взором посмотрела на него снизу вверх, будто сверху вниз и, улыбаясь, произнесла громко, отчётливо: «Да!».

Как бы там ни было, но впредь, в её дневнике, в графе «Рисование» вместо привычных уже двоек и колов обосновалась твёрдая, неизменная тройка.

Кому от греха подальше, кому масло в огонь.

– Таланта нет… – не то посочувствовал, не то съязвил попутчик.

– Вы, я вижу, тоже… – попыталась парировать Нюра, но осеклась.

– А у меня и правда нет никаких талантов, – оживился собеседник и так по-детски засмеялся, что Нюре стало немного стыдно за своё нечаянное намерение уколоть его. – Вообще никаких,… я и сам знаю это. Хотя, возможно, один всё же есть. Только я чего-то сомневаюсь,… что это талант,… может, вовсе даже наоборот.

– Какой же? – заинтересованно спросила Нюра.

Мужчина посмотрел в глаза женщине так откровенно, так бесхитростно, как смотрят одни только дети… и безумцы.

– Я идиот… С детства такой был и всегда очень стеснялся себя. Поэтому у меня совсем нет друзей… Но знаете, в этом есть и нечто полезное.

Нюра слушала молча, не перебивая, не уточняя даже. Ей казалось, что она и так всё понимает.

– Я умею видеть людей, – продолжал мужчина. – Не всем это нравится,… да никому это не нравится, откровенно говоря. Поэтому я наблюдаю за людьми как бы со стороны, потихоньку. Одними любуюсь, других жалею… Вот и вас я вижу…

Он замолчал, всё также по-детски глядя на неё. Она же смотрела на него в упор, как на экран детектора лжи. Отчего он опустил глаза, не выдержав её взгляда.

– И…? – не вынеся паузы, требовательно произнесла Нюра.

– Вами и любуюсь,… и жалею… – он снова поднял взгляд, но тут же уронил его. – Больше жалею…

– Я не нуждаюсь ни в чьей жалости! Тем более, такого как вы…

– Идиота, да? – перебил,… а может, подсказал он. – Вы неправильно меня поняли… Впрочем, я так и знал, что не поймёте правильно, что так и будет…

Попутчик замолчал, достал из заднего кармана брюк измятую пачку сигарет, из неё одну штуку, привычным, машинальным движением пальцев размял её, определил в рот и поднёс зажигалку. Но прикуривать не стал, а вновь взял в руку и продолжил разминать. Все его движения были автоматическими, бессознательными, в то время как мыслями он находился совершенно в другом месте. Затем он снова взял сигарету в рот и чиркнул зажигалкой. Но и на этот раз не стал прикуривать, а посидев так несколько секунд, выключил зажигалку, убрал сигарету назад в пачку, а пачку в задний карман брюк.

– Вы способны на поступок,… – продолжил он, глядя в пол. – На искренний, благородный поступок… Такое не часто нынче встретишь… И это целая половина вашей души!

Мужчина поднял взгляд, но тут же отвёл глаза в сторону, в окно, будто стесняясь, отягощаясь чувством вины за то, что сейчас скажет. Должен сказать.

– Но есть и другая половина – вы никогда не простите тому, ради которого совершили этот поступок. И это ваше второе, незыблемое Я.

Они уже долго ехали по этому жизненному маршруту. Двадцать лет – не шутка. На промежуточных остановках в их троллейбус входили новые попутчики, выходили старые, отыгравшие своё с ними случайное совместное попутство. Эти, свежие занимали освободившиеся места, двигались параллельно, решая свои маршрутные проблемы и задачи, выходили прочь продолжать движение в ином, каждый в своём направлении. Мало кто задерживался. Почти никто.

У них практически не было друзей. В этом огромном троллейбусе они оставались единственными постоянными пассажирами. Может, также было у всех, в каждом очкарике, на каждом маршруте? Вероятно, всё зависит от курса, или расписания? А может, от самих пассажиров?

У них не было детей. Да и не могло быть, наверное. Эти двое потратили жизнь на освоение искусства взаимопонимания, терпения, обоюдоострого проникновения в суть друг друга. Какие уж тут дети, когда и двоим-то тесно в этом мире?

Нурсина оказалась довольно странной, необычной и даже загадочной личностью. В ней удивительным образом уживались и сочетались две натуры. Противоположные, антагонистичные, непримиримые. И самое непостижимое, что они вовсе не боролись друг с другом, не противопоставлялись, не вызывали противоречий и бурю внутренних катаклизмов в душе девушки. Они даже не то чтобы мирно сосуществовали, а просто как бы не замечали друг друга, не обращали никакого внимания друг на друга, считая каждая себя единственной законной хозяйкой в доме. То были даже не две противоположные черты характера в человеке, а как бы два человека в одном. Вот ведь как. Эти две натуры не смешивались одна с другой, не пересекались, лишь сменяли друг друга как день и ночь. Только совсем без сумерек, без закатов и рассветов, будто кто-то главный взял и выключил рубильником солнце. Причём в отличие от смены дня и ночи, выключил не строго по расписанию, а тогда когда ему самому захотелось, никого не спросясь.

Первая натура была доброй, отзывчивой, искренней, на редкость честной и порядочной, щедрой и жертвенной до пресловутой последней исподней[59] рубашки.

Вторая – гордая, самовлюблённая, своенравная, дерзкая, неуступчивая ни в чём, упрямая до упёртости, до опупения, готовая решительно стоять на своём, даже если это глупо, смешно, бессмысленно и вредно для неё самой. И мстительная в противовес первой половинке, не забывающая никакой, даже самой мелкой обиды.

Нюра и сама была не рада такому замесу. Но натура, как говорится, пуще неволи.

Аскольд боролся, ожидал, надеялся, что его любовь пересилит, восторжествует в конце концов над лихой, безумной второй нюриной половинкой. Но произошло обратное. Медленно, постепенно, год за годом, шаг за шагом дедушка Чингисхан брал верх и одолел-таки любовь, как привык громить и сокрушать любого соперника всегда и везде.

Глава 20

Утро этого субботнего майского дня выдалось ясным и тёплым. Как и весь май в текущем году.

Сегодня они собирались в театр. Они очень любили театр, и каждый такой выход в культурный свет был для них радостью, поистине праздником. Сегодня особенно. Старый друг Аскольда – известный израильский писатель-драматург – специально приезжал в Москву на премьерную постановку своей новой пьесы. Конечно, будет долгожданная встреча после длительной разлуки, будут объятия, восторги, разговоры, воспоминания… Потом спектакль,… для Аскольда и Нури уже приготовлены лучшие места в зрительном зале – в первом ряду, в самом центре. Ну, а после просмотра банкет,… можно позволить себе расслабиться и наговориться вдоволь.

Нури по такому случаю надела вечернее платье, туфли на высоченной шпильке и вытащила из оригинальной сувенирной упаковки клатч – всё ни разу ещё не использованные подарки Аскольда на День Рождения и Восьмое Марта. И ясная тёплая погода, и новенькие, такие замечательные аксессуары светского выхода, и сама возможность вырваться, наконец, из серой обыденности, окунуться в сказочный, фантастический мир театра создавали в душе женщины атмосферу матроналий[60] и обещали поистине золушкин бал с превращениями. Только вот превращения эти непременно должны были соответствовать началу сказочного бала … и ни в коем случае его окончанию. Помните, когда карета вновь превратилась в тыкву, а кучер в крысу? О таком финале в тот день даже думать не хотелось.

Нурсина и не думала. Она беззаботно напевала какую-то попсовую песенку из телевизора и клала на лицо последние штрихи вечернего макияжа. Она умела это делать – легко и искусно вырывать у своего возраста сразу десятилетия. Пусть только визуально, искусственно, но очевидно. А когда всё уже было готово, стала проявлять нетерпение, чисто женское негодование на так медленно и неохотно текущее время. Посмотрела на часы – без пяти минут два; через час посмотрела ещё раз – два ровно. Ну какая же Золушка такое вынесет? И Аскольд, чтобы не мучить подругу, предложил не ждать вечера, а поехать уже прямо сейчас. «Вдруг пробки? Или перекроют движение по всей Москве ради выгула до ветру любимой президентской суки[61]?». Ну а если всё-таки вопреки ожиданиям приедут раньше времени, то посидят где-нибудь в кафе, попьют кофе, перекусят чем-нибудь простеньким. Наедаться им никак нельзя, желудок нужно поддерживать в лёгком состоянии зверя – впереди банкет. На том и порешили.

Они мчались в автомобиле по цветущим улицам майской Москвы, тёплый ветер обдувал их просветлённые души, освежая мозги, изгоняя прочь всё худое, тяжёлое, горькое. Казалось, всё ушло, спряталось на время. Впереди был театр, один только театр и ничего кроме театра. На заднем диване лежал увесистый том нового романа Аскольда. Он всё-таки закончил его и теперь вёз в подарок своему другу и коллеге по писательскому цеху. Книга вышла около года назад, и тираж уже разлетелся по миру, но несколько экземпляров автор оставил для таких вот случаев. Сегодня старые друзья обменяются плодами своих талантов, а это значит, что они всё ещё в обойме, что впереди их ожидает много таких вот обменов.

– А чего Пётр Андреевич звонил утром? – спросила Нюра просто так. Она даже почти не обратила внимания тогда на звонок аскольдовского шефа, слишком увлечена была превращением Золушки в «милую сказочную Незнакомку». А теперь зачем-то припомнила.

– Да так… Завтра хочет на дачу слетать… Просит их отвезти… – ответил Богатов спокойно, будто о некой пустяковине, не имеющей до сегодняшнего праздника никакого касательства.

– Как?! – изумилась Нури. – Завтра же воскресенье…

– Ну и что? – ответил Аскольд безразлично, но под безразличием этим почувствовалась лёгкая тревога. – Такая уж у меня работа.

– Но,… завтра же выходной… – продолжала недоумевать женщина.

– Да ничего страшного, слетаю быстренько туда-обратно и всё. Главное, сегодня у нас никто не отнимет. А завтра,… да Бог с ним.

– Ну конечно,… быстренько… Ты что, теперь и по выходным должен ишачить?

– Нюра, ты же знаешь, что по контракту шеф может срывать меня и в выходные, – мужчина старался говорить спокойно, с деланным равнодушием, но уже чувствовал, что этим не сможет снять напряжение и остановить раздражение супруги. – Конечно, мне и самому не хочется завтра никуда ехать, но что поделаешь,… Да и скорее всего не будет ничего завтра… Андреич только так,… возможно,… предупредил только, чтобы я был готов…

– Ой, Аскольд, ты как наивный чукотский юноша… Твой Андреич лишь про выходные и отгулы «только так… возможно», а про поработать,… будь уверен,… с раннего утра до поздней ночи! С него станется!

– Нюра, перестань… Он нечасто меня выдёргивает на выходные и праздники… В будни да, согласен,… «с раннего утра и до поздней ночи». Но на выходные редко,… Да и говорю ж тебе, навряд ли завтра куда-нибудь поедем,… он и сам не хочет,… жена его тащит… Он тоже устаёт здорово за неделю и хочет просто тупо отдохнуть. Так что…

Аскольд страшно не хотел омрачать сегодняшний день передрягами и старался всеми силами потушить пожар, остудить его жаркое дыхание в самом начале, пока тот не разгорелся бушующим пламенем. Но дедушка Чингисхан уже проснулся, и остановить его теперь будет непросто.

– Да ты что меня за дурочку считаешь? Или сам дурак? Неужели ты не видишь, как он тебя использует?!

– Нюра, перестань, – в голосе мужчины зазвучало раздражение, пусть не явно, не отчаянно, но весьма определённо. – Никто меня не использует. Мне, между прочим, за работу зарплату платят, на которую мы с тобой живём.

– Ах, вот оно что! Не думала, что ты станешь попрекать меня куском хлеба! Конечно, я не работаю,… сижу на твоей шее,… а ты бедный кормишь, поишь,… терпишь меня… нелюбимую,… постылую… Потерпи, недолго осталось,… скоро я освобожу тебя! Сдохну вот, и полетишь к своей «девочке»!

– Нюра, перестань, прошу тебя,… остановись…

– А что ты мне рот затыкаешь?! Я уже и слова сказать не могу?! … Да и что он там тебе платит, твой Андреич? Настоящие мужики в два раза больше получают,… и домой при этом не только спать приходят! А ты не мужик,… ты телок! Тебя имеют, как хотят, а ты терпишь,… и ещё защищаешь… Телок!!!

– Перестань!!! Нюра, остановись, наконец! – Аскольд уже не мог ни сдерживать этот поток, ни сдерживаться сам. – Зачем ты снова начинаешь это?! Тебе что, в кайф скандалить?! Нюра, опомнись, мы в театр едем,… в театр! Сегодня такой замечательный день, мы оба его ждали, нас ждут замечательные люди, спектакль, искусство,… Такой вечер! … Зачем всё портить выяснением каких-то проблем, которые мы всё равно сейчас решить не сможем?! Ради чего?! Чтобы просто высказаться,… выпустить пар,… излить желчь?! Ну, с каким настроением мы сейчас приедем? Что мы увидим на сцене? Что почувствуем?! Что?!…

Выпалив всё это на одном дыхании, Богатов немного успокоился.

– Нюра, прошу тебя, остановись,… пока вечер окончательно не загублен, – закончил он уже более лояльно и миролюбиво. Даже примирительно.

Нурсина не отозвалась. Она нервно вытащила из пачки сигарету и прикурила, отвернувшись к окну. Выкурила быстро, что называется в три затяжки, и,… вынув следующую, снова закурила. Так несколько раз. Было очевидно, что этот демарш дался ей с величайшим трудом и насилием над собственной натурой. Такого подвига Аскольд от неё не ожидал, и это вселяло некоторую надежду.

Но вслед за лихим, опустошительным набегом орды пришло тягучее, упёртое, тупое иго молчания.

До театра они доехали, не проронив ни слова. Как рыбы в аквариуме. Хотя рыбы, возможно, издают какие-то звуки, недоступные человеческому восприятию[62]. Но люди сильнее рыбьей природы. Они сильнее даже своей собственной, человеческой природы, когда натура выдаёт им за силу эту их слабость. Когда слово перестаёт быть тихим, оно перестаёт быть вовсе…

Аскольд поставил машину на пустующую театральную парковку. До спектакля оставалось ещё три часа, и, судя по тишине безлюдья, казалось, что он вообще сегодня не состоится. В фойе театра их встретил вежливый, обходительный охранник, который учтиво и корректно сообщил, что зрителей в помещение начнут пускать за час до представления, не раньше. А пока,… тут неподалёку есть замечательное кафе весьма популярное среди театральной публики, там можно уютно разместиться, перекусить что-нибудь и вообще приятно провести время. Туда они и направились.

Заведение и в самом деле оказалось очень даже ничего. Псевдотеатральная обстановка, стилизованный под сценические декорации интерьер, портреты известных актёров на стенах, тихая музыка – всё позволяло окунуться в атмосферу искусства, будто укрывшись под мантией Мельпомены[63], забыть о бренном. Но стоило Аскольду раскрыть меню и взглянуть на цены, как тут же вернулось земное, коммерческое.

– Однако… – вырвалось у него самопроизвольно.

Но делать заказ Кисы Воробьянинова он не стал. И вовсе не потому что не любил солёные огурцы. Богатов вообще не собирался ничего выбирать и передал меню вместе с правом делать заказ женщине. «Ну и пусть дорого, сегодня можно,… не идти же, в конце концов, коротать время на улицу». Но Нури даже не взглянула на предложенную разблюдовку. Она нервно курила, отвернувшись к окну, безразличная ко всему на свете.

– Мне ничего не надо, – только и сказала она.

– Как не надо? – удивился Аскольд. – Мы же ничего сегодня не ели… Собирались же,… договаривались посидеть в кафе перед спектаклем.

Женщина молчала, будто не слышала обращённых к ней слов.

Мужчина тоже закурил. Он понял, что Нури «включила» упрямую молчанку, и вывести её из этого состояния способно только время – день,… два,… иногда женщина молчала так по нескольку дней. Вечер был загублен. Впрочем, может ещё всё обойдётся, может волшебная сила искусства произведёт своё благотворное действие. А пока нужно было постараться мирно дожить до спектакля.

– Нюра, давай хоть кофе закажем? – попытался он как-то улучшить ситуацию.

– Я ничего не хочу… – слова его наткнулись на непробиваемую стену и рассыпались по полу.

– Ну не сидеть же так два часа сиднем?

– Не сиди…

Тут подошла официантка, чтобы принять заказ.

– Вы уже выбрали что-нибудь?

– Нет… – ответил Аскольд после секундного замешательства. – Нам не удалось ничего выбрать… Извините…

Они оба, молча, встали и вышли на улицу.

Улица их встретила беспрерывным суматошным гудением. Шаги и голоса прохожих, шумы проезжающих мимо машин, другие разнообразные звуки города – всё сливалось в один монотонный гул, который врывался злым духом в человека, закладывал ему уши, туманил разум, очерствлял душу, делая её глухой, невосприимчивой. Чтобы докричаться в этом гомоне, нужно всерьёз поднапрячь связки… И всё равно навряд ли услышат. Может, оттого и слово перестало быть тихим,… а ухо чутким.

Они медленно шли по тротуару без всякой цели, без какой-либо надежды куда-то придти, да и без особого желания тоже. Им надо было убить время, а оно никак не убивалось, оно медленно, вяло текло, отстукивая секунды в такт их шагам. Если бы время знало, как оно иногда нестерпимо тягуче, болезненно медлительно, то уж, наверное, постаралось бы перетечь к тем, кому его мучительно не хватает, кому оно нужно позарез, как воздух, как жизнь – ну ещё часик,… ну минутку,… ну хоть секундочку ещё побыть рядом,… пожить. Только время не желает этого знать, оно беспристрастно и каждому отдаётся равно, без предпочтений. Почему же иногда оно мучительно, а другой раз незаметно вовсе, как миг, как капля мига.

– Куда мы идём? – спросил вдруг Аскольд.

Нури не ответила, продолжая идти дальше.

– Нюра, мы уходим от театра… – вновь заговорил он ещё через несколько десятков метров. – Уже довольно далеко ушли…

Женщина подошла к краю тротуара и остановилась лицом к проезжей части. Аскольд встал рядом.

– Может, всё-таки зайдём куда-нибудь, перекусим? – спросил он через несколько минут. – Чего стоять-то посреди улицы как три тополя на Плющихе?

В ответ всё то же молчание.

Это беззвучное, безвременное ничто уже настолько взвинтило психику Аскольда, что он был бы рад какому-нибудь катаклизму, землетрясению, даже ядерному взрыву, лишь бы происходило хоть что-нибудь, лишь бы хоть что-то менялось, преображалось, двигалось,… Но ничего не менялось, не двигалось. Жизнь текла вовне,… везде,… где угодно только не в их маленьком замеревшем мирке. И он никак не мог его расшевелить, оживить, растормошить,… даже уйти не мог. Но и продолжать тупо стоять на одном месте тоже был уже не в состоянии.

– Мы долго будем так стоять? Это невыносимо, Нюра!

Женщина постояла ещё с полминуты, повернулась и пошла в обратном направлении. Так же медленно, молча, бесстрастно. В ней, конечно, бушевала буря, Богатов знал это, но бушевала беззвучно, как реакция ядерного синтеза внутри огромного сверхмощного реактора. И как только эдакая сила умещалась в столь маленькой, хрупкой женщине?!

До спектакля оставалось полтора часа, когда они оказались в маленьком уютном скверике близ театра. Нури села на скамейку и закурила. Аскольд не мог сидеть, в нём всё бурлило, кипело, но ему удавалось сублимировать эту шальную энергию в новый роман, который он начал полгода назад и который складывался уже в его мозгу в единое цельное полотно, как пазлы в картинку. Именно на творчество, на обдумывание, на самоличное переживание жизней своих героев он кидал сейчас лопатой свою энергию, будто уголь в паровозную топку. Богатов прохаживался взад-вперёд перед скамейкой и внешне казался вполне спокойным, только курил одну сигарету за другой, а так в общем обычный, нормальный человек.

Так прошло полчаса.

Уже начали подходить и подъезжать первые гости – кто парочками, а кто и шумными компаниями. Наконец, двери театра раскрылись настежь, приглашая всех внутрь царства Мельпомены. Аскольд облегчённо вздохнул – дождались.

– Пойдём, Нюра. Уже впускают, – сказал он, предложив даме руку.

Нурсина встала сама, не приняв протянутой руки. Но едва поднявшись со скамейки, не сделав ни единого шага, вдруг замерла, как статуя. Затем медленно, как бы в нерешительности обернулась назад и, отрешённо опустив руки, запрокинула лицо к небу. Из глаз по щекам потекли крупные горошины слёз.

– Господи, да что же это такое?! Ну, за что,… за что мне всё это?!

– Что такое? … Что ещё случилось? – забеспокоился Аскольд, подошёл ближе и заглянул туда, куда только что посмотрела женщина.

Сзади, пониже поясницы чётко просматривались три жёлтые горизонтальные полосы, точно под цвет скамейки. Новое вечернее платье Нюры было безнадёжно испорчено.

«Всё… Это уж точно конец…» – пронеслось в сознании мужчины.

Около двух минут они стояли в тупом беззвучном ступоре.

Первым начал приходить в себя Аскольд.

– Может,… бензином… – выдавил он из себя пустое, определённо понимая, что всё бессмысленно, глупо.

Ещё несколько минут проползли неисчерпаемой вечностью. Надо было что-то делать, не стоять же так бесконечно. В конце концов, платье – ещё не всё богатство, театр – не всё искусство, загубленный вечер – не вся жизнь. Хотя, что это за жизнь…?

– Ладно, Нюра, успокойся,… Ничего не поделаешь… – искал он слова утешения, но получались лишь дежурные штампы. – Сегодня не наш день… Не срослось что-то… Успокойся…

Женщина стояла неподвижно, будто мраморное изваяние, и только непрерывно текущие по щекам слёзы показывали определённо, что это вовсе не камень. Её было жалко искренне, по-человечески жалко,… Изумительно – сколько внутренней силы хранилось в этом маленьком, хрупком существе, сколько терпения всех невзгод, навалившихся на неё в этой жизни… И сколько ей предстоит ещё вынести… Временами она была сущим ребёнком, маленьким, слабым, ранимым… Её отчаянно хотелось прижать к сердцу и согреть, защитить, уберечь… А в иное время этот ребёнок обращался вдруг демоном, и тогда хотелось бежать прочь, защититься, уберечься самому. Ох, как же это трудно быть внучкой Чингисхана,… а как тяжко быть рядом.

– Успокойся, Нюра, пожалуйста… Да Бог с ним с этим театром и с этим платьем! Новое купим…

Стараясь её утешить, Аскольд коснулся плеча женщины…

Но та вдруг резко, как от удара электротока, одёрнула плечо и отвернулась.

– Ну что ты? Ведь это же только платье… – он снова коснулся её.

– Не тронь! Не смей меня трогать!!! – закричала она и снова отскочила.

– Нюра, да чем я-то сейчас виноват?

– Отстань! Оставь меня в покое!

Жалость тут же сменилась негодованием и раздражением. «Блин горелый, вот так всегда, сама же испортила вечер, и я же остался виноват во всём!». Захотелось вдруг плюнуть и уйти куда глаза глядят от греха подальше,… но не оставишь же её тут одну…

– Поехали домой, – проговорил Аскольд сухо.

Нури молчала, не двигаясь с места.

– Слышишь, Нюра? Поехали домой. Чего зря стоять?

Никакой реакции вновь не последовало. Вернее вся реакция заключалась в ещё более укрепившемся решении лучше умереть, но ни в коем случае не уступить. Она могла так простоять и час, и два,… и до утра следующего дня. Нечеловеческое упрямство придавало ей необоримую силу. Оставалось лишь смириться и терпеливо дожидаться, когда злополучный дедушка устанет и отправится отдыхать в свой гэр[64]. Либо обуздать силу силой же.

– Ну, хватит уже. Поехали домой.

Аскольд решительно, но не грубо взял Нюру за руку. Но та вырвала руку и разразилась гневным криком.

– Не трогай меня! Оставь меня в покое! Раскомандовался тут! П… уй вон к своей «девочке» и хватай её за руки! А меня не трожь!

Гнев ударил в голову Богатову. Доведённый до нервного срыва он уже не видел иных вариантов, кроме как любыми средствами усадить этого бесёнка в машину и увезти домой. Он схватил женщину за руку и потащил к автомобилю. Но Нури не сдавалась. Она упиралась изо всех сил, вырывалась, садилась на асфальт прямо посреди улицы, лягалась, как необъезженная кобылица, орала. И чем сильнее она упиралась, тем крепче держал её Аскольд и тем решительнее тащил к машине.

– Не тронь! Оставь меня в покое! Отпусти! Отпусти, я сказала! – истошно вопила Нури на всю улицу. – Сволочь! Гад! Подонок! Помогите!!! Помогите, насилуют!!!

Прохожие на улице останавливались и смотрели испуганно на эту сцену, из дверей театра даже выбежал возбуждённый охранник и направился к Богатовым. Со стороны это и впрямь выглядело дерзким насилием средь бела дня. Ужас!

Аскольд отпустил руку Нури.

– Ты достала меня! Боже, как же ты меня достала! – теперь кричал он вне себя от ярости. – Двадцать лет ты треплешь мне нервы! Двадцать лет ты сама не живёшь и не даёшь жить мне! Я поседел из-за тебя! Стал неврастеником! Я был всегда весёлым, добродушным, общительным,… а с тобой стал остервенелым, диким безумцем! Ты всю жизнь мне поломала! Ты не успокоишься, пока не доведёшь меня до психушки, или,… или я просто прибью тебя когда-нибудь! Ты понимаешь, я уже готов убить тебя?! И я убью тебя!!! Ненавижу! Я ненавижу тебя!

Нури в ответ только рыдала. Но после этих слов закрыла лицо руками, развернулась и побежала прочь по улице.

– Беги, куда хочешь,… делай что хочешь,… живи, как хочешь! – кричал Аскольд ей вдогонку. – А я больше не могу,… НЕ МОГУ!!! Да будь ты …!!!

Он закусил губу, сдерживая чуть было не сорвавшееся с языка страшное слово, спешно заскочил в машину и запустил двигатель. Но вдруг выскочил вновь, подобрал что-то с земли, в нескольких шагах ещё что-то, сунул в карман и снова в машину. Автомобиль взревел двигателем, рванулся с места и умчался в никуда. Всё… Это конец…

На тёмной улице окунувшейся в ночь столицы России в пустом троллейбусе сидели двое.

– Ну как же мне теперь жить? Что делать? Я всё испортила своими собственными руками… Всё поломала, – говорила женщина, а из её больших зелёных глаз всё текли и текли слёзы.

А что слёзы? Слезами горю не поможешь… Москва слезам не верит… Слеза слезе подружка, но не помощница…

– Я часто вижу один и тот же бесконечный сон… не то о прошлом, не то о будущем… – заговорил мужчина, как бы ни о чём, о совсем постороннем. – Он закольцован. Эпизоды молодости, которые я узнаю и вспоминаю, перемежаются в нём с вовсе неизвестными мне, будто чужими. Но всё про меня, везде главный герой – я. То молодой, полный сил и желаний, то почти неузнаваемый, вроде даже посторонний. Но это всё равно я, только ещё незнакомый, взрослый и даже старый. Уже много лет этот сон приходит ко мне регулярно, постоянно, будто по расписанию. В нём я проживаю ещё раз что-то давно пережитое, и в то же время прикасаюсь к чему-то неопределённому, неведомому. Потом, через какое-то время в реальном жизненном эпизоде я вдруг узнаю нечто знакомое, уже пережитое мною, будто всё это когда-то уже было. Всё-всё! Вот также росли деревья, также стояли дома, мимо шли те же люди и говорили мне те же слова, а я отвечал им слово в слово как когда-то. Просто дежавю[65] какое-то. У тебя ведь так тоже бывает, правда?

Женщина слушала внимательно, пристально глядя в глаза собеседнику. Хотя и не понимала пока, к чему тот клонит, но знала уже наверняка, что он ничего не говорит просто так. Всё с каким-то потаённым смыслом, который вдруг раз и открывается, да так легко и бесхитростно, что диву даёшься: «Как же эта простая, элементарная мысль сама не приходила ко мне в голову?»

– Да. Бывает, – ответила она коротко, да и то потому лишь, что собеседник замолчал, гладя на неё вопросительным ребяческим взором. – И часто бывает. А что?

– Идёшь вот так по улице и поражаешься: «Ведь было же так уже,… я точно помню, что было,… Но когда было, не помню», – продолжал мужчина, будто не замечая ни её вопроса, ни вообще её ответа, словно не сам всего несколько секунд назад предложил ей вопрос и показал недвусмысленно, что ждёт ответа. – Всю голову себе сломаешь, все мозги набекрень[66] перевернёшь, но так и не вспомнишь. Что же это было и когда?!

Мужчина снова замолчал, вцепившись в женщину детскими, чистыми, мудрыми глазами.

– А у тебя получалось когда-нибудь вспомнить? – она решила перехватить инициативу и заставить его рассказывать. Ей было уже жутко интересно, а слёзы высохли как-то сами собой.

– Вспомнил… Не так давно, впрочем… Однажды,… в такой вот ситуации… – он вдруг остановился, будто припоминая. – Меня тогда били,… очень били,… хулиганы какие-то… пристали на улице,… когда я был пьяный… А когда били, я вдруг вспомнил, что так уже было,… всё в точности,… и как пьяный сидел в сугробе, и как подошли, и как бить начали,… и куда бить будут,… всё вспомнил. Мне даже уже не так больно стало, когда вспомнил… Даже смешно как-то, как всё совпало.

Он снова замолчал. Но не для того чтобы припомнить подробности, похоже, он их знал, будто всё произошло только что. Он словно провоцировал Нюру на что-то – на вопрос или на иные действия.

– И…?! – женщине не терпелось услышать, что было дальше.

– Это во сне было… – как бы разочарованно продолжил он после некоторой паузы, будто ожидал от Нюры совсем другого. – В том моём бесконечном сне. Только видел я этот эпизод давно, когда ещё моложе был. И вот он осуществился.

В троллейбус вошла женщина восточной наружности и принялась подметать салон. Она не обращала на пассажиров никакого внимания, будто не видела их, будто их не было вовсе. У неё были свои дела, своя работа. А у них свой разговор.

– Сны показывают нам ошибки прошлого. И результаты этих ошибок в будущем, если мы не подкорректируем себя, не изменим свою жизнь. А потом ещё раз… таким вот дежавю. Только вспомнить тогда очень трудно, почти невозможно. Неисправленные вовремя ошибки становятся привычкой. А та в свою очередь, усиленная обещанным правом «быть как боги»[67], натурой. Тогда уже ничего не вспомнишь, никого не услышишь. Бог говорит с нами тихо, а мы уже не слышим, даже когда нам орут, перекрываем крик собственным ором.

Уборщица уже подмела салон, собрала мусор и оглядывала свой объект придирчивым взглядом. Похоже, она осталась удовлетворена, потому что, подхватив обеими руками орудия труда, покинула троллейбус.

– Мне кажется, мы уже приехали. Пора выходить, – не вполне уверенно произнесла Нюра.

– Пора, – согласился странный собеседник. – Тебе пора разобраться со своим дежавю. Иначе… Жизнь ведь по сути своей бесконечна, и только наступая на одни и те же грабли, мы сами сокращаем её. Я тогда бросил пить, с тех пор в рот не беру.

Нури встала с дивана, подошла к раскрытой настежь двери, остановилась и оглянулась на своего случайного попутчика. Тот продолжал сидеть, не меняя позы.

– Иди, и да поможет тебе Бог, – сказал он, прощаясь. – А мне дальше. Я ведь приезжий,… первый раз в Москве… Кремль ещё не показывали…

Нури вышла. Тут же за её спиной плотно закрылись двери, троллейбус тихо тронулся с места и укатил в ночь, оставляя смутное, расплывчатое, но определённое ощущение, что это уже когда-то было.

Нюре предстояло всерьёз разобраться со своим дежавю.

Часть III. Пётр Андреевич

«Вся история России

недвусмысленно представляет собой

полную антологию русского барина».

(… ну, не помню, кто сказал).

Глава 21

Этим тёплым воскресным майским утром Пётр Андреевич Берзин проснулся в наилучшем расположении духа. И не случайно – всё вокруг давало основание и всячески поддерживало такое расположение. В раскрытые настежь окна его большого загородного дома ярко светило солнышко, дул свежий, прохладный ветерок, звучно и переливчато вели друг с другом замысловатые перепевки птицы… В общем, день начинался так, как хотелось, как мечтается, наверное, каждому человеку занятому трудной и ответственной работой, заполняющей от рассвета до заката монотонные будни. Сегодня Пётр Андреевич решил вовсе не заниматься делами. Никакими, даже семейными, домашними. Только тем, чего хочется, что нравится, к чему лежит душа и к чему тянет, тянет надрывно и ноюще длинными рабочими вечерами, когда ни на что уже нет больше сил. Поэтому ещё вчера он отправил жену на дачу одну, вызвал такси и отправил. Зато сам пребывал теперь в предвкушении любимого занятия, которым жил, по которому тосковал, которому старался уделять всё своё редко свободное время.

Пётр Андреевич вышел из спальни, закрыл на три оборота дверь в рабочий кабинет, ключ убрал подальше – в заветную шкатулочку в спальне жены – и спустился вниз, на первый этаж своего трёхэтажного дома. На кухне он запустил кофеварочную машину и достал из холодильника приготовленную женой ещё с вечера нехитрую диетическую снедь. Завтрак его уже традиционно состоял из пластиковой ванночки с творожной запеканкой, бутылочки заморского питьевого йогурта и жёлтого спелого банана. Берзин распределил блюда по порядку их употребления на первое, второе и десерт, разложил на обеденном столе в строгом соответствии, добавил ещё чашечку горячего, дымящегося кофе и сел за трапезу… Но кушать не стал, а поразмыслив чуток, вскочил нетерпеливо из-за стола и вышел из кухни.

Увлечение собирательством живописи за тринадцать лет, что прошли со дня их знакомства с Аскольдом в купе поезда, никуда не делось, не улетучилось, не растворилось в суете дел и забот его многотрудного юридического поприща. Даже не умалилось ничуть. Напротив, выросло, поднялось, как на дрожжах, и теперь имело вид солидного, профессионального коллекционирования. Его собрание пополнилось сотнями новых редких картин, а имя Петра Андреевича Берзина зазвучало среди галеристов не тише, чем в профессиональной среде адвокатов. Он даже стал задумываться о выходе на пенсию, об оставлении юридического бизнеса, который отнимал у него почти все силы и время, и целиком, наконец, окунуться лишь в галерейное дело. Ведь это занятие получалось у него тоже неплохо, ещё как неплохо, и приносило не только доход, но и ни с чем не сравнимое удовольствие, радость от жизни, свежий вкус к ней. Только вчера он приобрёл новую для своей коллекции редкостную картину одного известного художника, за которой гонялся уже лет пять. И купил относительно недорого. Ему повезло. Вдова предыдущего владельца спешно распродавала собрание бывшего мужа по «бросовым» ценам, если можно применить этот термин к произведениям живописи. И Пётр Андреевич успел, чему был несказанно рад.

Вот и сейчас он, трепетно дрожа от предвкушения, входил в помещение своей домашней галереи, где стояло возле стены ещё упакованное его новое сокровище и ожидало. Волнительно, со страхом и нетерпением одновременно, как восточная невеста появления в брачном чертоге нового хозяина, который медленно одну за другой снимет с неё многочисленные одежды и оставит пред свои очи совершенно голой. Так чувствовал этот момент Пётр Андреевич, и ощущения молодой невесты всецело передались ему, наполнили его душу. Берзин бережно снял упаковку и отбросил, не глядя, в сторону. Затем аккуратно установил холст на мольберт, ощупал его легохонько одними подушечками чувствительных пальцев и отошёл на почтительное расстояние, любуясь картиной, почти задыхаясь от восторга, от осознания её нагой красоты и свежести. Особенно от ни с чем не сравнимого ощущения овладения ею. Ах, как это прекрасно! Ах, как волшебно!

Ещё предстояло одеть красавицу по-королевски – подобрать для неё достойный багет, заказать раму, – потом найти ей подобающее место в гареме-галерее, продумать освещение… Ну и конечно же обзвонить коллег-галеристов, поделиться радостью, похвастаться и обязательно пригласить на смотрины. Много дел предстоит, и всем этим он намерен заняться непременно сегодня.

Минут десять Пётр Андреевич постоял ещё возле картины, поразмышлял, поплескался простодушно в лёгких волнах волшебной силы искусства и решил вернуться к завтраку. Утвердительно убеждая себя самого, что нетерпение нетерпением, восторги восторгами, а ежедневные насущные дела, знаете ли, по распорядку, менять который он не намерен ни при каких обстоятельствах. Ну, если только совсем немножко…

На кухне ждал остывший уже кофе. Его он выпил залпом, как водку, держа чашечку за тонкое ушко двумя пальчиками с оттопыренным мизинчиком. И приступил к запеканке. Это была не простая запеканка, а целое произведение кулинарного искусства, вдохновенно приготовленное руками жены Берзина. Для её производства использовалось особое молоко – магазинным продуктам женщина не доверяла, – из которого она сама сквашивала кефир, а из последнего делала творог. Запеканка получалась изумительной по вкусу, ни на что не похожей, лёгкой, воздушной, таящей во рту как мороженое. И полезной необычайно, что для шестидесятилетнего человека немаловажно. Но сейчас Пётр Андреевич не ощущал никакого вкуса совершенно, он элементарно инстинктивно исполнял раз и навсегда установленный рацион, ни на йоту не отходя от принятого когда-то правила. Всем своим сознанием, мыслями, душой он был там, в галерее, с картиной. Любовно одевал её в новенькую раму, багет для которой уже сочинил в своём воображении. Примерял к ней то одно место на стене, то другое. Тщательно подбирал для неё соседок-подружек, рядом с которыми ей не будет скучно, в окружении которых она ещё больше заиграет, оживёт, расцветёт весенним маковым цветом… А куски запеканки просто летели в рот, как лопаты угля в паровозную топку, горели там, отдавая локомотиву всю свою энергию, свою душу, свой полёт. Тот мчался вперёд, не замечая ни часов, ни километров, нёсся к новым станциям, к новым целям, открывать которые ещё не устал, несмотря ни на возраст конструкции, ни на износ отдельных деталей и узлов.

Тут неожиданно зазвонил телефон. Пётр Андреевич не сразу услышал его, не вдруг понял природу и источник его звучания. Лишь многоопытное деловое чутьё среагировало, распознало значение и важность звука, подтолкнуло Берзина, вывело его из горячего плена мечтательной неги на простор холодной деловой активности.

– Ну кому там ещё неймётся? – проворчал Пётр Андреевич, встал из-за стола и направился к лестнице, ведущей на второй этаж дома к спальне.

Мобильник надрывался там, оставленный на прикроватной тумбочке, забытый, брошенный за ненадобностью. Берзин нехотя, неспешно поднимался по лестнице в тайной надежде, что звонившему надоест слушать длинные гудки, что он бросит трубку, оставит его в покое… хотя бы до завтра. «Ах, оставили бы меня все!».

Но телефон продолжал упрямо звонить. Видимо, кому-то Пётр Андреевич Берзин был очень нужен сейчас, необходим просто. Только ему-то, Петру Андреевичу Берзину нынче никто, ну абсолютно никто не нужен! Теперь ему как никогда хотелось побыть одному, вдали от суетного мира, от его бесконечных дел и напрягов, отгородиться от всего глухой необоримой стеной. Отчего мир так несправедливо, так неравнозначно для всех устроен? Почему мы так часто, очень часто остро нуждаемся в тех, кто в нас совсем не нуждается, не терпит даже нашего молчаливого присутствия рядом?! И наоборот. Как разрешить этот кризис? Как излечить болезнь, поразившую мир тупой, безнадежной эпидемией? Как примирить, развести эти мирновраждующие стороны без аннексий и контрибуций[68]? Есть только один способ, всесторонний, всеобъемлющий, глобальный, энциклопедический, общий для всех и на все времена: «Во всём, как хотите, чтобы с вами поступали люди, поступайте также и вы с ними». И другого пути нет.

На дисплее смартфона большими белыми буквами светилось имя вызывающего абонента: Богатов Аскольд Алексеевич. Пётр Андреевич вздохнул облегчённо – от Аскольда он не ждал никаких озадачивающих новостей. Скорее всего, это он сам озадачил Богатова ещё вчера, предупредив о возможной поездке на дачу. И вот Аскольд звонит, чтобы уточнить планы на сегодняшний день. Берзин не сыграл вчера «отбой тревоги», даже не подумал. Ну и что ж с того? Кто, в конце концов, тут хозяин? А кто его водитель? Пётр Андреевич принял вызов и поднёс аппарат к уху.

– Да. Приветствую тебя, Аскольд, – заговорил Берзин в трубку. – Ты знаешь, я забыл тебе вчера отзвониться, закрутился очень, извини ради Бога. Я не поехал сегодня на дачу. Так что отдыхай, у тебя сегодня выходной. Как твои дела? Всё нормально?

– Утро… доброе…, Пётр Андреич, – ответил Аскольд напряжённо-встревоженно, будто не услышав объяснения шефа. – У меня беда… Большая беда… Мне нужна ваша помощь…

Глава 22

Тем же утром статная, ухоженная, родовитая немецкая овчарка по кличке Лайма бегала, резвилась на газоне живописного берега Москвы-реки в Серебряном Бору[69]. Её хозяин, чуть только рассвело, вывел свою любимую суку до ветру, пока ласковое, игривое солнышко не выгнало захиревших от долгой зимней спячки москвичей на удобные, гостеприимные пляжи многочисленных зон отдыха столицы. И хотя вода в реке в мае ещё не очень тёплая, но свежий зелёный газон и прибрежный песок прогрелись вполне, а воздух напитался таким упоительным ароматом обновлённой травки и листвы, что усидеть дома в такую чудную погоду стало совсем невозможно. Поэтому в воскресные и праздничные дни пляжи Москвы-реки заполнялись отдыхающим людом с самого утра и гудели, как муравейник, до позднего вечера. Съезжались целыми семьями с полным выводком. Или шумными, временно холостыми компаниями. Были и парочки, не обременённые пока потомством и улизнувшие от навязчивой благоприязни друзей-подружек, чтобы побыть вдвоём. Попадались и одинокие особи, использующие удобную возможность представить прелести молодого тела не только ласковому солнышку, но и кому-то ещё, пока неизвестному, но уже заинтересованному.

А пока ранним утром Москва только просыпалась да собирала насущные пожитки для цельнодневного отдыха на пляже возле реки, большой и живописный лесной массив вполне удовлетворял собой естественным потребностям породистых сук и кобелей собачьего сословия. Они хоть и не люди, но тоже москвичи, тоже живые и также хотят побегать-порезвиться на просторе, размять мышцы, подышать свежим воздухом, отдохнуть от тесных, малоприспособленных для животины городских квартир.

Лайма была ещё молодой и весьма резвой сукой. Она отчаянно любила раздолье и свободу, когда ничто не стесняло её крылатую собачью душу, когда её здоровое тело, до краёв налитое силой, могло показать всё, на что оно способно, не опасаясь ничего разбить или сломать нечаянно. Ведь это так важно для преданной псины продемонстрировать хозяину свои таланты и возможности. Это только кажется, что он командует. Ему кажется. Пускай он чувствует себя властелином и чуть ли не богом для неё. Пускай тешится. Все знают, что настоящим хозяином, покровителем и защитником этого слабого, неповоротливого, пузатого человеческого существа является она, Лайма. Ведь недаром же он нанял хорошего специалиста-кинолога да ещё отвалил ему немалые деньги за то, чтобы тот научил его условным движениям и кричалкам, благодаря которым он сможет угадывать все самые заветные собачьи желания и исполнять их в полной мере. Вот и сейчас Лайма искусно находила для него палочку – срубленный кем-то метровый сук дерева, – резво и проворно приносила, клала к ногам и умным собачьим взглядом говорила: «А ну-ка закинь её куда подальше, а я отыщу и принесу как лёгкий прутик. Ты и глазом моргнуть не успеешь, как я обернусь». И стремглав неслась вслед за брошенной дубиной, куда бы та не летела – хоть в воду, хоть на сушу, хоть к чёрту на рога. Вот раздолье! Вот чудо понимания и взаимного служения друг другу человека и собаки! Должно быть, в том и заключается волшебная тайна симпатии, когда каждый, позволяя владеть собой, тем не менее, вполне владеет ситуацией.

Лайма уже раз двадцать слетала за большим сучковатым дрыном и порядком утомила хозяина, когда тот, чтобы обхитрить псину, подобрал палочку полегче и забросил в густые заросли кустарника. Подальше. «Теперь ни за что не принесёт… Легче иголку в стоге сена отыскать…».

Собака привычно бросилась было за снарядом, но вскоре вернулась… ни с чем…

– Ага! Не нашла! – ликовал человек, будто Наполеон, одержавший победу при Ватерлоо. – Ну, что остановилась? Беги, ищи.

Но собака никуда не побежала, а только нервно прыгала на месте, лаяла, скулила отчаянно и всё рвалась в сторону кустов, но тут же возвращалась назад.

– Что, потеряла палочку? Ай-яй-яй, какой позор… и за что я тебя только кормлю… – добродушно ругал хозяин животину, – давай, беги, реабилитируйся, ищи палочку.

Но Лайма упрямо не трогалась с места.

– Ладно уж, помогу тебе на этот раз, – пошёл на компромисс человек. – Но смотри, если опять облажаешься, косточку не проси, не получишь.

Он подобрал с земли другую, такую же палочку и зашвырнул в те же кусты.

– Апорт[70], Лайма! – скомандовал хозяин вслед улетающему снаряду. – Апорт!

Но собака и на этот раз не побежала, а только ещё громче залаяла и нервно заметалась между ним и кустарником, искренне удивляясь бестолковости человека.

– Что ещё за фокусы? Ты хочешь мне что-то показать? Что ты там нашла?

Собака бросилась к кустам, остановилась через несколько метров, оглянулась на хозяина, проверяя его послушность и понятливость, и снова залаяла отчаянно. Человек отправился вслед за животным.

Когда, подойдя к кустам и раздвинув тугие ветки, он заглянул вглубь, то остолбенел, побледнев от ужаса как привидение. На небольшой полянке внутри зарослей он увидел бездыханное тело женщины. Измятая трава вокруг, переломанные ветки, грубо изорванная в лоскуты одежда потерпевшей, а также лежащее в неестественной позе почти обнажённое её тело – всё говорило об отчаянной борьбе несчастной за свою честь и жизнь.

Полиция приехала скоро, несмотря на ранний час. Оцепили место происшествия, начали осмотр, фотографирование, опрос свидетелей, составление протокола – все необходимые в подобных случаях оперативно-следственные действия.

– Я гулял с Лаймой,… это собака моя,… кличка у неё Лайма… – нервно рассказывал единственный свидетель, который и вызвал полицию по мобильному телефону. – Я тут утречком её выгуливаю, пока народ не съехался на пляж,… ну, чтобы не мешать людям отдыхать. Порядок-то мы знаем,… не мусорим,… то есть убираем за собой… – и он продемонстрировал полицейскому как вещдок целлофановый пакетик со следами жизнедеятельности своего питомца.

– Ближе к делу. Не надо ненужных подробностей, – перебил его оперативник. – В каком часу и каким образом обнаружили труп?

– Вот я и говорю, – продолжил свидетель, – гуляем мы, значит, с Лаймой,… я ей палку кидаю, а она приносит,… дрессирую я её так на команду «апорт». Лайма собака умная, хорошо воспитанная, с отличной родословной. У неё медали есть! Умная псина! Умнее человека…

– Ближе к делу, гражданин, – снова перебил опер. – Не отвлекайтесь. Рассказывайте по существу.

– Да… Извините… Так вот, идём мы так с Лаймой, гуляем, я палочку швыряю, а она приносит… Ну, я, как положено, сахарку ей, поощрить чтоб, так положено для привития рефлекса… Без сахарку нельзя, так всю дрессировку порушить можно…

Полицейский строго посмотрел в глаза словоохотливому свидетелю.

– Ага… Ну вот,… я взял и зашвырнул палочку вот в эти кусты, значит. Она, естественно, побежала и возвращается пустая, ни с чем. Вы знаете, на Лайму это совсем не похоже,… я ж говорю, собака умная,… родословная,… медали,… а тут пустая. Я сразу понял – что-то тут не так. Не иначе как подвох какой. Говорю ей: «Ищи! Беги, ищи!». А она не с места. Только лает, скулит так жалобно, будто сказать чего хочет. Собаки ведь не умеют говорить,… разве их поймёшь сразу-то… Ну вот,… я другую палочку зашвырнул… в те же кусты. А она опять не бежит,… прямо как подменили собаку,… ну не моя Лайма и всё тут! Мечется, лает, скулит, зовёт меня, значит, за собой,… показать что-то хочет. Ну, я-то свою собаку знаю, ежели так себя ведёт, за палочкой не бежит, стал быть, дело не чисто. Я и пошёл. А она вот в эти кусты прямиком шасть! Я, значит, за ней. Подхожу я, значит, кусты раздвигаю, смотрю… Ёж твою двадцать! Едрёный корень!… Я аж дара речи лишился… До сих пор трясёт всего… Во, руки как ходуном ходят,… как с похмелья. Ужас! Это ж надо так с женщиной поступить! Это ж извергство какое-то! … Ну, я сразу звонить «02», вам то есть…

– А ничего больше странного, необычного не заметили?

– Да нет… Всё как всегда… Мы тут с Лаймой каждое утро гуляем,… всё как всегда.

– И людей никаких не видели? Может, проходил кто-нибудь, или компания какая?

– Никого вроде не видел… Рано ведь ещё, воскресенье, спят все. Это мы с Лаймой пташки рассветные, привыкли вставать ни свет, ни заря и на улицу сразу,… вот сюда. В будние дни попадаются и другие собачники,… даже знакомые есть,… тут и познакомились… А в выходные редко,… в основном мы одни только с Лаймой… Сегодня никого не встретили… И ничего необычного…

– А вечером вы в котором часу собаку выгуливаете? Ведь вечером вы тоже тут гуляете?

– Да. Вечером тоже… Часов в десять, когда уже все отдыхающие разъедутся. Порядок-то знаем.

– И вчера вечером тоже ничего необычного не заметили?

– Ничего. Оставались ещё компании,… так, немного,… может парочка, может три,… Но это ж дело обычное, суббота, некоторые задерживаются, особенно если весёленькие,… ну, подвыпившие. Но ничего такого, всё тихо, культурно. Да и собачников вечером больше. Здесь многие выгуливают. Это утром, ежели пораньше, мы одни. А вечером много. Нет… Это,… – показал он на кусты, – ну, беда-то эта наверняка ночью случилась, вечером бы непременно обнаружили бы. Собачников много тут, собаки учуяли бы. Да и тихо всё было.

Оперативник задал ещё какие-то нужные вопросы, поблагодарил гражданина за бдительность, пообещал вызвать повесткой для уточнения деталей… И в суд, конечно же,… это если дело дойдёт до суда. Скорее всего, очередной висяк. Сколько у нас в Москве таких вот происшествий, всех действующих лиц которых не узнает никто и никогда? Оставив свидетеля, он попросил его дождаться приезда следователя на случай, если у того будут ещё вопросы, и направился к месту убийства, где работала и, должно быть, уже заканчивала необходимые действия оперативная бригада.

Тут подъехал микроавтобус следственного комитета при прокуратуре. Как известно, тяжкие и особо тяжкие дела находятся в ведении именно этой организации. Оперативники же проводят лишь предварительный осмотр места преступления, осуществляют сбор информации, находят очевидцев и охраняют объект до приезда прокурорской следственной бригады. Полицейский, опрашивающий собачника, направился к прибывшей машине, чтобы встретить следователя и доложить ему обо всём, что удалось выяснить по горячим следам.

– Доброе утро, Порфирий Петрович, – поприветствовал он старого знакомого – следователя прокуратуры по особо важным делам, – с которым не раз уже сталкивала служба в подобных ситуациях.

– Привет, капитан, – пожал тот протянутую ему руку. – Да уж… доброе,… ничего не скажешь… И надо же было именно сегодня?!

– А что такое? Проблемы? – сочувственно поинтересовался оперативник.

– Да какие проблемы? – махнул рукой следователь. – У жены вчера день рожденья был,… ну собрались, посидели, выпили,… припозднились малость… А утром ни свет ни заря звонок – срочный вызов. Голова гудит… и во рту… бяково… Капитан, у тебя, я знаю, всегда в термосе кофеёк имеется… Не в службу, а в дружбу…

– Не вопрос, Петрович. Сейчас организуем…

Порфирий Петрович слыл старым, опытным следаком. Никаким выдающимся сыскным талантом, правда, не обладал, в распутывании хитросплетений улик и мотивов был не особо силён, часто путался и даже тонул в них. Но хватку имел железную, жёсткую, если уж вцепится в горло подозреваемому, то не отпустит, доведёт до скамьи, как бы тот ни изворачивался, как бы ни пел про свою невиновность. Поэтому раскрываемость имел высокую, не без основания числился в важняках, рос по карьерной лестнице стремительно и упёрто. Впрочем, мундир генерального прокурора ему всё одно не светил – мелковат слишком для генеральских погон. Только сам-то Порфирий Петрович так не считал и в тайном воображении не раз уж примерял на себя заветные регалии. Его страсть к законности, справедливости и правопорядку упрямо диктовала ему следующий постулат, который он не стеснялся высказывать вслух: «Каждый, попавший в поле зрения прокуратуры, должен быть осУжден, независимо от его прошлого, настоящего и невзирая на его будущее». Особенно это касалось адвокатов. «Вот уж сословие червяков навозных, которые суют свой нос, где не надо, копаются, роются в несущественных мелочах и лишь мешают следствию и правосудию. Извести всех под корень!». Любой адвокат был его личным врагом. Даже осУжденные вызывали у него некоторую симпатию и определённое сострадание: ведь они судьбами своими помогали ему продвигаться вверх по карьере, а эти «защитнички» только мешали.

Порфирий Петрович был невысокого роста, щупленький человечек с мутным, бесцветным взглядом и орлиным носом на маленькой, почти лишённой растительности голове. Всегда несколько великоватый, «на вырост» мундир, а особенно огромная фуражка «авианосец» делали его похожим… на большого человека государственного размаха, которого… в детстве просто плохо кормили.

– Твой кофе, Петрович, – подошёл опер с пластмассовой чашечкой дымящегося напитка. – Осторожно, горячий. И это,… бодрящий,… ну голова чтоб не гудела.

– Вот спасибо, капитан, выручил, – принял слегка трясущимися руками напиток следователь и шумно отглотнул из чашечки. – Ох ты… Благодать-то какая… А запах… Уважил!

Пока Петрович разговаривал с полицейским да лечился кофеем, эксперты-криминалисты ещё раз, более тщательно, осмотрели место происшествия, всё замерили, сфотографировали, отыскали, сложили в специальные пакетики улики и готовы были уже предоставить следователю отчёт с выводами. А тот в свою очередь, оправившись от недомогания, не заставил себя долго ждать.

– Ну, что там у тебя, капитан? Пойдём, посмотрим, – Петрович поправил фуражку, предав «взлётке» почти вертикальное положение, одёрнул китель и, приподняв широкие штанины, чтобы те не намокли в холодной утренней росе, направился к месту преступления.

– Бездыханный труп женщины… – начал докладывать полицейский. – Мы там особо не копались, чтобы не нарушить обстановку происшествия. Но похоже, что её сначала изнасиловали, потом здорово избили – одежда изорвана, лицо всё в кровоподтёках и видны следы борьбы. Орудие убийства нигде не обнаружено.

– Кто нашёл труп?

– Да собачник один. Он тут с утра пораньше свою суку выгуливал… Вот собака и нашла. Он и сообщил нам,… а мы уж вам. Я опросил мужика, всё запротоколировал… вот его показания. Если понадобятся дополнительные уточнения, так он тут ещё, я попросил его задержаться и дождаться вас.

– Молодец, капитан. Спасибо. Непременно отмечу твою работу в рапорте и доложу, кому следует.

– Да ладно, Петрович… Что ж мы, службы не знаем? Сколько уж лет вместе трудимся… – засмущался опер. – Но всё равно спасибо. Рад стараться.

Тут к следователю подошёл помощник и стал докладывать результаты осмотра.

– Значит так, что мы имеем: труп женщины, возраст установить пока трудно, но что-то около сорока лет,… может старше, экспертиза покажет точнее,… но вполне миловидная, стройная, интересная. Лицо обезображено кровоподтёками, но по разрезу глаз очевидно, что женщина восточной национальности – может таджичка, может узбечка, может татарка. Причина смерти – удушение, на шее отчётливо видны характерные следы. Смерть наступила около восьми часов назад, приблизительно около полуночи. Судя по разорванной одежде, по грубо сорванному нижнему белью, а также по следам борьбы на теле её сначала изнасиловали, потом избили, а уж после удушили. На запястье левой руки остался след как от браслета или часиков – ничего похожего найдено не было, наверняка убийца сорвал с жертвы браслет и забрал себе – должно быть, дорогой браслетик-то был. Судя по одежде, женщина была не из бедных. Шикарное вечернее платье, дорогие модные туфли – всё говорит о том, что незадолго до происшествия она посещала какое-то светское торжество – банкет или свадьбу, – во всяком случае, в таком наряде просто так по улицам не гуляют… и тем более не ходят в лес.

– Так… Понятно… – перебил Петрович помощника. – Получается, что жертва пришла сюда не одна… Или её приволокли силой…

– Исключено. Ни вблизи места преступления, ни в ближайших окрестностях нет ни следов автомобиля, ни следов борьбы. К тому же машина сюда проехать просто не может – территория зоны отдыха огорожена, а транспорт свой отдыхающие оставляют на парковке за оградой.

– А если её принесли бесчувственную?

– Зачем? Чтобы привести здесь в чувство, изнасиловать, а после убить? Не вяжется что-то. Определённо убитая пришла сюда сама, добровольно… и не одна.

– С кем? С любовником? Повеселились на банкете, разгорячились, захотелось уединиться… А что, место очень даже романтическое, как раз для любовных утех…

– А зачем тогда любовнику жестоко избивать и убивать свою любовницу? В пылу страсти? Нет, не склеивается что-то. Есть ещё одна деталь против версии о любовнике. Жертва была одета в шикарное вечернее платье и дорогие модельные туфли, а вот бельишко у неё совсем простое, дешёвенькое.

– Ну и что? Не сочла нужным надевать дорогое бельё. Она ведь не предполагала, что её сегодня будут насиловать, вот и не подготовилась заранее, – попытался сострить следователь. – У этих баб вообще ничего не поймёшь… никакой логики… И что? … О чём это, по-твоему, говорит?

– Это явно указывает на то, что фасад, так сказать, вполне соответствует обстановке, а вот тыл, не предназначенный для постороннего внимания, самый обычный, непрезентабельный.

– И что? – никак не мог вникнуть следователь в суть слов помощника.

– А вот что, она вовсе не собиралась демонстрировать то, что хотела скрыть. Когда женщина предполагает близость со своим любовником, о нижнем белье она заботится в первую очередь.

– Но ведь уединяться с любовником у излучины реки, под звёздами, но при этом не предполагать интимную связь – это же просто наивный идиотизм. Она что, дура?

– Может и так,… а может и по-другому…

– Как?! – несговорчивость помощника начала уже раздражать Петровича. – Как может быть ещё?

– Может, Порфирий Петрович, если женщина пришла сюда вовсе не с любовником.

– А с кем тогда? Так… погоди, не кипятись,… надо собрать воедино всё, что нам известно и хорошенько подумать… – наморщил лоб Петрович. – Значит, что получается? Шикарная дама в дорогом праздничном наряде уходит со светского торжества и сама, добровольно идёт прогуляться ночью в лес, к реке. Зачем? Что её туда понесло? Навряд ли она пойдёт одна… Стало быть не одна… не могла пойти одна… точно не одна… Но и не с любовником… к интимным утехам она явно не расположена, не готова. Тогда с кем? И зачем? Если мы найдём ответ на этот вопрос, то узнаем, кто убийца.

– Возможно, с мужем… Супругов со стажем не смущает дешёвое нижнее бельё… А может быть, вовсе и не для любовных утех…

– Да… Возможно… – начал уже складывать версию следователь. – Хорошо бы ещё узнать, кто она такая…

– Порфирий Петрович, – к двум говорившим подошёл третий, тоже член следственной бригады. – Вот, нашли в кустах недалеко от места происшествия.

– Что это? – насторожился следователь, собачьим нюхом почуяв ниточку к запутанному клубку.

– Это клатч – лёгкая дамская сумочка, необходимый аксессуар для светских выходов, вещица скорее символическая, нежели полезная.

– И что в ней? Ну, говори же, чёрт тебя дери! – от нетерпения Петровича аж затрясло всего.

– Внутри сумочки обнаружена губная помада, тушь для ресниц, пакетик семечек и… паспорт на имя Богатовой Нурсины Эльдаровны.

Глава 23

Аскольд спал мертвецким сном в собственной постели. Вчера у него был трудный день, полный треволнений и нервных перегрузок. Но не одна только усталость ввергла его в столь глубокое забытье – Богатов был в стельку пьян.

Он вернулся домой поздно, около двух часов ночи, достал из бара литровую бутылку водки и, наполнив до краёв двухсотграммовый стакан, выпил залпом. Ему необходимо было унять нервную дрожь, убить тревогу, не дающую покоя, заглушить нелицеприятный голос совести, мучивший его все последние часы. Он пил один стакан за другим, не закусывая, и только нервно курил в промежутках. Он не помнил, как выбитый из сознания алкоголем свалился, не раздеваясь, на кровать и тут же забылся тупым, бесчувственным сном.

Проснулся Богатов от нестерпимого звона в ушах. Звенело всё – оконные стёкла, стены, мебель, наполовину опорожнённая литровая бутылка водки на столике возле кровати,… особенно невыносимо звенело внутри черепной коробки. Аскольд инстинктивно, привычным движением опустил руку на будильник, всегда стоящий рядом на столике, но звон не прекратился, даже не умалился ничуть. Тогда он с большим трудом приподнялся, сел на кровати, осмотрел беспрерывно колышущееся пространство мутным взором, взял со стола кувшин с водой и жадными глотками, проливая на рубашку и брюки, отпил от него больше половины. Остальное, не раздумывая, вылил на голову, и только тогда немного пришёл в себя. Такая водная процедура возымела своё благотворное действие. Звон тут же прекратился. Но ему на смену пришёл глухой монотонный стук во входную дверь квартиры.

Кто-то весьма настойчиво пытался проникнуть в его жилище, и если ему не открыть, то он наверняка выломает дверь. Аскольд встал с кровати. Пол и стены поплыли куда-то в сторону, завертелись, закрутились в немыслимом водовороте,… Богатов снова упал на ложе. Но всё более усиливающийся стук в дверь заставил его вновь подняться и повторить попытку. Шатаясь, как при штормовой качке, опираясь на стены и мебель, он вышел, наконец, в прихожую. Задумываться и спрашивать через дверь: «Кто там ломится? И зачем пожаловал?» не было никаких сил. Поэтому он просто открыл, и будь что будет. На пороге квартиры Аскольд увидел какого-то щуплого военного в огромной фуражке (судя по цвету мундира, должно быть, лётчика), с ним ещё одного помладше и двух полицейских с автоматами.

– Здравствуйте, – вежливо, с улыбкой произнёс военный. – Богатов Аскольд Алексеевич, если не ошибаюсь?

– Да… – машинально ответил Аскольд. – А… вы кто?

– Позвольте войти? – не удосужив ответом, произнёс лётчик и сделал решительный шаг внутрь квартиры.

– Да… Пожалуйста… – разрешил Богатов, хотя разрешения его вовсе не требовалось. Вслед за старшим вошли все остальные. Вид военных, тем более вооружённых, несколько отрезвил его. – А что произошло? Кто вы такие?

Аскольд туго соображал – откуда взялись эти лётчики, зачем они к нему пожаловали в столь ранний воскресный час и чего, собственно, хотят. Да мало ли лётчиков-налётчиков шныряют в последние годы по квартирам? Телевизионные хроники происшествий пестрят подобными визитами… и их трагическими последствиями. Но присутствие и вид вооружённых стражей порядка как-то успокаивал. Богатов, шатаясь, по стеночке пошёл в комнату. Вслед за ним, не дожидаясь приглашения, отправились и гости.

– Значит, тут вы и проживаете, Аскольд Алексеевич? – оглядывая жилище, всё также вежливо улыбаясь, спросил старший.

– Да… Тут… А что, нельзя? – ничего не соображая, машинально ответил Богатов.

– Ну почему же, можно,… очень даже можно, – разрешил военный.

Аскольд кивнул в знак удовлетворения и поковылял к постели.

– Простите, я не представился… Старший следователь прокуратуры по особо важным делам Завьялов Порфирий Петрович. Это мой помощник. Вы позволите присесть?

И оба, не дожидаясь позволения, уселись в мягкие кресла вблизи журнального столика. Полицейские остались стоять возле двери.

– Следователь? … Прокуратуры? … Боже мой…

Аскольд медленно сел на край кровати и обхватил голову руками. Порфирий Петрович снял фуражку, положил её на журнальный столик, предварительно удостоверившись в его чистоте, и всё также вежливо улыбаясь принялся разглядывать Богатова. Его помощник достал из внутреннего кармана кителя портативный диктофон и также определил на край столика. В воздухе повисла тишина, прерывать которую никто не спешил.

Наконец, Богатов поднял голову, взял со стола кувшин, заглянул внутрь и, не обнаружив там воды, попытался встать.

– Сидите, сидите, Аскольд Алексеевич, воду сейчас принесут, – поспешил усадить его на место Порфирий Петрович. – Вам лучше не вставать… и вообще поменьше двигаться.

По его знаку один из полицейских приблизился к Богатову, взял у него кувшин и вышел из комнаты. На кухне послышался шум льющейся из водопроводного крана воды. Вскоре он стих, а через несколько секунд страж порядка вернулся в комнату, держа в руке тот же сосуд, но уже наполненный влагой. Он налил из кувшина в стакан и подал Аскольду. Тот жадно выпил до дна. Затем, поставив стакан, взял со столика пачку сигарет, достал из неё одну штуку, определил её в рот и, чиркнув зажигалкой, прикурил. Постепенно, медленно, но всё же он приходил в себя, вновь обретал способность адекватно воспринимать мир вокруг.

– Извините… – проговорил Богатов. – Мне тяжело сейчас.

– Да уж понимаем, понимаем, – всё так же улыбаясь, посочувствовал Петрович. – Вы успокойтесь, Аскольд Алексеевич, и облегчите душу. Вам сразу же станет легче.

– Да… Спасибо… – вздохнул Богатов, не вполне понимая, что значит «облегчить душу», собрался духом и пристально посмотрел в глаза следователю. – Прошу вас, говорите всё без утайки. Мне нужно знать правду.

– Конечно, расскажем, – охотно согласился Петрович. – Всё расскажем в своё время. Нам тоже нужна правда. Всем нужна правда, одна только правда и ничего, кроме правды. Но сначала позвольте задать вам несколько вопросиков?

– Да, конечно, задавайте, – послушно, даже как бы обречённо согласился Аскольд.

Он потушил в пепельнице окурок, наполнил из кувшина стакан, отпил примерно четверть и закурил новую сигарету. Он старался собрать всю свою волю, сконцентрировать всё внимание на разговоре, который не без основания считал весьма серьёзным и важным для себя. И это у него, похоже, начало получаться.

А Порфирий Петрович встал с кресла, медленно, деловито прошёлся по комнате, всматриваясь в интерьер цепким взглядом, и остановился возле книжного шкафа, наполненного тяжёлыми томами. Вообще он любил читать, хоть времени на подобного рода занятия оставалось немного. Предпочитал, естественно, детективы. Но почитал также и классику. Его любимым литературным персонажем был Порфирий Петрович из «Преступления и наказания» Достоевского, и он определённо полагал, что носит это имя не случайно, что именно в честь знаменитого пристава следственных дел родители нарекли его Порфирием. Он даже старался походить на него, считая себя тонким психологом и знатоком человеческих душ, пребывал в твёрдой убеждённости, что не доказательства и улики определяют успешный исход расследования, но доведение подозреваемого до полного признания, а может и до искреннего раскаяния в содеянном[71]. Впрочем, последнее вовсе не обязательно. Раскаяние может повлиять на степень тяжести наказания, но ни в коем случае не на сам факт осуждения.

Тут взгляд Порфирия Петровича наткнулся на корешок одной из книг, на котором крупным золотом было выведено знакомое имя. Следователь взял книгу в руки и уставился на обложку широко раскрытыми глазами.

– Так вы писатель, Аскольд Алексеевич?! Это ваша книга?! – спросил он удивлённо, даже почти поражённо.

– Да… Моя… – ответил Богатов несколько растерянно. Ему ещё трудно было так резко переключаться с одной темы на другую.

– Интересно… Вот ведь как интересно… – продолжал изумляться Петрович, перелистывая страницы книги. – А о чём пишете? Детектив?

– Нет… Это совсем другое… – лепетал сбитый с панталыку Аскольд. – Хотя,… я думаю о том, чтобы написать детектив,… но… как-то всё… повода нет,… не могу придумать подходящий сюжет…

– Да бросьте вы, Аскольд Алексеевич, – не унимался следователь. – Неужто так прям и не можете? Наверняка уже сочинили хитроумный сюжетец, а? Ну признайтесь, бьюсь об заклад, что уже сочинили… и даже исполнили…

– Нет… Только так,… думаю пока… – Богатов, наконец, переключился на родную литературную тему и несколько расслабился. – Я сейчас другую книгу пишу,… совсем не о том,… хотя,… возможно,… как-нибудь потом,… в будущем…

– А вы один живёте? – резко переменил тему Петрович, продолжая с интересом листать книгу и даже успевая проглатывать отдельные абзацы.

– Что? – не успел за ним Аскольд.

– Я говорю, вы один живёте? Семьи нет? – существенно повысив голос, уточнил вопрос следователь, будто громкость звучания могла что-то решить.

Богатов задумался, не сразу сообразив, что от него хотят.

– Семья-то есть… – наконец, сказал он со вздохом, опуская глаза. – Только теперь получается,… что один…

– Как это? Что это вы говорите, Аскольд Алексеевич? – Петрович одним шагом оказался возле Богатова, нагнулся к нему лицо к лицу и смотрел теперь глаза в глаза. – То один, то не один. Поясните, а то непонятно.

– Да что ж тут… – совсем смутился Богатов. – Я и сам теперь не знаю… Жена-то есть,… да вот где она, не ведаю… Повздорили мы вчера сильно,… вот она и пропала…

– Пропала?… Как пропала?… Когда пропала?… Куда пропала?… – забросал Петрович вопросами Аскольда, всё более вгрызаясь в него цепким взглядом.

– Да… я… сам не знаю… – растерянно пробормотал Богатов, совсем сбитый с толку. – Я думал,… что вы… А что случилось?… Что происходит?… В чём дело?…

Порфирий Петрович ещё несколько секунд пристально смотрел ему в глаза, потом вдруг резко выпрямился и вновь раскрыл книгу.

– У вас тут, Аскольд Алексеевич, так здорово написано,… – заговорил он совсем другим тоном, бегло листая страницы, – просто замечательно написано… Где же это я видел… Вот… – Петрович прервал поиск и прочитал вдохновенно. – «Вдруг она как-то вся встрепенулась, стрелой метнулась в сторону Санька, как заправский джигит вскочила в седло его скакуна, поставила того свечой так, чтобы и сам Санько, и Петрович отпрянули в стороны и не смогли её удержать. Затем, гарцуя на малом пятачке возле машины, распаляя коня и в то же время сдерживая его на грани стремительного рывка, посмотрела последний раз в мои растерянные, безумные глаза.

– Да. Ты прав, Робинзон, – заговорила она быстро и громко, стараясь в короткий миг, пока растерявшиеся казаки не остановили её, сказать как можно больше, самое главное. – Да. Нам было хорошо. Очень хорошо. Но ты так и не понял, что женщина выбирает не того мужчину, с которым хорошо, а того, без которого НЕВОЗМОЖНО ни дня, ни часа, ни секунды! Который и в разлуке – рядом, а не рядом с которым разлука.

Она вонзила тонкие острые как спицы каблуки-шпильки в бока коню – и тот, оторвавшись от земли, умчал её прочь в сторону села, исчезая, тая в ночи будто навсегда»[72].

Порфирий Петрович замолчал. Надо сказать, пауза ему удалась на славу. Да и прочитал он великолепно, так что даже помощник и полицейские смотрели теперь на своего шефа недоумённо, пытаясь понять, действительно ли случайный отрывок случайного произведения случайного автора настолько пришлись ему по вкусу,… или же это хитроумная часть следственных действий.

И Аскольд смотрел во все глаза на Петровича. Похмельное расстройство сознания уже поубавило остроту, тупая тяжесть внезапного пробуждения отошла в сторону, голова хоть и гудела, но уже не так сильно. Окружающая действительность воспринималась вполне адекватно, хотя и тормозила местами. Богатов, как ему казалось, в целом понимал цель визита к нему этих людей, и хотя радости никакой он от него не ждал, но на некоторое облегчение душевной тяжести всё-таки мог рассчитывать. Одного он никак не мог взять в толк: отчего этот следователь всё ходит вокруг да около, почему не раскроет карты и не расскажет всё как есть? Или причина их появления совсем в другом? Может, у власти есть претензии к роману Богатова? Что ж, возможно… Аскольд в книге не раз позволял себе нелицеприятные высказывания и суждения о власть имущих, в метафорах при этом не стеснялся.

– Хорошая книга, Аскольд Алексеевич, право, хорошая, – вышел из паузы Порфирий Петрович и захлопнул том. – Искренне поздравляю! Стесняюсь спросить,… а не будет ли у вас лишнего экземплярчика,…раз уж такая оказия вышла? Никогда, знаете ли, с живым писателем встречаться не приходилось.

– Да пожалуйста, – ещё больше смутился Богатов, вообще не понимая, что происходит. – Я с удовольствием… Там в шкафу ещё есть экземпляры,… возьмите…

– И автограф,… если вас не затруднит, – Петрович уже достал из внутреннего кармана кителя шариковую ручку, снял с полки книгу и, раскрыв обложку, преподнёс Аскольду чистой белой страницей для подписи. – Будьте настолько любезны, Аскольд Алексеевич… Порфирий Петрович меня зовут,… как у Достоевского… Помните? И жена будет очень рада,… так рада,… уж так рада…

Аскольд взял ручку и склонился над книгой. Ему не раз приходилось подписывать издания, и всегда это получалось легко, свободно, от души. Но теперь он никак не мог сообразить, что же такое написать этому странному почитателю. Слова тяжёлые как гири бились о черепную коробку изнутри, доставляя лишь боль и ни в какую не желая вырисовываться на бумагу. Непослушной трясущейся рукой он вывел только: «Порфирию Петровичу и его супруге от автора…», и замер в напряжении.

– А ваша супруга когда придёт? Где она сейчас? – нежно пропел над самым ухом Богатова следователь.

Эти вопросы не сразу дошли до сознания Аскольда, а когда подползли, просочились в подкорку скользкими ужиками, тут же выбили из рук перо, а из головы все остальные мысли.

– Не знаю… – проговорил он отрешённо. – Уж и не знаю, где и когда,… может быть,… и не придёт вовсе… никогда…

– А что ж так? – продолжал напевать следователь. – Неужто совсем ничего не помните? Вон, сколько водочки откушали,… и всё без закуски, небось… Нельзя так, Аскольд Алексеевич,… поберечь себя нужно,… для читателей ваших,… для литературы…

– Помню… Всё я помню… – Богатов говорил как в бреду, будто под гипнозом, уставившись немигающим взором в несуществующую точку.

– Да неужто помните? И это после поллитровочки беленькой в одно горло? Да ещё без закусочки… Ни в жизнь не поверю…

– Помню.

Аскольд, не отводя взгляда от невидимой точки, отложил книгу в сторону,… аккурат в руки Профирию Петровичу. Тот закрыл и сунул её подмышку, убрал ручку на место, во внутренний карман кителя и медленно, стараясь не издавать посторонних звуков, присел на край кровати рядом с Богатовым. Помощник включил диктофон.

– Помню… – продолжил Аскольд. – Мы вчера собрались в театр. Мы давно ждали этого дня,… и вот он настал. Нюра по этому случаю надела всё новое – вечернее платье, туфли, жемчужное колье с серёжками,… всё это ей очень шло… А перед самым спектаклем мы сильно повздорили… Вернее это началось раньше, ещё по дороге в театр,… всё копилось, копилось,… а перед самым спектаклем взорвалось. Мы громко ругались,… очень громко,… Нюра кричала,… я тоже кричал. Люди вокруг смотрели на нас как на сумасшедших, даже охранник пытался разнимать нас… Это было ужасно… Ужасно… Никогда себе этого не прощу.

Аскольд замолчал.

– Ну, театр это всё хорошо… Театр это прекрасно… – забеспокоился Порфирий Петрович. – А дальше-то что было?

Богатов как-то вдруг расслабился, его напряжение спало, невидимая точка лопнула и растворилась в пространстве. Он взял со столика стакан с водой, выпил залпом, достал из пачки сигарету и определил её в рот. Никто ему не мешал, не останавливал… и не торопил.

– А дальше ничего, – подвёл он черту и закурил.

– Как ничего? Неужто так-таки ничего? – Петрович привстал было от нетерпения, но взяв себя в руки, сел опять. – Не может быть «ничего»,… да и что такое «ничего»? Жизнь продолжается, что-то происходит… Что?

– Ничего особенного… – Аскольд затянулся глубоко и выпустил в воздух густое облако дыма. – Нюра убежала… и всё.

– Нюра? Вы, Аскольд Алексеевич, сказали Нюра? – Порфирий Петрович экстренно искал пути и зацепки, чтобы разговорить Богатова, не дать ему замолчать. – Это супругу вашу так… зовут?

– Да, так… – ответил Аскольд, не задумываясь. – Нурсина… Нури… А я называл её просто Нюра.

– Называли? – ухватился Петрович за нечаянное слово. – Почему называли? С ней что-то случилось потом? Что с ней случилось?

– Я не знаю… – не замечая подвоха, отвечал Аскольд. – Больше я её не видел. Я сел в машину и поехал домой.

– А вот ваши соседи утверждают, что вы приехали домой только в районе двух часов ночи, – вмешался в разговор помощник следователя.

– Это уже второй раз, – спокойно уточнил Богатов. – Разве усидишь дома, когда твоя жена неизвестно где, без денег, без телефона? Когда пыл выветрился, раздражение улеглось, я поехал её искать.

– Ну и как? – в унисон почти вскричали следователь и его помощник.

– Не нашёл. Пять часов колесил по Москве – никаких следов. Как сквозь землю провалилась. Извёлся весь… не знаю, что и думать. Приехал домой… надеялся, что Нюра вернулась… Зря надеялся… Нет её… и не могло быть – ключи-то она не брала с собой… думали, вместе… Вот и напился от бессилия… А потом вы пришли…

Аскольд снова замолчал. Он опустил голову и обхватил её руками. Было жаль этого сильного мужчину, как бывает жаль беспомощного медведя, попавшего в капкан. Но Порфирий Петрович, как уже было сказано, не знал жалости к тем, кто попал в поле зрения прокуратуры. Тем более, если они ни в какую не желают давать признательные показания. Он поднялся с кровати и мерил теперь комнату мелкими суетливыми шагами, экстренно выискивая способ надёжно прижать Богатова к стене.

– Послушайте, может быть, вы что-то знаете? – заиграла вдруг у Аскольда надежда. – Я подумал, что вы… Ведь не зря же вы пришли ко мне? Ведь вы же знаете что-то? Ведь знаете?

– Знаем… – жёстко, как отрезал, произнёс следователь, наклонившись лицом к лицу к Богатову и глядя ему глаза в глаза. – Мы всё знаем… И хотели бы, чтобы и вы знали, что мы всё знаем. У вас, Аскольд Алексеевич, есть ещё шанс облегчить вашу участь, признавшись во всём. Ну что, будем признаваться?

– В чём? – Богатов никак не хотел понимать смысла только что услышанных слов. – В чём я должен признаться? Я вам уже всё рассказал… В чём вы подозреваете меня?

– Богатов Аскольд Алексеевич, – официальным тоном произнёс Порфирий Петрович, выкладывая на столик перед опешившим от неожиданного поворота мужчиной фотографии с места утреннего происшествия в Серебряном Бору. – Вы узнаёте эту женщину?

Аскольд трясущимися руками взял их и поднёс к глазам.

– Боже мой… Нюра… бедная моя Нюра… что они с тобой сделали?… за что?… – слёзы брызнули из глаз мужчины, как у маленького ребёнка, не ведающего иного способа помочь своему горю. – Это я во всём виноват… Прости меня, Нюра… Я один во всём виноват…

– В чём вы виноваты, Аскольд Алексеевич? – подскочил Порфирий Петрович и запел на ухо. – Ну, говорите же, говорите… В чём именно вы хотите признаться? Вам сразу же станет легче, вот увидите.

Но Богатов молчал и только бесшумно плакал, как большой, смертельно раненый медведь. Все эти люди, их слова, возможные действия для него уже ничего не значили.

Порфирий Петрович выпрямился во весь свой могучий рост и посмотрел на Аскольда сверху вниз.

– А ну колись, сука!!! – закричал он во всю мощь своих лёгких. – Ты будешь признаваться, или нет!!!

Минут через десять в квартиру Богатовых привели понятых и начали обыск. Много времени эта процедура не заняла. Порфирий Петрович знал, где искать. Он взял со спинки стула брошенный там Аскольдом пиджак и достал из кармана жемчужное колье и браслет-часики Нурсины. Более искать было нечего.

– Гражданин Богатов Аскольд Алексеевич, – объявил он протокольным тоном. – Вы задержаны по подозрению в убийстве с особой жестокостью вашей супруги Богатовой Нурсины Эльдаровны, – вдруг тон Петровича несколько смягчился, стал более человеческим. – Но ввиду моего искреннего к вам расположения хочу предоставить вам возможность сделать один телефонный звонок. Как в Америке, знаете? Рекомендую вам использовать его разумно и позвонить своему адвокату, если таковой у вас имеется.

Аскольд взял в руки мобильник и набрал номер. Он довольно долго молчал, так что нетерпеливый Петрович собрался уж было лишить его права звонка. Но вдруг Богатов заговорил в трубку.

– Утро… доброе…, Пётр Андреич. У меня беда… Большая беда… Мне нужна ваша помощь…

Глава 24

– Что случилось, Аскольд? – спросил Берзин настороженно.

По тону, по дрожанию голоса, по какой-то обречённости пауз Пётр Андреевич почувствовал, что произошло нечто серьёзное. Даже не просто серьёзное, а очень серьёзное. Он давно уже знал Богатова и научился хотя бы по мелким, едва уловимым интонациям распознавать настроение своего водителя… и в какой-то степени друга. Они много времени проводили вместе, tet-a-tet, в замкнутом пространстве автомобиля, – и пять лет такого опыта не могли не сказаться на прозрачности их взаимоотношений. Хотя и без фамильярностей, в строгом соблюдении субординации.

– Нури… погибла… Её убили… – через телефонную трубку явно ощущалось, как комок подкатил к горлу Аскольда и мешал говорить. Он еле выдавливал из себя слова. Они казались безликими, пресными, дежурными,… но в каждом звуке голоса кричала боль, коматозное бессилие и немое отчаяние.

– Как это… убили? – такая мысль никак не вписывалась в сознание, не сочеталась с образами Аскольда и Нури, была совершенно чужеродной, отторгаемой всеми силами душевного иммунитета. – Аскольд, ты что, пьян?!

– Меня подозревают… Они думают, что это я… убил…

– Стоп! Кто, они? Тебя задержали? Ты где сейчас? Откуда звонишь? – Пётр Андреевич сразу взял себя в руки. И хотя известие о гибели Нури прозвучало, как гром среди ясного неба, ошеломило его, но профессиональная выдержка, умение рассуждать быстро и трезво в любых условиях включились сразу же, автоматически. Берзин понимал, что сейчас Аскольду не хватает именно таких качеств, и рядом должен быть человек, обладающий ими вполне. Откровенно говоря, в эту минуту он вовсе не ощущал себя адвокатом в этом деле, Богатов никак не виделся ему в качестве клиента. Но присутствие рядом друга, способного помочь, поддержать и подсказать, казалось ему сейчас необходимым.

– Я дома… Но тут полиция… следователь… меня хотят арестовать… – Аскольд говорил как-то безразлично, отстранённо, будто речь шла не о нём, а о ком-то чужом, постороннем, к гибели Нюры не имеющем никакого отношения и поэтому Богатову сейчас вовсе не интересном.

– Так… Понятно… Слушай меня внимательно и запоминай крепко. Как Отче Наш запоминай и исполняй в точности. Ничего не предпринимать! Ничего не рассказывать! А главное, ничего не подписывать! Тебя повезут сначала в прокуратуру, потом уже в СИЗО[73]. Не сопротивляйся! Не пытайся бежать! Этим ты всё только усложнишь. Аскольд, ты хорошо меня понял? Ты слышишь меня вообще?

– Понял, Пётр Андреич. Понял… А… а что теперь будет? – спокойный, выдержанный тон Берзина, его чёткие, конкретные указания несколько всколыхнули Аскольда, вернули ему всегдашнюю способность думать. И он впервые подумал о возможном будущем, почувствовал его шершавую холодную близость, не умозрительную, не литературно-детективную, а всамделишную, реальную.

– Всё будет хорошо! Не раскисай! Я скоро приеду! – чётко, строго, как отрезал Пётр Андреевич. Но именно такой тон способен был сейчас успокоить Богатова, вернуть ему себя самого. А в этом он нуждался теперь гораздо более чем в утешениях, сочувствиях и пожеланиях успеха.

– Спасибо, Пёрт Андреич… Я жду вас… Я вас очень жду…

Аскольд отключил мобильник и машинально сунул в карман брюк.

– Позвольте, – протянул руку Порфирий Петрович.

– Что? – не понял Богатов.

– Телефончик позвольте… Он нам пригодится… – следователь вновь вежливо улыбался, как и в самом начале своего визита. И как тогда, снова напоминал Аскольду лётчика, только уж не из гражданских авиалиний, а истребителя. – А вам… Вам его, конечно же, вернут… потом.

Богатов отдал трубку, Петрович принял её за уголок двумя пальчиками и определил в целлофановый пакетик для вещдоков.

– И ручки… – он смотрел нежными бабьими глазами, будто играл в простую, незатейливую игру, победителя в которой знал заранее.

– Что? – снова не понял Аскольд. Он действительно не понимал, правила этой игры были ему пока незнакомы.

Тут подошёл один из полицейских и привычным, отработанным движением раскрыл перед Богатовым браслеты-наручники. Принципы и условности этой потехи выявлялись, определялись для него понемногу, по мере их поступления. Аскольд послушно вложил руки, кольца замкнулись на запястьях. Началась новая, так не похожая на реальную жизнь фантазия, придумать которую ему до сих пор не хватало ни времени, ни желания, ни вдохновения.

Кабинет старшего следователя по особо важным делам был вполне просторным, светлым, хотя и несколько запущенным. В нём уже лет десять не проводилось никакого ремонта, даже косметического, а мебель и вообще интерьер казались старомодными, будто из прошлого тысячелетия. Это весьма характеризующее обстоятельство отнюдь не говорило о неряшливости хозяина. Напротив, всё было чисто, опрятно, до педантичности аккуратно и… правильно. Просто от обстановки за версту разило какой-то казёнщиной, приживальщиной, очевидной и понятной, когда речь идёт о чисто временном, съёмном жилище, а отнюдь не о родном доме. Ведь хозяин кабинета давно уж видел себя совсем в других стенах.

За большим рабочим столом друг напротив друга сидели оба – и подозреваемый, и подозреватель, ждали только прибытия адвоката, без которого Аскольд категорически отказался давать какие-либо объяснения и отвечать на какие-либо вопросы. А пока вели мирную, чисто светскую беседу. Порфирий Петрович с интересом листал новую, только что подаренную ему книгу, которую и не думал даже оставлять в квартире Богатова, потому что, несмотря на всю курьёзность и несуразность ситуации, считал уже своей собственностью. А своё он не намерен был отдавать никому. Даже хозяину.

– Аскольд Алексеевич, – обратился он к Богатову, – вы тут впопыхах запамятовали дописать посвящение… Соблаговолите уж, не откажите… А то когда ещё случится такая оказия?

Аскольд, освобождённый пока от наручников, взял книгу, ручку, но напрягаться и придумывать что-то не стал. А просто поставил под уже написанным подпись, дату и вернул новому владельцу.

– Ай, спасибо! Ай, благодарю, дорогой вы мой человек, – принял тот том и рассматривал теперь с интересом автограф, будто примеряя его к другой бумаге… с другим текстом. – Не сомневайтесь, ваша книга найдёт достойное место в моей библиотеке. И я об вас не забуду,… похлопочу о помещении вас в камеру поспокойнее и потеплее. У вас теперь, дорогой мой Аскольд Алексеевич, времени на литературу много будет, успеете и роман свой дописать, и ещё что новенькое присочинить. Может даже детективчик, а? Возможно, и для меня в нём местечко отыщется… Порфирий Петрович – следователь по особо важным делам… Классика! Почти Достоевский! Мы с вами ещё войдём в историю, мой друг… Вы ещё благодарить меня станете, что именно я вас закрыл. А то ведь мог бы и кто другой,… знаете, какие бывают в нашем ведомстве… Ой, упаси вас бог,… и не спрашивайте. А я для вас самые лучшие условия создам – бумагу, чернила, книги… Будете срок мотать как на даче в Переделкине! Только уж и вы помогите мне поскорее со всем этим закончить… Ясно же всё, как божий день. Чего тянуть быка за яйца? Жизнь впереди преинтереснейшая, тема презанимательнейшая… Ну что, подсобим дружка дружке?

Петрович говорил запросто, интонационно приветливо, по-свойски. Со стороны это никак не походило на допрос следователем подозреваемого в убийстве, даже на заключение взаимовыгодной сделки не тянуло. Скорее тут веяло беседой двух старых приятелей, распределяющих роли на воскресном пикнике с продолжением. Такая простодушная доверительность расслабляла и даже подкупала. Казалось, вот-вот прозвучит какой-нибудь свеженький анекдотец с пошлятинкой, после которого собеседникам ничего более не останется, как легко, с азартом ударить по рукам и вспрыснуть взаимопонимание пахучим коньячком.

Тут дверь кабинета раскрылась и впустила внутрь помещения Петра Андреевича Берзина собственной персоной. Он был строг, официален, бесстрастен. Хотя по едва уловимым чёрточкам в уголках глаз Аскольд явно определил встревоженность и обеспокоенность. А по некоторой бледности его всегда румяного лица угадывалось недовольство. Всё-таки за пять лет совместной работы Богатов хорошо изучил своего шефа и мог безошибочно распознавать, когда можно побалагурить, пошутить, потрепаться по-свойски, а когда лучше и помолчать, исполняя роль бездушного автопилота.

Пётр Андреевич слегка расслабленной походкой подошёл к столу, протянув руку, поздоровался сначала с Петровичем, затем с Аскольдом и присел рядом на стуле.

– Так… Ну, что тут у нас? – произнёс он сухо, по деловому.

– Да ничего особенного… Дело обычное,… дело семейное, – заговорил Петрович несколько даже фамильярно, как о некоем пустячке. – Наш с вами Аскольд Алексеевич вчера крепко повздорили в театре с супругой своей, Нурсиной Эльдаровной, затем отвезли её в Серебряный Бор и там убили. Неприятность, конечно, но в общем-то объяснимая и вполне извинительная. Вот, полюбуйтесь, Пётр Андреевич.

И он выложил на столе перед Берзиным фотографии с места убийства. Тот взял их в руки, поднёс к глазам и стал внимательно разглядывать сквозь очки. Несмотря на маску бесстрастности на его лице, Богатов заметил, как ещё более побледнел Пётр Андреевич.

– Дело простое, житейское,… в нашем суетном мире даже банальное… отчасти. Думаю, много времени оно у нас не займёт… Вот и Аскольд Алексеевич со мной согласный. Так ведь, Аскольд Алексеевич?

Берзин оторвал взгляд от фотографий и поднял на Аскольда. Порфирий Петрович весь подался вперёд, чуть не ложась на стол. Оба теперь смотрели в глаза Богатову, в самую его душу, копошась там, роясь в мыслях, ища улики, разбрасывая как ненужный хлам всё то, что он так долго и любовно собирал, копил.

– Я никого не убивал, – тихо, но более чем определённо произнёс Аскольд.

В воздухе повисла пауза, вызванная у собеседников причинами совершенно различного свойства. Одному просто нечего было добавить, у другого появилась надежда, вернувшая его лицу лёгкий румянец, а третий сглотнул комок разочарования. Но в любом случае каждый понимал, что игра приобретает иной, более сложный характер.

– Ну,… зачем же так всё усложнять, разлюбезный вы наш Аскольд Алексеевич? – Порфирий Петрович заметно раздражился. Он определённо рассчитывал на другой ответ, который мог бы разом всё разрешить, поставить все точки над «i». – Чистосердечным признанием вы могли бы существенно облегчить свою участь. А теперь? Это же глупо… Глупо и бесполезно… Дело-то яйца выеденного не стоит… Всё очевидно, ясно как божий день.

– Хочу заметить, – вмешался Пётр Андреевич, – что мой подзащитный пока что не обвиняемый, а только подозреваемый, и не обязан свидетельствовать против себя. Может, у вас есть другие… ммм… доказательства его вины?

– Эх, Пётр Андреевич, Пётр Андреевич… Мы же с вами знаем друг друга много лет, – Петрович откинулся на спинку кресла и говорил сейчас так, будто обвинительный приговор суда у него уже в кармане. В тоне его звучало убедительно, что все эти доказательства не более чем пустая, ничтожная формальность, будто движет им сейчас одно лишь человеколюбие и искреннейшая забота об участи хорошего писателя и доброго гражданина, нечаянно попавшего в беду. – Неужели вы полагаете, что я стал бы задерживать человека без достаточных оснований? Удивляюсь вам, любезнейший мой Пётр Андреевич.

– И всё же… Хотелось бы увидеть эти ваши… ммм… основания. И если они действительно покажутся мне достаточными, уверяю вас, я первый буду рекомендовать моему подзащитному подписать признание. Вы меня тоже не первый год знаете.

– Эх… Будь по-вашему, Пётр Андреич… Будь по-вашему.

Порфирий Петрович нажал скрытую кнопку звонка, в кабинет вошёл помощник следователя, тот самый, что докладывал ему на месте происшествия, а потом присутствовал при задержании Аскольда.

– Серёжа, друг мой, свидетели доставлены?

– Так точно, Порфирий Петрович, доставлены и ожидают в соседнем кабинете.

– Хорошо, друг мой, будем проводить опознание.

Петрович вальяжно расположился в своём кресле, взял в руки книгу и углубился в её изучение, всем своим видом показывая, что всё происходящее для него не представляет никакого интереса. Всё бесполезная трата времени, банальность и одна только скука.

Тем временем помощник поставил возле окна три стула и предложил Аскольду выбрать любой из них по своему усмотрению. Богатов встал, подошёл к окну и уселся на центральный. Помощник пригласил из коридора подставных и предложил им занять два других свободных стула. Те повиновались. Затем были приглашены понятые, которые заняли свои места в кабинете так, чтобы вся картина происходящего была для них видна и понятна. Наконец, в комнату вошёл первый свидетель – незнакомая Аскольду дама средних лет.

– Скажите, пожалуйста, свидетель, – обратился к ней помощник следователя, – вам знаком кто-нибудь из этих трех граждан, сидящих на стульях возле окна?

Дама ответила довольно быстро, почти сразу, только взглянув на Аскольда.

– Да. Вот этот, в центре, – сказала она раздражённо, с очевидной брезгливостью.

– Вы в этом уверены? – спросил помощник.

– Ещё бы… Абсолютно уверена, – не колеблясь, ответила дама.

– А скажите, когда и при каких обстоятельствах вы с ним познакомились?

– Я с ним вовсе не знакома, – женщина будто бы даже оскорбилась предложенным ей вопросом. – Ещё чего не хватало… Хм… Просто вчера видела его возле театра перед спектаклем.

– И что, кроме вас и этого гражданина там больше никого не было?

– Почему же? Было довольно много людей,… к спектаклю зрители собирались,… да и прохожие просто,… парочки прогуливались… В субботу вечером в центре Москвы людей всегда полно.

– А чем же именно этот гражданин так вам запомнился, что вы его тут же узнали, не колеблясь?

– Думаю, не одна я его запомнила,… даже уверена в этом. Он вёл себя отвратительно, просто по-хамски, как маньяк какой-то!

– И в чём это выражалось?

Женщина презрительно посмотрела на Аскольда и отвернулась, как от страшного, ужасного, но поверженного, а потому безопасного уже монстра.

– Он пытался изнасиловать одну приличную даму…

– Как? Прямо вот так изнасиловать… посреди улицы средь бела дня?

– Да. А что вас так удивляет? Сейчас в Москве такое творится, что ничему не приходится удивляться. Ужас! Совсем стыд и совесть потеряли! Скоро на улицу нормальным людям вообще невозможно будет выйти!

– Опишите, пожалуйста, конкретно действия именно этого гражданина? – прервал помощник следователя возмущённую полемику дамы.

– Он сначала грязно приставал к одной приличной женщине, собирался её изнасиловать,… она дала отпор, стала кричать,… тогда этот потащил её к машине,… женщина отбивалась, кричала, звала на помощь,… всё было так мерзко, гадко, аж вспоминать противно,… тут выбежал охранник, и этот отпустил её,… или она сама вырвалась,… я не поняла точно… Затем женщина побежала, а этот стал кричать ей вдогонку, оскорблять по-всякому,… грозился даже убить! А когда женщина убежала, сел в свою машину и помчался за ней.

– Вы ясно слышали, что этот гражданин грозился убить женщину?

– Абсолютно ясно! Я точно помню, как он словно бешеный монстр… трясся весь,… слюной брызгал… и орал во всю глотку: «Убью! Убью!». Да вы у других спросите, если не верите. Там много людей было,… все слышали и видели.

– Обязательно спросим. Скажите, пожалуйста, а на этих фотографиях вы никого не узнаёте?

Помощник представил даме несколько снимков, среди которых был снятый с места убийства в Серебряном Бору.

– Боже мой!… Какой ужас!… – обомлела женщина, выпила глоток предложенной ей воды и внимательнее всмотрелась в фотографии. – Да вот же она! Вот эта дама, к которой приставал, а затем погнался за ней этот… этот подонок! Я очень хорошо запомнила её платье!… Бедняжка… Так он всё-таки догнал её и осквернил своей мерзкой похотью?! Подонок! И как только земля таких носит?!

– Успокойтесь, пожалуйста. Спасибо вам, вы нам очень помогли. Мы вас больше не задерживаем. Можете быть свободны, – помощник дал женщине ещё воды, забрал фотографии, всунул в трясущиеся пальцы ручку и подвёл к столу. – Вот тут, пожалуйста…

Дама расписалась в протоколе и направилась прочь из кабинета. Напоследок, уже в дверях она ещё раз «одарила» Аскольда презрительным, уничтожающим взглядом и вышла. У страха глаза велики, у неприязни и ненависти они выпучены, будто рачьи, а то ещё и перекошены в сторону презрения, как у камбалы. Природа – зеркало души человеческой. Жаль только невинных зверушек, вынужденно олицетворяющих собой это зеркало.

Другие свидетели также без труда узнали Аскольда и дали примерно такие же показания, в таком же эмоциональном окрасе. Среди прочих был охранник из театра, который кроме того опознал также среди представленных ему однородных предметов Нюрин клатч, её жемчужное колье и часики, найденные в кармане пиджака Богатова.

– Они пришли рано, часа за три, – рассказывал он. – Я ещё посоветовал им сходить в кафе рядом с театром, всё равно запускать будем только за час до спектакля. Эта женщина ещё посмотрела на свои часики,… вот на эти самые,… и они ушли. И колье я помню, хорошо разглядел, мы же близко стояли друг к другу,… и сумочку эту…

– Ну что? Удостоверились, что Порфирий Петрович никого без достаточных оснований задерживать не станет? – спросил следователь Берзина, после того как экзекуция закончилась и все разошлись.

– Могу я вас попросить, Порфирий Петрович,… оставить нас с моим подзащитным наедине? Всего на несколько минут… Ввиду нашего с вами старого знакомства… – попросил Пётр Андреевич, освещая следователя своей самой добродушной, искреннейшей улыбкой. – Для меня в этом деле так же, как и для вас, почти всё ясно.

– Да, пожалуйста, – охотно согласился Петрович, трактуя берзинское «почти» в свою сторону. – Разве ж я когда был против серьёзных, взаимовыгодных соглашений? … Но только в рамках закона и во имя справедливости, – уточнил он и вышел из кабинета.

Пётр Андреевич, держа руки в карманах брюк, прошёлся несколько раз неспешно по комнате, будто главнокомандующий, детально продумывающий глобальный, стратегический план наступления по всем фронтам. Но низко опущенная голова, безвдохновенность взгляда и ещё более усиленная бледность лица говорили о неизбежности обороны, возможно тяжкой, изнурительной осады,… даже предполагали сдачу крепости. Аскольд следил за шефом на автопилоте, стараясь не мешать ему, не отвлекать от дум, по опыту зная, что тот сам начнёт говорить, когда сочтёт нужным. Наконец, Берзин остановился возле стола Петровича, присел на край и заговорил.

– Да, Аскольд… Ну и вляпался ты… Не понимаю, с чего начать,… как подступиться… И угораздило же тебя… Эх…

– Но вы же знаете меня, Пётр Андреич,… знаете ведь, что не убивал я Нюру,… не мог убить…

– Знаю? Нет, не знаю, Алексеич, не могу знать… Верю,… хочу верить,… но не могу,… не знаю… Ведь всё против тебя… всё! Как нарочно… И мотив налицо, и угрозы, и улики, и свидетели все как один тебя опознали сходу и буквально зарыли тебя своими показаниями.

– Но вы же знаете меня…

– Знаю… Давно знаю и, казалось, хорошо знаю. Но знаю ещё и то, что каждый человек, заметь, каждый, без исключения в определённой стрессовой ситуации способен даже на то,… на что он не способен. А твоя ситуация похожа на такую.

– Но вы же знаете меня…

– Да что ты заладил одно и то же?! Знаете, знаете… Знаю… Но для суда моё знание – ничто, ноль без палочки! Мне доказательства нужны, понимаешь ты, доказательства твоей невиновности… А у меня их нет… Ну, для начала хотя бы внутренняя уверенность, вера в твою непричастность… Она ведь не гриб, не вырастает под деревцем после дождичка.

– Вы не верите мне, Пётр Андреич? И вы не верите?

Берзин не знал что ответить. Вдруг он вскочил со стола, в два шага оказался перед Аскольдом, присел перед ним на корточки и пристально заглянул в глаза.

– Скажи мне правду, Аскольд,… мне скажи, твоему защитнику,… другу… Я никому не скажу,… ни словом не засвидетельствую против тебя,… но мне действительно крайне важно знать правду… Ты убил Нури?

Богатов смотрел красными, мокрыми от слёз глазами в глаза Берзину, губы его дрожали, подбородок лихорадочно ходил вверх-вниз в такт дрожанию губ.

– Оставьте меня, Пётр Андреич… Я всё п-понимаю… Вам, чтобы з-защищать, необходимо в-верить самому… Я п-понимаю… Не надо меня з-защищать… Оставьте меня все… Бог со мной… Заслужил, значит…

Пётр Андреевич взял Аскольда за плечи и слегка встряхнул.

– Ты убил Нури? Отвечай однозначно: да или нет?

– Я не убивал, – Богатов опустил голову и заплакал в кулачки не то от потери, не то от страха неминуемого наказания, не то от обиды и досады.

Пётр Андреевич встал и вновь зашагал по кабинету, время от времени массируя лысую голову правой рукой. Левую при этом всё также держал в кармане брюк. Такая уж у него была привычка.

– Ладно, не реви… Успокойся… – он подошёл к Богатову и положил руку ему на плечо. – Слышишь меня, Аскольд? Успокойся ради Бога, прошу тебя… Возьми себя в руки, ты мне нужен сильный, понимаешь… Помоги мне помочь тебе…

Богатов вытер насухо глаза кулачками, вздохнул глубоко… и выдохнул резко и шумно.

– Так… Поступим так… – заговорил Пётр Андреевич спокойно, чётко, ровно. – Я хочу верить тебе, Аскольд,… поэтому берусь за твоё дело. Берусь бесплатно. Всё равно у тебя нет таких денег, а в долг я не работаю. Если ты действительно невиновен, я вытащу тебя… пока не знаю как, но что-нибудь придумаю. Но если в процессе расследования твоя вина станет для меня очевидна… или я уличу тебя во лжи хоть в деталях, в мелочах, тут же перестану тебя защищать… Выкручивайся тогда сам, как знаешь… Ты меня понял?

– Да, – кивнул головой Аскольд. – Я понял. Я всё вам расскажу. Всё.

– Я должен знать правду… всю правду… даже в мелочах… иначе мне трудно будет тебя вытащить. Аскольд, рассказывай всё о вчерашнем вечере и ночи, во всех подробностях… И вообще о твоих отношениях с Нюрой… и помимо Нюры. Я должен знать ВСЁ! Только кратко, сжато, самую суть, без литературы… а то Петрович скоро погонит нас из своего кабинета.

Примерно через полчаса Берзин позвал следователя.

– Ну что? Вы всё решили? Обо всём договорились? – спросил тот с порога, потирая руки. – Мы можем заканчивать на сегодня? А то воскресенье всё-таки…

– Да, Порфирий Петрович, – сияя своей обворожительной улыбкой, встретил его Пётр Андреевич. – Мы всё решили, обо всём договорились. И весьма благодарны вам за предоставленную нам такую возможность. Прошу извинить, что выгнали вас из вашего же кабинета.

– Да бросьте вы, пустяки,… одно дело делаем, – следователь прошёл к своему столу и достал из выдвижного ящика какие-то бумаги. – Ну что, будем подписывать, Аскольд Алексеевич?

– Да мы уже, собственно, всё подписали… – как бы извиняясь, сообщил Пётр Андреевич. – Так что не извольте беспокоиться. Всё в порядке.

– Что подписали? – опешил Петрович. – Что в порядке?

– Да всё в порядке… – снисходительно, дружески беря под локоток следователя, успокоил Берзин. – Договор подписали… Без договора ведь нельзя… вы же знаете, Прохор Петрович. Я берусь защищать Аскольда Алексеевича Богатова. С этой минуты я официально являюсь его адвокатом.

В кабинете снова, как уже не раз сегодняшним днём, повисла пауза.

– Ах вот оно что… Так вот, значит… – пришёл в себя Петрович, и в глазах у него засверкали мстительные огоньки. – Ну что ж, будь по-вашему… Хотел, как лучше, знаете ли… Могли б по состоянию аффекта пойти, а теперь уж, не обессудьте, по предумышленному…

Следователь убрал бумаги в стол, но достал оттуда другие.

– Богатов Аскольд Алексеевич, – произнёс он привычным протокольным тоном, – вам предъявляется обвинение в жестоком, предумышленном убийстве вашей супруги Богатовой Нурсины Эльдаровны. С этой минуты вы уже не подозреваемый, а подследственный, и в качестве меры пресечения, ввиду особой тяжести преступления и того, что находясь на свободе, вы можете скрыться от правосудия и помешать следствию, я избираю содержание под стражей. Убеждён, что суд моё ходатайство поддержит. Подойдите и распишитесь.

Аскольд поставил подпись, как всего пару часов назад на собственной книге. Петрович вызвал звонком конвой.

– Ну вот и славненько, – следователь собрал бумаги в папку и положил её в ящик стола. – Думаю, долго суда ждать не придётся… Дело-то плёвое… Увести… – кивнул он конвоиру.

Наручники вновь щёлкнули на запястьях. Аскольд медленно, не веря всё ещё в реальность происходящего, вышел в сопровождении конвоира из кабинета.

– Вот так, Пётр Андреевич, – ехидно улыбаясь, проговорил следователь. – До встречи в суде.

– Да бросьте вы, Порфирий Петрович, – отбил удар Берзин, – до суда ещё не раз встретимся.

Глава 25

Пётр Андреевич ехал домой. Сам, без водителя. И это было немного странно. Не то, что сам – он и раньше иногда садился за руль, когда в выходные и праздники непременно нужно было куда-то ехать. Странность составляло то казусное, нелепое, «с левой резьбой» ощущение, что он занимает не своё место. И не просто занимает, а будто бы узурпирует его, в то время как настоящий властелин руля попал в беду. Хотелось думать, что временно… Хочется так думать. Но для этого его нужно оттуда вытащить… Как?

Дело это само по себе не казалось Берзину очень уж сложным, он распутывал дела и покруче. Но то была его работа, его бизнес, и рисковал он только суммой гонорара, в худшем случае репутацией успешного адвоката. И поэтому вёл защиту легко и свободно, азартно, играючи,… как песню пел. Да… именно так. Для него это была азартная игра, как в покер, в преферанс, в которой можно было и проиграть, даже много проиграть, расстроиться, огорчиться… Но не потерять себя,… так что назавтра снова за стол и отыграться с лихвой. И Пётр Андреевич неизменно при этом добивался успеха – если уж не оправдательного приговора, то удовлетворительного для всех сторон его содержания. А тут…

Аскольд всё ещё не был его клиентом. Не был, никак не вписывался в привычные, устоявшиеся за долгие годы рамки взаимоотношений адвокат-подзащитный, несмотря на подписанный только что договор и законный, основательный статус. С ним оказалось совсем не то и не так, как с другими, как всегда… В деле Богатова Пётр Андреевич не рисковал ничем, вообще ничем. Гонорара не было, не существовало в природе как такового. Репутация… – «Моя репутация настолько безупречна, что меня уже давно пора скомпрометировать»[74] – …да к чёрту репутацию… на пенсию уже пора,… на покой, к излюбленным картинам…

И в то же время он рисковал очень многим – покоем, безмятежной старостью, душою своей, сокровенным внутренним Я, которое пестовал, о котором заботился целую жизнь,… – да всем рисковал! И это сковывало по рукам и ногам, не давало места для манёвра, простора для выдумки, фантазии, блефа, даже элементарно блокировало пресловутый профессионализм. Будто многоопытному, заслуженному педагогу со стажем посчастливилось вдруг родить своего собственного ребёнка… И вот он на руках… маленький, тёпленький, гладенький, послушный и беззащитный, как пластилиновый ёжик из которого можно слепить всё что хочешь… И какой тут к хренам опыт, какие знания, какие наработки?! Всё летит к чертям собачьим в тартарары! Чувствуешь себя неискушённой желторотой зеленью, не ведающей с чего начать, как подступиться.

«Нет, на одном опыте тут не проедешь, – думал про себя Пётр Андреевич. – Здесь нужно совсем другое, новое, чего, может быть, не было, да и не требовалось особо во всей предыдущей практике. Я легко защищал заведомых негодяев, мне достаточно было ляпов и проколов следствия чтобы развалить дело. Я часто боролся не за невиновность виновного, а с безапелляционной вседозволенностью обвинения, которое забыло, а часто и вовсе не хотело знать, что существует закон. И я не жалею ни о чём,… пускай учатся работать и соответствовать своему званию. А тут… Тут совсем другое. Сейчас мне не нужно разваливать дело, мне плевать на снобизм и самоуверенность Петровича, я хочу ни много ни мало обелить Аскольда, вернуть его чистеньким в жизнь, в своё сердце. Поэтому мне просто необходима уверенность в непричастности Богатова к убийству Нюры. Без неё я проиграю процесс,… так что лучше отказаться сразу, передать его другому, незаинтересованному адвокату».

Пётр Андреевич подъехал к дому, загнал автомобиль в гараж и поднялся на второй этаж. Кабинет был закрыт на ключ, он сам запер его ещё утром. Не хотелось отпирать,… он сам теперь не знал, чего ему хочется,… поэтому отправился опять вниз, в галерею. Но не дошёл, а задержался на кухне, включил кофеварочную машину и подставил под носик чашечку с тонким изящным ушком.

«Нет, нельзя отдавать, – диалог с самим собой продолжился автоматически. – Откуда у Аскольда деньги на адвоката? А бесплатный сдаст его Порфирию со всеми потрохами. Тот же схарчит и не поперхнётся – повышения ожидает старик, ой как ожидает… Поэтому слопает красиво, виртуозно, с аппетитом».

Аппарат наполнил чашечку горячим кофе с пенкой, Берзин принял её двумя пальчиками за тонкое ушко и направился в гостиную. Там сел на мягкий диван и отпил крохотный глоточек, скорее даже не отпил, а вдохнул чувствительным ртом насыщенный аромат волшебного напитка.

«А чего это ты так засомневался в невиновности Аскольда? – спросил Берзин оптимист Берзина скептика. – Он же сказал тебе: „Не убивал“, и ты ему поверил. Ведь поверил же?».

«Поверил… – ответил скептик. – Потому что хотел поверить».

«А теперь больше не хочешь?».

«Хочу… Ещё как хочу… Но сколько раз я верил, глядя в честные, плачущие глаза… И сколько раз убеждался, что никому и ничему нельзя верить совершенно… Человек – существо виртуозное, иной раз и сам верит в собственный вымысел, когда не поверить просто не может, не в силах не поверить».

«Хорошо, – продолжал напор оптимист, – а тебе сейчас что нужно, что важнее для твоей веры на данный момент: убил – не убил? или мог убить – не мог убить?».

«Ну, это всё относительно… всё лирика… – не сдавался скептик. – Мог, ещё не значит, убил. А не мог,… погоди, погоди,… ведь если не мог,… если никак не мог, значит и не убивал вовсе…».

«А мог ли? Скажи, мог ли Аскольд, которого ты знаешь уже тринадцать лет, пять из которых доверяешь ему себя, свои сокровенные тайны, многие из которых знаете только ты и он, которому жизнь свою доверяешь каждый Божий день,… мог ли этот человек убить?»

Пётр Андреевич отпил ещё маленький глоток, поставил чашечку на журнальный столик и, отвалившись на спинку дивана, закрыл глаза. В сознании, как на старой киноленте поплыли кадры тринадцатилетней давности, где в купе скорого поезда чёрный человек с густой окладистой бородой и голубыми, полными грусти глазами говорит совсем просто, без пафоса, но убеждённо, уверенно: «Мне кажется, что каждый человек способен на многое, практически на всё, даже на самую гнусность. Вопрос лишь в том, какова цена этой гнусности для каждого отдельного человека. Ведь никто до определённой поры, не столкнувшись ещё с ситуацией, не может знать, на что он способен, на какие поступки или непоступки. У каждой твёрдости есть свой предел, и у каждой совести своя продажная стоимость. Одни готовы поступиться великим за малое, другие малым за великое, но никто не вправе утверждать о себе, что уж он-то никогда и ни за что. Всё дело в цене, и мало кто знает её действительное значение, только те, кому пришлось ей уступить».

– Значит, мог… – произнёс Пётр Андреевич в голос. – Даже если б не хотел, не думал, никак не предполагал ввиду характера, убеждений, внутренней философии… – всё равно смог бы,… как каждый из нас. «Всё дело в цене…».

Он открыл глаза, потянулся за чашечкой, ухватил её цепкими пальцами за ушко,… но тут вдруг потерял равновесие и отшатнулся назад к спинке дивана. По стеклу столика расплылась, увеличиваясь в размерах, амёба черной жидкости.

– Тьфу ты, ёксель-моксель! – проговорили раздражённо губы. А глаза невольно зафиксировали и воскресили в памяти другую лужицу другого напитка в другом помещении – тринадцать лет назад в купе скорого поезда Воркута-Москва в компании черноволосой незнакомки с благодарной волшебной улыбкой, ничего не обещающей взамен, но столь чистой и бесхитростной, что всё обещалось само собой…

Тогда Богатов потянулся за стаканом и невольно поймал в воздухе её руку. А может, это было не так уж и невольно… возможно, само провидение приблизило их друг к другу и подарило точку касания, столь наивную и безвинную, что подозревать в чём-то кого-нибудь из них стало бы верхом глупости. Но на то она и глупость, чтобы суметь оказаться в самый ненужный момент в самом ненужном месте.

Дверь в купе с шумом распахнулась настежь, и на пороге появился совершенно незнакомый мужчина, явно не по возрасту седой и с гневным, горящим взором. Седина в сочетании со строгими, правильными чертами придавала его лицу чрезвычайный шарм и красоту, а гневный, острый, как разящий меч, взгляд делал эту красоту поистине демонической. Незнакомка импульсивно отдёрнула руку, стакан упал, разливая по полу остатки недопитого чая. В воздухе повисла тревожная тишина.

«Понравилась?» – спросил тогда Берзин Аскольда, как только седой увёл незнакомку.

«Очень…» – не задумываясь, ответил Богатов.

Он был как бы не в себе, будто преисполненный энергией для немедленного решительного действия, не терпящего отлагательства. Но сила эта бурлила, играла, копилась у него внутри, в то время как внешняя оболочка, будто облитая толстым слоем застывшего воска, оставалась незыблемой, сдержанно спокойной.

«Значит, вот этакая красота тебя привлекает?»

«Да… – Аскольд отвёл глаза в сторону, сосредоточив взгляд на некой невидимой точке, как бы всматриваясь внутрь себя, в самую глубь, но уже через секунду вернулся к Берзину, – … такая».

«Боже ж ты мой! Тринадцать лет прошло! – думал про себя Пётр Андреевич, вытирая со столика кофейную лужицу. – А будто вчера всё было. И ведь не прошло… не умерло насовсем… воскресло…».

Аскольд рассказал ему в кабинете Петровича, как три с половиной года назад они снова встретились с Беллой… неожиданно,… случайно,… вдруг,… даже не сразу узнали друг друга. А узнав, всего через два месяца общения в интернете забыли о девяти годах безвременья, пролетевших, казалось, как один миг.

– Эх, Аскольд… Бедный Аскольд… Ты всегда был бабником, – подумал вслух Берзин. – Все мы, в общем-то, бабники… Но тебя мне искренне жаль… Тогда ещё было жаль.

Он опять вспомнил тот солнечный июльский день и повесть Богатова о себе.

«Я слабый, падший человек без силы и воли. Вы ж вот сами давеча заметили, что четыре года в монастыре ни алкоголя, ни табака, а как вырвался на свободу, так снова во все тяжкие. Мне эта свобода горше тюрьмы, потому как нет у меня никакой способности противостоять своим страстям. А их у меня много, ой много, и все злющие, коварные, как аспиды, только и ждут того, чтобы побольнее уязвить. И я поддаюсь почти без сопротивления… Почти,… так что со стороны может показаться, что и вовсе без сопротивления,… что с желанием и готовностью… Ах, как дорого мне это почти! … Оно как соломинка, понимаете,… как последняя надежда…

Постепенно я стал оправдывать свою слабость, находя для неё убедительные обоснования и извинительные причины. Я даже здорово преуспел на этом поприще. Надо отдать должное человеку, за время своего существования это лучшее из того, что он научился делать. Страстям же, этим своим злейшим врагам я присвоил статус неизменных атрибутов успеха: курению – спутника мужественности, чревоугодию – достатка и вкуса, осуждению и жестокости придал значение справедливости, а предательство оправдал расчетом ради высшего блага. Но есть одна страсть, которая даст сто очков вперёд всем остальным, которая не просто довлеет надо мной, она уже часть меня неразрывная и неотъемлемая. С теми остальными я могу как-то с большим или меньшим успехом бороться, многие даже изжил совсем. А эта … непобиваема. Она настолько сжилась со мной, срослась со всем моим существом, с моей природой, что без неё я не знаю уже себя, лиши меня её, и я перестану быть вовсе. Поэтому я не могу бороться с этой страстью, а, живя с ней, неизбежно гублю и себя, и тех, кто рядом, кто дорог мне. Вот таков тупик, в который я сам себя загнал и выхода из которого не вижу, не знаю.

Эта страсть – женщины. Банально, правда? Как в плохом бульварном романе. А для меня это трагедия … Шекспир! Я бабник, Пётр Андреевич, элементарный бабник».

– Значит, был у тебя мотив, Аскольд, – утвердительно вывел воображаемому собеседнику Берзин. – Был! И прав Порфирий, не импульсивный мотив, не в состоянии аффекта, но основательный, предумышленный.

Убрав следы кофе и насухо вытерев столик, Пётр Андреевич направился в кухню, вымыл под струёй тёплой воды чашку, простирнул тряпочку и даже попытался напеть некую популярную песенку, названия которой никогда не знал. Ему всё было ясно, вопросов больше не возникало… Хотелось бы ещё, чтобы стало безразлично, ушло навсегда, оставило в покое… Но не получалось никак.

Берзин зашёл в галерею, приблизился вплотную к мольберту с новой картиной, бережно снял с неё покровы и отошёл на почтительное расстояние, постепенно перезагружаясь из юридического мира в мир искусства. Пред взором открылось полотно с яркими живописными красками, будоражащими воображение, оживляющими иные миры – миры фантазии, химеры, вымысла. И чем дольше Пётр Андреевич смотрел на работу, чем старательнее проникал одухотворённым сознанием в вычурный каприз фантасмагории, тем более уходил созерцательным чувством и даже мыслью в другой образ, никогда не виданный им, но много-много раз за последние тринадцать лет представляемый, воображаемый.

Посреди огромного цветущего сада, в окружении экзотических растений и цветов на коленях стояла обнажённая Нури. Лицо её исказилось мучительной гримасой боли и скорби, пережить которые ей оказалось неимоверно трудно, почти невозможно. Левой рукой она сжимала рукоять большого окровавленного ножа, а правой держала за волосы только что отрезанную голову. То была голова Аскольда. Она как будто ещё жила, в ней всё ещё теплилось сознание и чувство, но не ужаса и страха, а обретённого вдруг умиротворения и покоя. В ещё приоткрытых глазах светилась благодарность и признательность. Казалось, что через мгновение они закроются, сознание погаснет, чувство иссякнет, освобождаясь навеки от этой муки, называемой всеми жизнью.

«Сколько Нюра потом ни расспрашивала, – зазвучал вдруг в сознании голос Аскольда, – сколько ни пыталась выяснить у меня суть этой картины, а главное причины, побудившие меня написать её, я не смог дать ей сколько-нибудь удовлетворительный ответ. Я только мычал, умничал, морщил лобик, придумывая на ходу более-менее вразумительные объяснения, но чувствовал, что сам не верю всему тому, что говорю. Мне и самому хотелось осознать, что я тут натворил, но понимание не приходило. Нет его и сейчас. Я только приблизился к расшифровке этого страшного ребуса, только начал понимать в свете последовавших за тем событий смысл той загадки, но полная разгадка её всё ещё впереди. Единственное, что я смог тогда сказать однозначно и убеждённо, это название работы. Нюра спросила меня о нём, и я ответил, не задумываясь, хотя мгновением раньше вовсе не знал ответа. „Освобождение“ – так я назвал картину».

– Вот оно что… – произнёс вслух Берзин. – Так вот ты какая, Нурсина Эльдаровна… И вот что на самом деле означает «Освобождение»… Ценой своей жизни…

Пётр Андреевич покинул галерею, поднялся на второй этаж, в спальню жены, достал из заветной шкатулочки ключ, подошёл к двери кабинета и, наконец, отпер её. Внутри всё было как всегда – уютно, конкретно, по-деловому, ничего лишнего, что отвлекало бы внимание… только то, что способствует серьёзной ответственной работе. Над массивным письменным столом, на полочке, рядом с тоненькой церковной свечечкой стоял небольшой, размером с записную книжку предмет. Пётр Андреевич снял его левой рукой, свободной правой достал и надел на нос очки и стал внимательно, с неподдельным интересом разглядывать. Будто в первый раз.

То была икона. Маленький список с древнего оригинала. На иконе изображены двое мужчин в полный рост, головы их на четверть обращены друг к другу и на три четверти во фронт. В руках одного из них книга, у другого древко креста, свиток и три ключа. Над ними помещена полуфигура Иисуса Христа, благословляющего, дающего великую неземную власть.

– Я буду защищать тебя, Аскольд… Я верю тебе… И я помогу твоему освобождению… – сказал Пётр Андреевич и перекрестился.

Глава 26

Берзин ехал к дому Богатовых. Приняв решение, он не мог уже сидеть на месте и, несмотря на воскресный вечер, отправился собирать доказательства. Что он намеревался там найти, пока представлялось плохо, но чувствовал, что начинать надо с дома. Никакой особой версии происшествия, обеляющей Аскольда, у него ещё не было, как не существовало представления о том, на чём он выстроит свою линию защиты. Но зато была уверенность, крайняя убеждённость в непричастности его друга к убийству, основанная на твёрдом, железобетонном, снисходительно взирающем на любые опровержения богатовском «Знаю». Откуда вдруг взялась эта убеждённость? Он не задумывался. Как не утруждал себя, наверное, копаниями о причинах своего знания и сам Аскольд. Он просто знал и всё. И, проехав мысленно ещё раз в одном купе скорого поезда со странным, необычным, загадочным монахом, Берзин вдруг взял и поверил. Легко и просто… как проснулся. Ведь никто из нас не знает, откуда берётся вера, часто вопреки устоявшимся мнениям и очевидным фактам… и куда девается, когда ничто – ни наглядный опыт, ни бесспорная логика, ни сами законы природы – не в состоянии удержать её. Для веры вовсе не нужны улики и доказательства.

И этой веры Петру Андреевичу было более чем достаточно. Ему достаточно. Оставалось только убедить в основательности такого знания суд, подкрепив свою убеждённость… чем? … а тем, что нароет. Ведь в том, что непременно найдёт что-то, Пётр Андреевич не сомневался. Любое действие, и уж тем более бездействие обязательно оставляют после себя следы. Особенно бездействие, потому что уверенное в своём алиби никогда не пытается их скрыть.

Ещё издалека, только въехав во двор, Берзин увидел синий «Пыжик» Аскольда. Он хорошо знал эту машину, не раз ездил в ней, когда его собственный Мерседес отдыхал в больничке – так они называли автотехцентр, в котором железный друг проходил все плановые ТО[75] и мелкие профилактические ремонты. Подъехав ближе, Пётр Андреевич оглядел двор, выискивая место парковки. Беда всех московских дворов – страшный дефицит парковочного пространства, поэтому в вечернее время, особенно в выходные и праздничные дни автовладельцы ютили стальных коней, где придётся, кому как посчастливится к великому недовольству и негодованию своих безлошадных соседей. А что делать? Столичные власти никак не предполагали, что кому-то в этом городе вдруг взбредёт в голову жить не хуже, чем они. Поэтому двор был заставлен машинами до предела, так что негде упасть пресловутому яблоку. Но тут, к счастью Берзина, несколько поодаль из плотной стены легковушек выпал один кирпичик и, взревев мотором, щедро разбавив вечерний воздух пахучим выхлопом, укатил по своим надобностям. Пётр Андреевич, благодаря случай, сразу же занял собой освободившееся пространство, заглушил двигатель и направился к синему «Пыжику».

Богатову повезло, он ухитрился занять лучшее место под солнцем – на небольшой заасфальтированной площадке прямо возле своего подъезда. Впрочем, проходу граждан его автомобиль никак не мог помешать, места оставалось ещё более чем достаточно, но слишком мало, чтобы втиснуть сюда ещё одну машину. Так что от случайного притирания неумелых блондинок аскольдовский Пежо был почти что застрахован… но никак не освобождён от ворчливого недовольства соседей.

Пётр Андреевич подошёл к автомобилю и стал внимательно, даже придирчиво рассматривать его со всех сторон, заглядывая внутрь сквозь прозрачные незатонированные стёкла. Всё было чисто, уютно, спокойно… как обычно, никакого беспорядка и уж тем более следов борьбы. Берзин на всякий случай сделал несколько снимков портативной цифровой фотокамерой. Это, конечно, никакое не доказательство, но всё же маленький укол в задницу версии следствия. Чем больше таких вот уколов, чем регулярнее их постановка, тем скорее и очевиднее исцеление от навязчивой мании преследования первого попавшегося в поле зрения прокуратуры.

– Понаставят тут машин своих, людЯм пройтить негде… – прозвучал неподалёку тихий, но достаточный для того чтобы быть услышанным голос. – Всё заставили… Не двор, а автопарк какой-то… Прям хоть в деревню беги с городу…

Рядом, на той же площадке возле подъезда на скамейке сидела женщина лет семидесяти-семидесяти пяти и ворчала. Её брюзжание явно предназначалось ему, Петру Андреевичу, так как других слушателей поблизости не наблюдалось, а бухтеть вовсе без зрителей ей было неинтересно. Это оказалась одна из тех непременных атрибутов любого двора, которые всегда чем-то недовольны, чем-то даже обижены – хоть так поставь, хоть сяк, а только всё будет не так. Говорила она в сторону, как профессиональная актриса свой монолог, то есть, не глядя в камеру, но каждый случайный зритель неизменно пребывал в полном убеждении, что речь адресовалась именно ему. А кому же ещё?

– Да, действительно… не продохнуть стало в Москве от машин, – с готовностью поддержал женщину Пётр Андреевич, рассчитывая на контакт. – То ли дело раньше, в былые времена… тишина, простор, воздух свежий…

– А что ж ты хочешь, мил человек, чай не в деревне, всем ехать надобно, – тут же переключилась на противоположную волну собеседница, будто только что заметившая Берзина. – В автобус-то не влезть, метро вон взрывают, а пешком не находисси…

– И то верно… – поймал Берзин манеру ораторши вести дебаты. – Да ладно если б ездил, а то поставит вот так, посреди двора – и ни с места, ни пройти тебе, ни проехать. Людям одно только беспокойство.

– Тебе что, места мало? Ходи вон сколько хошь… И почему ж это не ездит? Зачем на человека напраслину гнать? – возмутилась сама вопиющая справедливость. – Очень даже ездит… Вчерась только и поставил… вот в это же время, часов в восемь, кажись… Я тута кажный вечер гуляю, воздухом дышу, всё вижу… А часа через полтора обратно уехал… Надо, значить, человеку было, вот и уехал…

– И когда вернулся, вы, конечно, тоже видели? – задал Пётр Андреевич провокационный вопрос. – Никуда от вас не скрыться… Всё вы видите…

– Да вот мне делов больше нет, как за всякими тут следить… – возмутилась женщина. – Буду я ещё тут караулить, кто когда приезжает, куда уезжает… Когда ему надо, тогда и приехал… А у меня свои дела… Только утром опять тут стоял… Ну так имеет право, значить…

– А вы сможете всё это повторить… в суде? – подсел Берзин к ней на скамейку и предъявил красную книжечку адвокатского удостоверения. – Очень обяжете, уважаемая… простите, не знаю вашего имени-отчества,… справедливость без вас не восторжествует.

– А что ж… и повторю… – не особо испугалась красной книжечки тётенька, но собралась вся, впечатлившись признанием собственной значимости. – Мне бояться нечего… Правду говорю… а правда, она никому нынче не нравится…

Берзин поблагодарил женщину, дал ей свою визитку, тщательно записал её координаты и, пожелав здоровья, направился к своей машине. Подтверждение слов Аскольда, что из театра он поехал домой, а вовсе не за Нюрой было у него в кармане. Это уже кое-что.

Проезжая мимо подъезда, через открытое окно Пётр Андреевич услышал прощальное: «Ездиют тут… ЛюдЯм отдыхать мешают…».

Этот трудный воскресный день подходил к концу, и заканчивался он вовсе не так уж плохо, как начался. Во всяком случае, настроение Петра Андреевича заметно улучшилось. Да что там,… он снова был на коне, играл в СВОЮ игру, пел СВОЮ песню. Хотелось как-то закрепить первый успех, развить его. Он припарковался у тротуара и достал из портфеля исписанный мелким почерком лист бумаги. Это был перечень контактов из телефонной книжки Аскольда, он списал его с мобильника, любезно предоставленного Порфирием Петровичем. Впрочем, не так уж и любезно, по скошенной набок улыбке следователя было видно, что если бы тот мог, то послал бы куда подальше… и на подольше… лет эдак на пять. Но не мог, смартфон Богатова не представлял для следствия интереса и поэтому не был приобщён к делу в качестве вещдока. Так что препятствий к осмотру личных вещей своего подзащитного у Петра Андреевича не оказалось.

Список оказался внушительным, в основном знакомые имена, организации, о которых Пётр Андреевич знал лично, либо по рассказам Богатова – за пять лет они всё узнали друг о друге… или почти всё. Был среди прочих и номер телефона Беллы, его Берзин выделил особо, подчеркнув тремя жирными чертами. Аскольд очень просил позвонить женщине, сообщить о случившемся и успокоить по возможности – та переживает ужасно, места себе не находит, со вчерашнего дня не получая от близкого, дорогого человека никаких известий. Даже банального «Доброе утро, Любимая!». Для большинства людей банального, а для них неизменного знака, без которого день как бы и не начинается вовсе, а всё ещё продолжается липкое, тягучее, без каких бы то ни было надежд и перспектив «вчера».

Но сейчас Пётр Андреевич не собирался ей звонить. Хоть и понимал, чувствовал всю мучительность её неведения, но всё же предпочитал сначала продвинуться, укрепиться в деле и сообщить женщине не убийственную новость, а по возможности благую весть, дающую надежду, укрепляющую веру. А любовью она, судя по всему, и так преисполнена по самую маковку.

– Потерпите, Белла, – произнёс вслух Берзин, почему-то надеясь быть услышанным. – Потерпите ещё и эту ночь… А завтра вы всё узнаете… Обещаю.

Пётр Андреевич побежал по списку дальше. Всё знакомые имена, к делу, скорее всего, никакого отношения не имеющие, а значит и бесполезные в данную минуту. Но тут его внимание привлёк один абсолютно неизвестный контакт, о котором он ничего не знал. Ну и что же тут удивительного? Разве у Аскольда не может быть знакомого, о котором он своему шефу не посчитал необходимым ничего рассказывать, даже упоминать вскользь? Разумеется, может. Так, судя по всему, оно и есть, и это никоим образом не бросает тень на их взаимоотношения. Но имя… звучное, редкое имя Инга цепко задержало на себе внимание Петра Андреевича и не позволило пройти мимо, отбросить как безынтересный, ничего не значащий эпизод. Возможно, конечно, это какая-нибудь читательница или вообще просто случайная знакомая… Возможно. Берзин откинулся на спинку кресла, закрыл глаза и расслабился. Внутри играло, зудело нетерпение. Тут что-то есть… И сейчас Пётр Андреевич это выяснит.

Он набрал номер на смартфоне и приложил аппарат к уху.

– Да… – прозвучал нежный, ласкающий слух девичий голосок.

– Здравствуйте. Это Инга? – задал Берзин самый простой и естественный вопрос.

– Да… Это я, милый, – пел голосок прямо в мозг свою умиротворяющую песенку. – Соскучился? Хочешь в гости приехать? Я жду тебя.

Обращение «милый» и сразу же, с первых слов приглашение в гости незнакомого человека недвусмысленно указывали на характер занятия этой «девочки». И хотя Пётр Андреевич ни о чём таком сейчас не думал, не предполагал даже, но контакт уже установлен, и терять его на самом подходе было глупо.

– Диктуй адрес. Я сейчас приеду.

Уже смеркалось, когда Пётр Андреевич въехал в маленький, уютный московский дворик, в котором оказалось на удивление много свободных парковочных мест. Вокруг всё было тихо, спокойно, даже патриархально, словно в забытьи старой лубочной провинции. Даже не верилось, не хотелось верить, что в каких-то тридцати метрах отсюда гудит, зудит, свербит и чешется по оголённым нервам души сумасшедшая, обезумевшая Москва. Но в то же время нигде не видно было обветшалости, запущенности российской периферии, в которой ещё можно жить, но мечтать, строить какие-то планы на будущее уже невозможно. Ощущалось дыхание маленького европейского городка, тихого и уютного. «Странно… – подумал Берзин. – Будто и не Москва вовсе. Неужели такое бывает… у нас?»

Он удобно припарковал свой Мерседес, поставил его под охрану и вошёл в подъезд. Нужная квартира была на втором этаже, Пётр Андреевич поднялся по лестнице, с интересом осмотрел белую, с цветным витражиком в центре дверь и нажал на кнопку звонка. Через пару секунд послышался звук открываемого замка – его явно ждали здесь, – дверь раскрылась…

Пётр Андреевич остолбенел, будто увидел призрак… В дверном проёме стояла едва одетая, в одном лёгком, прозрачном пеньюарчике, сквозь который просматривались лишь тоненькие ниточки трусиков… Белла…

Это была она… Та самая черноволосая красавица, которая тринадцать лет назад случайно ли, нарочно ли зашла в их с Аскольдом купе. Она нисколько не изменилась, тринадцать лет прошли для неё незаметно, ничуть не задели её – всё так же хороша, всё так же свежа, а в таком, с позволения сказать, наряде просто обворожительна.

Должно быть, Пётр Андреевич выглядел теперь чрезвычайно глупо, таращась на женщину круглыми, выпученными глазами, а в полуоткрытом рту повисло, замерло дежурное приветствие. Красавица улыбнулась – ей явно была приятна такая реакция – и сделала шаг в сторону, пропуская гостя внутрь.

– Приветик, милый, я ждала тебя с нетерпением, – пропел нежный девичий голосок, – проходи,… вот тапки…

Берзин оправился от столбняка и вошёл. Что-то было не так,… он не сразу понял, что… Голос… Вроде, голос не тот… не Беллы,… кажется, у той был несколько иной тембр голоса… и мимика… движение губ при разговоре. Но это же было тринадцать лет назад… и мельком. Пётр Андреевич мог ошибиться. Он разулся, надел тапки и пристально посмотрел в лицо «девочке». На вид ей было что-то около сорока, даже меньше… Да, не девочка… но выглядит прекрасно! Столько же примерно было и Белле тогда… Но тогда! Тринадцать лет прошло! Время не могло её так пощадить! Это невозможно.

– Проходи в комнату, милый, располагайся, – Инга несколько засмущалась столь пристальным рассматриванием себя, будто акт соития уже начался прямо с порога. Но тут же взяла себя в руки, ведь это её работа. – Ванна тут, там полотенце и всё, что нужно… Чай? Кофе?

Пётр Андреевич прошёл в комнату с огромной кроватью и остановился посередине.

– Чай… – ответил он смущённо, чувствуя себя всё ещё не в своей тарелке. – Лучше чай. Мне кофе на ночь уже вредно.

– Хорошо, милый… Располагайся, сходи пока в ванну, а я сейчас принесу чай.

Она вышла, облегчённо вздохнув, освобождаясь от пристального рассматривания Берзина. Он остался один. Ни в какую ванну, естественно, не пошёл, а присел на стул возле крохотного журнального столика и задумался. Всего нескольких минут общения с Ингой оказалось вполне достаточно, чтобы понять – он обознался, это не Белла. Совершенно не её голос, мимика, манера вести разговор, возраст (всё-таки тринадцать лет не могли пройти даром) … К тому же эта женщина его совсем не узнала, хотя Белла должна была узнать,… он же её узнал. Но хороша… правда, хороша… до чрезвычайности хороша! Теперь понятно, почему эта Инга оказалась в телефонной книжке Аскольда…

Они как-то говорили, обменивались своими воззрениями и отношениями к женщинам этого рода занятий. Богатов не выказывал никакого презрения или высокомерия по отношения к ним, но определённо и недвусмысленно дал понять, что контакт с проституткой не приносит ему никакого, даже физического, плотского удовлетворения. И дело всё отнюдь не в отсутствии любви… Для неё это работа, обыденность, пусть даже искусное, но всё равно бесстрастное, чисто механическое воспроизведение определённых, весьма определённых действий и движений без души и вдохновения. Такой секс Аскольд называл онанизмом, в котором женщина играет роль правой руки – унизительную для себя и для партнёра роль… Но Инга… Инга это совсем другое дело. «Боже мой, как она похожа на Беллу! Ну, точная её копия! Или всё же… Белла?»

«Девочка» впорхнула в комнату, держа в руках поднос с двумя чашками «пакетного» чая, легко, на стройных длинных ножках подплыла к мужчине и, нагнувшись, определила поднос на столик. При этом её пеньюар непринуждённо распахнулся, оголив две маленькие, аккуратные грудки. От Инги повеяло нежным, лёгким ароматом, не сладко-приторным, но весенне-цитрусовым, возбуждающим и будоражащим все юношеские инстинкты. «Невозможно работать», – подумал про себя Пётр Андреевич.

– Милый, а почему ты не идёшь в ванну? – пропел ангельский голосок. – Ты хочешь, чтобы я сама тебя раздела?

Она присела к нему на колени и лёгким, непринуждённым движением смахнула с плеч пиджак. При этом нос Петра Андреевича как раз попал в ложбинку между двумя аккуратными холмиками…

– Подождите, Инга, – с трудом остановил её Берзин. – Я к вам совсем по другому поводу… Вы абсолютно не помните меня?

Вопрос этот он задал на всякий случай, чтобы окончательно удостовериться в своей ошибке. Она поднялась с его колен, отошла на пару шагов и встала Афродитой, прикрывая правой рукой грудь. Такая инстинктивная девичья стыдливость покорила, и Пётр Андреевич на мгновение даже пожалел о том, что на работе. Но только на мгновение.

– Я не знаю… – сказала она неуверенно, – но мне кажется,… мы не встречались… – женщина пристальнее всмотрелась в лицо мужчины, и во взгляде её отразилось беспокойство, – нет, я вас раньше не видела…

– Вы не волнуйтесь, Инга, – поспешил успокоить её Пётр Андреевич, – я вас долго не задержу. И визит свой, естественно, оплачу. Мне от вас другое нужно.

Женщина вдруг заметно расслабилась, будто сообразила что-то, улыбнулась понимающе и, как бы извиняясь за свою непонятливость, затем подошла к CD-проигрывателю и включила негромко расслабляющую музыку. Потом вышла на середину комнаты и легким, почти незаметным движением сбросила пеньюар.

– Нет, нет… – слегка оскорбившись, поспешил остановить её Берзин. – Вовсе не это. Вы не так меня поняли. Мне поговорить с вами нужно… И… оденьтесь пожалуйста,… разговор серьёзный.

Инга, прикрыв руками грудь, выскочила из комнаты. Но уже через несколько секунд вернулась в ярком халатике с драконами. Пётр Андреевич, пока её не было, вытащил из «своей» чашки чайный пакетик, размешал сахар и отпил маленький глоток. Женщина, присев на край кровати, сделала то же самое и приготовилась слушать.

Пётр Андреевич достал из внутреннего кармана пиджака фотографию Аскольда и протянул ей.

– Скажите, Инга, – спросил он как можно мягче и доверительнее, – вам знаком этот человек?

Домой Пётр Андреевич вернулся около полуночи. Супруга, приехавшая с дачи много раньше, не особо удивилась отсутствию мужа, она знала и давно уже привыкла к часто перегруженному, ненормированному рабочему дню Берзина. Но волновалась… всё-таки воскресенье. Впрочем, названивать и отвлекать его не стала, надеясь, что он сам вскоре приедет и всё объяснит. Так и произошло. Пётр Андреевич вошёл в дом уставший, измотанный, но по едва заметным, хорошо знакомым ей признакам, удовлетворённый.

– Нури убита… – заявил он с порога.

– Как?! – не поверила своим ушам женщина.

– Насмерть… – в своей манере ответил мужчина. – Её нашли сегодня рано утром в Серебряном Бору изнасилованной, избитой и удушенной.

– Какой ужас! – женщина никак не могла принять услышанное, она очень хорошо относилась к Нюре, по-своему любила и была ей сугубо признательна за уход и искреннюю заботу о маме и свекрови. – Не может быть!

– Может… потому что так оно и есть на самом деле, – Пётр Андреевич зашёл в гостиную и упал на диван. – Подозревают Аскольда. Он арестован, под следствием. Я буду его защищать.

Жена поставила супругу ужин, тот поел без аппетита, рассказывая в общих чертах суть дела и свои соображения по его поводу. Женщина особо не задавала вопросов, но не потому что её не интересовали судьбы Аскольда и Нури – эти двое уже стали почти что членами их семьи, – а просто по многолетнему опыту знала: всё, что сочтёт нужным, Пётр Андреевич ей расскажет сам, и, если ему понадобится её совет, спросит. А навязывать себя друг другу в их семье было не принято. Так уж сложилось за тридцать пять лет совместной жизни.

Поужинав и поговорив с женой, Пётр Андреевич поднялся в спальню. Он здорово устал в этот насыщенный впечатлениями и нервными перегрузками день. Хотелось одного – забраться под одеяло и забыться очищающим от всего наносного, исцеляющим от нервозности сном. Оставался ещё один пункт, который он решил закончить сегодня. Всё-таки сегодня. Нужно было позвонить Белле. Теперь он мог уже это сделать – не кривя душой, успокоить женщину, вселить в неё надежду на успешный исход дела.

Берзин зашёл в кабинет, закрыл за собой дверь и набрал на смартфоне цифры. Ответили не сразу, может, оттого что поздно, скорее всего от недоверия к неизвестному входящему номеру из далёкой России. Но как только в трубке прозвучал взволнованно-напуганный женский голос, Пётр Андреевич его тут же узнал, несмотря на тринадцать лет. Это однозначно была Белла.

– Здравствуйте… – язык не повернулся сказать «Добрый вечер», – вы, наверное, не помните меня, но между тем мы знакомы. Меня зовут Пётр Андреевич… Берзин… Я друг и начальник Аскольда.

– Да, да… – заговорила женщина «на другом конце провода». – Я узнала вас, хотя мы не виделись тринадцать лет… и никогда не говорили по телефону. Что с Аскольдом? Что с ним случилось? Говорите всё без утайки… иначе… иначе я просто сейчас опять разревусь…

– Всё нормально… – не знал Пётр Андреевич с чего начать. – Теперь всё нормально. Не то чтобы хорошо, но могло быть гораздо хуже. Возьмите себя в руки и постарайтесь успокоиться. И главное, прошу вас поверить мне, теперь всё будет хорошо…

– Ну говорите же, Пётр Андреевич, – перебила его Белла, – вы своими предисловиями просто сводите меня с ума… Что с Аскольдом? Он жив? Он здоров?… Что с ним?… Ну, говорите же…

– Он в тюрьме…

На несколько секунд повисла тяжёлая пауза.

– Как… в тюрьме?

По голосу женщины чувствовалось, что до неё никак не доходит смысл слова «тюрьма». Что такое тюрьма? Откуда тюрьма? Какая тюрьма? Почему тюрьма? Всё что угодно представлялось, напридумывалось ей за последние сутки, всякие аварии, какие-то больницы, даже морги… Но тюрьма…

– Убита Нури… – продолжил Пётр Андреевич. – Аскольд главный подозреваемый. Он под следствием… Но не волнуйтесь, Белла, суда ещё не было. Я сам буду его защищать… И я теперь знаю, как его вытащить. Я убеждён, что смогу доказать – Аскольд не убивал Нури. Я вытащу его… Обещаю вам.

Глава 27

Суд не заставил себя долго ждать. Обвинение торопило: все улики, сложившие версию преступления, были собраны оперативно по горячим следам, единственный подозреваемый задержан, опознан, обличён свидетельскими показаниями, припёрт к стенке, раздавлен. Он хотя и не признаёт упрямо своей вины, но это всё уловки и козни защиты, вставляющей палки в колёса следствию. Сам обвиняемый подавлен и мучим совестью, а уличающих его доказательств хватает, чтобы достоверно и убедительно установить его причастность к убийству и без признания. Поговаривали, что старшему следователю прокуратуры Порфирию Петровичу Завьялову, ведущему это дело, обещали повышение – мундир помощника Генерального прокурора Москвы – и это дело являлось для него своеобразной аттестацией. Вот он так и спешит козырнуть.

Впрочем, защита тоже не тормозила процесс. Пётр Андреевич Берзин – адвокат обвиняемого – хорошо понимал, что каждый день за решёткой равносилен годам, поэтому не противился возможности поскорее вытащить своего подзащитного оттуда. Каждая из противоборствующих сторон пребывала в убеждённости своей победы. Бывает же такое…

В день суда они встретились на ристалище зала заседаний и обменялись, как водится, дежурными любезностями.

– Ну что, Пётр Андреевич, сразимся сегодня, как бывало? Лихости хватит, я надеюсь, как в старые добрые времена? Вы, я слышал, уходите от дел, на пенсию собрались? Понимаю… понимаю. Надо и о себе подумать, о здоровье, о душе… не всё ж о мерзавцах печься и укрывать их от справедливого воздаяния.

– Не скажите, Порфирий Петрович, не скажите… – не полез в карман за ответным словом Берзин; хороший адвокат, как известно, не в карманах слова держит, но на языке, – воздаяние воздаянию рознь. Вас вот, я слышал, в генералы продвигают. Уже, наверное, и мундир новый пошили… А мерзавец от возмездия не уйдёт, не на этом суде, так на последнем… Страшном.

Оба раскланялись и, искренне пожелав друг другу провалиться, разошлись в противоположные стороны… наизготовку.

Ввели Аскольда и определили в клетку за спиной Петра Андреевича. Он был небрит, помят и вообще как-то запущен, будто провёл за решёткой не несколько недель, а много месяцев. Но глаза его при этом горели каким-то посторонним, странным блеском. Казалось, он был вне процесса, даже над ним и только подглядывал, наблюдал из укромного схрона за всем происходящим. И запоминал, записывал бережно, дотошно на страницах памяти все детали и нюансы, чтобы потом выложить их на бумагу и предъявить каждому действующему лицу его собственный портрет. От такого ощущения многим было как-то не по себе и хотелось скрыться, спрятаться за ширму и оттуда играть свою роль. Или же стыдливо попросить наблюдателя: «Отвернитесь, пожалуйста, я не одет (а)».

Входили один за другим зрители и занимали свои места в партере, рассчитывая на увлекательное, вполне себе массовое зрелище по типу боя быков. Все искоса поглядывали на подсудимого: мужчины с некоторым, плохо скрываемым сочувствием, тихо переговаривались между собой, а дамы внешне как бы лично оскорблено,… но усиленно при этом поправляли макияж.

Вдруг под громкий возглас: «Встать! Суд идёт!», появился судья – средних лет, ещё не потерявшая очарования и привлекательности женщина. Принадлежность служителя Фемиды к слабому полу должна была играть на руку обвинению, ведь подсудимым оказался мужчина, так грубо и некорректно обошедшийся с дамой.

Судья заняла своё место за кафедрой, и процесс пошёл.

Надо сказать, пролог получился вполне предсказуемым и даже банальным до безобразия. Порфирий Петрович зачитал обвинение – кому и в чём, а судья спросила у подсудимого, признаёт ли он? Тот, естественно, не признал. Никого из главных действующих лиц это, похоже, ничуть не разочаровало, не удивило даже, все так и предполагали, на то и рассчитывали. Впрочем, если бы даже подсудимый признал все пункты обвинения от корки до корки, это никак не изменило бы сценарий спектакля, и последующие реплики главных героев всё равно прозвучали бы так, как было задумано изначально. Всё походило на шахматный дебют – неизменное Е2-Е4 по всем доскам.

Начался первый акт – допрос подсудимого и свидетелей обвинения. Зритель в партере заметно оживился, зашептался, заёрзал на стульях, будучи вправе надеяться хотя бы на некоторую импровизацию актёров, трагизм и всамделишность их игры. Подсудимый казался уставшим и безразличным ко всему, трудно было вот так сходу определиться, чего всё-таки больше, симпатии или антипатии в отношении к нему. Он стоял в своей клетке, опустив голову, лишь изредка поднимая глаза в зал и выхватывая из него, будто камера фотохудожника, самые яркие, самые сочные куски. Дамы ещё раз поправили макияж.

Впрочем, допрос обвиняемого много времени не занял. Аскольд сухо, без эмоций рассказал всё, как было, упирая лишь на то, что после ссоры возле театра отправился не вдогонку за женой, а домой. Там, будучи не в состоянии совладать с волнением и беспокойством, поехал искать Нури по городу, но не найдя её нигде, вновь возвратился в квартиру и лёг спать. Утром его арестовали. Всё банально, без особых импровизаций.

Порфирий Петрович пребывал сегодня в явном ударе. Он представлял на процессе сторону обвинения – то был его дебют в данном качестве – и ввиду предстоящих в его карьере перемен собирался исполнить свою партию блестяще. А если понадобится, то и на бис. Он вовсе не рассчитывал на овации, цветы и чепчики в воздух – всё это лишь мишура, – но на звание «Народного артиста» претендовал всерьёз.

Первым свидетелем он вызвал ту самую даму, которая открывала собой процедуру опознания Аскольда около двух недель тому назад. На той репетиции она показала отменное знание роли и высокий эмоциональный надрыв. Именно поэтому Порфирий Петрович решил выпустить её первой, чтобы сразу сформировать у суда и, конечно, у зрителей нужное, правильное настроение. Женщина уверенно и непоколебимо, как ледокол «Ленин», прошла через зал, заняла своё место за трибуной, поставила подпись под присягой и окатила Богатова презрительным, негодующим взглядом. Всё… Свершилось… Она была готова разить глаголом беспощадно.

– Скажите, пожалуйста, свидетель, – начал допрос обвинитель, – где вы находились одиннадцатого мая текущего года в районе восемнадцати часов тридцати минут по московскому времени? – Порфирий Петрович остался доволен конкретикой поставленного им вопроса и испытующе оглядел зал.

– В театре, конечно, – ответила дама, искренне удивляясь вопросу. – Я каждую субботу посещаю театр, это моё твёрдое правило на протяжении вот уже десяти лет. Я ему не изменяю и не изменю ни за что и никогда!

Обвинитель задал свидетелю ряд уточняющих вопросов, и та в точности повторила свои показания, данные на опознании. Ну, разве что в выражениях, характеризующих подсудимого, была более категорична и бескомпромиссна. Особенно яркую игру темперамента она продемонстрировала при описании сцены, в которой подсудимый, трясясь от гнева, разбрасывая угрозы и проклятия, аки мрачный демон ночи погнался на огненной колеснице за несчастной жертвой, несомненно, догнал бедняжку и цинично убил. Так что между строк явственно читалось: и в яму закопал, и надпись написал…

Порфирий Петрович остался доволен выходом своей протеже и взирал на Берзина победным, уничижительным, отчасти даже снисходительным взглядом.

– Защитник, у вас есть вопросы к свидетелю? – спросила судья Петра Андреевича.

– Да, Ваша Честь, – ответил тот.

– Прошу вас, задавайте.

Берзин встал с места, не спеша подошёл к трибуне и слегка облокотился на неё локтем. Он смотрел на даму поверх примостившихся на кончике носа очков, смотрел пытливо, даже просительно, будто профессор на лаборантку, готовую выдать ему долгожданный результат архиважного опыта.

– Скажите, пожалуйста, свидетель, – произнёс он с вожделенной дотошностью, будто для восстановления общей картины ему недоставало всего одной мелкой детали. – Подсудимый убил жертву прямо на месте, или предварительно затащил её в машину и уже там растерзал на мелкие кусочки?

– Конечно, затащил в машину, – утвердительно ответила дама.

– То есть вы утверждаете это? – уточнил Пётр Андреевич.

– Ну, естественно! – обиделась дама.

– Значит, если я вас правильно понял, вы собственными глазами видели, как мой подзащитный догнал жертву, затащил её в машину и там убил? Напоминаю вам, свидетель, что вы находитесь под присягой.

– Ничего такого я не видела! – возмущённо воскликнула дама. – Но это же и дураку понятно,… если она потом оказалась убитой, а этот теперь на скамье подсудимых.

– Да, вы правы, – сказал Пётр Андреевич, массируя свободной рукой лысую голову, – дураку это понятно.

В зале послышался лёгкий, но продолжительный смешок.

– Протестую, Ваша Честь! – вскочил Порфирий Петрович. – Защита допускает оскорбление в адрес свидетеля!

– Защита, я делаю вам замечание, – заявила судья, впрочем, не строго, внутренне улыбаясь.

– Прошу прощения, Ваша Честь, – извинился Берзин.

– Свидетель, – обратился судья к даме, – поясните суду, что вы конкретно видели.

– Я видела, как женщина убежала, а подсудимый погнался за ней на машине.

– А как он её догнал, вы видели? – уточнил Пётр Андреевич.

– Нет… – раздражённо ответила дама. – Не видела.

– Я больше не имею вопросов к этому свидетелю, Ваша Честь, – закончил допрос защитник и спокойно, размеренно отправился на своё место, массируя череп.

– Хорошо, – подвела черту судья. – Свидетель, вы свободны, можете присесть на свободное место в зале.

Далее один за другим выходили все те же свидетели из театра и повторяли свои показания, данные при опознании. Все вместе они весьма живописно нарисовали картину агрессивных притязаний подсудимого к чести, достоинству и самой жизни несчастной жертвы, действия и слова которой представляли собой лишь вынужденную, необходимую меру самообороны. Вообще картина получилась весьма неприглядной для Аскольда, ставила его в один ряд чуть ли не с Чикатило, только более наглого, безбашенного, не постеснявшегося ни белого дня, ни многолюдной московской улицы. Впрочем, надо отдать должное, никто из свидетелей не утверждал, что предполагаемый насильник догнал жертву, все показания сводились лишь к самой ссоре. Но, несмотря на этот малозначительный факт, всем вокруг стало очевидно – подсудимый хотел, жаждал и мог расправиться с жертвой, пусть не сразу, чуть позже, и, если бы не охранник, непременно исполнил бы своё намерение прямо на месте.

У Петра Андреевича к горькому разочарованию зрителей вопросов к свидетелям не возникло. Он вообще казался невнимательным, слушал рассеянно, отстранённо, будто вовсе отсутствовал на процессе. Это не добавило ему симпатий суда, а вместе с ним и подсудимому. Инертность, безынициативность адвоката вызвала всеобщий тихий ропот: «Здесь вообще будут кого-нибудь защищать? … Сдал мужика … Всё куплено…».

Только после допроса обвинителем охранника Берзин встал, снова подошёл к трибуне и, положив на неё обе руки, доверительно, весьма серьёзно и вдумчиво, будто именно в этом заключалась вся глубинная сермяжная правда происшествия, предложил ему свои вопросы.

– Скажите, свидетель, вы же довольно близко общались с подсудимым и его супругой перед спектаклем? Я имею в виду физическую близость, что называется, на расстоянии вытянутой руки.

– Да, – охотно подтвердил охранник. – Они пришли рано,… очень рано,… часа за три,… а мы запускаем только за час до спектакля. Поэтому я извинился и посоветовал пока сходить в кафе неподалёку. Мы были друг от друга… ну вот как с вами сейчас,… я хорошо их запомнил,… особенно женщину,… супругу ихнюю. Красивая очень… и одета нарядно…

– А не заметили вы ничего странного в их поведении? – продолжал Пётр Андреевич. – Ну,… ругались они? Или наоборот, подсудимый проявлял к своей супруге какие-то повышенные знаки внимания,… как к женщине?

– Нет,… ничего такого… – задумался свидетель, восстанавливая в памяти события. – Обычная пара,… культурные, вежливые… Я сказал им,… что рано ещё,… они ничего,… не спорили,… мужчина… вот этот… пошутил даже что-то… А женщина просто посмотрела на часики,… и они ушли.

– Да… – на этот раз задумался Пётр Андреевич, задумался крепко, основательно, что-то никак не складывалось в его лысой голове. – Удивительно… Ничего не понимаю… – он помассировал череп и продолжил недоумённо. – Приходит в театр супружеская пара,… не в кабак, заметьте, не на дискотэку, в театр приходят… Обычные, нормальные люди, культурные, как вы говорите, вежливые… А через два часа он пытается её изнасиловать прилюдно, и впоследствии убивает… Не кажется ли вам это странным, маловероятным?

– Протестую, Ваша Честь! – выстрелил на весь зал обвинитель. – Защита провоцирует свидетеля. В самом вопросе заложен предполагаемый ответ!

– Протест принят! – судья ударила деревянным молоточком по деревянной наковаленке. – Защитник, переформулируйте свой вопрос.

– Скажите, свидетель, – немного подумав, произнёс Берзин. – При первой вашей встрече с моим подзащитным и его супругой в театре… за три часа до спектакля… могли вы предположить по их поведению на тот момент времени, что через два часа произойдёт то, что произошло?

– Нет, – определённо и уверенно отвечал охранник. – Я и сам вначале не понял. Слышу… шум на улице… люди меня зовут. Выбегаю… смотрю, этот мужчина тащит женщину к машине, та отбивается, кричит, зовёт на помощь… Я даже опешил вначале, глазам своим не поверил… ведь нормальные же были! Ну, я и побежал разнимать их…

– И вы их разняли? – как бы утверждая, спросил Пётр Андреевич.

– Нет… Не успел… Он отпустил её и стал кричать, ругаться… А она убежала… Вот и всё.

– Благодарю вас, – слегка поклонился Берзин. – Вы нам очень помогли, – и направился к своему месту. – У меня больше нет вопросов, Ваша Честь, – на ходу обратился он к судье.

В зале на несколько секунд повисла пауза. Зрители переглядывались друг с другом недоумённо, Порфирий Петрович настороженно посмотрел на судью. «Что это было? Зачем он всё это? Будто за два часа ничего не могло произойти… Да, сдаёт старик… действительно пора на пенсию», – читалось во взглядах всех. Только Пётр Андреевич оставался бесстрастен и даже несколько рассеян, будто всё происходящее для него пока малопонятно… да и малоинтересно.

– Обвинитель, – прервала тишину судья, – вы что замолчали? Продолжайте ваш допрос. У вас ещё есть свидетели?

– Да, Ваша Честь. Конечно. Извините, – встрепенулся Порфирий Петрович и вызвал следующий персонаж.

В зал вошла женщина лет около сорока, миловидная, стройная, подтянутая, модно, со вкусом одетая. Она заняла место возле трибуны, поставила подпись под присягой, представилась. Порфирий Петрович начал допрос.

– Скажите, пожалуйста, свидетель, знаком ли вам кто-нибудь в этом зале?

Женщина огляделась и ответила утвердительно.

– Да, знаком.

– Кто именно? – уточнил обвинитель.

– Подсудимый, – пояснила свидетель. – Это Богатов Аскольд Алексеевич, мой сосед. Наши квартиры смежные друг с другом, живём, что называется, через стенку.

– То есть вы достаточно хорошо знаете подсудимого, перепутать его ни с кем не могли? – с нескрываемым подвохом спросил Порфирий Петрович.

– Нет, не могла, – подтвердила женщина. – Мы уж лет десять живём на одной площадке, встречаемся чуть ли не каждый день. Я достаточно хорошо его знаю… И достаточно давно.

– А последний раз когда вы встречались?

– Да две недели назад, одиннадцатого мая, в субботу… Точнее в ночь с субботы на воскресенье.

– Вы это хорошо помните?

– Отлично помню.

– А почему вы так хорошо запомнили эту встречу?

– Запомнила, потому что на следующий день Аскольда Алексеевича арестовали… Вы же и арестовывали… ещё ко мне заходили, расспрашивали всё, вопросы разные задавали…

– Отвечайте по существу вопроса, свидетель, – остановил её Петрович. – При каких обстоятельствах состоялась эта встреча?

– Да никаких особенных обстоятельств не было, – начала вспоминать женщина. – Мусор я пошла выносить, а он как раз поднимался по лестнице, вот и пересеклись.

– А в котором часу это было? – уточнил обвинитель.

– Что-то около двух часов ночи…

– Вы хорошо помните время встречи? Это очень важно.

– Хорошо помню… Селёдку я на ужин разделывала, а очистки в помойное ведро выкинула. Ночью проснулась от нестерпимой вони. Пришлось вставать и выносить ведро в мусоропровод. Я ещё на часы посмотрела, когда проснулась – было без пятнадцати два.

– А как выглядел подсудимый во время вашей встречи?

– Ну как,… обычно выглядел… Он всегда хорошо выглядит… Только, как мне показалось, расстроенный чем-то был, встревоженный, осунувшийся какой-то. Я тогда ещё подумала – устал человек, всё-таки два часа ночи, а он всё ещё на ногах. Я ж не знала тогда ещё…

– Хочу обратить внимание суда, – перебил Порфирий Петрович, обращаясь к судье, – что установленное экспертизой время наступления смерти жертвы соответствует двенадцати часам ночи… То есть за два часа до встречи подсудимого со свидетелем… – и продолжил, обращаясь к женщине. – Скажите, а вот соседи ваши, Богатовы, как жили? Что, дружная у них семья была, счастливая? Или наоборот?

– Ну что я могу сказать? Внешне весьма благополучная пара. Культурные, образованные, интеллигентные люди, всегда здоровались, улыбались, с праздниками поздравляли… Ничего плохого не могу сказать. Но…

Женщина остановилась вдруг, осеклась, не решаясь, говорить дальше, или умолчать.

– Что, «но»? Ну, продолжайте, свидетель, продолжайте, – настаивал Порфирий Петрович. – Напоминаю вам, вы ведь под присягой находитесь.

Женщина посмотрела на Аскольда сочувственно, как бы прося у того прощения за то, что сейчас скажет. Богатов улыбнулся ей в ответ, будто говоря: «Отвечайте, отвечайте, раз спрашивают. Я всё одно не виноват».

– Вообще они мирно жили. Только иногда скандалили очень… особенно последние года три.

– Что, так сильно скандалили? Даже вам через стенку всё слышно было?

– Да какие у нас стенки? Недоразумение одно… Да и скандалили они не слабо. По-моему, так даже дрались иной раз. Сильно… на нерве… и всё ночью, когда тихо вокруг… только их и слышно…

– И как часто это было слышно?

– Ну, я хронометраж не вела. Но последнее время частенько.

– И о чём они спорили? Что не могли поделить никак?

– Уж не знаю… я специально не подслушивала. Только, как мне показалось, расходятся они… А как тут уживёшься мирно, когда любви нет… когда одна обида только?

– И что, сильно ругались, оскорбляли друг друга, угрожали?

– Да всякое бывало… и оскорбления… и сквернословие… и угрозы…

– А чей голос вы слышали больше? Кто больше оскорблял, угрожал?

– Да оба, в общем-то… но она, мне кажется, всё же больше. Женщина всё-таки.

– Ещё один вопросик, свидетель, – Порфирий Петрович даже привстал со своего стула, обозначая тем самым особую значимость этого вопросика. – Как, по-вашему, подсудимый бил свою жену?

– Этого не знаю. Не видела. Но последнее время Нурсина Эльдаровна из квартиры всё время выходила в солнцезащитных очках… Я думаю, заплаканные глаза скрывала… может, и синяки… Кто ж его знает?

– Хочу обратить внимание суда, – прокурор снова обращался к судье, уже прочно стоя на ногах, – что на допросах подсудимый полностью подтвердил показания свидетеля. В их семье давно уже не было лада. Подсудимый намеревался бросить жену и уйти из семьи. У него была внебрачная связь с другой женщиной!

На этих словах Порфирий Петрович, озаряя зрителей горящим взором, ткнул в небо указательным пальцем и даже приподнялся на цыпочки, будто только что обличил тайную связь Богатова с Аль-Каидой и его личную переписку с бен Ладеном[76]. Но бурных оваций из зала почему-то не последовало. Тогда прокурор вновь обратил всё внимание на судью.

– Протоколы допросов подсудимого имеются в деле, Ваша Честь. Кроме того, обвинением приложены вещественные доказательства – часики и жемчужное колье жертвы, которые по свидетельским показаниям были на женщине, а обнаружены впоследствии при аресте подсудимого в кармане его пиджака. Таким образом, Ваша Честь, подсудимый имел не только мотив к убийству своей супруги, но и заблаговременный умысел, а также возможность и готовность исполнить его, что подтверждено свидетельскими показаниями, уликами и косвенно самим подсудимым. Я думаю, тут всё очевидно. У обвинения нет больше вопросов к свидетелю.

И Порфирий Петрович сел на место весьма довольный собой.

– У защиты есть вопросы к свидетелю? – осведомилась судья.

– Да, Ваша Честь, вопросы имеются, – ответил Берзин и вышел из-за стола.

– Пожалуйста, Пётр Андреевич, приступайте к допросу.

Берзин подошёл к трибуне, но не остановился возле неё, а, круто развернувшись, направился в другую сторону. Несколько секунд он так прохаживался по ристалищу, держа левую руку в кармане брюк, а правой массируя череп. Он крепко о чём-то размышлял, придумывал что-то, может быть пытался ухватить какую-то невидимую ниточку и теперь искал её усиленно. Нашёл? Нет ли? А Бог его ведает…

– Скажите, пожалуйста, свидетель, – наконец начал он, остановившись чуть поодаль и рассматривая внимательно женщину. – Вот вы дама интересная, обаятельная, способная не только привлечь к себе внимание мужчины, но и определённо свести его с ума. Уж вы поверьте мне, я знаю, что говорю…

«О чём это он? Уж не сбрендил ли? Он сюда защищать пришёл или комплименты бабам раздавать?» – недоумённо носилось в зрительном зале. А Порфирий Петрович насторожился весь, готовый в любую минуту высказать протест.

Пётр Андреевич же невозмутимо продолжал

– За то время, что вы соседствуете, не замечали вы со стороны моего подзащитного к себе особенный интерес? Как к женщине, я имею ввиду.

– Протестую, Ваша Честь! – взорвался прокурор.

– Я только пытаюсь начертать перед уважаемым судом характеризующий портрет личности моего подзащитного, – спокойно парировал Берзин. – Мне представляется это важным.

– Протест отклонён! – ударила молоточком судья. – Продолжайте, защитник.

– Не предпринимались ли моим подзащитным попытки наладить с вами… ммм… более близкие отношения? – продолжил Пётр Андреевич.

– Нет, – твёрдо ответила женщина.

– Что, за десять лет так-таки ни разу? – неподдельно изумился адвокат. – Мне представляется, что ввиду вашей исключительной красоты и … ммм… территориальной, так сказать, близости любой нормальный мужчина должен был бы как-то проявить инициативу и хотя бы попытаться наладить … ммм… отношения. Я думаю,… нет, я просто уверен, что подавляющее большинство мужчин в этом помещении согласятся со мной.

По залу прокатилась утвердительная волна мужской солидарности, а дамы вновь поправили макияж.

– Спасибо вам за комплимент, – ответила женщина, слегка зардевшись. – Не скрою, мне было бы приятно внимание Аскольда Алексеевича… Он мужчина видный, интересный,… весьма интересный,… как человек… И я … в настоящее время свободна… Но нет. К моему сожалению,… ничего такого нет. И не было никогда. Аскольд Алексеевич всегда сдержан, учтив, вежлив… внимателен, конечно, и комплиментарен, но всё в рамках приличия. Только добрососедские отношения.

– А дочь ваша? – несколько сменив направление, продолжал настаивать Пётр Андреевич. – Ведь, насколько я знаю, у вас юная семнадцатилетняя дочка-красавица. К ней мой подзащитный не проявлял чисто мужского интереса?

– Протестую! – снова встрял обвинитель.

– Протест отклонён! – осадила его судья. – Пётр Андреевич, я рассчитываю на вашу тактичность.

– Благодарю, Ваша Честь. Я буду исключительно тактичен, – поклонился Берзин судье и вновь вернулся к свидетелю. – Итак, не замечали ли вы какого-либо интереса со стороны вашего соседа к вашей дочери?

– Да что вы?! – изумилась такому предположению женщина. – Я же говорила, Аскольд Алексеевич весьма культурный и воспитанный человек. Она же ребёнок ещё! Нет, нет. Это исключено. У нас с дочерью очень доверительные отношения,… я бы знала… я в курсе всех её симпатий. Нет, нет.

– Благодарю вас, свидетель, – поклонился и ей Пётр Андреевич. – Прошу простить меня, если мои вопросы вас как-то задели. Но поверьте, они крайне важны.

Он подошёл к своему месту, сел за стол и уткнулся в какие-то бумаги, забыв, казалось, обо всём на свете. Будто и не вставал никогда.

– Защитник, – обратилась к нему судья, – у вас больше нет вопросов к свидетелю?

– А… нет… Извините, Ваша Честь, у меня больше нет вопросов.

Судья отпустила женщину, осведомилась у обвинителя, будут ли у того ещё свидетели, а поскольку таковых не оказалось, объявила перерыв в заседании на пятнадцать минут.

Первый акт этой трагедии был сыгран, и симпатии распределились далеко не в пользу подсудимого. Защита, конечно, снискала некоторое эпизодическое одобрение, но лишь благодаря отдельным репликам и репризам адвоката. Аскольда эти симпатии никак не задели.

Публика, обсуждая увиденное, расходилась на антракт.

Глава 28

Зал быстро опустел. Вслед за судьёй его покинул секретарь, а за ним и зрители. По разные стороны от ристалища друг напротив друга остались лишь прокурор и адвокат, олицетворяя собой дуалистичность мира, единство добра и зла, дня и ночи, нападения и защиты. И выбрать одну из сторон, принять какую-нибудь из них однозначно как свою, близкую, априори присущую никак невозможно. Слишком несовершенен этот мир, противоречив и полярен. Стоит только одной из противоположностей взять верх, забить другую, казалось, уничтожить навовсе, как тут же она начнёт перетекать, замещать собой пустующее место, постепенно обрастать не свойственными доселе качествами, наполняться всяко-разными мыслями, внутренними противоречиями… и вскоре совсем уж разделится сама в себе на изначальные, извечные антагонизмы. Восстанавливая тем самым статус-кво[77], примиряя враждующие стороны, но в то же время, разделяя и властвуя. Ведь так ли уж страшно зло, когда без него добру совершенно нечего благоустраивать? И так ли уж благостна защита, когда без неё обвинение само собой как-то слабеет, опускает руки, расхолаживается? Так они и существуют, незыблемо соседствуя друг с другом. Так и остаются неизменно лицом к лицу даже в пустом зале, покинутом всеми. Подсудимый не в счёт, он в клетке,… и вообще, лицо почти что неодушевлённое.

Берзин тут же погрузился в свои бумаги, что-то писал в них, обдумывал подолгу, взвешивал, расставлял по местам… и снова писал. Завьялов же, весьма довольный первым актом, заблаговременно просчитав и отрепетировав все репризы и даже реплики, решил передохнуть, подкрепить возмущённый дух вполне материальным земным благом. Он достал из «тревожного» портфеля дежурный стакан, насыпал в него из металлической баночки на палец сахарного песочку и наполнил почти до краёв белым, густым, тягучим как сметана кефиром. Затем, помешивая чайной ложечкой, направился через зал к своему оппоненту… перемолвиться впечатлениями.

– Ну что, Пётр Андреевич, не склеивается что-то? – спросил он, с наслаждением откушивая из стакана понемножку, по пол-ложечки. – Да, стареем мы с вами, нет уж той лихости… А помните, как бывало? Сколько вы мне дел поразваливали… Эх, Пётр Андреич, Пётр Андреич… На пенсию пора, дорогой вы мой.

– Да что вы, Порфирий Петрович… – ответил Берзин учтиво, перевернул бумаги лицом на стол и, подняв очи горе, начал философично, эдак даже мечтательно. – Развалить дело не так уж и сложно, хорошему адвокату раз плюнуть. Но скучно это, скажу я вам, прозаично как-то. Меня же в данном деле увлекло совсем иное, нечто, знаете ли, метафоричное… Я не просто хочу доказать невиновность моего подзащитного, но более всего показать всю абсурдность и несуразность выдвинутых против него обвинений. А тут игра тонкая, психологическая, художественная… Литература, да и только.

Прокурор собрался было отбить удар, и даже открыл рот,… но не вовремя поперхнулся, вздрогнул как-то нервозно и уронил маленькую кефирную капельку прямо на китель мундира.

– Осторожно, Порфирий Петрович… Что же вы так неаккуратно? – посочувствовал Пётр Андреевич. – Мундир вот испортили,… слава Богу, не новый…

В это время народ опять повалил в зал, и прокурор, спешно докушивая кефирчик, отправился восвояси. Он твёрдо решил всё высказать во втором акте, да ещё в третьем добавить на пряники… А пока усиленно стирал носовым платком предательское кефирное пятно на кителе.

Вошла судья и объявила о продолжении заседания. Пьеса гоголевской птицей-тройкой понеслась дальше по бездорожью российского правосудия, и сколь ни кричи ей вслед надрывно, с надеждой: «Дай ответ!», она – как встарь, так и ныне – не даёт ответа. Впрочем, иной раз… Но не будем забегать вперёд… всему своё время…

Начался допрос свидетелей защиты, и первой Пётр Андреевич вызвал ту самую тётеньку со скамейки возле богатовского подъезда. Она вошла, озираясь по сторонам, словно не понимая, как тут очутилась, и за какой такой надобностью её сюда пригласили. Но увидав знакомое лицо Берзина, маленько освоилась, даже машинально поприветствовала его лёгким кивком головы. А разглядев в клетке Аскольда, и того больше – приосанилась, непринуждённым, отточенным движением поправила косынку на голове и помахала соседу рукой, будто старому, закадычному приятелю. В русском народе узник всегда почитался особо, если уж не как праведник, то аки страдалец уж точно, с лихвой искупивший все грехи. Зрителям в зале сразу стало понятно, что теперь у подсудимого тут два защитника, а многим так даже захотелось к ним присоединиться.

– Скажите, пожалуйста, свидетель, – начал допрос Берзин, – вам знаком вот этот гражданин, что сидит сейчас за решёткой?

– А то как же! – сразу же и однозначно разрешила все сомнения женщина. – Чай в одном подъезде живём… соседи!

– Хорошо, – поддержал её Пётр Андреевич. – А вы можете назвать суду его фамилию, имя и отчество?

– Так Аскольд же… Богатов вроде бы, – смогла свидетель, но не совсем, – а отечество его я не ведаю, он мне паспорт не показывал. Да и ни к чему мне его по батюшке-то величать, чай не Генеральный Секретарь.

– А как, по-вашему, – Пётр Андреевич снял с носа очки, улыбнулся доверительно и посмотрел в глаза свидетелю пытливым ленинским прищуром, – вот Аскольд Богатов, он хороший человек?

– Так знамо ж хороший! – рассудила женщина без всякого следствия, одной лишь народной житейской мудростью. – Разве ж у нас плохого судить станут? Плохие у нас в других креслах заседают.

По залу прокатился одобрительный смешок.

– А не вспомните ли вы, – перевёл защитник на другую тему, – одиннадцатого мая сего года около восьми часов вечера вы что делали, где находились?

– Тут и вспоминать нечего… Гуляла я, воздухом дышала, – уверенно ответила женщина.

– Вы хорошо помните? – уточнил Пётр Андреевич. – Не путаете? Нас интересует именно одиннадцатое мая…

– Ты меня, мил человек, не лови, – перебила его та, – раз говорю, гуляла, стал быть так оно и есть. Нечто я напрасно говорить стану? Я каждый вечер с семи до десяти воздухом дышу на скамейке возле подъезда сваво. Так что тут и путать нечего. Да ты спроси сам вон у Аскольда-то, он этого одиннадцатого мая аккурат около восьми часов и приехал, машину свою ещё возле скамейки-то и поставил… она и сейчас ещё там стоит. Ты спроси, спроси… Он подтвердит, он человек во всём из себя положительный, напраслину гнать не станет, не прокурор чай… Он видал меня, поздоровкался даже… Он завсегда здоровкается,… вежливай…

– Благодарю вас, – остановил её Берзин. – Ваша Честь, – обратился он к судье, – хочу обратить внимание уважаемого суда на тот факт, что свидетель только что подтвердила показания моего подзащитного, который с самого начала следствия утверждал, что от театра он поехал домой, а не погнался за супругой, как утверждает обвинение. Это отражено в протоколах его допросов. У меня нет больше вопросов к данному свидетелю.

И Пётр Андреевич вновь погрузился в свои бумаги. Но вопросы были у обвинителя.

– Скажите, пожалуйста, уважаемый свидетель, – начал он свой допрос, – вы говорили, что каждый день до десяти часов вечера дышите воздухом на скамейке возле подъезда. Это так?

– Дышу, – подтвердила женщина. – А что ж с им ещё делать-то? Не в банки ж закатывать на зиму… Зимой-то уж так не посидишь, холодно…

– Значит, если вы видели, как подсудимый приехал в восемь, то могли также видеть, как он уехал. Вы видели это?

– Так что ж? Человек он взрослый, самостоятельный, хочет – приезжает, а хочет – уезжает. Может вообще никуда не ехать, право тако имеет. Чай не в тюрьме.

– Вы видели, как он уехал? В котором часу это было?

– Видела… После девяти и уехал… не сильно после девяти… смеркалось только-только.

– Обращаю внимание суда, – Порфирий Петрович повернулся к судье, – что подсудимый находился дома только чуть более часа, а отсутствовал потом около пяти часов, что подтверждается свидетельскими показаниями. То, что он приехал домой, вовсе не доказывает его непричастность к преступлению, в чём хочет нас уверить защита. За пять часов он вполне мог найти свою жену и убить её. Что он и сделал… Хочу напомнить, что утром двенадцатого мая при аресте подсудимого в кармане его пиджака были обнаружены часики и колье жертвы, которые были на ней ещё вечером одиннадцатого…

– Обвинитель абсолютно прав, Ваша Честь, – вставил реплику Пётр Андреевич. – Показания моего свидетеля отнюдь не доказывают невиновность моего подзащитного. Они лишь подтверждают, что подсудимый с самого начала давал правдивые показания, что отвергалось следствием. Он говорил правду и не пытался скрыть от следствия ни то, что вернулся домой после театра, ни то, что позже поехал в город искать жену. Кроме того, с момента ссоры, которую видели свидетели обвинения, до момента предполагаемой новой встречи моего подзащитного с женой прошло как минимум три с половиной – четыре часа, ведь женщину ещё нужно было найти в огромном городе. За это время любой нормальный, психически здоровый человек остыл бы, успокоился. Следовательно, об убийстве в состоянии аффекта говорить не приходится. Я прошу, Ваша Честь, заострить на этом внимание уважаемого суда!

– Ваша Честь, – вмешался прокурор, – обвинение вовсе не настаивает на убийстве в состоянии аффекта, что в какой-то степени было бы понятно и смягчило бы приговор. Но теперь становится абсолютно очевидно, что мы имеем дело с предумышленным убийством, для которого у подсудимого были и мотивы, и возможности. Что же касается нормальности и психического здоровья подсудимого, то частые скандалы с угрозами и применением физического насилия, а также последняя ссора возле театра подвергают серьёзным сомнениям доводы защиты. Очевидно одно – подсудимый имел умысел и соответствующий психологический настрой избавиться от своей жены и уехать к другой женщине, которая, кстати, проживает за пределами нашей родины, то есть скрыться от российского правосудия! И только благодаря оперативной работе следствия ему не удалось это сделать,… никому не удастся! Никогда!!!

Порфирий Петрович аж стукнул кулаком по столу… но не то чтобы громко, скорее, эффектно, как бы ставя жирную точку в этом деле. И замолчал, посмотрев в сторону защитника, должно быть, ожидая от него ответного выпада. Но тот спокойно сидел на своём месте, всё так же уткнувшись в бумаги.

– Обвинитель, у вас имеются ещё вопросы к свидетелю? – спросила судья.

– Нет, Ваша Честь. У меня нет больше вопросов. Какие могут быть тут вопросы?

Судья отпустила женщину, а Пётр Андреевич вызвал новый персонаж.

В зал вошла Инга в лёгкой блузке и коротенькой юбочке. Её лёгкая, но уверенная походка заставила всех мужчин в зале оглянуться и проводить женщину взглядами вплоть до самой трибуны. Впрочем, и за трибуной любопытные мужские глаза не отпустили её, но изучали с ещё более пристальным вниманием. Женщины уже почти безнадёжно, но по инерции всё же поправили макияж.

После обязательной процедуры представления и принятия присяги свидетелем Берзин начал свой допрос. Он снова вышел из-за стола в центр зала и встал неподалёку от трибуны так, чтобы не загораживать собой судью. Какое-то время он молчал, держа левую руку в кармане брюк, а правой массируя череп. Глаза его, направленные куда-то в сторону, вверх, выражали глубокое раздумье и некое… смущение что ли, будто защитник не знал, с какого вопроса ему начать. Или знал, очень хорошо знал, но по какой-то неведомой причине никак не решался.

– Свидетель, – наконец, начал Пётр Андреевич, и было заметно, что слова он отпускает от себя с некоторым трудом. – Вы только что приняли присягу и обязаны говорить суду правду, одну только правду и ничего, кроме правды. Понимая это, я нахожусь в некотором затруднении, потому что вынужден задать вам несколько неприятных вопросов. Прошу простить меня заранее, и хочу заверить, что если бы не крайняя важность этих вопросов, я бы их ни за что не стал бы озвучивать.

– Я готова ответить на все ваши вопросы, – пропел ангельский голосок. – Прошу вас, задавайте.

– Благодарю вас, – поклонился Пётр Андреевич. – И не только от своего, но и от имени моего подзащитного.

Берзин прошёлся несколько раз перед трибуной и, наконец, остановился на том же месте, где стоял.

– Скажите, пожалуйста, – решился он начать, – узнаёте ли вы кого-нибудь в этом зале? Кроме меня, разумеется, мы с вами встречались в связи с этим делом.

Инга посмотрела сначала в сторону Аскольда, потом на обвинителя, затем оглянулась в зал.

– Многих… – ответила она, вернувшись вниманием к защитнику. – Я узнаю тут сразу нескольких человек.

– Протестую! – взорвался вдруг, молчавший до сих пор Петрович. – Защита пытается опорочить обвинение и весь уважаемый суд в его лице!

– Протест отклонён! – заглушила взрыв судья. – Порфирий Петрович, уважаемый, суду непонятно, чем вас может опорочить факт узнавания свидетелем нескольких лиц в этом зале? Если вы настаиваете на своём протесте, потрудитесь разъяснить суду его суть.

– Нет, нет… Я не настаиваю… – обвинитель почему-то сменил гнев на милость, вжался в свой стул и насторожился, как нашкодивший котёнок.

Это обстоятельство не ускользнуло от внимания Берзина. Но он не стал развивать свою догадку, только понимающе улыбнулся и поставил вопрос свидетелю более конкретно.

– Скажите, вы знакомы с подсудимым? Суд интересует именно этот человек, а не другие ваши знакомые.

– Да, он знаком мне, – ответила Инга, ещё раз осмотрев Богатова.

– И вы можете сообщить суду его имя?

– Не уверена… Он назвался Аскольдом… Но я думаю, это вымышленное имя.

– А почему вы так думаете? – искренне удивился Пётр Андреевич.

– Ну, так уж повелось,… клиенты, как правило, представляются вымышленными именами… да и само имя редкое… древнее какое-то… я думаю, так уже не называют давно.

– Простите, вы сказали «клиенты»… – уточнил Берзин. – Это означает, что подсудимый является вашим клиентом, я правильно понимаю?

– Да, – утвердительно сказала женщина. – Он мой клиент… Был, по крайней мере.

Пётр Андреевич прошёлся ещё раз мимо трибуны, помассировал лысую голову и снова остановился.

– Прошу простить меня, но я вынужден задать этот вопрос, – проговорил он несколько виновато. – Можете вы назвать суду род вашей деятельности?

– Да, могу, – совершенно спокойно согласилась Инга. – Я проститутка.

По залу прокатился ропот неодобрения. Но исключительно женского неодобрения, мужчины же предпочли помалкивать.

А Пётр Андреевич продолжил свой допрос уже более спокойно. Очевидно, он перешёл только что тот рубеж, который так затруднял, сковывал его вопросы, и теперь руки у него были развязаны.

– Скажите, свидетель, как вы можете охарактеризовать моего подзащитного – вашего клиента?

– Ну, как я могу охарактеризовать?… Хороший мужчина… я его надолго запомнила…

– Можете поконкретнее? Что означает «хороший мужчина»?

– Протестую, Ваша Честь! Защита превращает уважаемый суд в балаган!

– Протест отклонён! Продолжайте, Пётр Андреевич, но не забывайте, что здесь всё-таки суд идёт.

– Благодарю, Ваша Честь, – поклонился Берзин. – Я всегда помню об этом.

Пётр Андреевич вновь повернулся лицом к свидетелю, подошёл к трибуне, положил правую ладонь на её край и доверительно, как старой знакомой, посмотрел в глаза Инге.

– Вы хорошо поняли вопрос? – спросил он тихо. – Или мне уточнить его?

– Я поняла, – ответила женщина, кивнув очаровательной головкой. – С нами ведь не церемонятся… проститутка почти не человек… так, средство удовлетворения. А клиенты разные бывают… попадаются вообще ненормальные, полные извращенцы. И каждому угодить надо. С жёнами своими да с любовницами не позволяют себе лишнего, этикет соблюдают. А на нас потом отыгрываются… с нами-то всё можно. Ай… – махнула она рукой, – и вспоминать не хочется, я уж забыла, когда последний раз без синяков и слёз засыпала. Я вовсе не жалуюсь, не подумайте, сама выбрала такую профессию, хотя, не от сладкой жизни, конечно… выбора особого не было. Но не в этом дело… Просто… Понимаете, Аскольд совсем другой, не как все. Не знаю как и сказать-то… но он будто бы… любит… понимаете? Вот сама знаю, что никаких таких чувств нет и быть не может. Ну кто я ему? А всё равно… закроешь глаза, расслабишься… и всё кажется, будто в первый раз… будто с любимым. Такой он ласковый, внимательный, нежный. Вот повезло ж кому-то…

– Простите, свидетель, – перебил её Пётр Андреевич, опасаясь нового протеста, – а не замечали вы в моём подзащитном каких-нибудь агрессивных проявлений? Или каких-нибудь садо-мазохистских желаний? Может, он вас бил… или как-то иначе?

– Да что вы? – вступилась Инга за Богатова. – Я же говорю, ласковый и очень нежный… будто… любит… Я потом сама ему несколько раз звонила, приглашала…

– И сколько раз вы были… вместе? – поинтересовался Берзин.

– Да всего-то один раз и было… – с сожалением ответила она. – Но запомнилось надолго…

– А как давно состоялась эта ваша встреча?

– Да зимой ещё… с полгода уж…

– Благодарю вас, Инга, – поклонился ей Пётр Андреевич. – У меня больше нет вопросов.

Настала очередь прокурора допрашивать свидетеля. «Что же он затевает, этот хитрый лис? – недоумевал про себя Петрович. – Ведь совсем не опровергает обвинение. Лажу какую-то гонит… Ну, ласковый,… ну, нежный… Будто нежный не может убить, если ему приспичит. Я и сам ласковый, но доведи меня до белого каления, рука не дрогнет».

И Порфирий Петрович скосил подозрительный глаз на Берзина, пытаясь проникнуть в его тайный замысел, рассекретить, вскрыть и обезвредить заблаговременно убийственными контрдоводами «из рукава». Но Пётр Андреевич оставался, как всегда, невозмутим, несколько рассеян, погружён в свои всегдашние бумаги. «А может, и нет ничего… – подумалось ему успокоительно. – Блефует старик, делает вид только. А сам уж давно всеми мыслями на пенсии, со своими картинками».

Порфирий Петрович встал из-за стола, вышел на середину, даже попытался помассировать череп… но, поймав на себе улыбающийся взгляд Инги, спешно вернулся на место.

– А знаете ли вы, свидетель, – наконец, задал он свой вопрос, – что проституция в нашей стране не разрешена? Нет такой профессии.

– Вот видите, какая несуразица, – свидетель сразу нашлась, что ответить, – профессии нет, а проститутки есть. И особым спросом, как ни странно, пользуются именно у служителей закона и правопорядка. Эти – наши самые частые, самые привилегированные клиенты…

Порфирий Петрович сглотнул комок, а вместе с ним и свой следующий вопрос.

– Я не имею больше ничего к данному свидетелю, – сказал он и отвернулся.

Инга ушла, провожаемая жадным мужским вниманием.

– Защитник, у вас будут ещё свидетели? – спросила судья.

– Да, Ваша Честь. У меня остался последний свидетель, который прояснит нам, я надеюсь, всё окончательно. Но прежде чем вызвать его, я хотел бы задать пару вопросов обвинителю. Он вёл это дело, будучи следователем, много общался с моим подзащитным. Порфирий Петрович всем известен как тонкий, знающий психолог и может нам прояснить некоторые особенности характера подсудимого. Мне представляется это весьма важным, к тому же не займёт много времени. Порфирий Петрович, всего пару вопросов о личности моего подзащитного… Вы не возражаете?

Обвинитель, весьма польщённый характеристикой тонкого психолога, несколько растерялся и даже не знал, что ответить. С одной стороны, он допускал от Берзина всякую каверзу, подвох и даже прямую провокацию. Но с другой стороны, что могут изменить какие-то два вопроса? Причём он на данном процессе обвинитель, а не свидетель, присягу не давал и волен не отвечать на те вопросы, на которые отвечать не хочет…

– Порфирий Петрович, – продолжал настаивать Берзин почти просительно, – это даже не вопросы… так, некая консультация, в которой я от вас крайне нуждаюсь. Могу даже обещать, что защита примет ваше мнение, как окончательный вердикт.

Обвинитель поправил галстук, придал телу внутри просторного кителя особо респектабельное положение и снисходительно улыбнулся.

– Ну что ж, если это так уж важно для законности и справедливости, я готов, пожалуй.

Оба направили взгляды на судью.

– Если обвинение не возражает, суд не видит никаких препятствий, – объявила судья и стукнула молоточком. – Пётр Андреевич, задавайте ваши вопросы.

– Благодарю, Ваша Честь.

Берзин, как всегда, вышел из-за стола и стал неспешно мерить шагами ристалище. Весь его внешний вид говорил о тяжком раздумье, о глубокой психологической драме, которую он усиленно пытался, но никак не мог разрешить окончательно. Что-то не связывалось, не сцеплялось в его умной лысой голове и потому не давало ему покоя. Вдруг он остановился, как бы случайно как раз возле стола обвинителя и обратил на него такой взгляд, в котором как бы читалось: «Вся надежда только на вас…».

– Дорогой Порфирий Петрович, – начал Пётр Андреевич. – За всё время следствия и нынешнего заседания суда я много раз пересматривал материалы дела, взвешивал показания свидетелей, сличал, сопоставлял их друг с другом, создавал в уме различные комбинации, разрешал и разрешил для себя множество вопросов… Но два лишь, всего два вопроса никак не раскрываются для меня очевидными, утвердительными ответами. Честно говоря, я уж всю голову сломал, ища ответы на эти вопросы, а в моём возрасте такие мыслительные нагрузки весьма не полезны. Вот я и решил, Порфирий Петрович, прибегнуть к вашей помощи. Ввиду вашего опыта, вашего тонкого знания психологии человеческих характеров не сомневаюсь, что вы сможете дать мне и суду те ответы, которые я так и не смог найти. Первый вопрос: Кто перед нами? Убийца ли? Кровожадный маньяк ли? Насильник ли? Психически больной сексуальный извращенец ли? И второй вопрос: Мог ли этот человек убить свою супругу? На ваш опыт и на ваши знания уповаю, Порфирий Петрович. Как вы ответите, так я и приму для себя.

Государственный обвинитель сидел за своим столом, глубоко задумавшись, с самым серьёзным выражением лица, на какое только был способен. Но в душе у него пели соловьи и мяукали котята. Он всерьёз ожидал каверзы, подвоха со стороны Берзина, этой хитрой лисицы, а получил простые вопросы, на которые давно уже дал для себя однозначные ответы. И только лишь искреннее желание утвердить всех присутствующих в своей действительной мудрости и тонком знании психологии, а также уважительное почтение перед судом удержали его от безумного проявления радости, а также от готовности немедленно выложить на свет Божий свой вердикт.

Порфирий Петрович встал, опёрся обеими руками о стол и провозгласил со всей убеждённостью.

– Глубокоуважаемый суд! Уважаемый Пётр Андреевич! Вопросы эти мне самому долгое время не давали покоя. Но серьёзная, кропотливая работа над материалами дела и со свидетелями позволили мне открыть для себя истину. И сегодня, сейчас я смело могу дать на них ответы, какими бы неприятными они ни были. Ответ на первый вопрос – однозначно НЕТ. Конечно же перед нами никакой не маньяк, не сексуальный извращенец, не кровожадный убийца. Я бы даже склонен был считать его жертвой в известной степени, потому как в обычных условиях Аскольд Богатов и мухи не обидит. Это же очевидно… – Порфирий Петрович даже показал рукой на подсудимого, как на живое доказательство своих слов. – Но на второй вопрос такой же однозначный ответ ДА! Мог! Как и любой другой человек в определённых условиях обстановки, в определённом психологическом состоянии способен на многое, практически на всё. Мне искренне жаль подсудимого, и он сам бы смог себе помочь, своевременно признавшись и раскаявшись в содеянном. Но любое деяние, как и любое бездействие неизбежно должно повлечь за собой адекватную реакцию общества, государства. Закон суров, но он закон!

Порфирий Петрович ткнул указательным пальцем в столешницу, медленно проплыл оценивающим взглядом по залу и сел на стул, весьма довольный собой.

– Благодарю вас, коллега, – с неподдельной искренностью проговорил Пётр Андреевич, протягивая руку обвинителю. – Вы в буквальном смысле сбросили с души моей камень.

– Не стоит благодарности, – горячо пожимая протянутую руку, ответил Петрович. – Одно дело делаем во славу законности и справедливости.

А по залу тихо поползло разочарованное: «Адвокат-то сдал клиента… Со всеми потрохами сдал. За что только такие деньжищи берут, ироды?».

Одна только судья в эту минуту казалась бесстрастной как сама Фемида[78]. Она спокойно наблюдала за всей этой сценой и делать окончательные выводы, похоже, не торопилась. Что ж, на то она и судья.

– Представитель защиты, – наконец, обратилась она к Берзину, – так у вас будут ещё свидетели?

– Да, Ваша Честь. У меня остался последний свидетель, и я готов его вызвать.

Глава 29

Появление в зале суда нового, последнего свидетеля защиты произвело эффект разорвавшейся бомбы. Все повскакивали со своих мест, а подсудимый даже, как показалось конвою, попытался вырваться из клетки. Только защитник и судья оставались невозмутимыми, по крайней мере, внешне. Первый, потому что заранее всё знал и даже, похоже, рассчитывал на такую реакцию, а вторая… ну должен же хоть кто-то сохранять спокойствие, Фемида всегда бесстрастна. Свидетель прошёл через зал, встал возле трибуны и поставил подпись под присягой. Теперь он был в игре, и на различных участников процесса – а они все были очень различны – это произвело отнюдь неодинаковое впечатление

– Свидетель, представьтесь, – обратилась к нему судья. – Назовите ваши фамилию, имя и отчество.

– Богатова Нурсина Эльдаровна, – прозвучал тихий, ровный, несколько взволнованный голос.

– Протестую! – закричал обвинитель, словно только что обворованный обыватель, у которого вынесли всё, даже срамное исподнее. – Этого не может быть! Гражданка Богатова убита! Это подлог!

Однако жрица Фемиды не спешила ударять молоточком, она лишь вопросительно, выжидательно смотрела в сторону защиты, надеясь получить от неё необходимые разъяснения.

– Ваша Честь, – спокойно, по-деловому, будто сообщая о пустяшной формальности, произнёс Берзин. – Личность свидетеля установлена надлежащим образом. Это действительно Богатова Нурсина Эльдаровна собственной персоной и, как видите, абсолютно живая. Вот документы, подтверждающие этот факт.

Защитник через секретаря передал бумаги судье. Та углубилась в их изучение. Подскочил и Петрович. Он не знал, чему ему не верить больше – то ли своим собственным глазам, то ли документам, оттого суетился, дёргался как-то, вертелся из стороны в сторону… При этом его китель слегка запаздывал за телом, как массивная юбка колокола за тщедушным языком.

Аскольд, прильнув к решётке всем телом, смотрел сквозь неё и никак не мог удостовериться в реальности видения. Слёзы текли из его голубых глаз, на этот раз слёзы не отчаяния, но благодарности судьбе, а губы упрямо твердили, не переставая: «Нюра… Ты жива… Слава Богу, ты жива… Слава Богу… Теперь пусть сажают… мне всё равно… Главное – ты жива… Боже, спасибо Тебе за всё…».

Зрительный зал же реагировал так, как и полагается толпе, то есть по-разному. Кто-то стоя аплодировал воображаемому режиссёру, затеявшему столь увлекательную каверзу, кто-то, подобно Станиславскому, кричал: «Не верю!», некоторые метались от первых ко вторым, вопрошая в недоумении: «А что случилось-то? Что стряслось?», кое-кто из дам, скорее по привычке, нежели осмысленно, на всякий случай поправили макияж.

Наконец, судья, изучив представленные защитой документы и отложив их в сторону, троекратным ударом молоточка о наковаленку призвал всех к порядку.

– Прошу соблюдать тишину! Иначе я прикажу очистить зал! – прозвучал её властный голос.

Все присутствующие потихоньку призвались и, не желая досматривать спектакль за дверью, стали снова соблюдать.

– Пётр Андреевич, прошу вас, – подытожила судья восстановление порядка, – начинайте допрос свидетеля.

– Благодарю, Ваша Честь.

В зале на несколько секунд воцарилась полная оглушающая тишина, как на расстреле, в кратком, но вмещающем в себя целую жизнь промежутке между командой «Пли!» и собственно залпом.

Наконец, Берзин уже привычно встал из-за стола и направился к трибуне, только на этот раз уверенной, стремительной походкой, недвусмысленно говорящей о том, что этот выход значил для него очень многое… если не всё.

– Здравствуйте, Нури, – подойдя вплотную, сказал он тихо, чтобы услышали его лишь те уши, которым это предназначалось. – Я рад вас видеть… Бог свидетель, очень рад…

Потом, резко развернувшись, вышел на середину ристалища, остановился, замер на мгновение, развернулся вновь, постоял, подумал ещё краткий миг, как бы решая что-то, и вернулся к трибуне.

– Свидетель, – произнёс он громко, уже для всех, – я, пожалуй, не буду задавать вам никаких вопросов, расскажите сами всё как было в тот день, в субботу одиннадцатого мая, после того как вы убежали от здания театра. Если по ходу вашего рассказа возникнут какие-нибудь уточнения, я вас перебью. Договорились?

Нури кивнула головой и начала повествование. Голос её дрожал взволнованно. Впрочем, дрожало всё – и ресницы, и губы, и руки. Но постепенно, слово за слово, уверенность возвращалась к ней… правду легко говорить, особенно если эта правда способна спасти чью-то жизнь. Она бегло, опуская не относящиеся к делу подробности и детали, рассказала о том, как шла по улице, как встретила девочку, повезла её домой на троллейбусе, как они встретили, наконец, отца ребёнка… Как колесили потом со случайным знакомым-попутчиком по вечерней, впадающей в ночь Москве, разговаривали о том, о сём… пока совсем поздно, уже затемно бело-голубой очкарик не привёз их в свой парк…

– Мне кажется, мы уже приехали. Пора выходить, – не вполне уверенно произнесла Нюра.

– Пора, – согласился странный собеседник. – Тебе пора разобраться со своим дежавю. Иначе… Жизнь ведь по сути своей бесконечна, и только наступая на одни и те же грабли, мы сами сокращаем её. Я тогда бросил пить, с тех пор в рот не беру.

Нури встала с дивана, подошла к раскрытой настежь двери, остановилась и оглянулась на своего случайного попутчика. Тот продолжал сидеть, не меняя позы.

– Иди, и да поможет тебе Бог, – сказал он, прощаясь. – А мне дальше. Я ведь приезжий… первый раз в Москве… Кремль ещё не показывали…

Нури вышла. Тут же за её спиной плотно закрылись двери, троллейбус тихо тронулся с места и укатил в ночь, оставляя смутное, расплывчатое, но определённое ощущение, что это уже когда-то было.

Нюре предстояло всерьёз разобраться со своим дежавю.

И она разобралась… По-своему… Как могла, наверное, только она… Как не предполагала ещё за секунду до этого, но готова была, убеждена в единственности такого выхода каким-то внутренним природным убеждением с самого детства, когда ещё ребёнком убегала из дому навсегда.

– Вы потерялись? – услышала она голос за спиной. – Заблудились? У нас тут такие не ходят…

Нюра оглянулась. Рядом стояла та самая уборщица, которая всего минут пять назад закончила наводить чистоту и порядок в салоне троллейбуса.

– Нет, – ответила Нури. – Мне просто некуда идти. Я в жизни потерялась и не вижу из неё никакого выхода.

Женщина подошла ближе и с неподдельным вниманием, даже интересом осмотрела Нюру. Её большие, слегка раскосые глаза смотрели недоверчиво, испытующе.

– Вы шутите? – спросила она с некоторой даже опаской. – Как же это возможно? Вы такая красивая, ухоженная… на вас такое платье, туфельки… Разве вы, москвичи, можете что-нибудь знать о том, когда очень хочется, но никак не можется жить?

Теперь и Нури решила осмотреть свою нечаянную визави. Да, собственно, и смотреть-то было не на что – чёрный рабочий комбинезон да оранжевый светоотражающий «слюнявчик» поверх серой футболки – такой маскарадный костюм в московском карнавале масок нынче не редкость. Но глаза, живые, глубокие восточные глаза поразили Нюру какой-то детской наивностью и доверчивостью.

– Эх, да разве ж дело в тряпках? – удивилась Нури. – Разве ж они способны сделать женщину счастливой… или хотя бы нужной? Красок в Москве много, а счастья… наберётся ли его хоть на старую, заношенную тюбетейку[79]?

Та не сразу ответила. Но по взгляду было заметно, как она немного расслабилась и даже расположилась к Нюре.

– Не знаю… Вы что-то такое странное говорите, девушка… Да будь у меня такое платье как у вас, я была бы, наверное, самой счастливой на свете… Хоть бы женщиной себя почувствовала… а то в этой робе непонятно кто… будто и не человек вовсе.

Нури ещё внимательнее всмотрелась в свою новую знакомую – тот же рост, тот же размер, фигурка очень даже похожа… И тут в её голове созрел план. Не план даже, а решение – моментальное, спонтанное, утвердительное… будто ордой проскакать от монгольских степей до самой Италии… или закопать школьный дневник в груде строительного мусора.

– Платье, говоришь? – в больших зелёных глазах заиграл озорной огонёк. – А ну, раздевайся!

Нури, сказав это, сама скинула с ног туфли и расстегнула молнию платья… Женщина испуганно сложила руки на груди и смущённо огляделась по сторонам.

– Что вы? Зачем это? – опешила незнакомка и отстранилась на шаг. – Что вы делаете?

– Не видишь, что ли? Счастья хочу тебе отвалить, а то мне самой много слишком… – сбрасывая с себя одежду, говорила Нюра. – Ну что стоишь? Снимай свою робу и одевай моё, а я в твоё наряжусь… Посмотрим, кому из нас посчастливится больше.

Нури действительно разделась и вскоре осталась в одном нижнем белье. Незнакомка, убедившись, что она не шутит, решилась, наконец, и тоже сбросила с себя всё. Затем женщины поменялись нарядами. Трудно было теперь со стороны определить утвердительно, кто есть кто, настолько всё ладно подошло. Оказалось, что они даже на лицо чем-то похожи. В завершение переодевания Нури взяла свой клатч и уверенно протянула внезапной близняшке.

– На вот, Золушка, беги на свой бал, и пусть он подарит тебе принца, которого не подарил мне.

– А вы как же?

– А я тут останусь… Да иди ты, глупенькая, я ж не шучу. Мне лучше в этой робе… легче спрятаться от всего мира и попробовать ещё раз начать всё сначала. Иди…

Женщина, не веря ещё до конца в своё внезапно обретённое «счастье», сделала несколько шагов в сторону светящейся улицы, но вдруг остановилась, оглянулась, подбежала к Нюре и поцеловала её в щёку.

– Спасибо вам! Вы настоящая фея… как из сказки…

– Да иди уж, Золушка… А то передумаю…

– Я вон в том вагончике живу,… – прокричала она, убегая, – туда идите, скажите, что вместо меня… Наиля[80] меня зовут… – и побежала на улицу.

Нури проводила её взглядом и улыбнулась. Ей сейчас было хорошо от того что она снова почувствовала свою полезность и нужность… ну хоть этой женщине. Её как-то ничуть не удивляла кратковременность знакомства… да и не знакомство это никакое, так, случайное пересечение двух параллельных прямых. Но эта Наиля была для неё сейчас самым близким, самым дорогим человеком на свете. Нюра видела, как та выбежала на светящуюся улицу, к ней тут же подкатил какой-то белый жигулёнок с тонированными стёклами, остановился и опустил стекло передней дверцы. Женщина о чём-то быстро переговорила с водителем, засмеялась по-детски громко и непринуждённо, дверца распахнулась, Золушка заскочила внутрь и «карета» помчала её на ближайший в ночном московском королевстве бал.

«Глупая ты, глупая, – подумала Нури, провожая их взглядом. – Гляди, не ошибись, скоро уж полночь… карета снова превратится в тыкву, а кучер в крысу».

Свидетель замолчала. Молчали все в зале. Даже Петрович сложил свои протесты в папочку и убрал в «тревожный» портфель, в котором томился забытостью и ненужностью недокушанный кефир.

– Если бы я знала тогда, что эти слова окажутся пророческими, – завершила свой рассказ Нури, – ни за что бы не стала переодеваться. Выходит, я наградила эту женщину своей судьбой, а сама вот… – она посмотрела вниз на свою простенькую, изрядно потрёпанную одежду, – донашиваю её… Я ведь не знала тогда… Правда не знала… Вы верите мне?

– Вам не в чем себя винить, свидетель, – сочувственно, но утвердительно произнёс Пётр Андреевич. – Один Бог знает, кому какой уготован финал… а кому продолжение пьесы.

– Вам удалось запомнить номер автомобиля? Или хотя бы марку?

Порфирий Петрович влез неожиданно не в свою сцену, неожиданно даже для себя, и теперь сконфуженно, как бы извиняясь, поглядывал то на защитника, то на судью. Но служительница Фемиды никак не отреагировала на это процессуальное нарушение, видимо, сочтя его незначительным, а в виду сложившейся на процессе психологической ситуации вполне объяснимым.

– Я в этих марках плохо разбираюсь, – ответила Нури. – Знаю, что Жигули… белая такая… со скошенным задом… у неё ещё всего две дверцы и багажник прямо в салоне… А номер запомнила легко – три шестёрки – такой трудно не запомнить.

– Теперь, когда показания моего свидетеля по поводу этого автомобиля надлежащим образом занесены в протокол суда, я надеюсь, машина и её владелец вскоре будут найдены… – прокомментировал ответ Нури Пётр Андреевич. – Но это уже будет рассмотрено в рамках другого судебного заседания… А в настоящем процессе по делу об обвинении моего подзащитного в убийстве своей супруги, по-моему, можно поставить точку. Я думаю, наивернейшее, неопровержимое доказательство его невиновности стоит сейчас перед уважаемым судом и даёт показания в качестве свидетеля. Если, конечно, у обвинения нет в запасе других доказательств, опровергающих данное, – он показал рукой на Нури. – У меня же более нет вопросов.

Берзин спокойно, держа левую руку в кармане, а правой массируя череп, направился к своему месту. В зале, сначала единичные, потом редкие, но всё более и более усиливаясь, раздались аплодисменты.

– Я требую тишины в зале! Суд ещё не окончен! – выдержав довольно приличную паузу, застучала молоточком судья. – Обвинение, у вас есть вопросы к свидетелю?

– Да, Ваша Честь, – не сразу и не вполне уверенно ответил Порфирий Петрович. Это был уже не тот Петрович, что в самом начале заседания. По всему было видно, что с генеральским мундиром он сейчас прощался надолго. Но природные бойцовские качества подталкивали его сохранить честь хотя бы этого, нынешнего.

– Скажите, свидетель, – начал он допрос, – а чем вы сможете объяснить тот факт, что бывшие на вас часики и жемчужное колье оказались впоследствии в кармане пиджака подсудимого?

– Они соскочили с меня, когда мы ссорились возле театра, – охотно, не задумываясь, отвечала Нури. – Аскольд всего лишь хотел отвезти меня домой, а я упиралась, как ненормальная дура. Со мной такое бывает… сама жалею впоследствии… но если уж шлея под мантию попала, ничего не могу с собой поделать. Такой характер… Вот ему и пришлось тащить меня в машину силой. Я сопротивлялась, он настойчиво тащил… Вот колье с часиками и потерялись. Потом, когда я убежала, Аскольд увидел и подобрал их… Я уж было распрощалась с ними, расстроилась жутко… ведь это его подарок… А он нашёл и сохранил. Спасибо тебе, Аскольд.

– Ваша Честь, если позволите маленькую ремарку, – обратился Берзин к судье. – Мой подзащитный с самого начала следствия именно так объяснял появление вышеозначенных вещественных доказательств у себя в кармане. Свидетель не могла этого знать, поскольку с материалами дела знакома не была, но только что в точности подтвердила показания моего подзащитного.

– Это ещё ничего не доказывает! Ничего не доказывает! – судорожно хватался за соломинки тонущий обвинитель. – У нас есть труп! И с этим фактом спорить невозможно! Как вы можете объяснить это, свидетель?

– Протестую, Ваша Честь, – настала очередь Петра Андреевича предъявить свой протест. – Свидетель не была очевидцем убийства и не может ничего объяснить по существу этого преступления. Она лишь имела возможность разъяснить суду, как её одежда и вещи оказались у жертвы. Что она и сделала. А откуда взялся труп, и результатом чьих преступных действий он стал – это уже дело следствия, которое к счастью ли, к несчастью, а придётся начинать сначала.

– Протест принят! – поставила точку судья.

– А вам не кажется странным, уважаемый защитник, – не сдавался Порфирий Петрович и в пылу полемики даже вышел на середину ристалища, – что все свидетели, даже сам подсудимый опознали в трупе свидетеля? – обвинитель был так увлечён отстаиванием своей поруганной чести, что не заметил сдержанный смешок в зале. – Разве, по-вашему, подсудимый не мог обознаться и перепутать жену с трупом, так же как впоследствии перепутал труп с женой?

Теперь уже ничто, даже молоточек судьи не могли остановить смеха зрителей. Фемиде пришлось изрядно постучать им, только тогда тишина постепенно восстановилась.

– Порфирий Петрович, – обратилась она к обвинителю, – вы уж выбирайте выражения, высказывайте ваши мысли яснее.

– Прошу прощения, Ваша Честь, – смутился Петрович, хотя по его бегающим глазам было заметно, что он так и не понял, что же такое несуразное сказал.

– Я могу легко разрешить сомнения обвинителя, – сидя спокойно на своём стуле, заявил адвокат. – Так как лицо жертвы было сильно обезображено кровоподтёками, то опознали в ней супругу моего подзащитного в основном по одежде и личным вещам в сумочке, да по действительному сходству фигур. Мой подзащитный, разумеется, мог бы обознаться и перепутать несчастную женщину со своей женой, если бы намеревался убить её из снайперской винтовки, на почтительном расстоянии. Но жертва была привезена к месту убийства на машине, затем изнасилована, потом избита и в конце концов удушена. Мог ли мой подзащитный, если предположить в нём убийцу, настолько лишиться зрения, чтобы не распознать подмены при столь тесном и длительном контакте с жертвой? Абсурд! Полный абсурд! Он бы даже в машину к себе её не посадил так как, по вашему же утверждению, Порфирий Петрович, в обычных обстоятельствах и мухи не обидит. Или вы уже отказываетесь от своих же слов, сказанных здесь, на суде всего несколько минут назад?

Порфирий Петрович ещё какое-то время инстинктивно сопротивлялся, но это уже было слабое сопротивление обречённого. В конце концов, он смирился с поражением, был вынужден признать себя побеждённым. Затем последовали всякие процессуальные формальности, не меняющие дела и поэтому для данного повествования вовсе не интересные.

Наконец, судья объявила перерыв и отправилась в комнату Правосудия для вынесения постановления. Зрители, обсуждая на все лады перипетии второго акта, переместились в буфет гасить возбуждение и полемический надрыв свежими бутербродами с икрой и осетринкой. Некоторые, правда, предпочли сервелат. Дамы же… ну а дамы, как повелось, поправили макияж. Зал снова опустел.

Порфирий Петрович снял китель и повесил его на спинку стула. В «тревожный» портфель на сей раз не полез, а сразу же, как был, без кефира, направился через зал к Берзину.

– Поздравляю вас, Пётр Андреевич, – проговорил он, понурив голову. – Правда, без дураков, искренне поздравляю. Вы доказали нынче всем и в первую очередь мне, что являетесь настоящим профи. На обе лопатки, Пётр Андреевич… Поздравляю… Вам, дорогой мой, не на пенсию, вам вперёд,… ввысь надобно устремиться.

– Ах, что вы, Порфирий Петрович, – заулыбался Берзин, ни разу не скрывая, что похвала сия ему приятна. – Какие у адвокатов выси? Это вам, государственным о перспективах печься нужно… А мы что? Всех денег, как говориться, не заработаешь… да и хватает мне. Пора на покой… к душе… к чему всю жизнь стремился и только-только вот сейчас приблизился. А уходить надо вовремя, с песней… Не битым же… – он наклонился поближе к прокурору и сообщил доверительно, будто в пустом зале их мог кто-то услышать. – Знаете, что я вам скажу, Порфирий Петрович, может быть, я и дело-то это выиграл только потому, что подошёл к нему не формально, с душой… потому что это моя лебединая песня.

– Ну, раз так, – улыбнулся в ответ Петрович, – не буду отговаривать, а пожелаю только удачи. Может, свидимся ещё в нерабочей, так сказать, обстановке…

– Мир тесен… Буду только рад.

Они крепко пожали друг другу руки и разошлись по своим местам.

В это время начали уже возвращаться зрители и заполнять собою места в зале. Вскоре, под возглас секретаря «Встать! Суд идёт!», вошла судья и ровным, отработанным голосом зачитала постановление.

– Суд по делу о предумышленном убийстве гражданином Богатовым Аскольдом Алексеевичем своей супруги гражданки Богатовой Нурсины Эльдаровны, рассмотрев материалы дела, заслушав показания свидетелей и приняв во внимание все доводы сторон обвинения и защиты, постановляет…

Судья сделала короткую паузу, подняла глаза на подсудимого, затем в зал… На противоположной стороне помещения, у самых дверей она увидела невысокую, хрупкую фигурку женщины восточного типа, которая большими заплаканными глазами смотрела сквозь решётку клетки на того, кого она пришла сегодня защитить и отпустить с Богом.

Фемида вновь опустила глаза к тексту постановления.

– …Суд постановляет: гражданина Богатова Аскольда Алексеевича признать невиновным и оправдать в связи с отсутствием состава преступления, освободив последнего из-под стражи в зале суда. Судебное заседание объявляется закрытым.

Звучно ударил деревянный молоточек, ставя окончательную точку в этом деле. Послышался лязг открываемого замка клетки. Аскольд вышел на свободу.

Принимая поздравления от Петра Андреевича, от каких-то незнакомых людей, только что составлявших переменчивую толпу зрителей в зале суда, он искал в этой массе глаза – большие зелёные глаза, которые, несмотря ни на что, были и оставались для него близкими и родными, которые только что, принеся себя в жертву, спасли его.

Нюры нигде не было. Приняв решение, она исполнила его в полной мере и, выслушав оправдательный приговор, убедившись, что любимому более ничто не угрожает, скрылась в неизвестном направлении.

Для Аскольда вдруг отчётливо ясно как Божий день разрешилась загадка одной странной, старой, полузабытой картины, которую он когда-то назвал «Освобождение».

«Посреди огромного цветущего сада, в окружении экзотических растений и цветов на коленях стояла обнажённая Нури. Лицо её исказилось мучительной гримасой боли и скорби, пережить которые ей оказалось неимоверно трудно, почти невозможно…».

Глава 30

В самый первый день лета, в тени раскидистых лип небольшого, но вполне уютного уличного кафе, за маленьким столиком друг напротив друга сидели двое. Оба люди уже немолодые, но ещё и не старые, в самом расцвете лет, оба почти налегке, оба не щегольски, но прилично одетые, хотя и в совершенно различных стилях, оба с довольно замечательными, приветливыми, даже можно сказать счастливыми физиономиями на слегка порозовевших от первого летнего солнышка лицах. И вовсе не случай на сей раз свёл их за столиком с лёгкой закуской и графинчиком янтарного коньяка, а встретились они визави под сенью дерева, что называется, по поводу. Оба ощущали значимость этого повода и верили в его знаковость.

Человек часто приписывает самым обычным, проходным событиям поистине величественную символичность, будто расставляет верстовые столбы на своём пути. Ему так легче ориентироваться в жизненном пространстве, словно он намеревается ещё вернуться и, отворотив от какого-нибудь из особо памятных столбов в сторону, прожить жизнь заново… иначе. «Это было до того, как я купил новый костюм (машину, перчатки, поменял марку сигарет или модель сотового телефона…), – рассказывает он потом, будто летопись пишет. – А после… После всё круто изменилось». Но в данном случае повод действительно был, и повод весьма значительный.

Они расставались друг с другом и устраивали отвальную по такому случаю. После завершения процесса и убедительной, безоговорочной победы на нём Берзин решил отойти от дел и закрыть свою адвокатскую практику. Не то чтобы он устал, но его ждала коллекция, к которой он вот уж лет двадцать как стремился всей своей душой и, наконец, приблизился вплотную, чтобы без отрыва на всякие неотложные дела посвятить ей остаток жизни. А жизнь ему представлялась ещё долгой и увлекательной. Разумеется, водитель ему стал не нужен, и он мог бы его запросто уволить по собственному желанию без всяких там ликвидаций и сокращений… Но то был не просто водитель, то был Аскольд, который по последнему делу стал ему ещё ближе. Они сошлись, как когда-то тринадцать лет назад, только на этот раз не в купе скорого поезда, а под липами маленького летнего кафе.

– Пётр Андреевич, дорогой, – горячился более молодой сотрапезник, всё более воодушевляясь, и не столько коньяком, сколько вот именно самим поводом, – я вам сердечно, искренне благодарен! Ведь вы меня буквально спасли… и не только от тюрьмы, так сказать, телесной, но от узилища более тяжкого, страшного, из которого освобождения нет ни на этом свете, ни в вечности. Вы воскресили Нюру… А я уж, признаться, осудил сам себя… и казнил… И все эти человеческие суды да приговоры – только так, пьеса одна…

– Ой, да бросьте вы, Аскольд Алексеевич, – ответил ему собеседник постарше, которого первый назвал Петром Андреевичем. – Вы явно преувеличиваете мою роль в этом деле, я только лишь сделал мою работу.

– Ну не скажите, не скажите, – никак не унимался первый. – Всякая работа в исполнении своём знает нюансы, порой весьма существенные. Один табуретку сколотил и удовлетворился результатом, другой же трон царский из цельного куска векового древа вырезал… Тем и различны между собой ремесло и искусство… – Богатов остановился… и тут же перескочил на прежнюю мысль, она интересовала его в данный момент больше. – Ведь все, даже я сам поверил в гибель Нюры, только вы один усомнились… А скажите, почему? Нет, правда, что вас подвигло искать там, где всем всё было ясно?

– Эх, Аскольд, Аскольд, – со вздохом проговорил Пётр Андреевич, – ну и горазд же ты на многословность и велеречивость,… не живёшь, а будто роман пишешь. Будто жизнь устроена так, как ты её сочинил в своих фантазиях. Проще надо смотреть на вещи, естественнее. Жизнь, она штука мудрая, сама вырулит к нужной парковке. Не надо ей ни мешать, ни помогать, ею нужно просто жить и принимать такой, какая она есть.

Богатов усмехнулся в кулак, но развивать тему не стал.

– А всё-таки? – продолжал настаивать он. – Ведь интересно же… Важно… Может, я и впрямь роман пишу… про себя, про Нури, про вас…

– О Господи! Про меня-то зачем? – искренне удивился Берзин, но всё-таки не смог скрыть польщённой улыбки. – Неужели нет у тебя персонажей поинтереснее?

– Персонажи есть всегда, – согласился Аскольд, – но если честно, хочется написать про тех людей, которые сыграли и продолжают играть в моей жизни главные роли, которые изменили её и сделали меня таким, какой я есть сегодня… Которых я искренне люблю.

– Любишь? – Пётр Андреевич лукаво, с хитринкой посмотрел из-под бровей в глаза Аскольду. – А Белла? Она тоже есть в твоей книге?

– Непременно! – утвердил, будто гербовую печать поставил Богатов. – Без неё и романа-то никакого не было бы. Она его главный вдохновитель.

– Тогда давай за любовь,… за твой будущий роман, Аскольд!

Пётр Андреевич разлил коньяк. Оба синхронно чокнулись. Выпили. Закусили.

– А всё-таки, как вы нашли Нури? – ещё раз напомнил свой вопрос Богатов. – Без неё ведь тоже никакой роман невозможен.

Аскольд опёрся локтями о край столика, а подбородок определил на сжатые в замок кисти рук. Всем своим видом он показывал, что готов слушать – внимательно, вдумчиво, искательно, – так что отказать ему в этой затее стало никак невозможно.

– Да что уж тут,… – начал рассказ Пётр Андреевич, – я поначалу и сам поверил,… не усомнился. Да и как тут усомнишься, когда все свидетели,… когда ты сам,… да что там, я собственными глазами увидел на фотографии мёртвую Нури…

Пётр Андреевич остановился, задумался ненадолго и перевёл мысль, как переводит дыхание бегущий.

– Хотя, если честно, покажи мне это фото просто так, случайно, без привязки к происшествию, никого бы я там не узнал. Ведь ни платья, ни туфелек я раньше и в глаза не видел, а по лицу ни утверждать что-то, ни отрицать было невозможно. Сработало так называемое стадное чувство: все признали,… сам муж признал,… вот и я смотрю и вижу – ну точно Нури… Только потом, гораздо позже меня осенило. А на тот момент мучился я страшно, метался между сомнением и желанием помочь тебе. Мне нужно было лишь одно – верить, твёрдо, непоколебимо, всей печёнкой верить в твою невиновность. Пусть только на уровне интуиции, бездоказательного ощущения, эфемерного дрожания флюидов, но знать самым верным внутренним знанием – ты не убивал.

Берзин отпил маленький глоток из пузатого бокала. Богатов прикурил, затянулся глубоко и выдохнул в сторону.

– Извёлся я весь… – продолжил Пётр Андреевич после недолгой паузы. – В конце концов решил твёрдо… передать тебя другому защитнику… из моей конторы… И в тот момент вспомнил твою картину,… не вспомнил даже, а представил мысленно по рассказу тринадцатилетней давности… Как живое всплыло в сознании «Освобождение», будто я видел её воочию,… будто стоит она передо мной на мольберте как есть… И понял,… как мне показалось, понял разгадку этой работы, про которую ты мне тогда поведал. Только не совсем верно понял, как оказалось,… да оно и к лучшему. Я ведь подумал поначалу, что Нюра сама подстроила своё убийство, чтобы тем самым освободить тебя… Потом опять сомнения… Нет, не могла она подстроить, слишком всё сложно, накручено как-то, свести счёты с жизнью можно куда проще. Вот тогда мне и пришла в голову мысль, а вдруг это не она вовсе? И чем дальше я эту мысль думал, тем больше всё сходилось. И главное, разрешалось всё одним ударом – найти живую Нюру, нет трупа, нет убийства, ты невиновен. Это я только так думал тогда,… никаких доказательств, никаких зацепок, одно лишь внутреннее интуитивное знание, которое в суд не предъявишь в качестве вещдока. Но вот ведь штука какая,… вот она волшебная сила правды… Оказывается, гораздо труднее, не имея внутренней убеждённости и даже простой веры, складывать из множества улик пазлы стройного, неопровержимого доказательства, чем не имея ничего, ни малейшей зацепки, идти интуитивно напролом, вслепую, вооружённый лишь безумной, неистовой верой в то, что ты прав. Тогда всё получается как бы само собой,… будто ведёт тебя кто-то свыше, а ты лишь иди, не сворачивая, и не умничай особо – приведут куда надо… Тебе, должно быть, знакомо это ощущение, когда ты пишешь свои романы… Я тогда ещё именно об этом и подумал… Наверное, это и есть то, что вы, писатели называете вдохновением.

Пётр Андреевич снова взял в руку бокал, но увидав в нём только дно, поставил на место, налил на два пальца себе и Аскольду и, не чокаясь, выпил. Выпил своё и Богатов, достал сигарету и закурил в сторону. Все движения обоих были машинальными, автоматическими, не затрагивающими мозг, освобождённый от этакой мелочи, занятый лишь свободным течением мысли от одного собеседника к другому. Точь-в-точь как при передаче всё той же мысли от автора к чистому листу бумаги или на монитор компьютера.

– А тут, как бы в подтверждение моей версии, – продолжил рассказчик, – экспертиза не установила идентичности трупа в Серебряном Бору и Богатовой Нурсины Эльдаровны… Но и не опровергла тоже… Дело в том, что никакая, даже самая замороченная экспертиза не выдаёт ни паспортных данных, ни даже просто фамилии трупа. Она носит лишь сравнительный характер, когда данные неустановленного тела сличают с данными картотеки, и при полной идентичности определяют, таким образом, личность жертвы. Идентифицировать труп не удалось, и причина этого теперь ясна – у бедной гастарбайтерши[81] даже регистрации не было, её вообще в России не существовало никогда, личность «зеро». А вот почему у Нюры не нашлось даже элементарной амбулаторной карты в поликлинике, не понятно.

– Ничего странного, – объяснил Аскольд. – По возвращении из монастыря она к врачам ни разу не обращалась, даже не знает, где находится наша районная поликлиника. Я и сам туда ходил всего два раза за водительской справкой. Не болели мы. Конечно, в далёкой молодости у неё была карточка в какой-то поликлинике, но это же было аж в прошлом тысячелетии, в другом государстве, ныне не существующем. Пойди, отыщи теперь…

– Я так и подумал, – удовлетворённо улыбнулся Пётр Андреевич. – Конечно, если всерьёз копнуть до самого детства, то найти её следы можно было б, но трудно и долго. Поэтому Петрович удовлетворился твоим и свидетельскими опознаниями да найденным возле трупа паспортом на имя Нюры, копать глубоко не стал, ограничившись обязательными процедурами. Честно говоря, у них там столько подобных трупов, что удивляться не приходится. Тем более, что для Петровича и так было всё ясно, копание в уликах – не его метод.

А для меня это повод… Как будто что-то подтолкнуло меня под локоток: «Иди! Ищи!». И я пошёл. Сначала к театру, осмотрел там всё,… а потом по предполагаемому маршруту Нюры. Только не спрашивай, как я его узнал. Сам не знаю,… просто пошёл, куда глаза глядят, полностью доверившись интуиции. Наверное, и вправду Господь мне помог, а только вскоре подъехал какой-то троллейбус, и я сел в него, сам не понимаю зачем. Очкарик привёз меня в парк… а там я и нашёл Нюру… живую и невредимую. Вот так вот. Такие, брат, чудеса. Сам бы не поверил, если бы рассказал кто. Так что не меня благодари, а Бога.

– И всё равно спасибо вам, Пётр Андреевич, – благодарно улыбнулся Богатов. – Бог везёт того, кто гребёт, открывает тому, кто стучит, даёт тому, кто просит… И верит.

– А ты, Аскольд, сам во всём виноват, – с привычным начальственным упрёком произнёс Берзин, определяя в рот небольшой кусочек остывшей уже закуски. – Нужно было сначала с женщинами своими разобраться, а уж потом – люблю, не люблю…

Есть на свете люди, у которых всегда и во всём кто-то виноват, для которых объяснение причин происходящего непременно начинается со слов: «Это потому что ты…». Причём не важно, что произошло, почему именно, и кто оказался не только причиной, но даже просто случайным участником происшествия. Главное неизменно. И оно, это главное, всегда определённо и личностно: «Это потому что ты…».

– Вы мудрый человек, Пётр Андреевич, – улыбнулся Аскольд. – Но часто сами себе противоречите… Уж не знаю, умышленно ли, машинально ли из чисто профессиональной привычки вступать в спор? Дивлюсь я на вас. Вы, несомненно, личность и личность глубокая. Но тем не менее зачем-то пытаетесь всё вокруг увязать в некую систему, логичную, самореализуемую… и себя в эту систему вписываете, как некую подвластную часть её. Сами ведь вписываете. И меня, естественно, пытаетесь… Естественно, разумеется, для вас. А я вне системы, я сам по себе… И от меня ей ни пользы, ни проку, пока она сама не захочет увидеть во мне прок. Я ничей… хотя и хотел бы быть всехний… Но хрен со мной, я личность пропащая… А вы… Вот никак не могу вас понять…

– А тут и не надо ничего понимать, Аскольдушка, – произнёс Берзин несколько снисходительно, как-то даже покровительственно. – Всё понятно, выстроено и прописано без нас с тобой. Мы живём в обществе, являемся его частью и должны подчиняться его законам, нравится нам это или не нравится. Человечек – существо стадное. Куда вся стая, туда и он, как бы ни упивался сам в себе рассуждениями о смысле жизни, о своём индивидуальном значении в этом смысле. Всё это блеф, основанный на обыкновенной гордыне.

– Ошибаетесь, Пётр Андреевич, – возразил Аскольд, немного задетый такой снисходительностью. – Личность всегда была и есть превыше общества. Государство, подминающее под себя личность, априори деспотично, террористично, по природе своей противоестественно и оттого гадко. Оно обречено либо на медленную деградацию, либо на стремительное самоуничтожение. Что из двух происходит нынче с нами, решайте сами.

– И эта личность, конечно же ты, Аскольдушка дорогой?

– Человек только тогда личность, если обладает двумя непременными качествами – творческим, созидательным разумом и чувственным, любящим сердцем. Такие личности составляют собой основу, костяк любого здорового, дееспособного общества. И никакая энергия, предпринимательская жилка, харизма тут не причём. Всё это лишь паста из тюбика, составляющая из себя массу и направляемая на благоустройство создаваемого личностями мира. Ты прав, Пётр Андреевич, я – личность.

– Мы перешли на «ты»?

– Давно уж… А ты не заметил, Пётр Андреевич? Ещё в поезде… Вернее ты в поезде,… а я только что… Просто пять лет ты был моим начальником… А теперь мы вроде как на равных: ты – коллекционер живописи, я – писатель. Разве не так?

Берзин ничего не ответил. Он опустил на пару мгновений взгляд, помассировал череп и налил на два пальца пахучего коньяку в тяжёлые пузатые бокалы.

– Человек, который всегда и везде всерьез отстаивает субординацию по отношению к себе, банален и глуп, – продолжил Аскольд, беря в руку сосуд. – То есть он ставит свой социальный статус выше своего же личного статуса, нанося тем самым себе абсолютно нестерпимое оскорбление как личности. Почти невозможно помешать человеку себя выпороть, но можно, по крайней мере, не быть участником этого мазохистского действа. А тебя я люблю, Пётр Андреевич, считаю тебя Личностью с большой буковки «ЭЛЬ», и за то, что ты сделал для меня, буду благодарен всю свою жизнь. За тебя! Будь здрав, боярин!

Они выпили. Углубились в закуску, будто только за этим пришли сюда. И ведь закуски у нас иной раз бывают очень даже ничего, особенно на свежем воздухе, под летним ласковым солнышком да под хороший коньячок. Некоторые, правда, предпочитают водочку, но… герои настоящего повествования собрались теперь тут вовсе не за этим.

– Что делать думаешь, Аскольд Алексеевич? – спросил участливо Берзин, и было очевидно, что участие это отнюдь не наигранное.

– Не знаю пока, – ответил Богатов, отставляя закуску в сторону. – Времени у меня теперь много. Засяду за новый роман. А там… куда Бог выведет.

– Как назовёшь-то? Или уже…?

– А ты не помнишь? Я тебе ещё в поезде говорил.

Пётр Андреевич задумался, но не отыскав нужной информации, обиделся.

– Аскольд, у меня в голове столько всего, – сказал он несколько раздражённо, – что помнить второстепенные для меня детали нет никакой возможности…

– Тогда зачем спрашиваешь? – ни разу не обидевшись, легко, примирительно ёрничая, заметил Аскольд. – Всё равно ведь через час забудешь, как второстепенную деталь.

Пётр Андреевич поднял глаза, посмотрел колко, с искоркой… но встретив добродушный, открытый взгляд Богатова, успокоился… даже расслабился.

– Ну и язва же ты, оказывается, Аскольд. А я и не предполагал…

– Это потому что тебе по должности было не положено предполагать все мои низменные качества. Только хорошее… Как о покойнике.

– Фу… Грубая шутка, – поморщился Берзин. – Ну, а если серьёзно, чем жить думаешь?

– Правду говорю, не знаю… – Аскольд снова закурил, опустил глаза, но тут же поднял их и сказал уверенно. – Знаю лишь одно – буду писать, насколько хватит подкожного жира. А как отощаю, снова пойду искать работу. Мне этот роман как воздух нужен, как ответы на все вопросы. Я, может, сам через него докопаюсь, достучусь до себя. Возможно через него всё и разрешится… Посмотрим.

– К Белле не поедешь? Я думал, ты уже чемоданы собираешь… – спросил Берзин с хитринкой, будто так, походя, будто только что вопрос этот пришёл ему на ум.

– Нет. К Белле пока не могу… Разве в чемоданах только дело? … Не могу я туда… Пока… Не имею права на такое безумие. Понимаешь ты, Пётр Андреевич? … Кем я туда, приживальщиком, альфонсом? … Я здесь-то никто, а там… Так что пока только писать.

Аскольд смял безжалостно наполовину недокуренную сигарету в пепельнице, словно от неё несчастной все беды на его голову, и отвернулся в сторону.

– А что с Нюрой? Как она? – перевёл Берзин на другую сторону, теперь уже без всякой хитринки.

– Не знаю… Я не нашёл её… Сразу после суда она куда-то пропала… Я искал, но не нашёл. Домой она так и не вернулась… Не знаю, где она, что с ней…

Богатов говорил в сторону, хотя и не курил. Очевидно, ему просто не хотелось встречаться сейчас взглядом со своим собеседником, чувствовал он в нём не только понимание, но и укор. А кому приятен контакт с укором накоротке?

– А может,… и не хотел найти? – спросил Пётр Андреевич.

– Возможно… – не стал отпираться Аскольд и посмотрел вдруг прямо в глаза бывшему начальнику. – Я и сам об этом теперь думаю… Так и думаю… Ведь ты же нашёл… А я вот не нашёл,… стало быть, и не хотел особо. Только знаешь, Пётр Андреич, я ведь теперь для неё как та Демьянова уха, с каждой ложкой всё более невыносимо есть.

– Печально всё это, – после некоторой паузы с грустью заметил Берзин.

– Печально, Пётр Андреевич, – согласился Богатов, но вдруг воодушевлённо, с какой-то даже бравадинкой в голосе продолжил, – а кто сказал, что печально – это непременно плохо? В иных случаях это даже необходимо… Жизненно необходимо… В любом случае каждый из нас вправе выбирать…

Между печалью и ничем

мы выбрали печаль.

И спросит кто-нибудь «зачем?»,

а кто-то скажет «жаль».

И то ли чернь, а то ли знать,

смеясь, махнет рукой.

А нам не время объяснять

и думать про покой.

Нас в мире горсть на сотни лет,

на тысячу земель,

и в нас не меркнет горний свет,

не сякнет Божий хмель.

Нам – как дышать, – приняв печать

гонений и разлук, —

огнём на искру отвечать

и музыкой – на звук.

И обречённостью кресту,

и горечью питья

мы искупаем суету

и грубость бытия.

Мы оставляем души здесь,

чтоб некогда Господь

простил нам творческую спесь

и ропщущую плоть.

И нам идти, идти, идти,

пока стучат сердца,

и знать, что нету у пути

ни меры, ни конца.

Когда к нам ангелы прильнут,

лаская тишиной,

мы лишь на несколько минут

забудемся душой.

И снова – за листы поэм,

за кисти, за рояль, —

между печалью и ничем

избравшие печаль.[82]

Помолчали. Они оба поняли, что говорить им боле не о чем. Не то чтобы оборвалась вдруг нить, связывающая их последние годы, просто сегодня, сейчас каждый из них увидел свою будущность в совершенно ином, отличном от другого направлении. Они знали, чувствовали основательно, хотя и необъяснимо, что расстаются не навеки. Но что способно свести их вновь, было им неведомо. Про то один Бог знает.

Допив коньяк и пожав друг другу руки, они разошлись с печальной радостью,… или с радостной печалью,… кто с чем, но каждый за своим.

Эпилог

Глава 31

Аскольд набросился на новый роман как одержимый, как искушённый любовник на тело юной прелестницы, которого не касалось ещё ничьё похотливое дыхание. Он писал и днём, и ночью, забывая про еду, прерываясь лишь на кратковременный сон уже под утро. Его рабочий письменный стол был завален пустыми сигаретными пачками, среди которых возвышались три рукотворные горки окурков в трёх тарелках-пепельницах да непременная полулитровая кружка остывающего кофе. Он работал вдохновенно, азартно,… ничего не сочиняя, не фантазируя даже,… ну разве только чуть-чуть, для литературы. Он вновь и вновь погружался с головой, переживал все те эпизоды своей безумной жизни, которые нынче решился-таки доверить бумаге,… всему свету. Ведь достоверно известно – всё, что знакомо бумажному листу рано или поздно станет достоянием заинтересованной публики. И он писал всем…, но в первую очередь себе, Любимой, Богу,… писал исповедь неоправданного грешника,… писал в надежде обелиться, очиститься лишь Любовью.

«Они никогда не встречались, да и не могли встретиться в этом огромном, с детскую песочницу мире, разделённом цветными конфетными фантиками на страны, континенты и сферы влияния. В мире со странным разнообразием всевозможных куличиков и фантазийных песочных замков, где всегда так многолюдно… и так одиноко.

Однажды он случайно наткнулся во всемирной паутине на её фотографию, с которой на него смотрели живые, озорные и вместе с тем грустные глаза. Ему показалось, что они смотрели только на него и… будто бы не впервые… Он даже почему-то был уверен в этом. Так иногда бывает: глядишь на снимок и ведь знаешь, что никогда прежде не видел, не мог видеть ни его, ни того, кто на нём. Но что-то же ноет внутри, щекочет, пытается напомнить о чём-то давнем, словно выпавшая случайно из покрывшегося пылью альбома фотографическая карточка. И это дежавю сработало.

Он сразу же предложил виртуальную дружбу, будто старой знакомой. Казалось, он знал её давно и близко, хотя умом понимал, осознавал, что среди вереницы дней его жизни общих с ней не было ни одного,… не могло быть. Просто увиденный фотографический образ невероятно походил на его мечту родом из далёкого «когда-то», которую он долго и безуспешно искал везде и всегда… всю жизнь. С этим образом он вольно-невольно сверял всех многочисленных подруг и, находя каждый раз очевидные несовпадения, стал уже думать о нём, как о нереальном, несбыточном плоде своей неуёмной фантазии. Не поверил в действительность его и теперь, только пальцы более послушные сердцу, нежели разуму, самопроизвольно набрали на клавиатуре: «Привет. Давайте дружить…». Она ответила без видимого энтузиазма: «А мы разве знакомы? Я с незнакомыми мужчинами не разговариваю». Что-то напомнили ему её слова, всколыхнули в памяти мимолётное видение некоего призрачного лунного облика под мерный перестук вагонных колёс… Но сама по себе фраза «я с незнакомыми мужчинами не разговариваю» была настолько банальной и полностью соответствовала ситуации, что он тут же отбросил попытки что-то припомнить и ответил машинально, будто продолжил слова старой забытой песни: «Так давайте познакомимся. Аскольд…». Она, немного подумав, согласилась. Может, тоже что-то припомнила… а скорее всего просто плюхнулась, очертя голову, в неведомый и оттого затягивающий океан авантюры… Второй раз в жизни.

Они писали друг другу письма, рассказывали о себе всё-всё, делились самыми сокровенными, тайными мыслями, словно старые, проверенные долгой жизнью друзья. Не говорили лишь об одном, не упоминали даже о кратком как миг дорожном эпизоде. Может, оба боялись всплывшими вдруг несоответствиями разрушить призрачный ореол, хранимый в глубине памяти. И там же, в интернете он впервые сказал ей: «ЛЮБЛЮ». Не мог не сказать. Слово это, насыщенное огромным, как земной шар, чувством, само вырвалось, выкатилось из его сердца и влилось в её, бьющееся в унисон. Они жили в разных городах, разных странах, на удалённых континентах, не похожих друг на друга планетах, но стали вдруг близки одним этим неслучайным, недвусмысленно сказанным словом.

Через полтора года он уже встречал её в аэропорту одного старого, сказочно красивого европейского города, которому суждено было стать заветным звеном, связующим их удалённые друг от друга галактики. Это была их первая встреча после многих лет удалённой близости. Он не знал, как она выглядит вживую, только мысленно сопоставлял её вероятные черты с аватаром (безумец, разве можно верить интернету?) … да с тем образом, что всё ещё хранил в мечтательном фотоальбоме своей души. Ещё задолго до встречи они договорились не открывать приметы друг друга – сердце само должно отыскать, выбрать из сотен прилетевших одну единственную его Девочку. Ему не нужно было знать, его фантазия легко заменяла собой любое знание. И теперь он рисовал увлечённо, как вот-вот из распахнутых настежь дверей приграничной зоны выпорхнет она – лёгкая, невесомая как бабочка, прекрасная незнакомка в платье июлькового цвета. И она непременно должна быть похожа на тот лунный облик из старого запылённого альбома памяти. Он, конечно, сочинял по своей всегдашней привычке, но всерьёз ждал именно такую. И она выпорхнула… и именно в том платье, которое грезилось ему. Проплыв, не спеша, к центру переполненного зала, она пробежала взглядом по толпе приезжающих и встречающих, почти не касаясь никого, пока не остановилась на нём. Больше в этом зале для неё никто не существовал.

А он … он в тот же миг узнал её… и потому досадовал на себя, ругал последними словами, что узнал только теперь. Нет, он конечно много раз догадывался, озарялся непонятным ощущением дежавю… но всякий раз малодушно отгонял его от себя, не решаясь поверить, что судьба может быть настолько благосклонна, а чудо столь реальным.

Она была маленькая и худенькая, словно тростиночка, а в свете огромной, невесть откуда всплывшей луны почти что прозрачная. К ней нельзя было прикоснуться, даже окликнуть голосом без опасения потерять, разрушить, как видение, как плод воспалённого воображения. Ею можно было только любоваться, отстранённо забившись в дальний угол, и из этого нехитрого укрытия изучать с дотошностью первооткрывателя все её детали и нюансы. В этом уже было и удовольствие, и щемящий восторг. Так он и сделал, не в силах преодолеть два уникальных, противоположно направленных действия красоты – неслыханную притягательность, влечение, с одной стороны, и вдохновенное благоговение, не позволяющее приблизиться ни на йоту, с другой.

Наконец они сошлись и долго ещё стояли, обнявшись, посреди пустеющего аэропорта, боясь потерять, выронить случайно из рук так чудесно обретшую плоть Любовь. «Пойдём, на нас смотрят», – наконец еле слышно произнесла она. «Подожди, – ответил он одними глазами, – я так долго мечтал о тебе сердцем, дай мне почувствовать тебя кожей».

А когда уже ранним утром следующего дня она сидела голенькая на огромной кровати, в которой спал, улыбаясь во сне, её Мужчина, и рассматривала большими, влажными от слезинок глазами его лицо, руки, всё его тело, немой, невысказанный вопрос звучал в её взгляде красноречивее всяких слов.

«Вот и всё произошло… Всё, о чём грезилось… Кто я для тебя теперь? Кукла, игрушка на одну ночь? Любовница, удобная тем уж, что не предъявит никаких претензий ввиду своей значительной удалённости? Жена…? Знаешь ли ты, понимаешь ли, что я сейчас сделала? Почувствовал ли, что я не просто отдалась тебе? Сегодня здесь я подарила тебе себя всю. Без остатка. Принял ли ты меня также?»

А он не слышал этих её вопросов. Он спал и видел сон, в котором вместе с ней бежал по горячему песку прибрежной полосы чудного дальнего острова, где зелёные стройные пальмы, ласковое тёплое море, высокое чистое небо, где никогда не заходит солнце, где вечно живёт и никогда не умирает Любовь.

Уже вечером он провожал Любимую в том же аэропорту, в котором вчера ещё встречал… мечтая, рисуя в кружевах фантазии легкую, невесомую бабочку в платье июлькового цвета. Она улетала в свою далёкую страну, в которую ему, казалось, навсегда заказан путь. Снова между ними образовывались города, страны, континенты, планеты, галактики… Но теперь они оба жили в одной вселенной – огромной, бесконечной, вмещающей в себя тысячи тысяч мирозданий. И в этой необъятности они были тесно близки друг другу. Ведь во всём мире и жили-то теперь единственно эти двое.

Я свяжу тебе жизнь

Из пушистых мохеровых ниток.

Я свяжу тебе жизнь,

Не солгу ни единой петли.

Я свяжу тебе жизнь,

Где узором по полю молитвы —

Пожелания счастья

В лучах настоящей любви.

Я свяжу тебе жизнь

Из веселой меланжевой пряжи.

Я свяжу тебе жизнь

И потом от души подарю.

Где я нитки беру?

Никому никогда не признаюсь:

Чтоб связать тебе жизнь

Я тайком распускаю свою.[83]

И вот она сидит на стиралке возле окна своей маленькой кухоньки и смотрит сквозь стекло на кусочек улицы её далёкого, весьма далёкого от России городка. От нетерпения жутко зудит под коленками, руки никак не могут отыскать для себя ни места, ни хоть мало-мальски полезного занятия, оттого настойчиво сминают в крохотный шарик цветной шуршащий фантик. Она вовсе не сладкоежка и конфеты не особо жалует, но ведь надо же что-то мять, иначе не высидеть этой нестерпимой муки ожидания. А она ждёт… уже долго, с самого утра… да что там с утра, кажется, вечность ждёт. И вот, вроде бы, дождалась… Сегодня, именно сегодня, этим жарким июльским днём, когда так заразительно светит солнце, когда холодное Балтийское море вдруг дыхнуло диковинным для его характера приветливым бризом, на небе ни облачка, всё как в далёком, оставшемся где-то за горизонтом молодости Баку… Сегодня должен приехать он… К ней… Не для редкого, хоть волком вой в ожидании, свидания,… а насовсем. И появиться сказочным Принцем на белом коне он должен именно на том кусочке улицы, на который она теперь с таким нетерпением смотрит…»

Аскольд вдруг остановился, запнулся на полуслове…

Роман был почти готов. Оставалось лишь дописать концовку, эпилог, запечатлеть как удачное завершение долгого и трудного испытания их встречу, непременно сопровождаемую жаркими объятиями, длинными поцелуями и горячими слезами радости. А всю их дальнейшую счастливую жизнь до самой смерти можно оставить для деятельного домысливания читателю. Да, именно так и следует поступить, ведь читатель наш так активен, так красноречив, настолько богат воображением во всестороннем исследовании чужой жизни, что лишить его этого права было бы неучтиво… несправедливо.

Аскольд и не собирался лишать, всерьёз рассчитывая на благосклонность и творческий позитив читательской мысли. Но встречу, счастливое сретение двух любящих сердец предстояло написать всё-таки ему. Богатов вдруг понял, что не хочет ничего сочинять и придумывать. Недаром весь роман был результатом всамделишных фактических переживаний и проживаний, плодом не его писательской, а непревзойдённой жизненной фантазии, которая непредсказуемее, оригинальнее, талантливее любого гения. Ведь эту книгу пишет Сам Господь Бог.

Аскольд поставил многоточие в рукописи, выключил ноутбук и, наспех собрав чемодан, помчался в аэропорт. Он даже не успел написать ей, но сочинял на ходу строчки последнего письма из очень уж затянувшегося их эпистолярного романа.

«Отсюда мне остаётся только просить тебя… подожди меня ещё чуток. Я так долго шёл к тебе, так трудно выковыривал из раковины небытия, что даже такое, виртуальное свидание с тобой мне кажется нереальным счастьем. Что же будет всего через несколько часов?!.. Я уже сейчас, как тогда, в час нашей первой встречи, будто стою у стойки регистрации в отеле и всеми фибрами ощущаю рядом теплоту, предчувствие, страх, дрожь и поистине девичью слабость твоего тела, стоящего в преддверии чего-то иного, возможно, погибели… Нам предстоит испытать это состояние ещё раз… Белла, только по-настоящему влюблённым Господь даёт шанс пережить вновь и вновь самые счастливые моменты их совместной истории. Для большинства же история никогда не повторяется. Она только порождает воспоминания и даёт повод для горечи о безвозвратно ушедшем, утраченном. Мы счастливые люди, что можем переживать всё вновь и вновь, как будто в первый раз. Мне ещё предстоит великое блаженство отнести тебя на руках в душ и наблюдать, как кучерявятся твои намокающие волосы, как сверкает капельками нежная, почти прозрачная кожа, как закрываются глазки, и из груди доносится сладкий стон блаженства, великого девичьего блаженства впервые отдаться любимому… А потом я буду спать, а ты сидеть голенькая на краю кровати и задавать мне свои бесконечные вопросы…»

У него будет ещё возможность набить текст и отправить его уже из Домодедово, с последнего рубежа уходящего прошлого. А эпилог пусть сочиняет куда более Всемогущий Автор, Аскольд же потом словно послушный ученик лишь запишет, не теряя ни слова, не упуская ни единой буковки в гениальном тексте жизни. Ну, разве что присочинит малость, приукрасит чуть-чуть… Что ж, на то он и писатель.

Глава 32

Огромное здание аэровокзала крупного европейского города поражало своей грандиозностью, выверенной сочетаемостью отдельных эпизодов конструкции, в которой всё функционально, логично, а значит удобно для пассажиров и персонала. Особенно удивлял преизбыток свободного пространства и кажущееся ощущение малолюдности. Будто громадина ультрасовременного аэропорта по чьей-то нелепой ошибке поставлена тут для обслуживания третьестепенного малонаселённого городка, а вовсе не многомиллионного мегаполиса. По просторным светлым залам вальяжно прогуливались пассажиры, никуда не спеша, даже не представляя себе, что можно куда-то опоздать. До рейса ещё предостаточно времени, чтобы сделать вовсе ненужные, но столь приятные покупки в многочисленных торговых павильонах, попить со вкусом пиво или кофе в разнообразных приветливых кафе, или же просто послоняться туда-сюда, убивая время разглядыванием иллюстраций знаменитого европейского изобилия и благоустроенности. Совсем не по-российски. Невольное сравнение с московским суетно-баульным Домодедово шло явно не в пользу последнего, и возвращаться туда не было никакого желания.

Аскольд в самом наилучшем расположении духа потягивал прямо из бутылки знаменитое на весь мир немецкое пиво, которое тут к тому же оказалось существенно дешевле, нежели сваренный в России его одноимённый суррогат. Вдруг от благостных мыслей его отвлёк вопрос, неожиданно возникший из-за правого плеча и прозвучавший на чистом, без всякого намёка на акцент, русском языке.

– Простите великодушно за столь вопиющую наглость… но не позволите ли… допить? Меня ломает жутко…

Богатов оглянулся на голос. Перед ним стоял незнакомый гражданин и с интересом, даже как-то испытующе разглядывал его, будто уникальное изваяние античного мастера. На вид вопрошавшему было что-то около пятидесяти, впрочем, выглядел он весьма моложаво. Роста он оказался немного повыше среднего, в общем-то белокур, не сказать чтобы густоволос, со впалыми щеками и с лёгкою, почти совершенно седою трёхдневною небритостью. Впрочем, аккуратно выровненною в правильную, даже красивую форму. Глаза его были большие, голубые и пристальные; во взгляде их было что-то тихое, но проникновенное, что-то полное того странного выражения, которого некоторые женщины никак не могут выдержать без очевидного смущения и краски. Лицо его было, скорее, приятное, тонкое и сухое… но бесцветное, будто маска. Одет он был хоть и непрезентабельно, но вовсе не по-забулдыжному, вполне себе прилично, с известной долей простоты и непритязательности, которая так характерна для нынешнего европейского стиля. Руки держал в карманах старых потёртых джинсов, несколько коротковатых, настолько, что легко можно было заметить, как лёгкие кожаные мокасины на нём надеты прямо на босу ногу, без носков.

– Вы русский?.. Здесь?.. – не скрывая удивления, воскликнул Аскольд.

– Так и вы здесь,… и тоже, как я понимаю, русский… – гражданин слегка улыбнулся и, не снимая пристального взгляда глаза в глаза, протянул руку. – Позвольте…

Богатов машинально вложил в протянутую ладонь свою, тёплую,… вдруг опомнился, сообразив, что вложил не то, выдернул,… вложил недопитую бутылку пива,… снова выдернул, смекнув что-то по-русски…

– Да что там…! – воскликнул он азартно. – Пойдёмте… Пойдёмте со мной…

Минут через десять оба сидели за маленьким столиком уютного кафе, и расторопный официант уже успел поставить перед каждым по высокой кружке холодного, притягательно пенистого золотистого напитка. Аскольд казался возбуждённым, несколько суетливым, но, в общем-то, счастливым; его визави напротив – спокойным, даже расслабленным, но вместе с тем искательно-задумчивым,… он всё так же испытующе разглядывал своего случайного знакомого, будто изучал его.

– Угощайтесь, прошу вас!.. Мне очень приятно!.. – потчевал Богатов, и видно было, что от души. – Не ожидал… Нет правда, совсем не ожидал, что первым встреченным мной здесь на чужбине окажется русский… Не перестаю удивляться изобретательности фантазии его величества случая…

– Да что вы… здесь многие говорят на одном с нами языке, – ответил гражданин, явно не разделяя его восторга, – но настоящих русских… поискать. Скорее, советские… В девяностые-нулевые по программе возвращения соотечественников понаехало изрядно. Устроились, прижились благодаря корням далёких предков, ещё в петровские да екатерининские времена переселившихся в Россию. Но что в них теперь от немцев? Одни фамилии… В сталинских сороковых их деды, «благодаря» всё тем же фамилиям, были репатриированы в Казахстан… за полвека и там успели ассимилироваться, перемешаться с местным населением. И что в итоге? Прозвища германские, менталитет казахский, по-русски лишь матерятся да водку трескают. Даже внешне внуки тех русских немцев уже монголоиды. А здесь любой азиат из бывшего Союза – русский… Вот так вот… И «любят» тут нас, уж вы мне поверьте, «как родных»… И вовсе не из-за Егорова и Кантарии… Хотя, и это тоже…

Человек замолчал, прервал свой монолог и приложился, наконец, к высокой статной кружке. Он вовсе не казался жадным до «целительного» алкоголя, пил медленно, размеренно, маленькими аккуратными глотками, будто ценитель, или даже гурман. К нему никак не подходило русское выражение «трубы горят» или, как он сам выразился всего несколько минут назад, «ломает жутко». Скорее его занимало сейчас не столько пиво, сколько непосредственно беседа, а толкнул на контакт с незнакомцем отнюдь не похмельный синдром, а нечто другое, возможно, сам Аскольд, излучающий обильно радость и счастье посреди Европы в окружении меланхоличных, уравновешенных, даже инфантильных немцев. Эта особенность не ускользнула от цепкого внимания Богатова, но выяснение причин такого несоответствия он отложил на потом, а заговорил совсем о другом.

– А вы как тут оказались? – спросил он заинтересованно. – Путешествуете?.. Или?..

Гражданин поставил тяжёлую кружку на столик и приготовился рассказывать, будто только и ждал такого вопроса как повода, дающего основание, наконец, начать то, что его волновало, о чём так давно и так страстно хотелось поведать… хоть кому-нибудь. Аскольд попался ему весьма кстати.

– Я давно уже немец… лет двадцать уж… – заговорил он после тяжёлого мучительного вздоха. – Ещё с молодости мечтал уехать из Совка[84],… всё казалось, что деньги, возможности, свободы,… воздух чистый и свежий – это всё тут, на Западе,… а грязь, бардак, серость жизни, произвол и тупорылость чиновников – атрибуты непременно только немытой России… Вы вот наверняка также теперь думаете?

Человек притормозил и поднял на собеседника вопрошающий, с лукавинкой взгляд. Но, не дождавшись ответа, отпил от кружки два больших жадных глотка, вытер усы кулаком и, откинувшись на спинку стула, продолжил.

– Тараканов везде хватает… Только везде они свои, особенные. Мы к нашим как-то уже попривыкли, смирились даже,… хоть и не полюбили, хоть и раздражённо злимся на них, травим дустом… и тут же создаём для них самые лучшие условия жизни и размножения. А местные тараканы,… они другие, понимаете? Они природные,… тутошние,… настолько сливаются с естественным ландшафтом,… что на них даже злиться нельзя… Без них … без них это будет уже не Европа,… а, наверное, уже Россия, которая тутошним аборигенам вовсе не нужна. Так что,… скорее они тебя вытравят,… ты для них таракан… да ещё и мутированный к тому же… Потому что чужой… Понимаете меня?

– Боюсь, что нет… Не совсем… – Аскольд и правда не понимал сбивчивую речь собеседника, но чувствовал, что за словами кроется большая интересная судьба. – Но очень хочу понять… Поверьте… и продолжайте, пожалуйста.

Гражданин снова отпил из кружки, но уже спокойно, размеренно, по-немецки. Поставил сосуд на столик аккурат в центр картонного кругляшка с логотипом популярной немецкой марки пива… и продолжил.

– Вот вы заметили уже, что вовсе я не алкаш, и никакое похмелье меня не мучает. А знаете, почему я к вам обратился и именно с такой… хм… оригинальной просьбой? Здесь же поговорить не с кем, понимаете?.. Просто так поговорить, без повода… по-русски побазарить за жизнь с первым встречным… непременно после первой поллитры обретая закадычного кореша… А в вас я сразу разгадал своего… Как? Почему? Да ни один немец не будет пить пиво вот так вот запросто… на многолюдной улице… прямо из горлышка… да ещё с видом счастливца, которому подвластен весь окружающий мир. Это только для русского возможно… и это же шарахает от него всё продвинутое человечество. Для германца пиво – это всего лишь продукт, который требует определённого места, времени, соответствующей обстановки и – главное – повода для его употребления. Без повода никак нельзя… И не пытайтесь ему объяснить, что такое «душа поёт». Он всё равно не поймёт… ни слова. Душа не может петь, у неё для этого нет рта… И знаете, что сделал бы немец, обратись я к нему с просьбой, с которой давеча обратился к вам? Брезгливо поморщился бы, окинул негодующим взглядом, будто столкнулся с опасной заразой, и вызвал бы полицейского. Для них это неприемлемо… это сродни оскорблению, покушению на их личность… катастрофа! А вы пригласили меня в кафе как родного и угостили лучшим в ассортименте пивом… Таким домашним теплом вдруг повеяло… Так поступить может только русский. Я весьма рад, что не ошибся в вас… поэтому позвольте мне оплатить ваш заказ самому. И не спорьте. Никакие возражения не принимаются, не обсуждаются даже. Деньги у меня есть, и поверьте, побольше чем у вас.

Человек подозвал официанта и расплатился, строго отсчитав чаевые, будто их размер был прописан в меню отдельной строкой.

– Всё у меня тут есть, – продолжил он, – и работа, и дом, и деньги. Не скажу что в избытке, но для тихой размеренной жизни вполне хватает. А другой здесь нет.

Гражданин отпил ещё, достал из кармана пачку сигарет… должно быть, по старинной нестираемой годами привычке, но тут же убрал её обратно в карман… по привычке новой, приобретённой.

– Нельзя курить… ничего нельзя… – сказал он огорчённо, слегка раздражённо. – Вы, я так понимаю, насовсем сюда приехали? Не отдохнуть, не по делам, а именно жить… обрести то, чего никак не смогли найти на родине… Это очень хорошо заметно по вашему победоносному виду. Наши туристы совсем не так выглядят… совсем не так. В их глазах жажда, азарт, неутомимое желание ухватить всё, что попадается на глаза… хоть понемножку, совсем по чуть-чуть, но непременно надкусить каждый кусок иноземного благополучия. А в вас хозяйская неспешность обладателя, будто всё это хоть и новое, свежее, но уже ваше. Так новоиспечённый жених принимает в объятия брачного ложа неискушённую трепетную невесту… словно растягивает блаженство обладания прекрасным юным телом…

И я таким же был когда-то… Хочу вам заметить, что я не немец вовсе… и никогда им не был. Но поскольку в девяностых пошло великое переселение народов на их исторические родины, воспользовался ситуацией. Я просто купил все документы, справки, метрики… Тогда у нас всё продавали, на чём угодно можно было сделать свой маленький бизнес… или же сколотить небольшой капиталец на бумагах дальних, не желающих возвращаться родственников… Для того чтобы уехать самому. Вот я и стал германцем по документам… но немцем по духу, по естеству своему так и не сподобился… и не стану, наверное, никогда. Хотя устроился довольно прилично… не сразу, правда, но… обосновался, слава Богу. Живу в тишине… будто на краю земли… вдали от цивилизации. Там же и работаю… можно сказать, на дому. Вот парадокс, и нужно было лететь, очертя голову, в центр Европы к прогрессу, к возможностям, к перспективам… и осесть, в конце концов, в тихом уголке в стороне от кипучей жизни? Затеряться, чтоб не видно, не слышно, не ощутимо даже… Будто у нас в России таких уголков мало,… если не брать во внимание Москву и Питер, так почитай вся огромная территория от Балтийского до Тихого. По правде признаться, это самый наш русский быт и есть. И другого нам не надо, уж вы мне поверьте, отсюда это очень хорошо видно. А вся европейская чехарда, сверкающая зазывными огоньками, и вовсе не для нас. Да и не жалует она… Сожрёт при первом удобном случае. Почитайте всех наших классиков от Пушкина до Блока… да и поздних тоже… всё лес, поле, степь… тишина да раздолье, где есть развернуться душе без удержу. У нас ведь всё по максимуму, по большому гамбургскому счёту… никаких границ, никаких нельзя… Мы лишь когда можно тихие и спокойные, как дети… А чего, ведь можно же… У них же всё по правилам, всё по расписанию. Мы для них дикари, азиаты, варвары. Мы им мешаем, и они уничтожили бы нас как тараканов… если б смогли.

Мильоны – вас. Нас – тьмы, и тьмы, и тьмы.

Попробуйте, сразитесь с нами!

Да, скифы – мы! Да, азиаты – мы,

С раскосыми и жадными очами!

Для вас – века, для нас – единый час.

Мы, как послушные холопы,

Держали щит меж двух враждебных рас

Монголов и Европы!

Века, века ваш старый горн ковал

И заглушал грома, лавины,

И дикой сказкой был для вас провал

И Лиссабона, и Мессины!

Вы сотни лет глядели на Восток,

Копя и плавя наши перлы,

И вы, глумясь, считали только срок,

Когда наставить пушек жерла!

Вот – срок настал. Крылами бьет беда,

И каждый день обиды множит,

И день придет – не будет и следа

От ваших Пестумов, быть может!

О старый мир! Пока ты не погиб,

Пока томишься мукой сладкой,

Остановись, премудрый, как Эдип,

Пред Сфинксом с древнею загадкой!

Россия – Сфинкс! Ликуя и скорбя,

И обливаясь черной кровью,

Она глядит, глядит, глядит в тебя

И с ненавистью, и с любовью!..

Да, так любить, как любит наша кровь,

Никто из вас давно не любит!

Забыли вы, что в мире есть любовь,

Которая и жжет, и губит!

Мы любим всё – и жар холодных числ,

И дар божественных видений,

Нам внятно всё – и острый галльский смысл,

И сумрачный германский гений…

Мы помним всё – парижских улиц ад,

И венецьянские прохлады,

Лимонных рощ далекий аромат,

И Кёльна дымные громады…

Мы любим плоть – и вкус ее, и цвет,

И душный, смертный плоти запах…

Виновны ль мы, коль хрустнет ваш скелет

В тяжелых, нежных наших лапах?

Привыкли мы, хватая под уздцы

Играющих коней ретивых,

Ломать коням тяжелые крестцы

И усмирять рабынь строптивых…

Придите к нам! От ужасов войны

Придите в мирные объятья!

Пока не поздно – старый меч в ножны,

Товарищи! Мы станем – братья!

А если нет – нам нечего терять,

И нам доступно вероломство!

Века, века – вас будет проклинать

Больное позднее потомство!

Мы широко по дебрям и лесам

Перед Европою пригожей

Расступимся! Мы обернемся к вам

Своею азиатской рожей!

Идите все, идите на Урал!

Мы очищаем место бою

Стальных машин, где дышит интеграл,

С монгольской дикою ордою!

Но сами мы – отныне вам не щит,

Отныне в бой не вступим сами,

Мы поглядим, как смертный бой кипит,

Своими узкими глазами.

Не сдвинемся, когда свирепый гунн

В карманах трупов будет шарить,

Жечь города, и в церковь гнать табун,

И мясо белых братьев жарить!..

В последний раз – опомнись, старый мир!

На братский пир труда и мира,

В последний раз на светлый братский пир

Сзывает варварская лира![85]

Он остановился, замолчал, будто содрогнулся внутренне от приговора, который сам же и вынес.

– Да, скифы мы… И дёрнуло меня…

– Так, может, вам вернуться? – неуверенно предложил Аскольд.

– Что вы? – ответил незнакомец после незначительной паузы. – Кто меня ждёт? Я же теперь немец… Пробовал,… обращался в посольство… даже письмо писал Путину… Всё без толку. Чтобы из России сюда бежали – это нормально, привычно и понятно. А вот чтобы наоборот… Я даже элементарно туристом в Россию съездить не могу… Визы нет… Некуда ставить… Мой вид на жительство здесь даёт право на свободное перемещение в пределах только Евросоюза… а Россия для меня дальше чем Португалия.

– Как это?

– А вот так. Я же не гражданин… Конечно, за столько лет можно было ассимилироваться, сдать на гражданство и получить обычный немецкий паспорт со всеми привилегиями, только… да не нужно мне всё это. Что, абсурд? Противоречие? Да, скифы мы… да, азиаты мы. Если бы он мог вернуть мне Родину… а так…

Он допил залпом остатки пива и, подозвав официанта, заказал ещё. Тот послушно и молниеносно исполнил, при этом светился весь таким радушием, таким искренним желанием угодить, доставить удовольствие, что не дать ему на чай было никак невозможно. Незнакомец, естественно, заплатил. Официант, естественно, принял… и отправился доставлять новое удовольствие новым посетителям… тут же позабыв о существовании старых.

– Да нет, не подумайте, тут хорошо… культурно… даже слишком… – заговорил гражданин, принимаясь за вторую кружку. – Только Любви здесь нет… Всё по прейскуранту – и добродушие, и искренность, и любовь. Вот и прикиньте пока не поздно ещё, сможет ли она полюбить вас не на расстоянии трёх границ, а непосредственно, близко, в своих объятиях? Причём не редкими кратковременными встречами, а постоянно, до конца вашей жизни. Примет ли она тебя такого, какой ты есть… русского?

– Кто? – недоумённо вопросил Аскольд и даже поперхнулся несвоевременным глотком.

– Как это кто? Она… Твоя новая родина… Германия…

Богатов откашлялся, отдышался, привёл в состояние покоя сбившееся сознание, затем также залпом допил своё пиво и уверенно поставил кружку в самый центр кругляшка. Как немец.

– У меня уже есть Любовь… Настоящая… Безумная… От которой мурашки по коже и блаженный восторг одновременно… Ради которой хочется жить и за которую можно умереть… Поэтому… у меня всё получится. Я знаю.

Глава 33

Прошло два года.

В середине лета, двенадцатого июля, аккурат по завершении Петрова говения, в слепую туманную рань, часов в шесть утра…

Да нет же, нет… Пётр Андреевич Берзин, хоть и слыл пташкой ранней, рассветной, но не до такой же степени. Это было… часов около восьми утра… никак не раньше… а то и во все девять…

Так вот, часов в девять утра, или около того, Пётр Андреевич Берзин не спеша прогуливался в тени густо разросшихся деревьев старого русского кладбища, что расположилось своеобразным причудливым островком посреди кипящего пеной людского океана одного из крупных европейских мегаполисов. Чего потерял он тут? Какая такая надоба привела его этим ясным, погожим, жизнеутверждающим летним утром… к тихому, казалось бы, отрешенному от всего окружающего мира погосту?

А ведь и было что…

Отойдя от дел после того памятного процесса, Пётр Андреевич передал контору единственному сыну – молодому, энергичному, перспективному адвокату, – а сам всецело погрузился в коллекцию. Он взялся за дело рьяно, увлечённо, с нетерпеливым азартом юноши, желающего объять всё и сразу… и в то же время с педантичной скрупулезностью многоопытного мастера. Эти две, казалось бы, противоречивые, мешающие друг другу черты уживались в Берзине как нельзя мирно и на редкость продуктивно. Обе достались ему в наследство от великих, значительных дарителей: первая от Бога, как искра, как талант, требующий развития и преумножения; вторая же – от многолетнего опыта, приучившего в общем замечать мелочи, а через них складывать всю огромную мозаику, в которой каждое махонькое стёклышко лишь тогда засияет, когда определено на своё единственное, уникальное место. И его коллекция сияла. Сияла каждой своей картиной, придающей общий блеск и неподражаемость всей мозаике в целом. Стали поступать предложения об устройстве выставок, зачастили галеристы-покупатели, желающие украсить свои собрания редкостными работами старых мастеров, новые же, только-только входящие в фавор к привередливой Фортуне, считали удачей, если их лучшие холсты появлялись вдруг в каталоге коллекции Берзина. Жизнь, что называется, удалась. И перемена поприща никак не сказалась на её качестве, зато насколько изменилась её духовная насыщенность, её моральный, так сказать, стимул.

Этим летом в одном из крупных индустриальных и культурных центров Европы собирался форум частных владельцев коллекций живописи, скульптуры и антиквариата. Устроители не пожалели средств и для данных целей оборудовали огромный выставочный комплекс, вместивший экспозиции со всего мира. Русский зал по праву стал самым большим по площади и самым богатым по содержанию. Был приглашён и Пётр Андреевич Берзин. В два часа пополудни начнётся регистрация участников, а затем и торжественное открытие выставки. А пока есть время погулять, посмотреть местные достопримечательности, среди которых старое русское кладбище далеко не последнее.

Это был не просто кусочек далёкой России в центре благополучной, чистенькой, такой обстоятельной во всех отношениях Европы; погост хранил её историю, её дух, в какой-то степени её саму. Старые надгробья с полуистёршимися надписями, на которых кое-где ещё можно было разобрать известные, памятные и по сей день, русские фамилии, – тут покоились князья и графы, мужи государственные и военные, деятели культуры, композиторы, писатели… Смерть нечаянно застала их вдали от родины, и они нашли тут стараниями добрых соотечественников её небольшой кусочек для вечного упокоения. Отдельным кварталом расположились могилы воинов легендарной белой гвардии. Покинув отчизну вопреки своей воле, эти люди до конца дней не оставляли надежды на возвращение, которое осуществилось лишь для их праха в этой рукотворной искусственной России. Ровными рядами, будто в своём последнем парадном строю лежат их тела под полуразрушенными от времени деревянными крестами. В большинстве своём безымянными, – дожди и мокрые европейские снега не пощадили надгробных надписей, сделанных когда-то по дереву обычной краской… на более долговечные памятники у немного переживших их однополчан попросту не было средств.

Есть тут и современнее захоронения, совсем свежие, в большинстве своём потомков тех, чьи отцы и деды лежат здесь же, рядом. И именно они привлекли наиболее сильное, особое внимание Берзина. Конечно, частичка русской истории в виде полуистлевших крестов и отполированных ветрами каменных надгробий, а особенно сама атмосфера, ярко выраженная в православной архитектуре кладбища, весьма интересовала Петра Андреевича, что называется, грела ему сердце здесь, на чужбине. Но пришёл он сюда совсем не за этим.

Берзин искал могилу своего друга, два года назад неожиданно для всех исчезнувшего из России и объявившегося некоторое время спустя тут, в Европе… Среди мёртвых.

Оказавшись с такой чудесной оказией в здешних местах, Пётр Андреевич, конечно же, не отказал себе в удовольствии почтить память друга, отыскав и посетив его могилу. Она непременно должна быть где-то тут, среди православных, в таком милом сердцу хаосе русского погоста, в котором каждое захоронение индивидуально, как бы обособлено, явно… но все вместе они составляют единое целое, один организм, неразрывно связанный с неукротимым естеством дикой русской природы, которая сама знает, где чему и как расти. Не на правильном же, чистеньком протестантском кладбище, где всё выверено, единообразно, подчинено общей идее порядка и благоустроенности. Как и в жизни.

Кладбище было безлюдно и казалось заброшенным, может, ввиду раннего часа буднего дня, или же у этих прахов действительно не осталось деятельных потомков, привносящих в торжественную тишину смерти посильную толику живой памяти и любви. Вдруг где-то в глубине, на самой окраине погоста, где, как предположил Берзин, всё ещё осуществлялись редкие современные захоронения, мелькнули сквозь заросли кустов и деревьев фигуры… то ли людей, то ли оживших призраков, вставших из могил, чтобы в тишине и на безлюдье справить тризну… друг по другу. Пётр Андреевич не был суеверным и привидений не боялся, поэтому направился к этой искорке жизни в царстве мёртвых. Подойдя ближе, но не желая выдавать себя и своим присутствием мешать чьим-то планам, он остановился неподалёку в тени густого ясеня и стал наблюдать.

Возле одной из могил он увидел в траурных чёрных нарядах двух женщин, уже не молодых, но всё ещё весьма привлекательных: одна – невысокого роста блондинка держала в руках тоненькую церковную свечечку и что-то непрерывно шептала одними губами; другая – жгучая брюнетка ростом повыше и постройнее, с маленьким букетиком каких-то причудливых голубоглазых цветов. Обе стояли неподвижно, будто в церкви и плакали. Пётр Андреевич узнал обоих. Они свободно разместились по обе стороны от надгробья, не мешая друг другу, даже не разговаривая друг с другом, будто не замечая друг друга вообще. Не имея уже ничего общего, им нечего было делить… разве что эту могилу и право поплакать возле неё… Ну, как тут поделишь? Каждая была со своим и оставалась со своим, несмотря и вопреки.

Могила казалась ухоженной, не забытой. Всё было чистенько, уютно устроено – и для гостей мирного праха, и для самого покойного. На скромном, но со вкусом сработанном надгробье под восьмиконечным крестом лежала большая раскрытая книга с портретом на одной странице и выгравированной эпитафией в кавычках на другой: «Из всех способов жизни я выбрал Любовь. С ней я бессмертен…». И подпись внизу: «Аскольд Богатов». Далее стояли даты рождения и смерти.

Пётр Андреевич Берзин так и не решился нарушить идиллию этого триединого немого разговора. Постояв в тени ясеня ещё несколько минут, он вздохнул тяжко, перекрестился неумело… и отправился восвояси. Быть свидетелем, а тем более участником этого почётного караула ему не желалось, свой долг памяти он исполнил – отыскал, посетил… Всё, что мог… Что ещё?.. Да и много ли покойнику надо?

Напоследок, прежде чем совсем покинуть погост он решил заглянуть в домик смотрителя кладбища, а ввиду незначительной площади и специфики места попросту кладбищенского сторожа. Всё-таки долг долгом, а душа настойчиво требовала чего-то большего, чем простой визит… какого-то посильного участия что ли. Пётр Андреевич был человеком серьёзным и основательным, свой душевный покой берёг и не позволял никаким сомнениям, а уж тем более лишним беспокойствам одержать верх и завладеть собой. А поскольку вторичное посещение могилы друга им не планировалось вовсе, то представлялось необходимым рассчитаться с этим делом раз и навсегда… чтобы без последствий и душевных мук.

Домик смотрителя представлял собой небольшое, совсем маленькое строение в чисто немецком стиле, что казалось некоторым диссонансом с остальной кладбищенской архитектурой. Оно, впрочем, понятно, ведь сторож – лицо официальное, поставленное тут муниципалитетом города. Стало быть, и его «офис» должен соответствовать статусу… а других типовых проектов подобных сооружений у властей попросту не существовало. Пётр Андреевич постучал учтиво в неплотно прикрытую дверь и, не дожидаясь приглашения, вошёл.

– Darf ich eintritten? – бросил он в прохладный полумрак помещения.

После яркого утреннего солнца глаз не сразу смог разглядеть внутреннее убранство, но вскоре привык, приосмотрелся. Это была маленькая комнатка с крохотным предбанником, которая объединяла в своих четырёх стенах всё – и рабочий кабинет, и офис для приёма посетителей, и небольшую кухоньку, и даже спальню. Видно было, что здесь и жили, и работали, и коротали нехитрый досуг. За письменным столом у окошка, который, судя по всему, служил заодно и обеденным, и кухонным, сидел среднего роста человек в синей форменной спецодежде и набивал что-то на маленьком нетбуке. Из-за сильного контрового света, падающего сквозь запылённое, давно не мытое оконное стекло, разглядеть его черты было крайне затруднительно, но длинную густую бороду и всклокоченные, торчащие кустами в разные стороны волосы на голове Пётр Андреевич всё же заметил.

– Guten Morgen, Lieber. Sagen Sie bitte, darf ich Sie um einen großen Gefallen bitten? Hier befindet sich ein Grab, welches sehr wichtig für mich ist. …ich habe allerdings nicht die Möglichkeit… also… kurz gesagt: könnten Sie vielleicht sich um dieses Grab kümmern? Selbstverständlich für Ihre Bemühungen werde ich mich erkenntlich zeigen.[86]

– Я ждал вас, Пётр Андреевич… – проговорил человек, не отрываясь от компьютера. – Я знал… Уж не ведаю почему, но всегда знал, что вы непременно явитесь в одно прекрасное летнее утро навестить мою могилу…

Человек, наконец, оторвался от монитора, встал и подошёл к Берзину почти вплотную.

– … и как видите, не ошибся…

– Аскольд?! … Ты???!!! … Да как же это…? Ты ли это???!!! … Не может быть! Глупость какая-то… Подожди… это на самом деле ты???!!! – Пётр Андреевич никак не ожидал такого экспромта случая… всего что угодно, только не этого. Потому он замер в дурацкой позе, выпучив подслеповатые глаза, разинув рот и разведя в стороны руки. – Ты откуда?! Как ты тут очутился?! Ты же… О Боже мой!.. Так там же… Они же… там…

– Да, я знаю… Я видел, – отойдя от гостя и глядя через окошко на двух женщин возле могилы, спокойно ответил Богатов, как будто речь шла о самом обыденном явлении. – Белла часто ко мне приходит… не забывает никак, бедная… Хорошая она у меня… Кстати, это она памятник поставила. Следит за могилой, убирает. Голубоглазые цветы всегда у меня… даже зимой. Хорошая она… Вот досталась же ей судьба… а ведь должна была быть королевой Англии…

Богатов говорил отстранённо, безучастно как-то, будто вовсе не сам он заварил всю эту кашу, а действительно всего минут пять-десять назад восстал из гроба, чтобы поведать Берзину страшную тайну своей собственной смерти.

– А Нюра впервые тут… Далеко… И ужасно дорого для неё… Наверное, все два года копила на эту поездку… да ещё долги мои отдавала… Бедная…

Аскольд отошёл от окна и вновь приблизился к Берзину.

– Вот ты, Пётр Андреич, человек вроде не бедный, по миру ездишь много… а и ты впервые ко мне… Чего тянул-то? Али не соскучился?

Через раскрытую настежь форточку, обдувая Аскольда, в комнату дыхнул на Петра Андреевича свежий ветерок. В нос коллекционеру ударил неприятный стойкий запах морга, запах трупа. Берзин невольно отшатнулся.

– Это формалин, Пётр Андреич… С покойниками приходится иметь дело… вот и провонял весь, – как будто разгадав его движение, спокойно разъяснил Богатов. – Не бойся, живой я… живой пока ещё… Да ты проходи, чего в дверях-то стоять… чайку попьём… А хочешь, водочки? У меня есть… Помянем душу грешного раба Божьего…

– Ты как тут оказался? Что случилось? Почему…? – наконец, пришёл в себя Берзин. Но от водочки отказался по умолчанию.

Аскольд снова сел за свой стол и указал собеседнику на стул напротив. Но тот не тронулся с места.

– Эх, Пётр Андреич, Пётр Андреич,… разве всего расскажешь… – заговорил он с тяжёлым вздохом. – О таком только писать… Но попробую вкратце…

Одиноко мне стало в мире… Совсем одиноко… Только и спасался новым романом… а тут и он забуксовал, встал и ни с места. Тогда я и рванул к Белле… бросил всё, не думая, и … очертя голову… Как в тихую гавань, где мир, покой… где решаются все проблемы… где всегда живёт и никогда не умирает Любовь.

Уже тут, только сойдя с самолёта, наткнулся я на человека одного… весьма интересного человека… из наших, из бывших, русского. Он давно уже здесь, так же вот когда-то приехал в земной рай… Посидели мы с ним за пивом, пообщались… Многое он мне рассказал о здешнем житье-бытье, о ярких звёздочках, оказавшихся всего лишь неоновыми лампочками, о карнавальном празднике жизни, внешне красивом, красочном, но… чужом, на котором ты всего лишь гость… причём гость незваный. И такая тоска звучала в его голосе, такое одиночество, что хоть садись рядом голой задницей на снег и вой с ним дуэтом на Луну. Так ему хотелось домой, в Россию… Он и меня отговаривал… Но я-то ведь знал, зачем приехал, вовсе не за благополучием европейского быта, не за правами и свободами… У меня тут Любовь!

Взял я тогда, вложил ему в руки свой российский паспорт и отправил в Москву ближайшим рейсом… Мы с ним вроде даже похожи оказались… Его же документы забрал себе, ведь мне для моей цели, для осуществления моей мечты не хватало именно официального статуса постоянного пребывания здесь… Во как всё сложилось одно к одному. Безумие, скажешь? Согласен… Но ведь прокатило же.

Я и сам поначалу испугался своей наглости. Как ушёл он в зелёную зону, а я стою и… сомневаюсь, как пацан… такой вдруг трясун пробрал: «Что же ты наделал, дурак? В чужой стране с чужими документами… Это же статья…». А потом подумал про Беллу, про её такую реальную доступность теперь, близость… и не на срок действия визы, а навсегда… Да и этого с моим паспортом пропустили… Через таможню!.. Сам видел… Плюнул я тогда на все страхи и отправился прочь из аэропорта… Но для начала всё же решил проверить, как действует мой новый паспорт и статус…

Приехал сюда, на русское кладбище… ведь именно здесь пробивался мой двойник… и мне оставил в наследство. Поселился, освоился. Тишина. Никто подмены не заметил, даже не чухнулся. Начальство сюда не заглядывает. Это скорее музей, чем погост… тут даже экспонаты не воруют… А у меня всё чистенько, ухожено, никаких нареканий. Вот и не трогает никто. Живу как монах-отшельник в скиту…

Только стал всё больше задумываться… День прожил, другой, третий… и чем дальше, тем больше держит меня это место, не отпускает от себя. Не поверишь, Пётр Андреич, всей душой стремлюсь к Белле, всеми своими клеточками… да вот же она, рядом, туточки… протяни руку и дотронься оголёнными чувствительными пальцами до светлого призрака мечты… каких-нибудь полтора часа на автобусе и… держи в объятиях счастье, о котором мечтал, ради которого жил все последние четыре года… Только крепче держи, не урони, не расплескай драгоценной капельки попусту… Ан нет. Ноги не идут. Сковали меня кандалами слова того моего двойника: «Только Любви здесь нет… Всё по прейскуранту – и добродушие, и искренность, и любовь. Вот и прикиньте, пока не поздно ещё, сможет ли она полюбить вас не на расстоянии трёх границ, а непосредственно, близко, в своих объятиях? Причём не редкими кратковременными встречами, а постоянно, до конца вашей жизни. Примет ли она тебя такого, какой ты есть… русского?».

Это он про Германию мне говорил, а я на Беллу перенёс. И не то чтобы я сомневался в ней… Нет… Но если… Она ведь не скажет… даже виду не подаст, только закроется, замкнётся, как улитка в своей раковине, терпеть будет, крест свой нести до конца дней… и есть себя поедом, что сорвала человека с места… что он бросил всё ради неё… дом, родину – всё! И примчался к ней… И как его такого оставить в чужой стране одного, без всего… голого? Для неё же долг, как приговор… выше Любви даже… А мне такой долг горше смерти… Я им так в прошлой жизни наелся, что… Вот и сижу тут, как монах в келье… за покойниками ухаживаю. Попривык уже, даже нравиться стало.

Аскольд поднялся, достал из старого, обшарпанного буфета полулитровую склянку водки и две гранёные стопочки – всё по-русски. Берзин на этот раз отказываться не стал, присел на свободный стул, сложил на столе руки в замок. Богатов налил. Выпили молча, не чокаясь, не закусывая.

– А всё-таки… как ты «умер»? Я же сам некролог читал… и могила твоя… – решился вставить вопрос Пётр Андреевич.

Аскольд достал из холодильничка небольшой шматок сала, четвертушку чёрного хлеба и принялся нарезать большим кухонным ножом аккуратные тоненькие ломтики.

– Извини, Пётр Андреич, коньяка с лимончиком не припас. Зато всё наше, из русского магазина. Здесь местная еда в глотку не лезет. Ихняя свинина до того правильная, что, кажется, всю жизнь послушно и даже осознанно жила ради чьих-то гастрономических пристрастий, как ей было предписано.

Выпили ещё по одной. Закусили нежным, с внушительной мясной прослоечкой сальцем на пахучем квадратике бородинского хлебца. И аж крякнули от удовольствия.

– История моей смерти весьма интересна и загадочна… Хотя на первый взгляд может показаться простым случайным совпадением, – начал рассказ Аскольд. Он достал из пачки сигарету, размял её привычным движением пальцев и прикурил, выпуская в форточку густое облако табачного дыма. – Уже на третий… или четвёртый день моего пребывания здесь пришли документы на новое захоронение. Это явление само по себе редкое, на русском кладбище уже почти не хоронят ввиду крайнего дефицита места. Да и желающих, честно говоря, не особо много… потомки тех, кто здесь лежит, давно уже сами немцы, а нынешним эмигрантам всё равно, где тлеть и разлагаться. Я тогда в немецком совсем плох был, пробежал бумаги мельком да отложил на потом. Определил место, вырыл могилу и стал ожидать погребения. На следующий день, утром приехал одинокий скромный катафалк без оркестра, без скорбных провожающих в последний путь, без всей той шумихи, которой у нас так любят обставлять похороны. Я даже обрадовался, мне-то чем тише, тем лучше… Подъехали к месту, вытащили гроб… не обычный деревянный, а прочно запаянный со всех сторон цинк. «Опа, – думаю, – никак из самой России привезли покойника-то… Иначе, чего это он в цинке? И нужно же было переть в такую даль? Земли, что ли, на родине мало?» Подошёл поближе… Вижу, из машины выходит безутешная вдова, вся в чёрном, плачет… Боже мой, Андреич, если бы ты только видел, как она была прекрасна в эту минуту! То была Белла, Андреич!.. Я чуть не бросился к ней как очумелый… Но сдержался. Остановился. Не до меня сейчас… горе-то какое… ведь у неё из близких тут лишь бывший муж и взрослый сын… Ну, муж хоть и бывший, но всё равно не чужой… а про сына мне вообще страшно было даже подумать в таком аспекте… Простоял так за ясенем всё погребение, не в силах ни приблизиться, ни уйти совсем. Впрочем, они быстро всё сладили: никаких тягомотных прощаний, ни дежурных траурных речей ответственных сослуживцев о том, каким покойник был замечательным человеком, пока не умер… Опустили ящик в яму, засыпали землёй, водрузили крест к ногам и уехали себе. Только прекрасная вдова осталась (мне очень хотелось верить, что именно вдова, а не скорбящая мать). Постояла она так с полчаса, поплакала тихо, положила на холмик голубоглазый букетик… а потом вдруг упала на могилу и зарыдала в голос.

Аскольд затушил окурок, разогнал рукой не желающий вылетать в форточку дым, наполнил стопочки по третьей и выпил, не дожидаясь Берзина. Тот молча последовал за ним.

– Знаешь, Андреич, негодяй я последний… Как есть негодяй, – продолжал рассказчик. – Ведь мне тогда так хреново было, так хреново… но не из соболезнования Белле, её горю… а от жгучей ревности, что не по мне она так убивается. Я даже позавидовал покойнику и с радостью поменялся бы с ним местами, оказавшись в цинковом ящике на два метра под землёй… Через какое-то время Белла встала и пошла на выход. Представляешь, она прошла в метре от меня… мимо прошла… не заметила даже, будто я тот ясень… или памятник надгробный. А я остался стоять соляным столбом, с ног до головы облитый ледяным душем безразличия… будто нет меня вовсе… и не было никогда.

Когда я отошёл от ступора и оглянулся, её уже не было… Моя Белла ушла от меня к теперь уже вечному ему. В тот момент я уже не сомневался, я был уверен, что могила эта её мужа. И подошёл я к надгробному кресту только лишь для того, чтобы убедиться в этом. Каково же было моё удивление, когда на кресте я прочитал по-русски: «Аскольд Алексеевич Богатов». Тут и сел на пятую точку.

Аскольд замолчал, достал из пачки сигарету, не разминая, определил в рот и поднёс зажигалку. Но прикуривать не стал, а вновь взял в руку и принялся разминать. Все его движения были автоматическими, бессознательными, в то время как мыслями он находился совершенно в другом времени. Впрочем, где-то не очень далеко, года на два назад. Он снова взял сигарету в рот и чиркнул зажигалкой. Но и на этот раз не стал прикуривать, а посидев так несколько секунд, бросил зажигалку на стол, убрал сигарету назад в пачку, а пачку в нагрудный карман спецовки.

– Сколько я так просидел, не знаю. Должно быть, весь день, потому что когда оторвал, наконец, глаза от собственной могилы, уже смеркалось. Я вернулся в дом, залез в интернет и стал восстанавливать события дня моего приезда эту страну. Оказалось, что самолёт, на котором я отправил в Москву моего двойника, разбился при взлёте. Об этой катастрофе ещё долго и много говорили в прессе. Живых не осталось… более того, там и опознать-то удалось немногих. Личности погибших определялись по регистрационным данным, по уцелевшим документам… Так моё имя оказалось в списках жертв. А тела… насколько я понимаю, отдельными фрагментами наполняли цинки, запаивали и выдавали родственникам… да кому угодно, кто пожелал взять на себя заботу о захоронении. Оставшихся невостребованных погребли за казённый счёт на городском кладбище. Белле удалось забрать мой цинк и похоронить здесь. Потом она и памятник поставила, и следит за моей могилой как за самой дорогой усыпальницей… Вот уже два года… А я тут сижу в тишине и полумраке и благодарю Бога, что он наградил меня такой Женщиной. За что только, не пойму? За какие такие заслуги?.. А тут и Нюра подъехала… и ты вот… И снова мы все вместе, снова мчимся в одном купе одного скорого поезда от станции Рождение до станции Смерть. Жаль только сойти нельзя на промежуточной остановке, покурить, размять кости, прикупить ягод…

– Так чего же ты не объявишься?! – с явным непониманием, даже с негодованием спросил Берзин. – Сидишь тут, как пень… Вот же она, твоя Белла! Вон стоит с букетиком голубоглазых цветов… А ты, кстати, знаешь, что это за цветы? Олух ты царя небесного, это же незабудки… Не-за-буд-ки!

– Не могу… – печально, но твёрдо ответил Аскольд, будто приговор свой утвердил. – Помнишь, чем обернулось переодевание Нюры? Всё повторилось… Причём с одинаковыми результатами: страшная смерть одних, кардинальное изменение социального статуса других и серьёзные, слёзные потери третьих. То, что Нюра тогда объявилась и, вроде бы, исправила ситуацию, на самом деле лишь породило эту, сегодняшнюю. Пойми ты, Андреич, невозможно просто так поменяться шкурами с человеком, не перековеркав его и свою судьбу. Это же не маскарад… это жизнь. И теперь мне играть его роль, а ему мою… Белла уже два года любит не меня, а память обо мне. Она, думая, что плачет на моей могиле, на самом деле поклоняется чужим костям… да ещё и неизвестно чьим. И данная могила – это то, что хранит её память, тем самым олицетворяя меня. Я не могу встать из гроба… это противоестественно. Неужели, если я таки встану, она с лёгкостью вычеркнет из жизни эти два года? Ведь тогда я, возможно, снова перековеркаю судьбу, и не только свою, но и её. Сколько же можно коверкать судьбы?

– И что… вот прямо здесь ты живёшь? – озирая взглядом комнату, спросил Берзин. Но было очевидно, что он просто переменил тему, чтобы взять паузу, осмыслить происходящее и к чему-то придти.

– Ну да… Живу… – ответил Богатов. – А что, мне хватает… даже нравится, ты знаешь. У меня тут всё есть: гостиная, кухня, кабинет, приёмная для посетителей и даже спальня… Хоромы, одним словом. Живу как у Христа за пазухой… Только вот топят тут скверно… и дорого…

– Что ж, может ты и прав… – наконец, подвёл черту Пётр Андреевич. – Но сдаётся мне, что ты просто болен. Ты бредишь. Ты безумен, Аскольд… тебе лечиться надо. Хочешь, я порекомендую тебе замечательного врача?

– Как ты сказал? Безумен? А ну, погоди чуток… – ожил вдруг Богатов, и в его глазах забегали, заплясали озорные огоньки. Он пододвинул к себе отставленный ранее нетбук, несколько минут набивал на нём какой-то, одному ему известный текст, потом грациозно, как пианист за роялем поставил точку и скинул готовый файл на флешку.

– А ты знаешь, Пётр Андреич, причину моего безумия? – вернулся он к разговору, протягивая Берзину маленькую пластинку носителя информации. – Да всё та же Любовь… Она и искорка, и пламя, и начало всему, и конец, и причина, и следствие… Она всё, всегда и везде… Здесь мой новый роман, который я закончил только что, на твоих глазах. Он о Любви… и о Безумии… Одно без другого не бывает. Я понял это, работая над данной книгой. Мне самому было важно разобраться в себе, ответить на все свои вопросы, покопаться в собственном Я и докопаться-таки… А главное, искупаться всей душой в Любви… ведь она не только моя – она всехняя… Опубликуй его, Пётр Андреич, я даю тебе все права на издание. Может, кто-то, прочитав это, тоже рискнёт окунуться… Окунуться в Любовь без права на возврат… Ведь из всех прав человеческих самое недоступное, самое запретное, самое отторгаемое и осуждаемое нелицеприятной молвой – Право на Безумие.

Примечания

1

Человек издревле разделял понятие МИР, придавая ему несколько значений, как то: Мир в широком смысле – всё сущее, Вселенная; Мир в социальном смысле – человечество, мировое сообщество; Мир – спокойствие, отсутствие войны, покой…. В данном случае автор использует понятие Мир как нечто светское, постоянно изменяющееся, противоречивое, отличное от Мира Духовного, олицетворяющего единение человека с Богом.

2

«И заповедал Господь Бог человеку, говоря: от всякого дерева в саду ты будешь есть, а от дерева познания добра и зла не ешь от него, ибо в день, в который ты вкусишь от него, смертью умрешь» – Бытие (2;16,17)

3

«Проходящие злословили Его, кивая головами своими и говоря: э! разрушающий храм, и в три дня созидающий! спаси Себя Самого и сойди со креста – Евангелие от Марка (15; 29,30)

4

«И благословил их Бог, и сказал им Бог: плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю» – Бытие (1;28).

5

Перефразированная строка из стихотворения Евгения Евтушенко «Поэт в России больше чем поэт…»

6

Начало романа Ф. М. Достоевского «Идиот».

7

Петро́в пост (также Апо́стольский пост, в просторечии Петро́вки, Петро́во гове́ние) – православный пост, установленный в память о святых апостолах Петре и Павле, которые постились, готовя себя для евангельской проповеди (Деян. 13:3). Начинается через неделю после Дня Святой Троицы, в понедельник, после девятого воскресения по Пасхе, а заканчивается в день Петра и Павла – 29 июня (12 июля), когда Церковь воспевает «Петрову твердость и Павлов разум». Таким образом в зависимости от даты празднования Пасхи может продолжаться от 8 до 42 дней.

8

Лицо – в смысле Личность, а не область на голове с расположенными на ней глазами, носом и ртом.

9

Княжпогост – село, некогда центр Княжпогостского района республики Коми. Расположено на правом берегу реки Вымь. На месте Княжпогоста, возможно, была резиденция вымских князей, что и отразилось в названии села. Княжпогост – одно из двух древнейших поселений на реке Вымь (по возрасту он уступает 7 лет деревне Ыб, расположенной в низовьях реки). Люди здесь жили давно – самые ранние из находок, сделанные археологами в окрестностях села, датируются V в. Первое письменное упоминание о «Княжеском погосте» относится к 1490 г. По мнению многих исследователей, здесь находилась резиденция вымских князей, управлявших Коми краем с 1451 по 1502 гг. В пользу этой гипотезы свидетельствует наличие близ села городища, укрепленного валами и рвами. Рядом с погостом находилось 7 деревень, впоследствии слившихся с ним в один населенный пункт. В первой половине XIX в. в селе построили каменную церковь, в 1880 г. была открыта церковно-приходская школа, в то время одна из лучших во всем Коми крае. В 1930-х гг. напротив села, на противоположном берегу Выми появился поселок Железнодорожный, который со временем стал административным центром Княжпогостского района, сменив на этой «должности» Княжпогост. В 1985 году переименован в г. Емва. Прежнее древнее название Княжпогост сохранила лишь железнодорожная станция.

10

«У Лукоморья дуб зелёный…». Из поэмы А. С. Пушкина «Руслан и Людмила».

11

Евангелие от Матфея (16,18—19).

12

Цитата из кинофильма Л. Гайдая «Кавказская пленница».

13

Укол скипидара в жопу – «передовой» метод лечения, особо популярный в сталинских психушках.

14

Око за око, зуб за зуб – Принцип талиона – древний принцип назначения наказания за преступление, согласно которому мера наказания должна воспроизводить вред, причинённый преступлением. Весьма полно выражена была идея талиона в еврейском праве. Ветхий Завет содержит одну из древнейших известных формулировок этого принципа – фраза «око за око» является цитатой из Книги Исхода (21:23—27)

15

Сыктывка́р – город республиканского значения в России, расположенный на реке Сысола, столица и крупнейший город Республики Коми. Впервые упоминается в 1586г. как погост Усть-Сысола, находившийся при впадении Сысолы в Вычегду. В 1780г. по Именному Указу Екатерины II Великой погост был преобразован в город и назван Усть-Сысольск. Местное население перевело компоненты этого названия на свой язык и называло город Сыктывдин, где «Сыктыв» – принятое у коми название Сысола, а «дин» – по коми устье, то есть место у устья Сысолы. В 1930г., когда отмечалось 150-летие города, он был переименован в Сыктывкар (от коми Сыктыв – Сысола; кар – город) что означает – «город на Сысоле».

16

«Потерянный рай» – рассказ Аякко Стамма, впервые опубликован в журнале «Чудеса и приключения» (N11/ноябрь, 2007г.). Вошёл также в сборник повестей и рассказов «Нецелованный странник» (Издательство SElena-Press, 2009г.)

17

Евангелие от Матфея (18:20)

18

Анато́лий Миха́йлович Кашпиро́вский – советский психотерапевт, получивший известность в 1989 году благодаря телепередачам «Сеансы здоровья врача-психотерапевта Анатолия Кашпировского», транслировавшимся на канале Центрального Телевидения СССР.

19

«Зелёная ми́ля» (англ. The Green Mile) (1996) – роман Стивена Кинга. В 1999 году по роману был снят одноимённый фильм. История рассказывается от лица Пола Эджкомба – бывшего надзирателя федеральной тюрьмы штата Луизиана «Холодная гора». Пол – старший надзиратель тюремного блока «Е», в котором содержатся приговоренные к смертной казни на электрическом стуле. В тюрьме этот блок, застеленный светло-зелёным линолеумом, называют «Зелёная миля», по аналогии с «Последней милей», которую приговорённый проходит в последний раз.

20

«Слово Божие все небесные Существа для ясности обозначает девятью именами. Наш Божественный руководитель разделяет их на три тройственные степени. Находящиеся в первой степени всегда предстоят Богу теснее и без посредства прочих с Ним соединены: … святейшие Престолы, … Херувимы и Серафимы …; вторая степень содержит в себе Власти, Господства и Силы; третья и последняя в небесной Иерархии содержит чин Ангелов, Архангелов и Начал». (Дионисий Ареопагит «О небесной Иерархии», глава VI, §2)

21

Свято-Никольский монастырь выдуман автором. Все совпадения носят случайный характер.

22

Евангелие от Матфея (26: 20—25)

23

Евангелие от Иоанна (13: 23—26)

24

Стихотворение Андрея Нури «Улетаю».

25

Святитель Стефан, епископ Великопермский, родился около 1346 года в Великом Устюге. Его отец Симеон служил причетчиком соборной церкви. О матери святого известно предание, согласно которому ее, трехлетнюю девочку, однажды встретил на паперти церковной святой старец Прокопий Устюжский. Поклонившись ей до земли, он сказал: «Вот идет мать Стефана, епископа Пермского, который будет великим между слугами Божьими».

26

Аюшиться (по Далю) – вертеться на месте, мешкать, медлить, думать, не решаться, колебаться.

27

Несколько перефразированная цитата из повести Аякко Стамма «Нецелованный странник» (одноимённый сборник повестей и рассказов, издательство SElena-Press, Челябинск, 2009г.)

28

Она родилась на море…, где… никогда не умирает Любовь – выдержка из повести Аякко Стамма «Русалка».

29

Строка из песни Андрея Макаревича.

30

Стихотворение Андрея Нури.

31

Матерка – женская особь растения конопли. Грубое волокно матерки издревле шло на изготовление холстины, тканей для мешков, сумок, попон для ездовых лошадей, парусины.

32

Несколько перефразированная цитата из повести Аякко Стамма «Нецелованный странник» (одноимённый сборник повестей и рассказов, издательство SElena-Press, Челябинск, 2009г.)

33

Пирогово – деревня в Мытищинском районе Московской области, на месте которой в 20 км от МКАД по Осташковскому шоссе, на северном берегу Клязьминского водохранилища, входящего в систему канала имени Москвы, расположен курорт «Пирогово». Курорт основан в 1960 году по инициативе Н. С. Хрущева. Под строительство отвели 100 га, прилегающих с одной стороны к лесу, а с другой – к водохранилищу.

34

Намаз – обязательная ежедневная пятикратная молитва, один из пяти столпов ислама. Пять промежутков времени, в которые совершают поклонение, соответствуют пяти частям суток и распределению различных видов человеческой деятельности: рассвет, полдень, послеполуденное время, конец дня и ночь. Читается на арабском языке.

35

Ихтиандр (греч. ἰχθυ, ikhthu + ἀνδρο, andro – «рыбочеловек») – вымышленный персонаж научно-фантастического романа А. Беляева «Человек-амфибия», а также снятых по этому роману фильмов. Человек, обладающий способностью свободно находиться и перемещаться под водой. Согласно книге, Ихтиандр – в прошлом индейский мальчик, которому для спасения жизни аргентинский хирург Сальватор пересаживает жабры молодой акулы.

36

Отрывок из поэмы М. Ю. Лермонтова «Демон» (1837г.).

37

Хожалка – Таким странным, но очень емким словом называли в народе с давних времен людей, которые заботились об одиноких и немощных. В наше время это занятие приобрело статус профессии и официальное название – социальный работник. Звучит немного суховато, зато дела этих людей по-прежнему держатся на трех основах – милосердии, сострадании и любви.

38

Па́вел Корча́гин – главный герой романа Николая Островского «Как закалялась сталь» (1932) и снятых по этому произведению фильмов. Сразу после публикации романа Павел Корчагин, чья юность в годы Гражданской войны и НЭПа прошла в борьбе за коммунизм и счастье трудящихся, стал идеалом для подражания для нескольких поколений советских людей.

39

«Нецелованный странник» – сборник повестей и рассказов, включающий в себя также одноимённую повесть. Автор Аякко Стамм. Издательство Selena-Press, 2009 год, Челябинск.

40

«Киновский» – Коньяк производства Группы Компаний «КиН» – широко известное в России имя, объединяющее популярные бренды алкогольной продукции, общей чертой которых является достаточно высокое качество и бюджетные цены.

41

«На жёрдочке» – рассказ Аякко Стамма. Вошёл в сборник повестей и рассказов «Нецелованный странник» (Издательство SElena-Press, 2009г.)

42

Строфа из стихотворения неизвестного автора.

43

Царь-пушка – средневековое артиллерийское орудие (бомбарда), памятник русской артиллерии и литейного искусства, отлитое из бронзы в 1586 году русским мастером Андреем Чоховым на Пушечном дворе. Длина пушки – 5,34 м, наружный диаметр ствола – 120 см, диаметр узорного пояса у дула – 134 см, калибр 890 мм (35 дюймов), масса – 39,31 т (2400 пудов). Чугунное ядро Царь-пушки весит 1,97 т.

44

«И, отойдя немного, пал на лице Свое, молился и говорил: Отче Мой! если возможно, да минует Меня чаша сия; впрочем не как Я хочу, но как Ты» – Евангелие от Матфея (26; 39)

45

«В чем застану, в том и сужу» – Это так называемая аграфа – изречение Иисуса Христа, не вошедшее в четыре Евангелия, а дошедшее через творения древних христианских авторов. Приведенные слова встречаются у святого мученика Иустина Философа († между 156 и 166), который в «Разговоре с Трифоном иудеем» пишет: «Но никаким образом, по моему мнению, не спасутся те, которые, уверовавши и признавши Его Христом, по какой-нибудь причине … (согрешив…), не покаялись прежде смерти…. Милосердие, человеколюбие и неизмеримое богатство милости Божией, по словам Иезекииля, кающегося во грехах принимает как праведного и безгрешного; а того, кто от благочестия или праведности впадает в нечестие и беззаконие, признает грешником, неправедным и нечестивым. Поэтому-то наш Господь Иисус Христос сказал: „В чем Я найду вас, в том и буду судить“» (гл. 47). Мысль эта находится в полном смысловом согласии со словами Евангелия: «Итак бодрствуйте, потому что не знаете, в который час Господь ваш приидет» (Мф. 24: 42).

46

«Кто говорит: „я люблю Бога“, а брата своего ненавидит, тот лжец: ибо не любящий брата своего, которого видит, как может любить Бога, Которого не видит?» – Первое соборное послание святого апостола Иоанна Богослова (4; 20).

47

«Сказка для двоих». Автор Татьяна Ионина. Погибла 27-го мая 1995 года.

48

Первое послание к Коринфянам святого апостола Павла (13: 4—7).

49

Первое послание к Коринфянам святого апостола Павла (13: 13).

50

Допрежь – прежде, раньше. «Хозяева и допрежь сего были посвящены во многие его тайны, потому-то и смотрели на него как на своего человека, совсем не гордого барина». Ф. М. Достоевский, «Братья Карамазовы».

51

Holiy Factum (lat.) – свершившееся) – термин, в широком смысле может выступать как синоним истины [http://ru.wikipedia.org/wiki/Истина]; событие или результат; реальное, а не вымышленное; конкретное и единичное в противоположность общему и абстрактному. Твердо установленное содержание сознания. В русском просторечии употребляется как Голый факт.

52

Лоция (от голландского loodsen – вести корабль) – предназначенное для мореплавателей описание морей, океанов и их прибрежной полосы. Включает в себя описания приметных мест, знаков и берегов, а также содержит подробные указания по путям безопасного плавания и остановкам у берегов с описанием средств и способов получения необходимых для плавания предметов и провизии.

53

Сублима́ция (лат. Sub – под; limo – нести) – термин, в психологии означающий трансформацию либидозной энергии в творческую.

54

Начало романа Ф. М. Достоевского «Идиот».

55

Джучи́ – монгольское мужское имя. По преданию Джучи (монг. Зүчи, ок. 1184 – ок. 1227) – старший сын Чингисхана и его первой жены Бортэ. Полководец, участвовавший в завоевании Средней Азии, командовавший самостоятельным отрядом в низовьях Сырдарьи. Наследственные земли его потомков – Улус Джучи (с 1224) в западной части Монгольской империи – в русской историографии известны как «Золотая Орда».

56

Стихотворение Вероники Миха́йловны Тушновой – русской советской поэтессы, писавшей в жанре любовной лирики. Переводчица. Член Союза писателей СССР. Автор текстов популярных песен «Не отрекаются любя», «А знаешь, всё ещё будет!..», «Сто часов счастья» и других.

57

Иудино целование – сюжет из евангельской истории, когда Иуда Искариот, один из учеников Иисуса Христа, предал Его, указав на Него страже, поцеловав ночью в Гефсиманском саду. «Это действие, обыкновенно употребляемое как выражение дружества и любви, употребляемое Иудою как выражение предательства, показывает в Иуде или лукавство – желание и при самом конце скрыть от Иисуса Христа гнусный замысел против Него, – или крайнюю злобу, насмешливо употребляющую доброе орудие для причинения крайнего вреда, или безсмыслие, не понимающее внутреннего значения употребляемых действий». (Еп. Михаил (Лузин). Толковое Евангелие. Т.1.М., 1870. С.503)

58

Очкарик – жаргонное прозвище троллейбуса.

59

Исподний (прост.) – 1. Нижний, находящийся под чем-нибудь другим. Исподняя рубашка. 2. Исподнее – Нательное белье. Выбежал в исподнем. 3. Исподние – То же, что подштанники. (Толковый словарь Ожегова).

60

Матроналии (лат. Matronalia) – празднества в Древнем Риме в честь богини Юноны, которые праздновались замужними женщинами ежегодно 1 марта. В матроналиях принимали участие лишь матроны, почтенные, замужние женщины, состоявшие в законном браке, рабыням присутствовать запрещалось. До реформ римского календаря эта дата совпадала с Новым годом. Дата праздника означала освящение храма Юноны Люцины на Эсквилинском холме в Риме или, возможно, заключение мира между римлянами исабинами. Женщины получали подарки от мужей и дочерей, женщины также готовили еду для рабов в хозяйстве, которые в этот день имели «выходной».

61

Под сукой здесь подразумевается действительная самка лабрадора.

62

Вода для звука вроде родной стихии. Он летит в ней куда быстрее, чем в воздухе: примерно в пять раз – это около полутора тысяч метров в секунду. Причем если луч прожектора, попадая в воду, быстро теряет свою силу, то источник звука силой в один киловатт будет слышен за 40 километров. Большинство видов рыб издают различные звуки. Среди них выделяют кваканье, хрюканье, покашливание, треск, свист, писк, барабанную дробь и др. О значении звуков, издаваемых рыбами, известно пока очень мало. У большинства рыб нет голосовых связок. Чаще всего звуки производятся вибрацией плавательного пузыря или трением друг о друга отдельных частей скелета. Некоторые виды хлопают плавниками или щелкают зубами. Барабанные раскаты морской рыбы-барабанщика служат, по-видимому, для отпугивания врагов. Рыба-жаба издает в брачный период звук боцманской дудки. Другие звуки предназначаются, вероятно, для связи особей в косяке, при приближении опасности и т. п. Однако есть и немые, не издающие звуков рыбы. Из морских – это камбала-молчунья. Для людей слышать это затруднительно: слишком велик тариф на границе «воздух – вода»; здесь при выходе из одной среды в другую поглощается вся звуковая энергия (за вычетом одной десятой процента).

63

Мельпоме́на – в древнегреческой мифологии муза трагедии. Дочь Зевса и Мнемосины, мать сирен (от Ахелоя). Изображалась в виде женщины с повязкой на голове и в венке из листьев винограда или плюща, в театральной мантии, с трагической маской в одной руке и мечом или палицей в другой (символ неотвратимости наказания человека, нарушающего волю богов). Согласно Диодору, получила имя от мелодии (мелодиа), радующей слушателей.

64

Гэр – монгольская юрта – переносное каркасное жилище с войлочным покрытием у кочевников. Юрта полностью удовлетворяет потребностям кочевника в силу своего удобства и практичности. Она быстро собирается и легко разбирается силами одной семьи в течение одного часа. Она легко перевозится на верблюдах, лошадях или автомашине, её войлочное покрытие не пропускает дождь, ветер и холод. Отверстие на вершине купола служит для дневного освещения и позволяет пользоваться очагом. Юрта и поныне используется во многих случаях животноводами Казахстана, Кыргызстана и Монголии ввиду своей практичности.

65

Дежавю́ – психическое состояние, при котором человек ощущает, что он когда-то уже был в подобной ситуации, однако это чувство не связывается с конкретным моментом прошлого, а относится к прошлому в общем.

66

Набекрень – косо, криво, набок. Мозги набекрень – о том, кто рассуждает или действует неумно, нелепо. «Он озирает события взглядом истинного мудреца: когда у всех мозги набекрень единственный умный тот, кого считают самым глупым». (Григорий Козинцев, «Наш современник Вильям Шекспир», 1962 г.).

67

Будете как боги – И сказал змей жене: нет, не умрете, но знает Бог, что в день, в который вы вкусите их, откроются глаза ваши, и вы будете, как боги, знающие добро и зло. (Бытие 3;4,5).

68

Без аннексий и контрибуций – Анне́ксия (лат. ad nectere – присоединять) – официальное присоединение государством всей или части территории другого государства в одностороннем порядке. По международному праву аннексия – один из видов агрессии и в настоящее время влечёт международно-правовую ответственность. Контрибуция (лат. contributio – всеобщий вклад, общественный сбор средств) – платежи, налагаемые на побеждённое государство в пользу государства-победителя; во время войны оплачивается населением занятой территории, по окончании войны – правительством побеждённой страны.

69

Серебряный Бор (Хорошёвский лесопарк) – лесной массив на западе Москвы, в излучине Москвы-реки, на искусственном острове, образованном каналом Хорошёвское спрямление. Связан с проспектом Маршала Жукова автомобильным мостом. Является популярной среди москвичей зоной отдыха.

70

Апорт – Принеси! (команда служебной собаке).

71

Порфирий Петрович – пристав следственных дел, правовед. «Лет 35-ти… Пухлое, круглое и немного курносое лицо его было цвета больного, темно-желтого, но довольно бодрое и даже насмешливое. Оно было бы даже и добродушное, если бы не мешало выражение глаз, с каким-то жидким водянистым блеском, прикрытых почти белыми моргающими, точно подмигивая кому, ресницами. Взгляд этих глаз как-то странно не гармонировал со всею фигурой, имевшею в себе даже что-то бабье, и придавал ей нечто более серьезное, чем с первого взгляда можно было от нее ожидать». Порфирий Петрович расследует убийство, совершенное Раскольниковым. Между этими героями происходит своеобразный поединок. Порфирий Петрович не только стремиться уличить Раскольникова в преступлении. Ему, как тонкому и умному психологу, интересна личность героя, его «идеи». Порфирий Петрович не имеет доказательств против Раскольникова. Допрашивая его, он жестко и целенаправленно подводит героя к признанию. И почти добивается своего, но в последний момент убийство на себя берет красильщик Миколка. Раскольникова отпускают. Но вскоре Порфирий Петрович снова приходит к нему и прямо обвиняет в убийстве процентщицы. Следователь предлагает Раскольникову самому признаться во всем ради облегчения наказания. Это подтверждает, что несмотря ни на что, Порфирий Петрович уважает Раскольникова как сильную личность, способную «заглянуть за край».

72

Отрывок из романа Аякко Стамма «Путешествие в Закудыкино» (Часть II, Книга VI, Глава XLIII. Предательство).

73

Следственный изолятор (СИЗО) – пенитенциарное учреждение (место содержания под стражей), обеспечивающее изоляцию следующих категорий подозреваемых, обвиняемых, подсудимых и осуждённых: 1) подследственных – находящихся под следствием и ожидающих суда; 2) подсудимых – находящихся под судом; 3) осуждённых – ожидающих конвоирования или следующих транзитом, как правило, в учреждения исполняющие наказания в виде лишения свободы: исправительные колонии, воспитательные колонии, колонии-поселения; 4) задержанных, ожидающих экстрадиции в другую страну; 5) осуждённых, оставленных для работ по хозяйственному обслуживанию; 6) осуждённых, доставленных в следственный изолятор для предварительного следствия или суда по новому уголовному делу из мест лишения свободы. В России находятся в подчинении Федеральной службы исполнения наказаний России.

74

Фраза Людмилы Прокофьевны из кинофильма Э. Рязанова «Служебный роман».

75

ТО – техническое обслуживание автомобиля.

76

Уса́ма бен Ла́ден (10 марта 1957, Эр-Рияд – 2 мая 2011, Абботтабад) – ханбалитский учёный, бывший лидер организации «Аль-Каида», ответственной за террористические акты 11 сентября 2001 года в США, а также многие другие теракты. Входил в список «самых разыскиваемых террористов» (англ. Most Wanted Terrorists) ФБР в связи со взрывами посольств США в Африке 1998 года. С 2001 по 2011 год являлся одной из главных целей международной кампании «войны против терроризма».

77

Ста́тус-кво́ (лат. status quo – «положение, в котором») – правовое положение, обозначение которого широко применяется в юриспруденции. Другими словами это «текущее или существующее положение дел». Сохранить статус-кво значит оставить все так, как есть.

78

Феми́да (др.-греч. Θέμις) – в древнегреческой мифологии богиня правосудия. Фемиду всегда изображают с повязкой на глазах, как символ беспристрастия, с рогом изобилия и весами в руках. Весы – древний символ меры и справедливости. На весах правосудия взвешиваются добро и зло, поступки, совершённые смертными при жизни. Посмертная судьба людей зависела от того, какая чаша перевесит. Рог изобилия в руке Фемиды – символ воздаяния или не воздаяния представшему перед её судом. Иносказательно: Фемида – правосудие, закон; весы Фемиды – символ правосудия; слуги (жрецы) Фемиды – слуги закона, судьи. Римляне заимствовали у греков богиню правосудия в своём мире, но вместо рога изобилия вложили в правую руку Юстиции меч.

79

Тюбетейка (от тат. түбәтәй) – круглая или квадратная, островерхая или плоская, мужская или женская лёгкая шапка, надеваемая прямо на голову; получила название от тюркского слова тобе/тюбе, означающего макушку головы или верхушку горы.

80

Наиля – женское имя персидского происхождения, означает «достигающая успеха». С арабского языка переводится как «подарок», «награда», также существует вариант перевода «одаряемая, принимающая дары».

81

Гастарбайтер (нем. Gastarbeiter; дословно: гость-работник) – жаргонизм, обозначающий иностранца, работающего по временному найму. Слово заимствовано в конце 1990-х из немецкого языка, получило широкое распространение в СМИ на территории СНГ, сначала в Москве и Санкт-Петербурге, а затем вошло в разговорную русскую речь.

82

Стихотворение Бориса Чичибабина. 1975г.

83

Стихотворение Валентины Беляевой.

84

Совок – жаргонное название СССР.

85

«Скифы» – стихотворение Александра Блока. Вместе с поэмой «Двенадцать» является последним произведением поэта – более до своей смерти в 1921 году он ничего не публиковал.

86

(нем.) «Разрешите войти? Доброе утро, любезнейший. Скажите, могу ли я попросить вас об одном деликатном одолжении? Взаимообразно, конечно. Тут имеется одна могила, очень важная для меня… А у меня нет возможности… Одним словом, не могли бы вы… не могли бы быть более внимательны к одной из могил, поухаживать за ней? Само собой разумеется, я оплачу ваши услуги».

Content

Право на безумие
Роман
Аякко Стамм

Пролог

Часть I. Поезд

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Часть II. Нури

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Сказка для двоих

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Часть III. Пётр Андреевич

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Эпилог

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Примечания