Евгения Горская

Карма несказанных слов

© Горская Е., 2015

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2015

* * *

Татьяна Устинова

Особый род детективов

Есть особый род детективов, памятный и любимый мной с советских времен. Кто помнит – в силу возраста, – тот меня поймет, кто не помнит, заодно и узнает, ибо этот род чтения, на мой взгляд, один из самых увлекательных.

Это детективы «про ученых».

Не пугайтесь, это вовсе не означает, что книжка переполнена формулами или заунывными рассуждениями о месте науки в современном мире. Просто в главных ролях задействованы научные сотрудники, руководители лабораторий, благородные подвижники от науки, нахальные молодые гении, знающие о жизни все, проходимцы, мечтающие сделать себе имя за чужой счет, и непременно пожилая секретарша директора НИИ, которая кутается в пуховый платок, печатает приказы на пишущей машинке «Москва», которая все знает, за всеми присматривает и разбирается в делах института куда лучше самого директора!..

Сдается мне, сегодня эта тема – науки, ученых, людей, которые работают головой, – вновь становится одной из самых интересных и – да простят меня читатели за банальность! – востребованной и популярной. Просто потому, что время пришло! Ей-богу, героями романов дальше уже просто не могут быть сплошь полицейские, бандиты с пистолетами-кастетами и разного рода жулики, от самых процветающих, прикупивших на краденое яхты и острова, до глубоко несчастных, падших, ворующих на базаре кошельки у зазевавшихся бабушек!..

Я глубоко убеждена, что «герой нашего времени», о поисках которого так много рассуждают в последние несколько лет, как раз и есть – ученый. Совершенно при этом не важно, в какой области он работает: в области высоких технологий, космических исследований, биологии или агрохимии. Каждая область важна и нужна людям, а мы, читатели, так давно не читали книг о людях, которые всерьез делают что-то важное и нужное, а не воруют, убивают и грабят, с одной стороны, а с другой – гоняются, хватают и сажают за решетку.

Книга Евгении Горской «Карма несказанных слов» как раз о «героях нашего времени». Я не стану пересказывать сюжет, ибо дело это неблагодарное и вообще глупое, лучше прочитать роман от первого до последнего слова!.. Для меня самым важным, помимо детективной истории, очень хорошо и интересно придуманной, оказалась именно… среда обитания героев. Добрые соседи по даче, старинные броши, переданные по завещанию, – все это так весело и приятно читать!.. Да и факт похищения из научного института секретных приборов – дело серьезное, и как-то сразу верится в то, что событие это на самом деле может привести к ужасающим последствиям, и необходимо разобраться как можно скорее, вернуть приборы в институт. В похищении замешаны серьезные люди, настолько серьезные, что умудрились даже убийство выдать за самоубийство, чтоб запутать и героев, и нас, читателей. Героиня романа Горской «Карма несказанных слов» Лена Демидова должна разобраться в происходящем, и она разберется, ибо не безмозглая блондинка с пистолетом за резинкой чулка, а кандидат наук, шутка ли!..

В новом романе Евгении Горской есть все, что мы так любим в детективах, – и странные обстоятельства, и происки злодеев, и погони на машине, и любовь, конечно. Мне очень нравится читать про любовь, особенно когда она получается… неожиданной, то есть приходит с такой стороны, откуда ее уж совсем никто не ждет!

На мой взгляд, дорогие читатели, эта книга хороша во всех отношениях – она умна, легка, замечательно написана и заставляет задуматься о людях, которые на самом деле заняты важной и нужной работой. Нам не так часто приходится читать о них!.. Огромное спасибо автору за возможность, которую она нам всем подарила!

Он прошел мимо главного институтского входа, наблюдая, как тонкая фигурка растворяется за стеклянными дверями. Сразу поворачивать назад не стал, чтобы не привлечь чьего-нибудь ненужного внимания. Конечно, когда она умрет, никому и в голову не придет связать это с ним, но все-таки… Он свернул в первый попавшийся двор, с удовольствием вдохнул терпкий запах черемухи, по ближайшим улочкам обошел громадное здание института и направился к метро.

Он все сделает как надо. Ему спешить некуда.

Май, 14, понедельник

Проведя на даче оба выходных, Лена вернулась домой поздно, не выспалась и опоздала на работу. Голова была тяжелой, думалось плохо, и почти ничего из намеченного на утро она сделать не успела. Только к обеду, разобрав готовые приборы, она включила установки, решив проверить на дефектных образцах новый, долго обдумываемый процесс. Если все получится, если она все предусмотрела, тогда можно будет доложить генеральному. Но до этого еще далеко, сообщала она всегда только о реальных результатах и никогда об идеях и задумках, за что, как правило, генеральный директор не то чтобы ей выговаривал, но как будто немного обижался: он любил, когда к нему приходили «советоваться». Другие ведущие разработчики приходили, а Лена – нет. Она предпочитала работать без подсказок и думать любила сама.

– Что я тебе сейчас скажу-у! – внезапно открылась дверь с грозной надписью «Посторонним вход запрещен», и появилась Люся.

Люся работала в секретариате, сидела в приемной генерального директора и каждые два-три дня приносила Лене сногсшибательные новости. То есть сногсшибательными они казались только самой Люсе, поскольку никаких кардинальных перемен в институтской жизни за все десять лет, что Лена здесь работала, не произошло.

Вообще-то приемная была одна на три кабинета: генерального и двух его заместителей. Как правило, там толпился народ, а плотные двери кабинетов практически не пропускали звуков, если только находящиеся внутри не переходили на крик, что происходило редко, практически никогда. Каким образом Люсе удавалось услышать, что обсуждают в кабинетах, для Лены было загадкой, однако подруга обычно была в курсе всего происходящего. К чести ее нужно сказать, знаниями этими она ни с кем не делилась, кроме Лены, будучи уверена, что чужие секреты та не выдаст никому.

По невероятному совпадению одним из заместителей генерального директора была Ленина дачная соседка Нонна Михайловна Лучинская. Нонна была не только соседкой. С Лучинскими в Лениной семье поддерживались почти родственные отношения. Брат и сестра Лучинские – Дмитрий Михайлович и Нонна Михайловна – были ровесниками ее родителей, вместе росли и дружили с ними с детства. Сейчас Лучинские стали для Лены самыми близкими людьми, не считая старой тетки.

Когда лет десять назад, еще студенткой, Лена пришла на практику в институт и столкнулась в коридоре с соседкой, которая, как выяснилось, проработала там всю жизнь, Лена была поражена, это совпадение показалось ей совершенно исключительным, почти фантастическим. Теперь она знала, что в институте полным-полно родственников, приятелей, детей приятелей, и исключительными являются как раз случаи, когда на работу устраиваются совершенно незнакомые люди.

– Опять подслушала что-нибудь? – Лена махнула рукой. – Заходи.

Входить посторонним в лабораторию, тем более без специальной одежды, было запрещено, но все входили, и Лена, устав с этим бороться, давно смирилась.

– Не подслушала, а услышала, – поправила ее подруга, протиснулась между заваленными образцами и бумагами столами, уселась напротив на вращающийся стул и почему-то перешла на шепот: – Сегодня Пожидаев вышел.

– Что ты шепчешь? – удивилась Лена. – Знаю. Видела его утром.

Начальник второго отделения Юрий Викторович Пожидаев должен был отсутствовать на работе больше месяца, поскольку собирался в гости к сыну, живущему в Америке. У того только что родился сын, то есть Юрию Викторовичу внук. Все это Лена, с Пожидаевым знакомая шапочно, знала от той же Люси.

– Тут зашепчешь. Ужас, что творится! Оказывается, его жена неудачно упала и сломала лодыжку, так что поездка сорвалась. Сейчас жена дома мучается, а его на работу выгнала: наверное, от него дома нет никакого толку.

– Жалко тетку, – посочувствовала Лена.

– Жалко, – без особого сочувствия подтвердила Люся. – Юрий Викторович вышел, а никто этого не ожидал, думали, что он будет с больной женой сидеть. Так вот, оказалось, что у нас приборы пропали!

– Как это пропали? – не поняла Лена. – Как могут пропасть приборы?

Когда-то, еще при советской власти, институт был «закрытым», выполнял только оборонные заказы. Потом, помимо военной, стали выпускать и гражданскую продукцию, а в последнее время опять перешли на военную – связи генерального директора позволили получать очень выгодные госзаказы. Каждый прибор был уникальным, изготовление его тщательно отслеживалось, маршрут и сроки были известны всем ведущим разработчикам, и каждый, кто брал изготавливаемый образец для выполнения любых операций, несмотря на всеобщую компьютеризацию, по старинке расписывался в специальном журнале.

– Никто этого не понимает. Пожидаев стал проверять каждый образец и недосчитался четырех штук. Из партии, которая готовилась для военных.

Что Люся услышала, а что домыслила, Лена не знала, но это было неважно, поскольку выводы из отрывочных фраз подружка, как ни странно, сделала абсолютно верные.

– Значит, кто-то их взял и не расписался.

– Да нет же! Юрий Викторович всех обошел, приборов нигде нет. Их украли!

– Люсь, ну зачем кому-то военные приборы? Исламскому государству продать?

– Не придуривайся! – обиделась подружка. – Конечно, продать. Мало, что ли, террористов?

– Бред какой-то.

– Бред, – согласилась Люся. – Короче, Пожидаев пришел к Нонне, потому что генерального не было. Они все утро сидели, потом всех разработчиков обошли. К тебе не заходили?

– Нет. По военным образцам наши операции давно выполнены, в апреле еще. А в мае у нас ничего не сдается. Хороший месяц, тихий. И все-таки я не понимаю, как можно украсть приборы: их же через металлическую рамку на выходе не пронесешь. Наверняка кто-нибудь взял и не расписался.

– Да нет же! В самом деле их украли. Нонна распорядилась все машины досматривать – которые с территории института уходят. А что их досматривать, приборы уже наверняка раньше вывезли. Через металлическую рамку не пронесешь, а на служебной машине вывезти – делать нечего. Договорились с водителем, и все. Или с охраной договорились и пронесли через рамку.

Лена возразила:

– Люсь, это полный бред. За это же посадят точно, а таких идиотов у нас все-таки нет. Подсидеть кого-то желающие найдутся, а в тюрьму идти – вряд ли. К тому же что приборы полностью готовы, знают только ведущие разработчики, а они точно рисковать не станут. Зачем? Они и так неплохо зарабатывают.

– Значит, заплатили столько, что имело смысл рискнуть, – качнулась на стуле подружка. Замерла ненадолго и ахнула: – Лена! А может, правда приборы спрятали, чтобы Пожидаева подсидеть? А? Ты представь: он выходит из отпуска, на носу военная приемка, а приборы тю-тю. Конечно, его сразу снимут, хоть он и ни при чем.

Вообще-то Юрий Викторович человек чрезвычайно рассеянный, то и дело теряет то очки, то телефон, то еще что-нибудь, что потом приходится искать всему отделению. Но в том, что касается непосредственно работы, он обладает исключительной памятью, никогда ничего не забывает, и уж тем более не мог потерять приборы перед приемкой.

– Я думаю, скорее кого-нибудь повыше снимут. Генерального, например, – произнесла Лена и засомневалась: их директор был ученым с именем, и снять его означало почти ликвидировать институт.

– Генерального вряд ли, – усомнилась подруга и выпалила: – Нонну! Точно, Лена, снимут Пожидаева и Нонну! Она эти работы курирует. А выгодно это Леве Липавину. Он тогда сразу на место Пожидаева садится. И чтобы Нонны не было, ему выгодно – она его терпеть не может. Неужели это его рук дело?

– С ума сошла? Липавин не дурак, свободой рисковать не станет. К тому же зарплата у него наверняка не маленькая. И карьера! Ему чуть за тридцать, а уже заместитель начальника отделения.

– Да, – кивнула Люся и ляпнула невпопад: – Надька Андреева от Левы просто балдеет.

– От него все балдеют, – справедливо заметила Лена. – Кроме нас с тобой.

– Лева, конечно, парень хоть куда, – согласилась подружка, – только не нравится он мне.

Лене Липавин тоже не нравился: красавец Лева, неженатый, модный и спортивный, о котором мечтали почти все молоденькие девушки и дамы в возрасте, не обращал внимания ни на тех, ни на других, определенно знал себе цену, и цена эта была очень высокой. Он каждым словом и даже каждым движением давал окружающим это понять. Как ни странно, глупо его поведение не выглядело, но и симпатий не вызывало.

– Вот ты скажи, Лен, где мужика найти, чтобы богатый был и такой… нормальный?

– Знала бы – не сидела бы в девках, – улыбнулась Лена.

– Позвони Нонне, – наклонившись к ней, опять перешла на шепот подружка и посмотрела на Лену жалобно.

– Зачем? Что я ей скажу? Нонна Михайловна, Люся кое-что подслушала, и мы теперь хотим подробности узнать?

– Вредная ты, – пожаловалась Люся и заканючила: – Ну позвони, что тебе стоит? Вдруг она что-нибудь интересное расскажет.

Отвязаться от подружки, когда та чего-либо добивалась, было почти невозможно, но Лене повезло: зазвонил Люсин мобильный – приехал генеральный и требовал к себе секретаря, так что звонить Нонне Михайловне не пришлось. Лена вообще старалась не звонить ей на работе и никогда не афишировала своего близкого знакомства с заместителем директора, но все о нем знали, конечно. Когда после выхода на пенсию ее старого начальника Лену назначили заведующей лабораторией, злые языки однозначно связывали это назначение с Нонной Михайловной. Это было абсолютно несправедливо и очень обидно, потому что к тому времени Лена достигла немалых успехов и должность свою заслужила честно, и все, кто имел с ней дело, это понимали. Лена обещала себе не обращать внимания на досужие слухи и уж тем более из-за них не расстраиваться, но все равно расстраивалась.

Работа решительно не шла, и через час Лена решила, что день не задался. У нее случались такие неудачные дни, когда все валилось из рук и любое дело потом приходилось переделывать. Она сняла белый рабочий халат, посчитав, что все намеченные измерения лучше провести завтра на свежую голову, и заперла лабораторию.

В инженерной комнате стоял привычный шум, женщины за чайным столом смеялись, спорили, перебивали друг друга, шуршали конфетными фантиками, и казалось, что ничего вокруг они не слышат и не замечают. Лена знала, что на самом деле они все прекрасно слышат и видят и наверняка отметили, что сегодня она закончила возиться с приборами раньше обычного.

Она едва успела дойти до своего стола, как зазвенел ее личный внутренний телефон, и шум мгновенно сменился абсолютной тишиной.

– Леночка, приветствую вас. Загляните ко мне, пожалуйста, – услышала она приятный баритон генерального директора.

– Да, Марк Семенович, сейчас. – Лена положила трубку и потянулась к косметичке – подкраситься, но не успела – мобильный в ее сумке тихими гитарными переборами позвал «Побудь со мной». Звонок был некстати, но она, посмотрев на дисплей, ответила:

– Теть Лиз, привет, говори скорее, меня начальство вызвало.

– Я на всякий случай, чтобы ты не волновалась: мы с Петром Ивановичем уходим на выставку фотографий в Манеж, – торопливо сказала тетка.

– Пока. Вернешься, позвони, – попросила Лена.

– Зачем вызывает? – поинтересовалась Наталья, самая громогласная и доброжелательная из сидевших за «чайным» столом женщин.

– Не знаю. – Лена знала одно: если Марк Семенович просит зайти в конце рабочего дня, значит, домой она попадет нескоро.

Она сунула телефон в сумку и почти бегом бросилась к кабинету генерального. Вспомнила, что не подкрасилась, остановилась, решила не возвращаться, улыбнулась важной Люсе и открыла роскошную дубовую дверь.

В кабинет к генеральному Лена всегда входила хоть и без особой радости, но уж точно без страха и трепета. Академик, лауреат и орденоносец Марк Семенович Хмельницкий был умным, честным и очень обаятельным человеком. Позер немного, но это ему идет.

Лена была в него почти влюблена.

Когда-то, еще не будучи ни директором, ни академиком, профессор Хмельницкий читал лекции в институте, где Лена училась, отбирал и приглашал на работу наиболее способных студентов. Вместе с Леной сюда тогда пришло человек десять, но потом все потихонечку разбрелись кто куда, и сейчас осталась одна Лена, которая уже не мыслила себе жизни без института.

– Вот, Сергей Александрович, наша гордость, – с необидной иронией представил ее генеральный, – заведующая лабораторией № 18, кандидат физмат наук, Демидова Елена Владимировна.

– Курганов Сергей Александрович. – На Лену без улыбки смотрел поднявшийся из-за гостевого стола, стоявшего перпендикулярно к рабочему столу Хмельницкого, высокий худощавый мужчина лет сорока в солидном темно-сером костюме, кремовой рубашке и галстуке в полоску. Из-за его дорогого костюма Лена мгновенно почувствовала себя страшненькой и плохо одетой. Хотя и блузка, и брюки на ней были новыми и любовно выбранными по немецкому каталогу, но в шикарном кабинете явно не смотрелись. Тут она подумала, что и лицо у нее, наверное, блестит, и совсем расстроилась.

Господин Курганов не улыбался, а Лена улыбнулась. Как дура. И из-за этого расстроилась еще больше.

– Сергей Александрович – технический директор фирмы «Омстрон». И наш потенциальный заказчик. Пожалуйста, покажите ему всю технологическую линейку. И согласуйте техническое задание к договору, хорошо бы за сегодня-завтра. – Хмельницкий тоже привстал, когда Лена вошла в кабинет, а теперь снова сел. И смотрел на нее ласково, впрочем, он так на всех смотрел. – Ну, в добрый час. – Марк Семенович слегка кивнул им обоим и протянул руку к зазвонившему телефону. Снял трубку и добавил уже одному Курганову: – Жду вас к шести, Сергей Александрович.

Лена повернулась и повела заказчика в лабораторию.

Сергей шел за девицей-завлабом по длинному коридору. Завлаб Елена Владимировна оказалась слишком молодой и какой-то неуверенной в себе, воспринимать ее как представителя исполнителя было сложно. Впервые после того, как он пробился к Хмельницкому и предварительные договоренности были достигнуты, Сергей подумал о том, что с договором могут возникнуть проблемы. Конечно, это будут не его проблемы, а Хмельницкого, но все же… Тут ему пришло в голову, что если Марк Семенович смог сохранить институт и даже почти не растерял научный потенциал, когда такие же предприятия десятками гибли в сложные девяностые годы, то его мнение стоит уважать. И если Марк Семенович считает, что госпожа Демидова сможет руководить работой, наверное, так оно и есть.

И все-таки что-то его смущало в завлабе Елене Владимировне: она совсем не походила на женщину, успешно делающую административную и научную карьеру. Что-то в ней совсем не вязалось с договорами, планами-графиками и актами сдачи-приемки. У нее были кудрявые волосы до плеч и легкая походка, и она показалась ему похожей на юную даму начала ХХ века, такие же строгие нежные лица смотрели на него с пожелтевших семейных фотографий, которые маленький Сережа любил разглядывать, приезжая к бабушке. Ей бы стихи писать или картины, подумал он непонятно почему, поскольку из всех поэтесс смутно представлял себе только Ахматову, а художниц не знал вовсе.

– Вас подчиненные слушаются? – спросил он.

Она почему-то так удивилась, что застыла посреди коридора, и Сергей чуть не уткнулся носом в ее затылок. Волосы ее пахли клевером, летней травой и еще чем-то легким и приятным. И совершенно неожиданно ему захотелось еще раз наклониться к ее волосам и даже потрогать их руками. А еще отчего-то стало вдруг весело, и он обозвал себя старым дураком.

– Да я не знаю, – ответила она и опять зашагала. Не то чтобы она не ждала от него никаких слов, нет, конечно, он же не немой, просто слова эти должны были касаться предполагаемого договора, и уж никак не ее самой. Когда Курганов не улыбнулся при знакомстве, он как бы дал понять, что отношения у них могут быть только деловые, а не… человеческие.

– Почему не знаете, вы что, сотрудникам указаний не даете? – теперь удивился уже Курганов.

– Пока не давала, меня назначили-то всего месяц назад.

В подчинении у Лены были три дамы, младшей из которых исполнилось тридцать семь, старшей – пятьдесят восемь. Большую часть рабочего времени они, если не выходили покурить или прогуляться во время обеда, сидели кружочком вокруг «чайного» стола и болтали. Дважды в день, до обеда и после, к ним приходили такие же дамы из других подразделений, иногда поодиночке, иногда небольшой компанией. О чем можно говорить с таким интересом с утра до вечера, ежедневно, годами, Лена понять была не в состоянии. Периодически дамы создавали видимость деятельности. Для кого это делалось, непонятно, поскольку Лена знала, что они практически не загружены, а более высокое руководство никогда не интересовалось, чем именно эти дамы занимаются. Самое удивительное, что все они были финансово вполне прилично обеспечены и могли себе позволить не работать в институте, до которого еще и добираться не просто. Однако они упорно сидели вокруг «чайного» стола, пережевывая обиду на судьбу, директора, детей и, конечно, новую выскочку-начальницу, которую они успешно бойкотировали.

А указаний Лена никому не давала из опасения нарваться на хамство. Сама как-нибудь справится. Только объяснять это долго, да и не хочется.

– Вот, посмотрите, пожалуйста… Макет… Соединение… Подпитка…

Говорила она уверенно и подробно, без повторов. Сергея это удивило. Конечно, он не ожидал, что она будет лепетать и запинаться, но и что будет излагать так свободно, не ожидал тоже.

Ему было приятно на нее глядеть и слушать ее, и в какой-то момент он отвлекся – следил, как красиво двигается и говорит женщина рядом, и не понимал ни слова. Очнулся только тогда, когда увидел, что она смотрит на него удивленно.

– Простите, – смутился Сергей. Это было глупо и совершенно на него не похоже: на работе он всегда занимался делом и не разглядывал никаких девушек. Впрочем, он вообще никогда не разглядывал едва знакомых девиц.

Она улыбнулась и перешла к следующей установке.

Солнце светило в окна лаборатории, и ее волосы казались совсем рыжими. Лена была тоненькой и хрупкой, и Сергею вдруг захотелось защитить ее неизвестно от кого и неизвестно от чего, и он снова обозвал себя дураком.

Когда технологическая линейка была показана полностью и на все вопросы она ответила, стрелки часов, висящих над входной дверью лаборатории, подходили к шести часам, и Лена похвалила себя за то, что так точно уложилась в отведенное время. Ей захотелось вдруг, чтобы Курганов это тоже отметил и оценил.

Она посмотрела на часы, потом на него и только тогда обнаружила, что глаза у него разные: один зеленый, а другой – почти карий. А еще увидела, что он смотрит на нее не отрываясь. Впрочем, это Лена заметила раньше.

Сергей увидел, что она смутилась, и, спохватившись, спросил:

– Вы завтра будете? На работе?

Она кивнула. Буду, конечно. Куда же я денусь?

– Тогда я завтра зайду. Только не знаю, в какое время.

Она опять кивнула.

Он помедлил немного, посмотрел на часы и попросил:

– Можно, я у вас бумаги оставлю? – и показал ей файловую папку, которую крутил в руках. Бумаги можно было и не оставлять, он вполне мог взять их домой, но ему хотелось иметь еще одно подтверждение того, что завтра он ее увидит.

– Конечно.

Она направилась к рабочему столу, привычно нашарила ключи в верхнем выдвижном ящике, открыла стоящий в углу сейф и убрала туда папку.

– Вас проводить? – вежливо спросила она.

– Нет, спасибо.

Хмельницкий не любил, когда опаздывали к нему на прием, и Сергей спешил. Он быстро шел по длинному коридору, не думая ни о чем: ни о предполагаемом договоре, ни о том, что следует сказать Хмельницкому, а о чем лучше умолчать. И о девушке с кудрявыми волосами он вроде бы тоже не думал, ему только отчего-то хотелось улыбаться. Просто так.

Май, 15, вторник

Лена пришла в институт рано, за полчаса до начала рабочего дня, сразу включила установки и стала проводить серию опытов, которые не выполнила вчера. Через два часа стало ясно, что опыты получаются, не зря она так долго над ними думала, и от удовольствия и гордости она даже тихо запела: «Целую ночь соловей нам насвистывал». И замерла, пораженная – она не пела давно, с тех пор, как стала не нужна Павлу. Лена немного поразмышляла над этим, но в окна лаборатории солнце светило так радостно, как будто обещало ей новую жизнь, совсем другую, счастливую, и опыты получались, и Сергей Александрович Курганов должен был сегодня прийти для составления технического задания, и она не стала думать о Павле и о том, что больше ему не нужна. Она снова замурлыкала: «Сад весь умыт был весенними ливнями». А потом вдруг вспомнила, как заметила вчера, что Курганов совсем ее не слушает, а только смотрит на нее как-то так, что она почувствовала себя очень красивой и уверенной в себе. И еще Лена вспомнила, как он смутился, когда она это заметила. Тут ей стало так весело, что пришлось кусать губы, чтобы они не растянулись в дурацкой улыбке.

Вспомнив о Курганове, Лена направилась к своему рабочему столу, нашарила ключи от сейфа в верхнем ящике стола и удивилась, что они нашлись не сразу, как будто вчера она положила их не на привычное место. Она еще напевала: «В час, когда в окнах не видно ни зги», отпирая сейф, и не сразу поняла, почему странно звенит в голове, почему вдруг стало так холодно, и она вцепилась в дверцу сейфа, как будто это ее единственная защита. В сейфе на документах Курганова, которые она вчера сама сюда положила, лежал прибор RSQ1670-04, разработанный по заказу Министерства обороны, протестированный и приготовленный к сдаче заказчику.

Она опять вспомнила Павла, вернее, не самого Павла, а то странное спокойствие, которое она почувствовала после страшного телефонного звонка, навсегда изменившего ее жизнь. Звонка, после которого Павла у нее больше не стало. Сейчас она точно так же была спокойна, набирая номер заместителя генерального директора.

– Нонна, ты где? – спросила Лена и даже усмехнулась, подумав, что говорит совсем как Люся.

– У себя в кабинете. – Чуткая Нонна мгновенно почувствовала серьезность происходящего.

– Пожалуйста, иди ко мне немедленно.

– Куда? В инженерную?

– В лабораторию.

Лена захлопнула крышку телефона и опять вцепилась в дверцу сейфа. На прибор она старалась не смотреть.

– Та-ак, – Нонна появилась быстро и, отодвинув Лену, тоже взялась за дверцу сейфа.

– Про пропажу приборов ты знаешь? – не столько спросила, сколько констатировала Нонна. – От Люси?

Лена кивнула.

– Я вчера вечером положила сюда бумаги, – она показала на документы заказчика и кашлянула, потому что губы не слушались. – Прибора здесь не было. Это бумаги Курганова из какого-то «Омстрона». Он может это подтвердить, он рядом стоял. Потом я заперла лабораторию, и мы с ним вышли. Вместе.

– Подожди-ка. – Нонна повернула ее лицом к себе. – Ты что, полагаешь, будто кто-то решит, что ты в этом замешана? В краже приборов? Леночка, здесь нет идиотов.

– Но я замешана, как видишь, – губы упорно не хотели ее слушаться.

– Не говори ерунды, – устало сказала Нонна, – и без того тошно. Но кто-то тебя подставить хочет, это точно. Тебя, меня и Пожидаева. – Она задумалась, потом как будто очнулась и пообещала: – Найдем. Найдем его, и мало ему не покажется!

Нонна еще постояла, вздохнула, взяла прибор и уже от двери повернулась:

– Леночка, я тебя очень люблю.

Демидова не успела ответить: дверь за Нонной захлопнулась. Лена покусала губы, чтобы не расплакаться, потопталась около установок, понимая, что работать больше не сможет, и решительно направилась в приемную к Люсе.

– О-о, – протянула подружка и посмотрела на часы, которые висели прямо над ней, и ей пришлось смешно задрать голову. – Уже обед. Вот здорово! Ты есть хочешь?

– Нет. – Есть Лене не хотелось совершенно, хотя утром она не позавтракала. – Но если ты голодна, я с тобой за компанию в столовую схожу.

– Есть я, конечно, хочу, но пойдем мы в другое место, – заявила Люся, одеваясь. – Пойдем на улицу.

На улице было тепло и солнечно, и Лена почувствовала, что холодный спазм, сжавший ее, когда она увидела прибор в своем сейфе, потихоньку отпускает.

– Валерка Пахомов, охранник, сегодня на работу не вышел. И дозвониться ему не могут, – сообщила подруга, отведя Лену в сторону от дверей института к высоким голубым елям. – А он в пятницу работал. Пожидаев определил, что в пятницу вечером камеры наблюдения у них на этаже были отключены. С полвосьмого до девяти.

– Как отключены? Как можно камеры отключить?

– Не знаю. Значит, как-нибудь можно. Кстати, Нонна один прибор нашла.

– У меня в сейфе, – подтвердила Лена.

– Что?! – Зеленые Люсины глазищи смотрели тревожно и серьезно, и Лена вздохнула. Ничего не поделаешь, она замешана в этой истории по уши. И далеко не все будут ей сочувствовать, как Люся.

– Я вчера положила в сейф бумаги Курганова, это новый заказчик.

Люся кивнула, она видела вчера господина Курганова и знала, кто он.

– Сейф был пустой, то есть без прибора. А сегодня перед обедом я в него полезла, и…

– Лена, это Ирка, – ахнула подруга. – Она тебя терпеть не может, больше некому.

Ира Ширяева, теперь Лучинская, школьная Ленина подруга, устроилась в институт вслед за Демидовой. Зачем она это сделала, никто не понимал, поскольку никакого интереса ни к науке, ни к технике Ира никогда не проявляла, а институтские зарплаты были, мягко говоря, небольшими. Вскоре после этого Ширяева, с детства часто бывавшая на даче у Лены, неожиданно для всех вышла замуж за Дмитрия Михайловича Лучинского, брата Нонны Михайловны, и с тех пор являлась полноправной хозяйкой соседского дома.

Чем Ирина занималась в институте, Лена толком не знала. Когда к ним приезжали высокие гости, особенно из-за границы, Ира организовывала им гостиницы и все остальное, включая конфеты и печенье к чаю. Это Лена наблюдала сама, поскольку несколько раз присутствовала на переговорах, рассказывала о деятельности лаборатории. Вообще-то организовывала все это Ирина не сама, а с группой девушек, которыми она командовала. В такие моменты Ира чувствовала себя исключительно важной, ходила по коридорам со свитой из тех же девушек и всячески давала понять, что она крайне занята. Выглядело это очень глупо, и Лена ее даже жалела. Но гости в институте бывали редко, и чем Ира занималась все остальное время, было непонятно.

– Люсь, ты с ума сошла? Ирка-то здесь при чем? Она знать не знает, у кого какие приборы.

– Все она знает! Чтобы пакость устроить, у нее ума хватит.

Люся Ирину терпеть не могла. Придя в институт еще студенткой, Люся попала под руководство Ирины, недолго походила за ней следом, изображая свиту, покупала ей пирожки, подавала чай и очень скоро решила увольняться. Работать лакеем она не собиралась. Тогда Хмельницкий, который каждого человека отбирал сам и каждым дорожил, пока тот не доказывал свою полную непригодность, предложил Люсе место секретаря. Она согласилась и с тех пор работой была довольна.

Обратиться к Хмельницкому Люсе тогда посоветовала Лена. Они еще были не знакомы, даже не здоровались при встрече, но в лицо друг друга, конечно, знали. В институте все друг друга знают в лицо.

Тогда отмечали Восьмое марта, и праздник уже выплеснулся из лабораторий и отделов в общий коридор. Демидова, как обычно, стояла в сторонке, и Люся случайно оказалась рядом с ней, когда генеральный с заместителями обходили подразделения. Про Демидову Люся знала только, что та учится в аспирантуре, скоро защитится, что она «блатная», то есть то ли родственница Нонны Лучинской, то ли какая-то близкая знакомая. Начальница Ирина говорила о ней всегда с усмешкой, но проницательная Люся безошибочно определила, что Ирка отчего-то отчаянно завидует скромной Демидовой.

К тому времени Люся начальницу уже совершенно не выносила и мучилась, не зная, что делать: увольняться из института ей не хотелось, она уже обзавелась друзьями, ей было удобно добираться и страшно уходить в другое место. Генеральный о чем-то разговаривал невдалеке от них, а они, стоя рядом, смотрели, как около него мгновенно очутилась Ирина и как она его пригласила на танец. Лена отвернулась от танцующих, и Люся неожиданно сказала ей:

– Я ее терпеть не могу. Уволюсь, наверное.

– Зачем же увольняться? – удивилась Демидова. – Перейди в другое подразделение. Сейчас много договоров, зарплату будут повышать.

Она единственная не сказала Люсе, что начальники хорошими не бывают, и если на каждого начальника обращать внимание, никаких нервов не хватит, или нечто в том же роде, что означало: терпи. Терпи унижения, приспосабливайся, не реагируй на хамство, поддакивай… Все так живут.

– В другое подразделение трудно перейти. Кто меня возьмет? Меня же никто не знает…

Демидова задумалась, и Люся вдруг почувствовала, что сейчас ее проблемы будут решены, Лена обязательно что-нибудь придумает, а не отмахнется от нее, как многочисленные друзья-приятели. И ее начальница Ирина далеко не хозяйка в этих стенах, хотя ведет себя именно как хозяйка. Во всяком случае, с подчиненными.

– Нужно вот что сделать, – наконец сказала Лена, – надо записаться на прием к Хмельницкому. Можно, конечно, и с начальниками лабораторий поговорить, я думаю, тебя любой возьмет, сейчас людей не хватает. Я сама могу с двумя побеседовать, я их хорошо знаю. Но это не дело, в первую попавшуюся лабораторию идти. Нужно поговорить с генеральным, он нормальный дядька, хороший.

Она не успела договорить, потому что Хмельницкий вдруг оказался рядом с ними и пригласил Лену танцевать, а потом пригласил Люсю, и она спросила, можно ли попасть к нему на прием, и он сказал, что можно.

После праздников она долго репетировала с Леной, что сказать генеральному, но репетиции оказались совсем не нужны, потому что тот сразу все понял, и уже через день Люся сидела у него в приемной в качестве нового секретаря. Марк Семенович сразу разобрался, что никакая наука Люсю не интересует, а вот работать с бумагами и с людьми – это ее.

Совершенно чужая Демидова тогда с ходу ее поняла, а вот Гришка, родной, любимый – не понял. Впрочем, он почти никогда ее не понимал. А она его.

– Точно тебе говорю, это Иркиных рук дело. Ладно, с ней потом разберемся. – Люся задумалась и выдала: – Надо к Валерке Пахомову съездить.

– Куда съездить? Зачем?

Люся вздохнула, удивляясь тупости Лены, и стала объяснять подробно, как не очень умному ребенку:

– Прибор через металлическую рамку на проходной не пронесешь, значит, кто-то из охраны должен был помочь. Пожидаев определил, что в пятницу камеры были отключены. С половины восьмого вечера до девяти. Валерка тогда работал, а сегодня не вышел. Теперь понимаешь?

– Понимаю. Валерка Пахомов у тебя на подозрении. Правда, приборы не обязательно проносить через проходную, можно вывезти с территории на служебном транспорте, сама же говорила. Но допустим, их пронесли через проходную, ну и что? Из того, что Пахомов твой не вышел на работу, скорее следует, что он здесь ни при чем, иначе зачем ему на себя подозрения навлекать? Но снова допустим, что он как-то с этим делом связан. Ехать-то ты куда собралась?

– К Пахомову. Домой. Я адрес в отделе кадров взяла.

– Как это домой? – опешила Лена. – Здравствуйте, мы к вам в гости приперлись? Так я охранников даже по именам не знаю, а они меня тем более.

– Что ты придуриваешься? – возмутилась подружка. – Просто походим около подъезда. Может, что разведаем.

– Что мы разведаем? – обомлела Лена. – Ты с ума сошла?

– Лен, – заканючила Люся, – ну давай съездим. Я тебя очень прошу. Здесь недалеко. Лесозаводская улица. Ну давай… Погода хорошая, прогуляемся заодно.

– Да что мы узнаем? Помаячим у подъезда, и что?!

– Леночка, ну давай съездим. Я тебя очень прошу. Вот увидишь, что-нибудь узнаем.

– Ладно, черт с тобой, – сдалась Лена и рассмеялась, – черт-те что…

Счастливая Люся чмокнула ее в щеку, вздохнула и призналась:

– Давай такси ловить. Это близко, но… не очень.

– Давай, – обреченно согласилась Лена и трусливо подумала, как хорошо будет, если машину они не поймают. Идея ехать к совершенно незнакомому Пахомову казалось ей запредельно абсурдной, а на улице хорошо, можно прогуляться в свое удовольствие.

Но машину они поймали – такой древний «Форд», что непонятно было, как он только передвигается. Рядом находился рынок, и подобных тачек там было много. За рулем сидел молодой парень восточной внешности, по-русски говорил хорошо, почти без акцента.

– Лесозаводская улица, – сказала Люся ему в окно.

– Триста, – сразу отреагировал парень.

– Что?! Спятил? – задохнулась от возмущения подруга. – Сто. И то много будет.

– Триста. – Лена решительно отодвинула Люсю и полезла в машину, опасаясь, как бы та под ней не развалилась.

– Вот ты всегда так, – начала ругаться Люся, но Лена погрозила ей кулаком, та только махнула рукой и полезла следом.

Лесозаводскую улицу парень нашел сразу, ехать действительно оказалось недалеко, минут пять. Подруги расплатились с водителем и отправились искать нужный дом. Делом это оказалось нелегким, поскольку таблички с номерами домов прятались за кустами сирени и акации, растущими у самых стен.

Наконец нашли дом и сели во дворе на лавочке, нежась на солнце. Двор был совсем пуст: ни детей, ни собачников, чему Лена порадовалась – не хватало еще, чтобы Люська полезла к кому-нибудь с расспросами на потеху публике.

– Что мы будем делать, если он сейчас выйдет и нас увидит? – спросила Лена скорее у себя, чем у Люси.

– Ничего не будем делать – мало ли зачем нас сюда занесло, – успокоила ее та.

– Если камеры были отключены, – рассуждала Лена, – значит, это сделал кто-то, кто имеет отношение с системе охраны. Компьютерщики, например. Черт-те что… Вообще-то выяснить, кто тогда дежурил, несложно. И кто с полвосьмого до девяти был на территории – тоже.

– Пожидаев список составил – человек тридцать. Не считая уборщиц.

– Так много? – удивилась Лена. Ей казалось, что в институте после семи практически никто не остается.

– Много, – согласилась Люся, – но все равно вычислят. Интересно все-таки, кто же этот идиот? Неужели он думал, что такие штучки ему с рук сойдут? Как ты думаешь, за это посадить могут? В тюрьму, в смысле.

Лена не успела ответить, потому что подруга вдруг толкнула ее так, что она чуть не свалилась с шаткой лавочки, и зашипела:

– Тихо.

– Ты спятила? – тоже шепотом спросила Лена, потирая ушибленный бок.

– Смотри. – Люся показала на парня с собранными в хвост длинными светлыми волосами, открывающего дверь пахомовского подъезда.

– Кто это? – спросила Лена уже обычным голосом, потому что парень скрылся внутри дома.

– Вовка Магулов из отдела информатизации. Все, – заключила Люся, – теперь мы знаем: это Магулов отключил камеры и украл приборы, а Пахомов помог их вынести.

– Люсь, – пристыдила ее Лена, – ты же взрослый человек. Ну что ты мелешь? Во-первых, с чего ты взяла, что он пошел к Пахомову? Может, у него здесь девушка живет? Или бабушка?

– Может быть. Но вряд ли. Точно тебе говорю – Магулов приборы спер!

– Даже если предположить, что этот Вовка к Пахомову пришел, это ничего не значит. Может, у них дела какие-нибудь совместные, может, они родственники. Да все, что угодно, может быть. И Пахомов к краже скорее всего не причастен. Кстати, этот Вовка в списке был?

– В каком списке?

– Ты сама говорила, что Нонна список составила, кто на работе задержался.

– Вроде нет, – подумав, ответила Люся, – вроде Магулова не было.

– Ну вот видишь. И вообще, почему ты решила, что это Магулов? Парень к нам спиной шел. Ты его лицо видела?

– Зачем мне его лицо, если у него хвост есть? – удивилась подруга. – Ты такой хвост еще у кого-нибудь видела?

– Нет, не видела. – Лена иногда встречала в институте молодого человеком с очень длинными светлыми волосами, собранными в хвост, и каждый раз удивлялась нелепой прическе. Но лица его не помнила совершенно. – Люся, не факт, что это твой Магулов, мало ли что хвост… Бросишь тень на парня, а он здесь совсем ни при чем. И Пахомов, скорее всего, непричастен. Вставай, опоздаем. – Лена поднялась и подергала Люсю за рукав.

– Да я никаких теней бросать не собираюсь, я же только тебе это говорю, больше никому. Давай посидим еще немного, сама же говоришь, надо лицо увидеть, вдруг мы обознались? – не сдавалась подружка.

– Я не могу опаздывать, мне образцы с измерений должны принести. И есть я захотела. Пойдем, Люсь. Может, он через час выйдет. Или вообще завтра утром.

– Леночка, ну давай еще чуть-чуть посидим, – тоненьким голосом запричитала Люся, – ну пять минут.

– Ладно, пять минут, – сдалась Лена, снова уселась на лавку, достала телефон и стала демонстративно смотреть на экран, показывающий время.

– Хорошо как, – зажмурившись на солнце, промурлыкала Люся. – Жаль, что лето такое короткое – все зима да зима. У Ирки четыре шубы, представляешь? – неизвестно с какой стати брякнула подруга. – Она как новую шубу наденет, так обязательно припрется. А с какой стати ей к нам ходить? Да еще в манто? Как же он на такой мерзавке женился-то? – удивлялась Люся.

– Кто он? И на ком женился? – не поняла Лена, тоже жмурясь от удовольствия на нежном майском солнышке.

– Дмитрий Михайлович. Я удивляюсь, – объяснила Люся, – как нормальный мужик на этой стерве женился.

Дмитрия Михайловича Люся видела последний раз на прошлый Ленин день рождения. Это было сразу после гибели Лениных родителей, никакого дня рождения Лена тогда, конечно, не отмечала, просто они сидели с Люсей на кухне, пили мартини и разговаривали ни о чем. Дмитрий Михайлович приехал неожиданно, посидел с ними, подарил Лене очень красивый старинный серебряный браслет и произвел на Люсю огромное впечатление. Во всяком случае, говорила она о нем с большим уважением.

– Любовь зла, – философски заметила Лена, – к тому же она красивая очень и молодая. И с ним она вовсе не стерва.

Когда Дмитрий Михайлович женился на Лениной подруге, абсолютно все: и Нонна, и Ленины родители, были уверены, что брак этот долго не продлится. Дмитрий Михайлович был всего-навсего чиновником, хоть и крупным, но далеко не олигархом, а Ира с детства ставила перед собой высокие цели. И выгодное замужество было одной из них. Однако женаты они уже давно, но никаких неладов в их семье не наблюдается.

– Все, – изрекла Лена, – пять минут истекли. Пойдем.

Как раз в этот момент из подъезда выбежал парень с хвостом и, не глядя по сторонам, промчался мимо, чуть не сбив с ног неизвестно откуда появившуюся старушку с таксой. Это был тот самый молодой человек, который попадался Лене в институте. Еще минуту назад она думала, что не помнит его лица, но сейчас узнала парня безошибочно.

– Он, – удовлетворенно сказала Люся, – Магулов.

Старушка растерянно глядела вслед парню, и Лена с Люсей посмотрели тоже.

– Что это с ним? – весело спросила старушка у девушек, а такса подбежала и теперь тыкалась им в колени.

– Дурак какой-то, – равнодушно откликнулась Люся, гладя собаку. – Вы его знаете? Парня этого?

– Первый раз вижу, – ответила старушка и зашагала дальше, такса припустила за ней, а подруги все сидели, не двигаясь с места. Что-то в поведении Магулова им не понравилось.

– Ну что, – наконец заговорила Люся и кивнула на дверь подъезда, из которого выбежал Магулов, – посмотрим?

Лена вздохнула и поднялась с лавочки. В подъезд они попали легко – домофон был отключен. На шестой этаж, где жил Пахомов, подруги почему-то пошли пешком. Подъезд оказался по-домашнему уютным: стены аккуратно покрашены, а пол стерильно чист. Они постояли немного на лестничной площадке, не решаясь подойти к квартире и понимая, что никуда не уйдут.

– Слушай, а может, его убили? – шепотом спросила Люся.

Почему-то после этого нелепая ситуация стала казаться смешной, и Лена фыркнула:

– Ну что ты придумываешь? Люди миллионы воруют, и живы. А Пахомова из-за каких-то приборов убьют? Пойдем, Люсь, он сейчас выйдет, и мы будем дуры дурами.

Но подружка решительно шагнула к пахомовской двери и так же решительно нажала на звонок, а Лена перепугалась, не зная, что сказать, если охранник откроет дверь.

Им не открыли. Люся еще несколько раз нажала на кнопку, а потом повернула ручку. У Лены от страха застучало в висках, но ничего не произошло: дверь оказалась заперта.

Подруга сокрушенно покачала головой, и они наконец-то облегченно рассмеялись.

– Ладно, будем надеяться, что трупа там нет, – Люся кивнула на квартиру. – А все-таки интересно, где же он скрывается, Пахомов-то?

– Почему скрывается? – Лена потащила Люсю к лифту. – Может, он заболел и к врачу пошел?

– Если пошел к врачу, должен был предупредить. Слушай, – ахнула Люся, – а чего Магулов так испугался, если там трупа нет?

Лена не стала ничего говорить, всерьез испугавшись, что Люсе придет в голову попытаться открыть запертую дверь, она затащила ее в лифт и нажала на первый этаж.

Им повезло: машину поймали сразу, как только вышли из двора, и даже не слишком опоздали с обеда. Только поесть не успели. Зато Лена почти забыла, что украденный прибор нашелся у нее в сейфе, правда, вспомнила об этом, как только рассталась с Люсей. И больше не забывала.

Сергей вышел из кабинета Хмельницкого в конце рабочего дня. Сначала он даже радовался тому, что директор занят чем-то срочным и неотложным и ему пришлось ждать в приемной больше часа. Вообще-то ждать он не любил, вернее, терпеть не мог, но это ожидание означало, что он задержится после работы с завлабом Еленой Владимировной, снова будет смотреть, как она говорит и улыбается, и никто не будет при этом ему мешать. Сначала он радовался, а потом испугался, что Лена уйдет и он сегодня ее не увидит, и только тогда понял, что ждет встречи с Демидовой, что уже сутки неотрывно думает о ней, даже занимаясь совсем посторонними делами. Это ему совсем не понравилось: он привык к своей спокойной, независимой и размеренной жизни, не хотел ничего менять, только отчего-то эта столь ценимая им жизнь вдруг показалась ему унылой и неинтересной. Додумать мысль он не успел, потому что забавная веселая девица, совсем не похожая на секретаршу генерального директора, – он уже знал, что ее зовут Люсей, – улыбнулась ему и показала на дверь кабинета. Он тоже улыбнулся веселой Люсе и подумал, что вряд ли обрадовался бы, если б его секретарша носила потертые джинсы и прическу из торчащих во все стороны волос. Впрочем, у него не было секретарши, и он сразу же забыл про Люсю.

Разговор был недолгим, и уже через десять минут Сергей стоял возле двери лаборатории, в которой вчера разговаривал с госпожой Демидовой. Сначала он постучал в дверь, затем подергал ручку, потом набрал код – он видел, какие цифры нажимала вчера Елена Владимировна, и заглянул в помещение. Лаборатория была пуста. Он немного постоял в растерянности, не зная, где искать Демидову, как она неожиданно появилась прямо перед ним.

– Здравствуйте, Сергей Александрович.

Сегодня она показалась ему другой: серьезной и сосредоточенной. И смотрела на него строго, без улыбки, а он почему-то думал, что она обязательно обрадуется ему или по крайней мере улыбнется.

– Вы за документами?

– Нет. Не только. Марк Семенович просил подготовить проект технического задания к середине завтрашнего дня. Давайте поработаем, если вы не заняты.

– Давайте, – как ему показалось, равнодушно согласилась она. Открыла дверь лаборатории, достала из сейфа папку с бумагами и протянула ему.

– Пойдемте в инженерную, мой компьютер там.

Инженерная оказалась небольшой, недавно отремонтированной комнатой с новой офисной мебелью. Вокруг одного из столов сидели дамы, с интересом на него уставившиеся. Лена провела его к столу у окна и огляделась, выискивая свободный стул. Сергей взял первый попавшийся и посмотрел на нее – свободен ли. Она кивнула – мол, свободен, и Сергей сел сбоку от ее стола. Дамы разбрелись по своим местам и зашуршали бумагами, а они принялись согласовывать спорные моменты. Лена задавала вопрос, поднимала на него глаза: ждала ответа, потом, когда ответ был получен, хмурилась и смотрела в окно: искала формулировки, находила, поворачивалась к компьютеру и начинала печатать очередной пункт. Глаза у нее были карие, очень темные и большие, вполлица. Печатала она быстро. И мысли формулировала четко и грамотно. В какие-то моменты Демидова смотрела в окно дольше обычного, и он отчетливо видел, что она думает не о договоре, а о чем-то своем, и ему очень хотелось спросить, что ее беспокоит. Иногда ему казалось, что ей хочется побыстрее от него отделаться, и он чувствовал странную обиду. До сих пор его не волновало, хотят от него отделаться или нет, он приходил работать и добивался, чтобы работа была выполнена.

На клавиатуре в правом углу лежал смешной серебряный лягушонок. А может, и не серебряный, Сергей не слишком в этом разбирался. Спинка лягушонка была в маленьких зеленых камешках, одни камешки светлые, другие темные. А глазки желтые. Лягушонок мешал Лене печатать, с тихим стуком падая на стол, и она тут же водружала его на место. Пальцы у нее были тонкие и длинные, и Сергею нравилось следить за ее руками. А потом вдруг захотелось их погладить. Желание было столь сильным и неуместным, что он стал смотреть прямо перед собой. Он взрослый человек с устоявшейся жизнью, и ему не нужны никакие приключения. Он не умеет и не хочет ухаживать за девушками с тонкими пальцами, а в том, что за ней придется именно ухаживать, что сама она не проявит инициативы, он не сомневался. Перед ним все дамы искали что-то на своих столах, и он опять уставился на ее руки, и опять ему захотелось погладить тонкие пальцы, и Сергей стал прогонять это желание, но оно не проходило. Кольца на руках не было, ни на правой, ни на левой. Он уже твердо знал, что попытается узнать, есть ли у нее кто-нибудь.

Дамы дружно засобирались и, попрощавшись, вышли. Все вместе.

К половине восьмого техническое задание было готово.

– Может быть, чаю? Или кофе? – спохватилась Лена и расстроилась, что не предложила раньше.

– Спасибо. Чаю, если можно, – поблагодарил он.

Она полезла в стол и достала чашку, белую с надписью «Елена». Для него. Ее чашка в мелкий цветочек стояла на столе на соломенной подставке. Лена спохватилась и извлекла из стола пачку печенья, нераспечатанную.

Чай они пили за столом, где недавно сидели дамы. Чай был крепким, а печенье вкусным. Он смотрел на Елену, стараясь, чтобы она это не замечала, и удивлялся тому, какая она красивая. Правильное лицо, бледные губы, огромные темные глаза и вьющиеся русые волосы до плеч. Ему хотелось наклониться к ней и вдохнуть приятный и радостный запах клевера. Почему-то вчера в кабинете у Хмельницкого она показалась ему не то чтобы невзрачной, но какой-то незаметной. Он ошибся: перед ним сидела умная и красивая женщина. И Сергей ломал голову, как спросить, есть ли у нее кто-нибудь. И что ему делать, если окажется, что этот кто-то есть.

– Как вы попали в институт? – спросил он, откусывая печенье.

– Хмельницкий у нас лекции читал. Я пришла давно, еще на третьем курсе.

– Нравится вам здесь?

Свою работу Лена любила. Она радовалась и даже гордилась, когда находила правильные решения и понимала, что мало кто мог бы сделать так же хорошо. Лена радовалась, когда люди, мнение которых она ценила и уважала, приходили к ней консультироваться, и она видела, что они тоже ценят и уважают ее мнение. И даже поиск решения, часто трудный, иногда изматывающий, любила тоже. Хотя, конечно же, бывали дни, когда ей не хотелось вставать в половине седьмого и делать что-то было лень, и рабочий день казался нескончаемым, и она потихоньку раскладывала пасьянс, пока никто не видит. Выходным она тоже радовалась как возможности не ходить на работу. Впрочем, последние полтора года она ничему не радовалась.

Работа спасла ее, когда жизнь с Павлом кончилась. И когда погибли родители.

– Когда как. – Она слегка пожала плечами и виновато улыбнулась. – Но вообще-то я привыкла, конечно.

– Платят нормально? – продолжал спрашивать Курганов.

– Кому как. Кто работает, тем нормально. – Она почему-то задумалась перед тем, как ответить, как будто не знала, какие в институте зарплаты.

– А что, можно не работать? – удивился он. Солнце било в окно, и ее волосы казались рыжими, как вчера. Что-то странное с ним творилось, что-то необычное слышалось ему в самой обычной беседе. И это необычное манило и пугало одновременно.

– Нельзя, конечно, но… По-разному бывает. Раньше платили мало. То есть нужным сотрудникам приплачивали, а остальным мало платили. Ну, и обидно было работать. Так и сложилось… – Лене вдруг стало жалко женщин, которые растеряли все, что умели когда-то, и провели свою жизнь за разговорами, и теперь в любой момент их могут уволить.

– Что сложилось?

– Ну… жизнь.

– Жизнь складывается так, как мы ее складываем, – сказал Сергей неожиданно резко, как будто долго с кем-то спорил об этом, но оппонента так и не убедил.

– Нет, Сергей Александрович, – не согласилась Лена и покачала головой. – Не всегда.

– Да, Елена Владимировна. Всегда.

Вечернее майское солнце било прямо в окно, и ее волосы теперь казались огненными, как нимб. Как же узнать, есть ли у нее кто-нибудь? Если есть, он будет за ней ухаживать, и она предпочтет его, Сергея. Он ее завоюет. Как завоевывать женщин, Курганов не знал – инициатива давно уже была за ними, и все получалось как-то само собой. А цветы дарил, конечно. И провожал до дома.

– Нет, Сергей Александрович, вы не правы. Разные бывают… ситуации. – Лена все размышляла над его словами.

– Ситуации бывают разные, но как из них выйти, зависит от нас. И выходить надо достойно.

«Выходить надо достойно. А я достойно вышла из ситуации с Павлом? Я из нее вообще не вышла».

Сергей видел, что чем-то расстроил ее, и не знал, что делать. Ему хотелось сказать что-нибудь смешное, но в голову ничего не приходило, и неожиданно для себя он спросил:

– Что-нибудь случилось?

– Да. – Она замолчала и, когда он уже решил, что ничего объяснять она не станет, продолжила: – У нас пропали приборы для военной приемки.

Он кивнул: больше часа проведя в кабинете Хмельницкого, он был в курсе немыслимой пропажи приборов. Он безошибочно угадал, что минуту назад она думала о чем-то другом, и вместе с тем понимал, что кража отчего-то тоже очень ее волнует.

– Так вот, один нашелся у меня в сейфе. В том самом, куда я вчера положила ваши документы.

Она помешивала в чашке пустой чай – Сергей уже знал, что чай она пьет без сахара, – и сосредоточенно смотрела в эту самую чашку.

– Надо изучить записи с камер наблюдения, – быстро предложил он. Еще Сергей хотел спросить, есть ли у нее враги, но это показалось ему совсем глупым, и он промолчал.

– Уже посмотрели, – она покивала, – там застывшая картинка. С половины восьмого до девяти, кажется.

– Значит, надо искать тех, кто связан с компьютерами охраны. Их не должно быть много. Найдут, – заверил он.

Она опять обреченно покивала, и Сергей неожиданно понял.

– Елена Владимировна, вы боитесь, что вы… под подозрением?

– Да. То есть нет. Я не думаю, что руководство меня подозревает. Просто… неприятно.

Он понял: она боится слухов и сплетен, не хочет, чтобы ее имя склоняли во всех закутках и курилках. Она подняла грустные глаза, и он почувствовал вдруг бешеную ненависть к тому, кто заставил ее мучиться тревогой и неизвестностью, а еще огромное желание защитить ее.

– Перестаньте. Здесь нет идиотов, – совсем как Нонна, произнес он. – К тому же их найдут, и очень быстро.

– Почему вы так думаете? – Теперь ее глаза уже были не такими печальными, в них даже появилось любопытство и еще что-то, чему он не нашел определения.

Ему захотелось сказать, что он сам сделает все, чтобы найти этих мерзавцев, если Хмельницкий этим не займется. Если надо, он подкупит охрану и получит записи с камер. Наймет частных детективов. Да мало ли что можно сделать, чтобы установить истину… Но он понимал, что Хмельницкий не допустит, чтобы эта история была спущена на тормозах, а виновные остались ненаказанными, и поэтому сказал совсем другое:

– Потому что круг подозреваемых, настоящих подозреваемых, очень узок. И вычислить их – только вопрос времени.

Он говорил то, что Лена и сама прекрасно знала, но почему-то его слова успокаивали, и вся эта история с приборами показалась ей абсолютной ерундой, как будто не имела к ней никакого отношения. Она опять покивала, но в этом кивании уже не было недавней обреченности.

Она вымыла чашки под краном, потушила свет, оглядела напоследок помещение и заперла комнату.

Только что прошедший дождь очистил воздух, и Сергей с удовольствием вдохнул его и зачем-то посмотрел на небо. Его машина стояла прямо перед ними на крохотном пятачке возле главного входа в институт. Сначала он хотел предложить отвезти ее домой, а потом передумал: побоялся, что Лена откажется. Ему не хотелось с ней расставаться, и он решил проводить ее без машины или хотя бы дойти с ней до метро.

Однако проводить Демидову ему не удалось.

– Лена! – окликнула ее вышедшая вслед за ними высокая худощавая женщина, которую Сергей видел в приемной. Женщина, догнав их, обняла Лену и сразу же отпустила. – Давай я тебя подвезу, мне в центр нужно.

– Спасибо, – обрадованно заулыбалась Лена, как будто забыв и о пропаже приборов, и о каких-то еще своих проблемах, о которых думала весь вечер.

Женщина скользнула взглядом по Сергею и спросила Лену:

– Ты домой?

– Домой, – кивнула та и снова улыбнулась.

Сергей видел, что она рада незнакомой женщине, и это отчего-то удивило его. Возможно, оттого, что сам он никому на работе так не радовался.

– До свидания, Сергей Александрович.

– До свидания.

Сергей смотрел, как они подходят к бежевой «Тойоте», и, к собственному удивлению, чувствовал такое разочарование и тоску, каких не испытывал уже давно. Он тоже пошел к машине и отчего-то долго сидел, не уезжая, смотрел на пустую зеленую улицу. Мимо прошел молодой человек в черной ветровке. Сергей проводил его взглядом и повернул ключ зажигания.

– Кто это? – спросила Нонна Михайловна, разворачиваясь на неудобной стоянке.

– Заказчик. Технический директор фирмы «Омстрон».

– По-моему, он к тебе неравнодушен.

– Вряд ли, мы только вчера познакомились. – Но слышать это ей было приятно, и Лена улыбнулась. И с удовольствием откинулась на удобном сиденье. – Нонночка, что-нибудь выяснили?

– Камеры отключали дважды: в пятницу и в понедельник. В пятницу с половины восьмого до девяти вечера, в понедельник – с вечера до утра. Список находившихся в это время на территории имеется. Юрий Викторович вычисляет.

– Как ты думаешь, приборы пронесли через охрану или вывезли на машине?

– А ты как думаешь? – спросила Нонна Михайловна.

Когда Лена была маленькой, она покупала ей книжки с различными детскими задачками, некоторые из них ставили в тупик не только ребенка, но и взрослых. И ни разу не подсказала Лене ответа, за что та на нее дулась. Но задачки решала исправно и с удовольствием. Может быть, именно поэтому она никогда не ходила «советоваться» к Хмельницкому. Нонна приучила ее думать самостоятельно.

– Я думаю, вынесли их через проходную, – сказала Лена. – С охраной проще договориться, чем со случайными водителями. Хотя и второй вариант возможен.

– Я тоже считаю, что пронесли через проходную, – ответила Нонна и задумчиво добавила: – А один охранник сегодня не вышел на работу. Без объяснения причин. И дозвониться ему не смогли. Но меня больше волнует другое…

– Я знаю. Кто из наших в этом замешан.

– Да, – подтвердила Нонна, – кто из наших замешан.

Обе понимали, что аппаратуру вынести мог только кто-то свой. Никакой охранник не знал, какие приборы, почти не отличающиеся по внешнему виду, предназначены для военной приемки. И где они лежат, не знал никто, кроме своих. И в сейф к Лене никакой охранник не стал бы подкладывать прибор.

– Нонна, можно, я поговорю с Пожидаевым?

– Конечно, – удивилась та и посмотрела на Лену, оторвавшись от дороги.

– А… он знает?

– Что один прибор нашелся у тебя в сейфе? Он в курсе, а больше никто не знает.

– Тебя снимут? – наконец спросила Лена то, что волновало ее больше всего. Даже больше того, что она сама оказалась замешана в дикую историю.

– Снимут? – удивилась Нонна. – За пропажу приборов? Нет, конечно. Если меня и снимут, то не за это. Увольняют за то, что кому-то не угодил, а больше ни за что.

– А что будет? Ведь приборы сдавать надо.

– Ничего не будет, – усмехнулась Нонна. – Продлим срок договора. Выкрутимся. А приборы найти надо, и мерзавца-вора тоже. Я думаю, найдем. Ладно, ну их всех к черту, давай лучше о тебе поговорим. – Нонна Михайловна помолчала, вздохнула и продолжила виновато: – Леночка, надо устраивать собственную жизнь. Жизнь такая короткая, не успеешь оглянуться, как окажется, что она потрачена на всякую ерунду. Работа не должна быть самым главным. А то получится, как у меня: ни детей, ни семьи, одни приборы, будь они неладны. Ты уж не обижайся.

– Я не обижаюсь. Ты все правильно говоришь, только как ее устроить, если она не устраивается? – Лена поерзала и уселась поудобнее. Почему-то с Нонной ей всегда было легко разговаривать даже на самые щекотливые темы.

– Надо больше общаться с людьми. Вся молодежь собирается на пятом этаже, у них там что-то вроде клуба, а ты никогда туда не ходишь…

– Нонна, – поразилась Лена, – откуда ты знаешь?

– Свои каналы информации, – засмеялась та. – Начальству все положено знать. И на вечерах институтских ты почти не бываешь. Так нельзя, Леночка.

Лена промолчала.

Она не любила институтские вечеринки. На них она мучилась от скуки и собственной ненужности. От спиртного начинала болеть голова, танцевать Лена не любила и толком не умела, разговаривать с подвыпившими людьми, перекрикивая громкую музыку, не хотелось, а когда кто-нибудь из молодых людей принимался активно за ней ухаживать, это вызывало у нее еще большую скуку. Как правило, Лена дожидалась первого перекура после обязательных тостов и потихоньку уходила.

Нонна остановила машину у метро рядом с ее домом. Лена помедлила, ей очень не хотелось расставаться с любимой соседкой.

– Может, зайдешь? Я тебя ужином накормлю.

– Спасибо, Леночка, не могу, у меня важная встреча. В другой раз.

Лена выбралась из машины, и Нонна Михайловна со стыдом и горечью осознала, что она бросила ее в горе, что за ежедневной суетой самый близкий ей человек, не считая брата, оказался менее важным, чем договоры, платежи и прочая ерунда.

– Поехали со мной. Я не могу отменить встречу, а тебя взять могу. Поедем, Леночка.

– Спасибо, – засмеялась та. – Не хочу. Ты лучше ко мне просто так зайди как-нибудь.

Нонна не ответила: зазвонил мобильный, и она долго о чем-то разговаривала. Лена стояла около машины, смотрела по сторонам, удивлялась, как громко раскричались воробьи на небольшой акации, и не догадывалась, что больше никогда не увидит Нонну Михайловну.

– Лена, – Нонна бросила телефон на сиденье, – Пахомов, охранник, который сегодня не вышел на работу, убит.

– Как? Кто тебе сказал? – Лена засунула голову в машину.

– Сообщил начальник охраны. А убит он дома двумя выстрелами. Больше я ничего не знаю. Пока, Леночка, я опаздываю. До завтра.

Лена посмотрела вслед отъезжающей машине и направилась к своему дому, не заметив на лавочке, скрытой кустами сирени, соседских девочек. Когда-то на этой лавочке ее ждал Павел, если она задерживалась в институте или просто где-то гуляла. Впрочем, тогда она редко гуляла без него. Когда из ее жизни исчез Павел, видеть лавочку стало больно, и она, проходя мимо, старалась отвернуться, но все равно смотрела и каждый раз заново вспоминала, что Павел никогда больше не будет ее ждать, никогда не обнимет и она никогда не будет счастливой.

Сегодня она не вспомнила о Павле. И не посмотрела на лавочку. Она ее даже не заметила.

Она думала о пропаже приборов. А еще о Сергее Александровиче Курганове.

Дмитрий Михайлович освободился рано и уже к половине шестого подъехал к дому. Он удачно припарковал машину рядом с подъездом и сразу же увидел Иринину «Мазду», которую он подарил ей в прошлом году. Поздоровался с сидящими на лавочке у подъезда старушками, взял почту из ящика и поднялся домой. Квартиру эту в старом сталинском доме он купил, собираясь жениться на Ирине. Она хотела жилье в каком-нибудь новом элитном доме, но он, привыкший к толстым старым московским стенам, решил по-своему. До женитьбы он жил с сестрой Нонной в старой родительской квартире на проспекте Мира. Вопреки логике ту квартиру, где сейчас жила Нонна, он до сих пор считал своим домом, а эту, где жил последние семь лет, мысленно только так и называл: квартира, как будто она его домом не являлась.

Из кухни слышались голоса жены и домработницы. Лера, студентка третьего курса технического вуза, он забыл какого, подрабатывала у них уже год, приходя трижды в неделю. Лера была дочерью одной из многочисленных подруг Нонны, и сестра попросила его пристроить девчонку на какую-нибудь работу, не отнимающую много времени. В то время они с женой в очередной раз искали домработницу, с которыми Ирина с завидной постоянностью ухитрялась портить отношения, что всегда его удивляло: работали женщины добросовестно, и увольнять их он не видел никаких причин. Исключение составляла только Нина Ивановна, помогавшая им на даче, выгнать ее Ирина никогда не пыталась. Нина Ивановна работала у них больше тридцати лет, хозяином считала его, хозяйкой – Нонну, а на Иру не обращала внимания.

Лера ему сразу понравилась. Немногословная серьезная девушка со светлыми волосами, собранными в хвост, напомнила ему Лену, хотя была на нее совсем не похожа. И он неожиданно для себя предложил ей помогать им по хозяйству. Он был уверен, что девчонка откажется, но она согласилась и с тех пор убирала квартиру, покупала продукты, сдавала белье в прачечную и, казалось, совсем не тяготилась непрестижной работой. Ирина, сразу потребовавшая, чтобы девушка приходила только в рабочее время, Лерой вроде бы была довольна, во всяком случае, никаких жалоб на нее он от жены не слышал.

Он разделся, прошел по коридору и на пороге кухни услышал голос жены:

– Ну что, не вспомнила, где серьги?

Ирина сидела за столом спиной к нему, а домработница возилась у плиты.

Лера замерла и, повернувшись, увидела хозяина.

– Дмитрий Михайлович, простите, я не могу больше у вас работать.

Она сказала это спокойно, не тихо и не громко, как будто ее только что не обвинили в краже, и Дмитрий Михайлович почувствовал, как его заполняет слепая ненависть к сидящей за столом очень красивой женщине. Ирина тоже повернулась, посмотрела на него и скривила губы.

Несколько дней назад жена пожаловалась ему, что не может найти гранатовые серьги, которые он подарил ей на какой-то Новый год. Серьги были недорогие, серебряные, но авторской работы, под старину, очень похожие на те, что носила его бабушка и которые хранились у Нонны. Ирине они не понравились, хоть она и не подала виду. Жена предпочитала золото, а любое серебро считала дешевкой. Она, как ему казалось, даже не надела их ни разу.

Ира сказала, что серьги пропали, и он равнодушно посоветовал ей поискать получше. Ему даже в голову не могло прийти, что жена обвинит в пропаже недорогих сережек Леру.

Он смотрел на сидящую напротив красавицу и не понимал, как произошло, что эта злобная баба оказалась его женой, и боялся, что сейчас придушит ее или прибьет до смерти.

За прошедшие годы он несколько раз чувствовал такую же ненависть и отвращение к Ирине, но вспышки эти были редкими и проходили бесследно. Сейчас жена совсем не казалась ему красивой, он подумал даже, что она похожа на хорька.

– Дмитрий Михайлович, заприте за мной дверь, пожалуйста. – Лера слегка отодвинула его, выходя из кухни, и он пошел за ней.

– Как вам угодно, Лера, – произнес он, радуясь, что не дрожит голос. – Я что-то не могу сообразить, сколько я вам должен.

Был конец месяца, и необходимо было выдать зарплату Лере.

– Я тоже не могу сообразить.

Лера положила ключи на тумбочку, накинула курточку и, открывая дверь, слегка повернулась к нему. Только тогда он заметил, что глаза у нее в слезах. И щеки тоже.

Дмитрий Михайлович запер дверь, постоял, ни о чем не думая, и направился к старому креслу, привезенному из родительской квартиры. Он так и сидел в кресле весь вечер, закинув руки за голову и закрыв глаза, и, когда услышал близко шаги жены, произнес:

– Не подходи.

Во дворе было шумно: кричали дети, галдели птицы, две собаки рвались с поводков друг к другу, и Лена не сразу услышала «Побудь со мной»: телефон лежал в сумке.

– Ты где? – как всегда, спросила Люся.

– Около дома.

– И я около дома, – голос подружки звучал грустно. – Приходи завтра пораньше, будем следствие вести. Все-таки хоть какое-то развлечение.

– Люся, Пахомов убит, – не слушая ее, доложила Лена.

– Что? Откуда ты знаешь? От Нонны? – догадалась подруга и решительно приказала: – Выпить купи. И пожрать чего-нибудь, я с утра не ела. Я сейчас приеду.

Лена сунула телефон в сумку и повернула к магазину.

Через сорок минут, приготовив салат из огурцов и помидоров, нажарив на скорую руку готовых котлет и сварив молодой картошки, Лена открыла дверь подоспевшей Люсе. Она уже успела доложить любимой тетке, единственной оставшейся родственнице, что она дома, ждет Люсю, и даже рассказать о пропаже приборов и о том, что один из них обнаружился у нее в сейфе. Про пропажу рассказала, а про Сергея Александровича почему-то нет, хотя секретов от тети Лизы у нее никогда не было.

– Ой, здорово как! – обрадовалась Люся при виде накрытого стола. – И вино хорошее, – поразглядывала она темную бутылку. – Я люблю испанские вина. Ужас, сейчас в голодный обморок хлопнусь.

– Бедная ты моя, – пожалела ее Лена.

– Конечно, бедная. Ну рассказывай, – потребовала Люся, попробовав темно-красного напитка из старинной тяжелой рюмки и кивнув в знак того, что вино отличное.

– Да нечего особо рассказывать. Нонна сказала, что камеры были отключены в пятницу и в понедельник. Она думает, что приборы вынесли через проходную. А потом ей позвонили и сказали, что Пахомов убит двумя выстрелами. Все.

– Когда его убили?

– Не знаю. По-моему, и Нонна не знает. – Лена пожалела, что не прислушивалась к разговору, когда Нонне позвонили.

Подруга молчала, обдумывала ситуацию.

– Надо узнать, во сколько точно его убили. На нас бы не подумали.

Лена вспомнила про отпечатки Люсиных пальцев на звонке и ручке двери и помрачнела.

– Если нас найдут, что скажем? – заволновалась подружка.

– Правду, – решительно сказала Лена. – Если врать начнем, нас точно заподозрят.

Тут им обеим стало совсем тоскливо.

– Все решат, что мы дуры полные. И какого черта нас туда понесло? Подождали бы немного, и все само бы выяснилось, – сокрушалась Люся. – Давай еще, что ли, выпьем… Но я-то какая умница, – похвалилась она, поставив на стол пустую рюмку. – Сразу поняла, что там труп. В смысле, в квартире Пахомова.

– Мы не знаем, был тогда там труп или еще не было, – остудила ее пыл Лена.

– Да ну тебя! Конечно, был. Магулов пришел, труп увидел и побежал как ошпаренный. Может, Вовка его и прикончил?

– Не дури. Никого он не застрелил, конечно. Он же обычный инженер, а не бандит. А вот с чего он так побежал, интересно. Правда, что ли, труп увидел? Или просто к подружке какой-нибудь заходил и с ней поругался? Магулов твой?

– Магулов не мой, – возразила подруга. – Он… общественный.

– Если он труп видел, значит, вошел в квартиру, – рассуждала Лена. – Следовательно, дверь была открыта, во всяком случае, отперта. А он с перепугу ее потом захлопнул.

– И что из этого следует?

– Черт его знает, что следует. Скорее всего, ничего. Я хочу завтра с утра с Пожидаевым поговорить. – Лена сменила тему. – Попрошу записи с камер показать.

– Поговори, – разрешила Люся. – Только расскажи потом.

Она еще немного пожевала и отложила вилку.

– Лена, это Ирка тебе прибор подложила.

– Перестань. Ну зачем ей это?

– Она тебя терпеть не может. Она тебе завидует.

– Господи! – ахнула Лена. – Да из-за чего ей мне завидовать?

Завидовать Лене никто не мог. Она брошенная жена, а из всех родственников у нее осталась только старая тетка. Уж тем более не могла завидовать Ира, жена высокопоставленного чиновника, красивая, богатая – по сравнению с Леной, во всяком случае, и вполне довольная жизнью. А в том, что Ира ее терпеть не может, она не сомневалась и даже догадывалась, почему. Потому что когда-то Дмитрий Михайлович маленькую Лену очень любил, много с ней возился и до сих пор считает ее почти родственницей, а Иру это раздражает. Она большая собственница.

– Конечно, завидует. Ты специалист, а она девочка на побегушках, – объяснила Люся.

– Не выдумывай. Никакого отношения к краже приборов Ира иметь не может. Зачем ей это? Денег куры не клюют, ты же сама говорила, что у нее четыре шубы. Не станет она с криминалом связываться.

Люся опять поразглядывала бутылку, плеснула вина себе и Лене и потянулась чокаться.

– Она подложила. Даже не спорь. Ты мне не верила, что Пахомова убили, а я была права. И сейчас права.

Спорить Лена не стала, но мысль, что Ирина могла крадучись подбросить прибор в сейф, казалась ей совершенно абсурдной.

– Люсь, Пахомова могли убить из-за чего угодно. Нельзя это однозначно связывать с кражей приборов. И Магулов, даже если он к Пахомову приходил и труп видел, совсем не обязательно связан с кражей.

Подруга посмотрела на Лену укоризненно, удивляясь ее откровенной глупости, и отчего-то обрадовалась.

– Да ну тебя! Такие дела творятся! Ну и Магулов! Ужас какой! Камеры отключить и приборы спереть! Кому рассказать – не поверят.

– Вот именно – не поверят. И я не верю, чтобы такую аферу мог какой-то Магулов провернуть. Он что, компьютерный гений? Если бы это было так, мы про него бы слышали по крайней мере – сама знаешь, у нас такие специалисты наперечет. А мы его даже не знали бы, если б не прическа дурацкая.

– На главного вора он, конечно, не тянет, – согласилась подруга и решила: – Он исполнитель. А главного мы вычислим.

Лена встала поставить чайник, а Люся все размышляла:

– У Магулова со Светкой Кукушкиной вроде любовь была. Правда, потом что-то разладилось. Он вообще бабник тот еще: лет пять работает, а уже нескольких девок поменял.

– Магулов приборы взять не мог. Компьютерщик просто не знал, какие из них идут по госзаказу. Они по внешнему виду почти не отличаются. И в комнаты второго отделения у него доступа нет. Нет, Люсь, украл кто-то свой.

– Ну, положим, ключи от комнаты раздобыть не проблема. Кстати, у охраны ключи точно есть, а если ему Пахомов помогал, то и ключи мог дать. И узнать, какие приборы для военных, нетрудно. Я, если захочу, за две минуты это выясню. И никто ничего не заподозрит.

В том, что Люся способна узнать что угодно, Лена не сомневалась. Она давно перестала удивляться, как подруга, почти не покидающая приемную, ухитряется знать все и всех, помнить, кто в каком отделении работает, когда устроился в институт и куда собирается перейти на службу.

Чайник закипел, и Люся принялась принюхиваться: абсолютно неприхотливая в еде Лена чай пила только элитный и выбирала его всегда придирчиво.

– Что за чай?

– «Зимняя сказка». Нравится?

– Угу. Отличный. Жалко, что домой мне далеко ехать.

– Оставайся.

– Нет. Поеду. Постирать надо. И переодеться, я эту блузку уже два дня ношу.

Лена проводила ее и долго стояла на балконе: сначала курила, а потом просто дышала. Пахло сиренью, майской свежестью, впереди было лето, отпуск – даже два отпуска, потому что в прошлом году она не отдыхала, и если договор с «Омстроном» они подпишут, она будет работать с Сергеем Александровичем и разглядит наконец, какие у него глаза.

Развалившись в потрепанном кресле съемной квартиры, которую уже привык считать своей, пригубив коньяку из пузатого голубого бокала, Сергей крутил в руке телефон, не решаясь набрать номер.

Он познакомился с Верой год назад в поезде Нижний Новгород – Москва. Они оказались единственными пассажирами в вагоне СВ и занимали соседние купе. Сергей, которому не спалось после изнурительных переговоров, долго стоял в коридоре, глядя на проносящиеся деревеньки, сверкающие редкими огоньками, на перелески, едва различимые в темноте, и на траву у железнодорожного полотна, переливающуюся темными изумрудами от света вагонов. Сергей устал, ему не хотелось ни о чем думать и разговаривать, и ничего, кроме глухого раздражения, он не почувствовал, когда женщина из соседнего купе спросила:

– Не спится?

Сергей улыбнулся ей вскользь, что можно было понять как угодно, и опять отвернулся к окну.

– Хотите выпить? У меня коньяк есть, – предложила она.

Предложила ненавязчиво. И было видно, что никаких видов на Сергея у нее нет, просто надо скоротать время, потому что не хочется спать и читать, а больше делать абсолютно нечего.

Тут Сергею так захотелось коньяку, а еще колбасы, хлеба и чего-нибудь еще из полагающихся им вагонных завтраков в красивых коробочках.

Через пятнадцать минут он уже знал, что Вера совсем не так молода, как ему показалось, она ненамного моложе его, и ее старший сын уже готовится поступать в МГУ. Выглядевшая исключительно молодо Вера не только не скрывала свой возраст, но любила об этом сообщать, это лишь прибавляло ей мужского восхищения. И сейчас, видя изумленного Сергея, она весело смеялась и показывала ему фотографии сыновей и мужчины с русой бородой и усами – мужа. Аристократически красивая, с чуть продолговатым лицом, Вера излучала веселую радость от того, что она так молодо выглядит, что у нее чудесные дети и замечательный муж.

Сергею было легко и уютно с этой счастливой женщиной. Он разглядывал фотографии, улыбался, кивал и думал о прошедших переговорах, о том, что нужно будет исправить и с чем стоит согласиться.

Они стали любовниками через два часа после знакомства.

Утром Сергей прятал глаза от проводницы, которая принесла им чай. А Вера не прятала – она легко и весело улыбалась пожилой усталой женщине, а потом радостно стучала по окну встречавшему ее мужу. Сергей понимал, что это немного бравада, что ей тоже неловко и она не знает, как себя вести и что говорить. А говорить пустые и ненужные слова не хочет.

Сергей прятал глаза, проходя мимо мужчины с русой бородой и усами, улыбавшегося приехавшей жене, и был уверен, что больше никогда не увидит Веру.

Она позвонила ему на следующий же день. С тех пор они встречались несколько раз в месяц, в зависимости от занятости обоих. Работала Вера переводчиком и слыла отличным специалистом. Финансовое положение позволяло ей выбирать только ту работу, которая была ей интересна и являлась перспективной для дальнейшей карьеры. Вера была честолюбива.

Сначала она пыталась вытащить Сергея в консерваторию, или на модные выставки, или хотя бы на природу, но ему все было некогда и не хотелось. Они встречались у него дома, только изредка выбираясь в рестораны: вкусно поесть Сергей любил. Она привычно рассказывала ему о сыновьях, о муже, о работе, а он привычно кивал и думал о делах фирмы, о том, что необходимо сделать завтра, а что можно отложить на потом…

Отпивая коньяк, Сергей испытывал чувство вины, стыда и жалости к Вере. Он знал, что виноват перед ней, и не только потому, что сейчас позвонит и скажет ей самые жестокие слова, которые мужчина может сказать женщине. Он не любил Веру, ему было скучно с ней, такой умной и интересной. Ему никогда не хотелось, чтобы она осталась у него на ночь, он даже боялся, что когда-нибудь это взбредет ей в голову и он хоть ненадолго лишится привычного комфорта одиночества. Ночью ему придется осторожно поворачиваться, стараясь не разбудить ее, а утром вместо того, чтобы строить планы на день, вести ненужные и скучные разговоры.

Они никогда не говорили о любви. Он никогда и ничего ей не обещал. Но когда Вера шептала ему, как соскучилась, как тоскливо ей без него, он целовал ее в шею или в висок, подтверждая тем самым, что тоже скучает и ему тоже тоскливо. Сергей обманывал Веру: он никогда не думал о ней.

И сейчас он оставлял Веру наедине с ее страшной виной перед спокойным и уверенным в себе бородатым мужчиной. С виной, которую невозможно простить и нельзя загладить.

Сергей плеснул коньяк в опустевший бокал и набрал номер.

– Да. Добрый вечер. Одну минуту, – услышал он мелодичный веселый голос и громкую музыку. Видимо, Вера находилась в комнате одного из сыновей. Муж был в отъезде, Сергей знал об этом и подвести ее своим звонком не опасался.

– Сережа? – Музыка стихла, и теперь в трубке звучал только ее голос.

– Вера, мы не должны больше встречаться. Ты… прости меня, если сможешь.

– Почему? Что случилось, Сережа? – Голос ее стал спокойно строгим. Так она разговаривала с детьми и еще иногда с мужем, когда была ими не вполне довольна.

Сергей молчал.

– Сережа, я имею право знать, что произошло.

Он молчал, и ему казалось, что вина, стыд и жалость к Вере сейчас затопят его, скуют мышцы гортани и он никогда не сможет разговаривать.

– У тебя другая женщина?

– Я женюсь.

Почему-то раньше все его романы кончались сами собой, никому не принося не только горя, но даже разочарования. А может быть, ему просто нравилось так думать. Ему очень хотелось нажать на отбой, но он знал, что не сделает этого.

– И давно ты встретил свою… избранницу?

– Не надо, Вера.

– Да. Ты прав. Не надо. – Она знала, что нужно нажать отбой, только никак не решалась это сделать. А потом нажала.

Сергей крутил в руках телефон и отпивал коньяк.

Зачем он позвонил Вере? Он что, действительно собирается жениться? Жениться на девушке, которую видел всего дважды?

Позвонил он потому, что больше не хочет видеть Веру. Потому что почувствовал острую необходимость разорвать эту совсем не нужную ему связь. Его отношения с Верой с самого начала были окутаны ложью, и эта ложь и необходимость притворяться, делать вид, что эта женщина нужна ему, вызывали у него стойкий душевный дискомфорт. Просто раньше он этого дискомфорта не замечал, а сейчас заметил.

А про женитьбу вырвалось просто так.

Или не просто так?

Май, 16, среда

Лена опять пришла на работу рано, когда на этаже почти никого не было, и, даже не включив установки, позвонила Пожидаеву. Телефон не отвечал, и она принялась разбирать обработанные образцы, с трудом заставляя себя сосредоточиться на работе. Через двадцать минут опять позвонила, телефон опять не ответил, и она окончательно поняла, что заниматься делом не в состоянии: не давал покоя вчерашний прибор в ее сейфе. Она даже проверила сейф, замирая от страха, что там окажется еще один прибор, и ругая себя за это. Тревога ее оказалась напрасной – сейф был пуст. Она немного послонялась по лаборатории, поглазела в окно, не замечая ни подходивших к институту людей, ни проезжающих машин, ни уже полностью покрытых зеленью деревьев, и, не придумав ничего лучшего, отправилась в курилку.

Она располагалась на пожарной лестнице. Когда курить в здании разрешалось, на стене была нарисована сигарета с дымком, теперь сигарету перечеркнули. Зимой на лестнице было очень холодно, а летом жарко, тем не менее курильщики туда регулярно наведывались, и руководство смотрело на это сквозь пальцы. Лена аккуратно села на сломанный стул, стараясь не пропустить Пожидаева, поскольку пройти к своему кабинету он должен был мимо открытой двери на пожарную лестницу. Старые стулья появлялись в курилке неизвестно откуда и неизвестно куда вскоре исчезали, и курильщики радовались возможности посидеть, как будто не сидели за своими столами и компьютерами все остальное время.

Здесь обсуждались самые важные новости. Здесь делились проблемами и радостями, ссорились и мирились. И Лену здесь обсуждали тоже.

Через несколько дней после ее разрыва с Павлом Татьяна Генриховна, одна из Лениных подчиненных, статная седовласая дама с огромными ярко-голубыми глазами и ядовитым языком, спросила ее:

– Ле-еночка, что-то ваш муж вам не звонит. Уж не поссорились ли вы?

И уставилась на нее с жадным интересом. К тому времени все уже, безусловно, знали печальную историю Демидовой, поскольку девушка, на которую Павел поменял Лену, раньше работала в институте и связи с оставшимися там подружками поддерживала.

– Татьяна Генриховна! – удивилась тогда Лена и посмотрела на нее с жалостью. – Мы будем обсуждать мою личную жизнь?

По-видимому, слова были найдены правильные, потому что Татьяна оторопела и отвела глаза. С Павлом Лена всегда чувствовала себя защищенной. Теперь у нее не стало Павла, и она училась защищать себя сама.

С тех пор никто с ней о муже не заговаривал. А за спиной шептались, конечно. Как же без этого?

Сейчас в курилке никого не оказалось, и можно было спокойно подумать.

Люся сказала, что ключи от комнат можно взять в охране. Допустим. А от сейфа? Кто знал, что Лена держит ключи от него в ящике рабочего стола? Сотрудницы лаборатории. Когда-то помимо поступающей на банковские карточки зарплаты часть денег раздавалась в конвертах. С этим давно покончено, сейф практически не использовался, но где лежали ключи, все знали. Наталья и Татьяна Генриховна пару раз просили убрать в сейф какие-то свои вещи, и Лена при них его отпирала.

Однажды Люся попросила подержать там маленький ноутбук, который относила институтским компьютерщикам почистить от вируса и почему-то долго не забирала домой.

Кто еще? Перед Новым годом Ира попросила положить в сейф подарок для Дмитрия Михайловича: золотой зажим для галстука. Лену тогда эта просьба очень удивила, она не понимала, что мешает Ирине держать подарок дома: вряд ли Дмитрий Михайлович имеет обыкновение тщательно обыскивать квартиру. Найти место для подарка, чтобы он не попался мужу на глаза, Ира, наверное, могла. Зажим несколько дней лежал в сейфе, и Лена открывала его при Ирине.

Итак, Наталья, Татьяна Генриховна, Люся и Ира. Больше никто не знал, где лежат ключи, во всяком случае, больше никого Лена не припомнила. Люсю вычеркиваем сразу, остаются Наталья, Татьяна Генриховна и Ира. Кто-то из них? Невероятно. Три женщины, абсолютно далекие от криминала. Татьяна Генриховна и Ира ее очень не любят, тут сомнений нет, а Наталья, как Лене казалось, относится к ней если не с симпатией, то по крайней мере без особой неприязни.

Лена еще поразмышляла и чуть не пропустила Пожидаева, промелькнувшего в направлении собственного кабинета. Она быстро потушила сигарету и рванулась к себе, мечтая, чтобы никого из женщин в комнате не было.

К счастью, комната была пуста, она набрала номер и зачастила сразу же ответившему Пожидаеву:

– Юрий Викторович, здравствуйте, это Демидова из 18-й лаборатории.

– Здравствуйте, госпожа Демидова, – усмехнулся голос в трубке, – я прекрасно знаю, кто вы такая.

– Можно, я посмотрю записи с камер?

– Можно, – опять усмехнулся голос. – Приходите.

Кабинет Пожидаева оказался небольшим и не по-рабочему уютным, хотя никаких цветов и безделушек в нем не было, только стопки бумаг и папок лежали горами на столе и даже на стульях. При всем кажущемся беспорядке было очевидно, что хозяин прекрасно знает, где что лежит, и для него это не беспорядок, а строго продуманная система.

– Садитесь, – предложил Юрий Викторович, кивнув на свободный стул, – садитесь, Лена. Вы хотите получить, так сказать, исходные данные или результаты? Я кое-какие выводы сделал, – серьезно сообщил он, внимательно ее разглядывая.

– И то и другое, – подумав, так же серьезно ответила Лена.

– Хочется преступника найти?

– Да.

– Раз хочется, значит, найдем. Двигайтесь, – он отъехал на кресле, освобождая Лене место около компьютера.

– Смотрите, первое отключение камер, – Юрий Викторович перебирал на экране кадры, – 19.25, идет Никифорова, камеры ее фиксируют. В 19:28 она проходит через проходную. Список прихода-ухода из проходной я вам дам. Приблизительно в 19.30 должен был пройти Мальцев, но его камеры уже не видят. Он прошел через проходную в 19.32. Значит, камеры были отключены около 19.30. В 20.42 камеры фиксируют уборщицу, видите? А вот как она попала на этаж, не видно. Это первое отключение камер. Точно так же я определил время второго отключения. Кстати, если вы меня перепроверите, будет очень хорошо, я мог ошибиться, просто не всех на этаже знаю. Давайте флешку.

Пожидаев переписал Лене все файлы из папки с грустным названием «Пропажа», протянул ей флешку и напоследок спросил:

– У вас какие-либо соображения есть?

– Нет, – неуверенно ответила Лена, не зная, стоит ли рассказать про визит программиста Магулова к убитому Пахомову. Решила не рассказывать, очень уж стыдно было признаться, как они с Люсей выслеживали охранника.

Она поднялась и, помедлив, спросила:

– Юрий Викторович, а когда приборы видели последний раз, не знаете?

– Господин Липавин утверждает, что в пятницу вечером как раз и видел. Все четыре лежали на своем месте.

Пожидаев произнес «господин Липавин» так, что Лене стало очевидно, как сильно не нравится Лева Юрию Викторовичу. Ей почему-то стало жалко Пожидаева, и Леву Липавина тоже стало жалко.

Ей опять повезло, никто из ее сотрудниц еще не пришел, и она могла спокойно анализировать принесенные файлы. Через два часа картина сложилась полная. Вернее, Лена надеялась, что полная. В пятницу были отключены камеры, фиксирующие часть коридора от лаборатории, где лежали приборы, до пожарной лестницы, включая площадку перед лифтом. Приборы могли унести по лестнице или увезти на лифте. В понедельник отключались камеры, фиксирующие лифтовую площадку, дверь пожарной лестницы, дверь Лениной лаборатории и часть коридора, их соединяющую. Получалось, что в пятницу приборы унесли с этажа, а в понедельник специально принесли один прибор, чтобы подложить его Лене. Полный бред.

Один прибор спокойно можно унести в мужской сумке. И в женской. А вот четыре сразу не унесешь. Лена просмотрела записи с камер на других этажах: никого с крупными вещами не наблюдалось. Пожидаев проделал огромную работу, сделав выжимки из записей со всех камер, оставив только те моменты, когда они фиксировали людей, и теперь определить нахождение каждого человека было несложно.

Вот Магулов, пятница, 17.11, стоит на площадке восьмого этажа, ждет лифта. Вот список прошедших через проходную: Магулов покинул институт в 17.14. Значит, он никак не мог взять приборы. Надо сказать это Люсе.

Вот список тех, кто выходил из института после 19.30. Липавин – 19.58. Лучинская И. Г. – 20.26. Странно, что Ира задержалась так поздно, обычно она уходит гораздо раньше. 20.26 – это время, когда камеры были отключены. Кто еще оставался в институте? Ни одной знакомой фамилии. Надо спросить у Люси, кто эти люди, она всех знает.

Лена потерла глаза и уставилась в окно. Никого с тяжелой ношей на других этажах нет, а там камеры работали исправно, значит, приборы спрятали на нашем этаже. В одной из комнат, расположенных в промежутке от кабинета Пожидаева до ее лаборатории. Всех, кто работал в этих комнатах, Лена знала. Она еще раз просмотрела список прихода-ухода: к 19:30 все сотрудники уже ушли. Это и понятно: пятница, люди спешат на дачи, впереди выходные.

Возможный вариант: приборы спрятали в одной из комнат, а в понедельник по одному перенесли в другое место. Может так быть? Вполне. Надо просмотреть, кто и куда перемещался в понедельник.

Черный закуток, неожиданно вспомнила Лена. Черным закутком называли небольшую каморку напротив лифтов. В ней не было окон, и служила она подобием склада. Химики держали там свои реактивы, а все остальные – забракованные образцы, с которыми еще предполагалось работать. Лена тоже иногда приносила в черный закуток забракованные образцы. У каждой лаборатории имелся там свой шкаф. Посмотреть? Так Пожидаев и Нонна наверняка уже смотрели. «Проверю», – решила Лена. Потопталась немного, не зная, что лучше, сначала покурить, а потом заглянуть на склад, или наоборот. Так ничего и не решив, взяла сигареты и ключи от темной комнаты.

Она располагалась перед пожарной лестницей, и ноги сами понесли Лену к запертой двери. Разве тут что-нибудь найдешь? Лена разглядывала шкафы, забитые приборами, платами и непонятными железками. Ничего тут не найдешь, неделю надо разбирать.

Но свой шкаф она все-таки осмотрела. Вот образцы, лежащие с незапамятных времен, а вот те, которые она положила сюда месяца три назад. Приборов много, но ничего похожего на те, которые она ищет. Она еще постояла, а потом, сама не зная зачем, встала на колени на пыльном полу: здесь убирали редко – и заглянула под шкаф. Освещение было слабое, ничего, кроме черноты, она не увидела и тогда, жалея недавно выстиранный рабочий халат, начала шарить под шкафом рукой. Шарить было неудобно, она почти легла на пол и не сразу поняла, что рука натыкается на что-то, придвинутое к самой стене. И тогда, распрощавшись с любимым халатом, Лена распласталась на полу, засунула правую руку насколько ее хватало и не сразу с трудом вытащила черный целлофановый мешок для мусора. Халат был безнадежно испачкан, а вот на мешке пыли не было. Она села на пол и осторожно, отказываясь верить тому, что сейчас увидит, начала развязывать целлофан. Лена нашла исчезнувшие приборы.

Их было два, каждый аккуратно упакован в пенопластовые уголки.

Так и сидя на полу, Лена достала телефон, жалея, что не знает мобильного Пожидаева, и, молясь, чтобы он оказался на месте, стала набирать его рабочий номер.

Пожидаев был у себя в кабинете и меньше чем через минуту уже возвышался над Леной, сидевшей на полу.

– Так я и думал, – непонятно произнес он, разглядывая находку.

– Что? – удивилась Лена.

– Я думал, – пояснил он, протягивая ей руку и помогая встать, – что украсть хотели только один прибор.

И видя, что она не понимает, терпеливо продолжил:

– Эта история состоит как будто из двух частей. Одна часть понятна: кто-то украл прибор и получил за это деньги. Или пулю. А вторая часть какая-то странная, дилетантская, я бы даже сказал, женская: перепрятать приборы, подложить кому-то… Зачем? Глупо.

– Почему нужно было красть один прибор? Кому это понадобилось?

– Конкурентам, – не задумываясь ответил Пожидаев. – Больше никому. Приборы уникальные, лучше всех мировых аналогов. Это госзаказ, очень большие деньги. Чтобы кто-то мог восстановить технологию, достаточно одного образца. К тому же искать один пропавший прибор станут не так тщательно, как всю исчезнувшую партию.

– А… террористы?

– Террористы? – удивился Юрий Викторович. – Вряд ли. Это же не гранатомет. Это для них слишком… круто. Впрочем, все может быть.

– Юрий Викторович, приборы нужны нашим конкурентам, в смысле российским, или заграничным? – подумав, спросила Лена.

– Думаю, что нашим. – Он усмехнулся почему-то и махнул рукой. – В таких случаях лучше не гадать, а знать наверняка.

Неожиданно он крепко взял ее двумя руками за плечи, почти обнял и сразу отпустил.

– Молодец, Леночка. Умница. Спасибо, – тут он смутился и пообещал: – Мы обязательно его вычислим. Или ее.

Вера безуспешно пыталась заняться срочным переводом. Она и без того затянула его, так как он не представлял для нее интереса ни с финансовой, ни с какой-либо другой точки зрения. Просто в агентстве, где она работала, ее очень просили их выручить, выполнить качественный перевод, и Вера согласилась, чувствуя себя благодетельницей. Однако сейчас непослушные злые мысли все никак не хотели переключаться на работу, и Вера в который раз прокручивала вчерашний разговор с Сергеем. Она анализировала его всю ночь, и это был первый случай в ее жизни, когда она хотела заснуть и не могла. Вера мстительно решила, что никогда не простит Сергею и этой ночи, и невозможности сосредоточиться на переводе, и собственных злых мыслей.

В том, что Сергей вернется, она не сомневалась: после нее, Веры, умной и красивой, никакая молоденькая дурочка надолго его не удержит. В том, что соперница обязательно молоденькая и обязательно дурочка, Вера тоже ни минуты не сомневалась. Иногда ей даже приходило в голову, что то, что случилось, к лучшему, поскольку Сергей всегда будет чувствовать свою вину и управлять им станет гораздо легче. До сих пор управлять им она не могла совсем, но это почему-то добавляло ей интереса к нему.

Сергей был не первым и не единственным ее любовником, хотя она, конечно же, говорила ему, что он и первый, и единственный. Вера любила и ценила собственный успех у противоположного пола. Она как будто оживала, когда очередной умный и достойный мужик не сводил с нее восторженных глаз, старался проводить с ней время, рискуя собственным семейным положением. Она чувствовала себя абсолютно счастливой, когда верила в свою власть над этими мужчинами, хотя властью этой, к чести ее надо сказать, никогда не пользовалась кому-то во вред. Именно это восхитительное мужское обожание было для нее главным интересом в жизни после собственного семейного благополучия. А плотские утехи, которые она, конечно же, тоже любила и знала в них толк, были далеко не главным в ее многочисленных романах. При этом Вера вовсе не являлась законченной шлюшкой, не пропускающей ни одного возможного кавалера. Она встречалась только с теми мужчинами, к которым испытывала искреннюю симпатию и уважение, а вызвать у нее эти чувства было не так уж просто.

Вера очень удивилась бы, если б узнала, что в агентстве имеет репутацию именно законченной шлюшки. А еще больше удивилась бы, узнав, что молодые и не очень молодые женщины вовсе не завидуют ей, а относятся к ней с жалостью и даже с легкой брезгливостью, как будто у нее заразная болезнь. Среди этих женщин были весьма неглупые и очень интересные, однако они не испытывали потребности в новых романах, они любили своих мужей или женихов и были счастливы без лишнего мужского внимания.

Со своими поклонниками Вера расставалась легко и без взаимных обид. Она вообще не любила портить отношения с кем бы то ни было. Просто она и партнер начинали встречаться все реже, а потом необходимость во встречах проходила сама собой.

Только с Сергеем все было не так. Вера никогда не призналась бы себе, что их встречи нужны ей самой больше, чем ему. И совсем не потому, что она безумно любит его, просто она не получила от него того, что было для нее первой необходимостью: чувства полной уверенности в силе своего влияния на него. И Вера раз за разом приходила к нему, чтобы удостовериться, что он смотрит на нее так же нежно и ласково, как в их первую ночь. И целует ее так же нежно и ласково. И что она необходима ему.

Вера решительно выключила компьютер и зашагала по квартире – из кабинета в кухню, из кухни в кабинет. Она чувствовала, как на нее волной накатывает самое настоящее бешенство, ей, спокойной и уверенной в себе, абсолютно несвойственное. И этого бешенства она тоже никогда не простит Сергею.

Вера подошла к большому зеркалу в прихожей и уставилась на свое отражение, не видя его. А потом, вглядевшись, увидела немолодую уставшую женщину и испугалась этой женщины с красными потухшими глазами. А еще испугалась, что Сергей не вернется и она не сможет наказать его за ту боль, которую он ей причинил. Желание отомстить ему оказалось таким нестерпимым, что она застонала, закусив губу.

Она заставит его страдать. Она успокоится, все обдумает, и он жестоко поплатится за то, что сделал.

Вера подумала, прикинула варианты и решительно набрала номер одного из старых друзей:

– Саша, мне нужен частный детектив. Помоги, пожалуйста.

Дмитрий Михайлович жалел о своей недавней вспышке: злиться на Иру было верхом глупости. Он знал, как она неумна, капризна и безжалостна, и требовать от нее слов и поступков, естественных для людей мягких и интеллигентных, он не должен. В конце концов, никто не заставлял его на ней жениться. К тому же она действительно могла подумать, что серьги взяла Лера. Ему было жаль Леру, он напомнил себе обязательно сказать Нонне, чтобы та расплатилась с девочкой. Но Лера была чужой и, в общем-то, абсолютно ему неинтересной, а Ирина, при всех своих недостатках, была его женщиной, его женой.

К утру ссора была забыта, остался только неприятный осадок, но тут уж ничего не поделаешь.

– Ира! – в который раз позвал он ее. – Ты меня слышишь?

Жена, обхватив двумя руками чашку с кофе, смотрела в окно. Она сидела так минут пятнадцать, то улыбалась, то хмурилась. Это было на нее совершенно не похоже: обычно по утрам она болтала, почти не замолкая, и не давала ему сосредоточиться на предстоящем рабочем дне.

– Да, Дима. Что ты сказал?

– Я хочу позвонить Нине Ивановне. Попрошу ее похозяйничать, пока Лере замену не найдем.

– Конечно, позвони.

Вроде бы ничего особенного не произошло сегодня утром, но что-то не давало ему покоя. Не нравилась ему Ирина задумчивость. Теперь он вспомнил, что и в выходные она была тоже на себя не похожа: почти не разговаривала, бесцельно слоняясь по квартире. Пожалуй, это были первые выходные, когда она совсем ему не мешала.

Сейчас, проведя совещание, Дмитрий Михайлович покачивался во вращающемся кресле и смотрел в окно. У него была такая привычка: смотреть в окно, когда что-то его беспокоило, или он думал о чем-то, или просто устал и хотел отдохнуть. Он снова прокручивал в голове сегодняшнее утро и вспоминал то нервную веселость Ирины, то ее непривычную задумчивость. И то и другое были почти незаметными, но он, знавший жену как никто другой, заметил. И теперь смотрел в окно, гадая, что бы это могло значить.

Все годы жизни с Ириной были полны для него абсолютной неуверенности в завтрашнем дне. Как будто он каждую минуту ждал, что брак этот, такой для него самого неожиданный, в любой момент закончится, Ирина исчезнет, и он снова окажется с Нонной в старой родительской квартире.

Он уже давно, с самого начала их отношений, не верил жене, хотя Ира никогда не давала ему поводов для ревности. Она всегда старалась быть хорошей женой, подавала ему обеды и ужины и даже утверждала, что сможет обойтись без домработницы, впрочем, твердо зная, что он на это не согласится.

Рабочий кабинет располагался на третьем этаже, и окно было почти полностью закрыто распустившейся листвой деревьев, как будто он находился не в Москве, а на даче. Когда-то он любил сидеть на веранде дачного дома, качаться в старом кресле-качалке и наблюдать, как играют дети на участке Демидовых. Лена, которая его всегда забавляла и которую он по-своему очень любил, была тогда похожа на четырехмесячного щенка: уже выросшая, но непонятно почему казавшаяся неуклюжей, хотя на самом деле отлично бегала, прыгала и плавала. Плавать ее учил он сам, еще совсем маленькую. А вот ее черноволосая подружка Ира уже тогда походила на маленькую женщину ленивой грациозностью движений. Ему нравилось наблюдать, как она откидывает волосы со лба, как собирает их в хвост и снова распускает. Была еще одна девочка – как же ее звали? Таля, вспомнил он, но та казалась совсем незаметной, тихой, и на нее он почти не смотрел.

Потом девочки выросли и превратились в настоящих красавиц. Правда, Таля оставалась все такой же тихой и незаметной. У Лены очень скоро появился Павел, они всегда были вместе, и Дмитрию редко удавалось поговорить с ней одной. Он снова подумал, как странно, что Лена и Павел разошлись, никто не мог предположить, что такое может случиться.

А темноволосая Ира всегда была одна, и ему все так же нравилось наблюдать за ней, за ее ленивыми грациозными движениями, за тем, как она откидывает волосы со лба.

На дачу он приезжал всегда по пятницам поздно вечером. Поздно, чтобы пропустить всех стремившихся за город горожан и добираться по относительно пустой дороге. Однажды он увидел Ирину, бредущую с маленьким букетиком полевых цветов вдоль обочины. На ней был яркий сарафан, желтый с крупными подсолнухами, потом он долго любил, когда она его надевала. Он тогда не остановился, проехал мимо, только подумал, уж не его ли она поджидает на пустой дороге. Мысль была настолько абсурдной, что он даже улыбался собственной глупости, пока ехал до участка.

В следующую пятницу он вновь увидел на обочине Иру в том же желтом сарафане и с букетиком полевых цветов. Он опять не остановился и подумал, что она вполне может поджидать его, только теперь эта мысль почему-то уже не казалась ему запредельно абсурдной. И улыбнулся он, когда подумал, что в следующий раз ей стоит как-то привлечь его внимание, захромать, что ли.

Прошла неделя, и он увидел заметно хромающую Иру, все так же бредущую вдоль дороги с полевыми цветами, и это его по-настоящему развеселило. Он остановил машину, подал ее назад и, перегнувшись через сиденье, открыл ей дверь. Он ни о чем не спросил ее тогда, не спросил даже, что с ногой, и она ничего не сказала ему, только поблагодарила, когда доехали. Время от времени он поглядывал на соседский участок, хромает ли Ирина или перестала за ненадобностью. Она хромала.

А еще через неделю он Ирину не увидел, хотя внимательно искал глазами желтый сарафан. Он почувствовал ощутимое разочарование, впрочем, очень недолгое.

Он увидел ее следующим утром на тропинке, ведущей на дальний пруд. Дальним они называли огромный водоем по другую сторону железной дороги. Он всегда ходил купаться по утрам, рано, пока соседи спали и других желающих поплавать почти не было.

Он догнал Ирину, неторопливо идущую в желтом сарафане, уже зная, что она будет его женой.

Дмитрий Михайлович усмехнулся, вспомнив, что за все время их брака ни разу не видел, чтобы Ира собирала полевые цветы.

Сестра ничего не сказала ему по поводу неожиданной женитьбы, и никто словом не обмолвился, только соседка Елизавета смотрела неодобрительно, а Ольга, Ленина мать, спросила:

– Ты хорошо подумал?

Он ничего не ответил, только щелкнул ее по носу. Он хорошо подумал.

Он не получил настоящей семьи, какая была у его родителей, когда сомневаться в верности и надежности собственного супруга просто не приходит в голову. Он не получил такой семьи и даже не знал, хочет ли он этого.

А вот знать, что происходит с Ириной, он хотел.

Едва Лена успела переодеться в старый халат, который она уже давно собиралась выбросить, и забежать к Люсе, чтобы рассказать последние новости, как принесли очередные образцы, и, разрываясь между срочными и очень срочными делами, она неожиданно вспомнила, что вчера Курганов успокаивал ее, совсем как Нонна, и от этого ей сразу стало спокойно, и показалось, что вся история с приборами абсолютная ерунда, а еще ей показалось, что ее проблемы ему совсем не безразличны и она тоже ему не безразлична.

– Тебе помочь? – заглянула в дверь Наталья.

– Помогите, Наталья Борисовна, – обрадовалась Лена и показала на стопку образцов. – Вот эти обмерьте, пожалуйста.

– Ты бы говорила, если что сделать надо, – упрекнула ее Наталья, – думаешь, мне нравится без работы сидеть?

Упрек был справедлив, и Лене стало стыдно.

– Извините. Буду говорить.

– Я же не Татьяна, в самом деле… – продолжала обижаться сотрудница.

Татьяна Генриховна, внешне приветливая и интеллигентная, обладала поразительной способностью сеять в коллективе неприязнь и какие-то мелкие смуты. Когда Лену назначили заведующей и она впервые стала распределять работу в собственной лаборатории, Татьяна требовала постоянных объяснений, утверждала, что все делается неправильно, что она, Татьяна Генриховна, в этом безобразии, придуманном некомпетентной начальницей, участия принимать не будет, поскольку технологическая обработка ведется неправильно, и ей до смерти жалко загубленных образцов. Лене было противно, да и некогда никого уговаривать, и она старалась справляться с делами.

Наталья все делала споро и аккуратно.

– Про сокращение ничего не слышала? – Работать молча Наталья не умела.

– Не-ет. Господи, неужели опять? – ахнула Лена.

В институте периодически проходили сокращения. И хотя на Лениной памяти сокращали в основном только «мертвые души», то есть людей, фактически давно работающих в других местах и только державших в институте трудовые книжки, да еще уж совсем ненужных сотрудников, так и не обучившихся работать на современном оборудовании. Каждая такая кампания обрастала паническими слухами и создавала тягостную ауру ненадежности. И хотя Лена прекрасно понимала, что ей никакое увольнение не грозит, эта аура всеобщего страха давила на нее так же, как и на всех остальных.

– Ты сегодня Люсю видела, она ничего не говорила?

– Нет. Да она и не знает ничего, – с сомнением произнесла Лена.

– Как же! Не знает она!

– Леночка, появился ваш поклонник. – В комнату вплыла Татьяна Генриховна. Когда-то Лену поражало удивительное несоответствие между внешним спокойным достоинством седовласой красавицы Татьяны и той недоброжелательностью к окружающим, которую она даже не пыталась скрыть. Люся называла ее «ваша злыдня» и была недалека от истины.

– Какой именно? – уточнила Лена. Все знали, что никакого поклонника у нее нет.

– Вчерашний, – усмехнулась Татьяна и замолчала, потому что дверь лаборатории со строгими надписями «Посторонним вход запрещен» и «Без специальной одежды не входить», а также кодовым замком открылась, и появился Сергей Александрович Курганов. Сегодня он был одет в джинсы и светлую ветровку и показался Лене совсем «своим», а не строгим и официальным, как раньше.

– Здравствуйте.

– Здравствуйте, – недружно ответили женщины.

Татьяна подвинула стул и села, хотя никаких дел в лаборатории у нее не было. Тут произошло странное: господин Курганов спокойно и молча посмотрел на женщин, Наталья и Татьяна почему-то поднялись и вышли, аккуратно закрыв дверь.

– Что-нибудь надо переделать, Сергей Александрович? – спросила Лена.

– Нет. Не знаю. Я хотел бы вас проводить, если вы не возражаете. – Он понимал, что торопит события и может отпугнуть ее этим, но притворяться перед ней ему казалось неправильным.

– Проводить? Куда? Домой? – опешила Лена.

– Если вы собираетесь домой – значит, домой, – объяснил он.

Ее никто никогда не провожал с работы домой, и она не знала, что полагается говорить в таких случаях.

– Я не возражаю, – серьезно ответила Лена.

– В метро? – спросил Сергей, когда они вышли на улицу. Он украдкой смотрел на нее сбоку и вновь удивлялся, что не разглядел сразу, какая она красивая.

– На электричку.

– Вы за городом живете? – Почему-то его удивило, что ей приходится ездить из Подмосковья.

– Нет. Живу я в Москве, я против потока езжу. Это очень удобно, – объяснила она.

Добираться до института так было удобнее. Когда электрички с полосатыми мордами выплескивали на платформы тысячи измученных духотой и давкой людей, Лена входила в полупустой вагон и садилась у окошка, как когда-то в детстве. Да и ехать было недолго, всего двадцать минут.

– «Омстрон» – частная фирма? – спросила она.

Лену всегда удивляло, что люди решаются организовать собственное дело в такой специфической области, как приборостроение. Все-таки это не чайную открыть. Разработка технологий, хоть высоких, хоть не очень высоких, всегда являлась прерогативой государства.

– Мы ее организовали с двумя моими… компаньонами, – объяснил Курганов. – Фирме уже десять лет. Сначала хватались за все подряд, а сейчас свое направление определилось. Раскрутились потихоньку. У нас сотрудников больше сорока.

– А компаньоны тоже директора?

– Тоже, – серьезно ответил он, – один компаньон занимается финансами, на другом – связи.

Он видел, что это ей, как ни странно, действительно интересно. Но смотрела она на него почему-то с удивлением, как на инопланетянина.

– А что такое связи? Умение давать откаты?

– Нет, – резко сказал он, – связи – это связи, умение находить заказчиков. Умение находить соисполнителей. Знать, где, что, кому и когда может понадобиться. Это далеко не просто, я бы не сумел. Личные контакты тоже имеют значение, и я не вижу в это ничего плохого.

Ему не нравилось, когда кто-то сомневался в компетентности его компаньонов. Фирма была не только его работой, она стала частью его жизни, причем частью немалой. Собственно, кроме фирмы, ничего интересного в его жизни не было совсем.

Вечер стоял изумительный. Пахло весной, распускающейся листвой и свежестью. Они шли по тихой почти пустой улице: только шагах в двадцати от них какой-то паренек в черной ветровке сосредоточенно разглядывал что-то в собственном телефоне.

– Какой вечер хороший. Я после работы редко гуляю, – призналась Лена.

– Почему? – удивился он.

– Да так. – Она пожала плечами и улыбнулась. Она не гуляет по вечерам, потому что одинокой женщине в это время нечего делать на улице, а собаки у нее нет. Впрочем, не гуляет она не только по вечерам. Это раньше она любила бродить по Москве. С Павлом. И, прогоняя ненужные мысли, Лена похвасталась: – А я сегодня нашла приборы.

– Как? – Он не удивился, только заглянул ей в лицо.

– Мне дали записи с камер наблюдения, правда, уже обработанные. В смысле, все ненужное было удалено. Я подумала, куда могли спрятать приборы, и нашла. Правда, спрятали их не очень умело, иначе не обнаружила бы, – честно добавила она.

– Поздравляю.

Он помолчал немного, и Лена подумала, что он опять скажет что-нибудь про работу, но он сказал другое:

– Поужинать бы не мешало.

– Это сложно, – засмеялась Лена, – если только пирожок на станции купить или сосиску в тесте. – Она вдруг вспомнила, что с утра ничего не ела: разбирала образцы и не успела перекусить.

Она ошиблась: за углом Сергей углядел незаметный маленький ресторанчик, на который она раньше не обращала внимания.

– Зайдем?

Лена замялась. Она не была наивной девочкой и понимала, что он ей нравится, как уже давно никто не нравился, и что она тоже… вызывает у него интерес. Но Лена знала и то, как бывает, когда другой человек становится частью тебя, а потом ты остаешься одна, и страшнее этого нет ничего на свете. И боялась этого.

Она замялась, и Сергей испугался, что дома ее кто-то все-таки ждет.

– Пойдемте, не понравится – уйдем. – Сергей открыл перед ней дверь.

Помещение оказалось чистым и тихим. Столик у окна, не видного с улицы из-за разросшихся кустов зелени, опрятным.

– Давайте есть мясо, – предложил он, читая меню, и посмотрел вопросительно.

Лена кивнула.

– А пить? – он продолжал изучать меню.

– Все равно, только не кислое вино и не коньяк. И не водку.

– Тогда вот, шардоне, французское. Подойдет?

Она опять кивнула и улыбнулась. Это было почти как свидание. Она сидела в кафе с интересным мужчиной, который явно за ней ухаживал. На свидания Лена не ходила никогда. Павел заходил за ней домой, и это не походило на свидание. А кроме Павла, у Лены никого не было.

Мясо оказалось вкусным, вино ароматным. И разговаривать можно было спокойно, не перекрикивая какую-нибудь дикую музыку.

Дмитрий Михайлович смотрел на двери ресторана через стекло автомобиля и ненавидел себя за это. Два часа назад он взял служебную машину, сославшись на несуществующую поломку собственной, и уже давно дежурил около института. Он знал, что Ирина кончает работать в шесть, однако приехал пораньше, к половине шестого, припарковавшись очень удобно – метрах в двадцати от входа, – и мог наблюдать за выходящими сотрудниками, не рискуя быть замеченным. Он видел, что жена вышла одна, села в машину и поехала в сторону перекрестка, на котором обычно поворачивала на дорогу к дому. Сначала он решил, что она едет домой, и почти успокоился и вместе с тем пожалел, что так ничего и не узнает и снова будет мучиться, не выяснив, что ее тревожит. Только в последний момент он увидел, что она паркуется, не доезжая до перекрестка, и чуть было не проехал мимо. Ирина вошла в неприметный ресторан, и теперь он сидел и устало смотрел через стекло на едва заметную дверь, почти ни о чем не думая и даже не зная, чего он, собственно, хочет.

В его жизни было много женщин. Когда-то давно, в молодости, играл на гитаре и хорошо пел. А еще он был высоким и спортивным москвичом. А еще имел огромную квартиру в центре, в которой жил только с сестрой, и не знал отбоя от девчонок. При этом далеко не всех его поклонниц интересовали только его квартира и московская прописка, девочки влюблялись в него самого, и он иногда влюблялся тоже, твердо зная, что все это абсолютно несерьезно. Он не собирался создавать семью, она у него уже была: сначала родители и сестра, потом только сестра. Никакая другая семья ему была не нужна.

Шли годы, он быстро делал карьеру, не растолстел, не облысел, был интересным и умным собеседником и все так же не знал отбоя от женщин, замужних и незамужних. И все так же не собирался создавать семью. У него была сестра. И была соседская девочка, почти дочь, с которой он любил возиться. Лена.

Почему он женился на Ире? Зачем?

Он не любил ее. Она ему совсем была не нужна.

Ужин был почти съеден, когда телефон в Лениной сумке зазвенел тихими аккордами.

– Да, теть Лиз… Нет, не дома… Мне сейчас неудобно разговаривать… Перезвоню. Пока, – тихо заговорила Лена. Наискосок от них лицом к Сергею сидела эффектная брюнетка с прямыми волосами, разделенными на пробор и собранными сзади в пучок под Полину Виардо. Брюнетка откровенно пялилась на него, и это раздражало. Он старался повернуться так, чтобы не видеть никого, кроме Лены, но это ему не удавалось.

– Тетя Лиза – это кто? – поинтересовался он, когда Лена убрала телефон в сумку, а сумку повесила сзади на стул.

– Дедушкина сестра, – ответила Лена и улыбнулась. – Ей больше семидесяти, но она театралка, и вообще… Роман пишет, – зачем-то разоткровенничалась она и застеснялась.

– Исторический?

Лена рассмеялась и подтвердила:

– Можно и так сказать.

– Понемногу? – Ему нравилось, что он развеселил ее.

– Понемногу. – Она опять рассмеялась.

Она могла не знать Окуджаву, даже многие его ровесники не знали великого барда, а Лена все-таки намного моложе, но она знала, и это их странным образом сблизило. Окуджаву очень любила мама, часто напевала, пела она великолепно, и маленькому Сереже не надоедало ее слушать.

Ему было легко разговаривать с Леной и легко молчать. Так просто, как сейчас с ней, Сергей разговаривал с женщинами только в молодости. Да и не женщины это были, а скорее девчонки. Вместе росли, вместе учились. В последние годы разговоры с женщинами приблизительно его возраста Сергея утомляли, ему было с ними скучно и неинтересно. И не то чтобы эти дамы были непроходимыми дурами, нет, конечно, просто говорить было не о чем, и хотелось скорее вернуться домой или в офис. И при этом не имело значения, являлась женщина его любовницей или нет. С молодыми девушками было еще хуже: они говорили «тусить», «фоткаться» и еще какие-то слова, которые резали ему ухо. С ними Сергей не общался совсем. Он посмотрел на Лену и решился:

– А кроме тети Лизы, кто у вас есть?

– Кроме тети Лизы, никого нет.

Он видел, что сказать это ей было трудно. Она смотрела в окно, как вчера, когда печатала пункты технического задания и подыскивала слова. И он снова почувствовал сильное желание обнять и защитить ее.

Она нахмурилась, а потом как будто отпустила что-то тяжелое и нерадостное, и снова стала легкой и доброжелательной, и готова была улыбаться его словам. Он смотрел на нее не отрываясь, хотел отвести взгляд, но не смог.

Она смутилась и стала разглядывать что-то у себя в тарелке, он видел, что она не умеет кокетничать и не хочет, и еще понимал, что ей тоже хочется спросить, кто у него есть.

Лене очень хотелось. Еще со вчерашнего дня. Нет, с позавчерашнего.

– Я не женат. – Она опять смутилась, и он почему-то добавил: – Простите.

Он жалел, что вся еда уже съедена, что надо подниматься и уходить, и радовался, что впереди еще дорога до ее дома, и завтра тоже можно будет проводить ее и сходить в кафе или еще куда-нибудь. И заранее боялся, что она не сможет или не захочет провести с ним завтрашний вечер.

И Лене хотелось продлить этот вечер, а еще захотелось, чтобы он обнял ее, и она испугалась, что он это почувствует. Ей захотелось, чтобы он обнял ее, и она бы хоть ненадолго забыла про Павла и про то, что больше нет мамы и папы, что Дмитрий Михайлович женился на Ире, а тетя Лиза совсем старенькая. Почему-то с ним, совсем посторонним, она чувствовала себя так спокойно и уверенно, как не чувствовала себя уже давно. А еще он показался ей абсолютно надежным, способным мгновенно решить любые ее проблемы, какие только могут возникнуть, что проблемы ее ему небезразличны и решать их ему хочется. Она рассердилась на себя за эти мысли и вспомнила, что он только заказчик.

Они поднялись из-за стола, и Лена, повернувшись, увидела красавицу брюнетку, которая теперь сидела одна, так как спутник только что ее покинул.

– Ира?

Брюнетка словно не видела Сергея.

– Привет. На свидания ходим?

– Познакомься, это Сергей Александрович. Ира моя школьная подруга, – ровным голосом представила его Лена.

– Ты забыла сказать, что я еще и твоя соседка. И коллега. – Теперь подруга Ира ослепительно улыбалась Сергею и совсем не замечала Лену.

– Я видела вас в институте.

Сергей поморщился, эта Ира ему решительно не нравилась.

– Не бойтесь, я замужем и отбивать вас не собираюсь, – усмехнулась красавица брюнетка.

Сергею надоел этот балаган, и он, по-хозяйски взяв Лену за локоть, решительно потянул ее к выходу.

– Подождите, я тоже иду, – уже совсем другим, почти нормальным тоном объявила ослепительная Ира, поднялась и вышла вместе с ними, не сказав больше ни слова, только на улице слегка кивнула.

Потом они снова шли по весенней тихой улице, и никого на ней не было, кроме какого-то молодого человека, точной копии давешнего, который изучал свой телефон. Они шли медленно, и молодой человек их обогнал.

Когда Дмитрий Михайлович заметил, что жена вошла в ресторан вслед за молодой парой, только не сразу узнал в девушке, идущей рядом с высоким мужчиной, Лену, он почти успокоился: это означает, что Ира просто встречается с подругой. Не с мужчиной. Нет необходимости что-то предпринимать, не придется разводиться с Ириной и привыкать к жизни без нее. То, что терпеть измену жены он не станет, Дмитрий Михайлович знал точно. Вместе с тем он почувствовал странное неудовлетворение, как будто хотел, чтобы Ирина оказалась ему неверна и он порвал бы с ней, навсегда покончив с мукой постоянного недоверия к жене, и снова стал уверенным, знающим себе цену человеком, каким всегда ощущал себя до женитьбы. Когда жена вышла вместе с Леной и ее спутником, он успокоился окончательно: ничего страшного не произошло. Менять свою жизнь не придется. И снова вместе с успокоением пришло недовольство, как будто ждал он как раз противоположного.

В том, что высокий мужчина, шедший рядом с Леной, не мог быть любовником его жены, не возникало сомнений: тот смотрел на Лену так, как будто был связан с ней невидимыми нитями. Когда-то на Лену так же смотрел Павел, и Дмитрий Михайлович опять подумал: как странно, что они разошлись.

Он заметил, как осторожно тронулась машина жены, выждал несколько минут и поехал в гараж: оставить ненужную больше служебную машину.

– Странно…

– Что?

– Странно, что Ира была в кафе. Зачем? Она что, так захотела есть, что не могла до дома доехать? – размышляла Лена.

– Пришла на свидание, – предположил Сергей. Ему совсем не хотелось говорить про дуру-подругу, которая весь вечер его раздражала. – А свидание не состоялось.

– Это вряд ли, – покачала головой Лена.

Ира никогда не посмеет встречаться с мужчиной рядом с институтом. Здесь слишком много ненужных глаз и тех, кто знает, кем она доводится заместителю директора.

– Почему? – удивился Сергей.

– Так… Этого не может быть.

К тому же Ире не нужны чужие мужчины. У нее есть Дмитрий Михайлович.

Сергею не было дела до подруги Иры со всеми ее мужчинами, он хотел говорить о них самих. О том, что ему не хочется с ней расставаться и он уже ждет, когда увидит ее завтра. Или о том, чем Лена любит заниматься в выходные. Или еще о чем-нибудь…

Жила Лена в надежном сталинском доме рядом с метро. Когда-то по дороге к дому она проходила через крошечный рынок, раскинувшийся между несколькими вековыми липами. На этом рыночке очень удобно было покупать фрукты, и зелень, и хлеб, и еще разные мелочи. Потом, уничтожив столетние липы и с десяток деревьев поплоше, некая лихая фирма возвела очередной небоскреб, превратив великий древний город в карикатурный и уродливый. Небоскреб стоял уже несколько лет, но по-прежнему навевал тоску и уныние, а еще нехорошие слова в адрес бывшего всесильного мэра и его миллиардерши-жены, скорее всего, никакого отношения к конкретному небоскребу не имевшей.

Они уже почти дошли до ее подъезда, миновав высокую арку и двигаясь по дорожке между зелеными кустами, а Лена все не знала, как поступить: пригласить его «на чашечку кофе» или нет? Если не приглашать, это может показаться невежливым, если пригласить – навязчивым.

Она так и не успела ничего решить, потому что с лавочки, почти скрытой свежей зеленью, вскочила тоненькая девушка, – секретарша Люся, узнал Сергей, – мявшая в руках легкую куртку, и грозно и обрадованно зашипела:

– Лена! Где тебя носит? У меня телефон сел, а тебя все нет и нет.

Тут девушка увидела Сергея и отчего-то перепугалась:

– Извините…

Она смотрела на них с таким испугом, что Сергей немедленно стал прощаться, стараясь не рассмеяться:

– До свидания, Елена Владимировна. До свидания, Люся.

Он твердо знал, что завтра будет снова ждать Лену у института.

Люся все прижимала к себе скомканную куртку, и он всерьез решил, что она сейчас заплачет.

– До свидания, – попрощалась Лена.

Телефона ее он не спросил, а она была уверена, что спросит.

Девушки направились к подъезду, а Сергей, дождавшись, когда за ними закроется дверь, отправился назад к метро. Прямо под аркой, ведущей в зеленый уютный двор, ему встретился паренек в черной ветровке, и Сергей отчего-то с трудом удержал себя, чтобы не обернуться ему вслед, но тут же забыл о нем.

Люся виновато молчала, а Лена не сразу сообразила, что ее так расстроило.

– Люсь, я не собиралась его приглашать. Да он и не просился, – честно призналась Лена. – Все равно мы у подъезда расстались бы. Проходи.

Она отперла дверь и пропустила подругу в прихожую.

– Откуда он взялся? Он тебя у института ждал? – наконец обрела дар речи Люся.

– В лабораторию пришел под конец дня.

– Слава богу! – непонятно отчего обрадовалась Люся. – Это отличная партия. У них фирма процветает, Марк Семенович говорил.

– Какая партия? Мы знакомы всего сутки. Он телефона моего даже не спросил, – тут Лене стало совсем грустно, и она на себя разозлилась.

– Телефон узнать не проблема, – успокоила ее подруга. – А партия отличная. А то за кого же тебе выходить? Начальство у нас все старое, а кто молодой, те тебя не стоят.

– Люсь, – засмеялась Лена, – ну что ты мелешь? Ну какая партия? Перестань.

– Вот увидишь, завтра он опять явится, – заверила подруга. – Можно, я у тебя переночую? Сил никаких нет домой ехать.

– Конечно, – обрадовалась Лена. Ей не хотелось оставаться одной. – Сейчас я теть Лизе позвоню и покормлю тебя чем-нибудь.

– Почему меня? Сама что, есть не будешь?

– Мы в ресторан ходили.

Лена стала звонить тетке, Люся ничего про ресторан не спросила, прошла на кухню и стала изучать содержимое холодильника.

– Курица есть, давай ее пожарим. – Люся уже сунула промерзшую тушку в микроволновку размораживать и теперь искала, чем бы перекусить прямо сейчас. Достала огурцы и помидоры и принялась грызть яблоко.

– Иру там встретили, – сообщила Лена.

– С кем?

Глаза у Люси загорелись, и Лена специально помедлила – из вредности, потом призналась:

– Одну.

– Жалко, – расстроилась подруга. – Наверное, любовника ждала, а он не пришел. Теперь гадай, кто у нее кавалер.

– Маловероятно, что любовника.

– Почему?

– Потому что, – назидательно произнесла Лена, нарезая салат, – с любовником около института встречаться рискованно. Увидеть могут. Я же ее увидела.

– А одной зачем в ресторан идти?

– Не знаю.

– Разве что за тобой понаблюдать.

Подружка устроилась поудобнее на стуле с высокой спинкой и задумалась.

– Имеет она отношение к этой чертовщине, имеет… Это она тебе прибор подложила, хоть ты мне и не веришь. Ладно, черт с ней. Ты списки распечатала, кто когда пришел-ушел? Или с экрана смотреть будем?

Днем, когда Лена рассказывала Люсе про успешно найденные приборы, они договорились поизучать списки прихода-ухода сотрудников – Люсе очень нравилась следственная работа.

– Распечатала. – Лена отправилась в прихожую, вернулась и дала Люсе один экземпляр текста, а себе взяла второй.

– Смотри-ка, – заметила подруга, внимательно изучая списки, – Ирка с Липавиным до самого вечера задержались. С чего бы это?

– Да мало ли с чего? Липавин вообще много работает, я почти всегда раньше его ухожу.

– Я сегодня курила на лестнице, – Люся через стол придвинулась к Лене, как будто боялась, что та не услышит, – уловила голоса в коридоре. Это часов в десять было. Мужской голос и женский, и вроде бы они ругаются. Слов я, правда, не разобрала. А потом он прошел мимо курилки. Липавин, ты представляешь себе? А девица наверняка была Ирка.

– Ну что ты придумываешь? За Левой девицы толпами бегают, мало ли с кем он мог разговаривать.

– Толпами, да, – согласилась подруга, – а все-таки с Иркой у него особые отношения. Курят они вместе. Может, они любовники?

– Нет. Ира не станет на работе роман заводить, у Нонны под носом. Да и не нужен ей роман, у нее муж есть. Зачем ей браком рисковать? Я с Липавиным тоже иногда курю. И ты куришь. Это же не значит, что мы любовники. И потом, знаешь, она Диму любит.

– Ни за что не поверю. Только себя она и любит, а больше никого.

– Любит, любит, – покивала Лена. – Я знаю.

– Все-таки у Ирки с Липавиным особенная дружба, – не унималась Люся. – Помнишь, как Лева Беллу подставил? Так это Ирка разнесла по институту, что из-за Беллы образцы загубили.

Лена эту отвратительную историю знала. Пожилая незаметная Белла Григорьевна работала в институте с незапамятных времен и всегда выполняла одну из самых тяжелых и требующих предельного внимания операций – готовила компьютерную версию общих чертежей приборов, по которой в дальнейшем шло их изготовление. На эту работу всегда отводилось как минимум несколько дней, однако разработчики отдельных чертежей, как правило, в срок их сделать не успевали, приносили изменения в последний момент, и Белла Григорьевна переделывала все по много раз, никогда не возмущаясь. С полгода назад Липавин вечером накануне сдачи общего чертежа принес очередное изменение, при внесении которого Белла Григорьевна ошиблась, и вся партия приборов была забракована. Изменения Липавин принес не только тогда, когда уже не имел права ничего менять, но еще и после окончания рабочего дня, и безотказная Белла Григорьевна трудилась до глубокой ночи. Партия приборов была забракована, Нонна Михайловна требовала объяснений, и Лева Липавин без всякого стеснения свалил вину на несчастную женщину, ни словом не обмолвившись, что последние изменения внес, мягко говоря, с несоблюдением сроков. Истина выяснилась совершенно случайно: как раз когда Лев принес поправки, с Беллой зашла поболтать ее подружка, одна из старейших работниц института, доктор наук Марина Сергеевна Исакова. Марина Сергеевна и рассказала Нонне, как и почему институт понес значительные убытки. Историю спустили на тормозах, хотя, по словам Люси, Нонна с тех пор Липавина на дух не выносит.

– Лен, правда, я чувствую, что Ирка в этом замешана. В краже приборов. Не знаю как, но замешана.

Лена промолчала: интуиция у Люси была отменная. Печка сообщила, что курица разморозилась, Лена достала сковородку.

– Давай я, – отодвинула ее подружка, ловко разрезала курицу и уложила куски на сковороду. – До чего же есть хочется…

Люся смотрела на готовящуюся еду такими несчастными глазами, что Лена поняла:

– Ты что, с утра голодная ходишь?

– Да, – грустно ответила подруга, – в институте ни одной свободной минуты не было, а потом я тебя ждала, потому что ехать домой, когда такие дела творятся, не могу. Вдруг еще что-нибудь произойдет?

– Что произойдет, горе мое?

– Не знаю. Убьют кого-нибудь или что-нибудь свистнут. Сама, что ли, не понимаешь?

Они посмотрели друг на друга и расхохотались, хотя ничего смешного во всем, что произошло, не было. И принялись опять изучать списки.

– Лена! – ахнула Люся через несколько минут, – Смотри: Митрофанов И. Г., 20.34. Это Игорь Митрофанов, он не мог выйти в 20.34. Он вышел вместе со мной, около пяти. Мы с ним еще покурили на крыльце. Он в пятницу последний день работал, в частную фирму уходит.

Люся ошарашенно смотрела на Лену.

– Он вышел вместе со мной и отдал пропуск.

– Кому отдал? – Лена уставилась в бумаги. – Охраннику?

– Н-нет. Не помню. – От волнения Люся даже укусила себя за палец. – Лена! Он отдал его Магулову. Точно! Игорь программист, как и Вовка. Они подошли к проходной вместе, потом Игорь отдал пропуск Магулову. Тот ушел, а мы с Игорем на крыльце постояли. Ты видишь? – Люся ткнула пальцем в бумагу. – Магулов вышел в 17.14, а я в 17.15. Значит, Игорь вышел по Вовкиному пропуску. Я когда к проходной подходила, они через турникет переговаривались. Вот ведь бедолага…

– Это ты про Магулова?

– Конечно. Про кого же еще? Если мы его за пять минут вычислили, значит, другие еще быстрее вычислят. Колоть его надо, Лена. Прижать фактами и заставить признаться.

– Перестань. Нужно все Нонне рассказать. Или Юрию Викторовичу.

Они поглазели друг на друга, и подруга решила:

– Давай вино вчерашнее допьем.

– Давай, – согласилась Лена, – заслужили.

К тому же курица была готова и выглядела восхитительно, радуя румяной корочкой.

Звонок в дверь раздался неожиданно.

– Кого это черт несет? – удивилась Люся.

Лена удивилась тоже: к ней редко приходили нежданные гости. К ней вообще редко приходили гости.

– Нина Ивановна, здравствуйте, – обрадовалась Лена, увидев стоявшую в дверях пожилую женщину. – Заходите, мы как раз ужинать собрались.

– А я тебе пирожков привезла. Помнишь, какие они у меня вкусные?

– Помню, конечно. Спасибо. – Лена взяла пакет с пирогами, завернутыми в фольгу.

– Здравствуй, Люсенька, – Нина Ивановна вошла в кухню. – Что это вы выпиваете? Повод какой?

– Так просто, – отозвалась Лена, доставая еще одну тарелку и рюмку.

– Ну и я с вами выпью. Иногда выпить не грех.

Лена любила Нину Ивановну, много лет помогавшую по хозяйству Лучинским. Жила та в деревне Кустарево, расположенной рядом с дачным поселком, и когда-то еще совсем молоденькой девушкой сидела с маленькими Нонной и Димой Лучинскими, все лето проводившими на даче, а потом, когда те выросли и умерли старшие Лучинские, Нина им продукты покупала, готовила, стирала, сажала овощи. Когда Нонна и Дима осиротели и денег у них почти не осталось, она сама их подкармливала, утверждая, что вырастила фрукты и овощи на их же участке. Сейчас Лучинские платили Нине Ивановне щедро. И очень ее любили.

– Позвонил сегодня Дима, – объясняла старушка, – обрадовал, что Ирка опять домработницу выгнала. Мол, не могла бы я у них пожить, пока новую не найдут? Нет, говорю, пожить не могу, а два раза в неделю приезжать буду, а то ведь она, Ирка-то, его голодом заморит. Заодно вас пирожками накормлю.

– Спасибо, Нина Ивановна, – похвалила пироги Люся. – Страсть какие вкусные!

– Ешьте, девочки. Худые вы обе, скоро светиться начнете. Ты когда тетку-то на дачу повезешь? – поинтересовалась она у Лены.

– В эти выходные точно не успею. В следующие, наверное.

– Привози поскорее. Я уж соскучилась по Лизавете. Она мне как родная. Она, ты да Дима с Нонной. – Женщина вздохнула. – Ирка-то, наверное, и меня скоро выживет. Вы не поверите, как с ней поговорю, так капли сердечные пью.

– Она вам хамит? – поразилась Лена.

Это было странно: Ира, которая вообще-то не стеснялась демонстрировать нелучшие стороны собственного характера и которой, как иногда казалось Лене, доставляло удовольствие откровенно обижать окружающих, при Дмитрии Михайловиче всегда вела себя безупречно.

– Уж не знаю, хамит она или не хамит, а видеть я ее не могу. При нем-то она как шелковая, и улыбнется, и спасибо скажет. А когда его нет, меня вовсе не замечает. А если замечает, так еще хуже. Вот недавно…

Месяца полтора назад, когда еще лежал снег, Дмитрий Михайлович и Ирина решили провести выходные на даче. Предупрежденная хозяином, что они приедут, Нина Ивановна специально позвонила Ирине спросить, какую еду им приготовить.

– Все равно, – равнодушно произнесла та.

– Может быть, творог купить или йогурт какой? – не унималась домработница.

– Да все равно мне, – уже раздраженно сказала молодая хозяйка. – Ну купите йогурты.

– Какие? – не отставала от нее Нина Ивановна.

– Мне все равно, – отчеканила Ирина. – Вы что, не понимаете? Мне – все – равно.

Нина Ивановна купила йогурт с клубникой.

Утром, когда Дмитрий завтракал, а домработница возилась у плиты, спустившаяся на кухню Ирина заглянула в холодильник и сказала мужу:

– Дима, съешь йогурт, он с клубникой, у меня на нее аллергия.

Сказано это было тихо, чтобы муж думал, будто она не желает обижать домработницу, а на самом деле Ирина, конечно же, хотела, чтобы та ее услышала. И прекрасно знала, что Нина Ивановна все слышит.

Йогурты Дмитрий Михайлович терпеть не мог, никогда их не ел, и Нина Ивановна выбросила их, как только хозяева уехали. Даже домой брать не стала.

– Господи! – ахнула Лена. – Да вы бы сказали Дмитрию Михайловичу, зачем же такое спускать?

– Ну ее к черту, – махнула рукой пожилая женщина, – если я все рассказывать буду, язык отвалится. Еще раз пакость какую-нибудь устроит, я уволюсь. Пенсия у меня есть, огород есть. Проживу. Нонну только жалко.

– Нет, – решила Лена, – вы как хотите, а я ему сообщу. Нет, лучше Нонне скажу. Она решит, как ему подоходчивее объяснить.

– Да он что, сам не видит? Все он видит, Лена, не маленький. Ладно, пойду я, девочки, а то на электричку опоздаю.

Нина Ивановна еще немного посидела, вздохнула и засобиралась.

Дмитрию Михайловичу повезло – пробок почти не было, и домой он добрался быстро.

– Давно пришла? – спросил он жену, раздеваясь.

– Нет, – ответила Ира, – Только что. Ленка демонстрировала нового ухажера.

Он поморщился – ему не нравилось, когда жена говорила о Лене, как о недалекой клуше. Он любил Лену. Он возился с ней, когда она была маленькой, и даже гордился тем, что девочка прибегала к нему жаловаться на родителей, если ей казалось, что ее обижают. Он скучал по ней, когда кончался дачный сезон и он долго ее не видел. Он водил Лену в зоопарк и никогда не торопил, глядя, как она замирает перед клетками с животными. Однажды они пошли в зоопарк холодным зимним утром, так рано почти никого, кроме них, там не было, и они смотрели, как бедные, не привычные к нашим холодам кенгуру греются на канализационных люках. А гепард носился по открытому вольеру вдоль ограждения и, пробегая мимо них, закрывал глаза. Они тогда решили, что это от страха, что он их боится, и очень смеялись, и жалели бедного гепарда. Это воспоминание всегда было для него очень светлым и радостным, и он улыбался, вспоминая себя и девочку-подростка на безлюдных дорожках среди шедевров печально известного ваятеля. Иногда он ходил с ней в театры, сначала на детские спектакли, а потом на взрослые, и никак не мог понять, почему ее родители – Володя и Ольга – чувствуют себя неловко от того, что он тратит время на их дочь. Ему было интересно с Леной, и он вовсе не считал это время потраченным зря.

Потом, когда она выросла и у нее появился Павел, он ревновал ее к нему, смеясь над собой за это. И даже сегодня, когда он увидел Лену с незнакомым мужчиной, который так тревожно и преданно на нее смотрел, он почувствовал неприятный холодок.

Он любил Лену. Собственно, кроме жены, Лена была единственной женщиной, которая его интересовала. Ну и сестра, конечно. Он помедлил, стоя с плащом в руке, ему подумалось, что если бы он вернулся в те годы, когда ревновал Лену к Павлу и почти не замечал свою будущую жену, он не женился бы на Ирине, а добился Лены, и сейчас все в его жизни было бы по-другому. Он верил бы Лене, радовался ей и спешил бы в их общий дом.

Дмитрий Михайлович повесил плащ и прошел в комнату. Он женился на Ирине, не верит ей, у него нет тыла, нет дома-крепости, незыблемого и постоянного. И все-таки эта жизнь вполне его устраивала. Он знал, что жена глупа, злопамятна и завистлива. Впрочем, его это скорее забавляло. Он не был счастлив с Ириной, ему подчас было с ней просто скучно, но его тянуло к Ире, как будто без нее он был обречен на медленное мучительное умирание. И только иногда, как недавно с Лерой, он смотрел на себя как будто со стороны и видел, что он, умный и достойный человек, тратит впустую свою жизнь, данную ему Богом, что каждый прожитый с пустой и вздорной женщиной день отнимает у него что-то важное и нужное, чему он не искал определения, но что прочно ассоциировалось у него с долгом, честью и совестью. И он, человек неверующий, видел в своей жизни нечто богопротивное и ужасался этому. А потом забывал о тягостных прозрениях.

Жена увидела, как он поморщился, и усмехнулась – она тоже хорошо его знала, лучше, чем кто-либо еще.

Он знал, что Ира не только не любит – ненавидит Лену, но не понимал, за что. И что она завидует давней подруге, тоже знал и не понимал, почему. Лена – одинокая небогатая женщина, а его жена гордилась своим замужеством, собственными тряпками, машиной и драгоценностями, которые он покупал ей. Может быть, потому, пришло ему в голову, что у Лены ни тряпки, ни драгоценности, ни машина ответной зависти не вызывали. Ей было все равно, на чем Ира ездит и что носит.

Единственное, в чем Лена обошла бывшую подругу, – это служебный рост. Ее высоко ценили как специалиста, это он знал от Нонны, ее имя было известно в узком кругу разработчиков. Но для Лены и это не имело особого значения, она никогда не хвасталась своими успехами и не говорила о них.

Дмитрий Михайлович единственный понимал, почему Ирина не уходит из института: она не могла оторваться от Демидовой, как будто питалась собственной ненавистью. Сначала он не знал этого и все ждал, что жена попросит его устроить ее куда-нибудь или совсем уволится и будет убивать время на салоны красоты, магазины и прочую ерунду. Она не уволилась и ни о чем его не просила. Она маялась от безделья по восемь часов в день или разворачивала бурную деятельность, когда в институте ждали гостей. Существовала и еще причина, по которой ее притягивал институт: там всегда было кому показать и шубы, и кольца, и все остальное. Там были люди, которые завидовали Ирине и доставляли ей этим непередаваемую радость.

Дмитрий переоделся, принял душ и устроился в старом кресле:

– Ира, мне показалось, что ты чем-то обеспокоена в последнее время. Ты не хочешь мне ничего сказать?

– Нет, Дима, не хочу. – Она не стала ничего отрицать, понимала, что обмануть его не сможет. – Не обращай внимания, ерунда. Трудности на работе.

– Привлечь Нонну?

– Нет. Я сама справлюсь. К тому же это действительно ерунда.

Жена подошла и, обняв его, устроилась на подлокотнике. Когда она прижала к себе его голову, он уже не думал ни о Лене, ни о ком другом. То блаженство, которое давала ему ее близость, мучительное и завораживающее, дьявольское, окутало его целиком, и он только удивился тому, что совсем недавно хотел расстаться с женой. Он обнял ее и замер, не понимая, любит он Ирину или ненавидит.

Май, 17, четверг

Лена проснулась рано, задолго до звонка будильника. Сон ей снился хороший: лето, дача, любимая подруга Таля, большой яблоневый сад, только на душе отчего-то было совсем не радостно. Она отлично знала, отчего – Сергей вчера не спросил ее телефона.

Она поворочалась немного, поняла, что больше не заснет, и стала вспоминать сон, в котором бежала куда-то с Талей, и, как всегда, пожалела, что та далеко, что видятся они редко, а в нечастых телефонных разговорах ничего толком не расскажешь. Таля вышла замуж за немца-строителя и сейчас жила в далекой Германии.

Лена и Таля сидели за одной партой с первого класса. Они были очень разными: у Тали было четыре брата, ее родители когда-то приехали в Москву по лимиту, а Лена была единственным заласканным ребенком в интеллигентной московской семье. К удивлению окружающих, отличница Лена и стойкая троечница Таля были неразлучны, вместе делали уроки, вместе ходили в спортивные секции, и только музыкальную школу Лена посещала одна. В то время родители стремились учить детей музыке. Когда наступали летние каникулы, Ленина мама отправлялась к Талиным родителям с просьбой отпустить дочь к ним на дачу, потому что одна Лена ехать наотрез отказывалась. Девочки ехали вместе, и Талин отец, работавший таксистом, привозил им раз в неделю огромное количество продуктов. Тетя Лиза ругалась с ним из-за этого, а он только смеялся.

Ира, самая красивая девочка в классе, присоединилась к их маленькой компании позже, классе в седьмом. Ира уже тогда любила создавать себе окружение. Девочки в большинстве своем ей завидовали и признавали ее первенство, а мальчики вообще замечали только Иру, и она всегда чувствовала себя в классе королевой. Только Лена и Таля относились к ней так же ровно, как ко всем остальным. Впрочем, им всегда хватало общества друг друга, и ни к каким новым знакомствам они не стремились. Почему Ира из всех девочек выбрала ее – на Талю она почти не обращала внимания, Лена не понимала до сих пор. У них не было общих интересов: Лена тогда запоем читала, а Ира почти не брала в руки книг, зато отлично разбиралась в одежде и косметике, к которым Лена была не то чтобы равнодушна, просто они не занимали ее так, как новую подругу.

И еще одно всепоглощающее увлечение было у Иры: магия, гадания, заговоры, привороты и прочая чертовщина, которую Лена уже тогда считала абсолютной ерундой, но из уважения к подруге мнения своего не высказывала. Вернее, сначала она пыталась спорить с Ирой, но очень быстро поняла, что это бесполезно, и стала относиться к ее странному увлечению как к маленькой невинной слабости. Ира могла часами рассказывать истории про ведьм, колдунов, вампиров и зомби, а также про страшные яды, проникающие сквозь кожу и мгновенно исчезающие, так, что невозможно было определить, отчего умер совершенно здоровый человек. Истории были совсем нестрашными и очень глупыми, и Лена жалела заблуждающуюся Иру.

Родителям и тетке новая подруга не нравилась. Они ни разу этого не сказали, но Лена чувствовала, и это вызывало у нее желание защитить Иру, ей хотелось поведать об Ире что-то хорошее, но рассказывать было решительно нечего. Не истории же про ведьм пересказывать, в самом деле?

В детстве Лена не задумывалась, нравится ей Ира или не нравится, ее только удивляло и обижало пренебрежительное отношение новой подруги к доброй и отзывчивой Тале, которую Ира называла не иначе, как «лимита». Когда Таля не слышала, конечно.

Сейчас Лена знала точно – Ира ей не нравится. И даже помнила, с каких пор – с тех самых, когда Дмитрий Михайлович, любимый, родной и близкий человек, ведя Иру за руку, поднялся на веранду демидовского дома и, словно подсмеиваясь над собой и над тем, что он сейчас скажет, объявил:

– Мы решили пожениться, поздравьте нас.

И обвел взглядом присутствующих. Всех, кроме Лены. Мама, папа и тетка собирали уезжающих Лену и Павла: укладывали в сумку собранные ягоды, свежее варенье, даже пытались навязать им холодные котлеты. Все замерли, как будто не могли осознать, что услышали, и только Павел засмеялся, раскинув руки, как будто хотел обнять Ирину:

– Ириша, поздравляю!

Как будто разъяснил остальным смысл неожиданного события. Мог бы и не объяснять – все и так понимали, что Ира удачно «окрутила» Дмитрия Михайловича и ничего хорошего брак этот ему не сулит. Они все ошиблись, Ира и Дмитрий Михайлович женаты уже давно и до сих пор производят впечатление очень счастливой пары.

– Поздравляем, – внимательно глядя на Дмитрия, произнес тогда папа.

Женщины недружно его поддержали:

– Поздравляем.

Только Лена промолчала. И поняла, что не любит Иру. Терпеть не может.

Сигареты кончились в самый неподходящий момент, когда Лена достала из установки очередной загубленный образец, не понимая, в чем именно она ошиблась, и отчаянно захотела курить.

Спустившись за сигаретами на первый этаж, где находился буфет, она увидела вывешенный на стене некролог и вазу с красными гвоздиками под ним. Когда они с Люсей утром здесь проходили, некролога еще не было – видно, только что вывесили, однако про гибель Валерия Пахомова все уже знали. Новость обсуждалась и в курилке, и за чаепитиями.

Лена смотрела на красивое лицо мужчины с некролога, и ей вдруг стало жалко его до слез. Она его практически не знала, никогда не разговаривала с ним и все-таки сейчас жалела так, как будто потеряла кого-то родного. Люди, читающие скорбный текст «трагически погиб», горестно молчали, вздыхали и отходили удрученные, как будто эта смерть коснулась и их тоже.

Солнце сияло так же, как все последние дни, чувствовалось, что на улице тепло, только выходить из института почему-то не хотелось, хотя выйти было необходимо: Лена собиралась после работы поехать к тетке и хотела купить продукты. Она всегда по четвергам ездила к тетке, и когда жила с Павлом, и теперь.

Лена поднялась в лабораторию – переодеться и взять сумку – и решительно направилась на ближайший рынок. Настроение было отвратительное, а как известно, самый лучший способ борьбы с плохим настроением – домашние дела. Лена была большая мастерица бороться с плохим настроением.

Рынок находился недалеко, совсем рядом с институтом. Когда-то они с Павлом часто приезжали сюда за продуктами, потому что они здесь были дешевыми и всегда свежими. Сначала приезжали потому, что денег на дорогие магазины у них не было, а потом просто по привычке. Лена покупала продукты, а Павел их нес, не разрешая ей взять у него даже самый легкий пакет, и к моменту выхода с рынка превращался в обвешанную с ног до головы комическую фигуру. Лена жалела его и шла на хитрость, говоря, что фрукты она понесет сама, чтобы не мять их. Но Павел хитрости ее пресекал, объяснял, что в желудке все равно все перемелется, перехватывал поудобнее кучу пакетов и даже пытался при этом обнять ее, показывая, что ему совсем не тяжело. Однажды у него порвался шнурок на кроссовке, и он передвигался, приволакивая ногу, как хромой, и какая-то совсем древняя сердобольная старушка его пожалела и угостила пирожком собственного приготовления, которыми торговала здесь же, у входа на рынок. Они тогда долго хохотали, сидя в машине, а потом съели пирожок, поделив его пополам. Он оказался вкусным, с капустой и яйцами.

Лена вдруг остановилась, замерев от удивления – сегодня мысли о Павле не влекли за собой привычной боли, а наоборот, казались легкими и веселыми. Она даже замедлила шаг, поражаясь странной перемене и не находя ей разумного объяснения. До сих пор она думала, что будет страдать до конца своих дней.

Телефон лежал в сумке, сумка висела на плече, и она не сразу услышала звонок.

– Ты где? – требовательно спросила Люся.

– На рынке.

– К теть Лизе собралась?

– Да.

– Магулов погиб.

– Что?! Как?

– Сбила машина вчера вечером. Черт знает что… Я тебе говорила, что он замешан? Говорила?

– Говорила, – призналась Лена.

– Ну вот! А ты не верила, – удовлетворенно произнесла подруга.

– Люсь, откуда ты знаешь? Что Магулова машина сбила?

– Я когда Нонне рассказала, что Магулов по чужому пропуску вышел, она распорядилась его вызвать, я стала звонить, ну и кто-то сказал, что он погиб. Вроде отец его позвонил, я не знаю точно.

– Вот горе-то родителям.

– Да, горе, – без особого сожаления согласилась Люся. – Не надо было в криминал лезть. Не лез, был бы цел.

Лена подумала, что смерть несчастного Магулова вполне могла быть случайной и совсем не обязательно, что она связана с происходящими в институте событиями, но промолчала. Совпадение действительно странное.

Странные дела творятся в институте.

Лена опять прошла мимо проходной и вместо одного некролога увидела два. Владимир Магулов на фотографии получился плохо, снимок был неудачным, и Лене стало обидно за бедного парня и очень его жалко, а еще больше жалко его несчастных родителей.

А ведь, пожалуй, права Люся – не случайно появился в подъезде Пахомова Владимир Магулов. И погиб не случайно?

К вечеру Лена загубила еще один образец. Отчего опыты не получались, она не понимала, нужно было подумать, и Лена, выключив установки, отправилась в «инженерную» комнату. Почему одна комната «инженерная», а остальные не «инженерные» – это загадка, поскольку никто, кроме инженеров, в институте отродясь не работал. Конечно, есть еще секретарши, лаборанты, монтажники, но их немного, и никаких отдельных комнат они не занимают.

Женщины в «инженерной» обсуждали, конечно же, неожиданную гибель молодых людей, а потом почему-то съехали на Леву Липавина.

– Его не ценят и ему завидуют, – утверждала Татьяна Генриховна. Лена не поняла, кому именно она так пылко возражает. – Та же Белла всегда готова его подставить!

Это являлось абсолютной ложью: Белла Григорьевна была исключительно порядочным человеком и никого никогда не подставляла.

– Помните, она сама ошибку допустила, а на Леву свалила? – продолжала Татьяна.

– Татьяна Генриховна, – не выдержала Лена, – если вы про загубленную партию, то это Липавин Беллу подставил, а не наоборот.

– О-ой, – застонала Татьяна, – перестаньте, Леночка. Ну что она вообще делает? Поду-умаешь, общий чертеж собирает! Любую студентку посади, она и быстрее соберет, и лучше. А Белла способна только к начальству бегать!

И это было абсолютной ложью: работа Беллы Григорьевны требовала не только абсолютного внимания, но и высокой квалификации, накапливаемой годами работы. И к начальству Белла никогда не бегала, заходила к Нонне только тогда, когда та специально ее вызывала. И Нонна, и Белла Григорьевна, и сама Татьяна работали в институте несколько десятилетий, прекрасно друг друга знали, и Татьяна не могла простить Нонне, что та не поддерживает с ней приятельских отношений, никогда к себе не приглашает, только здоровается при встрече, как будто она, Татьяна Генриховна, совсем мало знакомый ей человек.

Татьяна говорила такие невероятные вещи, что Лена даже не нашлась, что ответить, и тогда неожиданно к ней повернулась Наталья и подмигнула – не лезь, бесполезно.

Лена проверила электронную почту, просмотрела новости и зачем-то подошла к окну, хотя было совершенно ясно, что ничего интересного она там не увидит. Ничего и никого.

Ей очень хотелось, чтобы снова появился технический директор Сергей Александрович и снова проводил ее домой, и она, как вчера, ловила на себе его робкий, требовательный и ласковый взгляд. Она знала, что этого не будет: телефона ее он не спросил, а приезжать каждый вечер провожать ее он не станет – не мальчик-студент, серьезный занятой человек, у которого, скорее всего, даже и времени на это нет.

– Лена!

Она оторвалась от окна и увидела стоявшую в дверях Люсю. Женщины затихли, а подруга, не обращая на них внимания, поманила Лену рукой.

– Нонна распорядилась компьютер Магулова к ней в кабинет отнести, – зашептала она, когда Лена вышла в коридор и закрыла дверь. Шептала и оглядывалась по сторонам она, как настоящий шпион.

– Пойдем в лабораторию, – перебила ее Лена. Секретничать в коридоре не хотелось, очень уж глупо это выглядело.

– Пойдем куда хочешь. Ты вот меня не слушаешь, а это очень важно…

Но продолжила Люся, только когда они закрылись в лаборатории.

– Нонне принесли компьютер Магулова. Она часа два сидела в кабинете, а сейчас вышла – на ней лица нет. Что-то она там нашла, Лен. Что-то ее испугало. Я тебе точно говорю.

– Может, это не из-за компьютера? Может, ей кто-то позвонил?

– Нет, – Люся уверенно потрясла головой, – дверь в кабинет была приоткрыта. Никто ей не звонил. То есть вначале позвонил кто-то, подруга какая-то вроде, но это был обычный разговор: привет, надо бы встретиться, пока. И все. И говорила Нонна обычным голосом. А сейчас, когда вышла, голос у нее стал совсем другой, она очень нервничала, точно. Плащ надела и ушла. Я в окно посмотрела, Нонна вышла из института, в машину села и сразу уехала.

– Может, заболела? Плохо себя почувствовала?

– Нет, – Люся опять потрясла головой, – нет, Лен. Она нашла в компьютере какой-то компромат, точно тебе говорю. Давай после работы задержимся и тоже комп посмотрим.

– Люся! Нет, ты точно с ума сошла! Шарить в кабинете замгенерального? И я не буду, и тебе не дам! Даже не пытайся. Поедешь со мной к тете Лизе от греха подальше, – распорядилась Лена. – И не возражай! В шесть за тобой зайду.

Подруга хотела возразить, но Лена смотрела твердо, и Люся нехотя пошла к двери.

Дверь еще не закрылась, когда из коридара опять послышался голос Люси:

– Света! Свет, ты что?

Послышался другой женский голос, а потом подруга решительно распорядилась:

– Заходи!

Снова открылась дверь, Лена увидела рядом с Люсей невысокую девушку, которую часто встречала в коридорах. Фамилии ее Лена не помнила, а работала девушка в отделении Пожидаева.

– Света, заходи, – повторила Люся.

Лене распоряжение решительно не понравилось – не зря на двери висело грозное предупреждение «Посторонним вход запрещен», однако возмущаться она не стала – бесполезно, да и люди в институте гибнут не каждый день.

Девушка помялась в дверях, переводя взгляд с Лены на Люсю, и наконец нерешительно вошла. Глаза у нее были заплаканные.

– Вовка погиб, – почти шепотом произнесла Света, и Лене показалось, что она сейчас заплачет.

– Садись, – кивнула на стул Люся. – Мы слышали. А ты откуда знаешь?

– Мне Дашка сказала, сестра его. Мы один раз у Вовки сидели, Дашка нагрянула, он нас и познакомил.

– У тебя с ним что, роман был? – Люся удивилась так искренне, что Лена даже усомнилась в том, что она совсем недавно именно об этом ей рассказывала.

– Да не было у нас никакого романа, – отчего-то не на шутку перепугалась девушка, и Лене стало ее жалко, а еще смешно, хотя смешного было мало.

– Откуда же у тебя телефон его сестры? Когда ты успела с ней подружиться? – не унималась Люся.

Света молчала, и Лена подумала, что она сейчас встанет и уйдет. И правильно сделает, бестактная Люся не следователь и не начальница, устраивать допросы не имеет никакого права, но Света ответила, чуть не плача:

– Я у него из телефона переписала.

– Зачем? – не поняла Люся.

– Да так, – Света пожала плечами, – на всякий случай.

Поразительно, но она совсем не стеснялась в этом признаться. Залезла в телефон своего друга и не видела в этом ничего плохого. Переписала номер его сестры, ну и что?

Света помолчала и горестно вздохнула.

– Даша думает, что его убили.

– Что?! – ахнула Люся. – Почему убили?

– Говорят, он просто под машину попал. Такое случается, – мягко заметила Лена.

– А она думает, что убили. – Света опять вздохнула. – Мы с ней сегодня вечером встретиться договорились. Она мне сама позвонила, только что. Он вчера с работы на мотоцикле ехал и попал в аварию. Вроде бы у него в крови наркотик обнаружили, а он никогда никаких наркотиков не употреблял. Я это точно знаю. Он даже не пил почти, только кружку пива иногда. Дашка спрашивала, не знаю ли я, что с ним в последнее время происходило. А я и не знаю ничего. – Света горестно вздохнула. – Я ему раньше очень нравилась. А потом Катька Нифонтова – дипломница – появилась и вскружила ему голову. Конечно, она молодая… Худенькая. А я вон корова какая…

Свете от силы было лет двадцать пять, а лишние килограммы если и имелись, то не больше двух-трех. Лена с жалостью смотрела на милое, с забавными веснушками лицо.

– Чушь какая, – фыркнула Люся. – Какая ты корова? Ты совершенно нормальная. Хорошенькая. Просто бабник он, твой Вовка. Меняет девок, ни стыда, ни совести.

– Ничего подобного! – вскинулась Света. – Он тогда в Катьку влюбился, сердцу же не прикажешь! Она к нам диплом писать пришла, ну, и стала ему на шею вешаться. Он за нее все сделал, диплом ей написал, а она защитилась и бросила его. Даже на работу к нам не пришла.

– Ну да, – поддакнула Люся, – влюбился. Свет, ты же умная девка! Сначала в тебя влюбился, потом в Катю, потом в Маню…

– Люся, перестань, – не выдержала Лена.

– Володя очень хороший. Был… – продолжала Света, обращаясь теперь уже к Лене. – Он животных очень любил. У него кот есть, персидский.

Она горько заплакала.

– Он в последние дни сам не свой был. – Света высморкалась и аккуратно вытерла глаза, чтобы не размазать тушь. – Мы вообще-то давно уже не общались, а на прошлой неделе он ко мне сам пришел, я даже решила, что у нас с ним опять все наладится… А он просто так приходил…

– Как это просто так? – не поняла Люся.

– Ну просто… поговорить. Как друзья. Спрашивал, какие мы приборы делаем. Военными приборами очень интересовался, а я ничего рассказать не могла. Мое дело там спаять, тут спаять. Наверно, подумал, что я дура набитая. – Света вздохнула и истово перекрестилась.

Она замолчала, и Люся, как ни странно, не стала ее торопить.

– Даша говорит: он нервничал очень в последние дни. И когда ко мне приходил, нервничал. Ну, когда насчет приборов расспрашивал. Я теперь это понимаю. Да и все говорят, что он в последние дни странный какой-то был.

– Так, может быть, и разбился потому, что нервничал? – предположила Лена. – На мотоцикле и с крепкими нервами разбиться ничего не стоит, а уж если он был чем-то обеспокоен…

– Ну… может быть, – на этот раз не стала спорить Света и выдала уж совсем запредельное: – А может, и меня теперь убьют.

– Тебя-то за что? – опешила Люся.

– А его? – вздохнула девушка. – Видно, судьба такая. От судьбы не уйдешь.

– Не говори глупостей! – возмутилась Люся. – Вовку, скорее всего, никто не убивал, и ты еще сто лет проживешь.

Света посидела немного, задумчиво покачиваясь, и поднялась.

– Свет, ты с Дашкой когда встречаешься? – спохватилась Люся.

– В семь. У Вовки на квартире. Он у тетки жил. Тетка на даче все время, и он у нее дома.

– Не возражаешь, если я тоже подъеду?

– Н-нет, – растерялась Света. – А зачем тебе?

– Если его убили, надо разобраться, – объяснила Люся. Свету ответ, видимо, полностью удовлетворил, потому что больше она ничего не спросила.

– Видишь, как все просто? – развеселилась подруга, когда за Светой закрылась дверь. – Спросил у дурочки, где военные приборы, она и показала. А ты говорила: свой, свой… Ладно, если что ценное узнаю, позвоню. Теть Лизе привет передай.

– Похоже, про приборы Света не знает, – заметила Лена.

– Точно не знает. – Подруга чмокнула Лену в щеку и убежала.

Люся ушла, а Лена снова подошла к окну. Внизу сотрудники плотным ручейком покидали институт, нужно было собираться и ехать к тетке, а она все смотрела в окно, как будто не могла оторваться. Сергей Александрович не станет каждый день ее провожать, ему наверняка некогда, скорее всего, у него есть кого проводить домой, помимо нее. Он не придет, и это к лучшему. Она измучилась за сегодняшний день, ей хотелось, чтобы он снова неожиданно появился и снова смотрел на нее. И еще ей, как вчера в ресторане, хотелось, чтобы он обнял ее, и она ругала себя за эти мысли. Она хорошо без него жила. Во всяком случае – спокойно. У нее есть тетя, есть Нонна. Есть Люся. И даже Дмитрий Михайлович, Дима, тоже немножко есть. А Сергей Александрович только заказчик.

– Ухажера высматриваем?

Лена не слышала, как открылась дверь.

– Здравствуй, Ира.

Школьная подруга редко заходила к ней в лабораторию, почти никогда.

– А он ничего, вчерашний мужичок.

– Ничего, – согласилась Лена.

Она так и стояла у окна, глядя на Иру.

– Не боишься, что отобьют?

Лена молчала, и Ирина смотрела на нее с любопытством. И улыбалась.

– Ты… Держи его крепче.

Лена опять промолчала и тоже постаралась смотреть на Ирину с любопытством.

– Как Лизавета?

– Нормально, спасибо.

– А Петруша? Герой-любовничек твоей тети?

– Ира, ты говоришь о близких мне людях. – Лена все так же смотрела на бывшую подругу, не понимая, зачем та явилась и что ей, собственно, нужно.

– Да ладно тебе! Я шучу, ты что, не понимаешь? – Ира рассмеялась совсем весело.

Потопталась немного, направилась к двери и остановилась.

– Может, чайку нальешь? – Уходить Ирине почему-то не хотелось.

– Нет, извини. Чайку не налью, мне уходить пора.

– Ах да. Сегодня же четверг. Любящая племянница едет к тетке?

– Что тебе нужно, Ира? Зачем ты пришла?

– Мне нужно? – удивилась бывшая подруга и усмехнулась: – Это тебе от нас что-то нужно. От моего мужа, от Нонны. А мне от тебя ничего не нужно, дорогая.

– Ира, – посоветовала Лена, – там на двери, с той стороны, висят две таблички. Ты их в следующий раз прочти внимательно, пожалуйста.

Ирина как будто задохнулась, пооткрывала рот, как рыба, шумно втянула воздух, но выскочила молча.

«Господи, как же Дима на такой стерве женился?» – совсем как Люся, подумала Лена. А все-таки сегодня и вчера тоже Ира вела себя как-то уж совсем запредельно. Раньше с Леной она так откровенно по-хамски не разговаривала. С другими – да, сколько угодно, а с ней все же какие-то приличия соблюдала. Она нервничает, вот в чем дело. Она отчего-то сильно нервничает. Ирка чего-то боится. И приходила не просто так, она хотела что-то узнать.

Лена снова повернулась к окну, мысли перескакивали с кражи на гибель двух молодых людей, которым бы еще жить и жить, а с них на Сергея, только в висках все сильнее стучало – дорогая, дорогая… заставляя вспомнить самое страшное, что случилось в ее жизни.

Тогда, полтора года назад, Лена не сразу услышала телефонный звонок: она только что пришла домой и мыла руки в ванной.

– Вы ошиблись, – сказала Лена, прерывая голос в трубке, который нес несусветную чушь про некоего мужа, любящего другую, и еще что-то мерзкое и отвратительное.

– Нет, дорогая, я не ошиблась. Это твой муж, твой, твой, любит другую женщину. Уйди же ты, сделай милость, все равно счастья не будет, дождешься, что он тебя выгонит…

Лена нажала на рычаг, чтобы не слышать страшного голоса, а трубку подержала в руках и потом положила на место. И поняла, что это – правда.

Еще минуту назад она была уверена, что Павел не может без нее жить, что ему легче отказаться от собственной жизни, чем от нее, Лены.

Она смотрела на телефон и не понимала, как вчера могла думать, что Павел, придя с работы вымотанным и раздраженным, просто устал, и надо оставить его в покое, подождать, когда он отдохнет, и привычно улыбнется ей, и потреплет по волосам. Он от нее устал, от Лены. Она уже жалела, что положила трубку и не спросила у страшного голоса, кто же его новая любовь. А потом испугалась, что узнает это и ей станет еще хуже. И вдруг отчетливо поняла – Эля.

Глупенькая и примитивная Эля, которую Лена никогда не принимала всерьез, пробыла в институте менее полугода. Быстро выяснив, что Ленин муж работает в частной фирме, она надоедливо просила Лену познакомить ее с Павлом. И она познакомила. И очень удивилась, когда недалекую Элю все-таки приняли на работу в фирму то ли секретаршей, то ли еще кем-то. Лена подумала тогда, что умение устраиваться в жизни – очень ценное качество, ценнее любого ума и образования, и, кажется, даже сказала об этом Павлу. Впрочем, она все ему говорила.

Лена подняла глаза, и вдруг стены надвинулись на нее, казалось, что сейчас раздавят. Но это было не страшно, только удивительно, и Лена немного поизучала стены. Они снимали эту квартиру несколько лет и очень к ней привыкли.

Тут Лене стало ясно еще одно обстоятельство, на которое она не обратила внимания, оно ее даже позабавило: недавно, когда фирма праздновала наступающий Новый год, Лену и Павла сопровождало какое-то странное перешептывание, а Эля, бывшая инициатором этого перешептывания, смотрела с откровенной ненавистью, хотя Лена не сделала ей ничего плохого. Она тогда подумала, как хорошо, что Эля уволилась и в институте стало одним неприятным человеком меньше.

Лена спокойно, без суеты, достала сумку, с которой они ездили в отпуск, и сложила в нее подвернувшиеся вещи. Надела дубленку, заперла дверь, ключ бросила в почтовый ящик, когда спускалась.

И только в метро удивилась, что еще жива – она всегда считала, что немедленно умрет, если Павел ее разлюбит.

Она не знала, какая страшная, чудовищная боль придет, сменив эту тупую шоковую заторможенность. И потом, через много дней, острая боль перейдет в хроническую, поселившись в груди черной тоской, не давая забыть о себе ни днем, ни ночью.

Сергей сидел в машине, смотрел на выходящих из института людей и чуть не пропустил ее. Лена стояла на крыльце и смотрела на небо, абсолютно безоблачное. И когда он шагнул к ней, и она увидела его прямо перед собой, и ее лицо осветилось робкой и благодарной радостью, сердце защемило от умиления и нежности.

– Елена Владимировна, здравствуйте. – Перед ними словно из ниоткуда появилась длинноволосая красавица с узкими, подведенными до висков глазами, что делало ее похожей на эльфа из английской сказки. Прохладным майским вечером между короткой курточкой на красавице эльфе и столь же короткой юбочкой виднелась довольно заметная полоска бледной кожи, а на ней цветочек-тату. Говорила красавица робко, почти шептала, но взгляд у нее был цепкий, все замечающий и совсем не робкий.

– Мне надо с вами поговорить, – прошептала она.

Чем-то девица отличалась от сотрудников института, и не только голым животом. В ней чувствовалась заметная агрессивность и одновременно какой-то испуг, словно она ожидала, что каждый из окружающих в любой момент может ее смертельно обидеть, и заранее готовилась дать отпор.

– Говорите. Только быстро, пожалуйста, – согласилась Лена. Под спокойным Лениным взглядом странная девица отчего-то растерялась, заметно сникла и теперь смотрела на Лену с откровенной злобой.

Сергей стоял рядом с корректной Леной и знал, как будто кто-то ему сказал об этом, что сцена эта ей почему-то невыносима, ей неловко перед ним и перед выходящими из института людьми, косившимися на них. И тогда, взяв Лену за локоть, он объявил так и не вымолвившей больше ни слова девице:

– Ну, если говорить не хотите, тогда простите, мы спешим.

Теперь красотка смотрела обиженно, глаза налились слезами, и губы слегка задрожали, однако с места она не тронулась, только переступала ногами.

– А можно… наедине? – пролепетала наконец красавица-эльф.

– Наедине нельзя. – Сергей бесцеремонно отодвинул девицу и слегка подтолкнул Лену вперед, к машине.

– Это что за дура, Лен? – спросил он, открыв ей дверцу, и, обойдя машину, уселся на водительское место.

– Она не дура. Это я дура, – прошептала Лена, как только что девица-эльф.

– Самокритичность здравая, – похвалил он, – но все-таки? Лена!

Он повернулся и посмотрел на нее в упор.

– Это новая жена моего мужа. То есть, может, уже и не новая, может, у него еще какая-нибудь есть, я не знаю, – она говорила и боялась, что сейчас заплачет. Она не плакала, когда ушла от Павла, и потом, когда погибли родители, тоже не смогла заплакать. А сейчас невесть откуда взявшиеся слезы подступали, не давали думать и говорить.

– Откуда она взялась? – спокойно спрашивал он, как будто речь шла о чем-то вполне обыденном, а не о том, что ее бывший муж поменял ее, Лену, на этого эльфа с цветочком на животе.

– Работала здесь раньше. С тетками моими дружила. А потом попросила устроить ее в фирму к Павлу. Это мой муж. Бывший. – Лена смотрела прямо перед собой, как будто боялась на него взглянуть.

Они помолчали.

– Я ее боюсь. – Наверное, не стоило этого говорить. Наверное, она должна выглядеть уверенной и счастливой и «знать себе цену».

– Это ты раньше боялась, а теперь у тебя есть я, и я смогу тебя защитить. – Сергей сказал это почему-то со злостью, потом перегнулся к ней и левой рукой развернул и прижал ее к себе. – Понятно? Лена!

Он слегка потряс ее и осторожно провел рукой по волосам. Ему четвертый день хотелось дотронуться до ее волос. Она замерла. Она чувствовала, как бьется его сердце, и совсем забыла, что он «только заказчик» и что нужно не допустить, чтобы чужой человек стал своим, родным и близким. Она прижалась к нему и уткнулась носом ему под мышку, потому что в машине было тесно, потому что он обнимал ее и движения были ограниченны.

Сергей прижимал к себе худенькие плечи, гладил волосы и понимал, что уже связан с этой почти незнакомой девушкой. Он, умный сорокалетний человек, не знал, ни как это произошло, ни почему, но знал, что его прежняя жизнь кончилась и новая жизнь будет сосредоточена на ней. Последний и единственный раз Сергей был влюблен в школе. Потом он встречал ту девочку, которая не ответила на его любовь, и не понимал, как пустая и вздорная баба могла казаться ему сказочной принцессой. И хотя в его жизни были женщины, ему никогда не приходило в голову связать с кем-то из них свою судьбу.

– Лена, я хочу быть с тобой. Всегда. Выходи за меня замуж.

– Что?! Ты же меня совсем не знаешь… – Ей больше не хотелось плакать, она мгновенно почувствовала себя мудрой, и спокойной, и даже веселой, а Эля и Павел показались совсем далекими и какими-то нереальными. И снова, как вчера в ресторане, ей поверилось, что с ним все ее проблемы будут решены в один момент, как будто это и не проблемы вовсе, а абсолютная ерунда.

– Ну вот заодно и узнаю, – буркнул он.

– Сережа, – она отстранилась, посмотрела на него внимательно, засмеялась и сказала, как маленькому ребенку: – Для этого… любить надо.

Этого он произнести не мог. Пока не мог. Но точно знал, что если она ему откажет, все, что еще недавно казалось ему интересным и важным: переговоры, планы, проекты, – покажется не только не интересным, но и просто тягостным. Он снова прижал ее к себе, и поцеловал в волосы, и целовал, пока она не сказала:

– Сережа, я боюсь. – И отодвинулась от него.

Его уже давно никто не звал Сережей, родители звали Сержем, друзья Серегой, а остальные Сергеем или Сергеем Александровичем. Бабушка звала Сережей и еще Вера…

– Чего? Чего ты боишься?

«Я боюсь, что ты тоже… меня бросишь. Я боюсь поверить, привыкнуть к тебе и страдать, если ты уйдешь к красавице с гривой длинных волос».

Она молчала, но он понял.

– Я никогда тебя не предам.

Почему-то она никогда не думала, что Павел ее предал, только что полюбил другую…

– Откуда ты знаешь? Жизнь непредсказуема.

– Жизнь непредсказуема, но я знаю. – Он чуть отодвинулся и посмотрел на нее. Потом провел пальцем по ее носу от переносицы к кончику и снова поцеловал в волосы.

А потом, откинувшись на сиденье, спросил тоном мужа, каждый вечер отвозящего жену:

– Домой?

И улыбнулся. От счастья.

– Я к тете Лизе собиралась, – почему-то грустно сказала Лена.

– Так поехали к тете Лизе, – кивнул Сергей. – Куда?

– Далеко. В Отрадное.

Когда машина поворачивала с тихой улочки, по которой вчера было так приятно идти, направо к центру города, они могли увидеть давешнюю красавицу, новую жену Павла, бывшего мужа. Красавица разговаривала с человеком, который им уже встречался, но они совсем не обратили на него внимания. Но ни Лена, ни Сергей не посмотрели в ту сторону и не увидели ни сказочного эльфа, ни ее собеседника.

Дмитрий Михайлович позвонил сестре в неурочное время: обычно он звонил Нонне, придя на работу, но сегодня утром был занят и позвонить попросту забыл. Только в конце рабочего дня, изучив все представленные ему на подпись документы, приняв неожиданно приехавших из далекой Сибири командированных, он вспомнил, что так и не позвонил Нонне.

– Как дела? – как обычно, спросил он и, услышав спокойное «Нормально», засомневался, так ли нормальны дела у Нонны, а через несколько минут знал точно: что-то случилось, и это как-то связано с ним. Или с Ирой.

Нонна могла обмануть кого угодно, только не его.

– Я сейчас приеду, – не слушая возражений, сообщил он.

Меньше чем через час он уже поднимался на третий этаж капитального сталинского дома на проспекте Мира, радуясь чистоте старого подъезда, и подумал, что непростительно редко бывает у сестры.

Нонна ждала брата, стоя у открытой дубовой двери квартиры, и его охватило приятное чувство возвращения домой. «Надо заходить к сестре почаще», – решил он, раздеваясь в тесной прихожей. На самом деле прихожая была не тесной – она, как и вся квартира, была просторной. Только заставлена сплошь книжными шкафами и завешана картинами. Картины писала их старая тетка, они были хороши: им неоднократно предлагали за них приличные деньги. Картин было много, все на стенах не помещались и стояли приткнутые где придется. Брат и сестра всегда отвечали, что они не продаются.

– Теперь рассказывай. Медленно и подробно, – прижав к себе сестру, приказал Дмитрий.

– Дима, я все тебе расскажу. – Нонна прошла на кухню: готовила ему ужин. – Только не сейчас, мне надо подумать.

– Ты мне расскажешь все именно сейчас, – заверил он. – Не тяни. Знаешь же, что я не отстану. Что-то с Ириной? У нее любовник?

– Нет, – быстро ответила Нонна, – я ничего не знаю про любовника. Тут… другое.

Когда сестра сказала, что ничего не знает про любовника, Дмитрий почувствовал, что мгновенно расслабляется, он и не знал, что перед этим был скован, как ледяная глыба. Теперь он мог спокойно дышать и думать и только опять отметил легкое разочарование, как будто в глубине души хотел, чтобы жена ему изменила. Ему некогда было анализировать свои чувства, он не любил и не умел это делать, и сейчас не стал задумываться.

– Нонна, кончай, – попросил он, – Я устал, у меня сил нет тебя уговаривать.

Когда он произнес «я устал», понял вдруг, что действительно смертельно устал – от жены, от постоянной тревоги, от неуверенности. Он устал от жизни.

– Я тебе уже говорила, – начала сестра, погладив его по руке – она тоже видела его насквозь и больше не возражала, – у нас пропали военные приборы, вернее, один прибор, потому что три остальных нашлись.

– Странно, – заметил Дмитрий. – Их что, так плохо спрятали?

Нонна махнула рукой – не перебивай – и продолжила:

– Погибли два молодых человека, охранник и программист. Охранник убит. Программист, скорее всего, тоже. А один прибор обнаружился у Лены в сейфе.

Она замолчала. За окном слышались детские голоса, птичий гомон.

– Как ни странно, программиста вычислили наши девочки.

– Какие девочки? – не понял он.

– Лена с Люсей.

Дмитрию Михайловичу было не интересно ни про Лену, ни про Люсю. Сейчас его волновало только то, что напрямую связано с его женой.

– Какое отношение это имеет к Ире?

– Надеюсь, что никакого. Я начала изучать содержимое компьютера программиста. Что-нибудь вылезет.

Сестра тяжело вздохнула, но он не обратил на это внимания. К жене все это не имело отношения, а остальное было для Дмитрия Михайловича гораздо менее важным.

– Почему ты так нервничаешь из-за приборов? – не понял он. – Это забота в первую очередь Хмельницкого, не твоя.

Хотел добавить, что она перепугала его до полусмерти какой-то ерундой. Не сказал, сдержался.

– Не моя, – согласно кивнула она. – Только трудно сохранять равновесие, когда убиты два человека. Один, во всяком случае, точно убит.

– Разберутся, – не уточняя, кого имеет в виду, равнодушно заметил он и с сожалением добавил: – Жаль, выпить нельзя, я за рулем.

– Тетя Лиза, это Сергей.

Елизавета Александровна оказалась высокой прямой дамой, уравновешенной и улыбчивой. Глаза у нее были темные, как у Лены. И такие же большие.

С незнакомыми людьми Сергей всегда чувствовал себя не то чтобы неловко, но как-то неуютно. Впрочем, уютно он чувствовал себя вообще крайне редко – только с родными и с несколькими друзьями, даже близкие женщины вызывали в нем некоторое напряжение. Сейчас, к собственному удивлению, он не ощущал никакой неловкости, знакомясь с похожей на Лену дамой. Более того, он вдруг ощутил себя главным в маленькой чистой квартире, как будто от него полностью зависели две эти женщины. И это новое и непривычное чувство ответственности было приятным.

– Спасибо, Ленуся, не возила бы ты продукты, я в состоянии сходить в магазин, – ворчала тетка, пока Лена выгружала из сумки все привезенное, но было видно, что забота Лизавете приятна и она ее ценит.

Ужинали они в маленькой, стерильно чистой кухне. На подоконнике и наверху посудных полок стояли небольшие букеты искусственных цветов в оригинальных вазочках. Самодельные, понял Сергей: его мать когда-то увлекалась цветами из ткани, и он научился в них разбираться. Цветы были выполнены мастерски. И кухня ухожена с любовью.

– Вы мясо едите, Сергей?

– Мы все едим. – Он с трудом помещался за маленьким столом, но это почему-то не раздражало.

– А пьете что?

– И пью все. Только я за рулем.

– Ленуся, а мы что будем?

– Сейчас выберу. – Лена отправилась в комнату и закричала оттуда: – Теть Лиз, а мартини-то откуда?

– Петр Иванович принес.

– Кто такой Петр Иванович? – бесцеремонно спросил Сергей у тетки.

– Петр Иванович – тети-Лизин поклонник, – объяснила Лена, стоя в дверях с бутылкой мартини. И похвасталась: – Генерал МВД, между прочим.

«Как Лизавета? А Петруша? Герой-любовничек…» Лена быстро подошла к возившейся у стола тетке и поцеловала пахнущую терпкими духами макушку.

Тарелки были тяжелыми, старинными. И вилки старинные, серебряные. А может, мельхиоровые. И рюмки, из которых Лена и тетка пили мартини, казались тяжелыми и старинными.

Мясо оказалось великолепно приготовленным, в тесте, и тете Лизе было приятно, что Сергей удивился и это оценил. Его мама всегда готовила простую еду, впрочем, тоже очень вкусную.

– Чем вы занимаетесь, Сергей?

– Ухаживаю за вашей племянницей с целью последующей женитьбы. Скорой. – Ему хотелось сказать самое главное.

– Поня-ятно. Я надеюсь, вы человек обеспеченный? Мне бы не хотелось отдавать единственную племянницу, тем более внучатую, в ненадежные руки. – Старая женщина улыбалась, но глаза смотрели пытливо и проницательно.

– Обеспеченный, тетя Лиза, обеспеченный, – ответила за него Лена. – Технический директор как-никак.

– Ну слава богу, одной заботой меньше. Раз уж у нас сегодня… смотрины, я еще… поспрашиваю.

– Лиза!

– Москвич, конечно?

– Москвич. И отец москвич, и мама москвичка. Отец энергетик, мать врач. Невропатолог.

– Это хорошо. Моя племянница достойна самого лучшего. Как в рекламе. Вы рекламу смотрите? – не унималась тетка.

– Нет, рекламу не смотрю.

– А что вы смотрите?

– Черт его знает. Новости.

– Новости – это хорошо. Информация – великое дело. А живете вы где?

Сергей не заметил, как съел мясо, и тетка встала, чтобы положить ему еще.

– Спасибо. На площади Ильича. Квартиру снимаю.

– Я думала, что технические директора свое жилье имеют, – удивилась Елизавета Александровна.

– Глупо покупать квартиру, когда цены задраны, как… Черт знает как. Я же деньги зарабатываю, а не на дороге нахожу. – Он помолчал немного и добавил зачем-то: – Но если вы считаете это необходимым, я куплю.

– Да бог с вами, не надо, – засмеялась она, и Сергей засмеялся тоже и с радостью отметил, что тревога из глаз тети Лизы исчезла.

Елизавета Александровна убрала пустые тарелки и поставила на стол вазочки с вареньем и блюдо с какими-то крохотными печеньицами. Разлила чай. Чай был очень крепкий и вкусный.

– Мне его Таля привезла, когда зимой приезжала. По-моему, неплохой.

Лена кивнула, жуя печеньице.

– Как Нонна? Она мне что-то давно не звонила.

– Ей сейчас не до звонков. – Лена посмотрела на Сергея и объяснила: – Нонна Михайловна – это наш замгенерального и соседка по даче. Это она меня позавчера домой отвезла.

– Я понял. То есть знал, что она замгенерального. Теперь знаю, что она соседка по даче.

Лена подумала, посмотрела на тетку, потом на Сергея, вздохнула и рассказала все, что так занимало ее, и Люсю, и Нонну. Как пропали приборы, как один нашелся у нее в сейфе, а еще два она нашла в темном закутке. А один прибор так и не найден, и Юрий Викторович Пожидаев видит смысл в краже только одного прибора, а все остальное – чьи-то неумные игры. Рассказала, что погиб охранник, дежуривший в день пропажи, а потом погиб компьютерщик, и они с Люсей вычислили, что в вечер кражи тот вышел из института по чужому пропуску. А погиб тем вечером, когда они с Сергеем встретили в ресторане Иру.

– Ира – школьная Ленина подруга, она замужем за братом Нонны Михайловны. Редкостная стерва, – пояснила Сергею тетка.

– Это я уже понял.

– Лиза! – одернула тетю Лена.

– Тетя Лиза стара и мудра. Стервой родилась, стервой и помрет. Сережа, не пускай эту Ирку на порог, целее будете.

Она сказала «Сережа» и «ты», и он обрадовался не меньше, чем когда Лена так его назвала.

– Вы с Люсей ищете членов преступной группировки, я правильно понял?

Тетя хмыкнула, а Лена посмотрела на него внимательно – вроде бы он не смеялся.

– Не знаю, ищем или не ищем, просто… странно это все.

– Странно вот что, – спокойно рассуждал Сергей, – зачем было убирать компьютерщика? Если его убили, конечно, а не сам разбился по собственной же дури. Он, скорее всего, знал только охранника и заказчиков выдать не мог ни при каких обстоятельствах. Похоже, вышли именно на охранника, эти ребята все каким-нибудь боком связаны с правоохранительными органами, а стало быть, и с преступным контингентом. Если, конечно, охранник получил пулю за выполненную работу, то бишь за доставленный прибор, а не за связь с чужой женой, например. А Таля кто такая?

– Таля? Подруга. Школьная. Вот она бы тебе понравилась. Это была просто… сама доброта, – сказала Лена.

– Почему была? Умерла? – удивился он.

– Нет, бог с тобой. Замуж вышла за немца. Они в Германии живут. У нее уже две девочки, смешные такие.

– Талечка редкий человек, исключительной доброты, – поддакнула тетка. – Я таких людей почти не встречала.

– Тетя Лиза! – обиделась Лена. – По-моему, мы все люди не бессердечные. По-моему, мы хорошие люди.

– Конечно, хорошие, – согласилась та. – Но Талечка – это что-то особенное. Не знаю, помнишь ли ты, у меня подруга гостила, Алла? Блондинка такая, очень эффектная. Вам тогда лет по восемь-девять было.

– Припоминаю что-то. У нее еще платье розовое было?

– Верно. Так вот, Аллу тогда муж бросил, причем совсем уж как-то… некрасиво.

– А разве можно бросить красиво? – удивился Сергей, стараясь не вспоминать, что он бросил Веру.

– Нет, конечно. Но там вышла совсем отвратительная история. Алла жила у нас неделю, пока сладострастный муж не убрался из ее квартиры, и Таля приносила ей каждое утро ягоды. Собирала в блюдечко и ставила у кровати. Мыла даже. Ты помнишь, вы ведь всегда хватали немытые, никакого сладу с вами не было. Услышать ничего Таля не могла, мы Аллину ситуацию ни разу не обсуждали. А ягоды приносила. Ты росла очень доброй, Леночка, над книгами плакала так, что сердце разрывалось, а ягоды для Аллы собирала Татя. Редкая девочка, – повторила тетка. – Кстати, когда через полгода нагулявшийся муж решил вернуться, Алла его на порог не пустила, говорила, что всегда представляла эти ягоды у кровати как напоминание: хорошие люди на свете есть, имей дело с ними. А плохих по возможности обходи стороной.

Они не сразу услышали, что в прихожей требовательно звонит Ленин телефон.

– Ты где? – спросила Люся схватившую мобильный Лену. – У теть Лизы?

– Да.

– Привет передала?

– Забыла.

– Умница, – похвалила подруга. – Приходи пораньше. Информация есть.

– Теть Лиз, тебе привет от Люси. – Лена захлопнула телефон и остановилась в дверях кухни.

– Спасибо. – Елизавета Александровна посмотрела на висящие над столом старые часы с маятником и решительно сказала:

– Давайте прощаться. Поздно уже. Все-таки завтра на работу.

До Лениного дома они доехали быстро и обнялись уже в лифте.

Выйдя от сестры, Дмитрий Михайлович опять поехал на работу, то ли от пережитого страха, то ли еще почему, ему не хотелось видеть Ирину и разговаривать с ней, и он всячески оттягивал этот момент. В кабинете в шкафу стояла початая бутылка коньяка, и он решил, что выпьет, посидит в тишине, а домой поедет на такси. Или на метро.

Он не стал включать компьютер, о чем потом страшно жалел. Сидел при свете настольной лампы, потягивал коньяк, откусывал яблоко, которое взял у сестры, и по привычке смотрел в окно.

Он не доверял своей жене настолько, что неожиданно допустил совсем невероятное – что она может быть замешана в краже военных приборов. Если бы речь шла о любом из его знакомых, он только рассмеялся бы на такое предположение, а про собственную жену – допускал.

В последние дни Ирина нервничала не меньше, чем сегодня Нонна. Почему?

Ирина слишком осторожна, уговаривал он себя. Она никогда не приблизится к криминалу.

Если только что-то ее не заставит…

Этим чем-то мог быть, например, шантаж.

Что он будет делать, если окажется, что его жена замешана в краже военных приборов? Выход был один: уйти с государственной службы. Не допустить, чтобы его попросили это сделать. Он уйдет сам.

Лучинские гордились своими предками и не искали дворянских корней, что сейчас модно. Среди предков были священники, врачи и инженеры. А один дед, который как раз и получил квартиру на проспекте Мира, был академиком. Всех их отличало одно – они честно служили Отечеству. Не то чтобы родители давали наказ Диме и Нонне служить честно, но это понималось как само собой разумеющееся. И они не погнались за легкими деньгами, когда все вокруг именно этим и занимались. Они не присвоили ни одной чужой копейки, когда государственная собственность расхватывалась жадными руками, а у них, в отличие от миллионов сограждан, такая возможность была. Они не брали и не давали взяток, они с полным правом считали себя честными и достойными людьми.

Если Ирина замешана в пропаже приборов, он уйдет со службы независимо от того, станет известно про ее проделки или нет. Он Лучинский и занимать должность, не имея на то морального права, не станет. Он сделает все, чтобы спасти свою жену, но с работы уйдет.

Впрочем, все это второстепенные вопросы. Главное сейчас – понять, имеет ли Ира отношение к институтской пропаже, и вытащить ее, если это действительно так, чтобы ее имя ни разу не было упомянуто в связи с этими чертовыми приборами. А это можно сделать, только если он будет знать правду.

Ему вдруг показалось смешным и странным, что еще совсем недавно он считал, что не простит жене только одного – супружеской неверности. Сидя в темном кабинете и потягивая коньяк, Дмитрий Михайлович жалел, что Ирина не изменила ему, что он не развелся с ней, а теперь допускает, что она вполне может оказаться воровкой.

Зачем он женился на ней? Почему? Его вполне устраивала жизнь с сестрой, им было легко и интересно друг с другом. И детей он никогда не хотел, вернее, он просто не думал об этом: была соседская девочка Лена, сначала маленькая, потом подросшая, он играл с ней, беседовал, пугался, когда она заболевала, и радовался ее школьным успехам. Ему было с ней весело, и ни о каких других детях он не мечтал.

Он женился на Ире, потому что у Лены появился Павел и он стал ей не нужен.

Но ведь и раньше, когда он еще не привязался к маленькой Лене, ему не приходило в голову завести семью. Зачем? Он ни в кого не влюблялся настолько, чтобы не мыслить себе жизни без предмета страсти. У него были сестра и спокойный налаженный быт.

Отец скончался, когда он перешел на четвертый курс. Умер скоропостижно: пришел однажды с работы, пожаловался на головную боль, выпил таблетку анальгина и через два часа, когда запаниковавшая мать уже вызвала «Скорую помощь», умер у нее на руках за несколько минут до приезда врачей.

Мама так и не опомнилась от страшного горя, она как будто полностью растворилась в нем, понимая свою вину за это перед детьми и будучи не в силах что-то изменить. Зимой, через полгода после смерти отца, Нонна и Дима похоронили мать и остались одни.

Он никогда не вспоминал то время как очень тяжелое. Нонна только-только окончила институт, работала инженером, получала копейки, и они еле-еле сводили концы с концами, но не унывали. Ели бутерброды с вареной колбасой и щи из квашеной капусты, иногда сидели с друзьями на кухне до поздней ночи, пели романсы и играли на фортепьяно в четыре руки.

Когда кому-то из них хотелось уединиться с предметом страсти, другой ночевал на даче. Они никогда друг другу не мешали.

Он панически боялся, что сестра, у которой один бурный роман сменял другой, выйдет замуж, и он останется совсем один. Никому не нужный.

Потом он долго помнил свой юношеский страх. Может быть, именно поэтому он и не думал никогда о женитьбе – не хотел оставлять сестру одну.

Зачем он женился на Ире? Почему?

На улице почти стемнело, и Лучинский с сожалением встал, завинтил недопитую бутылку, запер кабинет и на метро поехал домой.

– Что так поздно? – спросила Ира и потянула носом. – Ты пил?

– Да, – раздеваясь, ответил Дмитрий Михайлович. – Пришлось.

Он слегка отодвинул ее, когда она приблизилась то ли поцеловать его, то ли обнять, и прошел в ванную.

Ирина казалась обычной, такой, как всегда, но он не успокаивался.

Жена щебетала, рассказывала, как застряла в пробке, как какой-то идиот чуть не въехал ей в бок и как она промокла, когда бежала к подъезду, потому что забыла зонт.

Она щебетала и щебетала, и он, не выдержав, спросил:

– Ирочка, твои проблемы на работе разрешились?

– Да, Дима, – безмятежно ответила она.

Дмитрий Михайлович старался уловить в щебете жены хоть какие-то следы страха или беспокойства и не мог. «Я все придумал», – убеждал он себя и даже стыдил, но желание знать правду и недоверие к жене только нарастали.

Он дождался, когда Ирина выйдет из кухни, и подмешал ей в травяной чай три таблетки сильного французского снотворного.

Ира заснула, он немного подождал для верности и стал методично обыскивать квартиру. Только через два часа он нашел спрятанную под ванной маленькую плоскую сумочку, бабушка называла такие ридикюлями. В ридикюле лежали какие-то лекарства, целая пачка, и серебряные гранатовые серьги. Он подержал серьги в руках, тупо их рассматривая, и положил назад в сумочку. Почему-то сейчас подлость жены по отношению к Лере казалась ему детской шалостью.

Остаток ночи Дмитрий Михайлович просидел в кресле, закинув руки за голову. Вспоминал вчерашний разговор с сестрой и неожиданно понял, что чего-то самого важного Нонна ему не сказала. Он думал только о себе и об Ирине и сестру почти не слушал.

«Поеду и все из нее вытрясу», – пообещал себе Дмитрий Михайлович и только под утро ненадолго задремал.

На работу Лена опаздывала, шла в довольно плотном потоке спешащих к институту людей. Вообще-то приходить вовремя у них считалось почти дурным тоном, вовремя приходило только начальство да несколько энтузиастов, а все остальные подтягивались медленно и неохотно. Лена всегда появлялась вовремя, она никуда не любила опаздывать, чувствуя в таких случаях глупый дискомфорт. И сейчас она торопливо шла на работу, прекрасно понимая, что придет она вовремя или опоздает, ни для кого не имеет никакого значения.

Лена прошла проходную, теперь висел только один некролог, и она опять пожалела, что фотография Владимира Магулова такая неудачная.

– Жалко его, – вздохнула неожиданно появившаяся рядом Наталья. – Забавный был парнишка. Жалко.

Говорила она искренне.

– Да, – покивала Лена, – жалко. И родителей жалко. Ужас.

– Ира, – окликнула Наталья проходившую мимо Лучинскую, – Володя успел сделать, что ты просила?

– Что? – повернулась к ним Ирина. Лену она как будто не видела. – О чем это я его просила?

– Я не знаю, о чем, – опешила Наталья, – тебе видней, что он тебе должен был сделать.

– Вы что? – Ирина надвинулась на них, и Лене стало не по себе. – Бредите?

Языкастая Наталья совершенно растерялась, и Ирина, круто развернувшись, прошла мимо.

Это было странно. Конечно, Наталья Борисовна не начальство, перед которым Ира лебезила, но ведь и не девочка-монтажница, мнение которой ничего не значит. Так откровенно хамить Наталье не стоило, и Ира, обладавшая потрясающим чутьем на человеческие характеры, напрасно приобрела себе врага в ее лице. Наталья Борисовна проработала в институте всю жизнь, всех, включая генерального, прекрасно знала и могла при желании сильно подпортить Ирине репутацию, чего та не могла не понимать.

Значит, напоминание о разговоре с несчастным Магуловым выбило ее из колеи настолько, что она совершила большую ошибку.

– Не обращайте внимания, – посоветовала Лена, чувствуя восхитительный сыщицкий азарт, – Ирина тяжелый человек. А что за история с деньгами?

– Ну и хамка! Нет, ты подумай! Ну что я такого сказала? Правду девчонки говорят, что она стерва. А я еще, дура, им не верила.

– Да плюньте вы на нее. Не хватало только из-за этого расстраиваться. А какие у нее могли быть дела с рядовым программистом?

– Да я сама удивилась…

В понедельник Наталья приехала на работу прямо с дачи и случайно обнаружила, что забыла ключи от квартиры. Муж в тот день должен был прийти поздно, вечером он читал лекции студентам, она позвонила ему, попросила привезти ключи и отправилась в садик ждать благоверного. Садиком назывался внутренний двор огороженной институтской территории, где между берез и елей стояли лавочки, а на дорожках валялись толстые бездомные собаки, жившие при институте не первое поколение. Народу почти не было: обеденный перерыв еще не наступил, да и в обед женщины предпочитали пройтись по магазинам, а мужчины, как правило, совсем не покидали рабочих мест. Наталья сидела, курила, злилась на мужа, что тот все не едет, и совсем не прислушивалась к чьим-то близким голосам. Прислушиваться начала только тогда, когда поняла, что разговор идет если и не на повышенных тонах, то близко к этому. Голосов было два: мужской и женский. Наталья встала с лавочки, пошла на звук и тогда увидела Ирину и Володю Магулова, и очень удивилась странной парочке. Они же, увидев ее, сразу замолчали и поздоровались. Тут у Натальи наконец-то зазвонил мобильный, и она помчалась к проходной встречать мужа. В одном она была уверена твердо: Ирина чего-то от Володи требовала.

– Может, он ей софт ставил? – предположила Наталья.

– Может быть.

– Ой, да черт с ними! Пойдем, Лен, – она дернула ее за рукав. – Вот ведь сволочь какая, все настроение испортила.

Они дождались лифта и поднялись на свой этаж.

Лена едва успела переодеться и включить установки, как по внутреннему телефону позвонила Люся и пожаловалась:

– Скука смертная, ни Нонны, ни Марк Семеныча. Приходи, чайку попьем. Я тебе вчерашние новости расскажу.

Никакой срочной работы не было, и Лена отправилась в приемную. К ней примыкала маленькая комнатка с раковиной, микроволновкой и электрическим чайником, где Люся готовила чай и кофе для генерального и заместителей. Впрочем, Нонна чай себе заваривала всегда сама.

– Садись. – Подружка налила им чай в маленькой комнате.

– А ничего, что приемная без присмотра?

– Ничего, – успокоила Люся, – если дверь стукнет, я выгляну. Ну вот говорила тебе, что он придет, как миленький, никуда не денется?

– Говорила.

– Впредь меня слушай. Где он тебя ждал?

– У института.

– Такие, как мы с тобой, – Люся перегнулась через стол и зачем-то постучала Лену по голове, – на дороге не валяются. Ну, слушай…

Магуловская сестра Дашка Люсе понравилась: не дура и брата любила, это заметно. Даша еще на прошлой неделе увидела, что братец чем-то весьма обеспокоен, и очень встревожилась. Володя хлопот семье доставлял изрядно и давно. Сначала дружок-одноклассник чуть не привадил его к наркотикам, сестра и родители вовремя забили тревогу и парня спасли. Этот случай, как ни странно, Володе пошел на пользу, с тех пор он панически боялся наркотиков, наблюдая, как тот самый дружок превращается в полного дебила. Потом, уже в институте, он каждую сессию доводил мать почти до инфаркта, потому что сдавал экзамены еле-еле, чудом переползая на следующий семестр, и где-то курсе на четвертом чуть не вылетел из института. Спасло его чудо: один из экзаменаторов оказался знакомым отца, и Володя в последний момент получил необходимую «тройку». Из этого случая братец тоже сделал правильные выводы и учиться стал заметно лучше, поскольку в армию идти не хотел категорически. А уж когда он устроился работать программистом, семья наконец-то вздохнула с облегчением. Родные скинулись и купили ему дорогой мотоцикл, о котором он давно мечтал. Даша марку назвала, но Люся забыла.

Работой Володя доволен не был, но и другой не искал. Иногда занимал деньги у сестры, иногда сам давал ей в долг. Дворовых собак кормил. Однажды подобрал брошенного кем-то котенка, который вырос в роскошного перса. Нормально жил, спокойно. Машину, правда, очень хотел, какую-нибудь хорошую, только денег не хватало. А кредит он брать не собирался: его же выплачивать надо.

Сначала Даша заметила, что братец стал непривычно задумчив, однако на расспросы не отвечал. А в выходные он показался ей очень уж веселым и перепугал ее до смерти, пообещав, что скоро будет возить сестру на иномарке. Размер зарплаты рядового программиста на государственном предприятии Даша представляла, сколько брат тратил, отслеживала и понимала, что иномарке без оформления кредита взяться просто неоткуда.

Погиб Володя почти у нее на глазах. Она возвращалась с работы позднее, чем обычно, и брат обогнал стоявшую на остановке маршрутку как раз с той стороны, где сидела Даша. Она отчего-то испугалась, ей показалось, что Володя в седле держится как-то неуверенно, что было на него не похоже. И когда через пару километров маршрутка остановилась, потому что впереди сигналила «Скорая помощь» и подъезжали гаишники, Даша уже знала, что к ним пришла беда.

Брат уже не дышал, но она все старалась пристроить на колени его голову, чтобы она не лежала на грязном асфальте.

Вскоре работающий в полиции сосед сообщил ей, что у Вовки в крови обнаружен сильный лекарственный препарат, который можно использовать как наркотик, непонятно, как он вообще смог доехать почти до дома. Тут Люся метнулась в приемную, принесла из сумки мятый листочек бумаги и прочитала Лене название. И Даша, и сосед-мент знали, что Володя никаких наркотиков на дух не переносит, и тогда она впервые подумала, что брата убили. Сосед что-то мямлил про «разные обстоятельства», но Даша видела, что гибель Володи и ему кажется странной.

А еще через несколько часов она обнаружила в теткиной квартире, где жил Володя, среди его белья пачку денег – ровно пять тысяч евро.

Что делать с деньгами, Даша не знала и очень хотела выяснить, почему погиб брат.

Если бы не присутствие Светы, Люся, наверное, рассказала бы убитой горем сестре, за что, по ее мнению, получены эти немалые деньги. И вообще рассказала бы все, что знала про удивительные события в институте. Но Света сидела рядом, и Люся только пообещала Даше, что немедленно позвонит, если что-нибудь выяснит.

Излагала Люся подробно, рассказчицей она была замечательной, и они обе очень жалели Дашу. Потом Лена поведала об утреннем разговоре с Натальей. Она так красочно рассказывать не умела и сообщила как могла в двух словах.

– Господи! – ахнула подруга. – Это какие же дела у Ирки с Магуловым могли быть? А, Лен?

– Ума не приложу.

– Вот что, – выпалила Люся. – Магулов прибор спер!..

– Не доказано.

– Не перебивай! Магулов спер, а Ирка…

– А Ирка ему донести его помогла, – подсказала Лена.

– А Ирка узнала как-то об этом и стала его шантажировать, – заключила Люся.

– Бред. Ерунду не придумывай. Ирка ни к какой уголовщине не приблизится. Никогда. Дима этого не потерпит, а он у нее на первом месте. Это я точно знаю.

Подруга задумалась и какое-то время посидела молча.

– Лен, я не понимаю, ему что же, сначала деньги заплатили, а потом убили? Если убить собирались, зачем платить? Деньги не маленькие… Или ему заплатил один человек, то есть организация, то есть банда, а убил кто-то другой?

– Или организация, – подсказала Лена, – или банда. Не знаю, Люсь. Похоже, что так. Если, конечно, он действительно украл прибор.

– Лен, – наконец додумалась Люся, – а зачем он четыре прибора взял, если нужен был только один?

– Наверное, просто так, из жадности. Или по глупости. Может, хотел потом еще кому-нибудь продать. Ты все-таки не забывай, – опять напомнила Лена, – мы точно не знаем, он взял приборы или не он.

– Коммерсант хренов… – не обращая внимания на Ленины сомнения, прокомментировала Люся. – Что же это получается? Ирка шантажировала его, когда еще никто не знал, что приборы пропали. Даже Пожидаев не знал, а она знала? Откуда? Случайно увидела, что ли? Или подслушала? Она же тогда задержалась, в пятницу.

– Люсь, кончай, – поморщилась Лена. – С чего ты вообще взяла, что она его шантажировала?

– А по-твоему, она в него влюбилась, в недоумка, и в садике свидание назначила?

– Скажи еще, что она его отравила! Мы с тобой на этих приборах совсем свихнулась. Если бы Ирка увидела что-нибудь подозрительное, начальству бы сообщила. И ходила бы в героях. В героинях то есть.

– А вот тут ты не права. Что она от начальства за это получит? Устную благодарность? Так ей эта благодарность, как нам с тобой не знаю что… Прошлогодний снег. А Вовку она могла шантажировать всю оставшуюся жизнь. Представляешь, какой кайф?

Это было похоже на правду. От шантажа Ира получала бы удовольствие, в этом Лена не сомневалась.

Подруги еще немного поговорили, начальство все не появлялось, что было странно. Наконец, когда Лена уже собралась уходить, Люсе позвонил генеральный и сообщил, что появится минут через сорок.

А еще через несколько минут Лене позвонил Дмитрий Михайлович.

Дмитрий позвонил в дверь родительской квартиры в половине седьмого. Сестра не открывала, он понимал, что она может спать или быть в ванной, но почему-то перестал дышать от страха. Он звонил и звонил, а потом забарабанил в дубовую дверь, подумав, что сейчас поднимет на ноги весь подъезд. Никто из соседей на шум не вышел: дом был солидный, с хорошей звукоизоляцией.

Тогда Дмитрий Михайлович начал рыться в портфеле, наконец нашел нужную связку ключей и медленно, оттягивая страшное, что ждало его в квартире, отпер дверь.

Нонна лежала в постели, отвернувшись к стене, и в первый момент он облегченно вздохнул и тронул сестру за руку. Рука оказалась холодной, ненастоящей, как будто пластмассовой. Он, как был в костюме, сел на кровать рядом с телом сестры и потянул ее за плечо: ему хотелось заглянуть ей в лицо. Глаза Нонны были закрыты, и она все еще казалась Дмитрию спящей. Он погладил ее по лицу, уронил голову на руки и заплакал.

Он не знал, сколько прошло времени, когда поднялся, наконец, с постели Нонны и прошел в прихожую к телефону.

Он не помнил, сколько прошло времени, когда приехали люди в форме, и он отвечал на вопросы, и что-то подписывал, и смотрел, как уносят накрытое простыней тело.

Нонна всегда переживала за него больше, чем за себя. Вчера он видел, что она расстроена, но ему было не до сестры. Он думал только о Ирине и о себе. Ему не пришло в голову узнать, что на самом деле сестру испугало, и он не попытался ее успокоить. А ведь мог бы вспомнить, что Нонна не молоденькая девочка. Что она очень похожа на мать, у которой было слабое сердце.

Слезы все текли, и ему было стыдно перед соседкой Марией Федоровной, когда он звонил в ее дверь. Мария Федоровна, Маша, когда-то вышла замуж за друга отца и дружила по-соседски с мамой, а потом с Нонной. Давно не стало ни отца, ни мамы, ни друга-соседа. А теперь нет и Нонны.

Мария Федоровна зачем-то тоже толклась в их квартире вместе с чужими людьми и тоже отвечала на какие-то вопросы, а потом исчезла. Наверное, вернулась домой.

– Дима, – предложила заплаканная соседка, пропуская его в прихожую. – Давай-ка я тебя чаем напою. Или коньяком. У меня коньяк есть.

– Нет. – Он не хотел ни чаю, ни коньяка. – Я тебе ключи оставлю, ты к нам заглядывай: цветы полить или так просто.

– Нет! Нет, Дима, – замахала она руками. – У вас там ценности всякие. Нет, не проси! Пропадет что-нибудь, я потом вовек не расплачусь. Не проси.

Мысль, что он станет требовать от соседки денег, если «что-нибудь пропадет», была настолько дикой, что Дмитрий даже не сразу понял, о чем она толкует, и чуть не засмеялся, только потом вспомнил, что у него есть непредсказуемая Ирина, и не стал больше уговаривать соседку взять ключи.

– Иди-ка сюда, – Мария Федоровна за руку втащила его в кухню. – Иди-иди.

Она налила большую кружку горячего крепкого чая, который он сразу выпил, и Маша тут же налила ему снова.

– Не знаю, как буду без нее жить, – причитала соседка. – Если бы не Нонна, меня давно бы здесь не было…

Дмитрий Михайлович знал, что когда-то у Маши тяжело болела дочь, и отчаявшаяся женщина чуть не продала квартиру каким-то проходимцам, скупающим за бесценок жилье у растерявшихся от ужасов перестройки москвичей. Нонна тогда через многочисленных знакомых устроила девушку в хорошую клинику, сейчас та практически выздоровела, удачно вышла замуж и растит сына.

– Маша, – спросил Дмитрий Михайлович и протянул соседке флешку, – ты сможешь достать мне запись с камеры наблюдения в подъезде? За вчерашний вечер?

– Смогу, – кивнула соседка. – Сейчас принесу.

Она еще говорила, что старшая по подъезду должна быть дома и они все сделают, но Дмитрий Михайлович не слушал.

Он вернулся к себе, какое-то время ходил по квартире, трогал рукой картины и корешки книг и только потом, понимая, что тянуть больше нельзя, набрал подзабытый номер.

– Лена, – произнес он, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Ты всегда помни, что у тебя есть я.

– Я… помню.

– Нонна умерла.

– Что-о? – закричал голос в трубке, но он уже нажал отбой.

Лена почти не помнила, как оказалась в дверях кабинета Нонны Михайловны, то есть бывшего кабинета. Она стояла и смотрела, как Люся включает компьютер замгенерального. Бывшего замгенерального. Хотела спросить, зачем она это делает, и не смогла.

– Лена! – глядя на нее, по-настоящему испугалась Люся. – Я тебе чай сделаю.

Подруга метнулась в приемную, а Лена тяжело опустилась в Ноннино кресло, пытаясь стряхнуть тупое оцепенение. Компьютер загрузился, автоматически высветилась почта. Лена хотела закрыть программу, но случайно попала в папку «Исходящие».

Ей пришлось несколько раз прочесть короткий текст, пока смысл прочитанного отпечатался в сознании.

Письмо было короткое: «Дима, прости меня. Нонна». А адрес, на который оно было отправлено, совсем незнакомый.

– Этого не может быть, – вслух произнесла Лена. И порадовалась, что голос звучит почти нормально. Ей нельзя впадать в отчаянье: у нее старая тетка, и она, Лена, должна быть сильной.

– Что? – крикнула из приемной Люся.

– Ничего.

Этого не может быть. Нонна была сильной женщиной, недаром она занимала такую высокую должность, и довести ее до самоубийства было очень сложно. Практически невозможно. Нонна волевая женщина, а не изнеженная барышня. Этого не может быть.

Письмо ушло в 17.26, а в это время Нонна уже ушла и заперла кабинет. В это время Люся уже рассказывала ей, что с Нонной что-то не так.

– Люсь, я выключаю компьютер, – Лена поднялась. – Сейчас Марк Семенович придет или еще кто-нибудь.

Лену зазнобило. Ей стало очень холодно в теплый майский день.

– Пей, – Люся принесла чай, заперла дверь кабинета Нонны. Бывшего кабинета. – Ты синяя совсем.

– Нет, спасибо. Я сейчас домой пойду, ты Марку Семенычу скажи, ладно? Что я ушла.

– Скажу, конечно. Только домой тебе сейчас не нужно…

Люся еще что-то говорила, но Лена уже не слушала.

Она точно знала, что Нонна не могла написать этого письма. И не только потому, что ехала в это время домой.

Ее убили?!

Май, 19, суббота

Дмитрий Михайлович сидел в плетеном кресле-качалке на веранде дачного дома. Он сидел так почти сутки, с тех пор как накануне, заехав из квартиры сестры на работу, где сотрудники, узнав о несчастье, старались его не беспокоить, добрался до родного надежного дома. Ночью, хотя он и не ложился, ему удалось ненадолго задремать, и, очнувшись, он долго не мог вспомнить, что такое страшное с ним произошло. То, что случилось страшное, помнил, а что именно, вспомнил не сразу, и это было так жутко, что он боялся уснуть снова.

Нужно позвонить жене. Нужно изучить домашний ноутбук сестры, который он захватил с собой. У него не было сил ни на то, ни на другое.

Днем появилась Нина Ивановна, тихо хлопотала, ни о чем его не спрашивая, и он почти не обращал на нее внимания. Плохо то, что она слышала, как ему позвонили из полиции. Когда раздался звонок, ему было все равно, слышит или не слышит кто-то еще его разговор, и только теперь, когда Нина ушла, он понял, что это плохо. Он не хотел, чтобы о Нонне думали плохо даже самые близкие люди. Он не хотел, чтобы кто-то мог решить, что Нонна способна на самоубийство.

В крови Нонны нашли огромное количество какого-то снотворного, он забыл название, и следователь, или как там его правильно именовать, интересовался, принимала ли сестра снотворное. Про это он ничего не знал, о чем и сказал звонившему, а еще рассказал про письмо сестры, которое она накануне отправила на его служебный адрес.

Он вчера по привычке просмотрел почту и долго читал страшные четыре слова. Он не сразу догадался посмотреть, когда отправлено письмо, но это уже не могло ничего изменить. Он знал, что Нонна этих слов не писала. Она никогда бы не подписалась «Нонна» под письмом к нему. И не обратилась бы к нему «Дима». Это первое.

Второе – он виделся с ней после того, как письмо было отправлено, и если бы сестра замыслила то, что следовало из текста послания, он бы обязательно это заметил. Он вновь и вновь прокручивал в голове их последнюю встречу и вновь убеждался, что записку писала не она. Она была обеспокоена, но совершенно точно не собиралась прощаться с жизнью.

Ее убили, и он найдет убийцу.

Он не слишком вслушивался в то, что сестра рассказывала о краже приборов, и теперь очень об этом жалел. Отправить письмо с ее служебного адреса мог только кто-то институтский. Кто-то, кто действительно стоит за всей этой историей. Не мальчишка же программист за ней стоит, в самом деле. И уж тем более не охранник.

Кто-то, кто знал ее достаточно близко, знал, что, кроме него, у сестры никого нет.

Нонна взяла компьютер погибшего парня и стала для кого-то очень опасной.

Дмитрий Михайлович в который раз пообещал себе, что найдет убийцу сестры. Найдет и покарает. Кем бы тот ни оказался.

В доме было уже темно, но ему не хотелось включать свет. Он наконец поднялся, походил немного, достал из буфета бутылку коньяка и пузатую рюмку, поставил их на пол так, чтобы было удобно брать из кресла, и снова уселся. В демидовском доме зажегся свет. Дмитрий Михайлович достал телефон из кармана старого жилета, который любил носить на даче, и позвонил Лене:

– Ты на даче? Зайди на минутку.

Лена и Сергей приехали на дачу рано утром. Сначала она собиралась ехать одна: нужно было убрать после долгого зимнего отсутствия хотя бы две комнаты – свою и тетину – и огромную кухню, которая служила им столовой и гостиной, там они обычно проводили вечера, пока не отправлялись спать. Ей просто не приходило в голову, что Сергею захочется тратить выходные на уборку дома для тетки, которую он видел один раз в жизни, но Сергей так явно обиделся, что Лена мгновенно почувствовала себя виноватой, а еще очень благодарной ему, и они поехали вместе.

К обеду все намеченное было сделано: окна и пол вымыты, комнаты проветрены, а все остальное можно будет сделать потом. Мама называла это «в рабочем порядке». Дом был большой, двухэтажный, и убрать его сразу целиком невозможно. Можно было попросить помочь кого-то из местных – в находившейся рядом деревне Кустарево Лена знала почти всех жителей, но тетя решительно не признавала чужого труда, считая, что каждый обязан обслуживать себя сам.

Сергей тоже пытался заняться уборкой, но на самом деле только мешал Лене, и тогда, обнаружив в сарае инструменты, он занялся более мужским делом: починил перила крыльца и давно шатающуюся ступеньку.

Как раз когда Лена закончила возиться и поняла, что здорово устала, пришла заплаканная Нина Ивановна.

– Мне вчера Ирка позвонила, хорошо хоть на это ума хватило. Говорит, Дмитрий Михайлович как утром уехал, так его и нет до сих пор. И не звонит. Не могу ли я за ним присмотреть? Да я всю жизнь только и делаю, что за ним присматриваю…

– Как он? – Лена все утро порывалась сходить к соседу и останавливала себя – она прекрасно помнила, как не хочется в горе никого видеть, даже самых близких.

Нина Ивановна только махнула рукой – плохо.

– Как все случилось, Леночка, ты не знаешь?

– Не знаю. Мне Дмитрий Михайлович позвонил вчера утром, и я ушла с работы. Какая тут работа? – Лена зажгла плиту и поставила чайник.

– Тебе позвонил, а мне нет, – заплакала Нина Ивановна. – Как будто я чужая совсем. Хорошо, тетка твоя сообщила, а то бы я и не знала ничего.

– Не обижайтесь. Ему не до звонков было. Да он знал, что мы вам сразу сообщим.

Нина Ивановна опять махнула рукой.

– И сейчас ничего толком не сказал, только что нашел ее утром, а умерла она во сне. Вроде бы она много снотворного выпила. Диме следователь звонил, я слышала. Раньше-то она никаких лекарств не признавала. Только аспирин, если температура, да цитрамон, когда голова болит. Может, если бы снотворного не пила, проснулась бы, когда сердце прихватило. Лекарство бы какое приняла или «Скорую» вызвала…

– Она умерла от сердечного приступа?

– Не знаю. Наверное. У нее ведь и мать совсем молодой умерла. Да какая теперь разница? Не вернешь ее…

– Обедать с нами будете, Нина Ивановна?

– Нет, спасибо, пойду домой.

– Может, хоть чаю? У меня чай хороший, вы такой любите.

– Нет, Леночка, ничего не хочу. – Нина Ивановна тяжело поднялась со стула.

Со среды, когда Лена видела ее в последний раз, она постарела на несколько лет.

– Выпить хочешь? – спросил Дмитрий Михайлович, когда Лена поднялась на террасу соседского дома.

Как давно она здесь не была… С тех пор как Дмитрий Михайлович женился, Лена почти не бывала в этом доме. Это совсем давно, в детстве, она знала здесь каждый закуток.

– Хочу, – неожиданно для себя ответила Лена.

– Ну тогда возьми в буфете рюмку.

Дмитрий Михайлович отправился в комнату и вернулся с бутылкой мартини.

– Ты одна?

– С… другом.

Он повернулся, налил ей мартини и внимательно посмотрел на нее.

– С тем самым, которого ты познакомила с Ирой?

Он видел, что она растерялась, не поняла, о каком знакомстве идет речь, а потом, вспомнив, кивнула. «Ленка демонстрировала нового ухажера», – сказала тогда Ирина. Значит… никакого знакомства не было? Они случайно столкнулись в ресторане?

– Расскажи-ка мне все, что знаешь, – попросил сосед, опять усаживаясь в кресло. – Все, что у вас произошло. В институте.

Лена поискала глазами маленькую скамеечку, она раньше стояла около старого дубового буфета, и Лена всегда садилась на нее, когда приходила сюда. Как ни странно, скамеечка оказалась на своем месте, Лена подвинула ее и устроилась напротив Дмитрия Михайловича. Как когда-то в детстве.

– Я знаю немного…

Она задумалась ненадолго и рассказала, стараясь ничего не упустить и не повторяться, как пропали приборы, как она оказалась втянута в эту историю и как нашла два прибора в черном закутке. Она рассказала даже о том, как они с Люсей ездили к дому Пахомова и видели там компьютерщика Магулова. Рассказывать было неловко, но она все-таки решилась. Если Нонну убили, важна может быть каждая мелочь. Рассказала, как Люся разговаривала с сестрой погибшего парня.

Они помолчали. Он уже забыл, как легко молчать с Леной.

– Я должен тебе кое-что отдать. Нонна завещала тебе вот это.

Он полез в буфет, достал оттуда деревянную шкатулку, открыл крышку, и Лена ахнула. В шкатулке лежали три броши, усыпанные бриллиантами, рубинами и изумрудами, и кольцо с крупным бриллиантом. Тяжелые старинные украшения, уместные разве что для дворянского собрания.

– Это еще не все. Остальное потом соберу.

– Красота какая! Ты мне их раньше никогда не показывал.

– Это прабабкины. Как мы ни бедствовали, как ни голодали, а их не продали. Бери.

Вчера в старой родительской квартире он, сам не зная зачем, выдвигал ящики буфетов, открывал шкафы, как будто это могло помочь ему отомстить за сестру, и наткнулся на завещание. Нонна оставляла все свои украшения Лене.

– Фантастика…

Лена поочередно доставала брошки и как будто взвешивала их на ладони.

– Фантастика! – Она закрыла крышку и протянула ему шкатулку. – Это невозможно, Дима.

– Не дури, – устало сказал он, – не обижай Нонну, это ее воля. И это тоже возьми, на всякий случай. – Он протянул ей копию завещания.

Лена понимала, что взять драгоценности не может. И никогда не посмеет их надеть. Но, посмотрев на уставшее, измученное, постаревшее Димино лицо, промолчала.

Дмитрий Михайлович знал, как не понравится Ире распоряжение золовки. Очень не понравится. Он только не представлял, на какие шаги может толкнуть ее воля покойной. На какие угодно. Копия завещания должна быть у Лены. На всякий случай.

– И больше ничего не хочу слышать, – предупредил он. – Давай выпьем лучше.

Они опять помолчали, и он опять подумал, как легко молчать с Леной.

– Сестра нашей прабабушки служила фельдшерицей в небольшом уездном городке и имела несчастье влюбиться в самого настоящего немецкого барона, то ли он был каким-то управляющим, то ли еще кем. А жениться барон на ней не мог по той простой и уважительной причине, что уже был женат, хотя, как гласит семейное предание, любили они друг друга сильно. Потом барону пришлось вернуться назад на родину, а несчастная девушка с младенцем на руках приехала к сестре и в скором времени умерла. Это ее брошки и кольцо тоже.

– А ребенок? – замерла Лена, сжимая шкатулку.

– Ребенка ее сестра с мужем усыновили. У них было пятеро детей, включая приемного племянника. А остались только мы с Нонной. – Он помолчал немного. – Теперь вот остался я один.

– Почему все умерли, Дима?

– Кто в лагерях погиб, кого на войне убили… Тяжелое время было.

– А картины ваши кто писал?

Она с детства помнила полотна в тяжелых рамах, висевшие в городской квартире Лучинских.

– Картины писала бабушкина сестра. Старшая. Тоже Лизавета, вроде тетки твоей. Тут тоже своя история. Приехала молодая девушка в Москву поступать в художественное училище. И поступила. А остановилась она у своей дальней родственницы, которая была замужем за неким товарищем, служившим в каком-то комиссариате. Товарищ этот, не желая делиться законной жилплощадью с бедной племянницей, возьми и скажи в училище, что отец новоявленной студентки служил в белой гвардии. Тот действительно служил, только недолго. И приказали девушке покинуть столицу в двадцать четыре часа. Но она не покинула. Устроилась на какой-то завод, получила место в общежитии. Потом окончила бухгалтерские курсы, замуж вышла, муж на войне погиб. Так всю жизнь бухгалтером и проработала. А картины изумительные, верно?

– Верно, – подтвердила Лена.

Картины были хороши. Пейзажи. Цветы, деревья. Скромная среднерусская красота. Только смотреть на них хотелось не отрываясь, и когда-то она надолго замирала около каждой.

– Товарища этого, который бабку мою двоюродную из дома выжил, через несколько месяцев посадили. И выпустили только после смерти Сталина. Странно, что он вообще жив остался. Приехал товарищ к жене, родственники его встретили, так он первое, что сделал, – бухнулся перед преданной им девушкой на колени: Лиза, прости. Она простила, добрая душа, жене этого репрессированного помогала, хоть сами впроголодь жили. Тогда ведь, знаешь как, жене репрессированного на работу устроиться почти невозможно было. Страшное время…

Дмитрий Михайлович разглядывал сидевшую напротив на маленькой скамеечке Лену. Она очень похудела, отметил он. Ей нелегко пришлось. Неожиданно он вспомнил то, что старался не вспоминать.

Когда Лена окончила школу, он повел ее в ресторан. Она казалась тогда себе совсем взрослой, они ужинали на веранде ресторана в Сокольниках, он даже взял бутылку алиготе и ей тоже наливал, совсем немного. Потом гуляли по старому парку, сидели на лавочке под высокими деревьями, слушали соловьев и разговаривали. В том году соловьев было много, и они не замолкали. К вечеру похолодало, и он накинул на нее пиджак, усмехнувшись про себя, что выглядит это довольно глупо. Как в кино. А потом он неожиданно обнаружил, что они уже давно не разговаривают и ему нестерпимо хочется обнять девочку, смотревшую на него с испугом и восхищением. Обнять так, как обнимают женщин. Он знал, что ей хочется этого, что она ждет этого и боится. Он не обнял Лену и потом еще долго стыдился этого неожиданного для него и совсем ненужного желания. Он тогда заговорил о чем-то, встал, они еще погуляли по парку, и он проводил ее домой.

На следующий день Лена поехала в институт подавать документы.

Тогда он так и не признался себе, что видит в ней женщину и эта женщина интересует его больше всего на свете. И сейчас, глядя на давно повзрослевшую Лену, он опять видел в ней женщину, и ему опять показалось, что она для него важнее всех других на свете.

Ему нестерпимо захотелось удержать ее, обнять, целовать волосы, объяснить, что все в их жизни сложилось неправильно и все еще можно и нужно исправить.

– Однако засиделись мы с тобой, – Дмитрий Михайлович посмотрел на часы, – друг твой совсем заждался. Иди, Леночка, поздно уже.

Она с сожалением поднялась и замялась в дверях:

– Дима, отчего умерла Нонна?

Он дернулся почти незаметно, но она заметила.

– Не знаю. Заключения еще нет. Свидетельства о смерти.

Они редко виделись в последние годы и почти не разговаривали. Почему же она видит его насквозь, как прежде?

Она видела, что он – знает: Нонну убили.

Дмитрий Михайлович откинулся в кресле и закрыл глаза.

Только когда ее шаги стихли и еле слышно хлопнула калитка, он запоздало подумал, что если кто-то убирает всех, кто способен найти настоящего вора – не мальчика-программиста, – то Лене может угрожать опасность. Она знает технологию, знает сотрудников, очень наблюдательна и хочет найти преступника – последнее он успел заметить.

Ее следовало предупредить, но он не стал, у него просто не было на это сил.

Сергей ждал Лену, лежа в гамаке, который они повесили, когда она решила, что они достаточно потрудились, теперь можно и отдохнуть. В книжных шкафах, которых в доме оказалось предостаточно, он нашел множество старых журналов, толстых литературных и научно-популярных, и с удовольствием их просматривал. Лена задержалась у соседа надолго, уже почти стемнело, читать стало невозможно, и он просто так качался, отталкиваясь ногой от земли.

Дача произвела на него впечатление: он ожидал увидеть небольшой домик и участок в шесть соток, но и дом и участок оказались огромными, он даже обозвал себя бесприданницей.

Сейчас, развалившись в гамаке, Сергей подумал, что ему хотелось бы чем-то удивить ее, поразить и обрадовать, только он не знает, чем. Купить Лене машину? Какие-то очень дорогие украшения? Почему-то он был уверен, что ни машина, ни украшения не вызовут у нее такой радости, как то, что он по-настоящему обиделся, когда она решила провести выходные без него. Он улыбнулся, вспомнив, как благодарно она прижалась к нему и как он осторожно гладил ее волосы и плечи. Она была совсем хрупкой, и он рядом с ней чувствовал себя неуклюжим и все время боялся причинить ей боль.

Теперь ему трудно поверить, что еще несколько дней назад он не знал ее, жил своей привычной жизнью и был всем вполне доволен. Неужели прошло только несколько дней? Теперь без нее он казался себе каким-то неполноценным, он думал о ней постоянно и ждал вечера, когда обнимет ее и она посмотрит на него с радостью и доверием. Ему казалось, что прежняя жизнь была временной и только теперь он живет по-настоящему, как будто вернулся домой из длительной и тяжелой командировки.

Нужно перевезти к ней вещи и предупредить хозяина, что квартиру он больше снимать не будет, напомнил он себе и забеспокоился, не зная, как сказать Лене, что жить он хочет у нее. Впрочем, он знал, что она будет этому рада. Верил, что Лена будет рада.

Наверное, он задремал, потому что шорох ее шагов послышался вдруг совсем рядом, и он, не открывая глаз, протянул руки и крепко сжал ее, совсем забыв, что он неуклюжий.

Корявые яблони тихонько шелестели листьями, уходить из сада не хотелось. В раскидистом кусте смородины пел соловей, впрочем, и Лена и Сергей были не вполне уверены, что это именно соловей. Они пытались увидеть птицу, но так и не смогли. Потом стало совсем свежо, и из сада все-таки пришлось уйти.

Май, 21, понедельник

Утром, отказавшись от предложения довезти ее до работы – на электричке быстрее, да и привычнее, – Лена смотрела, как Сергей заводит машину. Потом заставила себя оторваться, помахала ему рукой и зашагала через арку к метро. Она уже дошла до проезжей части, когда его машина догнала ее, и он кивнул – переходи дорогу– и улыбнулся. Лена опять помахала ему и уже сделала несколько шагов, когда появившаяся ниоткуда темная грязная иномарка понеслась прямо на нее, и она оцепенела, понимая, что уже не спастись, и только как будто кто-то повторял у нее в голове: этого не может быть.

Сергей увидел несущийся на Лену заляпанный грязью черный «Опель», и он на секунду тоже замер, как Лена, не в силах пошевелиться, но все-таки успел продвинуть машину, прикрыв ее ненадежным железом и собой, понимая, что сейчас ничего не останется, кроме искореженного металла и двух покалеченных тел, и не веря этому.

Грязный «Опель» мастерски вильнул, даже не задев его, и скрылся, оставив за собой звенящий в ушах ужас.

Сергей кое-как выбрался из машины, посадил в нее оглушенную Лену и постоял, опершись двумя руками о крышу. Узкая улица была пуста, только на другой стороне у нелепого небоскреба испуганно ахнула молодая женщина, почему-то укоризненно глядя на них. Он опять забрался в машину и задом медленно поехал назад во двор через уже привычную арку.

– Лена, ты сейчас поедешь со мной в мою фирму. Я узнаю у ребят, как тебе… сопровождение организовать, охрану в смысле, – решил он, когда они немного пришли себя и пили кофе с коньяком, который каким-то чудом нашелся у Лены.

– Ты думаешь, меня хотели убить? – спокойно спросила она.

– Не знаю, – серьезно ответил он. Ему не хотелось ее пугать, но лучше перестраховаться. Надо организовать ей охрану, все остальное потом. Потом они будут думать, что это было: случайный ублюдок на дороге или… Или ее действительно хотят убить.

Из-за чего можно убить человека? Из-за денег. Из ревности. Из мести. С целью сокрытия другого преступления, вспомнил он откуда-то взявшуюся формулировку. Из-за приборов? Они с Люсей упивались своим расследованием. Девчонки сунули нос куда не следовало? Вряд ли, они, в общем-то, ничего не знают. Или знают, только пока не понимают этого?

Кому могла помешать скромная интеллигентная девушка? Какие люди окружают обычного человека, не шпиона, не опера? Семья. Соседи. Сослуживцы.

– Сережа, я не поеду. Не могу, правда. – Лена допила кофе и поставила чашку. – Останусь дома. Только на работу позвоню.

Он тоже допил кофе, сложил обе чашки в мойку и прошелся по кухне. Квартира у Лены была большая. То есть большая по советским меркам. Три комнаты: «родительская», «маленькая» и Ленина. Он уже знал, что когда Лена осталась одна, она ничего в квартире менять не стала, так и жила в своей комнате, а в две другие заходила только вытереть пыль и полить цветы.

Он знал и то, что ее родители погибли прошлой зимой в результате автомобильной аварии через месяц после ее разрыва с Павлом. Возвращались с дачи по скользкой дороге, водитель на встречной полосе не справился с управлением, погиб сам и погубил ни в чем не повинных людей.

– Лена, кому достанется твоя квартира?

– Не знаю. Тете Лизе. – Она подумала немного. – Павлу, наверное. Мы не разведены.

То, что они обсуждали, было чудовищно, невероятно. Павел не мог ее убить. Она очень хорошо его знала. Убить ее он не мог. Тем более из-за квартиры. Впрочем, когда-то ей казалось, что и поменять ее на Элечку Павел тоже не мог.

– Лена, звони!

– Куда? – не поняла она. – Кому?

– Павлу! Звони, Лена. – Ему казалось невероятно важным, чтобы она сейчас, сию минуту сказала неведомому Павлу, что больше она ему не жена. Никто.

– Звони, Лена. Или хочешь, я позвоню?

– Господи, да я даже не знаю, куда звонить.

Звонить Павлу было глупо и незачем, но она видела, как это важно для Сергея, и была так благодарна ему за это, что почти забыла о только что пережитом страхе.

Мобильный номер Павла она удалила из записной книжки. Могла бы не удалять – она помнила его наизусть. Но позвонить решила по городскому в их бывшую съемную квартиру, где она когда-то была такой счастливой. Если Павел там больше не живет, тогда она перезвонит на мобильный.

Тоненький девичий голосок пропел:

– Але…

– Павла Алексеевича, пожалуйста.

– А кто его спрашивает? – Голосок зазвенел сталью.

– Жена, – усмехнулась Лена. И испугалась, что Сергею неприятно это слышать.

На другом конце провода девица как будто задохнулась.

– Да! – послышался голос Павла.

Еще совсем недавно, всего несколько дней назад, Лене казалось, что слышать его голос будет для нее невыносимой мукой, что она снова впадет в депрессию, или заболеет, или даже умрет. Она ничего не почувствовала. Ну, почти ничего.

– Паша, мне нужен развод.

– Что вдруг? – равнодушно спросил он после некоторой паузы.

– Мне нужен развод, Паша.

– Мне некогда этим заниматься.

– Придется заняться. Я узнаю, как это делается, и позвоню.

Лена положила трубку. Ей отчего-то было жаль своего бывшего мужа.

– Сережа, Павел… не мог. Поверь мне.

– А девушка его тоже не могла? – Он смотрел на нее в упор, не отводя глаз.

Лена промолчала и снова набрала номер, теперь уже свой рабочий, и попросила Наталью оформить ей отгул. Ну, а если она срочно кому-то понадобится – пусть звонят домой или на мобильный, она приедет. Хорошо, что работы мало. Тихий месяц выдался.

– Что у тебя случилось-то?

– Черт знает что, приду – расскажу.

– Ладно, Лен, не волнуйся, все оформлю, – успокоила ее Наталья, и она положила трубку.

– Лена, у меня в десять переговоры, мне обязательно надо ехать. Я прошу тебя, поедем со мной. – Сергей все время стоял рядом, как будто боялся, что и здесь, дома, с ней тоже может что-нибудь случиться.

– Сережа, я не хочу никуда ехать. Не могу. Правда.

Он видел, что стресс у нее не прошел, и решил, что ей действительно лучше побыть дома.

Через двадцать минут, взяв с Лены твердое обещание никуда не выходить и никому не открывать дверь и пообещав скоро вернуться, Сергей уехал.

Лена курила на балконе, глядя, как его машина медленно скрывается в арке.

Павел не мог ее убить, это она знала точно.

Подавать документы в институт Лена отправилась одна, как родители ни уговаривали ее, что делать это лучше с кем-то из взрослых. Она не знает, как заполнять анкету, не разберется, в какое окно отдать документы, да мало ли какие вопросы могут возникнуть у вчерашней школьницы… Лена отправилась одна и скоро об этом пожалела: заполняя анкету, она дошла до графы «семейное положение» и решительно не знала, что там нужно написать. Тогда она украдкой заглянула в анкету, которую заполнял рядом высокий белобрысый парень.

– Я холост, – неожиданно сказал он. – Я холост, а ты не замужем. «Не» – отдельно.

Лена подняла на него глаза и увидела, что он неотрывно смотрит на нее. Парень перевел взгляд на ее анкету и засмеялся, а потом сказал:

– Меня зовут Павел. Ты на какой факультет идешь?

Глаза у него были серые, как предгрозовое небо на одной из картин, висевших у соседей Лучинских. Лена никогда раньше не видела таких красивых глаз.

– На полупроводники.

– А я на прикладную математику. Ты очень красивая. Я не знал, что бывают такие красивые девчонки. В смысле, в жизни бывают, не на картинке.

Лене тогда эта фраза показалась обидной: выходило, что кто-то на картинке нравится ему больше ее, Лены.

Потом Павел пошел ее провожать, и они уже никогда не расставались дольше чем на день. Они расстались полтора года назад. Насовсем.

Павел не мог ее убить. Он любил ее, и она это знала. Сейчас она понимала даже то, что никакая Эля ему, в общем-то, не нужна и что она, Лена, могла вернуть его в любой момент.

Павел не мог. Тогда… кто?

Кража приборов в институте? Об этом знают только несколько человек, хотя слухи уже могли поползти. Убит охранник. Погиб Магулов, погибла Нонна. Теперь ее очередь?

Люся, испугалась Лена. Люся!

Она кинулась в прихожую, нашарила в сумке телефон и дрожащими пальцами принялась тыкать в кнопки.

Вера изучала представленные частным детективом документы. Она уже знала наизусть каждую строчку в отчете, но все перечитывала текст, смотрела фотографии и ужасалась тому, что это она, Вера, занимается таким… недостойным делом. И обещала себе, что Сергей заплатит за это тоже. Временами ненависть переполняла ее и мешала думать, и тогда она заставляла себя прерваться и пыталась заняться домашними делами, но мысли оставались там, в тексте и фотографиях, и она вновь садилась перечитывать отчет.

Вера вглядывалась в лицо незнакомой женщины, о которой уже очень много знала, и не могла оторваться. Фотографий было много. На некоторых женщина была грустной и усталой, на некоторых – радостной и сияющей, а на некоторых – самой обычной, как миллионы других женщин на московских улицах. Иногда она выглядела настоящей красавицей, а кое-где средненько, так себе. Но было в ней то, чего не увидеть нельзя – что женщина умна и интеллигентна и она никогда не скажет незнакомому мужчине: «Выпить хотите? У меня коньяк есть». Вера вглядывалась в ненавистное лицо и жалела, что видит его: ей было бы легче представить Сергея с недалекой охотницей за выгодным мужиком, даже если бы та оказалась сказочной красавицей.

Демидова Елена Владимировна, начальник лаборатории НПП «Рений», – придумают же название! – кандидат технических наук. С мужем не живет, но не разведена. Адрес…

НПП «Рений»… Что-то знакомое. Вера нашла в интернете официальный сайт. Точно – директор Хмельницкий Марк Семенович. Вера отчетливо вспомнила импозантного немолодого красавца академика: два, нет, три года назад она работала на научной конференции с группой немцев из «Сименса» и потом на банкете даже танцевала с академиком Хмельницким. Она дала тогда ему свою визитку и просила связаться с ней, если будет нужен переводчик, и была уверена, что он позвонит, но Хмельницкий так и не позвонил. Она достала из стола великолепную подаренную мужем визитницу и быстро нашла нужную карточку.

Теперь надо подумать, что ему сказать. Впрочем, она найдет, что сказать. Вера решительно подняла трубку.

– Здравствуйте, Марк Семенович. Это Вера Селиванова, вы, наверное, меня не помните – мы познакомились на конференции по спектрам.

– Я отлично вас помню, Прекрасная Нимфа. Очень рад слышать.

Тогда на банкете слегка подвыпивший академик действительно называл ее Прекрасной Нимфой. Вера была уверена, что он этого не помнит, а он помнил. Это была хоть и небольшая, но победа.

– Простите за беспокойство, Марк Семенович, не могли бы вы уделить мне двадцать минут?

– Конечно. Выписать вам пропуск?

Это ее не устраивало абсолютно. Какой еще пропуск? Ей понадобилось меньше десяти минут, чтобы получить приглашение в ресторан. А вот это была уже победа побольше. Не каждую переводчицу приглашает в ресторан академик, не каждую. Может, плюнуть на Сергея с его девкой? Она подумает. Хорошо бы появиться в их дурацком НПП на каком-нибудь праздновании в качестве дамы директора-академика. И пусть разные профессоришки-кандидатишки заискивают перед ней – ведь всем будет известно, что ее влияние на академика абсолютно. И чтобы эта – как ее? – Демидова пыталась угодить ей, а Вера ее даже не заметила бы. Картина Вере понравилась, она даже повеселела, но тут же себя одернула: все-таки она не дура.

Дверной звонок прозвучал сразу, как только Лена поговорила с подругой.

– Любаша, – обрадовалась она, пропуская маленькую пухленькую девушку и чувствуя некоторую вину, потому что обещала Сергею никому не открывать дверь.

Соседка Люба была удивительным созданием. Блестяще окончив какое-то художественное училище, она нигде не работала и даже не пыталась устроиться. Она очень мало читала, холила свою квартиру, ходила по магазинам, сидела со старушками на лавочке. Она пугалась любого незнакомого человека и производила впечатление большого ребенка. Но при этом была вовсе не глупа и весьма наблюдательна. А еще Люба удивительно добра и сострадательна.

Они познакомились, когда Лена ушла от Павла и вернулась в родительский дом, и сразу же не то чтобы подружились, но почувствовали друг к другу симпатию.

Квартиру Любе подарил брат-бизнесмен в качестве свадебного подарка. Он же и содержал сестру и ее никудышного мужа, предоставив тому какую-то непыльную должность в собственной фирме.

Анатолий, муж Любы, был, по Лениным представлениям, законченным мерзавцем, и непонятно, как чуткая Любочка могла в него влюбиться.

Анатолий сразу же после знакомства стал так активно домогаться Лены, что пришлось вмешаться ее отцу, его Анатолий побаивался. И потом, после гибели родителей, он опять ее преследовал и отстал только тогда, когда она пригрозила позвонить Вадиму, Любиному брату-благодетелю.

А совсем недавно Лена случайно увидела Анатолия выходящим из квартиры недавно появившейся в их доме молодой вульгарной девицы. Девица сняла жилье у тихих незаметных стариков-соседей, которые всю жизнь казались Лене совсем древними, они, казалось, ничуть не менялись, сколько Лена их помнила. Старики сдали квартиру и переехали к дочери, тоже старушке, приветливой и интеллигентной.

Девица с вызовом посмотрела на Лену, а Анатолий замер в дверях. Потом двинулся к Лене с такой злобой в глазах, что она отшатнулась. Но все-таки произнесла:

– Прекратил бы ты это. Все тайное обязательно становится явным.

И прошла мимо.

– Ты что так долго не приходила, Любаш? – спросила сейчас Лена.

Любочка пожала плечами и почему-то виновато опустила глаза.

«Господи, – догадалась Лена, – он ей запретил. Ко мне лез – не запрещал, а теперь запретил? Боится, что скажу?»

– Лен, тебя машина чуть не сбила, да?

– Откуда ты знаешь? – Лена, хоть и была в шоковом состоянии, помнила, что на улице никого не было, кроме незнакомой женщины. – В окно кто-нибудь видел?

– Надежда Андреевна со второго этажа, – призналась Любочка. – Вот ужас, а? Из дома выйти страшно…

– Давай чайку попьем, – предложила Лена.

– Давай.

Они прошли на кухню, где в мойке стояли две так и не вымытые чашки.

– Лен, – спросила Люба, когда чайник уже стоял на огне. – А у тебя новый поклонник, да?

– Да, – хмыкнула Лена, – новый. Только старого не припоминаю.

Тут они обе рассмеялись, и Любочка наконец-то стала такой, как раньше, когда еще не прятала глаза от того, что долго к ней не заходит.

– Симпатичный.

– Люба! Да когда же ты его успела разглядеть? – оторопела Лена.

– Вчера, – призналась Любочка, – и сегодня. В окно смотрела.

И они опять рассмеялись.

– А познакомились где?

– На работе.

– Ой, это так здорово, когда все только начинается, – рассуждала опытная Любочка. – Мы с Толиком когда познакомились, я прямо как на крыльях летала. Он тогда гонками увлекался…

– Какими гонками? – не поняла Лена.

– Да на машине…

Любочка продолжала говорить, но Лена уже ничего не слышала. Она поставила чашку, встала, и совсем как Сергей, прошлась по кухне. Даже не имевшей большого опыта вождения Лене было ясно, что человек за рулем заляпанной грязью машины являлся мастером своего дела. Мог Анатолий попытаться ее убить? Мог, решила она. Если Вадим узнает, что тот обманывает его сестру, выгонит Толика в чем мать родила. Лена несколько раз видела Вадима и не сомневалась в его решительности. Она сказала Анатолию, что все тайное становится явным, как будто пригрозила. С другой стороны… Толик мерзавец, но не идиот, должен понимать, что Лена последняя, кто расскажет жене о его проделках. Наверняка уже полподъезда об этом знает, всех не перебьешь.

И совсем как недавно Сергей, Лена спросила:

– Люба, а твоя квартира, она чья?

– Вадькина, – сокрушенно ответила Люба. – Вот ты представляешь, Толик даже не хозяин! Это же ненормально, что он на жилье никаких прав не имеет. А почему ты спросила?

Есть голова на плечах у брата-бизнесмена. В отличие от его несчастной сестры. Правда, сестра еще не знает, что она несчастная.

– Да так, к слову пришлось, – соврала Лена. – А Толик, он откуда? Он москвич?

– Да нет, из Саранска. Я же тебе говорю, он к друзьям приезжал, и они на машинах…

Тут зазвонил Любин сотовый, она покраснела и вышла в прихожую, но Лене все было слышно.

– Да, Толь… Да… Я-а? В магазине… Да… Конечно… Да… Целую.

Испуганная Любочка вернулась в кухню и стала прощаться. И опять прятала глаза.

Лене стало так ее жалко, что она не выдержала, обняла соседку и поцеловала ее в висок.

Сергей приехал в офис почти к самым переговорам, и хотя все предварительные договоренности уже были достигнуты и переговоры эти решительного значения не имели, он, привыкший относиться к служебным обязанностям исключительно ответственно, заставил себя выбросить из головы все то странное и даже страшное, что случилось с ним и с Леной. Если и не выбросил, то по крайней мере отодвинул на задний план. Только через два с лишним часа, проводив иностранных гостей, он наконец-то прошел в свой кабинет, повесил на стул пиджак, опять подумал о том, что нужно привезти к Лене одежду из его съемной квартиры, и набрал номер начальника охраны:

– Слава, у меня… проблемы.

Собственной охраны фирма не имела, они до сих пор арендовали помещение у старого оборонного предприятия. С начальником охраны предприятия, немногословным и суровым на вид Вячеславом, он познакомился и даже сошелся после какого-то корпоративного праздника, когда веселившиеся сослуживцы развлекались в коридоре, а Сергей, по долгу службы не имевший возможности уйти пораньше, маялся в курилке, где и разговорился с обходившим помещения Вячеславом. Тот тогда только устроился на работу, поэтому и обходил территорию сам. Если бы Сергей к тому времени не успел изрядно приложиться к спиртному и не изнывал от скуки, ожидая окончания веселья, это знакомство никогда бы не состоялось. Они тогда еще неплохо добавили с Вячеславом, после чего по домам их развозили парни из охраны. К счастью, знакомство состоялось, и теперь он мог к нему обратиться.

Уговорив Сергея отвезти Люсю с работы домой, Лена почти успокоилась. Собственно, уговаривать Курганова не пришлось, он сразу согласился проводить подругу. Теперь утреннее происшествие уже не казалось Лене страшным, и она даже пожалела, что не пошла на работу, а слонялась по квартире, не зная, чем заняться. Вряд ли ее хотели убить, кому она нужна? Только тете, да еще, может быть, Сергею. Она снова взяла сигареты и уже в который раз отправилась на балкон.

Вот Ира бы точно ее убила, если бы узнала, что Нонна завещала ей драгоценности нескольких поколений Лучинских. А ведь Ира не просто так приходила последний раз в лабораторию, она явно хотела что-то узнать, только спросить не решилась. Она нервничала и хамила из-за этого. Лене вспомнилось, как Ирина кокетничала с Сергеем в ресторане, и стало совсем противно. И тут же всплыло другое воспоминание.

Лена смотрела с балкона на детскую площадку во дворе. Раньше здесь стояла маленькая покосившаяся беседка, где они, Лена, Таля и Ира, уже студентками любили сидеть по вечерам и курили тайком, потому что родители увидеть их в беседке не могли. Тогда был такой же теплый весенний день, Лена ждала Павла, так же стояла на балконе и смотрела вниз. Шел дождь, не сильный, но долгий, и она увидела внизу Иру, которая подошла к Лениному подъезду, а потом внезапно свернула к беседке. На Ире была куртка с капюшоном, и шла она без зонта. Лена решила, что подруга хочет покурить. Тут появился Павел, подруга выбежала и нырнула к нему под зонт. Были и другие похожие случаи, но очень недолго, потому что вскоре Павел стал разговаривать с Ириной насмешливо, а она просто почти перестала его замечать. Как Талю.

Талю Ира отчего-то ненавидела. После школы и Лена, и Павел сразу же поступили на выбранные факультеты. И Таля с первой попытки поступила в строительный институт, правда, на самую непрестижную специальность. А Ира на дневное отделение не поступила и пошла на вечернее.

Лена тогда в первый раз узнала, какой злой и несправедливой может быть ее подруга. Весь Ирин гнев обратился почему-то против беззащитной Тали, которая не сделала ей ничего плохого и ни в чем не была перед ней виновата.

– Лимита всегда самая пробивная, – говорила Ира, сидя в Лениной комнате.

– Ир, ты не права, – старалась образумить ее Лена, – Таля очень много занималась. На курсы в институт ходила. Она хорошо сдала экзамены, почему же ее не должны были принять?

– Занима-алась? А я что, не занималась? Да сейчас в любом институте русских нет почти! Одни чучмеки всю Москву заполонили!

Лена понимала, что спорить бесполезно, и замолкала. Она и тогда, и сейчас не понимала, почему Ирину так раздражает добрейшая Таля.

Второй всплеск ненависти Ирина продемонстрировала, когда Таля познакомилась с аспирантом из Германии, очень симпатичным и добрым парнем. Будущий Талин муж был светлым, а Таля темненькой, но казались они почему-то похожими, как брат и сестра, и смотрели друг на друга с обожанием. Талина семья была многодетной и небогатой, выйти замуж за иностранца для Тали являлось большой удачей, однако и она, и родные ее считали удачей не то, что она будет жить в процветающей Европе, а то, что ей встретился надежный и верный человек.

– Татарва везде прорвется, – прокомментировала Ирина.

– Таля близкий мне человек, Ира, – сказала тогда Лена. – Если ты хочешь иметь со мной дело, никогда больше ее не оскорбляй. Никогда.

С тех пор Лена не слышала от Ирины ни одного плохого слова о Тале. Ирина знала, где следует остановиться.

Как же Дима все-таки мог жениться на таком… неподходящем человеке?

Как ни странно, мысль выйти замуж за Дмитрия Михайловича Ирине подал Павел. Лена и Павел тогда купили свою первую иномарку, очень ей радовались, причем радовалась главным образом Лена, которая водить машину не любила, хотя права имела, но на дороге чувствовала себя неуверенно и без Павла предпочитала ездить на городском транспорте или на электричке. Стояло жаркое лето, Ира решила провести выходные с ними, позагорать и искупаться. Они уже подъезжали к дачному поселку, когда на пустой дороге увидели неприметную серебристую машину.

– Смотри, Иринка, – засмеялся Павел, – отличная партия, не упусти свой шанс, человек впереди с деньгами и холостой.

Ира ничего не ответила, а Лена удивилась:

– Какой человек?

– Как какой? – теперь удивился уже Павел. – Сосед Дмитрий Михайлович. Это его машина.

– Откуда ты знаешь? Водителя же не видно.

– Знаю, потому что иномарку его сто раз видел. Или двести. Это ты у нас на машины внимания не обращаешь, а мы с Ирой все видим. Да, Ир?

Та опять не ответила, а Лена поинтересовалась:

– Паш, а у него машина лучше нашей?

Ей казалось, что лучше их иномарки быть не может.

– Нет, – успокоил ее Павел, – наша тачка самая лучшая на свете. Но у него подороже, врать не стану.

Через два месяца Ира вышла замуж за Дмитрия Михайловича.

А Лене казалось, что он любит ее, Лену. По-настоящему любит, по-мужски. Она действительно так считала, только признаваться в этом ей было стыдно. Даже сейчас.

Лена давно докурила сигарету и стояла на балконе просто так. Она опять жалела, что не пошла на работу и поэтому не может расспросить Люсю, когда именно Нонна ушла из института в свой последний вечер. И не может рассказать подруге, почему Нонна не могла написать этого электронного письма.

К вечеру с академиком Вера подготовилась тщательно и осталась собой довольна. Марк Семенович, целуя ей руки, сначала правую, потом левую, похоже, был восхищен своей дамой. Смотрел на нее ласково и называл Прекрасной Нимфой. И опять Вера подумала, не бросить ли затею мщения и не завязать ли новый роман, головокружительный и прекрасный? Они болтали как старые добрые знакомые и танцевали, вино слегка ударило ей в голову, и восхищенный взгляд радовал и смущал Веру, она даже не сразу поняла, о чем он говорит, когда услышала:

– А теперь скажите, пожалуйста, зачем вы меня позвали, Верочка?

Нести заготовленную заранее чушь о том, что она очень хотела бы с ним работать, или что-то в том же духе Вера не могла, потому что он был слишком умен и отлично все видел. Он уверенно разбирался не только в физике, или в чем там еще ему положено разбираться, но и в людях, иначе не стал бы ни академиком, ни директором. Вера вздохнула, опустила глаза, мечтая, чтобы появились слезы – не потекли, а так, чуть-чуть затуманили глаза, и спросила:

– Вы знаете Елену Демидову?

– Конечно, – спокойно ответил он, ничуть не удивившись. И ждал, когда она продолжит.

– Расскажите мне о ней, пожалуйста. – Кажется, слезы все-таки появились.

– Я отношусь к ней с симпатией и уважением.

А вот это был уже разгром. Полный. Вера ожидала чего угодно, только не этого. Ненависть, о которой она почти забыла этим вечером, опять подступила к горлу. Ненависть не к Сергею, к проклятой девке.

– Я еще чем-нибудь могу помочь? – спросил Хмельницкий.

– Нет, – устало сказала Вера, – не можете.

Он расплатился с официантом и посадил ее в такси.

Ничего больше он у нее не спросил.

Павел смотрел, как звезды мерцали на экране компьютера. Он до сих пор предпочитал эту старую заставку. Он смотрел на звездное небо и не мог оторваться.

Время остановилось, когда Лена сказала, что хочет развестись. Он даже не сразу понял, что именно она ему говорит. Спросил, как дурак: «Что вдруг?» – и разозлился на Лену, потому что, услышав любимый голос, которого не слышал полтора года, он уже считал, что то страшное, что произошло с ними, кончилось и теперь всегда все будет хорошо. Он расскажет Лене, что искупил свою вину, потому что без нее эти долгие полтора года были такими страшными, что назвать это жизнью просто невозможно. И она простит. Он успел даже пожалеть глупенькую Элечку, ведь той придется подыскивать себе другой вариант, и неизвестно еще, найдет ли она его. Лена сказала совсем не то, чего он ждал, и по дороге на работу он привычно злился на нее и на то, что ему так плохо без нее. И только когда приехал в офис, когда загрузился компьютер, Павел понял, что Лена уходит из его жизни навсегда.

Работать он не мог, так и сидел, смотрел на звездное небо, а когда компьютер «засыпал» совсем, слегка трогал мышь рукой. Тогда появлялась привычная картинка – осенний сад. Он сфотографировал его, когда они с Леной последний раз ездили к ней на дачу. Тогда еще все было хорошо и радостно.

Когда полтора года назад он приехал домой в скромную однокомнатную квартиру, которую они снимали с Леной, и увидел, что ее вещей нет, он, конечно же, сразу понял, что она узнала про Элю. Кто-то ей донес. Он тогда поискал записку, не нашел и долго ждал звонка, должна же она хотя бы спросить у него, как же так вышло… Она ничего не написала и не позвонила. Он не видел и не слышал ее до сегодняшнего утра. И злился на нее за то, что она заставила его так страдать. Она знала, как сильно он ее любил и что ему будет плохо без нее, знала. Она должна была простить. Она должна была сделать вид, что ничего не знает, и ждать, когда у Павла пройдет «увлечение». Она должна была плакать, спрашивать: «Паша, ты меня любишь?» – и бороться за него. И он бы утешал ее и говорил, что любит, и она бы его за это благодарила. А он был бы благодарен ей за то, что она «все понимает».

Лена не стала бороться, и он оказался с Элей. Но до сегодняшнего утра твердо знал, что это временно, и все время ждал Лену. И помнил ее каждую минуту, и спорил с ней, и объяснял ей, как она не права. Он не знал, как это случится и когда, но что они будут вместе, был уверен, иначе просто не смог бы жить. Потому что он любил Лену. И Лена любила его.

Иногда он как будто забывал, что в их жизни произошло то страшное, чему он так и не смог придумать название, и ему казалось, что сейчас он придет домой и Лена повиснет у него на шее, а он обнимет ее одной рукой, потому что в другой руке будут продукты – он всегда покупал продукты в той, прежней жизни с Леной. А с Элей перестал.

В прежней жизни он рассказывал Лене все забавное и неприятное, что с ним случалось. Нет, не все. Когда по фирме ползли разговоры о нехватке договоров и неизвестном будущем, этого он не рассказывал, не хотел ее волновать, но она каким-то непостижимым образом догадывалась и говорила, что они вместе, значит, выстоят. Он был отличным программистом, асом и знал, что без работы не останется, но был счастлив, что у него такой «крепкий тыл». И только теперь, когда звезды мерцали на экране, он думал о том, что у него тыл был, а у Лены не было, потому что он, Павел, не обеспечил ей его. Он застонал, не слыша этого, и обхватил руками голову. И опять стал медленно объяснять Лене, что она должна была «понять». Ведь он мужчина, а Элечка такая трогательная, и он не мог отказать ей, когда она звала его пообедать или еще куда-нибудь, и все случилось само собой, и он, Павел, в этом не виноват почти. Лена не должна была обращать внимание на глупенькую Элечку. То есть это он сначала думал, что Элечка просто глупенькая, и это, как ни странно, прибавляло ей очарования. Тогда он звал ее Эльфиком и относился к ней, как к игрушечному сказочному герою, а вовсе не как к женщине, с которой можно… жить. Теперь он знал, что Эля хитрая, завистливая, злопамятная и, как ни удивительно, очень опасная особа. Но теперь ему стало все равно, он уже давно не звал ее Эльфиком.

С Леной все было не так. И он с Леной был совсем другим. Он вспомнил вдруг почти забытое счастливое ощущение собственной удали, когда они с Леной катались на санках в Лосином Острове. У Лены были смешные круглые санки, похожие на большую антенну, и они, тогда еще студенты, катались на них по очереди. Только Лена с самых маленьких горочек, потому что кататься боялась, а Павел с любых, потому что ничего не боялся. С Леной он не боялся никогда и ничего, он знал, что всегда сможет ее защитить, что бы ни случилось. Он не защитил ее от самого страшного – от трогательной Элечки… Павел опять подвинул мышь рукой. Они катались и хохотали, когда кто-нибудь из них терял санки и дальше ехал на чем придется. А потом, уставшие и счастливые, ждали трамвая, мечтая, чтобы вагон оказался пустым и можно было сесть у окошка, хотя ехать им было всего ничего. Тогда они еще были не женаты, и Ленина мама поила их чаем с вареньем и с очень вкусными булочками. Эти булочки в Лениной семье как-то очень смешно назывались. Павел попытался вспомнить, как именно, и не смог – забыл. Они пили чай, ели булочки и опять смеялись. Они с Леной вообще много смеялись, и тогда, и потом, когда поженились. С тех пор как ушла Лена, Павел не смеялся ни разу, только растягивал губы, когда требовали приличия. А чужой смех его раздражал.

И его, и ее родители возражали против их брака. Ее родители возражали, потому что им не было еще двадцати лет, рано выходить замуж, закончили бы институты, тогда и женились. А его мама, помимо тех же доводов, считала, что Лена не пара ее Павлу, что она хочет окрутить его, и он еще пожалеет, что с ней связался. Это было глупо и удивительно, поскольку Лена была красивой, умной и очень порядочной. Павел вдруг ухмыльнулся, подумав, что сказала бы мать, увидев Элю, которую он так и не познакомил с родителями.

Они поженились, несмотря на все возражения. Они считали каждый рубль, когда в первые годы денег было совсем мало, и ездили к Лене на дачу без билетов, а контролеры брали штраф почему-то только с Павла, Лену как будто вовсе не замечали. И это было так смешно, что когда контролеры уходили, они хохотали и все не могли остановиться, и Лена вытирала слезы и радовалась, что не накрасила глаза.

А еще они ездили за грибами, часто в совсем новые незнакомые места. Павел подолгу изучал карту, решая, куда отправиться. Однажды в незнакомом месте они долго шли вдоль небольшого ручья, ища переправу, но так и не нашли. Тогда Павел, сняв сапоги и джинсы, перенес Лену на руках, а потом перетащил рюкзаки и корзины, и Лена сфотографировала его в трусах и с рюкзаками на мобильный телефон. Трава на другом берегу ручья была по пояс, и в ней стрекотали кузнечики и летали стрекозы, и небо было ярко-синим, совсем не августовским. А переправа оказалась всего в нескольких шагах. Они не знали, что это их последняя поездка.

Павлу никогда не приходило в голову поехать куда-нибудь с Элей.

И он вновь, как и все эти полтора года, мысленно объяснял Лене, что она не должна была разрушать их жизнь из-за хитренькой вздорной Эли, что Лена всегда была частью его самого, его женой и даже сейчас он думает о ней как о своей жене. А Эля всегда была для него пустым местом.

Сейчас, глядя на звездное небо, он впервые понимал, что все это время не звонил Лене, потому что боялся услышать то, что услышал сегодня утром. Он не пошел на похороны ее родителей не потому, что лежал с тяжелым гриппом – это все ерунда, а потому что знал – ему нет прощения.

Звезды погасли, и он опять тронул мышь. И впервые подумал, как страшно Лене было узнать, что он, ее Павел, теперь вовсе не ее… Что есть другая женщина, с которой ему хорошо, потому что если бы ему хорошо было с Леной, никакой другой женщины не появилось бы. Лена ушла, потому что он ее предал. Он предал все хорошее в их жизни и все тяжелое и трудное. Мысль была такой жуткой, что он опять схватился руками за виски, но отдернул ладони, вспомнив вдруг, что он в офисе и вокруг люди. Он попытался отогнать страшные мысли, но уже знал, что больше никогда не сможет этого сделать. Он знал, что сам, своими руками искалечил жизнь себе и Лене. Он хорошо знал свою жену и был уверен, что рана, которую он ей нанес, еще болит и болеть будет долго, а может быть, всегда. И только он, Павел, способен помочь ей. Они справятся с этой болью, если будут вместе, как раньше. Вместе они все смогут. У них впереди целая жизнь.

Павел встал, не выключив компьютер, отодвинул выросшую на пути Элечку, не замечая смотревших с любопытством сослуживцев, прошел через офис и поехал к Лене.

Он очень долго сидел на лавочке у соседнего подъезда, откуда был виден вход через арку. Много лет назад он часто ждал Лену, сидя на этой лавочке. И как много лет назад, ему было спокойно смотреть на арку и коситься на дверь подъезда: Лена могла войти во двор через другой проход, со стороны парка. Он был уверен, что она подойдет к подъезду, а она вышла из него, и Павел ее чуть не пропустил. Лена вышла, и у него застучало сердце от радости и счастья, он стал подниматься с лавочки и даже двинулся к ней, когда Лена повернулась к вышедшему за ней высокому мужчине и посмотрела на него так, как могла смотреть только на Павла. Так, как смотрела на него много лет. Павел еще какое-то время не понимал, что его жизнь кончилась, и радовался, и чувствовал себя счастливым, только почему-то застыл в нелепой позе. А потом понял.

Он снова сел на лавочку, уже не видя, как Лена с высоким мужчиной прошли через двор к выходу в парк. Посидел немного, встал и направился к ближайшему магазину. Купил бутылку водки и тоже отправился в парк. Он сидел там на ближайшей аллее, пил водку прямо из горлышка, не закусывая и не пьянея, курил, смотрел на катающихся на велосипедах детей, и на прогуливающиеся парочки, и на собак, которых выгуливать здесь было запрещено, но все выгуливали. Он сидел долго, а когда совсем стемнело, побрел к метро.

Май, 23, среда

Во вторник похоронили Нонну, а в среду утром Сергей отвез Лену на работу, жестко потребовав, чтобы без него она территорию института не покидала ни при каких обстоятельствах.

За три дня отсутствия дел накопилось много, и Лена, разобрав с помощью Натальи самые срочные образцы, только в пятом часу смогла наконец передохнуть.

Очень хотелось есть. Столовая уже закрылась, и Лена спустилась в буфет. Тут ей повезло. Буфетчица, уже опустив загораживающие витрину жалюзи, заметила Лену, заулыбалась, выглянула в открытую дверь киоска и спросила:

– Что вы хотели?

– Хоть чего-нибудь, – взмолилась Лена. – Хлебцев каких-нибудь или печенье.

– Колбасную нарезку возьмете? – весело поинтересовалась буфетчица. – Свежая, только сегодня получила.

– Давайте.

Женщина протянула ей пачку сухих хлебцев, упаковку нарезки. Лена открыла кошелек и спохватилась.

– Еще бутылочку воды, пожалуйста. С газом.

– Какую?

– Маленькую, – решила Лена и пояснила: – Малюсенькую.

– Малюсенькие плохо берут, – пожаловалась буфетчица. – Не буду больше заказывать. Третью бутылку только продаю. Две перед этим Лучинская купила. Не директорша, а молодая.

Буфетчица положила покупки в целлофановый пакет и прислонилась боком к открытой двери.

– Лучинская у меня тогда воду купила, а Магулов хлебцы. Прямо в тот вечер, когда погиб. Вот ужас-то.

– Ужас, – кивнула Лена.

– Я уже закрылась, вот как сейчас. А ему продала. Жалко парня. Такой молодой… И директоршу Лучинскую жалко, но та хоть в возрасте…

– Да. Спасибо вам.

Лена взяла покупки, пешком поднялась на два этажа, заглянула к Люсе.

Та сидела в приемной одна, махнула рукой – заходи.

– Пойдем ко мне, – позвала Лена.

– Посиди здесь. Начальства нет. Хочешь, чайку сделаю?

– Не надо.

– Целый день сегодня одна сижу, – пожаловалась Люся. – Скучно.

– Книжку почитай.

– Да ну. А магуловский комп мужики из ФСБ изъяли. Прямо из кабинета Нонны.

– Откуда ты знаешь, что они из ФСБ?

Люся пожала плечами – не задавай глупых вопросов.

– Но ты в комп, конечно, залезть успела? – Лена распечатала хлебцы, достала один, протянула пачку Люсе, та покачала головой – не хочу.

– Конечно, успела. К половине седьмого утра сегодня специально приехала. Только не нашла ничего. То есть хлама всякого там много, а по нашему делу ноль.

– Или он в рабочем компе лишнего не держал. Не идиот же, в самом деле. А «корзину» ты смотрела?

– Ясное дело, смотрела. «Корзина» вообще пустая.

– Люсь, у нас с тобой сдвиг на почве кражи приборов. Мы уверились, что Магулов их украл, и подгоняем факты под эту версию. Такое даже со спецами случается, я читала.

– Да ладно тебе! – махнула рукой Люся. – Наверное, Нонна все нужное стерла. Я тебе точно говорю, она что-то нашла в его компьютере! Что-то такое, от чего у нее инфаркт случился. Наверное, узнала, что Ирка приборы ворует.

– Да перестань ты! То у тебя Магулов ворует, то Ирка.

– Ой, совсем забыла сказать, я знаю, почему Ирка после работы в ту пятницу осталась.

– Почему?

– У Липавина день рождения был. Он своим бабам конфет купил, но чай с ними пить не стал. А Ирка вечером явилась его поздравлять. Представляешь? А с какой стати? Она ему кто?

– Никто, – поморщилась Лена. – Он скоро в настоящее начальство выбьется, вот она его и обхаживает.

– Короче, когда липавинские девки уходили, Ирка еще у него в кабинете сидела. Они вино пили.

– Господи, да про вино-то ты откуда знаешь? Они его, что ли, с открытой дверью пили?

– С закрытой, – засмеялась Люся. – Только бабы у него вежливые и, уходя, с начальством попрощались. В кабинет заглянули.

Посидев еще немного с подругой, Лена вернулась к себе. Сотрудницы уже ушли, Лена заварила чай, посмотрела в интернете новости, отвернулась от компьютера и стала глядеть в окно на небо. На небе не было ничего интересного, даже облаков.

Нонна не писала своего последнего письма, и уповать можно только на то, что Дмитрий Михайлович тоже это понимает.

Зазвонил телефон, Лена ответила тетке.

– Ленуся, – неуверенно проговорила Елизавета Александровна, – звонил Дима, просил взять на память картины из их старой квартиры. Нина Ивановна сегодня в Москве, мы с ней чай пьем. Здесь, на проспекте Мира. Может, приедешь? Не забыла, где они живут? Жили.

– Приеду, – решила Лена. – Сережа меня заберет, и мы приедем. Подождите нас.

Вскоре приехал Сергей. До проспекта Мира они доехали быстро, даже на Садовом кольце не было пробок, и вскоре они удачно поставили машину прямо у подъезда украшенного помпезной советской лепниной дома.

– Леночка? – удивилась выходящая из подъезда пожилая женщина.

– Здравствуйте, Мария Федоровна, – остановилась Лена.

– Не забыла старуху? Вчера-то я к вам с Лизой подходить не стала, около вас и без меня много народу толклось…

На похоронах Лена почти не замечала скорбно молчащих людей, почему-то все просила у Нонны прощения. Народу в небольшой церкви собралось много, но перед Дмитрием Михайловичем, тетей Лизой и Леной никто не становился, и Нонну, засыпанную цветами, им было видно хорошо. Они так и стояли отдельной группкой, даже Нина Ивановна держалась чуть поодаль, да Ира стояла за спиной Дмитрия Михайловича.

А народу на похоронах действительно было много. Все-таки хоронили заместителя генерального директора большого института.

– Как же давно я тебя не видела! Лет десять, наверное?

– Давно. – Лена и правда не приходила к Лучинским лет десять.

– Ты не изменилась совсем. Только худенькая очень. А это что же, жених твой? – Женщина, улыбнувшись, взглянула на Курганова.

– Жених, – ответил за Лену Сергей.

– Вот ведь горе какое… Не знаю, как Дима переживет, смотреть на него страшно, – говорила между тем соседка. – Просил меня цветы поливать, а я отказалась: не хочу ключи брать, не дай бог, пропадет что-нибудь из квартиры. Теперь вот переживаю…

– Напрасно. Я бы тоже не хотела иметь ключи от их квартиры.

– В том-то и дело, что у них ценностей много, а мне лишней нервотрепки не надо, своей хватает. – Женщина тяжело вздохнула. – Хоть бы Дима сам сюда переехал, а то поселится бог знает кто, наркоманы какие-нибудь, никакого покоя не будет.

Лена покивала.

– Лучше Нонны соседки не будет. – Мария Федоровна заплакала, достала из сумки платочек, аккуратно промокнула глаза и кивнула на машину Сергея. – Ваша?

– Да.

– Мы хотим шлагбаум установить, а то у нас не двор, а бесплатная стоянка.

– Правильно, – кивнула Лена.

– Я, конечно, понимаю, что парковаться людям негде, но и нас понять можно. Скоро машин будет больше, чем людей. У меня знакомая выходила недавно из аптеки, тут рядом, так на ее глазах идиот какой-то чуть на тротуар не въехал. Машину бросил и помчался куда-то. Рядом иномарка стояла, красная, красивая, так он на ней зеркало разбил и не заметил. А это ведь такая плохая примета, зеркало разбить. Жалко, хозяйка с ним связываться не стала, подошла, посмотрела и уехала. А надо было хотя бы деньги с него взять, – в сердцах заметила Мария Федоровна.

– Хозяйка молодая? – зачем-то спросила Лена.

– Так знакомая моих лет, для нас все молодые, – улыбнулась соседка и вздохнула. – Я когда про разбитое зеркало услышала, мне так тревожно стало, хоть меня это и не касалось. Мы здесь во дворе на лавочке в тот вечер долго сидели. Переживала за чужую девушку, а ночью Нонны не стало…

Нина Ивановна и тетя ждали их за накрытым столом.

– Дима так и живет на даче. Каждый день в Москву на работу мотается, а супруга – ни-ни. Даже не позвонила ни разу, – рассказывала Нина Ивановна. – Я уж думаю, может, Ноннина смерть ему на мерзавку эту глаза открыла. Выгнал бы ее наконец, неужели нормальных женщин мало, и красивых, и умных…

– В первый раз наблюдаю, чтобы в горе муж сбегал от жены, – заметила Елизавета Александровна.

– Значит, такая жена, от которой сбежать только и остается.

Лена выбралась из-за стола, прошла в комнату, служившую Нонне кабинетом. На столе валялась беспроводная мышь, а самого ноутбука не было. Не было и зарядного устройства.

Ноутбук Нонна купила месяца два назад. Они тогда столкнулись с Леной в столовой, и замдиректора пожаловалась, что у нее полетел домашний комп.

– Позови кого-нибудь из наших, – посоветовала Лена. – Они хотя бы данные восстановят.

– Не люблю никого просить, – отказалась Нонна. – Тем более подчиненных. А данные у меня все на флешках.

Через день Нонне привезли на работу новенький ноутбук, и она на нем показывала Лене фотографии из своего последнего отпуска.

Не было не только ноутбука, не осталось ни одной флешки.

– Нина Ивановна! – крикнула Лена. – Ноннин ноутбук Дима взял?

– Не знаю, – появилась в дверях та. – Спросить у него?

– Не надо. Это я так просто…

– Наверное, он. Больше некому. Тебе ее компьютер нужен?

– Нет. Сама не знаю, почему спросила.

Лена выбрала на память скромный деревенский пейзаж: конец лета, пожухлая трава, покосившийся забор и грустные золотые шары. Елизавета Александровна – полуразрушенную церковь, едва видную из-за кустов распустившейся сирени.

Май, 24, четверг

Подруга позвонила, когда Лена наконец-то удачно расположила образец под микроскопом.

– Иди немедленно к Иркиной комнате! – прошептала Люся в трубку.

– Не могу, – пришлось стянуть с руки защитную перчатку, и Лена разозлилась. – Я работаю. Не мешай.

– Иди немедленно! – прошипела Люся.

Вместо того чтобы разозлиться всерьез, Лена сняла вторую перчатку и покорно спустилась по лестнице на этаж ниже.

– Стой здесь! – Люся уже поджидала ее у двери комнаты, где сидела Ирина вместе с тремя своими подчиненными.

– Зачем?

– Потом объясню! – Люся принялась тыкать в кодовый замок, заглянула в комнату и прошмыгнула внутрь.

– Люся, ты что? – опешила Лена, не дав двери закрыться.

– Стой снаружи!

Подруга метнулась к Ириному столу, осмотрелась, заметила лежавшую на столе сумку, раскрыла молнию, сунула внутрь руку.

– Люся! – сдавленно крикнула Лена.

Та достала серебристый телефон, провела пальцем по сенсорному экрану.

– Люся!

– Вот оно! – удовлетворенно сказала подруга.

Лена, удивляясь собственной прыти, мгновенно оказалась рядом. На маленьком экране длинноволосый Володя Магулов нес по институтскому коридору черный куб. Видео было темным, свет по вечерам приглушали.

– Вот оно, – повторила Люся. – Надо переписать.

Лена выдернула телефон из ее руки, бросила в сумку, потащила подругу к двери, потом по лестнице к себе в лабораторию.

И только оказавшись среди родных установок, перевела дыхание.

– Сегодня бельгийцы приезжают, – объяснила Люся. – Ирка сейчас у Марка Семеныча, а девок своих отправила помещения готовить и закуски покупать.

– А если бы кто-нибудь пришел?!

– Ну не пришел же.

– О Господи! – покачала головой Лена. – Ну что с тобой делать?

– Да ладно! – засмеялась Люся. – Мы с тобой гении.

– Гении, – подтвердила Лена.

– Значит, так, – Люся поудобнее устроилась в ее кресле. – В пятницу украли приборы, и Ирка это видела. В понедельник утром она начала шантажировать Магулова, это видела твоя Наталья.

– Люся!

– Точно шантажировала! Не спорь! Вечером в тот же день Ирка подкладывает прибор тебе… Она подложила! – посмотрев на Лену, подтвердила Люся. – Заставила беднягу второй раз камеры отключить и подкинула в сейф прибор. Ну и дела…

– Если Ирка действительно его шантажировала, тогда понятно, зачем он к Пахомову отправился. – Лена подвинула стул, села напротив. – То есть понятно, если Пахомов его подельник. Ирка видела Магулова, он занервничал и кинулся к охраннику советоваться.

– Ну да, – согласилась Люся. – Только Пахомов был уже того…

Она помолчала, повздыхала и упорхнула в приемную.

В обеденный перерыв подруги, сходив в столовую, завернули в садик покурить и уселись на ближайшей лавочке. День выдался прохладный, дул порывистый холодный ветер, но уходить из садика им не хотелось. Впрочем, ветра под деревьями почти не чувствовалось.

– Знаешь, у меня Нонна из головы не выходит. Как она тогда из кабинета вышла… Она, правда, была на себя не похожа.

– Ей стало плохо.

Нонна не отправляла страшного письма. И не только потому, что физически не могла этого сделать: кабинет заперла, а до дома еще не доехала. Она не могла подписаться «Нонна», если письмо было адресовано Дмитрию Михайловичу. Она подписалась бы одной буквой – «Н». И к нему обратилась бы не «Дима», а «Д». Брат и сестра всю жизнь писали другу записки и оставляли их под магнитным держателем на холодильнике. Записки были смешные, и маленькой Лене всегда доставляло огромное удовольствие угадывать, что пишут друг другу Лучинские. Например, записка «Д к х ц Н» означала «Дима, купи хлеб. Целую, Нонна», а записка «Н я б п ц Д» переводилась как «Нонна, я буду поздно. Целую, Дима». Если бы письмо по электронной почте отправила Нонна, там было бы написано «Д прости меня» или просто «Прости меня». Слова «прости меня» Нонна сокращать бы не стала, не тот случай, чтобы шутить, а вместо имени написала бы букву или не писала бы ничего. И подписываться не стала. Лена затруднялась объяснить, почему она в этом уверена, но не сомневалась ни секунды.

– Да, – кивнула Люся. – А я даже ничего не спросила. Надо было «Скорую» вызвать…

– Если все знать наперед… Жизнь была бы другая.

– Слушай, – задумалась подруга. – Если Дмитрий Михайлович узнает, что Ирка имеет отношение к ворованным приборам, что он сделает?

– Она же их не крала, – пожала плечами Лена.

– А видео у нее в телефоне? Как минимум кражу видела и никому не сказала.

– Это не преступление.

– Ну а все-таки?

– Люся, перестань. Она не может иметь отношения к приборам. Чтобы определить их ценность, нужно быть специалистом. Ни программист, ни охранник не могли знать, что именно эти приборы по всем параметрам лучше любых аналогов. Кто-то должен был объяснить этим… заказчикам кражи, что ради этого прибора стоит затеять столь сложное преступление.

– Лена! А ведь Ирка на переговорах присутствует, – ахнула Люся. – Могла услышать, скумекать и намекнуть кому-нибудь, что у нас столь ценные приборы есть. За большие деньги она на все способна.

– Исключено. Ничего она скумекать не могла. Даже я о приборах не все знаю, а я их собственными руками собираю. Это совершенно невозможно, у нее ни ума не хватит, ни квалификации. И о военной продукции ни на каких переговорах никогда не упоминают. Нет, за всем этим стоит кто-то другой. Полной информацией владеют только ведущие разработчики, а их немного. Человек пять-шесть, не больше.

– А Нонна все про приборы знала?

– Конечно.

– Господи! Так они, бандиты эти, теперь спецов уничтожают, что ли? Чтобы у нас никто технологию восстановить не мог?

– По-моему, ты бред несешь.

Подруги задумались и едва не вздрогнули от раздавшегося рядом негромкого голоса:

– О чем сплетничаем?

Ира появилась перед ними так неожиданно, словно возникла ниоткуда. На ней было очень красивое темно-бордовое платье из струящегося шелка. Красивое и неуместное в маленьком дворике старого института.

– Мы никогда не сплетничаем, – лениво процедила Люся. – Но ты себе такого представить не можешь.

– Ты хочешь сказать, – усмехнулась Ира, – что вы не сплетничаете, а я сплетничаю?

– Почему хочу? – удивилась Люся. – Я это уже сказала.

– Я тебя понимаю, – с жалостью кивнула Ирина. – Мужика нет, семьи нет, что еще остается, кроме как языком молоть? Помолчала бы лучше, твое дело чай подавать.

– Ты о своем мужике побеспокойся, – не выдержала Люся. – Тебе сейчас самое время это сделать!

– Что?!

– Люся! Перестань! – Лена вскочила и дернула ее за рукав. – Прекрати! Пойдем отсюда!

Она потащила Люсю ко входу в здание, потом к лифту и до конца рабочего дня, когда Сергей наконец за ней приехал, мучилась от непонятной сосущей тревоги.

Николай лежал на диване, смотрел в потолок и размышлял. О себе он всегда именно так и думал – Николай. Даже маленьким называл себя только так и домашних приучил. И дружков приучил, правда, те звали его Николой, но это лучше, чем Колькой, например, или, что уж совсем никуда не годится, Коляном. Сначала Николай размышлял под музыку, потом ее выключил – мешала думать.

Вчера опять приезжала сестрица Элька, сообщила между прочим, что Пашкина женушка подала на развод. Больше она ничего не добавила, и так все ясно. Они с сестрой понимали друг друга без слов. В детстве дрались, конечно, как же без этого, но родителям друг друга не закладывали, а в трудную минуту всегда выручали. И не то чтобы он очень уж любил сестру. Когда вместе жили, раздражала она его ужасно. А вот в армии скучал. Он опять с грустью подумал, что зря бросил институт, ошалев от непривычной свободы после опостылевшей школы. И еще подумал, что диплом получать все-таки придется. Надо поступить куда-нибудь, хоть на вечерний, хоть на заочный. В этом году уже не успеть – за два месяца школьный курс не восстановишь, а вот в следующем – обязательно. Он поморщился, вспомнив, что такие обещания дает себе каждый год. Ладно, это потом, сейчас нужно думать о деле.

Еще месяц назад Элька мучительно страдала от того, что Пашкина бывшая на развод не подает, а когда сестрица заговаривала об этом с Павлом, тот как будто ее не слышал. Хорошо было бы, если бы Ленки совсем не стало, мечтала сестрица, тогда она, Элеонора, получила бы наконец нормального мужа. Ленку сестра ненавидела люто, как будто не сама у той мужа увела, а наоборот. И ведь права Элечка, несправедливо это, когда одному человеку дается все: и квартира огромная в центре, и дача, и даже ученая степень, а другим – ничего. Жениться на Эльке Пашка не спешит, но это ерунда, окольцует его сестричка, к бабке не ходи. Сейчас надо думать о деле. После неудачи с наездом Ленка одна не ходит. Нужно что-то придумать. Пистолет, что ли, купить и засаду устроить? Но стрелок он так себе, никудышный. Да и найдут его, не успеет до дома добраться. Оружие отследить – раз плюнуть. Нет, это не вариант. А что тогда? Надо ее выманить, другого способа нет.

Элька говорила, у нее тетка старая, единственная. Он еще поразмышлял и стал звонить сестре. Через несколько минут он уже знал и телефон тетки, и адрес, и поселок дачный, где она живет летом. Малахольный Пашка не поверит, как много всякого разного знает Элечка про него и про женушку его бывшую. Что ни говори, а сестрица у него молодец! Нет такого секрета, который можно от Эльки скрыть.

Неожиданно Николаю стало холодно, лоб покрылся противной испариной, и он не сразу понял, что это – от страха. До этой минуты страшно ему не было, как будто он не убийство замышлял, а загородную прогулку.

А ведь если его поймают, сестрица окажется ни при чем. Она же не уговаривала его убить Ленку. И про квартиру говорила так, между прочим.

Он потер виски, вроде стало легче.

Квартиру действительно упускать нельзя, но рисковать он не станет. Свобода дороже. В тот раз риска не было никакого: пустая улица, если бы не этот козел, все бы уже закончилось. И он, Николай, не мучился бы от неопределенности и страха. Чертова баба, завела себе хахаля в самый неподходящий момент. Сука!

С настоящим криминалом Николай никогда не имел дела. Когда после армии дружки предложили ему работу в мастерской, сразу согласился, хоть и понимал, что машины там краденые. Руки у него всегда золотые были. И риска никакого, не он же тачки пригоняет. А вот когда те же дружки толкали его самого машинку пригнать, стоял насмерть – нет. И от него отстали.

Значит, так: продумать план он постарается, но такой, чтобы никакого риска. Не сможет придумать – черт с ней, с хатой.

Бабке он позвонил просто так, на пробу, никакого плана у него еще не было. Трубку сняли сразу же, и он дал отбой. Значит, старуха пока в Москве. Он поразмышлял и поехал к черту на рога, в Отрадное. Посидел на лавочке у бабкиного подъезда, покурил. Район он знал: недалеко жил дружок, они еще пиво пили в парке как раз напротив бабкиного дома.

Она появилась неожиданно, как будто из-под земли, и он чуть не вздрогнул от неожиданности, даже глаза опустил, словно она могла что-то заподозрить. Он узнал старуху сразу – очень уж похожа на Ленку. Демидову сестренка описала точно: кудрявая, тощая и глаза, как у цыганки. Он ее вычислил, слоняясь около института, еще до того, как Элька ему показала – специально приехала к проходной, якобы о разводе поговорить с бывшей Пашкиной супружницей. Тогда он еще ничего не решил, просто ездил за Ленкой, приглядывался.

Бабка покосилась на него неодобрительно: он как раз сплюнул под ноги, – но ничего не сказала. И тут ему повезло: появилась такая же карга, с которой Ленкина тетка зависла посудачить. Хорошо, что он внимательно слушал, потому что тетка Ленкина заявила, что в субботу переезжает на дачу. Не зря он время потратил, не зря. Можно ехать домой. Он поднялся и пошел к машине, аккуратно обойдя обеих старух.

В этот раз Елизавета Александровна кормила их рыбой и жульеном с грибами, и опять Сергея поразили и великолепная еда, и изысканная, непривычная для московских кухонь, сервировка. Разговаривать со старой дамой ему нравилось, и они засиделись допоздна. Он уже знал, что тетка и племянница любят при встрече выпить по рюмочке, и специально оставил машину около офиса, чтобы тоже иметь возможность потягивать мартини вместе с ними.

– Сегодня опять звонила Нина Ивановна. Дима на даче, Ирина не появляется и не звонит. Странно… Конечно, Дима очень любил сестру, но чтобы настолько не хотеть никого видеть, даже собственную жену? Странно. Нина Ивановна надеется, – тетка усмехнулась, – что дело идет к разводу.

– Ни с того ни с сего? Вряд ли. Пройдет несколько дней, он опомнится от горя и вернется к Ире. Вот увидишь. К тому же Дима наверняка разговаривает с Ирой по телефону, просто Нина Ивановна этого не знает.

– Может быть… Только Нина женщина очень проницательная. И Димино настроение отлично чувствует. Впрочем, может, ты и права, пройдет несколько дней, и все у них наладится. Конечно, в горе Ира ему не подмога – у нее ни ума, ни такта.

– Ну что ты, теть Лиз? Дурой Иру никак не назовешь, училась она всегда хорошо, и вообще… чувствует ситуацию.

– Чувствует ситуацию, – повторила Елизавета Александровна, – это верно. А что училась хорошо, это ни о чем не говорит. Чтобы хорошо учиться в школе, достаточно обычной прилежности. С математикой, вспомни, у нее всегда были нелады, а не пересказать параграф из учебника можно только при абсолютно пустой голове. Я не говорю, что она круглая дура, я просто не считаю ее умным человеком. А что она чувствует ситуацию, так ум и умение приспосабливаться далеко не одно и то же. Впрочем, я сомневаюсь, что ей удалось бы удачно выйти замуж, не познакомь мы ее с Димой.

– Тетушка, ты не права. Ты говоришь так, будто Ира полуграмотная девушка из Урюпинска, приехавшая покорять Москву. Она очень красивая, знает себе цену. Нет, найти мужа для нее не проблема.

– Хорошо, если так. Потому что мне тоже кажется, что дело у них идет к разрыву. Если мужчина в горе не хочет видеть жену, значит, она вовсе не является близким ему человеком. А при разводе Ирина теряет все. В профессии высот не достигла, круг знакомых Дмитрия для нее закрыт, второго такого дурака там не найдешь.

– Почему закрыт? – не поняла Лена. – Его знакомые что же, перестанут с ней общаться после развода?

– Закрыт потому, что он никогда ее в этот круг не вводил, – спокойно объяснила тетка, – как она ни рвалась. Он ведь вообще человек замкнутый, кроме Нонны, ни с кем особенно близок не был. И компаний никаких не любил.

– А откуда ты знаешь, что она рвалась в этот… полусвет?

– Почему полусвет? – не понял Сергей.

– От Нонны, конечно, – усмехнулась тетка и объяснила Курганову: – Полусвет, потому что на высший свет они все-таки не тянут. Я буду рада, если они разведутся. Ира мне никогда не нравилась. Не люблю хитрых людей. Я их боюсь.

– В детстве ты мне никогда не говорила, что Ира тебе не нравится.

– Зачем? У тебя своя жизнь, и ты должна делать собственные ошибки. К тому же я всегда была убеждена, что советы надо давать только тогда, когда их спрашивают. Конечно, если бы ты, не дай бог, связалась с дурной компанией, тогда другое дело, я бы ругала тебя и все бы сделала, чтобы в разум тебя привести. А что мне не нравилась твоя подруга, которая не имела на тебя никакого влияния, так мало ли кто мне не нравится… Талечка вот очень нравилась…

– Если Ира для тебя не слишком умна, что же про Талю говорить?

– Талечка умна сердцем, – возразила тетка. – К тому же не забывай, что русский язык для нее не родной. Дома всегда разговаривали по-татарски, а в детский сад она не ходила. Ей было гораздо труднее учиться, чем тебе. В твоей семье все, начиная с прадеда, были учеными со степенями. Мы все, и родители твои, и я, и бабушка, очень много с тобой занимались, у нас была уйма книг, мы обошли с тобой все музеи, чего только тебе не рассказывали. А с Талей кому было заниматься? Родители ее люди очень хорошие, но ведь они даже говорили по-русски неграмотно. Отец целый день пропадал на работе, мать с утра до ночи крутилась, все-таки четверых детей вырастить – большой подвиг. У Тали три брата, – пояснила она Сергею и улыбнулась: – Известные хулиганы были.

Братья Тали слыли драчунами, однако все их проделки были обычными мальчишескими шалостями: окно где-нибудь разобьют или подерутся. Ни в чем криминальном они никогда замешаны не были. Сестру любили и сроду не обижали. В печально известные девяностые годы не подались в бандиты, отслужили в армии, работали где придется, чинили машины, заводили собственную клиентуру. Сейчас два старших брата владеют небольшой автомастерской на окраине города, они отличные слесари. И Павел, и Лучинские всегда обращались только к ним, когда возникала необходимость. Младший, Руслан окончил фармацевтический институт и уже несколько лет имеет свою фирму по продаже лекарственных препаратов.

Надо позвонить ее родителям, подумала Лена. Или съездить к ним. Она давно у них не была.

– Давайте прощаться, – предложила тетка, взглянув на часы. – Поздно совсем, а вам вставать утром. Во сколько вас ждать в субботу?

– Часов в двенадцать, – решил Сергей.

Они собирались отвезти Лизавету на дачу.

Май, 26–27, выходные

Мучительная ненависть не проходила, она даже как будто усилилась, мешала дышать и мыслить, и Вера, всегда трепетно относившаяся к своему здоровью, не на шутку заволновалась – всем известно, что злые мысли рождают плохое самочувствие. А самочувствие и впрямь было плохое, она почти не спала, осунулась и, что самое страшное, стала ужасно выглядеть: на свои годы. Это отметили даже в агентстве, куда ей необходимо было заехать, и спрашивали, не заболела ли она. Она болела и прекрасно отдавала себе в этом отчет, и болезнь эта называлась ревность. Она не знала только, что ей делать с этим.

Ее раздражали вопросы мужа и сыновей, которые всерьез были обеспокоены ее состоянием, она устала им врать, что все в порядке, и ссылаться на недомогание. Она почувствовала облегчение только в пятницу вечером, проводив свое семейство на дачу – на любимую рыбалку. Ночь, проведенная в пустой квартире, неожиданно придала ей сил, и Вера впервые после звонка Сергея нормально выспалась.

Утром в субботу, выпив вторую чашку кофе, Вера приказала себе: «Сегодня последний день, когда я о них думаю. В конце концов, они этого не стоят. Конечно, совсем выпускать их из вида я не стану, буду потихоньку собирать информацию и что-нибудь придумаю, а нервничать хватит, это глупо и себе во вред. Блюдо-месть подают холодным».

Вера заставила себя позавтракать, тщательно накрасилась – макияж получился удачный, почти незаметный, села в стоявшую под окнами машину и поехала по незнакомому, выученному наизусть адресу – в Сокольники.

Она немного погуляла во дворе желтого кирпичного дома, замечая, что успокаивается и начинает смотреть на проблему именно как на проблему, а не на тяжелое, неожиданно свалившееся горе. Решать проблемы Вера умела и минут через пять повеселела. Никто не стоит ее волнений, ни один мужчина.

Она вернулась к машине, села за руль и правильно сделала, потому что Сергей с девкой вышли из подъезда, а ведь она могла с ними столкнуться. Дождалась, когда знакомая машина проедет через высокую арку, еще немного посидела, постукивая пальцами по рулю, улыбнулась и выехала из безлюдного двора.

Дмитрий Михайлович проснулся, когда уже вовсю светило солнце. Это была первая ночь, которую он всю проспал, как раньше, до смерти сестры. До сих пор он почти не спал, только забывался ненадолго. Приехал он вчера поздно, очень уставший, потому что весь день просматривал документы, которые должен был завизировать раньше, но не прикасался к ним всю неделю. У них ожидались кадровые перестановки, пренебрегать работой он не мог, и Дмитрий Михайлович заставил себя сосредоточиться на делах. Просматривал документы, писал замечания и почти забыл о том, что сестру убили и нужно попытаться узнать, как идет расследование кражи прибора, и вытаскивать Ирину, если она попадет в поле зрения полиции.

Он с удовольствием потянулся, полежал еще немного, глядя в окно на цветущую рябину, и удивился абсолютной тишине. Даже птицы, непрерывно галдящие вчера вечером, отчего-то молчали, и он подумал, что май – последний тихий месяц в старом дачном поселке. Скоро послышатся детские голоса, лай собак, шум проезжающих машин, и хотя их поселок с огромными участками выгодно отличается от привычных дачных муравейников, такой тишины уже не будет.

Сегодня ему уже не казалось, что его жизнь безвозвратно сломана и если он хочет жить дальше, ему срочно нужно принимать какие-то решения, что-то делать, а он не знает, что именно, и от этого прежняя жизнь вытекает из него по капле, а новая никак не наступит.

На кухне Нина Ивановна, стараясь не греметь кастрюлями, не будить его, возилась у плиты.

Он подошел и обнял ее сзади, поцеловал в висок.

– Демидовы приехали. Я приглашу их на поминки? Там Лизавета и Лена с мужем новым, – сказала она.

Уже девять дней нет Нонны, а он так и не знает, что ему делать.

Его сразу как будто снова окутала душная серая мгла, мутные, неповоротливые мысли снова заполнили сознание, мешая думать.

– Нина, я не хочу никого видеть. Даже Демидовых. Мы с тобой вдвоем помянем Нонну.

– Что ты, Дима, это не по-людски. – Она повернулась к нему и посмотрела с испугом. И поняла, что увещевать его бесполезно.

Он прошелся по засыпанным песком дорожкам участка. Земля была влажной, наверное, ночью шел дождь. Дмитрий наклонился, потрогал прорастающие цветы, когда-то посаженные сестрой. Он забыл, как они называются. Нонна любила возиться в земле. Раньше любила, до того, как в их жизни появилась Ира. Он только сейчас подумал, что после его женитьбы сестра на участке ничего не сажала, только просила его постричь траву.

Дмитрий Михайлович поднялся на просторную веранду и опустился в плетеное кресло.

Нужно позвонить Ирине. Его молчание выглядит уже совсем необъяснимым. И ее молчание выглядит странно. Почему она не звонит? Не хочет беспокоить его в горе? Должна бы просто встревожиться, что мужа неделю нет дома. Или сделать вид, будто волнуется. Он попытался вспомнить, волновалась ли Ира о нем раньше, и не смог: он никогда не давал жене повода для тревоги, всегда звонил, если задерживался на работе, ничем серьезным никогда не болел.

– Нина, – крикнул он, – Ира тебе не звонила?

– Нет, – Нина Ивановна появилась в дверях и поджала губы, – не звонила.

Она постояла, как будто хотела у него что-то спросить, помолчала и ушла на кухню.

Вопрос, беспокоится ли о нем жена, вдруг показался ему исключительно важным, как будто именно от этого зависело, как он поступит с Ирой. И еще один вопрос показался ему важным: как отреагировала бы Ира на его смерть? Страдала бы? Или, наоборот, почувствовала себя свободной? Зачем она вышла за него замуж? Потому что не нашла никого лучше? Ответ он знал: да, именно поэтому.

А сейчас? Он нужен ей? Они прожили вместе почти семь лет, знают друг друга так, как знают редкие муж и жена. Дмитрий Михайлович не знал, нужен ли он своей жене, и только удивлялся, почему никогда раньше не задавался этим вопросом. Он был уверен, что если предложит развестись, Ирина будет в ярости, даже если он оставит ей все, что имеет. Быть брошенной женой ей категорически не хочется, ей нравится быть супругой достаточно известного и уважаемого человека, нравится принимать его любовь и подарки. Да, он ей нужен, решил Дмитрий. Она абсолютно уверена, что он очень любит ее, он как будто является ее частью, и на него распространяется ее любовь к себе.

Может, плюнуть на все? Встать, поехать в Москву, уткнуться в ее восхитительные волосы?

Неожиданно он усмехнулся, подумав, каким ударом для Иры будет известие, что драгоценности Лучинских достанутся Лене. В первые годы их брака Ирина часто заговаривала о том, что Нонна Михайловна украшения не носит, а камни стареют. Камни живые, объясняла Ирина, питаются человеческой энергией, их необходимо носить, по крайней мере брать в руки. Он тогда никак не реагировал на ее намеки, и она отстала. Но вряд ли забыла о старинных украшениях.

Почему же она не звонит? Потому что хочет выглядеть тактичной и понимающей?

Или она не звонит, потому что боится?

Потому что то страшное, что пришло ему в голову, правда?

Надо с этим кончать, решил он. Нужно поехать в Москву, заставить ее ответить на все вопросы и жить дальше. А как жить – зависит от того, что она скажет.

Но он так и не тронулся с места.

В Москву Лена и Сергей возвращались поздно по почти пустой дороге. На самом деле нужно сказать Дмитрию Михайловичу, что его жена подложила Лене в сейф прибор, предназначенный для военной приемки, и она, бесспорно, каким-то образом связана с произошедшей в институте кражей. Дмитрию Михайловичу стоит это знать хотя бы для того, чтобы успеть подготовиться к моменту, когда Ирино участие откроется. Найти адвоката, например. Лена понимала, что ничего не расскажет, и знала почему: потому что до сих пор ревнует его к Ире, не любит ее, и ему об этом известно. Ее рассказ выглядел бы как месть Ирине, во всяком случае, он мог так его воспринять.

– Как получилось, что вы с этой… Ирой подругами стали? Все-таки вы разные очень. – Сергей покосился на нее и улыбнулся.

Чуть-чуть, только губы дрогнули. Она уже знала, что он так улыбается, когда абсолютно спокоен, всем доволен и даже расслаблен. Так он улыбается только ей.

– Сама не знаю, – сказала Лена, замирая то ли от его улыбки, то ли от счастья, то ли от всего вместе. – В детстве она была не такой… невыносимой. Она казалась скорее обиженной.

– Богом? – усмехнулся он.

– Нет, богом она не обижена, – улыбнулась Лена. – Она была самой красивой девочкой в классе.

– Не сочиняй! Самая красивая – ты. – Он протянул руку и быстро притянул ее к себе.

– Ей всегда чего-то не хватало: дорогих игрушек, тряпок. А когда ей это покупали, она сразу хотела чего-то другого.

– А тебе всего хватало?

– Мне тоже не хватало, но… не так сильно. Мама у нее была такая… неприветливая. Отец ушел. Мать ее все время ругала своих клиенток, правительство, продавцов на рынке, которые цены завышают. Она парикмахером работала. Кстати, мастером была очень хорошим.

– Тогда все ругали правительство.

– Все, – согласилась Лена, – но Ирина мать как-то особенно, как будто она этих людей лично ненавидит. Как будто готова их перестрелять. Хотя она и в перестройку нормально зарабатывала, клиенток на дому принимала. Тогда всем трудно жилось, моим родителям месяцами зарплату не платили, но они же не озлобились. Когда Ира не поступила в институт, она вообще весь белый свет возненавидела. Я тогда впервые заметила, как она похожа на свою маму.

Почему она почти непрерывно думает об Ире? Все-таки странно, что Дима так долго прячется на даче. Он очень любил Нонну, но девять дней никого видеть? Не помянуть сестру с соседями, для которых он всегда был по-настоящему родным? Что-то здесь не так. Он ведь испугался, когда она спросила его в прошлые выходные, отчего умерла Нонна… И с Ирой он не видится и не разговаривает, Нина Ивановна говорила.

Что он сделает, если узнает, что Ира украла военный прибор? Будет жить с ней дальше? Тот Дима, которого она знала лет десять назад, выгнал бы ее в ту же минуту. А сегодняшний? Трудно сказать… Мы все меняемся с годами. Но тем не менее Ира должна бояться, что он узнает про прибор, вряд ли ей захочется даже как вариант рассматривать возвращение к матери и поиски нового мужа. Можно ведь и не найти…

– Завтра отвезу тебя на работу, а вечером заберу.

– Ты же не можешь возить меня всю жизнь.

– Почему? – засмеялся Сергей. – Кто мне помешает?

– Да ну тебя. – Почему-то сейчас вспоминать недавнее происшествие на дороге ей было совсем не страшно.

Сергею не хотелось врать, а сказать правду он просто не мог. Он уже все знал, ребята Вячеслава выяснили. Правда бросала мощную тень на ее бывшего мужа, а унижать Павла в ее глазах он не хотел, это было недостойно.

Правду Сергей знал, он только не догадывался, что нельзя медлить.

Несмотря на то что тетка накормила их обильным ужином, очень хотелось есть, и пришлось заехать в магазин за продуктами. Хотелось есть, хотелось спать и не хотелось рано вставать завтра утром.

Лена хлопнула дверью машины, поплелась к подъезду и не сразу повернулась на радостный женский окрик:

– Сережа!

Потом она жалела, что повернулась.

– Сережа! – незнакомая женщина подбежала к Курганову, прижалась, заглянула ему в глаза. – Я так соскучилась…

– Вера? – Сергей попытался оторвать от себя руки женщины и не смог, так и стоял, держа ее за локти. – Ты что здесь делаешь?

– Проезжала случайно, увидела твою машину. – Вера радостно засмеялась. – Я все время о тебе думаю, особенно после той встречи. Ты помнишь, как нам было хорошо?

Слушать дальше Лена не стала, рванула дверь подъезда, забыв, что нужно набрать код. В висках шумело, кнопки не хотели нажиматься, тогда она принялась искать в сумке ключи и никак не могла на них наткнуться.

– Вера, прекрати спектакль!

– Ты что, Сергей? Что с тобой?

Ключи нашлись, но достать их Лена не успела, Сергей из-за ее спины набрал код, открыл дверь и за руку втащил ее в подъезд.

– Лена, – он потряс ее и заглянул в глаза, – я люблю тебя. Мне сорок лет, и у меня были женщины, но теперь – только ты. Верь мне. – Он говорил со злостью и все пытался встретиться с ней взглядом. – Ты мне верь, иначе я жить не смогу. Я никогда тебя не предам, только верь.

Она заплакала и спросила, наконец подняв на него глаза:

– Она тебя любит?

– Нет. Она меня не любит, и я ее не люблю. И не любил никогда.

– Но зачем же тогда?..

– Не знаю, – зло сказал он. – Какая разница? Ее больше нет в моей жизни, и она это знает.

Лена под его руками казалась обмягшей, сломленной, совершенно несчастной, и ему захотелось догнать и убить стерву, заставившую страдать его женщину.

О том, что он заставил страдать Веру, он совсем не думал.

– Лена! Она замужем и разводиться не собирается. Это… ничего не значило ни для меня, ни для нее. Я позвонил ей, как только тебя встретил, и сказал, что женюсь.

– А почему же тогда?..

– Не знаю. Оскорбленное самолюбие, скорее всего. Не надо о ней говорить.

– Это случайная встреча?

– Не думаю.

– А адрес мой она как нашла? – не унималась Лена, но это были уже нестрашные вопросы. На эти вопросы нужно ответить, перед тем как забыть про них навсегда.

– Ну, кто хочет получить информацию, тот ее получает. Лена, ее нет в нашей жизни и никогда не будет. Не надо о ней говорить, мне… неприятно. Ты только верь мне. Всегда. – Он тяжело вздохнул и за руку повел ее к лифту.

В кабине она наконец прижалась к нему, и стало можно жить дальше.

Май, 29, вторник

Вчера Николай звонил бабке полдня. Понимал уже, что та на даче, но проверил на месте, послонялся около ее дома, несколько раз заходил в подъезд звонить в квартиру – никого. Соседям старался на глаза не попадаться, хотя как тут убережешься. Бог миловал, в лифте он всегда ехал один и на площадке никого не встретил, ну а если в глазок кто его видел, тут уж ничего не поделаешь. Да и с какой стати его искать станут? Он к этой бабке никакого отношения не имеет.

Утром он еще несколько раз позвонил ей и поехал на дачу. Изучил карту, машину оставил за деревней и пошел в поселок. Страха совсем не было, он знал, что рисковать не станет, при малейшей опасности бросит эту затею, и ничто ему не грозит. Страха не было, только любопытство.

Нужный дом он проскочил, пришлось вернуться. Старуха ковырялась в земле, распрямилась и глянула на него через невысокий забор. Он не стал маячить на улице, сразу вернулся на лужок, где машину оставил, и сел на травку подумать.

На лугу было хорошо, даже двигаться не хотелось. Пивка бы еще. Он уже решил наведаться в магазин – видел его по дороге, как заметил бабку. Он в первый момент испугался, даже сердце как будто перестало биться, а потом ничего, успокоился. И успел удивиться своему спокойствию и уверенности, что сделает все прямо сейчас и как надо. Бабка шла прямо на него, не иначе как в магазин отправилась. Ему и делать-то почти ничего не пришлось: бабка прошла мимо, на него даже не посмотрела, и он ударил кулаком в седую голову. Не стал разбираться, живая она или нет, подогнал машину, погрузил оказавшуюся тяжеленной старуху и поехал в лес по просохшей грунтовой дороге. И тут повезло – по пути никого не встретил. Заехал в лес, вытащил старуху из машины, оттащил в сторонку, обыскал, морщась от брезгливости – ничего. Только в сумке нашел кошелек с двумя тысячами и телефон. Вот это отлично. Сначала хотел забросить сумку подальше, но вовремя опомнился, положил в багажник – не оставить бы отпечатков. Хотел проверить пульс у бабки и не стал – черт с ней, если придет в себя, сразу не выберется, километров на пять он в лес заехал. Пока дошлепает, он уже все успеет.

Развернулся на веселой полянке и поехал в Москву, теперь действовать нужно быстро.

Лена собрала испорченные образцы в целлофановую сумку, положила в карман сигареты и зажигалку, заглянула в «черный закуток» – убрать приборы до того времени, когда найдется возможность переделать загубленные схемы, и направилась в курилку. Новые, впервые надетые мягкие туфли бесшумно несли ее по пустому коридору.

В курилке было тихо, Лена не сразу заметила Иру, стоявшую сбоку от большого лестничного окна, из которого било солнце. Никогда раньше Ирина на этом этаже не курила.

Общаться с ней не было никаких сил, Лена сделала над собой усилие, прошла в открытые настежь двери пожарной лестницы и кивнула – привет.

– Лен, ты меня извини, – произнесла Ирина то, что та ожидала услышать меньше всего. – Меня иногда заносит, ты же знаешь.

– Ладно, – кивнула Лена, закуривая.

– Как Дима? Ты его видела?

– Нет. Нина Ивановна говорит, что плохо.

Ирина отвернулась, лениво и медленно потушила сигарету и спустилась по лестнице к себе на этаж.

Нужно было идти работать, но Лена потушила сигарету и еще немного постояла, глядя в окно. Ира заметно изменилась за последние дни, она явно не находит себе места. Ленивыми движениями Ирина может обмануть кого угодно, только не ее, Лену.

Снова хлопнула дверь. Лена обернулась, увидела Свету из отдела Пожидаева, кивнула. Девушка закурила и неожиданно спросила:

– Вы с Лучинской подруги?

– Мы давно знакомы. – Лена вздохнула и направилась к выходу.

– Ей Володя нравился, как вы думаете?

– Володя? – остановилась Лена. – Ну что за ерунда, с чего ты взяла? У нее прекрасный муж. Очень хороший человек. Умный, обеспеченный.

– Он правда брат Нонны Михайловны?

– Правда.

– Значит, он в возрасте. А Володя молодой. Был.

– Света, перестань, – поморщилась Лена. – Ну что за глупости?

– Не глупости, – упрямо не согласилась Света. – Я их видела…

– Что?! – опешила Лена.

– Видела, – повторила девушка и неожиданно расплакалась.

В тот день, когда Володя погиб, Свете очень хотелось с ним встретиться. В конце рабочего дня она спустилась к нему на этаж, надеясь его там увидеть, и действительно увидела. Володя выскочил из комнаты, не заметив Свету, быстро зашагал к лестнице. Девушка метнулась за ним, но не догнала, когда выбежала на лестницу, Володи уже там не было. Возвращаться на рабочее место Свете не хотелось, она спустилась вниз и вышла во двор, жалея, что не догадалась взять сигареты.

Села на ближайшую лавочку и сидела, пока мимо быстро не прошла Ирина Лучинская. Свету она не видела, лавочку скрывали кусты, а Света разглядела ее отлично. Девушка поднялась, пошла по тропинке между кустами и чуть не наткнулась на Володю. Он сидел на скамейке, улыбался, пил воду из крошечной пластиковой бутылки. Света отступила назад в кусты и вернулась к зданию. Вид у Володи был довольный и счастливый, какой бывает после любовного свидания.

– Не придумывай, – посоветовала Лена, выслушав сбивчивый рассказ. – Мало ли кто куда шел и кто с кем встречался. Я Иру знаю очень хорошо, она никогда не станет изменять мужу.

Лена хотела добавить, что Ира никогда бы не снизошла до глупенького Магулова, но вовремя сдержалась.

Вместо того чтобы идти работать, Лена зачем-то спустилась вниз, вышла во двор, внимательно оглядела стену здания. Камер видеонаблюдения на стене не заметила.

Если они с Люсей правильно восстановили ход событий, Володе Магулову было чему радоваться на лавочке в тот день: Ира оказалась целиком в его руках.

Сергей остановился у светофора. Красный горел долго, мама называла такие светофоры долгоиграющими. Он думал о том, что предложение, которое ему сейчас сделали, пожалуй, стоит отклонить: на разработку проекта времени уйдет много, и денег соответственно тоже, а рынок не изучен: то ли пойдут продажи, то ли нет – неизвестно. Он задумался и не сразу сообразил, что привлекло его внимание – вывеска «Сад и огород». Ему уже сигналили сзади, чтобы трогался, и он проехал через перекресток, припарковался и вернулся в магазин с уютным названием – Елизавета Александровна жаловалась, что совсем сломалась косилка. К его удивлению, косилок оказалось множество, самых разных конструкций, и он, не рискуя сделать неудачную покупку, стал звонить Лениной тетке. Сначала он нисколько не беспокоился, даже разозлился немного, что она не берет трубку – он знал, что с телефоном Елизавета Александровна не расстается, даже носит его в кармане домашней кофты. И только пытаясь дозвониться не то в третий, не то в четвертый раз, когда после двух длинных гудков вдруг послышались короткие, не то чтобы встревожился, но как-то сгруппировался. Как перед сложным лыжным спуском – одно время он увлекался горными лыжами. Он не торопясь вернулся к машине, доехал до ближайшей железнодорожной платформы, вынул из багажника тяжелый разводной ключ и положил его в сумку. Он терпеть не мог портфели и всегда ходил с сумкой. Через несколько минут он уже ехал к Лене на работу – быстрее, чем на электричке, доехать невозможно.

– У Старостиной из планового вчера юбилей был, так она Ирку не позвала, – тараторила Наталья, ловко укладывая образцы. – А до этого они подружками были не разлей вода. Старостина перед начальством всегда только что на цыпочках не ходила.

– Ирка ей не начальство.

– Зато Нонна начальство.

Телефон зазвонил не вовремя, Лена только разместила образец под микроскопом. Ей не хотелось отвлекаться и снимать резиновые перчатки, и она решила не обращать внимания на телефон, но тот все звонил, и перчатки пришлось стянуть.

– Да, теть Лиз, – откликнулась Лена, посмотрев на дисплей, и слегка удивилась – тетка старалась не звонить ей в рабочее время, зная, что она может возиться с образцами и брать трубку ей не всегда удобно.

– Привет, племяшка, – веселым мужским голосом отозвалась трубка, Лена не испугалась, только пожалела, что сняла тесные перчатки из-за какого-то придурка, и в тот же момент она уже знала, что пришла беда. Даже успела удивиться собственному спокойствию.

– Слушай внимательно, – учила трубка, – дуй к станции, сядешь на электричку 13.18 от Москвы. Поторопишься – успеешь. На конечной не выходи, сиди у окна справа в четвертом вагоне. Вагон четвертый – не перепутай. Потолкуем. И никому не звони, я проверю. Все правильно сделаешь – увидишь тетку. Поняла?

– Поняла, – сказала Лена, захлопнула мобильник и спокойно попросила: – Наташ, дай телефон.

До сих пор она всегда звала ее исключительно Натальей Борисовной и на вы.

Сергей не удивился, когда услышал Ленино «Сережа», прозвучавшее с незнакомого номера, и четко и деловито сказал:

– Я через две минуты буду у твоей проходной. Спускайся.

Люся из окна увидела подругу, почти бежавшую куда-то от института, удивилась: ходить быстро Лена не любила – и расстроилась, что та не взяла ее с собой. Люсе было скучно: генерального нет и сегодня не будет, кабинет Нонны Михайловны заперт, и в приемную с самого утра никто не заходил.

Люся прошла к столу, улыбнулась неизвестно чему и опять подошла к окну.

Радоваться было особенно нечему, но она почему-то чувствовала себя счастливой.

Когда-то давно, когда Люся только познакомилась с Леной, она постоянно чувствовала себя счастливой: тогда у нее был Гришка, смешной, заботливый, он приносил с рынка овощи, а на праздники дарил ей цветы. Правда срезанные цветы Люся не любила, но делала вид, что любит. Ставила в вазочку, потом вынимала завядшие стебли, а через несколько дней с облегчением выбрасывала последние засохшие цветочки и убирала вазу в стенку до следующего праздника.

Она давно не жила с родителями, с четвертого курса института снимала квартиру. Они с подругой-сокурсницей, раньше жившей в студенческом общежитии, устроились тогда на работу официантками в ночной клуб и случайно наткнулись на объявление о сдаче квартиры. Сдавали ее недорого, расположена она была исключительно удобно: рядом с институтом и с тем самым клубом, где они подрабатывали по вечерам. Девушки, недолго думая, перевезли туда вещи в тот же день. Хозяин, молодой веселый мужик, давно жил в деревне, занимаясь не то фермерством, не то еще чем-то, сразу предупредил их, чтобы пьяному ему денег они не давали, и отбыл. А у Люси началась самостоятельная жизнь.

Мама из-за решения дочери уйти из дома сначала поплакала, но быстро смирилась – у отца был очередной тяжелый запой, и находиться с ним под одной крышей было невыносимо.

Съемная квартира оказалась крошечной и очень запущенной, но и Люсе, и подруге, уставшей от невозможности уединиться и побыть в тишине, казалась райским уголком. После окончания института подруга уехала в родной город, а Люся стала жить с однокурсником Гришкой, который ходил за ней как приклеенный с первого семестра. Правда Гришка как бы не совсем жил с ней: вещи он держал у матери, новым знакомым всегда давал телефон мамашиной квартиры, выходные проводил на даче, не приглашая туда Люсю, но все-таки это была их общая жизнь.

Приходя с работы, Гришка всегда просил Люсю не занимать телефон – вдруг его матери срочно потребуется поговорить с ним. Люся не понимала, почему здоровая нестарая женщина не может подождать двадцать минут или позвонить на мобильный, но телефон не занимала. Она подавала ему ужин, и они обсуждали, что стоит приготовить завтра, а еще нужно ли купить стиральный порошок или это подождет до выходных. Если порошок, или мыло, или что-то другое требовалось купить срочно, они обсуждали, какой именно порошок или мыло стоит покупать и где именно, чтобы не переплатить. И Люсе приходилось заходить в несколько магазинов, сравнивать цены и звонить Гришке, чтобы он купил то-то и то-то там-то и там-то. Эти обсуждения и сравнение цен надоели Люсе очень быстро и сильно, но когда она попыталась объяснить Гришке, что лучше переплатить, чем тратить время на ерунду, он ее просто не понял. Она чуть не брякнула тогда, что надо не меньше тратить, а больше зарабатывать, но вовремя осеклась: обида вышла бы грандиозная. Гришка кричал бы визгливым голосом – у него голос всегда становился визгливым, когда он кричал: «Значит, я что? Мало зарабатываю?» – как будто сам не знал, что получает мало и не стремится заработать больше. И Люсе пришлось бы утешать его и уговаривать, как маленького.

Ей вообще иногда казалось, что Гришке нравится быть маленьким и слабеньким. Он при малейшем насморке мерил температуру и утверждал, что женщины гораздо выносливее мужчин, они лучше переносят боль и тяготы жизни. А Люся всегда считала, что любой мужчина – это воин и защитник и мерить температуру при насморке – глупо и стыдно. Но все-таки она подавала ему чай с медом и малиновым вареньем. Малиновое варенье хранилось у них именно для таких случаев. Раньше Люся ела любое варенье, когда хотела.

Еще Гришка любил с ней «советоваться». Он рассказывал Люсе, какая у него стерва начальница и какой маразматик научный руководитель – в то время он учился в аспирантуре. Сначала Люся удивлялась и не понимала, что заставляет Гришку терпеть дуру-начальницу и маразматика-руководителя и почему он не найдет другую работу и аспирантуру. Тогда Гришка начинал багроветь и кричать: «Я с тобой просто советуюсь!» И Люся опять не понимала, чем, собственно, его обидела, и принималась оправдываться, а он еще долго на нее дулся.

При этом Гришка был внимательным, встречал ее после работы, если она задерживалась, не давал носить тяжелые сумки, почти не пил, что для Люси, имеющей отца-алкоголика, было очень важно.

Люся долго считала себя счастливой женщиной.

Когда Гришка еще не жил с ней, а только провожал ее после института, ходил с ней на дискотеки и давал списывать курсовые, его мать неожиданно заявилась к Люсиным родителям. Отец тогда в очередной раз бросил пить, работал начальником участка на металлургическом заводе, дома было чисто, уютно, и мама светилась тихой радостью.

Луиза Матвеевна, Гришкина мама, пришла около девяти, с ног до головы оглядела открывшую дверь Люсю и заявила почему-то в сторону:

– Мне надо поговорить с твоими родителями.

– Говорите, – согласился подошедший отец и сделал приглашающий жест. – Прошу.

Люся и родители только что поужинали и собирались пить чай.

Отец пригласил Луизу Матвеевну в комнату, но та прошла на кухню, критически оглядела стоявшую у раковины маму, вздохнула и подняла глаза кверху.

– У наших детей нет и не может быть ничего общего.

– Представьтесь, пожалуйста. – Отец слегка подвинул нежданную гостью, уселся на свое место, а Луизе Матвеевне кивнул на стул рядом.

– Я мама Гриши Остапчука, – все так же стоя в дверях, объявила гостья.

– Пожалуйста, представьтесь, – терпеливо сказал отец. – Я же не могу обращаться к вам: «мама Гриши».

– Нам вообще незачем друг к другу обращаться, – заявила та. – Я хочу, чтобы ваша дочь перестала с ним заигрывать.

– Если хотите продолжать разговор, – спокойно отреагировал отец, – вы сейчас извинитесь перед моей дочерью. Если не хотите – дверь вы видели.

Гостья молчала, и отец крикнул маячившей в коридоре дочери:

– Люсенок, запри за дамочкой.

«Дамочка» уходить не торопилась, видимо, еще не все сказала, и когда отец начал подниматься со стула, процедила, как будто ей было больно говорить:

– Извините, – и уже по-другому, уверенно, добавила: – У наших детей нет ничего общего. У этой юношеской привязанности не может быть будущего. Вы меня понимаете?

– Нет, – заявил отец, – не понимаю. Вам не нравится, что ваш сын провожает Люсю домой? Так скажите ему, чтоб не провожал. Ему скажите, а не мне и не моей дочери. Всего доброго.

Отец поднялся и аккуратно, за локоток, вывел «дамочку» из квартиры.

Люся думала, что Гришка после этого ее бросит, но он не бросил. И она его за это уважала.

Теперь Люся знает, что было бы лучше, если б он тогда от нее отказался.

Ей не хотелось вспоминать Гришку и то отвратительное, что случилось с ней потом, она поморщилась и снова пожалела, что Лена куда-то убежала.

Сергей уже несколько дней знал, что наезд на Лену был именно покушением. Он столько раз перечитывал добытые благодаря связям Вячеслава сведения, что выучил их наизусть. Элеонора Николаевна Панасюк подходящего года рождения во всем Подмосковье была только одна. Родом девица была из города Люберцы, имела здравствующих родителей и брата Николая, двадцати пяти лет от роду. Сергей, имевший плохую память на лица, брата Николая по фотографии узнал сразу – это его он встретил, возвращаясь от Лены в тот день, когда они ужинали в ресторане. Николай носил короткую черную ветровку и околачивался около Лены.

Брат Николай, вылетев из института после первого семестра, благополучно отслужил в армии и с тех пор работал автослесарем в мастерской в том же славном городе Люберцы. Полиция подозревала, что в мастерской разбирают угнанные машины, но доказательств не имела. А вот Сергей доказательства имел. Нет, не того, что машины краденые. А что на Лену совершено покушение. Не случайный придурок был на дороге около высотного дома в Сокольниках. Сергей сразу узнал черный «Опель», выезжающий из гаража, хотя на фотографии «Опель» был чистым, совсем не похожим на тот, что мчался на Лену. Славка сработал отлично, его ребята все время снимали машины у автомастерской.

Увеличив изображение на экране компьютера, Сергей за стеклом «Опеля» отчетливо увидел маленькую ведьму с помелом. А ведь до той минуты он не помнил, что за лобовым стеклом грязной машины висела какая-то фигурка. И что это была ведьма, тоже не помнил.

Тогда он похвалил себя за то, что сразу и верно определил и то, что это было именно покушение, и что дело в Лениной квартире. Незачем больше рисковать Николаю, а рисковал он сильно.

Семья Панасюк проживала в малогабаритной двушке. А у Лены трехкомнатная квартира в Сокольниках. Несправедливо.

Сергей тоже вырос в маленькой двухкомнатной квартире, а родители живут там до сих пор. Только ему никогда не приходило в голову убить кого-то из-за квартирных метров. Впрочем, ему вообще никогда не приходило в голову кого-то убивать.

Он походил немного по кабинету, чувствуя, как страх сковывает мысли, и стал успокаивать себя: скоро все кончится, она получит развод, и все. Он еще в понедельник вместе с ней поехал в Ленин районный загс, и она написала заявление о разводе.

Он не выдержал – спустился вниз и поехал в Люберцы.

Сначала долго не мог найти нужный дом, а потом сидел, глядя на обшарпанную дверь подъезда, где выросла сказочная красавица Элеонора Николаевна. Брата Николая он не увидел, зато увидел красавицу сестру, выходящую из подъезда, и удивился, почему она не на работе в самый разгар дня. Длинноволосая девица прошла совсем близко и даже заинтересованно оглядела его машину. Сергею было все равно, узнает она его или нет. Он так ненавидел и эту девицу, и этот дом, что готов был задушить ее и взорвать дом к чертям собачьим. На этот раз Элеонора Панасюк совсем не показалась ему красивой, он даже удивился, что мог раньше так думать – обычная размалеванная девка с жадным взглядом, с маленькими подведенными глазками и обведенным коричневым губами. Он даже пожалел несчастного Павла, променявшего Лену на эту карикатурную девицу. Через некоторое время Элеонора прошествовала обратно и вошла в подъезд, и он опять удивился тому, что она не в Москве. Разошлись они, что ли? Павел и Элеонора? Хорошо, если так. Тогда Лене ничто не угрожает.

Там, в Люберцах, он опять напомнил себе, что скоро все кончится, Лена получит развод, и все. Посидел еще немного и поехал назад в Москву.

Теперь, скрючившись в пустом вагоне, он не мог себе этого простить.

То, что он не смог защитить любимую женщину, было преступной халатностью, и ему нет прощения.

Пустой состав пошел в тупик. Николай наблюдал за ним, стоя недалеко от железнодорожного моста. Что здесь такого? Стоит себе парень, курит, может, ждет кого-то, а может, просто так остановился. Если его и видит кто, наплевать, пусть пялятся на здоровье. Бедная девка сидела, как он велел, справа, смотрела в окно, он даже пожалел дуру. Он потоптался минут пять и медленно пошел вдоль пустого состава. В этом тоже ничего страшного нет, идет себе человек вдоль путей и идет, кому какое дело. Улыбнулся, вспомнив, как пообещал, что дура увидит тетку. И ведь не соврал, конечно, увидит. На том свете. Ему опять стало жалко девку, и он решил, что все сделает быстро и пугать ее не будет. Он же не садист.

Он достал еще сигарету, закурил, спешить ему некуда. Внимательно огляделся – никого, затоптал окурок, надел перчатки, кожаные, удобные, и раздвинул двери вагона.

Двигался он медленно и напоминал себе удава из «Маугли», а несчастная девка замерла, как и положено кролику. Как зовут удава, он забыл, но чувствовал себя спокойно и уверенно. Движение слева он уловил и даже успел повернуться, только это принесло такую боль, что кончено все было за несколько секунд. Теперь боль была везде, он не то сидел, не то висел, как кулек, и не мог пошевелиться, только наблюдал, как в кино, как проклятая девка подходит и смотрит на него, морщась от отвращения, а тихий мужской голос над ухом произнес:

– Если с моей теткой все в порядке, я сдам тебя полиции, если нет – убью.

Мужик сказал «с моей теткой», и Николай сначала не понял, что еще за тетка такая, она ведь Ленкина, а вот что убьет, поверил сразу. Тут ему так захотелось снова очутиться около вагона, и чтобы он покурил, и бросил окурок, и пошел домой, а в выходные поехал с пацанами на рыбалку, и Николай заскулил, как щенок, он даже не знал, что можно так скулить. Потом он получил по ребрам и перестал.

Потом они ехали в Москву: молодой парень в накинутой ветровке, чтобы не так бросались в глаза связанные руки, высокий мужчина в испачканном кровью свитере и бледная девушка. Народу в электричке было мало, и пассажиры старательно обходили странную троицу. На Казанском вокзале их встретил еще один молодой человек и провел какими-то закоулками, минуя полицейские патрули, к припаркованной машине.

Лиза очнулась от холода. Она с трудом разлепила глаза и пошарила руками по мокрой прошлогодней траве. Сначала она никак не могла понять, где находится, и только через какое-то время осознала – в лесу. Тогда она стала вспоминать, как сюда попала, и тоже долго не могла вспомнить. В субботу они приехали на дачу, это она помнила четко. А что было потом, забыла. Она попробовала подняться, но закружилась голова, и она снова прилегла, дотронувшись рукой до затылка. Нащупала огромную шишку и не сразу поняла, что такое у нее там. А потом вздохнула с облегчением: раз есть шишка, значит, она просто упала, а не потеряла разум. Самого страшного не произошло.

Лизавета еще полежала на холодной земле и потихоньку села, прислонившись спиной к какому-то дереву. Надо выбираться, а как, если невозможно не только идти, но даже стоять? Она обругала себя за страх, который навалился неожиданно, и приказала себе успокоиться. Не можешь идти – ползи. Она еще посидела, отдаляя момент, когда надо будет двигаться, и вдруг услышала шум машины и сразу все вспомнила: как шла в деревню в магазин, как поравнялась с каким-то парнем, лицо которого показалось ей знакомым, как заметила движение за спиной и хотела повернуться на это движение. Машина проехала, указав ей направление – идти нужно к дороге. Она попробовала подняться и тихо, держась руками за ветки, начала передвигать ноги.

Еще дважды проезжали машины, и она медленно садилась, стараясь спрятаться в уже густой майской листве – тот, кто завез ее сюда, мог вернуться. Потом снова поднималась и брела, заставляя себя не думать о Лене и зная, что ей угрожает опасность.

Когда очередная машина не проехала, как остальные, а остановилась где-то недалеко, она опять села на сырую землю, похоже, на миг отключилась и не сразу поверила, что слышит знакомые голоса, что Лена кричит ей: «Ли-иза!» И только тогда заплакала и попыталась откликнуться непослушными губами.

Потом они долго ждали в холле старой поселковой больницы, когда тетю Лизу можно будет везти домой, писали отказ от госпитализации, еще какие-то бумаги, разговаривали с людьми в полицейской форме и с другими – в штатском. В памяти у Лены остался только молодой улыбчивый Иван в серой форме с погонами. Отчество Ивана она тут же забыла, а в знаках различия не разбиралась. Иван был похож на молодого Гагарина, только смотрел не доверчиво, а пристально, но лишь разговаривая с ним, она смогла заплакать, и плакала потом не переставая.

– Мне осталось не так много жить, чтобы я могла потратить месяц на больницу, – еле слышно, но решительно заявила тетка.

– Вы поступаете очень опрометчиво, – выговаривала им строгая пожилая женщина-врач, но они забрали тетку и поехали на дачу.

Обколотую лекарствами Елизавету Александровну уложили в постель, а Лена и Сергей долго сидели на крыльце, почти до самого утра.

Им казалось, что все страшное уже позади.

Май, 31, четверг

Машина с соседского участка уехала вслед за машиной Сергея. Лена постояла на безлюдной по случаю раннего времени улице, зажмурившись, подставила лицо нежному утреннему солнцу. На куст калины, растущий у забора Лучинских, села маленькая забавная птичка с синей грудкой, потопталась на ветке, вспорхнула.

Лена зачем-то прошлась по тропинке, повернула назад, замерла у забора соседей, опять осмотрела пустую улицу и решительно толкнула калитку. Повезло, она оказалась незапертой, не пришлось лезть через забор, через них Лена не лазила лет с восьми, могла и подрастерять навыки.

Стараясь бесшумно ступать по выложенной плиткой дорожке, приблизилась к дому, поднялась на крыльцо, дернула дверь. Та, естественно, оказалась запертой. По законам жанра следовало позвонить, чтобы убедиться, что дом пуст, но она не стала. Стараясь держаться за кустами черноплодной рябины, прошлась вдоль дома, трогая рамы. Одно окно на веранду, как она и надеялась, оказалось приоткрытым. Его Лучинские оставляли приоткрытым в любую погоду, закрывали, только когда уезжали в Москву больше чем на пару дней.

Однажды маленькую Лену у соседей застала сильная гроза. Ливень был такой, что за стеной льющейся с неба воды не стало видно даже ближних кустов. И молний не было видно, только слышался почти непрерывный громовой грохот.

– Нонна, закрой окно! – закричала тогда маленькая Лена, она очень боялась, что залетит шаровая молния.

– Зачем? – удивилась хозяйка, включая свет: от грозы сделалось совсем темно. – Посмотри, как хорошо. Свежесть какая!

Лена все-таки заставила тогда закрыть окно и запереть раму.

Лена прислушалась, постояла, неуклюже полезла в окно, рискуя из-за отсутствия тренировки остаться висеть на месте преступления до прихода хозяев, и, сползая на дощатый пол, удивилась, что не получила даже царапины.

Серебристый ноутбук лежал на столе в Диминой комнате. Его это ноутбук или Нонны, Лена не знала. Включила и под стук собственного сердца принялась шарить по папкам «рабочего стола». То, что ей нужно, она нашла быстро – видео, где Ира хорошо видна на фоне стены институтского коридора. Догадалась посмотреть на дату файла – выложено накануне смерти Нонны. Умница Люся, Нонна нашла видео в компьютере Магулова, из компа программиста его удалила, а к себе переписала. Люся правильно определила: это Нонну сильно расстроило.

Расстроило настолько, что она напилась снотворного, боясь не заснуть, и поэтому не смогла вызвать «Скорую», когда сердце отреагировало на поступок невестки? Если бы не письмо, которого Нонна точно не писала, Лена сейчас ухватилась бы за эту мысль.

Надо уходить, в любой момент может прийти Нина Ивановна.

Лена протянула руку к крышке ноутбука и отдернула, заставив себя досмотреть папки. Ничего интересного больше там не было, интересное нашлось в «корзине» – еще одно видео, и тоже с Ирой. С камеры наблюдения, поняла Лена. И даже поняла, с какой именно.

Закрыла ноутбук, прислушалась. Спустилась вниз на первый этаж, вылезла тем же путем в окно. На этот раз не повезло, расцарапала руку.

– Прогулялась? – спросила тетя, когда племянница появилась в доме.

– Прогулялась, – кивнула Лена. Достала перекись водорода и принялась обрабатывать раны.

Июнь, 1, пятница

Иван Артемов уже два дня собирался навестить дачников, вляпавшихся в невероятную историю с похищением старухи, да все никак не получалось – рано утром и поздно вечером беспокоить их ему не хотелось, а дни выпали, как назло, напряженные, то случилась пьяная драка с поножовщиной, то неизвестные гастролеры обчистили несколько деревенских домов, не погнушались взять последнее у небогатых сельских жителей: у кого-то телевизор украли, у кого-то деньги. Иван крутился с утра до вечера, а заглянуть к Демидовым было надо. Он работал участковым уже много лет, работу свою любил и давно привык быть в курсе всего сомнительного, что случалось на его непростом участке. Не то чтобы он предполагал, что у дачников Демидовых могут быть еще какие-то проблемы с криминальным миром, просто считал необходимым поговорить с ними и убедиться, что его помощь больше не нужна. Тогда спокойно можно будет вычеркнуть их из списка недоделанных дел.

Демидовы ему нравились. Понравилась Лена, без истерики и раздражения дающая показания. И бабуля, тоже говорившая спокойно и четко. И мужик этот, Сергей, вызывал доверие. А когда Лена, заплакав и вытирая слезы, извинилась перед ним и продолжала говорить все так же ровно, он почувствовал к ней настоящее уважение: ее только что пытались убить, ее единственную родственницу похитили, и она не знала, жива ли та, а девушка не бьется в истерике, не причитает. Хорошо держится, с достоинством.

К Демидовым он отправился утром, отложив на потом все другие дела. В дачном поселке Иван бывал редко – здесь не случалось пьяных драк, никто ни на кого не жаловался, разве что изредка залезали в оставленные без присмотра дачи случайные воришки.

Дом у Демидовых был отличный, двухэтажный – ему бы такой, Ивану. Тут он усмехнулся, не представляя, что бы он один делал в двухэтажном особняке. Усмехнулся и сразу принял строгий вид, потому что увидел девушку, курившую на крыльце. Сначала он даже решил, что ошибся и попал не на тот участок, – настолько не ожидал увидеть кого-то помимо хозяев. Особенно эту девушку.

Ее он узнал сразу. В прошлом году, возвращаясь из Москвы, он сидел напротив нее в полупустой электричке. Она смотрела в окно, и он совсем не обращал на нее внимания. Не обращал до тех пор, пока к ним не подбежала маленькая, лет двух, девчушка. Так получилось, что очень скоро ребенок оказался у девушки на руках и они всю дорогу шептались о чем-то, как мать и дочь или как подружки.

Мамашу ребенка Иван знал, она была местной, сидела с двумя подругами наискосок от них. Подруги пили пиво, хохотали, изредка оглядываясь в поисках девочки, и равнодушно отворачивались, видя, что та под присмотром совершенно чужого человека.

Вообще-то девки были неплохие, ни в чем неподходящем никогда замечены не были, и ребенок был веселый и ухоженный, но Ивана тогда молодая мамаша разозлила почти до бешенства. Он отлично знал, что достаточно мгновения халатности, чтобы с ребенком случилось несчастье, особенно в таком опасном месте, как электричка.

Иван поднялся, ухватил девочку за руку и подвел к матери.

– Следить за дочкой надо, – бросил испуганно притихшей мамаше.

И только тогда заметил, что ребенок тоже испугался. Девочка больше не смеялась, как только что с незнакомой тетей, и всю оставшуюся дорогу тихо сидела около матери.

Он вернулся на место и встретился с укоризненным взглядом своей попутчицы. Она опять уставилась в окно, а он почти ее не замечал.

Ему почему-то стало стыдно.

Потом он встречал ее изредка в деревне и всегда отчего-то подолгу смотрел ей вслед…

Девушка его не видела, она сидела на перилах, глядя прямо перед собой, и качала ногой. Она была очень красива, походила на какую-то строгую и надменную греческую богиню из учебника истории, только он не помнил, на какую именно. Удивительно, но ни потрепанные шорты, ни вызывающая прическа – она как будто бы специально растрепала волосы – не делали ее более доступной для простых смертных. И на крыльце она сидела так, словно в любую секунду могла исчезнуть из этого скучного мира и перенестись в свой, божественный. Она показалась ему надменной, а надменных людей Иван терпеть не мог и почувствовал глухое раздражение.

– Здрасте, – наконец заметила его красавица. Ничего надменного в ее голосе не оказалось, наоборот, звучал он приветливо, но это раздражало его еще больше. Окажись она хамкой с большими претензиями, он так и записал бы для себя и разговаривал бы с ней, глядя как будто сквозь нее, он это умел, и ему не захотелось бы молчать и разглядывать ее, как сейчас.

Девушка смотрела весело и ждала, когда он заговорит, а он все молчал. Иван вдруг пожалел, что всего-навсего деревенский участковый – он не пара богине, стряхивающей пепел с сигареты тонкими пальцами. Иван жалел, что он участковый, несколько раз в год, правда, очень недолго – пару секунд, не дольше. Учась в школе, Иван собирался поступать в институт, но не поступил и пошел в армию. Тогда еще думал, что будет инженером, и не сомневался в этом. После армии он пошел работать в полицию, потому что другой работы не искал, а эта подвернулась, он был уверен, что это временно – он будет поступать в технический вуз. А если временно, какая разница, где трудиться? Он не стал поступать в вуз, а поступил в школу полиции, потому что уже через несколько месяцев понял: его место здесь, ему не нужна никакая другая работа.

– Иван! – отчего-то обрадовалась вышедшая на крыльцо Лена. – Пойдемте с нами завтракать. Пойдем, Люсь.

Он удивился, что Лена сразу его узнала и запомнила, как его зовут, все-таки состояние у нее тогда было шоковое. А девушку-богиню, оказывается, зовут Людмила. Странно, что у нее такое немодное имя, подумал он, проходя за Люсей-Людмилой в небольшую комнату. Немодное имя ему понравилось, оно как будто приближало красавицу Люсю к нему. Люся казалась высокой, он прикинул: если и ниже его, то на сантиметр-другой. Плохо. Посмотрел на ноги: она была без каблуков, в тапочках. Нет, пожалуй, ниже она все-таки сантиметра на три. Все равно плохо.

Не то чтобы он комплексовал из-за своего роста, вовсе нет, фигура у него была стройная, а мускулами он даже гордился. С какой стати ему пришло в голову мериться ростом?

Старая тетка возлежала на диване, укрытая пледом, она тоже его узнала и обрадовалась:

– Иван! Здравствуйте. Садитесь завтракать. Садитесь, садитесь.

– Да я вообще-то на минуту, – наконец произнес он и посмотрел на Люсю, как будто спрашивал разрешения.

– Ну и что же, что на минуту. – Лена слегка надавила ему на плечо, сажая за стол, придвинутый к дивану, на котором лежала тетка.

– Мы провозились все утро, – говорила Лена, подавая на стол тарелки с ароматными котлетами и жареной картошкой. – Теперь сами не поймем, то ли завтрак у нас, то ли обед.

– Спасибо, – отказался он. Неуютно себя чувствовал при Людмиле. Сейчас задаст вопросы, которые приготовил, и навсегда забудет и Демидовых, и Люсю, и свое неожиданное раздражение.

Он совсем недавно плотно позавтракал, и тоже котлетами, правда, магазинными, готовыми, но вдруг отчаянно захотел и котлет, и огурцов, и помидоров, и грибов в смешной вазочке. А еще ему неожиданно понравилось, что все три женщины смотрят на него ласково, а Люся улыбается, даже недавнее раздражение отступило.

– Как вы себя чувствуете? – спросил он Елизавету Александровну, похвалив себя за то, что не забыл, как ее зовут.

– Нормально. Надоело уже лежать, – улыбнулась та.

– Надоело – не надоело, а лежи, – приказала племянница.

– Вы в отпуске? – спросил он у Лены. На самом деле ему хотелось выяснить другое: кто такая Люся, хотя выяснять это не было никакой необходимости, и он опять почувствовал, как возвращается раздражение. На себя.

– Лена в отпуске, а я просто так… В отгуле. Мы работаем вместе, – объяснила Люся, будто угадав его мысли.

– Отпуск уж в очень неподходящее время – ни искупаться, ни позагорать, – сокрушалась тетка. – Я им говорю, не нужно со мной сидеть, привезли бы продуктов, а разогреть я и сама могу, не парализованная же, слава богу.

– Отпуск хорош в любое время, – улыбнулась Лена. – И позагорать вполне можно. Двадцать градусов почти. Да, Люсь?

Люся покивала и опять улыбнулась.

– Мы, наверное, вам много хлопот доставили, – заметила Елизавета Александровна. – Тут, по-моему, ничего страшнее краж не случалось никогда.

– Да нет, всякое бывает. Как везде.

Надо было повернуться и уйти, но он все медлил. Стоять у накрытого стола было глупо, он вздохнул и протянул Люсе визитку.

Вторую визитку, для Лены и Елизаветы Александровны, положил на маленький столик.

– Звоните, если что. Не стесняйтесь. – И добавил уж совсем лишнее: – Если помощь какая нужна по хозяйству, тоже звоните.

– Парень какой хороший, – засмеялась Люся, когда за Иваном закрылась калитка.

Они зачем-то провожали его глазами, даже вышли в другую комнату, из которой была видна широкая дорожка к дому.

– Хороший, – кивнула Лена и не к месту попросила: – Узнай, во сколько Ирка пришла на работу, когда Нонна умерла.

– Я и так знаю, – равнодушно сказала Люся, упорно глядя на опустевшую дорожку. – Ни во сколько. Когда Дмитрий Михайлович позвонил и ты ушла, я поднялась к Ирке. Вообще-то я думала, что она уже знает, поднялась просто так, на всякий случай. Может, помощь какая нужна. Так ее, оказывается, еще не было. Я ей позвонила, и она мне заявила, что находится в автосервисе. Представляешь? Рабочий день давно начался, а она в автосервисе! А если бы Марк Семенович ее вызвал? Короче, она про Нонну от меня узнала. Кстати, та в последний вечер ей звонила.

– А это ты откуда знаешь? – спросила Лена.

– Девчонки сказали. Нонна позвонила ей на мобильный, Ирка ответила, а потом с телефоном из комнаты выскочила. Так что о чем они разговаривали, никто не слышал. Да ясно, о чем, Нонна у Магулова в компе Ирку увидела и объяснений потребовала. Ирка вернулась злющая, девки до вечера боялись словом перекинуться.

Люся опять улыбнулась и потрепала Лену по руке.

– Пошли. Есть хочу.

Люся снова увидела Ивана тем же вечером около магазина. Она всегда покупала продукты, приезжая к подруге на дачу, несмотря на то что и Лена, и Елизавета Александровна ее за это ругали. Иван стоял с какими-то мужиками совсем рядом, метрах в десяти, равнодушно скользнул по ней взглядом и отвернулся. И сразу вся ее веселость, целый день заставлявшая ее беспричинно улыбаться, куда-то улетучилась. Люся перехватила сумки поудобнее и поплелась в поселок.

Она сразу узнала этого парня, рявкнувшего год назад в электричке на нерадивую мамашу. Никому не было дела до чужого ребенка, он один не остался равнодушным. Тогда Люся на него разозлилась, все-таки малышку он напугал, но злилась недолго, чувствовала, что парень за безнадзорную девочку переживал искренне.

Тогда в вагоне она заметила, что он украдкой ее разглядывает, и это ей нравилось. Впрочем, тогда у нее был Гришка, и она не заглядывалась на посторонних мужчин.

Когда Иван протянул свою визитку ей первой, Люся неожиданно почувствовала себя в абсолютной безопасности, как в детстве на руках у родителей. Он как будто излучал силу и спокойствие, и это гарантировало ей, Люсе, защиту от всех напастей, какие только могут встретиться в жизни. И еще раньше, когда он рассматривал ее, думая, что она его не видит, ей было приятно и спокойно под его взглядом, хотя она видела, что он хмурится и выражает явное неодобрение. А оказалось, что она все выдумала.

«Надо выбросить его из головы, Ивана этого, – решила Люся. – Не хочет он меня замечать, и не надо. Приду домой и выброшу визитку. Я же здесь не живу, зачем мне участковый?» Трава была уже густой и высокой, но по-весеннему свежей, и идти полем по дорожке к дачному поселку Люсе нравилось. А все-таки отличается участковый Иван от большинства мужчин, которых она знала. Какой-то капитальностью, что ли, отличается. Вот в Грише этого совсем нет, капитальности.

Впервые Люся заметила, что в их отношениях с Гришкой что-то не так, когда в первый раз поехала с Леной на дачу. Тогда они еще ничего толком друг о друге не знали, просто Люся пожаловалась, что впереди выходные, а Гришка – она называла его мужем, хотя расписаны они не были, как всегда, поедет к матери на дачу.

– Я не могу туда не ездить, – возмущался Гришка, хотя Люся ни в чем его не упрекала. – Если я не буду ездить к маме, выходит, она мне не нужна?

Люся не понимала, почему молодой мужчина должен проводить все выходные с мамой, как будто у него нет и не может быть собственной жизни, но никогда не возмущалась, наоборот, она всегда говорила себе, что если он такой хороший сын, значит, будет отличным мужем и отцом.

– Я не прошу тебя не ездить, Гриша, – сказала она. – Я просто тоже хочу отдохнуть. На даче у подруги.

– Тебе что? – орал Гришка. – С ней очень интересно, да?

– Мне с ней интересно, – согласилась Люся. – И я хочу подышать свежим воздухом. И позагорать. А что, ты возражаешь?

Гришка не ответил. Она тогда еще не сформулировала для себя, что он просто не способен принимать решения. Никакие. Он не способен сказать ей: «Не езди», он может только возмущаться и требовать от нее, чтобы она поступала так, как ему хочется, чтобы она угадывала его желания, восхищалась им.

Люся поехала с Леной Демидовой на дачу. Павел, муж Лены, заехал за ними после работы. В городе, как всегда, были пробки, и они ждали Павла до половины восьмого. Ждать было скучно, и они, сидя в 18-й лаборатории, где Лена тогда еще не была начальницей, выпили бутылку вина, которое купили в обед для Лениной тетки – та любила французские вина, но Павел все не ехал, и уже давно никого, кроме них, не осталось в лабораториях. Они пили вино, и Люся спрашивала, не обидится ли тетка, которую она заранее немного побаивалась, а Лена ее успокаивала и говорила, что тетка у нее нормальная, хорошая и, конечно же, не обидится. Они захмелели, много смеялись, и приехавший Павел обозвал их алкашками.

– Паша, – сказала подвыпившая Лена, – завтра обещают ураган и град.

– Откуда? – спросил Павел, покачав головой: удивлялся ее хмельным бредням.

– Мама, – объяснила Лена, поудобнее устраиваясь на сиденье.

Конечно, Люся поняла, что Лена узнала прогноз погоды от матери, о чем и было доложено Павлу. А еще вспомнила, что так же, понимая друг друга с полуслова, разговаривали ее родители, когда отец бывал трезв. Может, именно это и заставляет маму, уважаемую женщину, много лет терпеть его пьяные выходки?

А вот Люся с Гришкой всегда разговаривали по-другому. Как чужие, неожиданно поняла она.

Но тогда ей еще не приходило в голову расстаться с Гришкой.

Люся заметила совсем рядом бабочку и даже остановилась, так приятно было наблюдать за прекрасным насекомым. Потом поставила сумки на землю и нарвала неизвестных ей желтеньких цветов. Цветы рваться не хотели, стебли получились разной длины, а сам букет довольно облезлым, но Люсе он показался очень красивым. Она взяла обе сумки в одну руку, а другой все подносила цветы к лицу и вдыхала почти неуловимый аромат.

К дому она подошла повеселевшая, выложила продукты, не слушая Лениного ворчания, поставила цветы в вазу, нашедшуюся в буфете, поднялась на второй этаж в «свою» комнату, достала из сумки визитку Ивана, покрутила ее в руках и сунула назад.

Дмитрий Михайлович не стал заводить машину в гараж, поставил рядом с крыльцом. У Демидовых горел свет. Он знал от Нины, что на Лизавету было совершено покушение, на Лену тоже. Нужно зайти к соседям, узнать, как дела, но он все откладывал визит. Если бы Лена приехала одна, без «друга», он давно бы зашел, и Нонну помянул с ними, и, может быть, даже заплакал, совсем не стесняясь. Лена была не одна, и он, Дмитрий, ей совсем не нужен. Это она ему нужна, и была нужна все прошлые годы, только он не хотел признаваться себе в этом, потому что признать это означало бы, что надо ломать всю устоявшуюся жизнь и бросить Иру, ни в чем перед ним не виноватую, что являлось для него поступком совершенно недопустимым. Он вспомнил, как, изредка заезжая за женой после работы, выискивал глазами Лену среди выходящих из института людей и какую пустоту чувствовал, когда ему не удавалось ее увидеть.

Он вылез из машины и тихо хлопнул дверью.

В последние дни он, как ни странно, почти не думал о жене, ему казалось даже, что он забыл о ней. Он вспоминал сестру и Лену и думал о том, как легко ему было с сестрой и с Леной, когда она приходила последний раз. Почему-то мысли о Лене казались ему немножко стыдными, и он не понимал, почему. Лена и Ира ровесницы, но он не видел ничего стыдного в женитьбе на Ире, она была для него обычной женщиной, молодой и красивой. Он еще совсем нестарый мужчина, и разница в возрасте у них вовсе не запредельная. Таких браков множество. Думая о Лене, он испытывал какую-то неловкость, как будто ловил себя на чем-то недостойном. Почему? Потому что знал ее девочкой? Ну и что? Таких браков множество, и в этом нет и быть не может ничего противоестественного.

Почему он не обнял ее тогда в Сокольниках, когда она хотела и ждала этого? Потому что она была совсем ребенком и казалась ему дочерью. А недавно, когда она сидела напротив на маленькой скамеечке и он знал, что она единственная нужна ему? Почему не обнял? Потому что ее ждал «друг»? Ерунда, он взрослый мужчина и мог отбить ее у любого «друга». Во всяком случае, попытаться отбить. Он не сделал попытки приблизиться к Лене, потому что сам заставил себя играть роль «почти отца». А еще потому, что у него семья. Ирина. И он, как и все Лучинские, должен думать о своей семье. Он несвободен. Он обязан думать о женщине, с которой – теперь он отдавал себе в этом отчет – давно мечтал порвать.

Но прежде он обязан сделать другое.

Он отпер дверь, зажег свет в кухне и, не раздеваясь, плеснул себе коньяку. И опять подумал, почему не звонит Ира.

Из страха? Ира боится, что он узнает про ее выходку с прибором и разведется с ней? Больше ей не грозит ничего. Конечно, из института придется уйти, к приборам с военной приемкой даже прикасаться нельзя, не то что развлекаться, подкладывая их кому-то в сейф. Но институт – не единственное место в Москве, где она может работать. Да и не слишком она мечтала работать.

Она боялась его, Дмитрия. Боялась его потерять. Ради него она способна на все, даже на преступление. На самом деле, Ира – единственный человек на свете, кому он нужен.

Ему вдруг открылось то, о чем он никогда не думал – Ира не нужна никому. Она очень красивая женщина, наверняка найдется много желающих провести с ней время, но едва ли есть человек, способный пойти ради нее на преступление.

Дмитрий Михайлович выключил свет и теперь сидел в полной темноте.

Он всегда старался не замечать недостатков жены, баловал ее, никогда не отказывал ей в недешевых и часто ненужных покупках, но и не шел у нее на поводу. Не позволил ей перестраивать дом, прекрасно понимая, что ничем, кроме желания превзойти соседей Демидовых, это не вызвано, а все разговоры о том, что им необходим третий этаж, чтобы не мешать Нонне, только предлог, к тому же не очень удачный: дом был просторным и ни в каких перестройках не нуждался. Он не хотел выглядеть смешным в глазах соседей. А почему, собственно? Какая ему разница, что скажут чужие люди, ну, пусть даже не совсем чужие? Получалось, что их мнение для него важнее мнения Ирины? Да, именно так. Ему небезразлично, что скажут Демидовы, и абсолютно все равно, что думает Ирина. А ведь нужен он именно ей, а вовсе не Демидовым.

И с завещанием Нонны. Почему он решил, что сестра распорядилась их семейными ценностями правильно? Они оба очень любили Лену, но опять-таки она чужой человек, а Ира – его жена. Нонна просто не имела права лишать ее желанных украшений, тем более что они принадлежали не только Нонне, но и ему, Дмитрию. Почему ему сразу не показалось, что решение сестры крайне несправедливо? Потому что Ира – не слишком приятный человек? Ну и что? Она его жена, она имеет право на все его имущество. И он должен отстаивать ее права. А он не отстаивал…

Он виноват перед Ирой в том, что мало заботился о ее душевном комфорте. Вернее, совсем не заботился. Может быть, разреши он тогда жене перестроить дом, она не копила бы в душе такую ненависть к Лене, что ради желания подставить ее пошла на преступление.

Он должен был заботиться об Ирине, но не заботился. Ему было безразлично, что ее волнует и о чем она мечтает. Он беспокоился только о том, чтобы она ему не изменяла. То есть о себе. О своем душевном спокойствии.

Дмитрий Михайлович слегка напрягся – ему почудились легкие шаги под окном. Сначала ему показалось, что это Лена, и он обрадовался, как будто с ее появлением сами собой уйдут мучительные мысли и все в его жизни станет прочным и надежным, как раньше.

Это оказалась не Лена, и он сразу понял свою ошибку. Но и появление этой женщины было лучше его мучительного одиночества.

Точеная фигурка, плохо различимая в темноте, приблизилась, безошибочно угадав, где он находится, и Дмитрий, протянув руки, прижал ее к себе.

За него все решила судьба.

– Все будет хорошо, – гладил он содрогающуюся в рыданиях жену, – все будет хорошо, Ирочка. Не плачь.

Он больше не сомневался. Он сам выбрал свою судьбу, и она решила за него. Судьба напомнила ему о его долге. Только один человек на свете целиком принадлежал ему и нуждался в его защите. Его жена. Больше он не нужен никому.

Он один во всем виноват, только он. Ему и отвечать.

Дмитрий Михайлович старался не смотреть на огни соседнего дома.

Июнь, 8, пятница

Наконец-то рискнув оставить тетю одну, Лена впервые поехала домой. Выбраться в Москву было не то что необходимо, но желательно: взять нужные вещи, какие-то мелочи, без которых трудно обходиться. Поехать с Сергеем она не успела: отвыкла подниматься рано – и поехала, как обычно, на электричке.

Уже пройдя арку, Лена увидела бредущую впереди Любочку. Соседка, обычно ходившая очень быстро и весело, почти вприпрыжку, сейчас почему-то еле плелась, и Лена даже засомневалась, она ли это. Это была Люба, но совершенно другая, будто постаревшая за то недолгое время, что они не виделись.

– Привет, – равнодушно произнесла соседка.

– Любаша, – опешила Лена, – что с тобой? Что случилось?

– Ты ведь знала, да? – все так же равнодушно спросила та.

Лена смотрела на нее с грустью и жалостью. Все стало ясно: кто-то рассказал несчастной про веселые похождения ее недалекого супруга.

– О чем? – на всякий случай спросила Лена.

– Про Толю? Знала ведь?

– Знала. Давай пойдем ко мне, поговорим, – Лена решительно взяла соседку за локоть и потащила к подъезду.

Люба не сопротивлялась. Она молча шла за Леной, молча разделась в прихожей, молча ждала, когда закипит чайник.

– Люба, – начала Лена, когда чай был разлит и конфеты лежали на столе, – это самое лучшее, что могло с тобой случиться. Это счастье, понимаешь? Счастье, а не горе. Он плохой человек. Ты бы обязательно это поняла, не сейчас, так через несколько лет. А могла бы и не понять, тогда еще хуже было бы.

– Почему плохой? Потому что к Тамарке ходит? Она красивая, лучше меня.

– Не болтай ерунды. Ты такая… – Лене трудно было описать излучающую радость и доброту Любочку, которую она знала раньше. Эта новая Любочка была совсем другой, бесцветной и замученной. – Ты солнечная вся, ты на фею похожа. А Тамарка обычная девка, таких на каждом углу десяток.

– Но Толик ведь ее выбрал, не меня.

– Толику твоему все равно, не с ней, так с другой бы путался. Пустой он человек. Пустой и ничтожный.

– Откуда ты знаешь, что он с любой бы путался? – внимательно глядя на Лену, спросила соседка. – Он что, к тебе приставал?

– Нет, – соврала Лена, – просто… видно же человека.

– Лен, почему ты мне не сказала? Про Тамарку?

– Я сама через это прошла, знаю, как это… тяжело. Не хотела тебя огорчать. Хотя, наверное, надо было сказать.

– Надо было. Если бы ты сказала, мне не так стыдно было бы. Надежда Сергеевна все намекала, намекала, а я не понимала, пока она прямо не сказала. – Глаза у Любы наполнились слезами, но она этого не заметила.

– А почему тебе должно быть стыдно? – разозлилась Лена. – Ты что, кого-то обманула, предала? Ты любила и верила, что здесь стыдного?

– Теперь все надо мной смеются, – заплакала Любочка и зашмыгала носом, совсем как маленькая.

– Люба, ну что за глупость? Кто хорошо к тебе относился, тот и будет так относиться. Ты же ничего плохого не сделала. Это над ним смеяться надо, что он молодую красивую жену на дуру какую-то променял.

– Лен, а может, у него это пройдет?

– Что пройдет? – ахнула Лена. – Подлость?

– Ну зачем ты так? Он просто… влюбился. Может, это пройдет, а, Лен?

– Подожди, – отказываясь верить, спросила Лена. – Ты что же, так с ним и живешь? Как ни в чем не бывало?

– Я вчера только узнала… Может, это у него пройдет, Лен?

– У него это мгновенно пройдет, как только Вадим узнает. Он у тебя в ногах валяться будет и прощение вымаливать. Неохота ему в свой Урюпинск возвращаться, или откуда он там. И о девках в момент забудет. Но тебе-то зачем такой муж, на которого положиться нельзя? Зачем? Решать, конечно, тебе, Люба, но муж нужен надежный, настоящий. Иначе это не муж. А Толик пусть на Тамарке женится, достойная пара будет.

– Тебе хорошо говорить, ты второго нашла, а я где найду?

– Где все находят, там и ты найдешь. Кончай дома сидеть, в дверь уж точно никто не позвонит и не скажет: здравствуйте, я ваша судьба. На работу устройся, к Вадиму в фирму на корпоративы ходи. У них ведь вечеринки бывают?

Любочка пожала плечами – то ли не знала, бывают ли у брата в фирме корпоративы, то ли еще почему.

Она отпивала пустой чай и даже не смотрела на конфеты, которые очень любила.

– Я не хочу быть одна. И работать не хочу, – прошептала соседка. – Я хочу сидеть дома, детей растить. Как ты думаешь, если у нас ребенок будет, Толик ведь меня точно не бросит?

– Я думаю, что ему с тобой крупно повезло: он и квартиру получил, и работу, и жену, о которой и мечтать не мог. Пока будет кататься как сыр в масле, он тебя и без ребенка не бросит. А как только оберет тебя до нитки, тогда и бросит, хоть с ребенком, хоть без него. Я не знаю, как это объяснить, но Толик не пара тебе. Он другой совсем. Как Тамарка. Ты бы смогла с женатым мужиком под носом у его жены путаться? Вряд ли. А она смогла. И он смог. Они другие, понимаешь? Не такие, как ты.

– Лен, я хочу, чтобы он меня любил. – Любочка подняла блестящие от слез глаза. – Я сама готова у него в ногах валяться, только бы он Тамарку бросил. Я не знаю, как переживу, если он уйдет…

– А сейчас ты не переживаешь? Ты на себя не похожа, смотреть страшно. Я тебе могу точно сказать, что будет, если он не уйдет, вернее, если ты его не выгонишь, потому что сам он никуда не денется, не дурак. Ты будешь бояться всех женщин вокруг, и чем дальше, тем больше. У тебя не будет ни минуты покоя, ты все время станешь думать, где он да с кем. И превратишься вместо феи в озлобленную замученную бабу с кучей болезней.

Соседка тихо заплакала, уткнувшись лицом в ладони, и Лена замолчала, утешать ее не стала. Она не знала, как объяснить несчастной девушке, что остаться с Анатолием равнозначно самоубийству.

– Ладно, пойду я. – Высморкавшись, Любочка поднялась. – Ты, когда в Москве будешь, звони, ладно?

– Обязательно, – пообещала Лена. – Да ты мне сама звони, когда захочешь. Или на дачу к нам приезжай, я рада буду. И тетя тоже.

Лена захлопнула за Любой дверь.

Почему нам никто никогда не говорит, что жизнь – это тяжелый труд? Почему мы все ждем, что счастье само свалится к нам в руки?

Люсе повезло: двери электрички раскрылись прямо перед ней, и она с удовольствием устроилась у окошка по ходу поезда. За окном мелькали совсем уже густые деревья, желтые россыпи одуванчиков, собачники, выгуливающие вдоль железнодорожных путей своих питомцев. Низкое вечернее солнце светило в глаза, и Люся стала нашаривать в сумке темные очки, но рука вытащила визитку дачного участкового. Люся сунула визитку назад, достала очки и опять уставилась в окно. Она всегда ездила на дачу к Лене одна, пора бы уж и привыкнуть, но сейчас ей почему-то от этого было грустно. Она давно чувствовала себя одинокой, даже когда жила с Гришей. Ей всегда приходилось самой принимать решения, потому что Гришка боялся всего на свете: сокращений на работе, эпидемий гриппа, падения доллара и черт знает чего еще. А Люся всегда должна была оставаться сильной, успокаивать его и самой решать, как жить, где работать, куда ехать отдыхать… Она чувствовала себя одинокой даже до того страшного, что случилось с ней, когда она еще называла Гришку своим мужем, и о чем старалась никогда не вспоминать.

– Гриша, у нас будет ребенок, – замирая от восторга и немножечко от страха, объявила Люся. Она только что пришла из женской консультации, где все подтвердилось, купила по дороге мороженое и компот из клубники и выкладывала лакомства на блюдечки.

– У тебя будет ребенок? – переспросил Гришка, и это «у тебя» больно ее царапнуло. Он замер с чайником в руках – собирался греть воду.

– Да, – подтвердила Люся, стараясь не обращать внимания на «у тебя».

– Но… – Гришка поставил чайник на стол, – но мы же не можем сейчас заводить детей.

– Почему? – Люся не понимала совершенно искренне.

– Мы еще не встали на ноги, – обиженно сказал Гришка, вышагивая по маленькой кухне.

Он еще что-то говорил, и опять Люся его не понимала. Не понимала, почему два молодых здоровых человека с высшим образованием, живущие в Москве, где найти работу вовсе не проблема, не могут иметь ребенка.

Гришка все говорил, и она неожиданно вспомнила, как Луиза Матвеевна явилась к ним требовать, чтобы Люся «отстала» от ее сына, и как отец тогда сказал:

– Люсенок, брось его. Правда ничего путного не выйдет.

Она возмутилась, а отец сконфузился и пошел на попятный:

– Конечно, тебе решать. Это твоя жизнь.

Ей вдруг отчаянно жалко стало и отца, загубившего собственную жизнь, и маму, и себя. И даже Гришку.

– Не забывай, – Гришка остановился перед ней, – у тебя… наследственность.

Этого он говорить был не должен, родителей Люся в обиду не давала, и он это знал. К тому же еще в институте он рассказал, что его отец тоже пил и мать его давно выгнала. Много позже Люся узнала, что Гришкин отец после развода удачно женился на дочери какого-то бывшего партийного деятеля, в перестройку завел собственное дело и скончался несколько лет назад все от того же пьянства, оставив молодой жене бизнес, недвижимость и немалые деньги. Гришкина мать пыталась отсудить часть наследства в пользу сына, но так и не смогла.

– А у тебя? – усмехнулась Люся.

Гришка задохнулся и еще долго что-то вопил, но она его не слушала.

Рассчитывать на него она больше не могла. Рассчитывать придется только на себя.

На следующий день она поехала к маме.

– Люсенька, я все для тебя сделаю, – заплакала та. – Но ведь отец? Ты же понимаешь…

Люся понимала: шел очередной запой, мать вытаскивала мужа из страшной зловонной пропасти, и на дочь ее просто не хватало.

– Лена, ты бы родила? – спрашивала Люся у подруги.

– Я бы точно родила, Люсенька. Но я – это я, а сейчас решать надо тебе. К тому же я на четыре года старше, а это очень много.

Лена еще говорила, что Люся с малышом вполне может жить у нее, вдвоем легче, да и за квартиру платить не надо, что летом они возьмут ребенка на дачу и наверняка справятся безо всякого Гришки.

Ребенка Люся не оставила: на Гришку никакой надежды, отец пьет, а Лена все-таки чужой человек, и загружать ее своими проблемами нельзя. При этом Люся полностью отдавала себе отчет, что Гришка на ней обязательно женился бы, решись она рожать, вернее, она женила бы его на себе. Все-таки законченным подонком он не был и ее беременную не бросил бы.

Ребенка Люся не оставила, она готовила Гришке еду, обсуждала с ним, какой стиральный порошок купить и какая у него стерва-начальница.

Обсуждала до того вечера три месяца назад, когда Гришка взял в руки ее пальцы, погладил их, поцеловал и признался, глядя ей в глаза:

– Ты знаешь, я часто думаю, что наш сын мог бы уже скоро родиться…

Сначала Люсе показалось, что она ослышалась. Гришка, который утверждал, что они «еще не встали на ноги», ждал от нее сочувствия и жалости. Он любил, когда его жалели и утешали. Интересно, что она должна ему сказать? Ты не расстраивайся, Гриша, у тебя еще будут детки? Если я не смогу родить, других баб навалом?

В глазах у него стояли самые настоящие слезы.

– Уходи, Гриша, – устало произнесла Люся.

Он до сих пор донимал ее звонками и не понимал, «почему она так жестоко с ним поступила».

Поезд уже тормозил, Люся увидела одиноко стоявшего на платформе мужчину, не сразу узнала Ивана и отчего-то испугалась. Если бы с платформы можно было спуститься, не проходя мимо него, она бы, наверное, так и сделала, но спуск был всего один, и Люся пошла ему навстречу вдоль тронувшейся электрички.

Она хотела кивнуть как можно равнодушнее, но он, сразу выхватив ее взглядом из небольшой толпы пассажиров, шагнул ей наперерез и остановился, не давая пройти.

Они так и стояли молча, пока он не перехватил у нее сумки, довольно увесистые, и не буркнул:

– Давай сюда.

С той минуты, когда он увидел, как она обрадовалась ему около деревенского магазина, с ним что-то произошло. Он бросил тогда дураков-соседей, которые вечно не могли что-то поделить, и пошел за ней в некотором отдалении. Ему хотелось, чтобы она обернулась, хоть он и боялся выглядеть дураком. Она не обернулась, и он шел за ней до самого поселка. Наблюдал, стоя за кустами, как она гонялась за бабочкой, а потом рвала цветы. Говорил себе, что ничего путного из всего этого не выйдет, ему и без нее неплохо, а с ней наверняка будет хуже, но не уходил, как будто она тянула его на веревочке.

И потом несколько раз проходил по дачному поселку, хотя никаких дел у него там не было. И сегодня уже два часа являлся к прибытию очередной московской электрички, всякий раз говоря себе, что если ее там не окажется, больше он ждать и искать ее не станет, но понимал, что искать и ждать будет, и даже придумывал предлог, как узнать у Демидовых ее координаты. Только придумать не получалось.

Иван злился на себя, и хотел стряхнуть совершенно ненужное наваждение, и напоминал себе, что жил же он раньше без нее, и хорошо жил, работал, и женщины у него были, и рыбалка в редкие выходные. Хорошо будет, если она не приедет ни сегодня, ни когда-то еще, а если приедет, пусть окажется, что она замужем, и он, Иван, совершенно ей не нужен.

Когда он увидел ее на платформе, какую-то новую, испуганную и жалкую, он уже ничего себе не говорил, он и обрадовался, и испугался чего-то, и сердце застучало так сильно, что стук его смог заглушить только грохот уходящей электрички. Теперь он боялся только одного: что она замужем и он ей совершенно не нужен.

Иван зашагал, не оглядываясь, и Люся поплелась за ним. Гриша всегда пропускал ее вперед.

– Ваня, – позвала Люся через несколько минут, – не спеши, я за тобой не успеваю.

Ему не нравилось, когда его называли Ваней, он предпочитал строгое Иван. Вернее, все остальные должны говорить ему «Иван», все, кроме нее.

Он остановился, пожал плечами и виновато улыбнулся, и тогда Люся поняла, что отныне все в ее жизни будет хорошо. Все и всегда. Она засмеялась и прошла вперед.

Сзади послышался шум машины, Иван, перехватив сумки в другую руку, пошел чуть сзади и правее, как будто защищал ее и от машины, и от другой возможной опасности. Раньше никто Люсю не защищал, и она не знала, как это приятно.

– Не запирай дверь, – из кухни крикнула Лена Сергею, собиравшемуся задвинуть щеколду.

– Почему?

– Люся должна прийти.

Он открыл дверь на крыльцо, критически всмотрелся в темноту и предложил:

– Позвони ей, узнай, когда приедет. Я ее встречу.

– Не надо. Она гуляет.

Он смешно выпучил глаза, и Лена засмеялась:

– Она гуляет. С Иваном. Иди, чай готов.

– С каким Иваном? – Сергей опять закрыл дверь и уселся за стол. Ему не понравилось, что подруга жены гуляет с кем-то, о ком он ничего не слышал. Он уже привык нести ответственность за женщин в этом доме, и на Люсю эта ответственность распространялась тоже.

– С нашим участковым. Помнишь, мы с ним разговаривали? Тогда… – ей не хотелось вспоминать о том, что случилось с ней и с тетей. – Он еще к нам заходил потом, как раз, когда Люся была.

– Ты мне ничего не говорила.

– К слову не пришлось. Он пробыл всего две минуты.

– Она видела этого Ивана две минуты и теперь отправилась с ним гулять? Ночью?

Лена пожала плечами, а подошедшая Елизавета Александровна улыбнулась:

– Браки заключаются на небесах, не нам об этом судить. Иногда и двух минут достаточно, чтобы разобраться в человеке. А иногда и десяти лет не хватает…

– Люся сказала, Пожидаева замгенерального назначили вместо Нонны.

– Это хорошо или плохо? – спросил Сергей, а тетя, наливавшая себе чай, внимательно на нее посмотрела.

– Хорошо, – решила Лена.

Лучше Нонны заместителя генерального все равно никогда не будет.

– А еще Люся рассказала, что нашли тех, кто прибор похитил. Представляете, они хотели его за границу продать.

– Что же тут странного, – пожал плечами Сергей. – Промышленный шпионаж существовал, существует и будет существовать.

– Кто они? – поинтересовалась Елизавета Александровна. – Кто злоумышленники?

– Люся толком не поняла. Фээсбэшники с Марк Семенычем разговаривали, а не с ней, а то бы она все выспросила. В общем, навел этих… шпионов Лева Липавин, заместитель Пожидаева. У него брат в политике крутится, одно время даже в городскую Думу избирался. Лева протрепался про приборы брату – Липавин вообще хвастун, брат еще кому-то, вот прибор и украли. Но к самой краже, как Люся поняла, Липавин не причастен.

– А про убийства что-нибудь выяснили? – Сергей так до сих пор и не понял, за что могли убить мальчишку-программиста, который наверняка не видел никого из заказчиков прибора. Охранника – это понятно, ему кража наверняка и была заказана, и он мог выдать подельников.

– Не знаю.

Ей очень не хотелось говорить про убийства.

Говорить про убийства было страшно.

Июнь, 9, суббота

Ира смотрела на горящие окна соседнего дома. Окон было практически не видно, только крохотные веселые огоньки просвечивали сквозь густую листву деревьев. Она уже давно стояла в полной темноте, почти не двигаясь. Как она ненавидела этот дом! И хозяев его ненавидела много лет. Пожалуй, сколько себя помнит.

Они были совсем другими, непохожими на ее собственных маму и бабушку. Они никогда не ругались, не орали друг на друга, как мать и бабушка, и от этого казались Ире какими-то ненастоящими. Она, правда, много позже, уже взрослой, подобрала определение: лицемеры. Демидовы любили шутить, но никогда не высмеивали соседей и знакомых, а когда маленькая Ира отзывалась о ком-то не лучшим, с их точки зрения, образом, укоризненно молчали, как будто ее не слыша. Иру это страшно бесило, ведь говорила она истинную правду и копировала дураков-соседей талантливо. Никто не смеялся, даже Ленка, и Ира почти заболевала от ненависти к чертовой семейке и обещала себе никогда больше сюда не приезжать, но все равно приезжала.

Ира даже сейчас не понимала, почему ее так тянуло к этим людям и к Лене, с которой ей было совсем неинтересно. Она ненавидела Лену, пожалуй, с самого первого класса. Демидова была единственной, кто не завидовал красавице Ире. Ира росла прелестным ребенком, знала это и отсутствие восхищения воспринимала как прямое оскорбление. Талька тоже не стремилась попасть к Ирине в подружки, но по крайней мере понимала, что та ей не ровня.

Демидова ничем не выделялась среди одноклассниц, разве что училась лучше всех, но почему-то ее мнение в классе уважали, над ней никогда не смеялись и ее не дразнили.

Застарелой обидой обожгло Ирину не вовремя вспыхнувшее воспоминание. Они с Леной, уже почти девушки, катались на позаимствованной у деревенских мальчишек лодке по большому пруду. Ире было весело, она раскачивала лодку, ей хотелось испугать Лену, и та вроде бы действительно боялась, во всяком случае, уговаривала Иру перестать дурить. В конце концов лодка перевернулась, Ирина по-настоящему испугалась, поскольку плавала не слишком здорово, но тут рядом оказался Дима, который тогда был для нее Дмитрием Михайловичем.

– Держись за меня, – подставил он ей плечо, – не бойся, Ирочка.

Он плыл с ней рядом, успокаивал, поддерживал, но глазами все время следил за Леной, кричал той, чтобы не спешила, и Ира понимала, что спасать ее, Ирину, ему совсем не хочется, а хочется оказаться рядом с Демидовой. Ира вылезла из воды и заплакала от обиды и ненависти, а Лена ее успокаивала, думая, что она плачет от испуга. Ира тогда сразу же уехала в Москву, запрещая себе даже думать о даче одноклассницы, но через неделю приехала снова, как будто это место притягивало ее колдовским магнитом.

Ира отошла от окна, но тут же опять вернулась. Она давно поняла, что не просто привязана к мужу, она не может без него жить. Ей было трудно вспомнить, когда именно она осознала, что болезненно любит Диму: то ли совсем недавно, то ли тогда, когда перевернулась лодка в большом пруду. Странно только, что мысль выйти за него замуж так долго не приходила ей в голову…

Только одно приятное воспоминание вызывал соседский дом: как вспыхнула Ленка, когда Дима объявил Демидовым, что женится. Ира улыбнулась, ей всегда становилось весело от этого воспоминания.

Нужно было отойти от окна, выпить чаю, может быть, даже перекусить, но она не двинулась с места.

Она ненавидела Лену в детстве, а со временем стала ненавидеть еще больше. Когда Лена познакомила ее с Павлом, Ира даже пожалела недалекую подружку: была уверена, что, увидев ее, Ирину, Павел немедленно бросит незаметную Лену. Павел не только не бросил Демидову, он относился к Ирине свысока, и от этого она ненавидела соседку еще больше. Павел ходил за Леной как пришитый, а ей, Ире, с ее незаурядной красотой, пришлось приложить немалые усилия, чтобы Дима ее заметил. Эта несправедливость так бесила Иру, что иногда ей хотелось придушить давнюю подружку.

Самым же ужасным было то, что Лена не ревновала Павла к ней, а вот сама Ира Дмитрия ревновала. И сейчас ревнует. Никаких оснований для этого у нее нет, но сам факт существования женщины, небезразличной мужу, выводил ее из себя настолько, что порой она чувствовала, будто заболевает от ненависти. Как ни странно, ей никогда не приходило в голову напомнить себе: то, что связывает Лену с ее мужем, началось задолго до того, как сама Ира появилась в жизни Дмитрия, она всегда догадывалась об этом и прекрасно знала, на что идет, выбирая Дмитрия Михайловича в мужья.

И точно так же она никогда не признавалась себе, что не только ненавидит Демидову, она ее боится. Страх этот, почти осязаемый, вытекал из внутреннего осознания, что вся ее жизнь зависит от Лены. Даже тогда, в миг ее торжества на веранде демидовского дома, она боялась, что Лена сделает или скажет что-то такое, что не позволит Дмитрию жениться на ней, Ирине.

Как она радовалась, когда Пашка клюнул на дурочку Элю! Как она хотела, чтобы над захваленной начальством Демидовой потешался весь институт! Правда, большого торжества не получилось: Лена худела и чернела на глазах, однако жалкой не выглядела, исправно ходила на работу, докладывала на конференциях и совсем не походила на обделенную мужским вниманием серую мышку. А когда погибли ее родители, даже самые отпетые сплетницы разговоры о ней поддерживали неохотно.

Но и эта радость была омрачена страхом: Ира до патологии боялась, что Лена бросится к Диме за утешением и тот кинется к ней, забыв о собственной жене. Лена ни разу не позвонила Диме, и, как ни странно, это тоже вызывало у Иры приливы ненависти.

Огни в доме напротив переместились, видимо, хозяева разошлись по своим комнатам.

И в том кошмаре, который приключился с ней в последние две недели, тоже виновата Демидова. Если бы не она, разве пришло бы Ире в голову связываться с идиотом Магуловым и прикасаться к проклятому прибору? Нет, конечно. Она снова почувствовала липкий страх, не отпускающий ее в последнее время.

Ей очень хотелось бросить все задуманное и уехать в Москву. Но она знала, что не бросит. У нее нет другого выхода. Все ее несчастья только от Демидовой.

Скорее бы погасли окна в соседском доме.

Осталось потерпеть совсем чуть-чуть.

Размытыми тусклыми пятнами вспыхнули фонари, освещавшие дорожку от ворот к дому. Для нее вспыхнули, для Люси. А в доме свет погас. Ночь выдалась на удивление темная, несколько раз принимался моросить мелкий теплый дождь, и скамейка в глубине сада, на которой они с Иваном сидели, стала совсем мокрой. Вернее, сидел Иван, а Люся примостилась у него на коленях, потому что на мокрое дерево ей садиться не хотелось. Кажется, эту скамейку делал еще Ленин дед. Или прадед?

– Я и Пашу знала, это бывший Ленин муж. И дуру эту, с которой он потом жить стал. Она тоже у нас в институте работала. Я сначала Пашку просто возненавидела, когда он Лену на стерву занюханную променял. У Лены родители погибли, так он даже на похороны не пришел… А сейчас мне его жалко, этого Павла. Он Лену любил, по-настоящему любил. Я его случайно встретила месяца два назад, он лет на десять постарел, и взгляд какой-то потухший…

Сейчас ему было совершенно не интересно слушать про Лену и про ее бывшего мужа. Иван вздохнул:

– Любил бы, ни на кого бы ее не променял, ни на стерву, ни на фею.

Сам он Люсю ни на кого не променяет.

– Нет, Вань, ты не прав, жизнь сложная штука. Это так страшно: жили два человека, хороших, умных. Любили друг друга, радовались. А появилась какая-то дура хитренькая, и все! Паша человек мягкий, а Элька подлая очень. Я представляю, как она на него вешалась!

До сих пор Люся никогда и ни с кем не откровенничала о Лене, даже с Гришкой. Ей это просто не приходило в голову.

Иван таких историй знал множество и сказал то, что считал единственно правильным:

– Мужчина должен уметь защищать свою семью. В том числе и от тех, кто на него вешается. Иначе он и не мужик вовсе.

Иван говорил правильно, но Люся хорошо помнила, какими счастливыми были Лена и Павел, и до сих пор не могла понять, как же такое могло случиться. И ненавидела Элю. А Пашу жалела.

– Пойдем ко мне, – шепнул Иван ей в самое ухо.

Она покачала головой, тыкаясь ему в шею.

Она ничего не объяснила, но он понял: деревня не город, завтра каждый будет знать, что она ночевала у участкового.

– Давай завтра распишемся, а, Люсь? – он опять шептал ей в самое ухо, и от этого стало так восхитительно, что Люся замерла, не слушая, что он говорит.

– С ума сошел? – Она даже слегка отпрянула, но потом опять обняла его. – Сначала надо подать заявление, потом долго ждать.

– Не надо ждать, я договорюсь, и нас сразу распишут.

Люсе совсем не хотелось расписываться в деревенском загсе. Она мечтала, чтобы было белое платье, или еще лучше кремовое, фата, лимузин с кольцами, ресторан, много гостей. И чтобы все ее поздравляли и завидовали ее красоте и жениху.

– Давай, – шепнула Люся, засмеялась и спрятала лицо у него на груди.

Снова стал накрапывать дождь, Иван заерзал, стараясь поплотнее укрыть ее своей ветровкой, хотя Люсе и так было тепло под его руками, даже жарко. Она не сразу поняла, почему его руки стали вдруг чужими и твердыми, и хотела спросить об этом, но тут он шепнул:

– Тихо!

Шепнул так, что она испуганно промолчала.

– Сиди тихо, – опять повторил он и беззвучно исчез в глубине сада.

Он и сам не знал, почему его так напугала тень, мелькнувшая в свете желтых фонарей.

Человек помедлил, стоя под окнами. Он в который раз прокрутил в голове, что и как будет делать через несколько секунд. Мучительно хотелось курить, и человек сошел с дорожки под мокрый куст черноплодной рябины. Закуривать он не собирался и затруднился бы ответить, отчего выжидает, глядя на черное, сплошь затянутое облаками небо. Слегка переступил ногами в новых, специально купленных кроссовках. Ногам было удобно, и, чувствуя легкость во всем теле, он в который раз пообещал себе, что справится. У него нет другого выхода.

Он снова шагнул на дорожку и снял с предохранителя непонятно для каких нужд приобретенный несколько лет назад травматический пистолет. Среди всех вариантов, которые он напряженно прокручивал в уме, этот – сделать все самому – казался самым надежным. Человек снова посмотрел на черное небо, вздохнул и услышал сзади тихое:

– Брось оружие!

Он замер и невесело улыбнулся, ему показалось, что именно этого он и ждал, медля под мокрым кустом. Он, не оглядываясь, медленным движением поднял руку с пистолетом, попытался выстрелить в собственную голову, считая, что это единственно правильное решение, и не смог. Он мгновенно оказался лежащим вниз лицом в мокрой траве, тело пронзила острая боль из-за скрученных за спиной рук и, наверное, каких-то ударов. Боль была не самым страшным. Он готов был терпеть любую боль, только бы не поднимать глаза на женщину, которая скоро здесь появится.

Возня вышла негромкой, и Ивану пришлось стучать в окно, чтобы разбудить хозяев.

Ира увидела, как засветился огнями соседский дом. Какое-то время она смотрела на желтые огни и не понимала, что ей теперь делать, и не верила, что изменить уже ничего нельзя. Она не вслушивалась в голоса на демидовском участке, чувствуя, как голова становится пустой, неспособной вмещать даже одиночные мысли. Ей не хотелось двигаться, ей хотелось стоять и смотреть на горящий желтыми огнями дом, но она заставила себя спуститься со второго этажа, выйти на крыльцо, аккуратно запереть дверь и сесть в машину. Она помедлила немного, держась за руль, потом повернула ключ зажигания и медленно и осторожно выехала с участка.

Дорога к Москве оказалась неожиданно оживленной, а Ира думала, что ночью никто не ездит. Ей хотелось еще немного проехать в неплотном потоке горящих фарами машин, но совсем скоро показался нужный указатель.

А ведь она чувствовала, что Демидову ей не одолеть, чувствовала это всю жизнь. Что влекло ее в этот поселок, к этим людям, совершенно чужим и непонятным?

Ира знала, что очень скоро окажется за решеткой, больше Демидова молчать не станет. А если и станет, полиция сама все раскрутит. О том, что она о чем-то догадывается, Ира знала с тех пор, когда Люська намекнула ей в институтском дворике, что Ире нужно опасаться за мужа, а Демидова смотрела на нее с жалостью.

Жалость в глазах Демидовой – нет.

Тюрьма, уголовницы рядом – только не это. Презрение всех, кто окружал ее в последние годы, – никогда.

Ира увеличила скорость, зачем-то посмотрела по сторонам и отпустила руль. Она закрыла руками лицо, боясь смотреть на стремительно приближающийся капитальный забор воинской части, и только теперь удивилась, что действует так четко, как будто планировала все это заранее.

Иван удивлялся собственному красноречию и выдержке. С той самой минуты, как Лена, словно в плохом кино, схватившись рукой за горло, прошептала: «Дима», он не сомневался – она знает, зачем шел этот сосед их убивать. А по тому, как Люся отводила глаза в сторону, понял, что ей что-то известно. А уж когда сообщили, что жена задержанного разбилась насмерть, не доезжая до поста ГАИ, его оставила даже тень сомнения: они явно что-то знали, и Лена, и Люся. Будь они неладны!

Он подавил желание грохнуть кулаком в стену и снова стал прохаживаться по большой уютной комнате, почему-то стараясь не смотреть ни на жавшихся вдвоем на одном кресле подружек, ни на старую тетку, ни на Сергея. И опять, стараясь не повышать голоса, стал объяснять, что, если им что-то известно, они обязаны это рассказать, он, Иван, выступает сейчас не как представитель правоохранительных органов, а как обычный человек, которому даже обидно их явное недоверие.

Он говорил и говорил, и тогда неверующая Елизавета Александровна вздохнула и перекрестилась, посмотрев на потолок.

– Рассказать надо было давно, хоть Ивану, хоть Петру Ивановичу. – Она перевела глаза с Ивана на Сергея и пояснила: – Петр Иванович – мой хороший приятель, много лет в органах отработал.

– Я помню. – Даже сейчас Сергею показалось обидным, что тетя Лиза сомневается в том, что он помнит, кто такой Петр Иванович.

– Дд… Дмитрий Михайлович, – она не смогла выговорить «Дима», – знал, что мы рано или поздно догадаемся: это Ира отравила Нонну. Мы и догадались, и я, и Лена.

– Что?! – ахнула Люся. Нет, она не все знает, понял Иван.

– Ты знаешь?.. – вяло удивилась племянница.

– Не считай других глупее себя, – устало произнесла тетка. – У меня тоже мозги еще не совсем отказали. Но такого, чтобы он тебя убивать пошел, я от него все-таки не ожидала…

– Мы не знаем, зачем он шел, – напомнила племянница.

Она боялась поверить, что… Дмитрий Михайлович – Лена, как и тетка, тоже не могла даже мысленно произнести «Дима» – шел ее убивать. То есть еще минуту назад боялась в это поверить, а сейчас… засомневалась. А в то, что Павел ее бросил, поверила сразу…

– Перестань, – отмахнулась тетка, – рассказывай уже, хватит людей томить.

– У нас в институте украли военный прибор. Его взял программист Магулов по заданию охранника, отключив камеры наблюдения, – стала рассказывать Люся, потому что Лена молчала. – Передал прибор охраннику Пахомову, который и получил заказ, и взял за это деньги. В общем, они один прибор вынесли, а три припрятали.

– Зачем? – не понял Иван.

– Потому что недоумки, – объяснил Сергей. – Наверное, надеялись еще кому-нибудь их сбыть. А сбывать такую технику смертельно опасно.

– Короче, Ирка в тот вечер на работе задержалась и Магулова застукала. Прибор вынесли в пятницу, а в понедельник вечером Ирка подложила второй Лене в сейф. Мы у нее в телефоне нашли видео, как Магулов прибор несет. Выходит, она заставила его камеры наблюдения отключить. Шантажировала она его, и тот отдал ей один прибор. Но он, в свою очередь, заснял Ирку, когда она несла его подбросить, и тоже начал шантажировать, они друг друга стоили. А потом эти ролики попали к Нонне. Да, Лен?

– Да, – кивнула та.

– Так она что же, убила Нонну, чтобы никто не узнал, что она какой-то прибор с места на место переложила? – не поверил Иван.

– Нет, – покачала головой Лена. – Дело не только в этом. Это как раз спустили бы на тормозах, у нас в институте не любят сор из избы выносить. Уволиться ей пришлось бы, конечно, но и только.

Лена помолчала и вздохнула.

– Магулов вполне мог Иру шантажировать, и ей это не понравилось. К тому же она точно знала, что рано или поздно полиция на него выйдет. А Дмитрию Михайловичу очень не понравилось бы, что она замешана в таком неприятном деле. Еще вчера я готова была утверждать, что он с ней разведется. Лучинские гордились своей честностью. – Лена хотела сказать, что Дмитрия Михайловича особенно шокировало, что Ира пыталась так некрасиво подставить ее, но не сказала. Теперь она была ни в чем не уверена. – Ира днем купила у Руслана, брата моей подруги Тали, то самое лекарство, которое обнаружили в крови Магулова. Очень сильное снотворное. Я Руслану звонила, это он мне подтвердил. У Руслана фармацевтическая фирма, мы всегда там лекарства покупаем. И Лучинские тоже покупали. Вечером Ирина встретилась с Магуловом в садике института, как-то навязала ему бутылку воды, и вскоре он разбился на мотоцикле по дороге домой.

– Да, – подтвердила тетя Лиза. – Нонна не могла не связать смерть парня с Ирой, если узнала, что у того был повод для шантажа невестки.

– Не могла, – согласилась Лена. – И наверняка постаралась выяснить, где Ирина была перед гибелью Магулова. Это даже я выяснила. Если насчет прибора Ира еще могла с ней как-то договориться, то убийство Нонна покрывать не стала бы ни при каких обстоятельствах. Потом Ира заглянула к ней домой, и Нонна умерла от большой дозы снотворного. Вот и все.

– Откуда ты знаешь, что Ира была у Нонны перед ее смертью? – уточнил Иван.

– Знаю. Соседка ее сказала, что накануне Нонниной смерти недалеко от их дома красную иномарку стукнули. Конечно, красных машин много, но на следующее утро Ира была в автосервисе. Я нашла в компьютере у Лучинских запись с камеры в подъезде Нонны, Ира там хорошо видна. У них напротив подъезда газон огорожен заборчиком, так заборчик помят. Видно, кто-то задел, когда парковался. Я это заметила, когда Сережа там машину ставил.

– Да знал Дмитрий, что Ирка отравила сестру. Знал. Поэтому и зарылся, как в нору. Даже я, когда услышала, что Нонна снотворным отравилась, первым делом на Ирку подумала, еще ругала себя за дикие мысли. Ирина с детства лекарствами интересовалась, я даже думала, что она в медицинский институт пойдет. Ну а когда Дмитрий жену категорически видеть не пожелал, я тем более призадумалась. Нам с Ниной Марья сказала, что передала Диме запись с камеры наблюдения. Значит, не верил он в самоубийство сестры.

– Самоубийство? – ахнула Люся.

– Ему из полиции при Нине позвонили, сути она не поняла, но про снотворное услышала. Думаю, он уговорил полицейских не порочить имя сестры, он человек уважаемый, ему пошли навстречу. Так и возникла версия про больное сердце.

– Убийства никто заподозрить не мог, он наверняка показал полицейским письмо, которое Нонна якобы ему послала. А она этого письма не писала. Она в это время как раз домой ехала.

– Какое письмо? – уточнил Иван.

– Найдете его в ее служебной почте. И у Дмитрия в имейле наверняка найдете.

– Никогда бы не подумала, что Дмитрий Михалыч способен простить убийство сестры. Даже собственной жене, – горько вздохнула Люся. Ей было противно и страшно. Впрочем, здесь все испытывали те же чувства. – Может, у него крыша поехала?..

– Все установит следствие, – сказал Иван.

Елизавета Александровна хотела напомнить, что чужая душа – потемки, но передумала и промолчала.

Иван прошелся по комнате, не замечая уставившихся на него глаз, вздохнул, подвинул себе стул и сел, зло покусывая губу. Сосед оказался бы последним, кого следствие начало подозревать. Дождь ночью разошелся, никакая собака не взяла бы след. Отношения между соседями были на редкость хорошими, делить им нечего. В институте, где работают Лена и жена соседа, пытались украсть приборы? Ну и что, приборы нашлись, виновные понесут наказание.

Никаких мотивов.

Никаких.

– Что с ним теперь будет? – Лена подняла измученные глаза на Ивана.

– Ничего не будет, – зло ответил он, отвернулся от всех и уставился в окно. – Адвокат отмажет, а у него, я так понимаю, будет очень хороший адвокат, докажет, что он невменяемый.

Иван ничего больше спрашивать не стал, хотя ему многое было неясно, только подумал с сожалением, что с этими делами собственную свадьбу придется отложить.

Эпилог

Утром, отказавшись от предложения довезти ее до работы – на электричке было быстрее, да и привычнее, – Лена смотрела, как Сергей заводит машину. Она оглянулась на стук двери и увидела, как из подъезда вышел Анатолий, отчего-то показавшийся Лене похожим на жирного сытого кота, хотя был совсем не толстым, а за ним семенящей походкой выбежала Любочка, воровато кивнула Лене и отвернулась. И взяла Анатолия за руку, которую тот милостиво ей протянул. Лену он предпочел не заметить.

Она помахала Сергею рукой и зашагала через арку к метро. Она уже дошла до проезжей части, когда машина догнала ее, и Сергей кивнул – переходи дорогу – и улыбнулся. Она опять помахала ему, перешла улицу, посмотрела вслед скрывшемуся за поворотом автомобилю и поспешила к метро.

Впереди ждали утомительные и радостные будни.

Content

Евгения Горская
Карма несказанных слов

Татьяна Устинова Особый род детективов

Май, 14, понедельник

Май, 15, вторник

Май, 16, среда

Май, 17, четверг

Май, 19, суббота

Май, 21, понедельник

Май, 23, среда

Май, 24, четверг

Май, 26–27, выходные

Май, 29, вторник

Май, 31, четверг

Июнь, 1, пятница

Июнь, 8, пятница

Июнь, 9, суббота

Эпилог