Кэрролл Льюис

Льюис Кэрролл: Досуги математические и не только (ЛП)

ЛЬЮИС КЭРРОЛЛ: Досуги математические и не только

CURIOSA MATHEMATICA, ЧАСТЬ III

КНИГА II

Короткие способы выполнения некоторых арифметических процедур

Глава 1. УМНОЖЕНИЕ ДЛИННЫХ ЧИСЕЛ

Основная идея данного способа пришла мне в голову 19 сентября 1879 года. Я размышлял над большим неудобством, возникающим при обычной процедуре умножения в столбик из-за того, что две цифры, которые требуется перемножить, часто находятся друг от друга на большом расстоянии, и о том преимуществе, каким стала бы возможность записать задачу так, чтобы все такие цифры оказывались стоящими рядом. Тогда и появилась счастливая мысль, что если написать меньшее число задом наперёд и передвигать его поверх другого числа вдоль него, то на каждом этапе такого смещения мы получим наблюдаемый непосредственно набор из пар цифр, чьи произведения потребуется только сложить друг с другом, чтобы получить единственный столбец для действия над ним уже как обычно [1].

Способ, который я вывел из этой идеи, может быть изложен следующим образом.

Записать два данных числа так, чтобы меньшее, если они неравной длины, располагалось над большим, а их разряды единиц были совмещены по вертикали. Провести под нашими числами черту. На отдельной полоске бумаги записать верхнее число задом наперёд, пометив сверху его разряд единиц. Прикрыть этой полоской бумаги верхнее из наших чисел, совместив разряды единиц [чисел, оставшихся видимыми,] по вертикали. Обозрев эту пару цифр, записать цифру разряда единиц их произведения прямо под чертой и по вертикали с меткой, а цифру разряда десятков — ещё ниже и на одну позицию левее. Сместить полоску на одну позицию влево. Обозрев две пары цифр, которые выстроились по вертикали теперь, просуммировать их произведения, начиная с той пары, что стоит правее, и записать цифру разряда единиц результата прямо под чертой и по вертикали с меткой, а цифру разряда десятков ещё ниже и на одну позицию левее. Снова сместить полоску и действовать как ранее.

Конкретный пример прояснит дело. Пусть даны числа 574 и 3891. Запишем их, как здесь показано, проведём снизу черту и запишем число 574 на отдельной полоске бумаги, поставив метку поверх цифры 4.

Прикроем нашей полоской верхнее число, так чтобы метка оказалась прямо над разрядом единиц нижнего числа.

Обозрев располагающуюся вертикально пару цифр, говорим: «36» и вписываем цифру 6 под чертой и вертикально с меткой, а цифру 3 ещё ниже и на одну позицию левее.

Смещаем полоску бумаги на одну позицию влево.

Обозрев две располагающиеся вертикально пары цифр, говорим: «63 и 4 будет 67». Вписываем 7 и 6.

Смещаем полоску бумаги на одну позицию влево.

Обозрев три располагающиеся вертикально пары цифр, говорим: «45 и 7 будет 52, да 32 будет 84». Вписываем 4 и 8.

Смещаем полоску как ранее.

Обозрев три располагающиеся вертикально пары цифр, говорим: «5 и 56 будет 61, да 12 будет 73». Вписываем 3 и 7.

Смещаем полоску как ранее.

Обозрев две располагающиеся вертикально пары цифр, говорим: «40 и 21 будет 61». Вписываем 1 и 6.

Смещаем полоску как ранее.

Обозрев вертикальную пару цифр, говорим: «15». Вписываем 5 и 1.

Теперь удаляем полоску бумаги, проводим внизу черту и складываем вместе две полученные строки.

Читатель заметит, что действие при каждой позиции нашей полоски бумаги — вещь совершенно обособленная, осуществляемая сама по себе безотносительно к остальной части решения. Следовательно, при возникновении сомнения насчёт какой-либо отдельной цифры в ответе, те цифры, суммой которых она является, могут быть проверены сами по себе; например, если у нас есть подозрение, что цифра 9 неверна, мы можем проверить цифру 7, стоящую прямо над ней, помещая полоску бумаги в позицию восьмого этапа наших выкладок, а затем и цифру 1, стоящую над 7, поместив полоску в позицию десятого этапа.

Когда верхнее из двух данных чисел содержит не более четырёх или пяти цифр, действовать согласно вышеизложенному Правилу сравнительно легко, но при по-настоящему длинном верхнем числе окажется удобным проходить каждый ряд произведений дважды — первый раз суммируя их разряды единиц и занося разряд единиц результата в верхнюю строку решения, а затем суммируя их разряды десятков. Так, ход рассуждения для шестого этапа может быть следующим: «5 и 7 будет 12, да 2 будет 14». Заносим 4, 1 в уме. «5 и 3 будет 8». Вписываем 8 [2].

При действии по такому видоизменённому способу в голове рождается следующее Правило.

Собирая разряды единиц набора произведений пар цифр, помнить, что если один из членов пары равен 1, то разряд единиц равен другому [члену пары]; если один [из них] равен 5, то разряд единиц будет 5 либо 0 соответственно тому, чётным или нечётным будет другой; если один [из них] равен 9, разряд единиц равен 10 минус другой.

Собирая десятки, помнить, что если один из членов пары равен 1 или если сумма двух членов меньше 7, то разряд десятков отсутствует; если один [из членов пары] равен 5, то разряд десятков равен количеству двоек, содержащихся в другом; если один [из них] есть 9, то разряд десятков равен другому минус 1.

Во многих случаях такие задачи на умножение длинных чисел требуют суммирования только двух строк [под чертой]; когда же появляется набор произведений, чья сумма содержит три цифры, возникает нужда в третьей строке; когда сумма набора произведений содержит четыре цифры — то в четвёртой, но такое возникает только в том случае, когда меньшее из чисел содержит по меньшей мере тринадцать цифр; а когда сумма произведений содержит пять цифр — нужен пятый ряд, но такое происходит, лишь если меньшее число содержит по крайней мере сто двадцать четыре цифры, а потому превышает триллион секстиллионов!

Данный способ легко приложим и к перемножению десятичных дробей; нужно лишь для начала поместить полоску бумаги так, чтобы метка пришлась строго по вертикали над тем разрядом десятичных, на который требуется перенести действие. Я приведу здесь два примера, выделив из хода решения каждого, во-первых, сам пример в его исходной записи; во-вторых, стадию прямо перед тем, как полоска будет смещена первый раз; в-третьих, конечное состояние — перед тем как полоска будет убрана; и в-четвёртых, итог складывания.

Следовательно, ответ в первом примере будет 0,0080 с точностью до четвёртого знака; во втором примере ответ, с точностью до второго знака, будет 16211446,27.

Глава 2. ДЕЛЕНИЕ ДЛИННЫХ ЧИСЕЛ, КОГДА ИСКОМЫМ ЯВЛЯЮТСЯ КАК ЧАСТНОЕ, ТАК И ОСТАТОК

§1. Делитель вида (10n ± 1) [3]

Год назад я обнаружил один любопытный [4] факт: если поставить «0» над разрядом единиц некоторого данного числа, которому случится быть кратным 9, и вычесть во всю длину, всякий раз ставя разность над следующей цифрой, то конечное вычитание даст 0 в остатке, а верхний ряд, по отбрасывании его конечного нуля, оказывается «частным-9» данного числа (то есть, частным от деления данного числа на 9).

Обнаружив этот факт, я тот час пришёл, по аналогии, к открытию того, что если поставить 0 под разрядом единиц некоторого данного числа, которому случится быть кратным 11, и действовать подобным образом, мы придём к подобному же результату.

В каждом случае я получал частное от деления столбиком более коротким и простым способом вычитания; но поскольку к этому результату можно было придти лишь в том (сравнительно редком) случае, когда данное число оказывалось точным кратным 9 или 11, это открытие виделось более любопытным, чем полезным.

Позднее я стал рассматривать случаи, когда данное число не было точным кратным. Я нашёл, что конечное вычитание при этом приносило некоторое число, иногда сразу являвшееся действительным остатком, получаемым от деления, но в любом случае дающее заготовку для нахождения такого остатка. Но поскольку оно не приносило частного (кроме как посредством некоторой весьма «экстравагантной» процедуры, значительно более длинной и трудоёмкой, чем подлинное деление), это открытие также не подлежало практическому применению.

Но совсем недавно мне пришло на ум выяснить, что будет, если после нахождения остатка поместить этот последний вместо того нуля над или под разрядом единиц, а затем вычесть как ранее. Меня поразило открытие того факта, что прежний результат повторился: конечное вычитание принесло 0 в остатке, а новая строка, по отбрасывании её разряда единиц, оказалась требуемым частным.

Существует, далее, более короткая процедура получения «остатка-9» и «остатка-11» некоторого данного числа, чем моё правило вычитания (процедура нахождения «остатка-11» есть ещё одно моё открытие). Усвоив её, я 28 сентября 1897 года довёл моё правило до завершения (я записал точную дату, поскольку это так приятно — быть открывателем новой и, как я надеюсь, практически полезной истины).

(1) Правило нахождения частного и остатка от деления данного числа на 9.

Чтобы найти «остаток-9», суммируем цифры; затем суммируем цифры результата и так далее, пока не останется единственная цифра. Если она будет меньше 9, это и будет искомый остаток; если это будет 9, искомый остаток равен нулю.

Чтобы найти «частное-9», проводим черту под нашим числом и ставим его «остаток-9» под разрядом единиц; затем вычитаем верхнее из нижнего, ставя разность под следующей цифрой, и так далее. Если крайняя левая цифра нашего числа меньше, чем 9, при её вычитании мы должны получить в остатке 0; если же она равна 9, мы должны получить в остатке 1, поставить в нижнюю строку да вычесть 1 заимствованное, что даёт в остатке 0. Теперь отчеркнём наш «остаток-9» на правом конце нижней строки, и оставшееся в ней будет «частным-9».

Примеры.

(2) Правило нахождения частного и остатка от деления данного числа на 11.

Чтобы найти «остаток-11», начинаем от разряда единиц и суммируем первую, третью и т. д. цифры, а также вторую, четвёртую и т. д.; находим «остаток-11» по разности этих сумм. Если первая сумма — большая, полученное таким образом число и будет искомым остатком; если же первая сумма — меньшая, искомый остаток будет разностью между полученным числом и числом «11»; если суммы равны, он есть 0.

Чтобы найти «частное-11», проводим черту под нашим числом и ставим его «остаток-11» под разрядом единиц; затем вычитаем <обычным порядком>, ставя разность под следующей цифрой, и так далее. Конечное вычитание должно дать в остатке 0. Теперь отчеркнём наш «остаток-11» на правом конце нижней строки, и оставшееся будет «частным-11».

Примеры.

Эти новые Правила имеют ещё одно преимущество перед правилом подлинного деления, а именно что конечное вычитание обеспечивает нас критерием корректности результата: если оно не даёт в остатке 0, суммирование выполнено неверно, а если даёт, то либо суммирование выполнено верно, либо мы допустили две ошибки, — случай редкий.

Математикам не нужно и говорить, что правила, аналогичные вышеизложенным, с необходимостью будут действовать и для таких делителей, как 99, 101, 999, 1001 и т. д. Единственное видоизменение, которое необходимо будет внести — это разбить данное число на периоды по две или более цифр и обращаться с каждым таким периодом точно так же, как вышеизложенные правила требовали поступать с отдельными цифрами. Вот, для примера, целиком решение, требуемое для деления двух данных чисел на 999 и на 1001:

В первом из этих примеров число 2|437, написанное поверх, есть сумма по периодам. Поскольку она содержит 2 периода, поступаем с ней тем же образом, и итог, число 439, есть «остаток-999».

Во втором примере число 1|2269, написанное поверх, есть сумма первого и третьего периодов; число же 1383 есть сумма второго и четвёртого. Разность этих сумм равна 10886, чей «остаток-10001» равен 885 [5].

§2. Делитель вида (h10n ± k), в котором по крайней мере одно из двух чисел, h и k, больше 1 [6]

Способ, к которому мы приступаем теперь, приложим к трём отличным случаям:

(1) когда h > 1, k  = 1;

(2) когда h = 1, k > 1;

(3) когда h > 1, k > 1.

При определённых ограничениях в отношении величин h, k и n, этот Способ окажется более короткой и более надёжной процедурой, чем обычное деление столбиком. Ограничения эти таковы: ни h, ни k не должны превышать 12, и когда k > 1, n не должно быть меньше, чем 3; вне этих ограничений нашему Способу присущи трудности, которые делают предпочтительной обычную процедуру.

При данном Способе требуются две раздельные процедуры — одна предназначена для случаев, когда h > 1, другая же для случаев, когда k > 1. Первая из этих процедур была, я полагаю, впервые открыта мной, а вторая — моим племянником, мистером Бертрамом Дж. Коллингвудом, который сообщил мне свой Способ, пригодный для делителей вида 10n – k.

В нижеследующем изложении я заменяю «10» буквой t [7].

Способ мистера Коллингвуда для делителей вида tn – k может быть изложен следующим образом:

«Чтобы разделить данное число на tn – k, отделяем в нём период из n цифр, начиная от разряда единиц, а затем записываем под ним увеличенное в k раз число, остающееся от первоначального при вычёркивании этого периода. Если это число содержит более чем n цифр, поступаем с ним тем же образом — и так далее, пока не будет достигнуто число, содержащее менее n цифр. Затем всё суммируем снизу доверху. Если последний период итога плюс увеличенная в k раз цифра, что была заимствована у него в процессе суммирования, будет меньше, чем наш делитель, то это и есть искомый остаток; оставшаяся часть итога есть искомое частное. Если этот [период] не меньше [делителя], то находим, какое количество раз он вмещает делитель, прибавляем это количество к частному и вычитаем это кратное делителя из остатка».

Например, чтобы разделить число 86781592485703152764092 на 9993 (то есть на t^4 – 7), действуем так:

Этот новый Способ лучше всего прояснить, если начать со случая (3); легко будет видеть, какие изменения следует в нём произвести, когда дело перейдёт на случаи (1) и (2).

Правило для случая (3) и при знаке «–», может быть изложено так.

Разбить делимое, начиная с разряда единиц, на периоды по n цифр. При наличии с левой стороны избытка, меньшего, чем h, его не отграничивать, но отнести его и соседние n цифр к одному периоду.

Чтобы выстроить всю задачу, записываем делитель перед идущей за ним двойной вертикальной чертой, далее записываем делимое, разбитое на соответствующие периоды одинарными вертикальными чертами так, чтобы каждое пространство от черты до черты вмещало по n + 2 цифры. Под делимым проводим одинарную черту, а ещё ниже — двойную, оставив между ними пространство для внесения частного с расположением его разряда единиц под таковым предпоследнего периода делимого, а также остатка с расположением его разряда единиц под таковым последнего периода делимого. В этом пространстве и в пространстве ниже двойной черты проводим вертикальные черты, соответствующие таковым в делимом; а последнюю в верхнем пространстве делаем двойной, чтобы отделить частное от остатка.

Например, если нам нужно разделить число 5984407103826 на 6997 (то есть на 7t^3 – 3), то вся задача, подготовленная для решения, будет выглядеть так:

Чтобы решить этот пример, разделим первый период на h, внесём частное от этого деления в первый столбец под двойной линией и поместим остаток от него над вторым периодом, где он будет выполнять роль префикса к этому периоду. Ко второму периоду с его префиксом прибавим увеличенное в k раз число из первого столбца и внесём результат в верхнюю ячейку второго столбца [под двойной чертой]. Если это число не меньше, чем наш делитель, то найдём, какое количество раз оно вмещает делитель и внесём это количество в первый столбец и его же, увеличенное в k раз, во второй; затем проведём черту под вторым столбцом и приплюсуем это новое значение, вычитая из результата число, только что введённое в первую колонку, увеличенное в tn раз; а затем просуммируем первую колонку, вписывая результат в графу «Частное». Если число вверху второй колонки меньше, чем делитель, то число в первой колонке можно вносить в «Частное» сразу же. Число, внесённое в графу «Частное», и число в самом низу второй колонки суть наши частное и остаток, которые получились бы, если бы делимое оканчивалось своим вторым периодом. Теперь возьмём число, что в самом низу второй колонки, как новый второй период, и третий период как новый второй период и продолжим как ранее.

Верхний пример, решаемый в соответствие с этим Правилом, будет выглядеть так:

Ход рассуждения при этом следующий.

Делим число 5984 на 7, внося частное, 854, в первый столбец и помещая остаток, 6, над вторым периодом. Затем прибавляем к 6407 утроенное 854, внося результат во второй столбец следующим образом. «7 и 12 будет 19». Вносим 9, 1 в уме. «1 и 15 будет 16». Вносим 6, 1 в уме. «5 и 24 будет 29». Вносим 9, 2 в уме, которое, прибавленное к префиксу 6, даёт 8, которое также вносим. Отметив для себя, что это 8969 не меньше, чем наш делитель, и что оно содержит этот делитель единожды, вносим 1 в первый столбец, трижды 1 — во второй, затем проводим снизу черту и приплюсовываем это новое значение, не забывая вычесть из результата  усемерённое t^3, то есть 7000; в итоге получаем 1972. Затем суммируем первый столбец снизу вплоть до двойной черты и вносим результат, 855, в графу «Частное». Теперь берём 1972 как новый первый период, а третий период, 103, как новый второй период, и продолжаем как ранее следующим образом [8]. Проводим двойную черту под 1972 и делим его на 7, внося частное от деления, 281, под двойную черту, а остаток, 5, ставя над третьим периодом. Затем прибавляем к 5103 утроенное 281, внося результат, 5946, в третий столбец; отмечаем для себя, что он меньше делителя. Затем суммируем второй столбец снизу вплоть до ближайшей двойной черты и вносим результат, 281, в графу «Частное». Теперь берём 5946 как новый первый период, а конечный период, 826, как новый второй период, и продолжаем как ранее следующим образом. Проводим двойную черту по 5946 и делим его на 7, внося частное, 849, под двойную черту, а остаток, 3, ставя над конечным периодом. Теперь прибавляем к 3826 утроенное 849, внося результат, 6373, который, как можно было предвидеть, непременно будет меньше делителя, в ячейку «Остаток». Затем суммируем третий столбец снизу вплоть до ближайшей двойной черты и вносим результат, 849, конечным периодом в графу «Частное».

Было бы неплохо разъяснить действительную сущность трёх процедур, описанных в девятом предложении предыдущего абзаца, а именно 1) вносим 1 в первый столбец, 2) трижды 1 — во второй, 3) приплюсовываем это новое значение, не забывая вычесть 7000. Сущность 2) и 3), взятых в совокупности, заключается в увеличении второго столбца на 3 и в уменьшении его на 7000, то есть в уменьшении его на 7000 – 3, что равняется 6997. Сущность же 1) заключается в оправдании этого 6997, вычтенного, таким образом, из остатка (а последний тем самым оказался сведён к настоящему остатку), добавлением единицы к частному (которое, таким образом, превращается в настоящее частное).

Правило для случая (3) при знаке «+» может быть выведено из вышеизложенного правила простой заменой знака при k. Это, однако, вводит одно новое явление, которое должно быть предусмотрено следующей дополнительной оговоркой.

Когда вы прибавляете ко второму периоду, [взятому вместе] с его префиксом, число из первого столбца, увеличенное в (– k) раз, то есть когда вы вычитаете увеличенное в k раз это число из второго периода, [взятого вместе] с его префиксом, иногда может случиться так, что вычитаемое превосходит уменьшаемое. В этом случае вычитание будет оканчиваться цифрой-минус, которую можно пометить звёздочкой. Теперь ищем, какое количество наших делителей следует прибавить ко второму столбцу, чтобы погасить эту цифру-минус, и вносим это количество, помеченное звёздочкой, в первый столбец, а это кратное нашего делителя — во второй; затем проводим черту под вторым столбцом и приплюсовываем это новое значение.

В качестве примера возьмём новое делимое, но оставим прежний делитель, изменив знак при k, так что делителем станет число 7003 (то есть 7t^3 + 3). Наша задача, подготовленная для решения, будет выглядеть так:

По окончании решения вид у неё будет такой:

Начало хода рассуждения таково.

Делим 6504 на 7 и вносим частное от деления, 929, в первый столбец, а остаток, 1, пишем поверх второго периода. Затем вычитаем из 1318 утроенное 929, внося результат во второй столбец следующим образом. «27 из 8 [вычесть] нельзя, но 27 из 28 будет 1». Вносим 1, занятое 2 в уме. «8 из 1 [вычесть] нельзя, но 8 из 11 будет 3». Вносим 3, занятое 1 в уме. «28 из 3 [вычесть] нельзя, но 28 из 33 будет пять». Вносим 5, занятое 3 в уме. «3 из 1 будет минус 2». Вносим его со звёздочкой. Отметив, что для погашения этого минус 2 достаточно будет прибавить делитель единожды, вносим (–1) в первый столбец, а 7003 — во второй; затем проводим черту под вторым столбцом и приплюсовываем это новое значение; в итоге получаем 5534. Затем суммируем первый столбец снизу доверху и вносим результат, 928, в графу «Частное». Теперь берём 5534 как новый первый период, а третий период, 972, как новый второй период, и продолжаем как ранее [9], следующим образом. Проводим двойную черту под 5534 и делим его на 7, внося частное от деления, 790, под двойную черту, а остаток, 4, ставя над третьим периодом. Затем вычитаем из 4972 утроенное 790, занося результат, 2602, в третий столбец; отмечаем для себя, что он не содержит цифр-минус. Затем суммируем второй столбец снизу вплоть до ближайшей двойной черты и вносим результат, 790, в графу «Частное». Теперь берём 2602 как новый первый период, а конечный период, 526, как новый второй период, и продолжаем как ранее следующим образом. Проводим двойную черту по 2692 и делим его на 7, внося частное, 371, под двойную черту, а остаток, 5, ставя над конечным периодом. Затем вычитаем из 2556 утроенное 371, занося результат, 4413, который, как можно было предвидеть, непременно будет меньше делителя, в ячейку «Остаток». Затем суммируем третий столбец снизу вплоть до ближайшей двойной черты и заносим результат, 371, конечным периодом в графу «Частное».

Правила для случая (1) могут быть выведены из вышеизложенного, принимая k = 1, а для случая (2) — принимая h = 1. Ниже я дам решённые примеры, а давать мысленные рассуждения здесь нужды нет.

Приняв k = 1, мы получаем делитель вида htn + 1; выберем делители 11t^4 – 1 и 6t^5 + 1.

В этом последнем примере нет нужды вносить частное от деления 7239 на 7 в первый столбец; и так легко предвидеть, что число поверх второго столбца будет меньше нашего делителя, так что в первом столбце новых значений не появится; следовательно, мы сразу вносим 1206 в графу «Частное».

Принимая h = 1, получаем делители вида tn ± k; возьмём делители t^4 – 7 и t^5 + 12.

Первую из этих двух задач я привёл для того, чтобы проиллюстрировать открытый мистером Коллингвудом способ решения для делителей вида tn – k.

Читателю, возможно, интересно будет взглянуть на три способа решения вышеприведённого примера — обычное деление в столбик, способ мистера Коллингвуда и мою версию последнего — ради сравнения того количества усилий, которые каждый из них требует для своего решения:

Я предполагаю, что всякий, кто станет решать это пример обычным делением, начнёт с создания таблицы кратных числа 9993 для справок, так что совершать умножения ему не придётся. Тем не менее, большое количество сложений и вычитаний, которые ему придётся совершать, влекущее гораздо больший риск ошибиться, чем каждый из двух других способов, вполне перевесит это преимущество.

Но какая бы из упомянутых процедур не привлекалась для деления длинных чисел, весьма желательно получить быстро и легко применимый способ проверки правильности ответа. В обычном случае для проверки перемножают частное с делителем, прибавляют остаток и смотрят, не будет ли всё вместе, как это и положено, образовывать исходное число.

Так, если N– это данное число, D–делитель, Q–частное, а R — остаток, то должно получиться:

N = DQ + R.

Этот способ проверки особенно легко применим, когда D = htn ± k, поскольку тогда должно быть:

N = (htn ± k)Q + R = (hQtn + R) ± kQ.

Теперь, hQtn можно найти умножением Q на h с присоединением n нулей. Следовательно, выражение hQtn + R находится подстановкой R на место этих n нулей. Если R содержит менее n цифр, недостающие вставляются перед ним нулями; если более, то избыточные следует перенести в следующий разряд и прибавить к hQ.

Вычислив наш «Критерий», то есть [значение выражения] hQtn + R, мы можем записать его на отдельной полоске бумаги и поместить ниже решения нашего примера, так чтобы он пришёлся прямо под N, которое будет располагаться сверху. Когда при D стоит знак «–», нам следует прибавить kQ к N и посмотреть, равен ли результат нашему «Критерию»; когда же знак «+», следует прибавить kQ к «Критерию» и посмотреть, равен ли результат N.

Уже указывалось, что когда, при новом Способе, решены первый и второй столбцы, то первый период частного и число внизу второго столбца суть частное и остаток, которые получились бы, если бы делимое оканчивалось своим вторым периодом. Следовательно, «Критерий» можно тут применить сразу, до переноса действия на третий столбец. Это составляет очень важную новую особенность моей версии способа мистера Коллингвуда. Каждые две соседствующие колонки содержат отдельную задачу на деление, которая может быть проверена сама по себе. Следовательно, как только, при решении моим способом, я внёс в графу «Частное» первый период, я могу её проверить и, в случае ошибки, исправить. Но тот злополучный вычислитель, который потратит, скажем, час времени, на деление некоего гигантского числа — обычным ли способом в столбик либо методом мистера Коллингвуда — и кому случится написать ошибочный результат на самом первом шагу, отчего и все последующие шаги оказываются неверны, — тот и не всполошится, пока не подойдёт к «горькому концу» и не начнёт проверять свой ответ. В то же время, следуя моей методике, он обратил бы внимание на ошибку почти тот час, как её сделал, и был бы в состоянии её исправить, пока не зашёл далеко.

В качестве пособия для читателя я целиком изложу ход рассуждения для второго и третьего столбцов первого из примеров, решённых выше.

Наш делитель есть число 6997 (где h = 7, k = 3). Здесь предполагается, что в графу «Частное» уже внесено 281. Делимое для этих двух столбцов есть 1972 | 103; частное 281, а остаток 5946. «Критерий» есть [выражение] hQtn + R (то есть 7 × 281000 + 5946), и начало хода рассуждения таково. На отдельной полоске бумаги записываем последние три цифры R, а именно 946, и переносим 5 в следующий разряд, прибавляя её к 7 × 281  следующим образом. «5 и 7 будет 12». Вносим 2, 1 в уме. «1 и 56 будет 57». Вносим 7, 5 в уме. «5 и 14 будет 19». Вносим. Вычислив «Критерий», проверяем, равняется ли ему [выражение] N + kQ. Вычисляем это последнее, сравнивая его по мере продвижения с нашим «Критерием» цифра за цифрой следующим образом. «3 и 3 будет 6». Сравниваем с «Критерием». «0 и 24 будет 24». Сравниваем 4, 2 в уме. «3 и 6 будет 9». Сравниваем. «1972 и 0 будет 1972». Сравниваем. «Критерий» удовлетворён.

Для делителей вида tn ± k нет нужды записывать «Критерий»: составляющие его числа уже находятся в решении и могут быть использованы на своих местах.

Глава 3. ДЕЛЕНИЕ ДЛИННЫХ ЧИСЕЛ, КОГДА ИСКОМЫМ ЯВЛЯЕТСЯ ОСТАТОК, НО НЕ ЧАСТНОЕ

§1. Делитель вида (tn ± 1)

Искомые способы были рассмотрены в §1 предыдущей главы как процедуры, предваряющие нахождение частного.

В случае делителей прочих обсуждаемых здесь видов способы, предназначенные для нахождения частного и остатка, пригодны, разумеется, и для нахождения одного лишь остатка; нам нужно будет рассмотреть здесь только те случаи, когда, коль скоро частное нам не требуется, эти способы поддаются сокращению.

§2. Делитель вида (ht ± 1)

А именно: те способы, что были рассмотрены в §1 предыдущей главы, могут быть здесь сокращены удалением всего письменного решения под двойной чертой.

Для примера такого сокращённого способа возьмём число 27910385642558361 в качестве делимого и найдём его «остаток-29» и «остаток-71».

В первом случае по решении установится вид:

ход же рассуждения будет таков. Начинаем с деления 27 на 3 и прибавления частного, 9, к числу, образованному добавлением в качестве префикса остатка, 0, к следующей цифре, 9; то есть говорим: «9 и 9 будет 18». Затем делим это 18 на 3 и прибавляем частное, 6, к числу, образованному добавлением в качестве префикса остатка, 0, к следующей цифре, 1; то есть говорим: «6 и 1 будет 7». Затем говорим: «2 и 10 будет 12, 4 и 3 будет 7, 2 и 18 будет 20, 6 и 25 будет 31». Тут мы «отбрасываем» 29 и говорим: «что даёт 2». Объединяем её со следующей цифрой, 6, продолжая так: «8 и 24 будет 32, что даёт 3; 1 и 2 будет 3, 1 и 5 будет 6, 2 и 5 будет 7, 2 и 18 будет 20, 6 и 23 будет 29, что даёт 0; 2 и 1 будет 3, 1 и 2 будет 2».

Во втором случае по решении установится вид:

ход же рассуждения будет таков. Начинаем с деления 27 на 7 и вычитания частного, 3, из числа, образованного добавлением в качестве префикса остатка, 6, к следующей цифре, 9; то есть говорим: «3 из 69 будет 66». Затем делим это 66 на 7 и вычитаем частное, 9, из числа, образованного добавлением в качестве префикса остатка, 3, к следующей цифре, 1; то есть говорим: «9 из 31 будет 22». Затем говорим: «3 из 10 будет 7, 1 из 3 будет 2, 0 из 28 будет 28, 4 из 5 будет 1, 0 из 16 будет 16, 2 из 24 будет 22, 3 из 15 будет 12, 1 из 55 будет 54, 7 из 58 будет 51, 7 из 23 будет 16, 2 из 26 будет 24, 3 из 31 будет 28, 4 из 1 [вычесть] нельзя, но (тут мы вбрасываем добавочный делитель) 4 из 72 будет 68».

§3. Степени 10

«Остаток-10» есть последняя цифра, «остаток-10^2» есть число, образованное двумя последними цифрами и так далее.

Эти остатки годятся в качестве начальных делимых для всех чисел, множители которых есть степени множителей 10, тот есть [степени чисел] 2 и 5. Так, «остаток-32» можно найти, взяв число, образованное последними пятью цифрами и разделив его на 32. Точно так же 80 есть 2^4 × 5; следовательно, «остаток-10^4» годится для того[, чтобы найти «остаток-80»].

§4. Множители делителей вида ht ± 1

«Остаток-21» годится в качестве начального делимого для 7 (множитель [числа 21] есть также множитель 9). Но этот остаток (из-за малой величины h, которая постоянно даёт вычитаемое, превосходящее уменьшаемое) находится с таким трудом, что лично я предпочитаю находить «остаток-7» обычным делением.

«Остаток-39» годится для 13, [остаток-] 51 — для 17, [остаток-] 69 — для 23.

.          .          .          .          .          .          .          .          .           .           .

.          .          .          .          .          .          .          .          .           .           .

.          .          .          .          .          .          .          .          .           .           .

ДРУГИЕ АРИФМЕТИЧЕСКИЕ РАБОТЫ

ДЕЛИМОСТЬ НА СЕМЬ [10]

Мистер Эскью в письме №1274 от 30 мая спрашивает о доказательстве метода установления делимости числа на семь, которое, как он утверждает, открыто мистером Рикардом из Бирмингема. Оно, возможно, многими открыто; к примеру, моим отцом, который обучил меня ему лет тридцать назад. Проверочное число одинаково полезно для 7, 11 и 13. Метод, разработанный моим отцом, даёт, в случае делимости числа на все эти три величины, также ещё одну величину без дальнейшего труда; и в этом отношении он имеет преимущество перед методом мистера Рикарда.

Если некое число N разметить, начиная с правого конца, на периоды в три разряда, обозначив эти периоды через a, b, c и т. д., и если M будет разницей между суммами перемежающихся периодов, то получим, записывая r вместо 1000,

N = a + br + cr + dr + и т. д.

M = a – b + c – d + и т. д.

Тогда

N – M = b(r + 1) + c(r^2 – 1) + d(r^3 + 1) + и т. д.

и делимо на (r + 1); следовательно, если M делимо на (r + 1) или на какой-либо его множитель, то так же и N. И в этом случае r + 1 = 1001 = 7 × 11 × 13.

Правило моего отца состояло в том, чтобы поместить самый правый период под следующим и произвести вычитание, поместив остаток вновь под следующим периодом и так далее. В последнем периоде вычитание производится вверх ногами, если нижнее число окажется большим. В нашем примере, поскольку мы имеем 1, которая переносится в последний период, число 931 следует читать как 932. Конечный остаток, 924, есть наше проверочное число, и поскольку оно делимо на 7 и на 11, то исходное число также на них делится.

Если случится так, что проверочное число окажется равным нулю, то вторая строка сделается частным от деления данного числа на 1001, то есть множителем, остающимся после сокращения на 7, на 11 и на 13. В самом деле, обозначим вторую строку через V; приписывая в конце три нуля, получаем 1000V; а мы знаем, что если вычесть её из верхней строки, то остатком будет V. Следовательно, N = 1001V = 7 × 11 × 13 × V. Если бы в  вышеприведённом примере крайний левый разряд составлял 932 вместо 8, то проверочное число оказалось бы нулём.

Если такие периоды составить из единичных разрядов, то есть если r = 10, мы получаем критерий делимости на 11 и в то же самое время частное после сокращения на 11. Изложенное правило требует поместить последнюю цифру под соседней, вычесть, разность поместить под следующей и так далее. В нашем примере проверочное число равняется нулю; следовательно, данное число — это 11 × 5852053.

С периодами по два разряда мы получаем критерий делимости на 101; то же для четырёх или более разрядов.

Ч. Л. Доджсон

К. Ч., Оксфорд

P. S. Сумма всех периодов даёт нам, для периодов из 1, 2, 3 и т. д., разрядов, критерий делимости на 9, 99, 999 (= 27 × 37) и т. д., или для любого множителя этих чисел. Для этого метода также можно выработать правило, аналогичное вышеизложенному; например, для критерия в отношении 999 размечаем на периоды по три, пишем 000 поверх крайнего правого периода и вычитаем, записывая разность поверх следующего и так далее. Следовательно, если так же случится, что проверочное число обратится в нуль, верхняя строка (за опусканием 000) станет частным от деления данного числа на 999.

Вероятно, похожие правила можно выработать для большинства простых чисел. Я сам разработал достаточно простые правила для 17 и 19, но подобные процедуры скорее любопытны, чем удобны.

НАЙТИ ДЕНЬ НЕДЕЛИ ДЛЯ ЛЮБОЙ ЗАДАННОЙ ДАТЫ [11]

Натолкнувшись на следующий способ вычисления в уме дня недели для любой заданной даты, шлю его Вам в надежде, что он заинтересует некоторых из Ваших читателей. Сам я считаю медленно; и поскольку, как я обнаружил, среднее время, затрачиваемое мной на решение всех таких задач, составляет двадцать секунд, то для тех, кто считает быстро, хватит, несомненно, и пятнадцати.

Берём заданную дату четырьмя частями, а именно: количество сотен, количество лет сверх, месяц, день.

Вычисляем следующие четыре величины, прибавляя каждую, по её нахождении, к общей сумме предыдущих величин. Если какая-то величина либо такой итог превышает 7, делим на 7 и сохраняем один лишь остаток.

Член «сотни». — Для старого стиля (который закончился 2 сентября 1752 года), вычитаем из 18. Для нового стиля (который начался 14 сентября [того же года] [12]) делим на 4, избыток отнимаем у 3, оставшееся умножаем на 2.

Член «годы». — Складываем вместе количество дюжин, избыток и количество четвёрок в избытке.

Член «месяц». — Если он начинается либо заканчивается на гласную, вычитаем число, обозначающее его номер в году, из 10. Результат плюс количество дней в нём дают член следующего месяца. Значение для января есть «0», для февраля или марта (третий месяц) будет «3», для декабря (двенадцатый месяц) будет «12».

Член «день» есть число месяца.

Полученный таким образом итог нужно подправить вычитанием «1» (но сперва добавив «7», если итог равен «0»), если дата приходится на январь или февраль високосного года; следует помнить, что всякий год, делящийся на 4, будет високосным, за исключением лишь тех сотенных лет для нового стиля, когда количество сотен не делится на 4 (например, 1800-й год).

Окончательный итог даёт день недели, причём «0» означает воскресенье, «1» — понедельник и так далее.

ПРИМЕРЫ

18 сентября 1783 года

17, делённое на 4, оставляет «1» сверх; 1 из 3 даёт «2»; дважды 2 будет «4».

83 есть 6 дюжин и 11, что даёт 17; плюс 2 будет 19, т. е. (после деления на 7) «5». В итоге 9, т. е. «2».

Член для августа есть «8 от 10», т. е. «2», а потому, для сентября, он есть «2 плюс 31», т. е. «5». В итоге 7, т. е. «0», который выходит.

18 даёт «4». Ответ: четверг.

23 февраля 1676 года

16 из 18 даёт «2».

76 есть 6 дюжин и 4, что даёт 10; плюс 1 будет 11, т. е. «4». В итоге «6».

Член для февраля есть «3». В итоге 9, т. е. «2».

23 даёт 2. В итоге «4».

Поправка для високосного года даёт «3». Ответ: среда.

Льюис Кэрролл [13]

ПРАВИЛО НАХОЖДЕНИЯ ДАТЫ ПАСХИ ДЛЯ ЛЮБОГО ГОДА ВПЛОТЬ ДО 2499

1. Введение

В основе данного Правила лежит формула Гаусса; Гауссово доказательство этой формулы приведено во втором томе «Monatliche Correspondenz» Цаха (август 1800 года, страницы 221—230), по каковой публикации эту формулу воспроизвёл мистер У. У. Роуз Болл в своих «Математических <эссе и> развлечениях», выпущенных издательством «Макмиллан и Ко» [14]. Единственная отличительная черта моей версии данного Правила состоит в его большей простоте. Моим способом результат может быть посчитан в уме, без особого труда, за полминуты; метод же Гаусса определённо потребовал бы гораздо большего времени, как и гораздо больших усилий при вычислении в уме.

Перед тем, как приступить к самому Правилу, читателю следует овладеть кое-какими необходимыми арифметическими процедурами, изложенными здесь же.

2. Некоторые необходимые арифметические процедуры

(1)

Прибавить 15 к данному числу. Производится в два шага—10 и 5.

{Так, если дано число 187, то говорим: «197, 202».}

(2)

Найти Остаток, получающийся от деления данного числа на 4.Делим<на 4 лишь>две последние цифры.

(3)

Найти Остаток, получающийся от деления данного числа на 7. Называем следующие одно за другим делимые. Это всё, чего требует наш монолог про себя. Остаток от каждого делимого (который, разумеется, служит десятковым порядком при следующем делимом) находится непосредственно.

{Так, если дано число 4325, то говорим: «43, 12, 55; 6».} [15]

Будет лучше изгнать семёрки, где только удобно так поступить.

{Следовательно, если делимое будет кратным семи, говорим «выходит» и пропускаем его. Так, если дано число 4225, то говорим: «42 выходит, 25; 4». Если дано число 4769, говорим: «47, 56 выходит, 9; 2».}

(4)

Найти остаток, получающийся от деления данного числа на 19. Если наше число не превышает 30, остаток находится непосредственно. Если число превышает 30, берём столько его цифр, сколько образуют число, превышающее единицу. Если это число чётное, делим его пополам и складываем со следующей цифрой; если оно нечётное, берём его меньшую половину и складываем со следующей цифрой, приставив к ней спереди единицу. Мысленно подставляем результат на место использованных таким образом цифр и продолжаем как ранее.

{Так, если дано число 88, то говорим: «4 и 8 будет 12». Если число 98, говорим: «4 и 18 будет 22; 3». Если число 147, говорим: «7 и 7 будет 14». Если число 157, говорим: «7 и 17 будет 24; 5». Если число 687, говорим: «3 и 8 будет 11; 5 и 17 будет 22; 3».}

Изгоняем девятнадцатки, где только можно.

{Так, если дано число 1992, пропускаем первые две цифры и говорим: «4 и 12 будет 16». Если число 5749, говорим: «2 и 17 будет 19, которое выходит; 2 и 9 будет 11». Если число 998, говорим: «4 и 19 будет 4; 2 и 8 будет 10». Если число 7994, говорим: «3 и 19 будет 3; 1 и 19 будет 1; 14».}

Если требуется прибавить 18, либо 17 и т. д., именуем их как «19 минус 1», либо «19 минус 2» и т. д. и пропускаем это «19».

{Так, если дано число 789, то говорим: «3 и минус 1 будет 2; 1 и 9 будет 10». Если число 967, говорим: «4 и минус 3 будет 1;17».}

Но этим способом не следует пользоваться, если число, к которому нужно прибавить 18 и т. д., меньше числа, которое предстоит вычесть.

{Так, если дано число 567, то не говорим: «2 и минус 3», но говорим: «2 и 16 будет 18; 9 и 7 будет 16».}

(5)

Помножить данное двузначное число, сумма цифр которого не превышает 9, на 11. <Ответ находится> подстановкой суммы этих цифр между ними же.

(6)

Найти дефект данного числа от наименьшего кратного 30, которое содержит это число [16].

Данное число может быть (α) кратным 30, либо (β) отличаться от наименьшего кратного 30, которое содержит это число, не более чем на 10, либо (γ) отличаться от него более чем на 10.

В случае (α) либо в случае (β) дефект усматривается непосредственно.

{Так, если дано число 180, то говорим: «дефект равен 0».Если число 203, говорим: «дефект равен 7».}

В случае (γ) берём избыток данного числа сверх следующего меньшего кратного 30 и вычитаем из 30.

{Так, если дано число 189, то говорим: «9 сверх; дефект равен 21».Если число 192, говорим: «12 сверх; дефект равен 18».}

3. Правило нахождение дня Пасхи для любого нужного года вплоть до 2499.

Выражение «4-Rem», используемое в отношении определённого числа, означает «остаток, получающийся от деления этого числа на 4»; аналогично в случае выражений «7-Rem» и «19-Rem» [17].

Нам потребуются три числа, два из которых, коль скоро нужный год указан,известны на память; третье подлежит вычислению. Назовём эти числа a, h, k.

Наше Правило удобно разделить на три следующие части.

(1) Называем нужный год и затем вспоминаем по памяти величины a и h, к нему относящиеся. Для старого стиля эти величины всегда равны 15 и 6. Для нового стиля они даны в следующей таблице:

Мысленно представляем себе эту таблицу и проговариваем количества сотен, пока не доходим до нужного; затем называем значения a и h в каждом столбце.

{Так, если нужен 1582 г. (что, для нашей настоящей цели, будет по ст. ст., поскольку н. ст. не вступает ранее октября [18]), то говорим: «1582; ст. ст.; a и h суть 15 и 6».

Если нужен 1583 г. н. ст., говорим: «1583; н. ст.; 15; a и h суть 8 и 2».

Если дата — это 1583 г. ст. ст., говорим: «1583; ст. ст.; a и h суть 15 и 6».

Если дата — это 1948 г. н. ст., говорим: «1948; н. ст.; 15, 16, 17, 18, 19; a и h суть 6 и 5».}

(2) Опять же, называем нужный год и находим его 4-Rem и 7-Rem; затем берём «4-Rem плюс дважды 7-Rem», удваиваем, прибавляем h; 7-Rem от этого результата будет k.

{Так, если нужен 1582 г., то говорим: «1582; 4-Rem; 82; 2; 7-Rem; 15, 18, 42; 0; 2 и 0 будет 2; 4 и 6 будет 10; k равно 3».

Если нужен 1583 г. н. ст., говорим: «1583; 4-Rem; 83; 3; 7-Rem; 15, 18, 43; 1; 3 и 2 будет 5; 10 и 2 будет 12; k равно 5». Если это 1583 г. ст. ст., говорим: «1583; 4-Rem; 83; 3; 7-Rem; 15, 18, 43; 1; 3 и 2 будет 5; 10 и 6 будет 16; k равно 2».

Если нужен 1948 г. н. ст., говорим: «1948; 4-Rem; 48; 0; 7-Rem; 19, 54, 58; 2; 0 и 4 будет 4; 8 и 5 будет 13; k равно 6».

Если нужен 1948 г. ст. ст.. говорим: «1948; 4-Rem; 48; 0; 7-Rem; 19, 54, 58; 2; 0 и 4 будет 4; 8 и 6 будет 14; k равно 0».}

(3) Называем a и k; называем нужный год; находим его 19-Rem; умножаем на 11; прибавляем a; находим дефект результата от наименьшего кратного 30, которое его содержит; находим наибольшее кратное 7, содержащееся в дефекте и прибавляем k. Если результат не дотягивает до дефекта, то либо вычитаем 2 и называем апрель, либо (если этого нельзя сделать) прибавляем 29 и называем март. Если этот результат дотягивает до дефекта, то либо вычитаем 9 и называем апрель, либо (если этого сделать нельзя) прибавляем 22 и называем март.

{Так, если нужен 1582 г., и если известно, что a и k суть 15 и 3, то говорим: «a и k суть 15 и 3; 1582; 7 и минус 1 будет 6; 3 и 2 будет 5; 55 и 15 будет 65, 70; 10 сверху; дефект равен 20; 14 и 3 будет 17, что не дотягивает; вычитаем 2; 15 апреля».

Если нужен 1583 г. н. ст., и если известно, что a и k суть 8 и 5, говорим: «a и k суть 8 и 5; 1583; 7 и минус 1 будет 6; 3 и 3 будет 6; 66 и 8 будет 74; 14 сверху; дефект равен 16; 14 и 5 будет 19, что дотягивает; вычитаем 9; 10 апреля».

Если нужен 1583 г. ст. ст., и если известно, что a и k суть 15 и 2, говорим: «a и k суть 15 и 2; 1583; 7 и минус 1 будет 6; 3 и 3 будет 6; 66 и 15 будет 76, 81; дефект равен 9; 7 и 2 будет 9, что дотягивает; прибавляем 22; 31 марта».

Если нужен 1948 г. н. ст., и если известно, что a и k суть 6 и 6, говорим: «a и k суть 6 и 6; 1848; 9 и минус 5 будет 4; 2 и 8 будет 10; 110 и 6 будет 116; дефект равен 4; 0 и 6 будет 6, что дотягивает; прибавляем 22; 28 марта».

Если нужен 1948 г. ст. ст., и если известно, что a и k суть 15 и 0, говорим: «a и k суть 15 и 0; 1948; 9 и минус 5 будет 4; 2 и 8 будет 10; 110 и 15 будет 120, 125; 5 сверху; дефект равен 25; 21 и 0 будет 21, что не дотягивает; вычитаем 2; 19 апреля».} [19]

4. В облегчение запоминания

(1)

Запомнить нужный год, пока считаем согласно нашему Правилу. Если вы уверенно образуете мнемонические словечки, то найдёте, что это —  весьма полезный способ. В противном случае нужный год вам лучше будет записать, поскольку для душевного спокойствия окажется сущим испытанием обнаружить, что, пока вы сосредоточенно выясняли дату Пасхи, тот год, для которого вы её высчитывали, выпал из вашей памяти!

{Годы, выбранные для примеров в следующем разделе, удобно запомнить посредством следующих слов: 853 «kilt», 1654 «box-leaf», 1881 «chokeboy» [20].}

(2)

Запомнить таблицу значений a и h.Первые шесть колонок — наиболее часто используемые. В отношении их заметим, что значения для a суть «две восьмёрки, две семёрки, две шестёрки» и что в первых трёх колонках a и h в сумме дают 10, а в следующих трёх 11.

Для последних четырёх колонок значения a и h даются в третьей и четвёртой строках следующей мнемонической строфы:

List my song to!

’Tis as wrong to

Save a flea

As rob a bee. [21]

Значения для текущего столетия, то есть 7 и 4, лучше будет накрепко отложить в памяти отдельной статьёй.

Запомнить значение k <до той минуты>, пока оно не понадобится. Это легко проделать с помощью руки. Для «0» держим ладонь раскрытой, для «1» сгибаем указательный палец и кладём на него большой, аналогичным образом для «2», «3» и «4»; для «5» сгибаем большой палец, а остальные кладём на него; для «6» сжимаем кулак, большой палец при этом отставив.

(3)

Если в процессе расчёта по второй части нашего Правила окажется, что «4-Rem плюс дважды 7-Rem» кратно 7, то k станет равным h; тогда сразу переходим к третьей части.

{Так, если нужен 1731 г. н. ст., то говорим: «15, 16, 17, a и h суть 7 и 3;  1731; 8 и минус 6 будет 2; 22 и 7 будет 29; дефект равен 1; 0 и 3 будет 3, что дотягивает; прибавляем 22; 25 марта».} [22]

(4)

Есть одна дата (и только одна, насколько мне известно), в отношении которой данное Правило не срабатывает. В 1954 году по новому стилю Пасха приходится на 18 апреля; настоящее же Правило даёт 25-е. Совершенно не могу объяснить этого весьма любопытного отклонения [23].

5. Примеры для образца

(1)

Год 853.

«Старый стиль; a и h суть 15 и 6; 4-Rem; 53, 5, 13; 1; 7-Rem; 853; 8, 5, 13; 6; 1 и 12 будет 13; 26 и 6 будет 32; k равно 4.

a и k суть 15 и 4; 853; 4 и 5 будет 9; 4 и 13 будет 17; 187 и 15 будет 197, 202; дефект равен 8; 7 и 4 будет 11, что дотягивает; вычитаем 9; 2 апреля».

(2)

Год 1654 (н. ст.)

«15, 16; a и h суть 8 и 2; 4-Rem; 54, 5, 14; 2; 7-Rem; 1654; 16, 25, 44; 2; 2 и 4 будет 6; 12 и 2 будет 14; k равно 0.

a и h суть 8 и 0; 1654; 8 и 5 будет 13; 6 и минус 5 будет 1; 11 и 8 будет 19; дефект равен 11; 7 и 0 будет 7, что не дотягивает; вычитаем 2; 5 апреля».

(3)

Год 1654 (ст. ст.)

«Старый стиль; a и h суть 15 и 6; 4-Rem; 54, 5, 14; 2; 7-Rem; 1654; 16, 25, 44; 2; 2 и 4 будет 6; 12 и 6 будет 18; k равно 4.

a и k суть 15 и 4; 1654; 8 и 5 будет 13; 6 и минус 5 будет 1; 11 и 15 будет 26; дефект равен 4; 0 и 4 будет 4, что дотягивает; прибавляем 22; 26 марта».

(4)

Год 1881 (н. ст.)

«a и h суть 7 и 4; 4-Rem; 81; 1; 7-Rem; 1881; 18, 48, 61; 5; 1 и 10 будет 11; 22 и 4 будет 26; k равно 5.

a и h суть 7 и 5; 1881; 9 и 8 будет 17; 8 и 11 будет 19; 0 и 7 будет 7; дефект равен 23; 21 и 5 будет 26, что дотягивает; вычитаем 9; 17 апреля».

(5)

Год 1881 (ст. ст.)

«a и h суть 15 и 6; 4-Rem; 81; 1; 7-Rem; 1881; 18, 48, 61; 5; 1 и 10 будет 11; 22 и 6 будет 28; k равно 0.

a и k суть 15 и 0; 1881; 9 и 8 будет 17; 8 и 11 будет 19; 0 и 15 будет 15; дефект равен 15; 14 и 0 будет 14, что не дотягивает; вычитаем 2; 12 апреля».

6. Примеры для упражнения

Для того из читателей, кто не обладает «Календарной книгой» профессора Де Моргана, ниже приведены сто различных дат, на которых он может поупражняться; ответы помещены в следующем разделе.

7. Ответы

СТИХОТВОРЕНИЯ

МОЙ ЛИЧНЫЙ ЭЛЬФ

Какой-то эльф за мной следит,

Зануда из зануд.

«Не спи! — всё время мне твердит. —

Дела, приятель, ждут».

Когда случайно запою,

«Нельзя, — он скажет, — петь!»

Себе я джину не налью:

Услышу — «Пить не сметь!»

Я грушу взял себе одну,

Сказал он: «Не кусаться!»

Хотел сбежать я на войну,

А он: «Изволь не драться!»

«Так что же можно?» — я вскричал

От гнева и досады.

А он спокойно отвечал:

«И приставать не надо!»

Мораль: «Ничего нельзя!» [24]

ПУНКТУАЛЬНОСТЬ

Нам сразу дело сделать лень,

Мы любим временить,

Откладывать со дня на день,

Опаздывать, спешить.

Установить бы час делам

И строго соблюдать;

Тогда подарком можно нам

Свободный час считать.

Прибудь на место в должный срок,

Где «место» ни случись,

И чтоб никто пенять не мог,

Что ты небрит, нечист.

Коль «в половину» ждёт обед,

Спеши к другим сойти,

Пожалуй, «в четверть», а одет

Уж будь и «к десяти».

Придти пораньше — лучше, верь,

Чем припоздавшим быть;

Открыть под бой курантов дверь —

Свой точный ум явить.

Мораль:

Всё сделай тщательно и в срок,

Ведь час летуч как миг; —

Добудешь свежий лепесток

С цветка, что весь поник.

ТЕМЫ [25]

1.

Жил да был старый фермер под Ниццей,

Он истыкал лицо себе спицей;

Он и кожу проткнул,

Он и дальше шагнул:

Смог посыльным в суде очутиться!

2.

Жил-был старый обойщик с приветом,

Всё носился с газетным беретом;

Ловко шапка сидела,

Да макушка потела;

Он винил «испарения» в этом.

3.

Жил да был человечек в Париже;

Что ни день, становился он ниже.

Он бы, впрочем, подрос,

Если б голову нёс

С известковым раствором пожиже.

А сестра его Люси О'Лири

Становилась всё тоньше, не шире.

Причина же в том,

Что спала под дождём,

И бедняжку обеда лишили.

БРАТ И СЕСТРА

«Спать, сестрица, час пробил;

Отдохни же, ты без сил!» —

Брат разумный говорил.

«Хочешь, братец, синяков?

И следов от ноготков?» —

Был ответ сестры таков.

«Не гневи меня, сестра.

Мне прибить тебя — игра;

Как прихлопнуть комара».

Но сверкает сестрин взгляд:

«Будешь, братец, сам не рад!

Осади-ка ты назад!»

Брат сбежал, не слыша ног,

Вниз на кухню: «Мне горшок

Одолжите на часок.

Раз баранина жестка,

Допеку её слегка.

Нету сладу без горшка!» —

«Где же мясо, не секрет?» —

«На сестре!» — «Ведь ей во вред!»

«Так дадите ли?» — «Ну, нет!»

Мораль: Никогда не допекай свою сестру.

ТАКОВЫ ФАКТЫ

Когда бы в солнце из ружья

Прицелясь, выстрел сделал я,

Попал бы, верно, в цель шутя —

Не очень много лет спустя.

Но если б пуля, отклонясь,

К другим светилам понеслась,

Летела б долгие века —

До них дорога далека.

ПРАВИЛА И ПОСТАНОВЛЕНИЯ [26]

Путь избавленья

От отупенья —

Он в повышенье

Всем настроенья,

Он в удаленье

От огорчений

И в изученье

Новых учений.

Он в сочетанье

Дел и заданий,

Он в замечанье

Красочных зданий,

Он в рассмотренье

Видов леченья

И в приглашенье

На угощенье.

В коловращенье

И в размышленье

Путь избавленья

От отупенья.

Кушай прилично,

Пой мелодично,

Рисуй опрятно,

Пиши понятно.

Правила учи —

Громко не кричи,

Рано вставай —

По шесть миль гуляй.

Людей не стесняйся —

Всем улыбайся.

Пей не кофе, а чай

И других угощай.

Окружающим не ври.

Всё с начала повтори.

Имей салфетку,

Не трать монетку,

Руки мой,

Не топай ногой.

Пей пиво, не виски,

Строчи записки,

В эльфов верь,

Не прячься за дверь.

Корми канарейку,

Черти под линейку,

Плечом не ломись —

За ручку берись.

Не падай в воду

В дурную погоду,

Свечей не жги,

Запас береги.

Рот, зевая, прикрывай,

В разговоры не встревай.

Мораль: Веди себя хорошо.

УЖАС

Я брёл в неведомой стране,

Что ужасов полна;

Кругом глаза мигали мне,

Земля была черна.

Я зверя вскоре увидал

И понял в тот же миг —

Он человечины искал,

Людей он есть привык.

Я вскрикнул, я к земле прирос,

Я медленно осел,

Я злобный взгляд его не снёс

И весь похолодел.

Но некто в это время мне

Издалека кричит:

«Эй, эй! Вы стонете во сне!

Проснитесь, мистер Смит!»

НЕДОРАЗУМЕНИЕ

Сиди та мысль в мозгу моём,

Давно бы сам сказал тебе я;

А раз молчу — и ты о том

Оставь расспросы, разумея,

Что тех учить, кто сам с усом —

Неблагодарная затея.

Тут спору нет. Но аргумент

(Всего один!) уместен всё же;

Поверь мне, он в любой момент

Придёт на выручку вельможе,

И как рабочим — инструмент,

Он многих мудростей дороже.

Он прост. Ему бежать из плена

Высоких доводов не внове;

Так море гладко и степенно,

Но ждут барашки наготове,

А в жаркий полдень непременно

Придёт на ум мечта о крове:

Когда невежество — измена,

Тогда пусть Мудрость хмурит брови.

ГУБИТЕЛЬНАЯ ПОГОНЯ

Укрыт в лощине утлый лаз

Под монами вьюнов

Глухая пазуха под час

Зверью давала кров.

Ни солнца луч ни взгляд а чей

Проникнуть вглубь не мог

Зато из пазухи ручей

Просачивался в лог.

Скакал монарх на дело спор

Охотой распалён

За ним спешил весёлый двор

Науськивая гон.

Под крик и вой они гурьбой

С утёсов’низ неслись

А впереди дразня трубой

Сноровкий прядал лис.

Вперёд вперёд к чему расчёт

Спасительна нора

О лю!—ди слазать в свой черёд

Кому придёт пора.

Догнать догнать праще под стать

Брехнёй взбивая жуть

Одна борзая первой в падь

К утлизне правит путь.

В норе исчезли нос и лоб

За ними пара лап

О ужас! чавканье взахлёб

Большой глоток и всхрап.

Король за бич рукою хвать

От рети сам не свой

«Пусь’та что вздумала пожрать

Умрёт под сей рукой».

Собачка глупая сполна

Изведала бича

Затем удавка и она

Издохла не урча.

Затем достало им хлопот

Вытаскивать на свет

Я рассказал вам эписод

А больше смысла нет.

СКОРБНЫЕ ЛЭ, №1

Давился ливнем водосток

Как банками варенья [27].

Не гром гремел, но молоток:

Курятник — в поправленье.

В минуту — просто ударов до ста [28]:

Прилаживая шесты,

Там двое юнцов, лихих молодцов,

Улучшили насесты.

Опять пустили куру в дом [29].

Она — к яичкам (про омлет,

Яичницу — и об ином —

Мы ей навряд ли намекнём [30]):

Осмотрев скорлупки —

Нету ли погубки;

Пронесясь в оглядке —

Всё ли тут в порядке:

Капли не висят ли,

Мыши не шуршат ли —

Села по привычке

Снова на яички,

Да так, что лапок будто нет.

Шло время, развивалась скорлупа;

«И стисканно, и красоте урон», —

Внушала мать, не будучи тупа [31],

Чтоб содержанье выходило вон [32].

Но ах! «не те тут выраженья!» —

Сказал… какой-то там поэт.

Кто хочет имени — спросите у других.

Могу я сказать, коль не всё вам равно,

Что вряд ли слыхал он в Парламенте пренья;

Уверен: хоть раз побывай он на них,

Он тот час сменил бы, мне кажется, взгляды:

Там в таких выраженьях вас приветствовать рады…

А имечко… Впрочем, тут ясно одно:

У вас и у меня такого нет.

И вот — свалилось вдруг на нас!

(Что значит: не поднять уж боле.)

Пришли в курятник в ранний час —

Лежит цыплёнок. Вот-те раз!

Иль истощился сил запас,

А только жизнь оборвалась.

Кормилец [33], птенчика найдя,

Зашёлся рёвом не шутя.

И то — несчастней нету доли!

Вот так: обратный есть билет [34],

И вы примчались на перрон,

Что так от света отдалён, —

Домой! где чайник уж согрет;

Вы мчались — шляпа сорвалась,

И тут увидели, бесясь:

Последний поезд скрылся в поле… [35]

Не передать, как много было толка

По поводу безвременной кончины,

Догадок смутных — например: «Иголка!

Видать, на шип наткнулся без причины».

И длился гам, стенанья, вздохи, пени,

Но, наконец, решили непредвзято:

«Самоубийство! Ставим шиллинг к пенни —

Убился сам, а мать невиновата».

Но только в одночасье

Посрамлено согласье:

Детишки вдруг врываются гурьбой —

В слезах и с диким взором,

Кричат чего-то хором,

Явив несчастья вестников собой.

«И стойких духом [36] этот вид

Совсем лишит силёнок:

Сбежавшей курочкой убит

Ещё один цыплёнок!» [37]

СКОРБНЫЕ ЛЭ, №2

Семьи священника приют —

Старинный [38] в Крофте дом;

Он солнышком обласкан,

Овеян ветерком.

Усадьбы домочадцы —

Ватага северян —

Пока дневной не грянул зной,

Спешат к дороге подъездной

Из комнат и с полян.

По двое и по трое

Гуляют у ворот;

Кто чинно замедляет шаг,

А кто — наоборот.

Что публику волнует?

Чего все страстно ждут?

Искусство верховой езды

Покажут нынче тут.

Вытаскивают двое,

Лихие молодцы,

Пред очи публики конька

Под самые уздцы.

Трудна у них задача:

Упитанный конёк [39]

Стрижёт ушами и сопит,

Назад податься норовит

Со всех упрямых ног.

В седло садится рыцарь

Под радостный шумок,

Вдевает ноги в стремена,

Хватает поводок.

Постой, смельчак, не нужно

Смеяться над судьбой —

Ведь необъезженный конёк

Сегодня под тобой.

Твои веленья стали

Законом для цыплят [40],

Склоняют кролики главу

И съёжившись сидят;

Снегирь и канарейка

Исполнят твой совет,

И черепаха никогда

Тебе не скажет «нет».

Но над собою власти

Конёк не признаёт.

Беда любому, кто пинать [41]

И бить его начнёт.

Наездник понукает

И ёрзает в седле:

Попал негаданно впросак...

Да сделает хотя бы шаг

Коняга по земле?

Ура! Дорога в Дальтон

От топота дрожит:

Толпа несётся впереди,

Конёк за ней бежит.

Орут и веселятся:

«Скачи, конёк, не стой!»

Но стал задор его спадать,

И с ним не может совладать

Несчастный верховой.

Близка развилка. В Дальтон

Дорога напрямик.

В Нью-Крофт — направо. Выбирать

Вот-вот настанет миг.

«Ко мне! — кричит наездник. —

Коня не удержать!

Болит плечо и ноет бок,

И крепкий нужен нам пинок,

Чтоб в стойло не сбежать!»

Тут Ульфред Лонгбоу [42] справа

К наезднику идёт.

«Пустить меня! Тащить коня

Я помогу вперёд!»

И подошла Флюриза [43],

Прекрасная сестра:

«А слева — я, его маня

От нашего двора!»

Беснуется наездник

И возится с конём,

Но вынудить его скакать

Не может нипочём.

Сестра и братец Ульфред

Упёрлись, точно в пень;

Кричали прочие: «И так

Торчим мы тут весь день!»

Наездник встрепенулся,

Возиться прекратил,

Стряхнул с сапожек стремена,

Поводья отпустил,

Схватил коня за холку,

Победно наземь — прыг [44]!

Изящно на ноги присел

И выпрямился вмиг.

До той минуты Ульфред —

Надежда и краса —

Стоял пред недругом скалой,

Глядел ему в глаза.

Но слышит он: о землю

Подошвы братца хлоп! —

Ослабил хватку невзначай,

А конь и рад: в родной сарай

Ударился в галоп.

С корзиной бутербродов

Мы к Ульфреду пришли [45]

(За сутки их три кролика

Умять бы не смогли).

Во славу этой схватки

С взбесившимся конём

Ему насыпали конфет,

А ближе к вечеру сонет

Придумали о нём.

И часто вечерами,

Когда трещат дрова,

О лампу бьются мотыльки

И ухает сова,

Когда в постелях дети

Ещё взбрыкнут не раз,

Заходит речь у нас о том,

Как Ульфред тем ужасным днём

Боролся с бешеным конём

И путь на Крофт своим плечом

От запустенья спас [46].

ДВА БРАТА

Из твайфордской школы два брата шли;

Один размышлял на ходу:

«Быть может, поучим сейчас латынь?

А не то — погоняем в лапту?

Или вот что: не хочешь ли, милый брат,

Карасей поудить на мосту?»

«Слишком туп я для этой латыни,

Неохота мне бегать в лапту.

Так что дела не выдумать лучше,

Чем удить карасей на мосту».

И тот час же удочку он собрал,

Лесу из портфеля вынул;

Раскрыв дневничок, извлёк он крючок

И вонзил его братику в спину.

Десяток ребят уж так загалдят,

Дозволь им ловить поросёнка;

Но сильней будет визг и сверкание брызг,

Если сверзится с моста мальчонка.

Рыбёшки несутся на крик и плеск —

Пожива для них лежит!

Упавший шалун так нежен и юн,

Что проснулся у них аппетит.

«Тебе покажу я, что значит „Т“! —

Изволит кидальщик смеяться. —

Одни только рыбы умерить могли бы

Весёлость несносную братца».

«Мой брат, прекрати эти бис и тер! —

Доносится крик возмущенья. —

Что я совершил? Зачем ты решил

Развлекаться игрой в утопленье?

Любоваться готов на порядочный клёв

И сам я весь день напролёт.

Меня там и тут уже рыбы клюют,

Только это иной оборот.

Успел карасей растолкать я взашей,

А окунь вопьётся вот-вот.

Я не чувствую жажду, от жары я не стражду,

Чтобы в воду кидаться в спасенье...»

А в ответ: «Ерунда! Ничего, что вода!

Ведь с тобой мы в одном положенье.

Посуди: разве лучше кому-то из нас

(Утопленье в расчёт не берём)?

Одного тут пока я поймал окунька,

Но и ты со своим окуньком.

Я пронзил своего, этот впился в тебя

И повис на крючке, трепеща.

Тут любой дуралей надаёт мне лещей,

Но и ты там подцепишь леща».

«Но прошу о таком: ты меня с окуньком

(Ведь теперь мы вдвоём на крючке)

Потяни из реки, хорошо подсеки

И доставь нас на сушу в сачке».

«Терпенье! Сейчас приплывёт форель,

Я сразу же пикой пронжу.

А ежели щука — тут иная наука:

Я с десяток минут погожу».

«Эти десять минут мою жизнь унесут —

Загрызёт ведь меня без помех!» —

«Чтобы выжить ты смог, подожду лишь пяток,

Но сомнительным станет успех». —

«Из чего твоё сердце — из редиски и перца?

Из железа оно, из гранита?» —

«Не знаю, родной, ведь за клеткой грудной

Моё сердце от химиков скрыто.

Карасей наловить да ухи наварить —

Давнишняя, братец, мечта!

И пока в самом деле не поймаю форели,

Я не сдвинусь, не сдвинусь с моста!» —

«В любимую школу назад хочу,

Под розгой учить латынь!» —

«Зачем же назад? — ответствует брат. —

И здесь хорошо, как ни кинь.

Такое везенье — позабыты склоненья,

То окунь тебе, то карась.

Не учишь словечки, а купаешься в речке,

Наживкой для рыб притворясь!

Не мотай головой — мол, висит над тобой

Эта удочка, свалится вдруг.

За неё тут держась, ощущаю я связь

И не выпущу, братик, из рук.

Ну так вот: верь не верь, подплывает форель,

Кверхуносая рыбка она.

Ты увидишь, братишка, что любовь наша слишком,

Что любовь наша слишком сильна.

Я намерен её пригласить на обед,

Лишь бы день только ей подошёл.

Я чиркну ей пять строк, и в условленный срок

Мы усядемся с нею за стол.

Она, правда, в свете ещё не была,

Манерами блещет навряд;

Так что мне надлежит обеспечить ей вид —

Подобрать, то бишь, нужный наряд».

А снизу упрёки: «Рассужденья жестоки,

Мысли гнусны, несносны страданья!»

Но на каждое слово братик сверху толково

Отвечать прилагает старанья:

«Что? Так ли уж лучше по речке плыть,

Чем ровно на дне лежать?

Однако ж заметь: на тарелочке сельдь

Восхитительна — не описать!

Что? Желаешь скорей ты сбежать, дуралей,

От рыбок весёлых и милых?

Загадочно мне! Почему б тебе не

Наловить их, когда в твоих силах?

Есть люди — часами готовы бубнить

Про небо и птичек полёт,

Про зайчишек в полях и рыбёшек в морях,

Коим в радость их жизнь без забот.

А что до стремленья из их окруженья,

Чем вместе пускать пузырьки,

Так это ты брось — ты не сом, не лосось,

Чтоб тебя я тащил из реки.

Пускай утверждают: рассудок велит

Всех тварей в природе любить —

Но разум советчик, кого мне из речки,

Когда и кого мне тащить.

Что одежда и дом? Можно жить босяком;

Всё бери — даже деньги со счёта!

Ничего мне не жалко, но лишуся рыбалки —

Это будет не жизнь, а нудота».

Искала братиков сестра;

Придя на этот мост,

Такое дело она узрела

И не сдержала слёз.

«А что там, братик, на крючке?

Наживка что, ответь». —

«Воображала-воробей,

Не захотел мне спеть». —

«Да пенья можно ли всерьёз

Желать от воробья?

И не похожи воробьи

На то, что вижу я!

Так что там, братик, на крючке?

Скажи мне поскорей!» —

«Мой братец младший, — тот в ответ. —

Не хнычь и не жалей.

Я нынче зол, не знаю как!

И не на то решусь!

Прощай, любимая сестра, —

Я в странствие пущусь». —

«Когда же ждать тебя домой,

Ответь, любимый брат?» —

«Когда на горке свистнет рак,

Вернуся я назад».

На это молвила сестра,

Качая головой:

«Один, полагаю, не явится к чаю,

И вымок до нитки другой!» [47]

УЕДИНЕНИЕ

Люблю я тишь густых лесов,

Люблю я музыку ручья,

В раздумье средь немых холмов

Люблю скрываться я.

Зелёный полог, а под ним

Лучей серебряных струи;

Травой лепечет ветер-мим

Истории свои.

Далёк отсюда грубый мир;

Ни тяжкий вздох, ни громкий шаг

Моей души священный мир

Уже не оглушат.

Я лью здесь слёзы без стыда,

Чтоб душу умягчить верней —

Так дети хнычут иногда

На лоне матерей.

Когда же в сердце мир и лад,

Ещё чудесней — снова там

Бродить в истоме наугад

По дремлющим холмам.

Тогда переживаю вновь

Минуты радостей былых;

Скрывает радужный покров

Круженье лет пустых.

О дар дыханья — чем ты мил,

Когда печаль — удел людей?

Закончить нам во тьме могил

Чреду ненастных дней.

А час надежд — неужто он

Нам годы скорби возместит?

И расцветающий бутон

Пустынный скрасит вид?

О годы жизненной весны,

Любви, невинности, добра!

Сияй сквозь дней нелепых сны,

Прекрасная пора!

Я зрелость лет готов отдать —

Шеренгу блекнущих картин —

Чтоб вновь ребёнком малым стать

На летний день один.

16 марта 1853 г. [48]

ЛЕДИ ПОВАРЁШКА

В Сочельник юноша один

Пил утром близ Таможни джин,

Потом пошёл гулять на рейд —

Зовётся он «Марин Перейд»

(Где, то есть, место морякам,

Что «ходят маршем по волнам»,

Но где лишь окунётся тот,

Кто сухопутно жизнь ведёт);

Потом он повернул назад,

Прошёл бульвары все подряд,

Прошёл по улиц тесноте,

Где, кажется, дома — и те,

Несильный сделают рывок,

И сдвинутся порог в порог;

Взобрался лестницей крутой,

Что воспарила над землёй —

На ней упарился бы всяк,

Богатый будь или бедняк.

Жильцы дивились: граф не граф —

Холодный вид, спесивый нрав

И, обстановке вопреки,

Глядится очень щегольски.

Имел он тросточку, букет,

Был напомажен, разодет —

Трудился не из пустяка:

Любил!.. Кухарку с чердака.

На пляж он забредал, забыв,

Что ноги вымочит прилив;

Там пел он, стоя на песке —

Он выход тем давал тоске! [49]

ПОМИНАЛЬНЫЙ ПЛАЧ

«Унесла её „Хильда“

Из Уитби куда-то;

Её звали Матильда,

Я любил её свято.

Я спросил билетёра

(Ох, казнюсь я за это):

„Отправляется скоро?“ —

„Не уйдёт до рассвета“.

Ей сказал „этот Недди“

(Так звала меня в шутку):

„Скоро, милая, едем,

Подожди лишь минутку“.

Я совсем был готовый,

Забежал только в лавку,

Чтоб на галстук свой новый

Подобрать и булавку.

Героиня кастрюли!

Украшенье салату!

И тебя умыкнули,

И багажную плату.

Ей какие заботы?

Уносимые „Хильдой“

Кошелёк и банкноты

Я утратил с Матильдой!»

Булавку парень отстегнул,

Протёр её, потом продул

И опустился на песок,

Чтоб от забот вздремнуть часок. [50]

МИСС ДЖОНС

Эта песня не из тех,

Что сулят певцу успех,

Но печалью этих строк

Мы затронем чувства всех,

Ибо горести такой

Арабеллы молодой

Посочувствуют сердца

И камней на мостовой.

Саймон Смит высок и строен —

Он любви её достоин;

Только с нею Саймон Смит

Что чужой — всё «мисс» да «мисс»,

Арабеллой не зовёт,

Как к нему ни повернись.

«Милый Саймон!» — позвала;

Он — ни с места, как скала;

Говорит сестрица Сьюзан на такие ей дела:

«Сразу видно, что влюблён! Поручусь за это!

Ты послушайся, сестра, моего совета:

Письмецо ему черкнуть было бы не худо —

Мол, спасибо, я жива и прошла простуда;

Скажи, что у кожевни с надеждой будешь ждать,

Коль нынче ровно в девять он захочет убежать

Вместе с верной Арабеллой».

Написала письмо,

приложила печать,

разоделась в нарядный она туалет —

Ожерелья и броши,

браслеты, часы,

драгоценные перстни — чего только нет:

Мужчины слабы и легко впечатлимы,

с ними о внешности думай сперва.

И ждала бедняжка Смита

У фабричной проходной;

Намекал уже сердито

Ей разносчик: «Пшла домой!»

Вскорости

Полностью

Продрогла она,

Дрожала словно мышка;

Кожевница одна

Ей подала пальтишко.

Простуда разыгралась вновь,

Но шепчет Арабелла: «Приди ко мне, мой Саймон, и так я долго жду.

Сомненья прочь!

Глухая ночь —

Но он спешит во тьме,

Хотя истёк

Давненько срок,

Указанный в письме.

Мой Саймон! Мой Саймон! Милашка Смит! Милашка Смит!

Ах Саймон Смит, мой сладкий Смит!»

Но на ратуше бьют,

и на станции бьют,

и во всём городке бьют уж полночь часы.

«Ах, Саймон! Недалёк рассвет;

Сидеть и ждать тут смысла нет,

Но поступлю наоборот:

С надеждой жду я твой приход

Хотя бы на рассвете, хотя бы на рассвете.

Фаэтон голубой

Наймём мы с тобой

И помчимся в Гретну Грин.

Когда со мной мой Саймон Смит...

О, как пошло, вульгарно имя звучит!

Вот ведь где незадача — это ж надо иметь такое имя; впрочем, когда мы поженимся, будет же он любить меня настолько, что снизойдёт к моей просьбе,

Сменит имя на „Клэр“...»

Так она сама с собой

Рассуждала той порой

В надежде, что её он здесь отыщет.

«Где ты, где, моя отрада!

Симми, ты ли?» Вот досада —

Стал какой-то. Не со злом ли рыщет?

«Я немало удивлён, видя, что

Одни вы тут —

Того и ждут

Грабители ночные.

Часы и брошь —

Пожива всё ж

(Надеюсь — золотые?):

Отдайте мне.

Не бойтесь, не

Кривите рот.

Скажу вперёд:

Давно полицейский с участка ушёл.

На кухне своей...»

«О, проклятый разбойник! Отъявленный вор!» —

И так далее: гнев, возмущенье, укор.

«Когда я впервые подала Смиту руку, я и думать не могла, что он так подло со мной обойдётся.

Полиция здесь найдётся?

О, Саймон, Саймон! Как ты можешь так поступать со своей любимой!»

Такой между ними шёл разговор, и повар там был, и смотрители, как их называют, присутственных мест.

И без умолку гневные вопли, как в театре ином репетиция: «Ну куда, чёрт возьми, запропала вся дурная, ленивая, подлая, эта новая наша полиция?» [51]

ПАРКЕТНЫЙ РЫЦАРЬ

Кобылка — блеск! Ни ест, ни пьёт:

Ведь не охотник я,

Скакать верхом, чтоб гадкий пот

Струился в три ручья —

Она мне служит круглый год

Сушилкой для белья.

А вот седло. — «Но где тогда

И стремя, ногу класть?» —

Да нет; похоже, сэр Балда

Мою не понял страсть.

— Седло барашка, господа;

Такой скотинки часть.

И напоследок удила. —

«Но что вам проку в них?» —

О нет, их роль не так мала,

Ведь я, признаться, лих:

Куда бы мысль ни завела,

А рифма сдержит стих.

ТРИ ГОЛОСА

Первый голос [52]

Он песню радостную пел,

Был весел смех его и смел,

А с моря ветер прилетел;

Лихим наскоком молодца,

Коснувшись дерзко и лица,

Он шляпу с головы певца

Смахнул, — и вот она у стоп

Какой-то девы, что как столп

Сперва стояла, хмуря лоб,

А после длинный зонт рывком

Воздела и вперёд штырьком

Вонзила в тулью прямиком.

Поддев, в его направив бок,

Полей порвала ободок,

А взгляд был холоден и строг.

Он как в угаре подбежал,

Но грубых слов поток сдержал,

Промолвил только, дескать, жаль

Хорошей шляпы — не секрет,

Как дорог нынче сей предмет;

А он на званый шёл обед.

«Обед! — (Был кислым девы тон.) —

Не просто ль к праху на поклон,

Что на тарелках разложён?»

Со смыслом, как ни посмотри,

Словцо, хоть заключай пари;

И обожгло его внутри.

Сказал: «Иду же не в сарай!

Иду... питаться, так и знай.

Обед обедом, чаем чай».

«Ах так? Чего же ты умолк?

Иль не возьмёшь ты, видно, в толк:

Баран бараном, волком волк!»

Его ответ — лишь стон немой,

И мысль: «Ступай и дальше пой!»

А следом мысль: «На месте стой!»

«Обед! — (Был гневен девы глас.) —

Вино глотать, — шипящий газ, —

Себя являя без прикрас!

Твой чистый дух с которых пор

Снисходит к скопищу обжор,

Жующих сор, несущих вздор?

Ты любишь слойку и пирог?

Но и без них (пойми намёк)

Воспитанным ты быть бы мог».

Но возразил он слабо здесь:

«И кто воспитан, хочет есть;

Питание на то и есть!»

И вновь она словами бьёт:

«Увы, встречается народ,

Не чувствующий фальшь острот!

И каждый этот негодяй

От общих благ имеет пай —

Ему и хлеб, и воздух дай!

И человечий облик им

Мы нашим разумом дарим,

Как шимпанзе или иным...»

«Ну, это к вам не пойдёт:

Ведь всем известно, — молвил тот: —

Присутствующие — не в счёт».

Она издала волчий рык;

С опаской он на грозный лик

Взглянул — там знак мелькнул на миг,

Что видит дева свой разгром,

Хотя не признаётся в том,

Лишь мечет молнии и гром.

Не речь его, но говор вод

Она, казалось, признаёт.

«Кто дал — не одному даёт».

В ответ — ни за, ни впоперёк —

Промямлил: «Дар развить бы в срок», —

Но сам тех слов понять не смог.

Она же снова: «Если б так!

Сердца бы все стучали в такт,

Но мир широк — прискорбный факт!»

Сказал он: «С Мыслью мир един.

Так Море — шири и глубин

Лишь Образ видимый один».

Её ответа мрачный вал

Свинцом, лишь это он сказал,

На голову страдальца пал.

«Высоких тем за болтовнёй

Беспутный не узрит герой,

Что тешится словес игрой.

Кто любит „Таймс“, сигарный дым,

Кто завсегдатай пантомим —

Способен к пакостям любым!»

Ему б ответить в тот же миг,

А он пристыженно поник:

«Почище, чем играть в безик!»

Прочёл в её глазах вопрос,

Хотел ответить её всерьёз,

Но ничего не произнёс.

Сестрой витражного окна

Его щека, что её видна:

Зальёт румянцем — вновь бледна…

Смягчила жёсткости налёт,

Когда сказала в свой черёд:

«Меньшого больший превзойдёт».

«Настолько этот факт весом, —

Промолвил он, — и нов притом,

Что даже нужды нету в нём».

И поднялась в ней страсть волной.

Встряхнула злобно головой:

«Нет, есть — для случая с тобой».

Но, видя, как дрожит бедняк

И к жалости взывает как,

Смягчила вновь и тон, и зрак.

«За Мыслью обратись к мозгам:

Её доставит Разум нам,

Идеи укрывая там.

Кто ищет истины исток,

Зрит вглубь, поймёт: Идей поток

Из Образов и проистёк.

Предмет учёнейших забот

Та цепь и круг чудесный тот:

Ведь Мысль нам Образы даёт».

Они пошли; был ровен шаг,

Но видеть мог, вглядевшись, всяк

Его лицо объявший мрак [53].

Второй голос

Брели у волн, влажнивших пляж.

Она в учительственный раж

Вошла, а в нём пропал кураж.

Был жгучим слов её накал,

Ей разговор принадлежал,

А он был словно трутень вял.

«Не устаю тебя учить:

Из мела сыр не получить!» —

Плелась таких речений нить.

Был голос звучен и глубок.

Когда же: «Как?» — спросила вбок,

То стал предельно тон высок.

Ответ, что, сбитый с толку, дал,

Попал под волн роптавших вал

И был потерян в эхе скал.

И сам он знал, что невпопад

Ответ, как будто наугад

Попасть из лука захотят.

Она — в мирке своих реприз;

Тяжёлый взгляд направлен вниз,

Как будто не шагал он близ —

Прочна защита, довод здрав...

Но нет — вопрос чудной стремглав

Находит, ясное смешав.

Когда ж, с гудящей головой

Воззвал он к смыслу речи той,

Ответом был повтор простой.

И он, страданьем возбудясь,

Решил ответить не таясь,

Презрев значенье слов и связь:

«Наш Мозг... ну, в общем... Существо...

Абстракция... нет... Естество...

Мы видим... так сказать... родство...»

Пыхтит, румянцы щёк горят, —

Умолк он, словно сам не рад;

Она взглянула — он и смят.

Был лишним тихий приговор:

Его пришиб холодный взор,

Не мог он больше дать отпор.

Но слов не пропустив и двух,

Она тот спич, почти не вслух,

Как птичку кот, трепала в пух.

А после, отметя долой

Что сделал с ним её раскрой,

Вновь развернула вывод свой.

«Мужчины! люди! На лету,

В заботах, вспомните ли ту —

Лишь воздержанья красоту?

Кто подтолкнёт? Узрит ли глаз

Ночных чудовищ без прикрас,

Снующих дерзко среди нас?

Ведь полнит воздух крик немой,

Зияют рты, и краснотой

Блестят глаза, а взгляд их — злой.

Не блато ль жёлтый свет несёт,

Не тьма ли падает с высот,

Скрывая тяжкой Ночи свод?

И, до седых дожив волос,

Никто сквозь занавес из слёз

Не бросит взгляда — как он рос?

Не вспомнит звука прежних слов,

И стука в двери, и шагов,

Когда затем гремит засов?

Готов он ринуться вперёд, —

Белёсый призрак вдруг встаёт,

И стекленеет взор, и вот

Виденье тех пропавших благ

Сквозь леса спутанного мрак

Морозит кровь, печально так».

И всё из случаев-преград

Восторженно, полувпопад,

Рвала, как зубы, крохи правд,

Пока, как молот водяной

У речки, обмелевшей в зной,

Не завершила тишиной.

За возбуждением — тишь, и пусть:

На станции конечной пуст

В пути набитый омнибус,

И все расселись, млад и стар,

В своих купе; там тишь — как дар;

И лишь машина пустит пар.

Не поднимала глаз с земли,

Губами двигала — не шли

Слова, и складки вкруг легли.

Он, наблюдавший моря сон,

Был зачарован и прельщён

Покоем вод, безмолвьем волн;

Она ж в раздумии своём,

Как эхо грёз вдогон за сном,

Забормотала всё о том.

Склонил он ухо в тот же миг,

Но в смысл речей отнюдь не вник —

Невнятен был её язык.

Отметил лишь: песок волнист,

Рукой она всё вверх да вниз —

И мысли тут же разбрелись.

Пригрезил зала полумрак,

Где ждут тринадцать бедолаг —

Он даже знал, кого, — и так,

Он видел, здесь и там на стул

Понуро каждый прикорнул,

Что вид их совершенно снул.

Любой немее, чем лангуст:

Их мозг иссушен, разум пуст,

Нет мыслей, слов запас не густ.

От одного протяжный стон.

«Вели накрыть уж, — мямлит он, —

Мы три часа сидели, Джон!»

Но всё исчезло в свой черёд,

И та же дама предстаёт,

Чья речь продолжится вот-вот.

Её покинул; отступив,

Он сел и стал смотреть прилив,

Прибрежный полнивший обрыв.

Тут тишь да гладь — простор широк,

Лишь пена белая у ног,

Да в ухо шепчет ветерок.

«А я терпел так долго суд,

И ей внимать предпринял труд!

По правде, это всё абсурд».

Третий голос

Ждала недолго транспорт кладь.

Прошла всего минута, глядь —

И слёзы ливнем, не унять,

Да трепет. И какой-то зов —

Лишь глас, в котором нету слов —

То далее, то ближе вновь:

«Не распалить огня слезам». —

«Откуда, что? Вдобавок, нам

Внимать подземным голосам?

Её слова — душе урон.

Да я бы лучше, — плакал он, —

Тех волн переводил жаргон

Иль возле речки развалюсь

И книжки тёмной наизусть

Зубрить параграфы возьмусь».

Но голос рядом — только глух,

Пригрежен или молвлен вслух —

Беззвучен, как летящий дух:

«Скучней ты нынче во сто крат;

Речам учёности не рад?

Потерпишь — будет результат».

Он стонет: «Ох, чем то терпеть —

Я б корчился в пещере средь

Вампиров, их желудкам снедь».

А голос: «Но предмет велик,

И чтобы он в твой мозг проник,

Тараном бил её язык».

«Да нет, — протест его сильней. —

Ведь нечто в голосе у ней

Меня морозит до костей.

Стиль поучений бестолков,

Невежлив, резок и суров,

И очень странен выбор слов.

Они разили наповал.

Что делать было? Я признал

Что ум у ней, э-гм, не мал;

Я был при ней до этих пор,

Но стал запутан разговор

И разум мой лишил опор».

Пронёсся шёпот-ветерок:

«Что сделал — знаешь: впрок, не впрок».

И веко дёрнулось разок.

Он растерял последний пыл,

Уткнулся носом в пыль без сил

И летаргически застыл.

А шёпот прочь из головы —

Заглох, как ветер средь листвы;

Но облегченья нет, увы!

Он руки жалобно вознёс;

Коснувшись спутанных волос

Рванул их яростно, до слёз.

Позолотил Рассвет холмы,

А то всё хмурились из тьмы…

«Так отчего ругались мы?»

Уж полдень; жгучий небосвод

Ему глаза и мозг печёт.

В сознаньи — крик, но замкнут рот.

А вот вперил в страдальца взгляд

С усмешкой мрачною Закат;

Вздохнул он: «В чём я виноват?»

А тут и Ночь своей рукой,

Рукой свинцовой, ледяной,

К подушке гнёт его земной.

А он запуган, истощён...

То гром или страдальца стон?

Волынки или жалоб тон?

«Гнетуща тьма кругом и так,

Но Боль и Тайна тут же, как

Толпа прилипчивых собак,

И полнит уши лая звон —

За что терпеть я обречён?

Какой нарушил я закон?»

Но шёпот в ухе шелестит —

Поток ли то вдали бежит

Иль отзвук сна, что был забыт, —

Трепещет шёпот сам собой:

«Её судьба с твоей судьбой

Переплелась — узри, усвой.

Да, взор людской — змеиный яд,

Чинит помехи брату брат,

Где вместе двое — там разлад.

О да, один другому враг —

И ты, напуганный простак,

И та, лавина передряг!»

ПУТЬ ИЗ РОЗ

Под тёмным сводом в горнице немой

С окном на запад, узким как стрела,

Где в кружевах висящих лоз играл

Закатный свет, тускнеющий в ночи,

Сидела дева, руки положа

На фолиант застёгнутый, лицо —

На руки сверху; не в мечтах склонясь:

Блестели слёзы на её щеках,

И эхо сонное ночной поры

Внезапно звук рыданий нарушал.

Но вот она, застёжку отстегнув,

Слова читает голосом тоски,

Себя терзая, плача над строкой:

«Его увенчан славный путь —

В свой час подставил битве грудь,

Чтоб вновь в глаза врагу взглянуть

И пасть средь воплей и угроз,

Чтоб Право с Правдой шло не врозь,

В тот миг, как руку вновь занёс.

Где взгляд свиреп, удар тяжёл,

Палят огнём раскаты жёрл,

Где мор рассудок превзошёл —

Остекленевший, тусклый зрак

Уж не следил успех атак

И толчею случайных драк.

В могилу с честью положён;

Близ ярких храмовых окон

Почиет с храбрецами он,

Чтоб ныне певчие могли

Взнести в простор вечерней мглы

Слова молитвы, песнь хвалы.

И праздный мрамор иль гранит

Насмешкой здесь не оскорбит

Покой простых солдатских плит;

А дети изредка придут

И с милым шёпотом прочтут,

Кого земля укрыла тут».

На сим умолкла. Позже, как во сне,

«Увы! — вздохнула. — Женщин путь убог:

Бесцельна жизнь их и бесславна смерть;

Тисками их сжимают быт и свет,

Одним мужчинам предназначен труд».

И вот ответом разразился мрак,

Вечерний мрак, крадущаяся ночь:

«Да будет мир с тобой! Мужчины путь —

То путь из тёрна, тёрн топтать ему

И встретить смерть, в отчаянье борясь.

Твой путь из роз — беречь и украшать

Мужчины жизнь, сокрыв цветами тёрн».

Но горше ей, и молвит вновь она:

«Игрушкой разве, куклою на час,

Иль яркой розой, свежей поутру,

Пожухлой к ночи, брошенной в пыли».

И вновь ответом разразился мрак,

Вечерний мрак, крадущаяся ночь:

«Ты путь его как светоч озаришь

В тот час, как тень тоски падёт вокруг».

И вот — неужто въявь? — чудесный свет

Сквозь толщу стен пробился, заблистал,

И всё исчезло — и высокий свод,

И солнца отблеск в кружевах лозы,

И щель окна — и вот она стоит

Среди страны широкой на холме.

Внизу, вдали, насколько видит глаз,

Стоят ряды враждующих сторон —

Готовы к битве, замерли пока.

Но вот потряс равнину гром копыт,

И сотен быстрых всадников валун

Низринулся на океан живых;

Он расплескал их брызгами окрест,

Их разметал как пригоршни земли;

Покинув строй, бегут, за жизнь борясь...

Но зрит она — их облик истончал,

Поблёк и сгинул с первым светом дня,

И в отдаленье резкий рык трубы

В безмолвье стих — видение прошло,

И вот другое: ряд больничных лож,

Где умирают в боли и тоске

Под сенью Азраилова крыла.

Но здесь одна, что ходит взад-вперёд —

Легки шаги, спокойствие в лице

И твёрдый взгляд не сторонится тьмы.

Она любого ободрить спешит,

Касаньем нежным охладить чело

И тихо молвить ждущим их ушам

Страдальцев бледных нужные слова.

И каждый воин, глядя ей вослед,

Благословляет вслух. Благослови

И Ты, даривший древле благодать!

Так дева вдруг взмолилась всей душой,

Следя за ней, но тут портьерой ночь

Сокрыла всё — видение прошло.

А шёпот — здесь: «В нечистый зев борьбы,

Что превзошла отчаянье мужчин,

Когда Война и Ужас правят бал,

Дорогой скорбной женщине идти,

От жутких сцен не отвернув чела.

Когда мужчины стонут — каждый свят

Её поступок, благо — в ней самой.

Мало деянье — польза есть и в нём,

В великом — будет часть её труда.

Пусть каждый на своей стоит стезе;

Иди — и Богу вверься в остальном».

Затем — молчанье. Девы же ответ —

Глубокий вздох; в нём слышалось «Аминь».

И поднялась она, и в темноте

Одна стояла, словно дух ночной,

Тиха, бесстрашна перед ликом тьмы —

С очами к небу. По её лицу

Слеза стекала, в сердце ж был покой,

Покой и мир, которых не отнять.

10 апреля 1856 г. [54]

ГАЙАВАТА ФОТОГРАФИРУЕТ

В нашу пору подражанья нам претендовать негоже на особые заслуги при попытке несерьёзной совершить простое дело. Ведь любой же стихотворец, мало-мальски с ритмом сладя, сочинит за час, за пару, вещь в простом и лёгком стиле, вещь в размере «Гайаваты». Говорю официально, что совсем не притязаю на особое внимание к нижеследующим строкам ради звучности и ритма; но читателя прошу я: пусть оценит беспристрастно в этом малом сочиненье разработку новой темы.

Скинул сумку Гайавата,

Вынул камеру складную:

Палисандровые части,

Всюду лак и полировка.

У себя в чехле детали

Были сложены компактно,

Но вошли шарниры в гнёзда,

Сочленения замкнулись;

Вышла сложная фигура —

Куб да параллелепипед

(См. Евклид, Вторая книга).

Всё воздвиг он на треногу,

Сам подлез под тёмный полог;

Поднял руку и промолвил:

«Стойте смирно, не топчитесь!»

Колдовством процесс казался.

Всё семейство по порядку

Перед камерой садилось,

Каждый с должным поворотом

И с любимым антуражем —

С остроумным антуражем.

Первым был глава, папаша;

Для него тяжёлой шторой

Обернули полколонны,

Уголком и стол в картинку

Пододвинули поспешно.

Он рукой придумал левой

Ухватить какой-то свиток

И в жилет другую сунуть

На манер Наполеона;

Созерцать решил пространство

С изумлением во взоре —

Как у курицы промокшей.

Вид, конечно, был геройский,

Но совсем не вышел снимок,

Ибо сдвинулся папаша,

Ибо выстоять не мог он.

Следом вышла и супруга,

Тоже сняться пожелала;

Разоделась свыше меры —

Вся в брильянтах и в сатине,

Что твоя императрица.

Села боком, изогнулась,

Как не каждый и сумеет;

А в руке букетик — впрочем,

На кочан похож капустный.

И пока она сидела,

Всё трещала и трещала,

Как лесная обезьянка.

«Как сижу я? — вопрошала. —

Я достаточно ли в профиль?

Мне букет поднять повыше?

Попадает он в картинку?»

Словом, снимок был испорчен.

Дальше — отпрыск, студиозус:

Складки, мятости, изгибы

Пронизали всю фигуру;

Проведи по каждой взглядом —

Приведут тебя к булавке,

Сами сходятся к булавке,

К золотой булавке в центре.

(Парня Рескин надоумил,

Наш эстет, учёный автор

«Современных живописцев»

И «Столпов архитектуры»).

Но студент, как видно, слабо

Взгляды автора усвоил;

Та причина, иль другая,

Толку мало вышло — снимок

Был в конце концов загублен.

Следом — старшая дочурка;

Много требовать не стала,

Заявила лишь, что примет

Вид «невинности покорной».

В образ так она входила:

Левый глаз скосила книзу,

Правый — кверху, чуть прищуря;

Рот улыбкой растянула,

До ушей, и ноздри тоже.

«Хорошо ль?» — она спросила.

Не ответил Гайавата,

Словно вовсе не расслышал;

Только спрошенный вдругорядь

Как-то странно улыбнулся,

«Всё одно», — сказал с натугой

И сменил предмет беседы.

Но и тут он не ошибся —

Был испорчен этот снимок.

То же — с сёстрами другими.

Напоследок — младший отпрыск:

С непослушной шевелюрой,

С круглой рожицей в веснушках,

В перепачканной тужурке,

Сорванец и непоседа.

Малыша его сестрицы

Всё одёргивать пытались,

Звали «папенькин сыночек»,

Звали «Джеки», «мерзкий школьник»;

Столь ужасным вышел снимок,

Что в сравненье с ним другие

Показались бы кому-то

Относительной удачей.

В заключенье Гайавата

Сбить их гуртом ухитрился

(«Группировкой» и не пахло);

Улучив момент счастливый,

Скопом снять сумел всё стадо —

Очень чётко вышли лица,

На себя похож был каждый.

Но когда они взглянули,

Мигом гневом воспылали,

Ведь такой отвратный снимок

И в кошмаре не присниться.

«Это что ещё за рожи?

Грубые, тупые рожи!

Да любой теперь нас примет

(Тот, кто близко нас не знает)

За людей пренеприятных!»

(И подумал Гайавата,

Он подумал: «Это точно!»)

Дружно с уст слетели крики,

Вопли ярости и крики,

Как собачье завыванье,

Как кошачий хор полночный.

Гайаватино терпенье,

Такт, учтивость и терпенье

Улетучились внезапно,

И счастливое семейство

Он безжалостно покинул.

Но не медленно он вышел

В молчаливом размышленье,

В напряжённом размышленье,

Как художник, как фотограф —

Он людей покинул в спешке,

Убежал он в дикой спешке,

Заявив, что снесть не в силах,

Заявив про сложный случай

В самых крепких выраженьях.

Спешно он сложил манатки,

Спешно их катил носильщик

На тележке до вокзала;

Спешно взял билет он в кассе,

Спешно он запрыгнул в поезд;

Так уехал Гайавата [55].

ЖЕНА МОРЯКА

Слеза застыла. Скорбный звук

Нейдёт из уст на помощь ей;

Лишь обруч судорожных рук

Стремится сжать дитя сильней.

Лицо дитяти! Вид иной:

Приотворён улыбкой рот —

Взгляни! заоблачный покой

В душе, столь юной для забот.

Покоя нет в её чертах,

Но бледность, знак тяжёлых чувств;

Знакомых грёз знакомый страх

В морщинах лба, в дрожанье уст.

Свистящий вой издалека

Грозы, застлавшей небосвод,

Подобен крику моряка,

Что бьётся со стихией вод.

Пугают бури голоса

Сомненьем слух. И в этот час

Ниспосылает ей гроза

О мгле и гибели рассказ.

«Близок призрачный корабль,

Дерзок в рвении своём;

Непроглядна сзади даль,

Сверху буря, снизу шторм;

Такелаж на нём скрипуч,

Мачты стон ему в ответ —

Чуть видна на фоне туч,

Клонит тощий силуэт.

Но гляди! Сдаётся он,

Искалеченный борьбой;

Светом молний озарён,

Близок берег роковой.

Чу! Трещит разбитый бок —

Это ветра злой порыв

Или пенистый поток

Ободрал корабль о риф.

Вниз нырок и в небо взмах —

Словно дух, летуч и бел

Он с отчаяньем в глазах

В ночь густую посмотрел.

Может, ищет он во мгле,

Где дразнящая рука

Слабой искоркой к земле

Призывает моряка?

Не жену ль увидеть ждёт

И детей в последний час,

Кто встречал его приход

Вместе плача и смеясь?

Закрутил водоворот —

Смертным ложем станет дно;

Если помощь не придёт —

Значит, сгинуть суждено.

В толкотне за духом дух,

Эти зрелища любя,

Лезут сверху!» — молвя вслух,

Будит женщина себя.

Уходит шторм, стихают вдруг

И крик борьбы, и треск досок,

Единый ухо слышит звук —

Как волны бьются о песок.

Хоть нелегка случилась ночь

С души с рассветом отлегло.

Всё тело вздрогнуло — точь в точь

Попала с холода в тепло.

Она глядит: светлеет мрак;

Слабей ночных видений след.

И лай сторожевых собак —

Кому-то радостный привет!

23 февраля 1857 г.

ПОД ПРИДОРОЖНОЙ ИВОЙ

С округи всей везли гостей,

Звенели короба;

Стояла Эллен меж ветвей,

А рядом шла гульба.

Следила горестно она

За свадьбою крикливой;

Девичья жалоба слышна

Под придорожной ивой:

«Ах, Робин! Думала досель:

Напрасно в чёрный час

Явилась леди Изабель —

Не разлучить ей нас.

Надежды — прах. Я вновь в мечтах,

Как той порой счастливой —

Сто лет назад — твой милый взгляд

Встречала я под ивой.

О, Ива, скрой меня листвой —

Мне слёз не превозмочь.

Поверь, с подружкою-тоской

Пойду я скоро прочь.

Не ждёт помех он в день утех —

И, значит, мне, слезливой,

Пока он тут, забыть приют

Под этой милой ивой.

А смертный срок приблизит рок —

Лежать бы здесь одной,

Чтоб он гулять беспечно мог,

Где я нашла покой.

Ему лишь мрамор сообщит,

Коль бросит взор ленивый:

„Тебя любившая лежит

Под придорожной ивой“».

1859 г. [56]

ЛИЦА В ЗАРЕВЕ КАМИНА

Крадётся ночь, ещё светла,

Но гаснет красная зола,

И мгла виденья привела.

Усадьба-остров, а кругом

Волнует гладь пшеницы шторм —

Здесь мой родной счастливый дом.

Лишь миг — и этот вид пропал,

А в красноте золы предстал

Лица трепещущий овал.

Ребёнок — эльф, ни дать, ни взять;

Мне губки б эти целовать!

А ветер развевает прядь.

Нет, — это девушка; она

Своей красою смущена;

Но, как и те, пропасть должна.

Ах, был я молод, но не мал,

Когда впервые увидал,

Как шторм ей волосы трепал.

Я помню: бился пульс сильней,

В часы, когда, бывало, с ней

Сходились мы среди полей.

Седеет локонов гагат,

Всё отчуждённей вид и взгляд —

Когда б вернуться нам назад!

Когда б, любима и мила,

Со мной ты годы провела;

Когда б сейчас ты здесь была!

И всё звучит сквозь смену сцен

В моей душе без перемен

«Когда б» — тот горестный рефрен.

Мне в скачке нужен был рывок,

Но не дождался и поблёк

Мой верный призовой венок.

И вот мелькают всё быстрей

Видения прошедших дней;

Не различает взгляд частей.

Подсветку, что была красна,

Сменяет пепла белизна;

И снова ночь вокруг одна.

Январь 1860 г. [57]

ВАЛЕНТИНКА

Послана другу, который пожаловался, будто я был в должной мере рад видеть его, когда он приходил, но не обнаруживал тоски по нему, когда он отсутствовал.

Не может разве радость встреч

По-настоящему развлечь,

Коль не идёт о муках речь

При расставанье?

И дружества нельзя беречь

На расстоянье?

И я, заслыша дружбы зов,

Всю радость должен быть готов

(Хотя б она из пустяков)

Отбросить ныне,

Предавшись, по примеру вдов,

Тоске-кручине?

Велишь ли, чтоб, и хмур, и зол,

Я скорбь вселенскую развёл,

Коль мой обед ты не пришёл

Делить со мною,

Худел бы, не садясь за стол,

Не знал покою?

Но кто изведал дружбу, тот

Одни ли слёзы предпочтёт?

Бродить как призрак станет днём,

А ночью тёмной

Не сможет он забыться сном

В печали томной?

Влюблённый, если пару дней

Любимой не узрит своей,

В пучину не спешит скорбей;

Он мудр, уж точно:

Он пишет мадригалы ей,

Сносяся почтой.

Когда ж иссякнут и стихи

Иль, может, за его грехи

В них станет больше чепухи,

Глядишь — приспело

Слать валентинку! Уж-таки

Он знает дело.

На сим — до встречи, милый мой.

Когда ж увидимся с тобой

(Не важно — через день-другой,

Не так ли скоро) —

Пусть взор исполнен будет твой

Печали вздора.

POETA FIT NON NASCITUR

«Ну как мне стать поэтом?

Не зря ль я в рифмы влез?

Всё ты: „Настройся, мол, на лад

Гармонии небес!“

Ну, вот что, дядя, твой совет

Мне нужен позарез!»

Старик в ответ смеётся:

Племянник — славный малый:

Он распалился не шутя,

И хоть немного шалый,

Но поработать с ним чуть-чуть,

Так будет толк, пожалуй.

«Сперва ведь надо школу…

Но ты-то — не простак;

Берись за дело! Сладим мы

С поэзией и так:

Душевный трепет тренируй —

Простой, но верный шаг.

Кромсай любую фразу,

Что сразу в стих нейдёт;

Расставь, как просятся, куски —

В порядке иль вразброд,

А их логическую связь

Не принимай в расчёт.

Да литер ставь, племянник,

Побольше прописных.

Абстрактные понятия

Пиши, конечно, с них:

Ведь Красота, Природа, Бог

Любой украсят стих.

Коль описать желаешь

Ты контур, звук иль цвет —

Не прямо, но намёками

Преподноси предмет,

Как бы сквозь мысленный прищур

На белый глядя свет».

«Пирог опишем, дядя,

И в нём бараньи почки:

„О, как влечёт курчавый скот

В пшеничной оболочке“». —

Старик воскликнул: «Молодец!

И это лишь цветочки!

Годится соус „Харвиз“

Для птицы, рыбы, мяса.

Вот так же есть эпитеты —

В любом стихе сгодятся.

„Пустых“, „отцветших“, „диких“ слов

Не стоит опасаться».

«Готов примкнуть я, дядя,

К такому уговору.

„Пустой и дикий путь ведёт

К отцветшему забору“... » —

«Постой, племянник, не гони,

Хотя я рад задору.

Словечки те — что перец

К читательскому блюду.

Их понемногу рассыпай

И равномерно всюду,

Когда ж насыпаны горой,

То быть, конечно, худу!

Затронем напоследок

И разработку темы.

Пускай читатель в ней берёт,

Что сам найдёт, ведь немы-

Слимо разжёвывать ему,

В чём суть твоей поэмы.

Читателя терпенье

Проверить можешь сам.

Являй ты небрежение

И к датам и к местам.

И вообще, любой туман

Полезен будет нам.

Но положи пределы,

Для мысли заводной,

И разбавляя там и сям

Творение водой,

Сенсационной заверши —

Ударною — строфой».

«Сенсационной? Боги!

Не понимаю, сэр!

О чём я должен в ней писать

И на какой манер?

Уж будь любезен, приведи

Хотя б один пример».

Лукаво подмигнула

Рассветная роса.

Старик, застигнутый врасплох,

Отвёл свои глаза.

«Театр Адельфы посети —

Увидишь чудеса

В спектакле „Коллин Боум“;

Сенсаций место — там.

Как раз по слову Бусико —

Не зря твердит он нам:

История да будет Свист,

А жизнь да будет Гам.

Ну что ж, опробуй руку,

Пока фантазий дым…

Но внук докончил: «И затем

Печатать поспешим:

В двенадцатую часть листа

С тисненьем золотым!»

Смотрел с улыбкой дядя:

Племянник сам не свой

Налил чернил, схватил перо

Дрожащею рукой —

Но вот печатать… Покачал

Седою головой [58].

ДОЛОЙ МОРЕ

С подозрением я отношусь к пауку,

Собак не люблю на своре,

Подоходных налогов терпеть не могу,

Но ненавижу — море.

Если на пол солёной водицы пролить —

Вздор, но речь не о вздоре:

Если мысленно пол ваш на милю продлить —

Будет почти что море.

Если за нос собаку укусит оса,

Псина утихнет вскоре.

А представьте, что воет четыре часа —

Это почти как море.

Как-то снились мне тысячи нянь и детей;

Каждый малыш в задоре

Мне махал деревянной лопаткой своей —

Подняли шум, как море.

Кто, скажите, лопаточки те изобрёл?

Кто их строгать спроворил?

Лично я полагаю, что либо осёл,

Либо любитель моря.

Я согласен, красива порой волна

И «парус в пустом просторе»...

Но, положим, что качка вам очень вредна —

Тут уж вам не до моря.

Как известно, жучок под названьем «блоха»

С нами в извечной ссоре.

Где сильней от него пострадают бока?

В номере возле моря.

Если в чашечках вас не пугает песок,

Солёная горечь — в споре,

Если в яйцах любезен вам тины душок,

То выбирайте море.

Если любы вам камни и любы пески,

И с ветром холодным зори,

Если любы вам вечно сырые носки —

Рекомендую море.

Кстати, есть у меня с побережья друзья,

С такой теплотой во взоре!

Одному удивляюсь в их обществе я:

Любит же кто-то море!

Позовут на прогулку — устало плетусь,

На кручу взойду не споря;

А когда невзначай я с утёса свалюсь,

Ловко предложат море.

Всё бы им потешаться! И поводы есть:

Смеются, не зная горя,

Стоит мне поскользнуться и в лужицу сесть —

Их уж подложит море.

ОДА ДАМОНУ

(От Хлои, которая всегда его понимает)

«Вспомни вечер один, вспомни тот магазин,

Где впервые увидел ты Хлою;

Ты сказал, я проста и чертовски пуста, —

Поняла я: любуешься мною.

Покупала муку я тогда к пирогу

(Я затеяла ужин обильный);

Попросила чуток подержать мой кулёк

(Чтоб увидеть, насколько ты сильный).

Ты рванулся бегом вместе с этим кульком

Прямо в омнибус — помнишь, повеса?  —

Про меня, мол, забыл, — но зато сохранил

Ты ни много ни мало три пенса.

Ну а помнишь, дружок, как ты кушал пирог,

Хоть сказал, он безвкусен и пресен;

Но мигнул ты — и мне стало ясно вполне,

Что тебе не пирог интересен.

Помню я хорошо, как услужливый Джо

Нам на Выставку взял приглашенья;

Ты повёл нас тогда „срезав угол“ туда,

И в неё не попала в тот день я.

Джо озлился, смешной, — вышел путь, мол, кружной;

Но пришла я тебе на подмогу.

Говорю: таковы все мужчины, увы! —

Вечно смыслу в делах не помногу!

Ты спросил: „Что теперь?“ (Заперта была дверь —

Мы, смеясь, постояли перед нею.)

Я вскричала: „Назад!“ И извозчик был рад:

На тебе заработал гинею.

Сам-то ты повернуть и не думал ничуть,

А придумал ты (верно, в ударе):

Раз откроется вновь завтра в десять часов, —

Подождать. И мудрец же ты, парень!

Джо спросил наповал: „Если б кто помирал,

Тут и ты бы проткнул его пикой —

Сам-то будешь казнён?“ Ты сказал: „А резон?“ —

И ко мне с той загадкой великой.

Я решила её, — вспоминай же своё

Удивленье: „Во имя закона“.

Ты подумал чуть-чуть, ты поскрёб себе грудь

И сказал с уважением: „Вона!“

Этот случай открыл, как умишком ты хил

(Хоть на вид и годишься в герои);

Позабавится свет, больше пользы и нет

От тебя — так не бегай от Хлои!

Впрочем, плох ли, хорош, а другой не найдёшь,

Кто тебя выгораживать рада.

Ох, боюсь, без меня не протянешь и дня;

Так чего же ещё тебе надо?» [59]

ЭТИ УЖАСНЫЕ ШАРМАНКИ!

Погребальная песнь, исполняемая жертвой

«Мне косу плесть велела мать...» —

И снова верченье органа.

Ужасно! Я тоже, всем прочим под стать,

Всё делать, что хочется, стану.

«Мой дом — кусты да буерак», —

Достигло оконцев подвала.

Когда ж поспешил я сбежать на чердак,

То понял, что разницы мало.

«Один  ты можешь мне помочь!» —

Опять он снаружи затренькал.

И тут застонал я в отчаянье: «Прочь!

Усвоил уж это давненько!»

«Запомните, сударь, мой скромный орган...» —

Довольно, приятель, довольно.

Не бойся, негодник: тебя, хулиган,

Уж я не забуду невольно! [60]

ЧЕРЕЗ ТРИ ДНЯ

Написано после того, как автор увидел картину Хольмана Ханта «Иисус, найденный в храме».

Я был у самых врат

В огромный храм; к нему живой прилив

Толпы величественней был стократ,

Мой разум поразив.

Там злато и парча

Внутри горели, мрамор плит сиял;

Лучами, словно струнами звуча,

Пестрел огромный зал.

Но некий был порок

В убранстве храма, что манил толпу.

Так осеняет праздничный венок

Лежащую в гробу.

Мудрейшие страны

Сошлись туда для спора на три дня,

А прочий люд приткнулся у стены,

Молчание храня.

Но старцев вид уныл;

У этих зол, у тех задумчив взгляд:

Их доводы мальчишка разгромил

Минуту лишь назад.

Свидетелей толпа

Глаза отводит; в них и стыд, и гнев.

Но вижу вдруг: один не хмурит лба —

Стоит, оцепенев.

Видать, в его мозгу

Зажглось сомненье в догмы мудрецов;

Он важную узрел в них мелюзгу,

Поводырей-слепцов;

Провидел тени туч

В тот смертный день, притихшие сады,

Когда погас последний светлый луч

Рождественской звезды.

Над чёрной глубиной

Поверхность блещет солнечным огнём.

Так вновь картина встала тьмой ночной,

Увиденная днём.

И чудится кругом

Жужжанье раздражённых голосов

В пространстве храма, этот вязкий ком

Из неразумных слов.

«Всего лишь паренёк!

Где голова, что только ждёт венца?

Где соразмерность членов, стройность ног?»

Ах, мелкие сердца!

А этот твёрдый взгляд!

Любовью светел, правдой неба чист;

Он проникает в сердце без преград

Стрелой, пронзившей лист.

Кто встретил этот взгляд —

Борьбы дыханьем к жизни пробуждён,

И нетерпеньем дух его объят

Воспрять и сбросить сон.

И в нём сомнений нет:

К святым стопам он склонится челом

И умолит: «Господь! Яви мне свет,

Веди Твоим путём!»

А вот вбегает мать,

Пробился и родитель... Голосок,

Почти что детский, начал укорять:

«Сыночек, как ты мог...

Три дня и твой отец

И я искали; не придумать нам...

Но люди подсказали наконец

И привели нас в храм».

Теперь ему черёд

«Зачем же вам искать?» у них спросить.

Но жаворонок мне в окно поёт

И рвётся мыслей нить.

И снова тишина

И пустота бесцветная кругом.

Так пропадает замок колдуна,

Возникший волшебством.

Рассветный час пришёл,

Но глаз раскрыть не пробую ничуть:

Всё словно ночь хватаю за подол

В желанье сон вернуть.

16 февраля 1861 г. [61]

ТРИ ЗАКАТА

Очнулся он от дум слегка,

Взглянул на встречную едва —

И в сердце сладкая тоска,

И закружилась голова:

Казалось в сумерках ему —

Сияет женственность сквозь тьму.

В его глазах тот вечер свят:

Звучала музыка в ушах

И Жизнь сияла как закат,

А как был лёгок каждый шаг!

Благословлял он мир земной,

Что наделял такой красой.

Иной был вечер, вновь зажглись

Огни светил над головой;

Они проститься здесь сошлись,

И шар закатный неживой

Покрыла облака парча,

Как будто в саван облача.

И долго память встречи той:

Слиянье уст, объятья рук

И облик, полускрытый мглой, —

Из забытья всплывали вдруг,

Тогда божественный хорал

Во тьме души его звучал.

Сюда он странником потом

Вернулся через много лет:

Всё те же улица и дом,

Но тех, кого искал, уж нет;

Излил он слёз и слов поток

Пред теми, кто понять не мог.

Лишь дети поднимали взгляд,

Оставив игрища в пыли;

Кто меньше — прянули назад,

А кто постарше — подошли,

Чтоб тронуть робкою рукой

Пришельца из страны другой.

Он сел. Сновали люди тут,

Где зрел её печальный взор

В последний раз он. Тех минут

Жила здесь память до сих пор:

Не умер звук её шагов,

Раздаться голос был готов.

Неспешно вечер угасал,

Спешили люди по домам,

Им слово жалобы бросал

Он в забытьи по временам

И ворошил уже впотьмах

Отчаянья никчёмный прах.

Не лето было; длинных дней

Уже закончился сезон.

Но в ранних сумерках в людей

Упорней вглядывался он.

Прошёл последний пешеход;

Вздохнул несчастный: «Не придёт!»

Шло время, горе через час

Как будто стало развлекать.

Страдал он меньше, научась

Из мук блаженство извлекать

И создавая без конца

Видения её лица.

Вот, вот! Поближе подошла,

Хоть слышно не было шагов;

На миг лишь облик обрела,

Но плоти он не знал оков,

Как будто горний дух с небес

Слетел — и сразу же исчез.

И так в протяжном забытьи

Он оживлял фантазий рой,

Лелеял образы свои

И наслаждался их игрой,

Не выдавая блеском глаз

Ту жизнь, что разумом зажглась.

Во тьму бесчувственного сна

Вгоняет нас подобный бред,

Чья роковая пелена

От глаз скрывает белый свет;

Теряет разум человек

В узилище закрытых век.

Мы с другом мимо шли вчера,

Вели весёлый разговор;

Мы были радостны с утра,

А он не радостен — позор!

Но, впрочем, кто из нас поймёт,

Кого какая боль гнетёт?

Да как же нам предположить

Беду счастливою порой?

С той мыслью терпеливо жить

Сумеет ли какой герой?

Мы ждём спокойных дней и лет,

Которых в книге судеб нет.

Кого так ждал страдалец — та

Пришла, не призрак и не сон.

Её лицо — его мечта —

Над ним склонилось. Что же он?

Сидит незряч и недвижим,

Хоть счастье прямо перед ним.

В ней скорбь и жалость — узнаёт

Она страдальца бледный лик;

Темнея, алый небосвод

Ещё на лоб бросает блик,

И голову склонённой вдруг

Сияющий объемлет круг.

Проснись, проснись, глаза открой!

Неужто явь не стоит сна?

Она всплакнула над тобой,

Но распрямляется она...

Ушла. И что теперь, глупец?

Закат сереет, дню конец.

Погас последний огонёк,

Сменились звуки тишиной,

Потом зажёгся вновь восток,

Воспрянул к жизни круг земной,

А он, непробуждённый, тих —

Уже покинул мир живых.

Ноябрь 1861 г. [62]

ЛИШЬ ПРЯДЬ ВОЛОС

После смерти декана Свифта среди его бумаг был найден маленький пакетик, содержащий всего только локон; пакетик был подписан вышеприведёнными словами.

Та прядь — в стремнине жизни пузырёк;

Она — ничто: «лишь прядь волос»!

Спеши следить, как ширится поток,

Её же смело брось!

Нет! Те слова так скоро не забыть:

В них что-то беспокоит слух —

Как бы стремится снова подавить

Рыданье гордый дух.

Касаюсь пряди — образы встают:

Струи волос из дымки сна;

О них поэты неспроста поют

В любые времена.

Ребячьи кудри — приникает к ним

Ехидный ветер на лету;

Вот облаком покрыли золотым

Румянца густоту,

Вот нависают чёрной бахромой —

Блестит под нею строгий взгляд,

А вот со лба смуглянки озорной

Отброшены назад;

Затем старушка в круг венцом седым

Косичку заплела свою…

Затем... Я в Вифании, пилигрим,

Бреду сквозь толчею

И вижу пир. Вся горница полна.

Расселась фарисеев знать.

Коленопреклонённая жена

Не смеет глаз поднять.

Внезапный всхлип, и не сдержала слёз —

Познал отчаянье порок

И вот стирает пыль струёй волос

С Его священных ног.

Не погнушался подвигом простым

Святой их гость, смягчил свой зрак.

Так, не гнушась, почти вниманьем ты

Былых сочувствий знак.

Уважь печали сбережённый след;

Ему пристанище нашлось.

Погас в очах, его любивших, свет, —

Осталась прядь волос.

17 февраля 1862 г. [63]

МОЯ МЕЧТА

Я деву юной представлял —

Семнадцать лет едва.

Ну что ж, прибавить к ним пришлось

Ещё десятка два.

Я представлял каштан волос,

Лазурь в глазах — а тут

Каштан какой-то рыжий, глаз —

Какой-то изумруд!

Вчера моих касалась щёк,

А заодно ушей.

Но ждал я всё же, признаюсь,

Касаний понежней.

Пополнить можно ли ещё

Её достоинств ряд?

Добавить нечего к нему,

Убавить только рад.

Медвежья грация во всём,

Подвижность валуна,

Жирафа шея, смех гиен,

Стопа как у слона.

Но — верьте! — я её люблю

(Хоть прячу страсть от всех):

«В ней всё, что я в ней видеть рад»,

Но слишком много сверх! [64]

ЗАПРЕТНЫЙ ПЛОД

Был светлый вечер, тишина,

Вдали  смутнел туман;

Была та девушка стройна,

Несла свой гибкий стан

С предерзкой грацией она.

Хватило взгляда одного,

Улыбки, что лгала, —

Пошёл я следом. Для чего?

Она ли позвала,

Но я подпал под колдовство.

Плоды мелькали средь ветвей,

Цветочки напоказ,

Но всё не так с душой моей

В проклятый стало час.

Как бы сквозь сон меня достиг

Девицы голосок:

«Что наша юность? Всякий миг

С подарками мешок».

Я возразить не смог.

Пригнула ветвь над головой,

Достала дивный плод:

«Вкусите сока, рыцарь мой;

Я после, в свой черёд».

Ужели я в тот миг оглох?

Ужель утратил зренье?

Ведь был в словах её подвох,

В её глазах глумленье.

Я впился в плод, вкусить стремясь;

Мой мозг как пук соломы,

Как факел вспыхнул. Разлилась

В груди волна истомы.

«Нам сладок лишь запретный плод, —

Промолвила девица. —

Кто пищу тайно запасёт,

Тот вдоволь насладится».

«Так насладимся!» — вторил я,

Как будто горя мало.

Увы, былая жизнь моя

С закатом умирала.

Вздымалась чёрная струя.

Девица руку неспроста

Мне сжала. Будто отлегло:

Поцеловал её в уста,

Потом в лилейное чело —

Я начал с чёрного листа!

«Отдам всё лучшее! Гляди! —

Схватил я за руку её. —

Отдам и сердце из груди!»

И вырвал сердце самоё —

И мне она дала своё...

Но вот и вечер позади.

Во тьме я лик её узрел,

Но с наступленьем темноты

Он весь обвял и посерел,

И обесцветились цветы.

Смятенье овладело мной.

Я как затравленный олень

Сбежал. И мнилось, за спиной —

Безжалостная тень,

Летящий зверь ночной.

Но только странно было мне,

Иль это я воображал,

Что сердце смирно, как во сне,

Себя вело, хоть я бежал.

Она сказала: сердце ей

Теперь моё принадлежит.

Теперь, увы, в груди моей

Осколок льда лежит.

А небо сделалось светлей.

Но для кого на косогор

Упал победный свет,

И древних милых звуков хор

Кому принёс привет?

Меня былого нет.

Смеюсь и плачу день за днём;

Помешанным слыву.

А сердце — огрубелый ком,

Уснувший наяву,

Во тьме хранимый сундуком.

Во тьме. Во тьме? Ведь нет: сейчас,

Хотя безумен я,

Но вновь на сердце пролилась

Прозрачного ручья

Живая светлая струя.

Недавно на исходе дня

Я слышал чудо-пенье.

Исторглись слёзы у меня,

Слепое наважденье

Из глаз и сердца прогоня.

«Поющее дитя

И вторящие сада голоса!

О счастье, радость пенья,

Цветы на загляденье,

Вплетённые неловко в волоса —

Простая радость бытия.

Усталое дитя,

Глядящее на солнечный заход

И ждущее, что Вечность,

Нелживая беспечность,

Мучительные цепи разорвёт,

Что дать покою не хотят.

Небесное дитя;

Лицо мертво, и только взгляд живой,

Как будто с умиленьем

Не тронутые тленьем

Глаза следят за ангельской душой,

Любуясь и грустя.

Будь как дитя,

Чтоб радуясь дыханию цвести,

Из жизни быстротечной

С душою неувечной

В одеждах незапятнанных уйти,

К блаженству возлетя».

Вернулись краски бытия,

И разгорелось чувство

В моей душе. Безумен я?

Мне сладко то безумство:

Печаль и радость — жизнь моя.

Печален — значит, я признал:

Лихим возможностям конец —

И представляю, как бы сжал

Чело сверкающий венец,

Когда б желанью угождал.

Я светел — значит, снова смог

Я вспомнить лет обетованье:

Чело получит свой венок,

Хотя бы я, испив страданья,

Ушёл за жизненный порог.

9 мая 1862 г.

БЕАТРИС

Свет нездешний в её очах,

Не земной она росток:

В звёздных ей витать лучах.

Пять годочков здесь жила,

Пять годочков. Жизни мгла

Её не съела. Не зачах

Небесный уголёк.

То не ангел ли так глядит?

Вдруг в единый миг она

В дом небесный улетит?

Беатрис! Не знай забот!

Образ двух девиц встаёт,

Он в облике твоём сквозит;

Пора их пройдена.

Вижу бледную Беатрис:

Сжаты губы в немой тоске,

Уголки опущены вниз

И в глазах печаль до слёз:

Было время сил и грёз —

О весеннее счастье, вернись, вернись!

Но оно, увы, вдалеке.

Вижу ясную Беатрис:

Из её весёлых очей

Голубая лучится высь.

Этих глаз полдневный свет

Воспоёт не раз поэт,

Хотя бы месяц — его девиз

В тишине безмолвных ночей.

Но виденья стали дрожать,

Истончились за слоем слой,

Хоть пытался их удержать.

Снова девочка она —

Ни лучиста, ни бледна,

Только прелестью им подстать

И души своей чистотой.

Если, выйдя из недр берлог,

Бросив глушь своих болот,

Свой тропический Восток,

Зверь тайком придёт сюда —

Смерти сын, отец вреда —

Забывшись, он щенком у ног

Малышки припадёт.

Шёрстку зверя сжав кулачком

И в кровавый глаз поглядев,

Та серебряным голоском

Спросит, светло удивясь,

Спросит смело, не таясь,

Далеко ли у зверя дом,

И закроется страшный зев.

Или если отродье зла,

Что, под маской людской таясь,

Замышляет свои дела,

К ней, от прочих вдалеке,

Подойдёт с ножом в руке,

В миг в душе его злая мгла

Просветлеет от чистых глаз.

А, случись, с голубых высот,

Из заоблачных полей

Светлый ангел снизойдёт

И на ту, чей облик свят,

В умиленье бросит взгляд —

Остановит он свой полёт:

Он сестру распознает в ней.

4 декабря 1862 г.

КОМПЛЕКЦИЯ И СЛЁЗЫ

Я сел на взморье сам не свой,

Уставясь на прилив.

Солёный породил прибой

Пролить слезу порыв.

Но чувствую немой вопрос

Насчёт причины этих слёз.

Тут нет секрета: коль опять

Меня отыщет Джон,

То снова станет приставать,

Обидный взявши тон.

Опять дразнить начнёт: «Толстяк!»

(Что злит меня, не знаю как).

Ах, вот он, лезет на утёс!

Меня трясёт озноб!

А если он с собой принёс

Несносный телескоп!

Я от него сбежал на пляж,

И он, мучитель мой, сюда ж!

Когда к обеду я иду,

И он со мной за стол!

Когда б с девицей на беду

Я речи не завёл,

Меня (он тощий, я толстяк)

Спешит он срезать хоть бы как!

Девицы (в этом все они)

Твердят: «Милашка Джон!»

Причиной этой болтовни

Я просто поражён!

«Он строен, — шепчутся, — и прям.

Отдохновение глазам!»

Но заволок сигарный дым

Видение девиц.

Удар мне в спину! — был я им

Едва не брошен ниц.

«Ах, Браун, друг мой, ну и ну!

Всё раздаёшься в ширину!»

«Мой вид и вес — мои дела!»

«Удачней нету дел!

Тебя фортуна берегла,

Ты явно преуспел.

Секрет удач твоих, видать,

Любой захочет разузнать!

Но отойду-ка я, прощай;

Всё лучше налегке.

С тобой увязнем невзначай

По шею мы в песке!»

Я оскорблён, хоть впрямь толстяк;

И пережить такое как?

ВЕЛИЧИЕ ПРАВОСУДИЯ

Оксфордская идиллия

Покинув Колледж вечерком,

Шагали в город напрямик

Дородный Дон с Учеником.

Разговорился Ученик:

«Как говорят, Закон — король;

Ему Величество под стать.

Но из газет мне трудно соль

Величия познать.

Наш мрачен Суд, гудит молва;

Есть «Вице-Канцлер», вишь, у нас:

Студент не платит месяц-два —

Так он с него не спустит глаз.

И пишут: дело, мол, одно

Уж принял наш скромнейший Суд.

Где ж правосудье? Суждено!

Его как раньше ждут.

Я к правосудью, милый Дон,

Не приплетаю всё подряд.

Тут полагаться не резон

На ритуалы и наряд.

Я мнил: на Оксфорд льёт и льёт

Его Величье ноне свет.

А пишут всё наоборот —

У нас Величья нет!»

Тогда, не ведая забот

Профессор отвечал дородный:

«А Величавость не прейдёт,

Ведь существует пункт исходный».

Студент воскликнул: «В том и суть!

Вопрос давно решаю я.

Не знаешь, хоть семь пядей будь,

В чём главная статья!

Допустим, скромен Суд у нас;

Величья — нет? Но что такого?

В глазах Законности баркас

Не лучше ялика простого».

«Иль вы, — ответил Дон, — не знали,

Ил позабыли, мой студент, —

Из круга Джоветта изгнали

Подобный аргумент».

«Тогда рассмотрим этот рой

(„Бифштексов едоки” — вот слово!)

Пред горностаевым судьёй

Во время шествия любого.

Да стоит мне узнать  свою

Прислугу там (в любом обличье) —

Слезу (смеясь) ей-ей пролью

От этого „Величья“!»

«А-гм! — сказал дородный Дон. —

Не в том, уж точно, скрыта суть.

Величью не грозит урон,

Пусть даже вовсе их не будь.

К тому ж, плетутся все вразброд,

Наряды розны — Суд пестрит!

Таких ли шествий хоровод

Величье породит!»

«Так обратимся к парикам;

Их буклей жёсткие ряды —

Ошеломленье паренькам

И гувернанткам молодым».

Смеётся добрый Дон в ответ:

«Ну, сударь, я скажу не льстя —

Точнее указать предмет,

По-моему, нельзя.

Да, будь ты важен, как монарх,

А всё величина не та.

Одно весомо в их глазах —

Парик из конского хвоста.

Да-да! Был глуп, а стал мудрец;

Был неприметен, стал велик!

Нашли Величье, наконец:

Парик, один парик».

Март 1863 г.

ДОЛИНА СМЕРТНОЙ ТЕНИ

С последним проблеском ума

Лежащий произнёс:

«Уж сумрак с дальнего холма

Сюда почти дополз.

Я так всегда встречаюсь с ним:

Меня дыханием своим

Обдаст как ветром ледяным

И дальше тянет нос.

Мне вспоминается, мой сын,

Тот давний день. Увы!

Его я тщился до седин

Изгнать из головы.

Но память горькую не смыть,

Не разорвать тугую нить,

Она и в ветре будет ныть,

И в жалобе листвы.

Велит поведать ныне смерть

Про тот давнишний страх.

Не смог из памяти стереть,

Так изолью в словах.

Отсрочка, сын мой, так мала!

Не расскажу про ковы зла;

Как к пропасти душа пришла,

Не вспомнить второпях.

Про чары зла — источник ран,

Наследие греха,

Пока час Воли, всуе зван,

Не дал плода, пока...

Пока, оставив бренность дел,

Гонимой птицей не влетел

Я в лес, что тёмный холм одел,

Манил издалека.

Там в дебрях я нашёл овраг,

Самой земли уста;

В нём полдень не развеет мрак,

Не веет в те места

Весенний ветер; звук там глух,

Я медлил, мой страшился дух,

И будто кто-то молвил вслух:

„То Смертные врата.

Заботой людям иссыхать,

Томясь, как в смутном сне;

С утра о вечере вздыхать,

А вечером — о дне.

Твой полдень пламенный угас,

Забавы вечер не припас,

Чего же медлишь ты сейчас?

Укройся в глубине.

В прохладной тени тех глубин

Усталый дух уснёт.

К спасенью путь всего один —

Войти в подземный вход.

Он как бокала ободок,

Что средство сладкое сберёг

Для тех, кто свой торопит срок,

Кто забытьё зовёт!“

Вечерний ветер тут вздохнул,

Листвою задрожал,

Верхушками дерев взмахнул,

И холод сердце сжал —

То ангел мой, спаситель мой

Предупреждал, маша рукой;

Почуяв ужас неземной,

Оттуда я сбежал.

И вот я вижу: огород,

Уютный сельский дом,

Детишек двое у ворот —

Игрою как трудом

Они уже утомлены;

Головки мирно склонены,

Читают вслух. Слова слышны —

Ведь тишина кругом.

Как бы с уступов два ручья

Смешались меж собой:

Каштановых волос струя

Сплелася с золотой.

Не хладного сапфира блеск

У них в глазах — лазурь небес;

Взглянут сквозь чёлочки навес

Небесною звездой.

Мой сын, любой, любой из нас

Порой теряет дух;

Рукою слабой в этот час

Он не разит. И вслух

Кричат: „Спасайся!“ Воин скор

Тогда на бегство. Чуть напор —

И день выносит приговор:

Разбиты в прах и пух.

Невзвидел света я. Глаза

Покрыла пелена.

Но зазвучали небеса,

Чтоб я прозрел сполна.

„Ко мне, усталые, ко мне,

Кто тяжко трудится, ко мне,

Кто ношу выносил, — ко мне,

Вам радость суждена“.

И Бог, как некогда в Раю,

Призвал туман ночной,

Чтоб землю выкупать свою

И напоить росой.

И как тогда, глядел с высот

Темнеющий небесный свод —

Не в гневе, что откушан плод, —

Но доброй синевой.

В тот день услышал в первый раз

Я милой голосок.

Дарил он радость в смутный час,

От суеты берёг.

Не знал ты матери, мой сын!

Не дожила и до крестин.

Я воспитал тебя один,

Любимый наш сынок!

Пускай, со мной разлучена,

В сиянье неземном

Голубкой унеслась она

Назад в небесный дом,

Но в души смерть не ворвалась:

Жива любовь, святая связь

Меж разлучённых, не прервясь

В небытии самом.

С надеждой дни влача свои,

Я знал: в конце концов

Две разделённые струи

Сольются в море вновь.

В душе скорбя о горьком дне,

Я благодарен был вполне

Судьбе, что подарила мне

Отраду и любовь.

И если правду говорят,

Что ангелы порой,

Хоть их не различает взгляд,

Нисходят в мир земной,

То здесь она... Знать, вышел срок...

Я это чувствую, сынок... »

Но тут рассвет зажёг восток

И Смерть привёл с собой.

Апрель 1868 г. [65]

МЕЛАНХОЛЕТТА

Сестрица пела целый день,

Печалясь и тоскуя;

К ночи вздохнула: «Дребедень!

Слова весёлы всуе.

К тебе ещё печальней песнь

Назавтра обращу я».

Кивнул я, слышать песни той

Не чувствуя желанья.

Из дома утренней порой

Ушёл я без прощанья.

Авось, пройдёт сама собой

Тоска без потаканья.

Сестра печальная! Узнай:

Несносны эти ноты!

Твой хмурый дом совсем не рай,

Но нет тебе заботы.

Лишь засмеюсь, хоть невзначай,

Ревёшь тогда назло ты!

На след’щий день (прошу простить

Моё произношенье)

Мы в Садлерс Веллсе посетить

Решили представленье

(В сестре весёлость пробудить

Должно же впечатленье!).

С собой трёх малых звать пришлось —

Каприз весьма понятный, —

Чтоб меланхолию всерьёз

Отправить на попятный:

Спортивный Браун, резвый Джонс,

А Робинсон — приятный.

Я сам прислуге дал понять,

Какие выраженья

Способны жалобы унять,

Как масло — вод волненье;

Лишь Джонсу б даме дух поднять

Достало обхожденья.

Мы чушь несли про день и вид

(Следя её отдачу),

Провентилировав «on dit»

И цены кож впридачу;

Сестрица ныла: «Всё претит...

Не забывай про сдачу».

«Бекаса ешь — остынет он.

Ах, ах! Венец природы!» —

«Мост Ахов, господа, смешон;

В Венеции всё воды...» —

Такой вот Байрон-Теннисон

(Вполне во вкусах моды).

Упоминать и нужды нет

Что слёзы в блюда нудно

Лились, что скорбный наш обед

Глотать нам было трудно

И стать одною из котлет

Желал я поминутно.

Начать беседу в сотый раз

Хватило нам терпенья.

«У многих, — подал Браун глас, —

Встречаются влеченья

К рыбалке, травле... А у вас

Какие предпочтенья?»

Она скривила губы — так

Мы в пальцах кривим ластик:

«Ловить на удочку собак,

Стрелять по щукам в праздник,

По морю прыгать натощак.

Мне кит — что головастик!

Дают-то что? “Король... ах, Джон”? —

Заныла, — Скука, позы!»

И, как всегда, тяжёлый стон,

И вновь ручьями слёзы.

Вот взвился занавес вдогон

Помпезным фуриозо.

Но смехом дружный наш раскат

Она не поддержала.

Перевела в раздумье взгляд

С оркестра к балкам зала;

Произнесла лишь: «Ряд на ряд!» —

И тишина настала [66].

ТЕМА С ВАРИАЦИЯМИ

Отчего так, что Поэзия никогда не была подвергнута тому процессу Разбавления, который с такой выгодой показал себя в отношении сестринского искусства, Музыки? Разбавляющий вначале подаёт нам несколько нот какой-то хорошо известной Мелодии, затем дюжину тактов собственного сочинения, затем ещё некоторое количество нот первоначального мотива и так далее попеременно; таким образом он оберегает слушателя если не от малейшего риска признать пьесу сразу, то по крайней мере от чрезмерного волнения, которое способна вызвать её передача в более концентрированном виде...

Воистину, подобно тому как прирождённый эпикуреец любовно медлит над ломтем превосходной Оленины и при этом всеми фибрами души словно шепчет: «Excelsior!», — однако прежде чем приступить к лакомству, проглатывает добрую ложку овсяной каши; и подобно тому как тонкий знаток Кларета позволяет себе лишь чуточку пригубить, а потом уж пойти и выдуть пинту или более пива в буфете, точно также и —

Не звал я дорогой Газели

В свою конюшню. Мил товар,

Да вот торговцы оборзели —

От этих цен бросает в жар.

Меня утешить томным оком

Примчался с улицы сынок.

Подбитый где-то глаз уроком

Послужит, жаль, на краткий срок.

Едва обняться мы посмели —

На шею сел мне сорванец.

Да что со мною, в самом деле?

Пора встряхнуться, наконец,

И тёмный рок томатным соком

Запить для верности слегка,

И закусить бараньим боком,

И ждать взросления сынка [67].

АТАЛАНТА В КЭМДЕН-ТАУНЕ

Ах, на этой скамье

Тою давней весной

Аталанта ведь не

Тяготилася мной,

И в ответ мои нежные речи не звала «чепухою одной».

Я ей шарфик купил,

Ожерелье и брошку, —

Всё надела, мой пыл

Оценив понемножку;

И под императрицу она неспроста причесалась в дорожку.

В театральный салон

Я привёл мою пери;

Издала она стон —

И мгновенно за двери:

Духота, мол; одна толчея, и несносен ей этот Дандрери.

«О, счастливчик, постой!

По тебе эти стоны! —

Так я мнил той порой,

Помня флирта законы. —

Плеск и блеск! (Девонширский рыбак так, случится, похвалит затоны.)

И воскликнет любой:

„Ну, счастливчик вы наш!“,

Как с невестой такой

Подойдёт экипаж,

Когда бел ещё свадебный торт и пока желтоват флёрдоранж!»

Тот тягучий зевок!

Тот слипавшийся глаз!

Тех фантазий поток,

Что блаженство припас!

Уложил меня взор её вскользь и пришибла слеза напоказ.

Видел, видел вполне

(Сомневаться негоже)

И томленье по мне,

И тоску. Только всё же

Оглашенье ли мне предпочесть? Ведь лицензия выйдет дороже.

«Как Геро, ты возжги

Мне торшер Афродиты;

Пусть не видно ни зги —

Доплыву». — «Да поди ты…»

Что такое?! Но дальше слова были громом колёс перекрыты… [68]

ЗАТЯНУВШЕЕСЯ УХАЖИВАНИЕ

Девица одна у решётки окна

Стояла с собачкой у ног.

За улицей тихо следила она,

Там люд прохожий тёк.

«К дверям какой-то подошёл

И трётся о косяк.

Совет мне дай, мой попингай,

Впустить его, иль как?»

Зачёлкал мудрый попингай [69],

Кружа под потолком:

«Впусти, раз так — пришёл, никак,

К тебе он женихом».

Вошёл в гостиную чудак,

Смиренно, как во храм.

«Признали? Я — тот, кто из году в год

В любви был верен вам».

«Но как же мне было про то прознать?

Давно б сказали вы!

Да, как было, сударь, про то мне знать?

Не знала я, увы!»

Сказал он: «Ах!» — и уже на щеках

Солёных слёз ручьи.

«В неделю по разу, по нескольку раз

Признанья летели мои.

Колечки вспомни, госпожа,

На пальцы посмотри.

На сердце руку положа —

Послал семь дюжин и три».

«Тут спору нет, — девица в ответ. —

Моей собачке свит

Из них поводок, златой ручеёк —

Глядите, как блестит».

«А как же пряди, пряди где,

Концы моих чёрных волос?

Я слал их по суше, я слал по воде,

И к вам почтальон их нёс».

«И тут спору нет, — девица в ответ. —

Побольше б таких кудрей.

Я их в тюфячок, а тот — под бочок

Собачичке моей».

«Но где же, где же письмецо

С тесьмою вкривь и вкровь?

В нём дышит каждое словцо

Признаньем про любовь».

«Приносит раз с тесьмой — от вас? —

Конвертик почтальон.

Да вот беда-то, что без оплаты,

И брать был не резон».

«О, горькая весть! Письма не донесть!

А в нём всё как есть про любовь!

Так суть письмеца я вам до конца

Нынче поведаю вновь».

Зачёлкал мудрый попингай,

Взметая перья прядь:

«Ходатай, складно отвечай

Да на колени падь!»

Склонил колени он пред ней,

То в жар его, то в хлад.

«О Дева, скорбных повестей

Услышишь ты доклад!

Пять лет сперва, пять лет потом

Твой каждый, Дева, шаг

Встречал я вздохом и кивком —

Во всех романах так.

И десять лет — унылых лет! —

Влюблённый взор бросал;

Я слал цветы тебе чуть свет

И валентинки слал.

Пять долгих лет и снова пять

Я жил в чужой стране,

Тая мечты, что чувством ты

Проникнешься ко мне.

Уж тридцать минуло годков,

И покинул я чуждый край.

Вот, пришёл тебе сказать про любовь,

Так руку, Дева, мне дай!»

А что же Дева? Ни в хлад, ни в жар;

Ему подаёт платок.

«Мне, право, немного вас даже жаль

И странно слышать про то».

Со смехом клёкчет попингай,

Презрительно когтит:

«Как ты, ухаживать, я чай,

Не каждый захотит!»

Собачка прыгает кульком

(Зубов поберегись!),

Колечет звонким поводком,

Натявкивая ввысь.

«Собачка, тише, ну же, шу!

И ты, мой попингай!

Я кое-что ему скажу;

Молчи и не встревай!»

Собачка лает и рычит,

Девица топ ногой;

Пришлец — и тот сквозь шум кричит,

Привлечь вниманье той.

Клекочет гнусный попингай

Сердитей и звончей,

Но всё ж собачкин громкий лай

Несносней для очей.

На кухне слуги и служан-

Ки сбились у плиты:

Хоть слышат шум, да нейдёт на ум

Причина суеты.

Воскликнул поварёнок

(Мальчонка не худой):

«Так кто из нас пойдёт сейчас

Восстановить покой?»

И тот час слуги жребий

Бросают круговой [70],

Чтоб точно знать, кого послать

Восстановить покой.

На поварёнка жребий пал,

И слуги говорят:

«Иди и дей, ищи идей,

Краса всех поварят!»

Схватил он тут погибче прут

Собачку выдворять,

Но видит: доля не её

Команды выполнять.

Схватил он кость — собачки злость

Пропала наконец;

Повёл на кухню за собой

Собачку удалец.

Девица ручкой машет ей:

«Шалунья, нету слов!

Она мне, право же, милей

Десятка женихов.

Пустое слёзы, вздохи вслед,

Власы не стоит жать;

Вы, значит, ждали тридцать лет,

Так что вам подождать?»

Печально он пошёл к дверям

И ручку повернул;

Нашёл печально выход сам,

Прощально не взглянул.

«Хотя б такой же попингай

Со мной летал как сват!

Его советы выполняй,

Глядишь — и ты женат.

Другую мне б где’вицу взять, —

Шептал он, плача вновь. —

Да чтобы тридцать лет опять

Не тратить на любовь!

Спрошу я прямо (да иль нет)

Девицу поскорей.

Не позже, чем ’рез двадцать лет

Приду я с этим к ней!» [71]

ТРЁМ ОЗАДАЧЕННЫМ МАЛЫШКАМ ОТ АВТОРА

(Трём мисс Друри)

Три девочки, поездкой утомлённых,

Три пары ушек, к сказке благосклонных;

Три ручки, что с готовностью взметались,

Но три загадки нелегко давались.

Три пары глазок, широко раскрытых,

Три пары ножниц, временно забытых;

Три ротика, благодаривших мило

Знакомца нового — им книжку посулил он.

Уж три недели минуло с тех пор;

Так вспомнят ли вагонный уговор?

Август 1869 г. [72]

ДВОЕ ВОРИШЕК

(Трём мисс Друри)

Два вора влезли в чей-то дом,

А кража ведь — не шутки.

И подучили их, притом,

Три девочки-малютки.

На кражу взрослых подучить

Способны ли детишки?!

Другие — вряд ли, может быть,

Но эти три малышки...

В сердцах сказал однажды им

Их взрослый друг: «Хотите

Увидеть Вредность?» — «Да, хотим!» —

«Так в зеркало взгляните».

11 января 1872 г.

ПИЩАЛКИ СЛАВЫ

Смелей! Во всю трубите мочь,

Людишки с мелкою душой!

А лопнут трубы — бросьте прочь

И жрите Злато всей толпой!

Пусть полнит ширь голодный крик:

«Награды! Мыслим и строчим!»

Питаться ваш народ привык

Не Знаньем — Золотом одним.

Где мирной мудрости приют

Нашли и Ньютон и Платон,

Нечистые копыта бьют,

Гудит свинарник-Вавилон.

Делите славу наших дней,

Ваш пай мы выплатим сполна,

Но с именами тех теней

Не ваши ставить имена!

Их слава — вашей не чета;

Им поклоненье ни к чему.

Они сгорели б от стыда,

На эту глядя кутерьму.

Тот о Любви в слезах вопит

И проповедует Закон,

Но чувства в нём не пробудит

Замученной собаки стон;

Тот Мудрость хвалит. Нет, постой!

Не клич на голову свою:

Тебя безжалостной стопой

Раздавит Мудрость как змею!

В салонах скройтесь, мудрецы,

Играйте в клику и вождя,

Надев заёмные венцы,

Своих пищалок не щадя.

Скрывать сподручно вздор речей

Клочками пройденных наук

И друг на дружку лить елей,

Светя улыбками вокруг.

О вы, глядящие с высот,

В эфире Славы воспаря,

Кто свой заполучил доход,

Пробился, проще говоря,

Знамёна в руки! Марш на пир!

Своей победе гряньте песнь!

О свечки! Да зажжёте мир

И бросите на солнце тень!

Оно струит чистейший свет,

Дарит им Запад и Восток,

Покуда в сете сует

Дрожит ваш чахлый огонёк [73].

ЦАРСТВО ГРЁЗ

Как ляжет ночь глухая

От края и до края —

Черты теней минувших дней

Плывут передо мной.

Герои и пророки,

Жильцы веков далёких,

Чей ровен шаг, чей светел зрак,

Приходят в мир пустой.

И мягкий луч рассвета,

И яркий полдень лета

Лишь малый час ласкают глаз

Линяющей красой.

Но в средостенье Сказки

Не потускнеют краски,

Здесь каждый луч расцветкой жгуч,

Наполнен теплотой.

И вновь свои владенья

Хотят принять виденья —

Черты теней минувших дней

Плывут передо мной.

1882 г. [74]

ПОДРАЖАНИЕ

Леди Клара Вир де Вир!

Лет ей восемь, может быть;

Кудрей каждое колечко — злата свёрнутая нить.

Мисочку мне подала;

Не воздам такой хвалу.

Что за утварь! Проржавеет — так испортит и халву.

«Братья, сёстры, моя мисс?

Здесь инспектор: как сова,

Схватит тех он, кто не знает, сколько будет дважды два!»

На меня она взглянула:

«Знаешь, добрые сердца

В этом мире поважнее и учёбы и венца!» [75]

ИГРА ВПЯТЕРОМ

Пять девочек-малюток, от года до пяти:

Резвятся у камина — играть им да расти.

Пять девочек-милашек, с шести до десяти:

Учитесь пенью-чтенью, да как себя вести.

Пять девушек растущих, одиннадцать меньшой:

На классы да питанье расход уж пребольшой.

Пять девушек-красавиц, и младшенькой шестнадцать:

С юнцами им построже пристало объясняться.

Пять дев нетерпеливых, и старшей двадцать пять:

Коль предложений нету, придётся пропадать.

Пять девушек эффектных, да только в тридцать лет

От этого эффекта уже не тот эффект.

Пять девушек, пять модниц от тридцати и дале

Уж с робкими юнцами приветливыми стали.

*          *          *          *          *          *

Пять девушек поблекших... Их возраст? Всё равно!

Тащиться им по жизни как прочим суждено.

Но, к счастью, знает каждый «беспечный холостяк»

Решение проблемы, «где денег взять и как».

УРОК ЛАТЫНИ

Латынь к столу зовёт. Итак:

Серьёзный Цицерон,

Затем Гораций-весельчак;

Но есть глагол один — костяк

Познаний наших он.

Всех выше как ему не быть?

Amаre, учим мы, — ‘любить’!

Ещё цветок — ещё глоток:

Мы жизни пьём нектар.

Но туч нагонит ветерок,

А в блеске глаз, в румянце щёк —

Грядущих стычек жар.

Урок нас к выводу привёл:

«Amаre — горечи глагол!»

Был вечер, тьмы давил покров,

И волновал вопрос:

Ну есть ли розы без шипов?»

Но утро, мир; ответ готов:

«Ведь нет шипов без роз!»

Ура! Пошёл урок на лад:

Любовь есть горький шоколад!

Май 1888 г. [76]

ПОЕЗДКА МЭГГИ В ОКСФОРД

(9—13 июня 1889 г.)

«Малышкой Бутлеса» она

Как бы с гастрольным туром

Явилась. «Видеть всё должна,

Будь даже небо хмурым!»

Приятель, знающий места,

Водил её немало.

В Крайст Чёрч на кухню неспроста

Свернули для начала.

А повара стоят и ждут,

Как будто с уговором;

Шагнула Мэгги к ним — и тут

Они как грянут хором

Свободы Боевую Песнь!

«Жарьте и варите,

Мэгги угостите;

Сочная котлета —

Лучшая диета!

Мэгги объеденье —

Нам на загляденье;

Тоненькая слишком

Бутлеса малышка!»

Затем — то улочка, то двор:

Бродили и глазели.

Вот Трапезная, вот Собор,

Аж ноги заболели.

По Ворстер Гарден к озерцу

Ступали под листвой,

К Сент-Джону, старцу-молодцу

Окольной шли тропой.

Лужайка колледжа  Сент-Джон

Всегда к себе влечёт.

«Гляди! — вскричала  Мэгги. — Вон!

Какой чудесный Кот!»

Бродила  Мэгги взад-вперёд

По дворику Сент-Джона.

Ходил за ней Чудесный Кот

И пел неугомонно

Свободы Боевую Песнь:

«Мяу, мяу, Кошки!

Мэгги на дорожке:

Ну-ка, не ленитесь —

Мэгги поклонитесь;

Хвосты распушите,

Мэгги помашите.

Бросьте „кошки-мышки“,

Все бегом к Малышке!».

Но вот пора в Крайст Чёрч назад —

За ужин без забот;

Уж чашки чайные стоят,

Студент особый ждёт.

Назавтра вновь идут гулять —

Из парка в парк теперь.

А в Ботаническом-то — глядь:

Стоит свирепый Зверь.

Да только  Мэгги нипочём

Свирепость невсерьёз:

Из камня Вепрь — не бьёт хвостом

И крепко в землю врос.

Вот Модлен-колледжа крыльцо;

Высокая стена.

На ней огромное лицо,

И Мэгги сражена.

Но тоже, видно, неспроста

Какой-то ученик

Загнул повыше угол рта —

И улыбнулся лик!

Девчушка — в смех: «Ему везёт!

Пускай бы мне друзья

Всегда вот так тянули рот,

Когда весёлость пропадёт,

Чтоб улыбалась я».

Олени к ней бегут гурьбой

Во всю оленью прыть,

Ведь Мэгги хлеб взяла с собой

Милашек покормить.

Она их кормит с рук, смеясь;

Олени знай жуют;

Вкруг Мэгги скачут, не боясь,

И, чавкая, поют

Свободы Боевую Песнь:

«Преклоним колени

Перед ней, олени!

Славная девчушка —

Будет нам подружка;

Мэггин голосочек

Точно ручеёчек,

Меггина ручонка

Точно у зайчонка.

Ласковая слишком

Бутлеса малышка».

Епископ там любил гулять

Огромный, точно слон.

«Нельзя ли в жёны  Мэгги взять?» —

Как видно, думал он.

Себе решила Мэгги: «Нет!»

Вот с этим в брак вступить?

Так много господину лет,

Как только может быть.

«Малышка Бутлеса, милорд, —

Её представил друг. —

Мы просто ходим взад-вперёд

И смотрим всё вокруг».

«И как вам?» — спрашивает тот.

А девочка на это:

«Во всей провинции, милорд,

Красивей места нету!»

Назавтра утром — в путь, домой!

Уж Оксфорд вдалеке.

Все мысли Мэгги до одной

Об этом городке.

Состав спешит, и пар шипит,

Качается вагон;

Состав стучит, а Мэгги спит...

И слышится сквозь сон

Свободы Боевая Песнь:

«Оксфорд, до свиданья!

Нелегко прощанье.

Старый город милый,

Башенки и шпили,

Дворики, садочки,

Лужайки, цветочки,

Главный колокол Фомы —

В общем, всё видали мы.

Спит, устала слишком

Бутлеса малышка!» [77]

К М. Э. Б.

Мятеж ли фей тому виной,

Но  Мэб, с венцом простясь,

Нашла приют в земле иной,

В ребёнка обратясь.

О девица, мне ясно сразу:

Когда сидишь над книжкой сказок,

А вялый пальчик не стремится

Переворачивать страницы,

Твои мечтательные взгляды

Виденьям издалёка рады

И возрождают между строк

Родного царства уголок [78].

РАССКАЗЫ

НОВИЗНА И РОМАНТИЧНОСТЬ

Поначалу я испытывал большие затруднения, назвать ли описываемый период моей жизни «Причитанием» или же «Хвалебной песнью», так много содержится в нём великого и восхитительного, так много мрачного и жестокого. Но в поисках чего-нибудь среднего между этими двумя обозначениями я, наконец, остановился на приведённом выше заглавии — разумеется, неверном; я всегда поступаю неверно, но позвольте эту тему не продолжать. Настоящий оратор, как правило, никогда не поддаётся наплыву чувств при зачине; всё, что он может себе позволить, взяв слово, — это банальнейшие общие места, а распаляется он уже потом и постепенно. Как говорится, «vires acquirit eundo» [79]. Поэтому пока достаточно лишь сказать, что зовут меня Леопольд Эдгар Стаббс. Я умышленно заявляю об этом, предваряя свой рассказ, с тем чтобы читатель по какой-либо случайности не спутал меня со знаменитым сапожником с Потл-стрит, Кэмберуэлл, носящим такое же имя, или с моим менее достойным уважения, но более известным однофамильцем, комедийным актёром Стаббсом из Канады. Какие-либо отношения с ними обоими я отвергаю с ужасом и презрением, но ведь нет преступления в том, чтобы зваться так же, как эти два вышеупомянутых человека, которых я никогда в глаза не видел и, надеюсь, никогда не увижу.

Но покончим с общими местами.

Ответь же мне ныне, человече, мудрый в разгадывании снов и знаков, как случилось, что в некую пятницу вечером, круто свернув с Грейт Уотлс-стрит, я внезапно и без особой радости столкнулся с отзывчивым малым нерасполагающей наружности, но с глазами, сверкавшими натуральным огнём гениальности? Ночью я размечтался, что великая идея моей жизни на пороге осуществления. Какова же великая идея моей жизни? Я тебе расскажу. Расскажу со стыдом и скорбью.

С мальчишеских лет моим томлением и страстью (преобладавшими над увлечением игрой в мраморные шарики и беготнёй голова в голову и сравнимыми разве что с любовью к ирискам) была поэзия — поэзия в самом широком и неопределённом значении слова, поэзия, не сдерживаемая законами смысла, рифмы или ритма, а воспаряющая над миром и звучащая отголосками музыки небесных сфер! Ещё с юности — нет, с самой колыбели жаждал я поэзии, красоты, новизны и романтичности. Когда я говорю «жаждал», я использую слово, мало подходящее для описания своих переживаний в минуты душевного умиротворения; оно так же способно обрисовать безудержную импульсивность моего вдохновения, как те далёкие от анатомической достоверности картинки, украшающие наружные стены театра Адельфы и представляющие Флексмора во всех мыслимых положениях, никогда доселе не удававшихся человеческому телу, дают склонным порассуждать посетителям партера действительное понятие о мастерстве и ловкости этого замечательного симбиоза живой плоти и каучука.

Но я отклонился в сторону, — вот странность, если мне позволено будет так выразиться, характерная для жизни; а как я обнаружил однажды (время не позволяет мне рассказать об этом случае поподробнее), на мой вопрос «Что же такое жизнь?» никто-таки из присутствующих (а наша компания насчитывала девятерых, включая официанта, и вышеозначенное наблюдение было сделано уже после того, как убрали суп) не был в состоянии дать мне рассудительный ответ.

Стихи, которые я писал в ранний период моей жизни, отличались совершеннейшей свободой от общепринятых норм и, таким образом, не соответствовали существующим литературным требованиям, — лишь будущие поколения станут их читать и восхищаться, «когда Мильтон, — так частенько восклицал мой почтенный дядюшка, — когда Мильтон и ему подобные будут забыты!» Если бы не этот благожелательный родственник, я бы твёрдо уверовал, что поэзия моей души никогда не выберется в свет; я до сих пор не забыл то чувство, что проняло меня, когда он протянул мне шестипенсовик за рифму к слову «тирания». И правда, успех никогда не сопутствовал мне в подборе рифм, но в следующую же среду я занёс на бумагу свой известный «Сонет к умершей кошке», а в течение последующих двух недель начал сразу три эпические поэмы, названия которых я теперь и не упомню.

За свою жизнь я подарил неблагодарному миру семь томов поэзии; они разделили судьбу всякого истинно гениального творения — безвестность и презрение. И не из-за того, что в их содержании можно было обнаружить те или иные нелепости; каковы бы ни были их недочёты, ни один рецензент пока не отваживался их критиковать. Таковы факты.

Единственное моё произведение, возбудившее в свете хоть какой-то шум, было сонетом, адресованным одному из членов муниципалитета Магглтона-кум-Суилсайд по случаю его избрания мэром этого города. Сонет широко ходил по рукам и некоторое время вызывал многочисленные разговоры; и хотя его герой в силу типичной неразвитости ума не сумел оценить по достоинству содержащиеся в стихотворении тонкие комплименты и, по правде говоря, отзывался о нём скорее невежливо, я склонен думать, что моё творение обладало всеми признаками великого произведения. Заключительная строфа была добавлена по совету одного друга, который уверил меня в необходимости завершить мысль. Я прислушался к его зрелому суждению.

«Когда беда рвала плоды скорбей

В разбитом царстве безнадёжных дней,

Иллюзий мрак ловил лучи извне,

Чтоб пробудить росток в гнилом зерне;

Когда монархи, измельчав душой,

Посыпались, пропав во тьме ночной,

Была пята убийства гнётом плеч,

Дымился кровью ненасытный меч;

В тот час ты власть являл нам не вотще

(Коль час такой мы зрели вообще);

В тот час к тебе взывают неспроста

Уста мои и лучшие уста,

И люди ждут героя своего —

В такой вот час, не ранее того!»

Альфред Теннисон, конечно, поэт-лауреат [80], и не мне обсуждать его притязания на этот высокий титул, но вот я всё думаю, что если бы только правительство выступило в то время непредвзято и объявило всеобщий конкурс, предложив кандидатам для проверки их способностей какую-нибудь задачу (скажем, «Пилюли здоровья от Фремптона, акростих»), то результат мог бы оказаться совершенно иным.

Но вернёмся к нашим баранам (как совершенно неромантично выражаются наши благородные союзники [81]) и к мастеровому с Грейт Уотлс-стрит. Он вышел из маленького магазинчика — ну и топорно тот был сколочен, впридачу чрезвычайно обветшал и вообще выглядел жалко! Что же я увидел такого, из чего можно было бы заключить, что в моём существовании наступает великая эпоха? Читатель, я увидел вывеску!

Да. На этой ржавой вывеске, одним-единственным шурупом привинченной к потрескавшейся стене и ужасно скрипевшей, была надпись, от которой всего меня с головы до пят охватило необычное возбуждение. «Simon Lubkin. Dealer in Romancement» [82].

Была пятница, четвёртое июня, половина пятого дня.

Я перечитал эту надпись трижды, затем достал записную книжку и не сходя с места всё списал; тем временем мастеровой таращился на меня с глубочайшим и (как я тогда подумал) уважительным удивлением.

Я повернулся к мастеровому и вступил с ним в разговор. Проходившие с той поры годы страданий всё глубже выжигали эту сцену на моём корчившемся в муках сердце, так что я в состоянии повторить всю беседу слово за словом.

Может быть, мы с мастеровым (был мой первый вопрос) родственные души?

Мастеровой понятия не имел.

Знал ли он (сказано с дрожащим ударением) смысл этой восхитительной надписи на вывеске?

А то нет, — мастеровой всё прекрасно знал.

Не согласился бы мастеровой (невзирая на внезапность приглашения) сделать перерыв и заглянуть в ближайшую пивную, чтобы потолковать более свободно?

Нет, мастеровой от рюмочки не отказался бы. Совсем напротив.

(Перерыв вылился в бренди с водой на двоих и продолжение разговора.)

Хорошо ли продаётся товар, особенно здесь, среди простонародья?

Мастеровой бросил на спрашивающего взгляд добродушного сострадания; да, товар продаётся хорошо, простонародье и покупает.

А почему бы к надписи не присовокупить «Новизну»? (Это был критический момент: я задавал свой вопрос с трепетом.)

Неплохая мысль, счёл мастеровой.

А что, мастеровой один разрабатывал эту золотую жилу, или ещё кто-нибудь имел в этой области серьёзное дело?

Мастеровой бы таких пустил по ветру, никого больше не было.

А для чего такой товар можно употребить? (Я выговорил вопрос задыхаясь — от возбуждения у меня почти отнялась речь.)

С его помощью можно скреплять вместе почти всё на свете, полагал мастеровой, и делать прочным, как камень.

Это заявление понять было трудно. Я некоторое время поразмышлял над ним, а затем нерешительно сказал: «Похоже, вы имеете в виду, что он служит для соединения порванных нитей человеческой судьбы? Или, скажем, для наделения сумасбродных плодов буйного воображения своего рода жизненной реальностью?»

Ответ мастерового был краток и совсем не обнадёживал. «Может и так, я, прошу прощенья, говорю без премудрости».

С этого момента разговор уже определённо не клеился; я не шутя пытался решить, а было ли всё это на самом деле осуществлением моих заветных грёз, столь плохо согласовывалось происходящее с моими представлениями о романтичности и столь болезненно ощущал я недостаток у своего собеседника сочувствия к моему воодушевлению — воодушевлению, до сей поры находившему выход в действиях, которые безмозглая толпа так часто приписывала простому чудачеству.

Как-то (один раз — это точно, а может и больше) я поднялся с жаворонками — «сладкоголосыми провозвестниками дня» — благодаря патентованному будильнику, и в этот неурочный час отправился, к немалому изумлению подметавшей у двери уборщицы, «смахнуть росу травы стремительностью шага» [83] и встретить золотой рассвет ещё полуслипшимися со сна веждами. (При малейшем намёке на это приключение я всегда заявлял своим друзьям, что пережил в то утро такие приступы восторга, что уж больше не отваживаюсь подвергать себя воздействию столь опасного возбуждения. Признаюсь откровенно, однако, что действительность не дотягивала до тех представлений, которые я насочинял о ней ночью, и не оправдала усилий, затраченных мною на то, чтобы так рано подняться с постели.)

Однажды вечером я бродил по сумрачному лесу и склонился над заросшей ряской криницей, желая смочить в её кристальной струе свои спутанные локоны и горящее чело. (Что из того, что в результате я свалился с жесточайшей простудой, а мои волосы с неделю не вились кудряшками? Могут ли подобные пустяковые соображения, спрашиваю я, принизить поэтичность этого приключения?)

А однажды я распахнул двери своего убежища — маленькой, но изящно обставленной хижины, расположенной близ рощи святого Иоанна, — и зазвал престарелого нищего «присесть у моего очага и пробеседовать ночь напролёт». (Это произошло буквально сразу по прочтении мною «Заброшенной деревни» Голдсмита. По правде говоря, этот нищий не сказал мне ничего интересного, вдобавок отправляясь утром восвояси прихватил с собой часы из гостиной, но, тем не менее, мой дядя часто говорил мне, что он желал бы тоже тогда поприсутствовать и что этот случай высветил всю свежесть и незрелость моего воображения (или «расположения», точно не помню), совершенно для него неожиданные.)

Чувствую, однако, что должен полнее осветить последний предмет — личную историю моего дяди: когда-нибудь мир изумится способностям этого чудесного человека, хотя в настоящее время недостаток средств препятствует опубликованию выдающейся философской системы, коей он изобретатель. Между делом я осмелюсь выбрать один впечатляющий образчик из всего количества бесценных рукописей, которые он завещал неблагодарной стране. И в тот день, когда моя поэзия получит всемирное признание (как ни далёк он кажется ныне!), — тогда, я уверен, и дядиному гению наградой будет слава.

Среди бумаг моего уважаемого родственника я нашёл одну, оказавшуюся на поверку листом, вырванным из какого-то философского труда той эпохи. На ней был помечен следующий абзац. «Это ваша роза? Она моя. Она ваша. Это ваши дома? Они мои. Дай мне (от) хлеба. Она дала ему пощёчину». Против этих слов на полях была запись рукой дяди: «Некоторые называют эти фразы несвязными, я же имею собственное мнение». Последние слова были его любимым выражением, скрывавшим нравственную проницательность, столь глубокую, что о ней напрасно было бы даже строить предположения. В самом деле, язык этого великого человека был прост до однообразности, поэтому никто кроме меня никогда не заподозрил бы, что дядя обладает чем-то большим, чем разум обычного человека.

Могу ли я, однако, отважиться изложить, каков, по моему мнению, был ход дядиной мысли при интерпретации этого замечательного отрывка? Думается, писатель намеревался разграничить области Поэзии, Собственности Недвижимой и Собственности Личной. Спрашивающий вначале коснулся розы, и какую же струю великодушия излил на него ответ! «Она моя. Она ваша». Вот красота, правда и благо, к которым не примешивается мелочное деление на «meum» и «tuum» [84], ведь цветы — это коллективная собственность всех людей. (Именно руководствуясь сходной идеей, я внёс знаменитый некогда законопроект, озаглавленный «Закон об освобождении фазанов от действия Законодательства об Охоте, на основании Красоты» — законопроект, который, без сомнения, с триумфом прошёл бы обе палаты, если бы, к несчастью, члена парламента, взявшего на себя заботу о его продвижении, не засадили в психиатрическую лечебницу ещё до второго чтения.) Ободрённый ответом на свой первый вопрос, наш спрашивающий перешёл к «домам» (Недвижимая Собственность, как понимаете), но здесь он встретил твёрдый, охлаждающий ответ: «Они мои» — и ни следа тех благородных понятий, которые продиктовали предыдущий отклик, а вместо них — величественное утверждение права собственности.

Будь это настоящий сократический диалог, а не простая современная имитация, спрашивающий, несомненно, вмешался бы словами «По-моему, всё же...», или «Я бы добавил...», или «Но как с другой стороны?», либо каким-нибудь ещё из тех своеобычных выражений, действием которых Платон вынуждал своих персонажей немедленно выказать неохотное согласие с мнением их учителя и обнажить абсолютную неспособность выражать свои мысли грамотно. Но автор избрал иную линию. Дерзновенный спрашивающий, не испугавшись холодности предыдущего ответа, перешёл от вопросов к просьбе: «Дай мне (от) хлеба»; и здесь диалог прерывается, а моральный вывод изложен повествовательно: «Она дала ему пощёчину». Это уже не позиция отдельного человека или народа; это отношение, если можно так сказать, европейское; моё мнение подкрепляется тем фактом, что данная книга, как ясно видно, была отпечатана тремя параллельными колонками с текстами на английском, французском и немецком языках.

Таков был мой дядя; ободрённый этим человеком, я решился встретиться лицом к лицу с подозрительным мастеровым. Я назначил себе следующее утро для переговоров и личного обследования «товара» (право же, не могу использовать другое, дорогое для меня слово). Ночь я провёл беспокойную и лихорадочную, обуреваемый предчувствием надвигающегося перелома.

Наконец час настал — тот час муки и отчаяния, которого не избежишь, сколько ни откладывай. Ведь и к стоматологу на визит, как свидетельствует суровый опыт моего детства, невозможно добираться вечно; роковая дверь неотвратимо надвигается на нас, и наше сердце, за последние полчаса опускавшееся всё ниже и ниже, так что даже возникало сомнение в его существовании, внезапно проваливается в пропасть, какая и во сне не приснится. Итак, повторяю, наконец час настал.

Когда я с колотящимся сердцем стоял перед дверью этого подлого мастерового, случилось так, что мой взгляд опять упал на его вывеску, и я снова вгляделся в странную надпись на ней. О, роковая ошибка! О, ужас! Что я увидел! Был ли я обманут своим разгорячённым воображением? Между буквами N и С зиял отвратительный пробел, превращая одно слово в два [85]!

Сон рассеялся.

На углу улицы я обернулся, чтобы с печалью и нежностью взглянуть на призрак зыбкой надежды, которая была мне так дорога. «Прощай!» — прошептал я; это было моё последнее слово. Я опёрся лбом о свою трость и залился слезами. На следующий день я вступил в деловые отношения с фирмой «Дампи и Спагг, оптовая торговля вином и спиртом».

Вывеска всё ещё скрипит на потрескавшейся стене, но этот звук никогда не прозвучит в моих ушах музыкой — нет, никогда!

ФОТОГРАФ НА СЪЕМКАХ

Я потрясён, разбит, болен и весь покрыт синяками. Как я уже много раз вам толковал, я не имею ни малейшего представления, что со мной случилось, и нет смысла докучать мне ещё какими-либо расспросами. Могу прочесть вам, коли желаете, выдержки из моего дневника, которые содержат полное описание произошедших вчера событий; однако, если вы ожидаете найти в моих записках ключ ко всей загадке, боюсь, вас ждёт разочарование.

23 августа, вторник. Говорят, что мы, фотографы, народец в лучшем случае незрячий, что мы приучились смотреть даже на самые миловидные лица как на обыкновенную игру света и тени, что мы редко любуемся и никогда не любим. Вот заблуждение, которое я страстно желаю развеять; лишь найти бы мне в качестве модели юную девушку, воплощающую мой идеал красоты, — да ещё бы имя её было... сам не знаю почему, но более всех других слов английского языка мне милее слово «Амелия», — и я совершенно уверен, что смог бы стряхнуть эту свою холодную, рассудочную безжизненность.

В конце концов, мой час настал. Этим самым вечером я столкнулся в Хаймаркете с молодым Гарри Гловером.

— Таббс! — воскликнул он, фамильярно хлопнув меня по спине. — Мой дядя желает видеть вас завтра на своей загородной вилле; возьмите фотоаппарат и всё к нему причитающееся!

— Но я не знаю вашего дяди, — ответил я со свойственной мне осторожностью. (N.B. Если и есть у меня какое достоинство, так это спокойная, приличествующая джентльмену осторожность.)

— Ничего, приятель, он зато всё знает о вас. Садитесь на самый ранний поезд и прихватите полный набор склянок, так как у нас вы найдёте много физиономий, которые только и ждут, чтобы их изуродовали, и...

— Не могу я, — сказал я весьма резко, ибо объём работы меня обеспокоил, и к тому же мне захотелось прервать разговор, изобилующий нелитературными выражениями, чего я посреди людной улицы решительно не переношу.

— Что ж, они здорово расстроятся, — сказал Гарри, причём его лицо ничего не выражало. — И моя кузина Амелия...

— Ни слова больше! — воскликнул я с жаром. — Я еду!

И так как в этот момент подошёл мой омнибус, я запрыгнул в него и с грохотом отъехал, оставив Гарри приходить в себя после быстрой смены моего настроения. Значит, решено: завтра мне предстоит увидеть некую Амелию и — ну, судьба! что ты мне приготовила?

24 августа, среда. Восхитительное утро. Спешно собрался, разбив при этом, по счастью, всего две бутылки и лишь три линзы. Прибыл на виллу «Розмэри», когда всё общество сидело за завтраком. Отец, мать, два сынка-школьника, куча малышей и неизбежный младенец.

Но как же мне описать дочь? Любые слова здесь бессильны. Перспектива её носа была изумительна; ротик, правда, следовало бы созерцать под наименьшим возможным ракурсом, зато изысканные полутона щёк скрадывали все дефекты текстуры, а что касается светового блика на подбородке, то он (говоря языком фотографов) был совершенен. Что за фотопортрет мог бы получиться с неё, если бы судьба не... Но я опережаю события.

Там присутствовал капитан Фланаган...

Я понимаю, что предыдущий абзац обрывается несколько резковато, но когда я дошёл до этого места, то вспомнил, что этот идиот в самом деле полагал, будто он помолвлен с Амелией (моей Амелией!). А потому я поперхнулся и не смог продолжить. Это правда, капитан имел хорошую фигуру; некоторые могли бы залюбоваться его лицом, но чего стоят лицо или фигура, если нет мозгов?

Меня с точки зрения фигуры можно было бы, вероятно, назвать «здоровым»; комплекция у меня не та, что у ваших военных жирафов, — но зачем мне описывать самого себя? Мой фотопортрет (мною же и сработанный) послужит миру достаточным свидетельством.

Завтрак, без сомнения, был хорош, но я не осознавал, что именно ем и пью. Я жил только для Амелии. Заглазевшись на это бесподобное чело, на это чеканное лицо, я в невольном порыве сжал кулак (опрокинув при этом свою чашку с кофе) и мысленно воскликнул: «Я сфотографирую эту девушку или погибну!»

После завтрака моя работа началась, и я здесь кратко опишу её.

Снимок N1: Paterfamilias [86]. Этот снимок я желал бы повторить, но все заявили, что вышло очень даже хорошо и у главы семейства «как раз его обычное выражение лица». Неужели и впрямь его обычное выражение таково, словно в горле у него застряла кость, он изо всех сил стремится избежать удушья и от натуги разглядывает кончика своего носа обеими глазищами, или же подобное заявление было призвано приукрасить результат?

Снимок N2: Materfamilias [87]. Усевшись, она сказала нам с жеманной улыбкой, что «в юности очень сильно увлекалась театральными постановками» и что «желает сфотографироваться в образе своей любимой шекспировской героини». Что это за героиня, я, после длительных и лихорадочных размышлений, отчаялся выяснить, так как не ведаю ни одной героини Шекспира, у которой бы осанка, выражающая такую порывистую энергию, сочеталась с полнейшим безразличием лица, или коей подошёл бы костюм, включающий голубое шёлковое платье с перекинутым через одно плечо шарфом горца, кружевной гофрированный воротник времён королевы Елизаветы и охотничий хлыстик.

Снимок N3, 17-я проба. Посадил младенца в профиль. Дождавшись, когда стихло его обычное брыкание, снял крышечку с объектива. Маленький негодник тотчас откинул головку назад, к счастью, всего на дюйм, так как на её пути встал нянин нос. Младенец добился-таки «первой крови» (выражаясь спортивным языком), поэтому ничего удивительного, что фотография зафиксировала два глаза, нечто, отдалённо напоминающее нос, и неестественно широкий рот. Я назвал это снимком анфас и перешёл к

Снимку N4: три молодые девушки, вид у которых такой, словно каким-то образом им, причём троим сразу, влили сильнейшую дозу лекарства, предварительно повязав их собственными волосами, а затвор щёлкнул в тот момент, когда сморщенные после приёма лица ещё не разгладились. Разумеется, я придержал своё мнение при себе, сказал только, что «это напоминает мне изображение трёх Граций», однако моё заявление завершилось невольным стоном, который мне чрезвычайно трудно было выдать за кашель.

Снимок N5. Он должен был бы стать шедевром этого дня — всё семейство, рассаженное обоими родителями с целью изобразить идею радостей семейной жизни вкупе с аллегорией. В намерение входило представить увенчание младенца цветами с помощью соединённых усилий детей, направляемых советами отца под личным надзором матери; одновременно это должно было означать «Победу, передающую свой лавровый венок Невинности, в окружении Решительности, Независимости, Веры, Надежды и Милосердия, содействующих выполнению этой возвышенной миссии, в то время как Мудрость ласково на них глядит и одобрительно улыбается!» Таковым, повторяю, было намерение; результат, на взгляд любого непредубежденного наблюдателя, имел однозначное толкование: младенец в припадке, мать (несомненно, под влиянием ошибочных представлений об основах человеческой анатомии), пытающаяся вернуть его к жизни путём пригибания его макушки до соприкосновения с грудкой; два мальчугана, в предчувствии скорой кончины малютки отрывающие от его волос по локону в память рокового события; две девушки, ожидающие своей очереди на доступ к волосам ребёнка и коротающие время за удушением третьей; и, наконец, папаша, в отчаянии от необычного поведения своей семьи проткнувший себя ножом и нащупывающий рукой свой письменный прибор, чтобы сделать памятную запись.

Всё это время я не имел случая пригласить к аппарату свою Амелию, но в продолжение второго завтрака я улучил-таки момент и, порассуждав о фотографировании вообще, повернулся к ней со словами:

— Перед тем, как стемнеет, мисс Амелия, я надеюсь иметь честь отобразить на негативе вас.

Она же ответила мне с милой улыбкой:

— Конечно, мистер Таббс. Здесь неподалёку есть домик, мне хочется, чтобы вы его сфотографировали после завтрака. Когда вы закончите, я буду в вашем распоряжении.

— И поверьте, негатива у вас будет препорядочно! — встрял этот ужасный капитан Фланаган. — Устроим ему, дорогая Мели?

— Весьма надеюсь, капитан Фланаган, — перебил я его с величайшим достоинством. Но моя вежливость пропала втуне, ибо это животное разразилось громким «о-хо-хо!», так что Амелия и я едва не расхохотались над его глупым поступком. Она, однако, с природным тактом исправила положение, заявив этому медведю:

— Ну-ну, капитан, не будем с ним слишком жестокими!

(Жестокими со мной! Со мной! Благослови тебя Господь, Амелия!)

В этот момент на меня нахлынуло внезапное ощущение счастья, и слёзы навернулись мне на глаза, когда я подумал: «Исполнилась мечта моей жизни! Я сфотографирую Амелию!»

Я и вовсе пал бы на колени, чтобы возблагодарить её, если бы при этом меня не скрыла скатерть и если бы я не знал заранее, насколько трудно бывает после этого вновь принять нормальное положение.

И всё же в конце трапезы я ухватился было за возможность дать выход переполнявшим меня чувствам. Повернувшись к сидевшей рядом Амелии, я едва успел прошептать ей: «В груди, где это сердце, моя дорога...» [88] — но не закончил фразы, так как за столом вдруг воцарилось молчание. С восхитительным присутствием духа Амелия произнесла:

— Ещё пирога, говорите, мистер Таббс? Капитан Фланаган, будьте любезны, отрежьте мистеру Таббсу вон того пирога.

— Его почти не осталось, — сказал капитан, нагнув свою большущую голову почти к самому пирогу. — Я передам ему всё блюдо, хорошо, Мели?

— Не надо, сэр, — вмешался я, бросив на него уничтожающий взгляд, но он только усмехнулся и произнёс:

— Не скромничайте, Таббс, мой мальчик. В кладовке пирогов ещё хватает.

Амелия с беспокойством взглянула на меня, и мне пришлось проглотить гнев — и пирог тоже.

Второй завтрак закончился, и я, получив указания, как добраться до домика, приладил к своей камере накидку, предназначенную для проявления плёнки на открытом воздухе, саму камеру водрузил на плечо и направился к холмам, на которые мне указали.

Моя Амелия сидела за работой у окна, когда я со своим аппаратом проходил мимо; ирландский идиот был подле неё. В ответ на мой исполненный бессмертной любви взгляд она сказала с тревогой:

— Мистер Таббс, вам, наверно, очень тяжело? У вас разве нет мальчика-носильщика?

— Или ослика, — хихикнул капитан.

Я сдержал шаг и круто обернулся, чувствуя, что человеческое достоинство и свобода личности должны отстоять свои права сейчас или никогда. Ей я сказал просто: «Благодарю вас!», послав при этом воздушный поцелуй, затем, вперив взгляд в стоящего тут же идиота, я прошипел сквозь стиснутые зубы:

— Мы ещё встретимся, капитан!

— Надеюсь, Таббс, — ответил безмозглый болван. — Ровно в шесть, за обедом, помните!

Холодная дрожь пронизала меня. Я приложил величайшее усилие, чтобы её побороть, но мне это не удалось. Что ж, я снова приладил свою камеру на плечо и угрюмо зашагал прочь.

Пара шагов, и вот я совладал с собой. Зная, что её взгляд был устремлён на меня, я ступал по гравию упругой поступью. Что за дело было мне в этот момент до всего капитанского племени? Могло ли оно поколебать моё самообладание?

Холм располагался примерно в миле от виллы, поэтому я достиг его усталым и запыхавшимся. Но мысли об Амелии придавали мне сил. Место я выбрал такое, чтобы с него открывался наилучший вид на домик и чтобы можно было также захватить в кадр крестьянина и корову, бросил влюблённый взгляд в направлении отдалённой виллы и, бормоча: «Амелия, всё это ради тебя!», снял колпачок с объектива. Спустя одну минуту и сорок секунд я вновь надел его.

— Дело сделано! — вскричал я в безотчётном порыве. — Амелия, ты моя!

Нетерпеливо, дрожа всем телом, сунул я голову под накидку и приступил к проявке. Деревья несколько размыты — ничего! Ветер их слегка качнул; это не имеет особого значения. Крестьянин? Он сдвинулся на пару дюймов, и я с сожалением обнаружил у него слишком много рук и ног — не страшно! Назовём его пауком или многоножкой. Корова? Нехотя должен признать, что у неё оказалось три головы; хотя такое животное может быть весьма любопытным, оно совершенно не живописно. Зато насчёт домика нельзя было ошибиться, его дымоходы не оставляли желать лучшего, и — «Принимая во внимание всё вместе, — думал я, — Амелия будет...»

Но в этот момент мой внутренний монолог был прерван хлопком по плечу, который к тому же оказался скорее повелительным, чем вежливым. Я вылез из-под накидки (излишне говорить, с каким сдержанным достоинством) и повернулся к чужаку. Это был плотный человек в грубой одежде, с виду омерзительный. Во рту он держал соломинку. Его спутник полностью ему соответствовал.

— Молодой человек, — произнёс первый, — вы заявились без спросу в чужие владения, так что удалитесь, и весь тут сказ.

Едва ли следует говорить, что я не обратил на его слова никакого внимания, а взял бутылочку с гипосульфитом натрия и приступил к фиксации изображения. Мужлан попытался меня остановить, я дал отпор; негатив упал и разбился. Из дальнейшего не помню ничего, могу лишь высказать смутную догадку, что я кому-то как следует врезал.

Если в том, что я вам только что прочёл, вы способны отыскать какое-либо объяснение моему теперешнему состоянию, то дерзайте; но сам я, как и прежде, могу повторить лишь, что я потрясён, разбит, болен, весь покрыт синяками и не имею ни малейшего представления о том, что со мной произошло.

ВИЛЬГЕЛЬМ ФОН ШМИТЦ

Глава 1

«Вот так всегда!»

Старинная пьеса [89]

Знойное сияние полудня уже уступило место прохладе безоблачного предвечерия, и умиротворённый океан с лёгким нашёптыванием, внушающим поэтичным умам фантазии насчёт разоблачения и омовения, кропил мол, когда вдали показались двое путников, приближающихся к уединенному городишке под названием Уитби [90] по одной из тех головокружительных троп, удостоенных наименования дороги, которые только и могут вести в такие городки и которые обычно бывают проложены, надо полагать, согласно некоему фантастическому образцу трубы, подводящей к бадье дождевую воду. Старший из путников был измождённым мужчиной с желтоватым лицом, украшенным чем-то, на расстоянии часто принимаемым за усы, и скрытым под бобровой шапкой сомнительного возраста, а вся его наружность была если не представительной, то, по крайней мере, почтенной. Более молодой, в котором понятливый читатель уже опознаёт героя моего рассказа, имел обличье, которое, раз увидев, уже нельзя было забыть: лёгкая склонность к тучности казалась лишь незначительным изъяном в мужском изяществе его осанки, и хотя строгие законы красоты, вероятно, потребовали бы несколько более длинных ног для большей пропорциональности фигуры, хотя глазам его следовало точнее соответствовать друг другу по цвету и форме, чем это выходило на самом деле, но тем критикам, которые в своих суждениях не стеснены строгими правилами вкуса — а таких ведь много, — и тем, которые способны были закрыть глаза на недостатки его облика и возвестить о его прелестях, сколь бы малое число их ни отыскалось ради этого, тем, помимо прочих, кто знал и ценил его качества как личности и верил, что сила его разума превосходила аналогичные способности людей той эпохи, хотя — увы! — ни один такой ценитель ещё не подвернулся, — для тех он был сам Аполлон.

Разве имеет значение, если и можно было с определенной долей правоты утверждать, будто его волосы сдобрены слишком большим количеством сала, а его руки обработаны недостаточным количеством мыла? Что его нос слишком сильно загнут вверх, а воротник его рубашки — слишком сильно вниз? Что его усы позаимствовали у щёк все их румяна, за исключением малой щепоточки, которая сбежала на жилет? Такие мелочи не стоят замечания со стороны тех, кто претендует на завидное звание знатока.

Наречён он был Уильямом, а батюшку его звали Смит, однако, хотя он, представляясь в высших лондонских кругах, внушительно величал себя «Мистер Смит из Йоркшира», ему, к несчастью, не удалось заполучить ту долю внимания публики, которую он по собственному убеждению заслуживал. Напротив, одни спрашивали его, насколько в глубь веков может проследить он свою родословную, другие были достаточно злы, чтобы намекать, будто в его общественном положении нет ничего особенного, в то время как насмешливые расспросы третьих, задевающие законное пэрство его семьи, на которое он, как досуже судачили, почти что не претендовал, пробуждали в груди этого великодушного юноши жгучую тоску по тем высоким происхождению и родству, в которых враждебная Фортуна ему отказала.

Тогда он задумал преподносить о себе некий вымысел (который в его случае, возможно, следует считать поэтической вольностью), благодаря которому он подвизался в свете под звучным именем, выставленным в заглавии данного рассказа. Такой шаг уже способствовал значительному росту его популярности — обстоятельство, о котором его друзья отзывались непоэтичным сравнением со свежей позолотой фальшивого соверена [91], но которое сам он более красочно описывал так: «...Бледная фиалка средь мшистых кочек прозябала жалко, но восседает днесь меж королей» — участь, для которой, согласно всеобщему мнению, фиалки не предназначены природой.

Путники, погружённые каждый в свои думы, молчаливо спускались по крутизне, и только время от времени, натыкаясь на необычайно острый камень или неожиданный провал на тропе, они невольно издавали одно из тех болезненных восклицаний, которыми с таким торжеством демонстрирует себя связь бытия и мышления. Наконец более молодой путник, усилием воли пробудившись от тягостных фантазий, перебил и думы своего товарища неожиданным вопросом:

— Ты думаешь, она сильно изменилась? Я верю, что нет.

— Думаю кто? — раздражённо откликнулся тот, но поспешил поправиться, и с прелестным чувством грамматики подменил эту экспрессивную фразу другой. — Кто та она, о которой ты говоришь?

— Забыл ли ты, — ответил молодой человек, естество которого было столь глубоко поэтично, что он никогда не говорил обыкновенной прозой, — забыл ли ты, о чём мы давеча беседовали? Моими мыслями она одна владела.

— Давеча! — отозвался его друг саркастическим тоном. — Прошёл уже добрый час, как ты о ней последний раз упомянул.

Молодой человек кивнул, соглашаясь.

— Час? Что ж, верю. Мы миновали Лит, припоминаю, когда в твоё ухо нашептал я трогательный сонет к морю, написанный мной недавно и начинающийся так: «О море в шуме, ярости и пене...»

— Помилуй! — перебил другой, умоляющий голос которого звучал вполне искренне. — Давай не будем начинать сначала. Я уже терпеливо выслушал его один раз.

— Выслушал, так выслушал, — сказал расстроенный поэт. — Хорошо же, я снова предамся мечтаниям о ней.

Он нахмурился и закусил губу, затем забормотал про себя что-то вроде «жесток, недалёк умок», наверно, пытался подобрать рифму. Наша парочка проходила теперь близ моста; слева располагались мастерские, справа была вода, снизу доносился неясный гул моряцких голосов и, подхваченный ветром с моря, долетал запах, смутно напоминающий солёную селёдку. Всё это, от плеска волн в гавани до лёгкого дымка, грациозно курившегося над крышами домов, вызывало в одарённом юноше одни лишь поэтические переживания.

Глава 2

«Я, я один».

Старинная пьеса

— Кстати, о ней, — возобновил разговор прозаически настроенный спутник, — зовут-то её как? Ты ведь этого мне ещё не сказал.

Лёгкое смущение пробежало по привлекательным чертам юноши. Неужто её имя было столь непоэтичным, что не соответствовало представлениям поэта о гармонии? Он ответил нехотя и едва внятно:

— Её зовут, — произнёс он, слегка запинаясь, — Сьюки.

Долгий и низкий присвист явился единственным ответом, затем старший из собеседников поглубже сунул руки в карманы и отвернулся, в то время как несчастный юноша, по чьим болезненным нервам насмешка приятеля ударила слишком больно, с силой ухватился за перила, чтобы удержаться на ослабевших ногах. В этот момент их ушей достигли отдалённые звуки музыки, раздававшейся на утёсе. Менее чувствительный из спутников направился как раз в ту сторону, а горемычный поэт устремился на мост, чтобы там незаметно для прохожих дать выход еле сдерживаемым чувствам.

Когда он достиг середины моста, солнце уже заходило, и спокойная поверхность воды, расстилавшаяся под ним, усмирила его смятённый дух, поэтому он просто печально преклонил своё чело к перилам и задумался. Какие видения теснились в этой возвышенной душе, когда с лицом, начинавшим лучиться интеллектом, стоило ему просто приобрести выразительность, и хмурым взглядом, которому недоставало лишь величественности, чтобы быть ужасающим, вперял он в медлительный прилив такие прекрасные, хотя и воспалённые глаза?

Видения его детства, сцены счастливой поры передничков, сюсюканья и невинных шалостей; а сквозь долгую вереницу прошедших лет проносились призраки давно забытых прописей, грифельных досок, густо исписанных унылыми арифметическими задачами, редко решаемыми до конца, и никогда — правильно; его костяшкам и корням волос вернулись болезненные ощущения какого-то зуда — он снова был мальчиком.

— Ну-ка, парень, ты там! — вторгся в его думы голос. — Сдвинься туда или сюда, ты же стоишь как раз посерёдке!

Но слова тщетно летели ему в уши, либо же возбуждали новые толпы фантазий.

— Посерёдке, да, посерёдке, — прошептал он глухо, а затем громче, когда его осенила замечательная идея. — Да я тут совсем как Колосс Родосский! — При этой мысли он разогнулся, выпрямившись во всю свою мужскую стать, и утвердился на широко расставленных ногах.

...Было ли то иллюзией, порождённой его разгоряченным мозгом? Или неумолимой реальностью? Медленно, медленно разверзался под ним мост, и вот уже стойка его стала терять свою устойчивость, вот уже пропало величие в его осанке, но ему не было дела до того, чем это чревато, — в самом деле, не Колосс ли он?

...Широкий шаг Колосса, возможно, и рассчитан на любую неприятность, но эластичность фланели имеет предел, и имеется один рискованный шов... в общем, «природы сила в нём изнемогла» [92], почему и очистила поле боя, её же место заступила сила тяготения.

Иными словами, он рухнул.

А «Хильда» медленно шла своим курсом; она понятия не имела, что по её милости представитель сословия поэтов сверзился под мост, и не догадывалась, чьи это две ноги, судорожно дёргаясь, пропадают во всплесках воды; люди попросту втащили на палубу промокшее, бездыханное тело, скорее похожее на утонувшую крысу, чем на поэта, перекинулись парой непочтительных слов, среди которых попадались выражения вроде «вот так тип» и «молокосос», и засмеялись. Да что понимали они в поэзии?

Но обратимся к иной сцене. Длинный-предлинный зал, диваны с высокими спинками, натёртый пол; компания пьющих и балагурящих мужчин, клубы табачного дыма; сильное подозрение, что неподалёку ещё бутылки наготове. И она, прелестная Сьюки собственной персоной, весело скользящая через всё помещение, держа в этих лилейных ручках — что? Без сомнения, какую-нибудь гирлянду, сплетённую из самых душистых цветов на свете? Какой-нибудь хранимый как зеница ока том в сафьяновом переплёте с творениями древнего барда, над которыми обожает грезить любовь? Быть может, это «Стихотворения Уильяма Смита», её кумира, в двух томах in octavo, изданных несколько лет назад, из которых до сего времени был продан только один экземпляр, который сам же сочинитель и купил — чтобы подарить Сьюки. Так что же именно из перечисленного несёт с такой нежностью эта прекрасная девушка? Увы, ничего, а всего лишь ещё две порции закуски, которую минуту назад потребовали посетители пивной.

А в небольшой гостиной тут же рядом, незамеченный и заброшенный, хотя его Сьюки была так близко, мокрый, грязный и растрёпанный сидел юноша; по его просьбе разожгли огонь, перед которым он сейчас и сушился, но это было совсем не то «радостное пламя, когда зима не за горами», если использовать его же собственное яркое выражение; на сей раз огонь был питаем хилой и трещащей охапкой хвороста, отчего происходил один лишь почти удушивший его дым, поэтому извиним поэта, который не был способен почувствовать так остро, как обычно, что «...издревле и поныне британец, зря огонь в камине, уверен: не разрушит враг его незыблемый очаг!» (здесь мы снова используем собственные волнующие слова нашего героя).

Официант, не догадываясь, что перед ним сидит поэт, пустился в доверительные разглагольствования; он прошёлся по различным материям, но юноша сидел с отсутствующим видом, однако как только официант завёл речь о Сьюки, тусклые глаза поэта вспыхнули и он бросил на говорящего дикий взгляд, полный презрительного вызова, который, к несчастью, не достиг цели, ибо официант в этот момент поправлял огонь и больше ничего не замечал.

— Скажи, о скажи эти слова снова! — выдохнул поэт. — Я их, вероятно, не так понял!

Официант поднял на него изумлённый взгляд, но любезно повторил своё последнее замечание:

— Я просто сказал, сударь, что она необыкновенно умная девушка, и что я хотел бы иметь её руку, но она заверила меня, что со временем я смогу овладеть её изящной...

Но он не договорил, ибо поэт, издав рёв муки, без памяти ринулся из этого дома.

Глава 3

«Нет, это слишком!»

Старинная пьеса

В нашем случае мрачность наступающей ночи выглядела гораздо более грозной, чем если бы дело происходило в каком-нибудь заурядном городишке, а всё из-за освященного временем обычая, которого придерживались жители Уитби, оставляющие улицы своего города совершенно неосвещёнными; ставя тем самым препону и без того прискорбно быстро распространяющемуся потопу прогресса и цивилизации, они выказывали немалую толику нравственной смелости и независимости суждения. Неужели здравомыслящие люди обязательно должны перенимать каждое новомодное изобретение века просто потому, что так сделали их соседи? Хулители подобной жизненной позиции могли бы заметить, что этим жители Уитби только навредили себе, и такой вывод был бы неоспоримой истиной, но он лишь возвеличил бы в глазах восхищённой нации их заслуженную репутацию приверженцев героического самоотречения и бескомпромиссной твёрдости намерений [93].

Страдающий от безнадёжной любви поэт отчаянно и очертя голову рвался сквозь ночь; то спотыкаясь о чьё-то крыльцо, то чуть не падая в сточную канаву летел он дальше и дальше, не различая дороги.

В самом тёмном уголке одной из этих тёмных улочек (ближайшая освещённая витрина находилась ярдах в пятидесяти) случай столкнул его с тем самым человеком, от которого он бежал, с человеком, которого он ненавидел как удачливого соперника и который-то и довёл его до такого безумия. Официант, не догадываясь, в чём тут дело, последовал за поэтом, опасаясь, как бы с тем чего не случилось, и с намерением довести его до дому. Он и не подозревал, какой его ждёт удар.

В тот миг, когда поэт разглядел, кто идёт рядом с ним, всё его затаённое бешенство наконец прорвалось; бросившись на официанта и схватив обеими руками за горло, он повалил его на землю, так что тот оказался на грани удушения, — и всё это было делом секунды.

— Предатель! Негодяй! Мятежник! Цареубийца! — шипел поэт сквозь стиснутые зубы, сыпя всеми приходившими в голову бранными эпитетами, не затрудняя себя выбором более подходящих к месту. — Ты ли это? Сейчас ты почувствуешь мой гнев!

Официант, без сомнения, действительно осознал, к чему может привести столь необычайное возбуждение, чем бы оно ни было вызвано, ибо он начал яростно сопротивляться и даже завопил «Убивают!», едва обрел дыхание.

— Не говори так, — строго сказал поэт, в конце концов освобождая его, — ибо это ты убиваешь меня.

Оправившийся официант начал было в величайшем недоумении:

— Что вы, я никогда...

— Ложь! — вскричал поэт. — Она не любит тебя! Меня, меня одного.

— Да кто вам такое сказал? — ответил его противник, начиная догадываться, в чём всё дело.

— Ты! Ты это сказал, — было брошено в ответ. — Что, негодяй? Хочешь заполучить её руку? Никогда!

Официант принялся спокойно разъяснять:

— Я сказал, сударь, что желал бы иметь её лёгкую руку, чтобы так же грациозно подавать за столом. Но она обещала обучить меня своим изящным манерам — я, видите ли, подумываю о месте метрдотеля в одной гостинице.

Весь гнев поэта сразу же прошёл. Теперь он выглядел удручённым.

— Прошу извинить моё насилие, — мягко сказал он, — и предлагаю выпить по стаканчику за дружбу.

— Согласен, — был великодушный ответ официанта, — но, Святый Боже, вы порвали мне пальто!

— Мужайся, — весело воскликнул поэт. — Скоро у тебя будет новое, да ещё из лучшего кашемира.

— Гм, — нерешительно ответил официант, — так уж из кашемира...

— Я не стану покупать тебе пальто из другого материала, — возразил поэт мягко, но решительно, так что официант уступил.

Вновь наведавшись в мирную таверну, поэт проворно заказал большую кружку пунша, и когда её принесли, призвал своего товарища сказать тост.

— Желаю вам обрести, — проговорил официант, впав в чувствительность, как бы мало его наружность тому ни отвечала, — Женщину! Она удваивает наши печали и вдвое уменьшает наши радости.

Поэт осушил свой стакан, не обращая внимания на речевую ошибку своего приятеля, и время от времени эта внушённая вдохновением сентенция была повторяема в течение всего вечера. Так проходила ночь: они заказали ещё одну кружку пунша, затем ещё...

*        *        *        *        *        *

— А теперь позволь мне, — сказал официант, в десятый раз пытаясь встать на ноги и произнести речь, что ему теперь ещё явственнее оказалось не под силу, — сказать тост по поводу этого счастливого приключения. Женщина! Она удвоит... — Но в этот момент, для того, наверно, чтобы его любимое мнение стало нагляднее, он сам сложился вдвое, причём так успешно, что моментально исчез под столом.

Можно предположить, что там, в пространстве с ограниченным кругозором, он впал в морализирование по поводу людских недугов вообще и о способах излечения от них, ибо из его убежища немедленно начал доноситься торжественный глас, прочувственно, хотя не совсем внятно доводя до всеобщего сведения, что «когда заботы налетят, — здесь последовала пауза, как если бы говоривший хотел услышать какие-либо предложения, но поскольку среди присутствующих не оказалось человека достаточно компетентного, чтобы продолжить беседу в соответствующем данной печальной возможности ключе, он сам попытался восполнить незавершённость высказывания следующим замечательным утверждением, — в ней всё, что я в ней видеть рад».

Поэт тем временем сидел и тихо улыбался сам себе, потягивая свой пунш. Единственное, чем отметил он внезапное исчезновение своего товарища, было вновь наполненным стаканом и сердечным возгласом: «Твоё здоровье!», сопровождающимся кивком в ту сторону, где должен был бы находиться оратор. Затем он одобрительно крикнул «Верно, верно!» и попытался ударить по столу кулаком, но не попал. При упоминании сокрушенной заботой души он, казалось, оживился, так как пару раз понимающе подмигнул, будто имел много чего сказать по этому поводу, но окончание изречения подвигло его на произнесение собственного спича, и он тут же прервал подпольный монолог товарища, исступлённо продекламировав отрывок из стихотворения, которое сочинил не сходя с места:

«Пусть даже мир неверен и жесток!

Нашёл я в нём прекраснейший цветок —

Тебя, тебя, о Сьюки, встретить смог!

Но как же так, скажи, могло случиться,

Что за слугу решила ухватиться?

За негодяя разве держишь Шмитца?

Но нет! Простак отставлен был кругом,

А ты сидишь, увенчана венком,

И песнь поёшь, и знаю я, о ком.

Разносчик пива, спутав сны и были,

Своею мнит ту лучшую из лилий,

Но близок, близок твой желанный Вилли.

И новый ключ душе откроет звуки,

Ведь Шмитц, будь деревенщина ли, дюк ли,

Твой весь во всём, о преданная Сьюки!»

Он сделал паузу, передавая слово товарищу, но единственным ответом был донёсшийся из-под стола громкий храп.

Глава 4

«Так вот каков конец...»

Николас Никльби [94]

Облачённые в сияющие покрывала, наброшенные на них только что взошедшим солнцем, валы вздымались и плюхали под утёсом, по которому шествовал поэт. Читатель, возможно, будет удивлён, что он так и не добился встречи со своей возлюбленной Сьюки; читатель может даже потребовать объяснения, только напрасно: единственная обязанность историка — с неотступной точностью записывать течение событий; если же он идёт дальше и пытается вникнуть в скрытые причины вещей, ответить на разные «почему» и «отчего», тогда он вступает во владения метафизиков.

Теперь поэт достиг небольшого возвышения в конце посыпанной гравием дорожки, где нашёл местечко, господствующее над морской окрестностью. Там он устало опустился на землю.

Некоторое время он мечтательно глядел на широкое пространство океана, но затем, взбудораженный внезапной мыслью, раскрыл маленький блокнотик и принялся править и дописывать своё новое стихотврорение. При этом он еле слышно шептал сам себе: «Ветрам — гетрам — фетром», нетерпеливо отбивая счёт ногой по земле.

— А, сойдёт и так, — наконец промолвил он, облегчённо вздохнув: — поэтам!

О скалы был разбит его баркас,

Штормило море, обжигало ветром,

И тело дюжее, увы, никто не спас! —

В пучине смерть предписана поэтам.

— Ведь последняя строка особенно хороша, — возбужденно проговорил он, — по Кольриджевому принципу аллитерации: три слова их четырёх на «П», да плюс вначале сочетание «П», «Н», «С», а в конце «С», «Н», «П» — в пучине смерть предписана поэтам.

— Берегись! — прорычал над его ухом низкий голос. — То, что ты говоришь, будет использовано против тебя. И не дёргайся, мы тебя крепко держим. — Последнее замечание было вызвано попыткой поэта высвободиться из возмутительной хватки двух мужчин, неожиданно налетевших на него сверху и теперь державших за воротник.

— Он ведь признаётся, констебль? Вы слышали? Это ж надо: смерть прописал! — произнёс всё тот же голос (который со смаком выговорил благозвучное звание своего помощника и который — об этом, вероятно, и говорить излишне, — принадлежал старшему путнику из первой главы). — А ведь он может поплатиться за это жизнью.

— Ах, оставьте, — дружелюбно проговорил другой, — сдаётся мне, джентльмен стихи читает.

— Да что же... что произошло? — изумлённо произнес наш несчастный герой, едва обретя дыхание. — Вы... Маггл... о чём ты говоришь?

— О чём говорю! — взвился его бывший приятель. — О чём ты сам говоришь, если на то пошло? Ты убийца, вот ты кто! Где официант, в которым вы были этой ночью? Отвечай!

— Кто? Официант? — медленно повторил поэт, всё ещё ошарашенный внезапностью своего пленения. — Бросил я его... он спал...

— Ага! — завопил его друг прямо ему в лицо, так что ещё невысказанные слова застряли у того в горле. — Спал с моста, когда этот его бросил. Констебль! Не говорил ли я вам? — продолжал он, ослабив захват в ожидании дальнейших ответов.

Ответ поэта, насколько его можно было понять, собрав по кусочкам (ибо выходил он по чуть-чуть, в перерывах между приступами удушья), был следующим:

— Это моя... моя... вы убьёте меня... ошибка... я говорю, ошибка... я... я... вы задуш... я говорю... я его...

— Убил, я полагаю, — докончил его противник, тут же «перекрыв» то скудное поступление воздуха, которым до сих пор ещё позволял своей жертве пользоваться, — и столкнул вниз. Никаких сомнений. Говорят ведь люди, что кто-то этим вечером спал с моста. — Он повернулся к констеблю. — Это наверняка был несчастный официант. Занесите мои слова в протокол! Отныне этот человек мне больше не друг. Никакого снисхождения к нему, констебль! Не надо щадить моих чувств!

В этот момент со стороны поэта послышалось несколько сдавленных звуков, которые, когда в них вслушались, были поняты так:

— Для него... было... слишком много... совсем... это... совсем... упился...

— Жалкий человечишка! — сурово перебил его Маггл. — Он ведь не сам убился, это же ты его убил? Ну, а что потом?

— Это его совсем... совсем... свалило с ног... — продолжал незадачливый Шмитц совершенно бессвязно, как в забытьи, но был внезапно прерван потерявшим терпение констеблем, после чего вся компания приготовилась двинуться в город.

Но тут на сцене возникло неожиданное действующее лицо, которое разразилось речью, замечательной более своим пылом, чем риторической отточенностью.

— Я только что услышал... Я там дрых под столом... приняв больше, чем смог выдержать... Он так же не виноват, как и я... Чёрт возьми! Я даже более живой, чем вы, любезные!

Эта речь произвела на слушателей различное действие. Констебль молча выпустил пойманного, сбитый с толку Маггл пробормотал: «Это невозможно! Сговор... Лжесвидетельство... Посмотрим, что они скажут на выездной сессии...», в то время как счастливый поэт бросился в объятия своего избавителя, восклицая срывающимся голосом:

— Нет, с этой минуты не разлучаться никогда! И преданно любить друг друга! — На это заявление официант отнюдь не откликнулся с той сердечностью, которая, может быть, от него ожидалась.

Позднее тем же днём Вильгельм и Сьюки сидели, беседуя, в компании официанта и нескольких друзей, когда неожиданно в комнату вошёл раскаивающийся Маггл. Он положил на колени Шмитцу сложенный лист бумаги и глухо произнёс тронувшие всех слова: «Будьте счастливы», — после чего исчез, и более его никто не видел.

Просмотрев бумагу, Вильгельм вскочил на ноги. В возбуждении он бессознательно произнёс экспромтом следующие стихи:

«Знай, Сьюки! Нам купил он, этот Маггл,

Своих деяний мерзость осознав,

Патент на обладание пивной.

Теперь мы сможем людям продавать

Табак и портер, пунш, вино и эль!»

На сим мы его оставим; а в его дальнейшем счастье решится ли кто сомневаться? Не заполучил ли он Сьюки? А заполучив её, удовлетворился вполне.

ЛЕГЕНДА ШОТЛАНДИИ

Сим предлагаю правдивое и ужасное свидетельство касательно тех покоев замка Окленд Касл, что прозываются Шотландией, и событий, пережитых Мэтью Диксоном, Барышником, и одной Дамы, прозванной бывшими там Безодёжной, и касательно того, как случилось, что никто нынче не отваживается ночевать в тех покоях (верно, из страха); все же эти события произошли в дни славной памяти епископа Пруда, и были записаны мною в год одна тысяча триста двадцать пятый, в месяце феврале, в день вторник и в дни последующие.

Эдгар Катуэллис [95]

В то время означенный Мэтью Диксон, доставив в оное место товары, те самые, что прельстили Милорда епископа, и, приказав разместить себя на ночлег (что и было исполнено, причём он отужинал в охотку), отошёл ко сну в одной из комнат тех покоев, что ныне зовутся Шотландией — откуда он и выскочил ополночь с таким громким криком, что всех перебудил, и люди, бегом к тому коридору кинувшись, столкнулись с ним, всё ещё кричавшим, но тут же ослабевшим и с ног свалившимся.

Тогда они перенесли его в гостиную Милорда и не без затруднений усадили в кресла, откуда он три раза сползал прямо на пол к изрядному присутствующих восторгу.

Но, приведённый в чувство различными крепкими напитками (в первую очередь джином), он вскоре поведал плаксивым тоном о следующих обстоятельствах — и слова его, тут же клятвенно заверенные девятью краснощёкими и здоровенными крестьянами, живущими по соседству, я надлежащим образом здесь записал.

Привожу свидетельство Мэтью Диксона, Барышника, находясь в здравом уме и в возрасте за пятьдесят, хотя и сильно напуганный по причине того, что я сам увидел и услышал в оном замке касательно Видения Шотландии и обоих Духов, о чём и повествует данное свидетельство, как и о некоей странной Даме и о тех прискорбных предметах, о которых она поведала, вкупе с иными печальными мелодиями и песнями, сочинёнными ею и другими Духами, и о хладе ужаса и сотрясении моих членов (произошедшем чрез тот сильный ужас), и о других любопытных предметах, особенно о Картине, которую в будущем сумеют-де создать в одну секунду и тогда кое-что воспоследует в одной подземной Камере (как было достоверно предсказано Духами), и о Мраке, вкупе с иными вещами, более ужасными, нежели Слова, и о той машине, которую люди тоже почему-то назовут Камерой.

Мэтью Диксон, Барышник, поведал, что он, плотно поужинав к ночи яблочным пирогом, мокрой курицей и прочими разносолами от великих щедрот Епископа (говоря так, он посматривал на Милорда и всё пытался снять со своей головы шляпу, но не преуспел в том, так как не имел на себе никакой шляпы), отправился на боковую, где в течение длительного времени был осаждаем яркими и страшными снами. И что в своих снах он видел молодую Даму, облачённую не (как ему казалось) в платье, но в своего рода халат, а возможно, в пеньюар. (Здесь Кастелянша заявила, что ни одна дама не появится в таком виде перед мужчиной, даже во сне, а Мэтью ответил: «Хотел бы стать на вашу точку зрения», — и он в самом деле поднялся на ноги, но не устоял.)

Свидетель продолжал, что означенная Дама махнула туда-сюда большущим факелом, причём откуда-то раздался писклявый голосок «Безодёжная! Безодёжная!», и с ней, стоящей посреди комнаты, случились великие изменения: лицо её делалось всё более старческим, её волос седел, и приговаривала она самым что ни на есть печальным голосом: «Безодёжная, как нынешние дамы, но уж в грядущих годах не будет у них нехватки платьев». При этом её халат явственно изменялся, переходя в шёлковое платье, собранное в складки вверху и внизу, однако не украшенное ничем таким. (Здесь Милорд, теряя терпение, стукнул его прямёхонько по голове, повелев ему закругляться с рассказом.)

Свидетель продолжал, что означенное платье затем изменялось по фасонам, имеющим в грядущем войти в моду, что оно подгибалось в одном месте и подворачивалось в другом, открывая взору нижнюю юбку самого огненного оттенка, сказать прямо — густо-румяного, и при таком зловещем и кровожадном зрелище он застонал и заплакал. А тем временем её юбка принялась вздуваться в Громадность, которую описать уже свыше всяческих сил, чему способствовали, как он догадал, обручи, каретные колёса, надувные шары и прочее в том же роде, изнутри оную юбку вздыбившее. И что таким образом юбка заполнила всю комнату, распластав его самого по кровати до той минуты, как Дама соблаговолила отойти назад, как можно ближе к дверям, опалив на ходу его волосы своим факелом.

Здесь Кастелянша перебила его, вставив замечание, что, верно, не дама это была, а какая-то девка, и что с этими девками, заявляющимися среди ночи к мужчинам, надо иметь глаз да глаз, и что, верно, Мэтью Диксон сам не был достаточно осторожным. На это Мэтью Диксон сказал: «Сторожным? Действительно, на ста рожах сколько ж это будет глаз?» Кастелянша попыталась было опять встрять, но Милорд резким тоном предложил ей заткнуться.

Свидетель продолжал, что вследствие изрядного перепугу кости его (как он выразился) заколотились друг о дружку, и он попытался выпрыгнуть из-под одеяла, имея в виду сбежать. Всё же на некоторое время он оказался недвижим, но не вследствие, как можно было бы предположить, полноты чувств — скорее тела. А всё то время она этак заливисто выпевала отрывки старинных лэ, как говорит мастер Уил Шекспир [96].

Здесь Милорд изволил полюбопытствовать, что именно она выпевала, утверждая, что уж он-то знает, какие лэ поются заливисто: «Мы у залива Трафальгар сдержали вражеский удар» и «В час прилива у залива мы присели выпить пива» — и он тут же вслух напел их, безбожно фальшивя, отчего невежи принялись скалить зубы.

Свидетель продолжал, что он, возможно, и мог бы исполнить означенные лэ с музыкой, а без подыгрывания не отваживается. В ответ на это его отвели в классную комнату, где находился музыкальный инструмент, называемый Ги-тара (он и впрямь являл собой как бы тару, только какую-то чудную и непонятно из-под чего — кривой деревянный короб с небольшим круглым отверстием), на котором молодая Леди, племянница Милорда, находившаяся в то время в означенной классной комнате (уча, как все мнили, свои уроки, но я полагаю, просто предаваясь безделью), с безбожным треньканьем проиграла музыку под его пение, и оба старались как могли, выводя мелодию, какую ни один живущий ещё не слыхивал:

«Лоренцо в Хайингтоне жил

(Ходил в хлопчатом кителе),

По крайней мере, в городке

Его частенько видели.

Ко мне зашёл и сел за стол —

Как в воду он опущен был;

Его прошу поесть лапшу,

А он в ответ: „Погуще бы“».

(Припев подтянули все присутствующие:)

«Котелок его с лапшой,

Значит, дурень он большой!»

Свидетель продолжал, что затем та Дама вновь оказалась прямо перед ним, облачённая всё в тот же просторный халат, в котором он увидел её в этом сне впервые, и степенным и пронзительным тоном поведала свою историю, вот какую.

ИСТОРИЯ ДАМЫ

«Приносящими свежесть осенними вечерами вы могли бы заметить расхаживающую по мощёным дорожкам парка замка Окленд Касл молодую Даму церемонных и дерзких манер, однако не настолько, чтобы отпугивать встречных, даже можно сказать, очень красивую, — и это было бы гораздо вернее.

Эта молодая Дама, о несчастный, была я. (Тут я спросил её, почему она считает меня несчастным, но она ответила, что это не имеет значения.) В те времена я увенчивала себя плюмажем, но не для пущей красоты, а для придания величия осанке, и страстно желала, чтобы какой-нибудь Живописец написал мой портрет, но от этих живописцев ожидаешь всегда таких больших — не способностей, конечно, — но расходов. (Тут я смиреннейше полюбопытствовал, а за какую плату творили тогдашние живописцы, но она надменно заявила, что интересоваться финансовой стороной дела — вульгарно, поэтому она не знает и знать не хочет.)

И вот случилось, что один Художник, благородный Лоренцо, оказался в этих краях, имея при себе чудесную машину, именуемую среди людей Камерой (самого бы его в камеру!); и с её помощью понаделал множество картин, каждую за единое мановение времени, в течение коего человек может произнести лишь «Джон, сын Робина». (Я спросил её, что такое «мановение времени», но она, нахмурившись, не ответила.)

Он-то и отважился изобразить меня; я только об одном его просила, чтобы получился портрет в полный рост, ведь только так и можно было выставить напоказ мою статность и благородство. Тем не менее, хотя он и понаделал множество портретов, но в этом не преуспел, ибо на одних была моя голова, но отсутствовали ноги, на других, захватывавших ноги, не помещалась голова, так что первые огорчали меня, вторые же служили источником веселья остальным.

По сему я справедливо негодовала, невзирая на то, что поначалу относилась к нему дружелюбно (хотя воистину был он туп), и часто с ожесточением била его по щекам, вырывая при этом клоки его волос, пока он своими криками стремился показать мне, что я делаю из его жизни невыносимое бремя. Уж этому-то я не столь сильно удивлялась, сколь искренне радовалась.

Наконец он вот до чего додумался: сделать портрет так, чтобы захватить юбку насколько возможно, а внизу просто-напросто приписать: «Следуют ещё два ярда с половиною, а затем ноги». Но эта затея ни капельки мне не понравилось, поэтому я и заперла его в подвальной камере, где он пребывал три недели, становясь изо дня в день всё тоньше и тоньше, пока его не начало колебать вверх-вниз, словно пёрышко.

И случилось, что в то самое время, как я однажды спросила его, может ли он теперь-то изобразить меня в полный рост, и он отозвался таким писклявым голосом, как у комарика, кто-то неосторожно отворил дверь подвала — и поток воздуха тут же поднял его и задул в щель на потолке, а я всё ждала ответа, держа свой факел поднятым вверх, вплоть до того часа, как я тоже вся вылиняла в бесплотного духа и осталась там тенью на стене».

Тут Милорд и всё общество поспешили в подвал, чтобы поглядеть на это удивительное зрелище, и когда они приблизились к означенному каземату, Милорд отважно выхватил свой меч, громко воскликнув: «Смерть!» (но кому и за что, не объяснил); затем некоторые поспешили внутрь, большая же часть оставалась позади, побуждая передних не столько примером, сколько бодрым словом, и наконец вошли все — Милорд последним.

Затем они отгребли от стены шлемы и прочую рухлядь и обнаружили упомянутого Духа, страшно сказать — ещё виднеющегося на стене; и при виде этого жуткого зрелища такой крик вырвался у всех, какой не часто нынче уже услышишь; иные ослабели, а те добрым глотком пива уберегли себя от такой крайности, хоть и были чуть живы со страху.

А Дама тем временем выразилась следующим образом:

«Вот я здесь — и буду тут

Ждать времён, когда поймут,

Как же даму здешних мест

Взять и снять в один присест;

Эту даму — у неё

Имя, облик, всё моё

(Время! Имя не храни, —

Буквы первые одни!) —

Снимет фотоаппарат

С головы до самых пят.

Тут исчезнет образ мой,

Не пугая вас собой».

Затем Мэтью Диксон её спросил: «Зачем держишь ты поднятый факел?», на что она ответила: «В темноте нельзя снимать» — но её никто не понял.

После этого тонкий голосок сверху пропищал:

«В замке Окленде, в подвале,

Ох, много лет

Я сижу, а вы не знали —

Страх, мрак и бред!

Не хватило мне temporis [97]

Снять от pedis до temporis [98]

Помешала temporale [99]

Завершить портрет!»

(Хотели было слушатели подтянуть припев, да только латынь оказалась для них незнакомым языком.)

«Бессердечная и злая —

Ох, много лет

Не давала даже чая,

Нет, поверьте, нет!

Я последний грош отдам,

Чтобы не видеть этих дам;

К справедливости взываю —

Я хочу на свет!»

Тогда Милорд, вернув в ножны меч (который с той поры был возложен в особом месте в память столь великой отваги), приказал своему Виночерпию подать ему ковш пива, и когда тот исполнил, повинуясь взмаху руки (именно, как весело заметил Его Преосвященство, «взмахнула рука, а не Прут»), Милорд не откладывая его выпил. «За что пьём? — промолвил он. — Да ведь Пруд уже больше не Пруд, если он пересох».

ПРИЛОЖЕНИЕ.

ВСЁ ЭТО — ШЕДЕВРЫ

В настоящем сборнике представлены наши переводы некоторых Кэрролловых сочинений, не знакомых доселе русскоязычному читателю. Первоначально мы не думали, что когда-либо нам придётся приступить также к работе над сказками об Алисе, так как, во-первых, переводчики занимались ими и до, и после Демуровой, создавая вокруг них в русской культуре обширное поле смысла, во-вторых, самые новейшие переводческие потуги в повторной передаче «Алисы» по-русски виделись нам, вообще говоря, излишними после появления Академического издания. Но это оказалось заблуждением. Сравнив однажды переводы сказок об Алисе, а точнее — переводы вставных стихотворений, по Академическому изданию с оригиналом, мы сделали два открытия. Во-первых, вставные стихотворения из «Алисы» — это подлинные шедевры и детской литературы, и литературы абсурда, не только не уступающие знаменитому «Бармаглоту», но, как сочинения иной формы и природы, едва ли вовсе имеющие себе равных каждое по отдельности. Во-вторых, русская их передача, будь то Академическое или иные издания, не показалась нам достойной прототипа.

Почему это так, нам придётся показать ниже. Тут же мы перевоссоздадим некоторые из этих стихотворений; обоснование читатель опять-таки найдёт ниже.

1. Песенка Шалтая-Болтая, написанная специально для того, чтобы развлечь Алису

Это стихотворение, на наш взгляд, является одним из лучших нарративных стихотворений Кэрролла для детей. Говоря «лучших», мы имеем здесь в виду близость этого стихотворения к загадке, а оттого умышленную смысловую запутанность, хоть и схожую по способу происхождения с той, на которой основаны такие шедевры нашего автора, как «Выступление Белого Кролика в суде», но даже в контексте сказки не имеющую в виду одурачить слушателей — им предлагается всего лишь игра в отгадывание. Тем поучительнее будет присмотреться к тому, что получилось из этого стихотворения у разных переводчиков на русский язык.

Песенка Шалтая-Болтая отчётливо делится на две части — на вступление и на основную часть, образующую собственно загадку для отгадывания, а потому обрывающуюся на том месте, где слушателю требуется дать ответ. Начнём обзор с, возможно, наиболее известного (растиражированного) варианта — перевода Дины Орловской из Академической Алисы.

Зимой, когда белы поля,

Пою, соседей веселя.

Весной, когда растет трава,

Мои припомните слова.

А летом ночь короче дня,

И, может, ты поймешь меня.

Глубокой осенью в тиши

Возьми перо и запиши.

Здесь переводчице следует поставить в вину  игнорирование того момента, что ведь песенка Шалтая-Болтая адресована именно Алисе — с самого начала, а не только в двух последних двустишиях. Никаких соседей Шалтай-Болтай вовсе не желал веселить, одну Алису, стоящую в тот момент перед ним. В переводе Щербакова:

Зимою в дни морозных вьюг

Я песню пел для вас, мой друг.

Весной под шум младой листвы

Ту песню услыхали вы.

За время долгих летних дней

Сумейте разобраться в ней.

Чтоб осенью под ветра вой

Списать ее в альбомчик свой.

В целом возразить тут нечего. Разве что не вполне точна передача действий Шалтая-Болтая из поры в пору: на соответствие белая зима — зелёная весна — долгие дни лета — жёлтая осень накладывается соответствие спел — разъяснил — усвой — запиши. Совсем худо с этим делом у разухабистого Леонида Яхнина:

Письмо я зимнею порой

Писал, а снег лежал горой.

Писал весеннею порой.

Капели пели вразнобой...

Писал я летнею порой...

Жара! Окно скорей открой!

Писал осеннею порой —

Я переписку вел с плотвой.

Гораздо ближе оригиналу старый перевод Т. Щепкиной-Куперник:

Когда поля в снегу зимой —

Пою тебе, друг милый мой.

Зеленой вешнею порою

Я песни смысл тебе открою.

В дни лета, глядя на цветы,

Ее поймешь, быть может, ты.

Во мраке осени сыром

Ты запиши ее пером.

Предложим же читателю и наш собственный перевод, на наш взгляд — максимально простой, как и Кэрроллов оригинал (в котором имеются лишь одни мужские рифмы):

Зимой, когда белы поля

Я спел, тебя повеселя.

Весной, когда сады в цвету,

Я примечания прочту.

И летом ты, в жару и зной,

Идею песенки усвой,

А жёлтой осенью в тетрадь

Попробуй всё переписать.

Далее следует основная часть стихотворения, содержащая рассказ о препирательстве Шалтая-Болтая с некими рыбками и о его желании достать их физически. Перевод Орловской вначале звучит естественно и, в целом, верно передаёт оригинал.

В записке к рыбам как-то раз

Я объявил: «Вот мой приказ».

И вскоре (через десять лет)

Я получил от них ответ.

Вот что они писали мне:

«Мы были б рады, но мы не...»

Здесь, кроме излишних «десяти лет» (отсебятины для рифмы), всё безупречно.

Я им послал письмо опять:

«Я вас прошу не возражать!»

Они ответили: «Но, сэр!

У вас, как видно, нет манер!»

Сказал им раз, сказал им два

Напрасны были все слова.

Я больше вытерпеть не мог.

И вот достал я котелок...

(А сердце — бух, а сердце —стук),

Налил воды, нарезал лук...

Тут Некто из Чужой Земли

Сказал мне: «Рыбки спать легли».

Я отвечал: «Тогда пойди

И этих рыбок разбуди».

Я очень громко говорил.

Кричал я из последних сил.

И тут возражения можно приберечь. Далее, однако, идут слова Некоего из Чужой Земли (это опять-таки для рифмы «земли—легли»; в оригинале же просто «Некто»), и вот они переведены очень вольно, общими восклицаниями, тогда как на деле они соответствуют некоему забавному приёму (см. ниже).

Но он был горд и был упрям,

И он сказал: «Какой бедлам!»

Он был упрям и очень горд,

И он воскликнул: «Что за чёрт!»

Переводя следующее двустишие, переводчица применила для рифмы редкое, не всем известное специальное иностранное слово, что уже совершенно недопустимо в стихотворениях для детей.

Я штопор взял и ватерпас,

Сказал я: «Обойдусь без вас!»

Заглянув в словарь, находим, что ватерпас — это прибор под названием «уровень». Однако операции с этим прибором Шалтаем-Болтаем вовсе не предусмотрены; переводчица, скорее всего, так и не разгадала загадки. Далее — окончание; передано оно вроде бы и верно, но отчего-то маловразумительно…

Переводчик Щербаков заставляет рассказчика адресовать письмо не «рыбкам», как бы они ни звались, но лишь одной-единственной рыбке — ершу, да ещё ершу из пруда! Стихотворение теряет свой первоначальный, совершенно прозрачный, сюжет (понял ли его и Щербаков?), а потому рассматривать далее перевод Щербакова вряд ли имеет смысл.

А вот перевод Леонида Яхнина, несмотря даже на то, что он также далёк в этой части от подлинника, рассмотреть всё же стоит: начинает Яхнин в совершенно оригинальном духе, отчего начинает казаться, будто дальше последует не менее, чем у Кэрролла, весёлая последовательность неожиданных событий. Итак:

Писал [я] осеннею порой —

Я переписку вел с плотвой.

Пишу я: «Рыбки! Ни гугу!

Ведь я сижу на берегу!»

А рыбки пишут: «Дорогой!

Да мы на берег ни ногой!»

Пишу я: «Мелкая плотва!

Да за подобные слова…»

А рыбки пишут: «Грубиян!

Попробуй сунься в океан!»

Со злости я в другом письме

Не написал ни бе ни ме.

А рыбам будто дела нет —

Они ни слова мне в ответ.

Как видим, последовательность обмена письменными репликами (даже если это «пустые» реплики, не содержащие ни «бе», ни «ме») у Яхнина совершенно естественна для своеобразной логики выстраиваемой им игровой переписки. И неважно, что у Кэрролла тут — иная логика; стихотворение Яхнина до сих пор совершенно оригинально; читатель вправе предположить уже, что перед ним не перевод, но сочинение «по мотивам» — т. е. сочинение аналогичной структуры и ритма, но с иным, хоть и близким, сюжетом.

Но далее Яхнин неожиданно возвращается к подлиннику.

Тогда я написал: «Ну что ж...»

Пошел и взял консервный нож.

Только при чём здесь консервный нож? Шалтаю-Болтаю он действительно нужен в английском оригинале, так ведь его рыбки не в океане живут…

Потом из кухни приволок

Помятый медный котелок.

Скорбя в предчувствии беды,

Налил я в котелок воды.

Тут появился сам собой

Какой-то странный НИКАКОЙ.

И я сказал: «Кипит вода.

Скорей зовите рыб сюда!»

Вернулся быстро он назад,

Развел руками: «Рыбы спят.

Я не решился их будить.

Придется, право, погодить».

Я топнул правою ногой:

«Какой ты, право, НИКАКОЙ!»

Ответная реплика Незнакомца передана, опять-таки, очень вольно; соответствующее двустишие можно вообще счесть лишним — выкиньте его, и стихотворение Яхнина не пострадает:

Но он обиделся, чудак,

И проворчал: «Ах, вот вы как!»

Последние три двустишия Яхнин превращает и вовсе в нечто несуразное.

Решил я сам пойти на дно,

Взяв нож консервный заодно.

Я весь до ниточки промок,

А дверь закрыта на замок.

Стучал я долго в дверь: ТУК-ТУК!

Стучал в окно: БАМ-БАМ! И вдруг...

Неужели и в понимании Яхнина рыбки живут где-то на дне водоёма, куда за ними и рассказчику приходится опять лезть с ватерпасом? Но это не так! А последнее двустишие вовсе переводчиком не понято. Но предложим же читателям и наш вариант, отражающий, надеемся, замысел Кэрролла во всей доступной нам полноте.

Послал я рыбкам как-то раз

Записку: «Это — мой приказ».

Ах, эти рыбки в глубине!

Они ответ прислали мне.

В ответе было, на беду:

«Не можем выполнить, ввиду».

Писал я снова: «Не пенять,

Коль не хотите исполнять!»

И снова рыбки, повздыхав,

Писали: «Ваш нелёгок нрав!»

И раз, и два я повторил,

Но их не переговорил.

Я взялся чайник выбирать

Делам задуманным под стать.

И, выбрав новый и большой,

Наполнил я его водой.

Но Некто весть принёс о том,

Что рыбки улеглись рядком.

Ему сказал я: «Как же быть?

Коль спят, изволь их разбудить!»

Ему я в ухо, в полный дух

Кричал, как будто был он глух.

Сказал он гордо, напрямик:

«Тут не поможет шум и крик».

Сказал он холодно вполне:

«Не добудиться их, за не…»

Тогда я штопор с полки взял

И сам будить их побежал.

Спешу к их двери запертой,

Тяну, толкаю, бью ногой,

Пытаюсь высадить плечом,

А дело видите ли, в чём…

Дело в том, что это рыбки из консервной банки, которую требуется вскрывать открывалкой. До нас одна только Т. Щепкина-Куперник передала эту ситуацию совершенно недвусмысленно:

Я рыбкам разослал приказ:

«Вот что угодно мне от вас!»

Они из глубины морской

Ответ прислали мне такой:

«Никак нельзя на этот раз

Исполнить, сударь, ваш приказ».

Я им приказ послал опять:

«Извольте сразу исполнять!»

Они, осклабясь, мне в ответ:

«Вам так сердиться смысла нет».

Сказал я раз, сказал я два...

Напрасны были все слова,

Тогда на кухню я пошел

И разыскал большой котел.

В груди стучит... В глазах туман...

Воды я налил полный чан!

Но кто-то мне пришел сказать:

«Все рыбки улеглись в кровать».

Тут снова отдал я приказ:

«Так разбудить их сей же час!»

Ему я это повторил

И крикнул в ухо из всех сил.

Но он сказал мне, горд и сух:

«К чему кричать? Хорош мой слух».

И горд, и сух, сказал он мне:

«Я б разбудил их, если б не...»

Тут с полки штопор я схватил

И разбудить их сам решил.

Но дверь нашел я запертой.

Тянул, толкал, стучал... Постой!

Дверь отворить не мудрено.

Схватился я за ручку, но...

У перевода Щепкиной-Куперник имеется, однако, один изъян — в её двустишии «Никак нельзя на этот раз // Исполнить, сударь, ваш приказ» потеряна резкая обрывчатость мысли, оставляющая Алису в полном недоумении: «The little fishes’ answer was // “We cannot do it, Sir, because—” Такой комический приём встречается в данном стихотворении ещё один раз — в последней реплике Неизвестного: «Сказал он холодно вполне: // „Не добудиться их, за не…“» (или даже „зане“). А ведь после этого «because» (‘ввиду’) Алиса вынуждена перебить Шалтая-Болтая и пожаловаться, что она не вполне понимает, о чём идёт речь. Переводчики обязаны тут в любом случае выстроить что-то сходное.

Есть в этом стихотворении и ещё один интересный момент. Это двустишие «I sent a message to the fish: // I told them ‘This is what I wish’». В нашем переводе оно передано как «Послал я рыбкам как-то раз // Записку: «Это — мой приказ». Некоторые другие переводы схожи, однако мы считаем, что тут следует перевести максимально близко, даже усилить идею. Чтобы объяснить, в чём тут дело, воспользуемся комментарием Мартина Гарднера к другому стихотворению из «Алисы в Зазеркалье», почти соседствующему с нашим. Это знаменитое стихотворение «Пуговки для сюртуков» (иначе — «Сидящий на стене», «С горем пополам», «Древний старичок» и проч.), сочинение Белого Рыцаря. Знаменито это стихотворение не в последнюю очередь тем шоком, в который повергла умудрённых в респектабельной философии взрослых читателей мешанина его заглавий, а также той «помощью», которую предложил им Белый Рыцарь, чтобы в ней разобраться. Так, собственно заглавием является лишь «С горем пополам», в то время как «Пуговки для сюртуков» есть название уже не песни самой по себе, но только её заглавия; сама же песня называется «Древний старичок», и есть она «Сидящий на стене». Подробно прокомментировав это место (см. Академическое издание, с. 201—202), Мартин Гарднер упоминает в заключение мнение одного своего коллеги-кэрролловеда, Роджера Холмса: «Профессор Холмс, заведующий кафедрой философии в Маунт Холиоук Колледж, полагает, что Кэрролл посмеялся над нами, когда заставил своего Белого Рыцаря  заявить, что песня эта есть „Сидящий на стене“. Разумеется, это не может быть сама песня, но лишь ещё одно имя. „Чтобы быть последовательным, — заключает Холмс, — Белый рыцарь, сказав, что песня эта есть…, должен был бы запеть саму песню“».

Мы видим, таким образом, что даже в середине прошлого века философы отрицали, что некоторая песня может быть не только самой собой, но ещё и собственным именем. Очевидно, в то время наука семиотика на Западе находилась в зачаточном состоянии. Вещь несомненно может являться не только самой собой, но и чем-то другим, и тогда она уже не она, но — знак этого другого, хотя бы это другое было только именем (а уж имя само может вести нас куда-то далее). Понимал ли это Кэрролл за сто лет до того, как Мартин Гарднер взялся его комментировать? Трудно сказать определённо, и всё же в случае Кэрролла такой ход мысли не невозможен. Мы полагаем, что к Песне Белого Рыцаря от песенки Шалтая-Болтая Кэрролл тянет некоторую ниточку, что ситуация с первой есть логическое развитие ситуации, ранее появляющейся во второй. Шалтай-Болтай посылает рыбкам записку, и эта записка есть им приказ. Не содержание её является для них приказом, но сама записка как таковая, а имеющиеся в ней слова «Это — мой приказ» лишь подтверждают данный факт. Таким образом, записка здесь — это вещь в качестве слова. В английской литературе такая ситуация встречается не впервые. Вспомним встречу двух лапутянских философов из Третьего путешествия Гулливера: каждый из них нёс за плечами мешок, набитый различными предметами, и разговор они вели между собой, демонстрируя друг дружке поочерёдно эти предметы, чтобы таким образом вообще, намеренно, исключить употребление слов.

2. Песня Белого Рыцаря, ранний вариант

Обратимся теперь к Песне Белого Рыцаря, которую мы так и не знаем, каким образом следует озаглавить… Эта Песня — переработка специально для главы VII «Зазеркалья» более раннего Кэрроллова стихотворения, имевшего вполне однозначное название — «Среди пустых холмов». Оно было опубликовано анонимно в 1856 году в журнале «Поезд» («The Train»). В Академическом издании оно даётся в переводе Дины Орловской; с этим переводом мы и сопрягли предлагаемый читателю ниже текст первоначальной редакции, желая показать ему Кэрролла, так сказать, в развитии. Второе четверостишие второй строфы, шестая и седьмая строфы полностью вошли в настоящий перевод в версии Дины Орловской, поскольку соответствующие места оригиналов одинаковы (ниже отмечено курсивом). Вся четвёртая строфа, первая половина восьмой строфы и первая половина девятой в оригиналах также идентичны, но тут мы несколько отклонились от перевода Дины Орловской ради большей точности в передаче некоторых деталей (ниже эти места отмечены полужирным курсивом). Эти детали заключают в себе упоминание автором — а вместе с ним и Белым Рыцарем! — реальных мест Англии либо даже реальных торговых марок; при этом Кэрролл с Белым Рыцарем не одиноки в упоминании их в английской литературе — неужели такой курьёз должен пройти мимо внимания отечественного читателя? Например, масло для волос «Макассар»;

оно упоминается ещё Байроном в «Дон Жуане», а это самое начало XIX века; видимо, это масло было популярно и востребовано весь XIX век, в том числе и литераторами ради весёлых ссылок. Знаменитый же Менайский мост — это один из первых в мире современных подвесных мостов (завершён строительством в 1826 году; инженер Томас Телфорд); он соединяет остров Энглиси с материковым Уэльсом. Остальные фрагменты первоначальной редакции стихотворения «Среди пустых холмов» большей частью в версии для «Алисы» не повторяются. Рассказ о природе и происхождении данного текста читатель найдёт в примечаниях Мартина Гарднера на сс. 201—205 Академического издания. Журнальной публикации предшествовал следующий текст: «Всегда любопытно бывает установить те источники, из коих великие наши поэты черпают свои идеи — в этом состояло побуждение к публикации следующих строк, как бы болезненно не восприняли их появление почитатели Вордсворта и его стихотворения „Решимость и независимость“».

Я встретил как-то старика

Среди пустых холмов.

Он походил на босяка,

Но я-то не таков;

И грубо крикнул я в сердцах:

«Ты как живёшь, на что?»

Но пропустил его слова

Мой слух, как решето.

«Я груды мыльных пузырей

Ищу по кручам рек,

Я запекаю пузыри

В пирог и чебурек.

Я продаю их морякам —

Три штуки на пятак.

И, в общем, с горем пополам

Справляюсь кое-как».

Но я столь чаемый ответ

Оставил в небреженье,

Ведь я осваивал в уме

На десять умноженье.

Я громко-громко прокричал

Ему вопрос такой:

«Так чем ты, дедушка, живёшь?» —

И пнул его ногой.

И этот милый старичок

Сказал с улыбкой мне:

«Выпариваю ручейки

На медленном огне.

В осадок выпадает крем —

Известный „Макассар“.

Пятак за банку, между тем,

Идёт такой товар».

Но думал я теперь: «Увы,

Зелёных нет чулок!

А жаль — никто среди травы

Не различал бы ног».

Я в ухо стукнул старика

И вновь задал вопрос,

И потузил его в бока,

И потягал за нос.

«В пруду ловлю я окуньков

В глухой полночный час

И пуговки для сюртуков

Я мастерю из глаз.

Но платят мне не серебром

Хоть мой товар хорош.

За девять штук, и то с трудом,

Дают мне медный грош.

Бывает, выловлю в пруду

Коробочку конфет,

А то — среди холмов найду

Колёса для карет.

Путей немало в мире есть,

Чтоб как-нибудь прожить.

И мне позвольте в вашу честь

Стаканчик пропустить».

И только он закончил речь,

Пришла идея мне,

Как мост Менайский уберечь,

От ржавчины вполне.

Прослушав бредни старика,

«Похвально», — я сказал,

За то, что в честь мою пивка

Он выпить пожелал.

И по сей день, случись, рукой

Я вымажусь в клею,

Иль ногу я в башмак с другой,

Не с той ноги сую,

Иль если с глупостью какой

Смириться уж готов,

Мне вспоминается седой

Старик с пустых холмов.

3. Стихотворение, прочитанное Белым Кроликом в Суде и его первоначальный вариант.

Более ранний вариант есть и у стихотворения из главы XII «Алисы в Стране чудес» (впервые опубликован в лондонском журнале «Таймс комическая» в 1885 году, но восходит к 1855 году). Вырос он из пародийного искажения первой строки популярной в Кэрроллову эпоху чувствительной песни Уильяма Ми «Алиса Грей» — «В ней всё, что я в ней видеть рад» — и далее в нелепом ключе раскрывает смутно-романтическое настроение некоего совершенно безликого лирического героя. Стихотворение, опять же, предваряется следующим текстом: «Автограф этого впечатляющего фрагмента был найден среди бумаг известного автора трагедии „Это был ты или я?“ и двух популярных романов „Сестра и сын“ и „Наследство племянницы, или Благодарный дедушка“».

В ней всё, что в нём я видеть рад.

Лишь ты иль он сумей

Утратить член какой — навряд

Скажу я, что больней.

Они тебя встречали с ним,

Когда она пришла;

Но мы иначе поглядим:

Ты — та, что здесь была.

А раз не он был спутник наш —

Один в толпе людской, —

С досады сел он в экипаж

И застучал ногой.

Ему твердили: я не тот

(Мы знаем, это так),

Но, не беря её в расчёт,

Попала б ты впросак.

Ты отдал раз, ты отдал два,

А после отдал шесть;

Но к ней вернулись все права,

Кто что ни говори.

И мне подать не довелось

Ей помощь в их беде:

Как мы, свободны только врозь

Теперь они везде.

Дошло, однако, до меня

(Но я пред нею нем),

Что от тебя вся беготня

Меж ими, мной и тем.

А про её восторг от них

Ему не сообщай —

Секрет, хранимый меж двоих,

Тобой и мной. Прощай.

Это, повторяем, первоначальный вариант. Переработав его для XII главы «Алисы в Стране чудес», Кэрролл создал подлинный шедевр настоящей литературы абсурда, который нельзя сравнить даже с «Бармаглотом», текстом совершенно иной природы. Переработка — а вернее, тщательная и обдуманная доработка — заключалась в усилении беспорядка с постановкой местоимений и числительных, но это тот беспорядок, который, как речь Гамлета в безумии, имеет строгую систему. Знаменательно уже самое начало стихотворения: «Они тебя встречали с ней, а нам сказали с ним». В русском тексте здесь необходимо ставить определённые знаки препинания, которые, к сожалению, чётко задают смысл, зато при восприятии на слух может оказаться непонятным (как Кэрролл и задумывал) — то ли нам с ним сказали, что «ты» встречался с «ней», то ли нам сказали, что «тебя» встречали с «ним», в то время как «ты» на деле встречался с «ней». То же и дальше: просим читателя обратить внимание, что знаки препинания в двух-трёх идентичных местах обоих — прежнем и новом — стихотворениях расставлены по-разному; текст приобретает многозначность. В новой редакции стихотворение подверглось также сокращению: полностью удалена первая строфа, пародирующая песенку Уильяма Ми и для сказки об Алисе ненужная, а также третья строфа. Строфы четвёртая, шестая, седьмая и восьмая если и изменены, то в самых зачинах; больше всего изменений пришлось на вторую строфу, которая в окончательном виде стала первой.

Они тебя встречали с ним,

А нам сказали с нею;

Она сочла — я стал иным,

Но плавать не умею.

Они твердили: я не тот

(Мы знаем это так),

Но, не беря её в расчёт,

Попал бы ты впросак.

Он дал одно, ты отдал два,

Они — пожалуй, шесть;

Все к ней вернулись, хоть сперва

Как будто были здесь.

И мне подать не довелось

Ей помощь в их беде:

Как мы свободны только врозь

Теперь они везде.

И не укрылось от меня

(Хоть я пред нею нем),

Что от тебя вся беготня

Меж ими, мной и тем.

А про её восторг от них

Ему не сообщай —

Секрет, хранимый меж двоих,

Тобой и мной. Прощай.

4. Первоначальный вариант Песенки Черепахи Квази

Наконец, в первоначальном варианте «Страны чудес» — «Приключениях Алисы под землёй» — имеется небольшая Песенка Черепахи Квази, впоследствии заменённая на песенку «Говорит треска улитке…». Мартин Гарднер указывает, что песенка является пародией на негритянскую песню с припевом

«Эй, Сэлли, прямо и бочком,

Эй, Сэлли, топни каблучком!»

(подробнее см. Академическое издание,прим. b на с. 82). От себя укажем на созвучие Sally и Salmon ‘лосось’, которое, очевидно, и вызвало у Кэрролла желание спародировать. Эту Песенку нам тоже показалось уместным повторить читателю в собственном переводе, чтобы показать всю близость Кэрролловой пародии негритянскому прототипу даже на основании тех двух строчек этого прототипа, которые приводит Мартин Гарднер. Тем более что из перевода Ольги Седаковой (см. Академическое издание, с. 82) о такой близости не скажешь: Лосось напрасно заменён Треской, на достижение созвучности пародии оригиналу переводчица сил не тратит, как и не стремится к точности рифмовки, воспроизводя её только для припева негритянской песенки, которая, тем не менее, уместна и возможна так же и в Кэрролловом случае.

Всей прочей живности морей

Омар-толстунчик посмелей,

Он рад плясать, где помелей,

И мы, Лосось мой милый!

П р и п е в:

Лосось, бочком! Лосось, торчком!

Лосось, пришлёпни плавничком!

Ты мне всех рыб морских милей,

Лосось мой сизокрылый!

5. «Бармаглот»

«Величайшим стихотворным нонсенсом на английском языке» назвал это стихотворение Мартин Гарднер (см. Академическое издание, с. 124). Это высказывание не может быть признано корректным. Сказать, что почти каждое из вышеприведённых здесь стихотворений — величайшее на английском языке в своём роде, будет не менее правомерно; при этом, например, стихотворение, прочитанное Белым Кроликом в суде, может быть названо шедевром нонсенса с большим правом, чем если мы применим такое обозначение к «Бармаглоту». Отчего «Бармаглот» — шедевр именно нонсенса, что в «Бармаглоте» есть такого, делает его нонсенсом?

«Бармаглот» — стихотворение, обладающее очень чётким и прозрачным сюжетом. Сюжетных подвохов оно начисто лишено, а ведь иные Кэрролловы стихотворения из «Алисы», как, например, Песенка Шалтая-Болтая, с подвохом. Неологизмы и слова со смутным значением не затемняют смысла того рассказа, который содержится в стихотворении «Бармаглот». Тут уместнее второе замечание Мартина Гарднера — о непринуждённой звучности «Бармаглота» и его совершенстве, не имеющем себе равных; это стихотворение в смысле непринуждённой звучности как целого, так и новых, придуманных Кэрроллом словечек, и впрямь может быть признано совершенным.

Перевод Дины Орловской, как и прочие её переводы для Академического издания, не должен остаться без исправлений. «Бармаглот» не превращён переводчицей в сюжетную невнятицу, как это случилось, например, с Песенкой Шалтая-Болтая, и всё же серьёзно пострадал под её рукой. Метод данной переводчицы был — упрощение. Из перевода исчезла птичка Джубджуб, важная для связи «Бармаглота» с «Охотой на Снарка»; словосочетание «vorpal blade» не нашло отражения: переводчица говорит «меч стрижает», а надо бы тут «стрижающий меч»; переводчица добавляет «щит» для рифмы, а в тексте и на иллюстрации Тенниела щиты отсутствуют и т. д. Русский текст «Бармаглота» по необходимости должен быть более плотным, вместительным для деталей английского оригинала, чем это вышло в Академическом издании; размер следует соблюсти.

Ниже мы предлагаем читателю свой вариант «Бармаглота», и это именно переработанная версия перевода Дины Орловской. Ведь слова «Варкалось. Хливкие шорьки…» сделались общеизвестными; первую строфу здесь изменять как раз не стоит несмотря даже на несоблюдение размера; словечко «стрижающий» от формы «стрижать», изобретённой Диной Орловской, также взывает о сохранении и заслуживает его — по той же причине. Наконец, само слово «Бармаглот» не может быть упразднено, оно слишком срослось с этим стихотворением. Но размер подлинника восстановлен. Проведён ещё и следующий принцип. Многие переводчики оставили свои версии этого стихотворения, и нижеследующий текст — это нечто вроде сборного «Бармаглота»; в данной версии присутствуют словесные удачи предыдущих переводчиков: «глубейшие думы» Татьяны Щепкиной-Куперник, «прыжество» — от слова «прыжествуя», принадлежащего Михаилу Пухову, и «змерь», изобретение Владимира Орла.

Варкалось. Хливкие шорьки

Пырялись по наве.

И хрюкотали зелюки

Как мюмзики в мове.

«Мой сын! Опасен Бармаглот,

Чей коготь длинен, крепок зуб,

И Брандашмыг задаст хлопот

С причудищем Джубджуб».

Но взял стрижающий клинок

Юнец, глубейших полон дум, —

И в дебри. Глядь — всюду гать да падь,

Да дерево Тумтум.

Он встал под страдостную сень;

Вдруг очи в ночи — Бармаглот,

На день бросая свиристень,

Приполз на укорот.

Раз-два, раз-два! Не дрын-дрова —

То змерь порублен. Чуть живой

И сам герой от прыжества:

Умчался с головой!

«Не Бармаглота ли посёк

Мой светозарный прозывник?

О, чурный день! Ну-ну, сынок.

Ура, — взбурчал старик.

Варкалось. Хливкие шорьки

Пырялись по наве.

И хрюкотали зелюки

Как мюмзики в мове.

Примечания

1

Нижеследующий способ был первоначально описан Доджсоном в письме «Редактору „The Educational Times“». Опубликовано в т. XXXII (1 ноября 1879 г.), с. 307—308 названного издания.

«Сэр, если следующий краткий способ совершать умножение в столбик окажется нов, то я надеюсь, что вы сочтёте его заслуживающим опубликования.

Допустим, нам нужно умножить 56248 на 3726. Весь пример мы записываем в обычном виде, а именно:

Затем мы выписываем верхнюю строку задом наперёд с нижнего краю отдельной полоски бумаги, а над цифрой разряда единиц ставим метку как ориентир для глаза; этой полоской бумаги мы покрываем верхнюю строку нашего примера, совмещая по вертикали помеченную цифру с разрядом единиц нижней строки, — вот так:

Затем берём произведение тех цифр, что расположились по вертикали (в нашем случае это 8 и 6); оно равняется 48; мы записываем его разряд единиц (в нашем случае это 8) прямо под помеченной цифрой, а 4 «оставляем в уме» — вот так:

Затем мы сдвигаем нашу полоску на одну позицию влево:

Затем складываем цифру, оставшуюся в уме, с произведением тех цифр, которые расположились по вертикали, и записываем результат как ранее. Ход рассуждения тут таков: «4 плюс 24 будет 28, плюс 16 будет 44; 4 пишем, 4 в уме».

Затем вновь сдвигаем нашу полоску и действуем как ранее; ход рассуждения при этом таков: «4 плюс 12 будет 16, плюс 8 будет 24, плюс 56 будет 80; 0 пишем, 8 в уме».

Затем мы снова сдвигаем нашу полоску и так далее; когда достигнут последний шаг, наш пример принимает вот такой вид, с числом 5 в уме:

Следовательно, ход рассуждения на последнем шаге таков: «5 плюс 15 будет 20; записываем». Затем убираем нашу полоску, и перед нами следующий результат:

Такой же способ пригоден и при перемножении десятичных дробей; нам потребуется лишь не забывать совмещать цифру с меткой на нашей полоске бумаги по вертикали с тем десятичным разрядом, на который переносится следующее действие. Например, если нам нужно перемножить 0,63624 и 0,25873, и если, с целью иметь ответ с точностью до трёх знаков, мы пожелаем перенести действие на четвёртый разряд, то наш пример запишется так:

Тогда мы выписываем число 426360 на отдельной полоске бумаги и располагаем его так, чтобы помеченная цифра совпала по вертикали с четвёртым десятичным разрядом ответа — вот так:

Ход рассуждения на первом шаге будет таков: «0 плюс 48 будет 48, плюс 15 будет 63, плюс 12 будет 75; 5 пишем, 7 в уме».

Затем сдвигаем нашу полоску бумаги влево и действуем как ранее; на последнем шаге наш пример принимает следующий вид, с числом 1 в уме:

Следовательно, ход рассуждения на последнем шаге таков: «1 плюс 0 будет 1; записываем». Удаляем нашу полоску бумаги получаем результат:

Следовательно, ответ с точностью до третьего знака будет 0,164. Изложенный способ, как мне кажется, не только сэкономит место и время, но избавит от ошибок по невнимательности, связанных с выписыванием всех промежуточных рядов цифр, необходимых при старом способе, а также от постоянной опасности утерять нужное место, пока глаз носится наискось от одной цифры до другой, находящейся несколькими рядами ниже.

Ваш покорный слуга,

Чарльз Л. Доджсон,

член Колледжа и преподаватель математики

в Крайст Чёрч, Оксфорд».

2

На шестом этапе у нас появляется ряд из трёх произведений пар цифр, располагающихся вертикально: 5 × 9 = 45, 7 × 1 = 7 и 4 × 8 = 32. Складываем разряды единиц: 5 + 7 + 2 = 14, четыре пишем, один в уме; складываем десятки: 5 + 3 = 8.

3

Этот параграф был напечатан отдельной статёй в журнале «Nature», т. LVI (от 14 октября 1897 г.), с. 565—566, под названием «Короткий способ деления данного числа на 9 и 11». Нижеследующему тексту был предпослан вступительный абзац: «Я был бы благодарен, позволь Вы мне, посредством Вашей колонки, сообщить — главным образом математикам, но в особенности тем, кто занимается преподаванием математики — два новых правила, которые приводят к такому сбережению времени и труда, что, на мой взгляд, обязаны систематически изучаться в школах».

4

Здесь, лишь в третьем выпуске серии «Curiosa Mathematica», впервые появляется в авторском тексте слово «curious», которое, в отличие от латинского заимствования «curiosa», означает не то, что возбуждает пытливый интерес, но предмет всего лишь (праздного) любопытства. Однако и в этом, третьем, выпуске такие предметы представляют собой лишь редкие вкрапления в основной текст, который никак не рассматривался автором в качестве собрания курьёзов.

5

В указанной статье для журнала «Nature» вместо этого примера Доджсоном дан другой; предваряемая фраза слегка изменена, вместо двух заключительных абзацев — один и иной. «Вот, для примера, целиком должное решение при делении некоторого данного числа из семнадцати цифр на 999 и на 1001:

Но такие делители не относятся к повсеместно используемым, и для целей школьного обучения пока не будет иметь смысла выходить за пределы правил деления на 9 и на 11. Чарльз Л. Доджсон. К. Ч., Оксфорд».

Существуют также гранки ещё одной работы, дословно совпадающей с данным параграфом настоящего фрагмента «Curiosa Mathematica, часть III», имеющей тот же заголовок, как и статья в журнале «Nature», но без первого и заключительного абзацев последней. Вместо этого, заключительного, абзаца гранки имеют следующее продолжение.

«Тот же самый принцип приложим к любому числу, соседствующему с кратным 10-ти, при условии что мы сможем выявить, не прибегая к делению, требуемый Остаток.

Например, 41 есть множитель числа 99999, так что мы можем найти «остаток-41», предварительно найдя «остаток-99999», а затем разделив его на 41. Затем мы можем продолжать в соответствии с «правилом-11», за исключением того, что каждую цифру в отделе частного нижней строки мы, когда используем её как вычитаемое, должны брать учетверённой. Мы начинаем с разбиения данного числа на периоды по пять разрядов, затем складываем эти периоды вместе и, в случае если их сумма будет содержать более чем пять цифр, поступаем с ней таким же образом. Следовательно, будет лучше сделать подсчёт общей суммы, — предварительно, над данным числом, и только его конечный результат, который есть истинный Остаток, поместить снизу.

Примеры:

На этом гранки заканчиваются; поясним последние решения. В первом примере число 147705 — это сумма всех пятиразрядных периодов данного числа 327501876522096411585; число 23 есть остаток от деления числа 47706 (то есть 47705 + 1) на 41. Далее, в соответствии с вышесказанным, первый пример решается так. От 5 мы 23 отнять не можем, но можем отнять от 25; это «2» для разряда десятков при цифре 5 занимаем из 8. 25 - 23 = 2, пишем эту цифру под 8, от которой, за вычетом заимствованной двойки, остаётся только 6. Теперь в нижней строке мы вошли в раздел частного, поэтому от фактической цифры 6 верхней строки отнимаем не эту цифру 2, но 8 (то есть 2 × 4). Чтобы вычесть 8 из 6, занимаем для 6 значение разряда десятков у 5; тогда 16 – 8 = 8, и эту цифру 8 мы пишем под цифрой 5. Далее, 8 × 4 = 32, которое мы должны вычесть уже из 34 (то есть 5 – 1 = 4, что дает значение разряда единиц в 34, да по три заимствованные единицы у 1, у следующей 1 и у следующей за ними 4 для разряда десятков в 34). Далее — аналогично.

Франсин Ф. Абель, исследовательница и издательница математических бумаг Чарльза Лютвиджа Доджсона, полагает, что указанный пассаж был исключён автором из печатного варианта настоящей работы, ориентированной на школьное обучение, как выходящий за рамки элементарного уровня.

6

Этот параграф также представляет собой расширенный вариант статьи под названием «Сокращённое деление в столбик. Короткий способ деления данного числа делителем вида h10n ± k, в котором по крайней мере одно из двух чисел, h и k, больше 1», написанной 21 декабря 1897 года. Нижеследующий текст предваряется в статье таким абзацем: «Моя предыдущая статья по этому вопросу, появившаяся в «Nature» за 14 октября 1897 года, касается только случая, когда h = 1 и k = 1. Статья вызвала появление от других корреспондентов «Nature» нескольких интересных писем, с которыми редактор любезно позволил мне ознакомиться. Одно, от мистера Альфреда Сэнга, ссылается на «Stenarithmie» монсеньора Л. Ришара как на содержащее моё Правило деления на 11. Правильно, книга монсеньора Ришара, не попадавшаяся мне ранее, содержит такое правило, однако автор упустил из виду, что проверочный критерий, предоставляемый данным Способом ради уверенности в конечном результате, это совершенно чёткий и определённый критерий. Автор говорит: «La dernière difference, ou cette difference augmontée de 1, égalera le chiffre de gauche du nombre proposé <Последняя разность, либо таковая, увеличенная на единицу, равняется левой цифре заявленного числа>». Столь неопределённый критерий, как этот, был бы, разумеется, бесполезен. Однако та «difference <разность>», о которой он говорит, на деле является предпоследней; самая последняя всегда (как я показал в своей предыдущей работе) будет равняться нулю. Другой корреспондент, мистер Отто Зонне, утверждает, что мои Правила — как для 9, так и для 11, — можно отыскать в школьном учебнике мистера Адольфа Штеена, изданном в Копегагене в 1847 году. Так что, боюсь, мне придётся снять свои притязания, начиная от звания первооткрывателя этих правил и кончая славой первого, опубликовавшего сие по-английски».

Статья появилась в «Nature» (т. 57 от 20 января 1898 г., с. 269—271) спустя неделю после смерти автора, последовавшей 14 января. Она является предпоследней работой, отданной Доджсоном в печать.

7

Очевидно, поскольку это начальная буква слова ten ‘десять’.

8

Далее текст до конца этого абзаца и следующий за ним абзац появляются только в составе «Curiosa Mаthematica, часть III»; в статье, отданной в печать, они отсутствовали. Очевидно, автор счёл желательным описать «ход рассуждения» подробнее, чем это было сделано в статье. Мы, со своей стороны, кое-где в примечаниях добавили ещё уточнений.

9

Аналогично текст с этого места и до конца абзаца.

10

Опубликовано в «Knowledge», т. VI, 15 (от 4 июля 1884 г.) в качестве ответа на письмо некоего Эскью, опубликованного там же 30 мая.

11

Опубликовано в «Nature», т. 35, 517 (от 31 марта 1887 года). Данная статья — единственная из трёх, появившихся в данном издании, что была подписана «Льюис Кэрролл».

12

См., однако, примечание [18].

13

Таким образом, данный Способ есть приноровление к нашей способности вычислять в уме общей формулы для нахождения дня недели Д, которую можно записать в виде (см., например, Куликов С. Нить времён: Малая энциклопедия календаря. М., «Наука». С. 177—182):

Д = |(Г + М + Ч)/7|

(прямые скобки обозначают остаток от деления нацело). Здесь Г = | (J + {J/4})/7| есть годовой член, известный с VIII века как конкурента, или солнечная эпакта (на Руси — вруцелетная буква); его и составляет сумма (опять же по модулю семь) Доджсоновых члена «сотни» и члена «годы»; М — это месячный член из Доджсоновой таблицы, аналогичный старинной, из похожей таблицы, величине, называемой солнечный регуляр, а Ч — заданное число месяца. Выражение в фигурных скобках обозначает целую часть от деления.

Работа Доджсона по упрощению расчётов в уме дня недели для любой даты в следующем веке была интенсивно продолжена. На Западе дальнейшая попытка упрощения вызвала к жизни так называемое «правило Судного дня» Джона Хортона Конвея (статья «Завтра — новый день после Судного дня» в журнале «Eureka», октябрь 1973 года, затем два издания (второе — 1982 год в четырёх томах) книги «Winning Waysfor Your Mathematical Plays» с соавторами). Приведём краткое описание этого Правила. Оно заключается в предварительном нахождении двух величин, а именно:

1) Судный день года. Это порядковый номер дня недели, на который приходится в данном году 28 или 29 февраля. Известно, что в 1900 году последний день февраля был средой. Тогда, поскольку 365 = 1 mod 7, то каждый обычный год прибавляет 1 к Судному дню, а каждый високосный прибавляет 2 дня. Следовательно, Судный день для года 1900 + Y есть день 1900 + Y + {Y/4}. Высчитаем Судный день 1929 года (то есть, на какой день недели приходится в этом году 28 февраля): 1900 + 29 + {29/4} = 3 + 29 + 7 = 39 = 4 mod 7, т. е. четверг.

2) Судный день месяца. Правила Конвея тут таковы: а) для января — это 31/32-е числа, а для февраля — 28/29-е соответственно для простого и високосного годов; б) для чётных месяцев вроде апреля и июня число Судного дня равно порядковому номеру этого месяца; в) для «длинных» нечётных месяцев (т. е. для месяцев, у которых тридцать один день) число Судного дня есть порядковый номер месяца плюс 4; г) и для «коротких» нечётных месяцев (по тридцати дней) число Судного дня есть порядковый номер месяца минус 4. Таким образом, Конвей принимает Доджсонову таблицу:

3) Вычисление. Оно заключается в суммировании номера дня недели Судного дня года и взятой по модулю 7 разницы между числом Судного дня месяца и заданным числом. Найдём, например, на какой день недели приходится 7 декабря 1941 года: а) число Судного дня для декабря — двенадцатое, поэтому разница составит 7 – 12 = – 5 дней, или 2 mod 7; б) Судный день 1941 года есть день 3 + 41 + 10 = 54 = 5 mod 7. Поэтому 7 декабря 1941 года будет воскресеньем (2 + 5 = 7 → 0).

Для ускорения расчётов — чтобы не искать в уме, чему равны большие двузначные числа по модулю семь — Конвей предлагает некоторые хитрости, опять же подсказанные Доджсоном. Известно, например, что каждые двенадцать (дюжину) лет Судный день года сдвигается вперёд на один день, поскольку 12 + {12/4} = 12 + 3 = 15 = 1 mod 7. Поэтому если нам нужен 1941 год, замечаем, что 41 = 3  12 + 5, а {5/4} = 1, поэтому Судный день 1941 года есть день 3 + 3 + 5 + 1 = 12, откуда легко видеть, что это есть 5 mod 7.

Для других столетий требуется учесть напоминание Доджсона по учёту високосных годов среди годов с двумя нулями (так называемое солнечное уравнение). В своей модифицированной версии Конвей предлагает следующую таблицу для годов нашей эры (новый стиль):

Тогда Судный день для 1811 года находится суммированием 1800 + 11 + 4 = 5 + 11 + 2 = 4 mod 7.

14

Названная книга Роуза Болла и поныне чрезвычайно популярна. Существует даже её перевод на русский язык (Болл У., Коксетер Г. Математические эссе и развлечения. М., «Мир», 1986). Однако и на русском языке, и в западных переизданиях эта некогда весьма пёстрая книга теперь существует в уменьшенной наполовину, если не на две трети, редакции, идущей от десятого прижизненного издания, в дальнейшем редактируемого известным математиком Г. Коксетером (так, указанный русский перевод сделан с 12-го коксетеровского издания!). То место, на которое ссылается Доджсон, ныне в книге отсутствует. Приведём соответствующий отрывок по четвёртому авторскому изданию.

«Пусть m и n — это числа, определённые как показано ниже.

(1) Разделить число, обозначающее год, на 4, на 7 и на 19, а соответствующие остатки от деления нацело обозначить как a, b и c.

(2) Разделить 19с + m на 30 и остаток обозначить через d.

(3) Разделить 2a + 4b + 6d + n на 7 и остаток обозначить через e.

(4) Тогда пасхальное полнолуние состоится через d дней после 21 марта, и Пасха выпадет на (22 + d + e)-е число марта либо на (d + e – 9)-й день апреля, за исключением случая, когда расчёт даст 29 для d и 6 для e (как получается для 1981-го года), — в этом случае Пасха приходится на 19-е апреля вместо 26-го; и за исключением случая, когда расчёт даст 28 для d, 6 для e и при этом c > 10 (как получается для 1954-го года) — тогда Пасха приходится на 18-е апреля вместо 25-го, и таким образом в этих двух случаях Пасха наступает на неделю раньше того срока, который получается согласно настоящему правилу.

Юлианский календарь свободен от подобных исключений, в григорианском же они появляются, правда очень редко (cм. прим. [23] — А. М.)

Остаётся только установить значения m и n для конкретного периода. В юлианском календаре имеем m = 15, n = 6. В григорианском календаре

Так, для года 1908 имеем m = 24, n = 5; следовательно, a = 0, b = 4, c = 8, d = 26, а e = 2 и пасхальное воскресенье приходится на 19-е апреля. После 4200-го года вид настоящего правила должен быть слегка видоизменён. <…>

Можно избегнуть необходимости запоминать значения m и n, если учесть, что если N — данный год, а {N/x} обозначает целую часть отношения N к x, то m есть остаток от деления 15 + ξ на 30, а n есть остаток от деления 6 + η на 7; здесь для юлианского календаря ξ = 0, η = 0, тогда как для григорианского календаря

ξ = {N/100} – {N/400} – {N/300}, η = {N/100} – {N/400} – 2.

Если мы примем эти значения для m и n и если положим для a, b, c их значения, а именно,

a = N – 4{N/4}, b = N – 7{N/7}, c = N – 19{N/19},

то наше правило примет следующий вид. Разделить 19N – {N/19} +15 + ξ на 30 и обозначить остаток как d. Затем разделить 6(N + d + 1) – {N/19} + η на 7 и обозначить остаток как e. Тогда пасхальное полнолуние выпадет на d-й день после 21-го марта, а Пасха, соответственно, придётся на (22 + d + e)-й день марта либо на (d + e – 9)-е число апреля; исключение составляют случаи, когда расчёт даёт 29 для d и 6 для e или же 28 для d и 6 для e с тем, что c > 10, когда Пасха приходится на (d + e – 16)-й день апреля.

Так, если N = 1899, делим 19(1899) – 99 + 15 + (18 – 4 – 6) на 30, что даёт d = 5; продолжаем делением 6(1899 + 5 + 1) – 474 + (18 – 4 – 2) на 7, что даёт e = 6; а потому Пасха придётся на 2-е апреля».

15

То есть, остаток при делении 4325 на семь равняется 6. В следующих примерах этого пункта он равняется соответственно 4 и 2. Далее — аналогично.

16

Дефектом числа (либо фигуры) называется количественное отличие данного числа (либо параметров данной фигуры) от некоторого определённого числа (либо определённых параметров фигур данного класса; так, дефектом треугольника называется отличие суммы углов данного треугольника от 180°).

17

От английского слова remainder ‘остаток’.

18

Датой первого дня григорианского календаря в странах, которые ввели у себя новый календарный стиль раньше других (Италия, Испания, Португалия, Польша и Франция) стало 15 октября 1582 года (для прочих стран см. Климишин И. А. Календарь и хронология. М., «Наука», 1990, с, 455, либо Куликов С. С. Нить времён: малая энциклопедия календаря с заметками на полях газет. М., «Наука», 1991, с. 133).

19

Что получение календарной даты такого «загадочно»-подвижного праздника, как Пасха, путём изложенных в вышеперечисленных пунктах простых выкладок не есть фокус и не содержит ничего надуманного, можно видеть уже из цитированного отрывка книги Роуза Болла, словесно излагающего исходные формулы Гаусса. Например, Роуз Болл тоже начинается с предварительного нахождения остатков от деления нужного года на 4, на 7 и на 19. Читатель получит вполне наглядное видение всей задачи, «стоит только» (как указывает и сам Уильям Роуз Болл в предисловии к первой, арифметической, главе своей книги) «перевести все операции на строгий математический язык». Проделаем же здесь эту процедуру: приведём формулы Гаусса к Доджсонову виду. Но сначала ещё раз разъясним их физический смысл. Как постановил в 325-м году Никейский собор, первый день Пасхи (его дата и обозначается через P) должен совпадать с воскресеньем, непосредственно следующим за днём пасхального полнолуния, а в качестве последнего следует принимать то, которое наступает либо 21 марта (день весеннего равноденствия в год собора), либо непосредственно после него; иными словами, P = V + D, где V — это дата пасхального полнолуния, равная 21 + d (т. е. d есть промежуток между 21 марта и пасхальным полнолунием), D — это количество дней, через которое после пасхального полнолуния наступает Пасха, то есть разность между датами воскресенья S, наступающего после 25 февраля, и пасхального полнолуния V; так как это количество не менее 1 и не более 7, следует записать: D = |(S – V)/7|, или, поскольку остаток 0 может быть замещён 7, D = |(S – V + 6)/7| + 1. Далее, S = 2a + 4b + n – 6, в каковом выражении буквы a, b, n означают то же, что у Роуза Болла (и см. ниже). Подставив выражения для S и V в формулу для D, получим D = |(2a + 4b + n – 6)/7| + 1, или D = e + 1.

Итак, число P, на которое приходится Пасха, определяется следующими выражениями:

P = 22 + (d + e) марта                                       (1)

или, если P превысит 31,

P = (d + e) – 9 апреля.                                       (2)

Входящие в эти формулы величины таковы: d = |(19c + m)/30|, e = |(2a + 4b – d + n)/7|.

Таковы формулы Гаусса (за опущенными подробностями мы отсылаем читателя к статье базельского профессора Г. Кинкелина 1870-го года, тогда же перепечатанной по-русски в «Математическом сборнике Московского математического общества», т. V, с. 73—92 — перевёл и дополнил Н. Сонин; доказательство формул Гаусса просто и вместе с тем строго впервые было дано именно в этой статье). Здесь a в обозначениях Роуза Болла — это 4-Rem данного года у Доджсона; b и c соответствуют, аналогично, 7-Rem и 19-Rem. У Доджсона тоже есть величина a (из таблицы); чтобы не путать её с болловой (то есть, с 4-Rem), обозначим её здесь как ac (кэрроллова).

Рассмотрим выражение, раскрывающее величину d; добавив в числитель сократимые величин, кратные 30, получим

d = |(19c + m)/30| =  |(19c – 30c + m – 30)/30| = | – (11c + ac)/30| = ∆,

где ∆ есть тот дефект числа 11c + ac от наибольшего кратного 30, содержащего в себе это число, о котором Доджсон говорит в пункте 3) параграфа 3 своей работы. (В самом деле, этот дефект есть величина 30w – 11с – ac, где w — некоторое число, выбираемое таким образом, чтобы значение всего выражения по модулю было меньше 30; это и приводит нас к вышеуказанному виду для ∆.) Отметив, кроме того, что n из таблицы в книге Роуза Болла соответствует h из Доджсоновой таблицы, запишем:

e = |(2a + 4b + h – ∆)/7|.

Подставляя преобразованные таким образом величины d и e в формулу (1), получаем:

P = 22 + d + e = 22 + ∆ + |(2a + 4b + h – ∆)/7|.

Отметив также, что |(2a + 4b + h)/7| есть Доджсоново k, и разложив ∆ на сумму наибольшего кратного 7, содержащегося в ∆, и остатка от деления на 7, запишем:

P = 22 + 7{∆/7} + |∆ /7|+ k – |∆ /7|

с точностью до 7. Таким образом,

P = 22 + k + 7{∆ /7} марта                                      (1*)

либо, аналогично,

P = k + 7{∆ /7} – 9 апреля.                                    (2*)

Это есть Доджсонов вид формул Гаусса. В таком виде, однако, они пригодны лишь для случая, когда, как указывает Доджсон, k + 7{∆ /7} «дотягивает» до ∆. В самом деле, ведь величина k + 7{∆ /7} в формулах Доджсона, эквивалентная сумме d + e в формулах Гаусса, не может быть менее d: «дотягивать» до пасхального полнолуния она обязана. Если этого не происходит, мы должны ещё прибавить сюда недостающую нам семёрку. И тогда

P  = 29 + k + 7 марта                                      (3)

либо

P = k + 7 – 2 апреля.                                    (4)

20

Как тут поступать, Доджсон поясняет в небольшой статье «Мнемоническая техника», которую мы здесь и приведём по книге Доджсона Коллингвуда «Жизнь и письма Льюиса Кэрролла».

«Моя мнемоническая техника есть видоизменение методики Грея; но в то время как тот для представления цифр использует как согласные, так и гласные, и вынужден удовлетвориться слоговой белибердой в выражении даты и всякого иного нужного числа, я использую одни согласные, а гласными лишь разбавляю их сколько понадобиться; таким образом, мне всегда удаётся выстроить настоящее, существующее слово для всего, что ни требуется выразить.

Принципы, на основании которых были отобраны двадцать согласных, таковы.

1:<отобраны> «b» и «c», как первые две согласные алфавита.

2: «d» из «duo» <‘два’ лат.>и «w» из «two» <‘два’ англ.>.

3: «t» из «tres» <‘три’ франц.>, о второй немного позже.

4: «f» из «four» <‘четыре’ англ.> и «q» из «quattuor» <‘четыре’ франц.>.

5: «l» и «v», поскольку «l» и «v» суть римские обозначения пятидесяти и пяти.

6: «s» и «x» из «six» <‘шесть’ англ.>.

7: «p» и «m» из «septem» <‘семь’ лат.>.

8: «h» из «huit» <‘восемь’ франц.> и «k» из греческого слова «okto» <‘восемь’>.

9: «n» из «nine» <‘девять’ англ.> и «g» как напоминающее девятку видом.

0: «z» и «r» из «zero» <‘ноль’ англ.>.

Теперь у нас имеется ещё один согласный, ожидающий своей цифры, а именно «j», и одна цифра, ожидающего своего согласного, а именно «3»; вывод очевиден.

Результат представим в виде таблицы:

Когда найдено слово, чьи последние согласные представляют нужное число, лучше всего действовать так: поместить это слово последним в рифмованный куплет, так что если даже остальные слова из этого куплета забудутся, рифма спасёт единственное действительно важное слово.

Теперь предположим, что вы желаете запомнить дату открытия Америки, то есть год 1492. Без «1» мы можем обойтись — эта единица очевидна; тогда нам нужно лишь 492. Запишем это так:

Теперь попытаемся отыскать слово, содержащее «f» или «q», «n» или «g», «d» или «w». Такое слово сразу же само напрашивается: «found» <‘находить’ англ.>.

После этого к делу привлекается поэтическая способность, и вот возникает такой куплет:

«Columbus sailed a world around

Until America was FOUND».

<Поплыл Колумб вокруг Земли.

В пути Америку НАШЛИ.>

По возможности сочиняйте такие куплеты сами: их вы запомните лучше, чем чьи-либо чужие.

Июнь 1888 г».

21

Перевод этой мнемонической строфы таков: «Спишите эту песенку себе! Столь же нехорошо оставить в живых блоху, как и ограбить пчелу». Согласные третьей строки английского текста в соответствии со сказанным в предыдущем примечании последовательно подсказывают цифры 6, 5, 4, 5 — значения величины a, а согласные четвёртой строки — цифры 6, 0, 1, 1, значения h.

22

Считаем нужным напомнить нашему читателю следующее. В данной работе выражение «Пасха по старому стилю» соответствует нашей православной пасхе (а до 1582 года повсеместно также и католической), и для неё мы получаем по формулам Гаусса — Доджсона действительно даты по старому стилю. Например, для Пасхи 2012 года эти формулы дают 2 апреля. По новому стилю православная Пасха 2012 года придётся, в результате разницы между двумя календарями, на 15-го апреля. Разумеется, выражение «Пасха по новому стилю» у Доджсона подразумевает отнюдь не эту, православную, Пасху в датах григорианского календаря, но католическую (лишь до 1582 года совместно с православной), исчисляемую по формулам Гаусса — Доджсона сразу в датах нового стиля. Для 2012 года расчёт даст 8 апреля.

23

Тут какая-то странность. Из книги Роуза Болла Кэрроллу должно было быть известно хотя бы о ещё одном исключении — это 1981 год, дата Пасхи в котором не вполне соответствует расчётам способом Гаусса — Доджсона. На деле исключений больше, но и они подчиняются особому правилу. Чтобы пояснить читателю, в чём тут дело, мы должны разобрать природу «нового стиля» в отношении католической Пасхи в данной работе.

В то время как старый, юлианский, и новый, григорианский, календари предназначены для установления движения по семи дням недели определённых дат, то есть дней, обозначаемых цифрами от 1 до 28 (29), до 30 и до 31, а потому являются солнечными календарями, пасхальное исчисление связано с установлением фаз Луны, а потому должно основываться на каком-либо виде лунного календаря. Папской буллой «Inter gravissimas» («Среди важнейших»; традиционно названа по первым словам первого предложения) и был в 1582 году закреплён для католиков новый лунный календарь — наряду с новым солнечным, известным нам как григорианский. Реформа имела особую цель в отношении первого и второго календарей. Обновлением солнечного календаря, как известно, весеннее равноденствие навечно привязывалось к 21 (20) марта на деле; ведь расчёт Пасхи по старому стилю тоже, только без всяких поправок, предполагает, будто весеннее равноденствие наступает 21 марта (ст. ст.), словно бы мы продолжаем жить в эпоху Никейского собора, длящуюся вневременно. (Почему же подобная календарная реформа оказалась для православной церкви неактуальной? Дело в том, что православный литургический календарь — это, строго говоря, совсем не юлианский солнечный и даже не лунный календарь, но счёт времени седмицами по Пасхе). Новый же лунный календарь призван был закрепить столь же неподвижно (в собственных календарных рамках) первое весеннее полнолуние. Таким образом, григорианская реформа, являющаяся на деле реформой пасхалии, а новый гражданский календарь имеющая как бы побочным продуктом, задала составную, лунно-солнечную природу выражения «Пасха по новому стилю».

Когда труды математиков увенчались успехом, эту реформу, то есть переход к пасхалии нового стиля, оказалось возможным осуществить на практике изящнейшим способом — через введение в юлианскую пасхалию четырёх поправок: двух солнечных, одной лунной и одной чисто математической. Две солнечные поправки общеизвестны: это изъятие, с ненарушенным порядком следования дней недели, десяти календарных дней в октябре 1582 года и солнечное уравнение (т. е. выравнивание календаря по солнцу уточнённой системой високосов, при которой за каждые 400 лет вставочный день троекратно опускается, см. Доджсоново указание в конце статьи «Найти день недели для любой заданной даты»); эти поправки и отличают собственно григорианский календарь от юлианского. Третья поправка, не нашедшая отражения в григорианском календаре из-за его солнечной природы, — это так называемое лунное уравнение (выравнивание по луне; им элиминируются 0,0613 суток, отличающих 19 юлианских лет от 235 синодических месяцев, чем устраняется отставание церковных новолуний от астрономических на сутки за 310 лет). В формулах Гаусса все эти три поправки заключены в величине m, отчего она и отличается от постоянного значения 15 для юлианского календаря, являясь расчётной.

Для того, чтобы разъяснить последнюю интересующую нас здесь поправку, коснёмся структуры реформированного лунного календаря. Реформаторы выстроили постоянный календарь девятнадцатилетнего цикла, когда месяцы, т. е. промежутки времени от одного новолуния до другого, получают, начиная от первого новолуния первого года цикла, поочередно по 30 и 29 дней (ведь на деле этот промежуток для нашего времени выражается в средних солнечных сутках дробным числом 29,5305882); в годы, содержащие 13 новолуний, после тринадцатого новолуния идёт месяц в 30 дней, последний месяц 19-го года имеет 29 дней, а февраль постоянно имеет 28 дней, и на один день увеличивается в високосных годах тот лунный месяц, на который приходится, в соответствии с системой високосов, вставное 25 февраля. Тогда через девятнадцать юлианских лет, или 253 месяцев, новолуния приходятся на те же числа (см., однако, выше замечание о лунной поправке); месяц, в котором наступает новый год, всегда содержит 30 дней и четвёртый месяц года тоже содержит 30 дней, если третье новолуние наступает до 21 марта. При этом вынуждены были сделать два исключения: если четвёртое новолуние приходится на 6 апреля (а полнолуние тогда, по церковным предписаниям наступающее через 13 суток, приходится на 19-е), то оно переносится на 5-е, а если ему случится быть 5-го (полнолуние 18-го), и при этом, в наших обозначениях, величина c + 1 (так называемое золотое число), больше 11, то оно переносится на 4-е.

Необходимость этих исключений математически видна из того, что величина d принимает недопустимо большое для такого календаря значение 29 (либо 28 при c > 10). Тогда указанным календарным произволом d понижают на единицу. Следовательно, когда V оказывается равной 19 апреля (21 + 29 марта, т. е. при d = 29) и 18 апреля (при d = 28 и c > 10), из d следует вычесть поправку

f = {(d + {c/11})/29},

в этих двух случаях равную 1, а в прочих, как и в юлианском календаре, 0.

С учётом этой поправки формулы Гаусса для расчёта католической Пасхи по григорианскому календарю принимают вид

P = 22 + (d – f) + e марта или P = (d – f) + e – 9 апреля,

где:

e = |(2a + 4b +6(d – f) + n)/7|.

Отсюда следует сложносоставной характер тех двух исключений, которые, как указывает Роуз Болл, должны учитываться при расчёте Пасхи по формулам без поправки. В самом деле, ошибка возникает не всякий раз, когда d равняется 29 (или 28 при с > 10), но и когда e одновременно равняется шести, ведь это означает, что пасхальное полнолуние пришлось на воскресенье, а по исправлении на единицу стало субботой, и между ним и рассчитанной по формулам без поправки Пасхой встало лишнее воскресенье. Отниманием этой шестёрки в последнем выражении мы и превращаем e в ноль, сдвигая Пасху на неделю раньше — с 26 апреля на 19-е для лет 1609, 1981, 2076 и 2133 и с 25 апреля на 18-е для лет 1954, 2049 и 2106; см. Климишин И. А. Указ.соч., с. 133.

24

Это и пять следующих стихотворений извлечены составителями собраний Кэрролловых сочинений из рукописного журнала «Полезная и назидательная поэзия», который маленький Чарльз Лютвидж «издал» для своих домашних в ту эпоху, когда ему было тринадцать лет.

Согласно английским представлениям, традиционным для детской, добрые феи и эльфы — это нечто вроде наставников, которые заботятся о том, чтобы ребёнок усваивал хорошие манеры, учился и вообще рос пай-мальчиком (или девочкой). Обращение Кэрролла к подобным представлениям читатель встретит также в главах «Сильвия-фея» и «Месть Бруно» позднего романа «Сильвия и Бруно». Но до этого, в поэме «Три голоса» (1856) укоризненный голос сказочного существа окажется трансформированным в три мрачных речевых потока, исходящих от суровой женщины необозначенного возраста.

25

Подобные стихотворения известны теперь под обозначением «лимерики». Однако эти стихотворения написаны Кэрроллом за год до того, как вышла знаменитая «Книга бессмыслиц» Эдварда Лира (это случилось в 1846 году), «давшего лимерику права гражданства в английской литературе» (Нина Демурова); видимо, именно поэтому они и обозначены автором просто как «темы» («melodies»). Впоследствии Кэрролл написал ещё один лимерик, который и озаглавил этим словом, но в нём содержится совершенно непереводимая игра слов, основанная на созвучии названия острова Мэн и обозначения мужчины в английском языке («man»).

26

Стихотворение воспроизводит небольшие старинные «книги о воспитании», известные со средних веков. Тексты в них также были стихотворными и рифмованными.

27

То есть, как вареньем из банок, но без банок. — Здесь и далее в стихотворении прим. автора.

28

Тогда ритм: удар и ещё две трети удара в секунду.

29

В её дом, то есть в курятник.

30

Если только курочка сама не захочет ими полакомиться, что вряд ли.

31

Наоборот, обоюдоостра — и клювом, и когтями.

32

В нашем случае: из рамок скорлупы на свободу.

33

По-видимому, один из тех двоих лихих молодцов.

34

Система обратных билетов совершенно замечательна. По отмеченным дням человек может совершить поездку в оба конца, заплатив как за один конец.

35

Дополнительная неприятность заключается в том, что билет «туда-обратно» нельзя использовать на другой день.

36

А тем более таких, как уже «изошедший рёвом» «кормилец».

37

Пять представленных здесь стихотворений: «Ужас», «Недоразумение», «Губительная погоня» и «Скорбные лэ, №1 и №2», извлечены из рукописного журнала «Ректорский зонт» (1849 или 1850 г.). Последние два сочинения основаны на реальных событиях весёлой жизни Чарльза Лютвиджа и его братьев и сестёр.

В то время Чарльзу Лютвиджу было семнадцать лет; можно видеть, что в этом возрасте он уже проявил себя мастером пародийного цитирования. В начале третьей строфы читатель встречает взятую в кавычки фразу «И стисканно, и красоте урон». Её прототип — строка «Изысканно, да красоте урон» из поэмы Мэтью Прайора (1664—1721, удостоился чести быть похороненным в Вестминстерском аббатстве) «Генрих и Эмма»; контекст таков:

Изгибов стана больше не суди

От тонкой талии до развитой груди:

Искажены корсетом сих времён —

Изысканно, да красоте урон.

Таким образом, скорлупа, охватывающая готовых проклюнуться цыплят, пародирует «корсет сих времён»; и в том и в другом случае заключённое в них содержание чувствует себя «стисканно». Приведённые строки Мэтью Прайора могли служить злобе дня ещё и в эпоху написания первого из «скорбных лэ»: к ним, обличая современную моду, обратился поэт и публицист Ли Хант в 59-м номере «Лондонского журнала Ли Ханта» (от 13 мая 1835 года).

Ещё раз Кэрролл (как Доджсон) использует последнюю из этих строк Мэтью Прайора в качестве эпиграфа к одному из разделов математический комедии «Эвклид и его Современные Соперники». Если читателю попадётся на глаза наш перевод этого Кэрроллового сочинения, он увидит, что там эта строка переведена нами несколько иначе. Что поделать! Лишь одно: признать своё бессилие перевести эту строку единообразно для обоих случаев, то есть чтобы она и там и здесь придавала контексту дополнительный комизм, сначала соответственно Кэрролловому, а затем согласно Доджсонову замыслам. Нам остаётся только заверить читателя, что оба наших перевода верны по-прайоровски.

38

Считалось, что этот дом приходского священника был построен в эпоху Эдуарда VI, однако новейшие открытия ясно указывают на гораздо более раннее время его возникновения. На острове, образованном рекой Тиз, найден камень, на котором написана буква «А». Справедливо можно предположить, что эта буква соотносится с именем великого короля Альфреда, в правление которого, вероятно, и был возведён этот дом. — Здесь и далее в стихотворении прим. автора. [Это замечание, разумеется, — шутка, — прим. перев.]

39

Автор покорнейше просит прощения за то, что под таким достойным именем он вывел простого ослика.

40

Полный отчёт о жизни и несчастьях этих любопытных созданий читатель сможет найти в первой «Песни скорби».

41

Это исключительный случай, когда ослик взял себе за правило возвращать каждый полученный им пинок.

42

Доблестный рыцарь, имеющий стальное сердце и железные нервы. [Этот Уилфред — младший брат Чарльза Лютвиджа. — Прим. переводчика.]

43

Сестрица обеих. [Имеется в виду младшая сестра Кэрролла Луиза. — Прим. переводчика.]

44

Читателю, вероятно, невдомёк будет природа этого торжества, ведь цель не была достигнута, а ослик по всему вышел победителем; но по этому поводу мы с сожалением должны сказать, что не располагаем надёжным объяснением.

45

Более приемлемый подарок для истинного рыцаря, чем «земля под пахоту», которую римляне столь глупо предложили своему отважному защитнику, Горацию.

46

Настоящее стихотворение пародирует стиль «Баллад о Древнем Риме» лорда Маколея (ср. авторское примечание 8). Упомянутые «дети севера» — это братья и сёстры Чарльза Лютвиджа, девять (без него, см. рисунок рукою автора к этому стихотворению) уроженцев графства Чешир в Северной Англии, которыми он верховодил с 1843 по 1851 год в отцовом приходе в Крофте до своего переселения в Оксфорд.

47

Упомянутая в стихотворении Твайфордская школа  — это одна из самых старых так называемых «подготовительных» (для поступления в колледж Винчестера и другие учебные заведения более высокой ступени) школ-пансионатов Англии (первоначально только для мальчиков; в двадцатом столетии обучение совместное). Она находится в деревушке Твайфорд близ городка Винчестер в графстве Гемпшир. Стихотворение написано в 1853 году, когда несколько младших братьев (родных и двоюродных) молодого Доджсона, уже студента Оксфорда, были учащимися Твайфордской школы; позднее, в декабре 1857 года, Доджсон посетил эту школу, желая навестить бывших однокашников по колледжу Христовой Церкви, которые там теперь преподавали. Учащиеся мальчики вызвали в нём симпатию, и на следующий год Доджсон прибыл туда с фотоаппаратом. А 17 февраля 2009 года в школе была организована выставка Кэрролловых фоторабот и состоялся праздничный обед в ознаменование двухсотлетия первой сделанной в этой школе фотографии (разумеется, Кэрролловой).

В стихотворении читатель вновь встретит упоминание о «Т» (см. памфлет «Видение трёх „Т“»). Этими «Т», скорее всего, обозначаются т-(или y-)образные подставки под удочки, когда последние закреплены одним концом на суше.

48

Стихотворения «Уединение», «Жена моряка», «Гайавата-фотограф», поэма «Три голоса» и рассказ «Новизна и романтичность» первоначально появились в разное время в журнале «Поезд» («The Train»). Настоящее стихотворение специально подвергается разбору в известной книге Ирины Галинской «Льюис Кэрролл и загадки его текстов», однако поскольку «исследовательница» называет это стихотворение исключительно поэмой (ведь по-английски «стихотворение» будет ‘poem’), становится ясно, что Кэрролла она не читала.

Дату под стихотворением мы ставим в тех случаях, когда она имеется в изданиях так называемого «Полного Кэрролла», составленного Эликзендером Вулкоттом.

49

В стихотворении действие происходит в приморском городке Уитби, что в Йоркшире, куда в 1854 г. Доджсон в компании студентов отправился на летние каникулы и для подготовки к выпускным экзаменам и где состоялся дебют Доджсона как литератора — наряду с настоящим стихотворением там был напечатан рассказ «Вильгельм фон Шмитц», герой которого, мнящий себя поэтом молодой человек, также влюблён в девушку низшего класса с плебейским именем Сьюки и даже схожей профессии — разносчицу в баре. Цитата «ходят маршем по волнам» взята из стихотворения Томаса Кэмпбелла (1777—1844) «Морякам Англии».

50

Это стихотворение также связано с Уитби, а посредством упоминания «Хильды», с отплытием которой герой теряет свою Матильду — вероятно, повариху из предыдущего стихотворения («героиня кастрюли, украшенье салату»), — и с рассказом «Вильгельм фон Шмитц».

51

Это стихотворение написано Кэрроллом в соавторстве с двумя младшими сёстрами в 1862 г. во время наведывания из Оксфорда домой в Крофт. Оно представляет собой мешанину из двадцати двух песенных мотивов, начиная известной балладой «Капитан и его усы» и заканчивая знаменитым гимном «Правь, Британия!»

Гретна Грин — известная деревушка на границе с Шотландией, в которой можно было заключить брак по упрощённой процедуре.

52

В отечественном кэрролловедении данное стихотворение считается пародией на Теннисоновы «Два голоса» (первоначально названные «Мыслями о самоубийстве»). Теннисон написал своё стихотворение, находясь в очень удручённом состоянии духа, вызванном смертью его неразлучного друга Халлама, причём и Теннисон и Халлам были ещё очень молоды, только-только вышли из стен университета. Тем не менее очень часто доводы тех, кто стремится видеть в том или ином Кэрролловом стихотворении именно пародию и однозначно указывают на объект этой пародии, можно аргументировано оспорить. Может быть, читателя заинтересует мнение Жиля Делёза, который в книге туманных интуиций «Логика смысла», в значительной степени возбуждённых чтением Кэрролловых сочинений, не обходит вниманием и «Три голоса» (хотя и в примечаниях). Процитирую данный отрывок (по русскому переводу Я. И. Свирского, опубликованному московским издательством "Academia" в 1995 г., стр. 282. Скажу только, что само стихотворение вряд ли было известно Свирскому, поэтому он, возможно, не совсем точно передал мысль Делёза): «Для всего творчества Кэррола (sic!) особенно важна трагическая поэма Три голоса. Первый голос — это голос суровой и неистовой женщины, которая устраивает (? — А. М.) наполненную ужасом сцену питания; второй голос тоже ужасен, но обладает всеми характеристиками хорошего голоса свыше, который заставляет героя заикаться и запинаться; третий голос — это Эдипов голос вины, воспевающий ужас результата, несмотря на чистоту намерений». Мы не можем сказать, справедлива ли концепция Делёза этого стихотворения.

Вместе с тем приведём начало стихотворения Теннисона, довольно длинного.

Два голоса

Был глас сквозь мыслей круговерть:

«Со скорбью, смертный, топчешь твердь!

Не лучше ль сразу встретить смерть?»

«Да отдалится этот брег, —

В ответ я молвил, — где навек

Для нас, прекрасных, свет померк».

На это голос вновь изрёк:

«Летал тут утром мотылёк,

Покинув тёмный уголок.

Вовне направленный порыв,

Скорлупку кокона разбив,

Явил прекрасное из див —

Как белизны комок живой

Оно взметнулось над травой,

Травой росистой, огневой».

Сказал я: «Мир наш, завертясь,

Прошёл чрез пять природных фаз;

Теперь, в шестой, он лепит нас.

Даёт нам разуму с лихвой,

Не то что живности какой,

И сердце вкупе с головой».

Но слышен глас, простой шумок:

«Гордиться нечего, дружок.

Ты в высь взгляни, как мир широк.

В мозгах тот факт прикинь и взвесь:

Миров вокруг не перечесть,

Похуже и получше есть.

И для страстей, надежд и вер

Поярче ты найдёшь пример

В тех сотнях миллионов сфер.

Хотя себя ты разбросал, —

Мне голос мысленный сказал, —

Таких полно, велик и мал».

Но я ответствовал: «Так что ж?

Уж этот шарик тем хорош,

Что на другие не похож».

И тут же голос в свой черёд

Ответ насмешливый даёт:

«Но кто оплачет твой уход?

И чей поникнет колосок

На поле смысла, коль песок

Твой личный занесёт росток?»

А я: «Но знать тебе ль дано,

Чем сердце жаркое полно,

Как трудится внутри оно?»

«Но сердцу, — голос гнёт своё, —

Столь грозно муки остриё,

Что лучше впрямь небытиё.

С душевной мукой не уснуть

И мыслям связность не вернуть,

Не истребить страданий суть».

«Снесём, — сказал я, — муки гнёт,

Коль вид унылый наперёд

Счастливый случай не спугнёт.

Ещё наступит перелом».

А он: «Ну да! Бьёт жизнь ключом,

И вдруг — разбит параличом».

Вздохнул я: «Смерть не так страшна,

Коль знаешь: снова семена

Вокруг повысадит весна.

И в сферы высшие войдут

Жрецы наук, продолжив труд,

Хотя меня не будет тут».

А голос вновь: «Но хмурый срок

Рассветов серых недалёк,

И ляжет седины снежок.

Не меньше будет род людской

Взирать со сладкою тоской

В простор небесный и морской;

Не меньше понастроят сот

Трудяги-пчёлы в каждый год,

Не меньше примул расцветёт».

Но я ответил: «Чередой

Пора минует за порой,

Преобразуя мир земной...» и проч.

Представляет интерес окончание этого стихотворения, поскольку третью строку предпоследней строфы цитирует Артур Форрестер, герой «Сильвии и Бруно» (см. примечание к соответствующему месту восьмой главы второй части романа). Спор заканчивается нравственной победой авторского «я» над «голосом», после чего

Я вдаль пошёл. В груди моей

Толчки рождала зыбь полей,

Надежду делая смелей.

О щедрость праздничных часов!

Да был ли зимний день суров?

Траву покрыл узор цветов!

И лес запел, листвой одет,

Хоть чуден ранний тот привет:

«Неправоте здесь места нет!»

Крепка опора — круг земной.

Какой несом я был волной

В пучину думы столь дурной?

Сказал мне глас «взгляни ты ввысь».

К тому ты присоединись,

Кто так сказал: «Возвеселись!»

Итак, Кэрролловы «Три голоса» являются, скорее, перепевом Теннисонова стихотворения, то есть стихотворением той же формы, на схожую тему, но с иной творческой задачей. И всё-таки в «Трёх голосах» едва ли не пародийно обыгрываются некоторые пункты из рассуждений «Двух голосов». Например, в первом стихотворении мы встречаем реплику «Но мир широк — прискорбный факт» вопреки оптимистическому восклицанию из второго «Ты в высь взгляни, как мир широк!». Имеются и другие совпадения, создающие антитезу. Вносит Кэрролл в своё стихотворение и элементы столь любимой им языковой игры, прямо с Теннисоном не связанной (и тогда главный герой, в уста которого вложена такая игра, получает нагоняй от своей суровой собеседницы).

Данная тематика, занимала и других поэтов. Из известных у нас стоит упомянуть Роберта Сервиса, написавшего стихотворение с таким же названием, «Три голоса», и место действия там тоже морской берег.

53

А вот это не переосмысление ли также и следующих строк поэмы Мильтона «Потерянный Рай» (книга 5):

«...Но знай, у нас

Гнездится в душах много низших сил,

Подвластных Разуму; за ним, в ряду,

Воображенье следует; оно

Приемля впечатление о внешних

Предметах, от пяти бессонных чувств,

Из восприятий образы творит

Воздушные; связует Разум их

И разделяет. Всё, что мы вольны

Отвергнуть в мыслях или утвердить,

Что знаньем и сужденьем мы зовём, —

Отсюда возникает. Но когда

Природа спит, и Разум на покой

В укромный удаляется тайник,

Воображенье бодрствует, стремясь,

Пока он отлучился, подражать

Ему; однако, образы связав

Без толку, представленья создаёт

Нелепые...»

(Это Адам рассказывает Еве. И дальше:)

«...Перейдём к трудам

Приятным нашим, — в рощах, у ручьёв

Среди цветов, струящих аромат

Из чашечек открытых, где всю ночь

Они его копили для тебя!»

Адам утешил милую супругу,

Но две слезинки на её глазах

В молчанье проступили, и она

Отёрлась волосами...

(Пер. Арк. Штейнберга.)

У Кэррола всё наоборот — глаголет женщина, и она отнюдь не утешает; пускает слёзы, соответственно, мужчина.

54

Стихотворение посвящено Флоренс Найтингейл (1820—1910) — знаменитой английской сестре милосердия, прославившейся организацией санитарной помощи союзникам во время Крымской войны. Это стихотворение впервые было подписано именем «Льюис Кэрролл».

Фрагмент от слов «Внизу, вдали, насколько видит глаз» и до слов «Покинув строй, бегут, за жизнь борясь...», также как и терцины из первой части стихотворения, описывают атаку британской лёгкой кавалерии под Балаклавой. Несмотря на бравурное изображение, атака закончилась катастрофой: почти вся кавалерия полегла на подступах к хорошо укреплённым русским позициям. Теннисон посвятил этому эпизоду войны знаменитое стихотворение «Атака лёгкой кавалерийской бригады», которое Кэрролл знал наизусть. Приведём его здесь.

Всего пол-лиги, всего,

Пол-лиги скакать вперёд.

Через долину смерти

Будут мчаться шестьсот.

«Вперёд, бригада, вперёд!

На пушки! Победа ждёт!»

С ходу в долину смерти

Вступят шестьсот.

Видят в лицо врагов.

Каждый из них готов

Биться сейчас и впредь —

Кто же тут повернёт!

И не отводят глаз;

Ясен бойцам приказ,

Ясен и смерти час —

Сделать и умереть

Скачут шестьсот.

Справа пушка палит,

Слева пушка палит,

Спереди бьёт по ним,

Огненный воздух жжёт.

Смертью на них летят

Пуля, ядро, снаряд,

Прямо в кромешный ад

Через огонь и дым

Скачут шестьсот.

Сабля над головой,

Страшен взмах круговой —

Пусть ни один живой

Не убежит пушкарь.

Мир, поражён, замрёт.

Дым застилает бой.

Врезались прямо в строй.

Русские и казаки

Вертятся тут юлой,

Чтоб не достал удар.

Полно, отход!

Многих, многих уж нет

Из шестисот.

Справа пушка палит,

Слева пушка палит,

Сзади картечи град,

Огненный воздух жжёт.

Битвы жестока власть —

Смерть попирует всласть:

Нынче героям пасть.

Через долину смерти

Каждый уйти спешит;

Горстку выпустит ад

Из шестисот.

Этот ли бой — бравада?

Слава в веках — награда.

Мир пред ними встаёт.

Вышедшая из ада

Доблестная бригада —

Славьтесь, шестьсот!

В 1968 году кинокомпания «Юнайтед Артистс» выпустила очередной фильм с аналогичным названием «Атака лёгкой кавалерийской бригады» (режиссёр Тони Ричардсон, в главных ролях Ванесса Редгрейв, Тревор Хауард и Джон Гилгуд). Фильм с изрядной долей иронии воспроизводит действия союзников и в целом осуждает войну. Персонажа по имени Флоренс Найтингейл в фильме нет.

55

Как было сказано выше, впервые стихотворение появилось в журнале «Поезд» в декабре 1857 года. Его начальные строки навеяны покупкой Кэрроллом собственного фотоаппарата, высококачественного и дорогого, с деталями из палисандра, случившейся ранее в этом же году и ставшей для Кэрролла первым шагом на пути к настоящему мастерству в художественной фотографии.

Ну а ссылка на Вторую книгу Эвклидовых «Начал» напоминает читателю, очевидно, о каком-то конкретном чертеже, хотя бы таком (предложение 6):

56

Ива или даже просто ивовая ветка — символ скорби в английской поэзии.

57

В первых строках этого стихотворения Кэрролл вспоминает родной домик на севере Англии в деревушке Дэрсбери, графство Чешир, где его жизнь текла до одиннадцатилетнего возраста, когда Чарльз Доджсон-старший получил новый приход в Крофте-на-Тизе (Северный Йоркшир); значительно возросшая к тому времени семья заняла там обширный дом, а сам юный Чарльз Лютвидж отправился в школу пансионного типа — сначала в ричмондскую, а потом в знаменитый Рэгби.

58

Название переводится как «Поэтами не рождаются, а становятся» (лат.). Упоминаемый в стихотворении Дайон Бусико (Дайонисиус Ларднер, 1822—1890) — ирландский актёр и драматург, также автор инсценировок романов и переделок пьес других авторов. «Коллин Боум» — пьеса Бусико.

59

Один из мотивов данного стихотворения — посещение первой Всемирной промышленной выставки, располагавшейся в лондонском Гайд-парке. Хлоя и Дамон — частые для викторианской поэзии обобщённые имена персонажей любовной лирики.

60

Шарманка в этом стихотворении играет весьма популярную в XVIII—XIX столетиях балладу Гайдна. Строки баллады выделены курсивом.

61

Стихотворение написано под впечатлением от картины Хольмана Ханта (1827—1910), английского художника, одного из основателей «братства прерафаэлитов». Кэрролл познакомился с Хольманом Хантом в 1857 году, в один год с получением степени магистра. Сюжет картины Ханта и, соответственно, данного стихотворения основан на евангельском рассказе: двенадцатилетний Иисус задержался в Храме после ухода оттуда Иосифа и Марии, так что они долго искали его по Иерусалиму. «Через три дня нашли Его в храме, сидящего посреди учителей, слушающего их и спрашивающего их» (Лук., 2:46.).

62

Стихотворение впервые было опубликовано в третьем выпуске альманаха «College Rhymes» (1862, под другим заглавием), затем вошло в состав второй, «серьёзной», части сборника «„Фантасмагория“ и другие стихотворения», после чего (в 1889 году) дало название сборнику «„Три заката“ и другие стихотворения», составленному преимущественно из стихотворений этой второй части предыдущего сборника. В последний авторский сборник, «Rhyme? and Reason?», стихотворение, по причине свое серьёзности, уже не вошло. Вот, вот! Поближе подошла. Ср. сходное место в трагедии знаменитого драматурга-елизаветинца Джона Уэбстера «Белый дьявол» (слова Франческо Медичи из первой сцены четвёртого действия):

Чтоб лучше мне о мести рассудить,

Припомню я лицо сестры умершей.

Портрет достать ли? Нет. Глаза закрою

И воссоздам её в печальной грёзе.

(Появляется призрак Изабеллы.)

И лик передо мной. Сестра! Сильна

Воображения работа. Пришла

Из ниоткуда и стоит, как бы

Сотворена искусством мыслить…

………………………..Я будто болен,

Безумен и с мечтою спор веду.

Кто ж грезит наяву?..

(Пер. И. А. Аксёнова.)

63

В стихотворении (со слов «Я вижу пир…») содержится аллюзия на рассказ евангелиста Луки о том, как некая грешница приблизилась к Иисусу, сидящему с фарисеями за трапезой, и «начала обливать ноги Его слезами и отирать волосами головы своей, и целовала ноги Его, и мазала миром». (Лук., 7:36—39, 44—50.) Лука, однако, не называет города, а про Вифанию говорит Иоанн, где ноги Иисуса помазала миром и отёрла своими волосами Мария, сестра Марфы и Лазаря (Иоанн, 11:1—2 и 12:1—3.). Декан Свифт. Кэрролл называет Свифта по его официальной должности декана, или главы собрания каноников (настоятеля) собора Св. Патрика в Дублине, которую тот занимал с 1713 года и почти до конца жизни.

64

В последней строфе данного стихотворения Кэрролл цитирует первую строку «Алисы Грей», чувствительной песни Уильяма Ми («В ней всё, что я в ней видеть рад»). Стихотворение «Моя мечта» впервые появилось в третьем выпуске оксфордского и кембриджского альманаха поэзии «College Rhymes» в 1862 году (под названием «Disillusionised»; этот выпуск альманаха особенно богат на Доджсоновы сочинения), но ещё за семь лет до того, в 1855 году, Кэрролл написал комический перепев названной песни Уильяма Ми (см. Приложение, главу 3 «Стихотворение, прочитанное Белым Кроликом в суде...»), который спустя три года (1865) в несколько переработанном виде вошёл в печатный текст «Алисы в Стране чудес» (глава XII «Алиса даёт показания»). В комментариях Мартина Гарднера на с. 95—97 русскоязычного Академического издания (Кэрролл Л. Приключения Алисы в Стране чудес. Сквозь зеркало и что там увидела Алиса, или Алиса в Зазеркалье. М., «Наука». 1978) читатель найдет продолжение разговора об этих стихах.

65

Стихотворение полно аллюзиями, почти цитатами из Священного писания. Само заглавие есть библейское выражение: «Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мною; Твой жезл и Твой посох — они успокаивают меня». (Псалтырь, 22:4). В стихотворении, таким образом, осуществлена попытка зримо описать названную Долину.

66

Стихотворение впервые появилось в том же третьем выпуске альманаха «College Rhymes»; там оно было на несколько строф длиннее. Удаление в последующем этих нескольких строф — счастье для переводчика, избавленного от необходимости трудиться над совершенно непередаваемой игрой словом «меланхолетта». Подобно большинству предыдущих юмористических стихотворений, «Меланхолетта» вошла затем в первую, комическую, часть сборника «Фантасмагория и другие стихотворения» (1869) и в повторяющий эту часть (с дополнениями) сборник «Стихи? И смысл?» (1883, 1884). Сэдлерз Веллз — лондонский первоначально загородный, а во времена Кэрролла окраинный увеселительный парк и находящийся в нём театр оперы и балета. Выбор главным героем стихотворения именно этого места для развлечения своей сестры объясняется тем обстоятельством, что названный театр славился экстравагантными постановками с разнообразными сценическими эффектами, отчего считался даже вульгарным. Так, например, иногда на сцену пускались воды настоящей реки Нью-Ривер, благо её водоприёмник находился всего в ста ярдах к югу от театра, — «к восторгу и изумлению прелестных зрительниц», как, будто специально для нас, отмечает Уильям Хэзлитт в одном из своих эссе (Хэзлитт У. Застольные беседы. М., «Наука», «Ладомир», 2010 г. С. 450. Пер. М. В. Куренной). (Ср. эффект, произведённый на слушателей «помпезным фуриозо» в конце стихотворения.) «On dit» —‘слух, сплетня’ (фр.). Мост Ахов представляет собой ироничный намёк на Мост Вздохов в Венеции — мост между Дворцом дожей, в котором заседал Совет десяти, и тюрьмой, которая также была местом казни. Осуждённый, которого вели по этому мосту в тюрьму или на казнь, мог бросить с него последний взгляд на Венецию. В Оксфорде, как и в Кембридже, сейчас существует приблизительная копия Моста Вздохов  (в Оксфорде точнее воспроизводящая оригинал), но она появилась позднее Кэрролловой эпохи. «Король Джон» — пьеса Шекспира; как указывает Стюарт Доджсон Коллингвуд, маленький Чарльз Лютвидж и сам в детстве охотнее всего разыгрывал при помощи самодельного кукольного театра перед публикой, состоящей из членов его многочисленной семьи, пьесу с таким названием — вероятно, собственную адаптацию Шекспировского сюжета. «Ряд на ряд». Благодаря этому выражению финал настоящего стихотворения в наши дни, вопреки, может быть, намерениям автора, приобрёл особенно зловещее звучание. Дело в том, что реплика «сестрицы» отсылает к печальным страницам «Декамерона», а именно к описанию чумы в Предисловии к Первому дню: «Так как для большого количества тел, которые, как сказано, каждый день и почти каждый час свозились к каждой церкви, не хватало освящённой для погребения земли, особливо если бы по старому обычаю каждому захотели отводить особое место, то на кладбищах при церквах, где всё было переполнено, вырывали громадные ямы, куда сотнями клали приносимые трупы, нагромождая их рядами („ряд на ряд“, как дословно в полном английском переводе Джеймса Макмюллена Ригга начала XX века, — А. М.), как товар на корабле, и слегка засыпая землёй, пока не доходили до краёв могилы». (Пер. А. Н. Веселовского.)

67

«Темой» для последующих «вариаций» служит здесь широко известный в ту эпоху отрывок из романа в стихах и прозе Томаса Мура «Лалла-Рук» (поэма «Солнцепоклонники», часть 1-я, ст. 283—286). В оригинале он звучит примерно так:

Не звал я дорогой газели

Меня потешить томным оком,

А если сблизиться мы смели,

Я нёс ей гибель тёмным роком.

Приведу читателю ещё один пример пародийного использования этих же строк (роман Диккенса «Лавка древностей», гл. 56): «— Со мной всегда так случается, — говорил мистер Свивеллер, — всегда! Мечты мои косил злой рок, таков удел мой с детских лет — взлелеешь нежный ты цветок, и он увял, цветка уж нет. Пленит ли сердце мне газель, лаская взор мой красотой, я поднесу к устам свирель, — а глядишь, эта газель взяла да и выскочила замуж за какого-нибудь огородника». (Пер. Н. Волжиной.)

68

Одна из самых известных Кэрролловых пародий за пределами сказок об Алисе. Пародируется техника версификации в драматической поэме Альджернона Чарльза Суинберна «Аталанта в Калидоне» (1865, за три года до появление Кэрролловой пародии) на известный мифологический и литературный сюжет. Суинберн, признанный виртуоз рифмовки и новаторских приёмов комбинирования стихотворных размеров в пределах одного и того же стиха (в частности, анапеста с ямбом в стихе «Аталанты»), подвергался нареканиям за «подчинённость смысла звучанию вплоть до полной утраты смысла». В качестве примера отчётливого пародирования этой особенности творчества Суинберна («громогласной бессмыслицы») современный исследователь (Jonathan Bate) специально приводит стих из Кэрролловой «Аталанты» «Когда бел ещё свадебный торт и пока желтоват флёрдоранж». Впоследствии Кэрролл напишет ещё одну пародию на Суинберна — стихотворение «Росточком был мал старичонка» для второй части романа «Сильвия и Бруно». Кэмден-Таун — район на северо-западе Лондона, славный своими уличными рынками (которые можно считать даже одним большим, «блошиным», рынком) и увеселительными заведениями (ныне — музыкальными площадками альтернативной культуры). Дандрери — персонаж знаменитой пьесы Т. Тейлора «Наш американский кузен» (1858), незадачливый и глуповатый, но в целом добродушный светский бездельник; имя стало нарицательным. Оглашенье, лицензия — два способа сочетаться браком в викторианской Англии. Первый способ подразумевал предварительное оглашение имён брачующихся в приходской церкви в два отдельных приёма. Во втором случае, при игнорировании процедуры оглашения, жениху требовалось специальное разрешение — лицензия на вступление в брак, которую следовало покупать в канцелярии викария (заместителя епископа). Геро — известная героиня трагической любовной истории, жрица культа Афродиты на азиатском берегу Геллеспонта (Босфора). Леандр, возлюбленный Геро, ради свидания с ней каждую ночь переплывал Геллеспонт с противоположного, европейского берега, и маяком ему служил возжигаемый Геро огонь на тайном светильнике.

69

Эта птица, вполне вероятно, являлась у наших прародителей предметом домашнего обихода (см. «Песни [шотландской] границы»); она по собственному почину предлагала свои советы и нравственные соображения по любому возможному поводу — совершенно в стиле хора из греческой комедии. — Прим. автора.

70

Способ выбрать образ действий, который, возможно, был в большом почёте в среде тех, кто не мог позволить себе держать попингая. — Прим. автора.

71

Стихотворение пародирует балладу «Граф Ричард» из знаменитой антологии Вальтера Скотта «Песни шотландской границы» (том II), на которую Кэрролл и сам ссылается в подстрочном примечании к слову «попингай». В переводе это слово передано приблизительной транслитерацией, в среднеанглийском оно обозначало попугая либо зелёного дрозда, позднее же — бестолкового и болтливого человека. Нигде в антологии помимо баллады «Граф Ричард» это слово не встречается, однако в ней «попингай» выступает в такой же самой ситуации (правда, лишённой шутливости) и в той же роли, что и в настоящем стихотворении.

72

Стихотворение написано на экземпляре «Алисы», подаренном трём сестричкам Друри.

73

Подробнее о мотивах, связанных с этим стихотворением, см. примечание 23 к моему переводу «Охоты на Снарка». Наряду с прочими мотивами стихотворение содержит выпад в сторону «вивисекционистов» (см. известный памфлет), а также на случай Джоветта и ему подобных (см. примечания к памфлету «Новый метод получения численных значений»).

74

Стихотворение, одно из наиболее известных нашего автора благодаря особенной мелодичности и образности, написано на «сказочную мелодию», которая прозвучала в сне приятеля Кэрролла, некоего Хатчинсона из Брейзноуз-колледжа. Хатчинсону привиделись во сне герои древности, шествующие мимо него под эту музыку, которую он по пробуждении записал.

75

Стихотворение является перепевом либо прямой пародией стихотворения Альфреда Теннисона «Леди Клара Вир де Вир» (1842), а также стихотворения Уильяма Вордсворта «Семеро нас» (1798, в составе «Лирических баллад»). Стихотворение Теннисона пользовалось всеобщей известностью благодаря сочетанию неизменно актуальных в ту эпоху морально-этических рассуждений о человеке и социальных мотивов (достаточно сказать, что Кэрроллово «Подражание» написано спустя сорок один год: «Леди Клара Вир де Вир» всё не потеряло популярности), и не единожды переводившегося на русский язык ещё при жизни автора. Вторая строка второй строфы Кэрролловой «Леди Клары» (здесь, в отношении мисочки для каши: «Не воздам такой хвалу») дословно повторяет вторую строку первой строфы Теннисонова оригинала. Приведём эту первую строфу в переводе Плещеева, цитированную строку выделим курсивом (перевод, в духе того времени, несколько волен):

О леди Клара Вер-де-Вер!

Простите! к вам я равнодушен,

Не в силах вы меня пленить.

От скуки сердцем деревенским

Вам захотелось пошутить;

Но как ни страстны ваши взоры,

Не обожгут меня они.

Не вы мне счастье подарите,

Хоть двадцать графов вам сродни!

Последняя реплика «леди Клары» представляет собой «дополненную» девочкой пословицу, частую в детских прописях: добрые сердца важнее венца.

Что касается стихотворения Вордсворта, то оно сентиментально. Суть его в том, что рассказчик встречает сельскую девочку («Лет ей восемь, может быть», дословно перенесено в «Подражание»), которая на вопрос о том, сколько у неё братьев и сестёр («Братья, сёстры, моя Мисс», что так же перенесено дословно), отвечает «Семеро нас». Когда рассказчик просит перечислить всех, она охотно рассказывает: двое в Конвее, двое за морем, сестрёнка с братом покоятся на кладбище, да она сама; всего семеро. Рассказчик попытался разъяснить девочке, что их уже не семеро, раз двоих унесла смерть, но ребёнок, который, по мысли автора, ещё не понимает, что такое смерть, так и не смог с ним согласиться.

76

Стихотворение, предполагающее дать своеобразный урок латинского языка, написано специально для учениц Бостонской классической (т. н. латинской) гимназии для девочек и выпускаемого ими журнала «The Jabberwock», которым Кэрролл неизменно интересовался (см. прим. h на с. 127 Академического издания). Этой весёлой безделкой Кэрроллу захотелось компенсировать свой предыдущий неблагоприятный отзыв о публикации в журнале некоей заметки. И стихотворение и сопроводительное письмо были, к неожиданности для редколлегии журнала, уже привыкшей к красивому почерку своего адресанта, отпечатаны на пишущей машинке. «Этот способ писания является, конечно же, американским изобретением. Здесь у нас новых устройств не изобретают; всё, что мы делаем, так это вовсю используем те устройства, что поступают от вас. За то из них, которое я использую в настоящую минуту, примите мою искреннюю благодарность», — так заканчивал Кэрролл свой письмо.

77

В стихотворении рассказывается про посещение Оксфорда и лично Кэрролла маленькой девочкой Мэгги Боумэн, младшей сестрёнкой более известной Изы Боумэн. Иза, прославившаяся как первая исполнительница роли Алисы на сцене, посетила Кэрролл в Оксфорде годом ранее (1888), для неё Кэрролл также написал юмористический дневник совместных экскурсий, только в прозе. Мэгги Боумэн также с раннего возраста выступала на сцене, что нашло отражение в начальной строфе стихотворения. «Малышка Бутлеса» — название знаменитого в то время романа английской писательницы Джон Стрендж Винтер (наст. имя Генриетта Элиза Воэн Стеннард, 1856—1911) о маленькой девочке-подкидыше по имени Миньон, нашедшей приют в казарме у офицера Бутлеса. Роман этот почти сразу же получил сценическое воплощение; исполнительницей роли Миньон и стала Мэгги Боумен. В Крайст Чёрч на кухню неспроста свернули для начала. В то время Кэрролл занимал должность куратора профессорской колледжа Христовой Церкви (Крайст Чёрч); в его ведении находились также кухня и всё связанное с питанием. Кэрролл, сам равнодушный к еде, с поварами был строг до тирании, желая поддерживать кулинарию в Колледже на высоте. Главный колокол Фомы — «Большой Том», колокол на «Том Тауэр», или башне св. Фомы, надвратной башне Большого квадрата Крайст Чёрч (архитектором которой был великий Кристофер Рен, бывший студент из колледжа Христовой Церкви и строитель собора св. Павла в Лондоне). Большой Том ежевечерне в 21.05 отбивает по сто одному удару (столько было в колледже студентов в эпоху его основания). Разница во времени между Оксфордом и Гринвичем составляет пять минут, вот почему колокол бьёт в пять минут десятого (т. е. ровно в девять по гринвичскому времени).

Кроме коледжа Христовой Церкви в стихотворении упоминаются также колледжи Сент-Джон (колледж Святого Иоанна) и Модлен (колледж Магдалины).

78

Стихотворение посвящено Мэрион (Мэри Энн Бесси) Терри, дочери Эллен Терри (1848—1928), выдающейся актрисы, тепло описывающей встречи с Кэрроллом в книге «История моей жизни». Мэб (в русской передаче также Маб) — сказочная королева из английского фольклора.

79

[Молва] набирает силу по мере своего распространения («Энеида», кн. 4, ст. 175).

80

Так называлась должность придворного поэта, на которую назначали за незаурядный талант и литературные заслуги. В обязанности поэта-лауреата входило сочинять стихи на события придворной жизни и по торжественным случаям. В своё время поэтом-лауреатом был, например, Вальтер Скотт.

81

Имеется в виду — союзники по так называемой Восточной (Крымской) войне. Рассказ написан в 1856 году; мирный договор между Российской империей и союзными державами был подписан в этом же году, в марте.

82

«Саймон Лубкин. Торговля романтичностью».

83

Цитата из одного старого стихотворения, «Речь к Здоровью». Первая известная нам его публикация — в одном альманахе 1773 года, где его автор скрыт под инициалами «H. S.».

84

«Моё» и «твоё» (лат.).

85

Т. о., вместо «Dealer in Romancement» (что можно понять как «Торговля романтичностью», хотя слово «romancement» неупотребительно) на вывеске значилось «Dealer in Roman cement» («Торговля портлендским цементом»).

86

Отец семейства (лат.).

87

Мать семейства (лат.).

88

Слова из английского перевода либретто Россиниевского «Отелло». Автор либретто — Франческо Сальса де Берио, автор перевода — У. Дж. Уолтер. Перевод сделан для театра города Нью-Йорка и опубликован в 1826 году. Верди напишет своего «Отелло» ещё очень не скоро.

89

Эпиграфы к этому рассказу служат очевидной пародией на Вальтера Скотта, который зачастую сам придумывал эпиграфы к главам своих романов, ссылаясь на «старинные пьесы». Только вместо стихотворных «отрывков» собственного сочинения Кэрролл ставит эпиграфами банальнейшие выражения.

90

См. примечания [49] и [50].

91

Золотой соверен — монета достоинством в один фунт стерлингов, что равняется двадцати шиллингам.

92

Цитата из «стихотворной надписи» Джона Драйдена «К портрету Джона Мильтона».

93

«В самом центре большой английской деревни (графство Суррей, д. Тилфорд, Южная Англия — А. М.) не было ни одного фонаря! А была ревностно охраняемая местными жителями (как они сами нам признавались) уникальная — заповедная темнота!.. Однажды они постановили на общедеревенском собрании (трудно представить, но в Англии есть и уличные комитеты, и домкомы, и ассоциации жильцов, а уж собрания, кстати, одна из любимых форм общения!), так вот, постановление гласило: никаких фонарей в центре деревни! Только натуральный лунный и звёздный свет, как в старину! А если ночь облачная и дождливая, то пусть будет темно и тихо, как и должно быть в настоящей сельской глуши». «Литературная газета», №7, 19—25.02.2003 (автор заметки — Лидия Григорьева).

94

Чарльз Диккенс, роман «Жизнь и приключения Николаса Никльби», гл. XLII. Пер. А. В. Кривцовой.

95

Edgar Cuthwellis — один из несостоявшихся псевдонимов Доджсона (это имя получается, если переставить буквы в имени писателя Charles Lutwidge).

96

Имеется в виду рассказ о блуждании безумной Офелии из «Гамлета» (акт 4, сцена 7), но точного цитирования Шекспира не происходит.

97

времени (лат.).

98

Зд.: от ног до головы (лат.).

99

буря (ит.).

Content

Кэрролл Льюис Льюис Кэрролл: Досуги математические и не только (ЛП)

ЛЬЮИС КЭРРОЛЛ: Досуги математические и не только

CURIOSA MATHEMATICA, ЧАСТЬ III КНИГА II Короткие способы выполнения некоторых арифметических процедур

ДРУГИЕ АРИФМЕТИЧЕСКИЕ РАБОТЫ

СТИХОТВОРЕНИЯ

РАССКАЗЫ

НОВИЗНА И РОМАНТИЧНОСТЬ

ФОТОГРАФ НА СЪЕМКАХ

ВИЛЬГЕЛЬМ ФОН ШМИТЦ

ЛЕГЕНДА ШОТЛАНДИИ

ПРИЛОЖЕНИЕ. ВСЁ ЭТО — ШЕДЕВРЫ

Примечания